Андрей Плеханов

Сверхдержава

После всего вышесказанного читатель без труда согласится, что происшествия, имевшие место весной нынешнего года, застали наших сограждан врасплох и были, как мы поняли впоследствии, провозвестниками целой череды событий чрезвычайных, рассказ о коих излагается в этой хронике. Некоторым эти факты покажутся вполне правдоподобными, зато другие могут счесть их фантазией автора. Но в конце концов, летописец не обязан считаться с подобными противоречиями. Его задача — просто сказать «так было», если он знает, что так оно и было в действительности, если случившееся непосредственно коснулось жизни целого народа и имеются, следовательно, тысячи свидетелей, которые оценят в душе правдивость его рассказа.

Альбер Камю. Чума

Часть первая

СОВЕРШЕННЫЕ ЛЮДИ

Глава 1

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ИЮНЬ. МОСКВА ПРИВЕТСТВУЕТ ГОСТЕЙ

Аэробус транснациональной компании «Аэрофлот» разгружался, освобождая свое серебристое чрево от багажа и пассажиров. Многометровая стеклянная труба эвакуатора была приставлена к его боку, и было видно, как хрупкие фигурки пассажиров медленно проезжают внутри ее, сидя в креслах транспортера. Лайнеры из всех стран мира с ревом приземлялись на посадочные полосы и взмывали в небо. Маленькие частные самолеты и геликоптеры сновали в воздухе, как разноцветные мухи, управляемые неслышными человеческому уху сигналами системы автоматической посадки.

А здесь, внутри эвакуатора, было тихо. Шум реактивных двигателей не проникал сквозь толстое тонированное стекло. Пассажиры притихли, разглядывая сверху жизнь гигантского роботизированного муравейника, именуемого международным аэропортом Шереметьево-2. Самый большой аэропорт в мире выглядел как порождение инопланетного разума — ни единого человека не было видно на летном поле, только механические существа всевозможных форм передвигались по серому матовому покрытию, сверкая никелированными конечностями, шевеля усами черных антенн. Причудливая фантазия выстроила здания терминалов — казалось, что овалы и кривые фиолетовых стен вылеплены из живой субстанции. Субстанции, растущей по собственным законам и не подчиняющейся земной гравитации.

Когда Шрайнер был в последний раз в Москве? Восемь лет назад. Всего восемь лет — и все так изменилось. Было ли все это фантастическое великолепие аэропорта в достаточной степени функциональным? Возможно, и было, но в большей степени оно предназначалось для услады глаз. Для изумления, для шокирования, для приведения в трепет и восторг людей, прибывающих в столицу самой богатой на планете страны.

Большинство пассажиров уже видело все это не один раз. И все же те, кто находился сейчас рядом со Шрайнером, дисциплинированно таращились на невероятную картину, проплывающую внизу. К уху каждого была прилеплена маленькая пластиковая клякса коммуникатора, и нежный девичий голосок рассказывал о том, какие услуги (бесплатные, черт подери этих русских, бесплатные!) предоставляет аэрокомпания в целом и Шереметьево в частности. Голос в наушнике Шрайнера, естественно, мурлыкал на немецком языке. Хотя это было излишеством. Шрайнер знал русский не хуже, чем немецкий.

Рихард Шрайнер не желал сейчас никаких услуг. Ему хотелось поскорее пройти таможенный контроль, сесть в такси, добраться до гостиницы, задернуть шторы, выпить сто граммов чего-нибудь сорокаградусного… И выключить все телевизоры, конечно. Рихарда уже тошнило от услуг. От сервиса компании «Аэрофлот», наваливающегося на клиентов подобно снежной лавине. Чего стоил только сегодняшний фирменный обед в самолете — изысканное пиршество в лучших традициях русской императорской кухни. Шрайнер икнул. Сегодня он слопал пять дармовых кусков севрюги — драгоценной, янтарной, полупрозрачной. Полкило, наверное, не меньше. Боже, какой изумительный вкус… Но для желудка тяжеловато. Умеренность — вот что не помешает ему здесь, в Москве. Нельзя забывать, что он снова в России. В стране, где могут закормить до смерти.

Необходимость передвигаться на собственных ногах была сведена в Шереметьеве до минимума. Широкая лента транспортера внесла новоприбывших в здание, миновала надпись «Российская таможня» и непонятным образом вдруг разделилась на несколько полос. Теперь Рихард в компании нескольких человек ехал по широкому коридору — голубоватый потолок, неяркое освещение, стена-экран. По стене ползли неоновые буквы объявлений на русском, немецком, английском и прочих языках. «Уважаемые гости России! — значилось там. — Напоминаем Вам, что в нашей стране существует опасность заражения якутской лихорадкой. Настоятельно рекомендуем Вам сделать вакцинацию. В случае, если прививка не будет сделана, административные органы РФ не несут ответственности за Ваше здоровье. Тем, кто сделает вакцинацию, предоставляется карта на льготное медицинское обслуживание в течение одного месяца».

Чертовски привлекательное предложение. Рихард знал, что многие специально ехали в Россию, чтобы сделать эту прививку, а потом еще и полечиться по льготным ценам в шикарных российских клиниках. Это даже получило название «прививочный туризм». Прививка была бесплатной — от человека требовалось только согласие. Соглашались почти все.

Объяснялось это просто: российская вакцинация начисто избавляла организм от всех вирусных гадостей — от гепатита до СПИДа. Технология такого чуда держалась Россией в секрете — как, впрочем, и все тысячи чудесных технологий, составлявших основу экономического процветания Сверхдержавы. Бесполезно было бить себя кулаками в грудь, обвинять Россию в жмотстве и призывать ее поделиться вакциной с другими странами, издыхающими от СПИДа. Хочешь сделать прививку — пожалуйста, никто тебе в этом не отказывает. Приезжай в любой из русских городов и делай.

Что такое якутская лихорадка, никто толком не знал. Рихард помнил, что эта страшная болезнь промчалась по России восемь лет назад — в период Большой смуты. Народ называл эту болезнь коротким простым словом — ЧУМА. Люди заражались и погибали тысячами. Рихард читал об этом в газетах, видел фотографии умирающих — неестественно красные раздутые лица, гноящиеся глаза, лопающаяся кожа на руках… Лично он ни одного заболевшего не видел. Была изобретена вакцина — та самая, гениальное творение биотехнологии. Вспышка инфекции была задавлена, не прорвалась за пределы Сибири. Все население страны было привито. Прививали и иностранцев. Но Рихард Шрайнер остался непривитым. Он удрал тогда из России в страшной панике. Он почему-то боялся прививок — как бегемот из старого русского мультфильма. Он скорее заболел бы чумой, чем позволил ввести в свое тело чужеродный белок, механизма действия которого не понимал. Шрайнер удрал в Германию и не появлялся в России целых восемь лет.

Рихард вспомнил, как улетал из этого самого Шереметьева. Разбитые асфальтовые пандусы, сизый сигаретный дым, поднимающийся к тусклым металлическим кольцам потолка. Жалкие ряды изрезанных дерматиновых кресел, облепленные замерзающими пассажирами. Таксисты, назойливо хватающие за руку. Надкушенные гамбургеры и пластмассовые стаканчики с водкой на грязном столе. Бесконечные шевелящиеся хвосты очередей к стойкам таможенников — длинные для россиян, короткие для иностранцев. Хмурые, затравленные взгляды. Отпечаток застарелой раздраженной бедности… Как все могло настолько измениться всего за восемь лет?

Не так уж и важно как. Главное, что изменилось. И теперь Шрайнер прилетел, чтобы взглянуть на все это собственными глазами. Он хотел понять, что все-таки произошло с этой страной.

* * *

В Западной Европе давно уже не существовало границ, как таковых, — получив одну визу, можно было проехать без задержек от Чехии до Нидерландов. Россия, как всегда, шла своим собственным путем. Она не желала, чтобы на ее территорию, с таким трудом вычищенную от грязи, занесли какую-нибудь дрянь. Например, наркотики или контрабандное оружие. Поэтому «зеленого коридора» в российской таможне не предусматривалось. Несмотря на огромный поток пассажиров, каждый приезжающий подвергался тщательному досмотру и индивидуальному собеседованию. Работа таможни была тщательно продумана и великолепно организована.

— Господин Рихард Шрайнер? — уточнил таможенник, вглядываясь в надпись на универсальной идентификационной карте. — Федеративная Республика Германия? Вы уже не в первый раз посещаете Россию?

Таможенник говорил на русском языке, но компьютерный переводчик тут же превращал его речь в немецкую. Это было неприятно для Шрайнера — карканье синтезированного голоса в наушнике. Он нервно дернул плечом, отлепил синюю нахлобучку от ушной раковины.

— Я много раз был в вашей стране, — сказал он. — Я хорошо говорю на русском языке. Это моя профессия. Пожалуйста, говорите по-русски, я буду все понимать просто великолепно!

Шрайнер улыбнулся — настолько мило, насколько умел. Надеялся, наверное, на ответную улыбку таможенника. И не дождался оной. В самом деле, почему это представитель русской таможни должен улыбаться какому-то там немцу — к тому же маленькому, неказистому и хромому? Только из-за того, что тот знает русский язык? Русский знали сейчас многие — так же, как английский десять лет назад.

— Смею заметить, что я и так говорю по-русски, — холодно сказал таможенник. — Вы имеете с собой что-нибудь запрещенное к ввозу в Российскую Федерацию, господин Шрайнер? Оружие? Наркотики? Биологические препараты? Телевизионные устройства?

— Нет-нет, ничего такого, — торопливо произнес Шрайнер. — Вы же досматривали мой багаж…

— Вот именно. Досматривали.

Толстые пальцы таможенника, украшенные татуировками в виде перстней, пробежали по клавиатуре, откуда-то сбоку выползла полка, на которой находился распотрошенный чемодан Шрайнера. На самом верху лежала коричневая кожаная папка, застегнутая на «молнию».

Таможенник возвышался над маленьким Шрайнером как гора. Круглая голова, стрижка ежиком. Толстые губы, сломанная переносица. Большие грубые руки, испещренные блекло-синими рисунками. Эти руки только что копались в чемодане Шрайнера. Руки с татуировкой — уголовной, без сомнения. Шрайнер хорошо знал русские реалии. Такие татуировки делали в русских тюрьмах десять лет назад. Теперь, конечно, уже не делают. В России все изменилось. Бывший преступник — и вот, пожалуйста, работает служащим государственной таможни. И можно быть уверенным, что он не совершит ничего противозаконного. Все изменилось.

— Это что? — Таможенник постучал пальцем по папке.

— Это папка, — заявил Шрайнер. Не любил он дурацких вопросов.

— Это фолдер[1].

— Я и говорю — папка.

— Откройте ее, пожалуйста.

Рихард со вздохом расстегнул «молнию». На одной стороне был плоский цветной экран, на другой — клавиатура. Кожаная папка была фолдером фирмы «Sony» — персональным компьютером, потомком ноутбуков, популярных в конце прошлого века. Только весил этот компьютер не больше ста пятидесяти граммов. А по техническим параметрам самый лучший ноутбук показался бы по сравнению с ним не сложнее карманного калькулятора.

— Ваш фолдер способен работать в режиме телевизионного приемника, не так ли?

— Так. — Шрайнер виновато развел руками. Глупо было бы отрицать. В мире давно не выпускалось персональных компьютеров, не работающих к тому же как телевизор и видеотелефон.

— Ваш фолдер произведен за границей. Он японский. — Таможенник бросил презрительный взгляд на папку, как будто перед ним лежал не современный аппарат, а кучка дерьма. — Я думаю, вам знакомо постановление нашего правительства, запрещающее провозить в Российскую Федерацию телевизионные устройства иностранного производства.

— И что мне делать?

— Его нужно оставить здесь. В специальном сейфе. Поедете обратно — заберете.

— Он нужен мне для работы.

— Нет проблем. Вы получите другой фолдер вместо этого на время проживания в России. Бесплатно. Хороший фолдер. Намного лучше этого вашего японского. Хорошую папку российского производства.

— Нет, вы не понимаете! На моем компьютере содержится информация, без которой я не смогу делать работу! Между прочим, это совершенно конфиденциальная информация! Она защищена паролем, но что такое пароль для российских спецслужб?! Естественно, вы не можете мне дать гарантию, что все, что там есть, не будет перезаписано…

— Вы не умеете пользоваться папкой, господин Шрайнер? — Таможенник слегка наклонился, заглянул в глаза немцу, очевидно пытаясь определить, является ли этот скандальный очкарик полным идиотом или только притворяется оным. — Разрешите, я помогу вам.

Он взял папку и дотронулся до кнопки. Маленький золотистый диск, трех сантиметров диаметром, выскользнул сбоку, прямо на ладонь таможенника.

В персональных компьютерах всех марок трех последних лет производства использовались только переносные носители памяти. Встроенных дисков больше не было. Таможенник знал это. Он хорошо разбирался в компьютерах, этот бывший уголовник.

— Вот ваша память, герр Шрайнер. Возьмите ее. Вряд ли она заинтересует российские спецслужбы. — Таможенник положил диск в пакетик из полупрозрачного металлизированного пластика. — Вы получите новый фолдер вон там, в комнате номер 15. Советую брать «Мурену-231». Это лучшая российская модель. Мы получили их только две недели назад, и почти все уже разошлись. Их еще «мухоморами» называют — у них цвет красный с пятнышками. Так и скажете там девушке: «Дайте мне мухомор».

— Не хочу я мухомор! — визгливо заявил немец. — Я плохо привыкаю к новым компьютерам…

— Вставите ваш диск вот в такую же щель. Сбоку. — Таможенник явно не интересовался желаниями немца. — И можете пользоваться. И, я думаю, после нашей «Мурены» вам вряд ли захочется снова пользоваться этой допотопной «Соней». Качество есть качество.

Плевать было Рихарду на эту «Соньку». И на диске этом, кстати, не было ничего интересного. Просто ему почему-то очень захотелось вывести из себя этого безупречного исполнителя равнодушных инструкций.

— Мне очень дорога эта папка, — быстро сказал он. — Я с ней всегда. Это мой талисман, понимаете? Видите, вот здесь, на уголке, — гравировка. Это подарок от любимой женщины. — Шрайнер тупо ткнул пальцем куда-то. — Хотите, я дам вам деньги? Я дам вам деньги, да. Хорошее награждение. Пятьдесят рублей. Нет, сто рублей. Работник таможни в Германии получает эквивалентную сумму за один месяц.

— Я получаю столько за три дня, — произнес таможенник. Никаких эмоций на его лице так и не отразилось. — Вы что, взятку мне предлагаете?

— Да. — В голосе немца появилась заискивающая надежда.

— Я не беру взяток. — Таможенник развел огромными руками. — Не беру.

— А кто-нибудь здесь берет? В этом аэропорту?

— Никто не берет. Зачем?

Таможенник пожал плечами. Выглядело это так, будто он действительно не понимал, зачем может понадобиться взятка.

— Так что мне делать?

— Ничего. Работайте, отдыхайте в свое удовольствие. А талисман свой заберете, когда будете уезжать. Мне в принципе не жалко, но не положено… Не положено. — И посмотрел строго, словно устыдившись собственного излишнего либерализма.

— Скажите, — Рихард доверительно наклонился к уху таможенника, — какую работу вы имели… скажем, лет десять назад? Вы работали на таможне?

— Нет. — Таможенник извлек карту из проверочного устройства и провел по ней черным прямоугольником сканера. — Тогда я не работал на таможне.

— Вы когда-то сидели в тюрьме, да?

— Да. В тюрьме. — Таможенник протянул паспорт Рихарду. — Разрешение получено. Вы зарегистрированы. Счастливого пути, герр Шрайнер. Вы можете идти.

— Из-за какого преступления вы сидели в тюрьме?

— Убийство, — сказал таможенник. — Это было убийство. Ограбление, убийство и все прочее. Это. было давно. С тех пор все переменилось. Всего хорошего, герр Шрайнер. Вы задерживаете очередь.

— А сейчас вы могли бы убить кого-нибудь?

— Нет.

— Даже если бы вам пришлось защищать себя? Если бы на вас нападали?

— Герр Шрайнер! — Таможенник выговаривал слова четко, словно имел дело со слабослышащим. — На вас никто не нападет! У нас уже давно не бывает такого! Никто ни на кого не нападает! Здесь у нас Россия, а не Германия! Вы сами все увидите. Своими глазами.

— А кто же тогда сидит в тюрьме в России? — пробормотал Шрайнер. — Кто-то все равно сидит в ваших тюрьмах. Те люди, кто совершал преступления.

— Это чумники. — Таможенник махнул рукой. — Эти… такие… Чумники, короче. Они были ненормальные. Они убить могли, украсть. Но их уже давно нет. Не волнуйтесь, вы их не увидите. Всего хорошего! Ауфвидерзейн!

Шрайнер взял свой чемодан, услужливо застегнутый таможенником, и поплелся по коридору — к злополучной комнате номер 15. Он шел и хромал сильнее обычного — одной рукой опирался на тросточку, другой тащил тяжелую поклажу, забыв об услугах транспортера. Он ожидал, что увидит что-то необычное, но не думал, что это проявится именно в таком виде. Он был крайне озадачен.

— Хочу увидеть чумников, — бормотал он.

* * *

В конструкции здания аэропорта было что-то совсем непривычное. Шрайнер не видел такого ни в одном из портов мира. И только когда транспортер выплюнул его в главный зал, Шрайнер понял, что в нем особенного.

Главный зал был совсем небольшим для такого гигантского аэровокзала. И он был почти пустым — здесь находилось не больше десятка человек. А основная часть здания состояла из бесчисленных транспортных коридоров, подобных тому, по которому только что проехал сам Шрайнер. Таким образом, пассажиры не собирались стадами — их быстро сортировали, ставили на ленту конвейера и провозили по всем необходимым процедурам без малейшей задержки. После чего они быстро покидали здание аэропорта.

И все же Шрайнер решил сделать маленькую остановку. Он переволновался. Ему нужно было привести себя в порядок — немножко выпить.

У стены стояло несколько столиков, накрытых белоснежными скатертями. Шрайнер доковылял до столика, с облегчением поставил чемодан на пол и плюхнулся на резной деревянный стул. Закурил.

Немедленно появилась официантка. Русская красавица средних лет — подрумяненные щеки, пышные формы, обтянутые по последней моде полупрозрачным кружевным пластакрилом. Некое подобие кокошника на голове — как дань традиционной московской сусальности. Официантка, в отличие от непробиваемого таможенника, одарила Рихарда улыбкой, такой ослепительной, что он едва не свалился со стула.

— Что господин пассажир желает покушать?

— Мне выпить что-нибудь, — сказал Шрайнер, размахивая сигаретой.

— Чай? Кофе? Соки? Квасу?

— Сто граммов водки «Кристалл». Нет, сто пятьдесят. И стакан спрайта.

Рихард Шрайнер хорошо помнил, как делали заказы на выпивку в России десять лет назад. Нужно было непременно сказать, какое количество водки вам налить. И чем вы будете ее запивать. Первую порцию выпиваемой водки, насколько он помнил, не закусывали.

— Извините. — Улыбка женщины стала еще ярче. — Водки у нас нет. Шереметьево не входит в алкогольную зону. Могу порекомендовать вам сбитень. Это великолепный напиток. Там много натуральных витаминов, и, если вы устали, он очень взбодрит вас…

— Тогда кофе, — удрученно сказал Шрайнер. Не понравилось ему это словосочетание — «алкогольная зона». Новая жизнь, странная терминология… — Двойной кофе, капуччино. Сделаете?

— Конечно!

— Сколько это у вас стоит?

— Бесплатно. — Барышня уже переместилась за стойку и готовила кофе — в маленькой турке, без всяких там аппаратов. Настоящий капуччино. — Для пассажиров у нас все бесплатно.

— Для пассажиров «Аэрофлота»?

— Для любых пассажиров.

— А если к вам придет какой-нибудь человек, не являющийся пассажиром? Скажем, бездомный человек? Вы тоже обслужите его бесплатно?

— Бездомный? — Женщина, кажется, вспоминала, что это за слово такое — «бездомный». — А, в смысле, кому жить негде? У нас таких не бывает. Получить квартиру можно сразу. Очереди нет. Вы знаете, в Москве сейчас очень много пустых государственных квартир, все едут на север. Многие уехали из Москвы. Я их понимаю… Там лучше, конечно, на севере. Там интереснее. А человек, знаете ли, стремится туда, где лучше.

Она вздохнула, и сразу стало ясно, что ей надоело в комфортной, но скучноватой Москве, что ей хочется за туманом и за запахом тайги или, к примеру, лесотундры. Шрайнер уже слышал, что русское правительство проводит специальную программу по освоению севера и денег на это не жалеет. Но север мало интересовал сейчас Шрайнера.

— Нет, я говорю о других бездомных, — сказал он настойчиво. — Я говорю о тех, кто принципиально не работает, не имеет квартиры, пьет много водки…

— А, это вы про диких чумников говорите, — с облегчением сказала дама. — Нет, дикий чумник сюда, в аэропорт, попасть не может. Да и просто чумник, даже не дикий. Чумники у нас живут в других местах. В специальных местах. Они же заразные.

— В тюрьме?

— Ну что вы! — Тетка укоризненно тряхнула головой. — В тюрьме сидят преступники! Они, конечно, тоже чумники, но только совсем уж плохие. Дикие. А обычные чумники, ну, знаете, такие, не очень опасные, они живут в обычных поселках. Только специальных. Там у них все есть. Я видела, по телевизору показывали. Они замечательно живут. Я слышала даже, что некоторых удается вылечить.

— От чего вылечить?

— Как — от чего? От этого… От их болезни. От якутской лихорадки. А у вас что, чумников нету?

— У нас чумников нет, — твердо сказал Шрайнер. — Я из Германии. У нас, например, много больных СПИДом. Каждый шестой. Это наша большая проблема. А чумников нет.

— Ой, простите! — Буфетчица осеклась. — Я не знала, что вы это… иностранец. Я думала, вы откуда-нибудь с Украины. Говорят, чума и туда добралась. Вы так хорошо говорите по-русски…

— Чумники — кто они такие? Почему я никогда не слышал о них в Германии?

— Так вы не знаете про чумников? Ой, я вам не буду рассказывать. — Глаза буфетчицы сузились в щелочки. — Я что-нибудь не то вам наплету. Вы телевизор смотрите, там все расскажут. Надо больше смотреть телевизор. Там все рассказывают. Только вчера была передача про этих… про чумников. А я вас только запутаю.

— Хорошо. Спасибо. Так я и сделаю.

Шрайнер получил свой кофе — превосходный, как и следовало ожидать. Сидел, прихлебывал горячий ароматный напиток и смотрел телевизор. С этим проблем не было. Весь этот чертов шикарный аэропорт был сплошным телевизором. Половина каждой стены беззвучно мерцала огромным экраном, и каждый экран показывал свою собственную программу. Российскую, разумеется. Звук можно было включить в наушниках личного коммутатора — при помощи обычного универсального пульта, который каждый обладатель «Телероса» всегда имел с собой на руке, наподобие часов. Шрайнер не стал включать звук. Программы «Телероса» нравились ему, но про чумников сейчас ничего не показывали. Да и сомневался он, что покажут. Врала, наверное, эта краснощекая тетка. Шрайнер имел систему «Телерос» у себя дома, в Германии. И там никогда не говорилось ничего подобного.

Если первые же два человека, встретившиеся ему в России, сами заговорили об этих загадочных чумниках, то у него есть хороший шанс найти кого-нибудь, кто расскажет о них все. Ну да, конечно!

Эта мысль привела Шрайнера в хорошее настроение.

* * *

Шрайнер собирался ловить такси, но оказалось, что не так-то просто вырваться из цепких объятий компании «Аэрофлот». Едва он выволок свой чемодан из здания терминала, как к нему залихватски подрулила тележка на маленьких колесах с мягкими шинами. На тележке было установлено два кресла, имелась площадка для багажа. И не было никаких признаков того, что управлять данным средством передвижения можно самостоятельно.

— Здравствуйте, господин пассажир, — пропищал синтетический голос тележки. — Сервис аэропорта Шереметьево-2 к вашим услугам! Располагайтесь в кресле, пожалуйста. Назовите адрес вашего назначения, пожалуйста. Мы доставим вас к соответствующей платформе монорельса.

Шрайнер опешил. Хотел было объяснить тележке, что хочет проехать по городу в такси и знать не желает никакого монорельса. И вдруг увидел, что вокруг него десятки пассажиров деловито садятся на такие же тележки и уносятся по разноцветным дорожкам куда-то за угол. Подумал, что самостоятельно можно блуждать до бесконечности, разбираясь в квадратных километрах шереметьевских механических джунглей. И даже испытал чувство благодарности, забираясь в удобное черное кресло.

— Гостиница «Ярославская», — сказал он. — Знаешь, где это, глупая тележка?

— Платформа пять, маршрут монорельса номер семьдесят, остановка «Ярославская», — без запинки отбарабанил дребезжащий голос.

Тележка помчалась по дорожке, ловко лавируя и избегая столкновения с себе подобными. Шрайнеру стало очень весело. Пожалуй, стоило прилететь в Москву даже для того, чтобы поучаствовать в такой вот детской гонке. Пассажиры вокруг радовались не меньше — смеялись, махали руками, кричали что-то на разных языках — наверное, подгоняли своих механических лошадок.

— Это не Россия, — пробормотал Шрайнер. — Это черт-те что! Диснейленд какой-то.

Он улыбался как ребенок. Ветер трепал его мягкие седеющие волосы.

* * *

Лето. Солнечная погода. Одиннадцать часов утра. Двадцать пять градусов тепла. Пятнадцать метров высоты. Сто семьдесят километров в час. Московская монорельсовая дорога.

Рихард Шрайнер смотрел вниз. Стены вагона монорельса были почти сплошь прозрачными — для лучшего обзора. Состав бесшумно мчался над автострадой кольцевой дороги. Машины внизу сверкали в лучах солнца, как россыпь драгоценных камней. Шрайнер не верил своим глазам — по шоссе ехали сплошь эмобили. Никогда он не видел их в таком количестве.

* * *

Электрический автомобиль «ВАЗ-ЭМ-7012» был дорогим удовольствием. Намного более дорогим, чем машина с бензиновым двигателем. В последние годы на Западе стало предметом особого престижа выложить огромные деньги за российский эмобиль и гордиться, что не засоряешь окружающую среду, донельзя уже загаженную бензиновым смогом. Правительство Германии даже направило какие-то средства для развития программы электромобилизации. И все равно эта роскошь — эмобиль — была не по карману большинству немцев. А надменным русским, похоже, плевать было на экологические проблемы западного мира. Не хотели они снижать цены на свои технологические чудеса, и все тут. Твердо отстаивали свои внешнеэкономические принципы: хотите — покупайте лучшее, российское. Обеспечиваем льготный сервис. Не хотите — пользуйтесь своим, паршивеньким и устарелым. Нет денег? Ваши проблемы.

У русских проблем не было. Русские эмобили покупали в огромном количестве во всех странах мира, несмотря на дороговизну. Эмобили практически не требовали ремонта. И их не нужно было заправлять ядовитым бензином, дорожающим с каждым днем.

Шрайнер вглядывался в машины на дороге. Невероятно — почти ни одного бензинового! Что это? Инвестиции московской администрации в программу «Чистый воздух»? Экономическое чудо России, когда любой русский получает достаточно, чтобы купить себе драгоценную электрическую игрушку? Показушное процветание на фоне больной экономики стран Запада? Или все это, вместе взятое?

Монорельс свернул в сторону, несколько сбавил скорость. Шрайнер уже обратил внимание, что большое количество кварталов снаружи от кольцевой были нежилыми. Они были обнесены заборами, и кое-где работали бульдозеры, ломая и руша стены панельных домов. Он читал в газетах, что Москва, на треть опустевшая, наконец-то получила возможность решить проблемы домов-уродцев хрущевской эпохи. Он даже знал, что предполагалось создать на месте снесенных кварталов. Там высадят лес. Никаких новых заводов. Запаса старых производственных площадей, осиротевших и заброшенных во времена кризиса и Большой смуты, России хватит на десятки лет. Производство в стране росло. Россия не публиковала никаких цифр на этот счет — то ли не хотела хвастаться, то ли просто не желала пугать мир невероятными темпами своего экономического роста. Российские товары захватывали мировой рынок, давя конкурентов, как тараканов. Русские автомобили, русские самолеты и корабли, русская мода, русская косметика… Все — страшно дорогое, по западным меркам. И великолепное по качеству. Престижное.

Монорельс двигался к центру, и Шрайнер совершенно не узнавал город. Сталинские небоскребы все так же подпирали небо острыми шпилями. И проспекты были так же широки. Но куда делись пошлые кубики коммерческих киосков, лепившиеся друг к другу десять лет назад? Куда исчезли огромные крикливые прямоугольники рекламных щитов? Дома — что случилось с ними? Они не нависали больше громадинами бесконечных серых блоков над тротуарами. Теперь они напоминали сказочные висячие сады Семирамиды. Единообразие каменных стен разрезали выступы-террасы, засаженные экзотическими растениями — кустарниками, подстриженными в виде скульптур, причудливо вьющимися лианами и невиданными яркими цветами. Кисть гигантского художника набросала по панораме столицы мазки разного оттенка — зеленые, розовые, голубые — яркие и размытые, сливающиеся в картину, достойную самого изысканного импрессиониста. Чистая синева неба отражалась в воде Москвы-реки. Спокойствие и радость жизни составляли самую атмосферу города — помолодевшего, посвежевшего, умытого ночным дождем.

Раньше этот город не был добрым. Никогда не был — насколько помнил его Шрайнер. А теперь Москва стала уютной и доброй. Вот что, пожалуй, изменилось в ней больше всего. Агрессия выживания, присущая любому большому городу, была выметена с улиц.

Шрайнер почувствовал, что напряжение, не оставлявшее его всю последнюю неделю, тает, уступает место созерцательному спокойствию. Та Россия, из которой он уехал восемь лет назад, была бедной, озлобленной, опасной. Но она была и щедрой, и задумчивой, и душевной, и по-человечески несчастной. Он любил ту Россию такой, какой она была, — не мог не любить. Российская Сверхдержава 2008 года была совершенно другой страной. Она еще не завоевала его сердца. Но она уже метнула стрелу Амура в сердце Рихарда Шрайнера, поразив его своей красотой — экзотической и все же гармоничной. Он чувствовал, что в душе его может найтись место и для этой страны — новой России.

Глава 2

РОССИЯ. ГОРОД ВЕРХНЕВОЛЖСК. 1999 ГОД. МАЙ. СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Николай Краев поднимался по лестнице — вспотел уже с непривычки, но упорно карабкался вверх пролет за пролетом. Человек, к которому приглашен был в гости Краев, проживал на пятом этаже дома сталинской постройки — основательного, кирпичного, с высокими потолками, не сплющенными еще хрущевскими архитекторами-торопыгами. Лифта в таком доме не полагалось — впрочем, физические неудобства ходьбы по лестнице компенсировались эстетическим бонусом, в качестве которого выступала чистота подъезда. Краев давно уже не видел в жилых домах таких чистых стен — конечно, не мраморных, а всего лишь крашенных масляной краской, но все же не исписанных сверху донизу блудливыми пролетарскими детьми. Он вспомнил подъезд своей стандартной девятиэтажной панельки: ряды искореженных почтовых ящиков в чешуе обуглившейся краски, спички, прилипшие к потолку, свежую кучку кошачьего дерьма у собственной двери, лужу пролитого молока в лифте, скисшую за два дня… Нет уж. Лучше пешком, чем на таком лифте.

Николай Краев спокойно переносил уродство окружающей обстановки. Привык. Не обращал внимания — как не замечает работник морга вони трупов. Но порою что-то брезгливое все же появлялось в его душе. Все же он был человеком искусства. Довольно своеобразного искусства. Николай был режиссером телевидения.

Впрочем, в течение последних шести месяцев слово «был» следовало употреблять только в прошедшем времени. «Был в прошлом» — именно так. Нельзя сказать, что Николай стал безработным по причине бездарности или отсутствия вакансий. Напротив — телевизионщиком Краев был весьма неординарным, говорили о нем в свое время немало, да и сейчас мог устроиться на работу хоть куда. Время от времени он получал заманчивые предложения — работа в новых проектах, в художественных обозрениях, в рекламе, в пиаре (как нынче модно-сокращенно называется старый добрый «паблик рилейшн»). В ток-шоу Краева не звали. Не звали, поскольку Краев отличался выдающейся молчаливостью и в качестве говорящей головы был совершенно непригоден.

Краев говорил «нет» спокойным, бесцветным голосом и клал трубку. Причин отказа он не объяснял. После этого он возвращался на свой диван, закуривал очередную сигарету «Даллас» и открывал очередную книжку, бережно заложенную между страницами кусочком бумажки. Хотя в течение последнего года Краев купил три книжных шкафа — про запас, — все они уже были забиты под завязку. Книги лежали стопками на столе, на подоконниках и на полу его двухкомнатной пустой квартиры. Закладки торчали из них — белые, пожелтевшие или даже разноцветные, в зависимости от того, от чего они были оторваны. Телевизор Краев не смотрел.

Деньги у Краева еще оставались. За три года выматывающей круглосуточной работы он заработал достаточно, чтобы не думать о хлебе насущном и заниматься только тем, чем хочется. И теперь он занимался этим самым. Можно сказать, шиковал. Покупал книжки — по чемодану в месяц. Лежал на диване и читал их. Курил «Даллас». Питался два раза в день «кудрявой» вьетнамской лапшой. Выпивал бутылку пива раз в два дня — непременно «Будвайзера» и непременно из холодильника. И не смотрел телевизор. За одно это многое можно было отдать.

Каким образом Илья умудрился зазвать его в гости? Краев и сам до конца этого не понимал. Впрочем, что тут удивительного? Неспроста Илья имел прозвище Давила. Он умел добиваться того, чего хотел.

Ф-ф-ф… Притомился Краев. Давно не занимался физической работой. Такой, как подъем по лестницам. Степ-класс. Аэробическая нагрузка. Спина болит, черт… Ранний остеохондроз. Или уже не ранний? Все-таки под сорок лет. Пора, пора. Самое время приобрести букет заболеваний, приличествующий худосочному интеллигенту, который валяется на диване, курит и ни черта не делает. Только думает.

Дверь — большая, обитая черным дерматином. Квартира номер 69. Поза номер 69. Всегда смеялись над этим эротическим номером, отпускали шуточки по поводу двух головастиков, латунно изогнувшихся на табличке. «Слышишь, Давила, они у тебя каким сексом занимаются? Оральным?» — «Фекальным», — отвечал Давила. И рокотал басистым своим смешком. Тогда Илья еще не растерял остатки волос, не был таким круглым, не блестел так лысиной. И конечно, не был еще таким законченным Давилой, крутым Давилой, каким стал сейчас.

Сколько лет Николай не был здесь? Не так уж и важно. Важно, что раньше он бывал здесь постоянно. Когда был студентом, порою жил здесь неделями — у приятеля своего Илюхи Жукова, который хоть и был тогда уже Давилой, но все же больше еще Илюхой, чем Давилой. У Илюхи были классные родители. Постоянно отчаливали себе на недельку-другую куда-нибудь в социалистическую загранку. В НРБ, ВНР, ГДР, ДРВ — названия этих стран казались чем-то запретным, выходящим за рамки общепринятой морали, как и любое слово из трех букв. Повезло им попасть даже в Финляндию. А это уже капстрана, как ни крути. Привозили пластинки — нецарапанные, затянутые в целлофан цветные иконы «Дип Пёпл» и «Назарет», роскошные диски «Квин», бесценный двойник «Дж. Крайст — суперстар» — родной, вебберовский. Папа Илюхи, правда, больше любил джаз — даже барабанил, говорят, в юности в каком-то бэнде. Но к рок-пристрастиям сына и его компании относился со снисхождением. Один раз даже соизволил высказать положительное мнение о каком-то гитаристе. «Шуму много создает, — сказал он. — Но техника в принципе у него есть». Кажется, это было сказано по поводу Джимми Хендрикса. Или по поводу Ричи Блэкмора? Теперь уж и не упомнишь.

Короче говоря, много было общего у Николая и Илюхи. Не только музыка, конечно. Была и общая идеология — недекларируемая, заключенная в одних только им понятных категориях «отвязности» и «немудизма». Ну и «честности», как они ее тогда понимали. Над этим термином теоретизировали больше всего, но он остался в наибольшей мере абстрактным. Честность в понятии Коли и Илюхи имела мало общего с обычным «невраньем» или «честью». Она была скорее похожа на «полезность для общества». Она определялась только интуитивно. И в то же время была самым важным, самым базовым атрибутом в их маленьком мирке на двоих.

Да, конечно, Илюха был другом. Настоящим другом. Лучшим другом.

Что случилось с ним, с другом Илюхой? Он умер? Умер как личность, сохранив свое тело? Превратился в ходячий памятник самому себе, бывшему?

Да нет. Ведь и Николай тоже изменился, а ведь не умер же. Просто они трансформировались. Повзрослели. Дороги их разошлись. Они стали разными, совсем разными — запутавшийся в себе, уставший от чужой лжи, прячущийся от света Николай и Давила — сам придумывающий правила поведения, прокладывающий мощными плечами широкую просеку в любом лесу, в какой бы ни попал.

А прошлое, конечно, осталось. Не могло не остаться. Даже не в виде осадка на донышке души. Прошлое — это субстрат. То твердое, на что можно опереться ногами, чтобы не утонуть. И это прошлое — общее у них. Одно на двоих.

Все это было психотерапией. Николай успокаивал себя, как мог, заговаривал самому себе зубы. И все равно переживал. Боялся Давилы. Боялся, что тот разобьет то неустойчивое равновесие, на создание которого Николай потратил целых полгода.

Чувствовал ли сейчас опасность Николай? Нет, это не было похоже на опасность. Принципы Давилы (а он был человеком принципиальным) не позволили бы ему причинить зло Николаю. Проблема состояла в том, что Давила был слишком активен. Он был похож на смерч, затягивающий в свою воронку все, что его интересовало. А Краев явно интересовал его сейчас.

Осторожность — вот что сейчас требовалось Николаю. Осторожность. И все.

Дзынь. Звонок далеко за дверью. В другом мире. В мире, где живет Давила. В мире, который был и твоим когда-то. В мире, которого ты отчаянно боишься.

* * *

— Коля! — Илья Георгиевич Жуков вел Краева по длинному коридору, нисколько не изменившемуся за последние пятнадцать лет — с темной дубовой мебелью ручной работы, с зеркалом в старинной раме, с лосиными рогами, торчащими из стены. — Господи, Колька, чувак! Слушай, ты и не изменился совсем! Такой же тощий и малокалиберный. Сколько мы с тобой не виделись? Лет пять?

— Семь.

— Да… — Илья поскреб затылок, на котором еще сохранялись остатки белесой растительности. — Вроде в одном городе живем. И вот тебе… Хотя слышу я про тебя регулярно. Такая, знаешь ли, знаменитость! Талант, талант!

— Мало ли кто был знаменитостью…

— Да ладно тебе! Опять, что ли, впал в свою меланхолию? Вылечим мы тебя, вылечим! Сейчас же и приступим.

Давила оставался самим собой. Громогласен, уверен в собственной неотразимости. Хотя, пожалуй, внешней неотразимости стало поменьше. Невысок — ростом с Краева (мерились не раз затылками). Толст. Кругл. Живот, ляжки — это уж само собой. Но вот и руки стали какими-то подушечно-сосисочными.

Краев только что испытал пожимания рук и удары по плечу — еще там, на лестничной площадке. Впечатление о круглости и даже некоторой рыхлости Давилы разбивалось напрочь его рукопожатием. Руки Жукова имели деревянную твердость и невероятную силу. Колоду карт, пожалуй, разорвать бы он не смог, а вот полколоды — пожалуйста. Таков он был — Давила Жуков. Внешность толстячка была его защитным укреплением, форпостом, из-за которого он наносил свои огневые удары. Удары, сбивавшие с ног даже закаленных в словопрениях бойцов.

— Ты меня чего? По делу? — Николай трепыхался еще, пытался выстроить хоть какие-то оборонительные сооружения, противопоставить что-то дружелюбному натиску. — Илья, ты знаешь… Извини, у меня со здоровьем не очень?то. Я почти не пью. Я ненадолго сегодня…

Жуков остановился. Взял двумя пальцами Краева за галстук, подтащил к себе поближе, повернул слегка, как бы изучая физиономию клиента в свете настенного бра. Лысина Давилы лоснилась, маленькие блестящие очки без оправы обхватили круглый носик, вдавились в него стеклами. От Жукова едва заметно пахло алкоголем.

— Пару стаканов выдержишь, — внятно сказал он. — Не изображай из себя дохляка, Коля. Я знаю, чего ты стоишь. А о делах — потом.

Так-то вот. Какая уж там оборона?

Что знал теперь о Давиле Краев? Знал, и довольно немало. Как не знать? Илья Георгиевич Жуков был личностью известной в городе. Еще десять лет назад Жуков активно участвовал в политике, носился со своими экономическими идеями. Потом успешно вывел из банкротства какое-то крупное предприятие, стал его директором. Давила набирал популярность среди населения. Даже собирался создавать свою партию имени чего-то такого всеобщего экономического — то ли зависимости, то ли независимости. Баллотировался в Госдуму, и Краев расценивал его шансы как довольно высокие. И вдруг пропал с телеэкранов — незадолго до прошлых выборов. Нырнул куда-то на дно. Что это было? Проявление честности? Их с Илюхой парадоксальной честности?

Краев слышал краем уха, что теперь Жуков работает в какой-то оборонной или военной конторе — достаточно засекреченной, чтобы никто не мог сказать ничего о том, чем она занимается. Одно, пожалуй, Краев мог сказать об этой конторе: сейчас она процветала. Не могла не процветать, если там работал Давила. Работал и исполнял какие-нибудь административные функции. А какие же еще? Военным он не был. Давила мог работать только руководителем.

— Ну, давайте знакомиться! — Оказывается, Краев находился уже в большой комнате и Жуков представлял его какому-то человеку. — Это Эдик. Эдуард Ступин. Ученый. Микробиолог. Работает в «Интерфаге». А это — Николай. Коля у нас знаменитый телевизионщик! Передачу «Природа вещей» помнишь, Эдик? Так вот, Коля — ее автор!

— Неужели?! — восхитился Эдуард. — Как же не помнить? Незабываемая передача! Легенды о ней рассказывали. У нас вся семья смотрела! Как вы умудрились такое создать?

— Долго рассказывать, — промямлил Краев, вяло отвечая на рукопожатие.

— Потрясающе! Очень интересная была передача! И рейтинг невероятный. Я читал в газете. По-моему, первое место в стране, да? А почему она перестала выходить?

— Потому и перестала, — сообщил Жуков. — Прикрыли его передачку. Быстренько прикрыли. Передачка-то была ни о чем — так, развлекаловка какая-то. А рейтинг — первый в стране. Так быть не должно. Не положено. Человек в виртуал уходить не должен. За это наш Коля и пострадал.

— А что такое «Интерфаг»? — поинтересовался Николай. Не хотелось ему вспоминать о своей зарубленной передаче.

— Институт. Научно-исследовательский. Ну, там бактериофаги изготавливают, лекарства всякие, биопрепараты, вакцины. Фигня, в общем.

Эдуард облегченно вздохнул, отчитавшись о своей работе. Очевидно было, что ему тоже отчаянно не хотелось говорить о своей трудовой деятельности.

Эдуард Ступин был крупным мужчиной лет тридцати с небольшим. В отличие от Давиды толстым он не был. Ростом на две головы выше Жукова, сложение Ступин имел вполне атлетическое. Огромные кисти, длинные пальцы. Только вот впечатления силы Эдуард не производил. Сутулость, проистекающая от стеснения своим нестандартным ростом. Жидковатые, желтоватые, давно не стриженные волосы, космами висящие на ушах. Большой унылый нос, оседланный огромными очками — безобразными по причине свой несовременной бесформенности и невероятной толщины близоруких линз. Обгрызенные ногти.

Совершенно очевидно, Эдик был человеком плохо приспособленным к агрессивному воздействию окружающей действительности. И уже из-за одного этого показался Краеву симпатичным, интеллигентным и заслуживающим общения.

Краев сел на диван. Сложил руки на груди.

— Ну, что у нас сегодня? — произнес он. — Коньячок? Бренди? Или даже виски? Что нынче пьют выдающиеся экономисты?

— Водочка, — сказал Жуков. — Коньяк — это не наш напиток. Что французский, что кавказский. Русское сердце он не греет. Про виски вообще не говорю. Пускай англичане сами пьют свою отраву, подкрашенную торфом.

— Такты русским патриотом заделался, стало быть? — Краев удивленно наклонил голову. — Стал блюстителем национальной чистоты-с? Едим только блины с икрой, запиваем только самогоном? А как же быть с дореволюционным шустовским коньячком? Самый что ни на есть нашенский, расейский! Из граненого стаканчика. С лимончиком, под осетринку?

— Шустовского я бы выпил, — не моргнув глазом ответил Жуков. — Только нет его больше. Большевики весь выпили. А ты что, только «Хеннесси» теперь употребляешь? Водку не признаешь более?

— Признаю, — как-то быстро ответил Николай, видимо устыдившись своего космополитизма. — Хорошей водочки почему бы не выпить?

— То-то же… — Жуков устремил неправдоподобно ласковый взгляд на Эдуарда. — А тебе чего? Тоже небось какие-нибудь забугорные напитки уважаешь?

— Знаешь… — замялся Эдик. — Мне бы это… Чаю простого. Мне работать еще сегодня.

— Работать? Молодец. Уважаю, хотя и не понимаю. Веселая компания у меня тут собралась. Один на здоровье жалуется, другой на работу рвется… И над чем же ты в настоящее время работаешь?

— Ну… Это сложно объяснить. — Ступин неопределенно помахал в воздухе рукой. — Я же говорил тебе… Технологии всякие. Прикладная генетика… Чего там говорить? Это — для специалистов дело.

— А ты расскажи. Интересно все-таки. — Тон Жукова становился все более жестким. — Интересно, на чем это люди такие хорошие деньги делают?

— Какие деньги?! — Легкий румянец Эдика превратился в пятнистый пожар. — Так себе, на жизнь хватает. Ты что, Илья? Тоже в мой карман заглянуть хочешь?

— Что значит «тоже»?

— А все так! Только и считают мои деньги. Я что, на богатого похож? — Эдик поднял руки, продемонстрировал потертые локти пиджака, лет пять назад модного, а ныне изрядно потасканного. — Похож, да?

— Похож, — уверенно заявил Давила. — В жизни не видел человека, настолько похожего на подпольного миллионера!

— Я работаю! — Улыбка Эдика медленно превращалась в напряженный оскал. Так улыбается дворовый пес, загнанный палкой в угол. — Работаю, заметь, а не ворую! Наш «Интерфаг», конечно, давно уже в коме. Что ж поделаешь, время сейчас такое… Государство денег не дает. А я работаю сам по себе. Я же говорил тебе… Я изобрел свой метод. Это сложно объяснить… Что я, виноват, что никто из этих тупиц не может изобрести ничего путного?! Ты же знаешь…

— Все я знаю, мать твою! — взорвался Давила. — Знаю, что сидишь ты за десятью замками в своей личной лаборатории, за которую проплачиваешь лично директору своего НИИ, чтобы тебя никто не трогал! Знаю, что у тебя там куча самых крутых компьютеров, ввоз которых в Россию запрещен Штатами по стратегическим причинам. Даже знаю, через какую страну ты эти компьютеры протащил, переплатив за каждый почти вдвое. А еще знаю, что, кроме этих компьютеров, стоит у тебя некая аппаратура — не такая уж уникальная, смею заметить. Только вот не могу понять, милый мой Эдик, что эта аппаратура у тебя делает? Потому что предназначена она не для какой-нибудь там мирной вакцины, а для производства бактериологического оружия…

— Что за чушь ты несешь? — Ступин взволновался, попытался встать, но ему мешал стол, придвинутый к дивану. Так и стоял Эдик в неуклюжей позе, балансируя на полусогнутых. Видно было, что испуган он не на шутку. — Этого никто не знает! Ты все придумал. Да, ты все придумал. Ничего там у меня такого нет. Нет ничего…

Давила вскочил на ноги, протянул руку, ткнул Эдика пальцем в грудь, нарушив неустойчивое равновесие, и тот плюхнулся обратно на диван. Жуков грозно навис над съежившимся ученым.

— Знаешь, что ты делаешь? Ты думаешь, что зарабатываешь деньги? Ты просираешь их! Ты работаешь за копейки! Продаешь свои технологии за бугор по дешевке, в тысячу раз дешевле того, чего они стоят, и счастлив! Ну конечно, тебе-то хватает! Для нищей России и эта подачка — целое состояние! А ты не думаешь о том, что продаешь достояние своей страны? Ты — страус, который зарыл башку свою в песок и думает, что вокруг ничего нет. Ты уверен, что всегда будешь сутками сидеть в своей лаборатории, которую любишь, как бабу! Сидеть в этой матке-лаборатории, оплодотворять, вынашивать и рожать свои гениальные идеи. Свои технологии…

— А ты… А ты, между прочим, права морального не имеешь говорить такое! — Эдик, вроде бы совершенно втоптанный в грязь копытами Давилы, вдруг гордо вскинул голову. — Тоже мне очередной патриот нашелся! Сам-то ты что, зарплату свою неимущим раздаешь? Ты чего хочешь? Чтобы я свои деньги отдал? Кому? Государству? Чиновникам нашим?! Так на них лапу сразу наложат! И народу твоему разлюбезному, голозадому, шиш достанется! Шиш! Такой вот!

Эдик сунул в нос Давиле огромный кукиш и вертел им — очевидно, для большей наглядности.

Николай сидел молча — наблюдал за развитием баталии. Непонятно ему было, зачем он приглашен. Чтобы выступить в качестве третейского судьи в дружеских разборках? По виду разборки эти уже переросли ранг дружественных. Но это не обманывало Краева. Видел он уже не раз, как работает Давила. Давила был мастером тактики.

Давила внезапно справился с приступом горячности, едва не перешедшим в бешенство. Посмотрел на Эдиков кукиш спокойно, даже с некоторым удовлетворением, отодвинул его ладонью в сторону.

— А на твои денежки и так скоро лапу наложат, — произнес он дружелюбно.

— Кто это?!

— А не все ли равно кто. Найдется кому. Возьмут тебя, милый мой, за шкирку и заставят работать на дядю. Как вол будешь работать, а относиться к тебе будут, как к дойной корове. И это еще будет лучшим вариантом развития событий. А в худшем… — Давила провел рукой по горлу. — Сделают тебе харакири. По-русски. Или даже по-кавказски. Ржавым топором и без анестезии.

— Да ладно пугать-то… С чего это ты так решил?

— Потому что ты — размазня! Ты беззащитен, как мальчик в песочнице. Ты делаешь деньги — сотни тысяч баксов — и думаешь, что это останется незамеченным?! Тебя уже засекли, пентюх! Думаешь, почему я тебя на разговор сюда вытащил? Кто заступаться-то за тебя будет?

— Есть кому…

— Некому! Нет у тебя никакой «крыши»! Ни черта у тебя нет, кроме непомерного гонора и надежды на то, что авось обойдется!

— А ты откуда знаешь!

— Знаю, — заявил Давила. — Все я знаю про твои художества! И не только я. Да весь твой НИИ давно уже кипит гневом народным. Революционная ситуация там назрела! В курилках обсуждают каждый твой неправедно заработанный доллар. Сотни голодных инженеров готовы идти штурмом на твою хренову лабораторию, чтоб разнести ее на кусочки…

— Кретины! — заорал Эдуард. — Бездельники! Им не в институте, им в колхозе работать! Ничего они мне не сделают! Никто меня не тронет! Да я им башки… Кто тебе это сказал?

— Чеботарев. Василий Леонидович. Знаешь такого?

Слова эти произвели магическое действие. Пыл Эдика резко угас. Очевидно, источник информации заслуживал уважения.

— Сволочи… — Эдик опустил голову. Сжатые кулаки его, лежащие на столе, мелко тряслись. — Сволочи, какие сволочи! Быдло… Быдло…

— Быдло, говоришь? — Глаза Давилы превратились в узкие щелки. — Это кто — быдло?! Марков, который бескорыстно подарил тебе четыре собственные формулы, на которых ты сварганил свою кандидатскую? Протасов Виктор Иванович, который двигал тебя, молодого и талантливого, который нянчился с тобой, помогал тебе прошибать советские дубовые инстанции, чтобы утвердили твои изобретения? Душевнейший Курякин собственной персоной, членкор, гранд отечественной науки, который не поехал на симпозиум в Риме, чтобы послать туда тебя? Это они — быдло? Или Яшка Гительсон, без которого из тебя был бы программист — как из меня балерина? Который до сих пор отлаживает тебе программы, а ты даешь ему копейки, пользуясь тем, что он — полный пентюх, хоть и еврей…

— У меня все деньги уходят на аппаратуру…

— Аппаратура, значит? — Жуков упер руки в боки. — Аппаратура! — произнес он патетически. — Дело хорошее. А то, что Марков лежит в больнице с гангреной ноги, — это несущественно. И никакой надежды на улучшение, потому что у него запущенный диабет, а денег на лекарства нет. Одну ногу ему уже отрезали, теперь вторую резать собираются. Какой пустяк! Или вот Протасов, бывший твой начальник отдела, ныне пенсионер. Два инфаркта, пенсия с гулькин нос, ныне большой специалист по собиранию пивных бутылок. По сравнению с твоей аппаратурой — сущая ерунда! Сам виноват, нечего было коммунизм строить. А Яшку-то ты за что так? Его же обижать грех — вроде как ребенка. Башка у него гениальная, а к жизни нашей он совершенно не приспособлен. Даже в Израиль свой свалить не может, потому что документы не в состоянии оформить.

— Водки… — хрипло произнес Эдуард. — Налей-ка мне водки. Ты предлагал вроде? Налей. Пусть мне плохо будет. А… Полстакана сразу. И так уже хуже некуда. После твоих-то слов.

Тут только обнаружилось, что из-за стремительного развития разговора немотивированно упущен главный элемент душевного общения, называемый «по стопарику». И хозяин переменил выражение лица на относительно несвирепое, и водочка появилась, и минимум закуски, как бы предвещающий последующее обильное горячее. И сели уже все трое, и подняли стаканы, в коих содержалось драгоценное успокоительное. Рука Эдуарда дрожала. Николай сохранял молчаливую холодность.

— Ну, за вас, — произнес Илья Жуков. До прежней радушной улыбки дело еще не дошло, но тон его стал душевнее. — За вас, друзей моих. Рад, что мы собрались здесь. Рад, ей-богу…

— За себя пить не буду, — сдавленно произнес Эдуард. — Раз я сволочь такая…

— Да ладно… Пей, Эдик. Не такой уж ты и плохой. Бывают и хуже…

— Плохо то, что правда все это. То, что ты про меня сказал. Сущая правда! Господи, какое же я дерьмо!

Ступин обреченно вздохнул, выпучил глаза и начал пить водку большими глотками. Видно было, что непривычен он к этому, но все же справился, не захлебнулся, даже не закашлялся. Только слезы выкатились блестящими дорожками на щеки.

— Закуси. — Давила подцепил на вилку обрывок лохматого соленого груздя и впихнул его в рот Эдика. — Знаю я, что совестлив ты, друг мой старый. Да только совесть твоя бездеятельна. Чтоб слезу пустить — на это она еще способна. А чтобы на дело подвигнуть — тут уж кишка слабовата. Вот и прячешься от окружающего мира. Надел на свою совесть черные очки. Не один ты такой. Страна летит вниз, в преисподнюю, со скоростью сбитого самолета. А уж как пассажирам этого самолета действовать — на их усмотрение. Кто мог, парашют себе приготовил, чтобы смыться вовремя за границу. Ты вот, например, из таких. А остальным… Судьба такая — разбиться и сгореть в огне.

— Ты это, палку не перегибай! — огрызнулся Ступин. — Ты это… Пессимист уж ты прямо. Не так уж все плохо. Когда-нибудь и у нас будет не хуже, чем на Западе. Не сразу, конечно. Лет через двадцать. Нажрутся те, кто сейчас у власти. Начнут делиться с теми, кто беднее. Российское общество накопит достаточный капитал, чтобы жить спокойно, без потрясений. Ведь все проходили через это. Все капиталистические страны. Подождать только надо.

— Сказки все это, — сказал Жуков. — У нас так не получится. Так вот, как у них, не получится, как бы мы ни старались.

— Почему это?

— Объясню тебе почему, любезный ты мой. Дело все в том, что работаем мы не на себя. И богатство российское не накапливается в нашей стране, как бы того тебе хотелось. Оно уходит. Утекает. Как вода сквозь пальцы. Вот скажи, за какие деньги ты предпочитаешь работать? За рубли или за доллары?

— За доллары.

— То-то. Все мы любим доллары. Маленькие иконки нашей теперешней веры. А что в результате получается? Вся страна вкалывает, и все то, что она произвела, так или иначе превращается в американские деньги. — Экономист выхватил из внутреннего кармана несколько десятидолларовых купюр и подкинул их вверх. Купюры гордо поплыли в воздухе, медленно опустились на пол. — Вот оно! Зеленая резаная бумага! Грош ей цена была бы, если бы не наша тупость! Это ж надо — огромная страна кишки из себя последние готова выдрать, только бы купить еще несколько тонн зеленой бумаги! А эти, за бугром, — они только рады. Работайте, мол, бедные глупые русские! Мы у вас все купим — и нефть, и лес, и руду, и золото! И баб ваших красивых купим! Только уж не обессудьте — купим по дешевке, потому что бумага наша зеленая очень хорошего качества, нам самим она очень нравится, и расставаться нам с ней жалко до слез. Вы уж нас очень хорошо попросите, чтобы мы у вас всю вашу дурацкую продукцию купили. И если вы, глупые бедные русские дураки, задницу нам хорошенько полижете, и поклянетесь в вечной верности, и пообещаете делать все так, как мы вам прикажем, то мы непременно раздобреем, и купим у вас все на корню, и даже напечатаем вам новой, свежей зеленой бумаги! Вот какие мы добрые и хорошие! — Жуков шарахнул стаканом по столу так, что тот едва не разлетелся вдребезги. — О каком накоплении российского богатства ты говоришь, Эдик? Миллионы, миллиарды долларов — за наши проданные по дешевке ресурсы! Кредиты еще берем — мало нам! И где все это оказывается через несколько месяцев? Да там же, за границей снова. В тех же заграничных банках. Из денег делаются деньги.

— Производство надо развивать… — пробормотал Ступин.

— Производство? Да кому оно нужно? В процессе делания денег из денег это лишний этап. Все везем из-за рубежа — любую дрянь подешевле, лишь бы накрутку побольше сделать! Что мы, у себя такое не можем производить? Да как два пальца обоссать! Только не производим. Знаешь, почему? Денег у нас нет на производство! Все деньги на закупку долларов уходят. Кто-то в зарубежные банки их кладет, кто-то в чулок прячет. Такие вот жмоты, как ты. А большинство народа и доллара-то живого в глаза не видело! Терпит народ, на что-то еще надеется. Смотрит, как бритые быки в «мерседесах» катаются. Только знаешь, терпение-то не бесконечно…

— Слушай, а ты ведь прав! — тонким голосом сказал Эдуард. В голове его шел уже свистопляс — и от непривычной дозы алкоголя, и от речей Давилы. — Я вижу, ты здорово соображаешь…

«Господи, как меня достало все это… — подумал Краев. — Неужели я плелся сюда, чтобы послушать в очередной раз политическую лекцию Давилы? Сотни правильных гневных слов, отскакивающих от моей звенящей головы, которая так нуждается в тишине. Я слишком хорошо знаю Давилу. Знаю я все его манеры. Знаю его тактику. Знаю его таинственную осведомленность обо всем и обо всех — главный козырь, на котором базируется все остальное. Все эти тщательно подготовленные вспышки гнева, и талантливые кавалерийские наскоки, и добродушные откаты…»

— Илья! Ты понимаешь меня как никто другой, — с чувством говорил между тем Эдуард и тряс руку Давилы, зажав ее между своими длинными белыми пальцами. — Вот ты, Илья… Ты говоришь, что я — жмот и все такое… Что деньги неправедно зарабатываю. А ведь я ученый, между прочим! И не самый последний ученый в своей области. По большому счету плевать мне на эти деньги. Что я — живу шикарно, что ли? Есть у меня мечта — чтобы в своей стране, в своем родном городе, в своей лаборатории, а не где-нибудь за границей мог я заниматься своим делом. Своим делом, черт подери! Я хочу быть самим собой. И еще я хочу, чтобы меня ценили за это. И чтоб я мог жить той жизнью, какая подобает мне. Что, разве я не достоин этого?!

— Хорошие слова, — одобрительно сказал Давила. — Любой достойный человек заслуживает того, чтобы жить хорошо, а ты, Эдик, особенно достоин этого! Выпьем за тебя, Эдик! Твои мечты обязательно осуществятся!

— К-коля, пьем! — закричал Эдик с нетрезвым энтузиазмом. — За Родину! И за меня!

Осушили стаканы. Эдик выглядел растроганно, смотрел на Давилу как на лучшего, душевнейшего друга. Забыл уже, что Давила морально утюжил его полчаса назад, как танк гусеницами.

«Этот уже готов. — Николай автоматически поднимал стакан, автоматически совершал глотательные движения, когда водка лилась ему в горло. — Быстро Давила скрутил его. Быстро… Молодец Давила. Мастер. Как ты достал меня, Давила! Я же помню тебя другим…»

— Ну а ты, журналист-молчун? — Жуков повернулся к Краеву. — Ты что скажешь? Есть у тебя какая-нибудь мечта? Хотя бы маленькая такая мечтеночка?

— Да нет, откуда? — Краев улыбнулся едва заметно. — Откуда у нас, журналистов-молчунов, мечты? Нету. Извини.

— Тогда я о своем скажу. — Давила уже снова деловито наливал водку. — Друзья мои, моя мечта — процветающая, богатая Россия! И не через сто лет! И даже не через двадцать! А через пять-десять лет! — Давила взмахнул взволнованно стопкой — так, что водка плеснулась на скатерть. — Вот вы представьте — предположим, аэропорт Шереметьево. Приезжает к нам какой-нибудь иностранец. К примеру, немец. Некий, предположим, Рихард Швайнер. Или Шрейдер. Не важно. Глядит он на Москву и думает: «Вот, живут же люди… Не то что у нас, в засраной, бедной Германии!» А в России-то красота! Никаких, понимаешь, нищих, никакой безработицы! Рубль горд и устойчив! Сияющий монорельс молнией проносит обалдевшего немца над красавицей столицей. Лето… Дома, похожие на сады Семирамиды. Прозрачные, хрустальные воды Москвы реки, в которых удочками ловят осетров. Бесшумные вереницы электромобилей — лучших в мире российских электромобилей — цветными драгоценными камнями блестят в лучах солнца! И улыбки девушек — счастливых, что живут в самой лучшей, самой богатой стране — стране веры и разума, силы и достоинства. В России…

— Браво! — Эдик громко захлопал в ладоши, потерял от такого сложного движения равновесие и частично завалился на бок. — Браво, браво! Илья! Т-ты — гений!

— Осетров не ловят на удочку, — негромко, напряженно сказал Николай. Глаза его потемнели. — Но в остальном неплохо, Илья, неплохо. У тебя недюжинный творческий потенциал. Главное — мечтать в правильном направлении, без всяких оппортунистических уклонов. Утро красит нежным светом стены древнего Кремля. Илья Жуков мечтает о хороших временах — красиво, романтично мечтает, просто завидки берут. Помню я такие времена. Были они не так давно. В городе-герое Москве. Я помню, как приехал в первый раз в Москву в семьдесят пятом году. Подростком еще. Чуть в обморок не упал, когда увидел в магазине десять сортов колбасы. А здесь, в советском городе Верхневолжске, я стоял в те времена в очереди за плавлеными сырками. По две штуки в одни руки. Не помнишь такое? Забыл уже…

— Ты меня с коммунистами не равняй! — Жуков мотнул лысой башкой. — Где они, коммунисты твои? Перестроились все быстренько. Раньше хапали именем развитого социализма, теперь — именем рыночной системы. Только не рынок это. Это несколько крупных бандитских кланов и сотни мелких периферийных кланчиков, которые разделили уже давно нашу страну между собой — и имущество, и денежные потоки. И делиться ни с кем они не собираются. Ты что думаешь, я о всеобщем равенстве пекусь? Да плевать мне на него. Не может быть всеобщего равенства. Только вот неравенство сейчас слишком уж вопиющее, неприкрытое, как порнография самого отвратного пошиба! Революции я боюсь. А нынешнее развратное положение в России кончится новой кровавой революцией, помяни мое слово! Те, кто нахапал, свалят из страны в мгновение ока и будут жить долго и счастливо. Говорить о взбунтовавшемся быдле и изгнанном, страдающем цвете нации. Тем же, кто остался здесь, придется начинать заново. Собирать снова все по крохам. Сколько можно наступать на одни и те же грабли?

— Дорога, по которой идет Россия, выстлана граблями, как гравием. У тебя что, есть какой-то рецепт, как избежать этого?

— Есть.

— Какой?

— Есть, есть, говорю тебе!

— Ну, что у тебя там за идеи? Давай выкладывай! Перекрыть утечку капитала за границу? Прекратить хождение доллара в России? Выплатить зарплаты и пенсии? Запретить быть бандитом? Что еще?

— Это все детали. Детали. Экономические, социальные. Для грамотного в экономике человека и так понятно, какие меры предпринять. Проблема в другом. Какую бы хорошую экономическую программу человек ни составил, осуществить ее не удастся. И чем лучше и яснее эта программа будет, тем быстрее ему свернут голову. Потому что хорошая программа будет мешать хорошо воровать.

— Стало быть…

— Стало быть, главное — это проблема власти.

— Это слова дедушки Ленина, — заметил Краев. — Он уже захватывал власть. Банки, телеграф, телефон и что-то там еще. Много хороших дел совершил. Только умер рано. Не успел расстрелять всех буржуев.

— Я устал от тебя! — заявил Давила, глядя на Николая с откровенной злостью. — Ты — скептик, Николай! Гнусный и циничный скептик. Ты смотришь на тех, кто пытается что-то делать, и отпускаешь ядовитые реплики. Ты капаешь ядом, как гюрза. Ты ловишь свой маленький кайф в предвкушении того, что у кого-то снова ни черта не получится и он снова окажется в вонючей луже. В такой же, в какой барахтаешься ты!

«Ненавижу ли я Давилу? — Николай пытался не слушать, остаться в любимом своем одиночестве даже здесь — в окружении слов Давилы, летающих в воздухе и жужжащих, как пчелы. — Да нет, нет… Как я могу ненавидеть его? Старого своего друга Илюху Жукова? Просто он немного напутал. Он пытается втянуть меня в сферу своей профессиональной деятельности. Какой-то очередной деятельности, о которой я пока ничего не знаю и знать не хочу. Я не имею деловых отношений с друзьями. Больше не имею. Хватит. Обломался».

— Я сам варился в этой каше, — сказал он. — Знаю я всю эту вашу политику…

— Это не наша политика! Не моя политика! Это ИХ политика, и я не хочу иметь с ней ничего общего. Я знаю, что ты получил свою порцию тумаков и разуверился в том, что можно совершить хоть что-то полезное. Били тебя по темечку. Били… Знаешь, меня били не меньше твоего. Но я не сложил ручки. А ты… Ты нырнул в болото. Ушел в околополитический слой. Слой тех, кто когда-то был допущен, а потом оказался не у дел. И теперь ваше занятие — курить, принимать горделивые позы, обсуждать, какой козел этот Василий Петрович, которого вы звали просто Васькой, а теперь он замгубернатора и берет на лапу столько-то…

— Не принадлежу я к этому слою, — тускло сказал Николай. — Достали меня все эти слои — и околополитический, и псевдоэкономический, и гордопатриотический… Я просто сам по себе. Иди ты к черту, Илья.

Давила задумался. Морщил лоб, поднимал и опускал брови, тер лысину рукой. И вдруг просиял.

— А ведь ты прав! — заявил он радостно. — Ты — не из этих! Ты совсем не такой! А я-то думаю, зачем я тебя пригласил? Ну, правильно! Если бы ты был из этих, ты бы мне не подошел…

— А так — подхожу? — мрачно поинтересовался Краев.

— Конечно! Ты — самое то!

— И для чего же я подхожу?

— Впереди выборы. — Давила поднялся во весь свой небольшой рост. — Выборы Думы, выборы президента. И я не намерен сидеть сложа руки. Я все просчитал. У нас есть шанс. У моей команды. Да, у меня есть команда — небольшая, но очень активная. Но мне не хватает двух человек. Я имею в виду даже не людей какой-то определенной профессии. Я имею в виду именно вас — двух талантливых индивидуумов. Это вы — Николай и Эдуард. Для этого, собственно, я вас и пригласил сюда, ребятки. Вы войдете в мою команду!

— Сбрендил, — вполне уверенно поставил диагноз Эдик. — Я уж смотрю, какой-то наш Илья сегодня не такой. Раньше все о бабах говорил, а теперь все больше о политике. Сбрендил. И нас хочет за компанию в дурдом прихватить. Куда суется?

— Ладно… — Николай тяжело поднялся на ноги. — Вижу, разговор наш принял самое идиотское течение, на которое только способен в подпитии старый приятель мой Илья Жуков. Пора мне, пожалуй, хлопцы. Домой, до хаты… Извините.

— Т-ты куда, Коля? — Эдик обалдело закрутил головой, схватил Краева за рукав. — Ты что, обиделся? Между прочим, он прав, наш Илья. Он по делу многие вещи говорит. Он в корень зрит…

— Зрит… Зырит…

Николай поплелся к прихожей. Сил не было совершенно. Такси поймать. Может, по телефону вызвать? Ладно уж, спустимся на улицу, не хочется до телефонной трубки дотрагиваться. Дым «Далласа» в запертом салоне — как кислород после этой политической вони. Скорее на свой диван. К любимым книжкам. Молчаливым книгам, которые не издают звуков.

* * *

— Чего это он? — Эдик прихлебывал чай с лимоном, обжигался, но мог пить только такой — раскаленный, почти кипящий. — Неплохой он мужик, этот Николай. Только измотанный какой-то весь. Не сказал бы я, что он злой. Скорее недоверчивый, разуверившийся во всем хорошем. Как будто из тюрьмы вышел.

— А так и есть, — сказал Жуков. — Никак он из тюрьмы не выползет — из той, что построил собственными руками. Тюрьмы собственного нежелания общаться с внешним миром. Талантливый он, можно даже сказать, гениальный. Только не всем такие люди нравятся. Свернули ему голову. Напрочь свернули. Хорошо, хоть живой еще и не в психушке. Ладно, почирикаем мы с ним еще. Попозже. А теперь вернемся к делам нашим грешным…

Глава 3

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ГОСТИНИЦА «ЯРОСЛАВСКАЯ». ВЗГЛЯД НА ПРЕЗИДЕНТА

Рихард Шрайнер сидел в номере гостиницы и смотрел «Телерос».

Это было довольно глупо с его стороны — сидеть и смотреть телевизор. Не для того Рихард ехал в Россию, чтобы пялиться в ящик. Но он сдался. Уступил навязчивым предложениям телесистемы — «Посмотри меня!» — как уступают щенку, бегающему за тобой из комнаты в комнату и требующему ласки. Трудно было не сдаться. Плоские телеэкраны были вмонтированы в стену каждой комнаты. В ванной было сразу два экрана, черт их подери. Они включались и выключались автоматически при перемещении Шрайнера по номеру гостиницы. Даже в сортире, и без того оборудованном по последнему слову техники, был маленький телевизорчик. Когда Шрайнер сидел на унитазе лицом к лицу с симпатичной дикторшей, ему казалось, что она подсматривает за ним и улыбается ехидно именно по этой причине. Он пробовал выключить туалетный телевизор при помощи своего универсального пульта, но что-то не срабатывало. Вместо выключения происходило непрерывное переключение каналов. Лица в экране сменялись, и на всех была та же усмешка. В конце концов Шрайнер ретировался из туалета, будучи твердо уверенным, что на его физиологические отправления полюбовалась половина телеведущих мира.

Россия была замечательной страной. Многое здесь было устроено лучше, чем в Германии. Но вот этот пунктик Шрайнера раздражал — сдвиг России на телевизорах и телевещании.

Россия имела собственную систему телевещания — «Телерос». От прочих систем она отличалась феноменальным качеством изображения, стереоскопичностью и полным отсутствием рекламы. Система «Телерос» пользовалась огромной популярностью во всем мире. Ее передачи транслировались через спутники на всех языках, включая такие экзотичные, как хуту и суахили. Но принимать их можно было только на российских телевизорах. Технологию «Телероса» не удалось пока расшифровать никому.

Русские снабжали своим телевидением всю планету. А вот к чужим телевизорам относились плохо. Ввоз иностранных телевизионных устройств в Россию бы. запрещен — Шрайнер уже убедился в этом на собствен ной шкуре. Впрочем, можно было настоять на ввоз иностранного телевизора или компьютера — если ты приезжал в Россию надолго. Но в этом случае в телевизор устанавливался спецдекодер, и он автоматически, превращался все в тот же приемник «Телероса». Такой вот бесплатный подарок российского государства, отказаться от которого было нельзя.

Непонятно было все это Шрайнеру. Это можно было бы объяснить идеологическим давлением российской Сверхдержавы, если бы в передачах «Телероса» была идеология. Идеология в передачах, вероятно, присутствовала, но было ее там не больше, чем в азбуке для первоклассников. Кроме того, «Телерос» передавал в своей системе и большинство передач других телекомпаний мира — без всяких купюр и цензуры. В том числе такие передачи, где Россию поливали грязью и объявляли главной причиной мирового финансового кризиса. Похоже, Сверхдержаве плевать было на эти мелкие комариные укусы.

Вот и сейчас Шрайнер смотрел репортаж о какой-то международной пресс-конференции в Риме. Передача велась итальянским телевидением, и наушник исправно переводил чужую речь. Шрайнер сидел в кресле, положив ноги на подставку. Он курил. Он слушал президента Российской Федерации. И изучал его физиономию — в тысячный раз в своей жизни.

Внешность президента была знакома Шрайнеру до последней морщинки. Впрочем, так же, как и большинству людей на планете. Высокий, худой и пожилой человек. Седые редковатые волосы с несколько старомодным пробором. Светлые глаза. Президент был похож на учителя литературы — интеллектуал с негромкой речью и безупречной дикцией, никогда не путающий падежи. Он мог бы показаться даже мягким, если бы Рихард не знал, что он представляет собой в действительности. Президент России Петр Иванович Волков был человеком номер один во всем мире. По всем рейтингам. И это действительно было так. За его спиной стояло самое богатое государство, самая неуязвимая военная оборона, самое технологичное производство. И конечно «СИЛА И ТЕРПИМОСТЬ» — лозунг, официально применяемый Россией для обозначения своей политики. Как внешней, так и внутренней.

Россия стала непонятной страной. Она не участвовала в международных войнах, разгоревшихся в первое десятилетие двадцать первого века во всех точках планеты. Она распустила свою армию. Она задавила экономически весь мир и не шла на финансовые переговоры. И, самое главное, никто не мог понять, что движет поступками и фантастическим развитием России. Шрайнер приехал взглянуть на все это собственными глазами. Еще недавно он питал иллюзии, что поймет хоть что-нибудь. Но иллюзии его таяли с каждой минутой. Он все больше чувствовал себя землянином, прибывшим на чужую планету.

«— Скажите, антиамериканская политика, проводимая Россией, — это месть? — Голос тележурналиста на конференции вывел Шрайнера из забытья. — Это месть ослабленным Соединенным Штатам за унижения, пережитые Россией в конце двадцатого века?

— Мы не ведем никакой антиамериканской политики. — Голос президента России звучал глуховато, ровно. — Даже само понятие мести нам чуждо. Глупо было бы мстить какой-то стране за ошибки, которые допускали предыдущие правители нашей собственной страны.

— Насколько известно, переговоры с Международным валютным фондом на прошлой неделе окончились безрезультатно — Россия отказала ему в стабилизационном кредите. И теперь существует большая вероятность того, что МВФ может стать окончательным банкротом. Помнится, тот же МВФ в 90-х годах двадцатого века активно поддерживал президента Ельцина, и это помогало постсоветской России выкарабкаться из кризиса. Не гуманно ли было бы проявить сочувствие к организации, которая в свое время столь помогла России?

— Насколько вам известно, Российская Федерация не дает рублевых кредитов банкам и финансовым фондам — то есть учреждениям, производящим деньги из денег. — Президент Волков произнес эту фразу так же терпеливо, как и пять лет назад, когда она была произнесена в первый раз. Было в нем что-то от преподавателя, из года в год вдалбливающего учебную программу в головы тупых учеников. — В свое время США активно занимались так называемым кредитованием. По сути дела, они экспортировали сотни тонн американских банкнотов. Доллар стал международной валютой, не подкрепленной ничем, кроме раздутого авторитета. Именно это и послужило причиной краха доллара, а вовсе не рублевая экспансия России. Глупо было бы повторять ошибки других, занимаясь сейчас экспортом рублевой массы. Вы знаете, что любой человек может обратиться в спецкомиссию России и попробовать получить кредит на производство. Производство в его стране будет построено специалистами России по российской технологии. Это можно назвать лоббизмом, но приходится признать, что российские технологии — самые передовые в мире, и не имеет смысла строить производство по устарелым схемам, к примеру германским или японским. Человечество должно двигаться вперед, а не топтаться на месте. И вы знаете, что Россия открыта для этого. Мы не хотим воевать. Но мы хотим отстранить от экономической власти тех людей, которые выращены средой прошлого страшного века — коррупцией, демагогией, стремлением к развязыванию войн и непомерной тягой к накоплению роскоши, сосредоточению денег в руках небольшого количества людей. Такой была Америка. Ее экспансия, локальные войны, развязанные ею, едва не привели мир к самоуничтожению.

— Но количество региональных военных конфликтов увеличивается с каждым месяцем! Уже пятая часть населения Земли так или иначе вовлечена в них!

— Российская Федерация не участвует ни в одном из них. Мы не продаем оружие никому. Это абсолютно запрещено нашими законами. Мы не посылаем наших солдат сражаться за границу, как это постоянно делают Германия, Франция, Англия и те же США.

— История показала, что биполярный мир более устойчив. С пятидесятых по восьмидесятые годы мир был биполярным: Советский Союз — США. Теперь, после финансового коллапса США, есть только одна сверхдержава — Российская Федерация. Это необходимо признать. Не является ли разрастание военных конфликтов на планете результатом этого? Не лучше ли было бы возродить биполярность?

— И.как же вы предполагаете это сделать? — холодно поинтересовался президент. — Что вы вообще имеете в виду под биполярностью? Запугивание друг друга ядерным оружием? Истощение экономики гонкой вооружений? Захват территорий других стран, богатых ресурсами, называемый „защитой сферы национальных интересов“? Это не биполярность, друг мой. Это балансирование на канате над пропастью. Разрешите напомнить вам, что мир стал однополярным еще в девяностых годах. После крушения Советского Союза осталась только одна суперимперия — США. Только монополярность эта была совсем другого рода, чем сейчас. США экспортировали доллары. Мы экспортируем производство и высокие технологии. США навязывали своим союзникам локальные войны, втягивали в них все больше стран, прикрываясь словами о гуманности и общечеловеческими ценностями. Мы навязываем — да, я не боюсь этого слова — навязываем всему мировому сообществу терпимость. Наш главный враг — агрессия человека, культивируемая идеологиями двадцатого века — как социалистической, так и империалистической. И мы хотим уничтожить эту агрессию. Причем мирными методами.

— Но это же невозможно — мирные методы!

— Возможно. Вы знаете это прекрасно. Посмотрите на Россию. Вы знаете, что Россия не воюет. У нас даже нет армии в вашем понимании этого слова…»

* * *

Это было правдой. Пять лет назад Россия неожиданно заявила о своем полном нейтралитете и неучастии в военных конфликтах. Продажа вооружения за рубеж была запрещена российским парламентом. С тех пор технические характеристики и принцип действия русского оружия стали абсолютным секретом для всего остального мира. Известно было единственное: вооружение это было настолько совершенным, что позволило официально распустить русскую армию и назвать ее остатки «Подразделением оборонительной аппаратуры» в составе Министерства внутренних дел. Еще недавно Россию называли беззубым львом, намекая на ее неспособность защитить себя. А у нее вдруг оказалось достаточно сил и денег, чтобы заткнуть дыры в своем военном бюджете. Голословные утверждения о том, что русская космическая промышленность и авиация незаметно превзошли Америку по научным наработкам, получили материальное подтверждение. Россия уже не боялась ни ракет, ни бомбардировщиков.

Рихард Шрайнер вспомнил конфликт с некоей страной, Бурдистаном, образовавшейся после многократного раздела и слияния южных соседей России. Бурдистан был основным производителем мака и наркотических мерзостей, которые изготовлялись из него и расходились по всему миру. В один прекрасный день президент Волков неожиданно выступил на конференции в Нью-Йорке и заявил, что Бурдистан должен полностью уничтожить все маковые плантации в течение трех недель. «ИНАЧЕ ИХ ПОКАРАЕТ БОГ», — добавил к этому президент Волков. Некоторые политики тогда публично стучали пальцем по лбу, намекая на проблемы психического здоровья Волкова; Отец Нации Бурдистана дал гневную отповедь гегемонистским устремлениям русских и убедительно доказал, что мак выращивается только для производства аппетитных булочек, полезных для здоровья.

Ровно через три недели все маковые плантации Бурдистана были уничтожены в течение одной ночи. Многие местные жители видели, как это происходило. С неба падали белые шары. Они взрывались в двух метрах над землей и осыпали все вокруг неизвестным порошком. Самолетов-бомбардировщиков не видел никто — ни люди, ни радары. К утру вся растительность на маковых полях превратилась в зеленые слизистые лужицы.

Президент Волков вяло реагировал на обвинения в покушении на территорию соседнего суверенного государства. Просил привести хоть одно доказательство причастности русских. Обиженные бурдистанцы хорохорились и били себя кулаками в грудь. Толпы фанатиков бушевали на улицах.

А потом произошло и вовсе уж неожиданное событие. Бурдистан атаковал Россию ядерным оружием. Запустил две ракеты, недавно только изобретенные. Вся бурдистанская страна замерла в ожидании — это был гордый самоубийственный вызов. Население ждало возможности отдать свои жизни за Бурдистан и лично за Отца Нации. Но ничего не случилось. Неизвестно было даже, куда попали или куда пропали эти ракеты.

Бурдистан не успокоился. Он продолжал запускать свои ракеты с упорством и даже любопытством мальчишки, бьющего стекла в милицейском участке, — к чему это, мол, приведет? Не происходило ничего. Ракеты исчезали с экранов радаров, пролетев по российской территории не больше десятка километров. Запаса ядерных ракет маленькой, но очень гордой страны хватило ровно на неделю.

Ночью, через два часа после того, как была использована последняя ракета, все предприятия, которые имели отношение к их производству, и главным образом Дурмурстарский ядерный центр, замаскированный под фабрику по производству ковров с изображением Отца Нации, — все взлетело на воздух.

Русские не подводили никакой теоретической базы под свой вызывающий поступок. Они вообще ничего не объясняли. Мировое сообщество разразилось обиженными и яростными криками. ООН пыталась объявить России гневный протест, но русские дипломаты только удивленно поднимали брови. «Что случилось? Сгорела Дурмурстарская фабрика по производству ковров с изображением Отца Нации? Глубоко сочувствуем! Что вы говорите? И пять заводов по производству часов и чайников с изображением Отца Нации тоже сгорели? Это просто ужасно! Надо помочь нашему южному соседу! Мы срочно вышлем три автопоезда с плакатами и открытками, на которых напечатан портрет всеми уважаемого Отца ихней Нации. Потому что ихнее население не должно страдать, оставаясь без лицезрения любимой бородатой физиономии. Мы обязательно поможем! Полиграфическая база у нас развита хорошо».

В России все было развито хорошо.

Мир испуганно притих. Это было началом новой, никому пока не понятной политики. Основанной на не известной никому технологии. Можно было утешать себя тем, что технология эта была направлена на благое дело — уничтожение наркотиков. Но никому не было ясно, на что она могла быть направлена в следующий момент.

Шаткое равновесие мирового сообщества нарушилось.

* * *

Рихард тряхнул головой, возвращаясь к реальности. Конечно, он жадно следил за всеми событиями в России с тех пор, как сбежал оттуда. Он собирал все газетные статьи. Он подклеивал их в огромный альбом.

Он пытался анализировать. Но это не поддавалось анализу. Это не поддавалось вообще ничему.

«— В новом веке нам нужно новое понимание того, как человечество будет жить дальше, — продолжал монотонно говорить в телевизоре президент Волков. — Хватит уничтожать друг друга. Хватит уничтожать природу. В природе человека заложена агрессивность. Нужно справиться с ней. Иначе человек очень скоро разрушит все. Сейчас человечеству нужно сплотиться в борьбе с самым страшным своим врагом — тяге к самоуничтожению. И ликвидировать агрессивность!

— И как же сделать это? Изолировать людей, склонных к агрессии? Может быть, убивать их?

— Необходима продуманная, всеобъемлющая система воспитания…

— Но это же утопия!

— Если хотите — считайте Россию утопией. Состоявшейся утопией. Реализованным обществом счастья.

— Это — антиутопия! — К микрофону прорвался экзальтированный человек с бородой радикально черного цвета. — Россия — это тоталитарное общество, прикрывающееся иллюзией благополучия! Почему с каждым годом уменьшается количество людей, выезжающих из России на отдых? Ваши люди не знают ничего о западных странах! Так было когда-то в пятидесятых-шестидесятых годах. Вы изолируетесь от остального мира!

— Не согласен с вами. Зачем русскому человеку ехать на отдых за границу и лишать себя привычного российского комфорта? Напротив — все больше туристов всего мира предпочитает отдыхать в России. Ломается стереотип, что лучший отдых — это жариться на вредном южном солнце. Человек, знаете ли, все больше заботится о своем здоровье. Самые престижные мировые курорты двадцать первого века — это Уральские горы, Байкал и Камчатка. Тайга, тундра, романтичный русский север…

— Почему вы ограничиваете эмиграцию в Россию?! — не унимался бородач. — Очередь людей, желающих получить гражданство России, растянулась уже на шесть лет! Человек имеет право жить в той стране, в которой хочет! Это завоевание западной демократии!

— Мы не хотим сталкиваться с теми проблемами, которые никак не может решить Европа. Западной демократии нравятся миллионы агрессивных эмигрантов, тяготеющих к экстремизму? Мы достаточно разумны, чтобы учиться на чужом опыте. Мы считаем, что человек должен жить в своей родной стране — цивилизованно и спокойно. А мы постараемся ему в этом помочь. Мы заинтересованы в мире на планете.

— Почему вы отказываете в гражданстве людям мусульманской веры?

— Вера не имеет для нас значения. Вы же знаете — человек, делающий запрос для предоставления гражданства, заполняет анкету для определения агрессивности. А наличие определенной агрессивности — это уже издержки воспитания некоторых… э… южных стран. Не думаю, что это имеет отношение именно к религии…»

Рихард щелкнул кнопкой. Достаточно. Вполне вероятно, что президент Волков не врал. Не было ему необходимости врать, если правда, стоящая за его спиной, была такой хорошей.

Только Рихард уже объелся этим сладким тортом. И когда президент снова заговорил о неагрессивности, приличному и вежливому Шрайнеру захотелось надраться в баре и засветить кому-нибудь кулаком в глаз.

Рихард отчаянно желал выпить чего-нибудь крепкого. Водки, или бренди, или на худой конец шнапса. Но, как выяснилось, гостиница «Ярославская» тоже не входила в «алкогольную зону». Черт возьми!!! Где же находится эта проклятая и желанная алкогольная зона? Можно надеяться, что ближе, чем Уральские горы?!

Герр Шрайнер имел маленькую личную традицию: напиваться в стельку в первый день приезда в любую иностранную командировку. Сейчас он был неприлично трезв. И вся инопланетная роскошь России не могла компенсировать ему этого возмутительного недостатка.

Глава 4

РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ. РЕТРОСПЕКТИВА ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ЖИЗНИ

Николай Николаевич Краев находился в полном душевном раздрае. Не лежалось ему на диване, не курилось. И книжки осточертели. И даже любимый «Будвайзер» не лез в глотку, застревал где-то на уровне хрящевого надгортанника.

И однажды, со злостью запулив книгой в стену, в импортные финские обои, Краев, кряхтя, поднялся и поплелся к телефону. Боли в спине замучили его к этому времени совершенно.

— Давила? — сказал он в трубку. — Слушай, у тебя хороший специалист по спине есть? Невропатолог, или мануальщик, или кто там еще, мать их? Дышать уже больше не могу.

— Самый лучший специалист по твоей спине — это я. — В голосе Жукова не читалось ни малейшего удивления. — Приходи, мой сладкий. Я устрою тебе такие тепловые процедуры, что ад покажется ледяной Антарктидой. Ты будешь бегать у меня как владимирский тяжеловоз и тащить на своей якобы больной спине три центнера груза. Полезного груза.

— Для кого полезного?

— Для тебя, милый, для тебя. Тебе нужна хорошая встряска. Рок-н-ролл на всю ночь. Забыл прикол, чувак? Отлежал мозги на своем диване? Спорю на правое яйцо Ричи Блэкмора…

* * *

Николай не забыл ничего. Хотел забыть — да память у него была так устроена, что не хоронила ничего. Ни книжки не помогали, ни даже водка. Тем более не мог забыть он хорошего. А дружба с Илюхой Жуковым — что было в его жизни лучше?

Оба они учились в Верхневолжском университете. Были одногодками, но терпели тяготы и лишения студенческой жизни на разных факультетах. Коля — на истфиле, Илья — на экономическом. Они были разными — молчаливый, худой Николай, упрямый до исступления. И Илюха — тогда еще не такой круглый, но уже начинающий круглеть, живой, подвижный, штопором ввинчивающийся в любую компанию. Жить друг без друга не могли. Ругались, чуть ли не дрались и клялись, что с этим уродом — больше никогда. И встречались снова — уже на следующий день. «Ты как, чувак?» — «А ты как, Давила?» И улыбки — на половину лица. Карабкались вместе из болота обыденности по лестнице в небо. Придумывали себя. Лепили совместными усилиями двух человек сразу — из двух кусков глины.

Был у них один изъян — общий на двоих. Совершенно не вписывались они в комсомольскую жизнь университета. До статуса мелких диссидентов не дотягивали, открыто не бузили, потому что плевать им было на всю эту марленинскую трихомудйю. Не считали они, что стоит портить себе нервы из-за аморфных, сто раз переделанных заветов вечно живой мумии, никогда даже не слышавшей блюза. И все равно слыли неблагонадежными.

Николай-то ладно, еще туда-сюда. Ну прочитал политинформацию на немецком языке — кто знает, что говорил, может, какую антисоветчину? Ну завалил работу по ДНД, стенгазете, физкультуре, сбору денег в Фонд мира и всему, что только ему поручали. Неприятно, конечно. Если бы троечник какой-нибудь был — это вполне объяснимо. Но один из лучших на потоке — и такой откровенно аполитичный? Нехорошо, нехорошо.

Но это было просто «нехорошо» — без всяких оргвыводов. В конце концов, парень из простой семьи, тихий и достаточно незаметный. Почудит и перестанет. Ситуация же с Ильей Жуковым тянула на больше чем просто «нехорошо». Потому что Илья Жуков, сын Крупного Партийного Работника, так себя вести не должен был. Поначалу взвалили на него недюжинную общественную нагрузку, которую он и влачил полтора курса. А потом, очевидно находясь под губительным влиянием друга своего, тихого Коли, вдруг заявил, что с него хватит. Что, если ребяткам из комитета комсомола так нравится, пусть они и выполняют все эти идиотские поручения, от которых никакого толка.

С Ильей Жуковым решили разобраться потихоньку. Чтобы не портить карьеру будущему хорошему человеку. Вызвали его в этот самый комитет комсомола. Сидело там всего человек пять — наиболее либеральных и продвинутых в демократическом плане. И спросили они мальчиша-плохиша строго, почему это не желает он работать на общественное благо?

«А потому что никакое это не общественное благо, — отвечал мальчиш-плохиш. — Это только ваше благо, а я от этого ничего не имею, как и большинство остальных, недостаточно приближенных к вам студентов. Это просто НЕЧЕСТНО».

«Ах ты, проклятый приспешник буржуинов! — воскликнули комсомольцы. — Да как смеешь ты называть нечестным великое социалистическое дело, светлые идеи, проповедниками которых мы являемся?! Да мы тебя в порошок сотрем! Из комсомола выгоним! Из университета!»

«Стирайте! Выгоняйте! — гордо ответил плохиш, он же Давила. — Но только сперва разрешите объяснить вам, почему я считаю ваше дело нечестным. И к сведению вашему, все эти факты при определенных условиях могут стать достоянием широкой комсомольско-молодежной общественности!»

А потом Давила стал загибать пальцы.

«Вы пьете спирт из чайника. Вон из того, — сказал Давила и загнул первый палец. — Так проходит большая часть ваших комсомольских собраний. Позавчера Шурик Пупин так надрался, что облевал, простите, Красное знамя, и отстирать никак не удается, поскольку он закусывал килькой в томате. — Давила загнул второй палец. — Кроме того, мне достоверно известны факты половых сношений на том диване в углу. Могу привести поименный список совершавших половые акты, при желании — с указанием точных дат. — Давила загнул третий палец, хотя мог загнуть бы все пальцы на руках и на ногах — по количеству половых актов. — Две недели назад проведено распределение туристических путевок в Прибалтику. По невероятной случайности, полностью опровергающей теорию некоего Эйнштейна, восемнадцать путевок из двадцати пяти получили члены комитета комсомола и их политически подкованные подружки». Давила пытался согнуть очередной палец, но этого уже не потребовалось.

«Не выдавай нашу великую тайну!» — взмолились комсомольцы.

Информированность всегда была оружием Давиды. Его щитом и мечом. Тот, кто не принимал этого в расчет, рисковал остаться в дураках. В безнадежных дураках.

«Ребятки, — сказал тогда Давила, — вы что, думаете, что я против того, что вы здесь пьете, и трахаетесь, и в Прибалтику на халяву ездите, и анекдоты про Брежнева травите? Я и сам люблю все это делать. Только знаете, что НЕЧЕСТНО? То, что вы делаете вид, что вам это не нравится. И то, что вы запрещаете делать это нам, простым смертным, именем какого-то там кодекса строителей коммунизма. У меня есть деловое предложение. У вас — своя свадьба, у меня — своя. О'кей?»

Илью Жукова больше не трогали. Видные представители университетского комсомола делали вид, что Жукова не существует в природе. Они боялись его.

Таким Илюха Жуков был на младших курсах. И совсем уже другим — к окончанию университета. У него и вправду была своя свадьба. Он рос, последовательно развивая собственные принципы. В свое понятие о честности он вкладывал порядок, целесообразность для общества, желание сделать так, чтобы стало лучше всем, а не только тем, кто обладает быстрейшей реакцией в хапанье кусков. Давила сам умел хапать лучше и талантливее всех. И всегда делился с другими.

Он не был Робин Гудом. Просто ему неинтересно было создавать маленький благополучный микрокосм. Он стремился к большому благополучному макрокосму, в центре которого, конечно, стоял он — благодетель и носитель справедливости.

Делал ли когда-нибудь Давила что-то для себя лично? Краев попытался вспомнить. Нет. Для себя лично — нет. Давила был идеальным орудием общественного порядка и целесообразности. Солдатом порядка. Он анализировал любую ситуацию без труда. Он расставлял все по своим местам. Он никогда не боролся — он работал. Арсенал его средств в достижении цели был безграничным. Он помогал слабым, если видел, что они того заслуживают, но не могут пробиться сами. Он сметал сильных, стоящих на его пути, если считал, что деятельность их вредна обществу и определяется лишь эгоизмом. Он вербовал сторонников, не считаясь с их мнением. Он искажал информацию так, что она звучала правдивее, чем чистейшая правда. И в конечном итоге он добивался своего. Добивался своего для других. В этом и состояла честность для Ильи Георгиевича Жукова.

Понятия «честности», бывшие когда-то общими для Краева и Жукова, разошлись в разные стороны. Краев не любил врать. Не любил делать гадости другим. Давила врал и гадил. И что же в результате? Давила приносил людям пользу — добивался своего не мытьем, так катаньем. Большинство людей обожало Жукова. И его было за что обожать. Краев должен был признаться себе в этом.

Краев не врал — и потому был молчуном, чтобы не произносить лжи. Порою он начинал верить в то, что делает что-то честно и хорошо. Он делал рекламную кампанию людям, в отношении которых вдруг решил, что они честны. И в результате прокладывал путь наверх очередным лгунам. И вот уже многие прежние друзья избегали общения с Краевым, называя его продажной крысой.

Пожалуй, Давила переигрывал Краева по всем статьям. Краева не за что было любить. С женой и то прожил всего три года. Слава Богу, хоть детей не нажили. Платил бы сейчас алименты. А так — ушла, хлопнула дверью. Крикнула: «Катись ты к черту, сухарь, ничтожество! Женись на своем телевизоре!» Слава Богу. Краев никогда не жалел, что эта женщина ушла из его жизни. Она не подходила ему — так же, как и все женщины, остающиеся в его постели более одной ночи. Краев хотел быть один. Так было проще.

Но сейчас Краев загнал себя в угол. Он разочаровался во всем. Он решил не совершать более ничего дурного и в результате погрузился в полную бездеятельность. Он стал настолько одинок, что жизнь его потеряла всякий смысл.

Он не хотел идти к Давиле. Он не хотел работать с Давилой. Но ему нужно было поговорить с Ильей Жуковым. Тем Илюхой, который не мог полностью умереть в Давиле.

«Я только поговорю с ним и уйду, — сказал себе Краев. — И все. Ей-богу, все».

Он стал собираться в путь. Делать это становилось с каждым разом все труднее. Все труднее было открывать дверь и выходить в холодный мир, подставив свою душу сквознякам.

* * *

— Так. Пожаловал. — Давила со всех сторон оглядывал Краева. — Как твоя несчастная спинка поживает? Лечиться будешь?

— Водкой? Нет.

— Это правильно, — одобрительно сказал Жуков. — Водка расслабляет, но она же снижает остроту интеллекта. А нам предстоит мозговой штурм.

— Я не хочу штурма, Илья, — надломленно произнес Краев. — Я не смогу тебе помочь, извини. Мне самому помощь нужна.

— Мы поможем друг другу. Я найду тебе самого лучшего специалиста в медицине. А ты включишься в нашу избирательную кампанию. Выиграют все — и твоя спина, и общество.

— Илья… — Краев болезненно скривился. — Ну разве в спине дело? Душа у меня не на месте. Душа болит! Душу ведь мануальной терапии не подвергнешь.

— Душа? — Жуков задумчиво почесал переносицу. — Найдем тебе психотерапевта.

— Мне ты нужен! Ты! Мой Илюха Жуков! Ты всегда лечил меня лучше всяких психотерапевтов. А теперь ты вдруг занялся переустройством России. Тоже мне спаситель Отечества новый нашелся! Тебе уже не до меня…

— А тебе до меня было? Я ведь звонил тебе — не раз и не два. А ты семь лет носу не показывал. Загордился. Ну как же — звезда московского телевидения. На звонки мои не отвечал. Списал меня из друзей? Полет у меня творческий не тот? Ну кто я такой — администратор верхневолжского пошиба. А я вот следил за тобой издалека — радовался за тебя. Как та твоя передачка-то называлась? «Природа вещей»?

— Да. Из-за нее-то все и началось. Все мои неприятности.

* * *

Передача называлась «Природа вещей». Она выходила на одном из центральных каналов в шесть часов вечера — неплохое время для передачи-дебютанта. Четыре года назад. Была тогда у высшего руководства навязчивая идея — повысить морально-просветительный уровень российского телевидения. Вернуться к вечным ценностям. Как обычно, в ходе перестройки вещательной сетки канала временно пострадали пара мыловаренных сериалов, симпатичная ведущая новостей и несимпатичный злобный политический комментатор, горячо любимый угнетенным пролетариатом. Зато на место, освободившееся после хирургического удаления намертво вросшей «Рабыни Барбары», шеф-редактор с удовольствием поставил милую передачку «Природа вещей», специально изготовленную по такому случаю.

Передача действительно была изготовлена «под идею». И автор ее, средней молодости режиссер Н.Н. Краев, был приглашен к шеф-редактору именно с этой целью. Краев к тому времени работал на телеканале три года, неуклонно прогрессировал в телемастерстве и телекарьере. Будучи сперва на подхвате, скоро отличился способностью сделать из любого дерьма конфетку. Впрочем, эта же особенность преподнесла ему дурную услугу — в основном Краев занимался «вылизыванием» передач более маститых режиссеров.

На этот раз Краев, похоже, дождался своего часа. На канале даже пари заключали, какой будет первая полностью самостоятельная передача Коли. Кто-то говорил, что Коля, конечно, облажается — влезет в эфир, снимет обет молчания и будет тупо трепать языком, насилуя несчастных собеседников. Иные же осведомленно утверждали, что там будет сплошная компьютерная графика — закрученные туннели в кривую сюрреалистическую клеточку, телки в сверкающих купальниках из жидкого металла, калейдоскоп фантастических фиолетовых образов, что задействованы лучшие специалисты и в это дело вбухана половина бюджета телеканала, по особому распоряжению амбициозного шефа, само собой…

Того, что получилось, не ожидал никто. Передача была научно-популярной — место таковой было, на первый взгляд, скорее на канале «Культура». Вел передачу седой благородный господин в плаще — этакий русский Шерлок Холмс. Начал он с постановки некоего вопроса и теперь вел собственное расследование, докапываясь, откуда ведут происхождение шестеренки в настенных часах. Несмотря на явную скучность и несовременность предмета расследования, в течение сорока пяти минут действие развивалось настолько неожиданно и разнообразно, что оторваться от экрана было невозможно. Размахивая полами плаща, ведущий переносился в различные страны и эпохи, показывал пальцем на какие-то предметы, говорил что-то негромким, но хорошо поставленным голосом. В конце передачи случайный телезритель, захлопнув рот, обнаруживал, что первый вопрос благополучно решен, но это не имеет никакого значения, потому что появились еще три нерешенных вопроса, подстегивающие его неудовлетворенное любопытство. Кроме того, имело место совершенно необъяснимое скопление у телеящика остальных членов семьи — от сопливых недорослей до слепоглухонемой прабабушки — гуманоидов, принадлежащих к различным и несовместимым возрастным и социально-экономическим слоям.

Мнение пожизненно объевшихся телекритиков было добродушным и почти единодушным — передача в общем-то «никакая», но канон выдержан и интерес зрителей должен наличествовать. В газетах промелькнули упоминания, диапазон которых простирался от «интеллектуальной жвачки» до «безыскусного оживления заведомо мертворожденного». Н.Н. Краев не отвечал на звонки, заперся в монтажной и изготавливал второй выпуск передачи. Шеф загадочно улыбался и потирал ручки.

Секрет удовлетворенности шефа выявился уже через неделю. Рейтинг второго выпуска превысил рейтинг первого в двадцать раз и сравнялся с передачей «Что? Где? Когда?». Коля хмуро кивал на поздравления. В «Антенне» поместили смазанную цветную фотографию седого ведущего в рубрике «Рекомендуем посмотреть». А в российских учреждениях, как государственных, так и частных, представители различных социальных групп обсуждали новые шесть вопросов, неизвестно каким образом оставшиеся нерешенными. Самым острым и неразрешимым был вопрос: «Почему в швейной иголке есть дырочка?»

В это же время появились признаки интереса к Краеву. Интерес почему-то в основном высказывался циничными хмырями в шершавых пиджаках — специалистами по пиару. Коля никогда не занимался рекламой — не хотел соваться в область производства синтетической субстанции для промывки мозгов. Всех хмырей, которые ловили его за рукав в коридоре и предлагали поместить на плаще ведущего рекламу мастики для паркета или сангигиенических прокладок, Николай посылал к шефу. В результате плащ удалось отстоять в невинной незапятнанности, но в передачу была введена дополнительная рекламная вставка.

