Роберт Ладлэм

Директива Джэнсона

Легко ему раздавать дары. Даже если бы ему суждено было жить вечно, он и тогда бы не смог растратить все, чем владеет, ибо в его руках сокровища Нибелунгов.

Песнь о Нибелунгах

Пролог

8°37' с.ш., 88°22' в.д. Северная часть Индийского океана, в 250 милях к востоку от острова Шри-Ланка

Северо-восточная часть Ануры

Спертый ночной воздух, нагретый до температуры человеческого тела, застыл без движения. Во второй половине дня начал было моросить освежающий дождик, но сейчас все вокруг, казалось, излучало тепло, в том числе и серебряный полумесяц, чей лик время от времени на минуту затягивали прозрачные облачка. Сами джунгли словно исторгали из себя жаркое, влажное дыхание хищника, затаившегося в засаде.

Шайам беспокойно ерзал в парусиновом кресле. Он понимал, что на острове Анура погода для этого времени года стоит совершенно обычная: в начале сезона муссонов в воздухе всегда висит какое-то гнетущее предчувствие. Однако сейчас ночную тишину нарушало лишь назойливое гудение неугомонных москитов. Половина второго ночи. Шайам подсчитал, что он дежурит на блокпосту уже четыре с половиной часа. За это время мимо проехало семь машин. Блокпост представлял собой два параллельных забора, обтянутых колючей проволокой, — «лезвий ножа» — перегораживающих дорогу на расстоянии восьмидесяти футов друг от друга, ограждающих зону досмотра и барак. Шайам и Арджун несли службу у наружного заслона. Они сидели перед деревянной караульной будкой. На выезде с блокпоста должны были дежурить два солдата прикрытия, но с той стороны вот уже несколько часов не доносилось ни звука, из чего можно было сделать вывод, что часовые задремали, как и остальной наряд, разместившийся в бараке, сколоченном наспех из подручного материала и стоящем в нескольких сотнях футов от дороги. Какими бы строгими ни были наставления начальства, однообразная ночная скука делала свое дело. Северо-восточная провинция Кенна и в лучшие времена не могла похвастаться многочисленным населением, а сейчас были определенно не лучшие времена.

Но вот едва ощутимое дуновение ветерка донесло звук ревущего на полных оборотах мотора, слабый, словно жужжание далекого насекомого.

Шайам медленно встал с кресла. Звук приближался.

— Арджун, — нараспев произнес Шайам. — Ар-джу-ун! Сюда едет машина.

Арджун покрутил головой, разминая затекшие мышцы шеи.

— В такое время?

Он протер глаза. В душном, влажном воздухе его кожа была обильно покрыта потом, блестевшим, словно машинное масло.

Наконец Шайам увидел вдалеке свет фар. Перекрывая рев работающего на предельных оборотах двигателя, звучали раскаты пьяного смеха.

— Опять эти деревенские оболтусы перепились, — с отвращением проворчал Арджун.

Шайам, напротив, был рад всему, что нарушало однообразную скуку. Последние семь суток он дежурил в ночную смену на контрольно-пропускном посту Кандар, и служба здесь была не сахар. Естественно, командир с каменным лицом долго распространялся о том, какое важное, жизненнонеобходимое значение имеет эта задача. Блокпост Кандар перекрывал дорогу на въезде в Каменный дворец, где сейчас проходило какое-то тайное заседание правительства. Поэтому были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Эта дорога — единственная, связывающая дворец с северными районами, захваченными повстанцами. Однако партизанам из Фронта освобождения Кагамы известно обо всех блокпостах, и они стараются держаться от них подальше. Как и местные жители: почти половина населения провинции, зажатой между правительственными войсками и отрядами мятежников, бежала от войны. А у тех крестьян, что остались в Кенне, денег нет, из чего следует, что часовым на блокпостах нечего рассчитывать на «чаевые». Здесь совершенно ничего не происходит, и бумажник Шайама остается тощим. Неужели он так сильно грешил в прошлой жизни?

В темноте показался грузовичок. В кабине два голых по пояс парня; крыша опущена. Один из парней, встав во весь рост, принялся с веселыми криками поливать себя пивом из банки. Грузовичок — судя по всему, груженный куракканом, корнеплодами, выращенными каким-нибудь бедняком-крестьянином, — вошел в крутой поворот на восьмидесяти милях в час, сколько можно было выжать из старенького мотора. Оглушительно гремела американская рок-музыка, передаваемая одной из мощных средневолновых радиостанций острова.

Ночь огласилась громкими воплями и смехом. «Словно парочка перепившихся гиен», — презрительно сплюнул Шайам. Молодые ребята, не имеющие ни гроша за душой, решили повеселиться: одуревшим от алкоголя и наркотиков, сейчас им нет дела ни до чего на свете. Но утром наступит тяжелое похмелье. Несколько дней назад, когда тоже произошло нечто подобное, пристыженные родители молодых шалопаев ходили извиняться к владельцу грузовика. Машину ему вернули вместе с несколькими бушелями кураккана в качестве компенсации за возможный ущерб. Ну а парни — те долгое время не могли сидеть даже на мягком сиденье автомобиля!

Взяв винтовку, Шайам вышел на дорогу. Но грузовичок несся вперед, и он отступил в сторону. Глупости никому не нужны. Эти ребята пьяны до полусмерти.

Банка с пивом, кувыркаясь в воздухе, с глухим стуком упала на землю. Судя по звуку, полная.

Грузовичок, визжа тормозами, обогнул первый забор из колючей проволоки, затем второй и понесся вперед.

— Да разорвет их на части Шива! — выругался Арджун. Он почесал короткими крючковатыми пальцами густые черные волосы. — Передавать об этих ребятах по рации на следующий блокпост смысла нет. Их и так за несколько миль слышно.

— А что мы могли сделать? — спросил Шайам.

Они не относились к дорожной полиции, и правила не разрешали им открывать огонь по машине, проехавшей блокпост без остановки.

— Это крестьяне. Деревенские мальчишки.

— Слушай, — возмутился Шайам, — я сам из крестьян. Он провел рукой по полоске, пришитой над карманом форменной рубашки. На ней были написаны три буквы: «АРА» — «Армия республики Анура».

— Но ведь на коже это у меня не выжжено, правда? — продолжал Шайам. — Как только мои два года кончатся, я вернусь в свою деревню.

— Это ты сейчас так говоришь. Мой дядя учился в колледже; он уже десять лет работает в министерстве. Так вот, получает он вдвое меньше нашего.

— Ты хочешь сказать, что жалованье тебе платят не зря, — язвительно заметил Шайам.

— Я только говорю, что надо хвататься за любую возможность, которую предлагает жизнь. — Арджун ткнул пальцем в упавшую на обочину дороги банку. — Если судить по звуку, в ней еще осталось пиво. Вотчто я имел в виду. Отличное угощение, дружище.

— Арджун, — возразил Шайам, — ты не забыл, нас ведь двое на дежурстве, правда?

— Не беспокойся, дружище, — усмехнулся Арджун. — Я с тобой поделюсь.

* * *

Когда грузовичок отъехал от блокпоста на полмили, водитель убрал ногу с педали газа. Парень, стоявший в кабине, вытер лицо полотенцем и, натянув черную футболку, опустился на сиденье. В воздухе висел отвратительный запах пива. Молодые партизаны молча переглянулись.

Между ними на низенькой скамейке сидел мужчина в летах. Его черные кудри, мокрые от пота, прилипли ко лбу; усы блестели в ярком свете луны. Когдагрузовичок проносился мимо блокпоста, офицер ФОКа[1], лежал, распластавшись на полу. Сейчас он достал рацию, старую, но безотказную, и, нажав клавишу передачи, быстро произнес слова команды.

С металлическим скрежетом задняя дверь грузовичка приоткрылась, чтобы находящиеся внутри вооруженные люди смогли подышать свежим воздухом.

Эта гора на побережье имеет много названий. Индусы называют гору «Шиванолипата малай» — «Отпечаток ноги Шивы», объясняя тем самым ее происхождение. Буддистам она известна как «Шри-Пада», «Ступня Будды», ибо они уверены, что это след левой ноги Будды, путешествовавшего по острову. Мусульмане зовут ее «Адам малай», или «Гора Адама»: в X веке арабские купцы считали, что Адам, изгнанный из рая, остановился здесь и стоял на одной ноге до тех пор, пока Аллах не принял его раскаяние. Европейские колонизаторы — сначала португальцы, а затем голландцы — смотрели на гору преимущественно с практической точки зрения: возвышенность на самом берегу моря была идеальным местом для крепости, способной артиллерийским огнем отразить нападение неприятельских боевых кораблей. Первая крепость была возведена на вершине горы в XVII веке; впоследствии она неоднократно перестраивалась, но никто не обращал внимания на небольшие культовые сооружения, приютившиеся неподалеку. Сейчас этим зданиям предстояло стать местом промежуточной остановки армии Пророка перед последним штурмом.

Как правило, предводитель, человек, известный как Халиф, не рисковал собой в непредсказуемой сумятице вооруженных стычек. Но сегодня он сделает исключение. В эту ночь будет твориться история. Как может Халиф не присутствоватьпри этом? К тому же опытный предводитель понимал, что его готовность находиться во время решающего сражения вместе со своими людьми многократно поднимет их боевой дух. Он был окружен бесстрашными патриотами Кагамы, мечтавшими о том, что вождь воочию увидит их героизм — ну а если случится худшее, их мученический конец. Они вглядывались в точеные черты лица Халифа, в его волевой подбородок и видели не просто человека, выбранного Пророком для того, чтобы вести их к свободе, но того, кто навечно запишет их доблестные деяния в книге жизни.

Поэтому Халиф находился во главе отряда избранных на своем тщательно выбранном наблюдательном пункте. Сквозь тонкие подошвы сандалий его ноги чувствовали сырую жесткость скал, но зато перед ним открывался вид на Каменный дворец — точнее, на его главный вход. Восточная стена, выложенная из известняка, источенного непогодой, и широкие свежевыкрашенные ворота были залиты ослепительным светом прожекторов, установленных через каждые несколько футов. Это яркое пятно звало, манило к себе.

— Возможно, вы или те, кто находится под вашим началом, погибнете сегодня ночью, — несколько часов назад сказал Халиф, обращаясь к своим командирам. — Если так, ваша мученическая кончина останется в памяти — навечно!Ваши дети и родители очистятся от грехов через родство с вами. В вашу честь будут воздвигнуты храмы! Паломники будут навещать места, где вы родились и выросли! Вас будут помнить и чтить — на веки вечные -в числе отцов нашего народа!

Этих людей, обладающих мужеством, верой и рвением, Запад презрительно величал «террористами». Террористами! Для циничного Запада, рассадника мирового террора, так было удобнее. Халиф презирал анурийских поработителей, но к людям западного мира, без чьего участия их правление не было бы возможно, он испытывал лютую ненависть. Анурийцы, по крайней мере, понимали, что за узурпацию власти нужно платить: повстанцы постоянно преподавали им этот урок, написанный кровью. Но Запад привык действовать совершенно безнаказанно. Возможно, этому пришел конец.

Глядя на раскинувшийся перед ним склон горы, Халиф чувствовал надежду на светлое будущее — не только для себя и для своих последователей, но и для всего острова. Анура. Когда ты вернешься на предначертанный тебе путь, любое начинание будет тебе по силам. Казалось, к Халифу взывали камни и деревья острова.

Мать-Анура защитит своих заступников.

Столетия назад люди, попадавшие на Ануру, вынуждены были прибегать к стихам, чтобы выразить восхищение красотой природы острова. Но затем колониализм, подпитываемый алчностью и завистью, насадил свою жестокую логику: все прекрасное должно быть разорено и разграблено. Анура стала желанной добычей, за обладание которой спорили великие морские державы Запада. Среди рощ фруктовых деревьев выросли крепости; на золотом прибрежном песке, усеянном ракушками, затаились чугунные пушки. Запад принес на остров кровопролитные войны, и те, пустив здесь корни, разрослись ядовитым сорняком, процветающим на благодатной почве несправедливости.

Мать-Анура, что с тобой сотворили люди?

Западные дипломаты за чашкой кофе и сигарой проводили линии, коверкающие жизни миллионов людей, обращаясь с картой мира словно с детской книжкой-раскраской.

И они называют это независимостью!

Величайшая ложь XX столетия. Правящий режим опирался исключительно на насилие, и народ Кагамы был вынужден отвечать тем же. Каждый раз, когда камикадзе, взрывая на себе бомбу, расправлялся с министром индуистского правительства, западные средства массовой информации кричали об очередном «бессмысленном убийстве», но Халиф и его воины знали, что герой-самоубийца отдал свою жизнь не напрасно. Самой широко освещенной волной взрывов — направленных исключительно на гражданских лиц — руководил лично Халиф. Начиненные смертельным грузом машины делались невидимыми посредством кричащих эмблем всемирно известных фирм доставки, перед которыми открываются любые двери. Такая простая маскировка! Набитые пропитанными соляркой азотными удобрениями машины доставляли к месту назначения груз смерти. Происшедший в последнее десятилетие всплеск числа террористических актов вызвал в мире всеобщее осуждение — большее лицемерие трудно себе представить, ибо на самом деле война ударила по тем, кто ее развязал.

Радист что-то шепнул на ухо Халифу. База Каффра уничтожена, центр связи выведен из строя. Но даже если противнику и удалось передать какое-то сообщение, охране Каменного дворца ждать помощи неоткуда.

Через тридцать секунд радист передал Халифу новое донесение: его люди подтвердили захват второй базы правительственных войск. Теперь все дороги во дворец в руках повстанцев. У Халифа по спине пробежали мурашки. Пройдет несколько часов, и вся провинция Кенна будет вырвана из рук тиранов. Начинается перераспределение власти. Вместе с солнцем над горизонтом взойдет заря свободы.

Однако сейчас главное — захватить Штеенпалейс, Каменный дворец. Самоеглавное. На это сделал особый упор Посредник, а до сих пор он оказывался прав во всем, начиная со значимости собственного вклада. Посредник неукоснительно держал свое слово. Он был щедр до расточительности в поставках оружия и, что не менее важно, разведывательной информации. Посредник ни разу не разочаровал Халифа, и тот тоже постарается его не разочаровать. У противников Халифа есть свои помощники и благожелатели; почему бы и ему не воспользоваться всеми подручными средствами?

* * *

— Она еще холодная! — воскликнул Арджун, поднимая с земли банку с пивом.

И действительно, алюминиевая банка была покрыта инеем. Застонав от наслаждения, Арджун прижал ее к щеке. Тепло его пальцев оставило овальные отпечатки на корке льда, весело искрящейся в желтоватом свете прожектора.

— И в ней правда еще что-то осталось? — недоверчиво спросил Шайам.

— Она даже не открыта, — заверил его Арджун. — Полна напитка здоровья! — Правда, банка показалась ему слишком тяжелой. — Мы выпьем за наших предков. Сначала я сделаю несколько больших глотков, а потом ты допьешь те капли, что там останутся, — я ведь знаю, что ты не любишь эту дрянь.

Нащупав толстым пальцем язычок крышки, Арджун решительно дернул.

Приглушенный хлопок детонатора, похожий на звук детской хлопушки, рассыпающей конфетти, прозвучал за несколько мгновений до взрыва. За это время в голове Арджуна почти успела оформиться мысль, что он стал жертвой дешевого обмана, а Шайам понял, что его подозрения — правда, остававшиеся на подсознательном уровне смутного беспокойства — были оправданны. Но затем двенадцать унций пластида рванули, положив конец рассуждениям обоих часовых.

Мгновение яркого света и звука превратилось в стремительно разрастающийся шар разрушения. Взрывная волна смела обе ограды из колючей проволоки и деревянную будку у дороги, а также бараки и всех, кто в них спал. Двое часовых, несших службу на выезде с блокпоста, погибли, так и не успев проснуться. Невыносимый жар расплавил краснозем почвы, превратив его в нечто похожее на вулканическое стекло. А затем, так же внезапно, как взрыв и возник — ослепительная вспышка, оглушительный грохот, — он исчез, словно кулак, раскрывшийся в ладонь. Сила разрушения существовала всего один краткий миг, но ее последствия остались навсегда.

Пятнадцать минут спустя, когда мимо того, что осталось от блокпоста, проезжала вереница крытых брезентом грузовиков, перевозивших вооруженных людей, необходимости в маскировке больше не было.

* * *

По иронии судьбы, размышлял Халиф, лишь его противники в полной мере осознают гениальность предрассветного штурма. На земле туман войны скроет то, что будет хорошо видно издалека: рисунок строго скоординированных атак, будто направляемых невидимой рукой. Халиф понимал, что через день-два аналитики американских разведывательных ведомств, изучив полученные из космоса снимки, досконально восстановят последовательность действий, словно перед ними будут диаграммы из учебника. Победа Халифа станет легендой; его долг Посреднику — не в последнюю очередь благодаря настоянию самого Посредника — останется между ним и Аллахом.

Халифу принесли бинокль. Он осмотрел скопление солдат почетной гвардии перед главными воротами дворца.

Бесполезное украшение, никуда не годные бумажные куклы. Еще один пример безграничной глупости правительства. Яркая ночная иллюминация дворца превращала часовых в великолепные мишени, в то же время не позволяя им разглядеть хоть что-нибудь в окружающем мраке.

Почетная гвардия, элита АРА, состояла в основном из тех, кто имел влиятельные связи. Эти карьеристы, все как один с образованием, следили в первую очередь за тем, чтобы ни одна складка не портила их безукоризненно отутюженные мундиры. Сливки сливок, презрительно усмехнулся Халиф. Не солдаты, а сплошная показуха. В мощный бинокль Халифу были хорошо видны семеро часовых, стоящих, повесив винтовку на плечо стволом вверх: выглядит впечатляюще, но толку никакого. Нет, это не солдаты, а безмозглые куклы.

Связист кивнул, показывая Халифу: командир отряда доложил, что его люди заняли исходные позиции. Это означает, что находящиеся в бараках солдаты правительственных войск не смогут вмешаться в ход событий.

Человек из свиты вручил Халифу винтовку: это была простая церемония, но именно церемонии являются повивальными бабками могущества. Соответственно, Халиф произведет первый выстрел, причем из той самой винтовки, из которой пятьдесят лет назад великий борец за независимость убил голландского губернатора. Эта винтовка, тяжелый «маузер М-24», специально для этой цели была отреставрирована и тщательно пристреляна. Лежащая на шелковом покрывале, в которое она была завернута, винтовка сверкала, словно меч Саладдина.

Наведя оптический прицел на первого часового, Халиф задержал дыхание, и перекрестие замерло на груди, перетянутой ремнями. Он плавно надавил на спусковой крючок, с интересом наблюдая за тем, как на лице солдата последовательно сменялись выражения — удивление, боль, оцепенение. В правой части груди часового маленькой бутоньеркой расцвело красное пятно.

Теперь и остальные бойцы отряда Халифа открыли частый огонь, посылая в цель меткие пули. Подобно марионеткам, которых отпустил кукловод, семь офицеров рухнули, упали, растянулись на земле.

Не удержавшись, Халиф рассмеялся. В смерти этих людей не было достоинства; они были нелепыми, как и тирания, которой они служили. Тирания, по которой сейчас будет нанесен последний, решительный удар.

К восходу солнца правительственные чиновники, оставшиеся в живых в этой провинции Ануры, если у них хватит ума, поспешат поскорее избавиться от своих мундиров, чтобы не быть разорванными на части разъяренной толпой.

Кенна перестанет быть частью незаконной республики Анура. Кенна будет принадлежать ему, Халифу.

Началось!

Халиф ощутил прилив праведного гнева; сознание святой справедливости озарило его лучом яркого света. Единственный ответ на насилие — новое насилие.

В ближайшие минуты умрут многие, и это будут те, кому повезет. Но одному из тех, кто находится в Каменном дворце, сохранят жизнь — на время. Это не простой человек; он прибыл на остров, чтобы попытаться договориться о мире. Это влиятельный человек, почитаемый миллионами, но тем не менее он является агентом неоколониализма. Поэтому о нем надо будет особо позаботиться. Этот человек — «великий человек», «миротворец», «гражданин вселенной», как его величает западная пресса, — не станет жертвой вооруженного столкновения. Он не будет расстрелян без суда и следствия.

В отношении его будут соблюдены все подобающие приличия.

А затем он будет обезглавлен, как и подобает преступнику, каковым он является.

Революция окрепнет, напившись его крови!

Часть первая

Глава первая

Руководство транснациональной корпорации «Харнетт» располагалось на двух верхних этажах стройного небоскреба на Диэрборн-стрит в Чикаго. Строительная корпорация «Харнетт» ведет деятельность во многих странах мира. Она не входит в число фирм, возводящих небоскребы в американских мегаполисах. Основные ее объекты находятся за пределами Соединенных Штатов; вместе с другими международными гигантами — «Бехтель», «Вивенди» и «Суэц Лионне дез-О» — «Харнетт» борется за право возводить такие сооружения, как плотины, очистные сооружения и гидроэлектростанции — не очень красивые, но жизненно необходимые. Строительство подобных объектов ставит перед архитекторами не столько эстетические, сколько инженерные проблемы, а также требует умения работать в постоянно меняющейся пограничной области между государственным и частным секторами. Страны «третьего мира», под давлением Всемирного банка и Международного валютного фонда, вынуждающих их продавать в частные руки принадлежащее государству достояние, ищут покупателей на телефонные сети, станции водо— и энергоснабжения, железные дороги и шахты. Когда подобная собственность меняет владельца, всегда возникает необходимость возведения новых объектов, и тут наступает черед действовать таким узкоспециализированным фирмам, как корпорация «Харнетт».

— Я к Россу Харнетту, — сообщил мужчина в приемной. — Меня зовут Пол Джэнсон.

Секретарь, молодой человек с рыжими волосами и веснушками, кивнув, связался с кабинетом председателя, без любопытства оглядев гостя. Еще один белый мужчина средних лет с желтым галстуком. Ну что тут интересного?

Джэнсон же особо гордился тем, что на него редко кто смотрел дважды. Несмотря на крепкое, атлетическое телосложение, он обладал ничем не примечательной внешностью. Изборожденный морщинами лоб и коротко стриженные седые волосы выдавали то, что он уже разменял шестой десяток. И на Уолл-Стрит, и на бирже Джэнсон умел становиться невидимым. Даже его дорогой костюм из камвольной шерсти серо-стального цвета был идеальным камуфляжем, так же подходящим джунглям финансовым, как зеленые и черные полосы подходили настоящим джунглям Вьетнама, где Джэнсону пришлось когда-то побывать. Лишь пристальный наблюдатель был способен определить, что пиджак наполняют не накладные плечи, а плечи его обладателя. А для того, чтобы по-настоящему разглядеть проницательные, искрящиеся едва уловимой иронией серо-черные глаза, от которых ничто не укрывается, требовалось довольно долго пообщаться с Джэнсоном.

— Вам уделят всего пару минут, — прямо предупредил его секретарь.

Джэнсон погрузился в изучение фотографий, висящих на стенах приемной. По ним можно было сделать вывод, что корпорация «Харнетт» в настоящее время возводит сеть водопровода и очистных сооружений в Боливии, дамбы в Венесуэле, мосты в Саскачеване и гидроэлектростанцию в Египте. Это было лицо преуспевающей компании. Таковой и была «Харнетт» — до самого недавнего времени.

Стивен Берт, исполнительный вице-президент корпорации, был уверен, что дела «Харнетта» должны были бы идти гораздо лучше. Некоторые обстоятельства начавшегося совсем недавно спада пробудили в нем подозрения, и он настоял на том, чтобы Пол Джэнсон встретился с Россом Харнеттом, председателем совета директоров корпорации. Джэнсон весьма сдержанно отнесся к предложению взять себе второго клиента: проработав консультантом по вопросам внутренней безопасности чуть больше пяти лет, он уже успел заслужить репутацию специалиста очень опытного и притом осмотрительного, а это означало, что спрос на его услуги значительно превышал его возможности. Джэнсон не раздумывая отказался бы от этого дела, если бы Стивен Берт не был его давнишним другом. Подобно Джэнсону, когда-то у Берта была другая жизнь, которую он оставил в прошлом, покинув армию. Джэнсону не хотелось разочаровывать своего друга. Он согласился по крайней мере встретиться с Россом Харнеттом.

Помощница Харнетта, сурового вида женщина лет тридцати с небольшим, провела Джэнсона в кабинет своего шефа. Огромное помещение, отделанное в современном стиле, скудно обставленное, выходило окнами от потолка до пола на восток. Яркий свет полуденного солнца, проходя сквозь тонированные стекла, смягчался до прохладного сияния. Харнетт сидел за письменным столом, разговаривая по телефону. Помощница, вопросительно глядя, остановилась в дверях. Харнетт махнул рукой, предлагая Джэнсону садиться, и его жест был похож на не терпящий возражений приказ.

— В таком случае нам придется пересмотреть все наши контракты с фирмой «Ингерсолл-Рэнд», — сказал Харнетт своему невидимому собеседнику. На нем была бледно-голубая рубашка с белым воротником; закатанные рукава открывали мускулистые руки. — Если она отказывается от заявленных цен, мы считаем себя вправе искать другого поставщика. Пошли их ко всем чертям. Все контракты аннулируются:

Джэнсон опустился в черное кожаное кресло напротив, опущенное на пару дюймов ниже того, в котором сидел Харнетт, — грубый режиссерский трюк, для Джэнсона свидетельствующий не столько о недосягаемости хозяина кабинета, сколько о каких-то его проблемах. Не стесняясь, Джэнсон сверился с часами и, недовольно нахмурившись, огляделся вокруг. Из окон углового кабинета Харнетта, взлетевшего на двадцать седьмой этаж, открывался впечатляющий вид на озеро Мичиган и центральную часть Чикаго. Верхний этаж, высокое кресло: Харнетт ясно давал знать, что достиг самой вершины.

Сам Харнетт внешне чем-то походил на пожарный гидрант — невысокий, коренастого телосложения, говорящий скрежещущим голосом. Джэнсон слышал, что Харнетт гордится тем, что регулярно объезжает все строительные объекты своей компании, разговаривая с прорабами так, словно сам когда-то работал в этом качестве. У него на самом деле был самоуверенный апломб человека, начинавшего простым строителем и своим трудом поднявшегося в этот угловой кабинет. Но в действительности все произошло не совсем так. Джэнсону было известно, что Харнетт с отличием окончил Школу управления Келлога на Северо-Востоке и является скорее строителем-финансистом, чем строителем-инженером. Свою корпорацию «Харнетт» он создал, скупая по дешевке дочерние компании в те моменты, когда они испытывали серьезные денежные затруднения. Раньше других поняв, что строительный бизнес живет циклами, Росс Харнетт посредством умелых, своевременных денежных вливаний по бросовой цене сколотил процветающую компанию.

Наконец, положив трубку, Харнетт повернулся к Джэнсону и некоторое время молча смотрел на него.

— Стиви говорит, у вас репутация высококлассного специалиста, — скучающим тоном произнес он. — Быть может, я знаю кое-кого из ваших клиентов. С кем вы работали?

Джэнсон недоуменно посмотрел на него. Ему что, устраивают собеседование?

—Большинство клиентов, с которыми ясоглашаюсь иметь дело, — раздельно проговорил он, — приходит ко мне по рекомендации других клиентов. — Неужели нужно так прямо и сказать, что не он предъявляет письма и рекомендации; по рекомендациям к нему приходят потенциальные клиенты. — При определенных обстоятельствах одни мои клиенты могут обсуждать мою работу с другими. Я же строго придерживаюсь политики полной конфиденциальности.

— Значит, будете молчать, словно деревянный идол, да? — раздраженно спросил Харнетт.

— Прошу прощения?

— Я тоже вынужден просить прощения, поскольку у меня сложилось впечатление, что мы напрасно отнимаем Друг у друга время. Вы человек занятой, я тоже человек занятой, так что у нас нет времени сидеть и без толку пререкаться. Я знаю, Стиви почему-то взбрело в голову, что наше судно дало течь. На самом деле это не так. Все дело в том, что по своей природе в нашем бизнесе бывают взлеты и падения. Стиви еще слишком зелен, чтобы это понять. Я своими руками создал эту компанию, и я знаю, что происходит в каждой конторе и на каждой строительной площадке в двадцати четырех странах мира. И для меня большой вопрос, нужен ли нам специалист по внутренней безопасности. Из того немногого, что мне довелось о вас услышать, я понял, что ваши услуги ценятся недешево. Лично я являюсь страстным поборником бережливости во всем. Для меня бездефицитный бюджет — все равно что Священное Писание. Постарайтесь хорошенько уяснить — каждый потраченный цент должен себя оправдать. Если какое-то вложение не дает результата, этому не бывать. Эту коммерческую тайну нашей корпорации я готов вам открыть. — Харнетт откинулся назад, словно паша, ожидающий, пока раб нальет ему чай. — Но вы попробуйте меня переубедить, хорошо? Я сказал свое слово. Теперь я с радостью обращаюсь в слух.