Широко известный в московской телевизионной среде М.Ж. выманил Краева на чашечку кофе, пообещав подкинуть творческую идейку. Для Коли это было Удивительно и ново — обычно идейки выцыганивали У него. Откидывая умеренно длинные волосы томным жестом, М.Ж. сказал: «Слушай, Ник, тут у одной фирмешки энджой случился. Они — дилеры по трейду, не очень крупные, но на конечностях стоят. И тут немчура, которая ихний продакшн ляпает, решила на наш рынок двинуть. Промоушн им нужен путный, ну ты понимаешь. В плане массы. Бабки неплохие на это дело кидают. Ты сейчас в топе, Ник. Созерцал я твой релиз. Не поверишь — понравилось. Есть возможность срубить капусту. Приличную капусту. Быстро и без огласки».

«Типа?» — поинтересовался Краев. Его подташнивало — то ли от бессонной недели, то ли от трех чашек непривычно дорогого кофе и, уж безусловно, — от М.Ж.

«Понимаешь, эта немецкая компаха, она — эксклюзивный изобретатель своего товара. В этом весь ключ…»

«Эксклюзивный изобретатель? — Краев недоуменно качнул головой. — Это как понимать?»

«Ну, короче, они изобрели свой товар там, в Германии. Пятьсот лет назад еще. Технология там специальная, ручная сборка, вековые традиции германского качества и прочая бодяга. Но в этом ключ! Они первые товар сделали, понимаешь? Остальные — жалкие подражатели. Значит, делаем так. Твой ведущий задает вопрос. Типа, откуда это ведет происхождение? Демонстрирует товар — родной, немецкий. Расследование. Выясняется — изобретено немцами, основоположник фирмы — такой-то. Фамилия. Вот и все! Никакой открытой рекламы, заметь! И честно, между прочим! Потому что изобретено на самом деле этой фирмой. А дальше — наше дело. Мы начинаем свой промоушн товара — по стандартной схеме. На твою передачу не ссылаемся — все шито-крыто. Но уже и так все знают товар, потому что тебя смотрят все. Двадцать штук гринов — твои! Из них три штуки отдашь мне».

Краева тошнило все сильнее. Нажил, наверное, себе язву желудка со всей этой телепахотой. Пивка разве что? «Будвайзера».

«Что там за товар?» — спросил он, прикрывая рот рукой.

«Ну эти… Ерши. Для чистки унитазов. Эксклюзив. Германское качество. Тебе-то не все ли равно?»

Краева вырвало. Вырвало наконец-то. Он блевал, опустив голову и широко расставив ноги, чтобы не запачкать ботинки. Метал харчи и давился от смеха одновременно. Это было странное чувство — ему еще не приходилось заниматься двумя одновременными действиями в таком экзотическом сочетании.

«Извини, — сказал он, вдоволь проблевавшись и прохохотавшись. Вытер салфеткой рот. Вытер платком слезы. Уборщица молчаливо суетилась, протирая пол, спина ее выражала презрение. — Извини. Слушай, М.Ж., как ты думаешь, пятьсот лет назад унитазы были?»

«Откуда я знаю, что там было — пятьсот лет назад? — М.Ж. раздраженно закуривал сигарету. — Были, конечно. Куда ж они срали-то, эти немцы? Какая разница? Ты согласен или нет — я не понял?»

«Нет».

«Дурак, — бросил М.Ж. — Ты просто дурак, Краев. Такие бабки… Нет, ты подумай…»

«Я — дурак. — Краев снова начал неприлично давиться — то ли от икоты, то ли от смеха. — Я — дурак! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — А ты — идиот, М.Ж.! Ты — полный идиот! К тому же напыщенный и пошлый!»

«Ну и вали отсюда…»

Краев свалил. С огромным удовольствием. Он все чаще получал удовольствие не от общения с людьми, а от необщения с ними.

Реклама туалетных ершей позже появилась в рекламной вставке — в общепринятом порядке. Ролик занимал десять секунд. Унитазные ерши — коротко стриженные, благородные, блондинистые, как и подобает истинным арийцам, восседали там за длинным столом вместе с советом директоров фирмы. «БОЛЬШОЕ ДЕЛО ДОЛЖНО БЫТЬ ЧИСТЫМ. МНОГОВЕКОВОЕ КАЧЕСТВО ОТ ОСНОВАТЕЛЕЙ ФИРМЫ „АРШ“»[2], - гласила надпись, выполненная готическим шрифтом.

Третий выпуск краевской передачи собрал уже полстраны. Двенадцать вопросов, оставшихся после него, цепляли население острыми рыболовными крючками. О передаче заговорили везде — и все разом. На верхах нечленораздельно, в соответствии с остаточными возможностями дикции произнесли, шта, понимаешь, это хорошо, потому шта — несет и, понимаешь, повышает! В «Комсомольской правде» опубликовали статью «Ходим мы по Краеву родному». Писали, что в целом традиционно, и в то же время свежо, и, конечно, есть какой-то необъяснимый секрет. И тут же раздался первый крик души. Академик Запечьев, большой спец по идеологическому вскармливанию народа еще с хрущевских времен, случайно включил телевизор в восемнадцать ноль-ноль и не смог оторваться от кресла до конца передачи — даже тогда, когда этого настоятельно требовала запущенная простата. В результате кресло было безнадежно испорчено. Запечьев выступил с гневнейшей тирадой, в которой утверждал, что современные средства перешли все рамки приличия в использовании непозволительных методов воздействия на неокрепшие российские души и открытое вредительство масс-медиа в виде индуцированного наркотического транса в наибольшей мере проявляется в пресловутой передаче «Природа вещей». «Никакого Николая Краева в природе не существует, — писал он. — Никогда мы не видели такого режиссера, да и вряд ли увидим, ибо ни к чему зомбирующим простодушного обывателя воротилам шоу-бизнеса показывать свое лицо — слишком неприглядное, чтобы соответствовать мещанским псевдоинтеллектуальным притязаниям, насильно вбиваемым в головы одураченных. „Природа вещей“ — это скорее природа вещизма, когда подлинная тяга к знаниям заменяется телевизионным суррогатом, а российская извечная пытливость ума растворяется химическими реактивами, сделанными по американским рецептам».

И тут же облик Н. Краева промелькнул в нескольких выпусках новостей — субтильный силуэт, полуразвернутый в попытке убежать от камер, дешевый свитер, острый носик, колючие, настороженные глаза. Это сработало против автора — ожидалось, что создатель передачи, повышающей тягу к знаниям и защищающей традиционные моральные устои, должен с удовольствием давать интервью и охотно теоретизировать на любую тему. Видный политический диссидент, недавно перебравшийся из-за бугра обратно на историческую родину, выступил по телеканалу, издавна противоборствующему с той компанией, в которой работал Краев. В своей длинной, но эмоциональной речи он повторил идеи академика, заменив иностранные термины древнерусскими словами. В частности, слово «реактивы» звучало у него как «изгноившиеся помои».

Четвертая передача все же вышла в срок. Рейтинг продолжал расти зловеще — как раковая опухоль. В публикациях «Природу вещей» уже открыто называли примером применения технологии массового гипноза. Николай испугался сам. Он тщательно просчитывал конструкцию передачи, но не ожидал такого убойного эффекта. Что-то он сделал не так. Перестарался.

Шеф вызвал Краева в свой кабинет. «Читал?» — с тихой яростью спросил он, выложив перед Краевым газету. «Читал». — «Честно скажи — использовал какие-нибудь технологии?» — «Использовал». — «Современные?» — «Современнее не бывает». — «Сволочь! — заорал шеф. — Да ты хоть понимаешь, что меня теперь с дерьмом съедят?! Почему ты меня не предупредил? Ты же популярку делаешь, а не пиар!» — «Вы же сказали — нужно сделать рейтинговую передачу…» — «Господи… Заставь дурака Богу молиться… Ну чего ты туда навалял? Нейролингвистику? Эффект связки?» — «Нет». — «А чего?» — «Это даже не технология, — сказал Краев. — Там нет традиционных пиаровских штампов. Это все обман — весь этот паблик рилейшн. В моей передаче все наоборот. В противоположность стандартным схемам. Это мои собственные наработки. Я же не думал, что так получится…» — «А надо было думать! — веско заявил шеф, уже смягчаясь душой. — Собственные наработки, говоришь? Ну ладно. Даю тебе неделю для исправления. Рейтинг надо снизить. Раза в два. Добавь туда побольше зауми. Пусть твой ведущий говорит как занудный профессор. Половина аудитории сразу отвалится. Всему вас учить надо…»

В тот же день на заседании шеф сказал, что традиционные принципы пиара морально устарели и перестают работать. И что необходимо подключение новых, нетрадиционных методик в завоевании информационного рынка. «Двадцать первый век на подходе, господа! — произнес он торжественно. — Это будет век прогрессирующей доминанты когнитивной информабельности! И мы должны учесть это. Будем работать…»

И всем сразу стало ясно, что шеф знает что-то такое, чего не знает никто. Что у него есть кое-что в заначке.

Пятый выпуск передачи был старательно испорчен. Ведущий был гримирован небрежно, и сразу стало видно, что никакой он не моложавый герой, а старый актер третьего эшелона в синтетическом парике, шепелявящий из-за плохо вставленных зубов. Говорил он долго и до того непонятно, что сам запутался в терминологии. К концу передачи осталось всего три вопроса, самым сложным из которых был: «Почему бумага плоская?»

Рейтинг превзошел все ожидания. Интерактивный опрос показал, что никто не бросит смотреть передачу, даже если ведущий будет страдать гнездной плешивостью и окончательно растеряет все зубы. Передача завоевала истинно народную любовь.

Шеф снова вызвал Краева. На этот раз он не употреблял ненормативной лексики. Смотрел на режиссера не то что совсем по-отечески, но с хорошо поставленным выражением плохо скрываемой симпатии.

«Николай Николаевич, по-моему, вы созрели, — сказал он душевно. — Смотрел ваш последний выпуск. Это уже, знаете ли, почерк мастера. Большого мастера, не побоюсь этого слова».

Краев понял, что передачу «Природа вещей» он больше делать не будет.

«Ну сами подумайте, что для вас — какая-то ерундовая научно-популярная передачка? — Шеф говорил, говорил, говорил и размахивал сигаретой. Пепел падал на стол. — Это не ваш масштаб. Я тут давно вынашивал… Сами понимаете, где сейчас лежит перспектива… И между прочим, эти технологии уже изжили себя… И не надо быть семи пядей во лбу… Нет, это же форменная подмена предмета… Мы еще покажем всем… Небольшой отдельчик, но дело не в размере… Наиболее подходящая кандидатура… Вы сами не представляете, на что вы способны…»

«Иными словами, вы предлагаете мне заняться рекламой?» — встрял Краев, разорвав бесконечные цепи словосочетаний, коими опутывал его шеф.

«Руководством… — Шеф несколько понизил голос. — Я же говорю — вы будете руководить новым отделом позиционирования. А старый сам отомрет, как только покажет свою неконкурентоспобность…»

«Я хочу делать свою передачу! — упрямо сказал Краев. — Мне нравится ее делать. И она нравится людям. А на все остальное мне наплевать».

«Да что вы заладили? Передача, передача! Другие ее сделают. Если хотите знать, то есть тенденция…»

Краев резко встал, вмял окурок в пепельницу.

«Все, — произнес он. — Увольняюсь».

Мазохистское удовлетворение великомученика окатило его волной сладостной боли. Он вдруг осознал, что действительно созрел. И недостоин унижения, которое становилось для него естественным, как прокуренный воздух студии. Он повернулся и вышел из кабинета шефа.

Передача «Природа вещей» действительно существовала какое-то время после ухода Краева из телекомпании. Делал ее неплохой режиссер. Однако передача стала напоминать инвалидный кусок старого мяса — бывшее позвоночное, из которого выдернули спинной хребет. Ее сдвинули с престижного места, затем убрали куда-то на задворки вещательной сетки. Урезали время до тридцати минут, потом до двадцати… «Природа вещей» умерла так незаметно, что никто не слышал ее последнего вздоха. Никто не поцеловал ее в холодный лоб.

А Краев пустился во все тяжкие. Теперь он был нарасхват. Однако некоторый врожденный снобизм не дал ему направиться в ту область телевидения, в которой образцом мужского начала является карамель на палочке; идеалом женской красоты — девушка, вид со спины, формой напоминающая кофейную банку; а символом безупречного вкуса и изысканности — жеванная в течение целой недели (сверхустойчивый вкус!) подушечка из синтетической резины. Имелась еще одна стезя — реклама политическая. Здесь существовала иллюзия выбора. Выбора для режиссера. А Краев, с его репутацией новоявленного PR-кудесника, чудаковатого, но гениального, имел право на выбор.

Он долго думал, прежде чем решиться. Нужно было сделать верный первый шаг, чтобы не брести потом всю жизнь по колено в навозе. Как известно, навоз является продуктом естественных жизнеотправлении разнообразных скотов и при перегнивании превращается в ценное удобрение, повышающее плодородие почвы. Но Краеву не нравился запах. Он все еще мечтал найти что-нибудь стерильное, не пахнущее.

И, кажется, он наткнулся на нечто подобное. Два начинающих политика: один московский, другой верхневолжский, один довольно пожилой, другой относительно молодой, оба бедные и, безусловно, честные. С точки зрения эффективного позиционирования были они продуктом абсолютно бесперспективным, не подлежащим раскрутке и даже просто улучшению. Ни один приличный пиарщик не взялся бы за них, дабы не портить свою профессиональную репутацию. Ситуация отягощалась тем, что оба и не собирались обращаться к профессионалам. Денег у них не было.

Краев составил собственное досье на этих двоих. Убедившись, что оба не являются носителями социалистических атавизмов, в достаточной мере интеллектуальны и интеллигентны и проявили себя в предыдущей жизни с положительной стороны, Краев решил с ними работать.

Оба кандидата были похожи на самого Краева — такие же идеалисты, зацикленные на индивидуально понимаемой порядочности. Поэтому разговор с каждым из них получился душевным и мало напоминал торг продавца и покупателя. Краев загорелся. По ночам он сидел и лихорадочно писал концепции. Прочитав оные, любой стандартный пиаровец покрылся бы трупными пятнами. Днем Краев колесил между Москвой и Верхневолжском, контролируя каждую встречу своих кандидатов с избирателями, правя их интервью в прессе, натаскивая их, как нужно говорить, смотреть, одеваться, ходить, пахнуть и сморкаться.

Кандидаты Краева не были похожи ни на кого из своих конкурентов — не сливали компромат, не обещали несбыточного, не ездили в шикарных авто с сопровождением. Но не казались и бедными родственниками, вылезшими из низов для установления всеобщего уравнивания. Краев разрабатывал старый образ «своего человека наверху», но по-новому. Он тщательно просчитывал, каким должен быть «свой человек» в данный момент, именно на этих выборах. Это совершенно не соответствовало общепринятым к тому времени стереотипам политической рекламы. Но это работало. Рейтинг кандидатов быстро полз вверх. Они переигрывали остальных без особого труда.

Конкуренты спохватились — имиджмейкеры начали работать «под Краева», кандидаты временно поставили в гаражи свои «мерседесы» и «саабы». Но было поздно. Выборы состоялись, и оба кандидата прошли в Государственную думу с впечатляющим результатом.

Краев был окрылен. Поле для его деятельности было безграничным. Выборы вспыхивали на территории огромной страны то в одной, то в другой губернии, как участки локальной энтропии. Краев привносил в них порядок — такой, какой приличествовал его мировоззрению. Он приезжал, он собирал информацию, он выбирал самого честного кандидата и предлагал ему свои услуги. Его кандидаты побеждали всегда.

Краев еще не успел проанализировать результаты своей деятельности. Но уже начал подводить некоторые итоги и строить планы. В планы эти входило внедрение честных людей в органы власти на всех этажах, постепенная эволюционная замена ими коррумпированных чиновников, засидевшихся на своих местах, и, в конечном результате, выведение страны на новый уровень нравственности и благосостояния. Николай даже термин новый придумал, пока еще для личного пользования, — «Партия честных».

Появились деньги. Большинство избранников Краева по-прежнему были изначально бедными, но теперь — странное дело — как только становилось известно, что за раскрутку кандидата принялся сам Краев, спонсоры начинали атаковать их с энергией бронебойных снарядов. Николай действовал в своей привычной манере — выбирал среди них наиболее честных, предпочтительно производственников, и принимал денежные переводы, щепетильно ведя всю бухгалтерию. Кропотливо заполнял налоговые декларации. Почти не комментировал грязную ложь, которая периодически выплескивалась на него средствами массовой информации. И при этом всегда оставался в тени. Не любил он шумной славы.

Еще в кабинете телевизионного шефа Николай понял, что действительно созрел. И это было правдой — созрел он быстро, но окончательно. Тогда он еще не думал о том, что полностью созревший плод имеет два способа дальнейшего существования — либо его едят, либо он падает и подвергается гниению, неизбежному, как все природные метаболические процессы.

Краев был почти идеален. Это и оказалось причиной его душевного краха. Его не понадобилось есть. Он упал и начал разлагаться сам. Потому что те люди, с которыми он работал, на которых возлагал надежды, перенося на них свои умозрительные представления, оказались далеко не идеальными. Кем они были? Обычными людьми.

Некоторые, правда, так и остались до конца честными. Но быстро выяснилось, что честность и несокрушимое стремление их к справедливости были скорее признаком психопатического состояния, чем нормой. Такие люди начинали войны со всеми подряд, ибо считали себя единоличными собственниками честности и справедливости. Всякий, кто выступал против их мнения, автоматически объявлялся лгуном и негодяем.

Долго такие люди у власти не держались. Политическая машина быстро перемалывала их, отправляя в стан вечно борющейся мелкой оппозиции. Краев был даже рад этому. Ему неприятно было видеть, что он ошибся в своем выборе.

Большинство же прорвавшихся при помощи Краева наверх адаптировались очень быстро. Получали московскую прописку. Перекраивали местную собственность, стараясь не обделить себя и бывших спонсоров. Занимались текущими делами — большими и маленькими. И не проявляли при этом ни малейшего желания вступить в «Партию честных» и заняться коренным переустройством мира. С Краевым, прошлым своим благодетелем, разговаривали поначалу уважительно, потом их «да» все больше становилось похоже на «нет», а затем Краева и вовсе перестали пускать на порог. Мало ли придурков достают приличных людей своими чудачествами?

Краев приелся. Неизвестно, что стало бы с его своеобразной методикой предвыборных кампаний, сохранила бы она дальше свою эффективность или нет, потому что Краев сам хлопнул дверью. Он потерял работоспособность. Он потерял вообще всякое желание работать, потому что заполнивший его душу вязкий депрессивный туман сбил его с ног, бросил его на колени. Краев, как младенец, оставшийся в незрелости до средних лет, вдруг открыл для себя простую истину, нельзя не испортиться, придя к власти. Он увидел, что система либо раздавливает людей, либо переделывает их по своему образцу. Но понимание пришло поздно. Николай оказался слишком слабым человеком, чтобы переварить крушение идеалов. Психика Краева рухнула, раздавленная грузом разочарования.

Николай Краев ушел в глубокое подполье и постарался сделать все, чтобы о нем забыли. Ему понадобилось полгода, чтобы кое-как подавить в себе желание залезть в ванну и вскрыть вены. И теперь он валялся на диване и читал книжки. Проедал деньги, заработанные за последние три года. Денег пока хватало.

* * *

— Я разочаровался, — сказал Краев. — Не хочу разочаровываться еще раз. Не хочу разочаровываться в тебе, Илья.

— Ты знаешь меня, Николай. — Жуков положил руку на плечо Краева, сдавил его сильными пальцами. Он был серьезен, как никогда. — Ты знаешь, что я не предам… Ты знаешь. Мы должны сделать это. Вместе.

— Ты не представляешь, куда лезешь! Тебя никогда не били по-настоящему. Ты везунчик, Жуков. Тебе всегда везло. И ты думаешь, что тебе будет везти всегда?…

— Меня не били? — Давила криво, зло усмехнулся. — Смотри!

Он с треском дернул рубашку вверх, и Краев увидел грубый шрам. Шрам пересекал живот Давилы наискось — сверху донизу. Стягивал толстую кожу уродливым багровым рубцом.

— Я полз двадцать минут по земле до ближайшего дома, — сказал Давила. — От того места, где меня пырнули ножом. Я заправлял свои кишки обратно рукой, потому что боялся получить инфекцию. Ты представляешь — я должен был подохнуть сразу! Они были в этом уверены. А я полз и думал об инфекции. Идиот, правда? Нашел о чем думать. Только они не рассчитали. Давила очень живучий. Живучий…

— Кто тебя? — Краев побледнел.

— Было кому… Ты думаешь, я просто так бросил свою избирательную кампанию и ушел в тень? Многим я тогда яйца оттоптал. Они пытались со мной договориться. Но потом поняли, что не удастся…

— Илья… — Краев мотал головой, пытался собраться с мыслями. — Мало тебе досталось? Прости… Ты же умный человек. Ты должен понимать. Это же гора! Вот что ты пытаешься сделать — сдвинуть гору. Маленький человек не может сдвинуть огромную гору. Он может расшатать пару камней из основания, даже выдернуть их. Только его задавит. Неминуемо задавит осыпавшейся лавиной. Я видел людей, которые пытались сделать это. Я сам был таким. Я успел увернуться. Как видишь, жив. Только… Только я больше не хочу туда лезть.

Может быть, я — маленький человек. — Давила заправлял рубаху обратно под ремень. — И ты — маленький. Но только я не один. Есть силы… Определенные силы в нашей стране, которые хотят развалить эту гору и построить нормальное, не уродливое общество. А еще есть знание. Знание, которое делает каждого человека равнозначным тысячам.

— Знание… — Краев горько усмехнулся. — Деньги — вот что решает все. Те самые зелененькие доллары, которые ты так не любишь. Годовой бюджет России равен половине бюджета города Нью-Йорка! Ты думаешь, это просто так? Проявление экономического убожества? Ничего подобного! Деньги есть, но они не на поверхности. Это как айсберг. Девять десятых денег страны даже не зеленые — они черные. Это очень удобно. Тому, кто контролирует реальные финансовые потоки, нет проблем быстро выдернуть миллиарды и бросить их в нужном направлении. У тебя есть такая возможность? Нет? Тогда не строй иллюзий.

— Это не иллюзии. Все возможно.

— Ничего не возможно! Это судьба нашей страны. В российской системе тесно срослись преступность, производство, политика, финансы и все, что угодно. Система эта устойчива, несмотря на ее кажущуюся хаотичность. В этой системе, в сущности, заинтересованы все — от королей-банкиров до старушек, которые продают сигареты около магазина. Никто не хочет подохнуть с голоду. Все связано тысячами нитей — сверху донизу. И ты собираешься разрушить эту систему?! И ты говоришь мне, что не питаешь иллюзий?!

— Знаешь, в чем ты не прав? — сверкнул яростно глазами Давила. — В том, что в такой уродливой системе заинтересованы все. Большинство людей приспосабливается к такому уродству только потому, что у них нет другого выбора. Нормального выбора. Отдача от их рабского труда минимальна. Они не живут, а просто существуют. Количество же людей, получающих в такой системе достаточно и сверхдостаточно, не так велико. Их немного, и ты сам это знаешь! Их даже ни к чему сажать в тюрьму. И они далеко не безнадежно тупы. Их только нужно заставить работать на страну.

— Ни хрена! — выкрикнул Краев уже со злостью. — Ни хрена не выйдет! Кто тебе на страну будет работать? Эти разжиревшие индюки? Можно, конечно, снова ввести казарменный строй и заставить работать из-под палки тех, кто не успеет сбежать! А потом снова бороться за демократию? Ни у кого не получилось и у тебя не получится! Это невозможно в принципе!

— Зачем ты лжешь? — Давила медленно поднимался с места. Щеки его побагровели. — Ты лжешь! У кого это не получилось? У них там, за бугром, почему-то все получилось. — Давила показал большим пальцем куда-то за спину. — Немцев и англичан разбомбили в прах, города в руинах лежали. Япошки были отсталыми, только что разве по деревьям не лазили. Итальянцы платили своей мафии, шагу не могли сделать без ее ведома. У испанцев фашистский режим был до семидесятых годов. Сидели все в том же дерьме, что и мы. А потом взяли и вылезли! Знаешь, почему? Потому что люди нашлись! Люди, которые знали свое дело! Не рефлексировали, как ты, Краев, аморфный ты клубок нервов, а работали! Расчищали авгиевы конюшни. Вывозили говно — цистернами, составами! И разгребли! А мы что — хуже? Да, мы хуже! Не потому, что мозги у нас слабые. А потому, что души у нас слабые! Мы предпочитаем жить в говне, лишь бы нас не трогали. Хвастаемся еще при этом выдающейся своей приспособляемостью! Вот возьмем к примеру тебя, Краев. Ты — типичная российская амеба! Слизистый кусочек умных мозгов, который плавает по своей луже. Поближе к свету и жратве, подальше от раздражающих субстанций. Да нет, ты уже не слизь, ты — гной, Коля! Ты гниешь заживо! Посмотри, во что ты превратился! И ведь гнить-то тебе не нравится — это я вижу! И ты способен перестать гнить. Я только никак не могу понять, почему ты так упорно предпочитаешь разлагаться. Почему? Только потому, что тебя один раз побили?

Наверное, Краев должен был сам взорваться сейчас. Наорать на Жукова. Заставить его заткнуться. Но Краев только болезненно вздрагивал и сжимал губы. Он знал, что Жуков прав.

— Я потерял веру, Давила, — тихо сказал он. — Идеалы мои оказались блефом. Во что мне верить? В Бога? У меня не получается! Почему, Давила? Скажи мне, почему?

— Потому что ты можешь верить только во что-то конкретное. Бог для тебя — абстракция. Ты уже проскочил тот период своей жизни, когда мог поверить в Бога естественным образом, без усилия над собой. Теперь тебе нужен другой Бог — жизнь, наполненная конкретными делами. Ты — работоголик, который остался без работы, основного своего допинга. У тебя есть всего два способа существования — либо делать что-то и жить, либо не делать ничего и умирать. Много лет ты занимался делом и жил, но тебе надавали пинков, и ты разочаровался в своем деле. Ты предпочел второй путь и теперь медленно умираешь. И вот я протягиваю тебе руку и говорю: живи снова! А ты упираешься: я, мол, не хочу жить, потому что жизнь того не стоит. Что ты знаешь о жизни, Краев? Ты попробовал только маленький кусочек жизни, убедился, что жизнь — дерьмо, и решил, что по-другому быть не может. А вот я тебе говорю: может! Спорим? На три пластинки Фрэнка Заппы?[3]

— А «Хот Рэтс»[4] у тебя есть? — хрипло спросил Краев. Горло его сдавило спазмом.

Это было оттуда — из их юности. Вечно они спорили на две пластинки Фрэнка Заппы. Две. Это был раритет, достать который при советском строе было почти невозможно. Поскольку счет в выигранных спорах был примерно равный, пластинки эти переходили то к Николаю, то к Илье. Но в последние годы их дружбы Давила перестал проигрывать споры. Пластинки эти постоянно оставались у него, и Коле никак не удавалось их отыграть. А потом это забылось — как-то само собой.

А теперь, оказывается, появилась и третья пластинка.

— Есть, — сказал Жуков. — У меня есть почти весь Заппа. У меня даже «Анкл Мит» есть. Выбирай три любые, чувак. Какие хочешь.

Он полез в шкаф, копался там минуты две и вытащил толстую кипу пластинок. Положил ее на диван рядом с Николаем. Извлек из кипы заветный альбом, потрепанный десятилетиями непростой рокерской жизни.

— Вот он, — сказал Жуков, с любовью проводя пальцами по потертым уголкам конверта. — Помнишь, как мечтали мы его послушать? Я выменял его на два «Цеппелина». Еще в девяносто первом году. Но ты тогда уже не слушал музыки, чувак. Тебя это уже не интересовало.

Краев медленно взял пластинку из рук Жукова. Близоруко поднес к лицу. Пальцы его дрожали. Спазм в горле, казалось, совсем перекрыл дыхание. Краев громко всхлипнул.

— Я… хочу работать, — сказал он. Руки его нервно вцепились в пластинку, как в последнюю опору в этой жизни. — Ты прав, Давила. Прав, черт тебя дери. Это не жизнь. Но я боюсь тебя, Давила. Ты стал совсем другим. Ты не используешь меня как половик? Не вытрешь об меня ноги, когда я стану не нужен тебе?

— Эх, чувак… — Твердая ладонь Давилы опустилась на плечо Краева. — Как же ты все-таки раскис… Знаешь, я не буду слезно клясться, что люблю тебя как брата. Не потащу к нотариусу составлять договор о вечном непредательстве. Потому что и то и другое — проявление мудизма. Ты уже забыл, кто мы такие с тобой? Напомнить?

— Мы — отвязные немудилы, — сказал Краев. И улыбнулся. Впервые за этот день.

* * *

Почему он согласился? Согласился, понятия не имея, какие цели имеет Давила и какие люди стоят у него за спиной? Только потому, что Илюха точно поставил ему диагноз? Дело было не только в этом. Краев чувствовал, что его распирает изнутри. То, что появилось в нем и накопилось за эти полгода, требовало деятельного выхода.

Краев не просто так валялся на диване в течение нескольких месяцев. Он не мог валяться просто так. Он придумал кое-что новенькое. Жуков не мог знать что, но он, со своим чутьем, не мог не догадываться об этом.

— Ну что? — спросил Давила. — Ты готов?

— Нет… Подожди… — Мозги Краева уже лихорадочно работали, сводя к единому знаменателю разрозненные блоки идей. — Не сейчас. Сейчас мне нужно отдышаться. Подумать.

— Сколько времени тебе на это нужно?

— Неделю.

— Три дня.

— Четыре.

— Пойдет!

— Пластинки можно сейчас забрать?

— Забирай.

Сделка была заключена.

Глава 5

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. СВЕТЛЫЕ ГОЛОВЫ ИЗ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Рихард Шрайнер в парадном пиджаке стоял перед зеркалом и поправлял галстук. Честно говоря, мода давно уже сменилась, но вот не нравились Шрайнеру эти современные блейзеры с тремя рядами золотых пуговиц и сорочки с красными кружевными воротничками от лучших российских кутюрье. Он привык к своему серому дымчатому пиджаку.

«Я буду выглядеть немножко старомодно и консервативно, — решил он. — Немецкий учитель из провинции — бедноватый, но честный. А также безусловно интеллектуальный и даже обаятельный».

Сегодня ему предстояло одно важное мероприятие. Не столько ответственное, сколько волнительное. Рихарду Шрайнеру предстояло обзавестись сопровождающим.

«Это будет парень», — решил он. Хватит с него девочек. С девушками обязательно завязываются какие-нибудь отношения. И всегда они односторонние. То он влюбится, и сразу оказывается, что он не супермен — со своим средним возрастом, неспортивной фигурой, небольшим росточком и идиотской тросточкой. Кандидатура настолько невыигрышная, что не стоит разменивать на него несколько ночей. К тому же немецкие женихи нынче не в чести в России. А если в него влюбляется девушка, то это обязательно бесформенная барышня, изнывающая от романтичной глупости. В общем, сплошной мезальянс с этими девушками.

Если Рихарду навязывают гида, то лучше пусть это будет парень. Не обязательно интеллектуал. Лучше пускай он будет шустрым, может быть, даже немножко пройдохой. Пусть знает всю нынешнюю местную специфику. Ночной клуб… Может быть, умная женщина лет тридцати пяти, для хорошего разговора. Может быть, и не только для разговора…

Опять женщины. Лучше не думать о них. Герда все равно как-нибудь вынюхает.

А кто его знает, может, и нет теперь тут заведений, где можно найти женщину? Тут же все теперь изменилось, в этой России.

Нет, должны быть. Как же без этого?

Увидим.

О том, что ему полагается обязательный сопровождающий, Рихард узнал еще в Германии — когда на запрос о поездке в Россию из его факса выполз листок с золотым тисненым двуглавым орлом. На листке сообщалось, что РФ чрезвычайно рада видеть господина немецкого профессора Рихарда Шрайнера в России, и МГУ рад видеть его в своих стенах, и ему выпала удача участвовать в программе «Мировой русский язык», и он получает небольшой, но очень престижный грант. Сей грант означает, что ему оплатят проезд и проживание в гостинице с завтраком и ужином и предоставят экскурсии по Москве и в замечательный древний русский город Суздаль. И еще что он обязательно должен посетить факультет Международного Воспитания МГУ и провести небольшую дискуссию со студентами на любую выбранную им тему. И что, наконец, ему предоставят специального студента, изучающего немецкий, с целью…

Все это было явным недоразумением. Каковое он и пытался разрешить, послав ответный факс, в котором с немецкой педантичностью сообщил, что он не профессор, а всего лишь преподаватель русского языка в небольшом колледже, и едет не с далеко идущими научными целями, а всего лишь для уточнения некоторых вопросов в Российской государственной библиотеке, и вполне в состоянии оплатить свои счета в гостинице, и вовсе не нуждается в сопровождающем, поскольку достаточно хорошо владеет русским языком, чтобы обходиться без оного, но, конечно, безмерно благодарен за проявленное к нему внимание… Новый факс из Москвы пришел буквально через два часа. Там содержалась благодарность, за то, что ПРОФЕССОР Шрайнер принял гостеприимство и грант скромного МГУ. Дальше сообщались дата и место семинара, на котором его рады были бы видеть. Выглядело все это ультимативно и безоговорочно.

— К чему бы это? — спросил он тогда Герду. — Очень уж пристальное внимание к моей скучной и серой персоне.

— Чудак, — сказала Герда. — Ничего особенного тут нет. Весь мир знает о том, что скромные преподаватели русского языка из колледжей города Эссена пользуются особым расположением и даже любовью великой России. Каждый раз, когда они приезжают в Россию, их просто на руках носят. Тебе повезло, Рихард. Поедешь в Суздаль бесплатно.

— Был я в Суздале, — заявил Рихард. — В советское время всех иностранцев туда возили чуть ли не в принудительном порядке. Там очень много церквей. Но это еще можно было бы вытерпеть. А вот этот обязательный провожатый… На кой черт он мне? Я просто не приду на этот семинар. Обойдутся. Извинюсь потом. Напишу, что горло болело.

— Чего ты возмущаешься? — сказала тогда Герда. — Придешь как миленький. И лекцию прочитаешь. И получишь своего гида. Со своим уставным фондом в чужой огород не заходят. Так, кажется, говорится у русских? Делай, как тебе говорят, — и все будет отлично. А будешь выпендриваться — точно попадешь на заметку. Русские помешаны на порядке. Только не вздумай снять там девчонку. Узнаю — убью.

— Возьму мальчика, — заверил Рихард. — Хоть к мальчикам-то ты меня не ревнуешь?

* * *

Шрайнер уже начал думать, что русские будут контролировать каждый его шаг. Странно, что за ним не прислали машину из университета. Может быть, проверяли на вшивость? Появится ли этот Шрайнер, на которого угробили кучу денег, на семинаре?

А если нет — что тогда? Немедленная депортация из России? Снятие гранта и огромный счет на тысячу рублей? Публичная порка на Красной площади? Захоронение живьем в кремлевской стене?

Шрайнер ехал в метро, придумывал для себя карательные меры и веселился. Хихикал, бормотал себе что-то под нос. Шрайнер выглядел как белая ворона. Сразу было видно, что он иностранец. Но люди в вагоне не обращали на него внимания. Они были заняты.

Станции метро изменились меньше всего. Все пышные барельефы сталинской эпохи были сохранены, даже тщательно отреставрированы. А вот вагоны уже ничем не напоминали прежние. Все здесь было современно и суперкомфортно — ряды кресел, приспосабливающихся к форме тела, телевизионные экраны, вмонтированные там и сям. Никто не стоял. Сидячих мест хватало на всех. Газеты никто не читал. Все пассажиры пялились в маленькие безмолвные мониторы. Слушали наушники коммуникаторов. Некоторые беззвучно шевелили губами, повторяя что-то за говорящими головами телеведущих.

Шрайнер поймал себя на мысли о том, что он чувствует себя здесь единственной особью, которую можно назвать одушевленной. Остальные были похожи на искусно изготовленные подделки под людей — то ли роботов, то ли манекенов. Лица, окружавшие его, не выражали никаких чувств. Может быть, в этом было виновато освещение вагона? Тускловатый ряд ламп на потолке, разноцветные блики отражений телеэкранов на безучастных масках лиц.

Что так приковало их внимание? Шрайнер пробежал взглядом по экранам. Обычные передачи «Телероса» — утренние новости, советы по приготовлению разноцветных бутербродов, девчонки в купальниках, прыгающие в ритме аэробики. Показывали все то же, что и всегда. Но может быть, показывали этим людям то же, что и ему, а видели они что-то иное? То, что не мог увидеть иностранец Шрайнер?

Он вышел из метро в подпорченном настроении.

Волнение Шрайнера усиливалось с каждым шагом, пока он поднимался по широким ступеням Московского государственного университета. Господи… Светлейшие головы мира работали сейчас в этих стенах. Передовые теории, сложнейшие технологии… Как его примут здесь? Что он скажет студентам? «Профессор Шрайнер»… Ну и сочетание. Его раскусят сразу же. Определят опытным русским глазом, что никакой он не ученый. Над ним будут смеяться. А может быть, даже заподозрят в шпионаже.

Он остановился. Сердце колотилось совсем уж нещадно. Оперся на тросточку, чтобы не упасть. Полез дрожащими пальцами за таблетками во внутренний карман пиджака. Пот тек по его лицу.

Рихарду Шрайнеру было всего сорок шесть лет. Однако чувствовал он себя полной развалиной. Неправильно сросшаяся нога, проблемы с позвоночником, давление, скачущее, как заяц под прицелом охотника. Разболтанная к черту нервная система. Конечно, можно было списать это на чувствительные удары, которые наносила ему жизнь, не знающая жалости. Оправдаться перед собой за слабость души, за трусливое желание спрятаться от внешних раздражителей, за непреодолимую тягу утопить свои проблемы в алкоголе.

К чему оправдание? Он уже сделал первый шаг. Он приехал в Россию — ту единственную страну, где когда-то чувствовал себя по-настоящему живым. Он вернулся. И все остальные шаги предстояло сделать ему самому. Никто не мог сделать их за него.

Но… Эта Россия была так не похожа на то, по чему он тосковал бессонными ночами последних лет. Он стремился обрести потерянное прошлое, но пока не получил ничего, кроме испуга перед непонятным настоящим.

— Вам плохо?

Мелодичный голосок прозвенел у самого уха. Тонкие пальцы дотронулись до его плеча. Шрайнер вздрогнул, едва не подавился таблеткой, с трудом протолкнул ее в пересохшее горло. Обернулся, теряя равновесие, и удержался все-таки, хотя и расставил позорно нижние конечности, превратившись при помощи тросточки в более или менее устойчивый треножник.

— Нет… Ик! Нет, ничего, не волнуйтесь… Все сейчас пройдет. Это все из-за жары…

В голубых глазах девушки, которая смотрела сейчас на Шрайнера и даже придерживала его слегка за плечо, чтобы он не рухнул наземь, было сочувствие. Искреннее сочувствие, наверное. Боже, как он выглядит сейчас? Наверное, лет на шестьдесят. Седые всклокоченные волосы, мутные глаза, бледное лицо в каплях пота. Профессор Шрайнер прибыл собственной персоной в МГУ. Сейчас он расскажет студентам о преимуществах западного образа жизни.

Девушка была милым созданием. Шрайнер не мог сказать, была ли она действительно красивой, поскольку все девушки моложе тридцати, тем более славянки, давно уже казались ему гениями чудной красоты. Особенно после того, как он женился на Герде — веснушчатой, длинноносой немецкой кобылке, ростом выше его на полголовы. Герда была своеобразным человеком — хрипловатый смех, грубоватые шутки, умеренный цинизм газетного репортера. Шрайнеру нравилось это. Герда понимала его с полуслова, с ней не имело смысла притворяться кем-то другим. Но порой ему хотелось чего-то более мягкого и женственного — такого вот, как эта русская девушка. Хотя… Девушка выглядела странновато — как и вся нынешняя молодежь. Волосы изначально русые, а теперь раскрашенные в непонятные оттенки и выстриженные лесенкой по последней моде. Фиолетовая спираль, нарисованная на лбу. Нос с небольшой горбинкой, бледно-розовые губы без следа помады. Клипсы-наушники, торчащие по три штуки на каждом ухе, как разноцветные пиявки. Да, наверное, она не красавица. И не такая уж она женственная и мягкая…

Она просто чудо — эта девушка. Она замечательная. У нее огромные глаза и пушистые ресницы.

Шрайнер вдруг почувствовал себя лучше. Намного лучше.

— Как вас зовут, милая барышня?

— Таня.

— А меня — Рихард.

Рихард Шрайнер выпрямился, испытывая желание выкинуть свою трость куда-нибудь в канализационный люк. Земля, подставившая свою спину под его ноги, снова стала твердой и устойчивой. Рихард Шрайнер извлек из кармана носовой платок, промокнул физиономию, тряхнул плечами, незаметно брыкнул здоровой ногой, перемещая жмущий ботинок со старой мозоли на другое место. Не то чтобы он красовался перед этой девушкой. Просто небольшая частица ее молодой энергии впиталась в него вместе с ее сочувствием. Она стояла рядом и улыбалась. И видно было, что ей приятно то, что этот хромой человек среднего возраста с отвратительным здоровьем не упал, не растянулся на ступенях, что он стоит и улыбается вместе с ней и даже смущается и не знает, что сказать.

Небольшая стайка девушек, от которых отделилась птичка, прилетевшая на помощь Шрайнеру, стояла неподалеку и чирикала что-то о своем. На своем языке, которого Шрайнер, старый общипанный страус, уже не понимал. Однако почему-то он понимал то, что поступок Тани являлся некоторым отступлением от принятого сейчас стандарта. Наверное, если бы он все-таки тюкнулся носом в бетон, сразу набежал бы народ, оперативно вызвали бы «скорую», отвезли бы его куда следует, спасли… Но вот чтобы просто так — заметить, что человеку плохо, и подойти, и спросить…

— Таня, — сказал он с чувством. — Спасибо вам. Мне уже начало казаться, что я прилетел на чужую планету. Здесь все так непривычно, люди такие странные… А вы вот обратили на меня внимание. Спасибо.

— Вы — иностранец?

— Да. Немец. — Шрайнер протянул руку девушке.

— Рихард Шрайнер? Профессор? — спросила девушка, вежливо пожимая его руку.

— Да.

Шрайнер не удивился. Он уже начал привыкать к тому, что русские видят его насквозь. Наверное, в комплект маленьких технических чудес, полагающихся каждому русскому, входил и портативный рентген, встроенный в глаз и просвечивающий каждого попадающего в поле зрения иностранца.

— Мы ждем вас. Сейчас каникулы. Но мы специально собрались, чтобы встретиться с вами. Послушать вас. Некоторые приехали из других городов.

— Но почему? — Шрайнер пытался осмыслить логику отношения к собственной персоне. Эти студенты приехали издалека, чтобы послушать его, но большинство из них пальцем не пошевельнуло, чтобы помочь ему, хотя, насколько он теперь понимал, они уже знали, что он — это он. — Вы имеете возможность свободно ездить в другие страны, Таня? Почему вам нужно прерывать свой отдых, чтобы встретиться с каким-то там немцем? Вы никогда не видели живых немцев?

— Я могу поехать в Германию хоть сейчас, — сказала Таня и улыбнулась чуть заметно. — Я была в Германии раз десять. Но это не то. Нам нужно услышать вас именно здесь. Это совсем другое.

— Что — другое?

— Герр Шрайнер! — Голос, прозвучавший сверху, включал в свою интонацию оттенки удивления, и радости, и даже некоторого радушия. — Гутен морген, герр Шрайнер! Очень мило с вашей стороны, что вы приехали! Мы вас ждем!

Человек, спускавшийся по ступеням, расставил широко руки, видимо готовясь затискать Шрайнера в интернациональных объятиях. Поскольку человек имел цветущий возраст и сложение тяжелоатлета, Шрайнер внутренне съежился и все былые переломы костей его заныли, как перед дождем. Однако, достигнув Шрайнера, человек ограничился лишь энергичным рукопожатием.

— Вадим Шишкин, — представился он. — Дежурный куратор факультета Международного Воспитания. Пойдемте, профессор! Все уже ждут вас!

Куратор спешил. Шрайнеру показалось даже, что молодой человек подхватит сейчас его под мышки и потащит легко, как плоскую человеческую фигуру, выпиленную из фанеры. К счастью, до этого не дошло. Шишкин проявил такт, приноравливаясь к темпу отчаянно хромающего немецкого гостя. Они шли, и Шрайнер с каждым шагом чувствовал себя спокойнее. Его ждали здесь. А человеку необходимо знать, что его где-то ждут.

* * *

С чего начать?

Шрайнеру предложили кресло, но он, по старой преподавательской привычке, предпочел стоять, опираясь на тросточку. Комната была довольно просторна и уютна, за столами сидело около двадцати студентов — милых девушек, симпатичных парней. Куратор спрятался где-то на заднем ряду. В комнате этой не было технических излишеств, не считая пары-тройки непременных телевизоров. Впрочем, экраны были выключены, не мешали сосредоточиться своим безмолвным мельканием. Двадцать пар блестящих глаз были устремлены на Шрайнера, и он ощущал, как тонкие пучки рентгеновских лучей скрещиваются в его мозгу, беспрепятственно проникая сквозь черепную коробку.

Господи, что за дурь лезет ему в голову?

— Доброе утро, — сказал Шрайнер. — Очень приятно видеть столько пытливых молодых глаз. Как мы построим наш семинар?

— Расскажите нам о вашей стране, герр Шрайнер, — раздался голос куратора. — В этой группе обучаются будущие специалисты по Германии. Им интересно будет узнать ваше мнение о жизни в вашей родной стране.

— А что рассказывать?

— Все, что угодно, герр Шрайнер.

И Шрайнер начал рассказывать. Он говорил о благосостоянии германской республики, выбившейся по уровню жизни на второе место в Европе (после России, конечно). Он описывал тихие улочки провинциальных городков и сияющие зеркальные стены небоскребов. Он называл цифры роста немецкой промышленности после кризиса. Он коротко упомянул о проблеме турецких эмигрантов и рассказал пару анекдотов про турок. Он говорил об интеграции Европейского сообщества и сожалел о дальнейшем падении курса евро. Он немножко прихвастнул, заявив о создании нового эмобиля «фольксваген». На самом деле эта машина и в подметки не годилась «ВАЗу». Шрайнер говорил, и говорил, и говорил. И при этом чувствовал, что вся информация, которую он произносит, давно уже известна студентам, сидящим в зале. Тем не менее они смотрели на него все с таким же неослабевающим интересом. Что получали они сейчас? Информацию какого-то другого, неизвестного Шрайнеру рода? Шрайнер устал.

— Вот, пожалуй, и все! — объявил он. — У кого-нибудь есть вопросы?

Студенты молчали.

— Вы можете задавать вопросы! — повторил Шрайнер с несколько нервозной настойчивостью.

Молчание. Стервец куратор, который должен был справиться с возникшей неловкостью, не подавал с заднего ряда признаков жизни. Может, заснул?

— Хорошо. — Шрайнер заковылял «в народ». Все-таки он был преподавателем, и ему не раз приходилось расшевеливать аудиторию, переводить вялое молчание в горячую дискуссию. — Я буду задавать вопросы сам. — Он вежливо наклонился к одному из парней — рыжеватому и курносому. — Вот вы, молодой человек. Мне кажется, что вы хорошо осведомлены о состоянии дел в Германии. Как вы думаете, какие наиболее острые проблемы стоят перед германским обществом?

— Агрессия, — сказал парень, — Главная проблема Германии — это агрессивность людей и общества в целом. Это, впрочем, относится и ко всем остальным странам. Всем, кроме России. Вы агрессивны, repp Шрайнер. Вы сами не понимаете, насколько западное сообщество агрессивно и насколько это мешает вам жить. Из этого проистекают все ваши проблемы — неконтролируемая эпидемия СПИДа, преступность, повальные алкоголизм и наркомания, кризис промышленности, терроризм эмигрантов и неоправданно жестокие методы борьбы правительства с террористами. Жестокость порождает жестокость.

— Вот как? — Шрайнер наклонил голову. — Я кажусь вам агрессивным? Почему же? Вы боитесь, что я огрею вас по спине своей тросточкой?

Любой иностранец агрессивен. Извините, господин профессор. Мне не хочется вас обижать, но это так. Это не ваша вина, это ваша беда. Вас интересует причина процветания России? Вы ведь приехали, чтобы узнать, как стал возможен такой быстрый рост благосостояния? Вот вам ответ, господин профессор: в русских людях нет агрессивности. Они не способны причинить зло другим людям. Вам может показаться скучным такое существование — когда невозможно ударить другого, совершить подлость за его спиной, оболгать ближнего своего во имя собственной корысти или карьеры. Я видел много иностранцев, и большинству казалось это непривычным, даже неприемлемым. Но это наш способ существования. Для нас это является совершенно естественным. А результат… Вы сами можете видеть результат, господин профессор. Я думаю, вы можете сами сделать выводы.

— Так-так… — пробормотал Шрайнер. — Значит, вы — совершенные люди. Можно даже сказать, новый вид людей. Уже не гомо сапиенс, а что-то выше… А что же делать нам, несовершенным? Вымирать потихоньку? Истреблять друг друга? И наблюдать, как неагрессивная, сверхцивилизованная Россия надменно смотрит из-за своего забора на нашу деградацию и не вмешивается ни во что? Знаете, в чем проблема, молодой человек? Земной шарик маленький. Он у нас с вами один на всех. И если десяток-другой психопатов все-таки начнет войну с применением самых совершенных средств уничтожения, планета станет непригодна для жизни. В том числе и для русских. Это может случиться очень быстро.

— Все в руке Божьей, — произнесла девушка, соседка рыжего. — Бог не допустит гибели людей, детей своих любимых. Конечно, дети его грешны, погрязли в пороках и самолюбовании, войнах и ненависти. Но если существует Россия, значит, возможно возвращение к идеалам Учителя. Любовь и терпение, спокойствие доброй силы, непротивление злу и уничтожение агрессивности.

— Учитель? — Шрайнер изумленно открыл рот. Это было что-то новое для него. — У вас, русских, есть Учитель? Кто это? Иисус Христос? Лев Толстой? Николай Рерих?

— Все это — воплощения. Разные воплощения Учителя. Главное состоит в том, что он снова среди нас. Он так же мудр и добр, так же ведет людей к терпению и любви. Вы увидите его, когда он придет к вам. Вы согласитесь с его правдой. Иначе и быть не может.

— Я, конечно, уважаю вашего Учителя, хотя вы и не открываете его имени, — сказал Шрайнер. По спине его бежали мурашки. — Но почему вы присваиваете себе право решать за нас? Да, мы несовершенны! Да, мы агрессивны. Но это является неотъемлемой частью человеческой природы — стремление защитить себя и ближних своих от враждебных окружающих сил. Агрессивность, наверно, можно уничтожить. Но я не знаю, как сделать это. Агрессивность — это внутренний монстр, который зарождается в людях сам по себе, независимо от их желания. И я не знаю, может ли вообще существовать сила, которая не только уничтожит эту самую агрессивность, но и сможет далее защищать человечество, лишенное естественной способности обороняться от враждебных влияний.

— Мы уже существуем, господин профессор, — очень серьезно произнес молодой человек. — Мы — люди огромной страны, которая изменит жизнь человечества на всей планете. Мы не можем прийти к вам просто так — захватить ваши страны и заставить жить без ненависти и стремления к разрушению. Это противоречило бы нашим принципам. Но вы сами придете к нам. Не верьте тем, кто называют нас надменными в нашем богатстве. Мы смотрим на вас с любовью и надеждой. Любой человек планеты Земля заслуживает лучшей доли. Любой человек несет в своей душе ростки добра — нужно только дать им вырасти. И мы знаем, как это сделать.

Шрайнер начинал понимать, что означает таинственное сочетание «факультет Международного Воспитания». Перед ним сидели будущие специалисты по перевоспитанию немцев.

— И как же вы это делаете?! Какая?то особая система воздействия на психику? Электроды, вживленные в мозг? Принудительное изгнание бесов? Добрый волшебник с электронной палочкой? Что у вас там? Раскройте секрет! Не верю я в то, что сформировавшегося человека можно полностью перевоспитать!..

И тут же Шрайнер вспомнил таможенника. Идеального, добросовестного офицера, бывшего грабителя и убийцу. Восемь лет прошло, всего восемь лет… Что они сделали с ним?

— Это сложная система, господин профессор, — произнес один из студентов. — Это сложная система осознания человеком своей внутренней сущности, и в ней нет никакого принуждения, поверьте. За последнее пятилетие в Российскую Федерацию эмигрировало двести тридцать пять тысяч немцев — ваших бывших соотечественников. Они прекрасно адаптировались в нашей стране и стали ее полноценными гражданами. Они счастливы здесь. Вы можете встретиться с любым из них. Поговорить. Не думаю, что хоть один из них пожалуется вам на принуждение или какие-то искусственные методы психического воздействия. Это совершенно естественная система, герр Шрайнер. Учитель дал ее нам, русским. Но это — подарок всему человечеству. Все человечество может им воспользоваться, и скоро оно сделает это. Наш мир придет к спасению. Через две тысячи лет после первого пришествия Христа люди наконец-то смогут осмыслить те простые слова, которые произнес ОН в своих проповедях.

Рихард растерянно обвел глазами аудиторию. Он был закален в словесных баталиях. Он был намного старше этих юнцов, намного богаче был его опыт. Но он чувствовал себя как мальчишка на экзамене. Мальчишка, не выучивший предмета. И даже просто не имеющий представления о том, какой предмет он пришел сдавать. Этот молодняк без труда укладывал его на обе лопатки, и Шрайнер не знал, как обороняться. И еще: внутренний голос подсказывал ему, что что-то не так. Не мог битый жизнью Шрайнер поверить в добрую сказку, пусть даже аргументированную теорией и практикой. Рихард Шрайнер верил только в страшные сказки.

— Спасибо, — сказал он и поклонился, насколько позволял это сделать больной позвоночник. — Спасибо вам, молодые люди. Вы преподнесли мне хороший урок. Мне стоит обо всем этом подумать.

* * *

Куратор Шишкин и Шрайнер пили чай. Решали организационные вопросы.

— Нам нужно отпустить студентов, герр Шрайнер, — сказал куратор. — Они поедут по домам. Они ждут, пока вы выберете одного из них. Он будет приезжать к вам в течение десяти дней в гостиницу и будет вашим, так сказать, гидом в России. Я думаю, вы узнаете от него много нового. Думаю, вы разрешите для себя много вопросов. Кроме того, для этого студента будет полезна практика общения с немецким работником интеллектуального труда. У нас еще остаются неясными многие аспекты немецкой системы воспитания.

— Давайте не будем мучить студентов, — предложил Шрайнер. — Отпустим домой их всех. Пусть отдыхают ребятки. Я прекрасно обойдусь без гида.

— Это невозможно. — Слова были произнесены таким тоном, что стало ясно, что обсуждению они не подлежат. — Я рекомендовал бы вам Дмитрия Померанцева. Это такой худощавый, в очках, который говорил с вами последним. Очень приятный и добрый парень.

— Я хочу Таню, — сказал Шрайнер. — То есть… Простите, это мой плохой русский язык… Я выбираю в качестве гида студентку по имени Татьяна. Не знаю ее фамилии.

— Татьяна Аксенова. — Было в голосе куратора что-то, заставившее Шрайнера догадаться, что он выбрал наименее желательную кандидатуру. — Герр Шрайнер, извините… Как бы вам сказать… Согласитесь, я лучше знаю своих студентов. Я вас уверяю, что Дима Померанцев — самый лучший…

— Мне подходит только Татьяна Аксенова! — заявил Шрайнер, все больше убеждаясь в своей правоте. — Что такое там с этой Аксеновой? Она неблагонадежная? У нее есть зачатки неизжитой агрессивности? Может быть, она — потенциальный чумник?

Шрайнеру показалось, что куратор вздрогнул. Шрайнер все-таки достал его. Пнул в какое-то уязвимое больное место.

— Нет, что вы… — торопливо сказал Шишкин. — Таня — замечательный человек. Она будет вашим гидом, герр Шрайнер.

Глава 6

РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ. ВЕЛИКИЕ ДЕЛА РЕШАЮТСЯ В БАНЕ

Когда Краев снова пришел к Давиле, план в его голове сформировался окончательно. Однако Давила не стал выслушивать Краева. Он страшно спешил. Натягивал на ходу плащ, кидал в сумку какие-то бутылки, полотенца и мочалки.

— Здесь — ни слова! — заявил он. — Здесь нас могут подслушивать. Приедем сейчас в одно место, там и поговорим.

— Какое еще место?

— Хорошее место. Увидишь.

Во дворе их ждал военный «уазик». Давила втиснулся на заднее сиденье, Краев притулился рядом. Он был несколько озадачен.

— Поехали! — скомандовал Давила шоферу. — На пятый спецобъект.

* * *

Пятый спецобъект был окружен высоким забором, на глухих железных воротах с красными звездами не было никакой надписи, позволяющей определить его назначение. Но, судя по тому, что охранялся объект людьми в форме и с автоматами, назначение было военным.

Они прошли через проходную. Дежурный лейтенант отдал Давиле честь.

— Все нормально? — кивнул Давила офицеру.

— Так точно, Илья Георгиевич! Все готово.

Похоже, из маленького солдата порядка Жуков вырос-таки до генерала. И сейчас он демонстрировал Краеву свои скрытые возможности. Хотя пока это не производило на Краева особого впечатления. Он не очень любил военных.

Они прошли по длинному коридору в сопровождении двоих людей в форменной одежде. Окна были забраны толстыми решетками. Железные двери лязгали, закрывались за ними одна за другой. Путь к отступлению был отрезан.

— Илья, куда ты меня ведешь? Может, объяснишь все-таки?

— В сауну! — хохотнул Жуков. — Попаримся немножко, а заодно о делах покурлыкаем. «Будвайзера» попьем! А ты куда думал? В камеру пыток?

Нельзя сказать, чтобы Краев был большим любителем сауны. Но после двух походов в парилку, четырех бутылок «Будвайзера» и сеанса массажа, который провел специально приглашенный тихий человек китайской внешности, Краев разомлел и подобрел. Он сидел, завернутый в огромную махровую простыню. Спина его не болела — впервые за два последних месяца. Одно только это ощущение уже было восхитительным.

— Ну, начнем? — Краснолицый, пышущий жаром Давила взгромоздился на скамью, положил локти на дубовый стол. — Я тут кое-что продумал. Изучил наш предмет. Паблик рилейшн, так сказать. Пару книг прочитал на эту тему. С кое-какими специалистами переговорил…

— Значит, так, — медленно произнес Краев. — Если я увижу в вашей команде хоть одного паршивца из тех, кто называет себя «специалистами по пиару», ты меня больше не увидишь. Делай свою кампанию сам.

— Да почему? — опешил Жуков. — Ты же и сам такой специалист!

— Я не специалист по пиару. Запомнил? Знаешь, в чем состоит сущность пиара? Вот ты представь: предположим, в одном округе — десять кандидатов на одну избираемую должность. У всех работают специалисты, естественно. Специалисты убедительно говорят кандидатам всякие умные слова, которые вычитали в книжках и выучили наизусть. Слова эти понять никто не в состоянии — это всегда производит хорошее впечатление. Все десятеро кандидатов платят своим специалистам бешеные бабки. А выигрывает только один. Вопрос: что делали остальные специалисты? Ответ: получали деньги на халяву.

— Ну, наверное, выигрывает все-таки тот, у кого самые лучшие профессионалы? И кто денег больше всех вбухал в предвыборную кампанию?

— Ничего подобного. Специалисты у всех одни и те же. И бабки со всех берут одинаковые. По прейскуранту. Кроме того, все эти специалисты друг друга знают. Пиво пьют в бане, как вот мы сейчас с тобой. Обсуждают своих козлов-клиентов. И информацией обмениваются. Видел я, как все это делается.

— Ничего не понимаю! — Давила почесал мокрую лысину. — Слушай, Краев, но ведь твои клиенты всегда выигрывали, хотя они были самыми бесперспективными из всех! Значит, существование предвыборных технологий возможно, а ты — самый лучший специалист из всех!

— Знаешь, почему мои клиенты выигрывали? — тихо спросил Николай и даже обернулся, словно боялся, что их кто-то подслушивает. — Потому что они были самыми перспективными из всех! Только никто этого не понимал. Потому что у них не было бабок, а у нас сейчас все принято мерить на деньги. А мне плевать было на деньги, я выбирал тех клиентов, которых хотел. Я брался именно за них — самых лучших, только бедных! И все, что я делал, — это умело подчеркивал их хорошие качества. Дело не во мне. Дело в клиентах.

— А что же делают все эти имиджмейкеры?

— Гребут бабки. Занимаются кипучей деятельностью по производству видимости работы. Дают ценные советы: если ты носишь красный галстук, обязательно сменить на желтый или в синюю полосочку. Если у тебя зачес правый, то сменить на левый. Или наоборот. Но главная работа сейчас — это слив компромата. В профессиональной среде такое как бы не очень уважается, все бьют себя в грудь и клянутся, что работают только чистыми методами, в отличие от конкурентов. Но на самом деле сейчас это единственный метод борьбы. Компромат даже не собирают, как это было раньше. Его просто придумывают. И чем тупее, тем лучше. Для нашего тупого электората — в самый раз.

— Ты меня вконец запутал. Для чего же нужны тогда все эти предвыборные специалисты?

— В основном это конторы по отмыванию предвыборных денег. Если у тебя есть канал, откуда можно скачать деньги, чтобы потом списать часть их на пиар, а основное присвоить себе, — толк есть. Также есть толк, если кандидат — такое дерьмо, что единственный шанс выиграть — показать, что остальные кандидаты еще большее дерьмо, чем он сам. И то и другое нас не интересует.

— Так с чего же начать?

— Я же тебе сказал — с кандидата. Нам надо подобрать правильного кандидата и работать с ним.

— Кандидата куда?

— В президенты Российской Федерации.

— В президенты?! Президенты России?! — Невероятно, но Давила растерялся. Похоже, он не был готов к такому масштабу. — Президент России!.. Ну ты замахнулся, брат!

— А ты чего хотел?

— Ну, в Думу, естественно. Протащить туда несколько наших людей. А там уж начинать свою деятельность — потихонечку, полегонечку.

— Это без толку. Можно, конечно, успеть зарегистрировать кандидата, даже провести его в Думу. Но это ничего не даст. Я уж и не помню, сколько человек я протащил в этот отстойник, называемый нашим парламентом. Если ты хочешь действительно изменить что-то в системе, есть только один путь, хотя и весьма иллюзорный. Оставлена одна лазейка — как пережиток демократии. Это выборы президента. Они всеобщие и одноразовые. Их труднее подделать.

— Нет. Нет… — Давила удрученно качал головой, теребил запотевшие от волнения очки. — На президента мы не потянем. Это ж какую силу нужно иметь за спиной! Президент давно запланирован сверху… Ничего не выйдет.

— Вот тут ты ошибаешься. Вспомни историю. На фоне бюрократических мирных смен власти неизбежно происходят резкие повороты. И всегда после этого на троне оказывается провинциал, а не ставленник прежних властей. Вспомни: малочисленные большевики во главе с картавым лысым человечком скидывают династию Романовых. Маленький сухорукий грузин Джугашвили расстреливает весь съезд — самых уважаемых в стране людей. Ельцин — прораб из провинции — вылезает и валит Горбачева. Председатель колхоза Лукашенко обыгрывает на выборах тех, кто полностью уверен в победе. Полной иллюзией является то, что нужны огромные силы и средства. Нужен человек. И нужен особый путь этого человека. Учти — эффект новизны может сработать только один раз. А дальше все зависит только от этого человека. От того, с какой командой он будет работать.

— И кто же будет этим человеком? — спросил Давила. — Кто будет нашим кандидатом в президенты? Я, что ли?

Видно было, что ему отчаянно не хотелось идти в президенты. И уже этим он был приятен Краеву. Если бы Давила стал рваться в президенты, Николай бросил бы всю эту затею сразу.

— Нет, ты не подойдешь, — успокоил его Николай. — Ты мог бы завоевать немало голосов. Есть у тебя харизматика. Но на президента не потянешь. Во-первых, ты слишком толстый и умный, Давила. Отощавший народ за такого не проголосует. Вспомни, как прокатили Гайдара. Во-вторых, ты — принципиальный антикоммунист. Это тоже распугает электорат. Не подходишь.

— Слава Богу. — Жуков облегченно вздохнул. — А кто тогда?

— Слушай все по порядку. Есть у меня идея. Не знаю, сыграет она или нет. В принципе она достаточно безумна, чтобы оказаться действующей.

— Снова какая-нибудь суперпередача?

— Нет. Ты же знаешь, в чьих руках телевидение. Телеэфир нам зарубят сразу же, как только увидят, во что это выливается. К тому же телевидение безумно дорого, мы этого не потянем. Нам надо сделать все исподтишка, нетрадиционным способом. Чтобы никто не воспринял это всерьез. А когда свершится, нашим противникам уже будет поздно что-то предпринимать. Миллионы избирателей уже будут заражены нашей идеей. И чем больше будет давление на них со стороны тех, кто довел нашу страну до такого состояния, тем больше они будут убеждаться, что эти идеи правильные. И будут голосовать за нашего человека.

— Ну?! — Давила уже прыгал от нетерпения. — Что это такое?

— Это книга. Некий человек должен, написать книгу. Он станет невероятно популярным писателем. Люди будут смотреть ему в рот. Молиться на него. А потом этот человек станет президентом.

— Книга?… — разочарованно протянул Давила. — Да кто сейчас читает книжки? Слушай, у тебя поприличнее идеи нет?

— Книги читают. Между прочим, книга обеспечивает куда лучший уход в себя, чем телевидение. Когда ты лежишь на диване, никто не может залезть тебе в мысли. Это более интимный процесс. И более действенный.

— Кто сейчас покупает книжки?

— Наш народ любит читать — приучен к этому еще со времен Советской власти. Книги покупали бы, если бы не нынешние огромные цены. Сейчас обычный тираж неплохой популярной книги — тысяч десять- двадцать. А вспомни девяносто первый год. Минимальный тираж для такой же книги был сто тысяч. И пятьсот тысяч было делом вполне обычным! Сейчас две основные причины небольших тиражей. Первое — люди объелись всем, им свежачок нужен! Второе — низкая покупательная способность населения. Обе эти проблемы мы решим. Во-первых, это будет такая книга, которую никто никогда не читал. О ней будут ходить легенды, ее будут мечтать купить все слои населения. Каждый будет находить в ней что-то свое.

Во-вторых, эта книга будет очень недорого стоить. Она разойдется фантастическим тиражом при копеечной стоимости. Она будет лежать у каждого россиянина на тумбочке, как Библия. На это и пойдут наши деньги. И поверь мне, это будет стоить на несколько порядков дешевле, чем все эти хваленые предвыборные телекампании.

— И о чем же будет эта книга?

— Это будет несколько книг. Наверное, всего три книги. Первая будет обо всем. О любви, о добре и зле, о красивой девушке и мужественном человеке. То есть ни о чем. Как и моя передача когда-то. — Николай умудренно ухмыльнулся. — Ты понимаешь, эта книга будет не столько написана, сколько изготовлена. Она будет многослойной. В ней каждый найдет что-то свое — и спившийся слесарь, и девушка, мечтающая о сказочном принце, и, может быть, интеллигент, лелеющий свои моральные принципы. Там должны быть затронуты темы морали, в этой книжке. Она будет сделана по принципу массовой литературы. И в то же время там будет интеллектуальная подкладка. Эта книга должна быть правдивой и суровой, нежной и романтичной… Единственный, пожалуй, кто будет шокирован такой книгой, — это профессиональный литератор. Он сразу поймет, что она не просто написана, а изготовлена. Но пока он поймет, в чем состоит технология изготовления этой книги, технология патологической притягательности этого текста, пройдет несколько лет. Так что мнение литераторов не учитывается. В конце концов, писатели составляют не такой уж большой процент населения.

— Это понятно. — В глазах Давилы появились искорки неподдельного интереса. — А дальше что?

— Алгоритм такой: мы выпускаем эту книжку сами, не надо нам никаких крупных издательств. Красивое оформление, низкая цена книги, индивидуальная работа с продавцами на книжных развалах. Начинается небольшой, тихий ажиотаж. Книжонка интересная, все хотят ее почитать. Дополнительные тиражи идут один за другим. Умелая коммерческая реклама и никакой политики. Просто такой-то писатель, который пишет «за жизнь», неожиданно стал очень популярен. В это же время — первые мелкие неприятности. Профессиональные шакалы-критики разносят нашу книжку в пух и прах: за пошлость и элитарность, за вульгарность и утонченность, за потакание плебейскому вкусу и элитарную заумь. Кто это, мол, вторгся без спросу в нашу среду? Пусть порезвятся. Это добавит нам популярности, по моим расчетам, процентов на двадцать. Начинаются наезды людей из издательского бизнеса, или бандитов, или и тех и других. Предлагают нам, образно говоря, «крышу». Тут на сцене должны появиться твои анонимные представители вооруженных сил. Тихо объяснить ребятам, что участок уже застолблен.

— Это понятно… Сделаем.

— Дальше мы должны начать свою организационную деятельность. Создать собственный издательский дом. Не ради денег. Мы должны быть независимы.

— Фантастика, — пробормотал Давила. — Звучит необычайно привлекательно, но это фантастика.

— А твои амбиции перевернуть всю страну — это не фантастика? Слушай, Илья, слушай. Второй этап — выходит вторая книжка. Продолжение первой. Все дружно тащатся — вторая книжонка еще лучше первой. Тут происходит первое появление автора на свет. Интервью в самых тиражных газетах, съемки в самых престижных телевизионных передачах. Писатель наш оказывается открытым, умным, душевнейшим человеком. Широкие массы в первый раз видят его лицо, и лицо это им нравится. На данном этапе необходима умеренность — наш писатель должен стать известным всем, но не должен примелькаться. Необходимо рассчитать все правильно по срокам, с точностью до дня. И вот сюрприз — незадолго до окончания регистрации кандидатов какая-то группа, скажем так — почитателей, выдвигает его в президенты! Наш писатель будет зарегистрирован в последний момент, но без особых эксцессов. Ведущие кандидаты в президенты реагируют слабо. Тоже еще писателишка нашелся! Ни денег, ни поддержки банков. Кое-кто, поумнее, предлагает ему коалицию. Но наш писатель добродушно отвергает это. Не надо, мол, ребяты. Чуду-юду я и так победю.

— Хорошая сказка. — Жуков вытер пот с лица полотенцем. — Но реалии могут оказаться разочаровывающими. При самом лучшем раскладе твой писатель мог бы даже стать вторым. Но первым — никогда.

— Ты не дослушал. Начинается самое интересное. Буквально через неделю после регистрации кандидатов выходит новая книжка. Третья. И последняя. Больше и не надо. Потому что она добьет всех. Тех, кто еще колебался.

Учитывая важность момента, Николай мог бы вскочить сейчас на ноги, рубануть кулаком по столу. Но он говорил спокойно, без малейшей экзальтации. Не было в глазах его фанатической убежденности, которая временами проскакивала в глазах Давилы. Он сухо излагал дело.

— Ну, что это за книга такая третья? — сипло спросил Давила.

— Это книга о будущей России. Фантастический роман. Назовем ее, предположим, «Сверхдержава». О том, какой Россия будет через десять лет. Богатая страна, процветающая на фоне жуткого экономического кризиса Запада. В книге — минимум политики. Минимум экономики. Это просто сказка — красивая, но в то же время невероятно убедительная. Представляешь, доллар рухнул. Иностранцы готовы удавиться за рубли. Освоенный, комфортный и даже престижный север. Сибирь, по сравнению с которой Арабские Эмираты с их нефтью и шейхами — просто ночлежка для нищих. Ухоженная Москва — монорельс, особое покрытие на дорогах, дома с каскадами садов на стенах. Никаких бездомных и пьяниц. Люди России — милые, благородные, сильные и даже героические. Терпеливость и спокойствие россиян. Парочка недобитых, но бессильных врагов, тянущих страну в прошлое. В конце романа они перевоспитываются. Главный герой книги — иностранец. Предположим, немец. Кстати, идею насчет немца я у тебя позаимствовал. Он интеллектуал. Профессор, к примеру. Он приезжает в Россию, смотрит и завидует. Сперва не доверяет всему. Ему кажется, что он попал на другую планету. Думает: «Так быть не может. Меня в чем-то накалывают». А потом перевоспитывается. И остается в России.

Книга эта становится бестселлером. Что-то вроде «Непьющие в термитнике», только на российский манер. Она зацепит самые нежные струны в постсоветской душе. Ностальгия по советскому великому прошлому. Ностальгия по российскому великому будущему. Конечно, этот роман не понравится многим. Но он должен понравиться БОЛЬШИНСТВУ! Он будет изготовлен так, что понравится статистическому большинству российских людей. Процентам шестидесяти.

— Ты хочешь сказать, что это возможно? Чтобы одна и та же книжка с фантастической сказкой понравилась шестидесяти процентам населения такой гигантской страны?! Люди все устроены по-разному. Для каждого социального слоя нужен свой подход!

— Вспомни мою телевизионную передачу. Ты знаешь, сколько людей посмотрело ее наиболее популярный выпуск?

— Сколько?

— Восемьдесят три процента возможных телезрителей данного канала.

— Невероятно! — Давила хлопнул себя ладонью по лбу. — Невероятно! И ты думаешь, что такой успех можно повторить?

— Можно. Только нужно все правильно сделать. Учесть даже самую малейшую мелочь. И это еще не самое трудное. Знаешь, что важнее всего? Нужно быть честным. Если в голосе твоем появится хоть нотка фальши, все рухнет. А знаешь, как сделать так, чтобы этой фальши не было?

— Как?

— Нужно действительно верить в это. Верить! — Краев развел руками, и горькая улыбка появилась на его губах. — Нужно знать, что мы работаем не для того, чтобы получить власть и нахапать как можно больше. Не думай, что я воспринимаю наших людей как баранов, готовых послушно идти за новым пастырем, пообещавшим им хорошую жизнь. Я люблю Россию, я люблю людей, которые в ней живут. Я хочу, чтобы они жили достойной жизнью. Более того — я хочу, чтобы они получили все то, о чем они прочитают в этом романе! Чтобы их мечты осуществились. Илья, я прочитал твою экономическую концепцию. Выглядит все это привлекательно, но не менее фантастично, чем мой предвыборный план. Скажи мне, Давила, это не бред собачий? Твои экономические выкладки возможно осуществить? Ты не обманул меня?

Давила хотел вскочить, закричать: да что ты, да конечно, как ты мог допустить, что я врал или думал о собственной выгоде, да я так же точно радею об общем благе… И вдруг понял, что все это и будет лишним. Той самой экзальтированной фальшью, которая так неуместна была сейчас в их разговоре.

— Да, Николай, — сказал он. — Это возможно. Это будет дьявольски тяжело сделать. Но если со мной будут такие люди, как ты, мы сделаем это.

— Хорошо… — Краев устало закрыл глаза, провел по векам рукой. — Извини, не спал ночь. Так вот, дальше… Писатель наш заявляет просто и незатейливо: «Вы читали мою „Сверхдержаву“? Если вы меня выберете, то все будет так, как написано в моей книге. В моей команде есть люди, которые знают, как это сделать». Проходят теледебаты, в которых хорошо проплаченные профессионалы телевизионного уничтожения пытаются стереть его в порошок. Наш кандидат кладет их на обе лопатки с мягкой улыбкой — он умнее любого из них, он мастер словесной игры, они просто не в состоянии опровергнуть его простую, но убедительную логику. Продажные рейтинги дают ему довольно небольшой процент поддержки избирателей, но в это же время обнаруживается вещь, очень неприятная для нынешних хозяев нашей страны. Истинный рейтинг писателя, просчитанный независимыми аналитиками, выходит на первое место в стране. Идет мутная волна компромата. Но уже поздно. До выборов остается всего три недели. Для того чтобы компромат начал по-настоящему действовать, нужно, как минимум, недель пять. А пока он оказывает противоположное действие — популярность нашего кандидата растет. У нас любят гонимых.

А дальше начинается черт знает что. Этот этап будет очень трудно выдержать. На этом этапе нужно просто выжить. Наш писатель, безусловно, будет подлежать отстрелу. В последние недели писателю придется уйти в подполье. Его нужно надежно спрятать и охранять. Его не будут показывать живьем по телевизору. Ему нельзя участвовать в теледебатах — это подорвет его специфическую популярность. Его активисты будут распространять главным образом его книги. Книги, книги, книги… Миллионы книг — уже бесплатно. И миллионы избирателей — в том числе тех, что обычно не ходят на выборы. На этот раз нужно сделать так, чтобы они проснулись и пришли. Проголосовали за своего любимого писателя.

— Господи… — пробормотал Давила. Физиономия его меняла цвет от красного к бледному. Руки его метались по столу, хватали и теребили все, что попадалось. Видно было, что жажда деятельности полыхала в Давиле неугасимым пламенем. — Так… С чего начать-то?

— Твое дело — деньги. И силовое обеспечение, конечно. Нам нужны будут очень надежные кадры — лучше из действующих военных. Из всех нынешних силовиков они наиболее бедны и в то же время наиболее честны и принципиальны. Без них нам быстро свернут головку.

— Насчет этого не волнуйся, — сказал Давила, переводя дух. — Есть, конечно, у меня такие люди. Без этого ничего и затевать бы не стоило. Спрячут тебя, Коля, надежнейшим образом. Прикроют так, что и с авиацией не отобьешь.

— А при чем тут я? — удивился Николай. И похоже, искренне удивился.

— Я так полагаю, что ты и есть этот писатель. Ты же книжку будешь писать? Тебе и президентом, стало быть, становиться.

— Увольте, — заявил Николай. — Такой геморрой мне ни к чему. К книжке я руку, естественно, приложу. Нужного эффекта без моей технологии не получится. Но в президенты я не полезу. Не по Сеньке шапка. Я же тебе ясно сказал — президентом станет писатель.

— И кто же этот писатель?

— Не знаю. Пока не знаю.

— Детский лепет! — Давила стукнул кулаком по колену. — Так дела не делаются! Будущий президент России — и неизвестно кто?! Человек с улицы? Нет, как ты себе это представляешь? Мы приходим к человеку, говорим: «Слушай, дорогой ты наш писатель, глыба ты человеческая, молодой штурман будущей бури! Очень ты нам, понимаешь, понравился! Ты — самый честный, поэтому ты очень нам подходишь для того, чтобы обмануть всю страну. Мы за тебя три романа напишем. Мы тебя президентом страны сделаем! А ты, если выживешь, будешь нас потом слушаться как паинька. Будешь делать все, что мы велим, и собственных амбиций проявлять не будешь. И тогда будет всем очень хорошо — и нам, и России».

— Я не умею писать романы, — сказал Николай. — Их напишет этот писатель. Я их только переделаю. А человека мы найдем. Это сложно, но это нужно сделать. И сделать правильно. Нужно только знать технологию поиска. А я ее знаю. Вернее, ее знает один человек. Его зовут Бессонов. Он психолог, и он войдет в нашу команду. Он разработал уникальную систему тестирования личности. Ты ведь, кажется, собираешь гениев под свое отеческое крыло? Вот тебе еще один гений. Ты будешь потрясен, когда познакомишься с ним. Кстати, как там наш Эдуард Ступин поживает? Ты ведь на его деньги собираешься вести кампанию?

— И на его деньги тоже. Деньги есть… И еще будут. — Давила неожиданно улыбнулся. — А от Эдика тебе большой привет. Ты ему понравился. Эдик в порядке. Работает вовсю. Только уже не в своем «Интерфаге», конечно. Нечего ему там делать.

— А где?

— Секрет. — Давила приложил палец к губам. — Если угодно, Эдик наш уже ушел в подполье. Слишком его голова ценна. Нельзя позволить, чтобы стрельнули в нее по дури какие-нибудь мелкие любители денег. Эдик очень нужен нам.

— Какие-нибудь технологии?

— Технологии. Куда сейчас без них? Мы отстали от Запада. Но не безнадежно. Наше преимущество в том, что все то, что было придумано и изобретено за последнее десятилетие, не выплыло на поверхность. Никто об этом не знает, а узнали бы — не поверили, что такое возможно. Это наш потенциал — новые технологии, изобретенные в России. «Сверхдержава», говоришь? Будет тебе Сверхдержава!

Давила повернулся спиной, скинул простыню со своих могучих плеч и бодрым шагом отправился в парилку.

Глава 7

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ПОВАЛЬНАЯ ТРЕЗВОСТЬ

Ярко-зеленый эмобиль мчался по автостраде, ведущей в Москву. Прозрачные летние сумерки уже начали густеть, добавили таинственных полутеней кустам и деревьям на обочинах. Красное солнце лениво сползало за горизонт. Рихард Шрайнер смотрел в окно. Таня сидела за рулем. Оба молчали.

Нельзя сказать, что между ними установились доверительные отношения. Точнее сказать, никаких отношений у них так пока и не возникло. Рихард рассчитывал на большее — исходя из сочувствия, проявленного к нему Таней на ступенях Московского университета. Может быть, прав был куратор Шишкин? Ведь собирался же Шрайнер первоначально взять себе гида-парня. Надо было выбрать этого самого Диму, и все бы было прекрасно. Они бы уже вмазали по стаканчику, подружились и отправлялись бы сейчас куда-нибудь в злачное заведение…

Насчет «вмазать» дело обстояло хуже некуда. Последняя капля алкоголя упала в желудок Шрайнера еще в эссенском аэропорту. В России он не выпил ни капли. Возможно, это было совсем неплохо для его физического состояния — не пить хоть несколько дней в году. Но душа Шрайнера была измотана воздержанием. В настоящий момент она окончательно пришла в состояние раздраженного невроза, брыкалась где-то в животе, вызывая спазмы, и орала: «Скотина! Сколько это будет продолжаться?! Найдешь ты где-нибудь эту чертову алкогольную зону или нет?!»

Шрайнер специально ездил в Суздаль, чтобы попытаться найти эту таинственную алкогольную зону. В Москве он отчаялся сделать это — складывалось впечатление, что все москвичи пришли к повальной трезвости. Хорошо, хоть сигаретами торговали, однако цены на них были раз в десять больше, чем в Германии. На настойчивые вопросы Шрайнера Таня реагировала холодно. Сказала, что ни разу в жизни не брала в рот спиртных напитков, что это сейчас не распространено, что большинство людей не интересуется алкогольными зонами и даже не знает, где они расположены. Что и подтвердилось в ходе расспроса местных аборигенов — сплошь трезвых, деловитых, вежливых и улыбчивых.

Шрайнер очень рассчитывал на Суздаль. В это место иностранцев возили толпами, уж для них-то можно было сделать хоть маленькую алкогольную зоночку. Нет. Черт возьми, нет! На вопрос Шрайнера первый же экскурсовод гордо заявил, что Суздаль уже пять лет как стал полностью безалкогольным. Что особая божественная аура этого древнего места не должна искажаться оскверняющим влиянием винных паров.

В результате Шрайнер уныло бродил по Суздалю четыре часа в составе экскурсионной группы, осматривал православные храмы, которые до этого имел счастье лицезреть не раз, и ругался про себя самыми грязными словами. Вероятно, божественная светлая аура Суздаля приобрела в это время несколько черных мазков, расплывчатых, как кляксы. Шрайнер был вне себя. Интересно, где проводила это время его провожатая Танечка? Шрайнер готов был поклясться, что она торчит в каком-нибудь из многочисленных отвратительно безалкогольных заведений, потягивает холодный сбитень, жует пирожок и безмозгло таращится в телевизор. Они читают хоть что-нибудь сейчас, эти русские? Пока он наблюдал только то, что они смотрят свой любимый «Телерос» каждую свободную секунду. Что это — деградация на фоне кажущегося благополучия? Русские были спокойными, неагрессивными, доброжелательными. Женщины на улицах ослепительно красивы. Представители мужского пола от подростков до пенсионеров сплошь спортивны, энергичны, подтянуты. Если бы Шрайнер не жил в России всего восемь лет назад, он поклялся бы, что русские были такими неестественно совершенными всегда — со времен Ивана Калиты. Но он еще не потерял память. Он помнил, каким рассадником болезни была эта страна. Он помнил бездомных, роющихся в мусорных баках, пьяное отребье, шляющееся по улицам, парней с квадратными головами, контролирующих продажу наркотиков в подворотнях… За восемь лет нельзя было населить страну другими людьми. Значит, переделали тех, что были.

Как это удалось сделать?

Шрайнер терял время. Он ковылял по Суздалю, стараясь не отстать от группы, он натирал себе новую мозоль новыми ботинками. И это вместо того, чтобы сидеть со старыми русскими друзьями, пить водку, закусывать, естественно солеными огурцами, вспоминать прошлое, задавать вопросы о настоящем, мечтать о будущем… Эта страна уже пришла в свое будущее. Было ли оно настолько совершенным, что другого уже быть не могло? Должно ли это будущее стать обязательной судьбой для всех остальных стран? Судя по разговору в МГУ — да.

Шрайнер был уверен, что большинство людей в мире с радостью согласились бы на такое будущее. И человечество приобрело бы с таким будущим очень многое. Сказка воплотилась бы в быль. Рай на земле — что может быть лучше?

Шрайнеру не нравилось такое будущее. Не нравилась ему эта сытая самодостаточность. Не нравились телевизоры, подглядывающие в сортире. А больше всего не нравилась некоторая эмоциональная притупленность, ставшая новой чертой обитателей этой страны. Трудно было представить, что незнакомый человек хлопнет его по плечу на улице или даст ему в морду в ресторане.

Все было слишком правильно.

— Таня, — сказал он. — Скажите, а кто такие чумники?

— Чумники?

Шрайнеру показалось, что Таня очнулась от сна, когда он задал свой вопрос. Повернулась к нему вполоборота, тонкие брови приподнялись удивленно. Розовый язычок пробежал по губам. Она была красива, конечно. Мила и необычайно соблазнительна. И отделена защитным экраном от чуждого мира, представленного мрачным и убогим типом по фамилии Шрайнер.

— Да, чумники.

— Где вы слышали о чумниках, господин Шрайнер?

— Пожалуйста, не зовите меня господином Шрайнером! — произнес он в десятый раз за сегодняшний день, уже даже не раздражаясь. — Рихард. Просто Рихард! Танечка, я слышал о чумниках уже не раз от ваших людей. От таможенника, от продавщицы. Кто такие чумники?

— Хорошо… Рихард, — неожиданно согласилась Таня. — А что вам уже сказали о чумниках, Рихард?

— Они опасны. Они — преступники, они не подчиняются вашим законам, и их не удается перевоспитать. Их изолируют от вашего неагрессивного общества, но некоторым из них удается сбежать, и они превращаются в «диких чумников»…

— Господи, какая глупость! — Таня засмеялась. — Вы хотите знать, что такое «чумники»? Так вот, я скажу вам: «чумники» — это всего лишь жаргонное словечко. Оно сохранилось со времен эпидемии якутской лихорадки. Тогда погибли десятки тысяч людей.

— Я знаю. Я был в России в это время.

— Народ называл якутскую лихорадку «чумой», хотя между двумя этими заболеваниями нет ничего общего. Как вы знаете, с эпидемией быстро справились. Было вакцинировано все население страны. С тех пор случаи якутской лихорадки почти не возобновлялись.

— Почти?

— Почти. Каждый год в России умирает от этого заболевания от пятидесяти до ста человек. Это немного.

Но это говорит о том, что опасность распространения эпидемии еще существует. Есть скрытые носители инфекции. Их и называют иногда «чумниками».

— А как же вакцинация?

— Вакцинация проводится всем. Но около десяти процентов населения остаются неиммунными. Вы знаете, что это значит? У них нет признаков заболевания, но они являются носителями вируса якутской лихорадки. Вирус постоянно живет в их организме. Они могут быть источником заражения. Наше государство вынуждено было изолировать неиммунных. Они живут в нескольких городах, доступ в которые закрыт. Это неприятный факт для нас — мы предпочли бы, чтобы любой российский гражданин мог свободно передвигаться. Однако опасность слишком велика. Неиммунные живут точно так же, как все остальные люди. Они обеспечены всеми благами. Они работают. Они рожают детей. Но они живут отдельно. Вот и все! Я думаю, через несколько лет эта проблема будет окончательно решена. Будет создана новая вакцина. Якутская лихорадка исчезнет полностью. И не останется даже воспоминаний о «чумниках».

— Но я же слышал, что чумники агрессивны, что они — потенциальные преступники! Может быть, это побочный эффект их вирусоносительства?

— Дикая и невежественная глупость! — фыркнула Таня. — Поверьте мне, чумники — это обычные люди. Они ничем не отличаются от остальных. Только они носят в себе вирус. И все же это глупое поверье распространено в нашей стране. Кое-кто валит на чумников все проблемы, еще остающиеся в России.

— У вас есть проблемы? — изумился Шрайнер.

— У нас очень много проблем, — серьезно сказала Таня. — Рихард, не думайте, что мы — бесчувственные роботы, живущие на всем готовом и бессмысленно боготворящие свои телевизоры. Вы должны посмотреть на русских непредвзято, попробовать жить нашей жизнью, чтобы понять нас. Россия — это очень специфическое блюдо, Рихард. Его не так-то просто переварить. Большинство иностранцев, попадающих к нам, чувствуют себя отвратительно в первые дни. Я понимаю их. Когда я в первый раз приехала в Германию, я чувствовала себя ужасно. Вы не поверите, я сутки просидела в своем номере и боялась выходить. А когда ко мне на улице подошел красивый парень и спросил, как пройти на Кайзерштрассе, я едва не описалась от страха. Я решила, что он хочет заразить меня СПИДом! На этот раз Шрайнер и Таня засмеялись вместе.

— Мне нравятся немцы, — сказала Таня. — Я люблю Берлин и Дрезден. Только… Я все равно немножко боюсь вас. Вас есть за что бояться. А вот русских — не за что. Безопаснее страны, чем Россия, сейчас не существует. Мы немножко странные — с вашей точки зрения. Я понимаю это. Вы у меня уже пятый немец. У нас бывает много гостей из Германии. И я вижу, что наша углубленность в себя поначалу шокирует. Вы знаете, у меня складывалось впечатление, что некоторые из немцев, которые ездили со мной вот в этом же эмобиле… Они смотрели на меня как на некий доступный объект, не имеющий права на собственное мнение. Они обижались, когда я не хотела разыскивать вместе с ними алкогольную зону. Они были уверены, что я — просто глупая девочка, лишенная человеческих чувств, но с хорошей попкой… Мне нравится, что вы — не такой, Рихард.

— Я не такой, — соврал Шрайнер. Уши его слегка покраснели.

— У меня были проблемы с одним немцем, — неожиданно призналась Таня. — Его звали Курт. Он твердо решил затащить меня в постель. Он приставал ко мне, он даже пытался предложить мне деньги. Но была одна проблема — он мне не нравился. Он был совершенно не в моем вкусе. В бассейне он почти стащил с меня трусики… Он пользовался тем, что я не могла ударить его. Вы знаете — у нас с этим просто. Если я говорю «нет», это означает просто «нет», и ни в коем случае — «да, но с определенными условиями». Он был таким огромным и агрессивным… Но конечно, своего он не добился. И знаете, что он сделал?

— Что?

— Он пошел в деканат и настучал на меня. Вы знаете, что значит слово «настучать» на русском языке, Рихард?

— Знаю.

— Он заявил, что я постоянно пыталась его трах… Простите. — Таня тоже покраснела. — В общем, он наговорил обо мне кучу гадостей. Мне пришлось пройти дополнительное психотестирование.

— И что?

— Тестирование показало, что Курт врал. Я думаю, что никто в деканате в этом и не сомневался. Русские не имеют привычки врать. Если бы я спала с ним, то я сама бы об этом сказала. Никакого криминала в этом нет — это моя личная жизнь, и никто не вправе в нее вмешиваться. Но все равно мне было неприятно.

— Танечка… — Шрайнер запутался уже в собственных мыслях, и все же хотел выдавить из себя наболевший вопрос. — Танечка, вы — такая же, как все остальные русские? Вы не чувствуете своего отличия от других?

— Я — совершенно обычная. Может быть, у меня довольно высокий интеллектуальный коэффициент. Он самый высокий в нашей группе. Но по всем остальным показателям… — Таня снова засмеялась. — Рихард, почему вы меня об этом спрашиваете? Вы подозреваете, что я — какой-нибудь скрытый диссидент?

— А почему вы рассказываете мне об этом подонке Курте?

— Потому что мне так захотелось. Мне захотелось об этом рассказать, и я так сделала. Вы находите это неестественным? Мы все такие.

— He все. Очень многие русские кажутся какими-то совсем уж… неодушевленными.

И Шрайнер рассказал про таможенника в аэропорту.

— А, вот оно что, — сказала Таня. — Так это «тормоз». Вы говорите, что он в тюрьме раньше сидел? Тогда точно «тормоз».

— Это что еще за новый термин?

— Это мы их так называем. Бывают у нас такие люди. Раньше у них были выраженные агрессивные наклонности. После прохождения курса психореабилитации агрессия исчезла, но появилась некоторая эмоциональная холодность. Говорите, он вам не улыбнулся?

— Именно так.

— «Тормоза» никогда не улыбаются. Зато они самые дисциплинированные служаки. Они и работают в основном государственными служащими. В бизнес «тормоза» не идут.

— Понятно, — сказал Шрайнер. — Можно я закурю?

— Конечно. Только включите дымовой фильтр.

Рихард Шрайнер нажал на кнопку, которая перевела его кресло в полулежачее положение. Он курил и думал о том, что это действительно пикантное блюдо — теперешняя Россия, с ее непривычным сочетанием простодушия и замкнутости, личной свободы и безусловной дисциплинированности. С ее новыми словами: «неиммунные», «тормоза», «тестирование», «психореабилитация». Стоило потрудиться, чтобы обмозговать все это.

Таня обещала, что он скоро привыкнет. Резон в ее словах был.

Шины тихо шуршали по дороге. По телевизору передавали концерт какой-то древней русской рок-группы. Седые старички с гитарами пели про крутой поворот.

Шрайнер думал.

* * *

Шрайнер стоял в телефонной будке, набирая телефонный номер. Конечно, можно было воспользоваться личным компьютером-фолдером как телефоном, но Шрайнер не доверял ему. Компьютер был русским и уж наверняка прослушивался русскими. Разговор же был конфиденциальным.

— Здравствуйте, — сказал Шрайнер в трубку. Немецкий акцент его усилился от волнения. — Могу я слышать господина Шепелева?

— Это я. Простите, а с кем я разговариваю?

— Я не могу сказать. Сейчас не могу. Извините. Я не был в Москве восемь лет. Вадим… Вадим, вы слышите меня? Это не телефонный разговор. Мне нужно поговорить хоть с кем-то из тех, кто знал… Вадим, может быть, вы вспомните меня…

— Подождите… Боже мой… Неужели…

— Да. Да. Нам нужно встретиться.

— Подождите… — Человек на том конце телефонного провода явно был в замешательстве. — Я даже не знаю… Нет, я не могу!

— У вас же полная свобода в России! Вы можете делать все, что хотите! Где мы встретимся?

— Немедленно положите трубку! — Голос вдруг взвизгнул. — Вы ошиблись номером! И быстро уходите! Вы поняли меня?! Уходите! А лучше уезжайте из страны совсем!

Короткие гудки в трубке — как трассирующая очередь в сердце, мучительно растянутая во времени.

Шрайнер повесил трубку. Ноги его подкашивались. Ему хотелось сесть на пол, закрыть голову руками и зарыдать.

Некогда было плакать. Шрайнер выскочил из будки, оглянулся по сторонам. Пошел к машине — удивительно быстро для хромого. Высокие каблуки его кожаных туфель громко цокали в тишине. Голова Шрайнера втянулась в плечи, волосы едва не стояли дыбом — выглядел он как человек, ожидающий выстрела в спину. Дверца эмобиля бесшумно скользнула вверх при его приближении. Шрайнер плюхнулся на переднее сиденье — почти упал.

— Таня, — сказал он шепотом. — Надо отъехать отсюда. Метров на пятьдесят вперед. И побыстрее, пожалуйста!

Таня молча включила двигатель, мастерски вырулила на дорогу — у всех эмобилей для удобства парковки все четыре колеса могли поворачиваться вбок почти под прямым углом. Притормозила у ближайшего свободного места в веренице машин на обочине. Нажала кнопку автоматической парковки. Машина скользнула к бордюру, выключила фары и затихла.

Они затерялись в шеренге эмобилей — одинаковых, как клонированные близнецы. Шрайнер достал из кармана маленький электронный бинокль, приложил его к глазам, повернулся лицом к телефонной будке, из которой только что так поспешно бежал.

— Что это значит? — В голосе Тани просыпалась тревога.

— Пока ничего… Ничего…

Милиционер появился у будки буквально через минуту. Подъехал на электромопеде, остановился, заглянул в будку. Зашел внутрь. Подсоединил к телефонному аппарату какой-то прибор с небольшим экраном, считал показания. Поднес запястье к губам и говорил что?то около минуты в портативную рацию. Потом кивнул, вышел, надел шлем, оседлал свой мопед и поехал по дороге.

Рихард съежился. Ему хотелось удрать немедленно, бежать с этой улицы, из этого города, из этой страны. Но еще больше ему хотелось знать. Он должен был получить информацию. Он хотел убедиться.

Милиционер медленно ехал вдоль ряда припаркованных машин и всматривался в окна. Обычный человек не увидел бы сквозь тонированное стекло ничего. Но Шрайнер не сомневался, что в очки шлема вмонтирована система инфракрасного видения. Такие системы были в германской полиции — почему бы русским милиционерам не иметь в арсенале что-то еще более совершенное? Шрайнер нырнул на пол, едва не взвыв от резкой боли в колене. Таня не успела задать вопрос. Немец схватил ее за шею и повалил на сиденье. Зажал рот рукой.

— Ради Бога, молчи! — прошипел он ей в ухо. — Прошу тебя, молчи!

Татьяна беззвучно брыкала ногами. Шрайнер знал, что она не могла вцепиться зубами в его ладонь или ударить его кулаком — просто не могла. Эти люди были искусственно лишены возможности защищаться. Но она имела возможность закричать, позвать на помощь. Более того, Шрайнер не сомневался, что девушка сделает это. Она должна была сделать это, по всей открывающейся ему логике.

Мопед тихо прошелестел мимо. Девушка молчала.

Шрайнер отпустил руки. Таня издала непонятный звук — то ли всхлипнула, то ли судорожно вздохнула. Медленно приняла сидячее положение. На сиденье осталась лежать пара клипсов-коммуникаторов, отлепившихся от ее уха.

Шрайнер выползал долго. Непонятно было, как он, с его почти негнущейся ногой, вообще умудрился так быстро втиснуться в это узкое пространство. Он цеплялся руками за панель приборов, за ручки, скрипел зубами. И неожиданно увидел перед своим носом узкую ладошку, протянутую Таней. Шрайнер схватил руку девушки, она потянула его с неожиданной силой, выдернула так резко, что он взвыл-таки от боли и приземлился на кресло. Корчился минуту, держась руками за колено, пока не отпустило.

— Поехали, — сказал он. — Отвезите меня в гостиницу, и простите меня, что я… так вас…

Татьяна взялась за руль, вывернула на дорогу резким движением, с ходу влетела в средний ряд, подрезав несколько машин. Пожалуй, ее поведение было слишком раздраженным для человека, который старается выглядеть спокойным.

— Вы совсем больной человек, — громко произнесла Таня. Непонятно, к чему это относилось — к ноге Шрайнера или к его психическому здоровью. Вероятно, и к тому и к другому. — Почему вы не вылечитесь, Рихард? Вы же профессор, состоятельный человек! Вам нужно купить российский медицинский полис, приехать в хорошую российскую клинику и полностью вылечиться. Неужели вам нравится чувствовать себя неполноценным?

— Это вы неполноценные! — огрызнулся Шрайнер. — Вы не способны сопротивляться даже таким инвалидам, как я! Они же сделали вас совершенно беззащитными! Как барашков! Как они сделали вас такими? Как?!

— Кто — «они»? Я ничего не понимаю! Вы что, преступник, Рихард? Почему вы совершаете такие странные поступки? Почему по вашим следам идет милиция?

— Просто я — иностранец, — тихо сказал Шрайнер. — Иностранец, черт подери. Чужой. И мне должно уделяться пристальное внимание. Вот милиция и присматривает за мной. Все иностранцы в вашей стране находятся под надзором. Вы об этом не знаете?

— Какая чушь! — Таня рассмеялась, тряхнула головой. — Это у вас там так считают, за границей? Происки российских спецслужб и так далее? Я уже слышала всю эту чушь! Вы даже представления не имеете, сколько у нас в России иностранцев! Из любых стран! Из бедных стран и, как вы их называете, «развитых». Если за каждым иностранцем вести надзор, придется задействовать половину страны.

Значит, я — не каждый! — упрямо заявил Рихард. — Я тот самый особый иностранец, к которому должен быть приставлен надзор. Да что я говорю? Собственно, его уже приставили. Вот вы, Таня, разве вы — не особая форма надзора?

— Я смотрела много ваших зарубежных фильмов, — сказала Татьяна, глядя прямо на дорогу. — Так вот, уважаемый профессор, если бы кто-нибудь из ваших мужчин сказал бы такое какой-нибудь из ваших девушек, он непременно получил бы от нее пощечину. Говоря по-русски, по морде. То, что вы сказали, — оскорбительно, герр Шрайнер!

— Ну так дайте мне по морде!

— Не могу! — сказала Татьяна с некоторым отчаянием. — Очень хочется, но не могу!

— Сочувствую. — Шрайнер откинулся назад в кресле, достал сигарету. — Объясните тогда мне, старому ослу, зачем человеку, хорошо знающему русский язык, не раз бывавшему в Москве, гид-переводчик?! Я ничего не имею против вас, Танечка. Вы мне даже нравитесь! Но вы представить себе не можете, как нелепо для европейского, привыкшего к свободе человека все время находиться в обществе специально приставленной особы…

Таня затормозила настолько резко, насколько это возможно было сделать на эмобиле, снабженном системой плавного торможения. Профессор едва не ткнулся лбом в стекло, выронил сигарету.

— Это я — особа?! — прошипела Татьяна, как разъяренная кобра. Шрайнер не верил своим ушам. Истинная, неподдельная, плохо контролируемая ярость звучала в ее голосе! — Вы что, полагаете, что мне доставляет огромное удовольствие таскаться летом по Москве с иностранцем — вместо того, чтобы проводить время в свое удовольствие на даче? Вы сами виноваты — указали в анкетах, что вы профессор и едете сюда с научными целями! Естественно, у нас решили, что вы крайне важная персона и вам требуется сопровождающий! Нет бы написали, что вы обычный человек и едете развлекаться, фотографировать сибирскую тайгу и пить посольскую водку. Никто бы на вас и внимания не обратил!

— Я вообще не профессор! — заорал Шрайнер. — Я учитель, простой учитель!

— Так вы еще и обманщик?

— Никого я не обманывал. Я учитель. Во всех ваших чертовых анкетах я так и написал! Но кто-то там из ваших наверху решил возвести меня в ранг профессора. С этого вся чертовщина и началась! Ну что я могу поделать?

— Извините. — Таня уже успокаивалась, ехала ровно, не выбивалась из ряда. — Это какая-то ошибка. Может быть, сбой компьютера…

— Компьютер, говорите? — Рихард скептически усмехнулся. — А милиционер этот в телефонной будке? Он тоже из компьютера?

— Что вы там такое делали в этой будке? Шпионили?

— Я просто разговаривал, — устало сказал Шрайнер. — Пытался поговорить с человеком, которого знал когда-то. Я не знал, жив ли он. Оказывается — жив. Только, знаете… Мне показалось, что я говорил с мертвецом. Или с тем, кто отчаянно притворяется трупом.

— Не понимаю…

— У вас такая хорошая фамилия — Аксенова. Она вызывает у меня ностальгические воспоминания. Вы знаете такого писателя — Василий Аксенов?

— Нет. Не знаю.

— Вы вообще никогда не слышали о таком?

— Нет.

— Он пишет уже много лет и очень популярен на Западе. Он — потрясающий писатель! Десять лет назад он считался одним из лучших русских авторов. А теперь в ваших магазинах я не увидел ни одной его книжки.

— Значит, нашим людям не нужны его книги.

— У него есть очень хорошая книга. «Остров Крым». Он угадал тогда многое из того, что происходит у вас сейчас. Он написал ее… Когда, кстати? В семьдесят девятом году, кажется. Или в восьмидесятом. Россия тогда еще была частью Советского Союза.

— Какая древность!

— Это для вас древность. А я хорошо помню это время. Это называлось эпохой «развитого социализма». Вы что-нибудь знаете об этой эпохе?

— Ну да. Что-то там… — Таня неопределенно помахала рукой в воздухе. — Я уж не помню. Я не специалист по истории. Это при Сталине было?

Шрайнер удрученно качнул головой и полез за сигаретами. Пачка оказалась пустой.

— Остановите! — сказал Шрайнер. — Остановите здесь, пожалуйста.

— Зачем? Я везу вас в гостиницу.

— Сигарет мне надо купить! Понимаете? Сигарет! В гостинице они стоят бешено дорого. А я — не миллионер. Я зарабатываю в два раза меньше вашего прожиточного минимума. Мне деньги надо экономить!

Татьяна сжала губы, свернула к тротуару — в который уже раз за сегодняшний день. Немец выскочил из машины, хлопнул дверью, заковылял к магазину, как журавль с подбитой ногой.

Татьяна положила руки на руль, опустила голову. Она устала. Этот немец был не так мерзок, как Курт. Пожалуй, Рихарда можно было даже назвать хорошим человеком, насколько это понятие было вообще применимо к иностранцу. Но он нарушал ее душевное равновесие — и даже не постоянно прорывающейся агрессивностью, естественной для любого иностранца. Ей начало казаться, что он знает о жизни в ее стране что-то такое, чего не знает она сама. Этот человек будил в ней то, чего она не испытывала давно — может быть, лет с десяти. Любопытство. Просыпающееся любопытство вызывало неприятный зуд в душе. Любопытство было бессмысленным атавизмом — желанием узнать то, что не положено. И все же чувство это не проходило.

Немец не возвращался. Бегал по магазинам, наверное. Сигареты продаются не в каждом магазине. Что за дурацкая привычка — вдыхать ядовитый дым? Вот русские не курят…

* * *

Татьяна вздрогнула и подняла голову. Господи… Похоже, она задремала. Где этот неугомонный Шрайнер?

Она посмотрела на часы. Целый час прошел! Где немец?!

Таня вышла из машины, сделала несколько шагов по направлению к магазину. И вдруг передумала искать Шрайнера. Все и так стало ясно. Она села на сиденье, нажала на кнопку связи. На экране возникла твердокаменная физиономия офицера. «Тормоз, наверное. Все они — тормоза».

— Это Аксенова. Я сопровождаю Рихарда Шрайнера…

— Я знаю.

— Он пропал куда-то!

— Каким образом? — Надменные губы офицера едва шевельнулись.

— Ну так. Вышел из машины на проспекте Вернадского. Сказал, что пошел за сигаретами. И не вернулся.

— Он совершал какие-то необычные действия?

— Нет. Ничего.

Татьяна волновалась. Она лгала и боялась, что лицо выдает ее ложь. Она старалась выглядеть спокойной. Их учили скрывать свои эмоции в университете. Это входило в курс общения с иностранцами.

— Он звонил по телефону сегодня вечером? В двадцать часов десять минут?

— Да.

— По телефону-автомату? На улице Соколова? — Да.

— Хорошо. Благодарим вас за информацию.

— Что мне делать?

— Ничего. Езжайте домой.

— Может быть, мне подождать еще? Может быть, он вернется?

— Езжайте домой, Татьяна. Он не вернется.

— С ним что-то не так?

— Все в порядке. Не переживайте.

* * *

А Таня все равно переживала. Ворочалась в постели и никак не могла заснуть. Может быть, в первый раз жизни она переживала так. Все это было так неожиданно и непривычно для нее — и расстройство по поводу какого-то там немецкого шпиона, и немотивированное любопытство, и сегодняшние вспышки раздражения, когда она готова была ударить Шрайнера.

Шрайнер как-то странно влиял на нее. Она сама становилась похожа на иностранку.

Почему она скрыла от офицера то, что он прятался от милиции? Они все равно узнают. Узнают… Глупый Шрайнер. Думает, что ему удастся что-то скрыть. Или узнать что-то, что не положено. Господи, до чего ж глупы эти иностранцы. Как дети.

«Мне надо пойти к психологу, — решила она. — Завтра я схожу к психологу. И все станет в порядке».

С этой мыслью она и заснула.

Глава 8

РОССИЯ. 2000 ГОД. ИЮНЬ. БОЛЬШИЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

— Черт возьми! Черт их всех подери! — завопил Краев и шарахнул кулаком по столу. — Что они делают, кретины! Это и есть то, что они называли своей гениальной экономической политикой?!

Он готов был отрубить себе руки. А также голову и все прочие части тела, которые участвовали в выборах президента, которые создали этого президента и привели его к победе. Краева снова надули. Они обманули его — люди, мозгом которых он был в течение всей предвыборной кампании. Он верил им. Они делали все так, как он им говорил, и делали все правильно. Но теперь Краев стал не нужен им. Теперь они делали все по-своему, и то, что они вытворяли, не лезло ни в какие ворота.

«Совещание „Большой шестерки“ прошло в Лондоне, — прохрипел радиоприемник. — Лидеры ведущих стран крайне обеспокоены тем, как развиваются события в России после выборов нового президента. Можно было предполагать, что смена высшей власти России будет протекать непросто, что представители прежней экономической и политической олигархии будут отчаянно сопротивляться. Но в то же время аналитики считали, что новый президент достаточно демократичен, в достаточной степени ориентирован на гуманитарные ценности и свободный рынок и не станет прибегать к методам, которые можно назвать военной авторитарной диктатурой. Однако то, что происходит сейчас в России, очень трудно расценивать как проявление демократии. Запрет хождения иностранных валют, временное закрытие границы, аресты сотен известных людей, обвиняемых в преступности и коррупции… Таинственная эпидемия „якутской лихорадки“ — никому не известной болезни, под предлогом которой закрыты границы России, — лишь усугубляет и без того тяжелое положение нового президента и наспех сформированного им правительства. А полный отказ от какой-либо гуманитарной помощи создает впечатление, что российские власти хотят скрыть ситуацию, совершенно неприглядную с точки зрения общечеловеческих ценностей…»

Вот она, неприглядная ситуация… Краев чиркнул спичкой и зажег новую свечу, потому что старая доживала последние секунды. Куда уж непригляднее! Смотрите, дорогие западные корреспонденты! Электричества нет уже третьи сутки. Вместо телевизора Краев вынужден был получать информацию по старому радиоприемнику. Радиостанция «Свобода», захиревшая в эпоху Ельцина, снова вещала во весь голос. Только что они могли знать — там, на Западе? То, что Краев и так знал без них. Видел собственными глазами.

Хорошо, что лето на улице, иначе перемерзли бы все, как жмурики. Электричества нет. Газа нет. Отсутствует также вода — как горячая, так и холодная. Это совсем плохо. Без воды, как известно, человек умирает быстрее, чем без пищи. Вчера Краев сделал отчаянную вылазку к ближайшей работающей, не взорванной еще гранатой колонке. Один бы, конечно, не осмелился. Скооперировался с двоими соседями — инженером и бывшим милиционером. Взяли огромную алюминиевую флягу, пошли по улице, озираясь по сторонам. Улицы вымерли, зияли черными провалами окон, воронками разбитого асфальта. Три дня назад прямо у подъезда пристрелили соседа с пятого этажа, человека относительно богатого, владельца мелкого упаковочного производства. Написали фломастером на мертвом лбу: «Получай пулю сука!» Жена отказалась ехать за ним в морг — боялась за детей. Бросила все пожитки, уехала с детьми куда-то к родственникам. Добралась ли? Безвластие… Самое время для сведения счетов. «Получай пулю, сука»… Заслужил ли Краев пулю? Заслужил, конечно, и не одну. Правда, никто из этих людей, что живут рядом с ним, не знал, что он, Краев, приложил руку к созданию этого ублюдочного хаоса. А узнали бы — наверное, убили бы на месте. Забили бы палками.

Вдоль по улице, да по питерской, или верхневолжской, да не все ли равно по какой, — везде сейчас одинаковый бардак. Недавние времена, когда все вокруг жаловались на убогую жизнь, вспоминаются уже со слезами умиления. Двери магазинов — толстенные доски прибиты крест-накрест, огромные замки — врезные и на петлях. А что толку заколачивать двери? Витрины разбиты, прилавки разворочены ломами, на стенах подозрительные бурые пятна — то ли высохший кетчуп, то ли запекшаяся кровь. Обломки вывесок втоптаны в землю. Все разграблено. Один магазин все же работает — большой универсам. Витрины обложены мешками с песком, у входа стоят два БТРа, пятеро людей в бронежилетах и шлемах обыскивают каждого входящего. Государство заботится о минимальном обеспечении населения едой. Лучше бы о воде позаботились. Жара тридцать градусов. Мертвые тела начинают вздуваться очень быстро.

У колонки было подозрительно пусто и спокойно. Единственное, что настораживало, — слабая вонь, похожая на трупную. Едва Краев поставил флягу на землю, едва нажал на рычаг, едва полилась благодатная прозрачная вода, появились эти. Выскочили как черти из табакерки. Демоны из ада. Рожи, размалеванные сажей, лохмотья, ножи, дубины, обитые железом. Вот она, смерть, предупреждали же… Боже, за что ты нас, грешных, ведь пить-то так хочется!!! Краев зажмурился, ощерил зубы. Только чтоб не больно… Чтоб не мучиться! Шарах по голове — и ты уже там. В аду, конечно. В рай дорога заказана после таких дел… Дикие вопли. Пыхтение, хрусткие удары, чавкающие звуки стали, входящей в плоть. Открыть глаза… Потихонечку, миллиметр за миллиметром расширить поле зрения, чтобы увидеть апокалипсис. Что мы видим? Бывший мент саблей рубит окровавленное тело, с ненавистью шинкует то, что еще минуту назад было одушевленным существом. Инженер выступил из-за дерева, не прячется уже более, приложил самодельный арбалет к плечу, щурится глазом, не желая промазать. Железный дротик втыкается точно в позвоночник последнего из удирающих врагов. Прерванное бегство — распростертые руки, беззвучно открытый рот, шелковистые светлые волосы. Девочка лет пятнадцати оборачивается, умирая. Падает на спину, выгибается в конвульсиях. Красивое личико, перемазанное черными полосами. Тонкие скрюченные пальцы. Слезы текут по лицу Краева. Он плачет беззвучно, он кричит внутри себя так, что кажется — небеса должны рухнуть. Убей меня, Господи!!! Убей меня, за что мне такие муки, лучше гореть в аду, чем видеть это.

Трупы пяти мальчишек и двух девчонок валяются на земле.

— Наркоманы. Бляди. — Носок тяжелого ботинка бывшего милиционера втыкается в ребра мертвого уже тела, заставляет труп подпрыгнуть. — Получили, бляди? Не так еще получите!

Краев стоит и плачет. Закрывает лицо руками.

— Бери флягу, хлюпик! — Мент отвешивает ему мощный подзатыльник. — Чего раскис? Не видел такого? Я и не такое видел. Ничего… Наведем порядок. Не долго еще осталось… Наши к власти пришли.

«Президент Соединенных Штатов Америки заявил о возможности более активных мер вмешательства, вызванных неуправляемой ситуацией в России», — снова хрипит приемник, уже в предсмертных муках. Садится последняя батарейка. А ведь мог бы Краев и позаботиться, купить ящик этих чертовых батареек. Мог бы просчитать свое недалекое будущее. Нет, свято верил в чистоту помыслов, в оптимальное развитие вероятных событий. Даже в возрождение России верил. Какое уж там возрождение? Снова каменный век. Великая смута. Грош цена тебе, Краев. Пуля в лоб — вот и все, чего ты заслуживаешь. Пешка. Вечная пешка в руках разжигателей смуты.

* * *

Николай Краев вдруг вспомнил ночь выборов. Ночь Мучительного ожидания результатов. Пройдет — не пройдет… А вдруг не пройдет? Должен пройти по всем выкладкам, но кто знает, что может случиться? Огромная страна, распластавшаяся по земному шару от Чукотки до Балтийского моря: сотни миллионов избирателей, десятки тысяч людей, обрабатывающих бюллетени. Что можно сделать с результатами? Все, что угодно. Была бы отмашка сверху…

— Больших подтасовок быть не должно, — говорит Давила. Улыбка напряженно застыла на его лице — скорее привычный спазм мышц, чем проявление чувств. — Ты сам знаешь, в чем наша сила. В популярности. В поддержке, скажем так, широких народных масс. Широчайших и широченных. Что мы постарались сделать — так это посадить на каждый участок своих наблюдателей. На каждый, да побольше! Энтузиастов из местного населения у нас хватает. Процентов десять голосов у нас, конечно, украдут. Но нас это устроит. Запаса у нас хватает… Нет, ты смотри, что делается! Уроды!

Два столбика на экране почти сравниваются. Желтый — нашего кандидата. И синий — их кандидата.

«Обработано пять процентов бюллетеней, — говорит усатый ведущий ночного шоу. — Как видите, ситуация напряженная. Кандидаты идут, что называется, ноздря в ноздрю. Но напоминаю нашим зрителям, что эти данные получены в основном из районов Дальнего Востока, где традиционно сильна поддержка существующей власти. И как результаты изменятся в течение ближайших часов, не берется предсказать никто из присутствующих у нас в зале политических комментаторов».

Рука Краева шарит по карманам в поисках сигарет.

— И двадцать процентов украсть могут, — сипит он, задыхаясь от нехватки никотина. — Могут, сволочи. Тогда все прахом…

— Спокойно. — Тяжелая рука опускается на его плечо. Генерал Сергеичев протягивает Краеву сигарету, щелкает зажигалкой. — Не дергайся, Коля. Ты свою работу сделал. Мы тоже кое-что подготовили. Не зря старались. Сиди, Коля, кури. И смотри, что дальше будет.

Что не нравилось Николаю — то, что он не знал всего. В самой верхушке их предвыборной команды было около десяти человек. Каждый отвечал за свою работу. И никто не знал всего. Все знал только Илья Георгиевич Жуков. Интересно, что знает этот хитрый Давила? Краев посмотрел на Давилу. Улыбается, как резиновый клоун. Ходит туда-сюда, топочет, как слон, руки сцеплены за спиной.

Все они сидят в огромном бункере, погруженном под землю на двадцать метров. Вся команда. Краева привезли сюда только вчера, а писатель, говорят, прятался здесь весь последний месяц. В зале чисто, просторно, модерновая отделка под евроремонт. Но уюта нет. Телевизоры не дают расслабиться, пульсируют источниками нервирующего напряжения. Здесь какой-то военный объект — может быть, бывшая шахта для ракет. Здесь команда Давилы прячется от враждебного окружающего мира. В этом бункере их трудно достать. Да и поздно уже доставать — раньше надо было. Хотя неприятностей было предостаточно. Три покушения на кандидата в президенты, пятеро убитых охранников, развороченная взрывом машина. У кандидата нет серьезных ранений, только осколками стекла посекло лицо. Крупным планом — алая кровь, текущая по лбу, внимательные серые глаза, писатель стоит на коленях около раненого охранника, перевязывает ему руку бинтом. Бинт тут же пропитывается кровью. «МЫ ВОССТАНОВИМ ПОРЯДОК!» Рост популярности — еще на двенадцать процентов. Были ли эти покушения настоящими, не инсценированным?

— Илья! — Краев манит пальцем Давилу, подзывает его к себе. — Слушай, Илья, — говорит он шепотом. — Честно скажи, эти покушения на нашего писателя… Они настоящими были?

Улыбка Жукова стекает по щекам, превращается в брезгливо выпяченные толстые губы. Жуков снимает очки, протирает их галстуком. Снова надевает их и втыкает в Краева два сверла ледяных глаз.

— Подонский вопрос. Я вообще могу не отвечать. Но отвечу. Да, настоящие. И еще два покушения были, о которых никто не знает. А ты, Краев, в следующий раз пораскинь мозгами, прежде чем задавать подонские вопросы. Это для тебя все легко — электорат, рейтинг, процент туда, десять процентов сюда… Посмотрим еще, как ты свою работу выполнил. Какой результат будет. А мой результат — вот он. Жив человек. До сих пор не могу понять, как нам удалось в живых его сохранить…

Жуков показывает пальцем туда, где на большом кожаном диване спит писатель, подложив под голову пачку газет. Он единственный в этом зале, кажется, не имеет отношения к происходящей свистопляске. Он единственный не переживает. Он просто спит.

Иногда Краеву казалось, что у писателя вообще нет нервов. — Что он — идеальный думающий механизм, сделанный из самой прочной стали, обтянутый человеческой кожей и загримированный под гуманоида. Но это было вовсе не так. За внешним хладнокровием писателя пряталась далеко не холодная душа. Краев хорошо почувствовал душу этого человека, когда работал с ним над книжкой. Книги удавались. Проект, задуманный Краевым в горячечном безделье, казавшийся почти неосуществимым, обрастал плотью — настолько живой плотью, что иногда Краеву становилось страшно. Он привык держать под контролем деяния рук своих, но книги эти жили уже собственной жизнью, требовали от создателей своих большего, чем привычная сноровка в изготовлении интеллектуального продукта. Смог бы Краев сам написать такое чудо, как роман «Сверхдержава»? Никогда. Все-таки он не был литератором. А писатель — может быть, он был гениален и помощь Краева ему вовсе не требовалась? Да нет — писателем он был сильным, но не гениальным.

Они работали вместе — и порознь. Писатель был жаворонком, он творил по утрам. А сова Краев просыпался в пять вечера, приходил к писателю, забирал отпечатанные на принтере свежие страницы, чтобы не спать ночь, курить одну сигарету за другой, ворошить волосы, совершенствуя конструкцию уже созданного — иногда страницу, иногда абзац, иногда одно-единственное слово, способное изменить все. Писатель и Краев не вели длинных бесед. Процесс создания книг казался обоим настолько интимным, что они боялись нарушить взаимопонимание лишним фальшивым словом, произнесенным вслух. Они понимали друг друга письменно. Такой вот эпистолярный роман…

Краев вспомнил и конец той бессонной ночи — туманный уже из-за немереного количества выпитой для успокоения водки. Момент, когда ясно стало уже, что их кандидат, их писатель стабильно опережает другого на пять процентов и вряд ли что-то изменит это соотношение. Как кричал «Ура!» крючконосый Бессонов и поливал шампанским писателя, который никак не мог проснуться. Как генерал Сергеичев плясал вприсядку, брыкал крепкими ногами, как его обтягивающие брюки с лампасами трещали по швам. Как Давила орал в телевизор: «Что, получили?! Вот вам! Вот!!!» — и показывал усатому телекомментатору совершенно неприличные жесты. Как какая-то бабенка, которую Краев едва знал, плюхнулась Краеву на колени крепким задком и целовала его взасос. Все это было, было… Эйфория, которую испытывает человек в начале прыжка. Человек летит, расставив руки. Он выше всего мира, он закрывает своей тенью поля и города. Он еще не знает, что его парашют не откроется.

* * *

В дверь уже не просто стучали. В дверь ломились. Краев сидел за диваном в душной ночной темноте, прижимал к груди трубку онемевшего телефона. Он оцепенел. «Меня нет дома, — думал он. — Меня нет дома, нет, нет и быть не может!» Страх сковал его движения и мысли.

Грохот. Дверь в прихожей слетела с петель. Топот сапог, чертыхание. Кто-то споткнулся о стул.

— Краев, где ты? Николай! Я знаю, что ты здесь! «Раз два три четыре пять я иду искать. Кто не спрятался я не виноват. Меня нет нет нет. Меня не найдут».

Фонарик высветил макушку человека, спрятавшегося за диваном.

— Он тут!

Грузная спешная поступь шагов. Знакомое пыхтение.

— Вылезай, — .сказал Давила. — Хватит валять дурака, Коля. Еле нашел тебя, идиота такого. Вылезай. Поехали.

— В тюрьму?

— Ты что, совершил преступление?

— Совершил. Все мы совершили преступление.

— Кончай свои дурацкие шутки. Нас ждут. Поехали.

На лестничной клетке находилось несколько автоматчиков. Там же стоял сосед — бывший мент. Держал в руках свечку.

— Так это вы — тот самый Николай Краев! — сказал он, светясь от счастья. — Я не знал. Спасибо вам огромное, Николай!

И протянул руку.

Спасибо? За что?

Бронированный автомобиль несся по ночному городу — слепой черной дыре, свалившейся из космоса на землю. Давила и Краев были отделены от водителя и автоматчиков толстым стеклом, усиленным стальной сеткой.

— Классная машина, — сказал Давила. — Кумулятивным зарядом не прошибешь. Мы конфисковали ее у одного из повстанцев. Бандюга… У них там такое в арсенале! Но ничего. У нас и покруче штучки есть. Мы их вздрючим так, что мало не покажется!

— Что вы делаете?! Это же настоящая гражданская война!

— Это не война. Это просто наведение порядка. И скоро мы наведем его!

— Вы со всей страной воевать собираетесь?

— Не «вы», а «мы»! — с нажимом произнес Жуков. — Ты — один из нас, не забывай! И вся страна за нас! Ты видел этого человека на лестнице? Он смотрел на тебя с обожанием. Знаешь, почему? Ему сказали, что ты помог выбрать президента.

— Зачем вы?… Я же просил — чтобы никто об этом не знал! Никто не должен знать, что я работал с вами.

— Все уже позади, Коля! Ты все еще трясешься? Боишься, что тебя пристрелят киллеры из лагеря конкурентов? Все, Коля! Теперь сила — это мы! Мы — власть! Власть, избранная народно и законно!

— В чем же проявляется ваша власть?! — выкрикнул Николай. — Вы не контролируете ситуацию! Ты что, не видишь, что в стране творится? Зачем свет и воду отключили? Чтобы народ вас сильнее любил? А эти идиотские экономические меры? Кто их придумал? Ты? Или сам писатель уже куролесит? Самодеятельностью занимается?

— Все нормально, — промурлыкал под нос Давила. — Все нормально.

— Что нормально? Запрет хождения доллара? Закрытая граница? Мораторий на внешнеэкономические расчеты? Ты получил свое, да, Давила, антиамериканец чертов? Можешь теперь поиздеваться над долларом! А о народе ты подумал?

— Народ потерпит, — уверенно сказал Давила. — Для его же блага, между прочим. Все это временно. И доллар разрешим, и границы откроем. А ты чего хотел? Открой сейчас границу и счета — так за три дня все деньги из страны вывезут. Останемся с голой задницей.

Впереди шарахнул взрыв. Машина затормозила, завизжав тормозами. Два бронетранспортера моментально выросли по бокам, закрыли окна своими непробиваемыми корпусами. Солдаты начали выскакивать из люков, как четко действующие механизмы. Помчались вперед. Взрывы, треск выстрелов.

— Хорошо работают ребята. — В голосе Давиды присутствовало едва скрываемое торжество. — Пробьемся.

— Куда?

— На нашу базу. Там теперь все наши. В самой Москве пока еще опасно.

— «Пока еще»? Ты надеешься победить в этой войне? В войне со всеми, кто был у власти до тебя?

— Еще раз тебе говорю — это не война! — рявкнул Давила. — Все, кто был у власти и у кого есть башка на плечах, давно присягнули нам в верности! Ни черта ты не знаешь! Спрятался здесь, в своем сраном Верхневолжске, слушаешь брехню по зарубежному радио. Все изменилось за последнюю неделю! Мы уже договорились со всеми. Большинство людей предпочитает мир, а не перестрелку — у нас все-таки цивилизованное общество, не Афганистан какой-нибудь! Я больше тебе скажу, Коля! Мы всем нравимся! Многие клянут себя сейчас, что не разобрались вовремя, какие мы хорошие ребята, и что затеяли всю эту бучу. У нас уже очередь образовалась в спецпункты — сдавать оружие, записываться в отряды народного порядка. Скоро все будет — и свет, и вода, и газ, и пирожные с кремом!

— А это что же? — Николай показал пальцем на стихающий бой впереди.

— Это так, отморозки… Их немного осталось. Уйти им некуда. Всех переловим.

— И перестреляем?

— Ну зачем ты так, Коля? — Жуков укоризненно покачал головой. — Ты что, забыл свою книгу? «Сверхдержаву»? Я же обещал тебе, что мы воплотим эту книгу в жизнь. И я собираюсь сдержать свое обещание. Довольно с нас агрессии. Переловим этих бандитов и перевоспитаем. Будут работать таможенниками и милиционерами. Спокойная сила и терпение…

— Знаешь, в чем проблема? — тихо произнес Краев. — В том, что книжка моя — фантастика. Чистой воды фантастика! И идею эту насчет уничтожения агрессии я придумал, сидя в сортире. У меня был запор, и, видать, от натуги дерьмо в голову поперло. Для предвыборной кампании, конечно, все это подходило идеально. Но в жизни осуществить это нельзя. Может быть, из отдельного человека можно вытравить агрессию и сделать его идеально послушным. Но для общества в целом такое невозможно! Не существует еще такой технологии!

— Как знать, как знать… — загадочно усмехнулся Давила.

— И эта эпидемия… Что там еще за якутская лихорадка? Это что, серьезно?

— Это очень серьезно. — Лицо Давиды помрачнело. — Если хочешь знать, это самая большая наша неприятность. И если мы ничего не предпримем, все население страны может вымереть за год. Это просто адская напасть! Похуже бубонной чумы. Смотри!

Он открыл кейс, протянул Николаю прозрачную папку. В папке содержались цветные фотографии и листочки с данными. На каждом листочке стояла печать «Совершенно секретно». Люди на фотографиях лежали на кроватях. Их голые тела были чудовищно раздуты, неестественно красная кожа лопалась, из трещин сочилась сукровица. Лица напоминали резиновые подушки со щелочками заплывших, невидящих глаз.

— Смертность — сто процентов, — сухо сообщил Жуков. — Не выживает никто. Заразность — процентов восемьдесят в течение суток. Передается воздушно-капельным путем, как грипп. Мне кажется, что это и есть мутация какого-нибудь простудного вируса. Причем мутация смертельная. Это бич Божий. Цифры посмотри.

Цифры были пугающими. Четверть населения маленьких городков одной из сибирских областей уже вымерла. И — что самое ужасное — появлялись случаи заболевания в больших городах Сибири.

— Вот так, — сказал Жуков. — Самое ужасное — это вирулентность. В смысле — заразность. Персонал ходит в герметичных костюмах. Больных свозят в особые зоны. Но эпидемия все равно распространяется со страшной скоростью. Вся надежда на Эдика. Долго он копается. Быстрее надо.

— Какого Эдика?

— Ступин. Эдуард Ступин. Забыл про такого? Он сейчас глава специнститута. Не скажу какого. В общем, они вакцину делают. Как только сделают, сразу начнем прививать. Все население России.

— И меня, что ли?

— А ты как думал? Тебя — в первую очередь. Твоя жизнь бесценна для страны!

— Нельзя так… Непроверенная вакцина… У меня аллергия. Стопроцентный отвод от всяких прививок. Я сдохну сразу. Нет, я отказываюсь.

— Эдик плохих вакцин не делает! — наставительно произнес Давила. — Куда ты денешься? Мы тебе сдохнуть не дадим!

Путь впереди, видимо, расчистили, потому что БТРы отъехали назад. Машина резко рванула вперед — так, что Краев стукнулся затылком о подголовник.

— Домой! — радостно сказал Давила. — Домой едем! На базу.

Глава 9

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ

Рихард Шрайнер шел по ночной Москве. Улица была на удивление пустынной. Всего лишь одиннадцать часов вечера, большой проспект, лето — и вот тебе: ни веселящегося народа, ни призывных огней казино, ни разноцветных бабочек-бабеночек сомнительного поведения. Даже магазины и те закрыты. Конечно, дисциплинированные русские уже спят — им завтра на работу. Но где же разрекламированные в туристических проспектах шикарные места отдыха для иностранцев? Иностранцы еще не стали такими правильными, как русские. Пока не стали. Иностранцам нужно выпить, хорошо пожрать на ночь, проиграть положенное количество денег в рулетку. Или хотя бы посидеть за стойкой бара, потрепаться с подвернувшимися под руку соотечественниками.

Раньше все так и было. Но теперь, очевидно, Москва перестала быть туристической меккой. Теперь это был скорее деловой центр России. Мозговой центр. А зоны отдыха для иностранцев были вынесены далеко в экзотическую Сибирь. Туда и ехали в основном иностранные туристы. Не мешали жить обычным русским своей агрессивностью и чуждым образом мыслей.

И все равно Шрайнер наслаждался. Он был счастлив тем, что идет по Москве, вдыхает удивительно вкусный для огромного города ночной воздух, смотрит на русские дома, по которым так соскучился. Знакомые дома. Милые дома, милые тополя, милые клумбы с настурциями и бархотками. Боже, как он по ним соскучился…

А больше всего он был доволен тем обстоятельством, что сумел избавиться от «хвоста». Может быть, Таня была приятной девушкой. Может быть. Да нет, что там говорить, Таня была просто замечательной девушкой. Только разговор с ней отнимал у Рихарда все душевные силы. Как-то ему приходилось общаться с парочкой австралийских аборигенов. Ей-богу, с ними было легче. Их привезли в Германию на какой-то фестиваль. Аборигены, само собой, имели мозговой сдвиг на почве национальных особенностей, к тому же статус недавних дикарей обязывал подчеркивать их это свое отличие от нормальных людей в каждой фразе. Аборигены усердно старались выглядеть ненормальными, носили набедренные повязки поверх пестрых женских лосин, трясли кольцами, воткнутыми в разнообразные части тела, грозно вспоминали каких-то богов и духов. Даже заявили, что прямо здесь, в баре, нужно устроить ритуальный костер и высушить на нем голову бармена. Голову предполагалось забрать на память и носить на веревочке. Бармен очень веселился. До костра дело не дошло — ограничились несколькими бутылками виски, после чего Рихард стал называть аборигенов на немецкий манер Гансом и Фрицем. Один из них, как выяснилось, даже имел среднее образование. Второй имел высшее.

С русскими было сложнее. В ушах у них торчали не кольца, а наушники. И Шрайнер ни черта не понимал их, хотя и прилагал к этому титанические усилия.

Шрайнер вдруг остановился. В сознании его отпечаталось что-то красное, извивающееся, светящееся, заставляющее подпрыгнуть печень в ожидании радостного удара. Стоп… Ага!

Шрайнер лихо развернулся и пошел назад. Где это? Где? Неужели это был мираж? Игра подсохшего воображения, заветренного, как кусок позавчерашней говядины?

Вот оно! Красные неоновые буквы светились где-то на уровне его паха — над лестницей, уходящей в подвал. Совсем небольшая вывеска — не манящий призыв для всех, скорее знак для своих. Для немногих оставшихся несовершенных.

«АЗОН», — значилось на вывеске.

Шрайнер, не веря глазам, скатился в подвал по крутым ступенькам. Он задыхался. Он боялся, что счастье, как всегда, ускользнет.

Он распахнул дверь, и голова его закружилась от изумительных ароматов табачного дыма и испарившегося алкоголя. На полках стояли бутылки с разноцветными наклейками, отражались в зеркале, нахально удваивая свое количество. Бокалы висели вниз головой над стойкой бара, как прозрачные летучие мыши, уцепившись тонкими ножками за вырезы в деревянной доске. Бармен меланхолично протирал полотенцем фужер. Три человека сидели за столиками — каждый по отдельности. Тихо играл древний Чарли Паркер. И еще: в баре не было ни одного телевизора.

«АЗОН». Алкогольная зона. Шрайнер добрался-таки до своего Иерусалима.

Тросточка громко цокала по деревянным доскам. Шрайнер шел к стойке, и каблуки его выбивали хромой чечеточный ритм. Чарли Паркер выводил на трубе джазовую импровизацию.

— Мне. Водки. Две порции. — В голосе Шрайнера сдержанно ликовала абстиненция. Восклицательные знаки пытались вырваться на свободу, но застревали между зубами.

— Командировочное, — бросил бармен, лелея свою фужерную меланхолию.

— Что?

— Командировочное давайте. Удостоверение.

— Какое?

— Какое положено.

Трое людей оторвались от созерцания поверхности своих столов и бросили на Шрайнера тяжелые взгляды.

— А! — вдруг дошло до Шрайнера. — Я это… Я иностранец! Вы уж извините… Я ваши порядки плохо знаю.

— Карту.

Шрайнер выхватил бумажник, как кольт из кобуры. Нацелил карту в бармена.

— Вот!

— Угу.

Бармен скользнул глазами по идентификационной карте. Признаки меланхолии на его физиономии усилились до состояния депрессивной тоски.

«Не даст выпить, — решил Шрайнер. — Не даст, зараза. Прыгаю через стойку, хватаю бутылку и выпиваю на месте. Из горла. Пусть меня потом депортируют».

— Какой водки?

— «Кристалл»! — Шрайнер боялся дышать. Боялся спугнуть удачу. — Сто граммов можно?

— Можно.

— А двести?

— Можно.

— А бутылку взять и унести с собой?…

— Берите.

— А три?

— А денег хватит?

— А сколько это стоит?

Бармен назвал цифру. Цифра впечатляла. Спиртные напитки явно принадлежали в России к предметам роскоши. Шрайнер почесал в затылке.

— Налейте сто пятьдесят бедному немцу, — сказал он. — А там увидим.

Через час Шрайнер обнаружил, что находится за столом не один. Он уже не помнил, сколько выпил к этому времени и сколько за это заплатил. Наверное, пропил свой месячный заработок. Но какое это имело значение? Он сидел за столом, ел пельмени и выпивал стопку за стопкой. Он даже не был сильно пьян. Он просто восстанавливал свое душевное равновесие.

— Хорошо ты квасишь, — сказал человек. — Давненько не видел, как люди так пьют. Ты изголодался, похоже. У вас что, проблемы там с выпивкой?

— Где — там?

— В вашем городе, — терпеливо объяснил человек. — В вашем чумном городе.

Рихард едва не подавился пельмениной.

— Я не из чумного города, — сказал он.

— Ты что, не чумник?

— Я не чумник. Я немец.

— А, вот оно что! — Человек улыбнулся. — А выглядишь как чумник. Прости, обознался. Впрочем, все иностранцы выглядят как чумники.

— Спасибо за комплимент, — буркнул Рихард. — Выпить не хотите?

— Выпить?… — Человек задумчиво посмотрел на бутылку. — Ну давай, выпью. Наливай.

На столе перед человеком неизвестно откуда появился допотопный граненый стакан, засаленный от длительного использования. Шрайнер набулькал человеку треть бутылки. Долил свою стопку.

— За что пьем? — спросил он.

— За чуму, — проникновенно сказал человек. — За нее, родимую. Чокаться не будем. — И вылил в глотку стакан одним махом.

— Прошу объясниться! — пьяно произнес Шрайнер. — Я, между прочим, не желаю пить ни за никакую чуму! И вообще, желаю знать, что происходит!

Все вы желаете знать, что происходит. — Человек вытер губы рукавом, захрустел луковицей, опять-таки неизвестно откуда взявшейся. — Более того, все вы знаете, что происходит. Имеете информацию о протекающих процессах. Только этого недостаточно. Необходимо осмысление происходящего. А вот с этим у вас большие проблемы. Потому что происходящее вам не нравится. Не имея же возможности влиять на происходящее, вы предпочитаете поставить преграду в своем сознании. Перевести себя в состояние душевного сомнамбулизма. Сделать вид, что вы ничего не знаете. Сделать вид, что вы заняты поиском первоисточника событий.

— Ничего я не знаю! — упрямо сказал Шрайнер. — Потому что все, кого я здесь встречаю, кормят меня вместо ответов на вопросы всякой галиматьей. Вот такой же, каковую вы только что произнесли. Да, я хочу знать, что является первоисточником событий! Что стало причиной того, что русские так изменились?!

— Чума. Я же сказал тебе — чума.

— Какая еще чума? Чуму победили давным-давно! Все здоровы!

— Все больны. Все. — Человек вяло махнул рукой. — Вирус сидит в душах. Он делает свое дело. Он делает то единственное, что умеет делать. Больны те, кто заражены. Больны те, кто пока не заражен. Больно человечество. И это естественно. Люди не созданы для того, чтобы жить вечно. Только Старик никак не может умереть…

Шрайнер тупо смотрел на человека. Он никак не мог понять, как этот человек выглядит. Вначале Шрайнеру казалось, что тот имеет вполне русскую внешность — квадратный подбородок, нос картошкой, голубые глаза, отстраненно глядящие из сеточки морщин. Теперь же этот тип больше смахивал на тощего старого индуса. Кожа его стала темной, нос вытянулся, глаза почернели. Длинные седые волосы висели пучками свалявшейся пакли из-под странного сооружения на голове, похожего на тюрбан. Человек был неопределенным. Тающие пятна тумана плыли над столом. Стул под Шрайнером качался, мерно вздымался и опускался на волнах дремлющего океана. Мутные стекла иллюминаторов бросали тусклые блики на дубовые стены.

— Куда мы плывем, Старик? — спросил Шрайнер. — Куда мы плывем? И кто правит нашим кораблем?

Познание не всегда приносит радость, — устало сказал Старик. — Вот так-то, Шрайнер. Путь заканчивается. Все приложили к этому руку. Все. И ты, Шрайнер, тоже. Вспомни, что ты натворил. Такова судьба. Даже я порой не в состоянии предугадать, что случится с людьми через несколько лет. Люди так изменчивы… Люди — дети хаоса. Они несут с собой хаос. Энтропия является для них естественным состоянием. А любая попытка навести порядок является очередным шагом к гибели…

— Еще водки! — крикнул Шрайнер, повернувшись к стойке. И столкнулся с холодным взглядом бармена. Тот стоял рядом со столиком Шрайнера, сложив руки на груди.

— Хватит, — сказал бармен. — Бар закрывается. Два часа ночи. Вот ваш счет.

Шрайнер растерянно обвел глазами помещение. Их было только двое здесь — он и бармен. Стул напротив Шрайнера пустовал.

— Это кто был? — Шрайнер ткнул пальцем вперед. — Что это за человек был?

— Где?

— Здесь. Сидел на этом вот стуле. Мы пили с ним водку.

— Здесь никого не было.

— Как — никого?!

— Никого. Вы весь вечер изволили пить в одиночестве. Выпили две бутылки.

— Нет! Мы же с ним разговаривали!

— Вы разговаривали, — подтвердил бармен. — Причем разговаривали весьма громко. Такое здесь часто случается. Я каждый день вижу, как люди громко разговаривают сами с собой. Особенно после второй бутылки.

Шрайнер поднялся на ноги. Тяжело оперся на стул. Волна спиртовых испарений, исходившая из его рта, дезинфицировала воздух в радиусе трех метров.

— Черт бы вас всех побрал, — сказал он. — И вас, бармен, в том числе. Вы — дети хаоса…

— Это вы — дети хаоса. — Бармен неожиданно улыбнулся в первый раз за сегодняшний вечер, блеснул ровными белыми зубами. — А мы — дети порядка, господин иностранец. Мы спасем вас. Если вы, конечно, не вымрете к тому времени от собственной глупости.

Шрайнер плюнул под ноги. Бросил деньги на стол и пошел к выходу.

* * *

Рихард Шрайнер спотыкался на каждом шагу. Непослушные ноги неожиданно бросали его то на проезжую часть, то снова на тротуар, то заставляли врезаться в стену. В поисках опоры Шрайнер пытался ловить руками проплывающие мимо деревья, но не всегда ему это удавалось — много раз он промахивался и падал на землю, обдирая ладони и локти.

Пьяный одинокий иностранец, бредущий по спокойной спящей Москве.

— Что, получил свое? — бормотал Шрайнер. — Доволен теперь, придурок? Надрался, да? Приблизился к решению мировых проблем? Старый безмозглый придурок. Несовершенный иностранец в мире совершенных нелюдей. Поезд уехал. Тебя ведь тоже звали, да? Почему ты не вспрыгнул на подножку?

Он получал новые шишки и ссадины с мазохистским удовольствием. Они отвлекали его. Оттесняли своей резкой телесной болью тоску, поселившуюся в душе.

Однако со временем туман, затрудняющий его продвижение, начал мало-помалу рассеиваться. Движение, сжигающее алкоголь в крови, оказывало свое благотворное воздействие. И к пяти часам утра Шрайнер с удивлением обнаружил, что продвигается вперед по относительно ровной траектории. Еще он осознал, что ему страшно хочется спать. И что он понятия не имеет, где находится.

Скорее всего, он попал в место, где люди уже не жили, — квартал, предназначенный под снос. Стекла еще сохранились в некоторых окнах, но трещины шли по серым панелям пятиэтажек, и кучи строительного мусора неприятно резали глаз после стерильной чистоты центральной части города. Запах гниющих отбросов витал в воздухе. Рихард встал, оперся на тросточку.

«Мне не нравится это место. Надо отсюда выбираться».

Он уже повернулся, чтобы идти обратно. И увидел в дымчатом предрассветном полумраке фигуру. Человек стоял и держал наперевес большую палку. Он глядел на Шрайнера.

Шрайнеру вдруг стало страшно. Он знал, что русские неагрессивны. Что они не могут напасть на человека. Но в этой фигуре было что-то зловещее. И палка его была длинной и сучковатой.

Шрайнер повернулся и быстро заковылял дальше по улице.

«Ничего он мне не сделает. Это, наверное, местный сторож. Сейчас я выйду на большую улицу. Я поймаю такси. Или просто встречу приличного человека и спрошу его, как лучше добраться до гостиницы. А этот… Это так, еще одно ночное привидение. В Москве появились привидения. Но скоро запоют петухи. Привидения сгинут…»

Шрайнер уже почти бежал — насколько позволяла больная нога. И явственно слышал топот ног за спиной.

Стоп!!! Рихард снова встал. Он задыхался. Надо во всем разобраться, в конце концов! Это какое-то недоразумение.

Человек стоял совсем недалеко, метрах в пяти. Теперь Шрайнер четко видел его лицо. Маленькие, слезящиеся и часто мигающие глазки. Красная распухшая физиономия. Нечесаные серые волосы, стоящие дыбом. Грязные огромные руки, сжимающие длинную дубину. Рваная одежда. Раньше таких людей в этой стране называли бомжами. Но теперь таких уже просто не должно было остаться.

— Что вам нужно? — крикнул Шрайнер. Оборванец молчал, перетаптывался с ноги на ногу.

Он был бос.

— Хотите, я дам вам денег? Ну? Вы возьмете денег и не будете меня больше преследовать. Купите себе ботинки.

Человек медленно двинулся к Шрайнеру. По мере того как он приближался, Шрайнер приходил во все больший ужас. Это существо было не только грязным и невыносимо вонючим. Оно, совершенно очевидно, было очень больным. Кожа казалась неестественно красной — с каким-то земляничным оттенком. Жидкость текла из носа, из воспаленных глаз, из трещин в углу рта. Этот человек просто сочился водой, как разбухшая губка. Выражение физиономии его было совершенно бессмысленным.

«Идиот, — решил Шрайнер. — Это просто идиот с детства. К тому же подцепивший простуду. Сбежал, наверное, из какого-то приюта. Его скоро выловят. Русские не любят беспорядка».

— Ты русский язык понимаешь? — крикнул Шрайнер.

Идиот приближался с молчаливым пыхтением.

— Стой на месте! Я положу деньги на землю и пойду. А ты возьмешь их. За мной больше не ходи! Ты понял?

Шрайнер полез за кошельком. Оборванец вдруг сделал прыжок, разом преодолев оставшееся расстояние. Взмахнул своей дубиной и обрушил ее на плечо Шрайнера.

Легкий Шрайнер покатился по земле. Заорал от боли. Пополз на четвереньках, выронив кошелек. Мощные руки схватили его за шиворот, подняли в воздух и кинули на стену дома. Шрайнер успел подставить ладонь, иначе разбил бы голову. Перекатился на спину. И увидел прямо перед собой страшную раздутую рожу с заплывшими щелками глаз.

— Не надо деньги, — просипели толстые потрескавшиеся губы. — Надо мясо. Надо кровь. Твою кровь. Буду тебя есть.

Шрайнер завизжал, попытался пнуть монстра ногой в живот. Но тот с неожиданной ловкостью увернулся, отскочил в сторону. Шрайнер пытался встать, возил ботинками по земле, но сил не хватало.

— Ха. — Человек оскалил остатки желтых зубов. — Надо есть здоровое мясо. Тогда выздороветь. Ты здоровое мясо? Ты не чума?

— Я чума! — выкрикнул Шрайнер. — Я — больной мясо! Никто не может есть мой мясо! Все дохнут сразу! И ты сразу сдохнешь! Сдохнешь!

— Ха. Врешь. Ты здоровый. Это я чума… Верзила вдруг насторожился, в глазах его появился животный страх. Он схватил свою палку и побежал по улице. На дорогу вылетел бело-синий эмобиль милиции. Оборванец уже почти нырнул в подворотню, но из окна машины высунулась черная трубка, тонкая молния сверкнула ослепительным разрядом, ударила его в спину. Человек свалился лицом на землю. От рваной телогрейки на его спине поднималась струйка дыма.

Дверца машины распахнулась, оттуда вышел офицер в шлеме и блестящей форме ярко-зеленого цвета, медленно двинулся к Шрайнеру. В руках его было непонятное оружие. Шрайнер никогда не видел такого. Пристрелят?

— Не стреляйте, господин офицер, — просипел Шрайнер. — Я — иностранный подданный. Вы не имеете права…

— Вы сильно пострадали? — Офицер поднял черное забрало шлема, и Рихард увидел его лицо — обычное, человеческое, даже сочувствующее. — Он не укусил вас?

— Нет…

— Ну слава Богу! — Офицер облегченно вздохнул. — Главное — укусить не успел. Давайте я помогу вам.

Он наклонился над Рихардом, обхватил его, поставил на ноги осторожно и умело. Росту в офицере было почти два метра.

— Спасибо, — растроганно пробормотал Шрайнер. — Спасибо вам, что пристрелили эту тварь…

— Пристрелили? — Брови офицера удивленно поднялись. — Мы никого не убиваем. Убивать в нашей стране запрещено. Этот несчастный обездвижен электрошокером. Его доставят в клинику и будут лечить.

— Что с ним?

— Иммунный сбой. Такое случается — к счастью, достаточно редко. Выражаясь народным языком, это — дикий чумник. Ему проведут повторную вакцинацию. Его родные позвонили нам, сообщили о первых признаках заболевания. Но он уже сбежал. Мы искали его четыре дня. Слава Богу, нашли. Видите ли, при иммунном сбое люди становятся похожи на диких зверей…

— Да уж…

— У вас все в порядке с прививками, я надеюсь?

— Я не привит.

— Не привиты?! — Офицер отшатнулся от Шрайнера, как от больного. — Так вы что, иностранец?

— Да.

— А что вы здесь делаете, в этом районе?

— Мне никто не говорил, что сюда нельзя ходить. И вообще, я заблудился.

Офицер наклонился, поднял с земли бумажник Шрайнера. Вытащил оттуда идентификационную карту. Прочитал, задумчиво покачал головой.

— Понятно, — сказал он. — Так это вы — Рихард Шрайнер? Интересное у меня сегодня дежурство.

— Ну и что, что я Шрайнер?

— Садитесь в машину. — Офицер опустил бумажник Рихарда в свой карман.

— Никуда я не поеду. И отдайте мой кошелек!

— Я вас очень прошу, — отчеканил милиционер, — садитесь в машину, господин Шрайнер!

— А я не сяду! — злорадно закричал вредный немец. — И вы даже ничего мне сделать не сможете! Потому что не сможете поднять на меня руку! Потому что это будет проявлением агрессии! Ну, что вы сделаете? Что?

Офицер опустил забрало шлема. Затем схватил маленького Шрайнера за шиворот и поднял над землей. Понес его к машине без всяких усилий. Немец неожиданно перестал брыкаться и орать — повис безвольно, как отсыревшая тряпка.

— Может быть, сами пойдете? — осведомился офицер.

— Сам пойду, — тихо сказал Шрайнер. — Только вот как насчет агрессии, господин офицер? Вы совершаете по отношению ко мне принуждение. Вы что, не прошли систему русского воспитания?

— Не считайте теперешних русских дураками, Шрайнер. — Офицер поставил Рихарда на землю и даже вручил ему тросточку. — И не делайте поспешных выводов о том, чего не знаете. Наша система слишком сложна, чтобы разобраться в ней с первого взгляда.

* * *

Шрайнера умыли, осмотрели, обработали его царапины медицинским гелем. Обследовали его больную ногу и убедились, что ничего страшного с ней не произошло. Взяли анализ крови. Дали ему пилюлю, от которой мозги немедленно посвежели и избавились от остатков алкогольного опьянения. Шрайнера привели в полный порядок.

— И что же дальше? Теперь вы выпишете мне счет за медицинское обслуживание?

— Нет, — сказал офицер.

— Почему? Вы должны выписать мне счет. Я же иностранец.

— Скоро узнаете.

Офицер все так же опекал Рихарда. Не отходил от него ни на минуту, словно боялся, что Шрайнер сбежит.

Как отсюда можно было сбежать? Что это вообще было за учреждение? Ни единого окна. Светло-голубые матовые стены. Стерильная чистота. Самое совершенное медицинское оборудование. Больница? И в то же время — толстые, герметично закрывающиеся двери с электронными замками, телевизионные системы слежения, бдительно просматривающие каждый квадратный метр. Решетки, отделяющие один сектор от другого. Ни одного белого халата — только зеленая спецформа на людях, вооруженных электрошокерами. Тюрьма?

— Где я нахожусь?

— Скоро узнаете.

Как скоро наступит это «скоро»? Шрайнер извелся сидеть на стуле, под жестким светом люминесцентной лампы. Он пытался читать газету, но буковки нервно прыгали перед глазами. Он с удовольствием посмотрел бы «Телерос», но в этой камере не было даже телевизора.

— Дайте мне чего-нибудь успокоительного. Я нервничаю.

— Пока нельзя. Подождите.

— Ну сколько еще ждать-то?! — взорвался Шрайнер. — Чего мы ждем? Предъявите мне обвинение или отпустите! В конце концов, я — иностранный гражданин…

— Вот в этом-то у нас имеются некоторые сомнения, господин Шрайнер, — произнес офицер с неожиданной жесткостью. — Подделка документов уголовно преследуется во всем мире.

— Да вы что! — Шрайнер захлебнулся от возмущения. — Вы тут совсем сбрендили на почве своей шпиономании! Позвоните в Германию, моей жене, Герде! Позвоните в Министерство образования — меня там хорошо знают! В конце концов, меня официально пригласил ваш Московский государственный университет. Я получил грант! Я — профессор!!!

Только тут Шрайнер увидел, что дверь комнаты открыта. И в двери стоит человек, опираясь на косяк. На полном лице человека было написано ехидное удовольствие. Толстенькие ручки были сложены на груди. Огромный никелированный пистолет висел на поясе. Носок оранжевого ботинка постукивал по полу.

— Значит, ты теперь профессор? — сказал человек. — Не задавайся. Это я придумал такую хохму — назвать тебя профессором. Впрочем… Ты заслужил это звание. Хочешь стать почетным профессором Российской Федерации?

Шрайнер смотрел на человека с открытым ртом. Глаза его вылезли из орбит. Он знал, что может встретить этого человека здесь, в России. Но почему-то глупо надеялся, что этого не произойдет.

Давила подошел к нему и похлопал по плечу.

— Закрой рот, Краев, — произнес он. — Кишки простудишь, чувак.

Глава 10

РОССИЯ. 2000 ГОД. ИЮЛЬ. МАЛЕНЬКИЕ ИГРЫ БОЛЬШИХ ЛЮДЕЙ

Тощая тетка среднего роста, прихрамывая, шла по одной из улиц Москвы. Длинное просторное платье несуразно болталось на ее угловатой фигуре, напоминающей мужскую. Теплая фетровая шляпка, мало подходящая для лета, была глубоко надвинута на лоб, бросала тень на лицо, тщательно заштукатуренное пудрой и прочей косметикой. В руке дамочка тащила пластмассовый кейс весьма внушительных габаритов.

«Да это же неугомонный Николай Краев снова чудит!» — воскликнет проницательный читатель. И читатель будет абсолютно прав. На этот раз Краев переоделся в женское платье. Нельзя сказать, что новое перевоплощение его было виртуозным, скорее оно являло собой пример аляповатости и непрофессионализма. Но сегодня оно сработало.

Краев шел один, хотя ему категорически было рекомендовано передвигаться в сопровождении охраны. Сегодня он снова сумел удрать от двух пареньков, которые дежурили в его подъезде. У него стало неплохо получаться обрубать «хвосты». Хотя лучше было бы не прибегать к этому искусству. В конце концов, зачем он согласился участвовать в предвыборной кампании президента? Для того, чтобы сделать жизнь в стране более упорядоченной и свободной. Упорядоченность пока выражалась в том, что с огромными потерями Москву избавили от бандитов и наводнили всякими спецвойсками, стоящими и проверяющими документы на каждом перекрестке. А о личной свободе Краева говорить вообще не приходилось. Он стал заложником собственной политической значимости.

Давила всеми средствами склонял его к работе в команде президента. Другой бы давно уже сдался, не выдержал массированных атак Давиды. Но Краев был упорным малым. У него были свои планы. Он давно уже начал предпринимать шаги, чтобы осуществить их в жизнь. Это было нелегко, дьявольски нелегко. И вот сегодня Краев наконец-то получил кое-что дающее ему надежду. Еще три дня. Всего три… Дожить бы.

Прошла неделя с тех пор, как Николая Краева выпустили с базы. Он не отказал Давиле окончательно, только выпросил себе недельную передышку под предлогом подорванного здоровья. Со здоровьем дело действительно обстояло не самым лучшим образом. Проклятое колено болело с каждым днем все сильнее. По утрам Краеву приходилось колоть себе лошадиную дозу обезболивающего, чтобы просто встать на ноги.

Ну ничего… Скоро он вырвется. И тогда сразу примется за починку своей конечности. Найдет лучших специалистов в области лечения правого колена…

Знакомая черная машина вынырнула из-за угла и зашуршала шинами рядом, подстраиваясь под ковыляющий ритм Краева. Краев упорно сжал губы, накрашенные помадой, устремил взгляд горизонтально вперед, ускорил движение, насколько мог. Черные туфельки на каблуках-шпильках жали немилосердно. Черт побери! До какой жизни его довели… Позорище.

Машине надоело сопровождать хромую тетку. Машина сделала рывок, обогнала Краева и высадила на тротуар десант. В качестве десанта присутствовал Илья Георгиевич Жуков. Собственной персоной.

Краев добрался до Давилы и остановился. Наклонился, снял туфельки и запулил ими в направлении ближайшей урны. Потом уселся прямо на землю, достал из кейса разношенные черные кроссовки и стал переобуваться.

— Хорошая у тебя шляпка. — Давила задумчиво почесал подбородок. — Дай померить.

— Бери.

Жуков снял шляпу с Краева, попытался водрузить на свою лысину. Шляпка елозила по огромной тыкве, служащей Давиле головой, но натягиваться не желала.

— Мала. Размерчик не мой, — констатировал Давила и запулил головным убором в урну. Точность его броска сделала бы честь любому баскетболисту. — Слушай, Коля, зачем ты носишь такое безобразное платье? Оно тебе совершенно не идет. Ты где его нашел, на помойке, что ли? Это уже дурной тон, друг мой! Позвонил бы мне, мы прислали бы тебе эксклюзивный фасон от Юдашкина. Блеск, шикарно, обтяжечка, сзади декольте до самых ягодиц. Вся Москва была бы у твоих ног…

— Заткнись! — рявкнул Краев. — По твоей милости вынужден маскироваться! Бегаю от твоих соглядатаев.

— А ты не бегай.

— А я буду бегать! У меня свои личные дела могут быть, черт возьми? Почему вам нужно обязательно совать во все свой нос?

— Коля, я же говорил тебе: охрану к тебе приставили с единственной целью — чтобы тебя не шлепнули на улице! До твоих тайных планов мне нет никакого дела.

— Врешь!

— Вру, — неожиданно согласился Давила. — Ты мне глубоко небезразличен, Краев. Более того, меня очень беспокоит та дурь, которой ты сейчас занимаешься. Ты связался с людьми, которые используют тебя в своих корыстных целях, а потом выкинут, как отработанный шлак. Я вроде бы не дурак, Коля. Но я никак не пойму — какого черта тебе нужно?…

— А вы не использовали меня? — прошипел Краев. — Я сделал все, что вы от меня требовали. Неужели теперь нельзя выполнить мои требования? Я этого не заслужил, да?

— А мы не знаем твоих требований. Ты ничего не требуешь. Ты просто бегаешь от нас, одеваешься в дурацкие бабьи тряпки и заставляешь нас теряться в догадках. Ты способен на конкретный разговор, в конце концов?

— Хорошо, — произнес Краев. Брови его сосредоточенно сдвинулись, отчего кусочек косметической штукатурки отвалился со лба и упал на воротник. — Я скажу конкретно. Мы никогда не говорили об условиях, на которых я работал с вами… С вашей командой.

— Ну да, конечно! Давно пора об этом! — облегченно сказал Давила. — Пост в правительстве тебе, считай, обеспечен. Ну и, разумеется, гигантское влияние в сфере будущей идеологии. Можешь считать себя главным идеологом нашего движения…

— Не нужно мне никаких постов, — произнес Николай гадливым тоном. — Ты что, не знаешь меня, Давила? Мне все это даром не нужно.

— Что же тебе нужно?

— Гарантии личной безопасности. Свобода передвижения. И определенное денежное вознаграждение. Я бесплатно не работаю.

— Конечно, конечно. — Давила понимающе кивнул. — Счет тебе откроем. В любом банке мира. Рублевый счет, естественно.

— Доллары.

— Рубли. — Тон Давилы не предполагал никаких возражений. — Поверь мне, Николай, скоро все эти доллары и марки можно будет вилами грузить, как сено. А рубль поднимется в небо незыблемым столпом стабильности. Сам нас благодарить будешь.

— Что-то я не вижу пока такой тенденции.

— Скоро увидишь.

— Ну хорошо, пусть будут рубли. Только чтоб я мог снять их без проблем в любой стране. С соблюдением полной тайны вклада.

— Все сделаем! — Давила жизнерадостно взмахнул руками. — Сколько тебе нужно?

Николай назвал сумму.

— Сколько? — возопил Давила. Он не верил своим ушам.

Николай повторил.

— Ты с ума сошел, — уверенно произнес Давила. — Такие копейки?… Ты можешь рассчитывать на сумму в сто, в тысячу, в сто тысяч раз большую! Я тебя не понимаю.

— Это очень приличная сумма, — сказал Николай. — Это в двести раз больше того, что я получил от своего последнего кандидата. Именно во столько я оцениваю свою работу. Столько, по-моему, она и стоит.

— Понятно… Ну что ж, принципы — дело хорошее. Да и зачем тебе гигантские суммы? Если ты будешь работать с нами, у тебя будет все, что ты захочешь.

— Я не буду работать с вами.

— Стоп, стоп! — Давила замахал ладонями. — Не спеши с выводами, ты же не знаешь, о чем разговор. Никаких больших постов мы тебе не дадим. Я понимаю, ты не хочешь светиться. Но я же вот не свечусь — сижу себе в тенечке и занимаюсь своим делом! Ты будешь заниматься тем, в чем тебе нет равных. Телевидением. Нам жизненно необходим твой интеллект, Коля. Мы сейчас создаем новую государственную систему телевещания, работающую по абсолютно новому принципу. Она будет называться «Телерос»…

— Нет.

— Но почему? — взвыл Давила. — Ты же работал с нами! Ты прекрасно ладил с нами! У нас великолепно получалось все, за что бы мы ни брались! Ты же знаешь всю нашу команду — половину этих людей ты сам привел ко мне за руку. Ты знаешь всех нас! Ты знаешь, что нет среди нас ни подлецов, ни обманщиков, ни корыстолюбцев! Почему теперь ты предаешь нас? Мы справимся и без тебя, Коля. Но нам очень горько осознавать, что тебя не будет с нами. Что ты бросишь все на полпути и снова уйдешь в свою бездельную хандру.

— Мне не нравится то, что происходит сейчас. Все переменилось с тех пор, как я начал работать с вами. Мне кажется, что вы затеваете что-то нехорошее.

— Почему это ты так решил?

— Потому что в стране полный бардак. Все переводят деньги в доллары, несмотря на запрет, и прячут их. Никто не работает, потому что не знает, заплатят ли ему за это. С преступностью вы тоже не справились. Границу так и не открыли. Якутскую лихорадку не уничтожили. Думу разогнали. Со всеми цивилизованными странами поссорились. В общем, никаких тенденций к порядку — хаос и разрушение. Большая смута. В то же время ты уверяешь, что скоро, буквально через месяц, все переменится. Что все станут дисциплинированными, законопослушными и работолюбивыми гражданами. И ты знаешь, Давила, я почему-то верю тебе! Я вижу в твоих глазах особый уверенный блеск. Я уже видел такое. Вы справитесь!

— Справимся, — уверенно заявил Давила. — Что же в этом нехорошего?

— А то, что невозможно изменить всех людей страны за месяц без какого-то колоссального, чудовищного принуждения! Без технологического воздействия на их психику! Я не знаю, что у вас такое готовится. Но я думаю, что ваш тайный козырь — это какая-то мощнейшая, но бесчеловечная гадость! Вы хотите прыгнуть в идеальную Сверхдержаву за кратчайший срок, обойти все препоны длительной цивилизованной эволюции. Вот для чего нужен вам я — профессионал психологического воздействия! Черта с два! Не хочу я в этом участвовать!

— Это не совсем так. — Давила качнул головой. — Точнее, совсем не так. У нас есть кое-что, конечно… Но ты преувеличиваешь… Нет в этом никакой бесчеловечности. Наоборот, это сделает людей более гуманными. Это уничтожит агрессивные тенденции. Ну а принуждение? Надеюсь, это будет последнее принуждение в истории России…

— Что у вас там такое?!

— Хочешь знать? — Давила усмехнулся. — Ты можешь узнать все. Все абсолютно! Только для этого ты снова должен войти в нашу команду. В наш круг.

— Но войти в ваш круг можно только без права выхода? Раз и навсегда? Так ведь?

— Только так.

— Лет. Это мое последнее слово.

— Ладно. — Давила мрачно сжал губы. Поставил для себя точку. — Больше к этому вопросу я не возвращаюсь.

— И еще… Илья, обращаюсь к тебе как к другу. Помоги мне в одном деле. Я знал твою порядочность… Но теперь… Извини, я не уверен ни в ком…

— Я совершил хоть что-то непорядочное по отношению к тебе?

— Нет… Нет, конечно. Извини, Илья… В общем, я хочу уехать.

— Куда?

— За границу.

— В какую страну?

— Не важно. Оставим это моей маленькой тайной. Я уже подготовил все сам. Все документы. Меня примут без проблем. Только… Вы ведь не выпустите меня?

— Выпустим. — Давила выглядел растерянно и грустно, словно терял что-то дорогое сердцу. — Мы тебя выпустим. И даже следить не будем, куда ты там драпаешь. И с деньгами у тебя там, за границей, проблем не будет. Это я тебе обещаю. Только скажи мне, Колька, зачем тебе это нужно?! Колька, чувак! Ну куда же ты? Почему ты хочешь бросить свою родину — теперь, после всего, что мы уже сделали? Теперь, когда все начинает налаживаться и появляется шанс жить спокойной, полноценной, честной жизнью? Неужели тебе будет лучше за бугром? Ни за что не поверю!

— Лучше не будет, — произнес Краев, часто моргая глазами.

— Чего же ты испугался?

— Чумы! — тихо сказал Краев, озираясь по сторонам. — Этой вашей якутской лихорадки! Я жить хочу!

— Мы уже почти справились с ней. Вакцинирована половина населения страны. Вторую половину вакцинируем в течение двух недель. Все! Хана чуме! Прививочку тебе сделаем — и живи спокойно…

— Я не могу прививку… — Краев перешел на шепот. — Пойми, не могу. Это, конечно, шизня. Да, у меня сдвиг такой вот. Но я ничего с собой поделать не могу. Если вы мне сделаете прививку, я в психушку попаду…

— Ладно. Езжай. — Жуков смотрел на Краева как на ребенка. — Бегемот, который боялся прививок…

Помнишь мультик такой? Знаешь что? В любом случае ты останешься полноценным гражданином России. Со всеми вытекающими из этого возможностями и привилегиями. А привилегий у граждан России скоро будет хоть отбавляй. Так что не пропадай. Кончится здесь чума — возвращайся. Мы тебя ждем. Я лично — жду. Появишься — сразу найди меня.

Жуков протянул руку, и узкая ладонь Краева затрещала косточками в его железном захвате.

Глава 11

СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

Илья Георгиевич Жуков сделал знак офицеру, тот кивнул и вышел из комнаты. Давила и Краев остались вдвоем.

Жуков нажал на панель, из стены выдвинулось большое мягкое кресло с подлокотниками, похожее на зубоврачебное. От кресла к стене шли провода, сбоку был прикреплен пульт управления с кнопками и экранчиком.

— Это для меня? — спросил Краев. — Будете проводить на мне опыты? Вживлять в мозг послушание и неагрессивность?

— Не-а. Это для меня. — Давила плюхнулся в кресло всем своим немалым весом, так что оно сотряслось до самого основания. — Не дали мне поспать из-за тебя, поросенка такого. Из постели выдернули. Придется провести небольшой сеанс взбадривания.

Из подголовника кресла выползли две шерстистые механические змейки и начали ползать по лысой голове Давиды, массируя ее. Илья Георгиевич зажмурился от удовольствия.

— Ну, Коля, — промурлыкал он, — рассказывай.

— Что рассказывать?

— Почему ты такой свинтус?

— В каком смысле?

— Мы как с тобой договаривались? — Давила открыл один добродушный глаз. — Что, как только ты появишься в России, сразу известишь меня. Мы, старые добрые друзья, встретимся, обнимемся. Даже водочки выпьем, хотя это сейчас и не принято. Вспомянем былые денечки. Поговорим о твоих проблемах. Боже, как все просто… А ты что устраиваешь вместо этого? Опять фокусы с конспирацией? Слава Богу, хоть женские тряпки на себя не напялил. Только знаешь: то, что ты сейчас натворил, тянет уже на статью Уголовного кодекса Российской Федерации. И называется это подделкой документов.

— Документы самые настоящие. Выданные германскими властями. Можешь провести экспертизу. Я сменил имя и фамилию уже шесть лет назад. Уже шесть лет я Рихард Шрайнер. И имею на это полное право.

— Ага. Не нравится, значит, тебе быть русским? Да ладно, не оправдывайся! — Давила резко поднял голову, голый череп его порозовел от массажа. — Знаю я, зачем ты это сделал! Для того, чтобы от меня спрятаться! Уничтожить Николая Краева как личность — и дело с концом! Знаешь только, в чем ты ошибся? Ты думал, что я искал тебя, что я следил за тобой и там, за границей. Это не так, Николай. Совсем не так. Мне было очень неприятно, когда ты бросил нас и уехал. Бросил меня, своего друга. Но я обещал не следить за тобой и предоставить тебе полную свободу. И свое обещание я выполнил. Я даже не знал, в какой стране ты остановился. Уезжал-то ты, помнится, в Австрию? Первую весточку о тебе я получил тогда, когда к нам пришел запрос от спецслужб Германии. Они проинформировали нас, что некий русский Николай Краев просит сменить имя, фамилию, национальность, гражданство… И спрашивали, не имеем ли мы претензий по этому поводу? Претензий мы не имели. Так ты стал Шрайнером.

— Черт! — Краев стукнул кулаком по столу. — Вот тебе и тайна личности! Ведь обещали, сволочи, что никто об этом не узнает! Сволочи эти немцы…

— А чего же ты тогда живешь среди этих сволочей? Да еще и взял себе сволочные имя и национальность? Нет, Коля. Немцы — не сволочи! Они самые приличные люди во всей Европе. И имеют самое пророссийское правительство, если, конечно, не считать разнообразных славян. Потому и живут прилично, в отличие, скажем, от американцев. Одна только проблема — их спецслужбы тесно связаны с нашими. И когда ты обратился в пятый тайный отдел контрразведки Германии, через двадцать минут информация лежала на моем столе.

— Не обращался я ни в какую контрразведку! — возмущенно заявил Краев. — Ты меня еще в шпионаже обвини…

* * *

Это было шесть лет назад. Краев уже год как перебрался из Австрии в Германию, в Эссен. Он имел работу и неплохой заработок. Он имел вид на германское гражданство и собирался оформить его окончательно. Он жил в самом стабильном государстве Западной Европы и был защищен его законами. Но он все равно боялся.

В течение двух лет после отъезда за границу Краев не чувствовал ни малейших признаков того, что за ним следят из России. Более того, складывалось впечатление, что о нем забыли. Он без особого труда перевел свой рублевый вклад, астрономически выросший после взлета российской валюты, из швейцарского банка в германский. Он продолжал получать солидные дивиденды. И в то же время не имел никаких весточек с родины. Никаких звонков, хотя бы из российского посольства — а ведь он продолжал оставаться гражданином России, и гражданином немаловажным.

Его старательно забыли — как будто и не было такого на свете. И это тоже было определенным знаком. Его вычеркнули из списков живущих. С одной стороны, это было хорошо. Никто не беспокоил его. С другой стороны, он считал почему-то, что в списках живых ему лучше не появляться. Стоит ему предъявить на российской границе российский паспорт с именем и фамилией Николай Краев — и…

И что тогда? Да скорее всего, ничего не произошло бы. Все он напридумывал насчет особого отношения к собственной скромной персоне. Просто сделали бы ему прививку, как и любому непривитому гражданину Российской Федерации. Был человек в долгой отлучке, решил посетить родину. Положено прививочку-с. Иначе, извините, не пустим-с. Не положено…

Тогда-то Николай и пришел за помощью к своей новой знакомой Герде Циммерман, журналистке, которая позже стала его женой.

— Герда, — сказал он ей, — слушай, я хочу сменить все. Имя, фамилию и все такое. Я хочу стать немцем. Ты говорила, что твой брат работает в администрации правительства. Ты можешь как-нибудь узнать у него — можно ли это сделать?

— Не понимаю, — сказала Герда, — зачем тебе притворяться немцем? Ты же русский, Николай! Что сейчас может быть лучше, чем быть русским?! Не обязательно жить в России. Живи здесь. Но фамилию-то зачем менять?

— Есть у меня причины.

— Обратись в какую-нибудь спецслужбу. Я слышала, что они занимаются такими делами.

— Спецслужбы меня не интересуют, — заявил Краев. — Знаю я эти спецслужбы. Они потребуют за свои услуги весьма специфическую плату. Проще говоря, завербуют меня. А я не собираюсь никому продаваться. Я, понимаешь ли, патриот России и хочу помочь своей родине, а не гадить ей исподтишка из-за границы.

— Помочь? — Герда расхохоталась. — Россия не похожа на государство, которому нужна помощь. Скорее помощь нужна всем остальным странам.

— Короче! — рявкнул Краев. — Объясняю! Я уехал из страны, не сделав вакцинацию от этой чертовой якутской лихорадки. Ты хоть знаешь, что это такое?

— Знаю, конечно.

— Так вот, сейчас всем въезжающим в Россию российским гражданам вакцинация делается обязательно! В принудительном порядке!

— Ну и что?

— Я боюсь прививок, понимаешь?

Герда захохотала еще громче. Она нравилась Краеву, с ней хорошо было в постели, но иногда она становилась нестерпима.

— Да, вот такой я, — сказал он. — У меня патологический страх перед прививками. В детстве мне сделали прививку против кори. У меня была жуткая аллергическая реакция, я отек весь, морда у меня была как надувная подушка. Я не мог дышать. Меня едва успели довезти до больницы. Я провалялся на койке две недели. С тех пор я такой маленький, хромой и нервный. Все из-за прививки.

— Понятно, — сочувственно произнесла Герда. — Теперь понятно. Так бы сразу и сказал…

Все это было чистым враньем. Не было у Николая никогда никаких аллергических реакций. И на положенные в детстве прививки он даже не обращал внимания. У него была другая причина бояться прививок. И он надеялся, что никто и никогда не узнает эту причину.

— Я хочу съездить в Россию. Хочу посмотреть своими глазами, что там происходит. Но я не хочу умереть от прививки. У меня есть только один способ избежать вакцинации — перестать быть русским. Для иностранцев вакцинация почему-то не обязательна.

— Что ж, причина уважительная, — вздохнула Герда. — Я позвоню брату. Посмотрим, что удастся сделать…

Так Краев стал Шрайнером. Он твердо решил тогда, что, как только обретет немецкую личину, отправится в Россию. Хотя бы на пару деньков. Но только через шесть лет отважился на это. Шесть лет мучился от ностальгии по России, бредил родиной по ночам, покупал все русские газеты, жадно всматривался в передачи «Телероса». Новости из Российской Федерации были стабильно хорошими. Сверхдержава, одним из импульсов к созданию которой послужила фантазия Краева, процветала. Благополучные немцы толпами стояли у посольства России, записываясь в очередь на получение российского гражданства. У немецких мальчишек слово «русиш» означало «классный». А Краев — русский, переделанный в немца, — трясся от страха при одной мысли о том, что переступит российскую границу.

Он был психом. Это определенно.

* * *

— Не обращался я ни в какую контрразведку, — повторил Краев. — И в спецслужбы не обращался. Мне сказали, как правильно оформить документы, и вместе с переменой гражданства я получил новые имя и фамилию. Может быть, и жена моя — агент каких-нибудь спецслужб?

Нет, Герда Циммерман тут ни при чем. — Давила многозначительно улыбнулся. — Ладно, успокойся, Коля. Главное — ты вернулся. Справился со своими детскими страхами и вернулся. Конечно, ты сделал это максимально дурацким способом, какой только был способен изобрести. Что тут поделаешь, Краев? Ты всегда был таким. Ты гениален в изобретении всяких дурацких чудачеств. Но однажды изобретенное тобой чудачество сработало. Ты придумал написать три книжки, которые перевернули всю судьбу России. Ты не забыл об этом? Некоторые твои идеи казались мне тогда фантастическим бредом. Но сейчас они работают! Мы воплотили их в жизнь. Ты оказался просто провидцем, Краев! Ты чувствуешь гордость?

— Я чувствую боль. Боль и тоску. Русских, таких, какими я знал их, больше нет. Нет. Теперь это странные люди, которые имеют странную этику и непонятный мне образ мыслей. Они считают себя совершенными, но меня в дрожь бросает от такого совершенства. Ты первый из всех, кого я встретил здесь, похож на прежнего русского. Ты не изменился особо, я смотрю! Ты еще способен на агрессию, да, Давила? Ну конечно! Я думаю, ты воспользовался своими особыми привилегиями и не прошел курс спецвоспитания. Тебе не промыли мозги.

— А нет никакого спецвоспитания, — заявил Давила, снова плюхнувшись в кресло. — Поголовная система спецвоспитания — это так, сказки для иностранцев. Чтобы отвязались и не задавали дурацких вопросов. Спецвоспитание применяется только для преступников?рецидивистов. Точнее, применялось. Потому что вот уже три года, как в нашей стране не осталось преступников. Вот тебе живой пример: Таня Аксенова, с которой ты имел удовольствие общаться, никакого спецвоспитания не проходила. Нигде и никогда. Что совершенно не мешает быть ей дисциплинированной и неагрессивной девушкой, совершенной в моральном и физическом аспектах.

— Дерьмо это, а не совершенство! — заорал Краев. — Может быть, ты скажешь мне все-таки, как вы устроили все это? Как превратили всю страну в стадо неагрессивных баранов?

Давила поднялся на ноги с легкостью, удивительной для столь тучного человека. Подошел к Краеву. Пальцы его постукивали по никелированной поверхности пистолета, висевшего на поясе.

— Неагрессивность — это не свойство баранов, — сказал он, четко выговаривая каждое слово. — Да будет тебе известно: бараны дерутся между собой. Бодаются. И главное свойство баранов — это тупость. Так вот, тупость нашим людям не присуща. Более того, по интеллекту наши студенты превосходят, к примеру, ваших немецких студентов раза в полтора. Эти молодые ребятки — будущее человечества, Краев. По-моему, главное, что уязвляет тебя сейчас, — это осознание собственной ущербности. Ты привык чувствовать себя сверхинтеллектуалом, и тебя уязвляет то, что кто-то может быть умнее тебя. Ты отвык от этого в своей Германии. Ты, кажется, приехал для того, чтобы разобраться, что у нас здесь происходит? Разбирайся. Только знаешь, я не буду кормить тебя информацией, как манной кашей с ложечки. Разбирайся сам. Я не буду мешать тебе ни в чем. И помни: для того, чтобы понять нас, недостаточно холодного наблюдения со стороны.

— Что же для этого нужно?

— Увидишь. Ты все увидишь сам. Отвык работать мозгами? Стареешь, Коля. Вот тебе подарочек. — Давила достал из кармана идентификационную карту. Только теперь она была не черной, как у немца. И не красно-бело-синей, как у русского. Она была зеленой с желтыми полосами. — Знаешь, что это такое? Это дипломатическая карта. Теперь у тебя двойное гражданство — российское и немецкое. С германской администрацией уже все согласовано. А вот с именами и фамилиями твоими многочисленными… Извини, не стали разбираться. Оставили тебе и немецкое, и русское. Сам со временем решишь, какое тебе больше нравится.

— Спасибо… — пробормотал Краев. Он испытывал все большее чувство благодарности и даже прилив какой-то нежности к Давиле. В самом деле, может быть, зря он затеял весь этот спектакль со сменой личности? Все равно он ни к чему не привел. Провести хитроумного Давилу — это задачка не для Краева. Никак не для Краева. Нужно было просто послать Жукову сообщение: привет, мол, Илюха, еду, Коля. И встретили бы с распростертыми объятиями. Чего боялся, дурак? Прививки какой-то? Никто ему прививку делать не собирается… — Илья, спасибо! — Краев встал со стула, сделал неуверенный шаг к Давиле. И Давила заключил его в горячие объятия — как когда-то, в давно прошедшей юности. — Спасибо, Илюха, — говорил Краев дрожащим голосом. — Прости меня. Ну что с меня взять, лопуха этакого? Мне надо подумать обо всем. Слушай, а квартира та моя, в Верхневолжске? Она пропала?

— Тот дом давно снесли — я специально узнавал. Он панельный был. В панельных домах больше люди не живут — это вредно для здоровья. Но это не проблема. Подыщем тебе какую-нибудь завалящую четырехкомнатную, улучшенной планировки. Ты только не сбегай больше.

— Нет, конечно. На могилу к матери съездить…

— Делай что хочешь. Ты дома. Эмобиль тебе дадим. В кредит. Ну, для тебя цена будет чисто условная. Только вот что… — Жуков слегка нахмурился. — Ты ведь у нас непривитый, Коля?

— Привитый. — Кровь отхлынула от лица Краева, и сердце его остановилось от ужаса. — Привитый, не беспокойся. Все нормально.

— Э, нет! — Жуков погрозил пальцем. — Старого Давилу не проведешь. Мы все уже проверили. Не делали тебе прививочку.

— Ну и черт с ней! Сейчас можно не делать! Чумы больше нет. Нет чумы…

— Есть чума! — Давила надвинулся на Краева, и тот начал медленно отступать назад. — Ты только сегодня напоролся на дикого чумника! Хорошо, хоть он сожрать тебя не успел. Таким же хочешь стать? Послезавтра станешь. Заразность — восемьдесят процентов. Ты что, забыл, от чего драпал? Ты же, кажется, хотел жить? Расхотел?

— Нет, но как же так? — Краев продолжал отступать назад. Мозги его лихорадочно работали в поисках хоть какой-то лазейки. — Мне сказали, что у него иммунный сбой. Что его вылечат.

— У него чума. Самая настоящая. Якутская лихорадка. Иммунный сбой — это значит, что у него перестала работать вакцина. И он подцепил где-то чуму. Вирус еще гуляет по стране. А то, что его вылечат, — не факт… Процентов тридцать до сих пор умирает.

— Почему же вы не прививаете всех иностранцев? — выкрикнул Краев. — Они же могут заразиться!

— На иностранцев нам плевать, — сообщил Давила, оттесняя Краева животом в угол. — Если хотят — пусть делают прививку. Она у нас бесплатная. И делают, кстати, все — как миленькие. А вот на тебя нам не плевать. Мы тебе слишком многим обязаны. Мы не хотим похоронить тебя через неделю. Ты уже заразился. Но мы тебе сдохнуть не дадим…

Краев неожиданно рванулся, нырнул у Давилы под мышкой, уже почти достиг середины комнаты, когда мощная рука схватила его за шиворот и водрузила на стул.

— Сидеть! — властно сказал Давила. — Сидеть, я сказал.

Холодный металл уперся сзади в шею Краева. Давила стоял сзади, отражался в стеклянной дверце стенного шкафа. И Николай видел в отражении, что было приставлено к его шее. Пистолет.

— Стреляй, сволочь, — сказал он тихо, но героически. — Застрели меня. Только не делайте прививку.

— Стреляю, — сказал Давила. И спустил курок.

Краев не успел вскрикнуть — он захлебнулся собственной кровью. Пуля с хрустом сломала его шейные позвонки, прошила шею и разорвала горло. Последнее, что он видел, оседая на пол, — торжествующую ухмылку Давиды, склонившегося над ним…

— У тебя слишком богатое воображение, Коля, — произнес Давила. — Вставай, хватит валяться.

Краев медленно встал, опираясь на стул. Осторожно дотронулся до шеи. Ничего не болело. Только холодок в затылке да маленькая припухлость под кожей.

— Вот и все. — Жуков поднял свой пистолет. — Инъекция сделана. Не понимаю, чего ты боялся?

До Краева вдруг дошло. В руке Давиды был вовсе не пистолет. Это был никелированный безыгольный инъектор.

— Сволочь! — завопил он, брызгая слюной. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал! Я же говорил тебе — у меня абсолютная непереносимость… Аллергия… Все… Умираю…

Глаза его закатились, и он снова свалился на пол, дрыгая руками и ногами.

— Прекрати истерику! — громко произнес Давила. — Мужик ты, в конце концов, или нет? Ну что ты здесь устраиваешь представление? Все уже давно проверили. Анализ крови у тебя зачем брали? Нет у тебя никакой непереносимости. И аллергии, кстати, тоже никакой нет! К тому же могу тебя обрадовать — в крови у тебя обнаружили вирус гепатита С. Неприятная штука — ты об этом не знал, но печени твоей грозила большая опасность. Теперь можешь об этом забыть. Через три дня в твоем организме не будет никаких вирусов.

— И я стану совершенным россиянином? Живым роботом?

— Придурок, — бросил Жуков. — Знаешь, в чем твоя проблема? У тебя мозги набекрень. Тебе сегодня сделали сканирование мозга — чтобы исключить сотрясение. И знаешь, что выяснилось? Ты страдаешь паранойей. В легкой, правда, форме. И все же это психическое заболевание. Многие гениальные люди были психами. Но у всех у них были проблемы: они были неуживчивыми людьми, замкнутыми и подозрительными. Они страдали навязчивыми идеями и галлюцинациями. У тебя бывают галлюцинации?

— Нет, — соврал Краев. Только сегодня ночью он имел счастье беседовать со Стариком, которого, как выяснилось позже, в природе не существовало.

— Мы можем подлечить тебя. У нас в клиниках паранойя лечится. Давай, а? Хоть человеком себя почувствуешь.

— Я и так чувствую себя человеком! — Краев вскочил на ноги. Чувствовал он себя на удивление хорошо — после пьянки, бессонной ночи, дубины дикого чумника и проклятой прививки. — Все, пойду я! Я не знаю, параноик я или нет, но, если пообщаюсь с тобой еще десять минут, с ума сойду точно!

Жуков поднес запястье к губам.

— Потапова сюда, — сказал он в портативную рацию. Через тридцать секунд в дверях возник знакомый офицер милиции.

— Старший лейтенант Потапов прибыл, господин спецсоветник! — бодро отрапортовал он, отдавая честь.

— Отвезите Краева в гостиницу. — Давила пальцем показал на Николая. — Пусть выспится как следует. И дайте ему устройство спецсвязи — если что, пусть свяжется со мной. Объясните, как пользоваться. Пока, Коля. До скорой встречи.

Давила потянулся и зевнул, обнажив широкие желтые зубы.

Часть вторая

ЧУМА

Глава 1

СТАРЫЙ КВАРТАЛ

Краев провалялся в постели три дня. Его честно предупредили, что после прививки может подниматься температура и человек может чувствовать недомогание. Предложили даже лечь на это время в больницу — на всякий случай. Краев, естественно, категорически отказался. Мало ли чем его там в больнице напичкают? Впрочем, отказ его быстро потерял смысл, так как Краев вырубился и перестал контролировать ситуацию.

Трудно было сказать, чем было вызвано такое болезненное состояние Николая Краева, — может быть, последним и решительным боем, который вели вирусы его организма, обороняясь от наседавших на них антител, а может быть, нервным срывом, вызванным событиями последней недели, и прежде всего коварным выстрелом Давилы в шею. Так или иначе, колошматило Краева по полной программе. Своенравная температура его ползла вертикально вверх, как неутомимый альпинист, — градус за градусом, метр за метром — и, добравшись вместо положенных тридцати восьми градусов аж до сорока одного, остановилась на трехдневный привал. Тело Краева валялось на кровати в совершенно изможденном виде, плавало в собственном поту, и лишь сильная дрожь, периодически пробегавшая по его членам, говорила опытному медицинскому глазу, что пациент еще не прервал свои метаболические процессы, или, выражаясь строго научным термином, не дал жмурика. Душа же Краева летала над его раскаленными останками, металась по комнате, пристегнутая к телу чем-то наподобие светящейся астральной нити. Душа смотрела сверху на тело с брезгливостью — не нравилась ей эта вяленая тушка, начавшая уже пованивать, совершенно не хотелось возвращаться ей в это убогое перегретое пристанище, столь несовершенное по сравнению с прохладными высотами заоблачного мира. Однако вернуться пришлось. Вероятно, в небесной канцелярии решили, что Краев не выполнил меру страданий, достаточную, чтобы попасть в рай; в равной же степени совершил недостаточно грехов, чтобы быть помещенным в ад. В связи с такой неопределенностью статуса Краев оставлен был жить и мучиться дальше.

Удивительно, что Краев не был перевезен в госпиталь. Очевидно, в состоянии его, несмотря на внешнюю тяжесть, не было ничего необычного, и у медиков, которые приходили полюбоваться на него время от времени, не было сомнений, что он выкарабкается. А может быть, его жизнь уже не представляла особой ценности для российских жителей, достигших совершенства? Трудно сказать. Краев не размышлял об этом, поскольку сознание его было расколото на неровные фрагменты отбойным молотком пульсирующей головной боли. Он не способен был думать, и в этом состоял единственный положительный момент ситуации. Может быть, это его и спасло.

Краев очухался утром на четвертый день. Первое, что он констатировал, — то, что он, по-видимому, жив. Во-вторых, отметил для себя Краев, он достаточно неплохо себя чувствует. В третьих, — и тут Краев снова начал соображать, — почему-то у него осталось ощущение, что кто-то пытался атаковать его мозги, чтобы разобрать их на кусочки и переделать по новому образцу. Возможно, ощущение это было навеяно паранойей, но Краев почувствовал себя победителем. Мозги его остались такими же, как прежде, — может быть, только слегка усохли в результате обезвоживания. И, как и прежде, они уже начали вырабатывать хитроумные планы, как побольше напакостить своему хозяину и ввергнуть его хрупкий организм в пучину новых приключений.

Дверь неожиданно открылась, и в комнату бодрым шагом вошел Илья Георгиевич Жуков, известный Краеву как Давила. В отличие от Николая Давила за последние три дня практически не похудел. Он излучал оптимизм и душевное здоровье.

— Что, Коля, друг мой, слышал я от докторов, что раскис ты немножко? — спросил он громогласно.

— Да, — ватным голосом ответил Коля.

— Ну, ничего! Поправишься! Пока вставать-то не можешь?

— Нет, — сказал Краев совсем уже неживым голосом.

— Ну и молодец! Полежи еще пару дней! После прививки такое бывает. Через неделю будешь бегать как жеребец!

— Обязательно… — просипел Краев. От его шепота веяло свежей могилой.

— Вот у тебя все и позади. Сделали тебе прививку, которой ты так боялся. И как видишь, ничего страшного с тобой не случилось.

— Да уж…

— Ну ладно. Пойду я. — Жуков заботливо поправил одеяло Николая. — Свяжемся с тобой завтра. Вот эта рация-часы — это для связи со мной. В любое время дня и ночи. Всегда носи их с собой. Страна у нас, конечно, безопасная, но мало ли что может случиться. Я думаю, завтра ты уже сможешь передвигаться. Тебе надо будет пройти кое-какие тесты. А потом я приглашаю тебя ко мне в гости. У меня завалялась где-то бутылка водочки. Честно говоря, давно не пил. Но для тебя исключение сделаю. Тяпнем по рюмашке…

— Какие еще тесты?

— Завтра все узнаешь. Завтра.

* * *

— Завтра… — пробормотал Краев. — Нет уж, не надо мне никаких тестов.

У него были основания полагать, что его уже начали переделывать. Может быть, Краев и был больным человеком, но почему-то он не хотел становиться здоровым и совершенным. Он хотел остаться самим собой.

Давила уже ушел. Краев энергично сдернул одеяло и осмотрел свои тощие ноги. Ноги находились на месте — росли, как и положено, из нижней части туловища. Только теперь Краев почему-то не чувствовал привычной боли в ногах. Николай с подозрением ощупал колено. Согнул ногу. Колено работало как новое.

Ручаюсь, что это еще один бесплатный подарочек государства. Здоровые ножки побегут по дорожке. За счет заведения, сэр. Что будет следующим? Моя душа?

Краев встал, посетил душ, почистил зубы, даже причесался. Подобрал более или менее подходящую одежду — чтобы не выделяться внешним видом на улице. Вместо пиджака надел жилет с множеством карманов, сшитый по военному образцу. Сейчас такие снова входили в моду. Распихал по карманам все, что могло пригодиться в ближайшие дни. Краев не был уверен, что вернется в гостиницу вечером. Скорее он был уверен в обратном. Его уже взяли в оборот. Тесты… Знаем мы эти тесты. Пора сваливать.

Рацию Давилы он спрятал за унитазным бачком — прикрепил там скотчем. Пусть не сразу догадаются, что он путешествует налегке, так сказать инкогнито. И еще он оставил в номере тросточку. В первый раз собрался выйти на улицу без унизительного инструмента опоры. Если уж его вылечили, надо этим пользоваться.

О'кей. Или зер гут. Кому что нравится. Николай Краев продолжает независимое журналистское расследование. Кажется, Давила недавно сказал, что Краев должен увидеть все своими глазами? Самое время начать этот увлекательный процесс.

* * *

Почему ноги понесли Краева в заброшенный квартал, тот самый, где на него напал дикий чумник, он и сам не знал. Может быть, потому, что место это в своей примитивности было загадочным — в отличие от усложненного, но определенного общероссийского технологизированного мира. Нельзя сказать, что Краев хорошо подготовился к встрече с возможными опасностями. Точнее сказать, он не подготовился никак. Правда, у него был большой нож с выскакивающим лезвием, но вряд ли Краев сумел бы воспользоваться им как боевым оружием.

Краев был существом мирным и не приспособленным к обороне, и поэтому теперь он испытывал некоторый страх. Страх этот, впрочем, был даже отчасти приятен ему — заставлял сердце биться сильнее, разгонял кровь по жилам, обострял слух и зрение. Давно Краев не чувствовал себя таким живым, молодым и подвижным. Это было разновидностью игры. Краев тихо крался вдоль полуразрушенных домов, нырял в подворотни и затаивался там. Ждал, когда враг выдаст свое присутствие неосторожным шорохом. Чтобы броситься на врага сбоку и героически…

Героически — что? Всадить нож ему в живот? Дурь какая. Не собирался он никого резать ножом. Да и некого было. Квартал был пуст. Абсолютно пуст.

И все же следы пребывания людей здесь имелись. Краев едва не взвизгнул от неожиданности, когда наткнулся на погашенный костер — как когда-то Робинзон Крузо на своем необитаемом острове. Костер жгли недавно. Здесь коротали ночь люди — выпотрошенные консервные банки валялись на асфальте, также присутствовали обглоданные кости, пластиковые стаканчики и две пустые бутылки из-под водки. Кто мог сидеть здесь ночью, жечь старые сучья, есть руками тушенку из банки и даже пить водку? В любом случае не добропорядочные и воспитанные стандартные граждане, коих Краев имел счастье наблюдать до сих пор. Дикие чумники? Что-то подсказывало Краеву, что эти люди не были похожи на того безумного больного, который пытался съесть его здесь. Может быть, эти люди были чумниками, но сумасшедшими они не были.

«Мне нужно увидеть чумников. Я уже могу не бояться заразиться чумой — ведь мне сделали прививку. Я хочу найти чумников и задать им несколько вопросов. Я знаю, о чем хочу спросить их».

Обследование домов, которым занялся Краев, потребовало от него осторожности и физических усилий. Некоторые дома были в очень плохом состоянии — растрескавшиеся бетонные плиты висели на прутьях старой ржавой арматуры, грозя обрушиться в любой момент. Краев быстро убедился, что делать в таких домах нечего, — даже крысы давно покинули кучи перегнившего мусора и сухой трухи. Однако небольшой двухэтажный дом, на который он наткнулся в конце улицы, производил впечатление жилого. Стекла здесь были в основном целы, двери не выломаны. Даже какое-то объявление было приклеено к стене подъезда.

Краев подошел к бумажке, сиротливо желтевшей на выцветшей стене. «Чума стоит за спиной. Она придет за всеми. Ее шаги неслышны, но дыхание ядовито», — было написано там корявыми русскими буквами. А снизу — еще надпись, но непонятная. Это больше напоминало арабскую вязь. Краев не умел читать по-арабски.

Краев неприязненно дернул плечами и взялся за ручку двери. Дверь не открывалась. Похоже, что она была заперта изнутри.

Глупо это было — пытаться вломиться в дом, где, вероятно, кто-то нелегально обитал. В этом доме не могли обитать приличные люди, и ничего хорошего Краеву от них ждать не стоило. Однако он дергал ручку до тех пор, пока не понял, что с этой стороны в дом не попадет.

Краев решил, что нужно попытаться найти вход сзади. Обошел дом сбоку и попал в небольшой дворик, засаженный старыми липами. И сразу же увидел труп.

Человек лежал на спине, раскинув руки, затылком на краю бетонного колодца. Одной ноги у него не было — ее отрубили вместе со штаниной. Отрублена была также и кисть правой руки. Краев, преодолевая тошноту, зажал нос, наклонился над мертвецом, махнул рукой. Туча серых и зеленых мух с жужжанием поднялась в воздух. И тогда Краев увидел буквы.

«Чума» — было вырезано на груди мертвого человека. Горло человека было перерезано. Из раны в горле торчал букетик засохших желтых цветов. Зверобой.

Чума. Чума придет за всеми.

Это походило на какое-то ритуальное убийство. Очередная нестыковка — варварски убитый человек с букетом цветов, воткнутым в перерезанное горло, в центре безопасной и комфортабельной Москвы. Что ты думаешь на этот счет, Давила? Ты все еще уверен, что у вас уже три года нет преступности? Как там у нас дела с агрессией?

Краев наклонился еще ниже, кончиками пальцев вытянул идентификационную карту, торчащую из кармана мертвеца. Странная карта. Красно-сине-белая, российская. Но с фиолетовой полосой наискосок. Как будто кто-то зачеркнул карту, лишив этого человека права называться обычным русским. Кто убил его? За что его убили? Почему ему отрубили ногу и руку?

Краев брезгливо вытер карту о штаны и спрятал, ее в одном из своих многочисленных карманов. Пригодится.

А дальше он совершил поступок и вовсе уж непонятный ему самому. Схватил мертвеца за оставшуюся ногу, приподнял и единым движением спихнул труп в колодец. Глухой всплеск свалившегося тела. Краев заглянул вниз. Колодец был узким и глубоким — метров пять. В тусклой маслянистой воде на дне его плавала спина того, кого Краев только что похоронил таким своеобразным способом.

Далекие голоса за домом. Краев метнулся вперед, в глубь двора, с неожиданной ловкостью вскарабкался на раздвоенный ствол липы, спрятался в ветвях. Он не был уверен, что замаскирован достаточно хорошо. Но действия, которые он сейчас производил, диктовались вовсе не его волей. Может быть, сознание его, как и положено психически больному человеку, раздвоилось? И больной участок мозга имел собственную логику, заставляющую Краева превратиться в героя приключенческого триллера? Краев не знал. Он надеялся только, что не свалится с дерева в самый неподходящий момент.

Двое вышли из-за дома. Краев поправил очки, чтобы видеть их лучше. Эти люди не выглядели как стандартные русские. Один, ростом повыше, был похож на славянина. На нем был камуфляжный жилет — такой же, как на Краеве. Длинные белые волосы человека ниспадали до плеч. В правой руке он держал оружие — не ультрасовременный электрошокер, положенный российскому милиционеру, а обычный анахроничный обрез, сделанный из охотничьего ружья. Второй человек был мелок ростом, кривоног, черная борода его торчала вниз остроконечным конусом. На голове его присутствовала белая повязка — что-то в душманском стиле, — остальная же одежда была вполне цивильной. В руках он тащил большую охапку сухих цветов. Зверобой.

Парочка странных типов промчалась по двору широким шагом и остановилась как вкопанная у колодца.

Краев увидел потрясение и даже ужас на лице у черного. Белый человек оставался невозмутим.

— Слушай, его нэт, да? — заорал бородатый. — Он был, да? Тэпэрь нэт, да?

— Да, — ответил белоголовый.

— А-а! — возопил человек в повязке. — Аль маирра, тахын барак! — Он шваркнул свою вязанку на землю и начал топтать ее в приступе гнева. Руки его были воздеты к небу. Слова, которые вылетали из его рта, Краев идентифицировал как какой-то из тюркских языков. Вероятно, это были ругательства, судя по взвизгиваниям и завываниям.

Славянин наклонился над колодцем и заглянул туда одним глазом.

— Он там, — сказал он. — Плавает.

— Тахын барак! — взвыл черный. Он неожиданно подскочил к своему товарищу, вырвал у него обрез и начал стрелять в колодец. Краев едва не свалился с дерева от грохота. — На! — орал черный, всаживая в колодец пулю за пулей. — На, иблис! На, чума шайтан!

Судя по всему, этот бородатый человек питал к убитому довольно недружественные чувства.

— Хватит. — Белоголовый положил руку на плечо черному. — Хватит. Патроны береги.

Черный бросил обрез на землю, сел на землю, скрестив ноги, закрыл глаза и забормотал что-то, оглаживая руками бороду. Вряд ли он перечислял прижизненные заслуги умершего. Вероятнее всего, молился.

Нога у Краева начала затекать, но он боялся пошевелиться. Ему показалось, что эти двое не были освобождены от агрессии. Более того, агрессия из них так и перла.

Высокий блондин ногами начал двигать охапку зверобоя к колодцу, пока она не свалилась вниз.

— Трава, запечатай чуму, — сказал он. — Запечатай зверя навеки. На эту неделю хватит. Уходим. Ты наделал много шума своими выстрелами. Так нельзя.

Бородатый не отвечал, продолжал раскачиваться и монотонно бормотать.

— Пойдем, я сказал! — Белоголовый схватил черного за воротник и встряхнул так, что с того слетела головная повязка. Бородатый молча наклонился за своим тюрбанчиком. Счистил с него пыль, молча натянул на бритый череп. И вдруг выхватил нож и с яростным пыхтением бросился на блондина.

Блондин сделал шаг в сторону, схватил на лету руку с ножом и точным, отработанным движением выкрутил ее за спину бородачу. Потом вырвал нож из скрюченных пальцев, посмотрел на него брезгливо и кинул в колодец.

— Ты плохо ведешь себя, — тихо сказал он. — Вечером ты будешь наказан. Если ты сегодня еще раз позволишь себе какую-нибудь выходку, ты сильно рассердишь меня. Я же сказал — для этой недели достаточно!

Он толкнул черного так, что тот полетел вперед и растянулся по земле. Потом взял обрез и пошел прочь. Черный вскочил и побежал за ним, как побитый нерадивый слуга, приволакивая ушибленную ногу.

Краев слез с дерева минут через десять.

* * *

Николай Краев сидел за столиком в открытом уличном кафе, пил холодный газированный сбитень и разглядывал свой трофей.

Итак, перед нами идентификационная карта с фиолетовой полосой. Владелец (точнее, бывший владелец) — некий Сергей Иванович Перевозов. Это все, что мы о нем знаем. И не узнаем, вероятно, больше ничего. Вся остальная информация закодирована.

На идентификационных картах не было фотографий. На этих прямоугольных кусочках пластика не было вообще ничего, кроме имени, отчества и фамилии. Зато в магнитном носителе на краю карты содержалась бездна всякой информации. Только для того, чтобы прочитать ее, нужен был специальный аппарат.

Краев сделал еще глоток сбитня. Он собирался уже убрать карту в карман, но неожиданно чужая рука протянулась над его плечом и выхватила пластиковый прямоугольник.

Краев резко повернулся назад. Милиционер стоял и задумчиво рассматривал карту. Похоже, он знал о ней больше, чем Краев. Намного больше. И Краев готов был поклясться, что больше всего заинтересовала офицера эта самая фиолетовая полоска.

— Сергей Иванович, — произнес служитель закона. — Вы не против, если я произведу идентификацию?

— Конечно! — Краев улыбнулся настолько законопослушно, насколько позволила его перекошенная физиономия. — Я тут это… Просто водички присел попить.

— Так… — Милиционер вставил карту в щель портативного сканирующего устройства. — Интересно, интересно. Ну конечно. Я так и думал…

Краев не мог видеть экрана, повернутого к офицеру. Но он знал, что сейчас там появился портрет этого самого Перевозова. Хороший портрет. Цветной, и даже, возможно, голографический.

Краев попытался вспомнить лицо убитого. Было ли между ним и Краевым хоть какое-то сходство? Возможно, что и было. Убитый имел такой же возраст и комплекцию, такую же среднестатистическую российскую физиономию, как и Краев. Впрочем, сейчас все выяснится. — Сергей Иванович, что же вы? — Милиционер еще раз перевел взгляд с лица Перевозова на лицо Краева. — Ну как же вы так, а? Совесть у вас есть? Государство вам все дает, а вы? Ну неужели трудно проявить хоть каплю ответственности? Ведь вы же людей подводите!

— Извините… — пробормотал Краев, понятия не имея, в чем провинился этот самый Перевозов. — Так получилось… Но я обещаю…

— У вас уже второй раз подряд нарушение командировочного режима! И в прошлый раз вы, наверное, тоже обещали, что больше такого не будет?

— Обещал, — сознался Краев. Уши его порозовели. Ему было очень стыдно за Перевозова.

— Вы, наверное, специально это делаете, — укоризненно произнес милиционер. — Хотите специально как следует проштрафиться, чтобы вас реже во внезонные командировки посылали! Все вы такие, врекаровцы. Ну скажите, что вас здесь не устраивает?

— Сбитень мне ваш надоел! — с вызовом сказал Краев. — Тошнит меня уже от вашего сбитня!

— Ага, — ядовито улыбнулся милиционер. — Небось водочки захотелось?

— Захотелось! — Краев все больше входил в роль.

— Ладно. Скоро вернетесь в свой врекар, выпьете водки. Небось целый стакан осилите?

— Два стакана, — заявил Краев, поднимаясь с места. — Меньше двух стаканов не пью.

— Вот как? — Брови офицера озабоченно сдвинулись. — Это уже алкоголизм, Сергей Иванович! Мне кажется, вам нужно лечиться. Тем более учитывая вашу работу… И выглядите вы как-то неважно. Сами на себя не похожи.