Джэнсон слабо улыбнулся. Придется извиниться перед Стивеном Бертом — он сомневался, что расположенный к его другу человек назовет его «Стиви», — но, похоже, здесь провода замкнулись. Джэнсон принимал далеко не все предложения из тех, с которыми к нему обращались, и уж это дело ему определенно не нужно. Надо как можно быстрее выпутываться из этого дурацкого положения.

— Я даже не знаю, что сказать, мистер Харнетт. Судя по вашим словам, у вас все под строгим контролем.

Харнетт кивнул без улыбки, признавая очевидное наблюдение.

— В моем корабле нет течи, мистер Джэнсон, — с самодовольной снисходительностью заявил он. — Наша деятельность по всему миру чертовски хорошо защищена. Так было всегда, и у нас еще ни разу не возникало никаких проблем. Не было ни утечки информации, ни провалов, ни даже крупных недостач. И, по-моему, кому как не мне это знать — тут мы с вами согласимся?

— Глава компании, не знающий, что происходит у него дома, только тешит себя иллюзиями, что является руководителем, ведь так? — спокойно откликнулся Джэнсон.

— Вот именно, — просиял Харнетт. — Вот именно. — Он устремил взгляд на устройство внутренней связи. — Послушайте, вас рекомендовали с лучшей стороны — я хочу сказать, Стиви ни о ком так высоко не отзывался, и я не сомневаюсь, вы знаете свое дело. Я очень признателен за то, что вы к нам заглянули, и, как я уже говорил, мне только остается пожалеть, что мы напрасно отняли ваше время...

Джэнсон отметил множественное число: «мы». Здесь чувствовался неприкрытый подтекст: «Я сожалею о том, что член высшего руководства компании доставил неудобство нам обоим». Можно не сомневаться, в самом ближайшем будущем Стивен Берт станет объектом уничижительных насмешек. Но все же Джэнсон решил позволить себе сказать на прощание несколько слов, хотя бы ради друга.

— Ничего страшного, — сказал он, поднимаясь с кресла и пожимая протянутую через стол руку. — Рад был услышать, что у вас все в полном порядке. — Склонив голову набок, он как бы мимоходом добавил: — Да, кстати, как насчет вашего «запечатанного предложения», которое вы только что направили по поводу контракта в Уругвае?

— Что вам об этом известно?

Харнетт встрепенулся; был задет обнаженный нерв.

— Вы ведь запросили девяносто три миллиона пятьсот сорок тысяч, не так ли?

Харнетт залился краской.

— Подождите. Я одобрил наше предложение только вчера утром. Черт побери, откуда вам известно...

— На вашем месте я был бы очень встревожен тем обстоятельством, что вашему французскому конкуренту, компании «Суэц Лионне», также известны эти цифры. Полагаю, вы скоро узнаете, что предложенная ими стоимость будет ровно на два процента ниже.

— Что? -взорвался вулканической яростью Харнетт. — Это вам сказал Стиви Берт?

— Стивен Берт не сообщил мне никакой информации. Кроме того, он занимается исключительно производством и не имеет никакого отношения к финансовым делам — разве ему известна сумма контракта?

Харнетт растерянно заморгал.

— Нет, — помолчав, признался он. — Берт никак не мог о ней узнать. Проклятие, никтоне мог о ней узнать. Мы отправили ее в зашифрованном виде по электронной почте прямо в министерство Уругвая.

— Однако, как видите, кое-кому она уже известна. Далее, ведь вас в этом году конкуренты обойдут уже не в первый раз, не так ли? Если точнее, за последние девять месяцев вас оставили с носом более десяти раз, причем все время из-за каких-то мелочей. А именно, из пятнадцати ваших предложений одиннадцать были отвергнуты. Как вы сказали, в строительном бизнесе бывают подъемы и спады.

Щеки Харнетта горели, но Джэнсон продолжал спокойным, дружеским тоном:

— Ну а в случае с Ванкувером вмешались другие соображения. Чёрт возьми, эксперты наблюдательного совета доложили, что в бетоне, используемом при строительстве свай, были обнаружены пластификаторы. Это значительно упрощает процесс заливки, но ухудшает прочностные характеристики бетона. Разумеется, вашей вины в этом нет — вы дали абсолютно четкие спецификации. Разве вы могли предполагать, что субподрядчик подкупит прораба и тот нарушит технологический процесс? Мелкая сошка берет каких-нибудь пять тысяч долларов, а из-за этого вы лишаетесь контракта стоимостью сто миллионов. Весьма забавно, правда? С другой стоны вам самим крупно не повезло с некоторыми закулисными операциями. Я хочу сказать, если вас интересует, почему сорвалась сделка в Ла-Пасе...

— Да? — воскликнул Харнетт, привставая в кресле.

— Скажем так: Раффи снова всех провел. Ваш эмиссар поверил Рафаэлю Нуньесу, когда тот пообещал ему, что взятка обязательно попадет к нужному министру. Естественно, до министра не дошло ни цента. Вы выбрали не того посредника — только и всего. В девяностые годы Раффи Нуньес таким образом оболванил многих. Все ваши конкуренты его уже хорошо знают. Они надрывали животы со смеху, наблюдая, как ваш поверенный вместе с Раффи распивает текилу в лучших ресторанах Ла-Паса, так как знали наперед, чем именно все закончится. Но тут уж ничего не поделаешь — по крайней мере, вы предприняли попытку, верно? И что с того, что за этот год ваша прибыль сократилась на тридцать процентов? Ведь это всего лишь деньги? Не так ли говорят ваши акционеры?

Джэнсон отметил, что лицо Харнетта из багрового стало мертвенно-бледным.

— О, ну конечно, так говорят не все, правда? — продолжал Джэнсон. — Несколько держателей самых крупных пакетов стали приглядываться к вашим конкурентам — «Вивенди», «Кендрику», быть может, «Бехтелю»; а кое-кто подумывает о смене руководства вашей корпорации. Но и в таком развитии событий тоже есть своя светлая сторона. Если попытка переворота увенчается успехом, все эти проблемы перестанут быть вашей головной болью. — Он сделал вид, что не заметил, как Харнетт резко глотнул воздух, собираясь его перебить. — Впрочем, не сомневаюсь, я излагаю то, что вам и так давно известно.

Харнетт застыл в оцепенении; проникающие сквозь поляризованное стекло рассеянные лучи солнца высветили блеснувшие у него на лбу капли холодного пота.

— Мать твою, — рассеянно пробормотал он. Теперь Харнетт смотрел на Джэнсона так, как утопающий смотрит на спасательную шлюпку. — Назовите свою цену.

— Простите, не понял?

— Назовите свою цену, черт побери, — повторил Харнетт. — Вы мне нужны. — Он слабо улыбнулся, пытаясь скрыть под фальшивым весельем переполняющее его отчаяние. — Стив Берт заверил меня, что вы в своем ремесле лучший, и это действительно так, черт возьми. Надеюсь, вы поняли, что я просто проверял вас на зуб. Ну а теперь вот что: вы не покинете этот кабинет, пока мы с вами не придем к соглашению. Это понятно? — Его рубашка под мышками и у ворота промокла насквозь от пота. — Мы с вами должны обязательно договориться.

— Я так не думаю, — добродушно возразил Джэнсон. — Я решил не браться за ваше дело. Это единственная роскошь, которую я могу себе позволить, работая независимым консультантом: я сам выбираю себе клиентов. Искренне желаю вам удачи. Но, вообще, согласитесь — ничто так не бодрит, как хорошая драма, правда?

Делано рассмеявшись, Харнетт захлопал в ладоши.

— Мне по душе ваш стиль, — сказал он. — Отличная тактика ведения деловых переговоров. Ну хорошо, сдаюсь, ваша взяла. Говорите, сколько вы хотите?

Улыбнувшись, Джэнсон покачал головой, словно Харнетт сказал что-то смешное, и направился к двери. Однако перед тем, как выйти из кабинета, он остановился и обернулся.

— Так и быть, одна наводка — причем бесплатно. Ваша жена знает.— Произносить вслух имя венесуэльской любовницы Харнетта было бы некрасиво, поэтому Джэнсон добавил, уклончиво, но в то же время так, что его слова не вызывали сомнений: — Я хотел сказать, насчет Каракаса.

Он многозначительно посмотрел на Харнетта. Его взгляд говорил: «Я не выношу никаких заключений, просто как профессионал профессионалу определяю возможное слабое место».

На щеках Харнетта выступили красные пятна, его охватил приступ тошноты. У него был вид человека, предчувствующего разорительно дорогой развод, накладывающийся на борьбу с крупными держателями акций, в которой он, скорее всего, должен был потерпеть неудачу.

— Я согласен на любые ваши условия! — крикнул Харнетт вслед Джэнсону.

Но консультант уже шел по коридору к лифтам. Ему доставило удовольствие увидеть, как с заносчивого дельца слетела вся спесь. Однако к тому времени, как Джэнсон спустился в вестибюль, его переполнило ощущение горечи, потерянного времени, никчемности жизни. В голове зазвучали слабые отголоски из далекого прошлого — из другой жизни. «И это то, в чем состоит смысл твоей жизни?» Фан Нгуен задавал этот вопрос в тысячах различных вариаций. Это был его излюбленный вопрос. Джэнсон даже сейчас, по прошествии стольких лет отчетливо видел маленькие проницательные глаза, плоское лицо, покрытое морщинами, тонкие, детские руки. Все, сказанное об Америке, пробуждало неподдельный интерес маленького человечка, допрашивавшего Джэнсона — с равными долями зачарованности и отвращения. «И это то, в чем состоит смысл твоей жизни?» Джэнсон покачал головой. Будь ты проклят, Фан Нгуен!

Сев в свой лимузин, припаркованный на Дирборн-стрит у самого входа в здание, Джэнсон решил поехать прямо в аэропорт О'Хейр; он сможет успеть на более ранний рейс в Лос-Анджелес. Если бы так же просто можно было оставить в прошлом вопросы Нгуена.

* * *

Войдя в зал ожидания Платинового клуба компании «Тихоокеанские авиалинии», Джэнсон подошел к окошечку, за которым стояли две женщины в форменных костюмах. И костюмы, и стойка были серо-синего цвета. Пиджаки с погончиками, к которым почему-то питают страсть все крупные авиакомпании. Джэнсон мысленно отметил, что в иных местах и в иные времена такими погонами отмечали выдающиеся боевые заслуги.

Одна из женщин разговаривала с грузным мужчиной с отвислыми щеками в расстегнутом синем кителе. На поясе у мужчины висела рация, а из внутреннего кармана торчал кончик металлической бляхи. Джэнсон понял, что перед ним инспектор ФУГА[2], пользующийся свободной минуткой, чтобы отдохнуть от бездушной техники и насладиться общением с живыми людьми. При появлении Джэнсона мужчина и женщина умолкли.

— Ваш билет, пожалуйста, — попросила его служащая.

Ее припудренный загар заканчивался чуть ниже подбородка, а медно-красный цвет волос выдавал знакомство со средствами окраски.

Джэнсон предъявил билет и пластиковую карточку, которой «Тихоокеанские авиалинии» удостаивали своих самых активных пассажиров.

— Добро пожаловать в Платиновый клуб «Тихоокеанских авиалиний», мистер Джэнсон, — радушно улыбнулась женщина.

— Мы дадим вам знать, когда начнется посадка на ваш рейс, — тихим, вкрадчивым голосом сказала другая женщина — каштановые кудри, тени на веках в тон голубым кантам на мундире. Она указала на вход в зал ожидания таким жестом, словно стеклянные двери были вратами рая. — А в ожидании вылета приглашаем воспользоваться нашим гостеприимством и отдохнуть.

Ободряющий кивок и широкая улыбка: большего нельзя было ожидать даже от святого Петра.

Отвоевавшие себе место в шумных, переполненных современных аэропортах, такие закутки, как Платиновый клуб «Тихоокеанских авиалиний», стремятся угодить самым взыскательным пассажирам. Небольшие вазочки были наполнены не соленым арахисом, предназначенным для les miserables[3] из общего зала, а более дорогими видами орехов: кешью, миндалем, грецкими орехами, пеканом. На гранитном столике «заправочной» стояли хрустальные кувшины с персиковым нектаром и свежевыжатым апельсиновым соком. Полы были устланы роскошным микрофибровым покрытием; общий серо-синий фон, визитная карточка авиакомпании, перемежался белыми и небесно-голубыми прожилками. На круглых столиках, рассыпанных между уютными, мягкими креслами, лежали аккуратно сложенные свежие номера «Интернэшнл геральд трибюн», «Ю-Эс-Эй тудей», «Уолл-стрит джорнэл» и «Файнэншл таймс». На большом мониторе мелькали бессмысленные Цифры и значки, марионетки мировой экономики. Сквозь опущенные жалюзи просматривалось летное поле.

Джэнсон рассеянно пролистал газеты. Раскрыв «Уолл-стрит джорнэл» на странице биржевой хроники, он увидел знакомые воинственные заголовки: «В погоне за прибылью крупные держатели акций предприняли наступление на индекс Доу-Джонса, устроив на Уолл-стрит кровавую бойню». Спортивный раздел «Ю-Эс-Эй тудей» был посвящен краху защиты «Рейдеров» под стремительными неудержимыми атаками «Викингов». Тем временем из невидимых динамиков доносились мягкие звуки песни в исполнении модной поп-дивы из недавнего нашумевшего фильма о легендарной Второй мировой войне. Пролитые кровь и пот были удостоены невиданного съемочного бюджета и потрясающих технологий компьютерной графики.

Джэнсон тяжело опустился в обтянутое гобеленом кресло, обводя взглядом терминал связи, где директора крупных фирм и управляющие ведущих компаний, подключив свои портативные компьютеры, принимали сообщения по электронной почте, выбирая среди бесчисленных посланий от клиентов, сотрудников, подчиненных и любовниц, а также рекламных проспектов крупицы действительно важной информации. Из раскрытых портфелей торчали обложки книг, предлагающих советы по завоеванию рынка от последователей Сунь Цзы[4], приспособивших искусство войны под производство фасованных товаров. Холеный, самодовольный, ничего не боящийся народ, размышлял Джэнсон, разглядывая окружавших его банкиров и дельцов. Как эти люди любят мир и спокойствие и в то же время как любят образы войны! Легко романтизировать военные реалии, находясь далеко от пуль и взрывов; точно так же хищные звери становятся предметами украшения, побывав у таксидермиста.

Бывали моменты, когда Джэнсон чувствовал себя так, словно и его тоже выпотрошили и повесили на стену. В настоящее время почти все хищники занесены в Красную книгу исчезающих видов, а Джэнсон признавал, что и он сам когда-то был хищником — агрессивной силой, сражающейся с агрессивными силами. Он знавал бывших солдат, настолько пристрастившихся к диете адреналина и опасностей, что, когда надобность в их услугах отпала, они начинали играть в войну. Все свое время эти люди проводили, выслеживая противника на многочисленных площадках для пейнтбола в горах Сьерра-Мадре или, что гораздо хуже, поступали в услужение к сомнительным фирмам, ведущим дурно пахнущие делишки, как правило, в тех частях света, где единственным законом является щедрый бакшиш. Джэнсон глубоко презирал таких людей. Однако порой он задавался вопросом, не являются ли узкоспециальные услуги, которые он оказывает американскому бизнесу, всего лишь более пристойной разновидностью того же самого.

Он одинок, и в этом все дело. Джэнсон никогда не чувствовал свое одиночество так остро, как в эти редкие короткие промежутки вынужденного безделья в своей строго расписанной по часам жизни — время между регистрацией на посадку и взлетом, время, проведенное в ожидании в таких же уютных, комфортабельных местах, предназначенных только для того, чтобы люди здесь ждали. А когда он приземлится в Лос-Анджелесе, его опять никто не будет ждать, за исключением еще одного водителя лимузина, скрывающего свое лицо за темными стеклами очков, держащего белую табличку с его фамилией, написанной с ошибкой, а затем еще одного клиента, главы регионального отделения крупной компании легкой промышленности. Деловые обязанности заставляли Джэнсона регулярно совершать перелеты из одного конца страны в другой. У него не было ни жены, ни детей, хотя когда-то у него была жена и, по крайней мере, надежды завести ребенка, так как Хелен перед своей гибелью успела забеременеть. «Хочешь рассмешить Господа Бога — поведай ему о своих планах», — частенько повторяла она любимую поговорку своего деда, и это пророчество сбылось самым жутким образом.

Джэнсон окинул взглядом янтарные бутылки над стойкой бара, за своими яркими этикетками прятавшими эликсир забвения. Он поддерживал себя в боевой форме, тренировался до исступления, но даже во время прохождения действительной службы не отказывал себе в удовольствии иногда пропустить рюмку-другую. Разве это может повредить?

— Вызывается Ричард Александер, — раздался из громкоговорителя системы оповещения гундосый голос. — Пассажир Ричард Александер, пожалуйста, подойдите к ближайшему столу регистрации «Тихоокеанских авиалиний».

Подобные сообщения являются шумовым фоном зала ожидания любого аэропорта, но Джэнсон вздрогнул, очнувшись от размышлений. Псевдоним «Ричард Александер» он нередко использовал в прошлом. Джэнсон непроизвольно закрутил головой, оглядываясь по сторонам. Нет, это всего-навсего случайное совпадение, решил он и в этот момент почувствовал, как у него в нагрудном кармане вибрирует сотовый телефон. Вставив наушник в «Нокию», Джэнсон включил связь.

— Да?

— Мистер Джэнсон? Или мне лучше называть вас мистером Александером?

Женский голос, натянутый, проникнутый отчаянием.

— Кто это? — тихо произнес Джэнсон.

Шок оглушил его — по крайней мере, на первое время; успокоил, а не взбудоражил.

— Пожалуйста, мистер Джэнсон, нам необходимо встретиться. Немедленно.

Все гласные и согласные выговаривались с отчетливостью свойственной иностранцам, получившим хорошее образование. А фоном — довольно громкий характерный гул.

— Будьте добры, объяснитесь подробнее.

Последовала пауза.

— При встрече.

Джэнсон нажал клавишу, оканчивая разговор. У него на затылке высыпали мурашки. Одновременный вызов через службу авиакомпании и по сотовому телефону, уточнение, что встреча должна произойти немедленно: очевидно, что неизвестная находится где-то совсем близко. Фон в трубке лишь подкрепил подозрения Джэнсона. Он осмотрел зал ожидания, пытаясь определить, кто из присутствующих пытается связаться с ним таким образом.

А что, если это ловушка, расставленная давнишним врагом, так и не простившим его? Немало людей сочтет себя отмщенными, только узнав о его смерти; у некоторых из них, возможно, жажда пролить кровь вполне обоснованна. И все же это предположение казалось маловероятным. Он уже давно отошел от дел; в конце концов, сейчас он не тащит упирающегося «перебежчика» из Дарданелл через Афины на ожидающий в нейтральных водах фрегат, не пользуясь ни одним из способов легального пересечения границ. Он находится в аэропорту О'Хейр, черт побери. Впрочем, возможно, как раз поэтому рандеву назначено именно здесь. Люди чувствуют себя совершенно спокойно в людном аэропорту, защищенные металлоискателями и охраной в форме. Требуется изощренная хитрость и дерзость, чтобы воспользоваться этой мнимой безопасностью. А в аэропорту, через который ежедневно проходит почти двести тысяч пассажиров, безопасность действительно является иллюзией.

Джэнсон мгновенно изучал и отбрасывал предположения. У толстого стекла, выходящего на летное поле, освещенная пробивающимися сквозь жалюзи полосками солнечного света, склонилась к экрану портативного компьютера молодая блондинка; Джэнсон убедился; что ее сотовый телефон висит на поясе и к нему не подключен дополнительный наушник. Другая женщина, у самого выхода, вела оживленный разговор с мужчиной, у которого от обручального кольца осталась только полоска светлой кожи на бронзовом от загара безымянном пальце. Джэнсон продолжал осматривать зал и наконец, через несколько мгновений, нашел ее, ту самую женщину, которая только что ему звонила.

В углу зала, в приятном полумраке сидела с напускным спокойствием элегантная женщина средних лет, прижимающая к уху сотовый телефон. Ее светлые волосы были уложены в высокую прическу; на строгом небесно-голубом костюме от «Шанель» тускло блестели перламутровые пуговицы. Да, это она: Джэнсон был в этом уверен. Но ему не удалось определить ее намерения. Эта женщина убийца или же является членом группы похитителей? Это были лишь две гипотезы из сотни возможных, хоть и практически невероятных, которые Джэнсон вынужден был рассмотреть. Этого требовал первейший закон тактики, прочно укоренившийся у него в сознании за долгие годы оперативной работы.

Джэнсон резко вскочил с кресла. Ему нужно срочно поменять место своего нахождения: это тоже один из непреложных законов. «Нам необходимо встретиться немедленно», — сказала звонившая; раз так, встреча произойдет на его условиях. Джэнсон направился к выходу из зала ожидания, по пути прихватив с одного из пустых столиков бумажный стаканчик. Он подошел к стойке у входа, держа стаканчик так, будто тот был полон. Широко зевнув, Джэнсон зажмурился и шагнул прямо на грузного инспектора ФУГА, отлетевшего на несколько футов.

— Ой, простите! — забормотал Джэнсон, изображая униженный стыд. — Господи, я вас не облил? — Его руки быстро скользнули по форменному пиджаку. — На вас ничего не попало? Боже, мне так стыдно!

— Да ничего страшного, — нетерпеливо ответил инспектор. — Только в следующий раз смотрите, куда идете, хорошо? В аэропорту много народу.

— Я уже давно сбился, в каком часовом поясе нахожусь, господи Иисусе, что со мной происходит? — продолжал Джэнсон, изображая измученного долгими перелетами пассажира. — Я с ног валюсь от усталости.

Покинув зал ожидания для элитных пассажиров и пройдя по коридору, ведущему к терминалу Б, Джэнсон почувствовал, что у него снова, как он и ожидал, звонит сотовый телефон.

— Кажется, вы не совсем поняли, о каком неотложном деле идет речь... — начала женщина.

— Верно, — оборвал ее Джэнсон, — не понял. Почему бы вам вкратце не просветить меня, что все это значит?

У поворота коридора он увидел закуток глубиной фута три, а в его конце, как и ожидалось, стальную дверь, ограничивающую зону, доступную для пассажиров. На стеклянной табличке ярко горело строгое предупреждение: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

— Не могу, — после непродолжительной паузы ответила звонившая. — Боюсь, этот разговор не для телефона. Но я в данный момент нахожусь в аэропорту, и мы могли бы...

— В таком случае перезвоните через минуту, — отрезал Джэнсон, оканчивая разговор.

Резко надавив на ручку, он толкнул дверь. Шагнув вперед, Джэнсон оказался в узком помещении, уставленном контрольным оборудованием; на жидкокристаллические дисплеи выводились данные о работе энергетической установки аэропорта, расположенной в восточной части главного здания. На вешалке висели кепки и куртки для работы на улице.

За крохотным столиком из металла и пластмассы пили кофе трое техников в форме из синей саржи. Увидев Джэнсона, они умолкли.

— Эй, куда ты идешь?! — крикнул один из техников, когда Джэнсон захлопнул за собой дверь. — Посторонним здесь находиться нельзя.

— Здесь тебе не сортир, мать твою, — вполголоса добавил второй.

Джэнсон удостоил их ледяной улыбкой.

— Ребята, я вам придусь не по душе. Видите вот это? — Он достал из кармана служебный значок ФУГА, позаимствованный у грузного инспектора в зале ожидания. — Новая проверка на предмет употребления наркотиков. Цитируя последнее распоряжение администрации, достоянные выборочные проверки призваны не допустить наркотики в среду работников воздушного транспорта — или что-то в таком же духе. Так что вам придется помочиться в бутылочки. Прошу извинить за неудобства, но ведь именно за это вам платят хорошие бабки, верно?

— Чушь собачья! — с отвращением выругался третий тех ник. Совершенно лысый, если не считать седеющей полоски волос на затылке.

— Шевелитесь, ребята! — рявкнул Джэнсон. — На этот раз мы действуем по совершенно новой методике. Мои люди собрались у ворот номер два терминала А. Не заставляйте их ждать. Рассердившись, они могут перепутать взятые на анализ образцы. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Это же чушь собачья! — в сердцах повторил лысый.

— Хочешь, чтобы я составил протокол по поводу того, что член ассоциации работников воздушного транспорта отказался пройти проверку на предмет употребления наркотиков? Если твои анализы дадут положительный результат, можешь начинать читать объявления о вакансиях. — Джэнсон скрестил руки на груди. — Черт побери, живо убирайтесь отсюда!

— Уже иду, — проворчал лысый, теперь далеко не так уверенно. — Я уже там.

Недовольные и обиженные, техники торопливо поставили кофе на столик и вышли из помещения. Джэнсон прикинул, что им потребуется добрых десять минут, чтобы дойти до терминала А. Взглянув на часы, он отсчитал последние остававшиеся секунды, и его телефон зазвонил снова: звонившая подождала ровно одну минуту.

— У билетных касс есть небольшая закусочная, — сказал Джэнсон. — Встретимся там. Последний столик слева, у самой стены. Жду.

Сняв пиджак, он натянул темно-синюю куртку и кепку и затаился в закутке. Через полминуты в коридоре показалась светловолосая женщина из зала ожидания.

— Эй, милашка! — окликнул ее Джэнсон и в одном непрерывном движении обхватил ее рукой за талию, зажал ладонью рот и затащил в опустевшее служебное помещение.

Он убедился, что никто не мог увидеть этот длившийся три секунды маневр; впрочем, если бы кто-либо и заметил что-то, его действия вместе со словами были бы приняты за любовные объятия.

Застигнутая врасплох, женщина напряженно застыла. Но она даже не попыталась закричать, проявив высокую профессиональную выдержку, что совершенно не понравилось Джэнсону. Закрыв дверь, он отрывистым движением указал женщине на стул за столиком.

— Вываливайте, что там у вас.

Незнакомка, не потерявшая изящества в этом строгом, утилитарном месте, опустилась на складной металлический стул Джэнсон остался стоять.

— Вы не совсем такой, каким я вас себе представляла, — сказала женщина. — Вы нискольконе похожи на... — Поймав на себе его неприкрыто враждебный взгляд, она решила не договаривать до конца. — Мистер Джэнсон, поверьте, у нас нет времени на эти шутки.

— На чтоименно я не похож? — спросил Джэнсон, чеканя слоги. — Понятия не имею, черт возьми, за кого вы себя принимаете, но я не собираюсь придерживаться в отношении вас ни грамма приличий. Я не буду спрашивать, откуда вы узнали номер моего сотового телефона и как вам стало известно то, что, как вы считаете, вам известно. Но к тому времени, как мы с вами расстанемся, я буду знать о вас все, что захочу.

Даже если перед ним частное лицо, пожелавшее законным образом воспользоваться его профессиональными услугами, избранный ею подход, на людях, не вписывается ни в какие рамки. Ну а использование его рабочего псевдонима, хотя и уже давно оставшегося в прошлом, вообще является тягчайшим преступлением.

— Вы четко выразили свою позицию,мистер Джэнсон, — ответила женщина. — Согласна, моя попытка установить с вами контакт была, скажем так, весьма опрометчивой. Но вы должны меня простить...

— Вот как? Очень смелое предположение.

Втянув носом воздух, Джэнсон ощутил исходящий от нее тонкий аромат. Их взгляды пересеклись, и его гнев несколько угас, когда он разглядел выражение ее лица, тревожно стиснутые губы, серовато-зеленые глаза, наполненные мрачной решимостью.

— Как я уже говорила, у нас очень мало времени.

— Мне торопиться некуда.

— А вот Петер Новак ждать не может.

Петер Новак.

Это имя, как и было рассчитано, заставило Джэнсона вздрогнуть. Легендарный венгерский финансист и филантроп Новак получил в прошлом году Нобелевскую премию мира за выдающийся вклад в разрешение вооруженных конфликтов в различных точках земного шара. Он являлся основателем и директором Фонда Свободы, ставившего своей целью «направляемую демократию» — голубую мечту Новака — и имевшего отделения во всех столицах и крупных региональных центрах Восточной Европы, а также во многих развивающихся странах. Но у Джэнсона были личные причины помнить Петера Новака. Его долг перед этим человеком был столь велик, что чувство благодарности порой казалось Джэнсону тяжкой ношей.

— Кто вы? — спросил Джэнсон. Серовато-зеленые глаза женщины сверлили его насквозь.

— Меня зовут Марта Ланг, и я работаю на Петера Новака. Если это поможет, я могу показать вам свою визитную карточку.

Джэнсон медленно покачал головой. Визитная карточка лишь сообщит ему ничего не значащую должность, определит Марту Ланг как высокопоставленного сотрудника Фонда Свободы. «Я работаю на Петера Новака», — сказала она, и уже по тому, как были произнесены эти слова, Джэнсон понял, к какому типу относится эта женщина. Доверенное лицо, особый уполномоченный, преданный лейтенант; такой есть у каждого великого человека. Подобные люди предпочитают держаться в тени, однако обладают большой, хотя и производной властью. По фамилии, а также по едва уловимому акценту Джэнсон безошибочно определил, что она венгерка, как и ее руководитель.

— Что вы хотели мне сказать? — прищурившись, спросил Джэнсон.

— Только то, что Петеру Новаку нужна помощь. Как в свое время она нужна была вам. В Бааклине.

Марта Ланг произнесла название этого убогого городишки так, словно это был приговор. И для Джэнсона это действительно было так.

— Я ничего не забыл, — тихо промолвил он.

— В таком случае, пока что вам достаточно будет знать, что Петеру Новаку требуется ваша помощь.

Она произнесла совсем немного слов, но это были те самые, верные слова. Джэнсон долго молча смотрел ей в глаза.

— Куда надо ехать?

— Можете выбросить свой билет. Наш частный реактивный самолет стоит на рулежной дорожке и имеет разрешение на немедленный взлет. — Она встала; отчаяние придало ей сил. — Нам следует поторопиться. Не боюсь повториться, у нас нет времени.

—И ятоже не боюсь повториться: куда?

— Этот же самый вопрос, мистер Джэнсон, мы задаем вам.

Глава вторая

Когда Джэнсон поднимался следом за Мартой Ланг по алюминиевым ступеням трапа в личный реактивный самолет Новака «Гольфстрим V», его взгляд привлекла надпись, выведенная на борту белым курсивом, резко выделяющимся на фоне синего фюзеляжа: «Sok kisci sokra megy». На венгерском языке, для него совершенно бессмысленная.

На летном поле оглушительный шум стоял сплошной стеной; визг воздухозаборников турбин накладывался на мощные ревущие басы выхлопов из сопел. Однако, как только дверца в салон «Гольфстрима» закрылась, воцарилась полная тишина, словно они очутились в звуконепроницаемой камере.

Внутри салон был обставлен красиво, хотя и без бросающейся в глаза помпезности, — место частого пребывания человека, перед которым не стоит вопрос цены и которого нисколько не волнует роскошь. Стены и потолок каштановые; по обеим сторонам от прохода широкие, удобные кресла, обтянутые кожей, сделавшие бы честь любому клубу; некоторые были повернуты друг к другу, и между ними невысокие столики, закрепленные на полу. В дальнем конце салона уже находились четверо угрюмых мужчин и женщин, судя по всему, сотрудники аппарата Марты Ланг.

Марта жестом предложила Джэнсону занять место напротив себя, впереди, у самой кабины, а сама, сняв трубку переговорного устройства, негромко произнесла несколько слов. Джэнсон с трудом уловил рев заработавших на форсаже двигателей; самолет начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Звукоизоляция была просто, поразительная. От кабины пассажирский салон отделяла обитая коврами переборка.

— Надпись на фюзеляже — что она означает?

— Там написано: «Много мелочей, объединившись, могут сложиться в нечто великое». Венгерская народная пословица и любимый девиз Петера Новака. Не сомневаюсь, вы поймете почему.

— Нельзя сказать, что он забыл, где его корни.

— Плохо это или хорошо, именно Венгрия сделала его таким, какой он есть. А Петер не из тех, кто забывает свои долги.

Она бросила на Джэнсона многозначительный взгляд.

— Как и я.

— Знаю, — сказала Марта. — Вот почему мы уверены, что на вас можно положиться.

— Если у Петера есть для меня поручение, мне бы хотелось услышать об этом, и чем скорее, тем лучше. И желательно от него лично, а не от кого-либо другого.

— Вам придется иметь дело со мной. Я являюсь заместителем директора Фонда Свободы и уже много лет работаю вместе с ним.

— Я не ставлю под сомнение вашу безграничную преданность своему шефу, — холодно заметил Джэнсон. — Люди, работающие на Новака... этим славятся.

В дальнем конце салона сотрудники Марты сосредоточенно изучали карты и чертежи. Что происходит? Джэнсон ощутил нарастающее беспокойство.

— Мне прекрасно понятно все, что вы сказали, а также то, о чем вы из вежливости предпочли умолчать. Знаю, что таких людей, как я, обычно считают ослепленными фанатиками. Пожалуйста, поверьте, у нас нет иллюзий — я имею в виду не только себя, но и своих помощников. Петер Новак — всего лишь смертный. Как говорите вы, американцы, он пытается засунуть обе ноги в одну штанину. И мы сознаем это лучше кого бы то ни было. Это не религия. Но это призвание. Представьте себе, что самый богатый человек из тех, с кем вам довелось встречаться, при этом также самый умный и самый добрый.Если хотите понять, почему Петер окружен таким количеством беззаветно преданных людей, знайте, что он все принимает близко к сердцу. Настолько близко, насколько это в человеческих возможностях. Говоря по-простому, ему не наплевать на то, что происходит вокруг. Петер хочет, чтобы мир стал лучше, по сравнению с тем, каким он его нашел. Если хотите, можете называть это тщеславием; в любом случае, тщеславие такого рода человечеству только на пользу. Как и прозорливость Петера.

— Комитет по Нобелевским премиям назвал его «провидцем».

—Я решительно возражаю против такого определения. В наше время оно превратилось в обесцененную монету. Журнал «Форчун»[5] разбрасывается им направо и налево, применяя то к какому-нибудь титановому королю, то к директору компании по производству прохладительных напитков. Но Петер Новак действительно «увидел» необходимость создания Фонда Свободы — он, и никто другой. Он поверил в направляемую демократию тогда, когда эта мысль еще считалась несбыточной мечтой. Он верил, что цивилизованное общество может быть заново отстроено в тех местах земного шара, где его разрушили до основания тоталитарные режимы и вооруженные конфликты. Когда Петер Новак пятнадцать лет назад впервые рассказывал о своей мечте, над ним смеялись. Кто смеется над ним теперь? Никто не хотел ему помогать, ни Соединенные Штаты, ни ООН — но это не имело значения. Он в одиночку изменил мир.

—Это бесспорно, — спокойным тоном подтвердил Джэнсон.

— Аналитики вашего государственного департамента составляли бесконечные отчеты об «извечных этнических распрях», о конфликтах и пограничных спорах, не поддающихся решению, и делали выводы, что лучше и не пробовать их решить. Но онтем не менее пытался. И время от времени ему удавалось добиться успеха. Петер принес мир на земли, где его на человеческой памяти не было ни одной минуты.

Поперхнувшись, Марта Ланг умолкла.

Было очевидно, она не привыкла к подобному проявлению чувств, и Джэнсон, проявив такт, заговорил, давая ей возможность прийти в себя.

— Я буду последним человеком на свете, кто станет оспаривать ваши слова. Ваш шеф добивается мира исключительно ради мира, демократии ради демократии. Все это верно. Но также не надо забывать, что его личное состояние сопоставимо с валовым национальным доходом многих из тех стран, с которыми он имеет дело.

Ланг кивнула.

— Джордж Оруэлл сказал, что к святым надо подходить с позиции презумпции виновности: они должны сами доказывать свою невиновность. Новак раз за разом доказывал, кто он есть на самом деле. Человек на все обстоятельства, человек для всех людей. Сейчас уже трудно представить наш мир без него.

Она подняла взгляд, и Джэнсон увидел, что ее глаза красны от слез.

— Объясните мне, — сказал он, — почему я здесь? Где Петер Новак?

Марта Ланг набрала полную грудь воздуха — словно то, что она собиралась сказать, должно было причинить ей физическую боль.

— Его захватили в плен кагамские повстанцы. Мы хотим, чтобы вы его освободили. Кажется, на вашем жаргоне это называется «скрытным просачиванием». В противном случае Петер Новак умрет там, где он сейчас находится. На Ануре.

На Ануре.В плену у Фронта освобождения Кагамы. Еще одна причина — несомненно, главная, — почему для решения этой задачи пригласили именно Джэнсона. Анура. Место, которое он вспоминает почти каждый день в течение последних пяти лет. Место, ставшее для него адом.

— Похоже, я начинаю понимать, — промолвил Джэнсон, чувствуя, что у него пересохло во рту.

— Несколько дней назад Петер Новак прибыл на остров, чтобы попытаться заключить перемирие между повстанцами и правительством. Первые результаты были обнадеживающими. Представители ФОКа заявили, что считают Петера Новака честным посредником, и согласились на переговоры в провинции Кенна. Делегация повстанцев приняла многое из того, что до этого категорически отвергалось. Установление прочного мира на Ануре, конец царства насилия — думаю, вы сознаете, насколько это важно.

Джэнсон промолчал, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.

* * *

Их дом, предоставленный американским посольством, находился в Коричных садах, тихом районе столичного города Кали-го; здесь еще повсюду сохранились группы деревьев, оставшихся от лесов, которыми некогда был покрыт весь остров. Утренний ветерок шуршал листьями и доносил пение птиц. Однако Джэнсона разбудило негромкое покашливание, раздавшееся в ванной, а затем звуки льющейся из крана воды. Хелен вышла из ванной, яростно чистя зубы. «Быть может, тебе сегодня лучше не ходить на работу?» — сонным голосом предложил он. Хелен покачала головой. "Дорогой, это не зря называется «утренним недомоганием», — с улыбкой ответила она.— Оно бесследно исчезает, подобно утренней росе". Хелен начала одеваться, собираясь на работу в посольство. Когда она улыбалась, улыбалось все ее лицо: рот, щеки, глаза — в особенности глаза... В памяти Джэнсона пронеслись образы: Хелен выбирает одежду, чтобы отправиться на работу, где ей предстояло корректировать отчеты государственного департамента. Голубая льняная юбка. Белая шелковая блузка. Хелен открывает настежь окна, приглашая в спальню утренний воздух тропиков, наполненный ароматом корицы, манго и красного жасмина. Ее лучезарное лицо, вздернутый носик, прозрачные голубые глаза. Когда ночи в Калиго стояли жаркие и душные, Хелен остужала его горячее тело. Какой мозолистой и жесткой казалась его огрубевшая шкура в сравнении с нежным атласом ее кожи!.. «Дорогая, устрой себе сегодня выходной», — сказал он ей, а она ответила: «Милый, лучше этого не делать. Или меня хватятся, или моего отсутствия никто не заметит; и в том и в другом нет ничего хорошего». Поцеловав его в лоб, Хелен ушла. Если бы тогда она осталась с ним.

Если бы...

Общественная деятельность, личная жизнь — самое кровавое пересечение.

Анура, остров в Индийском океане площадью со штат Западная Вирджиния и с населением двенадцать миллионов человек, благословенный уголок земли с природой редкой красоты и богатым культурным наследием. Джэнсон был направлен туда на полтора года с задачей руководить подразделением, занимающимся сбором разведывательных данных. Ему предстояло составить независимую оценку постоянно меняющейся политической ситуации на острове и помочь проследить, какие внешние силы способствуют разжиганию напряженности. Ибо в течение последних полутора десятилетий рай на Ануре был взорван одной из самых жестоких террористических организаций в мире — Фронтом освобождения Кагамы. Тысячи молодых людей, одурманенных человеком, которого все зовут Халифом, носили на шее кожаный мешочек с ампулой цианистого калия; это символизировало их решимость без колебаний принести в жертву свою жизнь. Халиф испытывал особую страсть к террористам-самоубийцам. Несколько лет назад во время предвыборной борьбы за кресло премьер-министра молодая девушка-камикадзе в сари, раздувшемся от огромного количества взрывчатки, нашпигованной шариками от подшипников, оставила свой след в истории острова. Лидирующий кандидат был убит, а вместе с ним больше сотни находившихся поблизости случайных людей. А затем несколько грузовиков, начиненных взрывчаткой, были взорваны в центре Калиго. Один уничтожил Центр международной торговли Ануры. Другой, замаскированный под машину экспресс-доставки почты, принес смерть двенадцати сотрудникам посольства Соединенных Штатов на Ануре.

Среди этих двенадцати была и Хелен. Еще одна жертва бессмысленной жестокости. Точнее, две жертвы: разве можно не считать ребенка, который должен был родиться у них?

Оглушенный горем, Джэнсон потребовал доступа к данным перехватов, осуществленных АНБ[6], в том числе переговорам друг с другом предводителей повстанцев. Расшифровки стенограмм, поспешно переведенные на английский, не позволяли получить представление об интонациях говоривших; Оживленные диалоги были низведены до черных букв на белой бумаге. И все же злорадное ликование не вызывало сомнения. Взрыв американского посольства Халиф считал одним из своих самых величайших достижений.

Хелен, свет моей жизни...

* * *

Марта Ланг положила руку на запястье Джэнсона.

— Прошу прощения, мистер Джэнсон. Понимаю, что воскресила у вас в сердце страдания.

— Не сомневаюсь в этом, — ровным голосом произнес Джэнсон. — Отчасти именно поэтому вы выбрали меня.

Марта не отвела взгляд.

— Петеру Новаку грозит смерть. Переговоры в провинции Кенна оказались лишь ловушкой.

— Это с самого начала было чистейшим безумием, — отрезал Джэнсон.

— Да? Разумеется, весь остальной мир отпустил руки, за исключением тех, кто втайне подпитывает насилие. Но Петера ничто так не бесит, как пораженчество.

Джэнсон негодующе вспыхнул.

— ФОК призывает к уничтожению республики Анура. ФОК заявляет о своей вере в благородство революционного насилия. Как можно вести переговоры с такими одержимыми фанатиками?

— Подробности, как всегда, банальны. План Петера был рассчитан на то, чтобы в конечном счете привести Ануру к федеральному устройству, что дало бы больше автономии провинциям. Уменьшить страдания Кагамы, предоставив провинции широкое самоуправление, обеспечив действительную защиту гражданских прав анурийцев. Все это было в интересах обеих сторон. Предложения Петера имели здравый смысл. А здравому смыслу порой удается одержать верх. Петер уже не раз снова и снова доказывал это.

— Не знаю, кем вас считать — героями или бесконечно самоуверенными людьми.

— Разве можно провести четкую границу между этими двумя определениями?

Джэнсон помолчал.

— Предлагаю просто дать ублюдкам то, что они хотят, — наконец глухо промолвил он.

— Они ничего не хотят, — тихо произнесла Ланг. — Мы предложили им назвать любую цену, лишь бы Петер был выпущен на свободу, живой и невредимый. Они отказались даже обсуждать наше предложение. Не мне вам объяснять, насколько это необычно. Но мы имеем дело с фанатиками. Они неизменно дают один и тот же ответ: Петер Новак приговорен к смерти за преступления против угнетенных народов во всем мире, и его казнь «неотвратима». Знакомы ли вы с традициями суннитского религиозного праздника ид уль-кебир?

— Посвященного жертвоприношению Авраама?

Ланг кивнула.

— Баран в чертополохе. Халиф говорит, что в этом году праздник будет отмечен принесением в жертву Петера Новака. Он будет обезглавлен в ид уль-кебир. То есть в ближайшую пятницу.

— Но почему? Во имя всего святого, почему?

— Потому что, — сказала Ланг. — Потому что Петер Новак является самым одиозным агентом неоколониализма — так утверждает ФОК. Потому что эта казнь заставит весь мир заговорить о ФОКе, принесет ему больше известности, чем он добился пятнадцатью годами кровавого террора. Потому что человека, именующего себя Халифом, слишком рано приучили к горшку — откуда мы можем знать, черт побери? Этот вопрос подразумевает собой рациональное мышление, которого нет у террористов.

— Господи Иисусе, — пробормотал Джэнсон. — Но если Халиф пытается возвеличиться таким способом — какова бы ни была его логика, — почему он до сих пор не раструбил об этом на весь мир? Почему не обратился к средствам массовой информации?

— Он слишком хитер. Халиф не распространяется о казни до тех пор, пока она не свершится, и этим избавляет себя от возможного международного давления. Он прекрасно понимает, что мы не посмеем предать дело огласке, поскольку это исключит последнюю надежду найти решение путем переговоров, какой бы призрачной она ни была.

— Разве правительству ведущей державы необходимо давление общественности, чтобы начать действовать? Я хочу сказать, мне до сих пор неясно, почему вы обратились ко мне. Вы сами говорили, что Петер Новак принадлежит всем народам мира. Согласитесь, Америка осталась единственной сверхдержавой — почему бы вам не попросить помощи у Вашингтона?

— Это первое, что мы предприняли. Нам предоставили доступ к информации, И искренне извинились, объяснив, что не могут предложить никакого содействия на официальном уровне.

— Этого не может быть. Смерть Новака резко дестабилизирует обстановку в десятках регионов по всему земному шару, а Вашингтон чего-чего, но стабильность очень ценит.

— Но еще больше он ценит жизни американских подданных. Государственный департамент считает, что любое вмешательство Соединенных Штатов поставит под угрозу жизни сотен американских граждан, находящихся в настоящее время на территориях, занятых повстанцами.

Джэнсон промолчал. Ему было прекрасно известно, как осуществляются подобные расчеты; в свое время он сам не раз принимал в этом участие.

— Как нам объяснили, есть и другие... осложнения.— Марта произнесла последнее слово с неприкрытым отвращением. — Так, например, Саудовская Аравия, партнер Соединенных Штатов, уже много лет тайно поддерживает ФОК. Ей не очень-то по душе безжалостная жестокость Фронта, но если она не будет поддерживать угнетенных мусульман во всех районах огромной мусульманской лужи, именуемой Индийским океаном, то потеряет свое лицо в глазах остального исламского мира. И еще не надо забывать про Донну Хеддерман.

Джэнсон кивнул.

— Аспирантка Колумбийского университета, специалист по антропологии. Проводила раскопки в северо-восточной части Ануры. Что было очень глупо и очень мужественно. Хеддерман захватили в плен повстанцы Кагамы, обвинившие ее в связях с ЦРУ. Что было очень глупо и очень жестоко. Они продержали ее два месяца без общения с внешним миром. Кроме пустых слов, Соединенные Штаты ни черта не предприняли для освобождения Хеддерман. Не хотели «еще больше усложнять и без того сложную ситуацию».

— Кажется, начинаю понимать. Поскольку Соединенные Штаты отказались вмешаться ради американского подданного...

— ...как бы они выглядели в глазах своих граждан, если бы отправили отряд коммандос, чтобы освободить венгерского миллиардера? Да, вы правы. Нам это высказали не так откровенно, но суть была той же. Особенно часто употреблялось выражение «политически несостоятельно».

— Конечно, вы привели все очевидные возражения...

— И кое-какие не совсем очевидные. Мы нажимали на все рычаги. Не побоюсь показаться излишне самоуверенной, но, как правило, нам удается добиться желаемых результатов. Однако на этот раз все окончилось ничем. И тут вдруг впереди замаячил огонек.

— Позвольте догадаться самому, — остановил ее Джэнсон. — У вас состоялась «жутко конфиденциальная беседа», в ходе которой всплыло мое имя.

— И неоднократно. О вас очень высоко отзывались высокопоставленные сотрудники госдепа и ЦРУ. Вы больше не состоите на государственной службе. Теперь вы вольный стрелок, при этом у вас по всему миру остались связи с вашими коллегами — точнее, с вашими бывшими коллегами. В Отделе консульских операций люди, хорошо знавшие вас по совместной работе, в один голос утверждали, что «Полу Джэнсону нет равных в том, чем он занимается». По-моему, я передаю их отзывы дословно.

— Настоящее время может ввести в заблуждение. Вам сказали, что я уволился. Не знаю, объяснили ли почему.

— Главное, теперь вы сам себе хозяин, — сказала Марта. — Ваши пути с отделом консульских операций разошлись пять лет назад.

Джэнсон склонил голову набок.

— Вам никогда не приходилось, попрощавшись с кем-то на улице, потом с раздражением обнаруживать, что вы идете в одну сторону?

Для того чтобы расстаться с Отделом консульских операции, требовалось пройти с десяток собеседований — как формальных, так и откровенно неуютных, в том числе и просто бурных. Лучше всего Джэнсону запомнился разговор с заместителем государственного секретаря Дереком Коллинзом. На бумаге Коллинз был директором управления анализа и исследований государственного департамента; в действительности он возглавлял строго засекреченную структуру департамента, Отдел консульских операций. Джэнсон явственно представил себе, как Коллинз устало снимает очки в черной оправе и потирает переносицу.

— Думаю, мне вас жаль, Джэнсон, — сказал он. — Никогда бы не подумал, что смогу произнести такие слова. Вы машина, Джэнсон. На том месте, где должно быть сердце, у вас кусок гранита. И вдруг вы заявляете, что испытываете отвращение к тому, что получается у вас лучше всего. Какой в этом смысл, черт побери? Это все равно как если бы кондитер заявил, что перестал любить сладкое. Как если бы пианист вдруг решил, что терпеть не может звуки музыки. Джэнсон, насилие — это то, что получается у вас очень, очень, очень хорошо. И вот вы мне говорите, что вам все это опротивело.

— Я и не надеялся, что вы поймете, Коллинз, — ответил Джэнсон. — Давайте скажем просто, что у меня сердце больше не лежит к этому.

— У вас нет сердца, Джэнсон. — Глаза заместителя секретаря превратились в лед. — Именно поэтому вы занимаетесь тем, чем вы занимаетесь. Проклятие, именно поэтому вы — это вы.

—Возможно. Но, быть может, я не тот, за кого вы меня принимаете.

Короткий смешок, похожий на лай.

— Я не могу лазить по канатам, Джэнсон. Я не умею управлять вертолетом, черт побери, а когда я смотрю в инфракрасный прицел, меня выворачивает наизнанку. Но я разбираюсь в людях, Джэнсон. Вот в чем я силен. Вы говорите, что устали убивать. А я вам отвечу, что настанет день, когда вы поймете: только так вы способны ощущать себя живым.

Джэнсон покачал головой. Его передернуло от этих слов. Они напомнили ему, почему он вынужден уволиться, причем ему следовало сделать это давным-давно.

— Что это за человек... — начал было Джэнсон и тут же осекся, переполненный чувством омерзения. Он глубоко вздохнул. — Что это за человек, которому необходимо убивать,чтобы ощущать себя живым?

Взгляд Коллинза, казалось, прожигал его насквозь.

— Думаю, то же самое я должен спросить у вас, Джэнсон.

Джэнсон, сидевший в уютном кресле личного самолета Новака, повернулся к Марте Ланг.

— Что именно вам известно обо мне?

— Да, мистер Джэнсон, как вы и предполагали, ваши бывшие руководители объяснили нам, что у вас есть неоконченное дело в Кагаме.

— Они употребили именно это выражение? «Неоконченное дело»?

Она кивнула.

Клочья ткани, фрагменты костей, оторванные конечности, отброшенные от места взрыва. Это все, что осталось от его любимой женщины. А все остальное было «коллективизировано», говоря мрачными словами американского эксперта-криминалиста. Объединенные смертью и разрушением, кровь и части тел жертв стали неотделимы друг от друга, исключив возможность опознания. И все это ради чего?

Ради чего?

— Пусть будет так, — после некоторого молчания сказал Джэнсон. — У этих людей нет поэзии в сердце.

— Да, и еще они также понимали, что нам уже знакомо ваше имя.

— По Бааклине.

— Пойдемте. — Марта Ланг встала. — Я познакомлю вас со своей командой. Четырьмя мужчинами и женщинами, которые здесь для того, чтобы помочь вам, насколько это в их силах. Какая бы информация вам ни потребовалась, они ею располагают — или знают, где ее получить. У нас есть дешифровки радиоперехватов, а также все имеющие отношение к делу данные, которые нам удалось достать за то короткое время, что у нас было. Карты, таблицы, чертежи. Все это в вашем полном распоряжении.

— Только один вопрос, — приостановил ее Джэнсон. — Я понимаю, какие причины побудили вас обратиться за помощью ко мне, и я не могу вам отказать. Но не задумывались ли вы, что как раз вследствие этих самых причин я совершенно не подхожу для вашего дела?

Марта Ланг бросила на него стальной взгляд, но промолчала.

* * *

Облаченный в ослепительно белые одеяния, Халиф прошел по Большому залу, просторному атриуму на втором этаже восточного крыльца Каменного дворца. Все следы кровавого побоища были смыты — почти все. Затейливый геометрический рисунок вымощенного обожженными плитками пола был испорчен лишь едва заметным ржавым налетом на цементе в тех местах, где крови позволили оставаться слишком долго.

Халиф сел во главе стола длиной тридцать футов, и ему принесли чай, собранный в провинции Кенна. По обе стороны от него заняли место члены его личной охраны, грубые и простые люди с настороженными взглядами, служившие ему уже много лет. Представители Фронта освобождения Кагамы, те семеро, что участвовали в переговорах, созванных при посредничестве Петера Новака, уже получили приказ явиться и должны были прибыть с минуты на минуту. Они прекрасно выполнили свою задачу. Заявив о том, что повстанцы устали от вооруженной борьбы, признав существование «новых реалий», они разговорами об «уступках» и «компромиссах» усыпили бдительность надоедливого хмыря, сующего нос не в свое дело, и правительственных чиновников.

Семеро достойных старейшин Кагамы, облеченные повстанческим движением полномочиями говорить от имени Халифа, действовали строго согласно плану. Вот почему от них потребуется последняя услуга.

— Сахиб, делегаты прибыли, — приблизившись к Халифу, доложил молодой посыльный, скромно потупив взор.

— В таком случае, ты наверняка захочешь остаться, чтобы увидеть собственными глазами и передать другим то, что произойдет в этом прекрасном зале, — кивнул Халиф.

Это был приказ, не допускавший возражений.

В противоположном конце Большого зала распахнулись широкие двери красного дерева, и вошли семь человек, раскрасневшиеся от возбуждения, радостно предвкушающие благодарность Халифа.

— Я вижу перед собой тех, кто так умело вел переговоры с правительством республики Анура, — громким и отчетливым голосом произнес Халиф. Он встал. — С высшими командирами Фронта освобождения Кагамы, переметнувшимися на сторону врага.

Все семеро скромно склонили головы.

— Мы лишь выполняли свой долг, — сказал старший из них, чьи волосы уже начали седеть, но жесткие глаза горели ярким огнем. От радостного предчувствия на его губах задрожала улыбка. — Это вы творец наших судеб. Мы же лишь скромно претворили в жизнь ваши...

— Молчать! — оборвал его Халиф. — Эти изменники предали доверие, возложенное на них. — Он оглянулся на членов своей свиты. — Смотрите, как эти предатели будут глупо улыбаться и лепетать о чем-то передо мной, перед всеми нами, ибо им неведом стыд. Они были готовы продать нашу судьбу за миску похлебки! Никтоне давал им полномочия делать то, что они пытались сделать. Эти люди — гнусные приспешники угнетателей, отступники от борьбы, священной в глазах Аллаха Каждый их вдох на земле является оскорблением пророка, салла Алла у алихи ва саллам![7]

Согнув указательный палец, Халиф подал знак своей охране исполнить полученное приказание.

Крики и возражения ошеломленных делегатов были оборваны частыми автоматными очередями. Несчастные судорожно задергались. На белых халатах расцвели расплывающиеся алые пятна. На фоне приглушенных хлопков выстрелов, многократно отражавшихся от стен зала веселым треском праздничного фейерверка, почти совсем потонули крики ужаса. Убитые как подкошенные повалились друг на друга, словно рассыпавшиеся дрова.

Халиф был разочарован; делегаты вели себя будто перепуганные девчонки. А ведь это были одни из его лучших людей; ну почему они не могли умереть достойно?

Халиф похлопал по плечу одного из телохранителей.

— Мустафа, — сказал он, — будь добр, проследи, чтобы эту грязь убрали как можно быстрее.

Ведь уже ясно, что произойдет с цементом, если кровь пробудет на нем слишком долго. Теперь хозяевами дворца стали Халиф и его приближенные; отныне им следить здесь за чистотой и порядком.

— Будет исполнено, — с глубоким поклоном ответил молодой парень, прикасаясь к кожаному мешочку на шее. —Всё как вы сказали.

Халиф повернулся к старейшему из своих приближенных, неусыпно следившему за всеми насущными проблемами.

— Как поживает наш барашек, заблудившийся в кустах?

— Прошу прощения, сахиб?

— Как привыкает наш пленник к своим новым условиям?

— Плохо.