— Буду лечиться. — Краев серьезно кивнул. — Вернусь и буду… Что теперь-то?

— Поехали. — Офицер махнул рукой в сторону милицейского эмобиля, стоявшего неподалеку. — Подвезу уж вас, ладно. А то еще пару дней без регистрации прогуляете. Знаю я вас, врекаровцев. Никакой ответственности!

* * *

Краева привезли в веселенький розовый домик, стоявший на отшибе где-то за одним из железнодорожных вокзалов. На дубовой двери дома даже имелась латунная табличка с квадратными буквами, и Краев задержался на секунду, чтобы прочитать ее. «Станция чрезвычайного эпидемиологического контроля», — значилось там. Нельзя сказать, что Краеву это название очень понравилось.

Он уже приготовился к действиям, которые логически проистекали из названия того места, куда он попал, — анализам крови и кала, помывке под душем с дезинфицирующей жидкостью, тщательнейшему обыску и допросу, в ходе которого неминуемо выяснится, что он вовсе не тот, за кого выдал себя из-за авантюрности характера… Ничего подобного не произошло. Правда, попотеть Краеву пришлось изрядно. Потому что он понятия не имел, кто такие «врекаровцы». Покойный Перевозов был врекаровцем, причем, судя по всему, врекаровцем махровым. Николай Краев вживался в новую роль по ходу пьесы, совершенно не представляя, какого героя он играет. Но, судя по всему, отличительной особенностью врекаровцев было не слишком уважительное отношение к стандартной российской дисциплинированности, некоторое разгильдяйство, склонность к выпивке, а может быть, даже (тут Краев мысленно крякнул от удовольствия) остаточные явления агрессивности.

Короче говоря, Краев уже был подготовлен к роли врекаровца собственными индивидуальными порочными наклонностями. Пожалуй, попытайся он выдать себя за обычного «правильного» русского, его раскусили бы быстро. А так он импровизировал довольно неплохо. Держал удар, подавал реплики и даже порою нес отсебятину, проходившую без особых возражений.

— Перевозов? — процедила дамочка-инспектор, изучавшая его карту при помощи компьютерного устройства. — Сергей Иванович?

— Он самый.

— Почему задержались? Вам нужно было на регистрацию позавчера. Ваш рейс ушел вчера в пятнадцать ноль-ноль. Следующий — только через неделю.

— Напился я, — скромно сказал Краев, глядя в пол. — Извините. Забыл все — и регистрацию, и этот ваш рейс. Извините, ради Бога…

— Специально?

— Что — специально?

— Напились. Чтобы опоздать на регистрацию?

— Сперва нечаянно. А потом уж и не помню — нечаянно или специально. Выпил лишку. Жизнь в Москве вспомнил, взгрустнулось… Я, когда выпью, дурной становлюсь.

— Зачем же пьете?

— А вы что делаете, когда вам тошно становится? — Краев пошел в атаку. — Что? Таблетки пьете? К психиатру бежите? Как вы вообще расслабляетесь?

— Мы не расслабляемся. — Женщина моргнула холодными голубыми глазами. — Я не вижу причины, по которой мне может стать, как вы выразились, тошно. Ведите себя спокойнее, Сергей Иванович. Здесь вам не врекар. Задание вы выполнили?

— Выполнил, — буркнул Краев.

— Очень хорошо. — Тетка перегнулась через стол и протянула Краеву его карту. — Забирайте. Из четвертого врекара поступила информация, что задание вы действительно выполнили. Мой вам совет — когда вернетесь домой, пройдите курс психореабилитации. Я не думаю, что вы действительно страдаете алкоголизмом. Но… Я вас понимаю. — В голосе тетки появилось сочувствие. — Такой работе не позавидуешь. Вы просто устали, Сергей Иванович.

— И чего мне теперь?

— Отдохните. У вас теперь целая неделя.

— Как — неделя?

— Ну я же сказала вам. Следующий спецрейс в ваш четвертый врекар будет только через неделю. Сами виноваты — опоздали.

— И где я жить буду? — с содроганием спросил Краев.

— Здесь. На станции.

— Гулять-то хоть можно?

— Ну что вы как маленький ребенок, Сергей Иванович? — с укоризной произнесла инспекторша. — Вам когда иммунозащиту ставили? Полтора месяца назад?

— Ну да.

— Чего же вы тогда возмущаетесь? Сроки уже выходят. Будете сидеть здесь, в изоляторе. Заразить кого-нибудь хотите, что ли?

— Понятно… — Краев почесал в затылке. — А завтра идет рейс? В какой-нибудь другой врекар?

— Да. Завтра отправляем рейсы в седьмой и шестнадцатый.

— А можно мне туда? В другой врекар? Мне этот четвертый уже вот где сидит… — Краев провел рукой по горлу, показывая меру своего пресыщения четвертым врекаром. На самом деле для него не было никакой разницы между четвертым и шестнадцатым. Он даже не знал, что это за фиговина такая — врекар. Он только жутко не хотел сидеть неделю в изоляторе.

За неделю Давила без труда найдет его в любой точке Москвы. Даже в этом эпидемиологическом изоляторе. Краеву нужно было сматываться — побыстрее и подальше.

— У вас есть там семья, во врекаре? — Тетка внимательно смотрела на Краева.

— Нет, — пошел ва-банк Краев. — Вы что, моей карты не видели? Там отмечено, что я развелся.

— Там стоит отметка, что вы холосты.

— Ну да, развелся. Сейчас холост.

— Сосед по комнате, что ли, надоел?

— Хуже некуда! — облегченно соврал Краев. — Гад, каких мало! Параноик просто! Это из-за него я пить начал! Если не переведете меня, окончательно сопьюсь. Моя моральная деградация падет на ваше учреждение тяжелым грузом…

— Ну ладно… — промямлила инспекторша. — Вы сами знаете, что возможность перевода в другой врекар теоретически существует. Пишите заявление. Может быть, и удовлетворят. Тогда поедете завтра. Вы в какой хотите? В седьмой или в шестнадцатый?

— В шестнадцатый, конечно, — уверенно сказал Краев.

Подальше от Давилы. Подальше.

— В шестнадцатый? — переспросила дамочка едва ли не с ужасом. — Вы уверены? Но ведь шестнадцатый — это же…

— В седьмой! — быстро и громко сказал Краев. — Извините. Оговорился. Конечно в седьмой.

— Пишите. — Инспектор шваркнула перед Краевым чистый лист бумаги. — Вот вам ручка.

— Что писать-то?

— Ну как что? В Управление чрезвычайного эпидемиологического контроля. Я, Перевозов такой-то сякой-то, прошу перевести меня из четвертого Временного эпидемического карантина в седьмой карантин по личным причинам…

Краев выводил буковки и не знал, радоваться ему или ужасаться. Таинственный врекар оказался временным карантином. Эпидемическим.

Краеву предстояло ехать в чумной город.

Глава 2

ЧУМНОЙ ГОРОД

Спецрейс осуществлялся длинной машиной в форме гигантской пятиметровой сосиски зеленого цвета. Краев никогда не видел таких машин в странах западной демократии, равно как и во всех прочих странах. Он даже не мог определить, было ли это механическое творение электрическим, бензиновым или еще каким-нибудь. Единственное, что он мог сказать вполне определенно, — то, что передвигалось оно с невероятной скоростью, чему, безусловно, способствовала его гастрономическая форма, просчитанная в аэродинамической трубе. Турбулентные потоки воздуха обтекали машину с невыразимым изяществом, как бы говоря: вот это вещь, достойная обтекания, облизывания и даже поглощения…

Короче говоря, зеленая сосиска мчалась по необъятным просторам Родины, а внутри нее находился Николай Краев и думал о всякой чуши. Играл словами так и сяк, подкидывал их, как мячики для пинг-понга, составлял из них хитроумные комбинации, разрезая на приставки, корни и суффиксы, и склеивал снова, получая что-то замысловатое, но в то же время изысканно многослойное — нечто среднее между постмодернизмом и тортом «Наполеон». Краев любил играть словами. При всей своей внешней молчаливости он был настоящим виртуозом в области прикладной лексики и даже фонетики. Когда-то он применил свой талант на деле, создав одну передачу, а затем три книги. Эти три книги, как выяснилось позже, оказали огромное влияние на судьбу России, переведя ее на рельсы непостижимо быстрого развития, технологизированного во всем, включая процесс настройки человеческих душ. Теперь Краев пожинал плоды своего труда, несясь на неизвестной ему машине в неизвестном направлении.

Снаружи удивительная машина не имела окон, но внутри имелись экраны, вмонтированные в стены. Часть из них гоняла все тот же осточертевший уже «Телерос», остальные заменяли окна и показывали вид за окном. Вид, впрочем, был неинтересным. Сверхскоростная трасса, по которой пулей летел наш герой, была ограничена с обеих сторон высокими бетонными стенами, бесконечными, как искусственные Кордильеры. Поэтому в течение часа Краев скучал и, как уже было сказано, играл словами. Когда он уже устал от внутреннего словоблудия и пришел к выводу, что оно является умственным эквивалентом рукоблудия, машина совершила остановку и посадила сразу двух пассажиров. Пассажиры оказались крепенькими мужичками среднего возраста — слегка поддатыми и веселыми. Они с удовольствием плюхнулись в кресла, запрыгали задницами на упругих сиденьях, как дети.

— Домой, Савелий? — заорал один.

— Домой, Василий! — воскликнул другой, бородатый. — Домой, на зону!

Потом они хором исполнили куплет какой-то странной песни, в которой присутствовали словосочетания «Прощай, страна Барания» и «Так здравствуй, мама-зона, чумная вольница моя».

Краев сидел с открытым ртом. Мужички произвели на него неизгладимое впечатление.

— Ребята, вы — чумники? — спросил он.

— А что, по-твоему, мы на баранов похожи? — заржал тот, кого назвали Василием.

— Нет вроде бы, — неуверенно произнес Краев.

— Ну, так значит, мы — чумники! А ты чего такие вопросы задаешь? — Василий посмотрел озадаченно. — Сам-то не чумник, что ли?

— Чумник я, — сказал Краев с удовольствием. — Самый что ни на есть чумовой. Только я из другого врекара. Мы такую кликуху не применяем — бараны. Вы кого так называете?

— Этих… — Бородатый Савелий махнул рукой. — Правильных. Иммунных. Неагрессивных и перевоспитанных. То есть всех, кто не чумники.

— Значит, есть чумники и есть бараны?

— Ага. — Вася снова загоготал. — Они бараны, а мы — чумники. Они — хорошие и добрые. Неагрессивные. Мы — бяки, злые, но веселые. А у вас что, не так? Ты с какой зоны?

— С четвертой.

— А, вот оно что! — Василий понятливо качнул головой. — «Четверка» ведь строгого режима?

— Да, — уверенно сказал Краев.

— Говорят, у вас там дисциплина? Кого-то даже перевоспитать удалось?

— Да уж… — Краев тяжело вздохнул. — Совсем прижали. Менты поганые вздохнуть не дают.

— Ну ты загнул! — хохотнул Савелий. — Откуда ж на зоне менты?! Они ж там сдохнут! Зона — не тюрьма! Зона — это карантин. На зоне только чумовые!

— Шучу, — дал обратный ход Николай.

— Ну ладно! Добро пожаловать на «семерку»! — Вася протянул руку, изготовленную природой на манер деревянной лопаты. — У нас — врекар общего режима. Вольняшка! Уколы делают только раз в два месяца. Считай, тебе повезло. Как добился перевода-то?

— Интригами, — таинственно объяснил Краев. — Интригами, беспробудным пьянством и безобразным поведением. Откусил соседу ухо.

— Наш человек! — радостно воскликнул Савелий. — Как зовут-то?

— Сергей. Иванович.

— Выпьешь за знакомство?

— Выпью.

— Во! — Савелий извлек из кармана плоскую металлическую фляжку. — Мне один химик из двадцать третьей зоны нацедил. Умница парень, второй Менделеев! А может, даже и первый. Виски! Синтетика, конечно, но вкус божественный… «Блю вокер» в подметки не годится. Да и где его теперь взять-то, настоящий «Блю вокер»?

Савелий достал стаканчики, складные, но имитирующие настоящее стекло. Выпили. Занюхали рукавами. Блаженно откинулись в креслах.

— Зенки загасим! — Вася поотключал все экраны, в том числе и окна, ловко орудуя странной формы пультом, который он извлек из кармана. — Так спокойнее. Мне эти телевизоры на нервы действуют. Все время кажется, что за тобой подглядывают.

Мне тоже, — признался Николай. — Слушай, Вась, как тебе удалось все выключить? Тут же не предусмотрено отключение. Я своим пультом пробовал.

— А у меня свой! — Василий подкинул прибор на руке. — Не смотри, что выглядит коряво. Отключит все, что захочешь. Сам изобрел. Мы ведь с Савкой электронщики. А ты кто?

— Лингвист, — почему-то сказал Краев.

— Понятно. В командировке был?

— Естественно.

— В самой Москве?

— В самой.

— Ну как там? Лет пять уж там не был.

— Да все так же. — Краев брезгливо сморщился. — Чистота, красота и дисциплина. Барания и есть Барания.

— Понятно… — Вася грустно вздохнул. — А все равно посмотреть хочется. На монорельсе прокатиться. Я ведь до чумы в Москве жил, на Петровке. Ты чего в командировке-то делал?

— Так я тебе и сказал!

— А я знаю! — произнес вдруг Савелий. — Подумаешь, секрет! У нас в отделе пяти лингвистам командировки в Калининград выписали. Так один мне проболтался, что они новую программу для «Телероса» составляют. Всякие там вербальные формулы. Ну, типа, технология словесного воздействия. Калининград ведь на Германию вещает. Ты прикинь, смотрит какой-нибудь немец наш «Телерос», передачку про зебр в Африке, а ему неслышно в подкорку вдалбливают, что нужно купить русский эмобиль. Продажа поднимается на пять процентов.

— Вранье все это, — сказал Краев. — В Германии очень строгая система тестирования телепередач. Особенно иностранных. Суггестивные методы телевоздействия запрещены. Полностью.

— Ха! — Савелий хитро подмигнул. — Это немцы так думают, что они все это дело могут контролировать.

Они ж не знают, что у нас здесь, в чумных карантинах, могут сделать! Нам это ихнее тестирование обойти — раз плюнуть!

— А может быть, потому нас в зонах и заперли? — грустно сказал Василий. — Нас, чумных. А ведь мы — интеллектуальный цвет нации, если подумать. Перевоспитать нас не получается. А вот мозги наши поэксплуатировать — это пожалуйста!

— Да… — Савелий почесал за ухом. — Вот говорят, что карантины — временные. Что изготовят новую прививку от чумы, введут нам, неиммунным, и отпустят всех по домам. Да только это временное сколько будет длиться? Восемь лет уже сидим в зонах. Причем в наших чумных городах Россия осталась самою собой. А вот снаружи, во внезонке, все изменилось. Каждый раз, как в командировку выезжаю, как будто в другую страну попадаю. Ты как, Серега, что по этому поводу думаешь?

— Как на другой планете, — в сердцах сказал Краев.

— Во-во. У нас в отделе отказ за отказом идет. Не хотят чумники в командировки ехать. Не желают покидать свои зоны, и все тут. Возвращаются все в депрессии. Ты помнишь — нам первые три года карантин чуть ли не тюрьмой казался. А теперь — дом родной. Я что-нибудь учиню, ей-богу, чтоб в командировки не ездить. На меня как эти бараны посмотрят — у меня дрожь по коже. Мне кажется, они только притворяются тупыми. На самом деле они умнее нас, чумников, стали. Они знают о нас все. Мы для них — пройденный этап цивилизации. А мы о них знаем все меньше и меньше. Они не говорят нам чего-то, чего нам знать не положено. Они создали нам в карантинах райские условия. Живем на полном обеспечении государства. Хочешь — работай, хочешь — в потолок плюй. Но на самом деле они просто отгородились от нас. Перевоспитать чумников не удается. И они откупились от нас, вот что! Вот вам, дорогие российские неиммунные чумники, все, чего душа пожелает! Жрите деликатесы до блевотины! Пейте свою водку до зеленых чертиков в глазах! Трахайтесь, рожайте детей, купайтесь в бассейнах и смотрите телевизор! Только не высовывайтесь из своих временных зон. Вы ведь заразные, дорогие наши чумники!

— Как ты думаешь, чумники действительно заразные? — осторожно спросил Краев.

— Естественно! — Савелий горько усмехнулся. — У вас что, в «четверке» никто не умирал?

— Нет вроде бы. — Краев недоуменно развел руками.

— А, ну да… У вас же строгий карантин. Вы просто не в курсе. У нас в седьмой — пять смертей за последний месяц. Чума, будь она неладна. Якутская лихорадка.

— Так почему же все не перезаразятся?

— Нет, ты в самом деле как будто с луны свалился! — Савелий посмотрел на Краева с подозрением. — А зачем нам уколы-то делают?

— А, ну да, — махнул рукой Краев. — Я не об этом. Это я знаю. Ладно… Не будем о чуме. Что-то грустно стало. Может, еще по рюмочке махнем?

Зеленая машина мчалась по сверхскоростной трассе в чумной карантин номер семь. Трое людей внутри нее молча пили синтетический алкоголь. Каждый думал о своем.

Краев ожидал, что чумной город окажется кусочком прежней России — родной и знакомой России, какой он покидал ее восемь долгих лет назад. Но то, что он увидел, не походило ни на что.

Город был обнесен большой бетонной стеной, на которой огромными красными буквами было начертано:

«ВРЕМЕННЫЙ ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКИЙ КАРАНТИН № 7». Коротко и ясно. На пропускном пункте с Краевым разбирались недолго. Регистратор — бритый наголо парень с зеленой татуировкой на черепе — был явно не из баранов. Сунул карту Краева в опознаватель, качнул удивленно головой, приподнял зеленые шестиугольные очки, всматриваясь в необычного визитера. «Что, брат, из четвертого врекара пожаловал?» — поинтересовался он с ехидной усмешкой. «Из него, родимого…» — «Ну как там?» — «Поезжай, узнаешь». — «Да кто бы меня еще туда пустил! Говорят, там чумных научились воспитывать? Чуть ли не поголовную веру в Учителя вводят?» — «Мало ли чего рассказывают…» — уклончиво ответил Краев, и сразу стало ясно, что знает он намного больше, чем говорит. «Ну ладно, брат, устраивайся. Встретимся скоро, я думаю. Поговорим по душам. Салем меня зовут. Запомнил?»

Запомнил, конечно. Запомнить было легко. На блестящем загорелом черепе молодого человека была изображена пачка сигарет «Салем». Ментоловых, зелененьких. Пачка была открыта, и одна сигарета соблазнительно высовывала оттуда белый фильтр. Краеву сразу захотелось курить.

Краеву, конечно, хотелось поговорить с кем-нибудь по душам. Только боялся он такой беседы. Игра в загадки-отгадки увлекла его поначалу и даже вызывала удовольствие, поскольку у него неплохо получалось. Но Краев начал уставать. Конечно, он уже привык жить под чужим именем, и смена личности Шрайнера на личность Перевозова сперва не вызывала особых затруднений. Но все-таки между ними существовало значительное различие. Немец был обычным человеком и жил в обществе более или менее обычных людей. Краев знал про него все — он сам его придумал. Про Перевозова он ничего не знал и не мог узнать. Покойный был чумником, к тому же выходцем из четвертого врекара, где, как выяснялось, все было как-то не так…

Краеву очень нужно было поговорить с кем-нибудь просто, по-человечески, без боязни быть разоблаченным. С кем поговорить? С чумниками? Чумники уже начали нравиться ему. Но пока он еще не знал, можно ли доверять им. Не знал…

— Встретимся, Салем, — сказал он. — Поговорим. Если ты захочешь со мной говорить. Я не люблю игры в одни ворота, Салем.

Поскольку Краев, он же Перевозов, был новоприбывшим, ему предложили на выбор список жилья, в котором он мог бы поселиться. В списке имелось около пятидесяти квартир и отдельных домов — в аренду или на продажу. За все нужно было платить. Никаких общежитий не предусматривалось. Это оказалось для Краева неожиданностью — он предполагал увидеть во врекаре нечто вроде усовершенствованного социализма. Цены на жилье показались ему чудовищными — ни один немец не потянул бы такие огромные рублевые счета. «Свинство какое-то! И это они называют — жить на всем готовеньком?!» Однако, когда Краев проверил карту Перевозова в банкомате и получил информацию о счете Перевозова в банке, он воспрянул духом. Денег там оказалось столько, что можно было жить пару лет безбедно, даже не работая. Перевозов, оказывается, при жизни неплохо зарабатывал. Интересно, чем он занимался?

Конечно, Краев мог бы снять деньги и со своего немаленького счета. Это было бы даже честнее, чем грабить чужого человека, пусть даже покойного. Но Краев прекрасно понимал, что это небезопасно. В Москве давно обнаружили его исчезновение и теперь, само собой, землю роют носом в его поисках. Стоит только номеру собственной карты Краева промелькнуть в сети… Он не успеет отойти и на десять шагов, как его скрутят.

Нет уж. Николай не думал о последствиях своих незаконных поступков. В конце концов, он совершил первое преступление, когда воспользовался чужой картой и выдал себя за другого человека. Какая разница теперь — одним преступлением больше, одним меньше. Если они захотят наказать его, то накажут и без вины. Если захотят простить — простят.

Почему-то в Краеве жила тупая уверенность, что когда Давила сказал ему: «Иди и разбирайся сам», то этим он выдал Краеву некую лицензию на умеренно противозаконную деятельность. Законный способ разобраться во всем был только один — сдаться и стать одним из них. Стать бараном. Этот путь Краева никак не устраивал. Когда-то он отказался стать одним из избранных. Теперь избранными стали большинство жителей страны. Значит, Краев должен был присоединиться к немногим оставшимся неизбранным. К изгоям, не поддающимся перевоспитанию.

Взгляд Краева неожиданно остановился на фотографии интерьера одной из квартир. Комната с гладкими стенами интенсивно-синего цвета. Круглые окна, похожие на иллюминаторы. Светлая мебель простых геометрических форм. Во всю стену яркой белой краской был нарисован большой пароход. Задняя часть парохода была прорисована в гиперреалистической манере — ютовая палуба, шлюпки, шлюпбалки, шпиль, кормовой якорь, вплоть до каждой заклепки на пузатом борту. Это больше напоминало фотографию, совмещенную с чертежом, чем картину. По мере перехода к средней части судна количество деталей картины все уменьшалось, а в носовой части корабль и вовсе переходил в детский рисунок — корявый, но милый, с дымом-спиралью, выходящим из трубы.

Краев стоял и обалдело хлопал глазами. Он не мог оторвать взгляд от картины. Этот пароход словно двигался во времени, самим своим строением изображая эволюцию. Только он двигался в направлении, противоположном тому, по которому двигалась в жизни каждая человеческая особь и все сообщество людей в целом. Белый корабль плыл от сложного (и даже нарочито усложненного) к простому. К естественному, как детство, восприятию жизни.

Краев даже всмотрелся в рисунок внимательнее, пытаясь найти ту тонкую мембрану, которую прорывал этот корабль в своем переходе из сложного в простое. Но четкой границы не было. Тысячи мелких, тщательно прописанных деталей постепенно теряли свою интенсивность и множественность, превращались в ясные, четкие линии.

Если бы этот пароход изображал Россию, то Россия плыла сейчас задом наперед.

— Это что? — Краев постучал ногтем по картинке. — Это что за квартира?

— Это? — Зеленоволосая девчонка-клерк подвинула к себе проспект, бросила быстрый взгляд на фотографию. Краеву показалось, что она немного смутилась. — А, это однокомнатная. Первый этаж, в двухэтажке, улучшенная планировка. Дом новый, кибермодерн, 2005 год постройки. Комната одна, но очень большая. Пятьдесят квадратов. Во дворе бассейн…

— Кто это нарисовал? — Краев снова ткнул пальцем в пароход. — Эту вот картину?

— Не знаю! — Девчонка пожала плечами. — Откуда мне знать? Старик, наверное. Ну да. Он же был художником. Сам и нарисовал. Он везде рисовал странные картины на стенах. У нас их штук двадцать в городе.

— Старик? Кто это?

— Ну, Старик. Он жил в этой самой квартире.

— Как его звали?

— Не знаю. Извини, в самом деле не знаю. Да и никто не знал, по-моему. Просто Старик. Все его так звали.

— А как он выглядел? — Краев закусил губу, пытаясь скрыть волнение. — Ты видела его?

— Видела, конечно. Все его видели. Он любил зайти вечером в бар, подсесть к кому-нибудь, выпить водки. Он любил поболтать, этот Старик. А как он выглядел? — Девчонка неопределенно помахала в воздухе тонкими пальцами с ногтями, раскрашенными во все цвета радуги. — Ну так… Никак, в общем. Странно он выглядел.

— Он был похож на индуса?

— На индуса? — Девушка задумалась. — Нет, кажется. Иногда мне казалось, что он негр. Но у него были голубые глаза, это точно. Или карие. И волосы такие длинные. Или короткие?…

— Не понимаю, — громко сказал Краев. — Если он так необычно выглядел, почему же ты его не запомнила?

— Здесь же чумной город! — произнесла девушка, недоуменно уставившись на Краева. Правый глаз ее был ярко-золотого цвета, левый переливался рубиновыми оттенками. — Здесь у нас все выглядят каждый день по-разному. Я соседей своих не всегда узнаю. Мода такая.

— Что у тебя с глазами?

— Ничего. Контактные линзы. Ты с луны, что ли, свалился? Вопросы такие дурацкие задаешь?

— Я из четвертой зоны.

— Из четвертой?! — Огонек любопытства пробился даже через цветные пленки линз. — Вот это да! В первый раз вижу живого полумеха! А чего у тебя руки такие?

— Какие?

— Ну, обычные.

— А какие они должны быть?

— Ну… Ты что, не знаешь, какие руки должны быть у полумеха?

— Какие?

— Железные!

— Голова у тебя железная! — рявкнул Краев. — Напридумывали тут всяких сказок про «четверку»! С жиру тут беситесь! Линзы всякие понадевали…

— Да ладно, — настырная девчонка и не думала смущаться, — все знают, что на «четверке» живут ненормальные. Полумехи, параспосы и долгоноги. Ты кто?

— Я головорог, — вполголоса сообщил Краев, интимно наклонившись к девушке для большей доверительности. — У меня рога растут на башке. Они же — антенны. Посылают сигналы в космос. Разговариваю с марсианами. На немецком языке. Эти тупые марсиане по-русски не волокут, представляешь?

— Да? — Глупая девчонка вылупила глаза. — А покажи рога!

— Нету! — Краев взъерошил седую шевелюру. — Спилили перед командировкой. Для конспирации. Видишь, перхоть? — Краев наклонил голову. — Это опилки от рогов! Но это ничего. Рога снова отрастут. Через пару недель. Приходи в гости, дам потрогать.

Девушка хохотала минут пять. Прикрывала ладошкой рот, покраснела вся так, что веснушки на курносом носу слились с общим пунцовым фоном. Краев получал искреннее удовольствие от ее смеха. Это был настоящий, живой смех, не испорченный никаким воспитанием.

— А ты ничего! — наконец сказала она, вдоволь наржавшись. — Ты забавный. Заходи вечерком в бар «У моста». Расскажешь еще чего-нибудь. У нас там компания продвинутая. Ты постригись только. У тебя причесон просто неприличный. Это ж надо, придумал… Рога!

Она снова хохотнула.

— Куда Старик делся? — спросил Краев. — Умер?

— Какой Старик?

— Который в этой квартире жил!

— А, Старик? Ушел куда-то. Ушел, и все. Больше его не видели.

— Куда? — опешил Краев. — У вас тут что, въезд и выезд не контролируется?

Все контролируется, — сообщила зелененькая. — «Правильные» ставят на учет всех. Но он умудрился пропасть. Зашел к соседу. Сказал, что уходит. «На, — говорит соседу, — тебе ключи от квартиры. Отдай их в жилуправление. Пусть квартиру продадут. А я пойду. Мне надо идти дальше». Сосед сообразил через пару минут, выскочил за Стариком, а того уже и нету. Никто его больше не видел.

— Давно это было?

— Пару месяцев назад. Вот, теперь квартира продается.

— Я возьму ее в аренду, — торопливо сказал Краев. — Других претендентов на это жилье нет?

— Нет. Никто не хочет жить в этой квартире, — откровенно сообщила девушка. — Странная она какая-то. Тебе не страшно?

— Не страшно. Я очень смелый.

— Ладно. — Девушка застучала разноцветными копытцами по клавишам компьютера. — Договор составляем?

— Да. Давай.

Краеву не терпелось попасть в эту квартиру и увидеть все собственными глазами.

Страна чудес. Чумной город, взгляд изнутри.

* * *

В чумном городе все звали друг друга на «ты». Это было фирменным знаком чумников, чертой их вынужденного братства заключенных. Но не самой удивительной их чертой.

В чумной зоне все было удивительным. Собственно говоря, город, отведенный под седьмой чумной карантин, был велик для небольшого количества людей, проживающих здесь. Город был похож на пиджак пятьдесят восьмого размера, снятый с откормленного квадратного мещанина и наброшенный на плечи хрупкой, утонченной девушки. Внутри мрачной казенной стены, окружающей врекар, процветала такая вычурная эклектика, что у Краева глаза лезли на лоб. Он шел пешком — отказался от аренды эмобиля. Честно говоря, он давно уже не водил машину — с тех пор, как его больное колено сделало невозможным безопасное управление автомобилем. Теперь, кажется, ноги были в порядке, но Краев еще не готов был взять управление транспортом в собственные руки. Он шел пешком и изумленно вертел головой, как подросток, впервые попавший на выставку авангардного искусства.

В городе чумников странно соединялись признаки заброшенности и помпезной роскоши. Дома немыслимой конфигурации, фантастической архитектуры и невероятной расцветки соседствовали с огромными кучами строительного мусора, небрежно отодвинутыми в сторону бульдозером. Жилые дома были окружены милыми заборчиками, внутри двориков на фоне зеленых аккуратных лужаек стояли белые статуи в античном стиле, кусты и деревья, подстриженные в виде скульптур. Потом улица вдруг превращалась в ряд заброшенных зданий — некоторые были относительно целыми, некоторые — с полуразрушенными стенами, обтянутыми серыми сетками, чтобы, не дай Бог, кусок бетона не свалился кому-нибудь на голову. Главная дорога являла собою пример обычного российского порядка и ухоженности, боковые же проулочки зияли язвами провалившегося асфальта и кое-где были напрочь перегорожены упавшими деревьями.

На улицах было удивительно пустынно. Три часа дня — и ни души. За полчаса, пока Краев шел к центру города, только пара эмобилей прошуршала мимо него шинами.

Центральная площадь городка была вымощена неровными базальтовыми плитами, насечки на них образовывали необычный узор, похожий на шумерскую клинопись. В середине площади находился удивительный фонтан. Он был почти точной копией знаменитого брюссельского «Писающего мальчика». Только если оригинал статуи в Брюсселе был размером меньше метра, то монстр, который возвышался посередине чумной зоны, имел рост метра три с лишком. Писал он с пятиметрового постамента, черного, как ночь; струя его била мощно и уверенно, как из пожарного брандспойта. Кроме того, время от времени тонкие струйки воды вылетали из ушей мальчика, что сопровождалось звуком, похожим то ли на ржание лошади, то ли на скрип гигантских несмазанных петель.

— Неплохо, — пробормотал Краев. — Совсем неплохо.

Взгляд его наткнулся на изящную медную табличку, прикрученную к стене. «Площадь имени Пети Стороженко», — значилось там. Краев пошел дальше по площади и обнаружил, что фонтан закрывает собой постамент поменьше — каких-то жалких три метра красного гранита. К постаменту была прислонена гранитная же лестница, а по ней карабкался двухметровый металлический человек, отлитый из бронзы. Человек этот был одет как путешественник эпохи Возрождения — камзол с отворотами, кружевной воротничок, лосины, обтягивающие стройные мускулистые ноги, ботфорты выше колена. Благородную голову его увенчивала широкополая шляпа со страусиными перьями. Плечи человека были широки, талия узка. Человек улыбался, и длинные остроконечные усы его победно топорщились.

«ОТ БЛАГОДАРНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА — ПЕТРУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ СТОРОЖЕНКО, ИЗОБРЕТАТЕЛЮ ПОНЧИКОВ С АНАНАСАМИ», — гласили большие буквы, выбитые на пьедестале. Ниже находилась надпись поменьше: «По лестнице не лазить — уши оборву! Петя».

Краев почувствовал, что ему срочно необходимо освежиться. В смысле, тяпнуть чего-нибудь успокоительного, потому что бедные мозги его отказывались переваривать увиденное и услышанное за день. Сразу же за памятником находилось здание в неоготическом стиле, с красной черепичной крышей и остроконечными башенками с петушками-флюгерами. На вывеске значилось: «Трактир имени Пети Стороженко». Краев потянул за латунную ручку и оказался внутри.

Длинные деревянные столы были пусты. В углу на помосте стоял большой стул из красного дерева с резными подлокотниками и спинкой. На стуле сидел пожилой пузатый человечек небольшого роста в тельняшке и брюках клеш. Лысую круглую голову человека увенчивала белая шапочка — нечто среднее между кипой и береткой. Человек курил трубку и с интересом смотрел на Краева. Клубы дыма плавали вокруг него, как возле маленького домашнего вулкана.

— Здравствуйте. — Краев деликатно кашлянул в кулак. — Скажите, у вас здесь алкогольная зона?

— У нас здесь чумная зона, братишка, — произнес толстячок неожиданно густым басом. — Это у баранов во внезонке выпить негде. А у нас для хорошего человека всегда найдется чем промочить глотку. Ты как, хороший человек? Или нет?

— Человек я омерзительный, — сообщил Краев, забираясь на высокий круглый табурет у стойки. — К тому же измученный воздержанием. Дай-ка мне, друг мой, чего-нибудь, чтоб по мозгам посильнее шарахнуло.

— Это как же так? — Человечек соскочил со своего деревянного трона, просеменил за стойку, изучил Краева прищуренным глазом с головы до ног. — То есть так, сразу, с улицы, — и чтобы по мозгам? И чтобы покрепче? Позабористее? В три часа дня — и уже пить? Что же ты пьешь, мон шер? Мескатоника небось потребуешь? А как насчет пончика с ананасами?

— Не надо мне мескатоника, — заявил Краев, с ходу отвергая напиток с подозрительным названием. — А вот пончик, пожалуй, съем. Ананасы свежие?

— Свежайшие. Только сегодня с грядки. Сам растил. Никаких минеральных удобрений. Только натуральный навоз.

— Навоз тоже свой?

— Свиной.

— Ладно. Два пончика. И сто грамм водки. И пива, чтоб было чем эти пончики запить.

— Пончики запивают пивом только извращенцы, — сообщил толстячок.

— Я извращенец, — веско сказал Краев. — Дай мне еще горчицы. Я буду макать в них твои пончики.

Пончики и в самом деле оказались вкусными, пиво, как и положено, было холодным, водка — выше всяких похвал, хотя бы потому, что она просто была и можно было пить ее сколько угодно, не думая о здоровом образе жизни. Впервые за время этого визита в Россию Краев поймал себя на мысли о том, что он попал в место, где чувствует себя как дома. В место, где он хотел бы жить и мог бы жить. И это место называлось «чумной карантин».

— Слушай, а что это за памятник такой странный там, на площади? — спросил он толстячка.

— Понравилось?

— Здорово! — Краев показал большой палец. — Просто потрясающе! Такая, понимаешь ли, экспрессия! Ботфорты эти… И шляпа…

— То-то… — Толстячок удовлетворенно расправил пышные усы. — Это памятник Петру Стороженко! Великий человек этот Петя Стороженко, скажу я тебе! Ой великий!

— А кто он такой?

— Это я! — Человечек ткнул пальцем себя в грудь. — Петя Стороженко. Будем знакомы.

— Ты?!! — Краев едва не подавился пончиком. — Так это… А кто тебе памятник-то поставил?

— Я сам и поставил, — сообщил Петя. — Площадь большая. Чего ей пустовать-то? Сперва тут какой-то коммунистический деятель стоял — я из него писающего мальчика сделал. Ты помнишь, как Микеланджело говорил? «Главное — отсечь все лишнее». Лишнее я отсек. То, чего не хватало, приделал. Неплохо вышло? Правда, зимой приходится отключать — струя замерзает. А потом, получив общенародное признание, решил я поставить памятник самому себе. Я и жене своей памятник поставлю. Он уже почти готов. В виде статуи Свободы. Только вместо факела в руке — швейная машинка. Она у меня портниха. Людей труда надо прославлять.

— А вроде тот мужик на лестнице на тебя не похож?…

— Как — не похож? — Петя попытался втянуть живот, нависающий над ремнем. — Очень похож! Как профессионал тебе говорю.

— Так ты что, скульптор?

— Заслуженный скульптор Российской Федерации Стороженко Петр Александрыч. — Толстячок приложил руку к груди и церемонно поклонился. — У меня три памятника стоят в Саратове, два — в Нижнем, два — в Омске, целых четыре — в Петрозаводске. Даже в Москве один есть, правда маленький. Памятник Апельсинову-Сухрадзе. Может, видел?

— Нет…

— Будешь в Москве — посмотри. Улица Веденяпина. Херовенький памятник, честно говоря. Да разве в Москве-то разгуляешься? Нет, подумай, до чего жизнь — штука дурная! При коммунистах только Лениных ваяли, по три штуки за год. Авангард был в полном загоне. Потом коммунистов скинули, свободу творческой мысли объявили, так денег не стало! Теперь и денег хоть отбавляй, и мозги еще не засохли, так нет — сижу в чумной зоне, наружу — ни шагу. Я, брат, между прочим, до чумы все заграницы объездил! Даже в Аргентине был. А теперь жарю эти идиотские пончики и делаю памятники самому себе. Судьба-злодейка. Что тут скажешь?…

— А площадь кто в честь тебя назвал?

— Я и назвал. У тебя что, возражения есть?

— Нет… Очень красивое название.

— Слушай! — Петя воодушевился. — Тут в городе еще три площади ничейные есть! Хочешь, одну в честь тебя назовем? Тебя как зовут?

— Сергей Перевозов.

— Вот! Я тебе и памятник сварганю! Только они это… Неблагоустроенные площади. Там поработать надо будет как следует. Ну, это мы сделаем! Сашка нам бульдозером все разгребет. Плиты на складе выпишем, там еще тонн сто осталось. Крановщик у нас, правда, умер два месяца назад, от чумы… Ну да ладно! Я сам за кран сяду! Я умею немножко. Кранов у нас штук пять бесхозных стоит. Короче, будет у тебя своя площадь! Ты подумай, а?… Площадь имени Сергея Перевозова!

«Этого еще только не хватало. Может быть, изваять меня в виде триединой троицы? Триамурти: Краев, Шрайнер и Перевозов. Три источника, три составные части расстройства личности».

— Нет, — сказал Краев. — Ни к чему это. Обойдусь без площади. Извини, Петя.

— Вот, все вы так! — Стороженко удрученно развел руками. — Деградирует чумной народ. Вспомни, что пять лет назад было! Сообща город своими руками поднимали. Конфетку ведь сделали, а не город! Получше, чем в любой Швейцарии. У меня заказов на скульптуры на год вперед было. А сейчас что? Раньше шести вечера ни одна собака не просыпается! Зажрались! Только до бара доползти, мескалина тяпнуть, чтобы потом слюни пускать да в потолке свои глюки выглядывать. Слушай, мне кажется, что бараны только этого хотят. Чтобы у чумников поскорее крыша окончательно съехала.

Слушай, Петя, — сказал Краев доверительно, вполголоса. — Вот ты «правильных» сейчас ругаешь… Баранов, так сказать. Не боишься, что за хобот тебя возьмут когда-нибудь? Кто-нибудь настучит…

— Настучит?!! — Петя загрохотал раскатистым басом. — Да я пойду сейчас приварганю моему писающему мальчику голову нашего президента и лозунг напишу: «Да здравствует агрессия!» Никто и пальцем не поведет!

— Почему?

— А потому что бараны не могут применять к нам силовые методы! Мораль им не позволяет! — Петя шарахнул мягким кулачком по стойке. — Ты! Ты кто такой? Ты иностранец, да? Ты как в зону-то попал?

— С чего ты взял? — смутился Краев. — Какой я тебе иностранец? Типун тебе на язык.

— Ты — не баран! На барана ты не похож. Про чумников ты ни черта не знаешь! Сразу видно, что ты в первый раз в чумную зону попал. Значит, ты иностранец!

— Я русский.

— Я не спорю, что ты русский. Только последние восемь лет ты жил где-нибудь за бугром. А потом вернулся на родину — ностальгия замучила. Тебе сделали прививку, провели тесты, выяснили, что ты — неиммунный, и отправили в чумную зону. Ты что, думаешь, один ты такой олух нашелся? Мы таких иностранцами и называем! Ну, угадал?!

Николай съежился, по спине его побежали не то что мурашки — черные муравьи-убийцы. Он попался. Он никак не ожидал, что его раскроют так быстро. Болван… На что надеялся? Гений конспирации… Какой-то скульптор пончиков раскусил его, как мальчишку…

— Он не иностранец, — раздался голос за спиной Краева. — Он чумник. Из четвертого врекара.

— Из четвертого?! — взвизгнул Петя. — Сукины дети! Я так и знал, что они додумаются до этого! Сами не могут с нами справиться, так подсунули сюда убийцу-полумеха! А я еще памятник ему хотел поставить!

Я на твою могилу памятник сделаю!.. Руки вверх, падла! Тебе говорю!

Стороженко выхватил из-за стойки огромный черный ствол и направил его на Краева. Эта базука не походила на милицейский электрошокер. Скорее это был крупнокалиберный пулемет — из тех, что оставляют в теле дырки шириной в ладонь. Краев медленно поднял руки. В голове его было идеально пусто. Он только чувствовал, как громкие удары его, сердца дрожью отдаются в коленках.

— Спокойно… — Голос сзади был определенно знаком. — Не спеши, Петя. Дай-ка я его потрогаю. Если начнет метаморфироваться — стреляй.

Краев не шевелился. Он даже не знал, что происходит там, сзади. Только он почувствовал вдруг легкие удары по ногам, по ягодицам, по спине, по поднятым рукам… Его простукивали деревянной палкой, как простукивают мраморную статую в поисках пустот. Пустот, в которых могут быть спрятаны какие-нибудь сокровища. И не только сокровища. Кажется, тот, кто трогал его сзади, боялся ничуть не меньше, чем сам Краев.

— Я не полумех, — сказал Краев. — Я даже не знаю, что такое «полумех». Я надеялся, что вы мне это объясните, ребятки. А вы обращаетесь со мной как с заминированным камикадзе. Не бойтесь, я не взорвусь. Максимум, на что я способен, — это испортить воздух.

— Ни черта не понимаю, — сказал человек сзади. — На полумеха ты действительно не тянешь. Ты не врешь?

— Не вру.

— Так ты все-таки из Инкубатора? Из четвертого врекара?

— Да.

— Почему же ты ничего не знаешь? Почему так странно себя ведешь? Почему ты от нас не прячешься?

— Потому что мне стерли память, — тихо произнес Краев. — Я понятия не имею о том, что это такое — четвертый врекар. Возможно, я и был каким-нибудь полумехом. Или долгоногом. Или еще кем-нибудь. Но я не помню ничего за последние восемь лет. Ни одного дня. Из моей жизни стерли восемь лет и отправили сюда, в седьмой карантин. На отдых, может быть?

— Сейчас посмотрим, на какой отдых тебя отправили. Раздевайся.

— Как? Совсем?

— Совсем.

Краев обреченно стягивал с себя одежду. Чувствовал он себя совсем униженно. Но куда было деваться? С таким пулеметом не поспоришь.

— Повернись.

Краев развернулся и сразу же смущенно прикрылся руками. Сзади него стояли парень и девушка. Симпатичная девушка.

Парнем был Салем. В руках он держал длинную деревянную палку, подсоединенную золотистыми проводками к черному ящичку, который висел на его груди. Девчонке было чуть больше двадцати лет. Голова ее была обрита наголо, почти как у Салема, только посередине черепа шла тонкая косичка желтого цвета с вплетенными серебристыми полосками. Косичка доходила до затылка и раздваивалась там на два хвоста, к каждому из которых был прикреплен светящийся шар, размером с бильярдный. Несмотря на столь оригинальную прическу, способную, по мнению Краева, изуродовать любое человеческое существо, девушка была красива. Большие глаза, четко обведенные черными и фиолетовыми линиями на манер мишеней. Прямой правильный нос. Губы, накрашенные зеленой помадой, напряженно сжатые и все равно красивые. Мускулистый, подтянутый живот — полоской между короткой обтягивающей майкой и полосатыми бриджами. У этой девчонки все было на месте. На месте находился и электрошокер, направленный Краеву прямо в грудь. Девушка держала его уверенно — так, словно не выпускала из рук с самого рождения.

— Лиза, твое слово — последнее, — сказал Салем. — Этот тип — полумех?

— Нет, — произнесла девушка. И опустила свое оружие.

Глава 3

КРАЕВ МЕНЯЕТ ПРИЧЕСКУ

Краев наконец-то попал в свое новое жилище. К сожалению, не было возможности как следует рассмотреть его, хотя оно того стоило. Вместо этого Краеву пришлось принимать гостей.

Если говорить точнее, Николай Краев был отконвоирован до своей квартиры и теперь беседовал с двоими людьми, которые держали его под прицелом. Задушевной беседой это было трудно назвать. Скорее это было допросом — слава Богу, без применения пыток. Но Краеву давно не приходилось так туго.

Когда-то он свято соблюдал принцип — не лгать. Этим ограничением он портил качество собственной жизни, и испортил ее до такой степени, что ему пришлось удрать из России. За последние шесть лет, с тех пор как он стал Шрайнером, Краев превратился в профессионального лжеца. Это намного расширило его пространство: узкий жизненный канал, по которому когда-то с трудом продирался его корабль, превратился в относительно просторную акваторию. Разумеется, она была заполнена мутной водой, запахи над ней витали порой не самые приятные, зато возможностей для маневра стало хоть отбавляй. Краев стал не просто лгуном — он стал игроком на сцене, он стал почти профессиональным актером. В этом был даже вызов: вот, мол, Россия, получай меня, не старого Краева, увешанного нравственными запретами, а нового Шрайнера, сохранившего в душе высокие моральные цели, но не гнушающегося в их достижении никакими средствами.

И в этом была ложь перед самим собой. На самом деле Краев не так уж и изменился. Вовсе он не стал суперменом, ловко обходящим любые препятствия. Запреты все так же сидели в его подсознании. Не позволяли ему совершать подлости по отношению к другим людям — как к ближним, так и совсем незнакомым. Начисто исключали возможность предательства. И, самое главное, никак не давали поверить, что все в мире подчиняется циничному расчету. Стало быть, Краев был все так же слаб, хотя и скрывал свою слабину. И сейчас ему нужно было вести себя осторожно. Крайне осторожно.

Мебель в комнате была хорошей — как и ожидал Краев. Он доверился вкусу Старика, и тот его не подвел. Вряд ли Старик сам делал эту мебель — ведь он, судя по рассказам, был художником, а не столяром. Но вкус у него был отменный. Белый квадратный стол, белая прямоугольная кровать, белые шкафы, массивные белые стулья с высокими спинками. Все белое. Причем никакого пластика — дерево, обработанное каким-то составом, слегка сохраняющее шероховатую фактуру лиственной породы. На Западе Краев никогда не видел такого.

Вот только сиденье стула было жестковатым. Краев мог ощутить это в полной мере — собственной, пардон, костлявой задницей. Потому что его прикрутили к этому стулу самым немилосердным образом. Усадили на стул, связали руки сзади за спинкой, а ноги обмотали клейкой лентой. Стреножили.

— Зря вы это, ребята, — сказал Краев. — Я никуда от вас не сбегу. Если вы меня даже выгоните взашей, я снова проберусь к вам. Потому что я очень любопытный человек. Я рад, что нашел вас.

— А нас вот это совсем не радует, — угрюмо сообщил Салем. — Потому что нет тут причин для радости. Когда до чумника добирается полумех из «четверки», радоваться чумнику не с чего.

— Я же сказал вам, что я — не полумех! И что я ни черта не помню о самом себе…

— Это хуже всего.

— Почему?!

— Потому что ты сам не знаешь, для чего тебя сюда послали. А тот, кто тебя сюда закинул, знает. В этом можешь быть уверен. Это сейчас ты такой мирный и вежливый, но, как только увидишь того, кого тебе положено убить, в твоем блокированном мозжечке сработает переключатель. Щелк! — Салем хрустнул пальцами. — А дальше ты перестанешь соображать. Ты превратишься в оружие. В механическое средство уничтожения. Ты разнесешь в ошметки того человека, которого тебе запрограммировано убить. А может быть, десять человек. Или двадцать — тебе это вполне по силам, потому что ты — полумех. Полумеханический человек. Киборг, созданный для убийства…

— Она же сказала тебе, что я не полумех! — Краев отчаянно кивнул на Лизу, хладнокровно обследующую шкафы. — Чего тебе еще надо?…

— Она сказала… Она много чего сказала… — Салем подошел к Краеву и так резко дернул его за волосы, что Краев взвыл и слезы выступили на его глазах. — Похоже, волосы у тебя настоящие.

— А какие еще? — зарычал Краев. — Синтетические? С жопы пересаженные?

— Сейчас мы тебя пострижем. Пострижем. Оброс, как повстанец, — бормотал Салем, копаясь в своей большой сумке. — Сделаем тебе нормальную прическу. Хоть на приличного человека станешь похож. Спасибо потом скажешь…

Он извлек портативную машинку для стрижки. Нажал на кнопку. Машинка зажужжала, как огромный механический жук.

— Не смей! Скотина! — Краев задергался, сделал попытку свалиться вместе со стулом, но парень уже навис над ним сзади, схватил одной рукой за плечо.

Холодный металл чиркнул по черепу, и. первые пряди седых волос упали на пол.

Краев затих. Внезапно он подумал, что в этом нет унижения — в том, что его простукали палкой, потом раздели, теперь стригут наголо. Это были просто процедуры. Необходимые процедуры, целью которых было не унизить его, пришельца, а просто обезопасить себя. Салем боялся Краева гораздо больше, чем Краев Салема. И наверное, у чумника были для этого веские причины.

— Слушай, брат, — сказал Краев. — Ты все не сбривай, а? Посередине мне оставь волосы. Я потом гребень себе сделаю. В зеленый цвет покрашу. Как у панка. Ты знаешь, кто такие панки, а, Салем?

— Знаю, — сказал чумник, ловко орудуя прибором. — «Анархия в Соединенном Королевстве». «Секс Пистолс». Сид Вишез убил свою подружку. Убил, закопал, надпись написал. Я еще помню кое-что из дочумной жизни, полумех. «Мама — анархия, папа — стакан портвейна».

— Сколько тебе лет тогда было?

— Двадцать. Я жил в Сибири, в славном городе Кемерово. Я был помешан на компьютерах. Плевать мне было и на чуму, и на смуту, и на все прочее. Я даже не знал, что вокруг происходит. Мне нужно было доделать новую программу, я ел и спал рядом со своим компьютером. Я обнаружил, что в мире что-то происходит, только тогда, когда погас свет. Вырубили свет, ты помнишь?

— Да.

— Гады. Выключили электричество. Вся моя работа пошла к чертям собачьим. Компьютер мой сдох, и я очнулся. Вышел на улицу, чтобы купить себе жратвы. Думал — минут на двадцать. Но оказалось — навсегда. Домой я уже не вернулся.

— Что случилось?

— А ты не знаешь? С тобой что, по-другому было? Меня забрали. Забрали и забрили. Сделали прививку, дали автомат в руки и отправили на «объект». Там я две недели охранял какой-то склад вместе с тремя такими же мальчишками и одним пожилым майором в отставке. Обитали мы в блокпосте, который наскоро сварганили из железнодорожных шпал. Воняло там креозотом до тошноты. Три дня у меня была температура. Я валялся на полу — мне все равно было, на чем валяться. Я подыхал. Ни у кого из других парней такой лихорадки не было, хотя им тоже только что сделали прививку. Все думали, что у меня чума. Но отнеслись ко мне по-человечески — пить давали, кормить пытались… Через три дня я неожиданно очухался и почувствовал себя как огурчик.

— От кого вы охраняли склад?

— От бандитов. От гопоты всякой. Я и сам не знаю, кто там всем этим командовал. Майор сказал, что мы — вроде как народное ополчение. Добровольное… — Салем саркастически хмыкнул. — А на наш склад могут напасть повстанцы. Так мы и куковали две недели. Никто на нас не нападал. Еду нам привозили через день — хреновенькую, но в достаточном количестве. Патронов у нас было по рожку на брата. Скучали. Байки травили. Только начал я замечать, что происходит с ребятками что-то не то. Сперва они дружно бросили ругаться матом, а когда я вворачивал какое-нибудь крепкое словцо, вздрагивали. Потом отказались от курева и боевых ста грамм — нам изредка привозили бутылку-другую водки. Автоматы эти дурики сложили в кучу и не прикасались к ним более. Более того, они заявили, что людей убивать нехорошо, поскольку это противоречит заповедям Божьим. Представляешь херню такую?

— Представляю…

— Короче говоря, мне стало не по себе. Майор еще держался несколько дней, а потом и его скрутило. Его автомат оказался в общей куче. Я остался один нормальный в этой компании. Они почти перестали разговаривать со мной — смотрели на меня как на какое-то чудовище. Сидели целыми днями на шпале с блаженными физиономиями и обсуждали то, как неправильно устроен этот мир и как они изменят его, когда закончится смута. Для меня это было дико. На нас не нападали, да. Нам везло. Но могло и не повезти. Потому что в городе шла самая настоящая война, и перестрелка слышалась со всех сторон. А эти… Подняли лапки.

— Они превратились в баранов…

— Да. В баранов. А я — нет. Тогда я еще не знал, чем все это кончится — для всей России и для меня лично. Я просто думал, что эти люди свихнулись от страха, от неопределенности и постоянной вони блокпоста. Что они спасаются от этой дурной жизни мечтами блаженных дурачков.

— Чем все это кончилось?

— Резней. К нам подкатила легковушка, и из нее вышли четверо. Они очень не понравились мне. Все они были обвешаны оружием с ног до головы. На мордах у них были черные маски. Пока мои бараны расчухивали, что к чему, я схватил автомат и пару рожков и сиганул через заднюю дверь. Спрятался за блокпостом. Эти, из машины, не видели меня. Один из них гавкнул: «Всем выйти из укрытия, руки за головой». И что ты думаешь? Барашки мои вышли как миленькие. Улыбались даже, идиоты. Мол, мир, любовь и все такое… Их построили у стены рядком. И перерезали им глотки ножом. Патроны, наверное, экономили. Перерезали, как баранов, на глазах друг у друга. И никто даже попытки не сделал сопротивляться или хотя бы сбежать. Стояли и ждали, пока дойдет очередь подыхать. Бедные тупые бараны…

Салем громко шмыгнул носом. Краев обнаружил, что машинка затихла, — видно, Салем уже сбрил с его черепной коробки все лишнее. Колени Краева были усыпаны волосами.

— Ты убил тех?

— Да. Когда они расправились с пацанами и с майором, они пошли к складу. Собирались поживиться честно заработанным добром. Проблема была в том, что от двери склада они не могли не увидеть меня. Я находился в тупике между стенами склада и блокпоста, и деваться мне было некуда. Поэтому, как только они поравнялись со мной, я начал стрелять. Почти в упор. Я свалил всех четверых с первой очереди. Все их вооружение не пригодилось им. Один умер сразу. А потом я перезарядил рожок и добил остальных троих. В месиво. Я очень боялся их. Я не мог позволить им остаться в живых.

— А потом?

— А потом я засел в укрытии. Все оружие я собрал и зарядил. Я сидел в своих вонючих стенах и смотрел на мир через щель амбразуры. Я ждал, когда мир придет убивать меня. И я готов был обороняться до последнего патрона. А восемь мертвецов валялись там, где им пришел конец. Распухали и воняли на жаре.

— Сколько ты так просидел?

— День. Всего день. Но ты знаешь, этот был не самый приятный и короткий день в моей веселой жизни. Он длился целую вечность. А потом приехала машина — та, которая привозила нам жратву. Оттуда выглянул майор — я знал его по предыдущим приездам. Он осмотрел трупы и пересчитал их. Он понял, что одного не хватает. Он повернулся к посту и крикнул: «Эй, ты там?» Я сидел и молчал. Я целился в его башку. Я знал, что, если он сделает шаг в мою сторону или дотронется до оружия, я расстреляю его. Знаешь, что он сказал? «Не стреляй, — сказал он. — Я не баран, не мародер и не повстанец. Я такой же, как ты, сынок. Я нормальный. Вылезай. С тебя достаточно, сынок».

Салем замолчал. Девушка Лиза, судя по всему, нашла то, что искала по всей квартире. Полупустую бутылку какого-то пойла без этикетки. Она уже основательно приложилась к ней и теперь протянула Салему.

— Без галиков? — Тот с подозрением обнюхивал горлышко.

— Чистая, — произнесла Лиза. — Синтетика, конечно, но без дряни. Градусов двадцать. Пей.

Салем запрокинул голову, треугольный кадык его заходил вверх-вниз.

— Дайте глотнуть, — попросил Николай.

— Пока рано. — Салем вытер губы рукавом. — Напьешься и все дельта-фазы мне смажешь.

— Что дальше-то было?

— Когда?

— Когда ты в блокпосту своем сидел?

— Странно ты себя ведешь… — Салем задумчиво качнул головой. — Очень странно. Если ты чумник, то ты сам должен знать, что тогда было. Если ты баран… Нет, ты не баран. Это и так видно. Может быть, ты и вправду иностранец?

— Я чумник. Только я ничего не помню.

— Ладно. Хватит загадок. Сейчас мы все проверим. Салем извлек из своей сумки компьютер-фолдер и установил его на столе. Достал две пластинки из толстой золотистой фольги. Намазал их какой-то прозрачной гадостью, похожей на разведенный мед, и аккуратно приклеил к черепу Краева — по одной пластинке с каждой стороны темени. Расправил их, отступил на шаг и полюбовался собственной работой.

— Знаешь, на кого ты сейчас похож? — спросил он. — На параспоса. Ты — вылитый параспос.

— Спасибо за комплимент, — буркнул Николай, прикидывая, что это за слово такое — «параспос». «Парашютист с постелью»? «Паразит с похмелья»? Впрочем, тогда бы это звучало как «параспох». А окончание «по х…» могло означать и кое-что другое. В любом случае слово «параспос» не понравилось ему точно так же, как и «полумех». Не хотел он быть ни тем ни другим.

— Сейчас я буду тебя сканировать, — сообщил Салем. Теперь он сидел за столом спиной к Краеву, пальцы его бегали по клавиатуре. — Если ты параспос, ты уже знаешь, что это такое. Тебе уже не раз делали такое.

— Я — параспох, — заявил Краев. — Это значит, что мне все по одному месту. Давай, Салем, сканируй. Я постараюсь, чтобы у тебя на экране возник полный набор нецензурных слов. Это и будет правдивой информацией. Тем, что я о тебе думаю…

Вдруг он почувствовал дурноту. Ему делали сканирование мозга совсем недавно, на станции эпидемконтроля. Но тогда это было совсем по-другому. Тогда ему не брили башку. И тогда он не чувствовал такого сильного головокружения. Ему показалось, что стул вместе с ним взмыл в воздух и начал раскачиваться самым подлым образом, очевидно готовясь произвести фигуры высшего пилотажа. Краев собрался возмутиться, крикнуть Салему, чтобы тот прекратил свои бесчеловечные опыты. Однако в полу под стулом образовалось черное отверстие, и Краев ухнул туда, вниз, со скоростью метеорита, врезавшегося в верхние слои атмосферы.

* * *

— Привет, человек, — произнес Старик. — Решил навестить старого собутыльника? Ну что ж, садись.

— И как же я могу это сделать? — поинтересовался Краев. — Ты видишь, что со мной сотворили?

Николай Краев парил в воздухе, все так же привязанный скотчем к стулу. Он болтался в свободном пространстве, в полуметре от острого края скалы, над глубокой пропастью. На треугольном дне ущелья, далеко внизу, ревел пенистый поток горной реки. Краев старался не смотреть на него. Конечно, все это было очередной галлюцинацией. Но Николай не хотел бы такого даже в галлюцинации — пролететь двести метров, размахивая руками и ногами, грянуться всем телом об пики камней, окровавить их и снова падать по инерции все ниже и ниже — уже бездыханным трупом, теряя с каждым ударом о скалы все новые части своего бывшего тела.

Старик устроился с комфортом. На широком, ровном и абсолютно горизонтальном выступе скалы стояли столик и два кресла, обтянутые белой кожей. Стол был неплохо сервирован — супница, салатница, горки изысканных блюд, украшенные зеленью и цветами. Китайский фарфор, золотые бокалы на тонких ножках. Пузатая бутыль вина в оплетке из виноградных прутьев. Сам Старик восседал в одном из кресел. Глаза его были устремлены в тарелку, в которой лежала зажаренная целиком птичка, с коей хозяин ловко разделывался ножом и вилкой.

— А, вот оно что… — Старик поднял голову и задумчиво посмотрел на Краева. — Тебя привязали к моему стулу. Хороший стул. Жалко было бы его потерять…

— А меня тебе не жалко потерять? — выкрикнул Краев.

— Ну хорошо. — Старик поднял руку, чиркнул ножом по воздуху. — Ты сделал выбор. Избавимся от стула.

Николай услышал скрежещущий звук, словно клейкую ленту, которой он был прикреплен к злополучному предмету мебели, перепиливали тупым зазубренным ножом. Лента лопнула, стул отделился от Краева, полетел вниз, кувыркаясь в воздухе, и раскололся в глубине пропасти на белые обломки.

Краев висел в воздухе в прежнем положении. Он боялся пошевельнуться.

— Что там со стулом? — поинтересовался Старик.

— Ра-ра-разбился. — Зубы Краева громко стучали друг об друга. — Слу-слушай, Ста-старик! Спаси меня, а?

— Иди сюда. Здесь есть чем промочить горло. Сегодня угощаю я.

— Как… идти?

— Ногами. Нижние конечности у людей, как правило, называют ногами. Вот и используй их как положено.

Краев осторожно наклонился, перенес центр тяжести вперед, выпрямился и медленно встал. Все было так, как будто он действительно вставал со стула, находящегося на твердой поверхности. Только под ним не было ни стула, ни пола. Краев висел в воздухе.

— Ну, давай, топай ножками, человек. — Старик взмахнул вилкой, как дирижерской палочкой. — Перепелки остывают. Ты же не любишь размазывать застывший жир? У меня сегодня жирные перепелки.

Николай, несмотря на оцепенение, сковывающее члены, делал шажок за шажком и вскоре добрался до края уступа. После чего немедленно свалился на четвереньки и с воплями понесся прочь от ужасной пропасти, напоминая своей природной грацией павиана.

— Я все же настаиваю, чтобы ты сел в кресло, — произнес Старик. — Я даже считаю, что это несколько неприлично с твоей стороны, — я рассчитывал на приятную беседу, а ты носишься в четвероногом положении и кричишь подобно ослу.

Краев встал, отряхнул колени. В самом деле, что это он? Ну, провалился сквозь дыру в полу. Ну, повисел над пропастью. Ну, прошел по воздуху аки по тверди земной. С обычными, нормальными параноиками и не такое бывает. Вовсе нет причин для расстройства. Краев наклонился над столом и омыл руки в чаше с розовой водой. Потом сел в кресло, взял накрахмаленную салфетку и положил ее на колени.

— Ну и где же обещанная перепелка? — поинтересовался он.

Птичка немедленно возникла на тарелке перед ним — сама по себе, словно нарисовалась из воздуха.

— Я так и знал! — заявил Краев. — Все это обман. И эта жареная птичка, и эта пропасть со скалой. Ты, Старик, обманываешь меня. Ты создал эту иллюзию. К тому же иллюзию банальную и истрепанную.

— Истрепанную иллюзию? — Правая седая бровь Старика едва приподнялась. — Что ты имеешь в виду?

— Ну все это… — Краев обвел рукой вокруг. — Это ведь что-то вроде виртуальной реальности? Тогда почему все так стандартно? Эти горы, эта пропасть… Слушай, и почему ты ешь? Почему мы все время жрем? Это уже стереотип! Я только что был в какой-то забегаловке, ел там пончики с ананасами, запивал их пивом. Я еще не проголодался. И снова стол, снова еда, эта пережаренная перепелка. Терпеть не могу представителей отряда куриных — в живом виде и тем более в мертвом. Не мог бы ты предложить мне что-нибудь иное? Например, томно извивающихся дев? Я оценил бы это…

— Боже, как забавно устроены люди… — Старик усмехнулся, качнул головой. — Иногда я думаю — зачем я делаю все это? Зачем я оказываю услуги людям, если они все равно не в состоянии оценить их?

— Услуги? И какую же услугу ты мне оказываешь?

— Сие есть очень просто. — Старик закончил обгладывать птичью косточку, положил ее на край тарелки и аккуратно вытер руку о полу халата, расшитого серебром. — Дело в том, что некий Салем сейчас сканирует твою память — там, в земной реальности. Это сканирование — глубокое, в отличие от того, что тебе делали ранее. Более того, это очень существенное проникновение в твое сознание. Я скажу тебе по секрету, что такое оборудование, как у Салема, существует в единичном экземпляре. Оно существует только в том городе, в котором ныне имеет счастье пребывать твое бренное тело. В этом городе собрана вся элита электронных мастеров чумников, и в последние пару лет они изготовили множество всяких умных приборов.

Приборов, которые могут делать многие удивительные вещи. Смею заметить, что чумники не торопятся докладывать о своих изобретениях специальным службам вашей страны. Но специальные службы, которые пытаются сохранить равновесие в вашей стране, догадываются об этом. Они боятся, что шаткое равновесие может быть нарушено, и в общем-то они правы. Салем сейчас очень испуган. Он прекрасно знает, что специальные службы могут попытаться устранить лично его, как одного из главных нарушителей порядка. И в этом он тоже прав. Он думает, что ты — убийца, присланный, чтобы устранить его. И если он обнаружит, что твоя память за последние восемь лет не стерта, как ты это утверждаешь, то он не станет с тобой церемониться. Он не станет разбираться, кто ты такой на самом деле. Он просто убьет тебя, пока ты не пришел в сознание. Причем убьет так, что никто не заподозрит в этом насильственных действий. Тебя просто спишут как очередную жертву чумы.

— Так… — Краев помрачнел. — У меня есть шансы выжить?

— Ты сделал большую ошибку в том, что затеял всю эту авантюру. Но все люди — лишь винтики в огромном механизме истории. Каждый поставлен на определенное место. Каждый вращается в определенном ритме, взаимодействует с другими составными элементами механизма. Общая картина, кажущаяся на первый взгляд хаотичной, подчинена определенному порядку. Твоя роль очень важна. Если тебя убьют сейчас, раньше, чем положено, машина может дать сбой и начать двигаться в неправильном направлении. Или даже развалиться. Потому я решил вмешаться.

— Спасибо, Старик, — с чувством произнес Краев. — Теперь я ценю твою заботу. Особенно трогательно звучит то, что меня не убьют раньше, чем положено! А когда меня положено убить? И кто меня убьет? Ты не в курсе, случайно?

— Я не знаю. Обычно я не вмешиваюсь в дела людей. Я только общаюсь с теми из них, кто чем-то заинтересовал меня. Но сейчас я решил вмешаться. В течение того времени, пока мы с тобой беседуем, Салем будет находить в твоем сознании только пустоту. Надеюсь, это убедит его.

— Кто ты? Ангел? Сам Бог? Или, может быть, один из богов? Когда-то их много обитало на Земле.

— Боги никогда не обитали на Земле, — устало сказал Старик. — У богов своя обитель… А кто я? Никто. Один из Старых. Последний из Старых, который никак не может умереть. Что мне остается делать? Только наблюдать за людьми. И иногда пытаться помочь им. Хотя это и не приводит ни к чему хорошему.

— Слушай… Твоя картина там, в доме… Этот корабль. Он производит потрясающее впечатление. Что ты хотел сказать этим?

— А ты что думаешь по этому поводу?

— Это путь. Путь, по которому нужно идти и по которому мы не идем.

— Не совсем так. — Старик мягко улыбнулся. — Это просто Инь, переходящий в Ян. В моей собственной интерпретации. Без Великого Предела. Я всегда рисую Инь и Ян — на всех своих картинах. Я удивительно однообразен в своих художественных пристрастиях. Когда-то мы спорили об Инь и Ян с Чжоу Дуньи[5]. Я утверждал, что между ними не существует границы, пусть даже волнистой. Есть только плавный переход — состояние, которое является и тем и другим. Причем это состояние и есть жизнь. А чистый Ян так же мертв, как и чистый Инь. Он смеялся надо мной. Он говорил, что как движение, так и покой могут доходить до предела. Он говорил, что мудрость древних мне недоступна. Но что он мог знать о древних? Он был просто мальчишкой…

— Ты так стар?!

— Я сам не знаю, насколько я стар. Память моя вмещает тысячелетия, но и она не бездонна. Мое прошлое скрылось для меня в бездне забвения. Иногда хочется заглянуть в бездну, но от этого так кружится голова…

— Ты, наверное, знаешь ответы на многие вопросы, Старик? Что происходит здесь, в этой стране? Скажи мне!

— Это болезнь. Болезнь. Новая болезнь человечества. Последняя ее болезнь…

— И что? Мы все погибнем?

— Все люди когда-нибудь умрут, — веско сказал Старик. — Не умирают только бессмертные. Но, поверь мне, бессмертие — это болезнь похуже смерти. Это болезнь, от которой не избавляет даже смерть.

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне все это, — заявил Краев. — Всю эту белибердень, которая происходит на моих глазах. Ты объяснишь мне все. Я все пойму. И может быть, решу, что я должен делать…

— Ты хочешь заменить свою жизнь суррогатом?

— В каком смысле?

— Познание — это смысл твоей жизни. Чем ты сейчас занимаешься? Ты пытаешься познать мир — пусть даже рискуя собой, совершая поступки, которые могут показаться нелепыми. Но ты идешь своей собственной дорогой. Сейчас ты предлагаешь, чтобы я украл отрезок твоего жизненного пути — чтобы я рассказал то, что тебе предстоит познать самому. Я не буду этого делать. Проживай свою жизнь сам и не позволяй никому это делать за тебя.

— Нет, ну почему же? — Краев пытался сопротивляться. — Я только хочу получить от тебя некоторую информацию…

— Информация — это не познание. Познание — это нечто большее. Иди, человек, иди… Ты слишком задержался здесь…

— Подожди! — выкрикнул Краев.

Но Старик медленно исчезал, растворялся в воздухе вместе со своим столом, своей недоеденной перепелкой, своими горами и пропастью — как изображение на экране, занимающем весь мир. Потом что-то щелкнуло, и изображение исчезло совсем. Краев остался в полной темноте.

Глава 4

СВОБОДНАЯ ИМПРОВИЗАЦИЯ

Николай Краев лежал на широкой прямоугольной кровати в комнате с синими стенами. Над ним наклонился человек по имени Салем. Правой рукой чумник чесал в макушке, выбритой наголо. Он был очень озадачен.

— Лиза, как ты думаешь, он не того?… — произнес Салем.

— Вполне вероятно. — Девушка Лиза тоже наклонилась над Краевым, дышащим ровно, но не подающим ни малейших признаков разумной деятельности. — Похоже, ты перестарался, Салем. Говорила же тебе — снизь амплитуду пиков! Ты же не с компьютером работаешь — с живым человеком! Вот и допрыгался, экспериментатор! Агрегат будет очень недоволен. Он тебе башку оторвет.

— Ничего мне не будет! — огрызнулся Салем. — Не в Агрегате дело! Знаешь, в чем проблема? Проблема в том, что я вовсе не собирался убивать этого странного человека. Он мне даже понравился, если хочешь знать! Я хотел только убедиться, что он не опасен.

— Ага! — Лиза сморщила физиономию и стала похожа на обезьянку. — Понравился он тебе! Ты чуть не обгадился от страха, когда узнал, что к нам пожаловал метаморф из «четверки». Все, можешь считать, ты обезопасился достаточно. Ты все мозги ему выжег!

— Эй, ты, очухивайся! — Салем начал хлестать Краева по щекам. — Ты! Слышишь? Не отъезжай, брат! Ты нам нужен!

Голова Краева моталась туда-сюда под звонкими пощечинами. Вдруг Салем вздрогнул — глаза Николая широко распахнулись, и он уставился на Салема вполне осмысленным взглядом. Ничего хорошего этот взгляд не выражал.

— Как ты, брат? — В голосе Салема звучало облегчение, может быть, даже некое подобие сочувствия.

— Херово, — шепеляво сообщил Краев. — Давай я настучу тебе по морде, Салем. Может быть, тогда ты поймешь, что чувствует человек, когда его лупят по физиономии.

— Ладно, извини! — Салем уже широко улыбался. — Я-то уж думал, ты это… Концы отдал.

— Отдашь тут с вами концы… — Краев сел на кровати, полез пальцем в рот. — Черт… Ладно, хоть зубы не сломал. Реаниматор хренов… Ну, давай рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что ты там про меня узнал?

— Я думал, это ты мне расскажешь что-нибудь интересное…

— Хорошо! — Краев уставился на Салема столь выразительно, что тот невольно опустил глаза. — Расскажу тебе все как на духу, камарадо. Я помню себя в двухтысячном году. Тогда, когда началась эта хренова Большая смута. Меня тогда тоже задержали на улице — как и тебя. Только мне не дали оружия. Меня привезли в какое-то военное учреждение, и дальше я ничего не помню. А очухался я только неделю назад — в Москве. Прямо на улице. И обнаружил, что нахожусь в другом времени и в стране, которая совершенно не похожа на Россию. То, что я увидел, поразило меня до глубины души. Я оказался в фантастической сказке. Люди вокруг были странными, манера их поведения — идиотской, порядки — просто неописуемыми. Пропустить стаканчик и то негде. В кармане я обнаружил пластиковую карточку. Я поступил просто — подошел к первому попавшемуся менту и предъявил ее. В результате я попал в странное учреждение — то ли тюрьму, то ли больницу. А там никто из этих сволочных «правильных» и не думал объяснять мне, что со мной сделали. Я только узнал, что восемь лет моей жизни вылетело в трубу. Я понятия не имел, что все эти восемь лет происходило — и со мной, и с нашей бедной страной. Единственное, что мне сообщили, — то, что я неиммунный из четвертого врекара и теперь перевожусь в седьмой карантин. Для меня этот набор слов представлял полную абракадабру. Я не знал ни черта. Мне очень нужна была информация. Два первых нормальных человека, которых я встретил в спецрейсе, были двумя чумниками. Вася и Савелий. Знаешь их?

— Знаю.

— От них я кое-что узнал. Я не стал им говорить, что я ничего не помню. Я пытался разобраться…

— И это я знаю. Савелий сообщил мне. Он сказал, что ты задаешь вопросы, очень странные для чумника.

— А что я должен был говорить им? Радостно сообщить, что мне, кажется, стерли память? Что я беспомощен в вашем мире, как младенец? Я пытался сориентироваться и рассчитывал на более теплый прием, Салем. «Правильные» не жестоки, но они холодны, как рыбы. Вы, чумники, насколько я вижу, — живые, чувствительные люди. Но вы держите меня под прицелом. И что же мне делать? Неужели в этой стране не осталось больше людей, которые могли бы отнестись ко мне по-человечески?! Я хочу знать, кто я все-таки такой…

Краев опустил голову, закрыл лицо руками. Видно было, что ему очень плохо.

«Неплохая импровизация. Если тебе сейчас не отрежут голову, значит, импровизация сработала. Главное — верить в то, что говоришь. Жить этим. Тем более, что жить пустотой не так уж и трудно. Жить реальной, наполненной событиями чужой жизнью гораздо труднее».

— Скажи ему, Салем, — произнес голосок Лизы. — Он должен знать.

— У тебя паранойя.

Салем подошел, дружески опустил руку на плечо Краева. Николай ощутил легкое, может быть, даже дружеское пожатие.

— Ты знаешь это?

— Сообщили уже… В том эпидцентре, в котором я просидел неделю. Там проверяли мои мозги.

— Ты знаешь, что это значит?

— Знаю. Я — псих.

— Не только это. Не только.

— И что же еще? — Краев поднял голову, глянул искоса на Салема.

— Ты из четвертого врекара. И у тебя отсутствует здоровенный кусок памяти. Когда я сканировал твои мозги, я обнаружил, что последние лет восемь-девять у тебя пусты. Там ничего не было, в твоей памяти. Я в первый раз вижу такое. Я никогда не видел человека, у которого затерли часть памяти. Но я слышал, что они могут делать такое…

— Ну, что я тебе говорил? Я тоже не знаю, можно ли стирать память. Но я догадался, что кто-то сделал это.

— Раньше, до чумы, у тебя были какие-нибудь ненормальные способности?

— Были, — сообщил Краев. — Я выпивал литровую бутылку водки из горла и не морщился. А еще я на спор мог съесть килограмм соленых огурцов за минуту. Один раз я даже уложился за пятьдесят секунд. Меня в Книгу Гиннесса надо было занести…

— Нет, я не об этом! — Салем раздраженно скривился. — Я говорю, ты мысли читал? Или, может быть, ты пальцами видел? Я говорю о параномальных способностях!

— Да, — соврал Краев не моргнув глазом. Он почему-то почувствовал, что там, в его еще не придуманном до конца дочумном прошлом, у него обязательно должно было быть что-то такое.

— Что?! — Салем вытянул шею, вытаращил глаза. Лиза тоже явно умирала от любопытства.

— Извините, ребятки. — Краев смущенно кашлянул в кулак. — Я скажу вам. Но вам это не понравится. Наверное, вы снова свяжете меня вашей идиотской изолентой, а потом будете поджаривать электорошокером, пока я не превращусь в обугленный кусок говядины. Дело в том, что я мог убивать мыслью.

Реакция Лизы и Салема была совершенно одинаковой. Оба прыгнули назад, как кузнечики, и наставили на бедного Краева свое оружие.

— Вот. Так я думал, — грустно констатировал Николай. — Никакого сочувствия к умственному инвалиду. Смею заметить, что, если бы я хотел убить вас мыслью, дорогие мои, я давно воспользовался бы такой возможностью. Проблема в том, что сейчас я не чувствую в себе такой способности. Кроме того, когда я такой способностью обладал, сила ее была невелика. В основном она распространялась на тараканов и мух. Особенно хорошо было летом. Я специально открывал окно, напускал мух, валялся на кровати и сшибал их взглядом. Жена моя вечно ворчала, потому что после моих развлечений весь пол был завален дохлыми насекомыми. Она выгребала их веником, а пару раз этим же веником отлупила меня. Она называла меня «шизанутым мухобоем». Я не мог оправдаться даже тем, что истребил всех тараканов в квартире. Единственный раз я удосужился похвалы от ненаглядной моей супружницы. У нас в доме завелась мышь. Симпатичный такой, серенький мышонок. Я не имел ничего против его присутствия, но вел он себя неправильно. Вылезал иногда посреди бела дня и начинал носиться по комнате — как микроскопическая торпеда с хвостиком. Моей жене это почему-то не нравилось. Она прыгала на стол и начинала орать благим матом. Иногда — даже не благим. Просто матом. Она уверяла меня, что мышка бешеная и собирается нас всех искусать. Загрызть насмерть. Поэтому однажды, когда меня достало все это, я бросил сердитый взгляд на мышь и убил ее. Сшиб взглядом на бегу. Бедный мышонок упал, поднял лапки и сдох. Я выкинул его в мусоропровод. Это было венцом моей киллерской работы. После этого я перестал убивать даже мух. А с женой мы разошлись через два месяца. Я решил, что с меня достаточно.

— Понятно… — Салем почесал лоб стволом автомата. — Я так и думал.

— И что же ты думал?

— Лиза, ты у нас умная. Объясни ему.

— Похоже, что ты отбракованный параспос.

— Она не умная! — заявил Краев. — Она даже по-русски говорить не умеет. Выражается какими-то нецензурными словами в моем присутствии.

— Лиза, объясни понятнее.

— Есть такое место, которое пользуется исключительно нехорошей репутацией. Официально оно называется «Четвертый временный эпидемиологический карантин строгого режима». Но у нас есть информация, что там проводят эксперименты над людьми. В основном над теми чумниками, которые совершили преступления. Или над теми, кто на свою беду имеет какие-то паранормальные способности. Дело в том, что «правильные» не способны на агрессию. Это действительно так. Но защищаться они все равно как-то должны. Поэтому в четвертом врекаре выращивают особых людей. Мы называем его Инкубатором. Информации о нем у нас очень мало. Но одно мы знаем точно — тех чумников, которые в прошлом были убийцами, там превращают в полумеханических существ. Мы называем их полумехами. Полумехи — это палачи, те, кто приводят в исполнение подписанные кем-то смертные приговоры. Оружие страшной силы встроено в их конечности — руки или ноги. Мозгов у полумехов не очень-то много, но это им и ни к чему. Можно, конечно, было бы создать и сверхинтеллектуального полумеха, но он был бы слишком опасен. Те, кто делает киборгов, имеют достаточно осторожности, чтоб не баловаться такими неконтролируемыми игрушками.

Лиза села на стул, закинула ногу на ногу. Свой электрошокер она положила на колени, покачивала им играючи, но не спускала палец с крючка. Девочка была красива. Но, кроме того, она оказалась еще и умна. Краев почувствовал, как интерес проклевывается в его душе, пускает первые свои любопытные росточки. Он всегда любил умных женщин.

— Так, и что? — спросил он. — Вы убедились, что я не полумех?

— Да. Но это еще не все. В четвертый врекар в течение многих лет собирали всех чумников, которые обладали паранормальными способностями. Мы называем их параспосами.

— Я — параспос?

— Да. Ты сам только что рассказал об этом.

— И для чего же я им был нужен? Чтобы бороться с тараканами?

— Любые способности можно развить. — В разговор влез Салем. — Это не так уж и трудно, с нынешним уровнем технологии. Я думаю, что там, в «четверке», тебя научили убивать не только мышей, но и животных покрупнее. Например, людей.

— Ты хочешь сказать, что я тоже был убийцей? Только более высокого уровня, чем полумехи?

— Понятия не имею. Мы почти ничего не знаем о параспосах. Но я могу предположить следующее: все эти годы ты жил в четвертом врекаре и выполнял какие-то функции. Возможно, боевые. Я думаю, что тебя заставляли работать очень интенсивно, — потому что мозг твой здорово износился. Ты заработал паранойю. А может быть, и потерял свои феноменальные способности. Так или иначе, ты стал непригоден, и тебя решили отправить в отставку. Тебя перевели в нашу зону как на курорт. Денег на твоем счету — море, я проверял. Я не знаю, почистили тебе мозги или ты сам потерял память из-за перегрузок. Но ты не опасен сейчас. Ни для нас, ни для своих бывших хозяев. Отдыхай теперь, чумник. Наслаждайся жизнью.

— Жду поздравлений! — Краев встал, раскинул руки. Он и в самом деле почувствовал себя безумно счастливым. Салем сделал шаг вперед, криво усмехаясь. Краев заключил его в объятия, похлопал по спине. Он почувствовал ладонью напряжение бугристых мощных мышц Салема — парень не мог расслабиться, все еще ждал подвоха. Лиза подошла грациозно, как кошечка, подставила щечку. Николай чмокнул ее, попытался обнять, но жесткий ствол шокера внезапно уперся ему в промежность.

— Отстреливает сразу оба яйца, — интимно сообщила Лиза ему на ушко. — Рано пока обниматься, параспос. Свою безопасность надо доказать.

— И как же я ее докажу?

— Своим непорочным образом жизни, — сообщил Салем. — Ты как младенец сейчас. Тебе придется начать с чистого листа. Заново учиться жить в этом странном мире. Здесь очень многое изменилось, Сергей. Очень многое…

— Вижу… И все же я склонен думать, что я совершенно безопасен.

— Есть один нюанс, — сообщил Салем, нахмурив брови. — Очень неприятный для тебя нюанс. Да, ты не помнишь ничего. Но это не дает гарантии, что тебя уже нельзя использовать. Те, кто пользовался тобой еще не так давно, могут всем нам подкинуть неприятный сюрпризец. Есть вероятность, что в твоем мозгу оставлен какой-то участок памяти, который может сработать как взрывной механизм. Сейчас он заблокирован, и я не могу обнаружить его. Но если тебя закинули сюда с диверсионной миссией, они могут послать в твой мозг радиосигнал, и ты снова превратишься в убийцу. Возможно, в изощренного убийцу. И ты ничего с собой не сможешь сделать. Ты будешь действовать по чужой воле.

— Черт возьми! — взорвался Краев. — Так сделайте хоть что-нибудь! Вы же тут такие умные! И вообще, кто такие эти «ОНИ»? Ты упоминаешь их на каждом шагу! Кто это такие? Бараны? Они на такое не способны!

— Это не бараны, — холодно произнес Салем. — Это гораздо хуже, чем бараны. Это очень большие пакостники. А ты не ори. Рекомендую тебе вести себя спокойно и не совершать глупостей. Наступит время — все узнаешь. Если жив останешься.

— Пить мне можно? — осведомился Краев.

— Пей. — Салем собирал свою сумку — запихивал туда оборудование и оружие. — Только закусывай как следует. И не употребляй все без разбору. Здесь, на зоне, много всякой гадости ходит. С непривычки можешь копыта откинуть.

— А как я разберусь-то?

— Она тебе подскажет. — Салем кивнул на Лизу. — Она останется с тобой. Будет присматривать за тобой, пока мы не убедимся, что ты не опасен. Ну все, бывайте. Лизка, я на связи. Завтра придете к Агрегату. Оба. В четырнадцать ноль-ноль. Пока.

Салем вышел, хлопнул дверью, даже не оглянулся. Серьезный мужчина. Краев стоял слегка обалдев. В России ему определенно везло с красивыми девчонками. Их регулярно приставляли к нему в качестве надзирательниц. Узнала бы об этом Герда…

Герда была из другой жизни. Краеву сейчас с трудом верилось, что столько лет он был Шрайнером — благополучным немецким учителем с отвратительным здоровьем. Это была другая жизнь. И Краеву она больше не нравилась.

Он пытался обмануть судьбу и сбежал из своей страны. Он вернулся, чтобы стать самим собой — хотя бы отчасти. И теперь, похоже, он попал в место, определенное ему неумолимой фортуной. В чумную зону страны России.

* * *

— Ты можешь удрать, — сказала Лиза.

— Я не удеру.

— Ты можешь попытаться удрать. Умный человек не стал бы удирать. Мне кажется, что ты умный человек, но я могу и ошибаться. Далеко ты не убежишь, а кончится для тебя это печально. Потому что ты можешь попасть в лапы плохих людей. Вовсе не таких добрых, милых и замечательных, как я и Салем. Потому я надену на тебя наручники. Я пристегну тебя к себе. Извини.

— Ты добрая, милая и замечательная девушка, — теплым тоном сообщил Краев. — И я ничего не имею против того, чтобы быть пристегнутым к такому хорошему существу, к тому же с такой красивой прической. Единственное, что меня несколько беспокоит, — неудобства, кои будут вызваны этим обстоятельством. Неудобства для тебя. Что, например, ты будешь делать, если тебе захочется пописать? Потащишь меня с собой в туалет?

— Оставлю тебя за дверью. — Лиза поглядела на Николая как-то странно. — Можно, конечно, пописать и при тебе, но… Это не обязательно. Сейчас все сам увидишь. Протяни руки.

Краев вытянул вперед кисти рук. Лиза достала из сумки бумажный пакет, разорвала его и достала оттуда три больших кольца — два зеленых и одно желтое. С виду они напоминали декоративные браслеты — то ли из полудрагоценного камня, то ли из пластмассовой подделки под камень. Лиза нажала на какую-то часть зеленого браслета, и он разомкнулся со щелчком. Еще один щелчок — и наручник сомкнулся на запястье Краева, не оставив ни малейшей видимой щелочки на месте разрыва. То же самое Лиза сделала и со второй бранзулеткой. Желтый браслет Лиза нацепила на свою левую руку.

— Готов, — сообщила она. — Теперь ты у меня — птичка окольцованная.

— Перелетная?

— Далеко не улетишь.

— Как же так? — пробормотал Николай. — А где же цепь, связывающая наши юные тела? А если я возьму и побегу? Ты можешь меня и не догнать…

— Бежать не советую — без рук останешься. А на несколько шагов отойти попробуй. Только осторожно. Не понравится — возвращайся обратно.

Краев шаг за шагом отошел от Лизы уже на три метра, когда почувствовал первое движение браслетов. Наручники едва заметно щелкнули и уменьшились. Еще два шага — и хитрые приспособления впились в кожу уже весьма неприятно. Еще через полметра Краев вскрикнул от боли.

— Дальше идти не советую, — быстро произнесла Лиза. — Этим колечкам наплевать на твои ощущения. Они просто будут ломать твои бедные косточки с хрустом. Ты хочешь ходить в гипсе?

Краев быстро вернулся к Лизе, шлепнулся на кровать, поднял правую руку и задумчиво уставился на браслет.

— Интересно. Очень интересно… А твой наручник тоже сжимается?

— Нет, конечно. Он только вибрирует. Докладывает мне о том, что арестованный сошел с ума и решил переломать себе конечности.

— Интересно… Неплохо придумано. Но есть недоработка конструкции. Я, конечно, не настолько отчаянный тип, но ведь может найтись кто-то, кто пожертвует руками ради свободы. В конце концов, кости срастаются. Вот представь такую ситуацию: арестованный и надзиратель идут по мосту. Внизу проходит поезд. Арестованный прыгает сверху в открытый вагон. Предположим, на платформу, на которой перевозят матрасы. Это я так, для мягкости придумал. Он лежит на матрасах, корчится от боли, может быть, даже теряет сознание. Но дело сделано — хотя кости и сломаны, арестованный все же удрал. Поезд уносит его. Минут через двадцать он приходит в себя, спрыгивает с платформы и исчезает в неизвестном направлении. Находит людей, которые распиливают наручники…

— У тебя хорошая фантазия. — Лиза широко улыбнулась, показывая сразу все зубы — немножко неровные, но очень белые и здоровые. — Как только человек в наручниках сбежал, браслеты сжимаются до определенного предела. Через минуту, если человек не вернулся обратно и расстояние между надзирателем и заключенным продолжает увеличиваться, из браслета автоматически выщелкивается маленькая иголочка, и человеку делается инъекция сильного усыпляющего средства. Так что спрыгнуть со своей платформы он уже не сможет. Все это время браслет посылает радиосигналы определенной частоты. Их пеленгуют. Находят беглеца. Это несложно. Впрочем, по желанию надзирателя возможны и другие варианты. С пульта управления посылается сигнал — и вместо снотворного впрыскивается смертельный яд мгновенного действия. Езжай себе дальше на поезде — твой труп уже никому не нужен. Наконец, еще один вариант действия — браслеты взрываются и разносят своего обладателя на кусочки. Очень романтично, согласись…

— Последний вариант мне не нравится, — заявил Краев. — При взрыве может пострадать поезд. Может быть даже железнодорожная катастрофа! Лучше яд. Договорились?

— Я хочу выпить. — Лиза осмотрела бутылку, но обнаружила, что Салем осушил ее до последней капли. — И есть хочется. Уже восемь вечера. Пойдем куда-нибудь? Посетим какое-нибудь заведение?

— С удовольствием! — обрадовался Краев. — А ничего, что я в наручниках? Наверное, все будут пялиться на них. Или того хуже — кто-нибудь настучит «правильным», что вы взяли пленника и жестоко с ним обращаетесь. Лишаете его свободы, проявляете агрессию.

— А никто не знает, что это — наручники, — заявила Лиза. — Эти бранзулетки — штучный товар, больше таких нету. Для всех ты будешь просто моим новым бойфрендом. Моим парнем.

— Парнем? — Краев усмехнулся. — Староват я для парня.

— Ты? Староват? — Лиза оценивающе оглядела Краева с головы до ног. — Да ничего. В самый раз будешь.

— Сколько мне лет, как ты думаешь?

— Я и так знаю. По твоей карточке тебе сорок лет. Но ты неплохо сохранился. Выглядишь, пожалуй, лет на тридцать восемь. Или даже на тридцать семь с половиной. — Лиза снова одарила его своей бесподобной улыбкой.

— Тридцать семь?! — Краев закашлялся, скрывая смущение. Еще недавно он выглядел просто стариком. А теперь эта девушка даже не подозревает, что ему ни много ни мало сорок шесть. Да и чувствует себя Краев просто отменно. Что это? Будем надеяться, что это просто чудо, произошедшее очень вовремя. А почему бы и нет?

— Одеть тебя надо как следует, — сказала Лиза. — Причесон твой до ума довести. И вот еще что… Очки. В очках сейчас никто не ходит. Подберем тебе контактные линзы. Ты не против?

— Я не против, — сообщил Николай. — Я готов пойти на любые жертвы, только чтобы выглядеть как твой бойфренд. Можешь даже вставить кольцо мне в ноздрю.

— Это уже не в моде, — фыркнула Лиза. — Пойдем, метаморф. Только не забудь свою карточку. У меня с деньгами туго Платить за все будешь ты. Салем сказал, что ты богатый.

— А Салем не будет против, что ты представишь меня как своего парня?

— А почему он должен быть против?

— Ну, как — почему? — Краев замялся. — Все-таки ты его девушка…

— Ах вот ты про что! — Лиза махнула рукой. — Нет, Салем против не будет. Потому что Салем — не мой парень. Он мой брат. Родной.

Глава 5 ОТКРОВЕНИЯ КРЮГЕРА

Несмотря на вечернее время, салон одежды все еще работал. Он назывался «С головы до ног», и здесь можно было купить все, что угодно. Краев давно не покупал себе новой одежды. Он вообще не любил ходить по магазинам, особенно одежным. Но сейчас он делал покупки с особым удовольствием. Он выполнял ритуал, знаменующий его переход в новую жизнь с новым качеством. Удовольствие это было тем большим, что всю одежду ему выбирала девочка Лиза. Она выбрала ему даже трусы. Узкие такие плавочки, без дурацких новомодных кружев — простой синий шелк с красной надписью «Сними меня» спереди. Лиза полюбовалась этими трусиками, даже приложила их к Краеву.

— Классные трузера, — сказала она. — Тебе они очень пойдут.

Теперь Николай стоял в кабинке и рассматривал себя в зеркало, отгороженный от окружающего мира занавеской. На нем были только эти самые трусы с надписью. Лиза сидела снаружи, в кресле, и. читала журнал.

Лизка была права, когда оценила его на тридцать семь. Пожалуй, даже когда Краеву действительно было тридцать семь, он не выглядел так хорошо. Что-то случилось с ним — он молодел с каждым днем. Три дня жуткой лихорадки сожгли, как в печке, его лишний жирок. Теперь его мышцы, пусть и не слишком объемные, очерчивались рельефно и живо двигались под кожей. Николай согнул бицепс. Хиловато. Надо будет сходить в спортзал, подкачаться…

Странные мысли. Еще неделю назад этот человек едва ходил, опираясь на деревянную тросточку. А теперь он торчит перед зеркалом в плейбойских плавках и рассматривает свои откуда-то появившиеся мышцы. Что же у него там в голове, у этого фальшивого метаморфа? Не собирается ли он покорять девушек, годящихся ему в дочери?

Трудно сказать, что за мысли блуждали в этой слегка поврежденной голове. Но вот то, что находилось на этой голове, никак не подобало приличному немецкому учителю средних лет. Потому что на голове Краева красовался гребень чередующейся фиолетовой и зеленой расцветки. Николай и Лиза уже посетили парикмахерскую. Николай пытался объяснить парикмахеру, флегматичному толстяку с копной синих завитых волос, что такое настоящий панковский гребень. Но толстяк лишь буркнул: «Сиди, мужик, и не дрыгайся. Сделаю тебе „стегозавра“. Смотри, как работают настоящие мастера». После чего в течение получаса, орудуя ножницами, щипцами и кучей бутылок с красками, гелями и снадобьями, изготовил на черепе Краева произведение авангардного искусства. «Стегозавр» представлял собой десяток толстых косичек со вплетенной проволокой. Косички торчали вверх разноцветными конусами. С виду они были жесткими — казалось, ими можно бодаться, как рогами. Но Краев обнаружил, что на ощупь они мягкие, словно резиновые. Гребень тянулся ото лба до затылка. Остальные волосы парикмахер удалил при помощи какого-то крема. На блестящих половинках краевского черепа толстяк разместил переводные картинки — двух зеленых драконов, извивающихся и изрыгающих пламя. Теперь Краев был просто неотразим.

Очки Краева Лиза брезгливо выкинула в урну. Правда, в подборе линз Краев оказался неожиданно неуступчив и напрочь забраковал ярко-красные овалы с вертикальными желтыми зрачками, которые выбрала для него Лиза. Николай предпочел простые прозрачные линзы. Больше внимания он уделил техническим характеристикам — линзы, которые он купил, затенялись при ярком солнечном свете и, наоборот, усиливали экспозицию в темноте, работая как прибор ночного видения. Линзы можно было носить не снимая в течение полугода, поскольку они представляли собой полностью проницаемые биомембраны. Все это очень понравилось Краеву.

— Эй, ты, там! — закричала Лиза снаружи. — Ты чего там застрял? Одевайся скорее! Я жрать хочу! Даю тебе еще две минуты, а потом ухожу из магазина.

«Не фига было меня к себе приковывать наручниками», — злорадно подумал Краев. И тут же ему в голову пришла мысль — если девчонка и в самом деле вздумает встать и выйти из магазина, Краеву придется галопом бежать за ней так, как есть, — в одних трусах. Иначе он останется без рук. Краев чертыхнулся и начал спешно натягивать на себя все то, что он купил по указанию Лизы, а именно:

— брюки, сшитые на манер армейских галифе, салатово-зеленого цвета спереди и синие сзади;

— желтую короткую майку, не доходящую до пупка;

— черную жилетку из «чертовой кожи» с изображением двух спаривающихся белых мохнатых обезьянок на спине;

— широкий красный ремень с пристегнутым кожаным кошелем, напоминающим кобуру;

— короткие сапожки из желтой кожи, на низком каблуке, голенища с широкими разрезами поверху.

Надев все это на себя, Краев пришел в полный восторг. Ранее, увидев на ком-либо подобную одежду и в подобном сочетании, Краев решил бы, что такому типу никогда не пробиться в респектабельное общество. Но сейчас Краева передергивало при одной мысли о реепектабельном обществе. Он хотел быть изгоем и с удовольствием подчинялся изгойским порядкам. Он хотел стать здесь., своим.

— О, класс! — сказала Лиза, когда Краев появился из кабинки. — Слушай, метаморф, а ты действительно ничего! Зря ты только не взял те красные «вампирские» линзы. Тебе бы очень подошло.

— Терпеть не могу вампиров, — сообщил Краев. — Двигаем, крошка?

— Какая еще «крошка»? — возмутилась Лиза. — Ты чего хамишь-то?

— Ну, у нас так говорили. В наше время. «Крошка» означает «милая моя девочка»…

— А у нас таким словом называют пассивных гомосексуалистов!

— Извини.

— Ладно. Бывает.

— А как у вас парни называют девчонок?

— Медузами. — Лиза хихикнула. — Так и говорят: «Я сегодня чумовую медузу поймал».

— А парней как называют?

— Джангами.

— Хм… — Николай качнул головой. — Забавно. Значит, я — джанг?

— Джанг, — уверенно подтвердила Лиза.

— А тебя мне как звать? Медузой, что ли?

— Не вздумай! В лоб получишь! — Лиза положила руку на плечо Краева. — Я в общем-то не совсем уверена в том, что я — твоя милая девочка. В смысле, что твоя. Но для народа можешь называть меня Лисенком. Это меня вполне устроит. — Хорошо, Лисенок…

* * *

Заведение называлось скромно: «Воспитанные свиньи». Оно находилось на первом этаже крепкого кирпичного здания и занимало довольно большую площадь. Краев назвал бы это ночным клубом с гастрономическим уклоном — половина зала была отведена под дансинг, половина же была заставлена увесистыми столами из темного дерева и массивными кожаными диванами — достаточно мягкими, чтобы удобно откинуться на спинку, потягивая пиво или что-нибудь покрепче. Под потолком в дансинге висело огромное чучело настоящего жирного борова. На розовом боку свиньи было написано: «ТОПЧИ ЗЕМЛЮ КОПЫТАМИ!» Искусство чумовых слоганов процветало в городе.

Народу собралось уже немало, но пока никто не танцевал. Все набивали желудки, словно не ели целый день, — зубы вгрызались в сочные куски мяса, обглоданные кости валялись на столах, пивные кружки со звоном ударялись друг о друга толстыми боками. Сцена безмолвствовала, только магнитофон вполголоса бормотал что-то похмельно-тяжелороковое. Пласты дыма медленно перемещались в воздухе, подкрашенные сине-зеленым светом фонарей.

Лизу здесь знали. Полтора десятка людей оторвали взгляды от жратвы и уставились на нее и Краева.

— О, Лисенок пришел! Здорово, Лисица! Ты с новым джангом? Похвально. Чаль сюда!

Лиза ловко пробиралась между столами, таща Краева за руку. Николай несколько раз споткнулся о чьи-то специально выставленные ноги, даже обернулся сердито, хотел гавкнуть на наглецов, но поймал пару крайне недружелюбных взглядов и промолчал. Бараньей неагрессивностью здесь и не пахло.

— Вот. Сюда. — Лизка шлепнулась на диван, и Краев свалился рядом с ней. — Привет, чумовой народ! Знакомься. Настя. Крюгер. Зыбка. Чингис. Диана.

Краев, пытаясь скрыть растерянность, обвел глазами компанию, сидевшую за столом. Конечно, он не запомнил, кто есть кто. Он даже не понял, что именно он слышал: имена или клички. Он только разобрал, что из пятерых странных людей, дружно вытаращившихся на него, двое, кажется, были парнями и трое — девчонками. Впрочем, он не был в этом уверен. Тусклый мертвенный свет превращал всех их в жутких ночных призраков со светящимися глазами.

— Привет, вурдалаки, — тихо сказал Краев. — Жрать меня прямо сейчас будете или сперва напьемся?

— Ты кто? — полюбопытствовало одно из созданий: выбритые виски, сотня маленьких косичек, связанных на голове в некое плоское подобие тарелки, полоски светящейся краски на ушах и щеках, красные контактные линзы, бьющие отраженным светом, как маленькие фонарики. — Я — Диана.

Создание привстало, наклонилось над столом, протягивая Краеву руку, и Краев понял, что это девушка. Потому что расстегнутая жилетка распахнулась, и оттуда высунулись две девичьи грудки. Очень даже симпатичные голые грудки, хорошей формы и приятного размера. Соски были раскрашены все тем же светящимся составом.

— Я… Это… — Краев взялся за руку девушки, не отрывая взгляда от ее прелестей, и хотел уже было начать тягучее повествование о том, что он — Сергей Иванович, но можно просто Сергей и что он из четвертого врекара, но вопросы задавать ему без толку, потому что память ему затерли, но это ничего, Салем уже все проверил, и он безопасен… — В общем, это… Меня зовут…

— Метаморф его зовут! — громко сказала Лиза. — Все поняли? Он самый натуральный метаморф из четвертой зоны. Из Инкубатора. Так его и называйте — метаморф. Вопросов ему лишних не задавать. Он все равно вам ничего не расскажет. Кто будет чрезмерно любопытен — в лоб получит. От Салема и от меня лично.

Диана испуганно выдернула руку и свалилась назад, на диван. Один из парней, квадратный метис-полумонгол, тихонько присвистнул:

— Ого! Живой метаморф! А с виду вроде обычный чумник! Нас тут не поубиваешь?

— Вас — нет, — заверил Краев. — Я, типа, на отдыхе. В данный момент я имею намерения убить пару литров пива и сожрать живьем фунт хорошей телячьей вырезки. На всякий случай предупреждаю: в вашей чумной жизни я совершенно ничего не соображаю, так как немалое количество лет провел очень далеко от чумных зон. Так что вы мне все объясняйте, упыри, если я чего понимать не буду. И без обид. Пойдет?