— Он нужен мне живым! — строго произнес Халиф. — Не спускайте с него глаз. — Он поставил чашку на стол. — Если пленник умрет раньше времени, мы не сможем обезглавить его в следующую пятницу. А это меня оченьогорчит.

— Мы позаботимся о нем. Церемония пройдет так, как вы ее наметили. Во всех деталях.

Любые мелочи имеют огромное значение, даже такие, как смерть этих никчемных людишек, делегатов. Осознали ли они, какую услугу только что оказали своей смертью? Оценили ли, что именно любовь обрушила на них град пуль? Халиф был глубоко признателен этим людям за принесенную ими жертву. А медлить было нельзя, ибо ФОК уже распространил заявление, в котором переговоры назывались заговором, направленным против Кагамы, а те, кто в них участвовал, клеймились как предатели. Делегатов требовалось расстрелять просто ради того, чтобы придать заявлению правдоподобность. Разумеется, заранее посвящать их в свои планы было нельзя, но Халиф надеялся, что в мгновение своей смерти они успели все понять.

Это были звенья одной цепи. Казнь Петера Новака и расправа с отступниками, ведшими переговоры, несомненно, упрочат решимость кагамцев сражаться до конца, до полной и безоговорочной победы. И на какое-то время остановят всех остальных посредников — агентов неоколониализма, в какие бы человеколюбивые наряды они ни облачались, — у которых может возникнуть желание воззвать к «умеренным», к «прагматикам» — и таким образом охладить пыл борцов за правое дело. Подобные полумеры, временные уступки являются оскорблением пророка! И оскорблением многих тысяч кагамцев, положивших свои жизни в затянувшемся конфликте. Никаких компромиссов — предатели заплатят своей головой!

А весь мир узнает, что к Фронту освобождения Кагамы следует относиться серьезно, уважать его требования, бояться его угроз.

Пролитая кровь. Жертвоприношение живой легенды. Как еще заставить глухих слушать?

Халиф не сомневался, что среди кагамцев все, кому надо, узнают о случившемся. Другое дело международные средства массовой информации. Для скучающего западного зрителя высшей ценностью является развлечение. Что ж, борьба за национальную независимость ведется не ради того, чтобы кого-то позабавить. Халифу был знаком образ мыслей жителей западного мира, ибо он сам какое-то время жил среди них.

Большинство его последователей — малообразованные люди, бросившие плуг, чтобы взяться за оружие; они никогда не летали на самолете и знают об окружающем мире только то, что передается вещающими на кагамском языке радиостанциями, подвергающимися жесткой цензуре ФОКа.

Халиф уважал чистоту их душ, однако его личный жизненный опыт был значительно богаче; но иначе и быть не могло. Для того чтобы разрушить неприступную крепость, нужны мощные орудия. Закончив университет в Хайдарабаде, Халиф проучился два года в университете штата Мэриленд, в Колледж-Парке, и получил диплом инженера. Как он любил повторять, он побывал в самом сердце мрака. Время, проведенное в Штатах, позволило Халифу — или Ахмаду Табари, так его звали тогда — понять, как жители Запада смотрят на весь остальной мир. Он познакомился с мужчинами и женщинами, родившимися и выросшими в могущественных и богатых странах, привыкшими тратить силы только на то, чтобы нажимать клавиши на пульте дистанционного управления. Самой большой опасностью, с которой сталкивались эти люди, была скука. Для них такие уголки земного шара, как Анура, Шри-Ланка, Ливан, Кашмир и Афганистан, превратились в пустые, ничего не значащие названия, простые символы бессмысленного варварства нецивилизованных народов. И в каждом случае Запад наслаждался великим даром забвения: забывал о своем соучастии, забывал о том, что, в сравнении с его собственными преступлениями, все остальное меркло.

Сытые, богатые! Халиф понимал, что западный мир для большинства его последователей остается абстракцией, призрачной и даже демонической. Но для Халифа западные люди были реальностью; он видел и чувствовал их, ибо ему уже приходилось встречаться с ними. Он знал, как пахнут эти люди. Взять, к примеру, не находящую себе места от безделья супругу заместителя декана, с которой Халиф познакомился во время учебы в университете. На вечеринке, устроенной администрацией для студентов-иностранцев, она выпытывала у него рассказы о невзгодах жизни на Ануре, и он, отвечая, видел, как округляются ее глаза и наливаются краской щеки. Её было лет под сорок; светловолосая, сохранившая остатки былой красоты, она одуревала от скуки; ее безоблачное, уютное существование стало для нее клеткой. Разговор, начавшийся у чаши с пуншем на вечеринке, получил продолжение за чашкой кофе у нее дома, а потом последовало и многое дру roe. Скучающую женщину восхищали рассказы о преследованиях за вероисповедание, подкрепляемые ожогами от сигарет, загашенных о его грудь; несомненно, ее просто завораживала его экзотичность, хотя в открытую она признавалась только в притягательной силе его «неукротимого пыла». Когда он обмолвился о том, что однажды ему к гениталиям прикладывали электроды, перезрелая красавица пришла в ужас, но в то же время была очаровала. «Остались ли после этого необратимые последствия?» — совершенно серьезно спросила она. Рассмеявшись над столь неумело прикрытым любопытством, он ответил, что с радостью предоставит ей возможность судить об этом самой. Ее муж, с вечно исходящим изо рта зловонием помойки и нелепой подпрыгивающей походкой, вернется домой не раньше чем через несколько часов.

Вечером того дня Ахмад сотворил «шалат», ритуальную молитву, не успев смыть с ладоней соки ее тела. Вместо молитвенного коврика ему пришлось использовать наволочку.

Последующие недели стали для него экспресс-курсом западных нравов, оказавшимся не менее ценным, чем все остальное, чему он выучился в Мэриленде. Он брал себе все новых любовниц, точнее, они брали его, не догадываясь, что до них уже были другие. Все как одна пренебрежительно отмахивались от своего безоблачного существования, но никто даже не мечтал о том, чтобы покинуть позолоченную клетку. Краем глаза следя за голубоватым свечением экранов телевизоров, эти избалованные белые сучки смотрели новости дня, размахивая руками, чтобы быстрее высушить лак на ногтях. В мире не происходило ничего такого, чего американское телевидение не могло бы сжать до пятнадцатисекундного информационного сюжета: нарезанные тонкими ломтями кадры кровавого насилия, перемежающиеся рекламой новых диетических продуктов, разглагольствованиями о защите прав домашних животных и предупреждениями об опасности дорогих игрушек, которые могут проглотить маленькие дети. Насколько же Запад богат материально, и насколько же он беден духовно! Неужели Америка является путеводным маяком для всего остального мира? Если так, то этот маяк ведет корабли на смертельные скалы!

Двадцатичетырехлетний выпускник университета вернулся к себе на родину, одержимый жаждой деятельности. Чем дольше продолжается несправедливость, тем страшнее она становится. А единственным ответом на насилие — Халиф не уставал это повторять — является новое насилие.

Весь следующий час Джэнсон изучал собранные материалы и знакомился с помощниками Марты Ланг. Большинство сведений было ему знакомо; в некоторых докладах даже имелись ссылки на его собственные отчеты, переданные за пять с лишним лет до этого из Калиго. Двое суток назад, ночью, повстанцы захватили базы правительственных войск, напали на блокпосты и в кратчайшие сроки взяли в свои руки контроль над провинцией Кенна. Несомненно, все было тщательно спланировано заранее, вплоть до непреклонного условия проводить переговоры именно в мятежной провинции. В последнем обращении, адресованном своим сторонникам, ФОК официально отрекся от кагамской делегации, принимавшей участие в переговорах, назвав ее членов предателями, действовавшими без ведома руководства Фронта. Разумеется, это была ложь, одна из многих.

Были и новые подробности. Ахмад Табари, человек, которого называли Халифом, за последние несколько лет значительно усилил свое влияние на кагамцев. Как выяснилось, некоторые его продовольственные программы позволили ему найти сторонников даже среди крестьян-индусов. Халифа прозвали «Истребителем» — не за массовые убийства мирных жителей, а за проводимую им кампанию по искоренению сельскохозяйственных вредителей. На территориях, контролируемых ФОКом, неизменно начиналась борьба с крысой-бандикутом, местным грызуном, уничтожающим зерновые и корма. На самом деле Ахмадом Табари двигало древнее суеверие. Его клан — обширное семейство, к которому принадлежал и отец Ахмада, — считал бандикута олицетворением смерти. И сколько бы сур Корана ни выучил наизусть Ахмад Табари, у него в сознании оставалось укоренившееся с раннего детства поверье.

Однако в настоящий момент внимание Джэнсона было всецело поглощено реалиями действительности, а не психологическими догадками. В течение двух часов он изучал подробные топографические карты, зернистые фотографии, сделанные со спутников, отражающие различные стадии многоходовой операции повстанцев, и старые синьки с чертежей бывшего дворца генерал-губернатора колонии, а до того крепости — здания на вершине Адамовой горы, прозванного голландцами Штеенпалейс, Каменным дворцом.

Снова и снова Джэнсон обращался к планам Адамовой горы и Каменного дворца, переходя от кадров аэрофотосъемки к техническим чертежам и обратно. Один вывод был неизбежен. Отказ правительства Соединенных Штатов послать на Ануру отряд «Морских львов»[8] объяснялся соображениями политики лишь отчасти. Главная причина заключалась в том, что операция по освобождению Петера Новака имела катастрофически мало шансов на успех.

И помощники Ланг это понимали. Джэнсон видел это по их лицам: его попросили выполнить задачу, обреченную на провал с самого начала. Но, вероятно, ни у кого не хватало решимости сказать об этом Марте Ланг. А может быть, ей все объяснили, но она отказалась признать очевидное. Несомненно, Марта видела в Петере Новаке человека, ради которого стоит умереть. Сама она без колебаний отдала бы за него жизнь; такие люди всегда готовы пожертвовать и жизнями других. Однако ему ли ее судить? Жизни американцев нередко приносились в жертву призрачным целям — таким, как, например, возведение моста через реку Дак-Нге, в десятый раз, который будет в десятый раз уничтожен еще до рассвета. Петер Новак действительновеликий человек. Ему обязаны жизнью многие. И, как бы Джэнсон ни пытался избавиться от этой мысли, он сам был в их числе.

Если люди не хотят рисковать собой, чтобы спасти такого апостола света, что говорить об идеалах мира и демократии, которым Новак посвятил всю свою жизнь? Экстремисты насмехаются над тем, как легко человек западного мира расстается со своими убеждениями; однако не является ли экстремизм в стремлении к миру сам по себе моральным противоречием? Не осознание ли этого факта побудило Джэнсона уйти в отставку?

Внезапно Джэнсон резко выпрямился в кресле. Один способ все же есть — возможно.

— Нам понадобятся самолет, лодка и в первую очередь те, кто будет всем этим управлять, — сказал он Марте.

Тон его голоса едва уловимо изменился — от выспрашивающего информацию до отдающего приказания. Встав, Джэнсон принялся молча расхаживать взад и вперед. Решающим обстоятельством будут люди, а не техника.

Марта Ланг выжидательно переглянулась с остальными; по крайней мере, на какое-то время угрюмая обреченность исчезла.

— Я имею в виду ударный отряд первоклассных специалистов, — пояснил Джэнсон. — Лучших из лучших в своей области. У нас нет времени на тренировки — это должны быть люди, уже работавшие вместе, люди, с которыми работал я,которым я могу доверять.

Он мысленно представил себе вереницу лиц, мелькающих у него перед глазами фотографиями из личных дел, и быстро начал отбрасывать тех, кто не удовлетворял хотя бы одному из необходимых требований. В конечном счете осталось четверо. С каждым из них Джэнсон уже работал в прошлом. Каждому он без колебаний доверил бы свою жизнь; больше того, каждый был обязан ему жизнью и считал этот долг делом чести. И ни один из этих людей, как это ни странно, не был американским гражданином. Государственный департамент может облегченно вздохнуть. Джэнсон продиктовал Ланг список. Четыре человека из четырех разных стран.

Вдруг Джэнсон в сердцах хлопнул рукой по закрепленному на полу столику.

— Проклятье! — выругался он. — О чем я думал? Можете вычеркнуть последнюю фамилию, Шона Хэнесси.

— Он умер?

— Нет. За решеткой. Наслаждается гостеприимством мест заключения Ее величества. Сидит в тюрьме «Уормвуд-Скрабс». Несколько месяцев назад попался на попытке нелегального провоза оружия. Подозревается в связях с Ирландской республиканской армией.

— А это действительно так?

— Самое смешное, нет. Шон с шестнадцати лет не имеет дела с ирландскими террористами, но его фамилия по-прежнему остается в черном списке военной полиции. На самом деле он выполнял работу по поручению некой компании «Сэндлайн лимитед» — заботился о поддержании боеспособности армии Демократической Республики Конго.

— Это лучший человек для той задачи, которую вы собирались ему поручить?

— Я солгал бы, если бы попытался заверить вас в обратном.

Ланг нажала несколько кнопок на плоской панели телефона и поднесла трубку к уху.

— Говорит Марта Ланг, — с чеканной отчетливостью произнесла она. — Марта Ланг. Будьте добры, проверьте.

Медленно истекли шестьдесят длинных секунд. Наконец Марта заговорила снова.

— Соедините меня с сэром Ричардом, пожалуйста.

Судя по всему, набранный ею номер не значился ни в одном справочнике; не было необходимости уточнять ответившему, что речь идет о чрезвычайно срочном деле — это предположение следовало автоматически. Несомненно, проверка заключалась как в идентификации спектрального анализа голоса, так и в определении сигнатуры телефона, уникальной для каждой линии Северной Америки, в том числе и использующей спутниковую связь.

— Сэр Ричард, — произнесла Марта чуть оттаявшим голосом, — называю вам имя одного человека, находящегося в тюрьме Ее величества. Его зовут Шон, повторяю по буквам: Ш-О-Н, фамилия Хэнесси, с двумя "с". Задержан приблизительно три месяца назад. Находится под следствием в ожидании суда, приговор еще не вынесен.

Она бросила взгляд на Джэнсона, прося подтверждения, и тот кивнул.

— Необходимо, чтобы этого человека немедленно освободили и посадили в самолет, следующий в... — Марта умолкла, задумавшись. — В аэропорту Гэтуик стоит реактивный лайнер Фонда Свободы. Срочно доставьте этого, человека туда. Перезвоните мне через сорок пять минут и сообщите ожидаемое время прибытия в Гэтуик.

Джэнсон восхищенно покачал головой. «Сэром Ричардом», несомненно, был Ричард Уайтхэд, директор Специальной разведывательной службы Великобритании. Но больше всего Джэнсона поразил холодный повелительный тон Марты. Уайтхэд должен был перезвонить ей не для того, чтобы сообщить, будет ли удовлетворена ее просьба, а затем, чтобы доложить, когдаона будет удовлетворена. В качестве правой руки Новака Марта Ланг была, вероятно, хорошо известна политической элите всего мира. Джэнсон был занят изучением преимуществ, имевшихся у его противника на Ануре, но люди Новака тоже обладали значительными ресурсами.

И еще Джэнсона восхитило интуитивное стремление Ланг соблюдать секретность. Конечная точка пути так и не была названа; самолет Фонда Свободы, находящийся в Гэтуике, получит лишь приблизительные указания относительно маршрута. И только когда он поднимется в воздух и войдет в международную воздушную зону, летчик узнает точное место встречи, назначенное Джэнсоном: один из островов Никобарского архипелага.

После этого Джэнсон просмотрел список военного снаряжения с одним из помощников Ланг по имени Джеральд Хоксчайлд, выполняющим обязанности начальника тыла. На каждый запрос Хоксчайлд отвечал не словами «да» или «нет», а временным интервалом: двенадцать часов, четыре часа, двадцать часов. Временем, необходимым на то, чтобы достать оборудование и перебросить его на Никобары.

Все кажется таким простым, поймал себя на мысли Джэнсон. И тотчас же понял почему. В то время как организации, защищающие права человека, устраивают конференции, на которых обсуждаются проблемы поставок стрелкового оружия в Сьерра-Леоне или использование военных вертолетов для переправки наркотиков в Казахстане, организация Новака использует более непосредственный метод изъятия вредоносной техники с рынка: она просто ее скупает. Хоксчайлд подтвердил, что Фонд Свободы действительно покупает снятые с производства и, следовательно, не подлежащие замене образцы и отправляет их на свои склады, чтобы в дальнейшем переработать их как вторичные отходы или, если это военный транспорт, переоборудовать под гражданские нужды.

Через тридцать минут на телефоне замигала зеленая лампочка. Марта Ланг взяла трубку.

— Значит, он уже в пути? Его состояние? — После непродолжительной паузы она сказала: — В таком случае мы рассчитываем, что вылет состоится не позже чем через шестьдесят минут. — Ее голос смягчился. — Вы нам очень помогли. Мы перед вами в бесконечном долгу... Ну что вы. Да, и не забудьте передать от меня горячий привет Джиллиан, хорошо? В этом году мы очень скучали по вас в Давосе. Можете не сомневаться, Петер непременно расскажет обо всем премьер-министру... Да-да, мы обязательно встретимся в самое ближайшее время. До скорого!

Ну и женщина, восхищенно подумал Джэнсон.

— Весьма высока вероятность того, что мистер Хэнесси прибудет на встречу раньше вас, — доложила ему Марта, как только положила трубку.

— Почтительно снимаю шляпу, — ответил Джэнсон.

В иллюминаторах показался золотой солнечный диск, нежащийся на пушистых белых подушках облаков. Несмотря на то что самолет нагонял заходящее солнце, бег времени не замедлялся. Джэнсон понимал, что Марта Ланг, бросая взгляд на часы, хочет не просто узнать точное время. Она отсчитывает часы, оставшиеся Петеру Новаку. Встретившись с Джэнсоном глазами, Марта, помолчав, сказала:

— Что бы ни случилось, хочу поблагодарить вас за то, что вы для нас сделали.

— Я еще ничего не сделал, — попробовал было возразить Джэнсон.

— Вы сделали нечто, имеющее очень большую ценность, — остановила его она. — Вы вселили в нас надежду.

Джэнсон собрался было заговорить о жестоких реалиях, о неблагоприятных факторах, о непредсказуемости развития событий, но вовремя остановился. Необходимо помнить о высшем прагматизме. На данном этапе ложная надежда лучше отсутствия вообще какой-либо надежды.

Глава третья

Воспоминаниям было уже тридцать лет, но все, казалось, происходило только вчера. Они раскручивались в его снах ночью — всегда накануне важного задания, подпитываемые сдерживаемым днем беспокойством, — и хотя они начинались и обрывались каждый раз в разных местах, ему казалось, что он просматривает одну и ту же закрученную в кольцо кинопленку.

Посреди джунглей была расположена база. На базе имелся домик с кабинетом. В этом кабинете стоял письменный стол. На столе лежал лист бумаги.

На самом деле это была свежая сводка с координатами целей для заградительного и беспокоящего огня.

Возможный ракетный удар со стороны вьетконговцев[9], пусковая установка будет находиться в точке с координатами А Т384341; время между 02:00 и 03:00 сегодня ночью.

Совещание командиров отрядов Вьетконга, деревня Лок-Нинь, координаты БТ415341, в 22.00 сегодня вечером.

Попытка проникновения разведгруппы вьетконговцев, ниже по течению реки Го-Ной, координаты АТ404052, от 23:00 до 01:00.

Потрепанная папка на столе лейтенанта-коммандера Алана Демареста была заполнена подобными донесениями. Разведка получала их от осведомителей и затем передавала в КВПВ, Командование вооруженного контингента, оказывающего военную помощь Вьетнаму. Как осведомители, так и предоставленная ими информация получали код из буквы и цифры, обозначающий степень достоверности. Почти все донесения были классифицированы как F/6: надежность агента неопределенная; надежность информации неопределенная.

Выражение «надежность неопределенная» было эвфемизмом. Донесения поступали от двойных агентов, от сочувствующих Вьетконгу, от платных осведомителей, а порой просто от крестьян, имевших зуб на соседа и хотевших свести старые счеты, заставив кого-нибудь постороннего разрушить оросительный канал соперника.

— И вот это должно стать основой для постановки целей заградительного и беспокоящего огня! — недовольно буркнул Демарест, обращаясь к Джэнсону и Магуиру. — Но это же чушь собачья! Какой-то очкарик-чарли[10], сидя в Ханое, сочинил этот вздор специально для нас, а затем переправил в КВПВ. Так вот, господа, это пустая трата снарядов. И знаете, почему я в этом уверен? — Схватив тонкий листок, он замахал им, словно флагом. — Потому что на этой бумаге нет крови!

Из крошечных колонок дорогого квадрофонического музыкального комплекса, одной из маленьких слабостей Демареста, доносились негромкие хоралы ХII века.

— Притащите мне вьетконговского «языка», черт побери, — оскалившись, продолжал Демарест. — Нет, лучше притащите их целую дюжину! Если у них будут при себе бумаги, несите и бумаги — заверенные вьетконговской кровью. Докажите мне, что термином «военная разведка» именуется что-то существующее на самом деле.

Вечером того же дня шестеро разведчиков, перекатившись через фибергласовые борта катера, нырнули в теплые неглубокие воды реки Хам-Луонг. Пройдя вброд с четверть мили по отмели, они выбрались на остров в форме груши.

— Возвращайтесь с пленными или не возвращайтесь вовсе, — напутствовал разведчиков командир.

Если им улыбнется удача, они выполнят задачу: остров Нок-Ло контролировали силы Вьетконга. Однако что касается удачи, в последнее время ощущалась ее острая нехватка.

На всех шестерых были простые черные пижамы, как и на их врагах. Ни личных знаков, ни знаков различия, ни указаний на то, что они относятся к «Морским львам» и тем более служат в элитном отряде «дьяволов» Демареста. Два часа разведчики пробирались сквозь густые прибрежные заросли, напряженно выискивая любые признаки присутствия врага — звуки, следы, даже запах острого соуса нуок-чам, которым вьетнамцы щедро поливали свои блюда.

Они разделились на три пары; двое шли впереди, держась друг от друга на расстоянии десяти ярдов, двое замыкали тыл с тяжелым сорокафунтовым пулеметом М-60, готовые обеспечить огневое прикрытие.

Джэнсон был на острие в паре с Хардэвеем, высоким коренастым парнем с темно-коричневой кожей и широко расставленными глазами. Волосы Хардэвей коротко остригал электрической машинкой. Срок его службы истекал через два месяца, и он уже думал только о предстоящем возвращении домой. Месяц назад Хардэвей вырвал из иллюстрированного журнала разворот и разрезал его на пронумерованные квадратики. Каждый день он приклеивал по одной клетке. Когда все они будут приклеены, Хардэвей возьмет склеенную красотку с разворота и поедет домой, к настоящей девчонке. По крайней мере, на это он надеялся.

Но сейчас Хардэвей находился на острове, занятом вьетконговцами, в трехстах ярдах от берега. Подобрав с земли сооружение из резиновой камеры и брезента, он с вопросительным взглядом показал его Джэнсону. Это были «мокроступы». В таких легкие, миниатюрные вьетнамцы скользили по болотам, не оставляя следов. Как давно бросили эту пару?

Джэнсон подал команду остановиться на тридцать секунд. Небольшой отряд застыл на месте. Разведчики напряженно вслушивались, пытаясь уловить малейший необычный звук. Остров Нок-Ло находился в зоне свободного огня, где разрешалось открывать огонь в любое время суток без каких-либо ограничений; поэтому здесь нельзя было скрыться от приглушенных отголосков отдаленной канонады, бухающих с интервалом в полсекунды минометов. На открытых участках, не загороженных тропической растительностью, у самого горизонта были видны мерцающие белые вспышки. Но за тридцать секунд разведчики, казалось, смогли удостовериться, что поблизости все тихо.

— Знаешь, что мне иногда напоминает минометная канонада? — шепотом спросил Хардэвей. — Хлопанье хора в церкви у меня дома. Ну, в ней есть что-то религиозное.

— Магуир бы тебе сказал, что это все от твоей чрезмерной набожности, — тихо ответил Джэнсон.

Хардэвей ему всегда нравился, но сегодня его друг был необычно рассеян.

— Слушай, не зря же ее называют святой церковью. Если будешь у нас в Джэксонвиле, я как-нибудь в воскресенье свожу тебя туда. — Хардэвей закачался, хлопая ладонью по ноге в такт звучащему у него в голове ритму. — Благословенно имя Господне, благо-о-словенно имя Господне...

— Хардэвей, — предостерегающе произнес Джэнсон, кладя руку на пояс с амуницией.

Треск выстрелов дал понять разведчикам, что противник узнал об их присутствии. Им пришлось мгновенно распластаться на земле и приготовиться открыть ответный огонь.

Но Хардэвей был недостаточно расторопен. Из его затылка забил небольшой горячий гейзер. Шатаясь, он прошел еще несколько ярдов, словно спринтер, пересекший финишную черту, и рухнул на землю.

Как только над головами разведчиков засвистели пули, выпущенные из пулемета Магуира, Джэнсон пополз к Хардэвею. Тот был ранен в нижнюю часть шеи, у правого плеча. Приподняв ему голову, Джэнсон со всей силой надавил обеими руками на пульсирующую рану, отчаянно пытаясь остановить фонтан крови.

— Благословенно имя Господне... — слабым голосом прошептал Хардэвей.

Джэнсону никак не удавалось пережать сосуд. Почувствовав, что его рубаха промокла насквозь от чего-то теплого и липкого, он наконец понял, в чем дело. На затылке Хардэвея чернело выходное отверстие пули, в опасной близости от позвоночника, откуда вырывалась струя яркой артериальной крови.

Собрав остатки сил, Хардэвей вдруг стряхнул со своей шеи руки Джэнсона.

— Джэнсон, брось меня. — Он попробовал крикнуть, но из его горла вырвался лишь сдавленный хрип. — Оставьменя!

Хардэвей отполз от него на несколько футов и приподнялся на руках, бессильно раскачивая головой, пытаясь разглядеть на фоне деревьев своих убийц.

И тут же автоматная очередь ударила в его диафрагму, швырнув на землю. Джэнсон увидел, что живот Хардэвея буквально разорван в клочья. О том, чтобы залечить такую рану, не может быть и речи. Один готов. Скольким еще не суждено будет вернуться?

Перекатившись по земле, Джэнсон притаился за кустом терновника.

Проклятье, они попали в засаду!

Вьетконговцы их ждали.

Джэнсон лихорадочно закрутил регулировочное кольцо прицела, настраивая его на густые заросли болотной травы и темнеющие на фоне неба пальмы. По тропинке прямо на него бежали три вьетконговца.

Противник решил ударить в лоб? Нет, быстро решил Джэнсон; скорее всего, шквальный огонь М-60 вынудил вьетконговцев переменить позицию. Через несколько мгновений послышались резкие шлепки пуль, ударяющих в землю рядом с ним.

Джэнсон быстро наводил прицел на все основные ориентиры. Вот она: убогая хижина на сваях, а прямо за ней вьетконговец, целящийся в него из АК-47 китайского производства. Маленький, проворный человечек. Именно он, скорее всего, выпустил очередь, сразившую Хардэвея.

В лунном свете Джэнсон разглядел раскосые глаза вьетконговца, а чуть ниже — дуло «калашникова». Он понял, что они заметили друг друга; недостаток точности «калашников» с лихвой наверстывал скорострельностью. Джэнсон увидел, как вьетконговец упер приклад в плечо, готовясь нажать на спусковой крючок; но и он сам уже поймал его грудь в перекрестие прицела. Через считанные секунды один из них будет мертв.

Вся вселенная сжалась для Джэнсона в три элемента: указательный палец, спусковой крючок, перекрестие прицела. В это мгновение это было все, что он знал, все, что было ему нужно.

Два толчка в плечо — два прицельных выстрела, — и маленький человечек с автоматом в руках повалился вперед. Но сколько их еще осталось?

— Вызволяйте нас отсюда, мать вашу! — связался по рации с базой Джэнсон. — Нам нужно подкрепление. Присылайте моторный катер, все что у вас есть, черт побери. Только живее!

—Секундочку, — ответил радист.

И тотчас же Джэнсон услышал голос командира.

— Как у вас, сынок, все в порядке? — спросил Демарест.

— Сэр, нас ждали! — воскликнул Джэнсон.

После непродолжительной паузы в наушниках снова затрещал голос Демареста:

— Разумеется, ждали.

— Но кактакое могло произойти, сэр?

— Считай это испытанием, сынок. Просто испытанием, которое должно показать, у кого из моих людей кишка тонка. — Джэнсону показалось, он слышит на заднем фоне хоралы. — Ты ведь не собираешься жаловаться мне насчет вьетконговцев, правда? Это же просто толпа подростков-переростков в пижамах.