— Норма! — Второй парень поднял руку, составил большим и указательным пальцами кружочек, означающий о'кейное состояние дел. — Меня зовут Крюгер. Хотя на самом деле я Шихман. Обживайся, метаморф. Только поосторожнее с местной публикой. Не все свиньи в этом заведении достаточно воспитанны. Особенно вон те бузотеры, за крайним столом. Мы с ними не контактируем. И они нас не трогают. Во всяком случае, на этой неделе пока не трогали.

Крюгер, он же Шихман, был долговязым молодым человеком с большими семитскими глазами, полными розовыми губами и неожиданно аккуратным тонким носом, больше приличествующим какому-нибудь поляку, чем еврею. На подбородке Крюгера произрастала рыжая бородка — крайне маленькая, но тщательно ухоженная. Тонкие усики говорили о некотором аристократизме, не переходящем пока в полную оторванность от народных масс. Впечатление о элитарности усиливал черный широкий галстук с блестящими звездочками и идеально белый воротничок с вертикально стоящими треугольными концами. Правда, насколько успел заметить Краев, ниже воротника не наблюдалось никакой рубашки — сиреневый смокинг Крюгера был надет прямо на голое тело, и рукава его были грубо обрезаны ножницами чуть ниже локтей. Приятнее же всего было наблюдать прическу молодого джентльмена — он единственный из присутствующих здесь сохранил полный комплект волос. Волосы его были обильно смазаны бриолином и зачесаны назад, образовывая сияющую в полумраке черную гладкую полусферу.

К столу подошла хорошенькая ведьмочка-официантка, круглый задок ее выписывал на ходу сложную траекторию. Краев даже хотел было шлепнуть по ягодице, обтянутой чем-то сине-блестящим, но бросил взгляд на Лизу и передумал. Не стоило перебарщивать с вхождением в новую роль. Краев решил быть сдержанным и даже немножко суровым. Он внимательно ознакомился с меню, деликатно осведомился у Лизы, какие блюда прекрасная леди предпочитает отведать в этот превосходный вечер, корректно и точно сделал заказ, назвав официантку «лапочкой». И поймал на себе взгляды компании — внимательные и в то же время одобрительные.

Неплохо. Совсем неплохо, сэр. Главное — не ужраться с отвычки, сэр. Не упасть носом в салат, сэр.

Некоторые затруднения возникли при выборе напитков. В официальном меню значились и водка, и бренди, и мартини, и все, что угодно. Но стоила эта официальная роскошь непомерно дорого — еще дороже, чем в Москве. В папке меню присутствовал также листочек, написанный от руки и озаглавленный: «Чумное пойло». Цены здесь были гораздо меньше. Но разобраться в названиях было совершенно невозможно. Что, например, мог представлять собой коктейль «Святая отрыжка»? Или напитки с названиями «Радость утопленника» или «Поймай свой столб»? Единственным более или менее знакомым словом было «мескатоник». Краев уже слышал его от Пети Стороженко.

— Может, мескатоника взять? — шепнул он Лизе.

— Ну уж сразу и мескатоника?! — Лиза тоже шептала, и теплые ее губы приятно дотрагивались до уха Краева. — Мескатоник натощак — это труба! Не кайф, а чистые кошмары. Надо поесть сперва как следует и чтоб музыку включили! Сперва разогреться надо. Бери «Взлетную полосу». Для начала самое то будет.

— А что это такое?

— Да так, синтетика, конечно. «Чумное пойло» — это всегда синтетика. Но «Взлетная полоса» — штука хорошая. Немножко водки. Газированная вода. Эмульгатор, чтоб по желудку не било. Ароматизатор типа «Кампари». Ну и немножко ускорителя. Совсем немножко.

— Ускорителя? Это еще что за фигня?

— Увидишь. Нормально, бери.

— Семь «Взлетных полос», — сказал Краев. — На всю компанию. Возражений нет?

— Мне не надо. — Крепыш Чингис махнул рукой. — Извини, метаморф. Мне не бери.

— Почему?

— Потому! — Лиза дернула Николая за руку. — Чего ждешь? — цыкнула она на официантку, уставившуюся на Краева, как на инопланетянина. — Заказ приняла? Иди! И быстро! Кишки уже к позвоночнику прилипли!

Официантка фыркнула, дернула плечом и удалилась к стойке.

— Я не пью. Вообще не пью, — миролюбиво сказал Чингис. — У меня режим. Я спортсмен.

— Спортсмен? — Краев заинтересовался. — А в чумных зонах есть спортсмены?

— Есть.

— Но вы же даже на соревнования выехать никуда не можете!

— А нам и не нужны соревнования. — Чингис положил огромные руки на стол. — У нас тут такие соревнования происходят… Почище чемпионатов мира. И чуть ли не каждую неделю.

Чингис кивнул в сторону стола бузотеров, о которых только что неодобрительно отзывался Крюгер. Краев глядел на его кулаки и понимал, о каких «соревнованиях» говорит Чингис. Костяшки его рук были увенчаны серыми сухими мозолями, набитыми тысячами ударов. Наличествовало и несколько свежих ссадин, свидетельствующих, что хозяин регулярно находит своим кулакам применение.

Официантка принесла поднос, выгрузила с него шесть стаканов с коктейлем. Шваркнула перед Николаем и прекрасной дамой Лизой железные тарелки с внушительными отбивными, напоминающими ленч неандертальца. И гордо удалилась, выражая презрение всеми частями своего округлого тела.

— Ничего не понимаю. — Краев сделал первый осторожный глоток неизвестной ему химической жидкости. У нее был довольно оригинальный вкус, пузырьки углекислого газа приятно щекотали горло… — Ни черта я не понимаю. У нас в четвертой зоне были совсем другие порядки. Народ там, конечно, суровый собрался, но вот чтоб морды друг другу бить… Такого не было никогда! Вы чего тут поделить не можете, у себя в городе? Все чумники — братья! Как же вы так? За что же вы друг друга?

— Все очень просто, — сказал Крюгер. — Чумники разные бывают. Есть интеллектуалы, есть трудяги. Есть добряки художники и слегка сдвинутые по фазе скульпторы. Почему-то так получилось, что большинство неиммунных — это люди с высоким интеллектом, склонные к индивидуализму. Так уж получилось. Не берет нас почему-то прививка, не становимся мы правильными и воспитанными.

— Ребятки… — воскликнул Краев почти с умилением, взволнованно провел рукою по шевелюре, но обнаружил, что оная отсутствует, замененная авангардным гребнем. Впрочем, это не охладило его неоромантического пыла, уже подогретого странным напитком. — Ребятки! Вы сами не представляете, какие вы чудесные! Я сам чумник, но общаться мне приходилось исключительно с теми, кого вы называете «правильными». Так вот, поверьте, они — намного хуже вас…

— Дело не в «правильных», — горько произнес Крюгер, морщины обрисовались в уголках его рта, и Краев увидел вдруг, что не так уж его собеседник юн — пожалуй, не меньше тридцати пяти лет. — Дело в чуме. И в самих чумниках. Да, мы — интеллектуалы. Да, мы — художественные натуры. Но ты сам понимаешь, что умные индивидуалисты встречаются не только среди хороших людей… Дерьма хватает и здесь. Хватает с избытком. Все изменилось. Еще три года назад чумное сообщество было более или менее единым. Мы были сплочены общей бедой. И общей верой в то, что от нашей беды придет избавление. Мы вместе строили этот город — нам было чем заняться. А теперь наше общество раскололось. Надежда на то, что нам удастся выбраться из своих чумных карантинов, слабеет с каждым годом, с каждым месяцем. Благополучие? Ты сам видишь, что у нас есть все, чего мы пожелаем. Многие люди из других стран позавидовали бы нашему уровню жизни. А нам — надоело! Мы тупеем от этой бессмысленной роскоши. Чумников просто не существует для остального мира! Нас нет! Нет таких, понимаешь? Никто не знает о нас! Ненависть копится в чумниках. Ненависть друг к другу, потому что мы никого, кроме друг друга, не видим! Некоторые, такие, как Салем, пытаются сдержать эту тягу к самоуничтожению. А эти… — Крюгер махнул рукой в сторону крайнего стола. — Этим уже на все наплевать. Они ненавидят всех. Они теряют разум. Они называют себя животрупами. Живыми трупами. И это действительно так. На нормальных живых людей они мало похожи.

— Подожди, как же так? Но есть же у вас командировки в большой мир. Есть работа. Неужели от этого не становится легче?

— От этого становится только тяжелее. Это двойной стресс. Сперва ты вылезаешь из своей тюрьмы и обнаруживаешь, что страны, в которой ты когда-то жил, больше не существует. На ее месте — другая страна и другой народ, чуждый и непонятный. А через месяц ты возвращаешься назад, в свой комфортный, но опостылевший дом, и думаешь о том, что ты никогда не сможешь уйти. Ни в свою родную страну, которой больше нет, ни в другие страны, которые закрыты для нас навсегда. Если бы мы были тупыми исполнителями механической работы, было бы легче. Но какой смысл писать гениальные картины, если их увидит только твоя жена и пара друзей? Зачем разрабатывать уникальную аппаратуру, если она не пройдет тест, как потенциально агрессивная? На кой черт писать компьютерные программы, если компьютерную сеть запрещено создавать даже в пределах одного чумного карантина?

— Это вы создали современные российские технологии? — спросил Краев, прикрывшись для конспирации рукой. — Все то, что вызывает изумление на Западе?

— Тут нет секрета. Можешь не шептать, метаморф. Многие люди, которые сидят сейчас вокруг тебя и напиваются, как свиньи, участвовали в разработке всех этих технологических чудес. И сейчас участвуют. Выезжают регулярно в командировки. И в этом состоит проблема «правильных», иммунных. Они не глупы, конечно. У них очень высокий интеллектуальный коэффициент. Они великолепно просчитывают и выполняют любую работу, если им правильно задать параметры. Только они не способны генерировать новые идеи. Для этого нужны мы, чумники.

— Сволочи эти «правильные»! — произнес Краев. Громко сказал, не скрывая своих чувств. — Не понимаю, какого черта мы сидим в этих штрафных изоляторах. Плюнуть на все и жить там, где нам хочется. Что нам бараны могут сделать? Они же неагрессивные!

Сказал и обнаружил, что на него вытаращились со всех соседних столов. Да и своя компания изумленно притихла, снова превратилась из дружественных собеседников в настороженных вампиров. Да, ничего не скажешь — обладал Краев редкостным умением потерять контроль и испоганить все, что сам так долго налаживал.

— Так-так… — Могучие пальцы метиса стучали по столу. — Это уже вопрос интересный. Лисенок, может быть, ты все-таки объяснишься? Расскажешь, что за иностранного шпиона ты нам сюда привела?

— Я же сказала тебе, качок хренов!.. — Лиза медленно закипала, приподнялась уже, готовясь то ли плеснуть Чингису в физиономию пойлом, то ли просто вцепиться ему в щеки ногтями. — Ты что, не понял, что сказал Салем?…

— Спокойно, Лиза. — Краев положил ей руку на плечо. — Расскажи им. Они все равно узнают. Какой смысл скрывать?

Ладно. — Лиза раздраженно дернула плечом, скинула руку Краева. Сделала огромный глоток из стакана. — Он не иностранец. Он действительно из Инкубатора. Только он ничего не помнит. Салем просканировал его. Глубоко просканировал. У этого чертового параспоса стерли всю память за последние восемь лет. Всю! Он понятия не имеет, чем он занимался эти восемь лет и как его использовали. И еще он ничего не знает о чумниках, хотя и сам чумник. Он не знает, как выжить среди чумников. Я думаю, его специально сюда подсунули, чтобы животрупы у него сердце вырезали. Вы же знаете, как животрупы относятся к метаморфам. Только Салем перехватил его раньше. А теперь нужно, чтобы он выжил! Он нужен нам!

— Понятно… — Крюгер медленно превращался из настороженного упыря обратно в человека. — Тогда, пожалуй я расскажу тебе, метаморф. Расскажу, почему, даже если ты самовольно свалишь из врекара, ты не пробегаешь больше двух месяцев. Потому что через два месяца ты умрешь. Тебя убьет чума. Все неиммунные — носители вируса якутской лихорадки. И в том числе — ты, дорогой мой метаморф, потерявший память. Все мы сидим на игле. Вирус давят постоянными инъекциями. Но эта иммунная защита — временная. Ее хватает не больше чем на два месяца. И я так думаю, что эта доля выпала нам на всю жизнь — сидеть на игле. И детям нашим, которые здесь родились, — тоже. Потому что у чумников рождаются только чумники.

— А как же те, кто умирает здесь, во врекаре, от чумы? Я слышал, что таких немало. На них что, иммунозащита не подействовала?

— Это просто самоубийцы, — сказала одна из девушек. — Так было с моим отцом. Он съездил в очередную командировку и вернулся в невероятной депрессии. Я могу его понять. До чумы он был профессором психологии. Студенты его очень любили — просто на руках носили. А тут — зона, забвение… Мама погибла во время Большой смуты. Эти командировки доконали его. Вызвали — выжали — выкинули обратно в карантин. Он просто не пошел на очередную вакцинацию. Скрыл от меня это. Когда его увозили, он был красным и распухшим, из него текла вода… Но ему было уже все равно. Его ничто уже не держало на этом свете — даже я. Так же случилось и со всеми людьми, которые умерли здесь от чумы. Мы все знаем это.

И тут Краеву стало страшно. По-настоящему страшно. До сих пор он воспринимал все, что происходило с ним, как бы со стороны. Он отделил свое сознание от тела и с немалым удовольствием наблюдал за тем, что с этим телом происходило. Это было удобно — тело его получало пинки и удары, а Краев только анализировал информацию, которая была добыта с таким трудом…

И вдруг он осознал одну очень простую, но крайне неприятную истину. Он находился в самом центре чумной зоны — месте, где сам воздух был насыщен проклятым вирусом. И вирус уже проник в его организм — вне всякого сомнения. А значит, Краев уже не мог более оставаться нейтральным иностранцем, свободным от этой заразы. Он должен был определиться, кто он — баран или чумник. Третьего не было дано.

Прививку ему сделали. Краев помнил рассказ Салема о том, как быстро иммунные проявляют свою баранью неагрессивную сущность. Кажется, на третий или четвертый день. Кроме того, Краев валялся в лихорадке, как и Салем…

Итак, он — чумник. Может быть, ему повезло, что он попал в десять процентов из сотни и не стал «правильным». Может быть. Но это означает одно — он неиммунный, и через два месяца ему придется пойти и сделать укол. Сесть на иглу. И никогда больше не покидать чумную зону. Горькая правда изгоя.

А как же Давила? Он не баран, можно поклясться! Он самый настоящий чумник! Совершить агрессию для него — как высморкаться. Чего стоил только один этот предательский выстрел из инъектора в шею! Чумник — и на свободе! «Господин спецсоветник»… Знаем мы таких спецсоветников! И, следуя совершенно ясной логике, Давила не мог быть единственным свободным чумником. Если бы у власти в России были только «правильные», страну давно бы задавили более агрессивные соседи. Значит, умные ребятки, которые сидели сейчас с Краевым за одним столом, также не знали всей правды.

А Краев должен был узнать всю правду. Должен! Он обязан был испить чашу горечи до дна — выяснить, к чему привели его действия, когда восемь лет назад он собственными руками вылепил нового президента.

Теперь у него в распоряжении было всего два месяца. В лучшем случае.

Глава 6

ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Нельзя сказать, что Краев много съел. Он осилил едва треть чудовищного по размерам стейка — отпилил ножом по кусочку, прожевал и заставил себя проглотить. Мясо, кстати, было приготовлено превосходно — как следует отбито и прожарено в меру. Оно не потеряло самого сока и в то же время покрылось с одной стороны хрустящей корочкой. Но дело было не в мясе. Просто как-то не приходил аппетит к Краеву. Вот Лисенок — это да! Лисенок старательно оправдывал свое прозвище — хоть и сглаженное уменьшительно-ласкательным суффиксом, но все равно хищное. Лисенок слопал свою полукилограммовую лепешку мяса за десять минут, и теперь облизывался розовым острым язычком, и прикусывал нижнюю губу блестящими зубками, оглядывался, что здесь можно еще съесть.

— Лисенок, — вяло сказал Краев, сдерживая непрошеную отрыжку. — Съешь мою порцию, а? Я чувствую, что у тебя еще осталось место в твоем маленьком, не больше наперстка, желудке.

— Сам ешь! — Лиза толкнула его локтем, не сводя блестящих глаз от соблазнительной обгрызенной отбивной. — Тебе надо поесть как следует! А то по мозгам шарахнет!

— Кто шарахнет?

— Не кто, а что! Ускоритель! Ты уже три стакана выхлестал! Ускоритель заедать надо!

— Я что, похож на человека, на которого подействовал ускоритель? — пробормотал Краев, совсем уже засыпая. — На меня ваш ускоритель не действует. Я же метаморф… У меня все не так, как у людей… Ты ешь, милый Лисенок. Я очень люблю кормить лисят. Маленьких миленьких лисяток…

Он положил руку на стол, голову — на руку и отрубился. Лиза нежно, благодарно погладила его по бритому темени. Потом подвинула к себе его тарелку и занялась отбивной.

* * *

Первый аккорд вошел в сознание остро, как кончик штопора в пробку. Краев судорожно всхлипнул, дернулся всем телом, не открывая еще глаз, оборонительно закрыл уши руками, но металлический штопор двигался уже глубоко в его голове, прокладывал себе дорогу, ритмично ввинчивал гитарные риффы виток за витком. Невидимая рука придавила плечи Краева к столу, другая рука дернула за ручку штопора, и мозги его выскочили из черепной коробки со звуком откупориваемой пробки.

Плюк!!!

И наступила тишина.

— Что это? Что это было? — Краев ошарашенно хватал воздух ртом, мотал головой, как человек, глотнувший морской воды и едва не перешедший в разряд утопленников.

— Гляди-ка ты, проснулся! — Диана перегнулась через стол, хлопнула Лизу по плечу. Лиза и все прочие сидели спинами к Краеву, смотрели куда-то в глубь зала — туда, где царила полная чернота.

Краев отхлебнул полстакана зараз, вторую половину вылил себе на голову. Лиза полуобернулась к нему.

— Чего бузишь? Бессонница замучила?

— Что это за звук был? Такой странный?

— Звук настраивали. Там… — Лиза махнула рукой в сторону сцены. — Сейчас начнется.

И тут же небеса разверзлись. Точнее, локально расстегнулись со звуком сломанной «молнии». Сцена озарилась белесыми вспышками, похожими на приступ мигрени. С небес на сцену эффектно слетел конферансье, размахивая руками и каркая, как ворона. Вероятно, по творческому замыслу он должен был коснуться земли одновременно обеими ногами. Но невидимые стропы, которые опускали его, сработали как-то не так. Человек приземлился на одну ногу и стоял на ней в немыслимо наклонном положении, нарушая пошлые законы тяготения, дергая другой ногой, поднятой на полметра. Он пытался дотянуться ею до пола. В конце концов он изнемог от безуспешных попыток освободиться и начал свое выступление. Первой фразой конферанса был громкий хриплый вопль:

— Да отпусти же ты, козел чумной, холера тебе в глотку!!!

Невидимые нити ослабли разом, человек рухнул на пол как марионетка, у которой перерезали веревки. Публика дружно захлопала и засвистела.

Человек поднялся, почесал голый живот. Потом поднял свалившуюся с него маску, изображавшую череп. Вытянул ее на руке вперед.

— И ты, Йорик, друг мосластый… — сказал он задумчиво. А потом запулил маской в публику. Маска серебристо мелькнула в воздухе, народ повскакивал с мест, пытаясь поймать ее, но она бумерангом описала широкий полукруг и вернулась в руки хозяина. — Вот так проходит наша чумная жизнь, — философски заметил артист. — Как бы нас ни кидали, все равно вернемся мы на круги своя. В надежные руки! В цепкие пальцы! Так дайте нам полетать, прежде чем превратимся мы в кости и кости наши истлеют и превратятся в земную пыль!

Люди дружно захохотали, захлопали, заорали «Браво!». Краев изумленно покачал головой. Специфический юмор чумников пока еще туго доходил до него.

— Мир сгнил, — сообщил конферансье, расставил руки, опустил кисти, наклонил голову к одному плечу. На его обнаженном тощем торсе с выпирающими ребрами светились серебряные зигзаги. — На куче падали осталась лишь горстка живых людей. Это мы! Но мы помним! Мы помним то, что похоронили! И мы запустим наши живые руки в эту гору праха и выловим то, что нам дорого! Мы оживим то, что хотим увидеть! И мы будем летать, ибо полеты — все, что у нас осталось! Летайте, братие! Только не падайте, ибо падать придется в кучу падали! — С этими словами он взмахнул руками и взмыл в воздух. Очевидно, тот, кто управлял этим сложным процессом, так и не смог справиться с механизмом, потому что левая нога человека снова вздернулась, как у собаки, отливающей под столб. Так он и улетел, несостоявшийся Дэвид Копперфильд, — ногой вверх, каркая, кашляя и завывая.

Огромная пятиметровая рука опустилась сверху, из черноты невидимого потолка. Алый свет прожекторов окрашивал ее потеками крови. Чудовищная конечность пробежалась пальцами по полу, прошла сквозь него и выволокла за шиворот скелет, одетый в потрепанную черную одежду и дырявые сапоги на высоких каблуках. Ремень висел на плече скелета, на ремне болталась электрогитара. Рука поставила человеческие останки на землю, тряхнула их так, что удивительно было, как скелет не рассыпался на отдельные кости. Рука щелкнула пальцами и пропала. Фонари ударили снопами разноцветных искр. Пиротехника с грохотом взорвалась и окутала сцену ядовитым зеленым дымом. Публика завопила.

Краев сидел с открытым ртом. Он всегда мечтал увидеть этого человека живьем. Но этот человек умер пятнадцать лет назад. Умер еще до Чумы. Умер в другой стране. Этот человек никогда не был в России. Краев видел его лицо только на обложках пластинок.

Скелет превратился в живого человека. В музыканта. И звали этого музыканта Фрэнк Винсент Заппа, и никак иначе. Нельзя было не узнать его: выдающийся бержераковский носяра, черные как смоль длинные спутанные волосы, толстые усы, подкрученные на концах, рудимент бородки под нижней губой.

— Привет, стариканы, — произнес музыкант знакомым, настоящим запповским голосом — неподражаемый низкий тембр, появившийся после повреждения гортани в результате падения на бетонный пол оркестровой ямы с высоты пятнадцати футов в 1971 году. — Все еще жрете свои ломтики коровьего носа? — Заппа говорил по-английски, но Краев понимал его без труда. — Хотите импровизировать со мной? Давайте! Совершенствуйтесь! Нам предстоит научиться импровизировать на всем — на птице, на грязном носке, на дымящейся мензурке! И это может стать музыкой. Музыкой может стать все!

Заппа наклонил голову, положил пальцы на гитару, прикоснулся к ней нежно, словно извиняясь за то, что сейчас придется с ней сделать. И вдруг ударил по струнам, запустив в толпу тугой, ноющий блюзовый выдох. Первый аккорд заставил Краева вздрогнуть. Это было то самое сочетание звуков, что штопорной болью пришло к нему во сне. Тот самый аккорд, что был знаком ему уже так много лет. Это была та самая песня, которую он слушал когда-то дома — сотню лет назад, в тот проклятый вечер, когда он согласился сотрудничать с Давилой. Он согласился тогда. И тем поставил кровавую подпись на договоре с Чумой. Он еще не знал тогда, что придет Чума. Если бы он не совершил тогда той цепи поступков, все в этой стране было бы по-другому.

— Пей. — Лиза поставила перед ним стакан. Стакан был странным — сбоку он имел длинный трубчатый носик, вытянутый из стекла, наподобие китайских чайников для вина. И жидкость в стакане тоже была странной. Она опалесцировала, переливалась розовыми и зелеными неоновыми оттенками. Краеву даже показалось, что там, внутри, бешено пляшут маленькие живые фигурки. — Пей. Только осторожно. Это пьют так… — Лиза приложилась губами к трубочке-носику и потянула жидкость из бокала.

— Что это?

— Мескатоник.

— Почему он так странно выглядит?

— А как мескатоник может еще выглядеть? — Лиза пожала плечами. — Ты хочешь летать, метаморф?

— Не знаю…

— Ты! — Лиза вскочила, нависла над Краевым, как разъяренная фурия. — Я хочу летать! Я всегда летаю здесь, и не тебе это менять, метаморф! Ты понял? Я пристегнута к тебе, метаморф! — Она потрясла своим наручником. — И поэтому ты должен идти со мной! Должен! А еще ты должен выпить эту бурду! Вот этот напиток богов! — Она ткнула пальцем в стакан. — Потому что если я взлечу, а ты нет, то твои кости переломаются…

Краев смотрел на девушку снизу вверх. Что-то случилось с ней. Она не была пьяна, нет. Это было что-то более сильное, более глубинное, чем опьянение. Кожа ее побледнела, стала почти прозрачной, глаза тонули в фиолетовых кругах-мишенях. Шарики на концах косички вспыхивали волнами — в такт исходящей от девушки, почти ощущаемой Краевым боли.

— Хорошо. — Краев поднялся, медленно взял стакан. — Я выпью. Ты научишь меня летать, Лисенок? Научишь?

— Да, — шепнула она. Она сделала шаг к нему, протянула руки, провела пальцами по щеке, по бритому темени. По его губам. Пальцы ее дрожали. — Это хорошо — летать. Ты должен суметь. Если ты чумник — ты сумеешь. Я не знаю, кто ты такой. Но если ты такой же, как мы, — ты сумеешь. Я научу тебя. И ты вспомнишь… Вспомнишь себя…

Краев взял в рот стеклянную трубочку, сделал первый осторожный глоток. Ничего особенного. Еще глоток. Боже мой, как вкусно! Жидкость не была водянистой. Она была густой. Она была живой. Она всасывалась там, внутри Краева. И она знала, что делать. Знала сама по себе. Занимала положенные ей маленькие сосуды в теле Краева и душе его, и он начинал понимать, что в теле и душе его всегда были пустые места. Пустые места, не заполненные ничем. Специально предназначенные для того, чтобы заполниться напитком богов и сделать Краева самим собой. Навсегда.

— Метаморф… — Лиза обхватила рукой Краева за шею и спрятала лицо у него на груди. — Бедный мой метаморф… Пей. Я не хочу, чтобы у тебя сломались косточки… Бедный, милый мой метаморф… Ты будешь летать со мной?

— Да, — сказал Краев.

Он разжал пальцы, стакан упал на пол и разлетелся на розовые и зеленые осколки.

* * *

— Пойдем… — Лиза тащила его за собой между столами. — Здорово, правда? Ты сам увидишь, как здорово!

Краев видел. Видел, что на сцене появилась уже вся группа Фрэнка. Целая куча «мамаш»[6]- бас-гитарист, и ударник, и клавишник, и духовая секция, пытающаяся справиться со своими разнообразными дудками, и прочие, кому полагалось. Непонятно, как все они умещались на сцене со всеми инструментами — саксофонами, тамбуринами, флейтами, кларнетами, маримбами, ксилофоном, челестой, колокольчиками, деревянными дощечками, барабанищами, барабанами и барабанчиками и прочими неизвестными науке предметами для производства музыки. «Мамаши» появились из ниоткуда, появились там, где им положено было, и занимались своим делом. Они играли. Ритм — нелогичный, меняющийся, как настроение галлюцинирующего хиппи, — расстреливал сознание, подминал его под себя, заставлял ноги двигаться. Это было изумительно. Нагромождение звуков могло бы распасться, превратиться в какофонию, но низкий голос певца связывал все воедино — доброта была в этих обертонах, глупый смех и умная ирония. И конечно, это была музыка. Невероятное, возмутительное и в то же время единственно возможное смешение рок-н-ролла и Двадцать первой симфонии Вебера; параллельных кварт ритм-энд-блюза и «Весны священной» Стравинского. Только один человек в мире мог делать это так. И он делал это сейчас на сцене — анархист и музыкант, авангардист и шут. Неподражаемый Заппа.

Вся их компания выплясывала уже перед сценой, Лиза и Краев присоединились к ним. Зря Краев боялся, что не умеет танцевать по-современному. Это нельзя было назвать современным танцем, да и просто танцем, пожалуй, тоже. Невозможно было танцевать под то, что выплескивалось из колонок. Можно было только ловить кайф. Чистый кайф. Наплевать на все рамки поведения, окаменелые от древности, и самовыражаться. Все в зале делали именно это. Краев не мог видеть всех — люди превратились для него в странные, извивающиеся, постоянно трансформирующиеся силуэты. Приоткрыв один глаз, он наблюдал лишь за поведением своей компании. Настя (или Зыбка — кто их разберет?) стояла одним коленом на полу и совершала безумные запилы на воображаемой гитаре. Диана медленно снимала с себя одежду и в сомнамбулическом трансе надевала ее как попало — брюки на руки, жилетку на ноги. Рот ее был широко открыт, а взгляд неподвижно устремлен в потолок. Чингис, с зажмуренными глазами, подпрыгивал на корточках, как борец сумо, и зависал каждый раз в воздухе на несколько секунд. Крюгер бешено кружился, вращая над головой свой обрезанный сиреневый смокинг.

А что делал Краев? Он и сам не знал. Он совершал какие-то движения. Он слушал ритмичное бормотание Заппы, переходящее в смех и вопли. Он держал на плечах взгромоздившуюся туда Лизу, но почти не ощущал ее веса — только упругие ее ноги, временами сжимающие его голову, чтобы не свалиться при неожиданных наклонах. Он чувствовал, что тело его становится все легче и легче. Он прилагал последние усилия, чтобы не взлететь. Не взлететь слишком рано. Дотянуть еще хоть мгновение в предвкушении полета — неминуемого и непостижимого, как оргазм.

Д-у-у-ви-и-у-у-у

Ешь свои ботинки

Не забудь струны

И сакс

Съешь даже коробку

Не зря ж ты закупил все это

Можешь есть грузовик

Что везет весь этот мусор

Мусорный грузовик

3-3-3-3-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-Заплесневелый

Мусорный грузовик

Ешь грузовик и его водителя

И его перчатки

ПИТАТЕЛЬНО

ВОСХИТИТЕЛЬНО

БЕСЦЕННО[7]

Заппа пел свою глубокомысленную муру, а парень в засаленной куртке из оленьей кожи, парень, которого звали Сал Ломбардо, валялся по зеленому ковру с обглоданным кукурузным початком во рту, и девчонки медленно поливали его блаженствующую физиономию белыми взбитыми сливками. Все было также, как сорок лет назад. Так же, как и в шестьдесят восьмом году. Время застыло, замерло на одном из своих кругов и проигрывало его снова и снова — как заедающую старую пластинку.

Ты только лишь дразнилась

И я тебя побил

Тебя поколотил

И я сказал тебе

Что я тебя люблю

В моей машине

В тюрьме

Воздух![8]

— Воздух!!! — завопили все вокруг.

— Воздух! — высоким, чистым голосом вскрикнула Лиза где-то там, вверху, пролетая над Краевым и протягивая к нему длинные пальцы.

Краев улыбнулся, расправил руки и беззвучно, легко оторвался от пола. Он медленно повернулся вверх лицом и поплыл на спине. Лиза опустилась сверху мягкой тенью, легла на него золотистым животом, положила свои ноги на его ноги, скользнула руками по его расставленным рукам. Они плыли, прижатые друг к другу и распятые собственным блаженством. Расплавленные общим наслаждением.

— Лиза, я вспомнил, — тихо выдохнул он в маленькое ее ушко. — Я вспомнил себя. Я вспомнил, каким был еще до того, как родился. Я умел летать.

— Ты еще не родился. Не родился, — увидел он беззвучные слова на ее губах.

— Что такое рождение?

— Это боль. Ты рождаешься каждый раз, когда чувствуешь боль. Ты умираешь каждый раз, когда теряешь боль и получаешь взамен наслаждение. Когда летаешь. Но наша смерть, увы, не вечна. Срок нашей смерти короток. Мы должны снова родиться. Родиться в муках. Вернуться в свою жизнь и свою боль.

— Я не хочу рождаться более. Я хочу остаться здесь, с тобой.

— Меня здесь нет. Я — там. По ту сторону.

— А я?

— Я не знаю. Как я могу знать, если ты сам не знаешь себя?

— Я везде… — пробормотал он. — Я — этот зал, и ты внутри меня. Ты летаешь во мне, как смешливая искорка в глазах сумасшедшего. Я — эта страна. Я создал эту страну, потому что не смог отказаться. Я создал вас, чумников. Простите… А теперь я вернулся, как бракованный бог, изгнанный с Олимпа. Я смотрю… Я вижу… Я плачу…

— Не плачь. — Лиза слизывала его слезы влажным языком лисенка. — Не плачь, метаморф. Ошибок не совершает только тот, кто совершил их слишком много. Так много, что больше не достоин жизни. Не достоин боли. Не ошибаются только мертвые.

— Мы — мертвые?

— Это ненадолго. Нельзя быть мертвым долго. Это опасно. Можно навсегда остаться мертвым — даже если тело твое оживет.

Что поделаешь, если

Ждет тебя дом,

А весь пластик растаял

И растаял весь хром, —

ЧТО ТАКОЕ ПОЛИЦИЯ МОЗГА?

Что поделаешь, если

Каждый знакомый

Был растаявшим пластиком

(А может, и хромом?), —

ЧТО ТАКОЕ ПОЛИЦИЯ МОЗГА?[9]

— Не хочу жить… Зачем жить, если смерть настолько лучше жизни? Если мозг твой находится в темнице тела и только смерть избавляет его от тюремной решетки…

— Ты — дурак! — Лиза резко оттолкнулась от него, спикировала в сторону, зависла сбоку, сжавшись в напряженный клубок. — Ты так глуп, метаморф… Ты не знаешь… Так нельзя говорить! Ты разбудишь их, и они придут за тобой! Замолчи…

— Я все знаю!.. — Краев закрыл глаза и блаженно улыбнулся. — Все знаю… Я нашел себя. Я останусь здесь…

— Заткнись!!!

— Уходи… — пробормотал Краев, наблюдая сияющие звездочки в темно-синем куполе небесной сферы. — Уходи. Оставь меня в покое…

Страшный удар в бок остановил его дыхание. Он полетел вниз, кувыркаясь, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но пальцы его бессмысленно хватали лишь пустоту. Пол ударил его всеми своими твердыми слоями — бетоном перекрытия, деревянными лагами, толстыми досками и жестким скользким пластиком, политым кислым пивом и вонючим потом. Краев скользил по полу, инерция от удара ботинком в ребра гнала его дальше и дальше, пока новый удар не остановил его, пригвоздив намертво к месту.

Лиза неслась прямо за ним, на боку, сложенная пополам, как личинка майского жука. Она врезалась спиной в него, остановилась и осталась лежать неподвижно.

— Значит, ты все знаешь, полумех? — Мерзкая физиономия нависла над Краевым, расплываясь в его зрачках, дрожащих от невыносимой боли. — Это похвально. Ты не хочешь жить? Ты хочешь умереть? Навсегда? Мне кажется, что ты заслужил это. Это не просто — умереть навсегда. Но мы поможем тебе, полумех. У нас это хорошо получается — помогать тем, кто решил откинуть копыта!

Кольцо черных теней, окружающее Краева, разразилось громовым хохотом. Адским ревом, дьявольскими воплями, глумливым подвизгиванием. Боже… Где его блюз? Где его крылья? Где его прозрение? Все кинули его, все предали — даже воздух, никак не желающий просачиваться в сведенное судорогой горло. Краев, только что выпавший из смерти младенец, никак не мог сделать свой первый вдох.

Человек схватил Краева за грудки, резким движением поставил его на ноги и приблизил к нему свою безобразную голову — череп, обтянутый высохшей побуревшей кожей.

— Ненавижу баранов, — прошипел он, обдавая Краева волной холодной трупной вони изо рта. — Ненавижу баранов! Ненавижу деяния рук их — полумехов, параспосов и прочую метаморфированную мразь. Мир сдох. И те, кто притворяется живыми, должны занять свое место. Место в куче падали.

— Я не полумех, — просипел Краев. — Убери свои клешни, труп.

— Это мы узнаем. Узнаем, когда разрежем тебя на кусочки. Препарируем тебя, чтобы выяснить, из чего ты сделан. И если мы найдем внутри тебя интересные механические безделушки, мы оставим их себе на память!

Животруп толкнул Краева назад, разжав пальцы. Краев полетел спиной вперед и врезался в одного из тех, кто стоял, окружив его черным кольцом. Жилистые руки схватили его сзади, прижали локти его к бокам. Краев не мог пошевелиться — только дышал со свистом, с трудом превозмогая боль в боку, и смотрел на бедного маленького Лисенка, который без сознания лежал на полу, свернувшись клубочком.

— Что с этой медузой делать? — Один из черных уродов пошевелил Лизу носком огромного башмака, подбитого железной полоской. — Убить?

— Нельзя… — сказал главный животруп. — Пока нельзя.

— Почему? Она же сестрица этого… Салема.

— Потому и нельзя. — Животруп сплюнул под ноги. — Но кое-что другое с ней сделать можно. Сделать Салему подарочек. Заделать его сеструхе маленького животрупика. Поднимите-ка эту медузку, посмотрим на нее как следует…

Двое черных метнулись к Лизе, схватили ее за плечи, придали вертикальное положение. Сама девушка стоять не могла — висела безвольно на чужих руках. Голова ее свешивалась вперед, изо рта стекала тонкая струйка окровавленной слюны. Главарь сделал шаг вперед, схватил ее за косичку, откинул голову назад, приоткрыл пальцем веко.

— Выходит из кайфа, — сказал он. — Надо быстро. Если она очухается, много возни будет. Обдерите-ка с нее шелуху. Я первый ей вставлю…

Один из черных начал стягивать с Лизы полосатые обтягивающие брючки. У него никак не получалось. Он даже присел на корточки от старания, но ткань словно приросла к коже.

— Шеф, похоже, на ней штаны из прилипки! — взвыл черный. — Так просто не снимешь!

— Режь ножом, тупень!

Лиза застонала и медленно открыла глаза. И похоже, то, что она увидела, ей очень не понравилось. В зрачках ее мелькнули искры холодного гнева. В ту же секунду колено ее резко согнулось и въехало в уродливую физиономию того, кто сидел перед ней на корточках. Он еще не успел рухнуть на пол, а девчонка крутнулась юлой, выскользнула из захвата. Ловко нырнула, ушла от удара кулаком — не хуже профессионального боксера. Двигалась она быстро, даже неестественно быстро, но силы были слишком неравны. Черные тени отделились от круга, бросились к ней, заслонили ее хрупкую фигурку.

Руки, обхватившие Краева, несколько ослабили захват. Он не стал терять времени. Он приподнял правую ногу, нащупал нож в голенище сапога, выхватил его и нажал кнопку. Лезвие выскочило и зафиксировалось со Щелчком. И в то же мгновение Краев ударил ножом назад — не глядя, яростно сжав зубы. Острие вошло в податливую мякоть, Николай провернул нож в ране и едва не оглох от болезненного вопля в самое ухо. Животрупы, несмотря на свой полумертвый вид, оказывается, прекрасно чувствовали боль. Удар локтем назад — Краев высвободился и бросился на помощь Лизе. Он чувствовал себя героем.

Не долго чувствовал. Круг людей неожиданно расступился, и Краев увидел, как огромный двухметровый животруп в длинном плаще тащит Лисенка за шиворот, приподняв над землей. Верзила скользнул вместе с девчонкой в образовавшийся в круге просвет, и черные сомкнулись.

Краев закричал от дикой боли. Рука его разжалась, и нож упал на пол. Проклятые наручники! До сих пор он отходил от Лизы не больше чем на пару метров. Но теперь гигантский животруп уволок ее неизвестно куда. И это означало, что предплечьям Краева оставалось быть непереломанными считанные секунды.

— Что это с тобой, полумех? — Главарь снова наклонился над ним. — Похоже, в тебе сломалась какая-то важная деталька? Ты бракованный полумех, да? Поэтому тебя отправили сюда, к нам? Чтобы мы тобой занялись? Мы займемся тобой, кибер. Перережем тебе горлышко и вставим туда цветочек. Как ты относишься к зверобою, полумех?…

Краев не мог ответить. Он корчился и громко вопил. Последние остатки разума покидали его.

Похоже, на этот раз он доигрался. Главарь-животруп, улыбаясь настолько паскудно, насколько может улыбаться череп, взмахнул рукавом, и в руке его появилась опасная бритва. Но Краев не видел этого. Он даже не прощался с жизнью. Вряд ли он вообще понимал, что происходит.

Не слышал он и глухих ударов, доносившихся из-за предела круга черных. Не видел, как два животрупа стукнулись лбами, а потом разлетелись в разные стороны, разорвав живую ограду. В прорыв вломился Чингис — голый по пояс, с несколькими свежими порезами на груди. Уродцы набросились на него всем скопом, но он двигался вперед как носорог через камыш — с хрустом ломаемых носов укладывал одного животрупа за другим. Ему сильно доставалось, но он не обращал на это внимания. Он очень спешил. Следом двигались две девчонки — Настя и Зыбка (Краев так никогда и не узнал, кто из них — кто). Они действовали конечностями не так мощно, как метис, но скорость их реакции вызвала бы удивление даже у профессионального каратиста. Крюгер работал где-то снаружи, прикрывая тылы, самого его не было видно, только блестящий набриолиненный кок время от времени появлялся над сморщенными черепушками живоглотов и пропадал снова.

Все это произошло очень быстро. Главарь еще опускал бритву над Краевым, собираясь, как и положено, перерезать полумеху горло, а в живой стене его приспешников уже образовался туннель. И в этот туннель, как снаряд, в горизонтальном положении влетела симпатичная девочка, с рыжеватой косичкой вдоль бритой наголо головы. Под глазом у симпатичной девочки красовался здоровенный фингал. Девчонка приземлилась на руки, перекувыркнулась через голову, вскочила, как пружинка, и вышибла ногой бритву из клешни главаря. Главарь оглянулся, взмахнул полами плаща и тут же взвился в воздух. Он прыгнул, и конечная точка траектории его прыжка лежала точно на голове Краева. Главарь не привык ошибаться. Острые каблуки его сапог, подкованные железом, летели точно в глаза проклятого метаморфа. И все же он опоздал. Девчонка с нечеловеческой скоростью наклонилась, схватила метаморфа за щиколотки и потянула на себя. Животруп обрушился на пол с такой силой, что каблуки проткнули пластик и застряли в нем. В следующую секунду он получил от Чингиса качественный удар в ухо и рухнул на пол.

Сил, чтобы убежать, у Лизы уже не было. Она просто легла на метаморфа и закрыла его собой.

Глава 7

ЛИСЕНОК ПО ИМЕНИ ЛИЗА

Краев открыл глаза и увидел синее-синее небо в звездах. Он удивленно поморгал глазами: что, мол, за вздор такой — дневное небо и ночные звезды одновременно? Через некоторое время Краев вдруг осознал, что он видит. Он смотрел в потолок. Наверное, это сделал еще Старик. Он расписал свой любимый синий цвет белыми точками. Эстет…

Краев лежал на спине в своей Синей комнате. На большой белой кровати. Рядом с ним, под одним покрывалом, лежала девочка Лиза. Лисенок. Она почти полностью спряталась под синим шелковым полотнищем, наружу выглядывала только макушка со светлой забавной косичкой. Краев хорошо видел ее, поскольку голова Лисенка покоилась на его груди.

То, что они спали в одной кровати, было вполне логичным. Потому что другой кровати в комнате не было, а наручники не позволили бы Лизе и Николаю далеко отойти друг от друга. Проблема была только в одном. Краев совершенно не помнил, как он попал вчера домой. И вообще он плохо помнил окончание вчерашнего вечера. Может быть, окончание было таким, что не стоило его и вспоминать? Очень может быть.

Краев помнил только пять невероятно быстро двигающихся фигур. И отвратительного типа с черепом вместо головы. Животруп сказал, что он перережет полумеху горло и вложит туда зверобой.

Зверобой… Убитому чумнику в Москве тоже перерезали глотку и вставили туда букетик. Очень трогательно. Перевозов был полумехом? В этом можно не сомневаться. Выехал в командировку, выполнил свое задание. Угробил кого-нибудь. А вот домой так и не вернулся — пал на поле брани. Те, кто убил его, отрубили ему ногу и кисть руки. Позаимствовали встроенное оружие? Ответ тоже наверняка положительный. Нечего сказать — повезло Краеву. Украл документы у убитого полумеха и пошел гулять по России, выдавая себя за него. Идиот… Удивительно, что жив еще.

И вот что еще интересно. Кто укокошил этого самого киборга Сергея Ивановича? Ну, за что его так — это понятно. Полумехов, как выяснялось, не любил никто. А вот кто его так хорошо приложил? Местные животрупы? На животрупов патластый блондин и бородатый южанин не были похожи никоим образом. Загадочные повстанцы, о которых говорил Салем? Откуда в России повстанцы? Что они делают в Москве и как могут продержаться больше нескольких дней в этой обители всепоглощающего порядка и всенепременной дисциплины?

Вопросы, вопросы…

Лиза дрыгнула ногами во сне и сильнее прижалась к Николаю. Бедный, милый Лисеночек. Досталось ей вчера. Наверное, вся в синяках и царапинах. Краев свободной правой рукой осторожно потянул покрывало вниз. Скользкий прохладный шелк сполз неожиданно легко и обнажил картину, которая весьма заинтересовала Краева. На девушке не было ни майки, ни брюк. На ней были только обтягивающие штанишки из черной лайкры — что-то вроде очень коротких шорт. Одна грудка Лизы расплющилась о грудь Краева, вторую он не видел, но чувствовал, что она находится у него где-то под мышкой, щекочет его кожу упругим соском. Рука девушки косо пересекала краевский живот. Краев изумленно качнул головой — он не верил, что такое происходит с ним. Ну да, чумники, бараны, животрупы, полумехи… Ах да, еще и параспосы. И площадь имени Пети Стороженко. Подумаешь, эка невидаль… Все это казалось более реальным, чем то, что такая вот изумительная девчушка лежит с ним под одним покрывалом.

Николай осторожно, боясь дышать, передвинулся на кровати в свободную сторону, выскользнул из-под Лизиной руки, нащупал ногами пол и встал. В туалет. А, черт, до туалета шесть метров. За пределами безопасной зоны этих проклятых наручников. Придется будить бедного Лисенка…

Краев с недоумением глянул на руки. Браслетов на них не было. Кожа на запястьях имела фиолетовый оттенок — сплошные синяки, кровоподтеки, царапины. Живого места не было. Однако ничего не болело.

Странным стал организм Николая Краева. Все ему стало нипочем — этому организму. Знай здоровел себе. Отсчитывал с каждым днем год обратно, в сторону давно забытой молодости. Даже подозрение шевельнулось в душе Николая — может быть, приложили все-таки к нему руку чертовы спецслужбы в те дни, пока находился он в беспамятстве? Переделали его в какого-нибудь киборга, настолько совершенного, что и приборы Салема это не распознают?

Глупости. Боже мой, какие глупости лезут в голову с утра…

Краев тихо, ступая на цыпочках, вошел в туалет. Выполнил программу-минимум. Прокрался в ванную. Осмотрел себя. Да, хорош… Из одежды — только те самые плавки, фирма «Сними меня». Поджарый — даже, пожалуй, жилистый. Морщины на морде, конечно, присутствуют, но как-то стало их меньше. Хорош… Если бы Герда увидела его сейчас, упала бы в обморок. Да нет, почему? Без всякого сомнения, увидев такого Шрайнера, Герда упала бы в постель и потащила бы его с собой. Она любила это дело. Даже больше, чем любил его Шрайнер.

Любила… Почему в прошедшем времени?

Герда была моложе его на десять лет. Неплохой вариант. Для него, конечно. По сравнению с ним — почти девочка. Но… Он не любил ее никогда. Терпел — и это было уже немало. До этого он не мог терпеть женщин рядом с собой так долго.

Целых шесть лет. Удивительно, правда? Хотя что тут удивительного? Это Краев был гордым, независимым и упрямым, как горный козел. За это и били его по темечку. А Шрайнер-то таким не был! Он был себе на уме, этот хромой немец Рихард, в открытую уже не бузил. Был склонен к компромиссам. Добивался своего тихой сапой. И ведь добивался же!

Опять прошедшее время. Все время прошедшее. Прошедшее навсегда?

Не зря его звали теперь метаморфом. Он снова претерпел метаморфозу. Он не мог представить себя теперь ни тем Краевым, ни тем Шрайнером. Что это было? Как он умудрялся проживать уже третью жизнь за короткий срок, отведенный одному человеческому телу? Может быть, это было уже не раздвоением, а растроением личности — признаком психического расстройства, о котором ему упорно сообщали все, кто исследовал его сознание? Краеву не приходилось выбирать. Он мог быть только тем, кем был: родившись, вырастая, бредя пешком, мчась галопом по собственной судьбе. Он мог быть только самим собой. Некоторые называли его гением. Кто-то, а таких было большинство, считали его умным, но неуступчивым ослом с иссохшей душой. Краеву наплевать было и на тех, и на других. Он просто жил. Жил своей жизнью.

Краев приоткрыл дверь ванной, выглянул в комнату. Лиза спит. Лежит на спине, разметалась на подушке. Боже, до чего ж хорош милый Лисенок! Покрывало сползло до пояса, изумительные грудки смотрят прямо в синий потолок с белыми звездочками. «Когда звездой я был бы, смотрел бы на тебя всю ночь не отрываясь и плакал утром, прощаясь с дивною твоею красотой». Чьи это слова? Шекспир? Кем был бы старина Шекспир, попади он в эту эпоху, в эту страну? Чумником? А может быть, бараном? А почему бы и нет? Попал бы в среднее статистическое. Может быть, даже и книжки писал бы до сих пор — только теперь уже правильные. Трудно сказать. Краев был доволен, что оказался чумником. Право быть чумником надо заслужить.

«Осторожно, на цыпочках. На цырлах. Зубы я уже почистил. Утренний туалет как бы совершил. Но это не помешает мне поспать еще часочек. Или полежать часочек, притворяясь, что сплю. Уснешь тут… Смотреть вполглаза на бритую макушку с рыжеватой странной косичкой, почти кришнаитской. И быстро закрыть глаза, когда она проснется. Даже всхрапнуть для правдоподобности. Она встанет, покосится на меня — спит, метаморф, паразит такой… Потянется, сцепит пальцы вместе, поднимет руки вверх, выставит грудки вперед, зевнет так, что розовый лисячий язычок покажется из-за зубов. И пойдет в ванную, прихватив со стула свои шмотки. И тут-то я, конечно, открою глаза полностью, на полную катушку, и буду смотреть на ее спинку с изгибающейся продольной ложбинкой, и на ее длинные ножки — с тремя синяками после вчерашней драки, и на шарики, раскачивающиеся на концах ее сумасшедшей косички, и на ее черные шортики, и буду воображать — что там такое, под этой черной поблескивающей тканью, потому что я никогда в своей жизни не увижу, что же такое там было. Майн гот… И само собой, нащелкать кучу моментальных снимков — там, в памяти, но на всю жизнь, чтобы извлекать их потом, и рассматривать, и водить по ним пальцем, и даже касаться их нежно губами. Потому что лучше уже не будет. Потому что лучше уже не может быть. И потому что очень больно думать, что этот миг кончится».

Краев не расстраивался тому, что все это могло отказаться иллюзией. Он не привык к многому. Он привык обходиться минимумом. Для него и этот призрак, миг созерцания, уже был счастьем. Счастьем, которого он не заслужил. Украденным счастьем.

Николай лег на постель, вытянулся, ожидая, что девушка сразу проснется. Но она лишь тихо посапывала носиком, даже придвинулась во сне снова к Краеву. Может быть, ей было холодно и она неосознанно тянулась к теплу? Снова положила руку на него — там, под покрывалом. Николай закрыл глаза. В конце концов, он тоже имеет право на непроизвольные движения во время сна. Рука его прошла вдоль спины Лизы и остановилась на ее попке. Упругой маленькой попке, обтянутой черной лайкрой. Краев затаил дыхание. Ждал, что будет. Ждал, когда Лисенок проснется и даст ему по физиономии за наглое приставание. Секунда проходила за секундой. Минута за минутой. И ничего не происходило.

Николай быстро, изображая сонные движения, скользнул ладонью вниз. Ножка. Такая приятная на ощупь. Такая милая ножка. Жалко, длины руки не хватает, чтобы потрогать ее всю — до пятки, до пальчиков, тонких, можно даже сказать — музыкальных. А как хорошо было бы дотронуться до этой ножки губами…

Краев осторожно переместился ниже всем телом. Еще ниже. Лиза вдруг брыкнулась, как лягушка, скользнула вверх, и Краев с ужасом обнаружил, что в глаз его уткнулась ее грудь. Сосок в глазу — это тебе не соринка. Пожалуй, он перестарался в своих поползновениях. Что скажет она сейчас, если проснется? Зажмуриться и храпеть! Немедленно! Краев никогда не храпел, но теперь он будет стараться. Будет выводить рулады и пересвисты. Только бы она не подумала, что он мог покуситься на ее честь.

Черт… Нет, это невыносимо. Ну возмутится она, ну и что? Он отшутится. В конце концов, это она залезла к нему в постель, а не он к ней. И спит она как-то подозрительно крепко. Другая бы давно проснулась при таких активных телодвижениях. Может быть, вся та дрянь, которой они вчера наглотались, вызывает у нее такое снотворное действие? Сейчас проверим.

Краев обнаглел вконец. Приподнялся на локте, слегка потеребил девушку за плечо.

— Лиза, — произнес шепотом ей на ухо. Эффект был совершенно неожиданный.

— М-м-м, — сказала Лиза, не открывая глаз. А потом перевернулась на спину и принялась спать так крепко, так старательно, что совершенно очевидно было — хоть из пушки стреляй над ухом, не проснется ни за что. Из принципа.

«Ладно, — то ли подумал, то ли тихо прошептал Николай Краев. — Вот ты какая соня. Это хорошо. Хорошо».

Теперь он действовал решительнее. Слез с кровати, переместился вниз — туда, где, прикрытые покрывалом, находились желанные и изумительные ножки. Поднял вверх край полотна. Полюбовался на пальчики — они действительно того стоили. А потом начал свое путешествие вверх.

Краев полз на коленях около кровати, поднимал шелк все выше и выше, пока не добрался до пупка. Так он и стоял, рассматривал черные Лизины штанишки. Интересно, они тоже из прилипки? Из ткани, которую без желания хозяйки с тела не снимешь? Впрочем, это можно определить методом научного эксперимента…

Он осторожно оттянул трусики от кожи. Нет, не прилипка. Заглянул внутрь. «А может, попробовать снять? А что скажет она, когда проснется в таком виде? А почему она должна что-то говорить? Она и не помнит, само собой, в каком виде легла спать — в трусиках или без оных. Вон как спит крепко. Как убитая. А я только сниму их и положу на стул к остальной одежде. А потом прекращу свои варварские, бесчеловечные эксперименты. Негуманные — по отношению ко мне. Потому что я уже изнемогаю. Я тихо проберусь под покрывало и притворюсь спящим. И попытаюсь успокоиться, хотя это вряд ли возможно…»

Он разговаривал так сам с собой, впав в легкое забытье. А очухался только тогда, когда обнаружил, что сидит на полу и держит Лизины штанишки в руках. Быстро, испуганно бросил их на стул. Избегая глядеть на девушку, снова натянул на нее покрывало. Обошел кровать, лег спиной к Лизе, медленно придвинулся к ней, грустно скрючился и закрыл глаза.

И тут же она завозилась, прижалась к нему сзади, уткнувшись носом в его позвоночник. Николай лежал так минут пять, ощущая, как дыхание ее нежным ветерком касается его кожи. А потом не выдержал и повернулся к ней лицом.

Спит. Господи, да сколько можно так дрыхнуть?! Где обещанная ему сцена пробуждения, потягивания и путешествия в ванную голышом?! Сейчас он ее разбудит.

Краев довольно решительно положил Лизе руку на живот. Спит. Повернул ее на спину. Повернулась, сонно вздохнула, но не проснулась. Нежно провел пальцами по внутренней поверхности бедра, поднимаясь все выше. «А вот так? Ну, проснись теперь, дай мне по морде. Покажи мне свои зубки». Лиза облизнулась во сне, слегка раздвинула ножки. Интересно, что ей снится? Нет, это не просто девушка — это какая-то спящая царевна. Вот оно, потайное местечко всех спящих царевен. Теплое, мягкое, влажное…

Краев на некоторое время снова потерял голову. А когда открыл глаза, обнаружил, что уже находится над Лизой в странной позе — стоит на вытянутых руках, словно собрался заняться армейскими отжиманиями. Ноги его были вытянуты, сведены вместе и находились между разведенными ногами девушки. Он почти не касался ее. Соприкасался с ней только одним участком тела. Участком, специально предназначенным для глубокого соприкосновения. И полностью готовым к этому.

«Один раз, — решил он отчаянно. — Один раз я войду в нее. Нет, два раза. Так медленно и нежно, что она даже этого не заметит. А потом? А потом я выйду, оденусь и буду бежать до самой канадской границы. Буду нести свой олимпийский факел, пока он не погаснет. Буду заниматься спортом. Говорят, он помогает справиться с неудовлетворенными желаниями…»

Его первое путешествие заняло целую вечность. Сперва она немножко напряглась, обхватила его — там, внутри, — и он испуганно замер. Но потом вдруг расслабилась, потеплела, и последние сантиметры он проходил получая ни с чем не сравнимое удовольствие. «Назад… Главное — не спешить. Можно даже не двигаться, просто находиться там — тонуть в этой удивительно нежной бездне, таять, как лед в бокале изысканного напитка. Еще раз… О Боже! Сейчас я умру… Что там полеты?… Жалкое подобие. Ну все, хватит…»

Он уже почти вышел, когда Лиза быстро подняла ноги, положила их к нему на ягодицы и с силой прижала его к себе. Уставшие руки Краева не выдержали, и он в ужасе рухнул на девушку, снова войдя в нее — до самого основания.

Глаза Лизы широко раскрылись.

— Ты куда? — тихо спросила она. — Сбежать хочешь?

— Я… Это… — Краев попытался приподняться, но Лизины руки взметнулись и обхватили его шею. Теперь он полностью был в ее плену, соединенный с ней всем, чем только можно было соединиться. Это было покрепче, чем кандалы.

— Продолжай! — Шепот коснулся его уха мягким горячим дыханием. — У тебя хорошо получается…

. — Ты… Ты меня хочешь?…

— Да… Да… Ты такой нежный… Метаморф…

— Лиза… Лисенок…

— Ты мой?…

— Да…

* * *

— Лиза, — спросил он. — Ты так крепко спишь… Ты спала, да?

— Нет. Я тебя обманула. — Лиза сидела на его животе, нежно терлась об него — мягкий, мокренький, горячий Лисенок. — Я совсем не спала. Я притворялась. Смешно, да? Я ждала, когда ты проснешься. Когда ты встанешь и пойдешь в ванную. Чтобы смотреть на тебя со спины и запомнить тебя. Таким, какой ты есть.

— Ты переиграла меня. Я хотел сделать то же самое.

— Я переиграла тебя. Я сходила и пописала за десять минут до того, как ты проснулся. Чтобы мне ничего не мешало.

— Ты меня обманула.

— Ты умный, метаморф. — Лиза наклонилась, большие ее глаза смотрели прямо в глаза Краева. — Я вижу, что ты очень умный. И это нравится мне. Но я хитрее тебя.

— Потому что ты — маленькая лисичка?

— Потому что я — кусачий Лисенок.

— Почему ты… Почему ты так сделала? Я же старый…

— Ты старый. И ужасный! — Лизка свалилась на него, поцеловала, перекатилась на спину. Положила голову на его грудь. Лежала и смотрела в потолок, в Нарисованное звездное небо. — Это у меня хобби такое.

— Какое? Соблазнять старых и ужасных метаморфов?

— Соблазнять только одного метаморфа — тебя. Это мое новое хобби. Остальных старых метаморфов я не люблю.

— А полумехов?

— Терпеть не могу!

— А долгоногов?

— Меня тошнит от их тонких волосатых конечностей.

— Таких же, как у меня? — Краев поднял ногу.

— У них еще хуже. Еще тоньше и волосатее.

— Ты специально сняла с меня наручники? Чтобы тайком сходить пописать?

— Нет. Если бы я не сняла их вчера, ты бы остался калекой. Чертовы животрупы! Как твои руки?

— Ничего. — Краев повертел запястьями. — Даже не болят почти. Тем более после такого обезболивающего средства. — Он погладил Лизу по животу.

— Тебе надо регулярно принимать это лекарство. Оно тебе хорошо помогает.

— Как часто?

— Как можно чаще.

— Прямо сейчас?

— А ты хочешь?

— А ты что, не видишь?

— Да, действительно… По-моему, тебе надо заняться лечением немедленно. Ты весь опух.

— Ну, не весь…

— Там, где надо… опух… Ой… Немножко помедленнее… Тебе уже лучше?…

— А тебе?…

— Да! Да!

* * *

Что-то холодное прикоснулось к шее Краева. Он вздрогнул, открыл глаза, попытался вскочить. Не тут-то было. Ствол электрошокера вдавился в кожу сильнее, прижал Николая к подушке.

— Лежи и не дергайся, — процедил сквозь зубы Салем. — Лиза!

— Что? — пискнула девчонка из-под покрывала, под которым спряталась с головой.

— Вылезай! Быстро!

— Отвернись! Я оденусь! Я стесняюсь!

— А его ты не стесняешься?

— Его — нет!

— Ах ты, зараза маленькая! — зарычал Салем. — Я тебе что сказал? Сторожить его! Охранять его! А не трахаться с ним! А ты что делаешь?! Зачем наручники с него сняла?

— А это мое дело! — Лиза откинула покрывало, вскочила на ноги, забыв о стеснении, уперла руки в боки, уставилась на своего братца испепеляющим взглядом. — Я тебя хоть раз из постели вытаскивала? Говорила, что ты не с той медузой спишь, с которой мне хочется?!

— Одевайся! — фыркнул Салем. — Не сестра, а анекдот ходячий.

— Она хорошая, — сдавленно проговорил Краев. — Отвяжись от нее. Она спасла мне жизнь вчера, если хочешь знать.

— Тебя не спрашивают! — рявкнул парень. — Хорошая… Спасла… Нечего было лезть к «Свиньям» — и спасать никого бы не пришлось! Идиотка! Пришли в эту вонючую клоаку, налопались галиков под завязку… Богема хренова! Декаденты! Летали небось?

— Летали.

— Лизка, я тебя убью!

Девушка гордо дернула плечом — видели, мол, мы таких, — уцепила одежонку и прошествовала в ванную.

— Что такое галики? — полюбопытствовал Краев.

— Галлюциногены. Наркотики. Мескатоником тебя угостили?

— Да.

— Кретины! — зарычал Салем. — Ну ладно, Лиза — дурочка юная. А Крюгер-то куда глядел, когда она тебя этим дерьмом поила?

— Его в это время не было.

— Знаешь, что такое мескатоник?

— Нет.

— Смесь мескалина, амфетамина и биоактивных агентов. Наркотик убойной силы и мгновенного действия. Сколько стаканов выпил?

— Один.

— Слава Богу. — Салем облегченно вздохнул, ослабил нажим шокера. — Если б два выпил, не то что в зале бы летал, а до самой Луны допилил, как ракета, выпуская из задницы реактивные газы! Параноику нельзя употреблять мескалин — ни в коем случае. А бракованному параспосу — тем более. Удивительно, как ты там фокусов не натворил. Не поубивал всех мыслью, как тараканов когда-то.

— Там нужно было кое-кого убить…

— Чингис, похоже, уложил там вчера двоих. И Крюгер — одного. Я уж не говорю, сколько народу там покалечили. И все из-за тебя, метаморф! — Салем скрипнул зубами. — Знаешь, что это такое, метаморф? Это чрезвычайное происшествие! Обстановка у нас в зоне и так хуже некуда, дело давно шло к войне, но до такого не доходило. Знаешь, чем это грозит?

— Чем?

— Тем, что у баранов может лопнуть терпение. Они пришлют сюда чумную полицию. Ты знаешь, что такое чумная полиция?

— Нет.

— Это очень жесткие люди. Это не добрые московские менты. Чумные копы — это что-то вроде спецназа. Они способны к насилию — и очень эффективному насилию! Они загребут всех, кто дрался, — и тебя, и животрупов, и Чингиса, и Крюгера, и девчонок, и Лизу, кстати. А уж меня — на сто процентов! На мне уже достаточно грехов висит.

— И куда нас?

— Тебе это лучше знать. Ты сам только что вернулся из того места, где перевоспитывают опасных чумников. Из Инкубатора. Тебе понравилось?

— Но эти животрупы… Это же нелюди!

— Это люди.

— Но у них такие рожи… Черепа, обтянутые кожей. Они не похожи на живых людей.

— Это маски! — Салем покачал головой, изумляясь невиданной наивности собеседника… — Днем ты вряд ли отличишь животрупа от обычного чумника. А вечером они собираются на свою поганую сходку, колются всякой гадостью, по сравнению с которой мескалин — это лимонад, надевают свои уродские маски и идут куролесить. Вся проблема в наркотиках. В чумных зонах никто не контролирует их производство и применение. Есть такие виды синтетической дури, от которых люди сходят ума за считанные месяцы.

— А бараны?

— Они смотрят на это сквозь пальцы. Наверное, ждут, чтобы мы побыстрее вымерли. Не от чумы, так от наркотиков.

— Мы на самом деле летали вчера?

— Вы валялись на полу, — с отвращением сообщил Салем. — Вы с Лизкой валялись на грязном полу, залитым всяким дерьмом, тискались и воображали, что летаете. И все в зале делали то же самое. Кроме животрупов. Они не летают. В своих мечтах они убивают. Но иногда путают мечту и явь.

— А Заппа?

— Что такое «заппа»?

— Там музыкант был такой на сцене. Он умер давно…

— Не было там никакого музыканта. Была голографическая проекция какого-нибудь старого рок-концерта. В «Свиньях» любят такую музыку.

Обман. Сплошной обман. Может, и Лиза была иллюзией?

Лиза вышла из ванной. Направилась решительным шагом к кровати. Схватилась за оружие, приставленное к шее Краева, и отвела его в сторону.

— Отпусти его.

— Ты что? — Салем дергал свою пушку, но девчонка держала ее крепко. — Он опасен!

— Он не опасен!

— Ты не знаешь, кто он такой!

— Ты тоже! Но я знаю его лучше. — Лиза улыбнулась едва заметно. — Уже лучше.

— Я провел ему сканирование…

— Сканирование — это не то, что ему нужно. — Лиза отпустила ствол, встала на колени рядом с кроватью, обвила руками шею Краева, прижалась к его уху мягкой гладкой щекой. — Ему нужно совсем другое. Он потерял многое. Он стремится обрести себя. Ему нужно участие. Нужна дружба. Нужна любовь…

— Плевать мне на то, что ему нужно!

— Он — человек! — Лиза повернула голову к брату, губы ее дрожали. — Слышишь, Салем? Он — человек. Он не такой, как мы. И он не такой, как бараны. Он совсем другой! Я еще не встречала таких, как он. Он все врет нам — я это чувствую. Он не из четвертой зоны. Я не знаю, откуда он попал сюда — из другой страны, из другого времени или с другой планеты. Но он живой! Он более живой, чем все мы! Ему плохо! Он никогда не сможет приспособиться к нашему миру. И ему нужно помочь. Он погибнет без нас…

Лиза опустила лицо. Слезы капали из ее глаз на ухо Краева, ползли по его уху горячими каплями. Краев выпростал руки из-под покрывала, обнял девочку. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

Салем почесал в бритой макушке. Положил свой автомат на стол. Сел на пол, скрестил ноги по-турецки, достал сигарету и закурил.

— Она все чувствует, — показал он пальцем на сестру. — Понимаешь? Такая вот штука. Есть у нее такой талант. Ее трудно обмануть. Похоже, ты заврался, джанг. Давай рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как тебя зовут на самом деле?

— Меня?

— Тебя. — Салем затянулся с видимым удовольствием и выпустил дым в потолок. — Имя и фамилия. Понимаешь, инопланетянин?

— Николай Краев, — сказал Краев. — Так меня и зовут. Сигареткой угостишь?

Глава 8

ХОЗЯИН ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Никогда Краев не видел, чтобы люди так странно и даже болезненно реагировали на его имя и фамилию. Лиза сделала глубокий сипящий вдох, словно ее неожиданно одолел приступ астмы, дернулась как ужаленная и отстранилась от Краева. Салем присвистнул, выпятил нижнюю губу, уронил сигарету на пол. Похоже, им было знакомо такое сочетание слов: «Николай Краев». И знакомо с какой-то неожиданной для Краева и, может быть, даже не слишком приятной для него стороны.

— Эй, вы, — поинтересовался он. — Вы чего так на меня вытаращились?

— Опять врешь?

— Нет. На этот раз — чистая правда. Я — Николай Краев.

— Тот самый?

— В каком смысле?

— Был один такой, — произнес Салем, вонзив в Краева буравящий взгляд. — Никто про него ничего толком не знает. Но ходят слухи, что это он придумал и провел кампанию по выборам нашего дорогого и любимого президента. А потом пропал — как в воду канул.

— Ну, так уж и провел всю кампанию… — смущенно, пробормотал Николай. — Там много народу было. Я только подкинул несколько идеек…

— Эту книгу — «Сверхдержава» — ты написал?

— Мы. Вместе с тем, кто стал президентом. Вместе с писателем Волковым.

— Вот так-то, Лиза! — Салем многозначительно поднял вверх указательный перст. — Теперь ты понимаешь, с кем ты разделила ложе? С самим Краевым! Ты не чувствуешь, что на тебя снизошел святой дух? Не ощущаешь себя Девой Марией?

— Отвяжись, — буркнула Лиза. — Ну и что, что он Краев? Мало ли что они там о нем думают? Здесь он — просто человек.

— Ничего не понимаю. — Краев совсем уж растерялся. — А где я не просто человек? Или просто не человек? Может быть, объясните что-нибудь?

— Вставай. Одевайся.

— Что, расстреливать поведете? За преступления, совершенные перед трудовым народом?

— Слушай, Николай. — Салем придвинул свою серьезную физиономию вплотную к Краеву. — Вставай, ради Бога. Нам нужно улепетывать отсюда как можно быстрее. Ты и так нас здорово подставил. А если учесть еще и то, что ты оказался Краевым… Я даже не знаю, как теперь вообще выпутываться. Нам нужно посоветоваться кое с кем… И сваливать отсюда как можно быстрее. Уходим.

Краев оделся с армейской скоростью. Салем кинул свой шокер в сумку и пулей вылетел в дверь. Лиза и Краев бросились за ним. Салем уже сидел в эмобиле. Стартовали с места резко, с визгом покрышек. Похоже, что в машине Салема были отключены все системы, делающие вождение эмобиля плавным и безопасным. Это больше походило на гонки «Формулы». Салем мчался стрелой, закладывал такие резкие виражи, что машина едва не вставала на два колеса. Он очень спешил.

— Куда мы? — прокричал Краев.

— Все узнаешь! Если успеем доехать.

Далекий вой сирен раздался откуда-то с соседней улицы. Салем топнул по тормозам, эмобиль резко затормозил, клюнув носом, Краев слетел по инерции с места.

— Это они, — пробормотал Салем. — Бегите за мной, ребятки. Бегите и не отставайте! Не дай Бог отстать…

Никогда Краев не бегал так быстро. Они мчались по. разбитому асфальту заброшенного квартала, и ветер свистел в их ушах. Едва они успели свернуть за угол, как Краев услышал рев форсированных двигателей. Салем уже карабкался по железной пожарной лестнице. Они взлетели вверх, обдирая руки о ржавую арматуру, они прыгнули в старую дверь и захлопнули ее за собой. Салем приложил палец к губам. Потом встал боком у запыленного окна и осторожно выглянул наружу.

— Три машины, — сказал он беззвучно, одними губами. — Чумная полиция. У них есть детекторы. Похоже, что мы подцепили маячок. — Салем с подозрением покосился на Краева. — Ладно, с этим мы справимся. Пока справимся. — Он извлек из сумки свой фолдер, присел на корточки и набрал на клавишах какую-то комбинацию. — Теперь они нас не слышат. Они оглохли. Временно. Пока не найдут частоту, которая обходит помехи. Полчаса у нас есть. А может быть, и час.

Все трое стояли в большой захламленной комнате — похоже, что сюда выкинули кучу ненужной старой мебели. Салем брел вдоль стен и осматривал каждый сантиметр, бормоча что-то под нос.

— Ага, здесь. — Салем вцепился в край древнего коричневого шкафа и пытался сдвинуть его с места. — Помогите, чего вытаращились?

Шкаф поддался, стряхнув тучу пыли. Совместными усилиями его отодвинули от стены. За шкафом виднелось неровное отверстие — пролом в кирпичной перегородке шириной чуть более полуметра.

— Лиза, ты первая. Николай, досчитаешь до двадцати и прыгаешь за ней. Вперед ногами, на спине. Только предупреждаю — не орать, что бы ни случилось. Заорешь — нас накроют. Я — последний. Мне еще шкаф обратно придвигать…

Лиза безропотно полезла в дыру ногами вперед, чихнула от пыли и исчезла. Краев стоял и считал до двадцати, пытаясь сделать это как можно медленнее. Сердце его испуганно колотилось.

— Лезь, — прошипел Салем.

— Что там?

— Специальная мясорубка для тупых пиарщиков, которые притворяются метаморфами! — Салем толкнул Николая в плечо. — Лезь, быстро!

Краев вздохнул, просунул ноги в отверстие, задержался на секунду, чтобы набрать воздуха, а потом оттолкнулся и полетел вниз.

Трудно сказать, чем было это устройство для быстрого спуска. На лифт он походило меньше всего. Скорее это была труба из синтетической пленки — эластичной, но толстой и прочной. Что-то вроде прямой кишки длиной метров двадцать. Она плотно облепила Краева, не давая ему разогнаться в падении своем до слишком высокой скорости. Краев скользил вниз ногами вперед и пытался сделать вдох. Дышать в этой кишке было нечем.

Впрочем, рассчитано все было с умом. Потому что, когда запас воздуха уже начал кончаться, кишка издала неприличный звук, и Краев вылетел из нее, мягко спружинив ногами о что-то специально подложенное. Он не мог увидеть, что это было, поскольку его окружала кромешная чернота. Но чьи-то пальцы тут же схватили его руку и дернули вперед — так, что он промчался несколько шагов, с трудом удержав равновесие. Темнота рассеивалась, словно кто-то поворачивал ручку настройки яркости, и Краев увидел Лизу. Она светилась мягким зеленым цветом, как привидение.

— Что с тобой?

— Это твои линзы. — Лиза показала пальцем на глаза. — Забыл? Они видят в темноте. Я зеленая?

— Да.

— А ты весь розовый! Как червяк! — Лиза метнулась к кишке, которая выбросила сумку Салема. Лиза схватила сумку и оттащила ее в сторону — очень вовремя, потому что через несколько секунд вывалился и сам Салем. Парень приземлился на четвереньки и помотал головой.

— Где мы? — спросил Краев.

— Под землей. Под городом проходят десятки километров заброшенных коридоров. Мало кто суется сюда. Но кое-кто изучил все эти ходы и даже проделал новые. Тот, кто знал, что когда-нибудь придется драпать.

— Ты?

— И я тоже. — Салем вскочил, вытащил из сумки электрошокер и автомат. Шокер отдал Лизе, автомат повесил на собственное плечо. — Лисенок, прикрывай нас сзади.

— А что, есть от кого прикрывать?

— Есть. Попадаются тут, в подвалах, всякие странные твари. Весьма странные… — Салем неопределенно пошевелил в воздухе рукой. — Надеюсь, ты их не увидишь. Да, вот еще что. Лиза, у тебя еще остались таблетки? УД быстрого действия?

— Ага. — Лиза шарила по карманам. — Вот. Три штуки.

— Этого хватит. — Салем сунул одну таблетку в рот, другую протянул Краеву. — Положи ее на язык и соси. Как конфетку.

Таблетка имела мятный вкус с оттенком неприятной горечи. Краев сглотнул слюну. Язык его постепенно немел, терял чувствительность.

— Что это за дрянь такая? — с трудом выговорил он.

— УД. Ускоритель.

— От него никакого толку.

— Никакого? — Лиза усмехнулась. — Посмотрела бы я на тебя, если бы мы не наглотались вчера ускорителя. Нашинковали бы тебя животрупы — пикнуть бы не успел.

Краев вдруг вспомнил невероятную скорость движений тех, кто выручал его вчера. Вот оно что. Ускоритель, значит…

— А животрупы? Они почему ползали, как черепахи?

— Им ускоритель нельзя. Он не сочетается с их наркотой. Передохнут сразу.

— Хорош трепаться! — оборвал их Салем. — Пойдем, брат Краев! Добро пожаловать в наши катакомбы.

* * *

Они мчались вперед как стая волков — след в след. Краев не успевал смотреть по сторонам — да и не разобрал бы он ничего в этом призрачном бледно-зеленом свете. Смотрел лишь на мелькающие впереди пятки Салема, стараясь не отстать. Один раз только притормозил и обернулся — когда Лиза глухо вскрикнула сзади. Увидел, как Лисенок лупит электроразрядами в бледную гадину, извивающуюся на стене. Тварь напоминала полуметровую членистую гусеницу с четырьмя крысиными лапами и зубастой визжащей пастью. Последний из выстрелов сбросил гадину на пол, она раздулась и лопнула, забрызгав все вокруг вонючей слизью. Лиза помчалась дальше, едва не сбив с ног ошеломленного Краева.

— Что это было? — крикнул он, задыхаясь на бегу.

— Сниркояд! Маленький! Ерунда! Большие на этом уровне не ползают. Они глубже!

«Слава Богу, — подумал Краев, аккомпанируя мыслям топотом собственных ног. — Слава Богу, что маленький. И что у меня есть Лиза, которая знает, как обращаться с крысами-гусеницами и прочей подобной им гадостью!»

Бежать пришлось не так уж долго — около получаса. Но для Краева время растянулось в мучительные часы марафонского забега. И когда Краев выдохся окончательно и уже понял, что свалится сейчас на землю и умрет — самостоятельно, без помощи всяких там животрупов и сниркоядов, — Салем остановился. Перед ним находилась глухая стена из старого, ноздреватого бетона, покрытая белесым мохнатым наростом плесени.

Краев шлепнулся на задницу. Кровь стучала молотками в висках. Салем снова возился с фолдером — пальцы его летали по клавиатуре, а глаза, не отрываясь, пожирали светящийся прямоугольник экрана.

Стена дрогнула и пошла вверх, дергаясь и скрипя.

— Высокая влажность, — сообщил Салем. — И эта плесень чертова. Механизм быстро приходит в негодность.

Стена проскрежетала в последний раз и остановилась. Между ней и земляным полом образовался просвет высотой сантиметров в сорок.

— Все. Похоже, дальше не пойдет, — констатировал Салем. — Лезем так. И быстро! Пока обратно не рухнула.

Они проползли под бетонной плитой, извиваясь, как ящерицы. Салем пнул стенку ногой, и она упала вниз, заняла свое прежнее место, заставив землю содрогнуться.

— Вот и все. — Салем напряженно скалился. — Мы почти дома. Как тебе тут, брат Краев?

— Здорово, — сказал Николай, оглядываясь по сторонам. — Чистота, комфорт. Я бы сказал, очень уютно. В таком месте можно жить годами, не поднимаясь на поверхность.

На самом деле они находились в вонючем коридоре, настолько низком, что приходилось нагибаться, чтобы не задевать головой потолок. Бледные грибы свисали на тонких ножках сверху, а на стене, насколько мог различить Краев, было написано: «Всем нам хана!»

— Это еще не апартаменты, — просипел Салем. Он прикладывал все силы, проворачивая тугое колесо запорного механизма на овальной двери в углу. — Это так, прихожая… Вот, полюбуйтесь!

Дверь растворилась, и Краев зажмурился от света — люминесцентного, искусственного, кажущегося с непривычки ослепительно ярким. Противно запищал прерывистый сигнал зуммера. «Быстро, быстро! Шевелитесь!» — закричал Салем, шлепнул Лизку по попе, зазевавшегося Краева дернул за руку и буквально вкинул в проход. Впрыгнул сам, захлопнул дверь, уперся в нее коленом и начал заворачивать колесо. Пот тек по его грязному лицу, оставляя светлые дорожки.

Зуммер замолчал. Они стояли в пустом помещении идеально квадратной формы, со стороной квадрата, равной трем метрам. Вдоль сухих серых стен шли три ряда круглых черных отверстий. Пол был засыпан расплющенными пулями. На полу было несколько бурых пятен — как старая кровь, впитавшаяся в бетон. Не понравилось все это Краеву.

— Это что, камера для расстрела? — полюбопытствовал он, нацепив на физиономию улыбку, хотя зубы его пытались выбивать дробь.

— Тихо. — Салем показал ему здоровенный волосатый кулак. — Помолчи, шутник. Говорить буду я. А ты ответишь на вопросы, если тебе их зададут.

Салем смотрел в верхний угол. Там находился хоботок, поблескивающий внимательной линзой. Видеокамера. Кто-то осматривал визитеров и, вероятно, решал: расстрелять их пулями из отверстий в стенах прямо сейчас или повременить пять минут.

— Салем? — Голос раздался со всех сторон сразу — надтреснутый, словно из старого порванного радиодинамика, висящего на сельском столбе.

— Да. Это я.

— Ближе.

Салем сделал несколько шагов по направлению к видеокамере, вытянулся на цыпочках, чтобы его можно было лучше рассмотреть. Краеву показалось даже, что глазок камеры подслеповато моргнул.

— Хорошо. Кто там еще? Лиза?

— Да, — пискнула Лизка. — Это я. Лисенок.

— Вижу. Кто там у вас третий?

— Это тот самый. Человек из Инкубатора. Ты велел ему прийти сегодня.

— Почему так рано? — В скрипе голоса появились обертоны недовольства. — Я ждал вас в четырнадцать часов. И почему вы идете по этому заброшенному ходу, а не по центральному?

— Извини. Кое-что случилось. Нам пришлось удирать.

— Что случилось?

— Сейчас придем к тебе и все расскажем.

— Не пущу. Говорите здесь. За вами, наверное, «хвост»…

— Иди ты к черту, старый идиот! — заорал вдруг Салем так, что эхо заметалось между стенами. — Не пустит он нас! Видел, вот! — Он согнул руку в локте и показал камере неприличный жест. — Сиди там, в своей берлоге, и соси свою пластмассовую лапу. Или еще что-нибудь соси! А мы пойдем! Обойдемся без тебя.

Он решительно направился обратно и начал раскручивать штурвал двери, через которую они только что вошли.

— А я вас перестреляю, — хрипло сообщил голос. Краев напрягся, втянул голову в плечи.

— Давай перестреливай! — Салем даже не повернулся. — Посмотрим, кто будет тогда за тобой дерьмо убирать.

— Подожди…

— Отвяжись!

— Ладно, идите! — великодушно объявил голос. — Садитесь.

Салем зло сплюнул, оставил дверь в покое, пошел в центр комнаты и сел там на пол, вытянув ноги и оперевшись на руки. Лиза села рядом с ним. Краев присел на корточки рядом с Лизой.

— Держись, — тихо сказала Лиза. — Это старый ход. Никто не знает, как он сработает на этот раз.

Пол дернулся, словно тектоническая плита, сдвинутая землетрясением. Краев не удержался, упал на Лизу, Лиза свалилась на Салема, Салем выругался сквозь зубы. Пол трясся, как старый паралитик, и медленно опускался вниз. Свет погас. Лиза обхватила руками шею Краева и быстро поцеловала его — пока никто не видел.

— Не бойся, — шепнула она. — У старого пердуна свои причуды. Но он не злой. Совсем не злой.

— Куда мы едем?

— К Агрегату.

* * *

Долго ли, коротко ли шли наши странники, петляли по мрачным туннелям, а все ж добрались-таки до места. И воздух здесь стал посвежее, и стены почище. Еще одна лестница вверх — Краев уж и не помнил, какая по счету, и они вылезли из люка в помещение, которое можно было назвать жилым. Деревянный пол, скрипящий под ногами. Стены, оклеенные древними обоями, наполовину отслоившимися и скручивающимися в трубки. Желтая тусклая лампочка на потолке.

Здесь имелась дверь — надежная, мощная, металлическая. На двери присутствовал кодовый замок. Салем набрал комбинацию цифр, дернул за ручку. Дверь поползла в сторону.

— Добро пожаловать к Агрегату, — сказал он. Они перешагнули за порог и оказались в царстве чистоты. Это напоминало скорее высококлассный госпиталь, чем загаженное подземелье. Идеально ровные стены, мягкий свет, ряды никелированных трубок под потолком. Пол, застеленный мягким покрытием. В воздухе витал специфический лекарственный запах — Краев сразу вспомнил немецкую больницу, где в последний раз оперировали его больное колено. Впрочем, был в гамме запахов странный оттенок — какой-то нечеловеческий, заставляющий кожу покрываться испуганными пупырышками.

Дверь захлопнулась за ними с пневматическим шипением, большой засов автоматически скользнул в паз, отделив их от внешнего мира.

— Так… — Шваркнув свою сумку на пол, Салем сдирал теперь свою пропотевшую, вонючую одежду и кидал ее в окошечко, прикрытое черной пластиковой мембраной. — Одежду — сюда. Мыться здесь. — Он показал на несколько белых дверей вдоль стены. — Десять минут на помывку у нас есть. Даже пятнадцать. Все равно одежда быстрее готова не будет. Я пошел.

Он пошлепал к одной из дверей, совершенно голый. Краев кинул на него оценивающий взгляд сзади. Да, хорош мужик… Широкая спина в буграх перекатывающихся мышц, крепкие ягодицы, словно вырубленные из розового мрамора. Прямые мускулистые ноги. Ни капли жира.

— Ничего у меня братец? — Лизка улыбалась. — До Чумы мастером спорта был!

— Заметно. Уважаю сильных людей. По какому виду спорта?

— По шахматам, — сказала девушка с гордостью. — Знаешь, какой он умный! И в карты он тоже всегда всех обыгрывает. Даже в буру!

— Умных тоже уважаю. — Краев смущенно кашлянул в кулак. — Мне что, в душ идти?

— Да. — Лизка стягивала брючки. — Одежду вот сюда положишь. Она будет выстирана и простерилизована. Быстрее раздевайся! А то высохнуть не успеет.

— Ага. — Краев вяло расстегивал жилет. — А там душ-то хоть нормальный? Не химия какая-нибудь?

— Нормальный! — Лиза закинула последнюю свою одежонку в окошко и побежала в душевую. Краев проводил ее взглядом и вздохнул. Ему было страшно, что он может никогда уже больше не увидеть такую картинку.

Струи бодрящей, озонированной воды хлестали сразу со всех сторон, массируя кожу. Краев стоял, расставив руки, и откровенно балдел. Ему лень было даже намыливаться.

— Спинку тебе потереть? — громкий шепот. Николай оглянулся. Хитрая мордочка в приоткрытой двери. Светлая косичка намокла и потемнела. А шарики? Интересно, шарики отвязывают, когда моются?

— Иди сюда.

Шарики на месте. Переливаются, подмигивают Краеву. Что это, мол, ты такой невеселый, старый парень? Такая девчонка у тебя в объятиях — а на физиономии твоей написано уныние и витальная тоска.

— Ты что? — Она смотрела встревоженно. — Ты такой грустный… Что?нибудь случилось?

— Случилось. Только сегодня утром я думал о том, что нашел тебя и никогда не расстанусь с тобой. Не важно — чумник я или иностранец. Не важно, каково мое прошлое. Все это не имеет никакого значения — то, что было до тебя. Я думал о том, что нашел тебя, а значит, нашел и себя — наконец-то нашел, впервые в моей жизни. Но теперь я вижу, что это только мое собственное мнение. Тех людей, которые охотятся за нами, вряд ли оно заинтересует. Я боюсь, что нас заставят расстаться. И я потеряю все.

Я не знаю, люблю ли я тебя… — Она прижалась к нему всем своим юным телом. — Сейчас мне кажется, что люблю. Это неправильно. Мы с тобой не пара. Совсем не пара. Я не знаю, почему я влюбилась в тебя. Именно в тебя. Но случилось именно так. И я не хочу ни о чем думать сейчас. Я просто хочу быть с тобой — пока это возможно. Любить тебя…

Она закрыла глаза. Он закрыл глаза. Горячие струи хлестали со всех сторон, и вода стекала с их тел, смывала грязь, собиралась в воронки на полу и исчезала в бездне — более глубокой, чем даже то подземелье, в которое закинула их прихотливая судьба.

* * *

Краев, Салем и Лиза сидели в комфортабельных широких креслах. Они были облачены в свою одежду — выстиранную, высушенную и выглаженную. Находились они в гостиной, отделанной без лишней роскоши, но со вкусом. Толстый ковер застилал пол, картины висели на стенах. Здесь был даже камин — скорее всего, имитация, ибо кто стал бы тянуть дымоход до поверхности земли и выдавать свою тайную резиденцию подозрительным дымом? На столике перед ними находился завтрак — кофе, горка бутербродов со всякими деликатесами. Салем и Лиза поглощали их с нескрываемым удовольствием. Краев вяло теребил кусочек хлеба. Что-то не было у него аппетита.

Стена напротив них представляла собой сплошное матовое стекло. Экран? Будем смотреть кино? Сколько можно так сидеть и ничего не делать? Там, где-то сзади, за ними идут по следу. Почему Салем так спокоен? Он уверен, что их здесь никогда не найдут? Краев не был уверен в этом совершенно.

— Салем, за тобой должок, — сказал Николай.

— Какой? — Парень поднял глаза.

— Ты должен закончить свой рассказ. О том, что было в Сибири. Тогда, восемь лет назад. Когда пришла Чума.

— А на чем я тогда закончил?

— На том, что за тобой приехал майор. И ты держал его на мушке. Собирался его пристрелить.

— Я не убил его. Он сказал, что он такой же, как я. Это означало, что он остался нормальным. Я был страшно рад, что еще остались нормальные люди, — я-то уж думал, что весь мир сошел с ума. И еще я думал тогда, что все мои приключения закончились. — Салем горько усмехнулся. — На самом деле они только начинались.

— Ты попал в компанию нормальных людей?

— Да. Там были разные люди. Военные и штатские. Нас объединяло одно — то, что мы не стали неагрессивными и могли защищать себя. А еще у нас было желание навести порядок. Нас не устраивала ситуация, которая воцарилась в нашем городе: мародеры грабили и убивали, бараны шлялись кроткими стадами и совершенно не представляли, как им дальше жить в этом жутком мире. Чума баранам не грозила — всем им была сделана прививка. Но сознание их полностью переменилось в считанные дни. И у них появился новый враг — бандиты и уголовники. В Сибири этого сброда всегда хватало. Прививки урки делать не собирались, они были твердо уверены, что Чума их минует. У них было занятие поважнее — они торопились нахапать как можно больше. Впрочем, хаотические перестрелки, когда каждый был сам за себя, скоро закончились. У бандитов появился свой центр, свое политическое руководство, и все это переросло в настоящую гражданскую войну.

— У бандитов? Центр руководства? — Краев недоуменно покачал головой.

— Именно так. Если ты помнишь, страна только что выбрала нового президента Волкова. Он начал круто перетряхивать всю мафиозную систему. Это многим пришлось не по вкусу. Нашелся в нашем городе один из прежних высоких чиновников, который объявил выборы незаконными и призвал к вооруженной борьбе. Я думаю, что у этого новоявленного фюрера было много денег. Очень много. И у него были большие связи по всей стране — с такими же, как он, местными фюрерами. Они действовали быстро и решительно. Им было абсолютно безразлично, кто и с какими целями вливался в их армию повстанцев. Они вооружали всех — зеков, срочно выпущенных из колоний, торговцев на рынках, всяких полууголовных уродов. Всех, кому было выгодно не признавать новую власть. Они захватили телецентр и вещали о своих победах. И еще они призывали не делать прививки тех, кто еще не прошел вакцинацию. Они заявляли, что сделавший прививку превращается в беззащитного полудурка, достойного только психушки. Мы ничего не знали о том, что происходит в стране. Мы только пытались сохранить в живых бедных баранов и не допустить распространения якутской лихорадки, которая косила людей десятками — с каждым днем все больше и больше. Повальной эпидемии не было — прививки действовали достаточно эффективно. Бараны, как я тебе говорил, заболеть чумой не могли. Но в городе оставались еще тысячи невакцинированных.

— А вы? Так и действовали сами по себе без всякого плана?

— Недолго. Совсем недолго. Неделю мы отбивались от вооруженных повстанцев, которые наседали на нас и днем и ночью. А потом появились эпидемические силы.

— Кто?!

— Эти люди были из Центра. Они были вооружены электрошокерами, не убивающими, а временно парализующими людей. Они были облачены в резиновые комбинезоны, на головах их были герметичные шлемы. Они не желали подцепить какую-нибудь заразу. Их было не так много — около двух сотен, но они знали, что делать. Именем нового президента они объявили чрезвычайное положение. Они были настоящей властью. Нас, тех, кто остался нормальными, они переписали и организовали в несколько отрядов. Нам выдали бронежилеты, каски и вооружили шокерами. Они запретили нам уничтожать людей без необходимости — даже откровенных убийц и бандитов. Теперь мы, под руководством офицеров эпидемических сил, действовали четко и планомерно. Мы прочесывали квартал за кварталом и вылавливали всех. Всех поголовно. Тех, кто сопротивлялся, обездвиживали электроразрядами. Мы свозили всех в специальные зоны, которые были организованы на месте нескольких опустевших колоний. Отдельно — неагрессивных, тех, кто стал «правильными» после прививки. Теперь они были в безопасности. Их тщательно охраняли. Отдельно всех заболевших — в госпиталь закрытого режима. Всем непривитым делали инъекции. И — интересное дело — через три дня большинство из них становились неагрессивными. Девять человек из десяти. Даже отпетые убийцы и бандиты. Даже больше того тебе скажу — именно бандиты все поголовно и становились баранами. Они становились послушными и совершенно не опасными. Правда, у них появлялась какая-то эмоциональная тупость, у этих бывших урок. Они больше не способны были улыбаться.

— Тормоза, — пробормотал Краев. Молодежь у «правильных» называет таких тормозами.

— Все это длилось очень недолго. За две недели мы вакцинировали весь город и уничтожили сопротивление. Сопротивляться больше было некому — все, кто еще недавно называли себя повстанцами, превратились в баранов и удивлялись, как это совсем недавно они могли себя вести так неправильно и агрессивно. В том числе и местный фюрер. Он стал образцовым «правильным». Так-то вот. Обошлось без больших кровопролитий. Баранов распустили по домам, и они начали быстро налаживать жизнь. Для них началась новая, счастливая эпоха.

— А что стало с вами? С теми, кто не стал неагрессивным?

— Нас погрузили в транспорт и повезли зачищать следующий город. А потом — еще один. Мы прошли всю Сибирь. Теперь мы назывались отрядами народного ополчения в составе эпидемсил. Это дело нам нравилось. Это не было романтичным — мы делали грязную работу. Порою очень грязную. В некоторых городах нам оказывали упорное сопротивление, и нам приходилось брать квартал за кварталом, используя артиллерию и танки. Кровь лилась рекой. Многие наши погибли. Очень многие… Мне повезло — меня даже не зацепило. Так мы и шли по стране — наводили порядок ценою собственных жизней, вакцинировали всех поголовно и отделяли «наших» от баранов. Большинство «наших» присоединялось к отрядам ополчения. Тогда мы еще не знали, что «наши» — это неиммунные. Что все мы — те, кто не потерял способность к самообороне, — скоро будем называться чумниками.

— Как это случилось?

— Очень просто. Нас привезли в заброшенный, совершенно безлюдный город в центре России. Сперва мы думали, что готовим какие-то оборонительные позиции. Мы сами построили эту бетонную стену. А потом нам объяснили то, о чем мы и сами давно догадались. Что мы — не такие, как большинство. Только теперь это получило научное объяснение. Оказалось, что мы неиммунные. Исследования показали, что у нас не выработались антитела против вируса. И мы можем заболеть в любой момент, если не будем проходить специальной профилактики. Нам обещали, что скоро вакцина будет улучшена, мы обретем полный иммунитет и займем свое место среди остальных граждан страны. А пока временно придется пожить в эпидемическом карантине. Так и появились временные карантины. Временные, черт бы их побрал…

— А как ты нашел Лизу?

— Это было несложно. Я послал запрос и получил ответ. Тогда, восемь лет назад, о чумниках очень заботились. Мы горой стояли за своего президента Волкова, глотки готовы были перегрызть за него кому угодно. А государство всячески помогало нам, относилось к нам с большим сочувствием. Любые прихоти чумников выполнялись. Власть как бы извинялась перед нами за то, что нам приходится жить в изоляции. Перемещение между врекарами было свободным. Люди искали свои семьи и объединялись. Я нашел Лизку и вывез ее сюда. Тогда ей было только пятнадцать лет. А родители наши погибли. Я получил справку, что они умерли от якутской лихорадки.

— Вот как… Вот, значит, как оно все было, — пробормотал Краев. — А я ничего не знал…

— Почему?

— Я не был полноценным членом президентской команды, — сказал Краев. — Я был наемным работником. И когда президента выбрали, я решил, что с меня достаточно. Я сбежал. Сбежал из Москвы в свой родной город Верхневолжск. Но спецслужбы выловили меня очень быстро — когда вся эта буча с повстанцами только началась. Я просидел в бункере всю гражданскую войну. Всю эпидемию. Я был под негласным арестом — меня берегли, как ценную персону. Меня оберегали от всего. В том числе и от правдивой информации. А потом, когда я изъявил желание уехать за границу, меня отпустили с неожиданной легкостью. Понимаешь, я был больше не нужен им. Я отказался с ними работать…

— Где ты жил все эти годы?

— В Германии. Я даже имя сменил. Стал называться Рихардом Шрайнером. Но однажды я не выдержал и снова приехал в Россию. Инкогнито. Мне хотелось знать, что здесь происходит.

— Как ты попал в чумную зону?

— Я украл карточку у убитого чумника. Я думаю, что он был полумехом.

— Да, это действительно ты, Николай Краев… — Сиплый голос раздался из динамиков, и Краев вздрогнул от неожиданности. — Я узнаю тебя. Я помню, как ты уехал за границу. Давила был тогда в гневе. Но, я думаю, он не показал тебе своего гнева. Так ведь?

— Не показал, — сказал, растерянно озираясь, Краев.

— Он всегда относился к тебе неравнодушно.

— Мы были друзьями в юности. В юности он был очень хорошим парнем.

— Он и сейчас хороший. Просто он вынужден действовать так, а не иначе. У него нет выбора. Россия, несмотря на свое благополучие, балансирует на тонкой грани между процветанием и полной гибелью. Такой вот странный контраст. И причина этого состояния — вирус. Чума. Он изменил людей.

— Кто ты? — возопил Краев. — Кто ты и где ты находишься?

— Я — Агрегат. Тебе же сказали, как меня зовут.

— Ты — машина?

— Я — человек.

— Может быть, выйдешь сюда, покажешься? Это не очень-то вежливо — разговаривать с гостями через микрофон и наблюдать за ними посредством видеокамеры. Ты боишься нас, да, Агрегат?

— Я никого не боюсь. Мне уже некого бояться, потому что нечего терять. Просто я плохо выгляжу. Людям почему-то не нравится, как я выгляжу. Да и мне тоже. Но мне легче — я уже привык к своему внешнему виду.

— Ничего, — сказал Краев. — Я не привередливый. Давай показывайся, Агрегат.

— Хорошо.

Матовое стекло в стене напротив медленно осветилось. Трудно сказать, было ли это экраном, или просто исчезла непрозрачность и стало видно то, что находилось по ту сторону стены. Краев встал с места, стараясь не совершать резких движений, и подошел к стеклу. То, что он увидел, потрясло его. Он никогда не видел такого.

Краев постучат пальцем по стеклу, и существо слегка повернуло к нему свою безобразную голову.

— Привет, Агрегат, — сказал Краев. — Ты меня знаешь, да?

— Знаю. Ты действительно Краев. Я помню твое лицо. Хотя с тобой что-то случилось. Ты помолодел, вот оно что. А я… Я, как видишь, не могу похвалиться хорошим здоровьем. Я, можно сказать, почти умер.

То, что называлось Агрегатом, когда-то, безусловно, имело нормальное человеческое тело. Но сейчас от этого тела осталась едва ли пятая часть. Если бы попытались оживить старый, местами разрушенный мраморный бюст какого-нибудь героя Гражданской войны, выглядело бы это почти так же. Бюст, как и положено, был установлен на постаменте. Только этот бюст не был мраморным. Он был обтянут кожей — бледно-пятнистой, зеленоватой, влажной, как кусок заплесневелого сыра. Ниже грудной клетки находилось основание из никелированного металла, из которого выходило огромное количество трубок — толстых и тонких, гладких и гофрированных, прозрачных и разноцветных. Трубки жили собственной жизнью — пульсировали, вздувались и опадали, подводя к обрубку человека питательные жидкости и отводя от него мутные продукты распада. Рук у человека также не было. Их заменяли два уродливых манипулятора — левый слишком короткий, правый слишком длинный для человеческих конечностей. Тот, кто изготавливал эти искусственные руки, не слишком позаботился об их красоте — основу их составляли металлические многогранные стержни, соединенные шарообразными суставами и оплетенные трубками и проводами. Механические тяги из проволоки блестели во всей своей неприкрытой функциональности, двигаясь со щелчками и заставляя двигаться длинные многосуставчатые пальцы из серой эластичной пластмассы. Правая конечность лежала на клавиатуре и время от времени нажимала на какие-то кнопки, вероятно, управляя жизнью и функциями автоматизированного подземелья.

— Да… — тягуче произнес Краев. — Выглядишь ты своеобразно. Выходит, мы были знакомы когда-то?

— Да. Я узнал тебя, как только ты вошел в эту гостиную.

— Извини… А я вот тебя что-то не узнаю.

Это было неудивительно. Трудно было представить, как выглядел этот человек до того, как стал Агрегатом. Он не дышал — да и как он мог дышать, если у него не было легких? Ушных раковин тоже не наблюдалось — вместо них были прикреплены черные прямоугольные коробки с микроантеннами, ощетинившимися, как иглы ежа. Безволосый череп покрывали овальные серебристые пластинки-электроды, провода от них собирались в многожильный пучок, подвешенный на кронштейнах и идущий к аппаратуре контроля, мигающей огоньками и осциллографами. Глаза закрывали окуляры с толстой ребристой оправой и тусклыми фиолетовыми линзами. Единственное, что еще двигалось на этом мертвом неподвижном лице, — это губы. Они слабо шевелились. Микрофон, прикрепленный к подбородку, улавливал неясный шепот Агрегата и превращал его в то самое синтезированное сиплое карканье, которое имел счастье слышать Краев.

— Я был приближен к Жукову, — проскрипел голос из динамика. — Но я не входил в избирательный штаб. Я не часто появлялся в вашем обществе. У меня было собственное направление. Я занимался биотехнологией.

— Как тебя зовут?

— Звали. Меня звали Виктор Александрович Фонарев. Ты вспоминаешь?

Краев вдруг вспомнил. Доктор наук Фонарев. Большой толстый человек с профессорской бородкой. Он приходил пару раз к Давиле, они обсуждали что-то в углу — тихо, по-конспираторски, размахивая руками и подозрительно оглядываясь на остальных, непосвященных. А однажды Давила шепнул Краеву, показав на удаляющуюся фигуру в бесформенном пиджаке: «Вот, Коля, смотри! Фонарев! Собственной персоной! Большой ученый, скажу я тебе. Будущее нашей науки. Гений, не побоюсь такого слова!»

Любил Давила гениев. Любил, лелеял и доил их, как породистых молочных коров. Что же стало с этим конкретным гением — с Фонаревым? Почему он догнивал свой век в этом угрюмом подземелье, подключенный к механизмам, не позволяющим ему отправиться на тот свет? Он заслуживал лучшей доли.

— Ты работал с Эдиком? — спросил Николай. — С Эдуардом Ступиным, да?

— Нет. Я знал Ступина, но у него было другое направление. Он изучал микроорганизмы. Бактерии, вирусы. Вакцины против них. Генетика и тому подобное. Я занимался человеком. Точнее, тем, что можно сделать из человека, если слегка усовершенствовать его. Улучшить его тело при помощи всяких полезных приспособлений.

Агрегат поднял руку и пошевелил механическими пальцами.

— Курить хочется, — сообщил он. — Я курил «Яву». Всегда «Яву». Был, как видишь, патриотом во всем — даже в выборе сигарет. Курить до сих пор хочется. А курить уже нечем.

— Ты придумал все это — полумехов, киборгов? Всю эту дрянь из четвертого врекара?

— Я был один из тех, кто создавал Инкубатор. Но я знаю о нем не очень-то много. Я погиб слишком рано.

— Погиб?

— Автокатастрофа. Это было шесть лет назад. Обычно я обитал в четвертой зоне, но сын мой жил здесь. Он — врач. Хороший хирург. Иногда я ездил к нему в гости. В тот злосчастный день случилась большая неприятность — машина, в которой я ехал, столкнулась с грузовиком. Это было неподалеку отсюда. Нас спешно доставили в эту зону, в госпиталь. Но было поздно. Никто не выжил — наши тела были серьезно повреждены, и мозговая деятельность прекратилась. Нас всех похоронили. Но на самом деле меня похоронили не полностью. Никто не проконтролировал то, что мой сын сохранил кое-что себе на память. Вот это. — Агрегат ткнул себя в грудь пластмассовым пальцем. — Он реанимировал мой мозг. Вначале меня было совсем немного — один только этот обрубок. Но я пришел в сознание. Я сам начал давать указания. И по моим чертежам достроили все остальное. Пришлось поэкспериментировать — не все сразу получалось. Зато теперь, как видишь, я устроился с комфортом. Любой может мне позавидовать… — Уголки бескровных губ приподнялись в едва заметной улыбке.

— Ничего не понимаю… — Краев нервно ходил по комнате, хмурился, задумчиво тер подбородок. — Извини, Виктор… Может быть, тебе неприятно такое слышать, но почему ты здесь? — Краев повернул голову, уставился прямо в искусственные глаза Агрегата. — Почему ты прячешься от «правильных»? Если твоя голова так ценна, если ты можешь выдвигать продуктивные идеи и создавать новые технологии, почему бы тебе не выйти из подполья? «Правильные», со всей их научной оснащенностью, обеспечили бы тебе более приличное существование.

— Я не хочу к «правильным». Не хочу снова в Инкубатор. Мне никогда не нравилось это место. Это не мой мир.

— «Правильные» ненавидят чумников?

— Конечно нет. Ты забыл, что бараны не способны ненавидеть? Зато они способны бояться. Они боятся нас. Россия теперь — это две страны. Большая страна «правильных» и маленькая, закрытая страна чумников. Есть равновесие — зыбкое, неустойчивое, но пока оно еще существует. К сожалению, это равновесие начинает расшатываться. Не исключено, что оно может рухнуть. И тогда страна погибнет.

— Кто виноват в этом? Бараны?

— Нет. Чумники. Они защищают «правильных» до сих пор, как и восемь лет назад. Но они не хотят больше заниматься этим. Чумники обижены, как маленькие детишки, которым не дали обещанную конфетку. Чумники никак не могут понять, что «правильные» не виноваты перед ними ни в чем. Во всем виноват вирус. Проклятый вирус. «Правильные» — это уже не просто люди. Вирус необычно отреагировал на прививку — в организмах «правильных» он мутировал и встроился в человеческие гены. Он теперь не проявляет себя как смертельная болезнь, он стал частью человеческого генома. Ты сам видел — «правильные» ведут себя как инопланетяне. Это уже не гомо сапиенс, это новый биологический вид. Им чужды наши мотивации, наш человеческий образ мысли. Но что они могут поделать? Они не несут зла, но то добро, которые они предлагают остальным людям, вызывает отторжение. Нельзя обвинять «правильных» в их непонятном поведении. Это их беда — страшная, смертельная беда. Огромная страна, целая колоссальная нация оказалась вдруг во враждебном окружении привычно агрессивных людей. «Правильные» почти не покидают пределов своей родной среды — России. А чтобы поддерживать внешние отношения с другими государствами, с иностранцами, «правильным» приходится проходить специальное многолетнее обучение на факультетах международного воспитания.

— Видел я такой факультет, — пробормотал Краев, передернувшись от неприятных воспоминаний.

— Россия находится в очень опасной ситуации, — продолжал Агрегат свой рассказ. — Пока властям России удается скрывать от всего мира то, что произошло с «правильными». Разработана сложная система мифотворчества, заменяющая идеологию. Для проповеди этих мифов внутри страны и за ее пределами существует телесистема убойной убеждающей силы — «Телерос». Она создана для ежечасной, ежеминутной прокачки мозгов. Каждое слово продумывается специалистами по информации. И эта система делает свое дело. Вот примеры самых распространенных официальных мифов: большинство баранов верит в то, что они неагрессивны из-за совершенной системы воспитания. На самом деле никакого воспитания нет — достаточно измененных генов. Бараны верят в то, что чумники заразны и потому их приходится держать в изоляторах. На самом деле бараны уже никогда не смогут заразиться чумой. Бараны верят, что Сверхдержава способна защитить их и делает это без посредства людей, только при помощи оборонительной аппаратуры. В действительности армия была распущена не потому, что в ней пропала необходимость. Просто в армии стало некому служить. Армия заменена механизмами, полностью закрывающими границу. Но кому-то нужно нажимать и на кнопки, чтобы запустить ракету, сбивающую самолет. Проявить агрессию. На это способны только чумники. Они обслуживают все сферы, в которых требуется малейшее проявление силы.

— Я чувствовал это! — Краев хлопнул ладонью по колену. — Чувствовал, что всем нам пудрят мозги!

— А что еще остается делать российскому руководству? Единственная возможность выжить для России — это сохранить свою беззащитность в тайне. Стоит нашим соседям, тому же Бурдистану, узнать об этом факте — и Россия будет завоевана очень быстро. Пока Сверхдержаву боятся. Но если этого страха не будет, ее просто затопчут. Возьмут не умением, а тупым числом. Как бы ни была сильна оборонительная аппаратура, ее просто не хватит, если начнется крупномасштабная интервенция со всех сторон. А желающие поживиться нашими несметными богатствами всегда найдутся. Сам понимаешь…

— А чумники? Почему они сохранили свою агрессивность?

— С чумниками все просто. Вирус находится в их организме, но не может проникнуть в гены. Поэтому чумники остаются обычными людьми. Но зато вирус якутской лихорадки остается для них смертельным заболеванием. Приходится каждые два месяца делать ревакцинацию, чтобы чумники не заболели и не умерли.

— Но если чумники не заразны для «правильных», зачем их прячут в зонах?

— С той же целью. Чтоб не выдать секрета всему миру. Никто за пределами страны не знает правды о чумниках. Их как бы нет. Есть отдельные горстки недолеченных больных во временных эпидемических карантинах.

— Я вконец запутался! — произнес Краев и рухнул в кресло. Ему впору было пить валидол. — Что же ты хочешь втолковать мне, дорогой Виктор Александрыч?

— А только одно, дорогой ты мой Николай Николаич! — ласково проскрежетал Агрегат. — Что равновесие, которое сложилось между чумниками и «правильными», далось очень непросто! Это равновесие на данный момент — единственно возможная форма существования России! И ни в коем случае нельзя его нарушать. Мне кажется, ты искал ответ на вопрос: что здесь происходит? Теперь ты получил его.

— Не-ет! — Краев помахал пальцем. — Это еще не все! Есть еще один вопросец, но очень каверзный! Если в этой стране все так замечательно и гуманно устроено, то как ты объяснишь существование тайного репрессивного аппарата? Того же самого четвертого врекара, Инкубатора, в котором выращивают наемных убийц? Убийц, которые уничтожают чумников, не желающих признавать законов? Как-то это не по-правильному! Как бараны могут так поступать по отношению к чумникам?

— А это не бараны так поступают. Это сами чумники. Те чумники, которые находятся в руководстве страны и не хотят, чтобы страна развалилась из-за действий горстки негодяев!

— В руководстве страны есть чумники?

— Примерно половина руководства страны — «правильные». А половина — чумники! Взять того же Илью Жукова, твоего приятеля Давилу.

— И с кем же они борются с помощью полумехов?

— С отщепенцами! С повстанцами из чумников! С эмигрантами, которые проникают на нашу территорию с юга! С террористами!!! С ублюдками, которые готовы всю страну погубить из-за своих мелочных интересов!!! — Голос в динамике яростно визжал, и кашлял, и плевался, хотя на лице самого Агрегата губы едва кривились. Пожалуй, синтезатор речи был не такой уж и плохой, если так тонко улавливал и передавал эмоции своего хозяина. — Тебе понравились вчера животрупы? Ты хочешь побороться за их права, да, Краев? Это уже не люди! Это звери! Их нужно уничтожать! Вырезать, как удаляют злокачественную опухоль!..

— А разве Салем — не повстанец?

Салем усмехнулся и покачал головой. Лиза брезгливо сморщила носик, словно Краев сказал нечто крайне неприличное.

— Салем, кто ты? — спросил Краев.

— Я вовсе- не пытаюсь выступить против существующего статуса, — глухо сказал Салем. — Его все равно не изменишь. Я только хочу навести порядок. Когда-то мы, чумники, навели порядок в стране. Похоже, пора снова приниматься за это. Чумники зажрались. Появилось слишком много тварей, вроде этих животрупов, которым пора открутить головы. Пока все вокруг не заразились гнилью.

Что-то происходило за железной дверью. Глухой звук доносился оттуда — как будто кто-то кричал и не мог докричаться через бетон и толстую сталь.

— Агрегат, — обеспокоенно произнес Салем. — Там кто-то есть, за дверью.

— Ах да… — прошипел динамик. — Заболтался я с вами. Совсем забыл… Там еще гости. Ваши друзья пожаловали.

Глава 9

СПЛОШНЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

Дверь скользнула в сторону, и в гостиную ввалились Чингис, Крюгер и Диана. Несмотря на то что все трое были, как и положено, вымыты и постираны, выглядели они не лучшим образом. Рука Чингиса была перевязана бинтом, у Крюгера розовым медицинским клеем замазан рассеченный лоб. У Дианы повязок не имелось, но фонари светились зловещим фиолетовым цветом под каждым глазом.

— Агрегат! — закричал Крюгер, не обращая внимания ни на кого. — Дело дрянь! Мы еле ушли! Настю с Зыбкой зацапали! И всех наших зацапали! Все пятнадцать человек!

— А животрупов?

— Тоже берут! Вылавливают сейчас по всему городу.

— Это хорошо… — удовлетворенно прошипел Агрегат. — Хорошо. Давно пора разобраться с этими паршивцами.

— А с нашими-то как?

— Ничего страшного. Их всех отпустят.

— Отпустят?!

— Отпустят, — уверенно сказал Агрегат. — Они хорошие ребятки. Хорошие. Их порасспрашивают, что к чему, а потом отпустят. Еще и благодарность объявят — за то, что не давали распоясаться преступным элементам. Я слышу переговоры, вот в чем дело, золотые мои ребятки. Я прослушиваю отсюда всю зону. И я слышу переговоры полиции — слышу не хуже, чем вас, дорогие мои. Они уже разговаривают с нашей Настей. Она объясняет им, как добраться до гнезда животрупов. И сейчас они едут туда. Наши ребятки нужны полиции — чтобы побыстрее выловить этих бандитов. А потом наших ребяток отпустят.

— Что делать, Салем? — Чингис смотрел на Салема. — Ты у нас самый умный. Решать тебе.

— Он у нас самый умный. — Салем показал на стекло, за которым призрачной фигурой высвечивался Агрегат. — Я всегда делал то, что говорил он. И он всегда оказывался прав.

— И что? — зловеще поинтересовался Крюгер. — Что посоветует нам уважаемый господин Агрегат? Сдаться полиции? Поднять лапки и подставить свою задницу этим уродам?

— Это не уроды. — Голос Агрегата выражал абсолютное спокойствие. — Это такие же чумники, как и все мы. Только они облечены властью — чтобы никакие негодяи не мешали вам, дуракам, любителям мескалина, жить спокойно, жрать свои отбивные и совокупляться на полу танцплощадки. Вы выйдете наверх. Вы спокойно подойдете к полицейским. Максимум, что вам придется сделать, — это провести пару часов в участке и написать объяснительную. Чумную полицию обмануть нельзя — у них свои методы проверки. Даже если вы будете доказывать им, что вы — закоренелые преступники, они вам не поверят. Дадут вам пинка под жопу — идите-ка себе домой, ребятки. Вы их не интересуете.

— А мне что делать? — тихо спросил Краев.

— То же самое.

— Я хочу остаться здесь, в седьмой зоне! Здесь мой дом! — Краев взял Лизу за руку, и она тут же вцепилась в него горячими тонкими пальцами. — Здесь — единственное место на этой сумасшедшей планете, где я хочу жить!

— Ты — гражданин России?

— Да!

— Тогда не вижу особых проблем. Конечно, поначалу тебя депортируют отсюда в Москву. Там ты встретишься со своим старым приятелем Жуковым. Я думаю, он предложит тебе работу рядом с собой — он до сих пор дышит к тебе неровно. Но если ты, старый влюбленный хрыч, откажешься — можешь смело ехать сюда, в четвертую зону. Жуков сделает для тебя все, что ты захочешь. У тебя уже есть здесь друзья. Работа тебе здесь найдется. И конечно, здесь есть твой Лисенок. Я сам благословлю вас. Посетите меня, механического урода?

— Посетим, — растроганно пробормотал Николай.

— Только не делай больше глупостей. Кража документов у мертвого полумеха — это запредельный идиотизм. Все должно иметь свою меру.

— Хорошо… До встречи.

— Так. — Салем поднялся на ноги. — Пойдемте, братья-сестры.

— Ты врешь! — Крюгер подскочил вдруг к стеклу, едва не боднув его головой. — Ты хочешь подставить нас, Агрегат! Я не пойду к этим! Понял, да? Баста!

— Спокойно. — Тяжелая ладонь Салема опустилась на плечо Крюгера. — Я знаю Агрегата уже шесть лет. Шесть. Ты — только год. Агрегат никогда не продавал нас. Он вообще никого не продает. Для него это уже не имеет смысла. Мы сделаем так, как он сказал.

Крюгер дернулся плечом, яростно сверкнул глазами. И промолчал.

* * *

Они вылезли из канализационного люка, пошатываясь от усталости и щурясь от яркого солнечного света. Николай держал за руку Лизу. «Все, — думал он. — Все, все, все! Хватит! Наступает развязка этой дурацкой истории. Хватит прятаться от самого себя. Я хочу стать тем, кто я есть на самом деле. Обычным российским чумником. Я хочу жить в этом городе, в комнате с синими стенами и белым пароходом, нарисованным на стене. В комнате со звездами на потолке. В комнате с Лизой. Пусть дети наши будут чумниками — значит, такова судьба. Мне никогда не хотелось завести детей, но теперь я хочу этого больше всего на свете. Я помолодел здесь, я стал здесь живым — а значит, это мое место. Я буду есть ананасовые пончики и трепаться с Петей Стороженко об искусстве. Я даже возьму бульдозер, расчищу новую площадь и назову ее своим именем. Или именем Лизы. Она больше этого достойна. Мы изваяем ее памятник — конечно, в обнаженном виде. Пусть все любуются на эту красоту. И я не буду больше врать. Я стану самим собой…»

Полицейский эмобиль лениво вылез из-за угла и остановился. Мгновенный шорох за плечом. Краев оглянулся — Крюгера как ветром сдуло. «Упрямый парень. Ладно, это его дело». Дверцы машины скользнули вверх, и оттуда выгрузилось пять человек. Полный комплект. Все они выглядели как близнецы — одинаковые костюмы из переливающейся зеленой ткани, белые перчатки, высокие черные ботинки. На головах — круглые шлемы с непрозрачными стеклянными забралами. Трое в переднем ряду выставили перед собой шокеры. Двое сзади были безоружны.

Салем остановился. Сумку свою он оставил где-то по пути — не хотел, видимо, светиться с оружием. Сейчас руки его были спрятаны в нагрудные карманы. Страшное напряжение было написано на лице Салема — оскаленные зубы, веко, подрагивающее в нервном тике. Не похож он был на человека, готового безропотно покориться своей судьбе.

Пятеро полицейских прошли вперед, соблюдая свой странный строй. Теперь их отделяло от Краева не больше десяти метров.

— Краев здесь? — Видимо, в шлем полицейского был вмонтирован мегафон. Голос его, четкий и громкий, эхом отражался от серых пожилых домов.

— Да! — Краев поднял руку.

— Идите сюда. Руки за голову. Остальным оставаться на месте!

Краев начал медленно поднимать руки. Скосился глазом на Лизу. Она стояла опустив лицо, сжав кулаки. Шарики в ее рыжей лисичьей косичке перестали мигать, потухли. Окрасились в черный цвет.

— Лиза, — шепнул он. — Я пойду…

— Иди.

— До свидания.

— Ага.

Краев сделал уже пару шагов, когда маленький вихрь налетел на него сзади, развернул, бросился к нему в объятия. Лиза целовала его в нос, в глаза, в губы. Он целовал ее мокрое лицо и не мог представить, как проживет без нее хотя бы один день.

— Лисенок, не плачь. Я вернусь.

— Да, да, конечно… — Горячий шепот, горячие быстрые руки. — Николай… Милый мой метаморф…

— Я люблю тебя, Лисенок. Спасибо тебе. Мы скоро увидимся…

— Я не знаю… Не верю… Николай, не уходи… Пожалуйста! Все это так плохо…

— Все будет хорошо. — Он прижал ее голову к своей груди и гладил милую косичку. — Мне нужно идти. Мы скоро увидимся, Лисенок.

Полицейские стояли беззвучно, неподвижно. Застыли, как статуи, обтянутые зеленым шелком.

— Пока. — Она отстранилась и пошла к брату, не оборачиваясь.

Сердце Краева разрывалось от боли. Он сцепил пальцы на своем бритом затылке и побрел, спотыкаясь, к полицейской машине. Брел целую вечность, пока не уткнулся в полицейского.

Дайте мне карту, — спокойно сказал офицер;

— Какую?

— Давайте все, какие есть.

Краев вытащил две карты — свою дипломатическую и краденую полумеховскую. Протянул их офицеру.

— Неплохой наборчик. — Полицейский покрутил карты в пальцах, сунул их в карман. — Вы в безопасности, господин Краев. Я хочу, чтобы вы твердо это усвоили. Но, учитывая ваш оригинальный характер, я предупреждаю вас; не совершайте никаких резких движений. Понимаете, да? Никаких!

— Понимаю.

— Сейчас подойдите к нашей машине и встаньте рядом с ней.

— Мои друзья… Они — хорошие ребята. Абсолютно законопослушные. Вчерашнее недоразумение в «Свиньях»…

— Подойдите к машине.

— Нет, вы послушайте… Там есть такая девушка — Лиза…

— Денисов! — позвал офицер. — Проводи господина Краева до машины..

Один из невооруженных полицейских подошел к Николаю и взял его за плечо. Краев попробовал дернуться, но чертов коп держал его как в тисках. Единственное, что оставалось Краеву, — заткнуться, подчиниться и проследовать до эмобиля. Там он и встал — под присмотром Денисова, стоял, наблюдал за развитием событий и тихо молился Богу, хотя и не умел этого делать как следует.

— Подойдите ближе! — снова прогремел голос. — Все вместе! Резких движений не совершать! Руки за голову!

Их было четверо там — Чингис и Салем спереди, Лиза и Диана сзади. Все они дружно сделали три шага вперед. И заложили руки за голову. Все, кроме Салема. Он продолжал держать свои передние конечности в карманах.

— Выньте руки из карманов!

Молчание. Салем напряженно скалился, неподвижный, готовый сорваться, как бегун на старте.

Передний ряд полицейских резко раздвинулся. Безоружный коп из заднего ряда сделал шаг вперед, протянул перед собой правую руку. Белая его перчатка начала вращаться с громким жужжанием, отвинтилась, упала на землю и покатилась в сторону.

— Полумех! — взвизгнула Диана и бросилась в сторону с невероятной, неописуемой скоростью, объяснить которую можно было только действием таблеток УД. Чингис упал на землю, по-пластунски пополз вперед. Лиза нырнула за спину Салема. Салем не двигался.

Из руки полумеха со щелчком выдвинулся никелированный ствол. Салем выхватил из карманов пистолеты. Время растянулось, замедлилось для Краева, растворилось в грохоте выстрелов. Ему показалось даже, что он видит пулю — медную, с острым носиком, вырывающуюся из ствола дьявольского оружия киборга в алом венчике раскаленных пороховых газов. Но еще быстрее две пули, выпущенные сразу из двух пистолетов Салема, воткнулись в лоб полумеха, разнесли его на розовые обломки черепа и кровавые ошметки мозгов. Полумех падал — медленно, невыносимо медленно, но Краев следил уже не за ним. Он видел, как копы нажимают на спусковые крючки и синие электроразряды летят вслед тонкой черной Диане, мчащейся огромными прыжками, почти висящей в воздухе; как молнии почти вонзаются в ее спину и все-таки не долетают, запаздывают на долю секунды. Он видел, как Салем прыгает вбок и катится по земле, а фонтанчики пыли от вонзающихся в землю пуль торят за ним свою смертельную дорожку. А еще он видел сразу трех Лиз — трех лисят-близнецов, спасающихся от охотников, совершающих совершенно одинаковые движения, но бегущих в разные стороны. Три Чингиса поднялись с земли в полный рост, выросли прямо перед полицейскими. Один из копов с криком выпустил разряд в крайнего из метисов, ломаная искра прошла через призрак и растворилась в пространстве. Средний из Чингисов, настоящий Чингис, ударил его локтем в грудь, ударил второго копа ногой в живот. Зеленые фигуры разлетелись, как сломанные манекены. Но последний оставшийся на ногах коп успел. Успел, гад. Направил шокер на Чингиса, выдавшего свое истинное местоположение, и продырявил его в упор. Пробил молнией бедного Чингиса насквозь. Чингис рухнул на спину, как поверженный колосс. Повязка на его голове обуглилась, губы растянулись в неподвижной ужасной гримасе. Кровь сварилась, свернулась в мертвых глазницах.

Николай бросил взгляд вперед. Улица была пустынна. Ни Дианы, ни Салема. Ни Лизы. Милого его Лисенка.

— Спасибо тебе, Чингис, — прошептал Николай, кусая губы. — Ты всегда брал главный удар на себя. Спасибо, брат. Прости…

* * *

Вот Краев и совершил очередной круг в своей жизни. Вернулся в Москву. В гостиницу — в тот самый номер, в котором провалялся несколько дней в бреду. Теперь ему казалось, что он снова бредит. Не мог он поверить, что все это — реальность. Эта прилизанная Москва, эти холодные улыбки на красивых лицах правильных людей. Не хотел он такой Москвы! Он вернулся, чтобы найти свою Россию. И он нашел ее — в чумной зоне. Эта была не та Россия, из которой он уезжал, но это была его Россия! И он снова хотел туда. Хотел немедленно. И ничего не мог сделать.

Он все еще надеялся на хорошее развитие событий. Остался идеалистом, как всегда. Лежал на диване, дул спирт из плоской фляжки, которую прихватил с собой из зоны (его даже не обыскали!), и надеялся. Изо всех сил старался надеяться. Думал о том, что сейчас придет Давила, дорогой Давила, единственный родной человек в этой чуждой столице, и Краев сразу же объяснит ему все, и Илюха конечно же сразу все поймет, и позвонит куда надо, и решит все вопросы, и Краев поедет завтра — да нет, почему завтра, прямо сегодня — в зону, и найдет там своего Лисенка, и обнимет ее, и останется с ней навсегда.

Вечерело. Спирт кончился, но так и не подействовал, зараза. Краев томился, бродил по номеру, бредил. Подергал ручку двери — заперто. Попробовал окна — не открываются. Выбить стекло? Не выбьется, готов ручаться. Да и что толку бить — прыгать потом с пятнадцатого этажа? «Дудки, не дождетесь моей смертушки. Мне теперь есть за что цепляться, я только начал жить. Обложили меня, легавые? Заперли волка в клетке? Я уйду. Дайте только слабину — и уйду. Всегда уходил…»

Щелчок двери. Кто-то идет. Илюха?!

Краев бросился в прихожую, но улыбнуться не успел. Нечему тут было улыбаться. Трое серьезных людей в штатском. «Особая тройка»? Судить, приговорить и тут же привести в исполнение. Знаем, было уже такое. Было. И деда моего так, и братьев деда. Всех перестреляли, суки. «Именем трудового народа…» «Именем бараньего народа…» Какая мне разница? Судите!

— Николай Николаевич? — Самый старший, лет под пятьдесят, слегка нагнул голову — сверху вниз, слева направо. Жест профессиональной учтивости. Мол, все про вас знаем, всю подноготную. Даже имя-отчество.

— Так точно.

— Краев? — Еще один вопросительный кивок.

— Он самый.

— Он же Шрайнер?

Рихард Иоганн Шрайнер, если быть точным.

— Он же Сергей Иванович Перевозов?

— Вот это вы зря. — Краев помахал ладонями, как бы прикрываясь от возможного правового произвола. — Шрайнер — это такая же официальная фамилия, как и Краев. Можете удостовериться в моей дипломатической карте. А Перевозов… Это так, случайность. Ошибка. Недоразумение, можно сказать.

— Случайность? — Человек выпятил нижнюю губу. — Случайность… Ну что ж, пройдемте.

Он жестом указал на комнату. Не дожидаясь Краева, прошел сам и сел на стул. Положил локти на стол. Вынул зеленую дипломатическую карту Краева и положил ее перед собой.

Краев уселся напротив. Удивительно — не боялся он совершенно. После бешеных приключений последних дней все это казалось детской игрой. Карточки, фантики… Господи, какая чушь!

— Значит, так, герр Шрайнер, — сказал человек. — Вот ваша карта. Дипломатическая карта. Очень хорошая карта. — Он придирчиво оглядел кусочек зеленополосатого пластика, словно оценивая, действительно ли его качество соответствует высшему российскому стандарту. — Я возвращаю вам ее. Завтра вы покинете территорию Российской Федерации. Вылет самолета на Эссен в одиннадцать ноль-ноль из Шереметьево-2. Билет за счет нашего государства. Машину за вами пришлем. Счастливого пути, герр Шрайнер. Привет жене.

Кровь отлила от лица Краева. Он ожидал услышать все, что угодно. Но только не это.

— Это не только ваше государство, — тихо произнес он. — Это и мое государство. Я — гражданин России. И я имею право жить в своей стране.

— Имеете, — произнес человек еще тише, с шипящим присвистом. — Но есть вещи, совершать которые вы не имеете ни малейшего права. Вы не имеете права убивать людей. Не имеете права отрубать у них руки и ноги. И не имеете права воровать их документы, чтобы выдать потом себя за убитого. Срок вашей визы заканчивается завтра, господин Краев-Шрайнер. Учитывая ваши заслуги перед нашим государством, мы не будем заводить уголовное дело. Мы просто отправим вас домой.

— Там не мой дом! Мой дом — здесь. А этого вашего полумеха я не убивал! Я даже видел тех, кто его убил. Один высокий, белобрысый, патлатый. Второй — черный, с бородой, в чалме, по виду бурдистанец. Они — повстанцы…

— Повстанцы? В Москве? — Человек иронично покачал головой, двое остальных сдержанно хохотнули с дивана. — Откуда тут взяться повстанцам? У нас не Бурдистан, господин Краев. И даже не Германия с ее турками и арабами. Ну что вы делаете, господин Краев? Вы же серьезный человек, в возрасте, с положением в обществе. Почему вы ведете себя как мальчишка? Прическу себе ненормальную сделали… Извините, у нас складывается впечатление, что у вас не все в порядке с психикой. У вас даже нет определенной цели. Вы просто вытворяете черт знает что. Я думаю, что в ваших интересах уехать отсюда побыстрее. Вы будете жить спокойно у себя в Германии. Мы будем и дальше перечислять вам деньги. Кстати, живете вы довольно скромно. На ваше богатство можно было бы купить себе шикарную виллу на Канарах…

— Идите к черту! — рявкнул Краев. — Шьете мне чужое дело, да? Старый приемчик! Мне, между прочим, прививку сделали! И я оказался неиммунным. Я — чумник, мать вашу! Меня в чумную зону отправить положено, пока я людей заражать не начал! А вы меня — в эту сраную Германию. Чтоб я там загнулся через два месяца, да? Думаете, я не знаю?

— Вы много знаете. — Человек усмехнулся едва заметно. Что-то знакомое было в его глазах. — Да, пожалуй, очень много. И в таком случае вы не можете не знать, что чумники не заразны. А насчет того, чтобы, как вы изволили выразиться, не «загнуться»? Все очень просто. Придете в поликлинику при ближайшем к вам российском консульстве. Там все сделают в лучшем виде. Вы — не единственный чумник в Германии. Уверяю вас, далеко не единственный.

— Так. — Бледный Краев встал, едва не уронив стул. Пришла пора выкладывать главный свой козырь. Последний козырь. — Пожалуйста, свяжите меня с Жуковым.

— С каким Жуковым? — Брови человека сдвинулись и поползли вниз, словно он слышал редкую фамилию Жуков в первый раз и теперь мучительно вспоминал, кому она могла принадлежать.

— С Ильей Георгиевичем. Спецсоветником.

— Ах, с Ильей Георгиевичем! — Человек широко улыбнулся. — Вы знаете, Илья Георгиевич сейчас в командировке. В очень далекой командировке. Боюсь, Николай Николаевич, что связаться с ним не удастся.

— Как — не удастся? — Краев напирал. — Он лично сказал мне, что я могу звонить ему в любое время дня и ночи. Лично! Он даже оставил мне специальный аппарат для связи с ним…

— Это какой же аппарат? Который вы случайно забыли в туалете, нечаянно прикрепив его клейкой лентой к сливному бачку? В чем же тогда проблема? Возьмите его и свяжитесь со спецсоветником Жуковым.

Краев решительно направился в туалет. Заглянул за бачок. Никакой портативной рации там, естественно, не было. Об этом уже позаботились. Последний козырь выпал из его рукава и исчез в унитазе со звуком сливаемой воды.

Всегда так.

— Значит, так. — Краев вышел из туалета, демонстративно застегивая ширинку. — Пока я не увижу Илюху Жукова, никуда не поеду. Хоть на куски меня режьте. Если вы меня выпихнете из страны без его ведома, он вам потом головы поотрывает. Он это может. Я его знаю!

— Николай Николаевич… — Человек достал папиросу, древнюю папиросу «Беломор», постучал ею об стол, вытряхивая табачные крошки из бумажного мундштука. — Вы что же меня — совсем не припоминаете? Никаких воспоминаний в вашем мозгу не колышется?

Он смял мундштук положенным образом, сунул папиросу в правый угол рта, достал зажигалку, сделанную из армейской гильзы, и прикурил. Смачно выпустил облако густого вонючего дыма.

— Колышется, — произнес Краев слабым голосом. — Вы — Домогайко?

— Он самый и есть.

Краев вспомнил все сразу. И «Беломор», и манеру эту стучать папиросой по столу, и гильзу эту с матерной гравированной надписью. Подполковник Домогайко. Имя и отчество, конечно, забылись, но вот попробуй-ка забудь такую фамилию. Домогайко, значит? Правая рука Давиды во всем, что касалось связей со спецслужбами. Человек, от неизменной вежливости которого у Краева волосы дыбом вставали на голове. Да, Краев создал президента и посадил его на трон. Но президент не просидел бы на этом троне ни дня, если бы не Домогайко и подобные ему. Они вытащили страну из войны, которая последовала за выборами. Они навели в стране порядок. Они знали, как делать свое дело. И на пути их лучше было не вставать.

— Ну хорошо, — сказал Домогайко, кивнув собственным мыслям. — Я скажу вам кое-что, хотя вряд ли это улучшит вам настроение. Я видел Илью Георгиевича. Видел только сегодня. Да что там говорить — только час назад я его видел. Он сказал мне, что едет домой спать и просит его не беспокоить. И еще… Он был очень недоволен. Он был очень сердит — я бы так сказал. Он сказал мне: «Отправь Колю домой, в его чертов Эссен. За наш счет. Я сейчас не хочу его видеть. Мы свяжемся с ним попозже. Через несколько месяцев». Как видите, Илья Георгиевич очень добр. Он не отрезает вам пути в Россию. Просто вы доставили ему немало неприятностей. И нужно время, чтобы все это улеглось.

— Соедините меня с ним! — Надежда вспыхнула последним призрачным огоньком. — Соедините! Пожалуйста! Я ему все объясню…

— Послушайте, Краев! — Домогайко встал, сделал шаг к Николаю, и тот вдруг осознал, что Домогайко выше его, маленького, на полторы головы. — Вы хоть понимаете, что все это означает? Ладно, я объясню вам. Означает это только одно: что друг ваш старый, Жуков, поступил благородно. Снова прикрыл вас. Прикрыл собой, своей репутацией. Я ценю это. Вы, похоже, этого не цените. Вы плохо понимаете добро, которое для вас делают. Только вот что я вам скажу: бегите, Краев. Так, чтоб пятки сверкали. Считайте, что вам повезло. И не дай вам Бог снова попасться на мои глаза…

Надежда умерла, не успев сделать последнего вздоха. Краев стоял и не мог разжать губы, сведенные спазмом. Никак не мог произнести того, что должен был.

— Ну? Что же вы молчите? Жду вашего положительного ответа.

— Ладно. — Краев сам едва слышал свой неживой голос. — Я уезжаю. Илье… Привет передайте…

— Вот это уже речь здравомыслящего человека. — Домогайко удовлетворенно затянулся папиросой. — Значит, так. Завтра за вами заедет ваша сопровождающая, Таня. Она отвезет вас в аэропорт. Посадит на самолет. Мы хотим, чтобы все было гладенько, без этих чумных страстей. Вы для нее — все тот же профессор Шрайнер. О ваших приключениях она ничего не знает. И советуем вам ничего не рассказывать на эту тему. Она все равно не поверит — в крайнем случае решит, что вы сбрендили. Пойдет?

— Да. Конечно.

— И этот гребень ваш на голове… Что-то остромолодежное? Стариной решили тряхнуть?

— Это «стегозавр».

— «Стегозавр»… Любопытно. Паричок вам оставить? Чтобы прикрыть это безобразие.

— Оставьте.

— Ну вот и все, пожалуй…

— Подождите! — задыхаясь, просипел Краев. — Можно последнее мое желание? У осужденных на казнь ведь есть такое право…

— Право? — В голосе Домогайко появились первые предвестники раздражения. — Ну что там еще?

— У меня проблемы. Не могу я ездить на этих ваших эмобилях. Тошнит меня от них. У меня от них клаустрофобия. Мне надо слышать звук мотора, иначе мне все время кажется, что сейчас мы врежемся… Ну вы же знаете, что я не совсем нормальный…

— И что?

— У вас найдется обычная машина? С бензиновым двигателем? Немецкая? «БМВ» какой-нибудь?

— Ладно, найдем. — Домогайко смотрел на Краева как на окончательного психа. — Будет вам «БМВ».

— А Таня умеет водить такую машину?

— Умеет. Она все умеет…

Часть третья

ТРУП РАВНОВЕСИЯ

Глава 1

УВЛЕКАТЕЛЬНОЕ ДОРОЖНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

— Здравствуйте, Танечка, — произнес Краев с легким немецким акцентом. — Очень рад вас видеть.

Машина, на которой Таня подрулила к гостинице, была не самой шикарной даже по немецким понятиям. «БМВ» пятилетней давности. Но Краев просиял внутренне, увидев эту бензиновую колымагу. Такая же модель была у него в Германии. И он знал, какие чудеса эта тачка может вытворять на дороге.

— Здравствуйте, Рихард.

Вот это да! Не забыла, что он любит, когда его зовут по имени! Что это? Баранья предупредительность или проявление личной симпатии?

— У вас замечательная машина, Танечка!

— Эта? — Таня бросила на «БМВ» презрительный взгляд. — Это тележка на колесиках. К тому же страшно вонючая. Что у вас за причуды, Рихард? Чем вам не нравятся эмобили?

«Ого! Мы, бараны, умеем сердиться? А что мы еще умеем?»

— Я просил прислать «Запорожец», милая Танечка. Меня замучила ностальгия по старой России. Но очевидно, нашлась только такая марка — «БМВ». Вы знаете, что такое «Запорожец»? Рыжий, ушастый?

— Нет. — Таня мотнула головой.

— О! Это была замечательная марка машин! Ваши эмобили ей в подметки не годятся!

— Может быть. — Таня обошла машину и подняла крышку багажника. — Где ваш груз, Рихард? Помочь вам?

— Не надо. — Краев лихо закинул свой полупустой чемодан в багажник. — Отлично! Поехали? Мой билет у вас?

— У меня. Самолет через полтора часа. А где ваша тросточка? — Таня оглядывала резко помолодевшего Рихарда с некоторым подозрением.

— Обменял. На две бутылки водки.

— А очки?

— Я прозрел. Вижу как снайпер.

— А ваше колено как?

— Прошло. — Краев молодецки шлепнул себя по ноге.

— Вы шутите, наверное? — Таня что-то просчитывала в уме. — Я поняла! Вы были в клинике все эти дни. И вас привели в порядок. Да? Вы все-таки решили исправить свои физические недостатки…

— Господи! — крикнул Краев, расставив руки и подняв лицо к небу. — Как я люблю этих баранов!!! Какие они сообразительные!

Прохожие удивленно оглянулись на Краева. Из-за резкого движения седой бесформенный парик сорвался с его головы и шлепнулся на тротуар. Краев стоял и смотрел в московские небеса, по-летнему голубые, кое-где тронутые белесыми штрихами облачков. Ему хотелось взмахнуть руками и улететь. Промчаться над зелеными пашнями, над темными массивами лесов, спикировать над чистой речкой, распугав хлопотливых ласточек. Шлепнуться куда-нибудь в стог, пахнущий свежим теплым сеном. Сеном… В России, наверное, больше нет стогов. Кто здесь будет косить траву? Теперь здесь все механизировано, в этой несчастной усовершенствованной стране.

— Рихард. — Таня тронула его за плечо. — У вас упало это. Возьмите… — Она протягивала ему парик.

— Это мои волосики, — сообщил Краев, натягивая дурацкий парик на блестящий свой череп. — Таня, вы умеете летать?

— Нет, не умею… — Таня изумленно смотрела на него. — Рихард, у вас там что на голове?… Настоящий «стегозавр»?

— Ага. Настоящий. Вы что, не любите стегозавров?

— Нет, почему? Классно. — В глазах ее прыгнули смешливые чертики. — Я бы тоже хотела такую прическу. И драконов таких!

— Ну так сделайте. Хотите, подскажу адресок? Там крутой парикмахер. Лучший мастер в Европе. У него синие волосы.

— Нет. Мне нельзя. — Танины глаза потемнели. — Нам такое не положено. Извините. Нужно ехать.

— Можно я сяду за руль?

— Нет. — Таня резко мотнула головой. — Извините, Рихард. Мне нужно довезти вас до аэропорта. Вы очень непредсказуемый человек. Один раз вы уже сбежали от меня. Я не хочу, чтобы сегодня произошли новые неожиданности.

— Произошли новые неожиданности! — Краев фыркнул. — Вы даже говорить по-русски разучились! «Много мы лишних слов избежим, просто я буду служить вам обедню, как волосатый священник с длинною гривой, пить голубые ручьи чистоты, и страшных имен мы не будем бояться»… Слышали когда-нибудь такие стихи?

— Какие странные слова… Кто их написал?

— Велимир Хлебников. Он был весьма своеобразным человеком. Очень талантливым. Я думаю, вы тоже объявили бы его параноиком. — Краев плюхнулся на сиденье. — Ладно. Везите меня в ваш чертов аэропорт. Сдавайте под расписку. Я представляю, как вы будете счастливы, когда избавитесь от меня — безумного чертика из табакерки. Придурка, который так неудачно притворялся профессором. Трогайте!

Таня молча завела мотор. Вид у нее был весьма озадаченный.

* * *

— Краев, ты меня слышишь?

Голос прозвучал в самом ухе. Негромко, но отчетливо.

Николай вздрогнул и вспомнил все. Что он уже не в чумной зоне, а в Москве. И что барашек по имени Таня везет его в Шереметьево-2. Чтобы посадить на самолет и отправить в Германию. И что никаких шансов избежать этой мучительной депортации у него нет.

— Что? — Краев обшарил пространство вокруг растерянными глазами. — Кто это?

— Тише! Не ори! — внятно сказал голос. — Не говори ничего. Никто не должен знать, что я с тобой разговариваю.

— Что случилось? — Таня уже повернулась к нему. — С кем вы говорили?

— Ничего… — Краев помахал рукой. — Это я так… Спросонок.

— Вот и молодец, — сказал голос. — Молчи и слушай меня, Коля. Ты думаешь, что выбора у тебя нет. Я хочу дать тебе выбор. У человека должна быть возможность выбора. А ты уж сам решишь, что тебе делать.

До Краева наконец-то дошло. Голос раздавался из клипсы-коммуникатора, которую он прилепил к уху перед самым отъездом. И было в этом голосе что-то знакомое.

— У тебя есть две возможности, Николай. Первая: если ты разумный добропорядочный пожилой мужчина, ты не будешь брыкаться и дашь привезти себя в Шереметьево. Ты спокойно сядешь в самолет и улетишь в Эссен. И будешь вспоминать все, что случилось здесь, как бред сумасшедшего. Вторая возможность: если ты идиот, не думающий о собственном благополучии, ты сделаешь то, что я тебе говорю. И получишь шанс. Маленький, призрачный шанс снова испортить себе жизнь. Шанс вырваться из правильного комфортабельного мира и присоединиться к нам. И может быть, даже помочь нам. Это может показаться невероятным, но нам нужна твоя помощь. Решай. Даю тебе пять минут, чтобы подумать.

«Давила? Нет, это не его голос. Да и не стал бы он так делать — не тот он человек. Агрегат? Нет, конечно. Агрегат предал нас. Продал. Агрегат крайне заинтересован, чтобы меня вышвырнули из этой страны. Кто же это? Кто?!»

Краев все уже решил. Решил так, как только и мог решить. И теперь ерзал на сиденье, стараясь не выдать своего нетерпения. Косился исподтишка на Татьяну — не заметила ли чего? Нет, спокойно вела машину. Двигатель тихо завывал под капотом — старый бензиновый друг. Интересно, сколько еще осталось до аэропорта? Эй ты, в наушнике! Ты заснул там, что ли?

— Пока я не могу узнать, что ты решил. — Голос пробудился снова. — Но скоро я это узнаю. Слушай, Краев. Если ты решился, ты должен отключить маячок. Твоя машина снабжена устройством, посылающим радиосигналы. И те, кто высылает тебя сейчас за границу, могут следить за тобой. Кстати, такой же маячок имеется в твоем теле — я не знаю, где именно. Где-то под кожей. Потому тебя так легко нашли в чумной зоне. У тебя должен быть приборчик. Тот, который подарил тебе Салем. Надеюсь, его не отняли?

Краев поднял левую руку и посмотрел на часы. С виду — обычные механические часы, с маленьким калькулятором ниже прямоугольного циферблата. Это был подарок Салема. Последний подарок. Салем снял часы со своего запястья и отдал Краеву в подземелье — перед тем, как они вылезли на поверхность и пошли сдаваться. «На память, — сказал тогда Салем. — Береги эти часики. Глядишь, пригодятся»… Вот уже и пригодились.

— На правой поверхности часов, сбоку, есть небольшой паз. А в нем — рычажок. Нажми на него пальцем, отведи до упора вниз, а потом на себя. Пока не щелкнет. Ты понял? Повторяю…

Николай уже понял. Уже выполнил действие. Прислушался даже внимательно — не изменилось ли что-нибудь? Не перестал ли пищать проклятый силиконовый чип, запущенный куда-то ему под кожу. Но что он мог услышать?

Услышал. Услышал удовлетворенный вздох в наушнике и даже уловил радостные отдаленные восклицания — совсем уж на заднем плане. Человек, который давал указания Краеву, был не один. Там была целая команда. И все они переживали за Краева.

Кто это? Кто? Николаю не терпелось увидеть их. Убедиться в том, что он не одинок в этом мире.

— Молодец! — сообщил голос. — Я верил, что ты решишься. Ты отключил маячки. Правда, я теперь не вижу твою машину. Но приблизительно представляю, где она находится. Теперь все зависит только от тебя. Тебе нужно как можно скорее убраться с этой автострады. Иначе тебя выловят очень скоро.

«Да? Спасибо за совет! И как же я это сделаю? Выскочу на полном ходу и побегу, петляя, как заяц?»

— Сейчас отключи радио и коммутаторы своей сопровождающей. Нажми три раза кнопку «9» на калькуляторе. Быстрее, иначе ей прикажут остановиться! Быстрее!

«Ага. Вот кнопочка. Малюсенькая, черт бы ее побрал. Пальцем не попадешь. — Краев, покрываясь холодным потом, полез в карман пиджака. — Ручка, где эта проклятая ручка?! Вот она! Раз, два, три! Ф-фу…»

Татьяна недоуменно закрутила головой? постучала пальцем по сиреневой клипсе на своем ухе. Оглянулась на Краева.

— Музыка выключилась. Рихард, это вы сделали? Что вы там такое делаете?

— Ничего.

— Вы странно себя ведете! — воскликнула девушка. — Что вы там нажимали? Я все видела!

— Откуда я знаю, что у вас там случилось с вашей музыкой? — сварливо заявил Краев. — Может быть, батарейки сели?

— Какие батарейки? — Татьяна торопливо перестраивалась в правый ряд. — Все. С меня хватит. Вы опять ведете себя неправильно!

— Я всегда веду себя неправильно, — зловеще произнес Краев, доставая нож из-за голенища. — Я не могу вести себя правильно, овечка моя ненаглядная. — Нож щелкнул выскакивающим лезвием у самого бока девушки. — Потому что я не «правильный». Я — чумник! Поняла?

— Да, — пискнула девушка, едва не падая в обморок.

— Э! Милая! Не вздумай отпустить руль! Костей не соберем! Ровнее, ровнее давай! Дуй по правому ряду, и не дергайся — ограду зацепишь. Скорость не снижай. Вот, молодец!

Он положил левую руку ей на голое колено: Она болезненно вздрогнула от этого прикосновения. Нож находился теперь между бедрами девушки, внимательно заглядывал под ее короткую юбку острым своим кончиком.

— Не нравится, когда над тобой совершают насилие? — поинтересовался Краев.

— Не нравится, — буркнула Таня. Не так уж она была и труслива. Оправилась уже. Упрямо сжала губы, откинулась назад — подальше от ножа. Вела машину ровно и быстро. Быстрее, пожалуй, даже чем до нападения. Хотела поскорее добраться до аэропорта?

— Мне тоже не нравится насилие. А то, что ты везешь меня сейчас в это чертово Шереметьево, и есть самое настоящее издевательство. Насилие надо мной. В грубой, извращенной форме.

— Вы что, не хотите вернуться домой?

— Хочу. Только Эссен — не мой дом. Мой дом — Россия.

— Вы русский? — Да.

— Николай! — Голос снова зазвучал в ухе. — Сейчас будет авторазвязка. Надо будет съехать с виадука вправо, потом — по большому кругу, пока не будет указателя на «Справедливость». Там свернете и поедете по этой дороге.

— Вон виадук. — Краев показал рукой вперед. — Возьмешь вправо. Потом объясню.

В центре круга находился пост дорожной милиции. Инспектор стоял у дороги и провожал взглядом каждую проходящую машину. Таня могла затормозить, закричать, позвать на помощь. Могла, в конце концов, подать какой-нибудь знак — окно было открыто. И Краев ничего не сделал бы ей. Не мог он ударить ножом девушку. Не мог, и все тут. Он был чумником, но садистом он не был. И ему казалось, что девушка догадывается об этом. Однако она даже не повернула голову к инспектору. Аккуратно проехала мимо него, соблюдая положенную скорость.

— Поворачивай на «Справедливость», — сипло приказал Краев.

Повернула. Перед ними вытянулось ровное шоссе — прямое, как жирная карандашная черта, проведенная через сосновый лес и разрезавшая его пополам. Таня плавно нажала на газ и набрала скорость.

Краев перевел дыхание. А потом щелкнул кнопкой, сложил нож и убрал его в голенище сапога.

— Я догадывалась о том, что вы — не немец. — Таня бросила на него быстрый, любопытный и даже неравнодушный взгляд. — Догадывалась.

— Ты доложила об этом своему начальству?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Сама не знаю. Вы как-то странно действовали на меня. Мне вдруг показалось, что это будет стукачеством. Мне не хотелось предавать вас.

— Спасибо… Впрочем, они все равно знали, что я — русский. Знали с самого начала. Это они затеяли весь этот дурацкий спектакль с университетом. И ты оказалась невольной его участницей. Я сам выбрал тебя. Ты показалась мне человечнее, чем остальные твои сокурсники.

— Кто это — они?

— Они. Я думаю, ты знаешь их лучше, чем я. Специальные люди. Те, например, кто инструктировал тебя, как вести себя со мной.

— Там не было никаких специальных людей. Только наш куратор.

— Значит, он — один из них.

— Среди нас нет никаких специальных людей. — Таня упрямо качнула головой. — Вы не понимаете… У нас нет секретов друг от друга. Да, каждый человек у нас занимается своей профессиональной деятельностью и не стремится получить информацию о том, что к ней не относится. Но то, о чем вы говорите, не относится к обычной профессиональной деятельности. Существование «специальных людей», как вы выразились, подразумевает агрессивные действия по отношению к другим. Мы этим не занимаемся. Мы не так воспитаны. И наш куратор в том числе…

— Вы не воспитаны! Вы заражены! — Краев хлопнул ладонью по приборной панели — едва не отбил себе пальцы. — Заражены вирусом, сделавшим вас послушными исполнителями! Вы, бараны, живете в своем искусственном мире, считаете его идеальным и устойчивым! И даже не подозреваете, сколько людей — таких же русских, как вы, и все же агрессивных — прикладывает усилия, чтобы ваш мир не рухнул. Чтобы на вас, «правильных» баранов, не напали и не перебили вас, не перерезали на мясо!

— Почему вы, чумники, называете нас баранами? — В голосе девушки дрожало детское, почти плачущее негодование. — Чего вам не хватает? Мы дали вам все!..

— Это чумники дали вам все! Дали вам жизнь, которую вы не способны защитить! Дали свободу, хотя вы самой природой предназначены для безропотного рабства. Да, так случилось, что девять десятых обитателей страны превратились в одночасье в неагрессивных интеллектуалов, холодных, как рыбы! Оставшиеся десять процентов — те, кого вы называете чумниками — оттащили вас от края смертельной пропасти. Ценою собственной свободы. Чумники пытались установить равновесие в этой стране. Но нас обманули. Обманули всех! И чумников, и вас, «правильных»! Чумников ложно обвинили в заразности, заперли в зоны, посадили на прочную цепь иммунозащиты. Но чумники хотя бы имеют право на то, чтобы догадываться о происходящем. Вас лишили даже этого! Днем и ночью вас кормят по вашему «Телеросу» убедительной брехней, и вы жрете это, сидите вперив свои красивые очи в экран, как наркоманы! Вы уверены, что принесете доброту и любовь остальным странам и те воспримут это безропотно. А Россию боятся! Стоит только миру узнать, что Сверхдержава — это колосс на глиняных ногах, и мир обрушится на нее всей своей мощью. Всей своей агрессией, которую вы так не любите.

— К-кто это? — Таня едва заметно заикалась от волнения. — К-кто всех обманул?

— Не знаю. Точно не знаю. Тот, от кого я получил эту информацию, — тоже обманщик. Я чувствую это. Чувствую, что что-то здесь не так, но пока не знаю, что именно. Но я хочу узнать правду! Ради этого я и приехал в Россию. Только из-за этого я рискую своей единственной, только одному мне нужной шкурой.

— Вы знаете, куда мы едем?

— Едем туда, куда я скажу, — отбоярился Краев. Не хотелось ему сейчас врать — говорить, что он не имеет ни малейшего понятия о том, куда они мчатся на скорости сто восемьдесят километров в час. — Да, вот еще что, Таня. Мне не хочется больше удерживать тебя здесь. Ты не заложница. Останови машину и вылезай. Здесь не так далеко до Москвы — доберешься без труда. Дальше я поеду сам.

— Не остановлю, — заявила она, и не думая сбавлять скорость.

— Почему?

— Вы не умеете толком водить машину. Во всяком случае, так хорошо, как я. Это так?

— Так, — вынужден был согласиться Краев.

— Вы не сможете ехать так быстро. Вас догонят. Или не справитесь с управлением и перевернетесь где-нибудь на повороте. Я буду везти вас, пока вы меня не выгоните. Вы можете сделать это когда захотите. У вас для этого есть нож. Очень красивая финка.

— Не выгоню, — буркнул Николай. — А ты ничего, Танюшка… С характером. Жми. У тебя хорошо получается.

Девчонка была просто асом вождения. Интересно, где ее этому научили?

— Меня научили ездить на курсах повышенной сложности, — пояснила Таня, словно прочитав его мысли. — На нашем факультете все проходят такие курсы.

— А что вы еще изучали там? Приемы самообороны? Боевые искусства?

— Нет, конечно. — Она улыбнулась. — Мы же не способны нападать. Мы умеем только быстро удирать и ловко уворачиваться. Этому нас и учат.

— Бедные барашки.

— Co временем все в мире станут такими. И не надо будет ни от кого бегать. Вам что, нравится, что вас преследуют?

— Не знаю… Может быть, даже и нравится.

— Вы глупые, чумники.

— Мы — идиоты. По сравнению с вами — мы идиоты. Только нам приходится вас защищать.

— Спасибо!

— Не за что.

Краев достал сигарету и задымил, стряхивая пепел в окно.

* * *

Сколько они мчались так? Краев не знал, сколько километров они пролетели. Он только отметил, что это заняло два часа. Два часа, десять резких поворотов, сделанных по команде голоса из наушника. Краев понятия не имел, где они находятся. Таня, похоже, тоже. Главное, что их не догнали. Не было никаких признаков погони, и все тут.

Широкая асфальтовая дорога, по которой они продвигались, превратилась в грунтовую. Краев даже не думал, что в России еще сохранились такие. А уж для Тани все это было просто неведомой экзотикой. Шлейф коричневой пыли волочился за автомобилем и покрывал непроницаемым слоем заднее стекло. Татьяне и Николаю повезло, что ехали они не на игрушечном эмобиле с его низким дорожным просветом, предназначенным для идеального дорожного покрытия. Впрочем, «бээмвэшке» тоже приходилось нелегко. То и дело цепляла она днищем камни, безобразно вросшие в дорогу, скрежетала по ним, жалуясь на жизнь. Мотор выл уже не ровно, а как-то надсадно, словно оплакивал жалкую свою судьбу. Таня чихала от пыли, постоянно включала «дворники», чтобы очистить лобовое секло, и все же мужественно тащилась вперед и вперед.

— Сейчас будет лес, — сообщил голос. — При въезде в лес — старый ржавый шлагбаум. Подними его и въезжай.

Кряжистые сосны обступили дорогу, взломали ее своими могучими корнями. Сколько лет не ездили по этой заброшенной тропе? Высокая трава почти скрывала еле заметные желтые колеи.

— Стой здесь, — сказал Краев. — Пойду открою шлагбаум.

Он выполз наружу, едва разогнув затекшие ноги. Голова его гудела. Шлагбаум со скрипом пополз вверх и заклинился. Краев дергал его с остервенением, острые обломки ржавого металла впивались в его ладони.

«Хватит, — наконец решил он. — Достаточно, чтобы машина проползла».

Он посмотрел на машину, стоявшую метрах в пяти от него, и сердце его дало испуганный сбой. Он вспомнил, что забыл сделать. Забыл забрать с собой ключ зажигания. Склеротик старый! Мотор работал, и Краеву показалось, что Таня всматривается вперед сквозь пыльное стекло.

Она могла удрать. Удрать без малейшего труда.

Краев не спешил, когда шел к машине. Спешить было бесполезно. Она могла врубить задний ход, промчаться задом сто метров, резко развернуться и послать ему на прощанье последний сизый выхлоп газов. Она могла бы сделать это легко. И он не догнал бы ее. Куда ему было спешить?

— Ты могла удрать, — сказал он, шлепаясь на свое сиденье. — Я забыл вынуть ключ. Почему ты не уехала?

— Куда едем? — спросила она, не повернув к нему головы:

— Почему ты не удрала от меня?

— Куда едем?

— Прямо. — Краев махнул рукой. — Не зацепи крышей эту древнюю железку.

— Не зацеплю.

Зацепила, конечно. Машина задержалась на несколько секунд, с ревом пробуксовывая задними колесами. А потом ржавая труба шлагбаума оторвалась, с грохотом прокатилась по крыше несчастного автомобиля, хрястнула по багажнику, оставив на нем вмятую рану, и исчезла в облаке пыли. Освободившийся «БМВ» рванул вперед — так, что Таня едва успела затормозить перед деревом.

— Неплохо, — пробормотал Краев, оглядывая свежую трещину на боковом стекле. — Порча государственного имущества. Ладно, если что — вали все на меня. На мне и так до черта всего висит. Пару лет добавят. Будешь мне в тюрьму передачки носить?

— У нас нет тюрем.

— У вас — нет. Зачем вам тюрьмы — вы же ничего не нарушаете. А вот для чумников — есть. И не тюрьмы, а кое-что похуже.

— Неправда.

— Слушай, девочка! — громко сказал Краев. — У меня на глазах убили хорошего человека. Чумника. Случилось это не далее как вчера. И убила его полиция. Так что не надо мне рассказывать сказки. Я знаю все лучше тебя. Поехали.

Ехать пришлось недолго — километра два. Дорога совсем уже кончилась, исчезла в зарослях крапивы. И когда Таня совсем уже отчаялась продираться сквозь проклятую траву, из кустов бесшумно появился человек. Он был одет в защитную зелено-пятнистую форму. Лицо его закрывала светлая матерчатая маска с прорезями для глаз. В руках человек держал не какой-нибудь жалкий электрошокер, а здоровенный армейский пулемет-карабин с подствольным гранатометом.

— Это наш человек, — сообщил голос. — Делай то, что он скажет. До скорой встречи, Коля. Пока все идет отлично.

Человек остановился, не дойдя до машины пару метров. Направил свое оружие прямо на Таню. Девушке, в жизни не видевшей настоящего огнестрельного оружия, по законам жанра полагалось бы съежиться от страха. Однако она открыто, даже с вызовом смотрела на лесного человека. Может быть, она не догадывалась, что одного выстрела из такой пушки хватило бы, чтобы разнести «БМВ» на отдельные обгоревшие запчасти? Краеву стало не по себе. Почему он решил, что голос, отдававший ему приказания, дружеский? Никаких оснований для такого вывода не было. Да, обладатель голоса знал Салема. Ну и что? Может быть, они захватили?таки Салема и теперь использовали знание о его приборе, чтобы получше подставить Краева? Чтобы заманить в этот глухой лес и прикончить здесь без свидетелей. А Таня? Таня не в счет. С такими свидетельницами долго не церемонятся.

— Ты кто? — спросил человек.

— Таня, — сказала девушка.

— Тебя не спрашивают. Там, рядом с тобой, кто?

— Рихард Шрайнер. То есть… Я не знаю, как его зовут на самом деле.

— Николай, это ты?

— Да! — крикнул Краев, раздумывая, не поднять ли для пущей безопасности руки. — Это я! Я могу дать вам свою карту!

— Морду, морду свою из машины высунь! У вас стекла все в пыли — ни черта не видно.

— А!.. — дошло до Краева. — Сейчас.

Он приоткрыл дверцу, цеплявшуюся за траву. Неловко выпрыгнул прямо в крапиву и встал там, морщась от прикосновений жгучих листьев. Человек шагал к нему, давя зеленые стебли.

— Что-то ты переменился, — сказал он. — В последний раз ты был в очках и прическа у тебя была другая. И помолодел ты, братец, как-то резко!

— Что ж поделаешь. Оздоровительный эффект. — Краев развел руками, показывая на сосны. — Свежий воздух, лес. Парное молоко. Мескатоник…

— Ладно. Пойдет. Что там за медуза в машине?

— Это со мной.

— Эй, ты! Выйди из машины.

Таня открыла дверцу, сделала ловкий прыжок, перемахнув через крапиву, и разом очутилась на ровной полянке. Стояла там, симпампулечка, поправляла платьице, прилипшее к телу. Человек тут же направил на нее карабин.

— Ты кто такая?

— Я баран, — заявила девушка. — Я «правильная» овечка, неспособная к агрессии. Не могу дать по морде даже такому наглому грубияну, как ты. Поэтому ты опусти свою базуку, джанг! А то еще стрельнет ненароком.

— Хорошая девочка, — констатировал человек. — Воспитанная. Ладно, возьмем ее с собой.

— У меня чемодан в багажнике, — сказал Краев. — Можно я его возьму?

— Бери.

Краев извлек чемодан. Самое дорогое, что там было, — жилетка со спаривающимися обезьянками на спине. Жилетка, которую выбрала для него Лиза. Краев не расстался бы с этой одежонкой ни за что на свете.

— Ну вот и все. Куда теперь?

— Вперед. — Человек махнул стволом, показывая направление. — Сперва ты, потом она. Я пойду за вами. Бежать не пытайтесь. Медведи задерут — тут их до черта.

Они прошли метров двадцать, когда Николай обернулся к своему конвоиру. Он вспомнил кое-что.

— Слушай, — сказал он. — А машину-то зачем оставили? За мной погоня шла. По этой тачке сразу разберутся, что я где-то тут высадился. Перегнать ее надо в другое место.

— Перегнать? — Парень почесал стволом лоб. — Ты прав, надо. Сейчас мы ее перегоним. Уши заткните.

И шарахнул, почти не целясь, из гранатомета. Краев не успел даже зажмуриться. Красный раскаленный шар вспух на месте, где только что находился «БМВ». Вспух, раздулся, как гигантский клещ, в долю секунды всосавший в себя тысячи литров крови, и лопнул. Краев успел прижать ладони к ушам, но гулкий звук ударил все же по барабанным перепонкам, едва не свалив Краева на землю. Он ожидал увидеть летящие в разные стороны обломки, деревья, вспыхивающие, как факелы, разгорающиеся в лесной пожар. Но ничего подобного он не увидел. Только черное выжженное пятно на земле. И резкий запах серы — как послание из ада.

— Хватит таращиться, — сказал человек. — Пошли. Нас ждут.

Глава 2

ЛЕСНАЯ ДЫРА

— Сюда. Быстро, — сказал человек в зеленой форме и показал стволом на землю — чтобы никаких сомнений не было, куда именно.

Ага. Ну, все ясно. Лечь на землю, мордой в траву. Руки на голову. Зажмурить глаза, оскалить зубы. Может быть, даже пустить от страха струйку — в последний раз удобрить землицу. Сделать последнее дело в жизни — маленькое, но хорошее. И считать, конечно. Считать еле уловимые шаги. Шаги человека, который отходит назад, чтобы прицелиться и влупить по тебе из гранатомета. Превратить тебя в газообразное состояние.

— Я не лягу, — хрипло сообщил Краев. — И она тоже. Стреляй как есть. Посмотри в наши глаза перед смертью.

— Ты совсем сбрендил, Коля — поинтересовался человек. — Ты что, решил, что я вас расстреливать сюда привел?

— А что, нет?

— Чума тебе в глотку! — выругался парень. — Это бараны на тебя так дурно действуют? Или ты под дурака косишь?

— Сам ты баран: — заявила Таня. — Тебя бы под прицелом подержать, ты бы и не так сбрендил!

— Я уже пять лет под прицелом гуляю, — огрызнулся человек. — Так, слушайте меня! Быстро встаем на этот хренов кусок земли! Предупреждаю — это лифт! И если какая-нибудь хренова баранина испугается и вздумает побежать, когда лифт начнет двигаться, то обещаю — влеплю пулю в задницу.

Он встал на одному ему известный пятачок земли и замер, широко расставив ноги. Краев и Таня скромно встали рядом.

Ага. Знакомая конструкция. То же самое, что было в подземелье у Агрегата, только замаскировано травкой-муравкой. И опять трое пассажиров — неизвестный тип в роли Салема, Таня в роли Лизы и Краев в роли Краева. Сейчас начнет дергать и трясти. Потом погаснет свет. А потом, глядишь, разденут и погонят в душ. Что было бы весьма кстати после такой пыльной дороги. Интересно, Таня заглянет ко мне в кабинку, чтобы потереть спинку? Вероятно, нет. И слава Богу. Мне нужна только Лиза. Милый мой Лисенок — где ты теперь?…

Эта конструкция работала сходно. Только, в отличие от заплесневевшего лифта в городе чумников, эта была в полной исправности. Краев не успел моргнуть глазом, как все трое оказались внизу. В длинном прямом коридоре, неплохо освещенном голубым сиянием лампочек-спотов в потолке.

А с дальнего конца коридора навстречу Краеву двигалась долговязая нескладная фигура. Краеву была знакома эта походка. Этот человек всегда передвигался так, словно находился в третьей стадии опьянения. Болтающиеся руки, мотающаяся из стороны в сторону голова. Человек качался при ходьбе, как при четырехбалльной морской качке. Для полноты картины должны были также наличествовать оттопыренные уши, позаимствованные, вероятно, у маленького слона, тонкие бледные губы и крючковатый нос.

Человек шел вперед, и Краев убеждался, что все имелось в полном комплекте — и уши, и губы, и нос соответствующих форм. Глаз, правда, сохранился только один — второй был прикрыт черной пиратской повязкой. И физиономия постарела — этот человек всегда был склонен к морщинообразованию, а теперь лицо его и вовсе изошло тектоническими складками. И все равно это был он — собственной персоной. Бессонов.

— Привет, Коля! — Бессонов раскрыл руки, очевидно ожидая, что Краев кинется к нему в объятия. — Господи, как давно я тебя не видел! Слушай, ты прекрасно выглядишь, старина! Ну просто мальчик! Твоя Германия пошла тебе на пользу.

— Здравствуй, Люк, — растерянно произнес Краев. — Ты здесь? А что ты здесь делаешь? Я думал, ты там, с ними…

— С кем — с ними?

— С Давилой и прочей компанией.

— Нет. — Голова Бессонова моталась, рот разъехался в улыбке от уха до уха, обнажив редкие, частично золотые зубы. — Я давно не с ними, Коля. Ты был не дурак, Коля, — ты свалил первым. Я сбежал лишь через несколько месяцев после тебя. И мне это далось гораздо труднее. Они, правда, помнят обо мне. Не могут забыть почему-то. Но только вот не могут найти меня, старого пакостника. Пока не могут.

С этими словами Бессонов преодолел расстояние, оставшееся между ним и Краевым, и облапил Николая тощими, обезьяньими руками. Обнимаемый Краев стоял и моргал глазами. Он не мог сказать ничего, потому что не знал: верить тому, что слышит, или нет.

Леонид Бессонов был одним из его лучших друзей — еще в дочумном прошлом. В компании Бессонова звали Люком в честь Люка Бессона, почти однофамильца, известного французского кинорежиссера. Люк Бессонов славился не только экстравагантной внешностью Кощея Бессмертного. Он был также талантливым психологом, специалистом по заглядыванию в человеческие умы. Он аккуратно и умело вскрывал души, спрятанные в жесткие консервные банки комплексов и стереотипов. Он коллекционировал и систематизировал пороки и достоинства. Он раскладывал характеры по полкам и прикреплял к ним маленькие ярлычки с номерами. Он препарировал неразрешимые проблемы на глазах у их обладателей, расчленял их на отдельные части и показывал, как с ними справиться. И самое главное: он составлял тесты. Хитроумные анкеты, кажущиеся простыми столбцами предложений, слов или странных геометрических фигур, которые нужно было отметить или не отметить крестиками. Это казалось совершенно безобидной игрой. Но Краев знал: ничто не могло укрыться от всевидящего взгляда бессоновских тестов, проникающих до самых глубинных слоев человеческой психики, как излучение урана. Тесты были уникальной технологией Бессонова. Никто не знал, как он их составлял, каким образом расшифровывал. Но они раздевали человека до самых костей.

Каким был Бессонов в жизни? Приятным, безусловно. Профессионал общения с людьми, он мог найти подход к любому. Но Николай знал: Бессонов никогда не был лицемером. Он давно перешагнул через ту стадию собственного развития, когда лицемерие могло добавить что-то к освоению окружающих его человеческих ресурсов. Бессонов был неординарным интеллектуалом, но умудрялся оставаться в этой жизни естественным и свободным человеком. Он видел глубинную грязь, накопившуюся в душах людей, но не делал из этого трагедии. Он был ироничен, но никогда не использовал свое выдающееся чувство юмора в качестве оружия нападения. Его некрасивая телесная оболочка не отталкивала людей — светлая аура прикрывала ее и делала Бессонова одним из самых лучших собеседников на свете.

Таким вот был Люк. Краев сам привел его в команду Давилы. Это было необходимо прежде всего самому Николаю Краеву. Он хотел удостовериться, что совершил правильный поступок, согласившись войти в эту компанию, работать с этими людьми. И Бессонов не отказался. Краев был окрылен тогда решением Бессонова — он знал, что старый добрый Люк не может ошибаться. Именно Люк нашел того, кто являлся теперь самым влиятельным человеком в мире. Выбрал Петра Ивановича Волкова среди сотен писателей — анонимных кандидатов, не подозревающих, для чего им пришлось заполнить шелестящие листы анкет. И вот оказывается, что Бессонов ушел из команды. Да что там ушел — удрал и до сих пор скрывается в лесном подземелье. Ну да, Давила ведь не был его близким другом. Его не выпустили бы из России, как Краева. Что ему оставалось делать? Только уйти в подполье.

— Как же так, Люк? — грустно пробормотал Николай. — Как ты мог так ошибиться? Ты же никогда не ошибался… Почему ты сразу не понял, что кончится этим? Ладно, я — дурак, параноик… А ты должен был понять…

— Э, нет, милый мой! — Бессонов отстранился, покачал узловатым пальцем перед лицом Николая, не переставая улыбаться. — Передо мной стояла простая и ясная задача — выбрать оптимальную кандидатуру из тех, кого вы мне предложили. И я с этой задачей справился блестяще. Разве плох наш президент? Умен, даже мудр. Интеллигентен. Спокоен. Обладает твердым, но не жестоким характером, умеет находить компромиссы и в то же время проводить собственную линию. Достаточно демократичен. Любим народом — не показушно, а истинно. Это замечательный президент, Коля! Нам очень повезло. Повезло…

— Ну так в чем же дело? Почему ты сидишь в этой земляной дыре? Почему ты не пойдешь к этому замечательному президенту и не скажешь: «Здравствуйте, Петр Иванович! Это я, Леонид Бессонов. Вы должны меня помнить». И он, конечно, тебя вспомнит — не сможет не вспомнить человека, который ткнул в него корявым пальцем и сказал, что именно он станет президентом. И конечно, обеспечит тебя теплым местечком у себя под боком. Или, по крайней мере, предоставит тебе свободу…

— Есть одна проблема, — сообщил Бессонов. — Маленькая, я бы сказал, проблемочка, не дающая мне возможности осуществить твое гениальное предложение. Дело в том, что я считаюсь повстанцем. Точнее, лидером повстанческого движения на территории Российской Федерации.

— Считаешься? А на самом деле как?

— А на самом деле так оно и есть. Поэтому президент не может предоставить мне свободу большую, чем у меня есть. Он может только отнять ее у меня. А я, Коля, люблю свободу. Есть у меня такая слабость.

Подозрительный шум раздался в конце коридора — там, откуда только что появился Бессонов. Шум перешел в топот быстрых ног — и вот уже к Краеву неслась знакомая фигурка, летела, почти не касаясь земли. Она умела летать. Она бросилась на него, чуть не сшибив с ног Люка, некстати оказавшегося на пути, и повисла у Краева на шее. Николай стоял и сопел носом. Скупая мужская слеза почти вытекла с его правого глаза, но он заморгал ее быстрым движением века и отправил обратно в слезный канал.

— Ты живой. — Лиза внимательно осматривала Краева, даже, кажется, обнюхивала его — не попахивает ли мертвечинкой? — Живой. И ты — здесь. Я не верила. Я думала, что все будет гораздо хуже. Я думала, тебя расстреляют прямо там, около машины.

— Нет, что ты, Лисенок. Это не входило в их планы. — Краев крепко держал Лизу за руку — все еще боялся, что она вдруг снова исчезнет. — Я только не могу понять — почему эти сволочи пытались убить вас? Убить без суда и следствия? Приволокли с собой полумеха…

— Они решили, что мы — повстанцы. — Салем подходил в развалку, держа на плече длинный металлический ствол — то ли огнемет, то ли даже портативную ракетную установку. Диана следовала за ним. — Или что мы имеем склонность к тому, чтобы стать повстанцами. Наша группа давно была у них на плохом счету. Короче говоря, с нами решили не церемониться.

— А теперь? Что теперь? Вы по-прежнему утверждаете, что вы — не повстанцы?

— Нет в России никаких повстанцев. — Высокая фигура Крюгера выросла за спиной Салема. — Есть только люди, которые владеют информацией в различной степени. Информацией о том, что происходит в этой стране на самом деле. Тот, кто знает слишком много, и есть самая нежелательная личность для тех, кто занимается профессиональным оболваниванием. Обараниванием. Не знать ничего лишнего — вот лучший способ жить в этой стране безбедно и безопасно. Животрупы ненавидят «правильных» и мечтают пустить их кровушку широкой рекой. Террористы и подпольные эмигранты шуруют по бараньим городам, спасаются от метаморфов из Инкубатора, которые охотятся за ними, как гончие псы. Иногда террористы убивают этих полумехов, параспосов, бегунов-долгоногов. Убивают и вставляют им в глотки цветочки зверобоя, потому что верят, что таким образом окончательно прерывают их жизнь. Но они не опасны — ни животрупы, ни террористы, ни эмигранты. Потому что деятельность их питается мифами, созданными ими же самими. Их нетрудно выловить и переделать потом в Инкубаторе в тех же метаморфов. Опасен тот, кого переделать уже нельзя. Тот, кто владеет настоящей информацией. С такими не церемонятся. Их не отлавливают. Их просто убивают.

— Как вы попали сюда? Вы знали Бессонова раньше? Почему вы молчали? Почему не сказали мне?

— Мы не знали о нем ничего. А если бы и узнали — не поверили бы ему. Бессонов вышел за территорию лжи. А мы еще тешились своими мифами — последними из возможных.

— Это я привел их сюда, — сказал тип в защитном костюме, тот, что конвоировал Краева и Татьяну. — Ребятки оказались в беде. В четвертой зоне их переловили бы, как мышей. Кроме того, я решил, что они созрели. Вполне созрели для того, чтобы попасть в Лесную Дыру. Твое появление, Краев, стало катализатором их прозрения. Я связался с Бессоновым и получил разрешение на их транспортировку. Через восемь часов они уже были здесь.

Человек снял свою матерчатую маску одним движением руки и кинул ее в сторону. Ухмыльнулся в светлую бороду, подмигнул Краеву.

— Савелий! Ты?

— Я. Что, все еще думаешь, что я тебя расстреляю?

— А Вася? Он тоже…

— Тоже. Он остался в четвертом врекаре. Присматривает за порядком.

— И много вас здесь, в этом убежище?

— Немного. — Люк улыбался. — В основном я. Это моя резиденция. И я принимаю здесь гостей. Наши люди есть везде.

— Ваши люди — это чумники?

— Чумники. И не только. Всякие люди.

— Не чумники? То есть «правильные»? Но как же они могут быть вашими людьми? Ведь они же…

— Кто они? Бараны? Ты это хочешь сказать? Нет никаких баранов. Вот, к примеру, она. — Бессонов показал на Таню. — Она, по твоим понятиям, барашек. Человек, неспособный к агрессии. Но на самом деле она склонна к поступкам, никак не укладывающимся в нормы, предписанные официальными рамками. Больше того скажу тебе — в определенных условиях она способна засветить тебе в морду так, что мало не покажется!

— И что же это за условия?

— У меня затекли ноги, — сообщил Люк Бессонов. — К тому же тут дует сквозняк и пронизывает мои старые кости. Вам, молодежи и псевдомолодежи, этого не понять. Посему предлагаю прервать скоропалительные дебаты и прошествовать в более удобное место. В Лесную Дыру. Там каждый получит то, что хочет. Я — теплый шерстяной плед на колени. Таня — горячий душ, кофе и сандвич с курицей. Савелий — возможность выспаться. Крюгер и Диана получат по стаканчику напитка — прохладительного или горячительного, в зависимости от их желания. Салем — доступ к компьютеру. А вы, Николай и Елизавета, получите отдельный номер. Это мой личный подарок. Я думаю, что вам будет что обсудить. Мы соберемся вечером в моей кают-компании. И тогда ты, Коля, получишь ответы на свои вопросы. Может быть, ты даже узнаешь то, что никогда бы не пришло тебе в голову самостоятельно. Потому что правда имеет свойство быть настолько невероятной, что вымысел кажется рядом с ней сухой и непререкаемой догмой. Адью, друзья. До встречи.

Бессонов поплелся вдаль, раскачиваясь и цепляясь руками за стены.

Сколько лет ему было? Пожалуй, уже за шестьдесят. Краев стоял и смотрел ему вслед, обнимая за плечи Лизу. Ему снова пообещали сказать правду. ВСЮ ПРАВДУ. Правды, как таковой, в этом мире не существовало — Краев уже давно убедился в этом. Но он надеялся хотя бы получить новую информацию. Информацию, более пригодную для использования, чем ту, что подсовывали ему до сих пор. Он надеялся на это. И боялся этого.

Глава 3

НОВАЯ ПРАВДА

Лесная Дыра оказалась намного симпатичнее и удобнее, чем подземелье Агрегата. И это понятно — много ли нужно было Агрегату, намертво привинченному к своему постаменту? Здесь же, в убежище Бессонова, трудно было представить, что ты находишься под землей. Это напоминало даже не комфортабельную гостиницу, а просто дом. Огромный двухэтажный дом — правда, без окон, зато оснащенный по последнему слову техники. Как объяснил Бессонов, на нижнем этаже находились лаборатории, мастерские и технические службы. На втором, верхнем этаже — жилые комнаты, кухня и даже спортзал.

Бессонов собрал своих гостей в месте, напоминавшем небольшой лекционный зал. Правда, вместо кафедры он водрузил на возвышающийся помост кресло. Сидел там закинув ногу на ногу, смотрел на своих слушателей единственным глазом — несколько свысока и все же ласково. Остальные расселись на диване, сделанном в виде полукруга. Все волновались, никто не ожидал, что встреча будет выглядеть именно так — как занятие профессора со студентами.

— Не смущайтесь, друзья мои. — Бессонов улыбнулся тепло и обаятельно — так старый вампир улыбается молоденькой девушке перед вечерней своей трапезой. — Я прекрасно представляю, что каждый из вас знает что-то об окружающей вас специфической среде, называемой Сверхдержавой. Даже более того — каждый из вас составил собственное мнение на этот счет, и изменить его будет не так-то просто. Поэтому я начну с простого вопроса и задам его самому старшему из вас. Николай, что ты можешь сказать о ситуации в стране? Коротко, в двух словах?

— Это болезнь, — сказал Краев. — Во всем виновата болезнь. Наверное, это наказание Божие — якутская лихорадка. Вирус сидит во всех нас. Я не знаю, кому больше повезло — тем, у кого вирус пролез в гены, или тем, у кого этого не случилось. Первые обречены на беззащитность. Вторые — на вымирание, если им вовремя не будет сделана иммунозащита. А государство обречено на ложь. И я в принципе могу понять это государство. Оно сделало все, чтобы спасти людей от чумы, — оно вакцинировало все население страны. Но эта мера была только первым шагом. Теперь государственная машина делает следующие шаги, чтобы спасти свою страну. Оно вынуждено лгать — чтобы, с одной стороны, сохранить равновесие между чумниками и «правильными» и, с другой стороны, не выдать эту тайну внешнему миру. Ложь во имя спасения. Вот, пожалуй, и все.

— Отлично, Николай. Для нескольких дней частного расследования — просто отлично! А теперь позволь тебя спросить: почему ты сбежал из этой страны восемь лет назад? Только честно.

— Не хотел делать прививку, — честно ответил Краев.

— Почему?

— Не знаю. Чувствовал, что что-то не так.

— А теперь тебя вакцинировали?

— Да. Давила собственной рукою вкатил мне в загривок дозу вакцины.

— Молодец Давила! — Бессонов хватил себя кулаком по колену. — Заразил бывшего своего лучшего друга! И после этого, наверное, еще щебетал тебе о том, как рад тебя видеть? И о том, как замечательно, что ты вернулся?

— Как — заразил? — Неясная догадка ледышкой скользнула в душу Краева.

— А так. До того как тебе сделали прививку, организм твой был чист. Не было в нем никакого вируса.

— Это понятно… Но при чем тут прививка? Вирус — вот он, летает в воздухе! — Краев помахал руками. — Передается воздушно?капельным путем. Все мы заражены. Прививка — это просто чтобы я не сдох. Чтобы все мы не сдохли…

— Мне прививку не делали, — четко проговорил Бессонов, скрестив руки на груди. — И, как видишь, я не сдох. И не собираюсь. Давиле тоже не делали прививку. И Домогайко не делали. И люди из чумной полиции, которые стреляли в вас, — они тоже непривитые. Они не бараны и не чумники. Они просто люди. Всем тем, кто реально управляет этим государством, прививку не делали. Они оставили себе, избранным, возможность быть просто людьми. Быть агрессивными и в то же время не сидеть в чумных зонах на игле «иммунозащиты».

— Но почему же они не заражаются якутской лихорадкой?! У них что, есть какие-то особые методы профилактики?

— Вирусом якутской лихорадки нельзя заразиться, — четко проговорил Бессонов. — Нельзя, потому что такого вируса не существует. И никогда не существовало в природе.

— Подожди, Люк… — Краев чувствовал, что его затягивает в яму, заполненную гнилостной вонючей жижей — такой грязью, в которую ему еще не приходилось вляпываться. — Но ведь «правильные»… У них же изменен генетический набор. И это изменение — действие вируса…

— Все правильно. Есть вирус, который изменяет геном человека. И делает человека послушным чужой воле. Только этот вирус не передается от человека к человеку. Он вообще не заразен. Единственный способ, которым можно подцепить этот вирус, — подставить свою шею под инъектор. И получить дозу «прививки». На самом деле это не прививка, Коля. Это штамм вируса.

— То есть как?… — Краев схватился за шею. — Они мне не прививку, а сам вирус впрыснули?

— Именно так, Коля. И не тебе одному. Эту гадость ввели всей стране. Этот вирус был создан в лаборатории искусственным путем. Уточняю — в лаборатории твоего старого знакомого Эдуарда Ступина. Этот микроорганизм — настоящее произведение искусства. Того искусства, которое называется генной инженерией. Эдик назвал этот вирус СЭМ — в честь себя, любимого, Ступина Эдуарда Михайловича. СЭМ делает сознание податливым, как пластилин. Добрый дядя врач впрыскивает в твою кровь вирус, гладя тебя по головке. И ты еще благодарен ему за то, что он спас тебя от чумы, которой никогда не было. Три дня уходит на то, чтобы вирус размножился, распространился по всему твоему организму и изменил твои хромосомы. И всего лишь через три дня ты становишься милым и послушным мальчиком. Готовым полуфабрикатом для восприятия чужой воли.

— А чумники? Как же они?

— Им тоже впрыснули вирус. И он точно так же встроился в их гены. Только у чумников есть один маленький дефект — они не поддаются внушающему, кодирующему излучению. Тому излучению, которое все россияне получают через «Телерос». Это не особенность генного набора чумников — скорее особенность их психологии. У чумников слишком сильная воля, слишком выраженная индивидуальность. Сознание их шутя справляется с подсознательным давлением вируса, который призывает подчиняться…

— Подожди! — Салем поднялся в полный рост, поднял руку. Физиономия его побагровела от возмущения. — Мне кажется, что ты пудришь нам мозги, профессор. Я был там. Был в городах, где резвилась чума. Эпидемия ползла от дома к дому, и люди дохли как мухи.

— Много ты видел умерших от якутской лихорадки?

— Немного, — сказал Салем, несколько смутившись. — Но видел. Просто мы не давали этой заразе расползтись. Мы отлавливали всех и делали им прививки. Но я слышал, что в тех городах, куда мы опоздали, вымерли все поголовно.

— Ага, поголовно, как же! Я сам видел, как Давила давал указания. Он не прятался от меня, потому что я был в полном курсе происходящего. Я даже был одним из участников разработки этой сложной программы. Давиле приносили сводки — сколько человек умерло за день в каждом городе Сибири. И я видел, как Давила с удовольствием пририсовывал по два нолика к каждой однозначной цифре. Там, где от болезни скончались пятеро, получалось пятьсот. В таком виде все это шло и в прессу, и на телевидение. Более того, в левых газетенках и в Интернете специально нанятые придурки нагнетали истерию — мол, истинные цифры умалчиваются и в действительности погибших на порядок больше…

— Но люди все-таки умирали от чего-то!..

— Это была эпидемия гриппа. Жуткого гриппа, новой гонконгской разновидности. Эпидемия пришла в Сибирь из Китая. С нее все и началось. — Бессонов встал из кресла, зашагал по помосту, как взволнованный журавль. — Давила воспользовался этой эпидемией, чтобы испытать свою тайную биологическую технологию. Вирус СЭМ, который вводился под видом прививки, был создан Ступиным еще за год до того, как началась президентская кампания. Ступин много лет работал над противогриппозными средствами. Первоначальная его идея была такой — создать вирус с генным набором, близким к структуре одной из человеческих хромосом. Вывести такой микроорганизм, который не мог бы терпеть других вирусов в теле человека и убивал бы их, как нежелательных конкурентов. И Ступину удалось создать такой штамм! Это было универсальным противовирусным средством — до сих пор в мире такого не существовало. Эдик испытал свое чудесное лекарство на животных и в тот момент, когда Давила схватил его за руку, пытался загнать его за границу.

— Помню я этот момент, — пробормотал Краев. — Давила выглядел так, словно сорвал жирнейший куш. Так оно и оказалось.

— Жуков изолировал Эдуарда от внешнего мира, — продолжал Бессонов. — Посадил его работать в каком-то секретном учреждении. Снабдил его самой лучшей аппаратурой. И самое главное — предоставил ему человеческий материал. Эдик был безумно счастлив, что в первый раз в жизни может испытать свой биопрепарат на людях. Естественно, первыми подопытными были заключенные, причем самые мерзкие — отпетые убийцы. И тут обнаружилось уникальное побочное действие препарата, которое, естественно, никак не могло выявиться при опытах на крысах. Убийцы становились смирными и послушными, как отличники с первой парты. У них значительно снижалась агрессивность.

— Снижалась или исчезала совсем? — поинтересовался Крюгер.

— Снижалась. И самое главное — они становились в десять-двадцать раз восприимчивее к гипнозу, чем обычные люди. Вот так-то, дорогие мои слушатели. Противовирусный препарат оказался отличным средством для исправления закоренелых преступников. Президентская кампания уже шла вовсю, Давила работал с тобой, Николай, со мной, с Волковым и всеми прочими. А параллельно контролировал исследования с СЭМом. Привлек к делу специалистов по психотехнике. Они изучали условия, при которых обработанные СЭМом люди лучше всего воспринимали то, что вдалбливалось в их головы. А потом президента выбрали, и Давила занялся новой деятельностью. Начал наводить порядок в стране. По-своему, конечно.

— Не понимаю, — упрямо сказал Краев. — Я помню это время. Да, Жуков был влиятельной фигурой. Да, после выборов президента в стране начались страшные беспорядки. Но никто не позволил бы ему использовать психотропный препарат, да еще и перестраивающий генетику, в качестве инструмента всеобщего умиротворения. Не так уж плохи были тогда дела у нового президента. Народ в большинстве своем верил ему. Все силовики поддерживали его безоговорочно. И они справились бы с разгулом бандитизма и беззакония. Справились бы все вместе — МВД, ФСБ, армия. К чему нужно было начинать этот варварский эксперимент над людьми?

— Да, они бы справились. А заодно навели бы порядок в этой стране — сделали то, что давно уже пора было сделать. И я думаю, что через пять лет наша страна, при новом умнице президенте, процветала бы не меньше, чем сейчас. У нас были для этого все предпосылки. Но Давилу это не устраивало. Он чувствовал, что теряет влияние. Он начал понимать, что президент Волков — слишком сильная и самостоятельная фигура. По-другому и быть не могло. Я ведь не случайно выбрал именно Волкова. Я хотел уравновесить действия Давилы. И тогда Жуков сделал свой ход. Он направил в Сибирь, в центр эпидемии начинающегося гриппа, несколько преданных ему людей. И они привезли оттуда «научное» заключение, что там появилась новая смертельная вирусная болезнь — якутская лихорадка. Давила начал бешеную деятельность. Он перекрыл границы страны. Он добился объявления чрезвычайного положения. Он создал некие «противоэпидемические силы». Салем, именно это ты видел собственными глазами. Это то, в чем ты участвовал. Отлавливали и вакцинировали всех. Баранов оставляли жить на прежнем месте. Чумников гнали на запад — пока не перезаразили вирусом СЭМ все население и не отделили козлищ От смирных агнцев. После этого чумникам объяснили, какие они заразные бяки, и запихнули их в города-изоляторы. Навсегда.

Краев оглядел свою компанию. То, что он услышал, потрясло его до глубины души. Но эти люди были потрясены еще больше. Губы Крюгера дрожали, но он все же сдерживался, успокаивая Диану. Лиза склонила голову до колен, закрыла ее руками. Громила Салем беззвучно матерился, играл желваками на мощных челюстях. По лицу его текли слезы, падали на джинсы, оставляя маленькие темные пятнышки. Трудно сказать, что шептала Таня, обратив взор в потолок. Может быть, она молилась своему мифическому Учителю и просила его наставить ее на путь истинный? Савелий единственный сидел спокойно и чистил ногти спичкой. Он уже знал все это. Знал давно.

Краеву было легче. Он не знал ничего восемь лет — только догадывался, что происходит что-то мерзкое. Этим людям, ставшим уже для него дорогими, пришлось сейчас гораздо хуже. Все сказки, в которые они верили восемь лет, оказались полным дерьмом.

— А президент? — тихо спросил Краев. — Как же он? Почему он допустил такое? Почему он не скрутил Давилу? Вначале это не так трудно было сделать.

— Президенту сделали прививку. Одному из первых.

— И он оказался бараном?

— Да. Умнейшим, интеллектуальнейшим бараном. Он не так уж сильно изменился после того, как в нем поселился СЭМ. Но в его голове появился новый пунктик. Он зациклился на том, что необходимо уничтожить в людях агрессивность. Я думаю, он догадывался, что дело в стране нечисто. Но то, что произошло, вполне соответствовало его новым моральным установкам. Люди в стране стали чистыми душой, как ангелочки. Какая ему была разница — было это результатом якутской лихорадки или же действием генной инженерии? Волков стал «правильным» и действовал теперь в интересах «правильных». Он развивал экономику и образование. Он занялся обороной и довел ее до совершенства — отгородил страну от внешнего мира непроницаемым забором. Волков создавал новую страну, удобную для проживания новых людей. И он преуспел в созидании — ты сам видел это. Все неприятные вопросы Волков оставил для Давиды. Чумников, полицию, террористов, преступников… И вакцинацию, конечно. Они составили неплохой тандем — Волков и Жуков. Белое и черное. Явное и тайное. Вода и огонь. Они создали Сверхдержаву. Самое сильное государство в мире.

— Нет. — Салем вытер слезу и погрозил Бессонову пальцем. — Ты не прав, одноглазый! Государство наше только кажется таким крепким. На самом деле равновесие весьма неустойчиво. Нарушить его можно легким толчком. И тогда весь мир набросится на нас и завоюет! Разорвет на части!

— Кто это тебе сказал? — поинтересовался Люк.

— Агрегат. Он все знает.

— Что такое агрегат? Разумный мусоросборник? Стиральная машина с голосовым модулятором?

— Агрегат — это человек. Он живет в нашей зоне. Он старый. Он скрывается ото всех. Он — тайный мозг нашего маленького сообщества…

— Имя у него есть, у этого Агрегата?

— Это профессор Фонарев, — сказал Краев. — Помнишь такого? Теперь он чумник. Весь уже разваливается, но пока живой. Более или менее… — Краев хмыкнул. — Мозги, однако, не потерял. Он действительно должен много знать…

— А, Фонарев! — язвительно сказал Люк. — Старый стукач Виктор Александрыч Фонарев! Помню, помню такого. Готов поспорить на миллион рублей, что в вашей зоне только половинка от Фонарева. Верхняя. Нижняя половинка его уже ни на что не пригодна. К тому же у него нет рук. Кушает и гадит через трубки…

— Откуда ты знаешь? — Четыре пары изумленных глаз одновременно уставились на Бессонова — Салем, Лиза, Диана и Крюгер. Все те, кто еще недавно бегали к Агрегату за советами.

— А чего тут знать? В каждой зоне есть такой Агрегат. Старый пердун из команды Давилы. Есть у Ильи Георгиевича Жукова такая милая традиция. Когда кто-нибудь из старой его гвардии начинает загибаться — к примеру, от рака или от порока сердца — и лежит при смерти в больнице, приходит к нему Давила. За руку немощную подержать, посочувствовать. И шепчет этот пациент в самое ухо Давиды: «Илья, помоги! На одного тебя надежда!» Верят ведь в Жукова, как в Бога. Знают, хрычи старые, что имеет он доступ к самым лучшим технологиям, которые и мертвого с того света выдернут. «Хорошо, — понимающе говорит Давила. — Попытаемся что-нибудь сделать. Из уважения к вашим заслугам… Но вы должны понимать, что это наложит на вас определенные обязательства…» — «Да, конечно!» Тем, кто умирает, все равно, что будет после их воскрешения. Многие и дьяволу душу отдали бы, только бы пожить еще хоть денек. Пациента везут на операционный стол. А очухивается он уже ополовиненным. Такая вот метаморфоза. Был профессор Фонарев — стала голова профессора Доуэля. А дальше — дело техники. Выкопают подземелье под очередной чумной зоной — под видом профилактических работ. Поселят там воскрешенного. Наладят связь со штабом чумной полиции. Создадут возможность прослушивать и проглядывать территорию всей зоны. Была такая возможность у вашего Агрегата?

— Была.

— Естественно, была. А ты говоришь — кто в зоне хозяин? Салем, небось ты себя хозяином считал?

— А почему бы и нет? — нервно произнес Салем, избегая встречаться взглядом с Бессоновым.

— Давила — вот кто настоящий хозяин чумных зон. Давила и его полутрупы — агрегатики. Они добросовестно отрабатывают свое чудесное воскрешение. А куда они могут деваться? Будешь брыкаться — быстро отключат от системы.

— Нет, как же так? — Салем еще цеплялся за миф, разваливающийся у него на глазах. — У него там и сын есть. Врач. Говорит, что он его сам оперировал…

— У Фонарева никогда не было сына. У него вообще детей не было. Профессор Фонарев был голубым с самого рождения. А сын его… Это техник. Техник из четвертого врекара. Должен же кто-то следить за исправностью аппаратуры. Аппаратура там сложная, доставлена из Инкубатора.

— Черт возьми! — зло произнес Крюгер. — Я же чувствовал, что он стукач, этот Агрегат! Это ты, Салем, в рот ему смотрел, каждое его слово чуть ли не на бумажку за писывал в качестве руководства к действию! Ты облажался, Салем, понял? И нас всех подставил…

— Отвяжись. — Салем махнул рукой. Вид у него бы очень смущенный.

— Не ссорьтесь, — примирительно сказал Люк. Главная роль Агрегата и ему подобных — идеологическая. Чумники ведь не верят «Телеросу». А Агрегату — скрывающемуся в подполье, обиженному, несчастному — поверят. Поверят в тщательно составленную и научно выверенную порцию лжи, которую он обязан донести до их ушей. В то, что вирус — это следствие болезни, наказание Божье, неизбежное и неумолимое. В то, что, если бы не иммунозащита раз в два месяца, чумники давно бы вымерли.

— Подожди, подожди! — Страшная догадка уже осенила Краева, но он пока отказывался верить в такое. — Если чумникам не нужна иммунозащита, если никакой чумы не существует, зачем же им делают эти уколы? И от чего они умирают, если инъекцию не делают вовремя?

— От нее и умирают, милый мой. От этой самой так называемой иммунозащиты. Ты еще не успел сделать ее, Николай?

— Нет…

— Тебе повезло. Значит, ты остался здоровым человеком. Чумникам вводят вещество, регулирующее их иммунную систему. Через два месяца, если не введена новая порция, защитные системы организма перестают работать. Любая инфекция, которая попадает в организм, убивает его быстро и беспощадно. Чумников посадили на иглу — это действительно так. Только это не иммунозащита. Это иммуноразрушитель.

Уныние охватило зал. Чумники дружно повесили носы. Выглядели они так, словно уже прощались с жизнью.

— Не горюйте, ребятки! — жизнерадостно произнес Люк. — Посмотрите на Савелия. Он не делает- эту самую иммунозащиту в течение многих лет. И ничего, жив. Дело в том, что наука есть не только у государства. Наука есть и у нас, тех, кто выпал из-под его контроля. Больше того скажу вам — многие из тех, кто официально работает на Сверхдержаву и создает все те химические гадости, которыми она пичкает своих граждан, работают и на меня. У нас есть средство, чтобы разблокировать иммуноразрушитель. Чтобы сделать чумника независимым от крючка, на который его насадили. И сделать это не так уж и трудно.

Крюгер встал, медленно подошел к помосту, на котором стоял Бессонов — старый одноглазый пират с горькой усмешкой на устах. Крюгер держался рукой за горло. Он пытался преодолеть спазм, который мешал ему говорить. Мука была написана на его лице.

— Что ты сделаешь с нами? — просипел он. — Вылечишь нас, да? Снимешь нас с крючка, на который мы подвешены? Чтобы перевесить на свой крючок? Чтобы сделать нас своими слугами? Да, мы не были свободными. Но у нас была иллюзия. Иллюзия того, что мы, чумники, живем своей собственной жизнью. Что эта страна обязана нам своим спасением. Что мы занимаемся делом, которое нужно этой стране. Ты убил эту иллюзию. Что ты можешь дать нам взамен?

— Правда горька. — Бессонов доковылял до кресл и опустился в него. — Для многих лучше не знать правду, чем знать оную. Правда может раздавить человека. Она может убить его. Может… Но вас она не раздавит и не убьет. Вы — сильные люди.

— Мы уже не люди. Мы — тени собственных надежд. Мы верили в то, что сохраняем равновесие. Оказалось, что равновесие — это блеф. Но мы не можем жить просто так — влачить существование, зная, что судьба отвела нам роль отбросов. Роль отходов производства, никому не нужного мусора, обреченного догнивать на помойке, пусть даже комфортной. Как жить нам дальше с тем знанием, которое ты нам дал? Жить, зная, что жизнь наша бесцельна и ничего сделать с этим нельзя?

— Ваша жизнь может обрести новую цель.

— Какую?

— Вы можете стать моими людьми. Идти со мной. Помогать мне в моих действиях.

— Каковы твои действия? Чего ты хочешь добиться?

— Я хочу изменить эту страну. Вернуть людей в их естественное состояние.

— Это нельзя совершить. Это преступно… Даже если у вас есть какие-то способы для этого, люди уже не станут прежними. Страна будет ввергнута в хаос. Война, насилие… Ты хочешь погубить эту страну.

— Если бы я хотел погубить ее, я давно уже попытался бы это сделать. Но я не хочу ничего губить. Я не хочу разрушать. Я хочу лечить. И поэтому я не спешу. Я медленно, обстоятельно готовлюсь к операции. Эта операция должна быть точной, как надрез микроскальпеля на глазном яблоке. Операция почти подготовлена. Пациент уже лежит на столе, и хирурги взяли в руки стерилизованные инструменты. Операция будет проведена вне зависимости от того, что вы об этом думаете. Я только предлагаю вам присоединиться. Помочь нам.

— А если мы не согласимся?

— Тогда вам придется уйти отсюда. Я не смогу вас оставить в Лесной Дыре. Это будет слишком опасно для меня и моего дела.

— Что ты сделаешь с нами, если мы захотим уйти? Сотрешь нашу память? Вырежешь нам языки?

— Это еще зачем? — Бессонов изумленно поднял брови. — Ты что, полагаешь, что я садист? Я очень добрый и душевный человек, Крюгер. Запомни это.

— Но ведь мы можем проговориться! Или даже нарочно пойти и донести на тебя. Они узнают о твоем существовании и существовании твоих людей. Они найдут твою Лесную Дыру и уничтожат ее. Вместе с тобой.

— Никто не найдет Лесную Дыру, — уверенно сказал Бессонов. — Этого не смогли сделать в течение пяти лет, не смогут и теперь. У них нет пока такой техники, которая засекла бы это убежище сквозь отвлекающие барьеры, создаваемые нашими Приборами. А насчет нашего существования… Спецслужбы и так достаточно хорошо осведомлены о нем. Только они ничего не могут сделать. Пока не могут.

— Я не знаю, можно ли тебе верить. Нас уже столько раз обманывали…

— Я ему верю, — сказал Салем. — Я остаюсь.

— Я тоже, — быстро произнесла Диана.

— А ты? — Крюгер повернулся к Лизе.

— А меня что, кто-нибудь спрашивает? — Лиза оскалила белые зубки. — Я — так же, как Салем.

— Не прибедняйся. Ты всегда поступала так, как хотела.

— Хорошо. Я остаюсь. Сознательно.

— А ты, Николай?

— Слушай, Крюгер. — Николай медленно поднялся на ноги. — Может быть, ты самый умный в вашей компании. И самый недоверчивый. Это не раз спасало тебе жизнь. Только знаешь что… Никто не давит на тебя. Не спеши. Подумай. То, что мы узнали сегодня, нужно переварить. Просто переварить.

— И то верно, — заметил Люк. — Знаете что? Пожалуй, объявлю-ка я сегодняшнее собрание закрытым, пока дело не дошло до мордобоя. Отдыхайте, ребята. Набирайтесь сил. Ну и думайте, конечно. Подумать никогда не помешает.

Глава 4

ПЛЫВИТЕ, РЫБКИ…

Возможность поговорить с Бессоновым с глазу на глаз представилась Краеву только через три дня. Тогда, когда Люк пригласил его на рыбалку.

Николаю казалось, что Люк нарочно избегает их компании. Дает им возможность собраться с мыслями. Собраться с духом, чтобы принять решение. Салем и его команда всегда находились в некоторой оппозиции — и миру чумников, и миру «правильных». Но они никогда не стремились изменить эти миры, разрушить их, чтобы попытаться создать что-то новое. Они верили в равновесие, и их вполне устраивало то, что это равновесие существует. Теперь же им предлагали вступить в ряды тех, кто существовал в этой системе много лет, ничем не выдавая своего существования. Кто обладал истинным знанием и влиянием, поддерживая эту систему. И кто собирался уничтожить эту систему одним решительным и точным движением.