Несмотря на знойную тропическую духоту, Джэнсон ощутил озноб.

— Сэр, откудаим стало известно?

— Если ты хотел узнать, как хорошо у тебя получается стрелять по бумажным мишеням, ты мог бы оставаться в учебном лагере Литтл-Крик, штат Вирджиния.

— Но Хардэвей...

— Хардэвей оказался слабым, — оборвал его Демарест. — Он не прошел испытание.

* * *

Голос Алана Демареста: «Он оказался слабым». Но Джэнсон выдержал испытание. И вот теперь, вздрогнув, он открыл глаза. Самолет коснулся бетонных плит взлетно-посадочной полосы.

Военно-морской флот Индии в течение многих лет объявлял Кэтчолл закрытой базой, входящей в зону безопасности, включающую в себя почти все Никобарские острова. Как только доступ сюда был открыт, Кэтчолл сразу же превратился в крупнейший перевалочный пункт. Транспортные «Геркулесы» то и дело садились и взлетали с этого выжженного солнцем овального клочка земли, затерявшегося в океане. Джэнсон знал, что Кэтчолл — одно из немногих мест на всем земном шаре, где никто и глазом не моргнет, увидев внезапное прибытие военной техники и снаряжения.

К тому же здесь никто и не думал соблюдать строгие формальности контроля границы суверенного государства. Сойдя с самолета, Джэнсон сразу же сел в джип и поехал в небольшой поселок, вытянувшийся вдоль западного берега острова. Его маленький отряд должен был собраться в сборном армейском домике унылого оливкового цвета, сооружении из листов гофрированного алюминия, закрепленных на изогнутых стальных ребрах. Фундамент и пол были бетонные, стены изнутри обшиты древесно-стружечными плитами. Неподалеку стояло другое такое же сборное сооружение, служившее складом. Фонд Свободы имел региональное отделение в Рангуне, поэтому была возможность заранее выслать людей, чтобы подготовить место встречи.

На Кэтчолле мало что изменилось с тех пор, когда Джэнсон использовал остров в качестве опорного пункта при проведении своих операций. Нанятый им армейский домик был одним из многих, имевшихся на острове. В свое время их поставили здесь индийские военные; теперь же они были переоборудованы под коммерческие цели или стояли заброшенные.

Тео Катсарис уже был на месте. Они с Джэнсоном тепло обнялись. Катсарис, по национальности грек, был любимцем Джэнсона. Весьма вероятно, это был самый талантливый специалист из всех, с кем ему доводилось работать. Джэнсона в нем беспокоило лишь одно: терпимость, больше того, аппетит к риску. Вообще-то, Джэнсон за годы службы в войсках специального назначения встречал немало бесшабашных парней, но у них было много общего. Как правило, родом из унылых городишек «Пояса ржавчины»[11], где их родственники и друзья влачили убогое, однообразное существование, они были готовы на все, лишь бы удрать от монотонного вколачивания заклепок — в том числе отправиться еще в один рейд по занятой вьетконговцами территории. Но у Катсариса было все, ради чего стоило жить, и в первую очередь, поразительно красивая жена. Очаровательного грека нельзя было не любить, хотя и жил он лишь сегодняшним днем. Одно только его присутствие поднимало боевой дух; Катсарис распространял вокруг себя солнечную ауру человека, с которым никогда не происходило ничего дурного.

Мануэль Гонвана находился в соседнем ангаре, но, узнав о прибытии Джэнсона, тотчас же поспешил к нему. Бывший полковник мозамбикских ВВС, Гонвана получил образование в Советском Союзе; ему не было равных в полетах на предельно малых высотах над горами, покрытыми тропическими джунглями. Жизнерадостный и аполитичный, он имел большой опыт борьбы с повстанцами, зарывшимися в окопы и укрывшимися в подземных бункерах. И еще в его пользу говорило то, что у него за плечами были сотни боевых вылетов на допотопных погремушках, которые только и могла позволить себе его бедная страна. Американские летчики, в большинстве своем обучавшиеся на новейших электронных тренажерах, привыкли к окружению цифровой авионики стоимостью в несколько миллионов долларов. В результате подсознательное чутье атрофировалось: они стали придатками к сложным машинам, превратившись из летчиков в специалистов информационных технологий. Но в этой операции Джэнсону будет нужен настоящий летчик. Гонвана мог разобрать двигатель «МиГа» швейцарским армейским ножом и голыми руками, потому что ему не раз приходилось это делать. Если у него будут инструменты, ради бога, так даже лучше; если нет — он обойдется без них. А если произойдет что-то чрезвычайное и потребуется аварийная посадка, Гонване к этому тоже не привыкать: при выполнении тех заданий, которые ему поручались, приличная взлетно-посадочная полоса являлась не правилом, а исключением.

Наконец, Джэнсон включил в свой маленький отряд Финна Андрессена, норвежца, бывшего офицера вооруженных сил своей страны, дипломированного специалиста в области геологии, обладавшего врожденным даром чувствовать землю. Андрессен разрабатывал системы безопасности для горнодобывающих компаний по всему миру. Он прибыл через час после Джэнсона, а вскоре вслед за ним появился и Шон Хэнесси, непоколебимый летчик-ирландец, мастер на все руки. В зависимости от собственного темперамента, старые знакомые приветствовали друг друга сердечными объятиями или тихими, сдержанными рукопожатиями.

Джэнсон посвятил своих людей в план нападения, вначале обрисовав его в самых общих чертах, а затем перейдя к подробностям и возможным непредвиденным ситуациям. Солнце тем временем краснело, увеличивалось в размерах и клонилось к горизонту, словно уступая силе тяжести, тащившей его в море. Для пятерых людей оно было гигантским циферблатом, напоминавшим о том, как мало времени у них осталось.

Разбившись на пары, они стали оттачивать план в мельчайших деталях, приводя замысел в соответствие с действительностью. Склонившись над складной деревянной скамейкой, Гонвана и Андрессен просматривали карты морских течений и воздушных потоков. Джэнсон и Катсарис изучали пластилиновый макет Штеенпалейс, Каменного дворца.

Тем временем Шон Хэнесси, слушая остальных, подтягивался, используя в качестве перекладины торчащий брус каркаса домика; это было одним из немногих развлечений, доступных ему в тюрьме «Уормвуд-Скрабс». Джэнсон озабоченно посмотрел на ирландца: как он, выдержит? Впрочем, не было никаких причин опасаться за него. Несмотря на бледность, Хэнесси казался здоровее, чем прежде. Джэнсон устроил ему короткое испытание и остался доволен физическим состоянием ирландца.

— Несомненно, ты сознаешь, — обратился к Джэнсону Андрессен, отрываясь от карт, — что только в Каменном дворце находится не меньше ста человек. Ты уверен, что у нас достаточно людей?

— Более чем достаточно, — ответил Джэнсон. — Если бы мне были нужны пятьсот гуркхов, я бы непременно их затребовал. Если бы можно было обойтись меньшим количеством народу, я не стал бы никого беспокоить напрасно. Чем меньше людей, тем меньше непредвиденных осложнений.

Отставив пластилиновую модель, Джэнсон перешел к исследованию подробных чертежей. Ему было известно, что эти чертежи дались огромным трудом. Их составили за последние сорок часов лучшие архитекторы и инженеры, собранные Фондом Свободы. В распоряжении специалистов были подробные описания тех, кому приходилось бывать во дворце, многочисленные старые фотографии и даже свежие снимки со спутников. Кроме того, были изучены архивы голландского колониального владычества. Люди Новака заверили Джэнсона, что считают план «вполне достоверным» в большинстве деталей. Но они также предупредили, что некоторые места, в основном относящиеся к мало используемым частям строения отображены с «меньшей степенью достоверности», а отдельные детали являются «предположительными» и «приблизительными».

«Малодостоверно». «Приблизительно». Увы, Джэнсону слишком часто приходилось слышать эти слова.

Однако какой у него выбор? Карты и модель — это все, что v них есть. Резиденция голландского генерал-губернатора была переделана из крепости, построенной на скале, поднявшейся на триста футов над уровнем моря. Стены из известняка толщиной пять футов должны были выдерживать попадания ядер португальских линейных кораблей минувших веков. Над обращенными к морю стенами возвышались башни, с которых можно было вести огонь по неприятельским шхунам и корветам.

Все те, кого собрал Джэнсон в сборном домике, прекрасно понимали, что поставлено на карту. Понимали, с какими препятствиями им придется столкнуться, чтобы остановить машину, приведенную в действие Халифом. И не будет никакого смысла в том, что они добавят к жизни Петера Новака свои собственные.

Пришла пора сделать последние наставления. Джэнсон встал; переполнявшее его возбуждение не позволяло ему усидеть на месте.

— Так, Андрессен, — сказал он, — давай поговорим об особенностях рельефа.

Рыжебородый норвежец развернул большие листы карт и провел длинным пальцем вдоль горного массива с самой высокой точкой, пиком Пикуру Такала, достигающим почти десяти тысяч футов, а затем по плато, выложенному глинистым сланцем и гнейсом. Указав на муссоны, дующие с северо-запада, Андрессен похлопал ладонью по крупномасштабной карте Адамовой горы.

— Эта территория освоена совсем недавно. Нам вряд ли придется столкнуться с совершенными системами охраны и наблюдения. Но подходы ко дворцу защищены самой природой.

— Рекомендуемый маршрут подлета?

— Над джунглями Никалы, если Буревестник не возражает.

Это было заслуженное прозвище Гонваны, отмечающее его умение вести самолет, почти касаясь земли, как летает над гребнями волн буревестник.

— Буревестник не возражает, — ответил Гонвана, приоткрывая рот и в зловещей усмешке демонстрируя зубы цвета слоновой кости.

— Далее, — продолжал Андрессен, — если мы сможем продержаться приблизительно четыре часа, нам практически гарантирована сплошная облачность. Что, естественно, очень желательно с точки зрения обеспечения секретности.

— Ты имеешь в виду прыжок с большой высоты сквозь сплошную облачность? — спросил Хэнесси. — Вслепую?

— Прыжок веры, — подтвердил норвежец. — Это как религия. Как объятия Господа Бога.

— Бегорра, я считал, мы коммандос, а не самоубийцы, — выругался Хэнесси. — Скажи мне, Пол, и какой дурак, черт побери, согласится выполнить этот прыжок?

Ирландец с искренним беспокойством обвел взглядом своих товарищей.

Джэнсон посмотрел на Катсариса.

— Ты, — сказал он греку. — И я.

Некоторое время Катсарис молча смотрел на него.

— Это я как-нибудь переживу, — наконец сказал он.

— Твоими бы устами, — усмехнулся Хэнесси.

Глава четвертая

Укладка парашюта — своего рода ритуал, священнодействие. К тому времени как новичок покидает лагерь подготовки парашютистов, этот обряд уже успевает укорениться в нем так же прочно, как привычка чистить зубы и мыть руки.

Укладывать свои парашюты Джэнсон и Катсарис удалились в соседний ангар. Первым делом они расстелили купола и стропы на просторном бетонном полу и попрыскали силиконовой смазкой на вытяжное кольцо, карабины и пряжки. Следующие действия выполнялись автоматически. Купол был сшит из черного нейлона, обладающего нулевой пористостью. Плюхнувшись на сложенный парашют, Джэнсон принялся кататься по складкам, выдавливая из них воздух. Затем он распрямил управляющие стропы и обхваты и сложил сплющенный купол, обеспечивая его последовательное раскрытие, следя за тем, чтобы стропы находились с внешней стороны складок. После чего, наконец, Джэнсон убрал парашют в черный ранец и, выдавив оставшийся воздух через наружный шов, вставил защелку в кольцо.

Катсарис своими ловкими, проворными пальцами управился вдвое быстрее.

— Предлагаю бегло осмотреть оружие, — предложил он, поворачиваясь к Джэнсону. — Предлагаю заглянуть на барахолку.

Неписаный закон отряда — каждый боец готов рисковать своей жизнью, чтобы помочь товарищу. Особое значение имеет безоговорочное равенство всех; любое предпочтение может привести к катастрофическим последствиям. Поэтому, когда его люди собирались вместе, Джэнсон говорил с ними резко и при этом дружелюбно. Но даже среди элиты есть своя элита — и даже в самом внутреннем круге совершенства есть избранный, золотой мальчик.

В свое время, почти тридцать лет назад, таким человеком был сам Джэнсон. Уже через пару недель после того, как он попал в учебный лагерь «Морских львов» в Литтл-Крике, Алан Демарест выделил его из всех новобранцев и перевел в отряд отборных, живших по особо строгому распорядку и все свое время посвящавших совершенствованию боевых навыков. Этот отряд редел и редел — один за другим товарищи Джэнсона, не выдержавшие жесточайшего режима подготовки, отсеивались, — пока в конце концов Демарест не оставил его одного для интенсивных занятий один на один.

Твои пальцы — это оружие! Ничем их не стесняй. Половина способностей воина заключена в его руках.

Не нажимай на вену, нажимай на нерв! Запомни все болевые точки так, чтобы ты мог находить их пальцами, а не глазами. Не смотри — чувствуй!

Я заметил твою каску над краем окопа. Ты мертв, мать твою!

Не видишь выхода? Не спеши, взгляни на вещи по-другому. Ты должен увидеть двух белых лебедей вместо одного черного. Увидеть кусок пирога вместо пирога, от которого отрезали кусок. Сложи куб Некера[12] внутрь, а не наружу. Стремись к целостности натуры, мальчик. Это сделает тебя свободным. Само по себе одно оружие тут ничего не решит. Пошевели мозгами, чтобы выпутаться из этой дыры.

Да! Преврати того, кто на тебя охотится, в твою добычу! Молодец!

* * *

И вот так один легендарный воин сотворил другого. В свою очередь, Джэнсон, несколько лет назад впервые встретив Тео Катсариса, сразу все почувствовал — просто почувствовал,как когда-то раскусил его Демарест.

Однако каким бы одаренным ни был Катсарис, никакие боевые навыки не могли заменить узы преданности, закаленные временем; дружба Джэнсона с Катсарисом выходила далеко за рамки совместной операции. Их объединяли общие воспоминания и взаимные обязательства. Они говорили друг с другом с прямотой и искренностью, но только когда оставались наедине.

Джэнсон и Катсарис прошли в дальний угол склада, куда сложили оружие, доставленное несколько часов назад Фондом Свободы. Катсарис принялся быстро разбирать и собирать отобранные пистолеты, автоматы и пулеметы, убеждаясь, что все детали смазаны, но не чересчур обильно: сгорающая при стрельбе избыточная смазка образует облачка дыма, что может выдать местонахождение стрелка, как зрительно, так и по запаху. Некачественно сбалансированные стволы слишком быстро перегреваются. Все петельные соединения должны ходить туго, но не слишком. Магазины должны легко вставать на место, но при этом надежно держаться. Складывающиеся приклады, как, например, у пистолета-пулемета МП-5К, должны складываться без усилий.

— Тебе не надо объяснять, почему я на это пошел, — сказал Джэнсон.

— По двум причинам, — ответил Катсарис. — Однако, хотя это спорно, именно по этим причинам ты не должен был соглашаться.

Пока он говорил, его руки непрерывно двигались, и позвякивание и лязг оружейной стали образовывали своеобразный ритмический контрапункт разговора.

— Ну а ты на моем месте?

— Поступил бы точно так же, — сказал Катсарис. Почувствовав запах излишне обильной смазки, он поднес к носу ствольную коробку карабина. — Военное крыло Харакат аль-Мукаама аль-Исламийя успело завоевать себе дурную репутацию тем, что никогда не возвращает похищенную собственность.

«Похищенная собственность» — заложники, особенно те, кто подозревается в связях с американской разведкой. Несколько лет назад в ливанском городе Бааклине Джэнсона захватили исламские экстремисты. Первоначально они, приняв о легенду за чистую монету, решили, что к ним в руки попал американский бизнесмен, однако последовавшая за похищением реакция, причем на самом высоком уровне, зародила у них подозрения. Переговоры быстро зашли в тупик, что повлекло обострение внутренней борьбы между различными группировками экстремистов. И лишь своевременное вмешательство третьей силы, Фонда Свободы, заставило их изменить свои планы. Пробыв в плену двенадцать дней, Джэнсон был совершенно неожиданно выпущен на свободу.

— Мы даже не можем сказать, принимал ли Новак личное участие, вообще был ли в курсе событий, — продолжал Катсарис. — Но это его фонд. Следовательно, мы обязаны этому человеку твоей жизнью. И вот к тебе приходит эта дама и говорит, что пришла пора расплатиться за Бааклину. Тебе ничего не оставалось, кроме как согласиться.

— С тобой я всегда чувствую себя раскрытой книгой, — улыбнулся Джэнсон, и в уголках его глаз появилась паутинка морщинок.

— Да, зашифрованная никому не известным ключом. Скажи мне вот что. Как часто ты вспоминаешь Хелен?

Карие глаза профессионального солдата наполнились удивительной теплотой.

— Каждый день, — ответил Джэнсон.

— Она была просто волшебной, правда? Всегда казалась такой свободной.

— У нее был свободный дух, — сказал Джэнсон. — Моя полная противоположность.

Катсарис сунул щетку с мягкими нейлоновыми волосками в ствол автоматической винтовки, проверяя его на наличие царапин, нагара и других скрытых дефектов, затем посмотрел Джэнсону прямо в глаза.

— Пол, ты как-то сказал мне одну мудрую вещь. Много лет назад. Сейчас я собираюсь повторить ее тебе. — Он положил другу руку на плечо. — Мести не существует.До крайней мере, на этом свете. Это все чушь из романов. В нашем мире есть нападения и ответные удары, и снова ответные удары. Ну а чистенькая месть, отмывающая все пятна с сердца, — это вымысел, ее не существует.

— Знаю.

— Пол, Хелен нет в живых. — Значит, вот почему она не отвечает на мои звонки.

Такой мрачной шуткой Джэнсон попытался скрыть мир своей боли, но не слишком успешно.

Не отводя взгляда, Катсарис крепче сжал его плечо.

— Ее не вернуть назад ничем — ничем.Делай с кагамскими фанатиками что хочешь, но не забывай об этом.

— С тех пор минуло уже пять лет, — тихо промолвил Джэнсон.

— Ты ощущаешьэти пять лет?

Ответ был произнесен едва слышным шепотом.

— Мне кажется, это было только вчера.

Не так командир разговаривает со своими подчиненными. Так человек говорит с тем, ближе кого у него никого нет на всем белом свете, с тем, кто никогда не солжет. Джэнсон шумно вздохнул.

— Ты опасаешься, что я обезумею от жажды мести и обрушу гнев Господень на террористов, убивших мою жену.

— Нет, — сказал Катсарис. — Я боюсь, что где-то глубоко в подсознании ты считаешь, что сотрешь все написанное, почтишь память Хелен тем, что сам падешь от их руки.

Джэнсон возбужденно покачал головой, но у него мелькнула мысль, нет ли правды в словах Катсариса.

— Мы не собираемся умирать сегодня, — произнес он. Оба прекрасно понимали, что это лишь ритуальная фраза, призванная укрепить уверенность в собственных силах, а не отражение реальной вероятности.

— По иронии судьбы, Хелен искренне сочувствовала кагамцам, — помолчав, сказал Джэнсон. — Конечно, не террористам, не ФОКу, а простым людям, помимо своей воли оказавшимся втянутыми в этот кровавый водоворот. Если бы она не погибла, то сейчас наверняка была бы рядом с Новаком, пытаясь достичь какого-либо мирного соглашения. Нет спору, Халиф является архиманипулятором, но он существует потому, что на Ануре чересчур много настоящих страданий, которыми можно манипулировать.

— Если мы направляемся туда для того, чтобы осуществить социальную перестройку общества, нас снабдили не тем оборудованием. — Тео провел кончиком большого пальца по лезвию ножа, проверяя, насколько оно острое. — К тому же Петер Новак уже попробовал, и вот куда это его завело. Нас ждет чистая игра «пришел-ушел». Проникновение и освобождение.

Джэнсон кивнул.

— Если все пойдет как предусмотрено, мы проведем на Ануре в общей сложности сто минут. С другой стороны, если мы собираемся встречаться с этими людьми, возможно, будет очень кстати знать, кто они такие.

— Если дело дойдет до этого, — мрачно пошутил Катсарис, — это будет означать, что к черту пошло все, что только могло пойти.

* * *

— Я ничего не имею против того, чтобы прокатиться на этой крошке, — с восхищением причмокнул Гонвана.

Он, Джэнсон и Хэнесси стояли в темном ангаре, давая глазам привыкнуть к полумраку после ослепительного солнечного света.

Самолет-амфибия «БА-609», оснащенный пропеллерами с изменяемым углом, сменил снятый с вооружения «Оспрей»; подобно своему предшественнику, он мог, как вертолет, осуществлять вертикальный взлет и посадку, а затем, поднявшись в воздух и переведя лопасти в горизонтальное положение, летать как обычный самолет. Компании «Белл» и «Аугуста», признанные производители авиационной техники, сделали фюзеляж данного образца не из стали, а из особо прочной литой резины. В результате получился исключительно легкий летательный аппарат, способный пролететь на литре горючего значительно больше, чем любая серийная модель, — вчетверо больше. От его универсальности в большой степени зависел успешный исход операции.

Гонвана погладил матовую поверхность фюзеляжа.

— Красавец!

— И невидимка, если боги будут на нашей стороне, — добавил Джэнсон.

— Я помолюсь своим предкам, — весело заявил Гонвана.

Закоренелый атеист, обучавшийся в Москве, он был невосприимчив к любым формам религии, как к туземным, так и к принесенным миссионерами.

—Бак наполнен доверху. Если ты не слишком растолстел с тех пор, как мы работали вместе в последний раз, как раз хватит, чтобы слетать туда и вернуться назад.

— Слушай, горючего будет в обрез. — Глаза мозамбикца стали серьезными.

— У нас нет другого выхода. Не я выбирал время, не я выбирал место. Можно сказать, всю музыку заказывает ФОК. А я просто пытаюсь импровизировать, как могу. Сейчас мы обсуждаем не тщательно продуманный и взвешенный план. Скорее что-то вроде: «Эй, братва, давайте-ка устроим хорошее представление».

— Мики Руни и Джуди Гарленд[13] на сеновале, — угрюмо вставил Хэнесси.

— Да еще с вагоном взрывчатки.

* * *

Северное побережье Ануры изгибается подобно огромному серпу с глубокой впадиной посредине. Восточная долька, в основном покрытая джунглями, практически безлюдна. Гонвана вел самолет на бреющем полете над джунглями Никалы. Оказавшись над морем, «БА-609» круто взмыл вверх, задрав нос под углом сорок градусов.

Несмотря на непрерывные повороты, наборы высоты и снижения, Гонвана вел самолет необычайно плавно. Опытный летчик словно предчувствовал воздушные течения и заранее предпринимал соответствующие меры. Пропеллеры, переведенные в горизонтальное положение, издавали ровный шум, нечто среднее между жужжанием и ревом.

Андрессен и Хэнесси, став частью экипажа, находились в кабине вместе с Гонваной, обеспечивая навигационную поддержку: двое парашютистов, отделенные от них переборкой, сидели жестких скамьях в хвостовой части самолета. Предоставленные сами себе, Катсарис и Джэнсон в последний раз проверяли снаряжение и просто разговаривали друг с другом.

Через полчаса полета Катсарис, сверившись со своими противоударными часами «Брайтлинг», проглотил стомиллиграммовую таблетку провигила. Это средство было призвано перестроить суточные ритмы его организма, обеспечив остроту чувств в ночной период, избежав при этом ощущения чрезмерной самоуверенности, неизбежного при использовании обычных амфитаминов. До места назначения оставалось еще больше двух часов полета. Максимальный эффект от провигила будет как раз во время проведения операции. Затем Катсарис принял еще одну маленькую таблетку, прохолинергик, препятствующий потоотделению.

Он указал на две толстые черные алюминиевые трубки, которые Джэнсон держал у уха.

— Ты действительно полагаешь, что это поможет?

— Не сомневаюсь, — ответил тот. — Только бы газовая смесь не испарилась. Энергия из этих малышек буквально бьет ключом. Совсем как из тебя.

Катсарис протянул ему упаковку провигила.

— Не хочешь таблетку?

Джэнсон покачал головой. Катсарис знает, что делает, но Джэнсону было прекрасно известно, что одни и те же препараты оказывают разное побочное действие на разных людей, поэтому он категорически отказывался принимать незнакомое средство.

— Тео, расскажи, — сказал Джэнсон, отстраняя таблетки и снова доставая чертежи, — как поживает твоя милая?

Теперь, когда они остались вдвоем, он снова обращался к своему другу по имени.

— Милая? Она знает, что ты ее так зовешь?

— Слушай, я познакомился с ней раньше тебя. Красавица Марина!

Катсарис рассмеялся.

— Ты даже не представляешь себе,какая она красивая. Мало ли, что вы с ней встречались, — это было давно. А сейчас Марина прямо-таки лучится красотой!

Он произнес последнее слово с особым выражением.

— Подожди-ка, — встрепенулся Джэнсон. — Неужели она...

— Ну, еще на ранней стадии. Только первый триместр. По утрам легкое недомогание. А в остальном у нее все просто замечательно.

У Джэнсона мелькнуло перед глазами лицо Хелен, и его сердце словно стиснула гигантская рука.

— А мы ведь правда красивая пара, да? — с деланым самодовольством похвастался Катсарис.

Однако он был прав на все сто. Тео и Марина Катсарисы принадлежали к любимцам Господа. Оба отличались безукоризненными пропорциями телосложения, какие можно встретить только среди уроженцев Средиземноморья. Джэнсон вспомнил неделю, проведенную у них дома в Миконосе, — в особенности тот день, когда они встретили заносчивую директрису парижского салона моды, охотившуюся на непреходящую красоту миниатюрных купальников, белого песка и лазурного моря. Француженка решила, что Тео и Марина фотомодели, и захотела узнать у них, в каком рекламном агентстве они работают. Она видела перед собой лишь ровные белоснежные зубы, гладкую оливковую кожу, блестящие черные волосы — и то, что такие внешние данные не оказались востребованы каким-либо коммерческим предприятием, показалось ей вопиющим расточительством природных богатств.

— Значит, ты скоро станешь отцом, — сказал Джэнсон. Тепло, нахлынувшее на него при этом известии, быстро остыло.

— Похоже, ты не слишком рад, — заметил Катсарис. Джэнсон ответил не сразу.

— Ты должен был меня предупредить.

— Зачем? — небрежно бросил Тео. — Это же Марина беременна, а не я.

— Ты сам все прекрасно понимаешь.

— Честное слово, мы собирались сообщить тебе в самое ближайшее время. Больше того, мы надеялись, что ты станешь крестным отцом.

Голос Джэнсона наполнился чуть ли не злостью.

— Ты должен был меня предупредить заранее. Тео пожал плечами.

— Ты считаешь, что будущему папочке нельзя рисковать. А я считаю, Пол, что ты напрасно беспокоишься. Меня еще не убили. Слушай, я прекрасно сознаю, на какой риск иду.

— Я самне знаю, на какой риск мы идем, черт побери! Вот в чем дело. От нас мало что зависит.

— Ты не хочешь, чтобы мой малыш остался сиротой. И знаешь что — я тоже этого не хочу. Я собираюсь стать отцом, и эта мысль меня бесконечно радует. Но это событие никак не повлияет на мой образ жизни. На то, кто я такой. Марина это понимает. И ты понимаешь — именно поэтому ты и пригласил меня.

— Сомневаюсь, что я пригласил бы тебя, если бы догадывался...

— Я имел в виду не этот раз. Я говорил о прошлом. Об Эпидаврусе.

* * *

Это случилось всего восемь лет назад, когда подразделение греческой армии в количестве двадцати человек проводило занятия в полевых условиях под наблюдением Отдела консульских операций. Цель занятий состояла в том, чтобы научить греков эффективно бороться с контрабандой стрелковым оружием, осуществляемой греческими торговыми судами. Для учений был выбран наугад корабль, находящийся в нескольких милях от берега в районе Эпидавруса. Однако по прихоти судьбы оказалось, что этот корабль битком набит наркотиками. Что хуже, на борту находился турецкий наркобарон в сопровождении хорошо вооруженной личной охраны. Невезение плюс недопонимание привели к тому, что события стремительно приняли самый дурной оборот. Не имеющие боевого опыта люди обеих сторон запаниковали: наблюдатели из отдела Кон-Оп могли все видеть и слышать — с помощью цифрового телескопа и прослушивающих устройств, закрепленных на скафандрах аквалангистов, — сознавая с мучительной болью, что они находятся слишком далеко и не могут вмешаться, не поставив под угрозу жизнь греческих солдат.