Чем занималась их компания в течение этих трех дней? В основном играла в волейбол. Они проводили целые дни в спортзале, перекидывая друг другу легкий упругий мяч. Наверное, это было естественной защитной реакцией. Они не говорили о том, что было в их жизни раньше, и о том, что ждало их в будущем. Они просто до самозабвения бегали, прыгали по площадке и отражали удары противников. Они разделились на две команды — в одной находились Салем, его сестрица и Краев, в другой, по ту сторону сетки, — Крюгер, Диана и Таня. Вначале команда Салема проигрывала безбожно. Из-за Краева, конечно. Он не играл в волейбол со студенческих лет, да и в юности не очень-то блистал мастерством в обращении с мячом. К тому же физическая его форма, несмотря на чудесное омоложение, ни в какое сравнение не могла идти с выносливостью и натренированностью остальных. И все-таки он прогрессировал. Когда в начале второго дня они выиграли в первый раз, Лиза с визгом бросилась ему на шею, а Салем кинул на него первый одобрительный взгляд. Какая-то ловкость, даже природная грация, никогда прежде не востребованная, проявлялась в Краеве, вырастала в нем и заставляла его удивляться самому себе. И когда ночью он, лежал и прижимал к себе Лизу, мирно посапывающую, утомленную любовными упражнениями, Краев спрашивал себя: что же с ним случилось? Он вслушивался в самого себя, заглядывал в глубь себя и находил там страх. Страх, что все это может кончиться и он снова превратится в прежнего себя. В человека с больным телом и больной душой. Пожилого и издерганного.

— Что со мной происходит? — спросил он Бессонова. — Почему я молодею, Люк? Ты знаешь это? Ты должен знать все.

— Не знаю. Но догадываюсь. — Люк взмахнул спиннингом и ловко закинул в воду длинную лесу, увенчанную сияющей блесной.

— Что это? Объясни мне.

— Не буду. — Люк закрутил катушку. Блесна начала свое движение, разрезая чистую темную воду острым треугольником волн.

— Может быть, это любовь?

— Может быть… Хотелось бы на это надеяться.

— Что со мной? — Краев оперся на свой спиннинг, которым так пока и не научился как следует пользоваться. — Неужели все так плохо, что ты даже не хочешь говорить со мной на эту тему?

— Ты счастлив сейчас? Ты доволен своим физическим состоянием?

— Да. Да.

— Тогда не задавай себе глупых вопросов. Цени свое здоровье. Быть безнадежно больным намного хуже. Можешь мне поверить.

— Что с тобой, Люк? Тебя трясет намного больше, чем раньше. Болезнь Паркинсона?

— Нет. Это побочное действие лекарств. Противораковых лекарств. Мне приходится принимать их в огромных количествах. Я хочу дотянуть. Успеть увидеть результаты своей работы.

— Глаз?

— Да. Рак сетчатки.

— Когда?

— Год назад. Я продержался уже год — не так уж и плохо. Глаз мне удалили, конечно. Но у меня есть метастазы рака. Те, кто меня лечит, не говорят мне об этом. Но я чувствую, что они есть, что они пожирают меня изнутри — эти маленькие незаконные ублюдки, отпрыски злокачественной опухоли. Я хочу успеть, Николай…

— У тебя все будет хорошо, Люк. — Краев положил руку Бессонову на плечо и сквозь ткань куртки ощутил, как тот исхудал. — Все хорошо…

— Куда уж лучше? — Бессонов подсек рыбу, клюнувшую на блесну. Катушка его с треском потянула леску из воды, и вскоре здоровенный окунь плюхнулся в садок. Бессонов положил спиннинг на траву, вытер пот со лба рукой. — Жарко сегодня…

— Слушай, Люк… — Краев воспользовался передышкой, поспешил сменить неприятную тему. — Как тебе удалось этого добиться? Почему ты живешь здесь, в центре России, контролируемой насквозь, и тебя не могут найти? Почему твои люди работают в органах контроля и власти и их не могут вычислить?

— Потому что Россия контролируется далеко не насквозь. А мои люди? Я научил их, как избегать ловушек. В этом и состоит основное искусство быть нераспознанными.

— Кто твои люди? Чумники или бараны?

— Они притворяются баранами. На самом деле они вообще не вакцинированы. Они — обычные люди. И их довольно много. Вирус не живет в них. Так же, как и во мне.

— Не представляю, как можно мимикрировать под «правильных». — Краев почесал затылок, начинающий обрастать жестким ежиком волос. — У них настолько своеобразное поведение…

— Это совсем не трудно. Для того, кто живет среди «правильных» все эти восемь лет, кто видел их эволюцию с самого начала, это очень просто. К тому же «правильные» все разные. Ты вбил себе в голову стереотип о том, что все они одинаковые. На самом деле разброс их поведенческой вариабельности очень большой — от полной неспособности обидеть даже муху до готовности вцепиться зубами в руку обидчика. Пример — твоя Татьяна, которую ты приволок сюда. Не существует в чистом виде ни чумников, ни баранов. Есть огромное количество переходных степеней неагрессивности. И по поведению никак нельзя сориентироваться, является ли человек действительно неагрессивным или только притворяется таковым, чтобы его оставили в покое и не отправили в чумную зону. Для того чтобы выявить, что человек представляет собой на самом деле, существует объективная система тестов. Я знаю ее очень хорошо. Потому что я сам разработал ее.

— Эти тесты создал ты? Я так и думал. Они пользуются твоей системой до сих пор?

— Да. Пока не придумали ничего лучше.

— Когда ты создал эти тесты?

— Тогда, когда мне приказали сделать это. Ты уже свалил в свою Германию — тебя отпустили на свободу, как любимчика Жукова. А я остался заложником Давилы. Большую часть страны уже заразили вирусом, но неясно еще было, что делать с теми, кто остался агрессивным, как выявить тех, кто мог скрывать свою агрессию, и как лучше заставить всех баранов выполнять то, что им приказывают. Давила хотел контролировать ситуацию в стране полностью. Неясность его не устраивала.

— Тебя не вакцинировали?

— Нет. Я нужен был им в своем нормальном виде, с неизмененными мозгами. К тому же они не думали, что у меня хватит умения сбежать от них.

— Ты не пытался саботировать?

— Пытался… Меня наказали. Довольно чувствительно. — Бессонов болезненно сморщился, потер белый рубец на шее. — С тех пор мое здоровье и пошло вразнос. Мне некуда было деваться. Я начал разрабатывать свои тесты. Сперва я предполагал, что нужно выявить только потенциальную агрессивность, но дело оказалось гораздо сложнее. К этому времени заканчивалась разработка системы «Телерос». Я ознакомился с ее действием и понял, в чем суть дела. Вирус СЭМ, встроенный в гены, не намного снижал агрессивность. Он только делал человека более внушаемым. А вот для того, чтобы внушение было эффективным, требовалось излучение с особыми волновыми характеристиками. Телевизоры системы «Телерос» — это и есть источники такого излучения. Неспроста они натыканы на каждом шагу и все время работают. Внушение идет постоянно. Но носители вируса СЭМ имеют разные степени внушаемости. Тесты, которые я разработал, определяли эту степень.

— Так и были выявлены чумники?

— Да. Чумники — это те, кто носил в себе вирус, но на кого излучение не действовало вообще. Их пришлось отправить в зоны и объяснить это сказкой об опасности якутской лихорадки. Но в то же время выявился один факт, не очень-то приятный для Давилы. Кроме «чистых» чумников, у большого количества людей выявилась низкая воспринимаемость волнового специзлучения. Этих людей можно назвать «получумниками». Если их не обрабатывать излучением постоянно, они становятся почти нормальными людьми. Они миролюбивы, они не нападают друг на друга, но при угрозе у них срабатывает инстинкт защиты. Они способны защитить себя.

— И каков процент таких «получумников»?

— Около половины населения всей страны, — тихо сказал Бессонов.

— Ого! — Краев присвистнул. — Не хило! Значит, большую часть баранов легко снова превратить в обычных людей? Если заставить заткнуться «Телерос»?

— Да. Теоретически так.

— Это и есть твой план действий?

— Не угадал! — Люк хрюкнул, что означало ехидный смешок удовольствия. — Совсем не угадал! И никогда не угадаешь! «Телерос» выключать без толку. Его восстановят через двадцать минут. Да хотя бы и через неделю. Все равно останется вирус. Ничего не изменится.

— Ладно. Что было дальше?

— Давила был встревожен. Он торопился — начали широкую продажу телеросовских приемников, налаживание сети нового телевещания. А я потихоньку потирал руки — у меня появилась идея, как заложить под всю эту кучу дерьма большую бомбу замедленного действия. К тому времени я уже больше не бунтовал. Наоборот, я всячески изображал, что стал самым преданным Давиле человеком. Это было не так уж и трудно с моим опытом психологического втирания очков. Меня даже стали выпускать на волю — конечно, под неусыпным присмотром надежных людей. Им пришлось пойти на это, потому что внедрение моей системы тестов не могло обойтись без моего участия. И мне удалось найти одного очень интересного человека. Я знал его раньше — в дочумной жизни он был матерым контрразведчиком в отставке. Я был уверен, что он, по душевным своим качествам, не мог не стать чумником. Однако он успешно существовал среди баранов и прекрасно адаптировался в их среде. Я протестировал его лично — он оказался абсолютно невнушаемым! Мне удалось уединиться с ним на несколько минут, и я без лишних условностей выложил ему, что я раскусил его и ему предстоит отправка в чумной карантин. Взамен на сохранение его секрета я предложил ему сотрудничество со мной. Он согласился — причем с большой радостью. Он уже отчаялся найти выход из ситуации, в которую сам себя загнал. Более того скажу тебе, Николай, — он оказался невакцинированным! Он, как и ты, боялся прививок и в свое время сумел подделать документы о том, что ему была сделана вакцинация. Я взял его на работу. Он стал начальником одного из отделов по тестированию. Теперь мне уже не нужно было рисковать и подставлять себя. Этот человек ездил по всей стране и выявлял таких же, как он. Он учил их, как правильно отвечать на тесты, чтобы числиться абсолютно «правильным». Этот человек и создал мою агентурную сеть по всей стране. Он умел это делать. Через полгода по всей стране «моими людьми» были три тысячи человек. Три тысячи людей, не прошедших прививку, не зараженных вирусом, умело притворяющихся баранами и знающих, как обойти тесты. Совсем немало, согласись!

— Да… Ты меня удивляешь, Люк. — Краев похлопал старого друга по плечу. — Кто бы мог подумать, что в тебе дремлют такие конспирационные и организаторские способности?

— Нужда заставила. Итак, я готовился. В один прекрасный день я исчез из бункера Давиды, чтобы больше никогда не показываться там. Меня вывезли и надежно спрятали мои люди. Тогда еще не было Лесной Дыры. Но со временем появилась и она. Давила искал меня, но не мог найти. Я знаю о нем все. Получаю свежую информацию обо всех его действиях. Он не знает обо мне ничего. По поступившим к нему абсолютно достоверным сведениям, я умер от рака год назад. Более того — ему удалось выяснить, где меня похоронили. Этот толстяк не погнушался дать указание раскопать мою могилу и произвести эксгумацию.

— И что показала экспертиза?

— Она подтвердила правильность информации. Там похоронен я.

— А на самом деле?

— На самом деле там находились кости птеродактиля! — фыркнул Люк. — Не задавай глупых вопросов, Коля! Откуда я знаю, что там было на самом деле? Это не мое дело. Это дело специалистов. Лично меня никогда не интересовало содержимое моих могил.

— Ты расскажешь мне суть предстоящей операции? Прямо сейчас?

— Сейчас? — Бессонов задумчиво почесал подбородок. — А почему бы и нет? Тебе — расскажу. В сущности, все очень просто. Я думаю, кто такой Эдик Ступин, тебе объяснять не надо.

— Спрашиваешь…

— Так вот, Эдик изобрел противовирус. Ты хоть представляешь, что это означает?!

— Что? Я уже запутался в твоей вирусологической терминологии. Попроще нельзя?

— Извини… Я же все-таки врач по образованию. Попытаюсь объяснить попроще. Ступин вывел новый вирус. Назовем его, к примеру, анти-СЭМ. Так вот, этот самый анти-СЭМ ведет себя как убийца СЭМа! При попадании в организм он размножается, приникает в клетки и уничтожает СЭМа. Человек снова становится нормальным!

— Невероятно… — Краев взволнованно пытался прикурить сигарету, руки его дрожали. — Ты уверен, что это правда?

— Это не просто правда. Это старая правда — ей уже три года. Мне пришлось ждать три года после изобретения противовакцины. Нужно, чтобы она была проверена, приведена в стабильное состояние. Чтобы было произведено достаточное ее количество. Но Эдик превзошел сам себя. Он словно нарочно решил помочь мне. Эту противовакцину не нужно вводить в виде инъекции. Новый вирус распространяется сам. Он заразен! Он передается воздушно-капельным путем — как грипп! Нужно только выпустить его на волю!

Бессонов, кряхтя, согнулся и извлек из озера проволочный садок, в котором плескали хвостами четыре большие рыбины, пойманные им сегодня. Краев не поймал ни одной. Люк перевернул садок. Рыбы выплыли из отверстия медленно, недоверчиво водя тупыми носами в мутной воде. А потом опомнились вдруг, метнулись в глубину и исчезли в зарослях водорослей быстрыми серыми тенями.

— Плывите, рыбки мои, — бормотал Люк. — Плывите, живые существа. Простите меня, дурака старого, что причинил вам боль.

* * *

Краев спал беспокойно. Проворачивался в кровати со скрипом, как старый коленчатый вал, проржавевший от длительного безделья в списанном в утиль тракторе.

Сперва казалось ему, что в левый бок впивается мелкая острая частица постельного мусора — например, перо, вылезшее из подушки. Но через некоторое время он понял, что истинная причина его неудобства — душевная боль, занозой сидящая между ребрами. Тогда Краев откинул одеяло, сел на кровати, нащупал ногами тапочки и пошел попить воды.

Рядом с холодильником он увидел небольшую дверь, на которую никогда не обращал внимания. Чем-то она напоминала дверцу трансформаторной будки — металлическая, окрашенная, местами облупленная, с табличкой, прикрученной винтами-саморезами. Только вместо привычного «Не влезай — убьет!» на табличке было написано «Регулировка содеянного». Плоские жестяные петли, как водится, вместо замка были закручены алюминиевой проволокой. Краев вдруг обнаружил, что раскручивает эту злосчастную проволоку, ломая ногти. Дверца открылась с легким железным скрипом. Вместо положенного ящика с тумблерами и переплетения окислившихся проводов внутри зиял мрачный провал. Вниз вела лестница, сложенная из бурых базальтовых плит — древних, потрескавшихся и замшелых, словно тесали их за сотни лет до того, как в убежище Лесная Дыра был заложен первый камень. Краев вытянул руку вперед и поискал на стене какой-нибудь выключатель. Выключателя не было. Впрочем, стены тоже не было — пальцы Краева неприятно провалились в пустоту, черную, почти вязкую в своем застоялом ожидании посетителя. Краев вздохнул, попытался вспомнить, как правильно креститься — слева направо или наоборот, но, так и не вспомнив, шагнул вперед. На первую ступень.

Остатки света, просачивающиеся из комнаты, скоро закончились, истаяли в кромешном мраке. Даже линзы Краева, приспособленные к темноте, не улавливали ничего — ни единого фотона света. Краев медленно двигался, нащупывая ногами ступени. Куда он шел? Сперва ему казалось; что вниз, потом — что вверх, хотя, возможно, это было движением по спирали. Он не мог сориентироваться, но это не сильно занимало его сейчас. Он даже не боялся свалиться с лестницы, хотя и знал, что боковых стен или перил, препятствующих падению, нет. Также он не боялся, что не найдет пути назад. Потому что какое-то внутреннее знание, просыпающееся в нем, подсказывало, что эта лестница имеет только одно направление. Эта лестница была сестрой времени, а возможно, была и самим временем, и нельзя было на ней ни повернуть назад, ни даже остановиться.

Трудно сказать, сколько времени шествовал так Краев. Через несколько тысяч ступеней он подумал о том, что соскучился по звукам, и тут же услышал шлепанье своих тапочек по плитам. Это обрадовало его — как новый элемент, придающий определенные формы неизвестному миру, в котором он оказался. Он немедленно пожелал почувствовать какой-нибудь запах, и через некоторое время в ноздри его пробрался некий незнакомый душок — сухой, скорее даже иссушенный, как слабый аромат марсианских трав, миллионы лет назад оставивших свою пыльцу на пролетающем метеорите.

Дело оставалось за малым — Краев должен был увидеть хоть что-нибудь. Он желал этого, он даже требовал этого от тех, кто предоставлял ему чувства, но зрение не приходило. Он уже начинал злиться на то, что его вынуждали оставаться слепым, как пещерная рыба, утратившая глаза за тысячелетия мрака. Но потом вдруг понял, что злиться не на кого — здесь он сам был хозяином своих ощущений, их уловителем и их же единственным источником. Дело было совсем не в том, что он хотел видеть. Дело было в том, что он не знал то, что он хотел увидеть. Возможно, что здесь можно было увидеть только что-то одно, и только один раз. Поэтому нельзя было ошибиться в своем выборе. Нужно было точно знать, что именно ему нужно. Для чего он и шел по этой лестнице — молчаливой и бесконечной.

Он перебирал желания в своей памяти, как толстые фолианты, стоящие на полках, обтянутые высушенной человеческой кожей — потрескавшейся, с жесткими редкими волосками. Желтые страницы рассыпались в его пальцах, превращались в обугленный прах, и он понимал, что все это — ненужный хлам, не стоящий короткой радости воспоминания. В прошлом его не было ничего, что стоило бы воскресить и вернуть к жизни. Стоило ли вспомнить что-нибудь в будущем? В его будущем — нет. И в том будущем, которое он изготовил собственными руками, приготовил не только для себя, но и для всех, — тоже нет. Такого будущего, которое он хотел бы вспомнить, не существовало. Его можно было только создать. Только придумать. Не обязательно было даже знать это несозданное, но желаемое будущее во всех его мелких деталях. Нужно было выделить только главное в этом будущем. Выбрать это главное в нескончаемой череде второстепенных признаков. Осознать. Прозреть.

Что-то случилось с ним. Он обнаружил вдруг, что бредет по улице в предрассветной холодной мгле, разгребая ногами ночной мусор, не убранный еще не проснувшимися дворниками. Когда-то он уже был в этом месте. Панельные пятиэтажные дома. Запылившиеся сердечки листвы на городских липах. Отдаленный хлопотливый перестук первого трамвая. Он снова шел по кварталу, в котором не так давно встретил дикого чумника. Только теперь этот район города Москвы не был заброшенным. Здесь не было затхлой вони слежавшихся отбросов, остовы умерших домов не зияли открытыми переломами стен, не щерились ржавыми арматурными прутьями, крысы не шныряли, как маленькие продолговатые шпионы, подосланные чумой. Здесь жили люди. И жили спокойной обычной жизнью, спали еще в этот ранний час, стискивали свои подушки, досматривая последний сон в ожидании пронзительного визга будильника. И Краев почему-то знал, что скоpo они проснутся, спустят тысячи ног с тысяч кроватей, нашарят ногами тысячи тапочек и отправятся совершать обычные утренние дела, которые плавно перейдут в обычные дневные дела, а потом неизбежно — в обычные вечерние.

Краев остановился, наклонился, поднял газету, сонно распластавшуюся около урны. «Известия», — прочел он. Дата выпуска номера: 21 июня 2008 года. Первая страница: выборы, президент Путин завершает свой второй срок с достойными результатами и надеется, что его преемник сделает все, чтобы сохранить темпы экономического роста. Путин? Хм, а где же Волков? Вторая страница: совместные маневры войсковых подразделений России и США. Генерал Рэй Коллинз высоко оценил степень подготовленности российских десантных войск. Войск? У нас есть армия? Последняя страница, уголовная хроника. Столько-то убийств в столице, столько-то ограблений, столько-то краж со взломом. А как же неагрессия? Что стало с ней? Или она никогда не существовала в этом времени?

Здесь не было Чумы. И никто не знал, что она могла бы быть. Она не состоялась, Потому что тот человек, что брел сейчас по улице, не совершил когда-то своего глупого поступка. Не позволил себе поверить в то, что мир можно изменить к лучшему, переделав его революционным путем. Разрушив его до основания, а затем…

Это и было то самое будущее, которое хотел бы вспомнить Краев. То будущее, которое не существовало. Не будет существовать.

Краев повернул голову и увидел трансформаторную будку. Выглядела она вполне обычно, старательно притворялась тривиальным предметом пейзажа, расхлябанная проволочная скрутка кое-как стягивала петли, а табличка заржавела настолько, что нельзя было разобрать, что на ней написано. Но Краев знал, какие слова находились под слоем ржавчины. Он подошел к железному ящику и открыл его одним решительным движением.

Черный запыленный блок переключателей. Три белых тумблера. С какого начать? С первого. Начинать лучше с начала.

Щелчок. Легкий свист потустороннего ветра. Мягкий диван, потрепанный конверт старой пластинки Фрэнка Заппы в руках. Спазм детского плача, застрявший в горле. Спазм жалости к самому себе, милому, несчастному, не понимаемому никем.

— Вот он, — говорит Илья Жуков, с любовью проводя пальцами по потертым уголкам конверта. — Помнишь, как мечтали мы его послушать? Я выменял его на два «Цеппелина». Еще в девяносто первом году. Но ты тогда уже не слушал музыки, чувак. Тебя это уже не интересовало.

— Нет. — Краев медленно поднимает голову, и физиономия его трансформируется, теряет признаки слабодушия, обрастает ребрами жесткости, составленными из упрямых морщин. — Нет, Давила. Я люблю Заппу. Но я не хочу оживлять мертвецов. И делать мертвецами живых людей. Я не буду работать с тобой. Тебе не удастся купить меня…

Снова дуновение ветра — на этот раз более сильное, пронизывающее до костей. Краев снова стоит у трансформаторной будки. Достаточно? Может быть, уже все, хватит? Содеянное отрегулировано? Но для чего же тогда еще два торчащих вверх тумблера — как два поднятых белых века бодрствующего монстра? Два века, которые нужно опустить, чтобы усыпить двуглазого циклопа.

Краев не успевает подумать. Он просто протягивает руку и щелкает вторым переключателем.

Таранный удар воздуха в бок — ураган расходится не на шутку. Краев сидит за своим письменным столом. Перед ним — листы, отпечатанные на струйном принтере. Сверху, в каждом колонтитуле, маленькие буквы: «Сверхдержава». Краев сидит и правит роман, написанный Петром Волковым. Уже третий его роман. Последний роман. Интеллектуальную атомную бомбу, которая взорвет Россию. Боже мой, как же так? Ведь он же отказал тогда Давиле? Неужели все-таки не смог? Не сумел вырваться из цепкого захвата толстых пальцев Жукова? То, что он правит «Сверхдержаву», означает, что Волков уже зарегистрирован как кандидат в президенты. Время тикает маятником все быстрее, уже почти в пулеметном ритме, отщелкивая последние недели до непоправимого поворота в судьбе. До того дня, когда вместе с Волковым получит власть и Давила. Получит власть, чтобы заразить всю страну вирусом.

Можно еще что-то сделать? Можно… Я испорчу эту книгу. Испорчу так, чтобы она не сработала. Испорчу так, что этого не заметит никто из нашей чертовой команды. Они не разбираются в этом. Это моя работа — составлять вербальные формулы. Заклинания, зашифрованные в обычных предложениях, словах и сочетаниях звуков — тех, что неосознанно действуют на людей и заставляют их выполнять то, что им приказано. Никогда не любил нейролингвистическое программирование, но теперь придется им воспользоваться. Просто нет времени, чтобы придумать что-то свое, в корне новое. Ничего, и это пойдет — главное, чтобы не заметили подвоха те, кто будут читать исправленную книгу первыми. Давила и его компания. Добавим побольше слов с буквой «и» — она создает впечатление неустойчивости, ненадежности. Назовем главного героя Игорь. Его бабу — Ириной. А партию, которую они создают, — ИПИ. Замечательно кретинская аббревиатура! Что это значит? К примеру, «Институт Политической Интеллектуализации». Главное — убедить Давилу, что это не просто так, что это тот слоган, который и приведет нас к победе. Неплохо. Это мы проработаем… Так, что еще? Воспользуемся эриксонианским гипнозом — методом от противного. Персонажи книги, которые выдвигают главные ее идеи, подсознательно должны убеждать читателя в том, что именно тому, что они говорят, ни в коем случае нельзя верить. Это сложнее. Но это можно сделать…

Краев принимается за работу. Черкает листы и переписывает их заново. Ветер влетает в открытое окно, сбрасывает бумагу на пол, закручивает пыль в маленькие бешеные смерчи. Вьюга, поднявшаяся за окном среди лета, воет, как стая голодных волков…

Краев снова стоит у будки. Последний тумблер. Для чего он? Краев уже сделал все, что мог. Догадка ползет ледяными мурашками по спине, но он стряхивает ее движением лопаток — как насекомое, непрошено пробравшееся за шиворот. Пальцы сжимают последний тумблер и со щелчком опускают его вниз.

Ветра нет. Краев стоит на улице. Солнце светит ярко, заставляет его потеть в дурацком женском платье, которое он напялил для конспирации. Давила стоит напротив, облокотившись на дверцу черного служебного автомобиля.

— Что у вас там такое?! — говорит Краев. — Что у вас там за технология, которая сделает всех людей послушными?

— Хочешь знать? — Давила усмехается. — Ты можешь узнать все. Все абсолютно! Только для этого ты снова должен войти в нашу команду. В наш круг.

— Но войти в ваш круг можно только без права выхода? Раз и навсегда? Так ведь?

— Только так.

— Хорошо. Я согласен. — Краев выдавливает из себя каждое слово с трудом — он хочет показать, с каким трудом далось ему это решение. — Я сделаю вам новое телевидение. Я сделаю все так, как не сделает никто во всем мире. Ты знаешь, на что я способен, Илья.

— Молодец, Коля! — Давила хлопает его по плечу, удовольствие растекается по его лицу жирной улыбкой.

— Не просто так, — говорит Краев. — Я поставлю перед вами условия, которые должны выполняться неукоснительно.

— Конечно. — Давила мгновенно становится серьезным. — Ты станешь нашим. Полностью нашим. И ты можешь требовать…

— Первое условие: вы дадите мне личное оружие. Пистолет. Я не чувствую себя в безопасности.

— Хорошо, Николай. Мы решим этот вопрос.

— Нет, не решим. Прямо сейчас.

— Сейчас? — Давила недоуменно чешет в затылке, потом вынимает пистолет из-за полы пиджака и протягивает Краеву. — Ну ладно. Такой пойдет?

— Пойдет. Как с ним обращаться? — Краев неумело крутит в руках оружие.

— Потом покажу. Поехали. Главное пока, чтобы он у тебя на предохранителе стоял. Вот, смотри, это здесь. А то выстрелит еще нечаянно…

Жуков наклоняется к Краеву. Выстрел бьет палкой по барабанным перепонкам. Давила дергается всем телом, делает последний шаг назад и валится на асфальт. Лежит и смотрит в небо изумленными мертвыми глазами. Кровь течет из круглой дырки в середине его лба.

Охрана выскакивает из машины.

— Ничто в этом мире не происходит нечаянно, — говорит Краев.

Глава 5

СТРАСТИ ПО ВОЛЕЙБОЛУ

— Николай! Коля! Что с тобой?!

Кто-то теребил Краева, тряс его за плечи, даже хлопал по щекам, пока он не вывалился из сна и не открыл глаза. Кровать… Лиза… Краев с недоумением обвел комнату взглядом. А где улица? Где трансформаторная будка? Что он делает здесь? Прошел ли он свой путь до конца?

— Ты так стонал! — Лиза смотрела на Краева с облегчением. — Я уж думала, что-то случилось с тобой. Что ты заболел. Тебе снилось что-то плохое, да?

— Да. — Краев провел рукой по лицу, влажному от холодного пота. — Наверное, так. Если ты — не сон, то сном было то, что происходило там.

— Что тебе снилось?

— Не знаю. Трудно сказать… Снились мои ошибки в этой жизни. И то, как я пытался их исправить.

— У тебя получилось? Исправить их?

— Судя по тому, что ты здесь, — не получилось.

— Лучше было бы, если бы ты исправил и меня не было?

— Что ты, Лисенок? — Николай обнял Лизу, нежно поцеловал ее. — Дело совсем не в этом. Совсем…

— А в чем?

— Мне только что приснилось, что я убил своего бывшего лучшего друга. И я был счастлив там, во сне. А сейчас я проснулся и готов рвать волосы на голове потому, что этого не случилось на самом деле. Это правильно?

— Ты и в самом деле хотел бы его убить?

— Не знаю… Возможно, что это так и было, — я убил его, только это произошло в другой ветви реальности. Может быть, в каком-то из миров, параллельном нашему, я на самом деле всадил ему пулю в лоб. Только это ничего не изменило. Кто-то показал мне три варианта развития событий. Дал мне три попытки исправить то, к чему я был причастен. И ни одна попытка не привела к результату. Все осталось так же, как прежде.

— Ты винишь себя?

— Да, конечно. Но только мне кажется, что судьба сильнее меня. Выше меня. Мне ясно дали это понять. Я — лишь винтик в огромном механизме, который нельзя остановить. А может быть, даже не винтик, а огромный жернов. Но тем хуже для меня. Потому что я тот жернов, который перемалывает человеческие жизни. Калечит их.

— Если ты ничего не можешь сделать с судьбой, то зачем же ты занимаешься самобичеванием? Зачем расковыриваешь свои раны? Тебе нравится смотреть, как течет твоя кровь?

— Я не верю, что я пешка! — яростно крикнул Краев. — Я не знаю, можно ли бороться с судьбой! Но судьба — это абстракция, а в роли ее чаще всего выступают конкретные люди. И не самые лучшие люди.

— Ты хочешь поквитаться с этими людьми? Покарать их своею собственной десницей?

— Я не уверен, что у меня получится наказать их. Но я знаю, чего я сейчас хочу. Я сделал свой выбор. И это уже неплохо.

* * *

Они снова резались в волейбол. Да, Краев прогрессировал физически, но не это было самым удивительным. В конце концов, человека всегда можно натренировать, каким бы он запущенным ни был. Удивительнее всего были изменения, которые на их глазах происходили с Татьяной.

И Таня, и компания Салема были обитателями одной и той же страны. Салем и его друзья были далеко не жлобами — они были умными людьми, достаточно чувствительными натурами, не чуждыми своеобразного аристократизма. Но Таня напоминала на их фоне выпускницу закрытого дворянского заведения, попавшую в компанию панков. Она брезгливо отворачивалась, когда Крюгер дружески хлопал по заднице Диану или целовал ее в губы после удачно разыгранного паса. Она фыркала носом, когда, разогревшись, все — и девчонки, и парни — начинали сбрасывать одежду, оставаясь в одних трусах. Уши ее розовели, когда Салем привычно отпускал ядреные словечки в адрес зазевавшихся и пропустивших мяч игроков (заметим, что это был вовсе не русский грубый мат, а специфический развеселый жаргон чумников). Больше же всего различий чувствовалось в манере игры. Таня обладала отличными физическими данными — ростом с фотомодель, с длинными сильными руками и ногами, она была прирожденным волейболистом. Но резкая агрессивная атака приводила ее в замешательство. Маленький колючий Краев, ростом ниже Тани на полголовы, быстро заметил это и пользовался этим вовсю. Когда ему подавали мяч, он подпрыгивал высоко над сеткой, делал свирепую физиономию и с криком «Убью!!!» лупил что было сил прямо по Тане, пытаясь попасть мячом ей по голове. Такая игра была вполне в традициях необузданных чумников, и Лисенку, например, никогда не пришло бы в голову испугаться столь невинного проявления дружеских чувств со стороны противника. Но Таня пугалась. Она прищуривала глаза, делала отчаянные усилия, чтобы не зажмурить их вовсе. Она выставляла перед собой руки вместо того, чтобы сделать шаг назад и достойно обработать навес. Пару раз Краеву даже удалось сшибить Таню с ног, и тогда он прыгал и шумно радовался, пока бедная Танюшка поднималась с пола, потирая ушибленную попку и виновато глядя на товарищей по команде.

Нельзя сказать, что Николай делал это со зла. Наоборот, он испытывал к Тане самые нежные чувства — она не предала его, тогда еще профессора Шрайнера, ни разу, хотя могла и даже обязана была это сделать. Просто он чувствовал, что задатки нормального, свободного в своих поступках человека живы в Тане, ждут своего развития, но никак не могут проклюнуться, как росток не может пробиться из семени через кору засохшей грязи. Он действовал методом шока. Он хотел разозлить ее как следует, чтобы разбудить ее.

Лисенок и Салем не так усердствовали в запугивании бедной Тани. Но уже на второй день само собой получилось так, что и они лупили мячом в основном по ней, как по самому слабому месту в обороне команды противника. Таня отдувалась за всех. Совершенно мокрая, с волосами, свалявшимися в фиолетовые морковки, с майкой, прилипшей к потному телу, она боролась мужественно, но силы ее были не бесконечны. Маленький Краев, маленькая Лиза, среднего роста Салем еще в первый день безбожно проигрывали трем высоченным дылдам — Крюгеру, Диане и Татьяне. На второй день силы команд приблизительно сравнялись. А к середине третьего дня окончательно стало ясно, что Крюгер и компания вряд ли выиграют еще хоть одну игру.

Диана пробовала возмутиться этим фактом, даже было потребовала обменять Таню на Лисенка. Мол, не только нам одним проигрывать. Но Крюгер прикрикнул на Диану. Умный Крюгер, он же Шихман, вовсе не собирался списывать Таню со счетов. Просто, кажется, он подвел итог собственным двухдневным наблюдениям. Он понял, чего не хватает девушке Тане, чтобы стать равноценным игроком в их команде.

Он переменил тактику. Теперь он уже не стоял больше с надменным видом, выпятив нижнюю губу, когда Таня вставала в очередной раз с пола и терла ободранный локоть, сдерживая слезы. Он подходил к ней, подавал руку и помогал встать. При этом что-то тихо говорил ей на ушко — сперва приобнимая за плечи, а через некоторое время и поглаживая по щеке. Вначале Таня выслушивала его безучастно. Через полчаса она уже улыбалась и кивала в ответ. А через час уже бросала из-под пушистых ресниц на Крюгера тайные взгляды, полные симпатии.

Они продолжали проигрывать, но Краев явно видел, что девушка уже не так нервничает, не так отчаянно боится своих противников. Кавалерийские атаки Краева производили на нее все меньшее впечатление.

Первое ругательство со стороны Татьяны прозвучало неожиданно, как гром среди ясного неба. Мяч, запущенный Дианой, прилетел как метеорит, но Краев успел, вытащил его из самого угла площадки, переправил Лисенку. Лиза грамотно подвесила мяч перед Салемом, и тот прыгнул, хрястнул могучей ладонью, шарахнул совершенно неотразимой кожаной молнией. Удар шел, естественно, в Таню. Но она не испугалась на этот раз. Она прищурилась — не пугливо, а как-то хитро, правильно приняла мяч, единым движением переправила мяч Крюгеру. Крюгер взвился в воздух над сеткой и влепил гол между обалдевшими Николаем и Лизой.

— Что, облажались, тритоны? Чума вам в глотку, лом в задницу! Ну, чего линзы выкатили? Мяч давайте! Наша подача!

До Краева не сразу дошло, что этот победный вопль раздается из уст Тани. Она стояла за сеткой, встряхивала головой, и брызги пота летели в разные стороны. Правой рукой Таня показывала ему своеобразный жест с оттопыренным средним пальцем. Такой жест был вполне обычен для чумника, но никак не для «правильной» девушки.

— Ого! — Салем присвистнул. — Да ты никак научилась выражаться по-чумному, медуза? Браво! Может, и майку снимешь?

— Сниму. Когда первую игру сегодня выиграем. Таня поймала мяч, гордо повернулась спиной и пошла на линию подачи.

— Я нарочно продую эту партию, — громко сказал Салем. — Хочу посмотреть на твои булочки! По-моему, они очень аппетитные.

— Еще какие аппетитные! Да не для тебя, джанг! — Таня подала так, что мяч просвистел над самой сеткой и едва не сшиб Лисенка. — Иди люби свой компьютер! Только не обкапай его слюной, а то сгорит от сырости.

Крюгер самодовольно улыбался. Диана сохраняла нейтралитет. Они так и не увидели Танины булочки в тот день. Команда Крюгера действительно выиграла, Таня стащила майку через голову, но под ней обнаружился лифчик из синей блестящей ткани.

— Вот чума! — Салем сплюнул под ноги. — Тань, это что за странный прибор у тебя на грудках? Пояс девственности, второй этаж? Он тебе не идет совершенно. Цвет не тот…

— Отвяжись!

— Дай померить!

— Он тебе мал будет!

— Да, пожалуй. — Салем поиграл буграми мощных грудных мышц. — Ладно, заканчиваем на сегодня. Последняя игра — ваша. Молодцы. Только уговор — если мы завтра выигрываем первую партию, то ты снимешь и майку, и эти очки для титек.

— А если мы выиграем?

— Загадывай желание.

— Тогда ты поцелуешь Краева, — сказала Татьяна, улыбаясь ехидно. — Взасос.

— Ладно. — Салем с отвращением посмотрел на Краева. — Коля, это будет тебе дополнительным стимулом для выигрыша. Или, может быть, ты любишь целоваться с мужиками?

— Терпеть не могу, — сказал Краев и отправился в душ.

* * *

Но на следующий день поиграть так и не удалось — Краев рыбачил с Бессоновым и вел с ним сложные беседы. А еще через день Николай позабыл про волейбол — встал утром после своего странного сна с отвратительным настроением, в столовой жевал завтрак с угрюмой физиономией и не обращал внимания на то, что отношения между членами их маленькой компании совершенно переменились.

— Идем играть, — сказал ему Салем после завтрака.

— Куда?

— В волейбол. Ты забыл?

— Ах да… — Николай махнул рукой. — А может, обойдемся сегодня? Настроения нет.

— Я тебе обойдусь! — Парень поднес к носу Краева здоровенный кулак. — Играем. И первую партию выигрываем! Если мне придется тебя поцеловать, я тебе язык откушу.

Пришлось идти играть. И само собой, выиграть первую игру. Краева совершенно не прельщала перспектива жить с откушенным языком. И Таня безропотно разделась до пояса. Повесила свой лифчик на стойку сетки. Впрочем, к тому времени, когда дошло до увлекательного процесса раздевания, Краев уже не сомневался, что Таня сделает это без особых затруднений. Потому что девушка изменилась полностью. Она уже не была больше похожа на «правильного» барашка. Она вела себя как нормальный чумник средней степени необузданности.

Что произошло с ней в течение того дня, пока Краев не видел ее? Краев догадывался что. Теперь Крюгер больше не шептался с Таней интимно на ушко. После каждой выигранной подачи он подходил и целовал ее в губы. Она не возражала. Наоборот, это очень ей нравилось. Она просто сияла и светилась от счастья.

И Диана не возражала. Более того, она пару раз поцеловала Татьяну так страстно, что даже видавший виды Салем покачивал бритой головой.

Конечно, они провели весь вчерашний день в постели — Крюгер, Татьяна и Диана. Причем в одной и той же постели. Втроем. Краев готов был в этом поклясться.

В остальном же все шло вполне обычно. Обычно для волейбольной игры, в которой участвуют шесть чумников. Как-то уже забылось, что Танюшка — не чумник, а самый настоящий баран! Что она не жила восемь лет в чумной зоне, а росла и воспитывалась в самом что ни на есть правильном городе Москве, где люди не пьют и не курят, не ругаются и не обещают дать друг другу в морду. Таня, конечно, не могла сравниться в изощренности выражений с Салемом и Лисенком, которые лидировали в этом сложном искусстве. Зато она регулярно обещала выцарапать им глаза. Или засунуть мяч в какое-нибудь место, совершенно для этого не предназначенное. Кроме того, она перестала бояться. Она уже не воспринимала чумников как угрозу для собственной жизни. Она смотрела на них как на своих друзей. Может быть, на таких друзей, каких никогда прежде у нее не было и быть не могло.

Результатом этих метаморфоз стало то, что Таня заиграла в полную силу. Для Краева было весьма приятно, что Таня так преобразилась, но вот вымотался он очень быстро. Все-таки он был самым старым в команде. И в то же время не мог он показать свою слабину, сдаться, упасть в глазах Салема и Лизы (в глазах Лизы, конечно, в первую очередь!). Пот лил с него ручьями, ноги подкашивались, а пересохший рот хватал воздух в безуспешных поисках кислорода. Краеву позарез был необходим тайм-аут, но он не мог взять его. Он в очередной раз оказался пленником собственной гордости.

Выручил его Бессонов. — Браво, браво! — Надтреснутый голос и сухие хлопки раздались с дальней скамьи спортзала, когда Таня в очередной раз взлетела над площадкой и поразила цель. — Танечка, разрешите выразить вам мое восхищение. И вот еще что, молодые люди. Разрешите мне украсть у вас Николая Николаевича. К сожалению, не могу сообщить точно, на какой именно срок времени.

— Как же так? — произнес зловредный гад Крюгер. — Люк, вы хотите украсть не только Николая, но и победу моей команды. Ибо, смею заметить, до победы в этой игре нам осталось всего четыре очка. Мы приложили титанические усилия, чтобы загонять Николая Николаевича до полусмерти и лишить его неестественной для его преклонного возраста прыгучести. Если же старичок Коля как следует отдохнет, то он, пожалуй, снова начнет прыгать подобно горному козлу и отыграет все обратно.

— Я очень ценю ваш спортивный азарт. — Мягкий тон Бессонова не предполагал ни малейших возражений. — И объявляю перерыв по техническим причинам. Пока мы разговариваем с господином Краевым, все вы можете принять душ, погулять на свежем воздухе. В смысле — в коридоре. А вам, господин Шихман, я бы рекомендовал вернуться в свой номер и произвести какие-нибудь действия в целях устранения безобразного беспорядка, который вы там учинили. Я, конечно, ценю авангардистские изыски в искусстве, но использованные презервативы, развешанные на зеркале, — это уже устарелый художественный прием. Некий Ричард Андервуд использовал это еще в 1969 году на выставке в Американском Зеленом Зале, штат Нью-Йорк. Публика была в восторге.

Крюгер тяжело вздохнул. Диана не повела и бровью. Таня густо покраснела. Салем ухмыльнулся. Лиза кивнула Краеву: вот, мол, как люди могут!

Едва последний из компании чумников покинул спортзал, Николай упал на пол и сложил руки на груди.

— Я умираю, — прохрипел он. — Эти мерзкие дети загнали меня, как старого мерина. Пристрели меня, Люк. Похорони меня в Лесной Дыре! Выроешь могилку где-нибудь рядом, хорошо? Я буду приходить к тебе по ночам.

— Ты становишься похож на чумника, — заметил Люк, иронично улыбаясь.

— А я и есть чумник! Всю жизнь я не мог прижиться надолго ни в одном месте. Всю жизнь я искал подобных себе. И нашел только сейчас — когда прожил уже большую часть своей жизни. Я чумник! И если кто-то скажет, что я не чумник, то он лично получит от меня в морду!

— Что ты скажешь про Таню?

— Она быстро акклиматизировалась в чумной компании. Я с самого начала подозревал, что она — не совсем стандартный баран.

— Она — более чем стандартный баран. Она получумник — помнишь, я говорил тебе о них? Если учесть, что слабовнушаемых получумников больше, чем высоковнушаемых образцовых «правильных», то получается, что именно Таня и подобные ей и есть стандартные бараны!

— Что ж, значит, все не так уж и безнадежно в нашем государстве.

— Далеко не безнадежно. Знаешь, почему она так быстро изменилась?

— Это благодатное воздействие Крюгера. Любовь заставляет человека проявлять свои лучшие качества. Ну и мое влияние, конечно, тоже. Я бил ее мячом как только мог. Метод кнута и пряника…

— Ничего подобного. Это не ваше благотворное влияние. Это результат прекращения зомбирующего действия волнового излучения. Я думаю, ты обратил внимание, что у меня в резиденции нет ни одного приемника «Телероса»?

— А как же мы с Крюгером? Мы что, зря старались?

— Попробуй выпусти своего красавчика Крюгера на московскую улицу! — Бессонов ткнул пальцем куда-то вверх, очевидно в направлении земной поверхности. — Посмотрю я, кого он соблазнит со своими чумными повадками. Бараньи девочки просто испугаются его.

— У него не чумные повадки. Где-нибудь в Берлине все были бы от него без ума. Он просто человек — этот Крюгер. Свободный, очень хороший и умный человек.

— Да, ты прав. В сущности, чумники — обычные люди, — задумчиво произнес Бессонов. — Но только «правильные» не виноваты, что оказались подвержены специально подобранному излучению. Я хочу, чтобы все мы вернулись в человеческую цивилизацию. Пугает меня этот вирус. Нужно избавляться от него поскорее. Говорят, на тебя напал в Москве дикий чумник?

— Да. Было дело. — Краев передернулся, вспоминая кровожадного больного идиота.

— Ты знаешь, что это было такое?

— Мне объяснили, что это иммунный сбой. Что вакцина у него перестала оказывать защитное действие и он подцепил где-то якутскую лихорадку в острой форме.

— Ложь. Еще одна ложь. Это мутация вируса СЭМ. Не забывай, что он сродни вирусу гриппа. Он склонен к тому, чтобы изменять свою структуру. А поскольку вирус встроен. в участок ДНК, отвечающий за поведение, то любые мутации его сразу делают людей психически ненормальными. Чаще всего они становятся агрессивными, как людоеды из джунглей. Давила и прочие пытаются убедить себя, что эта проблема — незначительная. Но на самом деле масштаб ее довольно внушителен. Знаешь, сколько процентов людей подвергаются мутации вируса?

— Сколько?

— До недавнего времени цифра составляла три процента в год. В последние два года — до пяти процентов!

— И что делают с этими мутантами?

— Точно не знаю. Наверное, часть из них удается ревакцинировать и исправить. Большую часть, по моим сведениям, уничтожают.

— Да… — Краев почувствовал, что пресытился мрачной информацией, каждый день все новой и новой. — С этим вирусом пора кончать, ты прав. Как там ваша операция?

— Все готово.

— Когда?

— Завтра. Уже завтра.

— Слушай, Люк, почему ты рассказываешь нам все это? — Краев резко поднялся с пола. — Ты много лет соблюдал строжайшую конспирацию, а теперь выдаешь ее сроки людям, надежность которых не проверена! Да, убежище твое надежно. Но ты знаешь, предатели могут оказаться среди любых людей — даже среди тех, кого ты считаешь лучшими друзьями. Где гарантия того, что, когда ты пойдешь на эту операцию, кто-нибудь из нас не сбежит и не свяжется с властями?…

— А я не пойду на это дело, — спокойно произнес Бессонов. — И никто из вас, новоприбывших, не пойдет. Все мы будем сидеть здесь, в Лесной Дыре. Твои друзья узнают о том, что операция завершена, только тогда, когда она завершится. Я не дурак, Коля. Я всегда страхуюсь. Хотите сбежать отсюда? Попробуйте…

— Кто будет проводить эту операцию?

— Те, кто ее готовил. Профессионалы в своем деле. Маловато там у меня людей, конечно. И физическая форма уже не та — старыми все стали. Хотелось бы дать им в помощь пару таких крепышей, как Салем и Крюгер. Но я не могу рисковать. Они пришли слишком поздно. Они могут напортачить…

— Люк! — Краев присел на корточки рядом с Бессоновым. — Я должен принять участие в этом! Я хорошо натренирован сейчас. Ты сам видел…

— Иди к черту. — Бессонов полуприкрыл свой единственный глаз. — Я знал, что ты будешь этого требовать. Старый романтик… Нечего тебе там делать. Тебя пристрелят в два счета.

— Я попытаюсь тебе объяснить… — Краев задыхался от волнения. — Понимаешь, это не просто мое участие. Без меня может ничего не получиться. У меня особая роль во всей этой истории. Мы имеем дело со сложным фаталистическим механизмом — последовательностью цепных реакций, следующих друг за другом. Все они не случайны. Когда-то я запустил этот механизм, хотя запуск его казался невероятным, противоречащим любой здравой теории. И я же должен остановить его. Это моя роль! У меня была возможность вмешаться в этот процесс, чтобы прервать его. Но я не воспользовался этой возможностью — я просто удрал. Испугался того, что натворил. Сейчас я должен довести дело до конца. Искупить свою вину…

— Возможность вмешаться… — Глаз Бессонова вдруг широко открылся и пристально уставился на Краева. — Ты видел сон, Николай? Да? Сегодня ночью? Признайся!

— Да, — смущенно пробормотал Краев. — Откуда ты знаешь?

— В этом месте снятся странные сны. Они приходят волнами… Такая волна посетила нас этой ночью. Она накрывает всех… Я тоже видел сон.

— Что ты видел во сне? — Краев снова вскочил на ноги.

— Не важно… Не важно… Там было над чем подумать… Судьба… Ступени… Наверное, ты прав, Николай. Нужно поступить именно так. Разрешить тебе участвовать в операции. Хотя мне очень не хочется этого делать.

— Спасибо! — Краев схватил обеими руками сухую кисть Бессонова и тряхнул ее так, что хрустнули суставы. — Спасибо, Люк! Что там надо делать? У нас еще есть сутки! Ты должен меня поднатаскать, проинструктировать!

— Ты ничего не будешь делать там. Ты будешь просто присутствовать. И стараться не мешать тем людям, которые знают, что делать. Да, вот еще что. Пожалуй, я дам тебе охрану. Двоих молодых людей. Они все равно ничего здесь не делают…

— Салем и Крюгер? — Да.

— Не боишься?

— За себя — нет. Мне уже нечего бояться. — Голова Бессонова тряслась все заметнее — видно было, как быстро он начал уставать. — Я боюсь за тебя, Николай.

Эти двое чумников — опытные и рассудительные люди, несмотря на свою молодость. Я проинструктирую их отдельно от тебя. Расскажу им немножко об особенностях твоих психических реакций. Если что — они удержат тебя от дурацких поступков.

— Я склонен к идиотизму. — Краев смущенно опустил голову. — Я знаю это, Люк. Но на этот раз я обещаю…

— Охотно верю твоим обещаниям. — Бессонов протянул руку Краеву. — Помоги-ка мне встать, брат. Погода, наверно, портится. Ломит все кости…

Краев чувствовал под ногами холодные плиты старой лестницы.

Глава 6

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Прежде чем идти на дело, Краеву пришлось подвергнуться не очень приятной процедуре. Бессонов удалил «маячок», спрятанный в теле Краева. Нашел он его без труда, но, к сожалению, радиочип оказался спрятан не под кожу — он сидел глубоко в мышце спины. Краева разрезали под местным наркозом и извлекли чип. Место это обезболили, но при резких наклонах боль до сих пор стреляла в поясницу. Краев терпел. Старался не показать, что его что-то беспокоит.

Честно говоря, чувствовал он себя не самым лучшим образом. Наверное, сказались чрезмерные физические перегрузки. Сам виноват — нечего было играть в волейбол целыми днями, не мальчишка уже. Загонял себя, наверное. Ладно, все пройдет…

Краев успокаивал себя. А может быть, даже в чем-то и обманывал себя. Потому что знакомая боль в колене, забытая за последние недели, проснулась. Пока еще слабо покусывала сустав, чуть трогала его острыми зубками, облизывала языком, шершавым, как рашпиль. Но Краев помнил, как начинались его мучения много лет назад. Это было так же. Так же.

Ерунда. Это все мелочь. Главное — успеть. Не свалиться с ног, выдюжить, довести до конца диверсионную операцию. А там разберемся.

Краев и сам точно не знал, каким образом их доставили в Москву. Весь путь они втроем с Салемом и Крюгером проделали в закрытой тесной камере, обитой мягкой обшивкой. Поскольку транспортировали их ночью, Краев заснул. Потом их высадили, долго вели куда-то, показывая дорогу фонариками, и Николай не мог спросонок сориентироваться, что является причиной кромешной тьмы — ночь или подземелье. Наконец они попали в помещение, где света было достаточно. Оказалось, что компанию им составляют еще три человека среднего возраста — все, как один, с длинными носами и пушистыми усами цвета соломы.

— Какие вы все, однако, одинаковые, братцы, — тонко подметил Краев.

— Сейчас и вы такими же будете, — прогундосил один из них.

И трое усачей принялись за работу. На физиономию Краева наклеили несколько слоев тонкой растягивающейся пленки, потом между слоями ввели какую-то субстанцию, придающую маске желаемую форму и цвет. Краев скосил глаза внутрь и увидел кончик собственного нового носа. Нос был здоровенным, ноздреватым и слегка горбатым. Николай ожидал, что сразу вспотеет в маске, но она, по-видимому, пропускала воздух, потому что никакого дискомфорта Николай не ощущал. Закончилось пластическое вмешательство прилаживанием лохматых бровей и усов и приклеиванием на ладони и пальцы рук фальшивых кожных отпечатков.

— Вставай, — сказал усач. — Полюбуйся на себя. Мама родная не узнает.

Краев глянул в зеркало и расхохотался. Теперь его физиономия действительно ничем не отличалась от носато-усатых унылых морд тех людей, что привели их сюда. Такие же в точности портреты заполучили Салем и Крюгер. Отличались они друг от друга только ростом.

— Ну вы даете! — сказал он. — У вас что, только такие лица на складе остались? Или фантазия плохо работает?

— А что, плохо сделано? — Один из усачей, Краев теперь уж и не мог сказать, какой именно, с удовлетворением оглядывал свою работу. — Нос, что ли, жмет?

Краев надул щеки, пошевелил бровями, потрогал себя за кончик носа. Нет, все было сделано великолепно. Если бы Краев смотрел на себя со стороны, он никогда бы не заподозрил, что перед ним — не живая кожа, а синтетическая пленка.

— Качество работы отменное, — сказал он. — Я о другом говорю. Почему все так одинаково? Зачем вы нас тут клонировали, как однояйцевых близнецов?

— А потому что мы все шестеро — один и тот же человек. Пудов Валерий Вениаминович. Запомнил фамилию? Объясняю: Пудов — это техник «Центра-18». «Центр-18» — это сеть лабораторий, где изготавливают вирусные препараты, и сеть складов, где их хранят. Там все автоматизировано, потому что присутствие лишних людей нежелательно. Через час начинается рабочая смена Пудова. Он должен обслуживать и охранять склад номер 41z, где хранится требуемый нам «товар». Для охраны Пудову положено оружие, которым он в совершенстве умеет пользоваться. Рабочая смена Пудова — всего лишь четыре часа. За это время мы должны найти то, что нам нужно, забрать и уйти. И постараться при этом наделать как можно меньше шума. Это непросто, но это возможно. Вот и все, пожалуй.

— А настоящего Пудова?… Мы что, уберем его?

— Настоящего Пудова уже убрали. Он холост, живет один, и никто не заметил, что он не пришел вчера вечером домой.

— Вы что его, того? — Краев чиркнул пальцем по горлу. — Навсегда уговорили?

— Ну что ты. — Усач усмехнулся. — Это не наш стиль работы — убивать ни в чем не повинных людей. Пудов в надежном месте. Закончим работу — выпустим его на волю. Он все равно ничего не знает. Потому что спит как младенец.

— Он что, чумник, этот Пудов?

— Нет.

— Баран?! Как же он тогда может обращаться с оружием?

— Он тормоз. Бывший спецназовец. В одиночку может справиться со взводом. Радуйся, что его обезвредили без твоего участия.

— Но тормоза — это те же самые бараны!

— Тормоза — это бараны с самой высокой внушаемостью. Под излучением им можно приказать делать все, что угодно. В том числе и убивать людей. И можешь быть уверен, они сделают это без малейшего сомнения.

— А как же баранья неагрессивность?! — потрясенно воскликнул Краев.

— А вот так. — Усач развел руками. — Так вот. Дальше думай сам. Мотай на ус, пока он не отклеился.

— А вы кто?

— Мы — никто. Просто люди. Люди без вируса.

— Внимание! — Второй усач постучал по часам. — Время, ребятки! Хватит лясы точить! Пора двигаться. Наушники все прилепили?

— Да.

— Правый наушник — официальный. То, что вы услышите в нем, предназначено для настоящего Пудова. Левый наушник — наша внутренняя связь. Если услышите приказ в левом ухе, постарайтесь выполнить его быстро и точно. Правое и левое ухи никто не путает?

— Нет вроде бы, — сказал один из носатых голосом Салема.

— Мой вам совет — не путайте. Будете проявлять самодеятельность — быстро превратитесь в труп. Там сплошная автоматика, ребята. Она убивает непрошеных гостей сама, без человеческой помощи. В чем-то она действует точнее, чем человек, в чем-то — тупа и неизобретательна. Чтобы обмануть автоматику и протащить вместо одного целых шесть техников Пудовых, нужно четко соблюдать определенный алгоритм. Времени инструктировать вас нет. Увидите все на месте. Вы трое повторите все так же, как сделаем мы. Смотрите за нами внимательно. После того как дверь открылась, нажимайте кнопку «Сброс» и быстро проходите внутрь. Сохраняйте полное молчание. Вот и все, пожалуй. Вперед.

* * *

Они передвигались пешком, быстрым шагом, подсвечивая себе путь фонариками. Все-таки темнота была связана не с ночью — часы Краева показывали уже полвосьмого утра. Они шли под землей, по каким-то коммуникациям. Трубы, кабели, крысиный помет. Не канализационные трубы, не вонючая жижа по пояс, как в киношных боевиках, — и слава Богу. Краев больше думал о своем колене. Вернее, как раз пытался не думать, старался переключить свое внимание на спину, в которой тоже разгоралась боль, но все равно думал только о коленке.

Стоп. Остановились. Трое пошептались о чем-то, один из них сказал «Ну, давайте», нырнул в боковое ответвление коридора и исчез.

— Куда он?

— На проходную. Мы с вами должны попасть через люк прямо в помещение. А один должен обязательно засветиться на контрольном пункте внешней охраны. Якобы настоящий Пудов прошел внутрь «Центра-18». Там его будут проверять люди. Люди, которые знают настоящего Пудова. Вшестером там делать нечего.

— А он справится?

— Должен справиться. Он — тоже охранник, работает здесь и знает все здешние порядки и ловушки. И с Пудовым он хорошо знаком. Он изобразит его достаточно точно. Полгода тренировался.

— Если он сам техник, почему тогда под своим именем не пошел? — поинтересовался Салем. — Проще бы было.

— А ты бы пошел под своим именем?

— Да, действительно… — Салем попытался по привычке почесать лысый затылок, но вспомнил, что теперь его голый череп прикрыт париком и цилиндрической кепочкой. — Так он что, тоже тормоз?

— Он хорошо притворяется тормозом. Уже восемь лет, как притворяется. Он наш человек.

Они стояли молча и ждали. Один из усатых смотрел на часы. Минута проходила за минутой. Краеву отчаянно хотелось курить.

Зачем он пошел сюда? Толку от него здесь действительно не было — продумана операция была, судя по всему, с умом, и добавить к этому было просто нечего. Наоборот, участие Краева и прилагавшихся к нему Салема и Крюгера только осложняло дело. Вместо трех запланированных заранее усачей-носачей появилось целых шесть фальшивых Пудовых. Удивительно, как исполнители операции согласились на такое безобразие? Наверное, Бессонов обладал очень большим авторитетом, если смог за день до операции впихнуть туда еще трех «пассажиров».

— Хорошо. — Тот, кто смотрел на часы, кивнул. — По времени он уже должен пройти через пропускной пункт. Через пять минут мы идем наверх. Даю последние инструкции. Вот эти фиговины прилепите к горлу. — Человек раздал каждому желтые кругляши, похожие на большие таблетки. — Прилепили?

— Да, — ответили все дружно совершенно одинаковыми гнусавыми голосами.

— Это модификаторы тембра. Теперь вы все говорите голосом Пудова. Так… Теперь оружие. — Усач полез в сумку и достал оттуда прямоугольную черную коробочку, поднял ее вверх. — Показываю. Оружие настоящее и очень неслабое. Его луч пробивает трехмиллиметровое железо на расстоянии двадцати метров. Называется оно «излучатель СИ-105 м», но мы обычно называем его просто сикалкой. С ударением на втором слоге. Я бы с удовольствием не дал вам эти нехорошие игрушки, ребята, но настоящий Пудов должен быть вооружен такой вот сикалкой, а значит, и вы тоже! Вот смотрите, пальцы вставляете в петельки, коробка в результате надевается на тыльную сторону правой кисти. Вот это — отверстие луча, его направляют на предполагаемого противника, но ни в коем случае не себе в глаз. Вот это — рычажок предохранителя. У всех у вас излучатель стоит на отключенном режиме, и я даже не покажу, как его включать. Ни к чему это вам.

— А если вдруг нечаянно включится? — поинтересовался Крюгер. — Например, об стенку рукой ненарочно чиркнуть? Поубиваем ведь тогда друг друга — по незнанию.

— Я те чиркну! — прогундосил инструктор. — Знаю я ваше чумное «нечаянно»! Ладно. Покажу то, чего не стоит делать, если сикалка, не дай Бог, включится. Вот это большой палец правой руки. Вот это — средний палец. При включенном излучателе эти пальцы не надо соединять вместе, в такое вот, показываю специально для тупых, колечко. Потому что при этом излучатель начинает продырявливать все, что попадется ему на глазок. При однократном коротком соединении указанных пальцев, каковое, конечно, вы делать не будете, короткий импульс действует наподобие пули. Если вы не будете долго держать пальцы соединенными, то у вас не получится длинный луч, который косит все на своем пути. И наконец: мне не хотелось бы показывать вам регулировку силы луча, которая осуществляется посредством перемещения большого пальца по поверхности среднего пальца. Чем ближе к ладони, тем сильнее луч. Все поняли, чего не надо делать?!

— Так точно! — гаркнули Салем с Крюгером. Видно было, что руки у них чесались от нетерпения побыстрее заполучить заветные излучатели.

— Берите излучатели. И наверх.

* * *

Они пролезли наверх друг за другом по вертикальной железной лестнице. И очутились в совершенно темной и глухой кладовке.

«Руками-ногами без нужды не двигать, — услышал Краев четкий голос в своем левом наушнике. — Уроните какое-нибудь ведро — грохоту не оберемся. Не разговаривать. Фонари не включать».

Дверь бесшумно отворилась, бросив в темноту полоску света, показавшуюся с отвычки ослепительной. Голова того, кто шел через проходную, просунулась внутрь и тут же исчезла.

«Сейчас будете выползать по одному. По-пластунски! Прижимайтесь к полу. Голову и прочие части тела не поднимать выше сорока сантиметров. Все, что выше, будет засечено датчиком и аккуратно отрезано лучом…»

Один, другой, третий… Краев полз четвертым. Полз и думал о том, сколько сантиметров он представляет собой в толщину. Никогда не интересовался этим раньше. Сантиметров тридцать-тридцать пять навскидку. Значит, пять сантиметров допуска есть. Немного. Лучше уж носом в пыль. Жить-то как хочется… Потянуло его на приключения, козла старого… Чиркнет вот сейчас по оттопыренной заднице острым лучиком — и прощай, любимый окорок…

«Неплохо. Сейчас лежим и внимательно смотрим, что делает первый из Пудовых. Запоминаем».

Голос из левого наушника. И полная тишина вокруг. Интересно, как это инструктор умудряется говорить так, что его слышно только в наушнике?

Пять человек лежало на полу в продолговатом помещении — два метра шириной, шесть метров длиной. Здесь не было никаких предметов мебели, не было аппаратуры, не было даже телекамер. Только ослепительно яркий свет бил с потолка и ровные продольные щели шли по белым стенам через каждые полметра. Краев вспомнил «комнату для расстрелов» в подземелье Агрегата. Там были круглые дырки в стенах, здесь — щели. Там были расплющенные пули на полу, тут предполагались тонкие пучки лазерных лучей. Неизвестно, что было хуже. Краеву не хотелось попробовать на собственной шкуре ни того ни другого.

«Пудов номер один» прошел вдоль коридора ровным, спокойным шагом и остановился перед массивной никелированной дверью с надписью «41z». Приложил левую руку пальцами и ладонью к прямоугольнику, обведенному тонкой красной линией. Правую руку с прикрепленной к ней сикалкой отвел перпендикулярно в сторону.

«Один, два, три, четыре…»

Синтезированный механический голос раздался в правом наушнике, и Краев вздрогнул от неожиданности. Голос считал до двадцати размеренно, как метроном. А Пудов трижды произнес слово «пойнт» — после девяти, одиннадцати и семнадцати.

«Имя?» — после некоторого молчания спросил автомат, очевидно удовлетворившись выполненными действиями испытуемого. «Пудов. Валерий. Вениаминович». — «Группа допуска?» — «Три дэ бис». — «Смена?» — «Первая». — «Пароль?» — «Трепанация». — «Предыдущий, пароль?» — «Хрен моржовый».

Опять тишина. Краев уже начал думать, что что-то не так, когда механический голос произнес: «Допуск разрешен». Дверь поползла в сторону, тонко запищал зуммер, замигала красная лампочка где-то сбоку. «Пудов» подождал, когда дверь откроется полностью, нажал большую черную кнопку, находящуюся прямо под лампочкой, и быстро скользнул в проем. Дверь бесшумно рванулась назад и захлопнулась, чудом не отдавив ему пятку. В эту же секунду «Пудов номер два» поднялся на ноги с пола и пошел вперед ровным шагом.

«Сброс! — четко проговорил автомат. — Повторите процедуру опознания».

Второй из усачей уже стоял у двери — одна рука на прямоугольнике, другая отставлена в сторону.

«Один, два, три, четыре»…

Все шло без малейшей запинки.

«Ребятки, все поняли? — живая речь в левом наушнике. — Следующий идет Крюгер. Дальше — Николай, потом Салем. Последний — я. Главное — два момента. Первый — прыгать в дверь сразу, как только нажмете „Сброс“. Иначе так хрястнет, что мало не покажется. Второй момент — следующему вставать, когда моргает красная лампочка. В это время отключаются лазерные датчики. Вот и все. Удачи вам».

Николай почему-то начисто избавился от волнения. Второй самозванец уже шмыгнул в дверь, и Крюгер стоял на его месте и голосом Пудова произносил то, что положено. Процедура допуска была достаточно сложной, имела несколько степеней защиты, но те, кто разрабатывал операцию, учли все, что нужно было учесть. И ничего лишнего. Вероятно, при допуске идентифицировалась физиономия техника, его голос и отпечатки пальцев. Все это у Краева сейчас точно соответствовало требуемому образцу. Глупо было думать, что этот аппарат вдруг станет измерять рост человека или, к примеру, идентифицировать сетчатку его глаза. Впрочем, если бы это требовалось — подогнали бы и это. Как? Это уже технические вопросы.

И только когда Краев прошмыгнул в дверь, тупо лязгнувшую у самой его задницы, он почувствовал, как его трясет. Один из усачей тут же схватил его за лацканы форменной куртки и прислонил к стене в положенном месте, рядом с Крюгером.

«Стойте тут, — тихий голос в левом наушнике. — Ради Бога, не разговаривайте — у вас нет переговорных устройств. И не двигайтесь лишнего. Вы хотели присутствовать? Присутствуйте. Смотрите. И не мешайте».

Через две минуты уже все шестеро двойников находились на складе. Трое стояли у стены и наблюдали. Другие трое — те, кто знал, что делать, — надели на головы защитные шлемы из прозрачного пластика и теперь шныряли по складу, занимались поисками. Краев слышал их переговоры, но сам сказать ничего не мог.

«Какой термос?» — «Понятия не имею». — «А чего заранее не узнал?» — «Так мне и сказали…» — «Методом тыка?» — «Шутишь? На себе, что ли, пробовать будешь?» — «Там метка должна стоять — „антиСЭМ-13“». — «Ты точно знаешь название штамма?» — «Точняк!» — «Нет тут никаких меток вообще. Все термосы одинаковые, черт бы их побрал!» — «Дурень! Ты что, не видишь, что я делаю?!» — «А… Так бы сразу и сказал!..»

Обрывки не слишком понятного разговора в левом ухе Краева. Однако, сопоставляя то, что он слышал, и то, что делали эти трое, Краев начинал разбираться в ситуации. «Термосами» назывались высокие металлические цилиндры-контейнеры с крышками сложной конфигурации. На складе находилось больше трех десятков термосов, каждый из них был высотой около метра и весил, наверное, не одну сотню килограммов. Стояли термосы на полу тремя рядами и соединялись трубками и кабелями в сложную конструкцию. Мониторы на стеллаже у стены показывали десятки функций — контролировали, как чувствуют себя культуры вирусов, и поддерживали их существование. Триллионы микроскопических живых существ спали в этих цилиндрах, погруженные в жидкий азот, в состоянии глубокой заморозки.

«Интересно, видят ли вирусы сны? — подумал Краев. — Мечтают ли они скорее вырваться на свободу, на свежий воздух, чтобы заразить человека, внедриться в его хромосомы и обрести таким образом руки, ноги, тело и даже разум?» Вирус СЭМ не был разумен сам по себе, но, входя в человека, он становился частью его сознания. По мнению Краева, не самой лучшей его частью. Он превращал свободного человека в послушного раба. Лишал его права выбора.

Краев с удовольствием взорвал бы весь этот склад. Только что это могло дать? Вирус уже сделал свое дело — поселился в людях и изменил их. Отравил их души. Теперь людям нужно было противоядие, дабы спастись. И Краев пришел сюда за ним.

Видимых букв или знаков на контейнерах действительно не было. Но Краев видел, что один из усачей облучает каждый цилиндр приборчиком, похожим на маленький фонарь. И в лучах этого фонарика на боку каждого цилиндра начинали светиться коды. Техник обследовал уже около половины термосов, но пока только недовольно качал головой.

«Ты уверен, что товар на этом складе?» — «А ты не уверен? Иди поищи на другом». — «Быстрее давай. Время не резиновое». — «Это мозги у тебя резиновые». — «Кончайте лаяться, мужики! Спокойнее…» — «Ага! Есть! Сюда».

Нашли. Бросились все втроем к термосу, самому ближнему к Краеву. Николай хорошо видел круглую крышку из белого пластика, величиной с большую тарелку. Видел, что на ней установлен плоский прямоугольный предмет с рядами кнопок. Кодовый замок. И можно ручаться, замок посложнее тех, что ставят на двери подъездов.

«Так, Гриша, теперь твоя работа. Подбирай код». — «Тут какой? Квантовый?» — «Электронно-механический». — «Боже, какая древность!» — «Черта с два! Посложнее твоего квантового будет. Полтора миллиона комбинаций». — «Вот чума! Ладно, разберемся…» — «Сколько тебе времени надо?» — «Откуда я знаю? Как повезет». — «Ну, если по максимуму?» — «Часа полтора — по миллиону за час». — «Что у тебя за прибор такой тупой?» — «Сам ты тупой! Хочешь — сам подбирай!» — «Мужики, не лайтесь, в последний раз говорю!» — «Ладно, запустил. Теперь только ждать».

Краев уже начал различать голоса, которые по очереди менялись в его левом ухе. Даже определил, кто из троих какие функции исполняет. Первый, главный инструктор, имел несомненные признаки военного человека. Это он объяснял, как обращаться с оружием, и командовал всеми при передвижениях. Второй был техником с соседнего склада — он единственный ориентировался во всех хитросплетениях «Центра-18». Третий, Гриша, был взломщиком замков и, вероятно, специалистом по электронной аппаратуре.

Голоса замолчали, и стало совсем уж тягостно. Минуты. Десятки минут. Боль в колене кусает все сильнее. «Терпи, сам напросился. Боже, как больно-то… Господи, сесть бы на пол, вытянуть конечности, перенести непосильный вес туловища на пятую точку, прислониться к стене… Даже спросить ничего нельзя. Молчи как рыба».

«Ребята, вы можете сесть». Тихий, благодатный голос ангела, сошедшего с небес, в наушнике.

Как хорошо! Какое блаженство! Сегодня все получается просто замечательно! Чего переживать-то? Сколько времени прошло? Уже полчаса. Какой-то жалкий час остался — и эти усатые-носатые профессионалы извлекут из контейнера то, что им требовалось. Потом они тихо прошмыгнут под землю — процедура выхода, конечно, окажется намного проще, чем процедура допуска, и идти через проходную опять же уже никому не нужно. Скоро Краев снова окажется в Лесной Дыре. Он честно признается Люку, что у него проблемы с коленом, — не будет больше бахвалиться своим якобы железным здоровьем. И Люк вылечит его — он же врач, в конце концов! Бедный Люк… Себя он уже вылечить не может. Но что такое мелкое, легко излечивающееся правое колено по сравнению с раком? Ерунда. Все будет в порядке.

Вопрос: зачем он, Краев, лез сюда, напросился на эту операцию, в которой ему досталась роль лишнего бесполезного балласта? Э, ребятки, не спешите судить, вы просто не знаете всего! Вы хреново разбираетесь в такой сложной штуке, как судьба! Может быть, его, Краева, роль и есть самая главная в успешности проводимой сегодня операции! Если бы не его личное присутствие, все пошло бы наперекосяк! Первого фальшивого Пудова отловили бы на проходной, второму прищемило бы ногу дверью, а третьего лазерные лучи покрошили бы на мелкий гуляш. Так-то вот! Бессонов хорошо понимал, зачем отправляет Краева сюда — в качестве счастливого талисмана. Бессонов — он молодец! Скорее увидеть его снова. Дотащить до него свое несчастное колено. И больше не соваться в авантюры. Дальше все пойдет и без его, Краева, участия. Он просто будет наблюдать все со стороны — со спокойным, созерцательным удовлетворением. Все будет как надо. Люди в этой стране снова начнут становиться людьми, вспоминать, какими они когда-то были. Но к старой, нищей России возврата уже не будет. Люди разучились быть сволочами, и вряд ли им захочется стать ими снова. Просто они станут свободными. Выдернуть из всех приемников «Телероса» гадские излучатели — больше они не нужны! Может быть, в этом и заключается сермяжная правда — России нужно было пройти через это испытание, чтобы найти основу своего свободного, гармоничного существования. Пройти через страдания…

— Да! — Громкий, настоящий, не из наушника, голос прервал бредовые мечты Краева, вернул его к реальной жизни. — Да! Это техник Пудов! Я слушаю! Да! Конечно! Все нормально. Через сколько вы подойдете? Через пять минут? Ага. Хорошо. Жду вас. Так точно!

Молчание, повисшее в воздухе, — густое, тяжелое, ощутимое кожей, как давление океанской воды на тысячеметровой глубине.

«Это один из местных хмырей-вирусологов, — наконец проговорил техник через наушник коммутатора. — Что-то ему здесь понадобилось, холера его забери. Идет сюда».

«Чего ему дома не сидится! Сегодня же воскресенье! Специально ведь выходной день выбирали».

«А что им воскресенье? Они здесь день и ночь торчат. Ученые, в дерьме моченые… Небось еще гордятся тем, что труд их приносит счастье людям. Давить таких надо. Как клопов».

«Давить — это несложно. Проблема сейчас не в этом. — В наушнике зазвучал голос военного инструктора. — Ты лучше скажи, что делать-то будем? Может, всех лишних спрячем? А ты один его разведешь…»

«Куда вас спрячешь, бегемотов таких? В термосы, что ли? Некуда тут прятаться».

«И что?»

«А ничего. Гриша, как у тебя там с кодами?»

«Половину вариаций уже отщелкал. Это хорошо. Но мне нужно время».

«Продолжай свою работу, — решил военный. — Выход у нас только один, ребятки, — придется нам этого ученого малость оторвать от работы. Задержать на все то время, пока мы не достанем товар. И даже дольше — пусть полежит здесь, отдохнет, пока мы драпать будем. Андрей, как ты думаешь, его не хватятся?»

«Откуда я знаю? — раздраженно сказал техник. — Может, он всех предупредил, что через пять минут вернется, а мы его тут два часа прогнобим? Увидим…»

«Тише! Идет!»

«Всем внимание! — Военный и техник бросились к стене. — Ребятки, мы все впятером сидим здесь. Гриша, оставайся у контейнера, изображай из себя Пудова. Только подвинься левее, чтобы заслонить свою аппаратуру. Еще левее! Навешал тут приборов, как на выставке-продаже!»

«А что мне говорить ему? — взволнованно спросил взломщик. — Я же не знаю, как здесь положено…»

«Молчи. Скрутим его, потом наговоришься вволю. — Инструктор повернулся к Краеву, Крюгеру и Салему. — Теперь насчет вас, братцы-чумники. Я, конечно, понимаю, что у вас есть горячее желание дать этому хмырю по морде или даже опробовать на нем излучатели и насверлить в нем маленьких вонючих дырочек. Только этого делать не нужно. Сидите здесь и изображайте мебель. Мы вдвоем разберемся сами».

Дверь отворилась, и внутрь склада шагнул человек. Он смотрел прямо вперед и видел, соответственно, только Гришу, старательно притворявшегося Пудовым. Если бы человек повернул голову вправо, он бы увидел еще пятерых таких же Пудовых, сидящих на корточках у стены. Возможно, этого зрелища было бы достаточно для обезвреживания противника — он упал бы в обморок от удивления, стукнулся бы при падении головой обо что-нибудь твердое, например об пол, и потерял бы сознание. Но видимо, у двух усачей не было уверенности в именно такой последовательности событий. Они не дали человеку посмотреть в сторону. Один из них дернул ученого за ноги, второй метнулся вперед и успел подхватить туловище человека, чтобы тот не разбил свою драгоценную голову о кафель. И через две секунды незнакомец уже лежал горизонтально, его нос был расплющен об пол, а руки скручены за спиной.

— Лежать. Не двигаться. Не орать, — тихо сказал вслух крепыш инструктор, оседлавший спину ученого. — Обычно мы убиваем таких, как ты, сразу, но если ты будешь хорошо себя вести, то, может быть, мы сделаем для тебя исключение. Понял?

Человек пытался кивнуть, но ему помешал пол. Поэтому он только дрыгнул ногой, что, очевидно, означало полную и безоговорочную капитуляцию.

Безропотного микробиолога усадили у стены. Его разбившиеся толстые очки водрузили ему обратно на нос — вероятно, чтобы дать возможность получше запомнить физиономии налетчиков. Задача эта облегчалась тем, что все налетчики имели одну и ту же физиономию. Физиономию техника Пудова, Валерия Вениаминовича. И теперь человек крутил головой с совершенно ошарашенным видом, хлопал глазами и пытался понять, что же все-таки происходит. Такой вот попался несообразительный ученый. Ему даже не связали руки. По виду он был типичным правильным бараном — трудно было ожидать, что он вдруг вскочит на ноги и, громко матерясь, схватит контейнер, поднимет его могутными руками над головой, а затем обрушит на грабителей. Вот что делает с людьми неагрессивность.

Краев хорошо видел лицо ученого. Краев узнал это лицо без труда — хотя и видел всего один раз в жизни. Эдуард Ступин сидел у стены и едва не плакал. Он всегда был размазней, этот Ступин. Давила выжимал из него все, что хотел. И сейчас то, что он навыжимал, хранилось на этом складе в термосах.

«Есть! — ликующий возглас в левом наушнике. — Подобрал! Блокировка замка снята».

Блаженная волна прокатилась по всему телу Краева. Домой… В Лесную Дыру… Чего они там так долго возятся?!

Один из троих остался сторожить Ступина, наставив на него излучатель, двое других склонились над контейнером. Белая плоская крышка уже была откинута, но что-то там было не так. Напряжение и даже раздражение читалось в этих скрюченных позах.

«Ты чего? Доставай!» — «Чего доставай?» — «Товар, что еще?» — «Ты что, не видишь — термос закрыт!» — «Как — закрыт? Я же открыл тебе крышку!» — «А тут второй уровень блокировки!» — «У вас на складе что, не так?» — «Нет. У нас только крышка. А дальше просто вывинчиваешь рукой. А тут видишь — какая-то фиговина. Это что такое?» — «Откуда я знаю?» — «А кто еще должен знать, если не ты?! Ты же у нас мастер по взлому! Подсоединяй свою аппаратуру и взламывай!» — «Куда я ее подсоединю? Я в первый раз такое вижу. Это что-то новенькое…»

Вот тебе и профессионалы. Один не учел, что на другом складе может быть иной тип замков. Другой не взял аппаратуры для их взлома. Все, что ли? Операция закончена?

«Ладно, сейчас спросим». — «У этого? В очках?» — «Ага. Сидит, хмырь… Ладно, будет от него хоть какая-то польза». — «Ты его знаешь?» — «В первый раз вижу. К нам на склад он не ходил. Сейчас познакомимся…»

Техник подошел к Ступину, взял его за галстук, выглядывающий из выреза белого халата, и потянул вверх. Ступин испуганно поднялся, перебирая ногами, как раненый жираф. Он буквально умирал от страха.

— Как тебя зовут? — произнес техник.

— Володя…

— Фамилия?

— Сту… Стукачев.

— Пойдем, Володя. — Техник потащил вирусолога за галстук, и тот быстро засеменил за ним, дабы не быть удушенным. — Покажешь нам кое-что. Дашь нам квалифицированный совет.

Володя, значит… Стукачев… Интересно получается! Никто из налетчиков, кроме Краева, не знал Ступина в лицо. Никто из них не подозревал, какая крупная пташка им попалась. А Эдик не мог узнать Краева, поскольку тот выглядел как миляга Пудов. Такой вот оборот событий.

— Вот! — Техник наклонил голову Эдика над горловиной контейнера. — Крышку мы свинтили. А это что за фиговина такая? Открой-ка ее нам, друг-ученый.

— Эта? — Ступин осторожно заглянул в термос, как будто видел все это впервые в жизни. — Я не знаю, что это такое.

— Ты умеешь открывать эти хреновы термосы?!

— Нет… Никогда не делал этого…

— Кончай пургу гнать! Ты же микробиолог! Ты лазишь в эти долбаные контейнеры по десять раз на дню!

— Я не микробиолог! Я химик!

— А какого черта ты здесь делаешь? Я тебя никогда здесь не видел!

— Не ругайтесь, пожалуйста! — по-бараньи жалобно проблеял Эдик. — Я здесь только первый день работаю. И вот такое сразу… На центральный пульт поступил сигнал, что изменилась характеристика жидкого азота. Я решил проверить…

— Ничего здесь не изменилось! — Техник яростно ткнул пальцем в сторону мониторов, монотонно выписывающих свои светящиеся кривые. — Ты думаешь, я не соображаю в этом, да? Все параметры в норме.

— Вы не знаете. Некоторые показатели выводятся только на центральный пульт. Я пошел проверить… Жидкий азот…

— Там есть еще кто-нибудь, в центре?

— Из ученых — нет. Я один сегодня. Я решил поработать в воскресенье, потому что мне надо побыстрее освоиться на новом месте…

— Заткнись. В последний раз спрашиваю — ты откроешь нам контейнер?

— Нет… Я не умею… Извините… Простите, пожалуйста! Не бейте меня! Не умею, нет…

Эдик закрыл лицо руками и заплакал. Широкие плечи его тряслись, и слезы капали на пол. Хорошо он плакал. Профессионально. Видимо, много тренировался.

Краев отодрал от горла таблетку голосомодулятора, положил ее в карман. Сделал шаг вперед. Инструктор схватил его за плечо, но Краев стряхнул его руку.

— Подожди, брат, — сказал он. — Я хочу поговорить с этим плаксой. Хочу рассказать ему пару анекдотов. Может быть, это развеселит его.

— Ну давай. Попробуй. — Инструктор прислонился к стене. Руки он сложил на груди — вроде бы миролюбиво, но глазок излучателя смотрел прямо на Ступина. Сикалка была снята с предохранителя — Краев видел это отчетливо.

Николай подошел к Эдику почти вплотную. Выпятил грудь, как маленький бойкий петушок, собирающийся наскочить на здоровенного индюка. Со стороны, наверное, это выглядело забавно — Ступин был выше Краева больше чем на голову. И руки, которыми он прикрывал свое плачущее лицо, были огромными. При желании он мог бы убить Краева одним ударом. Только он не способен был на такое желание, как и любой баран.

— Эй, ты, царевна-несмеяна, как тебя зовут-то? Повтори!

— В-в-волод-дя.

— Ты еще и заикаешься?! Ну просто кошмар. Ты ведь неагрессивный, да?

— Д-да…

— Бедненький. Мне тебя очень жалко. А знаешь, кто сделал тебя таким барашком?

— Нет.

— Я расскажу тебе. Как-то я слышал рассказ про одного гада, который изобрел вирус — такую нехорошую маленькую козявочку, которая внедрялась в человеческие гены. И после этого человек становился внушаемым, как кролик, которого гипнотизирует удав. Такому человеку можно было приказать все что угодно — например, быть смирным и ласковым. Или, наоборот, убивать всех, на кого хозяин покажет пальцем.

Этот вирус ввели всем жителям одной очень большой страны. Их обманули сказкой про страшную Чуму, и все они подставили шейки под шприц. Здорово, правда?

Микробиолог молчал. Но он перестал трястись и всхлипывать. Теперь он осторожно рассматривал Краева через щелочки между пальцами, которые все еще прижимал к лицу.

— А знаешь, как звали этого гада, который изобрел вирус?

— Нет…

— Врунишка. Ты нехороший врунишка! Ты не можешь его не знать. Ну да ладно, я скажу тебе. Его звали Ступин Эдуард Михайлович. Именно так. И свой уродский вирус, свою заразу для человеческих душ он назвал в честь себя! СЭМ — так он назвал свой вирус. Тебе что-нибудь говорит эта фамилия — Ступин?

— Нет! Я не знаю его! — почти выкрикнул микробиолог. — Я же говорил вам…

— Ты знаешь, в этой стране есть люди, которые очень злы на этого самого Эдика Ступина. Он много лет скрывается где-то за толстыми стенами лабораторий, и никто не знает его в лицо. Я думаю, что он плохо спит по ночам и просыпается от страха. И в этом он прав. Потому что если его когда-нибудь найдут те люди, которые не стали барашками и которые по его милости превратились в изгоев, то они убьют его. Причем убьют очень некрасиво. Весьма вероятно, что они будут отрезать от него кусочек за кусочком тупыми ножницами. Или медленно переезжать асфальтовым катком…

— Не говорите таких ужасных слов! — жалобно воскликнул ученый. — Вы не понимаете, как нам, неагрессивным, тяжело слышать такое! Ни один человек не заслужил таких мук, о которых вы говорите!

— Не заслужил, говоришь? — Краев не выдержал, схватил Ступина за лацканы халата и притянул к себе, заставив застыть в неудобном наклонном положении. — А чего же он заслужил? Право раз в два месяца получать инъекцию яда, который разрушает его иммунную систему? Право жить за бетонным забором и ставить себе памятники при жизни? Право на то, что ему отрежут руки и ноги, приделают вместо них оружие и отправят убивать таких же, каким недавно был он сам? Право подохнуть от пули полумеха он получил, да? Право на то, чтобы забыть, что он был когда-то свободным человеком? Право подохнуть от наркомании? Ах ты, сука! Да ты хоть понимаешь, что ты наделал? Тебе никогда в башку это не приходило?!

Краев тряс здоровенного Ступина, брызгал ему в лицо слюной, орал так, что уши закладывало. Краев терял контроль над собой. Инструктор бросился к нему, но было уже поздно. Краев вцепился пальцами в глотку Эдуарда со всей силой, на которую был способен. Эдуард рухнул на пол, Николай висел на нем, как маленький бульдог, вцепившийся в шею здоровенной кавказской овчарки. Ступин захрипел, лицо его посинело. Уже двое тянули Краева сзади — пытались оторвать от Ступина и не могли этого сделать.

Ступин не желал умирать. Он сам спас себя. Он ударил своим огромным кулачищем Николая в ребра. И еще раз ударил. Еще раз… Что-то хрустнуло внутри хрупкого Краева. Он еще пытался доделать свое дело, задушить гадину, но пальцы уже не слушались его. Ступин вырвался, Краев свалился с него и скрючился от нестерпимой боли. Ступин с воем ужаса помчался на четвереньках к двери. Но удар тяжелого ботинка опрокинул его на пол.

— Вот оно что, значит? — Салем задумчиво склонился над ним. — Вот, значит, какой ты баран? Как же ты мог ударить человека? Хорошего человека?

— Я нечаянно! — завопил Ступин, извиваясь на сером кафеле. — Я не хотел его бить! Я баран! Баран! Могут быть непроизвольные реакции самозащиты…

— Нет, ты не баран. — Салем медленно шел вперед, и Ступин отползал назад, пытаясь избежать нового пинка. — И ты — не чумник, я готов ручаться. Ты не достоин звания чумника. Тебе вообще не делали прививку, гениальный ты мой вирусолог! Ты вывел эту заразу вовсе не для того, чтобы ее влепили тебе в загривок. Ты вырастил ее для других…

— Я не вирусолог! Я химик!.

— Да ладно… Я никогда не видел тебя, господин СЭМ. Но мне всегда хотелось посмотреть в твои глаза! Что ты сейчас чувствуешь, Ступин? Ты никогда не думал, что все кончится именно этим? Что мы придем, чтобы мило поболтать с тобой?

— Я не Ступин…

Краев все же нашел в себе силы встать. Он подошел, шатаясь, к поверженному Ступину. И теперь сдирал с себя маску слой за слоем, оттягивал тонкую пленку и разрывал ее на куски.

— Эдик, — прохрипел он. — Ты узнаешь меня, Эдик? Мы ведь с тобой вместе спасали Россию. Доспасались… Ладно, я знаю, что ты мне будешь говорить. Что я сам когда-то придумал все то, что вы воплотили: могучая Сверхдержава, спокойные интеллектуальные люди, неагрессивная сила, процветание… Но я не придумывал чумников, Эдик! Я не придумывал генетических экспериментов на живых людях. А что ты скажешь насчет мутаций? Вам приходится убивать тех, у кого вирус начал изменяться. И с каждым годом придется убивать все больше и больше! Что ты скажешь?

— Черт меня дернул сюда пойти! — Ступин отполз к стене, медленно встал, цепляясь за ручки, торчащие из ее поверхности. — Сидел бы себе спокойно в лаборатории… Вы бы не смогли открыть контейнер. Никогда бы не сумели! Вы все подохли бы здесь! — Лицо Ступина перекосилось от ярости. — Да, передохли бы здесь, как тараканы! И никогда не получили моего вируса…

— Ты думаешь, это случайность? Ничего подобного! Ничто в этом мире не происходит случайно. Когда-то мы сделали свои большие ошибки. Теперь пришло время исправлять их. Никто не сделает это за нас. Круг замкнулся.

— Иди к дьяволу! Что ты знаешь о судьбе? Ты возомнил, что можешь изменить хоть что-то…

— Сейчас ты откроешь контейнер, — спокойно сообщил Салем. — Даю тебе две минуты, Ступин. Судьба, случайность, круг… Красивые слова, конечно. Но ты знаешь, мне надоели эти разговоры. Смотри, что я умею.

Тонкий красный луч вырвался из его руки и чиркнул по халату Эдуарда, начисто срезав оттопыривающийся боковой карман. Эдик взвыл и подпрыгнул. Запахло паленым.

— Что, задело немножко? — Салем дунул в глазок излучателя, как ковбой — в дуло револьвера. — Это ничего. Это пустячок по сравнению с тем, что я с тобой сделаю, если ты не будешь быстро шевелить своей толстой жопой. Я даже не советую тебе как следует подумать. Я советую тебе как следует двигаться. Потому что я на редкость нервный и невоздержанный чумник.

Ступин кинулся к контейнеру, вихляя широким задом. Возможно, он воспринял инструкции Салема чересчур буквально.

— Где ты научился так обращаться с сикалкой? — тихо спросил Краев. — Ты же в первый раз держишь ее в руках!

— Нигде. Случайно так получилось. Могло получиться гораздо хуже для него. Травматическая ампутация нижней половины туловища.

— Салем! Кончай дурить! Не хватало только убить его сейчас! Не вздумай еще раз стрельнуть!

— Я думаю, это уже ни к чему, — заметил Салем. Краев посмотрел на Ступина. Он увидел, что тот стоит у контейнера и объясняет что-то взломщику, заикаясь и всхлипывая. Краев, хромая, пошел к ним. Трудно сказать, что болело сейчас больше — проклятая нога или проклятые сломанные ребра. Он заглянул внутрь термоса. То, что находилось там, не имело ни кнопок, ни каких-либо ручек управления. Ровная поверхность серого матового стекла закрывала всю горловину, как пробка, вырезанная из камня и идеально подогнанная к форме сосуда.

— Это воспринимающий экран, — говорил Ступин. — Я сейчас напишу на нем пальцем определенное слово, и контейнер откроется. Экран настроен на меня. Не только на мои отпечатки пальцев, но и на мою кожу, на мой запах, на химический состав моего пота, частицы которого есть на пальцах. На почерк, которым я напишу пароль. Все это вместе невозможно подделать. Без меня вы не открыли бы этот контейнер. Вы должны быть благодарны мне. Вы должны отпустить меня. И больше не резать меня лучом. Это очень больно и бесчеловечно…

— Так ты что, только один можешь открыть эту хреновину? А если с тобой еще что-то случится? Например, какой-нибудь твой большой поклонник поотрубает тебе пальцы, чтобы оставить их себе на память? Чтобы повесить их себе на шею в виде ожерелья?

— Еще пять человек. На них тоже настроено. Но вы должны понять, что без меня не получилось бы… И со мной нельзя обращаться жестоко!

— Кончай болтать, — сказал Краев. — Открывай.

Ступин поправил на носу разбитые очки, вгляделся в экран и быстро начертал на нем какие-то буквы. Монолитная пробка поползла вверх, поднялась на полметра. За ней выполз металлический стержень, на котором она была укреплена. Десятки датчиков тонкими серебристыми иглами усеивали нижнюю поверхность пробки-экрана. А еще ниже на стержне начинались ряды полок. На полках, воткнутые в ячейки, стояли сотни ампул цилиндрической формы, из толстого черного стекла. На каждой ампуле имелась маркировка: «Анти-СЭМ-13». Полупрозрачный туман испарений жидкого азота медленно выползал из горла термоса и таял в воздухе.

Анти-СЭМ-13. «Товар», ради которого затевалась эта заварушка. Краев огляделся. Все налетчики стояли вокруг контейнера и молча глядели на ампулы. Лицамаски их были кукольно одинаковы, но глаза каждого жили своей собственной жизнью. Странная смесь отвращения и благоговения присутствовала в этих глазах. И надежда, конечно. Перед ними находилось противоядие. Лекарство для спасения отравленных душ.

Техник натянул специальные перчатки, потянулся к ампулам.

— Подождите! — Ступин остановил его. — Нельзя так! Ампулы надо брать в определенной последовательности. Иначе контейнер захлопнется с такой скоростью, что отрубит вам руку.

— Тогда сам снимай.

— Дайте перчатки!

Ступин снимал ампулы одну за другой, бормотал что-то под нос, чтобы не ошибиться в последовательности, складывал ампулы в ящичек-кейс, который принес с собой. Десять ампул… Двадцать. Пятьдесят.

— Все. Достаточно. — Ступин вытер рукавом пот со лба. — Этого достаточно, чтобы перезаразить всю Москву. А дальше эпидемия анти-СЭМа будет распространяться сама по себе. Это очень заразный вирус. Вирулентность — около девяноста восьми процентов.

— И что дальше?

— Все. Вы можете идти. Вы же получили то, что хотели!

— А ты поднимешь тревогу, да? И нас перестреляют через тридцать секунд?

— Нет. Я дам вам уйти, честное слово! Только не убивайте меня, пожалуйста!!! — Ступин повалился на колени, молитвенно сложил перед собой руки. — Свяжите меня! Заткните мне рот и бросьте здесь! У вас будет время до следующей смены! Целых три часа! Этого достаточно, чтобы спокойно уйти и надежно спрятаться. Верьте мне! Пожалуйста!

— Ну что, так и сделаем? — Главный инструктор обвел глазами своих сотоварищей. — Пора смываться. Время уже поджимает.

— Нет, подожди! — Краев лихорадочно соображал, что здесь не так. Где-то они допустили ошибку. Слишком легко он отдал эти ампулы. Слишком легко! — Ступин, скажи-ка мне, друг любезный, там все в порядке с этим вирусом? Срок годности не вышел?

— Это самая свежая партия. Ею можно пользоваться еще в течение трех месяцев. Полная гарантия! Можете не спешить…

«Можете не спешить»… Ага. Вот это уже интересно. Это похоже на то, что мы ищем.

— И сколько же нам не спешить?

— Три месяца. Я же говорю — три месяца!

Глаза Ступина по-паучьи глядели из-за паутины белых трещин, пересекающих линзы разбитых очков. «Не верю я тебе, Эдик. Человек для тебя — ничто. Для тебя существуют только вирусы. Ты хочешь нас кинуть. Кидануть самым наглым образом».

— Есть какая-нибудь документация для этого биопрепарата?

— Есть, конечно. Все есть! Я даю вам гарантию!

— Ты нам не гарантию давай, а саму документацию. Бумажки давай! И побыстрее!

— Все в центральном зале. Здесь нет ничего! Здесь хранятся только штаммы вирусов — вы должны это понимать! Мы не можем пойти сейчас в центр вас сразу убьют! Если хотите, вы можете связаться со мной потом. Завтра, давайте свяжемся завтра! Я обещаю, что передам вам завтра всю документацию и инструкции по пользованию! Клятвенно обещаю! И никто ничего не узнает! Только я знаю количество произведенных ампул…

«Завтра. Ага, это уже что-то более конкретное. Тебе важно протянуть время до завтра. И ручаюсь, что речь идет совсем не о том, чтобы выловить нас. Это не твое дело. Твое дело — правильная работа вируса…»

— Опять ты брешешь, — громко сказал техник. — Молодец, Николай, что вспомнил. Он опять врет нам. Нет в центральном зале никакой документации — потому что посторонний человек может случайно прочитать ее. И в компьютерной памяти этого тоже нет — в компьютер можно залезть, сломать сетевую защиту. Вся документация хранится на складе, рядом с препаратом, тупо напечатанная на обычных бумажках. Так здесь принято.

— Это так? — зловеще поинтересовался Салем, направив излучатель прямо в лицо Ступина.

— Так! — выкрикнул Эдуард, захлебываясь от беспомощной ярости.

— Ну так чего ты ждешь? Какого черта ты стоишь здесь на коленках? Давай показывай! Бегом!

Эдик резво вскочил, избежав пинка Салема. Трусцой поплюхал к стене, набрал цифры на кодовом замке, и дверца отъехала в сторону, открыв прямоугольный провал сейфа. Техник подошел к Ступину, молча отодвинул его плечом и запустил лапу в сейф. Извлек оттуда кипу бумаг и впился в них глазами.

— Не то. Не то. Это пригодится. Это опять не то. — Техник совал листы один за другим за пазуху. — Ага. Вот оно. Препарат для ингаляционного распыления «Анти-СЭМ-13»! Так, и что же здесь? Интересно… Ага… Все понятно! — Техник повернулся лицом к остальным и помахал перед ними листом бумаги. — Краев, брат, ты был абсолютно прав в своих подозрениях, — произнес он. — Если бы мы дотянули до завтра, то спокойно могли бы выкинуть все эти чертовы ампулы в помойку. Их надо использовать в течение четырех часов после того, как их вынули из морозильника.

Все дружно повернулись и посмотрели на Эдика. Эдик съежился.

— Все, — сказал он. — Больше я не играю. Вас все равно не обманешь. Я быстро объясню вам все, и уходите скорее. Уходите! Можете убить меня, мне уже все равно… Плевать на все! Вот, смотрите. — Он извлек из сейфа мячик для игры в теннис — обычный, желтенький, — зажал его в пальцах и вытянул руку перед собой. — Вот эта сфера изображает мяч. Очень хорошо изображает — при желании ею можно даже играть в теннис. На мячике есть надпись большими буквами: «ROSS». Круглая буковка «О» — это крышка от углубления. Вы ставите ампулу тупым концом на крышку, нажимаете пальцем — и ампула внутри. Бомба готова. Перед тем как метать, нажимаете буковки «SS». Это кнопка. Метаете в толпу. Через две секунды сфера лопается. Препарат распыляется в воздухе. Люди заражаются. Это надо сделать в течение четырех часов — вы это уже знаете. Все! Можете убивать меня. Только убирайтесь отсюда! Видеть не могу ваши резиновые рожи!

— Скрути его! — Инструктор кинул Салему бобину клейкой ленты. — Как следует скрути. И рот заткни. Ты, — ткнул он пальцем во взломщика, — забери из сейфа мячики. Не меньше пятидесяти и еще десяток про запас. А ты, брат, — кивнул он технику, — объясни нашим новым друзьям, как мы будем выбираться из этого гадючника. Пора рвать когти, ребятки. Время не ждет.

Краев тяжело вздохнул. Отдохнуть сегодня не удастся. Им предстояло увлекательное бомбометание.

Глава 7

ИГРА В ТЕННИС

Они снова мчались по подземному коридору, опутанному трубами и проводами. Краев старался не отставать, но взломщик, который бежал последним, сразу за Краевым, то и дело подталкивал его в спину.

— Ты чего, Николай? Опять колено?

— Нормально… — со свистом сквозь сжатые зубы. — Все нормально, брат…

Слава Богу, что Краев не стал темнить дальше — выложил инструктору все про свои болячки. Иначе его пришлось бы тащить сейчас на руках. Инструктор мрачно сдвинул брови, достал из аптечки шприц-тюбик и всадил дозу лекарства прямо в больную ногу Николая. Очевидно, это было не местное обезболивающее. Это было лекарство общего действия — скорее всего, даже наркотик, потому что уже через две минуты Краев почувствовал кайф, разливающийся по всему телу и вытесняющий боль.

— Я в порядке, ребята, — сказал он. — Не бойтесь за меня.

— В порядке? — Инструктор осмотрел его с сомнением. — Ладно, будем считать, что так. На четыре часа действия хватит. Четыре часа… Какая-то магическая цифра.

Теперь у них оставалось гораздо меньше времени. Краев на бегу глянул на часы. Три часа и двадцать минут. Вполне достаточно, если никто не помешает. Пока все шло неплохо. Ступина скрутили надежно — пальцем не пошевелить. Со склада вышли организованно, без приключений. Погони пока нет. Главное — выбежать из этого чертового коридора. Когда он кончится, в конце концов?

Инструктор, который несся впереди отряда, приотстал, поравнялся со взломщиком, бежал теперь рядом с ним. Краев слышал их разговор в наушнике.

«Все. Нам сели на хвост. Я засек их сигналы». — «Далеко они?» — «Метров на триста отстают. Но сейчас догонят. Они быстрые, сволочи». — «Отбиваться будем?» — «Я останусь, — голос инструктора. — Прикрою вас. До нашего пункта осталось полкилометра. Пустяки. Я сумею задержать. Как забежите в пункт, сразу опускай плиты. Все три. Иначе прошибут — у них все есть для этого. Две минуты вам на переодевание — не больше! И сразу сваливайте. Передаю командование тебе». — «А ты?» — «Я уйду. Хрен они меня возьмут, сволочи. Я лягу около бокового коридора. Нарубаю из них шницелей и уйду. Ты не беспокойся».

Снова молчаливый топот ног, тяжелое дыхание. Мурашки по спине. Вот и то, чего ты так надеялся избежать. Боевые действия. Боже, спаси нас, грешных…

«Все. Это здесь. Давайте, ребятки!» — «Ну… Держись, брат. Не увлекайся. Ты должен спастись». — «Не дрейфь — не в первый раз. Пробьюсь!» — «Пока, Гриша!» — «До встречи».

Инструктор шлепнулся на пол и тут же остался далеко позади. Краев считал шаги. Сколько еще? Сто пятьдесят, сто пятьдесят один… Тишина сзади взорвалась грохотом, сухим треском выстрелов, красным сиянием лучей, сжигающих все на своем пути. Краев втянул голову в плечи. Не оборачиваться. Еще сто пятьдесят метров осталось… Последний рывок… Последний?

Влетели в открытую дверь, взломщик бросился к стене, зажег свет. Задержался на секунду, отыскивая на стене нужную кнопку. И Краев услышал за эту секунду очень многое. Выстрелы там, в коридоре, стихли. Успел ли уйти инструктор? Вряд ли… Сейчас оттуда приближался топот тяжелых ног. Десятков ног. И рокотание неизвестного механизма — как оглушительный хруст гигантского насекомого, которое движется под землей и пожирает все, что попадется ему на пути.

Взломщик быстро нажал на три кнопки подряд, и три глухих удара тут же потрясли комнату до основания. Бетонные плиты рухнули сверху и загородили собой проход.

— Быстро снимаем эту гребаную спецформу! — заорал взломщик. — Маски все содрали?

— Да! — Свои опостылевшие фальшивые морды все посрывали клочьями еще в коридоре, на бегу.

— Умывальник здесь! По очереди смываем с лиц клей и подходим ко мне! Эй, ты, сикалку-то не забудь снять! Намочишь!

Взломщик быстро выдавал каждому цивильную одежду. Краев и Салем, кроме того, получили по парику и по тюбику клея, чтобы парик держался на голове.

— Лысины свои прикрыли? Так, отлично! — Взломщик, без маски оказавшийся мужчиной лет сорока с худым, треугольным лицом и пронзительными черными глазами, осматривал свою гвардию. — Все, двигаемся за мной. Крюгер — последним…

Стены в очередной раз вздрогнули, с потолка посыпалась побелка, раковина умывальника сорвалась и раскололась об пол. Что-то снаружи таранило бетонные плиты, отделяющие беглецов от преследователей.

Взломщик Григорий устало качнул головой. Взял со стола излучатель, нацепил его на руку и полез по железной лесенке вверх. Когда все вылезли из люка и отбежали по очередному коридору на сто метров, Григорий остановил их жестом руки. Достал из кармана пульт, протянул его в направлении покинутого помещения и нажал кнопку. Затрясло так, что Краева кинуло на стену. На месте, где только что был люк, образовалась воронка, в которую со скрежетом сползала земля и куски бетона.

— Все. С этой стороны они нас не догонят. Просто не станут догонять. Это бесполезно — часа три нужно на разборку завалов.

— И что — это совсем все? — спросил Краев. — Конец погоне?

— Нет. Они знают, где мы находимся, и теперь нас будут обкладывать со всех сторон. Поэтому мы разделимся на две группы. Мы вдвоем с Андреем взорвем эти бомбочки на станции метро — до нее отсюда около километра. Постараемся продержаться подольше, распылить побольше вируса. А вы, трое чумников… Вы возвратитесь на базу. Вон, видите, дверца железная? Зайдете туда, закроете за собой засов. Пойдете по главному коридору, никуда не сворачивайте. На поверхность попадете через две-три минуты, внутрь подсобного помещения ресторана «Три фиалки». Сразу же выходите через дверь на улицу — замок там есть, но он распилен. Дальше пойдете по этой же улице, дом пятый, квартира двадцать первая. Запомнили адрес? Там вас ждут, ребятки. У вас все будет нормально, не переживайте. Привет Бессону.

— Нет, — сказал Краев. — Извините, так не получится. Я пойду с вами. Крюгер, Салем… Вы идите. Салем, Лисенку привет передашь, хорошо? Скажешь, что я люблю ее. И что целую ее. И что найду ее. Скоро, очень скоро…

— Крюгер ей привет передаст, — сказал Салем. — А я пойду с вами. Давно не играл в теннис.

— Ага, размечтался! — Крюгер ухмылялся, блестел идеально ровными зубами в свете фонаря. — Краев, знаешь, что я тебе советую сделать? Ты пошли Лисенку телеграмму. Мол, люблю, целую и все такое. Я не смогу передать ей лично, извини. Я тоже останусь.

— Так, это что? Бунт на корабле? — Взломщик повышал голос с каждым словом. — Я обещал Бессону, что вы вернетесь, — и вы вернетесь! Все понятно?! На хрена вы нам нужны, пассажиры?!! Шагом марш отсюда!!!

Салем усмехнулся, Крюгер сложил руки на груди. Краев стоял молча.

— Гриш, не дергайся. — Техник положил руку на плечо друга. — Борис уже того… Закрыл нас собой. А он взял бы их с собой. Я знаю это. Они неслабые ребята. Может быть, покрепче нас с тобой будут…

— Ладно! — зло рявкнул Григорий. — Знаю я вас, чумников! Анархисты хреновы! Если кто меня слушаться не будет — пусть пеняет на себя! Десяти минут не проживет — пристрелят как собачонку! Я иду! Кто хочет — идет за мной!

Он повернулся и зашагал в темноту.

* * *

Коридор, по которому они бежали, приобретал все более цивилизованный вид. Голый бетон стен сменился глазурованной плиткой, исчез толстый слой мусора на полу. Наконец появилась первая лампочка под потолком. Григорий остановился.

— Все. Приплыли, — сказал он, переводя дыхание. — Сейчас будем вооружаться. Не спешите, все делайте аккуратно. Как там этот прохиндей нас учил? Мячик, буква «О», ампула… Ну, вы в курсе. Нас пятеро. Каждому по десять бомб. Поехали!

Они зарядили все мячи. Разложили их по карманам. Пиджак, который достался Краеву, теперь топорщился округлыми выпуклостями — словно он купил килограмм яблок и за неимением сумки распихал их куда попало. Остальные выглядели не лучше.

— Я иду первым, — сообщил взломщик. — Когда свистну — быстро проходите вперед. Будьте готовы к бомбометанию. И не стрелять из излучателей, мать вашу! Салем, Крюгер, уберите свои сикалки в карманы! Вы что там, бойню решили устроить на станции? Нам надо перезаразить всех, а не перестрелять!

— А если на нас нападут?…

— Заткнитесь! Руки на что тебе даны? Онанизмом заниматься? Все понятно?

— Да… — Чумники со вздохом сняли с рук излучатели.

— Так-то лучше.

Григорий повернул ручку двери, нырнул внутрь и захлопнул дверь за собой. Шум, удары, короткие вскрики. Тихий свист. Комната дежурного по станции. Две фигуры, распростертые на полу.

— Один сопротивлялся, — сообщил Гриша. — Что-то много агрессивных людей попадается мне в последнее время. Не к добру это… Ладно. Там, за дверью, — станция метро. Делайте то же, что и я.

Григорий распахнул дверь, и шум голосов, мелькание сотен людских тел ворвались в сознание Краева. Он уже отвык от толпы. Григорий метнул первую бомбу сразу, как только открыл дверь, и, не дожидаясь результата, быстро пошел вперед. Еще два мячика покатились, пущенные им по полу. Мальчик лет пяти бросился за одним из них, попытался поймать, но мяч лопнул со звуком проколотого воздушного шарика. Ребенок громко заплакал от страха. Три шарообразных облака молочно-белого тумана зависли в воздухе на несколько секунд, а потом разорвались клочьями, растворились в атмосфере станции, перемешались с потоками воздуха. Наружу выскочил Крюгер, за ним техник Андрей. Они тут же швырнули по мячу в разных направлениях и смешались с толпой. Странный едкий запах появился в воздухе станции — словно жгли черную вонючую резину на костре из благородных ароматных сандаловых дров. Народ на станции вопил, метался и душераздирающе кашлял. Красные физиономии, слезящиеся глаза, стоны боли и крики страха. Краев стоял в открытой двери, смотрел на все это и никак не мог сделать шаг вперед.

«Вот он, вирус. Увидеть я его не могу, но пованивает он изрядно. А что будет сейчас с нами? Об этом мы как-то не подумали. Гриша и Андрей — невакцинированные, им должно быть все равно. А вот мы — три чумника. Хотя мы не поддаемся внушению, но СЭМ все же сидит в наших организмах. Что будет, когда анти-СЭМ начнет выгрызать его из наших хромосом? Наверное, ничего хорошего! Помню я эти три дня в лихорадке после прививки. Мало там было приятного…»

— Ты чего ждешь? — Салем толкнул Краева в спину. — Давай двигайся!

Краев, как во сне, сделал три медленных шага вперед, в зловонный воздух отравленного метро. В руке он сжимал мячик, большой палец лежал на кнопке. И сразу же он увидел, как на него бегут три крепкие фигуры в комбинезонах из зеленой блестящей ткани.

— Стоять! Не двигаться! Поднять руки!

Краев тупо остановился и почувствовал, что руки его сами по себе ползут вверх. Трое ментов тут же разделились и побежали в разные стороны. Один нырнул в толпу — вдогонку за Андреем. Второй ловко, с ходу, схватил правую руку Краева и завернул ее за спину. Третий — Краев успел это увидеть — на бегу шарахнул из электрошокера в Салема, только что вышедшего из двери. И еще Николай успел понять, что милиционер в Салема не попал. Потому что тот метнулся в сторону, покатился по полу и вдруг вырос в полный рост совсем рядом со служителем закона, свалил его с ног ударом локтя в голову. Черный шокер, крутясь, скользил по полированному розовому полу и никак не мог остановиться. Дальнейшего Краев не видел, потому что оказался в скрюченном положении, носом между коленями, с руками, вывернутыми за спину до боли. Он едва дышал.

— Что у тебя в руке? — заорал мент сзади. — Брось немедленно!

— Ага… — просипел Краев. Он вдруг вспомнил, что у него в руке. Нажал на кнопку и разжал пальцы.

Громкий хлопок сзади смешался с душераздирающим кашлем. Краев почувствовал, как хватка милиционера ослабевает. Он рванулся вперед и освободился — неожиданно легко. Несчастный мент оседал на пол, хрипел, кашлял и пытался сделать вздох — как хронический астматик. Лицо его посинело от удушья.

А Краев? Что же Краев? Он стоял в самой середине облака вирусного аэрозоля. И не чувствовал ничего, кроме запаха горелой резины.

— Внимание! — В центр зала выскочил Крюгер, уже — вооруженный электрошокером, вероятно «одолженным» у одного из милиционеров. — Граждане! Сохраняйте спокойствие! На станции метро совершен террористический акт — распыление веществ раздражающего действия! Но это не страшно! Это не смертельно! Вам нужно быстрее выйти на свежий воздух, и все пройдет! Граждане! Организованно проходим к эскалаторам! Не толпиться! Не паниковать! Все наверх!

Салем в милицейском шлеме шел к Краеву широким шагом. Не останавливаясь он поднял электрошокер и шарахнул по менту, корчившемуся на полу рядом с Николаем. Бедный милиционер дернулся в последний раз и затих.

— За что ты его?!

— Не бойся, он не загнулся. Очухается минут через пятнадцать. Для его же пользы — глядишь, к этому времени здесь проветрится немножко. Вонища такая… Сейчас нам конкуренты ни к чему. Теперь мы служители закона, а не он.

Салем наклонился и содрал с головы мента шлем. А потом натянул его на череп Краева.

— Пойдем, Николай. И бери его электрошокер. Над побыстрее разогнать народ.

Краев вдруг понял. Бараний народ на станции метро обезумел и впал в панику. Отвык от такого агрессивного обращения. Народ нужно было организовать, успокоить и побыстрее выкинуть со станции. Здесь, под землей, легко было блокировать всех зараженных, собрать их в кучу и переправить куда-нибудь в карантин. И испортить таким образом всю сегодняшнюю работу. Ну уж нет!

— Спокойно, граждане! — Салем, как бульдозер, прокладывал дорогу в мечущейся толпе своими широкими плечами. Он двигался к ближайшему эскалатору, и Краев старался не отставать от него. Затопчут еще, чего доброго. — Террористы обезврежены! — голосил Салем. — Бояться нечего! Организованнее, господа бараны… Тьфу. Господа и барыни! Россияне и, понимаешь, россиянки! А также гости нашей прекрасной страны! Куда ты лезешь, дура? Встань к стене. Да, вот там и стой! Ну и что, что насморк? Не видишь — у всех насморк! Придешь в поликлинику, возьмешь больничный! Больничный, говорю! Не знаешь, что такое больничный? Ничего, скоро объяснят…

У эскалатора — там, где господствовал зычный Салем, — быстро воцарился порядок. Салем не стал церемониться с людьми, которые блеющей толпой пытались втиснуться на узкие ступеньки, давили друг друга и в результате начисто закупорили проход. Он расшвырял их, как медведь, выстроил в устраивающем его порядке и теперь пропускал на движущуюся лестницу строго по двое. Очередь быстро двигалась вперед, толпа на платформе начала рассасываться. Проблема осложнялась тем, что через каждые три минуты подходил новый состав и высаживал новых пассажиров, которые тут же начинали кашлять и паниковать.

— Всему вас учить надо… Эх, божьи одуванчики, как дальше-то жить будете? Что значит — ты один на два места? Ах, чемодан у тебя? В руки возьми, не перетрудишься, дылда. Как кто я такой? Я — офицер антитеррористической спецбригады. Капитан. Да. Или даже майор. Или полковник — я-уж не помню. Ку-ку! Девушка, что ж вы так мучаетесь? Сумку на пол поставьте — она у вас тяжелая. Да, я специально для вас место зарезервировал. На вас одну — два места. Бесплатно. Прощай, красавица. Выздоровеешь — встретимся. В моей кроватке. Бабуль, да ты че, в натуре? Зонтиком-то меня за что? Это уже агрессивность! Да ты мне сейчас глаз выколешь, мегера! Краев, держи ее!

В самом деле, что-то странное происходило с людьми на станции. Что-то неправильное. Все они были баранами и никак не должны были проявлять агрессивность — даже в такой неприятной ситуации, как террористический акт на станции метрополитена. Однако некоторые люди зверели на глазах — лица их багровели, наливались кровью, искажались от дикой ненависти. Эти люди шли в кулачную атаку на всех, кто попадался под горячую руку. Краев отчетливо наблюдал в толпе несколько эпицентров завязавшихся драк. В одной из них участвовало шесть человек — четыре мужика и две бабенки. Мужики махали кулаками и выражались отборнейшим, давно забытым в бараньем сообществе русским матом. Бабенки лупили тяжелыми сумками все, что попадало в поле их зрения, и царапались острыми ногтями, окрашенными, по последней бараньей моде, в изумрудный цвет. Краев увидел, что техник Андрей вылетел из толпы и бросился к центру драки, выкрикивая что-то начальственно-успокаивающее. И тут же все шестеро набросились на него, повалили и начали избивать. Остервенело, ногами.

Бог ты мой! Краев помчался вперед, врезался в частокол людских тел, повалил кого-то, перепрыгнул через кого-то. Чьи-то руки попытались вцепиться в его одежду, но он отмахнулся не глядя, ударил дубовым тяжелым прикладом шокера в сторону, сшиб кого-то с ног и продолжил свое движение. Спасти Андрея. Так тупо — выжить в погоне, когда тебя преследуют профессиональные убийцы, и погибнуть от рук озверевших баранов. Баранов, ставших вдруг стаей гиен. Так вот они! «Разойтись! — бешено орет Николай. — Всем к стене! Последнее предупреждение!» Гиены оборачиваются, отворачивают морды от добычи. На окровавленных губах их — глумливые усмешки. Красные распухшие рожи, сопли из носа. «Мент пожаловал, — говорит один. — Мочить суку позорную, в натуре!» «Ах ты, фараон, сука, попил нашей трудовой кровушки!» — визжит бабенка, бросается на Краева, размахивает скрюченными пальцами, почти достает когтями до краевского лица, но Краев успевает. Нажимает на крючок шокера и сбивает на лету эту фурию. И тут же — выстрел в сторону, в красавчика культуриста с озверевшим лицом. Т-ТУМ!!! Падает, медведь. Еще раз Т-ТУМ — вправо, в урку с ножом. Откуда тут урки?! И сразу же: ТУМ-ТУМ-ТУМ-ТУМ-ТУМ!!! Почти как «Калашников», в упор, только без отдачи. Все, что ли? Больше желающих нет?! Девять человек на полу. Ладно, бывает… Салем обещал, что очухаются…

— Андрей, как ты? — Краев склонился над техником.

— Николай, что это было?… — Лицо техника пересекала резаная рана, и кровь стекала на пол, на разорванную одежду. — Они кусали меня, пили кровь… Что с ними, Николай? Они с ума сошли…

— Пойдем. — Левой рукой Николай помогал встать Андрею, а правой держал шокер на взводе, водил им по окружности, предупреждал новую атаку. — Пойдем, Андрей. У тебя аптечка есть?

— Есть… Что здесь творится?

Догадывался Николай, что творится. И очень ему не нравилась эта догадка. Пили кровь… Неестественно багровая кожа, жидкая юшка из носа. Безумные глаза. Дикий чумник — вот кого напоминали эти люди, вдруг вернувшиеся в свое дочумное истерично-агрессивное состояние. Иммунный сбой? Нет, теперь это уже другое. Вирус СЭМ, подавлявший их врожденную агрессивность восемь лет, исчезал сейчас в их генах, распадался на отдельные молекулы. Что приходило на его место? Природа не терпит пустоты…

Не думать. Не думать ни о чем. Он, Краев, чувствует себя прекрасно. У него нет даже насморка. А значит, нормальные люди, такие же, как он, пострадать не должны. «Где наши? Пробиться к нашим. Я уже вижу Салема. Молодец Салем. Отправляет людей наверх десяток за десятком. Наше дело не пропадет. Мы разбудим Герцена, черт его подери! Разбудим и надаем по толстым мордасам!»

«Внимание! — Знакомый голос Григория прозвучал в левом ухе. Оказывается, внутренняя связь все еще работала. — Ребятки, я надеюсь, что вы меня слышите. У меня боевая тревога! По моим эскалаторам сверху спускается куча вооруженных людей. По виду — чумная полиция! Они еще наверху, но сейчас они будут здесь. Нам нужно сматываться, и очень быстро. Бросайте свои шокеры и шлемы — здесь мы уже сделали все, что могли. Ныряйте в толпу, ребятки, и кашляйте погромче! Трите глазки, чтоб слезились! Следующий поезд метро — через тридцать секунд. Я прыгаю в первый вагон. Надо попасть именно в первый. Надеюсь, вы успеете…»

— Ты слышал, Андрей? — Да!

— Успеем добежать?

— Должны. Шокер не забудь выкинуть!

Краев стащил с головы милицейский шлем, положил его на пол и поддал ногой для ускорения. Стянул ремень электрошокера через голову, но, прежде чем выкинуть оружие, поставил импульс на самую малую мощность и дал длинный разряд вперед — веером. Народ впереди заорал, ударенный током, и начал разбегаться. Краев кинул пушку в сторону, покрепче прижал к себе техника и ринулся в освободившийся проход. Поезд метро уже приближался, выдавливал из туннеля воздух, пахнущий креозотом, тормозил, чтобы выгрузить пассажиров и загрузить новых.

Ловкие фигуры копов в зеленых костюмах и герметичных шлемах перепрыгивали через головы обезумевших людей, закупоривших все эскалаторы. Они спешили, мчались по платформе гигантскими шагами, оружие их было наготове. Но все пятеро террористов уже мало чем отличались от прочих неожиданно озверевших баранов. Чтобы отловить теперь этих пятерых, нужно было просеять всю толпу. И едва первый вагон распахнул свои двери, все пятеро втиснулись туда.

Ну, быстрее! Полицейский уже мчался к распахнутой двери, но опоздал. Электроника тупо захлопнула створки перед его носом, и состав начал набирать скорость. Краев облегченно вздохнул.

Все они собрались в задней части вагона, где было просторнее. Выглядели они более или менее прилично, только Андрей был безобразно окровавлен и привлекал внимание остальных пассажиров — «правильных», пока еще не заразившихся баранов. Григорий действовал быстро и точно. Первым делом вкатил технику двойную дозу обезболивающего наркотика, потом стер платком кровь с его лба и быстро нанес на кожу гель, стянувшийся в пленку телесного цвета. Рваную рубашку стянули с Андрея, выкинули в окно. Взамен он получил пиджак с крюгеровского плеча. Теперь он выглядел довольно неплохо — во всяком случае, не так бросался в глаза.

— Да, ребятки, — тихо произнес Григорий. — Результат впечатляющий. Действует эта штука просто убойно. Похоже, что мы не зря старались. Если даже они перекрыли сейчас входы и выходы на ту станцию, мы свое дело сделали. Не меньше пары сотен человек поднялись со станции и разъехались по славной столице Москве во все стороны. Надеюсь, что Ступин не врал про заразность вируса. Если это так, то наши первые пациенты разнесут его по всему городу.

— Что-то уж слишком убойно эта дрянь работает, — сказал Андрей, осторожно дотронувшись до заклеенного лба. — Меня, во всяком случае, чуть не убили. Коле спасибо, спас. Что это за нелюди были? Вампиры, что ли? Они кусались, как собаки…

— Их немного таких было на станции, — произнес обстоятельный Крюгер. — Я насчитал около тридцати человек. Если всего на станции было около трех сотен, значит, десять процентов выхода в повышенную агрессивность, что в принципе можно рассматривать как эффект гиперреализации подавленных мотиваций…

— Ты можешь понятнее говорить? — шепотом рявкнул Григорий. — Что это за вурдалаки были?

— Это люди, милый мой. Люди. Причем самые что ни на есть бараны. Те, кто еще час назад муху не мог раздавить. Просто мы наблюдаем самую первую реакцию на внедрение анти-СЭМа. И реакция эта меня не радует. Ну, сопли, кашель, конъюнктивит — это понятно. Гриппоподобное состояние — это естественно при вирусном заражении. Это через три дня пройдет. А вот чрезмерная агрессия, дикая необъяснимая злоба… Мне это не нравится. Хотя, возможно, в этом тоже нет ничего страшного. Скорее всего, это временно, и все наладится. Бессонова бы спросить…

— Мячики еще остались у кого-нибудь? — поинтересовался Салем.

— Полно еще, — сказал Крюгер. — У меня еще восемь штук.

— А у меня — четыре.

Пересчитали бомбы. Оказалось, что осталась еще половина. Григорий необыкновенно воодушевился этим фактом.

— Ребятки! — сказал он радостно. — Это же хорошо! Мы еще вмажем им! И время еще есть — осталось почти полтора часа действия вируса. Две станции мы уже проехали — и ничего, вроде бы без погони. Мы сейчас по кольцевой линии едем и можем сидеть в этом вагоне хоть целый день. Но целый день мы сидеть здесь не будем. Еще полкруга сделаем, выберем себе станцию с переходом на другую линию и вдарим снова. Там и народу побольше, и удрать легче…

— Нет, так делать нельзя, — мрачно произнес Краев. — Надо уходить. С нас достаточно. Если верить Ступину, то того, что мы натворили, хватит на эпидемию для всей страны. Ни к чему рисковать дальше. Я уверен, что на всех станциях ментов сейчас — пруд пруди. Не обольщайся, Гриша, что нас до сих пор не зацапали. Стоит тебе нагло выскочить, взорвать шарик — и тебя свинтят сразу же.

— Да, свинтят! — зло бросил Григорий. — Скорее всего! Но все равно нужно сделать это — раскидать все бомбы. Потому что такая нам выпала доля — принести себя в жертву ради людей. Ради этих несчастных баранов, которые даже не поймут, что мы для них сделали. Если кто-то не хочет, может не идти. Отдадите мне свои мячи…

— Не спеши, Гриша, — серьезно произнес Андрей. — Коля прав. В метро больше делать нечего. Мы можем использовать эти бомбы более эффективно в другом месте. На поверхности. Только нужно еще суметь выбраться на эту самую поверхность.

— Через любую из станций мы уже вряд ли пройдем. Загребут нас. Черт, как бы попасть в туннель? Тут есть служебные двери в стенах. И некоторые из них выводят в подземные коммуникации. Подожди, карту посмотрю. — Григорий достал мини-компьютер размером с записную книжку и начал рыться в его памяти. — Так… Сейчас, значит, мы на этом участке. Ага. После следующей станции будет прогон, а к нему примыкает служебный ход. Слева. Почти перпендикулярно. Самое то! Как бы нам только попасть туда?

Состав уже тормозил, приближался к следующей станции. Все пятеро повернулись к окну, напряженно вглядывались в толпу. Так и есть! Круглые шлемы чумных полицейских торчали над головами обычных баранов. Навскидку — не меньше десяти копов. Нечего и высовываться.

«Осторожно, двери закрываются!» — стандартное предупреждение. И когда двери уже действительно начали закрываться, во второй вагон быстро вдвинулись сразу двое полицейских. Поезд тронулся.

— В следующем за нами вагоне — два копа, — тихо сказал Краев. — Я видел. Они могут пройти сюда?

— Легко. Нужен только специальный ключ, открывающий тамбур. У них такой есть, можно не сомневаться.

— Может быть, они все-таки пойдут назад? Сзади вагонов больше…

— Сюда идут! — сказал Крюгер и быстро отвернулся от окошка между первым и вторым вагонами. — Нам надо пройти вперед! Ребята, притворяйтесь баранами.

— Легко сказать…

Они прошествовали в начало вагона и остановились у двери в кабину машиниста. Отсюда было видно, что копы уже открыли первую дверь тамбура и разбираются со второй.

— Гриша, долго там еще до твоего служебного туннеля осталось? — ледяным тоном спросил Салем.

— Подъезжаем. — Взломщик посмотрел на экран. — У нас еще тридцать секунд.

— Понятно. Как раз хватит времени затормозить. — Салем распахнул дверь, вдвинулся в кабину машиниста и схватил двоих людей, сидевших в креслах, за загривки. Сжал их шеи клещами своих железных пальцев. — Спокойно, это ограбление! Я постараюсь не убить вас, бараны, если вы будете все правильно делать. Тормозите немедленно! И чем резче, тем лучше!

Дикий скрежет блокированных колес, тормозящих о рельсы, эхом заметался по туннелю. Состав дернулся, снизил скорость так резко, что все пассажиры дружно послетали со своих мест и протаранили лбами телевизоры, в которые таращились по бараньей привычке. Оба полицейских пролетели через дверь, только что открытую ими, и теперь катились кувырком по проходу, пытаясь уцепиться за что-нибудь. Андрея кинуло на Григория, Григория — на Николая, и все вместе они рухнули в угол, не успев даже упомянуть чью-либо мать. Один Крюгер устоял на ногах. Более того, он деловито одевал на руку излучатель и приводил его в боевую готовность.

Поезд издал несколько последних предсмертных стонов и остановился окончательно. Краев барахтался, выбирался из-под техника и взломщика. Крюгера он не видел, но, судя по характерным хлопкам и по тому, как остро завоняло горелой резиной, Крюгер взорвал несколько вирусных бомб. Несчастные пассажиры так и не сумели вернуться на свои места — теперь они бились на полу, как рыбы, выброшенные на берег, и разевали рты, пытаясь сделать вздох.

— Да встанете вы когда-нибудь или нет! — завопил Краев, пинками скинул с себя обалдевших Гришу и Андрея и вскочил-таки на ноги.

Крюгер катался по полу в центре вагона, а полицейские мутузили его кулаками, не прибегая почему-то к помощи электрошокеров. Вдруг коротко сверкнул красный луч, один из полицейских захрипел, схватился за горло и забился в конвульсиях. Крюгер въехал кулаком в солнечное сплетение второму копу, тот опрокинулся на спину, Крюгер оседлал его и производил сейчас какие-то непонятные действия, напоминающие электросварку. Краев не мог точно видеть, что там происходило, — видел только широкую спину Крюгера, закрывающую голову копа, и мелькание рубиновых лазерных сполохов.

— Все! Конечная остановка! — Салем выскочил из кабины. — Что тут у вас? Чего валяетесь? — Он наклонился, схватил за шиворот техника и взломщика и одним рывком поставил их в вертикальное положение. — Крюгер! Ты что там делаешь? Копа насилуешь? Сексуальную ориентацию сменил?

Ноги копа, на котором сидел Крюгер, бешено застучали пятками по полу, дернулись и затихли. Крюгер поднялся, повернулся к Салему, вытер пот со лба. Улыбнулся, сверкнув зубами.

— Порядок, — произнес он. — Опробовал возможности сикалки. Хорошая штучка. Пожалуй, оставлю-ка я ее себе на память.

Краев пробирался вдоль вагона, переступая через тела свежезараженных баранов. Оба копа скрючились, подогнули колени к животу и не подавали признаков жизни.

— Ты им что, того?… Глотки перерезал? — Краев смотрел на Крюгера с некоторым страхом — все-таки настоящий убийца.

— Нет. Это было бы слишком легко. — Крюгер повернул носком ботинка голову полицейского, и Краев увидел все сам. — Я просто подравнял им макушки.

Верхние части шлемов обоих копов были аккуратно срезаны — как верхушка крутого яйца ножом.

— Я всегда предполагал, что чумная полиция — это тормоза, заряженные на убийство, — сообщил Крюгер. — Теперь мне представилась возможность проверить свою научную гипотезу. Я просто не мог не воспользоваться этой возможностью. Я проделал дырочки в шлемах этих джентльменов. Герметичность шлемов нарушилась, вирусный аэрозоль попал в их легкие, и вот результат. Они впали в прострацию. Научный эксперимент подтверждает мою гипотезу!

— А почему они не шарахнули в тебя из шокеров?

— Каких шокеров? Этих? — Крюгер наклонился и поднял с пола половинку черного ствола, разрезанного лазерным лучом. — Шокеры сломались. Очень ненадежная конструкция. Увы…

— Хорош трепаться! — Салем деловито рыскал по вагону. — Оба машиниста отрубились в хлам. Я не знаю, где у них там кнопка аварийного открывания дверей. Может, здесь где-то есть, в салоне?

— Не ищи. — Гриша очухался окончательно и устанавливал сейчас параметры на своем излучателе. — Сейчас мы вскроем эту банку. Консервы открывал когда-нибудь?

Он сжал пальцы в кольцо, создав максимальную мощность. Николай зажмурился — ослепительный луч толщиной с карандаш впился в металл двери и плавил его, шел по периметру, оставляя за собой черную щель пустоты с раскаленными оранжевыми краями.

— Готово, — сказал Григорий, пнул дверь, и она с грохотом вывалилась наружу. — Сейчас небольшой кросс по рельсам. Ты рано затормозил, Салем. Метров триста до туннеля не доехал. Все бегите за мной. На центральный рельс старайтесь не ступать — высокое напряжение, сами понимаете… Все понятно? Взломщик спрыгнул вниз и исчез во мраке.

Глава 8

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА

— Молодцы, ребятки, — прохрипел Бессонов. — Я верил в вас. Вы не подкачали. А я вот… Сами видите…

Бессонов лежал на кровати, укрытый до пояса белой простыней. Ребра его проступали, обтягивались кожей на тощей грудной клетке с каждым мучительным вздохом. Из ноздрей Люка выходили две тонкие прозрачные трубки, несущие кислород. В вене торчала игла капельницы. Плох был Бессон.

Они так и не попали в Лесную Дыру. Счастье их, что смогли каким-то чудом пробиться в явочную квартиру — прошмыгнуть мимо бесчисленных машин милиции, нервно носящихся по улицам, не привлечь внимания зеленых фигур в шлемах, расставленных на каждом перекрестке. Наверное, их спасло то, что улицы были забиты людьми. Казалось, что вся Москва задохнулась от нехватки воздуха, покинула свои душные квартиры и высыпала жителей своих на проспекты и площади. Что это было — парадоксальная реакция, противоположная инстинкту самосохранения? Или вирус анти-СЭМ каким-то образом выманивал людей и заставлял их идти прямо в свои заразные объятия? Больные люди встречались на каждом шагу — некоторые еле перебирали ногами, падали от слабости и все же ковыляли вперед и вперед, сами не зная куда. Столица Сверхдержавы сходила с ума.

Погромы шли уже вовсю. Те, у кого заражение проявилось сверхагрессивностью, находили друг друга звериным чутьем, сбивались в стаи, дышащие животной злобой, вооружались чем попало и передвигались по улицам, круша и уничтожая все на своем пути. Краеву попалось на глаза несколько трупов милиционеров — растерзанных и окровавленных. Разбитые витрины, подожженные скамейки, перевернутые машины. Боже, как это напоминало время Большой смуты…

Ненормальная, маниакальная агрессивность. Агрессивность буйных сумасшедших, вырвавшихся из своего многолетнего заключения. Крюгер говорил, что все это временно. Что это разновидность острой реакции на избавление из-под многолетнего психического контроля. Что скажет Бессонов? Что он вообще может сейчас сказать?

— Мы молодцы, говоришь? — Краев склонился над Бессоновым. — Ты знаешь, что там сейчас происходит? — Он показал пальцем в окно. — Это падение Рима! Варвары ворвались на улицу, они грабят, насилуют и убивают! Они идут зловонной волной и уничтожают все то, что сами так кропотливо создавали в течение многих лет! Стоило ли затевать все это? Не лучше ли было смириться с подавлением свободы, чем выпустить на волю разрушительные инстинкты и позволить им уничтожить сложившийся порядок?! Мы снова ввергли страну в войну! Мы открыли ворота хаосу!

— Три дня… — Бессонов слабо махнул костлявой коричневой рукой. — Ты помнишь, что у тебя было после прививки? Три дня ты был сам не свой. Все чумники мучились три дня после прививки СЭМа, а бараны даже не замечали ее. Теперь будет все наоборот… Ты — чумник. Ты в порядке. А бараны сходят с ума. Но через три дня они снова станут людьми. Обычными людьми. Свободными от всех вирусов…

— Ты в этом уверен? — холодно полюбопытствовал Крюгер.

— Да.

Единственный глаз Бессонова устало закрылся. Медсестра подошла, поправила под его головой подушку. И знаком показала всем присутствующим — идите, мол, из палаты, дайте человеку спокойно поспать.

* * *

Они так и не успели использовать оставшиеся вирусные бомбы — кончился срок их пригодности. Да и какой в том был смысл? Что могла добавить Москве новая порция вируса? Город был заражен достаточно и надежно. Они просто выкинули свои мячи в урны, попавшиеся по пути.

Они так и не попали в Лесную Дыру. Потому что Лесной Дыры больше не существовало. В явочной квартире, куда они в конце концов пробились, царила суматоха. «Срочная эвакуация, — сообщила им хозяйка квартиры — миловидная пышка, жгущая бумаги в раковине на кухне. — Лесную Дыру обнаружили и разбомбили. Вероятно, что на эту квартиру сейчас тоже заявятся». Краев лишился дара речи. Лисенок… Лиза, что с ней?… «Кто-нибудь из Лесной Дыры выжил?» — поинтересовался Салем, стараясь сохранять внешнее спокойствие. «Не знаю. Мы все срочно переправляемся на базу в Подмосковье. Если кто-то сумел сбежать из Лесной Дыры, то все должны быть там. Скоро узнаете…»

— Лисенок… — Краев держал Лизу за руки и не мог оторвать взгляда от ее измученного, исцарапанного лица. — Господи, Лисенок мой милый! Ты не представляешь, как я испугался за вас! Как вам удалось выбраться?

— Была перестрелка. Мы лежали в кустах, я стреляла из автомата, Савелий — из своей бешеной базуки. Танька и Бессонов уходили в лес, в сторону транспорта. Мы подбили два БТРа. Но потом они приволокли какое-то странное орудие, похожее на пушку. Гранаты его не брали. Савелий сказал, чтобы я уходила. Что я должна спастись и спасти Люка. Я не хотела… Но я ушла. Когда я добежала до площадки, транспорт уже пришел. Они ждали меня. Люка ранили, он был весь в крови. Но все равно они меня ждали — Люк так приказал… Едва мы поднялись в воздух, там внизу все взорвалось. Все… Я видела это. Как маленький атомный гриб…

— А Таня где?

— Она здесь. Здесь. Она заболела, конечно, как и все барашки. Лежит в бреду.

— А ты как себя чувствуешь, солнышко? Может быть, тебе полежать?

— Зачем? — Лиза вскочила на ноги и нервно зашагала по комнате. — Меня даже не зацепило ни разу! Ты лучше скажи — что с тобой творится?!

— Все хорошо.

— Врешь! Ты разваливаешься прямо на глазах! Раньше ты молодел с каждым днем, теперь — стареешь с каждой минутой! Странная штука…

— Извини… — Краев провел трясущимися пальцами по лицу. Снова морщины. И боль, конечно, боль, уже не только в колене — во всем теле. Такая боль, что трудно пошевельнуться. Действие наркотика кончилось. — Извини, Лиза. Я не обманывал тебя — я всегда говорил тебе, что я старый. Я сам не знаю, как мне удавалось выглядеть так молодо в последний месяц. Что-то поселилось во мне. Что?то наполняло меня жизненной силой. А теперь это умирает. Я снова становлюсь таким же, каким был. Ты связалась со стариком… Извини…

— Не говори так! — Лиза бросилась к Краеву, встала перед ним на колени, уткнулась лицом в его ладони. Горячие слезы текли по ее лицу. — Милый мой метаморф… Прости меня за глупые слова! Ты не старик. Ты моложе их всех. Ты просто мой — не важно какой. Ты устал. В этом вся причина. Все мы устали. Но это скоро кончится! Люк сказал — три дня. Через три дня не будет больше ни чумников, ни баранов. Будут только люди. И мы с тобой будем счастливы.

— Лисенок… — Краев гладил ее по голове, проводил пальцами по нежной коже шеи. — Сколько тебе лет, Лисенок?

— Двадцать три.

— Значит, в то время, когда люди здесь перестали быть просто людьми, тебе было только пятнадцать?

— Да.

— Ты помнишь это время?

— Смутно… Почти не помню. Помню, что были мама и папа. Они любили нас с братом. Хотя и ругали часто… У нас вечно не хватало денег… Еще помню, что зимой в Сибири были жуткие морозы и мы ходили в валенках. А больше ничего не помню. Все как за туманной завесой. Чума зачеркнула все. Всю прошлую жизнь.

— А я хорошо помню это время. Большую часть своей жизни я провел в нем. И только несколько дней — в твоем времени, в твоем измерении, так не похожем на остальной мир — в чумной зоне. Ты знаешь, Лиза… Я не могу сказать, что мир, где люди не разделены на баранов и чумников, намного лучше и счастливее. Скорее наоборот. Несколько дней в чумном городе оказались лучшими днями в моей жизни — единственным маленьким счастьем в моих почти полувековых скитаниях. Я мечтал, что навсегда останусь жить в чумном городе. С тобой. С твоими друзьями, которых я полюбил. Но так не получилось…

— Зачем же ты приложил свою руку и разрушил равновесие? Ты был прав — без тебя бы это не получилось. Ты меняешь судьбы людей и разрушаешь их покой. Агрегат лгал нам, но в его словах была доля правды. Равновесие существовало. Мы, чумники, жили своей жизнью и не хотели войны…

— Не я первый начал войну. Вспомни, как убили Чингиса. Как убили Савелия. Так же убили бы и тебя — только потому, что ты не захотела жить рабом.

Ты забыла, как в тебя стрелял полумех? Система, в которой можно быть либо рабом, либо мертвым, — это не равновесие. Это труп равновесия. Мертвый муляж, который можно свалить одним пинком.

— Что будет с нами дальше?

— Не знаю, милый Лисенок. Не знаю. И даже не могу рассчитывать на лучшее. Я только хочу, чтобы ты осталась в живых. Ты выживешь, Лиза? Пообещай мне, что выживешь! Пожалуйста…

Лиза подняла свое исцарапанное, но все равно красивое лицо и улыбнулась.

— Обещаю, — сказала она.

* * *

Целые сутки удалось им просидеть в этом убежище. Бесконечно длинные сутки, состоящие из растянутых минут, заполненных невыносимым ожиданием облавы. Жалкие, короткие сутки торопливо доживаемого счастья. Неположенного счастья, украденного у судьбы.

Салем грохотал по коридору, обвешанный оружием с ног до головы. Топал ботинками по полу так, что доски подпрыгивали и жалобно визжали ржавыми гвоздями. «Тревога!» — орал Салем. «Облава!» — ревел он. «Всем уходить!» — трубил вояка Салем и распахивал двери старого заброшенного общежития одну за другой. Люди, скрывавшиеся в этом здании, уже собрались в конце коридора, и теперь Крюгер помогал им организованно спуститься в прямоугольное отверстие подвала. Подвал был соединен с подземными коридорами. Люди снова уходили в подполье, и никто не знал — надолго ли?

Салем остановился и задумчиво почесал сигаретную пачку, изображенную на его черепе. Он собрал здесь всех. Почти всех. Бессонов умер еще вчера, так и не пришел в сознание. Слава Богу, хоть похоронить его успели — во дворе, конечно, не на кладбище. Отмучался старик. Может быть, это и к лучшему — погибнуть от пули, а не от рака. Салем хорошо запомнил место, где Люк нашел свой последний приют. Дай Бог, будет когда-нибудь нормальная жизнь и в этой сумасшедшей стране. Поставит тогда Петя Стороженко здесь памятник. Самый лучший свой памятник…

Двоих людей, естественно, не хватает. Где эти влюбленные голубки — Николай и Лизка? Нашли время… Черт возьми, да где их комната-то? Ага. Похоже, здесь.

Салем распахнул дверь, хотел было заорать, облаять за разгильдяйство и вдруг встал, застыл молча. Странная нежность смягчила его квадратное лицо, и губы дрогнули едва заметно. Лиза спала на кровати, сбросив с себя во сне одеяло. Его сестричка, которой он лично дал прозвище Лисенок еще двадцать лет назад, его любимая маленькая девочка, которой он заменил и мать и отца, которую воспитывал и вытягивал из всяких неприятностей. Она лежала, обняв рукой человека, который пришел в их город и за несколько дней разрушил их обычную жизнь. Она обняла этого человека, положила голову ему на грудь, закинула на него свою гладкую голую ножку. Сколько раз сам Салем так спал с Лизой? Сколько раз…

Несколько лет они спали в одной кровати. Это было давно, когда он только что вытащил ее из очумевшей Сибири — несчастную испуганную девочку, родители которой умерли на ее глазах. Она боялась тогда жить, боялась есть, боялась дня и ночи, и особенно ночи, когда кошмары приходили в ее сны. Каждую ночь она выпрыгивала из своей постели, выбегала из своей комнаты и забиралась к нему под одеяло, прижималась к нему дрожащим телом, обнимала и засыпала. Можно ли это было назвать интимными отношениями? Нет. Она была его сестрой — просто сестрой. Порою он пытался прогнать ее обратно в свою постель, пытался убедить ее, что она уже большая, а он — взрослый дяденька и имеет право на личную жизнь. Она соглашалась, кивала, и все равно ночью оказывалась под его одеялом. Иногда какая-нибудь из девушек Салема засиживалась вечером слишком долго и оставалась ночевать у него, занималась с ним любовью и засыпала в его сильных объятиях. А утром Салем все равно просыпался в большой компании — его девушка с одной стороны и Лизка с другой. Он знал, что Лисенок сонно стоит за дверью и ждет, когда он сделает со своей девушкой все, что положено, и заснет, чтобы нырнуть к нему под одеяло. На девушек Салема такая утренняя компания производила большое впечатление. Некоторые из них называли Салема извращенцем и закатывали ему скандалы, но он не обижался на них. Другие, наоборот, приходили в восторг и предлагали заняться любовью втроем — такие получали пинка и вылетали из Салемового дома. Все это закончилось однажды само собой. Когда Лизе стукнуло семнадцать лет, Салема в первый раз послали в командировку. Он страшно переживал за Лизу всю неделю, не находил себе места. Но когда он вернулся домой глубокой ночью, то обнаружил, что Лизка мирно спит в своей постели, обняв огромную розовую подушку, утащенную с кровати Салема. С тех пор Лиза больше ни разу не приходила к нему ночью. Розовая подушка навсегда осталась у нее, а Салем купил себе новую — маленькую и жесткую, как пенопластовый кирпич.

Теперь его Лиза спала с этим странным человеком. Более того — она любила Николая Краева, и Салем в этом не сомневался. Был ли он для нее подходящей парой? Нет, конечно. Но что-то было в этом человеке такое, что заставляло уважать его. Он был не от мира сего, но он стоял выше этой жизни. Может быть, потому и мучался он, не находил себе места, меняя образ жизни, личины, имена и фамилии. У него был особый талант — переделывать этот мир. Но он был идеалистом — и он совершенно не мог представить, как будет выглядеть этот мир после переделки. В любом случае результат не соответствовал тому, чего хотел получить этот человек. И не мог соответствовать — потому что человеческая грязь никуда не девалась, она только преобразовывалась в новые формы.

На улице загрохотали разрывы гранат. Ответный долбящий стук крупнокалиберного пулемета. Гриша, наверное, старается. Молодец мужик! А эти — неужели так ничего и не слышат, сони? Какие сны им сейчас видятся?

Салем нагнулся над Лизой и осторожно поцеловал ее в щеку.

— Лиза…

— Ой, Салем! — Пробуждение — как всегда, быстрое. Сияющие голубые глаза распахиваются чуть ли не со стуком. — Салемчик! — Объятие горячих рук, пахнущих сном. — Ты чего?

— Чего… Не слышишь, что ли? Бой вовсю идет. А вы тут дрыхнете…

Салем укоризненно — качает головой. Лиза, Лиза… Пуля вжикает, оставляя две круглые дыры — в стекле окна и в стене. Голубизна Лизиных глаз темнеет, сон сменяется явью. Николай вскакивает, путаясь в простыне.

— Одевайтесь. Уходим. Нас нашли.

* * *

Под землю спустились уже все. Вовремя. Звуки пальбы стихли, и Салему не нравилась эта тишина. Гриша и Андрюха не замолчали бы просто так. Царствие небесное… Даже похоронить друзей по-человечески нельзя…

— Салем, — тихо сказал Николай, оглядываясь на Лизу. — Кто останется прикрывать?

— Я да Крюгер. Кому еще? Давайте спускайтесь с Лизой. На, возьми пульт. Там заряд заложен — отойдете метров на пятьдесят и взрывайте. Все рассчитано — завалит вход так, что и не догадаешься, что он был когда-то…

— А вы как же?

— Как обычно. Не впервой. Мы парни ушлые. Жили бы где-нибудь в нормальном мире — цены бы нам не было как специалистам по диверсиям.

— Чингис тоже так про себя думал…

— Чингис был молодым глупым салажонком. На свою физическую силу всегда надеялся — из-за этого и пострадал. И воевать ему, как нам когда-то, не пришлось.

— Салем! — Николай снова оглянулся на Лизу. — Уходи! Уходи с Лисенком! Ты спасешь ее. Я не спасу. А ты сможешь! Пожалуйста, сделай это! Она хороший человечек, она должна жить. Пожалуйста!

— А кто с Крюгером останется?

— Я останусь.

— Тебя убьют, — сообщил Салем коротко и определенно. — Убьют очень быстро.

— Нет! — Краев пытался изобразить улыбку, но смотреть со стороны на эту гримасу было просто страшно. — Я живучий, Салем! Я еще выпью с вами чумного пойла.

— Подожди.

Салем поправил на плече ремень гранатомета и пошел к Крюгеру, отстраненно курившему в стороне. Что-то сказал ему на ухо. Крюгер бросил окурок на пол, затоптал его рифленой подошвой черного ботинка. Задумчиво потеребил тонкие щегольские усики. Ухмыльнулся, качнув головой. И махнул рукой.

— Пойдем. — Салем подошел к Лизе и взял ее за руку. — Пойдем, Лисенок:

— Куда?

— Туда. — Салем ткнул пальцем в черный провал подземелья.

— А Николай? — Лиза бросила на Краева отчаянный, тоскливый взгляд.

— Он останется здесь. С Крюгером.

— Но его же убьют!

— Он сам захотел так. И он прав. Так будет лучше.

— Коля! — Лиза вырвалась и бросилась к Краеву. — Почему так? Почему ты не идешь со мной? Ты больше не любишь меня?

— Люблю. — Краев сам еле слышал свои слова. — Люблю тебя. И всегда буду любить. Ты должна жить. Иди.

— Но ты…

— Иди.

— Значит, все?

— Нет, не все. — Краев упрямо покачал головой, чувствуя злость, поднимающуюся в нем. Злость на весь этот мир, забирающий у него то единственное, ради чего стоило жить. — Не все! На, возьми это. — Он полез в бумажник и достал оттуда визитную карточку. — Сохрани это.

— Что это? Здесь все по-немецки!

— Это я. Одно из моих имен. Ты видишь адрес электронной почты? Вот эти буковки?

— Да.

— Ты помнишь свое обещание? Самое последнее обещание?

— Да.

— Если ты выполнишь свое обещание, то отправь мне сообщение. Я знаю, что это трудно для чумников — войти в компьютерную сеть. Почти невозможно. Вас скрывают от всего мира. Но ты сделаешь это. Хорошо?

— Хорошо.

— До свидания. Дай-ка я тебя поцелую, Лисенок. Как следует поцелую…

* * *

— Ну, — сказал Крюгер, — начинается самое интересное. Ты готов, Краев?

— Да, Крюгер..

— Так вот, слушай меня, дорогой мой однополчанин. Задача наша очень проста. Нужно продержаться двадцать минут. Всего лишь двадцать минут. За это время наши друзья достигнут определенной точки под землей, за которой они смогут чувствовать себя в безопасности. После этого сможем уйти и мы.

— А это трудно — продержаться двадцать минут?

— Увидим, Краев… Увидим…

Николай посмотрел в окно. И увидел черную круглую дыру — ствол пушки, смотрящий прямо ему в лоб. Инопланетяне в зеленых скафандрах и круглых черных шлемах короткими перебежками передвигались к дому и снова шлепались на землю.

— Это называется прямая наводка, — сообщил Крюгер. — Очень неприятная штука.

Темные тучи собирались на небе, погромыхивали, потрескивали предвестниками молний и роняли вниз большие капли теплых слез..

Начиналась летняя гроза.

Глава 9

РУИНЫ

— Постригите его, — бросил через плечо генерал Домогайко. — Это ж надо — всего несколько дней провел во врекаре и уже успел сделать чумную прическу! Небось и наркотиков там попробовал!

Пожилой человек с седой бородкой-эспаньолкой надел на Краева синюю накидку из платной ткани, обернул вокруг шеи широкую ленту — чтобы волосы не сыпались на одежду — и принялся за дело. Состриг зелено-фиолетовый гребень ножницами, а потом подровнял волосы машинкой. Обмакнул ватку в какой-то химический состав и смыл с кожи рисунок — зеленых драконов.

Все это заняло пять минут. Последнее воспоминание о чумной зоне, которое Краев смог унести с собой, исчезло.

Краев сидел молча — пальцем не пошевельнул. Да и что он мог сделать сейчас? Отсопротивлялся свое. Хорошо, хоть жив остался. Надолго ли?

Боль в голове мучительно стреляла разрывными пулями. Канонада до сих пор еще не заглохла в его ушах. Краев болезненно сморщился, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из последнего боя. Окно, еще окно… Очередь из автомата — и бегом дальше. Не стоять на месте! Звон стекол, пули, впивающиеся за спиной в стены. Спина Крюгера, прыгающая впереди. Взрыв, летящие в лицо черные и красные ошметки. Ошметки чего? Кого? Крюгера? И полная тишина — когда Краев лежал, распластанный на полу, дико кричал, извиваясь от боли и не слыша собственного крика.

Спасительная темнота.

— Крюгер жив? — спросил Краев еле слышно.

— Крюгер? — Домогайко сделал последнюю затяжку, выкинул папиросу в окно и повернулся к Краеву. — Какой Крюгер?

— Со мной был Крюгер. Вы взяли его тоже?

— Мы взяли только вас. Остальное нас не интересовало. Там были сплошные руины. Живых там не было.

— А трупы? Может быть, там было еще одно тело?…

— Знаете что? — Домогайко резко повернулся к Краеву. — Я бы вас расстрелял. Расстрелял бы с удовольствием — и прямо сейчас. Может быть, какой-нибудь садист-гестаповец долго мучил бы вас за то, что вы натворили, загонял бы вам иголки под ногти, бил железным прутом или медленно зажимал вашу мошонку в тисках. А можно было бы сделать проще — вытащить вас за шиворот на улицу и отдать банде озверевших недоумков, одной из тех, что беснуются сейчас в нашем городе по вашей милости. Но я — российский офицер, и понятия чести для меня — не пустой звук. Я не стал бы мучить вас и не позволил бы никому делать это. Я просто вывел бы вас во двор, прочитал бы приговор и пустил пулю вам в голову. Мне было бы вполне достаточно этого, чтобы спать с чистой совестью и не мучиться, что отпустил безнаказанным такого подонка, как вы.

— Почему же вы не расстреляете меня? Ну, давайте, господин честный офицер!

Домогайко сделал несколько шагов вперед, попытался схватить Краева за грудки, но его крепкие прокуренные пальцы зацепили только парикмахерскую накидку. Он яростно дернул накидку вбок, пытаясь сорвать ее. Ткань затрещала, но выдержала, зато Краев рухнул на пол вместе со стулом, закричал от боли — в руке его что-то хрустнуло. Домогайко закрыл глаза, со свистом выпустил воздух из ноздрей, гася бурлящую в нем ярость.

— Вы свободны, — сказал он парикмахеру. — Извините. Сорвался. Сами понимаете…

— Понимаю, Глеб Алексеевич, — произнес старичок. — Я бы и сам его пришиб, контру такую… Раньше с подобными не церемонились. — Парикмахер глядел на Краева, корчившегося на полу, так, словно хотел пнуть его ногой или хотя бы плюнуть ему в лицо.

— Ладно. Идите.

Парикмахер повернулся, четко щелкнув каблуками, и покинул комнату.

— Не понимаю я этого… — Домогайко прикуривал беломорину, и руки его едва заметно дрожали. — Не понимаю, как можно так поступать. Как можно столько делать для страны, поднимать страну из пепла, выращивать ее бережно и нежно и в то же время защищать какую-то гадину, какую-то интеллигентную соплю, которая готова продать свою родину, да что там продать — убить родину во имя каких-то мифических демократических идеалов! Почему он так делает? Почему он не разрешает мне расстрелять вас? Неужели он не понимает, что такие, как вы, краевы и бессоновы, способны развалить все, что угодно!

— Это вы про Давилу? — прохрипел Краев. — Про Жукова?

— Про Жукова? — Брови Домогайко удивленно поднялись. — Да нет, господин Краев. Жуков тут ни при чем. Я говорю о президенте. О Петре Ивановиче Волкове.

— Волков? — Краев барахтался в накидке, пытался сесть на полу. Он не верил своим ушам. — Так это он? А как же Давила?

— Послушайте, Краев! — Домогайко наклонился, дохнул на Николая крепким табачным дымом. — У вас здесь, в этой стране, — могущественные покровители! Вы не находите, что это нечестно, в конце концов? Это моя сфера — безопасность в стране. Господин Жуков, которого вы называете Давилой, давно поднялся в заоблачные выси и не занимается такой мелочевкой — обеспечением безопасности в стране, где уже несколько лет нет преступности. О господине президенте я уж и не говорю — до статуса архангела ему осталось всего несколько шагов. Но зачем они лезут в мои дела, а, Краев? Это моя грязная работа — прикрывать их тылы, чтобы они могли позволить себе не задумываться о существовании такого отребья, как повстанцы, нелегальные эмигранты и отдельные чумники, бесящиеся с жиру. Я не хотел пускать вас снова в эту страну, но Жуков сказал: «Пусти его. Он хороший, он просто играет в конспирацию». Я хотел вакцинировать вас в общем порядке, но Илья Георгиевич сказал: «Не трогай Колю, он чувствительный. Я сделаю ему прививку сам». Вы украли документы у киборга, убитого эмигрантами, и проникли во временный карантин. Глупейший поступок, Краев! Вам повезло, что вас не убили там. Чумники — абсолютные ксенофобы, они не переносят чужих…

— Неправда! Чумники — лучшее из того, что есть в России!

— Помолчите! — Домогайко махнул рукой. — Если я захочу услышать ваше мнение, я извещу вас. Вас нашли в зоне и вытащили оттуда. К этому моменту — все было ясно — вы странный непредсказуемый тип, закоренелый эгоист, параноик и даже, возможно, иностранный агент. Что сказал милейший Илья Георгиевич? «Ну-да, запутался Коля Краев, — сказал ваш старый друг. — Может быть, я был не прав, что выгораживал его. Но учтите его заслуги перед Отечеством! Отпустим его спокойно. Не надо его наказывать. Пусть едет в свою Германию».

— Это вы засадили мне маячок в спину, Домогайко? — спросил Краев.

— Я. Когда вы валялись после прививки, я уже чувствовал, что кончится этим. Что вы окажетесь чумником и начнете куролесить. Я ничего не мог поделать с господином Жуковым, с его необъяснимой симпатией к вам. Но я решил извлечь из этого хоть какую-то пользу. В седьмом врекаре мы контролировали все ваши передвижения, но, честно говоря, что там может быть для нас интересного — в чумной зоне? Мы и так все знаем про них. Настоящую информацию мы стали получать с вашей помощью только тогда, когда вы побежали к повстанцам. Вы удрали от нас довольно ловко, должен отдать вам должное. Но вы сделали свое дело. Благодаря вам мы все же вычислили бессоновское гнездо — хоть и через несколько дней. Вам приятно это слышать, Краев? Хотя бы одно хорошее дело для страны вы сделали.

— Идите к черту! Я сделал хорошее дело тем, что уничтожил ваш вирус, превращающий людей в покорных баранов!

— Мы ошиблись, Краев. Мы заигрались с вами. И вот результат. — Домогайко выглянул в окно. — Головорезы и бандиты, исправленные нами с таким трудом, снова стали человеческим хламом. Вы испортили нашу многолетнюю работу, Краев. Вы довольны? Теперь эти ублюдки снова получили возможность убивать всех, кто не хочет жить как зверь. Возможность насиловать приглянувшихся им девчонок и покупать их за деньги, по-скотски гадить себе под ноги и выть по ночам на луну о своей сиротской блатной доле. Демократия восстановлена, да, Краев? Теперь вы можете с чувством выполненного долга уехать в свою Германию и пить там свой шнапс и даже хвастаться вечером в пивной своим приятелям — жирным бюргерам — о том, как героически вы спасли Россию. Снова окунули ее мордой в говно! Спасибо вам, благодетель вы наш! Вы — настоящий патриот!

— Кто вам сказал, что я уеду в Германию?

— Волков. Лично господин президент. Он позвонил мне и приказал депортировать вас в ФРГ — быстро и без лишних церемоний. Он сильно испортил мне настроение, господин Краев, не буду скрывать. Потому что я рассчитывал, что после того, что вы натворили, мне не придется доказывать даже господину Жукову, что ваше место — в камере смертников. Жуков не звонил, и я радовался. Я решил, что он наконец-то понял, что вы, мразь этакая, собой представляете. Но получилось еще хуже. Потому что, в конце концов, я осмелился бы сопротивляться Жукову! Например, вы снова решили бы бежать и нечаянно сорвались бы с тридцатого этажа при побеге. А президент… С ним я спорить не могу. — Домогайко удрученно покачал головой. — Я откровенен с вами, как видите. Скажите и вы мне откровенно — почему они так нянчатся с вами? Почему они так любят вас? Я не вижу, за что вас можно любить.

— Я рад, что вы меня не любите, Домогайко. — Краев умудрился все-таки встать, охнул и оперся о стул. — Я все-таки переиграл вас, Домогайко. Потому что весь этот разгул агрессивности — ненадолго. Это острая реакция на освобождение из-под гнета. Это как круги на воде — помутят воду и исчезнут. А вирус ваш любимый — тю-тю! Нет больше вируса!

— Это кто вам такое сказал? — заинтересованно спросил Домогайко.

— Не важно. Умный человек.

— Бессонов?

— Не важно, я говорю!

— А я тоже знаю одного умного человека, — сообщил Домогайко. — Это Ступин. Он соображает в генной инженерии в миллион раз больше вашего психопата Бессонова, можете мне поверить. Я говорил со Ступиным только сегодня. И знаете, что он мне сказал? Что разработка анти-СЭМа не была доведена до конца. Бессонов просто поспешил — скорее всего, он мечтал успеть отомстить нам до того, как умрет от рака. Через год, возможно, применение анти-СЭМа и привело бы к тому результату, о котором он мечтал. А теперь… Я не берусь сказать, к чему могут привести побочные эффекты действия нового вируса.

— Все будет хорошо… — пробормотал Краев, покрываясь бисеринками пота. Боль грызла его изнутри — просто выедала, как зубастая тварь, поселившаяся в его теле. Со второй попытки он все-таки опустился на стул и вытянул онемевшую ногу. — Домогайко, вы все знаете, скажите, что со мной?

— Болит? — спросил Домогайко с издевательским сочувствием.

— Я просто разваливаюсь на части. Что со мной? Почему я так быстро старею?

— А вы чего хотели бы? Молодеть? Здоровье так просто не дается, господин Краев. В вашем возрасте нужно соблюдать диету, бегать трусцой по утрам, пить витамины. А вы что делаете? Пьете как извозчик, курите, да еще и наркотики употребляете…

— Я был как огурчик еще несколько дней назад! — возмущенно заявил Краев. — Я был молодым и свежим! У меня ничего не болело! У меня даже морщины разгладились!

— А, это… — Домогайко махнул рукой, как бы неожиданно припоминая. — Действительно, было такое. Пока вы валялись в лихорадке, мы вкатили вам лошадиную дозу гормонов, психостимуляторов и других специальных средств, названий которых, честно говоря, я уж и не помню. Неплохой коктейль получился — да, господин Краев? Не чета какому-то там дохлому мескалину! Что ж поделать, нашему маячку полагалось хорошее тело, способное протащить его через любые передряги. Вы довольны, Краев? Ручаюсь, чумные девочки были от вас в восторге! Правда, теперь действие стимуляторов кончилось. Увы… Ничто хорошее не вечно…

— Скоты… — Краев едва дышал. — Боже мой, какие скоты… Вы украли у меня все — страну, людей, друзей. Здоровье. Любовь… Я проклинаю вас, вы слышите? Будьте прокляты!

— Ладно. — Домогайко кинул последний окурок в пепельницу. — Мне пора. Сидите тут, рефлексируйте, господин мечтатель. Дышите российским воздухом. У вас осталось две минуты. Сейчас вас отвезут в аэропорт. И повезут вас мои надежные, проверенные люди. Советую вам не пытаться сбежать — потому что в этом случае вас все-таки пристрелят. Это я вам обещаю.

Хлопнула дверь. Краев немедленно рванулся — проверить, можно ли хоть как-то выбраться отсюда… Попытался рвануться. Потому что недремлющая стражница-боль тут же схватила его, впилась железными клещами, повалила обратно на стул и скрутила надежнее всякой веревки…

— Господин Шрайнер! — Перед ним стояли два человека, одетые в одинаковые костюмы, в одинаковые шляпы, в одинаковые ботинки, в одинаковые лица. — Вот ваша тросточка, герр Шрайнер. Вот ваш чемодан. Пройдемте.

Пройдемте…

* * *

Аэробус транснациональной компании «Аэрофлот» разгружался, освобождал свое серебристое чрево от багажа и пассажиров. Хрупкие фигурки пассажиров спускались по лестнице, приставленной к его боку, и было видно, как сильно хромает один из них — маленький пожилой человек с седым ежиком коротко стриженых волос, в забавной черной безрукавке с двумя спаривающимися обезьянками на спине. Аэропорт Эссена принимал самолет из России — единственный самолет, чудом вырвавшийся из Сверхдержавы за несколько последних дней. Корреспонденты всех ведущих западных информационных агентств обступили спускающихся пассажиров со всех сторон, слепили их вспышками фотокамер, софитами видеоустановок, перекрикивались между собой как стая стервятников, спустившаяся на добычу. Пассажиры болезненно вздрагивали и закрывали глаза руками от яркого света.

Через толпу корреспондентов продирались родственники пассажиров, по случаю такого чрезвычайного события допущенные на летное поле. Они бросались к своим дорогим и любимым, заключали их в объятия и волокли к выходу сквозь строй ощеренных микрофонов и голодных объективов, с чавканьем всасывающих горячую, еще дымящуюся сенсацию. Впрочем, несколько человек из прибывших на самолете упивались вниманием и славой — они стояли в стороне и громко, не скрывая злорадства, рассказывали всему миру о хаосе, снова затопившем страну, которая нагло возомнила себя Сверхдержавой.

Хромой человек едва не валился с ног — ковылял, опираясь на тросточку, и не обращал ни на кого внимания. Боль и беспросветная тоска были написаны на его лице — он единственный выглядел так, словно не рад был тому, что вырвался из России. Высокая светловолосая женщина подскочила к нему, подхватила его, не давая ему упасть. Она засыпала его поцелуями, гладила по коротко остриженным седым волосам, что-то шептала на ухо. Человек слабо реагировал на ее чувства — стоял безучастно и смотрел на самолет.

«О чем думает сейчас этот несчастный, переживший ужасы российского мрака человек? — вопрошал в камеру корреспондент британского телевидения, пытаясь втиснуть в крупный план все детали своей ухоженной головы, включая золотую сережку в правом ухе. — О чем в этот драматический момент говорят люди, вновь обретшие друг друга после стольких мытарств, унижений и переживаний?…»

— П-привет, Герда, — сказал Краев. — Ты чего это ревешь тут? В первый раз вижу, что п-плачешь.

Краев слегка заикался и говорил с сильным русским акцентом. Разило от него как от пивной бочки.

— Рихард, Господи! Ты жив! Какое счастье! Я получила сообщение, что ты прибываешь этим рейсом! У меня была очень важная поездка в Сингапур, я добивалась ее два месяца! Но я отменила эту поездку. Я получила сообщение, что прибывает самолет из России, и сразу примчалась сюда. Я не знала — будешь ли ты на этом рейсе, но все равно…

— Спасибо. — Краев отстраненно чмокнул Герду в щеку.

— Тебе повезло, что ты попал на этот самолет! Единственный самолет, и к тому же прямо в Эссен! Русские не выпускают сейчас никого. Говорят, что там новая эпидемия якутской лихорадки…

— Это им повезло, — сказал Шрайнер, показывая рукой на других пассажиров. — Им повезло, что они попали на один самолет со мной. При чем тут Эссен? Если бы я жил в Сиднее, выпустили бы единственный рейс в Сидней.

— Что за глупости ты опять говоришь! Ты пьян, да?

— Я п-пил всю дорогу, — сообщил Краев. — А что мне осталось еще делать? П-перерезать себе вены, да?

— Что там творится в России? Ты знаешь? Ты видел это?

— Знаю, — заявил Шрайнер. — Все я знаю! Как мне не знать? Я все это и устроил. Все! Как и все, что было до этого. Всю эту трихомудию!

Герда тяжело вздохнула, поудобнее подхватила Рихарда под мышку и потащила его к выходу. Она знала Рихарда как облупленного. Когда он напивался, он становился невыносим. А напивался он каждый день. Наверное, в России пил водку без просыпа, пользуясь тем, что она не может его контролировать. Беда с этими русскими…

Корреспонденты дружно подскочили к человеку, который показался им наиболее пострадавшим. Он еле шел, приволакивая ногу, высокая худощавая женщина буквально несла его на себе.

— Скажите, пожалуйста, что вы можете сказать? — с взволнованным придыханием спросил корреспондент Си-эн-эн. — Говорят, в России снова разгул страшной преступности? Страна снова погрузилась в мракобесие? Эта эпидемия угрожает всему миру?

— Идите все на хрен, — сказал человек по-русски. Безмерная усталость была в его голосе. — Все равно вы ничего не поймете, бараны.

Эпилог

НЕАПОЛЬ. 2008 ГОД. СЕНТЯБРЬ

Рихард Шрайнер сидел в шезлонге, на балконе, положив ноги на ограду из розового мрамора. До моря было достаточно далеко — около километра, но шикарная гостиница, в которой остановился Шрайнер, находилась на самой горе, и он хорошо мог видеть город, спускающийся к морю светлыми ровными террасами. Он сидел, курил и лениво рассматривал сооружения порта, уменьшенные расстоянием до размера кукольных домиков, провожал взглядом аккуратные игрушечные кораблики, проплывающие между его расставленными ногами — тонкими и волосатыми. Как у долгонога.

Шрайнер выбрался за пределы немецкого города Эссена в первый раз за два месяца — те два месяца, что прошли после его возвращения из России.

Три недели назад он разбирал свою почту. Извлек из конверта приглашение на большой семинар педагогов в Италии и уже собирался по привычке выкинуть его в мусорную корзину — так же, как и все прочие регулярно поступающие приглашения. Но что-то помешало ему сделать это.

Италия. Неаполь…

Лиза как-то говорила ему, что из всех городов, в которых она мечтала бы побывать и, конечно, никогда не побывает, больше всего она мечтает о Неаполе. Краев тогда полночи рассказывал ей об этом чудесном городе, в котором он был два раза, и Лиза удивлялась и переспрашивала, и они вместе мечтали, что, когда кончится все это, они обязательно приедут в этот сказочный город, кажущийся из чумной зоны столь нереальным, кажущийся миражом несбыточных грез, и будут бродить по его улицам, взявшись за руки…

Краев открыл тогда этот конверт. Ага. «Всемирный конгресс педагогов — за демократию». Звучит как-то расплывчато. Пять громких имен — всемирно известные профессора в качестве докладчиков. Это уже конкретнее, это означает: готовь бабки, Шрайнер. А вот и она- окончательная определенность: «Если Вы хотите принять участие в нашем конгрессе, убедительно просим Вас перечислить в фонд такой-то десять тысяч евро на счет сякой-то».

Десять штук евро за пятидневный конгресс… Это уже смахивает на что-то приличное. Престижная гостиница, фуршеты по вечерам, шампанское, успешные разговоры с длинноногими девицами у бассейна, поездка к Везувию, фотографии в обнимку с пьяными знаменитостями… Десять тыщ евро. Господи, какие копейки! Знали бы эти знаменитости, сколько стоит в пересчете на их долбаные евро бутылка водки «Кристалл» в Москве, в забегаловке под названием «Алкогольная зона»…

— Герда, — сказал тогда Шрайнер. — Я съезжу на пять дней в Неаполь. Мне нужно проветриться.

— Очень хорошо! — Герда обрадовалась. Она, похоже, уже начала бояться, что после России и больницы, последовавшей за Россией, Рихард так никогда и не вылезет из своего прокуренного кабинета. — Поезжай, Рихард. Что там такое?

— Какой-то умопомрачительно помпезный конгресс педагогов. «Всемирная тусовка каких-то педиков за какую-то там херню». Вступительный взнос — десять тысяч. Обещают лекцию самого Фредериксона.

— Меня ты, конечно, не возьмешь?

— Нет. Извини.

Ему было с кем ехать в Неаполь. Он приехал туда с Лизой. С маленьким Лисенком. Правда, Лиза не присутствовала при этом лично, не знала, что ей выпало такое счастье — попасть-таки в Неаполь, бродить по его старым улицам и выслушивать рассказы Краева? Шрайнера об итальянской архитектуре вперемежку с объяснениями в любви. Краев вообще не знал, жива ли его Лизка. Он просто носил ее в себе — в своем сердце, в своем уме, раздваивающемся то ли от паранойи, то ли от тоски. Он носил Лизу в себе, разговаривал с ней, гулял с ней часами или просто сидел рядом с ней, держа ее за тонкие теплые пальчики. Она была его тайной, о которой не знала даже знающая все в этом мире Герда. Лиза была тем, из-за чего он до сих пор цеплялся за жизнь на этом свете. Она была единственным, за что стоило цепляться. Он все еще надеялся получить от нее сообщение.

Краев кинул окурок в пепельницу, стоящую на полу, легко встал и пошел к столику, на котором лежал фолдер и сегодняшние газеты. Правое колено работало превосходно — мягко, безболезненно, без малейшего скрипа. Чистое удовольствие! Только маленький, едва заметный шрам ниже коленной чашечки напоминал о хирургическом вмешательстве. Николай Краев расстался со своим старым и больным коленным суставом. Теперь тот лежал где-то на свалке, спрессованный автоматом в компактный брикет вместе с другим мусором. Краев купил себе новый сустав — бесшумный, титановый, с силиконовыми менисками, с нулевым трением, с пятидесятилетней гарантией. Сустав был шведского производства — российская медицинская технология давала гарантию на целых сто лет, но Шрайнер побаивался теперь товаров из Сверхдержавы. Ему казалось, что в любую российскую чепуховину, даже в коробку спичек, вмонтированы маленькие маячки, испускающие радиоволны определенной частоты. Да и к чему ему были нужны эти сто лет гарантии? Уже ни к чему…

Шрайнер хапнул газеты со стола, сделал большой глоток ледяного мартини с водкой, поставил стакан обратно и плюхнулся обратно в шезлонг.

Так-так… Что у нас там новенького? Как всегда — у всех все отвратительно, только в Сверхдержаве все в полном порядке. На первых страницах всех газет: «Пакистан нанес ядерный удар по Индии. Разрушен центр Дели. Ответный удар Индии — ядерные грибы над столицей Пакистана. По одному миллиону погибших с каждой стороны». Этого следовало ожидать… Кризис перепроизводства людей. Что для них миллион сгоревших в пламени взрывов и еще десять миллионов, которые умрут от лучевой болезни в течение пяти лет? Там, где людей слишком много, они начинают просто-напросто жрать друг друга. Как крысы. Что страшнее — людоедство или ядерная война? «Президенты Индии и Пакистана остались живы». Ну, это само собой. «Российский и американский президенты обратились к руководству воюющих стран с предложениями о посредничестве в переговорах». Это тоже легко было спрогнозировать. «Могу также поспорить, кто будет избран в качестве приоритета. Волков.

Именно он. Ставлю тридцать тысяч рублей против изношенных пляжных тапочек. Что такое сейчас американский президент? Шут гороховый…»

Что дальше? «Только в последнюю неделю российскими финансовыми компаниями были приобретены контрольные пакеты акций таких гигантов, как „Локхид“, „Фольксваген групп“ и „Майкрософт“. Сотни тысяч людей в западных странах вышли на улицы с акциями протеста». Да кто они такие, эти сотни тысяч людей? Кому интересно их мнение? Предложи сейчас двум третям из них работу в филиале российской фирмы, и через пять минут они согласятся и будут чувствовать себя безмерно счастливыми. Остальная треть не согласилась бы через пять минут. Они согласились бы через десять. Куды ж тут попрешь? Против лома нет приема…

Ага. Вот еще кое-что интересное. «Успехи российской биотехнологии не только позволили быстро и эффективно справиться с новой вспышкой вирусной эпидемии, известной как „якутская лихорадка“, но и полностью покончить с этим заболеванием. После ревакцинации всех иностранных граждан, находившихся в Российской Федерации во время эпидемии, в полном объеме восстановлены отношения с внешним миром. Сверхдержава впервые вводит безвизовый режим при условии обязательной противовирусной прививки. Российские ученые заявляют о том, что таким страшным болезням, как СПИД, гепатит, якутская и геморрагическая лихорадки, а также некоторые виды рака, осталось существовать совсем недолго».

Хватит. Слишком много информации, скрытой для Краева между строк. Слишком свежи воспоминания. «Дайте мне еще мартини с водкой. А лучше пол-литра чистой водки, запить литром чистого мартини. И ничего, что еще только десять утра. Я не хочу быть Шрайнером! Я хочу быть Краевым, метаморфом, чумником! Но сегодня я нажрусь с утра и буду просто Шрайнером, пьяным как свинья немцем. Потому что душу нельзя заменить титановым суставом — она все равно будет болеть. Ее нельзя заменить. Ее можно только утопить».

* * *

Нельзя сказать, чтобы Шрайнер ничего не предпринимал для того, чтобы поведать миру о том, что он знал. Знание, полученное в России, бурлило в нем, клокотало, требовало выхода на свободу. Требовало немедленных действий. Только ему не хотелось расплескивать это знание по мелочам, растрачивать на мелкие газетные строчки. Краев хотел действовать по-крупному. Уже через три дня после возвращения из России он был в Берлине. Сидел в приемной большого государственного начальника — Конрада Астмана. Краев много слышал о честности и неподкупности этого человека и очень надеялся на него.

Он попал к господину Астману быстро. Неожиданно быстро. Через полчаса после того, как он записался на прием, к нему подошел вежливый молодой человек в безупречном костюме.

— Господин Шрайнер? — осведомился молодой человек. Во взгляде его читался необычный интерес и даже некоторый страх. — Не угодно ли пройти к господину Астману? Он ждет вас.

Шрайнер прошел. И тут же начал выкладывать Конраду Астману и двум безымянным господам, присутствующим в кабинете, все, что он знал. Но ему не дали говорить долго.

— Мы все знаем, ГОСПОДИН КРАЕВ! — сказал Астман, глядя на него своими честными глазами — добрыми серыми глазами, которые Шрайнер столько раз видел на фотографиях газет и на экранах телевизоров. — Мы знаем, что вы натворили в Российской Федерации. И знаем, каких трудов будет стоить исправить все это. Мы могли бы объявить вас вне закона. Но мы согласились принять вас обратно — только по убедительной просьбе нашего большого русского друга. Господин Шрайнер, мы очень просим вас не подвергать больше свою жизнь опасности. Потому что это очень серьезно и опасно для вас лично. Вы даже не понимаете, насколько опасно. Вам пора стать серьезным человеком, господин Шрайнер. Здесь — не чумная зона.

Слова «чумная зона» Астман произнес с сильным немецким акцентом, но все же по-русски. И Краев увидел в его глазах покорность. Баранью покорность. Безымянные господа понимающе вздохнули и развели руками — что, мол, мы можем сделать, господин Краев? Шрайнер?

Николай повернулся, молча вышел из кабинета и хлопнул дверью. В тот же день он посетил клинику ортопеда, а еще через три дня ему сделали операцию на колене.

Краев не сломался. Просто он понял, что он не в России. Понял, что он в Германии — стране, где не существует чумных зон.

Ему не с кем было поговорить обо всем этом. Он мог разговаривать обо всем только с Лисенком. Тем Лисенком, который жил в его душе.

* * *

Фолдер, лежащий на столе, громко запиликал. Международный телефон. Герда? Господи, и здесь она достанет! Не даст напиться с утра. Нюхом чувствует! Длинным своим немецким носом.

Ну, что там? Электронная почта. Краев получал сообщения достаточно регулярно — один-два раза в неделю. И все равно его сердце каждый раз давало перебои и палец каждый раз чуть-чуть медлил, прежде чем нажать на кнопку и разрешить посланию высветиться на экране. Потому что была надежда — а вдруг это то самое, единственное в мире послание, которого он так ждал? И было тупое понимание, основанное на горьком житейском опыте, — понимание того, что послание это не то, да и не может быть тем самым. Потому что того самого не будет никогда.

«Забудь все, Шрайнер. Забудь, что ты ненадолго снова стал Краевым. Пей! Три капли мартини на ведро водки».

Палец быстро ткнул в «Enter». Картинка медленно развернулась сверху вниз, заняла весь экран, превратилась из неопределенных желтых пятен в четкую фотографию.

Рыжий лисенок. Маленький лисенок, не сменивший еще пушистый подшерсток на жесткую шерсть лисьего подростка. Но уже с острыми зубками, которые так мило блестят при улыбке. Темный носик, темные лапки и желто-оранжевое тельце, заканчивающееся тонким детским хвостиком.

Краев судорожно сглотнул слюну. Дрожащими руками ввел данные для распечатки. Успеть напечатать, пока чудо не пропало, не исчезло в результате какого-нибудь компьютерного сбоя. Листок размером десять на пятнадцать выполз из щели фолдера. Краев близоруко поднес его к глазам. Губы его кривились, не зная, куда направить свои уголки: то ли вверх — для того, чтобы улыбнуться, то ли вниз — чтобы заплакать.

Маленький рыжий лисенок сидел на фотографии. Он улыбался — по-своему, по-лисьи. В зубах он держал корзиночку, на которой было написано: «Я всегда выполняю свои обещания. Привет от СКД».

И все. Все.

Краев все-таки улыбнулся. Взвыл от счастья. И показал неприличный жест — может быть, сильным мира сего, а может быть, и небу, так несправедливо распорядившемуся его судьбой.

«Привет от СКД». От Салема, Крюгера и Дианы. Лизка была жива. И все они были живы — даже Крюгер! И надо думать, вели не самое жалкое существование — если Лисенок улыбался. Они даже получили доступ к Интернету. И самое главное — они помнили о нем, Краеве!

— Привет, чумники, — пробормотал Краев. — Привет. Где вы там?

* * *

— Герр Шрайнер. — Портье, звонивший по внутреннему телефону, неплохо говорил по-немецки. — Не могли бы вы спуститься вниз, в ресторан отеля? Здесь вас ожидает один господин, он хотел бы вас видеть.

— Какой еще господин? — проворчал Краев.

— Он просил не называть его имени. Он сказал, что это будет для вас сюрпризом. Приятным сюрпризом.

— Ну ладно. Пусть поднимется сюда, ко мне в номер.

— Извините, герр Шрайнер, — деликатно произнес портье. — Я думаю, что он не поднимется. Это очень известный в мире человек, он просил не называть его имени… Я не могу давать вам советы, но на вашем месте я надел бы хорошую одежду и спустился в ресторан. Он сказал, что будет ждать вас полчаса, а потом уйдет.

— Увидим, — буркнул Краев и положил трубку. Конечно, он спустится — из простого любопытства.

То, что человек не поднимается к нему в номер, уже говорит о том, что человек занимает высокое положение в обществе. Не может себе позволить запросто завалиться в гости к никому не известному учителю из Эссена и пить с ним водку на балконе. Кто там приперся, интересно? Кто-нибудь из пяти знаменитостей? Может быть, сам Фредериксон? И какого черта ему нужно? Ему намекнули, что этот учитель из Эссена, скромный, но дьявольски богатый — не такая уж и простая персона?

«Галстук ни за что не надену, — решил Краев. — Брюки и рубашка — уже великое одолжение с моей стороны. Бумажник. Фолдер взять? Взять. Он всегда должен быть со мной. Особенно после того, как объявился Лисенок. А вдруг Лисенок снова захочет прислать мне какое-нибудь сообщение?»

Краев спустился на третий этаж, где располагался ресторан, на лифте. И едва он прошел через круглую арку в зал, сразу понял, кто к нему пожаловал. Человек квадратных форм сидел в кресле, положив одну толстую ногу на другую, покачивал оранжевым ботинком и попивал апельсиновый сок.

Интересно, водку он уже совсем не пьет? Наверное, нет. Выглядит он, во всяком случае, свежо и бодро. Не хуже, чем на экране «Телероса».

— Привет. Неплохо выглядишь. — Краев пожал толстяку крепкую руку и сел напротив. — Ты водки совсем больше не пьешь?

— С утра — нет, — сказал Жуков Илья Георгиевич, министр иностранных дел Российской Федерации. — Я тут проездом. Извини, дела… Уже через час мне предстоит куча всяких официальных встреч.

— А наша — неофициальная?

— Более или менее, — Давила кивнул на фотографа-папарацци, высовывающего хобот своего телеобъектива из зарослей экзотических лиан, вьющихся вдоль стены ресторана. — Вся моя жизнь сейчас на виду. В туалет сходить нельзя, чтоб не сфотографировали.

— Ну, как у нас там дела, в России?

— Да ты и так все знаешь. Газет не читаешь, что ли?

— А что газеты? — Николай усмехнулся. — Газеты пишут то, что говорите им вы. Меня интересует то, что творится на самом деле. Хотя ты, конечно, не скажешь мне? Я ведь теперь вроде как вне российского закона…

— А что ты хочешь услышать? — Давила прищурился. — Знаю, знаю. Ты мечтал бы услышать хорошие новости. Хорошие для тебя. Что ваше дело не пропало, что все люди в России избавились от вируса в генах, что сменилась проклятая власть, принуждающая свободного русского человека, от природы разгильдяйского, раздраженного и пьяного, быть порабощенным, дисциплинированным, добрым и трезвым, что совершенно для него неестественно. Но только как раз этим я тебя порадовать не могу. Порядок мы навели очень быстро, Коля. Потому что Россия у нас одна. И мы не можем позволить пропасть ей, сгнить — даже во имя идеалистических мечтаний таких людей, как ты, Бессонов и вам подобные.

— Мы действовали ради блага российских людей.

— Ради блага? — Давила положил на колени кейс, щелкнул замками, извлек оттуда пачку цветных фотографий и россыпью бросил на стол. — На, полюбуйся. Специально для тебя прихватил. Ты этого добивался, да? Можешь гордиться деяниями рук своих.

Краев помнил, как все это начиналось. Но он не ожидал, что злоба, проснувшаяся в людях, лишенных вируса, дойдет до такой степени. Гора человеческих голов, сложенных друг на друга. Мертвые милиционеры, вереницей насаженные на острые пики чугунной ограды. Взорванный монорельс, скинутые с высоты и разбитые вагоны. Полыхающие дома с языками пламени, вырывающимися из окон. И наконец, серая стена с надписью «Временный эпидемиологический карантин». Стена с запертыми воротами, которую штурмуют вооруженные люди. Картинки из темного средневековья…

— Чумники отбились от этих? Выжили? — Во рту Краева пересохло, и он судорожно сделал глоток пойла, только что доставленного официантом.

— Выжили твои чумники. — Давила собирал фотографии обратно. — Отбились от этих озверевших ублюдков и сами пошли в атаку. Чумники спасли нас. Снова спасли. Только знаешь, почему горько мне? Потому что большая часть тех уголовных подонков, которых убили чумники на своем пути, еще недавно была приличными людьми — неагрессивными и трудолюбивыми. Теперь дети их остались сиротами. Зачем им нужно было погибать? Во имя твоего мифического блага? Это ты их сделал зверями, Краев. Ты!

— Как вы справились с этим?

— Так же, как и раньше. Чумники собирали всех в кучу и вакцинировали по-новому. Новой вакциной. Неужели ты думаешь, что мы настолько тупы, чтобы иметь в арсенале только один штамм вируса? Вирус многолик. Он — как кубик Рубика, и комбинации его неисчислимы. Все люди ревакцинированы. Они снова живут нормальной, спокойной, созидательной жизнью.

— Понятно… — Краев мрачно полез за сигаретами. — Значит, статус восстановлен? Все как прежде? Много добрых баранов и немножко непредсказуемых чумников, живущих в своих закрытых зонах. И огромный репрессивный аппарат, состоящий из невакцинированных, киборгов и тормозов, заряженных на строго нацеленную агрессию…

— Не совсем так. Все переменилось, Коля. Этот процесс происходит не только с нами, а со всем человечеством, и у него свои законы эволюции. Ты не стал разбираться в них, ты просто полез в этот тонкий механизм со своим топором, норовя все сделать по-своему. Это привело к тысячам напрасных жертв. А между тем ты просто поспешил. Потому что многое из того, что ты хотел бы увидеть в России, воплощается и без таких грубых вмешательств — просто в планомерном порядке. Чумных зон больше не существует, Николай. Чумники теперь — свободные люди. Пока они еще придерживаются поселений в своих городах, но уже не ограничены в передвижении. Теперь они могут жить в любом месте страны. Они больше не считаются заразными. Они даже получили доступ в Интернет.

— Давно получили?!

— Сегодня.

— Какого же черта вы не сделали этого раньше! — крикнул Краев, и папарацци в лианах немедленно защелкал фотоаппаратом, фиксируя для истории, как маленький, никому не известный человечек орет на министра самой могущественной страны. — Что изменилось сейчас? Что, у вас отпала необходимость в массированной лжи? Вы уже не боитесь больше, что окружающий мир выведает ваши тайны и завоюет Сверхдержаву?!

— Не боимся. Сядь и успокойся. — Давила посмотрел на Краева так, что тот вдруг в первый раз почувствовал, что перед ним — действительно БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК. — Как видишь, я вышел из тени. Я занялся тем направлением, которое является для нас сейчас приоритетным, — внешней политикой. У Сверхдержавы есть только один способ оказаться в безопасности. И этот путь — изменение всего мира. Изменение в лучшую сторону. Не удивляйся, если ты однажды обнаружишь, что люди в твоей Германии ничем не отличаются от российских. Что они более не способны к агрессии.

— Знаю, знаю я о твоих имперских планах, Давила! — Краев застучал пальцем по столу. — Только знаешь, что я могу предположить? Скоро начнется война. Большая война, может быть мировая! Не думаю, что те силы, что правят остальным миром, безропотно подстелятся под вас! Но что значит для вас такой пустяк, как мировая война? Ведь в вашей власти — миллионы людей, способных за минуту превратиться в идеально послушных солдат. Стоит только дать им правильную установку через ваши телеприемники…

— Ты безнадежно отстал от жизни. — Давила смотрел на своего старого друга с искренним сожалением. — Фантазия твоя убога, Николай! Ты упорно цепляешься за свои устарелые понятия. Вероятно, ты до сих пор полагаешь, что двадцатый век стал расцветом гуманизма? Ну как же — ООН создали, Папа Римский поцеловал в щечку представителей всех других конфессий, права человека расписали по пунктам и почти обеспечили их выполнение, наконец, развалили империю зла — Советский Союз! Порядок! Торжество западной демократии! А между тем ни один век человечества не знал такого масштабного истребления людей, как двадцатый. И такого истребления окружающей среды. Мы можем казаться вам странными, чуть ли не инопланетянами. Но мы заинтересованы только в одном — чтобы эта планета выжила. Если вы, гуманисты-пожиратели, не хотите выжить, то мы заставим вас выжить насильно! Ты говоришь, третья мировая на носу? Да она уже началась! Ты что, не знаешь, что в Индии творится?! Если мы не вмешаемся сегодня, завтра в этой войне будет участвовать половина населения земли, а послезавтра — весь земной шар! Мы — единственная сила, способная уничтожить войну, прекратить ее навсегда! И мы сделаем это. Потому что мы знаем, как сделать это!

— Да… Может быть, ты и прав, Илья… — Краев опустил голову. — Я не знаю, что сказать. Меня уже не исправить… Только знаешь… Я очень бы хотел увидеть одну девушку. Она живет в России, и она чумник. Я думал, вы преследуете ее — она была со мной, когда началась вся эта заварушка…

— Всем чумникам объявлена амнистия, — четко произнес Жуков. — Если она жива, значит, она на свободе.

— Она жива. Я только что узнал это.

— Интернет? — Да.

— Как ее зовут?

— Лиза.

— Фамилия?

— Не знаю. — Краев растерялся. — Правда не знаю. Я всегда звал ее Лисенком…

— Эх, ты! — Давила перегнулся через стол и похлопал его по плечу. — Ничего ты не знаешь, как всегда. Ладно, проинформирую тебя. Трофимова Елизавета Викторовна. Жива. Как и брат ее жив — Трофимов Евгений, по кличке Салем. Я думаю, скоро они свяжутся с тобой. Теперь это возможно. Все изменилось, Коля.

Краев сидел и моргал глазами, не в силах сказать что-либо. Шмыгал носом.

— Ладно, Николай. — Давила посмотрел на часы, встал с места. — Пора мне. Сиди думай. Переваривай информацию. Только не пей так много водки — жизнь долгая. Ты еще успеешь увидеть, как это человечество найдет свое счастье.

И ушел.

* * *

Николай долго не мог заснуть в эту ночь. Лежал, курил, размышлял. Он никак не мог сделать для себя определенный вывод: является то, что происходит, плохим или же хорошим? Наверное, процесс, который возник в Сверхдержаве и распространялся сейчас по всему миру, был неизбежным. Наверное, этот процесс должен был спасти мир людей от гибели. Наверное, человечество все-таки совершало сейчас новый шаг вперед, и тот шаг, который оно делало, был не самым худшим. Можно ли было назвать этот процесс гуманным? Трудно сказать. Если бы Сверхдержава добилась своего, люди стали бы более управляемыми и менее свободными. Но много ли толку в индивидуальности и свободе, если они ведут к уничтожению?

И все же он чувствовал, что никак не может убедить себя. Мир без кипящей ненависти и сжигающей любви… Мир без агрессии и сумасшедших… Мир, где счастье заменено спокойным довольством. Мир стабильный, устойчивый, как бетонный фундамент…

Краеву не было места в этом совершенном мире. Он должен был вымереть, как динозавр. Его карма не вписывалась в рамки этого мира.

* * *

Краев снова шел по ночной улице Москвы. Он знал, куда шел. В бар, располагающийся в подвале и называющийся просто «АЗОН». Не то чтобы он собирался в очередной раз надраться — он вообще не хотел пить. Просто он хотел еще раз встретить существо, которое смотрело на жизнь людей со стороны. Существо, которое было похоже на человека, но в то же время не имело определенного, данного природой облика. Существо, которое знало про людей все — так же, как знают все про годовалого младенца, неуверенно шагающего по зеленой травке. Существо, которому можно было задать вопрос.

Краев хотел встретить Старика.

В баре, как всегда, было немноголюдно. Как всегда, играл Чарли Паркер, а бармен протирал за стойкой фужеры, пребывая в меланхолии, состоявшей в близком родстве с джазом. Николай сразу увидел того, кого искал. Старик сидел, опустив свой сизый нос в рюмку. Казалось, что он дремал.

Краев тихо опустился рядом. Старик вздрогнул, поднял глаза и уставился на Николая своим расплывчатым взглядом.

— Привет, — сказал Краев.

— Что ты ищешь? — спросил Старик.

— Я ищу ответа на свои вопросы. Я хочу узнать, в чем состоит счастье — лично мое и счастье человечества. И еще мне интересно узнать, что будет с человечеством. Что будет с ним в том будущем, до которого я не доживу.

— Так много вопросов… Ты знаешь, что такое карма?

— Я хочу получить ответы на свои вопросы, Старик. Я не хочу сейчас дискутировать о карме.

— Ты только что думал о карме.

— Ну хорошо. Я знаю, что такое карма.

— Ты не знаешь. Ты только имеешь информацию о том, что называется кармой, но не имеешь понятия о ней.

— Карма — это наше предназначение.

— Нет. Карма — это не предназначение. Потому что за каждым предназначением должен стоять тот, кто предназначает. Карму не предназначает никто. Карма — это есть сам человек, плод его предыдущих действий. Карма — это все, что нас окружает. Это следствие всех наших поступков в этой и предыдущих жизнях. Чем больше неправильных действий мы предпринимаем, тем больший кармический груз мы несем.

— И что же делать с этой самой кармой?

— Идеал — это ее разрешение. Но этот идеал трудно достижим, мой юный друг. Разрешить карму можно, только поняв самого себя. Но чаще бывает все наоборот. Человек всю жизнь пытается стать кем-то другим, отличным от себя. При этом он совершает действия, которые увеличивают его карму. Человек накапливает груз своих неправильных действий, он увеличивает снежный ком, который катится на него с горы, накапливает в себе всю грязь жизни и в конце концов давит человека в слизистую гнойную лепешку. Человек умирает.

— Есть ли надежда для человека, Старик?

— Надежда — это новое возрождение. В новом возрождении человек получает новый шанс разрешить карму. Хотя это не так-то просто. Ты рождаешься младенцем, новой личностью, но груз старой кармы остается с тобой. Ты получаешь с собой ошибки всех твоих прежних «Я» и шанс, Что твое новое «Я» сможет справится с ними. От тебя зависит, сумеешь ли ты реализовать этот шанс.

Николай внимательно смотрел на Старика, но так и не мог понять, как тот выглядит. Он казался то старым, то среднего возраста, то на несколько минут показался Николаю его собственным отражением в зеркале. Николай вдруг подумал, что Старик — это сам Николай Краев, вывернутый наизнанку, не то чтобы полная противоположность, а скорее неосознанное дополнение к тому, чего не хватает человеку Николаю Краеву. Та частица ума, которой ему не хватало, чтобы стать действительно умным.

Николай Краев был уже далеко не мальчиком. Но он никак не мог дорасти до взрослого. Того взрослого, который мог показаться юнцом. Того умного, который мог показаться глупцом. Краев понял, что осталось сделать ему в этой жизни. Дорасти до самого себя.

— Почему ты говоришь обо мне? — спросил он Старика. — При чем тут я и моя карма? Меня интересует, что будет с человечеством.

— У нынешнего человечества тоже есть карма, превратившаяся в большой ком грязи. Человечество загнало себя в угол. Оно тащит на себе огромный ворох неразрешимых проблем, и единственный путь скинуть его — это умереть. Человечество умрет. Умрет скоро. Чтобы возродиться и начать этот путь снова.

— Как это будет выглядеть? Войны? Истребление людей друг другом?

— Не так. Совсем не так. Доктрина ненасилия твоего Давилы сработает. Люди уже не смогут убивать друг друга. Сверхдержава действительно остановит войну и сделает человечество неагрессивным. Но это только обострит проблему перенаселенности. Уничтожение вирусных инфекций завершит полное отмирание естественного отбора — отныне будет выживать каждый младенец в Африке, Азии и Латинской Америке. В результате человеческая численность будет удваиваться каждые десять лет, не зная преград. И это еще не все! Доктрина «правильных» людей провозглашает право каждого человека жить пользуясь всеми благами современных технологий. Это потребует чудовищно быстрого уничтожения природных ресурсов. Люди будут копошиться, как личинки мух на трупе планеты, доедая его, плодясь и с каждым днем ускоряя гибель всего живого, в том числе и свою. Нравится тебе такая перспектива?

— Не знаю… Я, конечно, не мальтузианец, но звучит это довольно жутко.

— Так не получится. Все будет совсем не так… Умирание нынешнего человечества идет уже давно, но твой друг Давила ускорил этот процесс. Он слил организм человека с другим живым существом — вирусом. Он сделал это для того, чтобы сделать человека послушным, и он добился этого. Но он не учел последствий. Вирусы очень изменчивы и заразны. Вирус уже начинает меняться — ты знаешь об этом. И скоро вирус уже не будет гостем в теле человека. Он станет с ним единым целым. Люди начнут производить мутантов с такой же скоростью, как делает этот вирус. Не все из людей выживут. Я предполагаю, что выживет только один из десяти тысяч. Может быть — один из миллиона. Их будет совсем мало — выживших людей. Но те, кто выживет, станут представителями уже совсем другой генерации. Они будут людьми, не похожими на нынешних. И сообщество, которое построят НОВЫЕ, будет построено на других принципах. НОВЫЕ получат новый шанс. И в этом — ваша надежда.

— Это неизбежно? И как же они будут выглядеть эти НОВЫЕ? С синей кожей? С жабрами? Смогут ли они летать? Будут ли они общаться друг с другом телепатически?

— Никто не знает этого. — Старик устало прикрыл веки. — Даже я.

* * *

— Как все просто… — бормотал Краев, передвигаясь в направлении бутылки, стоящей на столе. В бутылке оставалось еще немного жидкости, а Краеву крайне необходимо было освежиться сейчас — после вчерашней круглосуточной пьянки. — Все очень просто! Поспал — увидел сон — увидел Старика. И он объяснил тебе все, что происходит в этом мире, и все, что произойдет в нем в будущем. Так-то вот! — Краев поймал бутылку трясущейся рукой и начал выливать ее содержимое в стакан, совершая героические усилия, чтобы не уронить сосуд на пол. — Только я знаю все лучше тебя, Старик! Тебя нет! Нет тебя и быть не может! Ты — бред моей больной фантазии. Как и все это… — Краев сделал широкий жест, обведя рукой весь окружающий мир. — Мир зависит от меня! Каким захочу, таким его и увижу…

Под руку попался телевизионный пульт. Краев вдавил пальцем первую попавшуюся кнопку и увидел на экране Давилу.

Министр иностранных дел Российской Федерации стоял на фоне шеренги бравых дипломатических молодцов в черных костюмах и прижимал к своей широкой груди двоих пожилых людей. Один из них был президентом Индии, другой — президентом Пакистана. Оба президента плакали и вытирали лица носовыми платками. Давила имел выражение лица скорбящее, но по-отечески нежное.

«Военный конфликт между Индией и Пакистаном завершился при посредничестве российской стороны, — произнес голос диктора за кадром. — Министр иностранных дел Илья Жуков, назначенный президентом России специальным представителем на мирных переговорах, успешно справился со своей миссией. В зону ядерного поражения срочно направляется российская гуманитарная помощь. Провиант, медикаменты и палатки для временного проживания уже выгружаются из российских самолетов в пригородах Дели и Исламабада. Кроме того, как заявил Жуков, впервые в мире Россия начинает вакцинацию универсальной противовирусной прививкой за пределами своих границ. Все индийские и пакистанские граждане будут бесплатно вакцинированы в течение двух недель. В дальнейшем предполагается распространение- бесплатных российских прививок во всех странах мира…». Николай нажал на кнопку и выключил телевизор.

— Вот и все, — сказал он. — Вот и все.

Послесловие автора

Уважаемый читатель!

Роман «Сверхдержава» был начат в августе 1999-го — в последний год президентства Бориса Ельцина. Предвыборная кампания набирала обороты, вся страна гадала, какой очередной финт выкинет непредсказуемый Борис Николаевич. А я, в свою очередь, пытался представить, как могут повернуться события, если использовать максимально нестандартную (даже дурацкую, если говорить честно) выборную технологию, и писал роман, рассчитывая, что книга выйдет перед самыми выборами.

Я не успел. Ельцин подставил мне подножку — на Новый год отрекся от президентства и назвал своего преемника — Путина. Что было дальше, вы знаете не хуже меня. Сперва я расстроился, но потом понял, что, в сущности, ничего страшного не произошло — роман естественным образом перетек в жанр альтернативной истории без привязок к конкретным датам и историческим личностям.

С тех пор прошло почти пять лет, и вот «Сверхдержава» выходит снова. За эти годы изменилось многое — как мне кажется, далеко не в худшую сторону. Я перечитал роман и поймал себя на желании подправить факты и даты (ну кто сейчас поверит, что к 2008 году Россия останется единственной сверхдержавой в мире?). Однако не стал этого делать. На то и существует альтернативная история — чтоб выявлять глобальные тенденции, отражать их в письменном виде, а временами и издеваться над ними.

Искренне Ваш,

Андрей Плеханов.

Мой персональный сайт в Интернете:

http://www.svenlib.sandy.ru/plekhanov/

Примечания

1

Папка (англ.).

2

Arsch — задница (нем.).

3

Фрэнк Залпа (1940–1993) — американский музыкант, представляющий течение авангардного психоделического рока.

4

«Hot Rats» («Раскаленные крысы») и «Uncle Meat» («Дядюшка Мясо») — пластинки Фрэнка Заппы, выпущенные в 1969-м и 1970 годах.

5

Чжоу Дуньи- один из основоположников философского течения неоконфуцианства (Китай, XI век н. э.).

6

Группа Заппы называлась The Mothers Of Invention — «Матери Изобретения».

7

Ф. Заппа. Песня «Мистер Зеленые Гены». Альбом «Дядюшка Мясо». 1970 г. Перевод А. Плеханова.

8

Ф. Заппа. Песня «Воздух». Альбом «Дядюшка Мясо». 1970 г. Перевод А. Плеханова.

9

Перевод В. Когана.

Content

Андрей Плеханов
Сверхдержава

Часть первая СОВЕРШЕННЫЕ ЛЮДИ

Глава 1 СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ИЮНЬ. МОСКВА ПРИВЕТСТВУЕТ ГОСТЕЙ

Глава 2 РОССИЯ. ГОРОД ВЕРХНЕВОЛЖСК. 1999 ГОД. МАЙ. СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 3 СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ГОСТИНИЦА «ЯРОСЛАВСКАЯ». ВЗГЛЯД НА ПРЕЗИДЕНТА

Глава 4 РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ. РЕТРОСПЕКТИВА ТЕЛЕВИЗИОННОЙ ЖИЗНИ

Глава 5 СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. СВЕТЛЫЕ ГОЛОВЫ ИЗ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Глава 6 РОССИЯ. 1999 ГОД. ИЮНЬ. ВЕЛИКИЕ ДЕЛА РЕШАЮТСЯ В БАНЕ

Глава 7 СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ПОВАЛЬНАЯ ТРЕЗВОСТЬ

Глава 8 РОССИЯ. 2000 ГОД. ИЮНЬ. БОЛЬШИЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

Глава 9 СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ

Глава 10 РОССИЯ. 2000 ГОД. ИЮЛЬ. МАЛЕНЬКИЕ ИГРЫ БОЛЬШИХ ЛЮДЕЙ

Глава 11 СВЕРХДЕРЖАВА. 2008 ГОД. ДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

Часть вторая ЧУМА

Глава 1 СТАРЫЙ КВАРТАЛ

Глава 2 ЧУМНОЙ ГОРОД

Глава 3 КРАЕВ МЕНЯЕТ ПРИЧЕСКУ

Глава 4 СВОБОДНАЯ ИМПРОВИЗАЦИЯ

Глава 5 ОТКРОВЕНИЯ КРЮГЕРА

Глава 6 ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Глава 7 ЛИСЕНОК ПО ИМЕНИ ЛИЗА

Глава 8 ХОЗЯИН ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Глава 9 СПЛОШНЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

Часть третья ТРУП РАВНОВЕСИЯ

Глава 1 УВЛЕКАТЕЛЬНОЕ ДОРОЖНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава 2 ЛЕСНАЯ ДЫРА

Глава 3 НОВАЯ ПРАВДА

Глава 4 ПЛЫВИТЕ, РЫБКИ…

Глава 5 СТРАСТИ ПО ВОЛЕЙБОЛУ

Глава 6 СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Глава 7 ИГРА В ТЕННИС

Глава 8 ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА

Глава 9 РУИНЫ

Эпилог НЕАПОЛЬ. 2008 ГОД. СЕНТЯБРЬ

Послесловие автора

Примечания