Джэнсон, следивший за происходящим с борта небольшого фрегата, стоящего на якоре в полумиле от турецкого судна, с ужасом наблюдал за катастрофическим разворотом событий; больше всего ему запомнились двадцать насыщенных напряженностью секунд, в течение которых все могло повернуть в ту или в другую сторону. Две группы вооруженных людей, приблизительно равные по численности, застыли друг напротив друга. Каждый был готов выстрелить первым, чтобы максимально повысить свои шансы остаться в живых. Но как только в дело вступит автоматическое оружие, уцелевшие люди противоположной стороны не будут иметь другого выхода, кроме как открыть ответный огонь. Эта самоубийственная «честная схватка» запросто могла привести к полному уничтожению всех участвовавших в ней. В то же время не было никакой надежды на то, что телохранители-турки пойдут на попятную: их товарищи сочли бы такой поступок предательским отречением, за которое может быть только одно наказание — смерть.

— Не стреляйте! — вдруг крикнул молодой грек.

Он положил свое оружие на палубу, однако его движения выдавали не страх, а презрение. Джэнсону был хорошо слышен его голос, доносившийся из наушников с металлическим призвуком.

— Кретины! Болваны! Идиоты! Мы работаем на вас!Турки разразились громким хохотом, однако эта фраза была настолько странной, что они потребовали разъяснений. Разъяснение последовало тотчас же — смесь вымысла с действительностью, блестящим образом сочиненная на ходу, изложенная спокойно и уверенно. Молодой грек упомянул имя могущественного турецкого наркомагната Орхама Мюрата, к картелю которого принадлежал находившийся на борту корабля торговец. Он объяснил, что командование поручило их отряду досматривать подозрительные суда, но Мюрат щедро платит им за то, чтобы его корабли пропускали беспрепятственно.

— Это щедрый, очень щедрый человек, — говорил греческий офицер, и в его голосе звучали почтительность и алчность. — Мои дети не перестают благодарить его за то, что едят три раза в день. Что нам платит правительство? Ха!

Остальные греки сначала молчали, но их поведение было истолковано как трусость и смущение. Затем они начали кивать, осознав, что командир лжет ради их же блага. Опустив оружие, они стояли потупясь, всем своим видом показывая, что с их стороны не исходит угрозы.

— Если ты лжешь... — прорычал предводитель турецких телохранителей.

— Мы только просим вас ни в коем случае не говорить о случившемся по радио — наше начальство прослушивает переговоры всех судов, находящихся в территориальных водах, а ваши шифры нам известны.

— Ложь! -рявкнул седовласый турок.

Это был сам наркобарон, поднявшийся на палубу.

— Поверьте, я говорю правду! Нам помогли американские специалисты. Если вы хотите передать о случившемся по радио, то лучше сразу расстреляйте нас, потому что, когда мы вернемся, нас и так казнят за предательство. Больше того, умоляюв этом случае расстрелять нас, прямо здесь и сейчас. В этом случае командование решит, что мы погибли геройской смертью, и наши семьи получат пенсию. Ну а насчет того, насколько щедр будет Орхам Мюрат к вашимвдовам и детям, когда узнает, что вы сорвали операцию, на проведение которой он потратил столько времени и денег, — это уж вы сами решайте.

Наступила долгая, напряженная тишина. Ее нарушил торговец.

— Твои россказни нелепы! Если ваше командование прослушивает все наши переговоры...

— Если? Если?Как ты думаешь, мы случайнополучили приказ досмотреть ваше судно? — Греческий офицер презрительно фыркнул. — Задам тебе всего один вопрос. Ты действительно веришь в случайные совпадения?

Этими словами он обеспечил спасение своего отряда. Ни один контрабандист — по крайней мере, из тех, что давно занимаются своим ремеслом, — не верит в случайности.

Молодой грек приказал своим аквалангистам прыгнуть обратно в воду, и они вернулись на американский фрегат. Потери: никаких. Через семь часов флотилия морских кораблей окружила турецкое судно; на него были направлены стволы орудий. Столкнувшись с такой впечатляющей демонстрацией силы, наркобарон и его охрана предпочли сложить оружие.

Впоследствии Джэнсон лично отыскал молодого греческого офицера, у которого хватило смекалки и находчивости отказаться от правды — той, что судно было выбрано наугад, — и заменить ее правдоподобной ложью. Оказалось, что этот офицер, Тео Катсарис, обладает не только хладнокровной выдержкой, умом и храбростью; кроме того, он отличался недюжинной физической силой и получат высшие отметки во всех видах боевой учебы. Знакомясь с ним ближе, Джэнсон поражался его уникальности. В отличие от своих сослуживцев, Тео Катсарис был родом из зажиточной семьи; его отец, дипломат средней руки, в свое время занимал должность в греческом посольстве в Вашингтоне, и Катсарис два года учился в престижной школе Святого Олбана. Джэнсон уже готов был отмахнуться от молодого грека, как просто от еще одного любителя острых ощущений — и это отчасти было верно, — но Катсарис искренне горел желанием сделать мир, в котором жил, лучше.

Несколько дней спустя Джэнсон встретился в кафе со знакомым греческим генералом, выпускником американского военного колледжа в Карлайле, штат Пенсильвания. За коктейлем Джэнсон объяснил, что обнаружил в греческой армии молодого офицера, чей потенциал не может быть полностью раскрыт в вооруженных силах Греции. Он предложил взять Катсариса под свое крыло и лично следить за его подготовкой. В то время руководство Отдела консульских операций как раз начинаю прислушиваться к требованиям «стратегического партнерства» — под этим подразумевались совместные операции с союзниками по НАТО. По мнению Джэнсона, от этого предлагаемого сотрудничества Кон-Оп получат в свое распоряжение талантливого сотрудника. Греция же в перспективе приобретши специалиста, способного передать навыки и опыт борьбы с терроризмом своим согражданам. Соглашение было заключено после третьего коктейля.

* * *

И вот сейчас, сидя в хвостовой части «БА-609», Джэнсон бросил на Катсариса стальной взгляд.

— Марина знает, куда ты отправился?

— Подробностей я ей не рассказал, а она не стала настаивать, — рассмеялся грек. — Успокойся, у Марины больше мужества, чем во всей 18-й дивизии греческой армии. И тебе это хорошо известно.

— Да, известно.

— Так что позволь мне самому принимать решения. К тому же, если эта операция действительно такая рискованная, разве ты смог бы со спокойной совестью предложить другому занять мое место?

Джэнсон молча покачал головой.

— Я тебе нужен, — сказал Катсарис.

— Я мог бы пригласить кого-то другого.

— Кого-то хуже.

— Не стану отрицать. Они больше не улыбались.

— И мы оба понимаем, что значит для тебя эта операция. Я хочу сказать, сейчас ты не просто выполняешь задание по найму.

— Это я тоже не стану отрицать. От нашего успеха слишком многое зависит во всем мире.

— Я говорю о Поле Джэнсоне, а не о планете Земля. Сначала конкретные люди, потом отвлеченные понятия, хорошо? Об этом мы уже давно договорились. — Взгляд его карих глаз не дрогнул. — Я тебя не оставлю, — тихо закончил Катсарис.

Джэнсон поймал себя на том, что его неожиданно тронули эти простые слова.

— Лучше бы сказал мне что-нибудь такое, чего я еще не знаю, — попытался пошутить он.

* * *

По мере приближения времени "Ч" молчаливая напряженность нарастала. Были приняты все меры предосторожности. Самолет летел с погашенными огнями, и его черный матовый фюзеляж не отражал свет от внешнего источника. Катсарис и Джэнсон, устроившись у обильно смазанного машинным маслом хвостового люка, сделали с собой то же самое: избавились от всех светоотражающих предметов. При подлете к зоне сбрасывания они надели черные нейлоновые комбинезоны и выкрасили лица черной краской. Сделать так, заранее было нельзя из-за опасности вызвать перегрев. Комбинезоны оттопыривались боевым снаряжением, уложенным в жилеты, но иного выхода не было.

Приближался момент первого невозможного события. Они с Катсарисом на двоих выполнили больше трех тысяч прыжков с парашютом. Но то, что требовалось совершить сегодня, выходило за рамки их предыдущего опыта.

Джэнсон обрадовался, когда его впервые осенила догадка, что единственным уязвимым местом крепости является верх — единственная возможность появиться никем не замеченным состоит в том, чтобы спуститься с ночного неба во внутренний двор. С другой стороны, осуществимо ли это, оставалось под большим вопросом.

Для того чтобы появиться незаметно, им предстояло бесшумно упасть на землю, пролетев по беззвездному, безлунному небу, которое должен был обеспечить сезон муссонов. Карта погоды, полученная со спутника, подтверждала, что в четыре часа утра, а также в течение последующего часа облачность над местом действия будет сплошной.

Но они живые люди, а не персонажи компьютерной игры. Для успешного выполнения операции им необходимо приземлиться с небывалой точностью. Что хуже, погода, обусловившая пелену туч, породила также непредсказуемые ветры — еще одного врага точности. В нормальной обстановке любого из этих соображений хватило бы Джэнсону, чтобы он отказался от своей затеи.

Это был во всех отношениях прыжок в неизвестность. Однако другого способа спасти Петера Новака не существовало. Гонвана открыл люк на заранее условленной высоте: двадцать тысяч футов. На этой высоте воздух ледяной, градусов тридцать ниже нуля. Однако контакт с холодом окажется относительно коротким. Помогут очки, перчатки и шлемы строго по размеру головы, напоминающие шапочки пловцов, а также нейлоновые комбинезоны.

Была еще одна причина, по которой Джэнсон хотел совершить прыжок над водой, более чем в одной морской миле от Каменного дворца. Спустившись до небольших высот, надо будет избавиться от таких предметов, как выпускное кольцо парашюта и перчатки. И сделать это желательно так, чтобы эти предметы не свалились на головы охране дворца подобно предостерегающим листовкам.

Большая высота предоставит больше времени для маневра, позволит занять заданную позицию — или безнадежно от клониться от заданной позиции. Без практических тренировок определить, является ли принятое решение удачным, невозможно. Однако какое-то решение принять надо было, и Джэнсон его принял.

— Отлично, — сказал он, остановившись перед открытым люком. — Только помни, сейчас нам предстоят не совсем кошки-мышки. Придется сыграть во что-нибудь вроде догонялок.

— Так нечестно, — пожаловался Катсарис. — Ты всегда идешь первым.

— Сначала возраст, и лишь потом красота, — проворчал Джэнсон, спускаясь по алюминиевому трапу.

Затем он прыгнул в иссиня-черное небо.

Глава пятая

Попав в мощную турбулентную струю двигателей, разрываемую потоками ледяного воздуха, Джэнсон сразу же постарался принять правильное положение тела. Это называлось «свободным падением», однако он не чувствовал, что падает. Покорившись силе притяжения, Джэнсон ощущал себя застывшим на месте — совершенно неподвижным, отданным на растерзание свирепому, громко завывающему ветру. К тому же в данном случае свободное падение будет каким угодно, только не свободным. В четырех милях внизу вздымался волнами океан. Для того чтобы добиться движения по требуемой траектории, Джэнсону необходимо было тщательно рассчитывать каждую секунду своего полета. Если следующие две минуты пройдут не так, как запланировано, операция завершится, еще не успев начаться.

Но воздушные завихрения очень затрудняли контроль за падением.

Джэнсон словно наткнулся на воздушную подушку и тотчас же начал вращаться, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Проклятье!Унего закружилась голова, он стал терять ориентацию в пространстве. На такой высоте — смертельное сочетание.

Оказавшись лицом вниз, Джэнсон что есть силы выгнул спину дугой, широко раскидывая руки и ноги. Его тело прекратило вращаться, и головокружение отступило. Но сколько времени он потерял?

Человек при свободном падении развивает скорость около 110 миль в час. Стабилизировав свой полет, Джэнсон постарался как можно больше замедлить движение. Для этого он принял позу паука, раскинув руки в стороны и выгнув спину буквой С. Ледяной ветер, как будто взбешенный его сопротивлением, вырывал у него парашют и снаряжение, трепал одежду, забирался под очки и шлем. Пальцы рук, несмотря на теплые перчатки, онемели, словно под воздействием новокаина. Медленно, очень медленно Джэнсон поднес правую руку к лицу и всмотрелся сквозь очки в большой подсвеченный циферблат альтиметра и прибора GPS[14].

Дальше настал черед высшей математики. За оставшиеся сорок секунд Джэнсону предстояло точно выйти на место приземления. Инерционный волоконный гироскоп определит, в правильном ли направлении он движется; увы, даже этот умный прибор не поможет ему рассчитать, как скорректировать курс.

Джэнсон вывернул шею, пытаясь отыскать взглядом Катсариса.

Грека нигде не было видно. Что было нисколько не удивительно. Разве можно что-нибудь разглядеть в этой кромешной темноте? Быть может, Катсарис от него в каких-то пяти футах. А может быть, в пятидесяти? В сотне? В тысяче?

Вопрос был отнюдь не праздный: двое парашютистов, кувыркающихся вслепую в сплошном черном облаке, могли случайно столкнуться друг с другом — а это неизбежно привело бы к роковым последствиям. Вероятность такого столкновения была мала; с другой стороны, вся операция бросала вызов рациональному подсчету вероятностей.

Если в момент приземления они отклонятся от заданной точки всего на каких-нибудь двадцать футов, последствия будут катастрофическими. Те самые тучи, что обеспечивают незаметность, неизмеримо затрудняют точное попадание в цель. В обычных условиях парашютист приземляется на хорошо видимую площадку — как правило, обозначенную сигнальными огнями — и в основном ориентируется на свое зрение, управляя стропами. Для опытного парашютиста все сводится к автоматическим движениям. Но в данном случае от этих навыков нет никакого толка. К тому моменту, когда Джэнсон и Катсарис снизятся настолько, что смогут что-либо разглядеть, будет уже слишком поздно. Поэтому они были вынуждены вместо чутья полагаться на устройства глобальной системы позиционирования, надетые на запястья, — по сути дела, играть в электронную версию путешествий Марко Поло.

Тридцать пять секунд.Время летит стремительно; ему надо как можно быстрее выходить на позицию.

Откинув руки назад, Джэнсон постарался изменить положение тела. Все тщетно: боковой ветер с силой урагана ударил ему в грудь, бросая его в отвесное падение. Джэнсон сразу же понял, в чем дело. Он быстро теряет высоту. Слишком быстро.

Можно ли как-нибудь на это повлиять?

Ему нужно затормозить. В то же время, для того чтобы попасть в крепость, он должен лететь как можно быстрее. Одно исключает другое.

Неужели он сорвал операцию всего через несколько секунд после ее начала?

Этого не может быть.

И тем не менее именно к этому все и шло.

Завывающий ветер хлестал Джэнсона ледяными бичами. Негромкий голос трезвого рассудка, ищущего выход из любых ситуаций, заглушался монотонным нытьем самобичевания.

Ты же знал, что у вас ничего не получится. И не могло ничего получиться. Слишком много неизвестных факторов, слишком много неподвластных переменных величин. Почему ты согласился взяться за эту работу? Тобой двигала гордость? Профессиональная гордость? Но эта гордость— худший враг профессионализма; Алан Демарест не переставал это повторять, и вот яркое подтверждение его слов. Гордость приведет тебя к гибели. С самого начала не было никаких шансов на успех. За это задание не взялся бы ни один здравомыслящий человек, хоть что-нибудь понимающий в военном деле. Вот почему обратились именно к тебе.

Но вдруг тихому голосу удалось пробиться сквозь однообразное нытье.

Максимальное скольжение.

Ему нужно принять позу, необходимую для скольжения. Он услышал свой собственный голос, донесшийся сквозь десятилетия, из того времени, когда он учил молодое пополнение, прибывшее в отряд «Морских львов».

Максимальное скольжение.

Удастся ли ему? Уже много лет Джэнсон не пробовал выполнить этот прием. И уж точно ему ни разу не приходилось осуществлять скольжение, прыгая по приборам GPS. Для скольжения необходимо превратить свое тело в воздушный парус, придать ему горбатый профиль крыла самолета, чтобы приобрести подъемную силу. В течение нескольких секунд Джэнсон набирал скорость, опустив голову и разведя ноги. Затем он чуть согнул руки в локтях и сложился пополам, словно приготовившись отвесить низкий поклон; его ладони сложились горстями. И вдруг он резко откинул голову назад и свел ноги вместе, вытянув носки наподобие балетного танцора.

Ничего не произошло. Он так и не начал скользить.

Ему потребовалось ускоряться еще в течение десяти секунд, прежде чем он ощутил, что его словно поднимает вверх. Траектория полета стала более пологой. Выполняя максимальное скольжение, человек может заставить свое тело двигаться под углом сорок пять градусов к вертикали.

Теоретически может.

При максимальном скольжении горизонтальная скорость может практически сравняться с вертикальной — так что спуск на каждый ярд будет продвигать парашютиста вперед почти на целый ярд к месту приземления.

Теоретически может.

А на практике он был обременен полной боевой экипировкой коммандос; под летным комбинезоном оттопыривались сорок лишних фунтов снаряжения, уложенного в пояс и карманы куртки. На практике он был сорокадевятилетним мужчиной, чьи суставы застыли от пронизывающего арктического ветра, забирающегося под комбинезон. Для выполнения скольжения требовалось находиться в идеальной физической форме, а Джэнсон не знал, сколько времени смогут продержаться в максимальном напряжении его мышцы.

На практике каждый взгляд, который он бросал на альтиметр и экран GPS, нарушали идеальную форму его тела, от которой так много зависело. Однако без этих приборов он просто бы летел вслепую.

Джэнсон полностью освободил голову, прогнал все заботы и тревоги; на некоторое время он превратится в машину, в автомат, сосредоточенный на выполнении единственной задачи: обеспечении заданной траектории снижения.

Он еще раз мельком взглянул на закрепленные на запястье приборы.

По мигающему датчику GPS Джэнсон понял, что отклонился от курса. Как сильно? Градуса на четыре, быть может, на пять. Сложив руки, он отвел их на угол сорок пять градусов, и наградой стал едва заметный разворот его тела.

GPS перестал мигать, и Джэнсона захлестнула безграничная, немыслимая надежда.

Он продолжал скользить, вспарывая иссиня-черное небо воздушная подушка позволяла ему сохранять высоту, несясь к точке назначения. Он был во всем черном, небо было черным, он слился воедино с воздушными потоками. Ветер дул ему в лицо, но при этом поддерживал его в воздухе, словно рука ангела-хранителя. Он был жив.

Запястьем Джэнсон ощутил слабую вибрацию. Тревожный сигнал альтиметра.

Предупреждение о том, что он приближается к минимальной критической высоте — ниже которой непременно разобьется при приземлении. В учебниках это выражалось не столь драматично: «минимальная высота раскрытия парашюта». Но во время затяжного прыжка с большой высоты этот параметр очень приблизительный; если открыть парашют слишком поздно, земля ударит его с силой тяжело груженого трейлера, мчащегося по хайвэю.

С другой стороны, сейчас Джэнсон находился от точки приземления дальше, чем рассчитывал. Он надеялся раскрыть парашют непосредственно над крепостью. Во-первых, маневрировать в стремительно перемещающихся воздушных потоках значительно труднее с раскрытым куполом. Во-вторых, медленный полет над стенами Каменного дворца сопряжен с риском обнаружения. Гораздо труднее разглядеть в небе крохотный комок, несущийся со скоростью 160 миль в час, чем человека, неспешно парящего под большим прямоугольным куполом.

Риск и так и так. Необходимо принять решение. Без промедления.

Джэнсон покрутил головой, стараясь разглядеть хоть что-нибудь, все равно что, в окружающем сплошном мраке. Впервые в свободном падении он ощутил совершенно непривычное чувство: клаустрофобию.

Это и определило его выбор. Внизу обязательно будет туман. Ни комбинезон, ни черный купол парашюта не будут видны на фоне беззвездного неба. Выгнувшись, Джэнсон перевел тело в вертикальное положение и, нащупав вытяжное кольцо, рванул что есть силы. Послышался легкий шелест плотно свернутого парашюта, разворачивающегося в воздухе, и стропы натянулись. Он ощутил знакомый толчок, его словно подхватили за плечи и под ягодицы. Завывание ветра разом прекратилось, словно кто-то отключил звук с помощью пульта дистанционного управления.

Отбросив вытягивающее кольцо, Джэнсон поднял взгляд, убеждаясь, что купол из черного нейлона раскрылся правильно Он сам с большим трудом различил в кромешной темноте контуры прямоугольника, хотя до него было всего пятнадцать футов. При других обстоятельствах это бы его обеспокоило; сегодня он испытал облегчение.

Вдруг его резко толкнул вбок поток воздуха, и в этом ощущении было что-то материальное, как будто его щекотали. Но пора думать о том, как управлять парашютом; если он пролетит мимо точки приземления, возвратиться назад будет практически невозможно. Джэнсон прекрасно понимал, насколько четкими должны быть его движения: если чересчур отпустить управляющие стропы, парашют приобретет слишком большую горизонтальную скорость.

Индикатор GPS снова замигал, предупреждая о том, что он значительно отклонился от нужного курса.

О господи, только не это!

Барахтаясь в воздушных завихрениях, Джэнсон думал о том, что было хорошо известно и ему, и Катсарису: впереди их ждут гораздо более трудные испытания. Им предстоит бесшумно, никем не замеченными приземлиться во внутренний двор крепости, обнесенный стенами. Малейшая ошибка, совершенная одним из них, поставит под угрозу обоих. Но даже если им удастся безукоризненно выполнить первую фазу операции, останутся тысячи непредвиденных обстоятельств, любое из которых может стать роковым. Если во дворе окажется хотя бы один вооруженный солдат — а это не запрещалось никакими приказами, — они погибли. Операция завершится, не начавшись. И, по всей вероятности, тот, ради кого все это затеяно, также будет немедленно убит. Таково железное правило их друзей-террористов. На операцию по освобождению заложника следует один ответ — уничтожение заложника.

Джэнсон резко потянул за правую стропу. Ему нужно быстро выполнить разворот, пока новый порыв ветра не пронес его мимо цели. Последствия сказались незамедлительно: он почувствовал, как его словно выбрасывает из-под купола в сторону. А большой круглый циферблат альтиметра подтвердил его ощущение: скорость спуска значительно возросла.

Плохо. Он находится слишком близко к земле. Но все же можно надеяться, что он вернулся на нужный курс. Джэнсон отпустил управляющие стропы, позволяя куполу развернуться на все свои двести пятьдесят квадратных футов, обеспечивая максимальное замедление падения. Он мастерски владел искусством маневрирования в воздушных потоках, однако в данном случае непредсказуемость воздушных течений делала бесполезными обычные расчеты. Джэнсон лишь понимал, что он покинул полосу ветров; ему необходимо карабкаться вбок, чтобы вернуться в нее. Как не раз до этого, Джэнсон подергал стропы, определяя направление господствующих ветров, и в конце концов установил, что может извиваться плавным серпантином вокруг основного течения, возвращаясь назад каждый раз, когда его отнесет в сторону. Такое маневрирование требовало от него полной сосредоточенности, так как над поверхностью нагретого океана тут и там беспорядочно поднимались восходящие потоки. Небо над Анурой было похоже на жеребца, упрямо не желающего, чтобы его объездили.

Вдруг у него участился пульс. Впереди в тумане мачтами корабля-призрака показались башни и шпили крепости. Древние стены из белого известняка сияли в слабом свете, пробивающемся сквозь покрывало туч. Увидев открывшийся перед ним вид, Джэнсон испытал легкое потрясение; с того момента, как он шагнул в люк, перед его глазами впервые что-то появилось. Он быстро стянул перчатки и летный шлем и бросил все в океан. Затем мысленно повторил маневр при посадке. Заход поперек ветра. Спуск по ветру. Выход на точку приземления. Касание.

Для того чтобы максимально сбросить скорость приземления, требовалось зайти на посадку строго против ветра. Боковой поток отнес Джэнсона на тысячу футов вправо. Затем он спланировал пятьсот футов по ветру, умышленно пролетев мимо цели. Последние двести пятьдесят футов ему придется преодолевать против ветра. Это был очень сложный, но необходимый маневр. Конечно, можно было бы замедлить поступательное движение, с помощью обеих управляющих строп потянув за углы купола, но при этом обязательно слишком возросла бы вертикальная скорость. Поэтому Джэнсон решил заставить поработать встречный ветер, уменьшив с его помощью горизонтальную скорость.

Он молил Бога лишь о том, чтобы при приземлении в центре внутреннего двора крепости ему не пришлось выполнять резкий разворот, ибо такое движение также могло значительно увеличить скорость снижения. Последние пятнадцать минут спуска должны пройти безукоризненно. Запаса возможностей нет; для ошибки нет места. Высокие крепостные стены исключают возможность планирующего подлета.

Внезапно Джэнсон почувствовал, что воздух стал невыносимо влажным — у него возникло такое ощущение, будто он из морозильника попал в парилку. Его замерзшая одежда покрылась слоем конденсата. Ухватясь за кольца строп, Джэнсон почувствовал, что у него мокрые руки, и ощутил резкий прилив адреналина: нельзя допустить, чтобы стропы выскользнули у него из пальцев.

Отпустив полностью стропы — то есть расправив купол, — он направил парашют на середину двора, который виднелся лишь как что-то черное разных оттенков. Как только у него освободились руки, он отключил приборы на запястье, чтобы свечение циферблатов не выдало его.

Его сердце учащенно заколотилось: он почти у цели. Теперь осталось выяснить, сможет ли он своими влажными, скользкими пальцами выполнить последнее движение.

Главное — четко определить нужный момент. Сейчас? Его ботинки находились в пятнадцати футах над землей; Джэнсон определил это по тому, что до купола и до земли было приблизительно одинаково. Нет, слишком рано. Даже во внутреннем дворе, обнесенном стеной, порывы ветра могли быть непредсказуемы. Надо подождать, пока расстояние до земли не сократится вдвое.

Сейчас!

Джэнсон подвел кольца до уровня плеч, а затем одним плавным движением вывернул кисти рук и опустил кольца вниз, к бедрам, полностью остановив поступательное движение. Пролетая последние несколько футов вниз, он напряг мышцы ног, поворачивая тело в сторону падения, и чуть подогнул колени. За две секунды до приземления ему нужно было решить, как себя вести: плавно перекатиться на бок — а это означало держать ноги вместе или попытаться устоять на ногах, для чего их надо было раздвинуть. Назвался груздем, полезай в кузов. Джэнсон принял решение опускаться на ноги.

Расслабив мышцы, он коснулся земли подошвами ботинок. Мягкая резина специально разрабатывалась для того, чтобы обеспечить бесшумность движений, и сейчас она не подвела. Джэнсон беззвучно опустился на пятки, готовый к тому, что ему не удастся удержаться. Но он устоял.

Итак, он находится посреди внутреннего двора крепости.

Он выполнил невыполнимое.

Джэнсон огляделся вокруг. В темноте беззвездной ночи он с трудом смог разобрать смутные очертания пустынного двора, который в длину был почти втрое больше, чем в ширину. В нескольких ярдах от него возвышалось большое белое сооружение — старинный фонтан, как было указано на чертежах. Джэнсон находился почти в центре площадки размером в половину футбольного поля. Ни тени движения. Он убедился, что его приземление осталось незамеченным.

Сняв со спины ранец, Джэнсон скинул летный комбинезон и быстро свернул вольготно раскинувшийся на брусчатке черный купол парашюта. Все это нужно убрать до того, как перейти к дальнейшим действиям. Даже в безлунную ночь какой-то свет пробивается к земле. Черный нейлон, невидимый на фоне беззвездного неба, выделялся на фоне светло-серого неба. Ни в коем случае нельзя оставлять его на земле.

Но где же Катсарис?

Джэнсон огляделся по сторонам. Неужели Катсарис перелетел через крепость? Приземлился на берегу, далеко внизу?

Или на плотно укатанной дороге, вымощенной щебнем, ведущей к крепости? И та, идругая ошибки могли привести к катастрофическим последствиям — как для самого Катсариса, так и для всех остальных участников операции.

Проклятье!У него в груди снова сжался кулак злости и страха. Ну как он мог — имея за плечами такой опыт! — стать жертвой самонадеянности, совершить ошибку, простительную разве что дилетанту, ни разу в жизни не покидавшему своего кабинета. Только такой человек может надеяться, что то, что осуществимо на бумаге, с легкостью переносится в реальные боевые условия. Требования были слишком жесткими. Это сознавал каждый член отряда; просто остатьные четверо смотрели на Джэнсона прямо-таки с благоговейным почтением, и ни у кого не хватило духа ему возразить. Такой прыжок требовал мастерства, близкого к совершенству, а в нашем мире, трещащем по швам, для совершенства не осталось места. Джэнсона охватило отчаяние: кто-кто, а он-то должен был это понимать. Самому ему удалось выполнить первую фазу операции лишь по чистой случайности.

Его мысли были прерваны едва слышным шелестом, донесшимся прямо сверху, — звуком складывающегося нейлонового купола. Подняв голову, Джэнсон всмотрелся в ночное небо. Это был Катсарис, плавно опускавшийся вниз. Погасив парашют, грек мягко и бесшумно перекатился на бок. Вскочив, он быстро подбежал к Джэнсону.

Теперь их стало двое.

Двое. Двое прекрасно обученных и опытных бойцов.

И они прибыли на место — во внутренний двор Каменного дворца. Джэнсон очень надеялся, что здесь никто не ждет незваных гостей.

Их двое — но им противостоит целый батальон вооруженных террористов.

И все же начало было положено.

Глава шестая

Включив переговорное устройство, Джэнсон цыкнул в пленочный микрофон, закрепленный у рта. Щелчок и шипящая согласная, как того требуют армейские правила.

Катсарис последовал его примеру: быстро сняв летный комбинезон, он свернул парашют.

Они сбросили нейлоновые купола и костюмы в сырой бассейн большого мраморного фонтана, возвышавшегося в середине двора. Когда-то впечатляющее скульптурное сооружение, созданное выдающимся резчиком по камню, теперь он был наполнен зацветшей дождевой водой. Стены большой мраморной чаши были покрыты налетом водорослей, поглощающим свет не хуже черного бархата. Вот и отлично. Черное на черном: защитная окраска ночи.

Джэнсон провел руками по куртке и брюкам, ощупывая каждый предмет своей экипировки. Катсарис, встав напротив, сделал то же самое; затем они осмотрели друг друга, проверяя, в порядке ли маскировочная одежда и снаряжение — обязательное требование при выполнении специальных операций. Обоим пришлось долго лететь в турбулентных воздушных потоках. Многое могло произойти за это время. Поборовшись с ветрами, побывав в завихрениях, парашютист может по дороге растерять часть своей экипировки, как бы надежно она ни была закреплена. Джэнсон уяснил это во время службы в «Морских львах»; Катсарис узнал это от него.

Джэнсон внимательно оглядел своего напарника. Белки глаз были единственными маяками на выкрашенном черной краской лице грека. Затем он разглядел у него на левом плече бледное пятно. Упав при приземлении, Катсарис разорвал рубашку, и открылся участок светлой кожи. Знаком показав ему, чтобы он стоял не двигаясь, Джэнсон вытащил из брючного кармана моток черной липкой ленты и склеил шов. Светлое пятно исчезло. «Самое время заниматься рукоделием», — подумал Джэнсон.

И все же подобные мелочи могут сыграть решающую роль. Черная одежда поможет диверсантам скрыться в тени безлунной ночи, но даже несколько дюймов открытого тела могут блеснуть предательским серебром в свете случайно наведенного фонарика часового.

Как Джэнсон объяснил своим людям на Кэтчолле, у повстанцев нет современных высокотехнологичных охранных систем, зато у них есть то, с чем пока что не может сравниться никакая техника: пять органов чувств человека, находящегося настороже. Способность распознавать любое отклонение от привычного в зрительной, слуховой и обонятельной сферах, превосходящая возможности любых компьютеров.

Спуск на парашюте проходил преимущественно в воздушных слоях с отрицательными температурами. Но на поверхности земли даже в четыре часа утра воздух был нагрет до 85 градусов[15] и очень влажный. Джэнсон почувствовал, что начинает потеть — потеть по-настоящему, а не покрываться конденсированными атмосферными парами. Он знал, что пройдет немного времени, и его будет выдавать запах его тела. Белки его кожных клеток — белки западного человека, употребляющего в пищу много мясных продуктов, — будут чуждыми жителям Ануры, питающимся преимущественно овощами и рыбой. Остается надеяться, соленый морской ветер замаскирует все запахи, способные выдать его присутствие.

Отстегнув от куртки очки ночного видения, Джэнсон поднес их к глазам; просторный внутренний двор крепости вдруг окунулся в мягкое зеленоватое свечение. Он проследил за тем, чтобы черные резиновые наглазники плотно прижались к его лицу, и только потом прибавил яркости экрану: малейший отблеск света мог предупредить бдительного часового. Однажды на глазах у Джэнсона боец подразделения «Морских львов» был убит патрульным, заметившим предательский зеленоватый отсвет и выстрелившим вслепую. Более того, как-то раз он стал свидетелем того, как человек погиб из-за люминесцентного циферблата часов.

Они с Катсарисом встали спиной к спине, оглядывая в приборы ночного видения противоположные сектора наблюдения.

В северной стороне двора светились три оранжевых пятна; два сблизились друг с другом — и вдруг между ними сверкнула ослепительная белая вспышка. Отключив питание, Джэнсон опустил прибор ночного видения и посмотрел в ту сторону невооруженным взглядом. Даже на расстоянии двадцати ярдов он отчетливо различил дрожащий язычок пламени. Кто-то зажег спичку — большую, деревянную, какими раньше разжигали камины, — и двое часовых прикуривали от огня.

«Дилетанты», — подумал Джэнсон. Часовой на посту ни в коем случае не должен выдавать себя дополнительным освещением и чем бы то ни было занимать свои руки — самое важное оружие.

С другой стороны, кто эти люди? Между Халифом и его приближенными, прошедшими школы подготовки террористов на Ближнем Востоке, и их последователями, по большей части набранными в деревнях из числа неграмотных крестьян, лежит огромная пропасть.

Здесь обязательно естьхорошо обученные часовые и солдаты. Но все их внимание обращено на то, что находится вокруг Каменного дворца. Они несут караул на крепостных стенах и башнях. А тем, кто остался во дворе крепости, поручена относительно простая задача поддерживать внутренний порядок, следить за тем, чтобы никакой обкурившийся гашиша буян не побеспокоил сон Халифа и его высших офицеров.

Несмотря на то что они стояли всего в нескольких футах друг от друга, Катсарис заговорил шепотом в пленочный микрофон, и Джэнсон услышал в наушнике его многократно усиленный голос:

— Один часовой. В юго-западном углу. Сидит. — Секундная пауза. — Похоже, в полудреме.

— Трое часовых, — также шепотом ответил Джэнсон. — На северной веранде. Спать и не думают.

Ни тому ни другому не нужно было напоминать, что при освобождении заложников идти надо в ту сторону, где больше охраны. Если, конечно, противник не поставил засаду: часовые на виду, в одном месте, то ценное, что они охраняют, — в другом, а где-то притаился еще один отряд охраны. Однако в данном случае места для сомнений не было. Из чертежей четко следовало, что подземелье находится под северной частью двора.

Джэнсон медленно направился влево, вдоль стены, а затем под нависающей западной верандой, двигаясь полупригнувшись и прячась за парапетом. Нельзя чересчур полагаться на темноту: палочку в сетчатке человеческого глаза может активизировать один-единственный фотон. Даже самой черной ночью есть тени. Джэнсон и Катсарис собирались по возможности держаться этих теней: они крались вдоль стен, избегая открытых мест.

На какое-то мгновение Джэнсон застыл и даже перестал дышать: он только слушал. Издалека доносился ровный, приглушенный рев моря, набегающего на скалы, на которых стояла крепость. Где-то кричала ночная птица — наверное, баклан, — а в лесах к югу от дворца трещали и жужжали тропические насекомые. Это был звуковой фон ночи, и его следовало принимать в расчет. Невозможно двигаться абсолютно бесшумно: ткань шелестит о ткань, волокна нейлона шуршат, соприкасаясь с конечностями человека. Подошвы, даже сделанные из толстой мягкой резины, издают звук, соприкасаясь с землей; твердые панцири мертвого жука или цикады хрустнут, раздавленные ногой. Акустический гобелен ночных тропиков одни шумы скроет, а другие нет.

Джэнсон вслушался в тишину, стараясь различить движения Катсариса, напрягая слух так, как это не делал ни один часовой, но ничего не услышал. А емуудается двигаться так же бесшумно?

Десять футов вдоль стены, двадцать футов. Послышался негромкий скрежет, и тут же вспыхнул огонек — третий часовой тоже решил закурить.

Джэнсон находился настолько близко, что разглядел в деталях каждое движение. Часовой чиркнул толстой самозажигающейся спичкой по кирпичу, поднес огонь, похожий на пламя свечи, к тонкой длинной сигарете. Через двадцать секунд до Джэнсона дошел аромат табака — он определил, что на самом деле часовой закурил сигариллу. Джэнсон немного успокоился. Яркая вспышка воздействовала на зрачки часовых, что на время ослабило остроту их зрения. Табачный дым выведет из строя их обоняние. А сам процесс курения существенно снизит их способность к адекватным действиям в быстротечной схватке, где доля секунды может разделять жизнь и смерть.

Теперь Джэнсон был в пятнадцати футах от северной веранды. Он смог разглядеть покрытый ржавым налетом известняк и чугунную решетку. Терракотовые плиты крыши дома миссионера, уложенные относительно недавно, смотрелись весьма странно на здании, выстроенном несколько столетий назад и неоднократно перестраивавшемся с тех пор. Четыре этажа; просторные помещения на втором этаже, где окна в свинцовых переплетах, карнизы с лепниной и выгнутые дугой ригели намекали на превращение португальской крепости в то, что голландский генерал-губернатор высокопарно называл своим «дворцом». Большинство окон были темными: кое-где виднелись тусклые отблески света из коридоров. А где проводит эту ночь Халиф, созидатель смерти? У Джэнсона имелись свои предположения на этот счет.

Все было бы так просто. Осколочная граната, брошенная в переплетчатое окно. Посланница смерти, врывающаяся в спальню. И Ахмада Taбaри больше нет в живых. От его тела останется не больше, чем осталось от Хелен. Джэнсон решительно прогнал эту мысль прочь. Всего лишь безумные мечты, а он сейчас не может позволить себе предаваться им. Это не имеет никакого отношения к цели операции. Петер Новак — великий человек. И дело не только в том, что Джэнсон обязан ему жизнью; возможно, весь мир будет обязан ему своим избавлением. И моральные, и стратегические соображения не терпят возражений: спасение великого человека важней даже такого легкого уничтожения злодея.

Оторвав взгляд от бывших губернаторских покоев, Джэнсон снова посмотрел на северную веранду.

До ближайшего часового оставалось пятнадцать футов. Джэнсон уже мог разобрать лица. Широкие крестьянские лица, безмятежные и простые. Гораздо моложе, чем он ожидал. С другой стороны, подумал опытный сорокадевятилетний солдат, эти люди не показались бы ему молодыми в то время, когда он только начинал службу в армии. Им было больше лет, чем ему, когда он ходил в разведку в Зеленый пояс на границе с Камбоджей. Больше, чем было ему, когда он впервые убил человека, когда его самого впервые чуть не убили.

У них были крепкие, мускулистые руки, но, несомненно, от работы в поле, а не от занятий боевыми искусствами. Да, это не профессионалы, снова подумал Джэнсон, не находя особого удовлетворения в этой мысли. ФОК славится своей организованностью, поэтому вряд ли такое ценное сокровище доверили охранять бывшим крестьянам. Они образуют лишь первую линию обороны. Первую линию обороны на том направлении, откуда с точки зрения здравого смысла вообще нечего ждать нападения.

Но где же Катсарис?

Джэнсон обвел пристальным взглядом двор, шестьдесят футов кромешного мрака в поперечнике, но ничего не смог различить. Катсарис стал невидимым. Или исчез.

Он тихо цыкнул в пленочный микрофон, стараясь замаскировать этот звук под голоса насекомых и акустический фон ночи.

У него в наушнике тотчас же прозвучало тихое «цк». Катсарис был здесь, на месте, готовый к действию.

Очень важно точно определить, каким будет первый шаг: безопасно ли расправиться с этими часовыми. А может быть, это подсадные утки — которых держит за веревку охотник, притаившийся в кустах?

В таком случае, гдеэта веревка?

Чуть приподнявшись, Джэнсон всмотрелся в окна, темнеющие за чугунной решеткой. Пот покрывал его словно липкая грязь; влажный воздух мешал работе потовых желез. Он искренне позавидовал Катсарису и его прохолинергетику. Выделяющийся пот не охлаждал тело; он просто облеплял кожу еще одним нежелательным слоем одежды.

И еще Джэнсона очень обеспокоило, что он обращает внимание на подобные мелочи. Ему необходимо полностью сосредоточиться. Есть ли веревка?

Он направил прибор ночного видения на чугунную решетку, перед которой курили крестьяне. Ничего.

Нет, кое-чтоесть. Оранжевое пятнышко, слишком маленькое, чтобы соответствовать человеческому телу. Скорее всего, это рука человека, прячущегося за каменной стеной.

Можно предположить, часовые на веранде не имеют понятия о том, что у них за спиной прикрытие; это лишь притупило бы их и без того не слишком острую бдительность. Тем не менее они представляли не последний рубеж обороны.

А есть ли, в свою очередь, прикрытие у прикрытия? Неужели Халиф разработал многоступенчатую систему охраны своего пленника?

Маловероятно. Но возможно.

Из длинного, узкого набедренного кармана Джэнсон достал черную алюминиевую трубку длиной тринадцать дюймов и диаметром четыре. Изнутри она была заполнена сплошной стальной сеткой, не позволявшей шуметь живому существу, находящемуся в ней. Атмосфера, состоящая на девяносто процентов из чистого кислорода, должна была спасти это существо от удушья в продолжение всей операции.

Но теперь настала пора шуметь, настала пора отвлекающего маневра.

Джэнсон отвинтил герметическую крышку. Покрытые тефлоном канавки резьбы скользнули друг по другу совершенно беззвучно.

Вытащив из трубки за длинный голый хвост грызуна, Джэнсон по высокой параболе закинул его на веранду. Перепуганное животное плюхнулось за землю так, словно во время ночной прогулки оступилось и сорвалось с крыши.

Ощетинив блестящую черную шерсть, грызун издал громкие характерные звуки, напоминающие хрюканье свиньи. Часовые в считанные мгновения узнали пожаловавшего к ним гостя. Короткая голова с тупой мордой, длинный голый хвост. Один фут в длину, вес два с половиной фунта. Крыса-бандикут. По-научному Bandicota bengalensis. Для Ахмада Табари — зверь, приносящий смерть.

Часовые-кагамцы испуганно зашептались на своем дравидском наречии.

— Ayaiyo, ange paaru, adhu yenna theridhaa?

— Aiyo, perichaali!

— Adha yepadiyaavsdhu ozrikkanum.

— Andha vittaa, naama sethom.

— Anga podhu paaru.

Животное, повинуясь инстинкту, бросилось к двери в здание, а часовые, тоже подчиняясь инстинкту, попытались ему помешать. Им очень хотелось пристрелить огромного грызуна, однако при этом они бы разбудили всю крепость, выставив себя на всеобщее посмешище. Что хуже, они привлекли бы к себе внимание, а в случае неудачи это могло бы привести к самым роковым последствиям. Если Возлюбленный Халиф, отдыхающий в покоях губернатора, наткнется у себя в комнате на вестника смерти, его реакцию предсказать будет нетрудно. Весьма вероятно, выполняя черное пророчество бандикута, он прикажет предать смерти часовых, пропустивших зверя к нему в комнату. Часовые прекрасно помнили, что в последний раз все произошло именно так.

Как и рассчитывал Джэнсон, смятение выманило на улицу группу прикрытия. Сколько их? Трое? Нет, четверо.

Часовые второй группы были вооружены американскими винтовками М-16, вероятно, эпохи войны во Вьетнаме. Тогда это было стандартным оружием пехоты; после падения Юга армия Северного Вьетнама собирала их тысячами. Оттуда они поступили на мировой рынок оружия и стали излюбленным полуавтоматическим оружием повстанческих движений, испытывающих финансовые затруднения. К американским винтовкам относились бережно, доверяли их только лучшим бойцам, никогда не использовали для показухи. М-16 стреляла короткими прицельными очередями, практически не давала осечек и при минимальном уходе отлично противостояла ржавчине, даже во влажном климате. Джэнсон уважал это оружие; впрочем, он уважал все виды оружия. Но он прекрасно понимал, что в данном случае из этих винтовок не будут стрелять без очень веских оснований. Солдаты, несущие службу в непосредственной близости от отдыхающего начальства, не производят громкий шум в четыре часа утра без серьезных причин.

Джэнсон достал второго бандикута, большего, чем первый, и, зажав его извивающееся и вырывающееся тело в руках, затянутых в перчатки, вколол ему в живот крошечный шприц с амфетамином. Это сильное возбудительное средство сделает животное еще более дерзким и прытким, то есть в глазах часовых еще более опасным.

Прицельный бросок, почти без замаха. Молотя маленькими острыми когтями по воздуху, огромная крыса упала на голову одному из часовых-крестьян — и тот издал короткий, но пронзительный вопль.

На такие шумные последствия Джэнсон не рассчитывал.

А что, если он перестарался? Если крик испугавшегося часового привлечет и тех солдат, что несут службу не в северном крыле, операция окажется под угрозой срыва. К счастью, пока этого не произошло, хотя те, кто находился на веранде, всполошились не на шутку. Приподняв голову над краем парапета, Джэнсон наблюдал за приглушенным смятением, охватившим северную сторону двора. Его целью являлось то, что находилось под верандой. Но незаметного пути туда не было, поскольку каменные галереи, отходившие от длинных восточной и западной стен крепости, заканчивались, не доходя пятнадцати футов до противоположной стены.

Конечно, у них есть определенное преимущество: часовые находятся в освещенном месте, в то время как он и Катсарис прячутся в темноте. Однако этого недостаточно; человеческое зрение чувствительно к движению, а отблески света из внутреннего помещения падают на мощенный булыжником двор перед северной верандой. Для успеха операции необходима полнейшая скрытность; двум коммандос, какими бы обученными и оснащенными они ни были, не справиться с сотней повстанцев, разместившихся в казармах Каменного дворца. Если их обнаружат, они погибнут. Вот так все просто.

В тридцати футах впереди, в шести футах сверху на веранде появился мужчина в летах, с обветренным смуглым лицом, испещренным глубокими морщинами. Он призвал часовых к тишине. К тишине, чтобы не разбудить спящее начальство, разместившееся во дворце по праву полновластных хозяев. Однако чем больше Джэнсон присматривался к нему, тем сильнее росло его беспокойство. Мужчина призывал часовых к тишине, но по его лицу Джэнсон понял, что это не его единственная и даже не главная забота. Только неподдельной тревогой можно было объяснить прищуренные, пытливые глаза, стремительно переходившие от перепуганных часовых к погруженному в темноту двору, а затем к забранным чугунными решетками окнам наверху. Постоянно мечущийся взгляд свидетельствовал о том, что мужчине прекрасно известны особенности человеческих глаз в условиях недостаточной освещенности: боковое зрение становится более острым, чем прямое, находящееся под влиянием воображения и искажающее формы. Ночью глаза опытного наблюдателя находятся в непрерывном движении; мозг обрабатывает поступающие от бокового зрения мелькающие силуэты, собирая из них более или менее отчетливые образы.

Вглядываясь в морщинистое лицо мужчины, Джэнсон быстро пришел еще к одному заключению. Этот умный, осторожный человек не торопился принять случившееся за чистую монету. По тому, как почтительно обращались к нему остальные часовые, становилось ясно, что он занимает высокое положение. Другим свидетельством этого было оружие, висевшее у него на плече: российский пистолет-пулемет «клин». Достаточно распространенное, более компактное и чуть более дорогое, чем М-16. «Клин» предназначался для ведения прицельного огня короткими очередями, и его не давали в руки неопытным новобранцам, рассчитывающим в первую очередь на количество выпущенных пуль.

Остальные будут выполнять его приказания.

Джэнсон еще некоторое время следил за мужчиной с «клином». Тот негромко бросил несколько слов по-кагамски, махнув на укутанный темнотой двор, и строго отчитал часового, курившего сигариллу. Определенно, этот человек не дилетант.

Если их обнаружат, они погибли. Неужели их обнаружили?

Необходимо исходить из обратного предположения. Из «ошибочного заблуждения» — так назвал бы лейтенант-коммандер Алан Демарест подобные рассуждения, призрачную надежду на то, что судьба помогает бойцам специального назначения, а не ставит им препоны. Но Демареста нет в живых — его расстреляли, — и, если на свете есть хоть какая-то справедливость, он горит в аду. В четыре часа знойного анурского утра, во внутреннем дворе Каменного дворца, в окружении вооруженных до зубов террористов не было смысла подсчитывать шансы на успех. И так операция подчиняется не здравому рассудку, а чему-то сродни религиозным догмам — иначе и быть не может. Credo quia absurdum. Я верю в это потому, что это абсурд.

Ну а мужчина в годах с морщинистым лицом, во что верит он? Именно с ним необходимо расправиться в первую очередь. Но достаточно ли времени прошло? Известие о неприятном происшествии уже успело разнестись среди всех, кто на посту. Очень важно, чтобы и объяснение этого — появления крысы-бандикута — также распространилось среди часовых. Потому что дальше последуют другие звуки. Это неизбежно. Шум, имеющий объяснение, является безобидным. Если же шум не будет иметь объяснений, срочно будут приняты меры, чтобы установить его происхождение, а это может привести к роковым последствиям:

Джэнсон достал из застегивающегося накладного кармана черных брюк «Блоу-джэктор», трубку из анодированного алюминия длиной двадцать дюймов. Клапаны карманов создают особые трудности бойцам подразделений специального назначения. Неприемлемы ни треск «липучки», ни щелчок металлической защелки, поэтому Джэнсон вместо этих застежек использовал совершенно бесшумное приспособление. С задачей справились две полоски магнита, зашитые в чехлы из мягкой шерсти: они надежно удерживают клапаны застегнутыми, при этом прилипают друг к другу и разлипаются совершенно беззвучно.

Джэнсон прошептал свой план в микрофон, приклеенный к губам. Он возьмет на себя мужчину с морщинистым лицом и часового справа; Катсарису предстоит разобраться с остальными. Джэнсон поднес резиновый наконечник трубки к губам, наведя ее на цель. Стрела была специально разработана для «Морских львов»: острая игла и капсула размером с пулю 33-го калибра, размещенные в муляже шершня, сделанном из акрила. Искусственное насекомое не выдержит сколько-нибудь пристального изучения, однако, если все пойдет как надо, оно удостоится лишь беглого взгляда. Джэнсон с силой дунул в трубку, затем, быстро вставив в нее другую стрелу, выпустил и ее, после чего снова пригнулся за парапетом.

Высокий мужчина с морщинистым лицом вскинул руку к шее и, схватив лженасекомое, попытался рассмотреть его в тусклом свете веранды. Успел ли он оторвать стрелу до того, как содержимое капсулы попало ему в кровь? Внешне и на ощупь стрела была похожа на крупное жалящее насекомое: жесткий панцирь, полосатое брюшко. Но вес у нее другой, особенно если заряд снотворного, 1 миллилитр цитрата карфентанила, остался в капсуле. Мужчина с морщинистым лицом бросил на шершня разъяренный взгляд, а затем посмотрел прямо на Джэнсона. Пристально, внимательно — несомненно, он различил его силуэт в тени под парапетом.

Его рука потянулась к револьверу в кобуре на бедре — и вдруг он повалился лицом вперед с веранды. Джэнсон услышал глухой стук тела, упавшего на брусчатку в шести футах внизу. Второй часовой, потеряв сознание, осел на землю.

Часовые, находившиеся слева от Джэнсона, два молодых парня, заметив что-то неладное, торопливо заговорили друг с Другом. Неужели Катсарис не разобрался с ними?

Применение снотворного не имело ничего общего с гуманностью. Мало кто из людей имеет опыт знакомства с инъекцией карфентанила; у них есть десятисекундный промежуток времени, в течение которого они успевают прийти к выводу, что их ужалило какое-то насекомое. Напротив, в пуле нет ничего необычного: если выстрел из оружия с глушителем не лишил жертву сознания мгновенно — если пуля не поразила мозжечок, — умирающий успеет разорвать ночь пронзительными криками, подняв всех вокруг. Для секретных операций идеально подходит удушение леской, перекрывающей жертве воздух и кровь, однако для этого необходимо подобраться к ней вплотную, но в данном случае об этом не могло быть и речи. Да, отравленная стрела, выпущенная из трубки, — способ очень рискованный; но при проведении подобных операций приходится выбирать самый лучший способ не из всех возможных, а из доступных при данных обстоятельствах.

Джэнсон навел трубку на двух молодых часовых, готовый послать новую стрелу, но те вдруг разом свалились на землю. Значит, Катсарис со своей задачей тоже справился.

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь криками сорок и чаек, жужжанием и стрекотанием цикад и жуков. Естественныезвуки. Сторонний наблюдатель решил бы, что недоразумение улажено и часовые вернулись к исполнению своих обязанностей.

Однако добытое с таким трудом спокойствие могло исчезнуть в любую минуту. Данные, обретенные на основе радиоперехватов, а также сопоставление изображений, полученных со спутников, позволяли предположить, что до следующей смены часовых оставалось еще больше часа, но не было никакой гарантии, что график не изменился. Дорога была каждая минута.

Джэнсон и Катсарис рывком добежали до густой тени под верандой, проскользнув между мощными толстыми опорами, поддерживающими ее на расстоянии трех футов друг от друга. Как было отмечено в чертежах, круглая каменная плита, закрывавшая вход в подземелье, находилась у середины северной стены, сложенной из обтесанных глыб известняка, вплотную примыкая к ней. Джэнсон принялся вслепую ощупывать землю, скользя ладонями по тому месту, где бутовая кладка встречалась с брусчаткой. Вдруг ему в руку что-то уткнулось, а затем обвилось вокруг запястья, словно тугой резиновый жгут. Джэнсон отпрянул, поняв, что случайно потревожил змею. Большинство разновидностей, обитающих на острове, было безобидными; но ядовитые змеи — в том числе ромбовидная гадюка и анурский крайт — были здесь очень распространены. Выхватив из кармана брюк нож, Джэнсон полоснул им в ту сторону, откуда на него пыталась напасть змея. В полете лезвие встретило сопротивление, наткнувшись на что-то, и он бесшумно довел его до каменной стены. Острая как бритва сталь рассекла что-то мускулистое и упругое.

— Нашел! — прошептал Тео, припавший к земле в нескольких футах от Джэнсона.

Включив крошечный инфракрасный фонарик, Джэнсон перенастроил свой прибор ночного видения с режима повышения контрастности, позволяющего получать четкое изображение при свете одних звезд, на инфракрасный режим.

Тео стоял на коленях перед большим каменным диском. За долгие годы подземелье, находящееся сейчас у них под ногами, использовалось для самых различных целей. Главным, разумеется, все же было содержание пленников. Но, помимо этого, в подвалах хранились самые разнообразные неодушевленные предметы, начиная от запасов продовольствия и до боеприпасов. Как раз под этой массивной круглой плитой находился наклонный люк, служивший для загрузки и выгрузки. Когда-то давно каменная крышка открывалась свободно, но, как правило, с годами все меняется не в лучшую сторону. Впрочем, для успеха операции достаточно было просто хоть как-то сдвинуть массивную круглую плиту.

С двух сторон на крышке были сделаны углубления для рук. Схватившись за одно из них, Тео напряг могучие ноги, пытаясь поднять плоский круглый камень. Тщетно. Единственным звуком было его сдавленное кряхтенье.

Присев с противоположной стороны, Джэнсон пришел ему на помощь, засунув обе руки в щель, предназначенную как раз для этой цели. Распрямляя мышцы ног, он что есть силы потянул плиту вверх. До него донеслось учащенное дыхание Тео, в свою очередь напрягшегося до предела.

Ничего.

— Давай крутанем, — шепотом предложил Джэнсон.

— Это же не банка с оливками, — ответил Тео, тем не менее принимая соответствующее положение.

Уперевшись ногами в стену, он намертво схватился руками за углубление в крышке, толкая ее от себя. Джэнсон, в свою очередь, потянул крышку, придавая ей то же самое вращательное движение по часовой стрелке. И массивная плита в конце концов поддалась: послышался характерный скрежет камня по камню, слабый, но безошибочно красноречивый. Джэнсон догадался, с чем им пришлось столкнуться. Круглая ниша, куда входила плита, была сделана из обожженной глины; с годами известняк разрушился под воздействием тропической влажности, и мельчайшие частицы того и другого вещества сплавились в естественный цементирующий раствор. Крышка намертво приросла к нише. Но теперь, когда связующий состав оказался разорван, задача стала выполнимой.

Джэнсон и Катсарис снова склонились над каменной плитой и, взявшись с противоположных сторон, потянули ее вверх одним согласованным движением. Крышка, имевшая в толщину восемь дюймов, была невероятно тяжелой; для того чтобы управиться с ней, требовалось не двое, а четверо. Но все же им с огромным трудом удалось приподнять каменный диск и осторожно положить его на землю рядом с люком.

Джэнсон заглянул в образовавшееся отверстие. Сразу под крышкой оно было забрано решеткой. А снизу донеслись невнятные голоса, звучавшие глубоко в подземелье.

Невнятные — да, но спокойные. Все эмоции — гнев, страх, радость, презрение, беспокойство — выражаются в первую очередь посредством тона.Слова как таковые являются не более чем украшениями, причем нередко они как раз предназначаются для того, чтобы вводить в заблуждение. В искусстве ведения допросов очень важно научиться слышать то, что звучит засловами, полагаясь исключительно на интонации. Доносившиеся голоса принадлежали не пленникам — в этом Джэнсон был уверен. А если люди находятся в подземной тюрьме и не являются пленниками, значит, они этих пленников охраняют. То есть это стража. Непосредственный противник.

Распластавшись на земле, Джэнсон прижался головой к решетке. Лицо обдало прохладой подземелья, и он уловил запах табачного дыма. Сперва звуки казались ему сплошным журчанием ручья, но вскоре он выделил из него голоса нескольких мужчин. Сколько их? Пока что ответить точно Джэнсон не мог. И разумеется, не было никакой уверенности, что число говорящих соответствует общему количеству тюремщиков.

Из чертежей следовало, что наклонный тоннель проходит через несколько футов каменной кладки под углом сорок пять градусов, после чего спуск становится более пологим. Хотя сквозь решетку проникали тусклые отсветы, непосредственно заглянуть вниз не было возможности.

Катсарис протянул Джэнсону камеру наблюдения с волоконным световодом, внешне напоминающую женскую косметичку с прикрепленным проводом. Согнувшись в три погибели Джэнсон прижался спиной к грубо обработанному известняку, дюйм за дюймом просовывая световод в решетку, следя за тем, чтобы не перестараться. Световод был не толще обыкновенного телефонного шнура и имел наконечник размером со спичечную головку. Внутри проходил двойной стекловолоконный кабель, передававший изображение на экран размером три на пять дюймов. Следя за маленьким активно-матричным дисплеем, Джэнсон медленно опускал световод вниз. Если кто-нибудь из тех, кто находится в подземелье, его заметит и поймет, что это такое, операции настанет конец. Серый экран становился все ярче и ярче. Вдруг на нем появилось изображение тускло освещенной комнаты, видимой с птичьего полета. Джэнсон чуть потянул шнур на себя. Изображение было немного закрыто по краям, однако почти все то, что попало в поле зрения, осталось на экране. Скорее всего, крошечный объектив находился в нескольких миллиметрах от конца тоннеля, то есть был практически незаметен. Через пять секунд программа автоматической фокусировки довела изображение до оптимальных яркости и контрастности.

— Сколько их там? — спросил Катсарис.

— Плохи наши дела, — буркнул Джэнсон.

— Сколько?

Прежде чем ответить, Джэнсон нажал на кнопку, вращая объективом.

— Семнадцать охранников. Вооружены до зубов. А ты что ожидал?

— Проклятье! — выругался Катсарис.

— Полностью присоединяюсь, — проворчал Джэнсон.

— Эх, если бы тоннель не делал изгиб, мы бы быстро перестреляли этих ублюдков.

— Но изгиб есть.

— А как насчет того, чтобы бросить туда осколочную гранату?

— Достаточно одного оставшегося в живых, и пленник будет убит, — возразил Джэнсон. — Это мы уже проходили. Так что живо шевели задницей к входу А.

Входом А на чертежах обозначался давно заброшенный проход, ведущий в дальнюю часть подземных казематов. Это было ключом всей операции: в то время как пленника быстро выводили через кишечник старинного подземелья, начиненная белым фосфором граната, брошенная в наклонный тоннель, решала проблему с охраной.

— Понял, — ответил Катсарис. — Если он там, где должен быть, я вернусь через три минуты. Надеюсь, к тому времени ты придумаешь какой-нибудь способ разобраться с этими ребятами.

— Поторопись, — рассеянно бросил Джэнсон.

Он стал поворачивать объектив световода в разные стороны, вручную настраивая четкость изображения. Сквозь сизое марево табачного дыма Джэнсон разглядел охранников, сидящих за двумя столами и играющих в карты. Видит бог, так коротают время солдаты во всем мире. Сильные люди, с оружием в руках, обладающие властью принимать решения, от которых зависит жизнь или смерть, со своим самым настойчивым врагом, временем, воюют тонкими листками раскрашенного картона. Сам Джэнсон столько раз играл в карты, облаченный в полное боевое снаряжение, что ему хватило этого до конца жизни.

Он присмотрелся к игре. Она была ему знакома. Однажды Джэнсон несколько часов подряд играл в нее в джунглях Мавритании. Она называлась протером и представляла собой ответ Индостана на рамми.

И поскольку Джэнсон разбирался в этой игре, его взгляд привлек молодой парень — сколько ему лет, восемнадцать, девятнадцать? — сидевший за большим столом. Остальные игроки тоже смотрели на него, кто с беспокойством, кто с восхищением.

Парень огляделся вокруг, изгибая усеянные черными точками угрей щеки в хитрую торжествующую улыбку и обнажая ровные белые зубы.

Джэнсон не просто разбирался в протере: он понял, что парень идет на максимальный риск, рассчитывая получить максимальный выигрыш. В этом они были сродни друг другу.

Через плечо парня была перекинута лента с 7-мм патронами; на груди висел пистолет-пулемет «рюгер мини-14». Более мощное автоматическое оружие — какое именно, Джэнсон не смог разглядеть — стояло прислоненное к спинке стула. Несомненно, именно к нему была пулеметная лента. Подобный набор оружия говорил о том, что парень занимает определенное положение среди своих товарищей, причем проявляется это как на службе, так и в свободное время.

Почесав костяшками пальцев по синему платку, повязанному на голове, парень пододвинул к себе всю колоду.

До Джэнсона донеслись крики: остальные игроки шумно выражали свое изумление.

И действительно, на заключительной стадии игры подобный ход был однозначно гибельным — если только игрок не был уверен в том, что сможет разом избавиться от всех карт. Но такая уверенность требовала необычайной наблюдательности и выдержки.

Игроки замерли. Даже те, кто играл за вторым, маленьким столиком, повскакивали с мест и столпились вокруг большого стола. Джэнсон отметил, что каждый вооружен автоматической винтовкой и еще по крайней мере одним пистолетом. Оружие было не новым, но ухоженным.

Парень быстро выложил одну за другой все карты в безукоризненной последовательности. Это напоминало бильярд, когда мастер отправляет в лузы шар за шаром, словно играет сам с собой. Когда парень закончил, у него на руках не осталось ни одной карты. Откинув голову назад, он ухмыльнулся. Все тринадцать карт подряд: судя по всему, его товарищи никогда не видели ничего подобного, потому что они разразились восторженными криками: злость по поводу проигрыша уступила место восхищению ловкостью, с какой им было нанесено поражение.

Простая игра. Вот он, предводитель кагамских повстанцев, мастерски играющий в протер. Окажется ли он таким же ловким в обращении с пулеметом, прислоненным к его стулу?

После новой раздачи карт Джэнсон с помощью волоконного световода пристально всмотрелся в лицо прыщавого парня. У него не осталось сомнений по поводу того, кто выиграет этот круг, если ему суждено быть сыгранным.

Он также понял, что перед ним не простые крестьяне, а опытные бойцы. Это было очевидно уже по тому, как держали они оружие. Эти люди знают, что делают. Оказавшись под огнем, имея считанные мгновения на то, чтобы собраться с мыслями, каждый из них постарается в первую очередь убить пленника. Судя по данным радиоперехватов, именно такой приказ они и получили.

Джэнсон направил объектив на молодого парня, затем снова обвел все помещение. Вот семнадцать закаленных воинов, из которых по крайней мере один обладает почти сверхъестественной наблюдательностью и выдержкой.

— Мы сидим в заднице!— Катсарис в пленочный микрофон; коротко и бесстрастно.

— Иду к тебе, — бросил Джэнсон, утягивая световод на несколько дюймов в тоннель.

Желудок сжался в маленький твердый комок.

Джэнсон выпрямился, насколько позволяла нависающая веранда. У него ныли суставы от длительного напряжения. Ему пора признаться себе в том, что он слишком стар для подобного рода экспедиции — стар лет на десять. Ну почему он выбрал для себя эту роль, самую сложную и опасную? Джэнсон пытался заверить себя, что только он один согласился бы взяться за нее, пойти на такой риск; если не он, то никто. Он также убеждал себя, что лучше всех подходит для этой роли, поскольку самый опытный из всех. Говорил себе, что так как сам разработал план операции, то сможет лучше других при необходимости внести в него изменения. Но не было ли тут замешано и тщеславие? Быть может, он хотел доказать себе, что по-прежнему в состоянии самсделать это? Или ему так отчаянно хотелось вернуть долг чести Петеру Новаку, что он взялся за дело, которое могло поставить под угрозу не только его собственную жизнь, но и жизнь самого Новака? Сомнения пролились на рассудок Джэнсона дождем игл, и ему стоило большого труда сохранить спокойствие. «Застывший, как лед, прозрачный, как вода». Это заклинание он постоянно твердил себе в течение всех долгих дней и ночей ужасов и мук, пережитых в лагере военнопленных Три-Тьен.

Катсарис стоял на том самом месте, где, как указывали чертежи, должен был находиться второй вход в подземелье — тот самый вход, существование которого делало возможным операцию.

— Вход там, где и должен быть, — пробурчал Катсарис. — Можешь поглядеть сам — вот контуры потайной двери.

— Это хорошая новость. Я люблю хорошие новости.

— Он замурован блоками из шлакобетона.

— Это плохая новость. Я ненавижу плохие новости.

— Кладка прочная. По всей вероятности, ей не больше тридцати лет. Наверное, это место часто заливало, поэтому было найдено такое решение. Впрочем, какое это имеет значение? Я знаю только то, что входа А больше не существует.

Комок в груди Джэнсона сжался еще туже. Застывший, как лед;прозрачный, как вода.

— Не беда, — постарался как можно небрежнее произнести он. — Воспользуемся обходным путем.

Но на самом деле это быланастоящая беда, и у него не былообходного пути. Джэнсон лишь знал, что командир никогда не должен показывать подчиненным свою растерянность.

Они пустились в это предприятие, основываясь на самых приблизительных данных. У них имелись сведения, подкрепленные радиоперехватами, что Петера Новака содержат в подземной тюрьме, оставшейся с колониальных времен. Отсюда следовал вывод, подкрепленный здравым смыслом, что его усиленно охраняют. Значит, единственный способ проникновения в крепость был по воздуху. Но что дальше? Джэнсон даже не рассматривал план примитивной атаки подземелья в лоб — это поставило бы под угрозу как того, кого нужно было спасти, так и тех, кто пришел ему на помощь. Осуществимым план делала только надежда на одновременность действий: заложника предстояло освободить в то самое время, когда его охрана выводилась из строя. Но теперь второго входа в подземелье больше нет. Следовательно, нет осуществимого плана.

— Пошли со мной, — шепнул Джэнсон. — Я тебе кое-что покажу.

Пока они с Катсарисом возвращались к грузовому тоннелю, его мозг лихорадочно работал. Что-то должнобыть. Постепенно эта мысль из призрачной превратилась просто в расплывчатую. И все же что-то лучше, чем ничего; надежда лучше отсутствия надежды.

Управляя световолоконной камерой, Джэнсон переместил поле зрения с солдат, сидевших за столами, на лестницу с вытертыми ступенями в глубине помещения.

— Лестница, — сказал он. — Площадка. Трубы. Бортик. — Примерно из середины площадки выступала железобетонная полка. — Дополнение недавнее. На мой взгляд, ему лет двадцать-тридцать. Оно было сделано тогда, когда здесь меняли водопровод.

— Незаметно туда не пробраться.

— И все же попробовать можно. Переход через открытое место — от площадки до бетонной полки — будет относительно быстрым, помещение наполнено табачным дымом, а эти ребята поглощены чертовски увлекательным кругом протера. Мы по-прежнему сохраним принцип одновременности действий, но только нам придется сделать главным входом наклонный тоннель.

— Это и есть твой запасный план? — выпалил Катсарис. — Да ты импровизируешь почище джаз-квинтета. Господи, Пол, это операция по освобождению заложников или джем-сессия?

— Тео! — Это была просьба о понимании.

— А какие у нас гарантии, что в подземелье перед камерой не дежурит еще один часовой?

— Любой непосредственный контакт с Петером Новаком опасен. ФОК это прекрасно понимает — заложника охраняют, но держат в изоляции от кагамских повстанцев.

— И чего они боятся? Того, что он зарежет охранника запонкой?

— Главари террористов боятся его слов, Тео. В бедной стране слова плутократа — штука очень опасная. Это гораздо более надежное средство бежать, чем напильник и веревка. Вот почему часовые держатся вместе и на удалении от пленника. Дай только заложнику возможность завязать отношения с одним из своих стражей, и кто может сказать, к каким последствиям это приведет? Помни, Тео, валовой национальный доход Ануры в расчете на душу населения меньше семисот долларов в год. Только представь себе, что бедный крестьянин-кагамец оказывается втянут в разговор с человеком, чье состояние измеряется десятками миллиардов долларов. Можешь сам прикинуть. Всем известно, что Петер Новак человек слова. Предположим, ты кагамский повстанец, и тебе предлагают сделать твою семью такой богатой, что это выходит за рамки твоей алчности. Ты обязательно задумаешься над этим предложением — такова человеческая природа. Конечно, идеологическое рвение сделает кого-то невосприимчивым к подобного рода искушению — как, например, это произошло с Халифом. Но ни один здравомыслящий командир не рискнет на это положиться. ЛПЧП — «лучше перестараться, чем пожалеть». Так что Новак под надежной охраной, но в полной изоляции. Это единственный безопасный способ.

Катсарис совершенно неожиданно улыбнулся.

— Ну хорошо, босс, жду ваших приказаний.

Оба уже перешли пределы страха; их охватило, по крайней мере на какое-то время, странное спокойствие.

Для того чтобы вынуть решетку, им пришлось приложить все силы, причем дополнительная трудность состояла в том, что сделать это требовалось бесшумно. Когда Джэнсон наконец оставив Катсариса наверху, пополз вниз, все его мышцы и суставы бурно протестовали. Он весь буквально скрипел от напряжения. И это было главным. «Беретта» в кобуре на боку, казалось, впилась ему в тело. На водостойкой краске, которой было измазано его лицо, выступили крупные капли пота, стекавшего обжигающими струйками в глаза. По своему горькому опыту Джэнсон понял, что его мышечный тонус восстанавливается далеко не так быстро, как прежде: мышцы оставались напряженными гораздо дольше — болели, когда меньше всего на свете ему было нужно бороться с физической болью. Много лет назад в разгар боя он чувствовал себя так, словно сам был оружием, бездушным автоматом, нацеленным на выполнение задания. Теперь же в нем стало слишком много человеческого. Пропитавшись потом насквозь, нейлоновый комбинезон начал прилипать к коленям, паху, подмышкам, локтям.

У него в голове мелькнула предательская мысль: а может быть, это емунужно было остаться у входа в тоннель, предоставив Катсарису спускаться вниз? Джэнсон взобрался по каменной кладке к узкому прямоугольному отверстию, через которое можно было проникнуть на верхнюю часть веранды. Это отверстие, одно из нескольких, служило для стока воды, в противном случае заливавшей бы первый этаж во время проливных дождей сезона муссонов. Протискиваясь сквозь дренажную щель шириной восемнадцать дюймов, Джэнсон поймал себя на том, что дышит с трудом. Что это, усталость? Страх? Катсарис похвалил его план. Но они оба понимали, что он солгал. В этом плане не было ничего хорошего. Просто никакого другого плана не было.

Не обращая внимания на ноющие от напряжения мышцы, Джэнсон пробрался по служебному коридору, примыкавшему к парадным покоям северного крыла. Достав фонарик, он мельком взглянул на чертежи: вниз по коридору, затем налево двадцать футов. В глубине будет дверь. Ничем не примечательная. Камень, одетый в дерево. Незаметная дверь, ведущая в глубокую шахту. Два стула по обе стороны от двери были пустыми. Часовые, привлеченные общим смятением наверху, до сих пор лежат без сознания под верандой. То же самое можно было сказать относительно пары прикрытия, просматривавшей весь коридор. Семерых долой. Осталось еще семнадцать.

Джэнсон остановился перед дверью, чувствуя, что у него участился пульс. Замку исполнилось уже несколько десятков лет, и он представлял собой скорее чистую формальность. Если злоумышленнику удалось проникнуть так далеко, запертая дверь его вряд ли остановит. Быстрое исследование подтвердило первое предположение: это действительно был кулачково-сувальдный механизм, скорее всего созданный в середине века. Джэнсону было известно, что в подобных замках используются плоские стальные прямоугольники, а не штифты, а пружины размещаются непосредственно в цилиндре, а не в корпусе замка. Он достал миниатюрную отмычку из закаленной стали, напоминающую по форме лопаточку стоматолога, но только размером чуть больше спички. Вставив изогнутый конец отмычки в замочную скважину, Джэнсон надавил на рычаг, обеспечивая максимальное усилие и при этом тонко регулируя силу нажатия. И то и другое было очень важно. Один за другим он срезал кончики сувальд. Через десять секунд со всеми сувальдами было покончено. Однако замок еще не открывался. Джэнсон вставил в скважину второй инструмент, полоску углеродистой стали, тонкую, но жесткую, и начал поворачивать ее по часовой стрелке.

Затаив дыхание, он осторожно работал обоими инструментами, и вдруг язычок убрался. Джэнсон потянул дверь на себя, на какие-то дюймы. Она легко подалась на хорошо смазанных петлях. Эти петли нельзя было не смазывать; открыв дверь, Джэнсон увидел, что она имеет в толщину 18 дюймов. Хоть генерал-губернатор и разместил подземную тюрьму прямо у себя под ногами, он постарался оградиться от малейших отголосков криков, доносившихся оттуда.

Джэнсон приоткрыл дверь еще на несколько дюймов, оставаясь в футе от входа на тот случай, если там кто-то затаился.

Медленно и очень осторожно он убедился в том, что по крайней мере ближайшая к нему часть коридора свободна. Шагнув в дверь, Джэнсон оказался у каменной лестницы с гладко стертыми от времени ступенями. Обернувшись, он изолентой заклеил бронзовый язычок замка, чтобы дверь не захлопнулась.

И начал спускаться вниз. По крайней мере, ступени были из камня, а не из скрипучего дерева. Сделав несколько шагов, он оказался перед вторым препятствием, решеткой из стальных прутьев на петлях.

В отличие от каменной двери наверху, эта уступила его инструментам легко, но далеко не так бесшумно.

Раздался отчетливый скрежет металла по камню — который не могли не услышать находившиеся внизу часовые.

Как это ни странно, они никак не отреагировали на шум. Почему? Еще одна засада? Подсадные утки — теперь уже целая стая?

В голове у Джэнсона промелькнул вихрь мыслей, но тут он уловил одно слово: theyilai.

Даже после беглого знакомства с разговорником кагамского языка он узнал это слово: «чай». Часовые кого-то ждут — того, кто принесет им чаю. Вот почему они нисколько не удивились, услышав звук. С другой стороны, если чая не будет в самое ближайшее время, у них возникнут подозрения.

Теперь Джэнсону было непосредственно видно то, на что до того он смотрел только с помощью стекловолоконной камеры. Помещение освещалось одной лампой накаливания без плафона. До него донесся приглушенный гомон возобновившихся разговоров. Карточная игра была в самом разгаре. Дым, поднимавшийся струйками по лестнице, позволял сделать вывод минимум о десяти зажженных одновременно сигаретах.

Семнадцать часовых, охраняющих одного пленника. Неудивительно, что они совершенно спокойны.

Джэнсон вспомнил молодого бойца ФОКа, чемпиона по игре в протер, предпочитающего высокие ставки, означающие катастрофу или триумф. И ничего посредине.

Теперь все решало время. Джэнсон знал, что Катсарис ждет его команды, сжимая в руке бесшумную термогранату. Обычно в подобных случаях применяются «вспышки с грохотом», но шум взрыва мог насторожить остальных солдат. А если те, кто сейчас отдыхает в казармах, вступят в дело, шансы на успех уменьшатся с призрачных до нулевых.

Катсарис и Джэнсон были вооружены пистолетами-пулеметами МП-5К компании «Хеклер и Кох», модифицированной версией весом всего 4,4 фунта, короткоствольной, со складывающимся вбок прикладом и глушителем. Магазин вмещал тридцать патронов с пулями с полым наконечником, предназначенными для ближнего боя в помещении. 9-миллилетровые пули «гидрошок» практически не рикошетировали от стен; при этом они уничтожали всю живую плоть, встреченную на своем пути, — разрывая ткани, а не просто пробивая их. Товарищи Джэнсона из «Морских львов» окрестили это оружие, обладающее скорострельностью девятьсот выстрелов в минуту, жестоким прозвищем «выметатель». Нельзя было заглушить лишь крики жертв. Но массивная каменная дверь, ведущая в коридор, обеспечит достаточную звукоизоляцию, а от следующего этажа подземелье отделяет каменная кладка толщиной в несколько футов.

Спустившись на шесть ступеней вниз, Джэнсон спрыгнул на бетонную полку шириной четыре фута. Как он и предполагал, сверху она была покрыта сплошным слоем ПХВ-труб и изолированных электрических кабелей, поэтому приземление произошло бесшумно. Пока что все идет хорошо. Солдаты сидели, уткнувшись в карты; никто не смотрел на потолок.

Прижавшись к стене, Джэнсон осторожно пополз вдоль полки; чем дальше от лестницы он будет находиться, тем неожиданнее окажется его позиция — и тем быстрее он сможет отыскать камеру, где сидит Петер Новак. В то же время его позиция для стрельбы будет далеко не идеальной; солдаты, сидящие в противоположном конце большого стола, смогут его увидеть, если внимательно всмотрятся в тень за полкой. Однако, успокоил себя он, у них нет никаких причин поднимать взгляд.

— Veda theyilai?

Чемпион по протеру, бросив карты на стол, произнес эти слова с заметным беспокойством, мельком взглянув наверх. Успел ли он что-либо заметить?

Через мгновение парень снова поднял взгляд, всматриваясь в темноту над головой. Его рука потянулась к висящему на плече «рюгеру».

Джэнсон не ошибся относительно наблюдательности парня с прыщами. У него волосы встали дыбом. Его засекли.

—Давай! -шепнул в микрофон Джэнсон и, припадая в положение для стрельбы с колена, опустил на глаза очки с поляризованными стеклами. Сняв оружие с предохранителя, он передвинул переводчик огня на автоматическую стрельбу.

Парень вскочил из-за стола, крикнув что-то по-кагамски, и выстрелил навскидку в ту сторону, где увидел Джэнсона. Пуля выбила кусок бетона в дюйме у него над головой. Вторая пуля пробила проходившую рядом трубу.

Внезапно тускло освещенное помещение наполнилось обжигающим глаза свечением и жаром. Взорвалась медленно горящая термограната: маленькое домашнее солнце, ослепившее даже тех, кто постарался отвести взгляд. Его яркость во много раз превосходила сияние дуги электросварки, а то обстоятельство, что глаза часовых привыкли к полумраку, только сделало временную слепоту еще более полной и продолжительной. Прозвучали разрозненные выстрелы, направленные в Джэнсона, но с такого угла поразить цель было очень трудно, к тому же солдаты стреляли наугад.

Сквозь практически непрозрачные стекла очков Джэнсон увидел воцарившееся смятение; кто-то пытался закрыть лицо руками, другие вслепую палили в потолок.

Однако даже случайная пуля может оказаться смертельной. Все помещение побелело в нестерпимо яркой вспышке. Джэнсон открыл ответный огонь, стреляя плотными, прицельными очередями. Опустошив один тридцатипатронный магазин, он вставил другой. Выстрелы слились в один сплошной звук.

Ему на подмогу пришел Катсарис, сбежавший по лестнице в поляризованных очках с тихо жужжащим МП-5К в руках, поливающий пулями повстанцев с другой стороны.

Через несколько секунд все было кончено. Джэнсон отметил, что лишь немногим из солдат хотя бы предоставилась возможность взглянуть в глаза своему противнику. Их безжалостно скосил обезличенный огонь из автоматического оружия, извергающего пули с частотой пятнадцать штук в секунду. Благодаря глушителям очереди из МП-5К были не только смертельными, но и неестественно тихими. Джэнсону потребовалось какое-то время, чтобы понять, что напомнил ему этот звук: шелест тасуемой колоды карт. «Смерть не должна так звучать», — мысленно сказал он себе. Это слишком тривиальное звуковое сопровождение для такого мрачного действа.

Теперь в помещении воцарилась странная тишина. Как только вернулись полумрак и тени, Джэнсон и Катсарис сняли очки. Джэнсон обратил внимание, что 40-ваттная лампочка без плафона, висящая под потолком, не пострадала. Солдатам, в отличие от нее, не так повезло. Трупы в беспорядке валялись на полу, словно пригвожденные к нему пулями с полыми наконечниками. Эти пули действовали именно так, как и было рассчитано: передавали всю свою энергию телам, в которые попадали, проникая в них на глубину несколько дюймов и останавливаясь там, уничтожая все встретившиеся на пути внутренние органы. Подойдя ближе, Джэнсон увидел, что некоторые из часовых были сражены наповал еще до того, как успели снять с предохранителя свои винтовки.

Но все ли здесь неподвижны? Присмотревшись внимательно, Джэнсон наконец кое-что заметил. Прыщавый парень, великолепно разыгравший последовательность из тринадцати карт, тот самый, кто поднял взгляд на бетонную полку, сполз со стула и лежал на полу. Его грудь была красной и липкой от крови, но рука тянулась к револьверу распростертого рядом солдата.

Джэнсон дал еще одну короткую очередь из автомата. Еще один шелест колоды жизни и смерти, и парень затих.

Подземелье, превратившееся в место бойни, наполнилось спертым, тошнотворным запахом крови и содержимого перебитых пищеварительных каналов. Джэнсону был слишком хорошо знаком этот запах: запах жизни после того, как эту жизнь отняли.

О Господи. О Боже. Это была настоящая резня, кровавое побоище.Неужели это сделал он? Неужели именно для этого он и пришел в этот мир?Джэнсону отчетливо вспомнилась фраза из его служебной характеристики, теперь приобретшая особый, издевательский смысл: неужели это действительно «у него в природе»? В голове снова мелькнул последний разговор с начальником:

—У вас нет сердца, Джэнсон. Именно поэтому вы занимаетесь тем, чем вы занимаетесь. Проклятье, именно поэтому вы это вы.

— Возможно. Но, быть может, я не тот, за кого вы меня принимаете.

— Вы говорите, что устали убивать. А я вам отвечу, что настанет день, когда вы поймете: только так вы способны ощущать себя живым.

— Что это за человек, которому необходимо убивать, чтобы ощущать себя живым!

Что он за человек?

Внезапно Джэнсон ощутил, как к горлу подступает что-то горячее и кислое. Неужели он потерял это качество? Неужели он так сильно изменился, что теперь больше не подходит для возложенной на него задачи? А может быть, он просто слишком долго был в стороне от всего этого и необходимые мозоли размягчились?

Его тошнило, но он знал, что сумеет сдержаться. Только не перед Тео, его любимым учеником. Только не во время задания. Только не сейчас. Его организм не позволит себе подобных поблажек.

В голове прозвучал спокойный увещевательный голос: в конце концов, их жертвы — это солдаты. Они сознавали, что рискуют своими жизнями. Они были членами террористического движения, захватившего в плен человека с мировой известностью и давшего торжественную клятву его казнить. Охраняя гражданское лицо, несправедливо лишенное свободы, они поставили себя на линию огня. Они поклялись Ахмаду Табари, Халифу, принести в жертвы свои жизни — и все как один сдержали свое слово. Он, Джэнсон, лишь взял то, что ему предложили.

— Пошли, — окликнул он Катсариса.

Он снова и снова мысленно повторял слова оправдания, признавая, что в них есть определенная доля справедливости, однако это не делало его терпимее к состоявшейся бойне.

Переполняющее Джэнсона отвращение было его единственным утешением. Относиться к подобному насилию с полным равнодушием было уделом террористов, экстремистов, фанатиков — всей той породы, борьбе с которой он посвятил свою жизнь, той породы, к которой он, как ему мерещилось, отчасти уже принадлежал сам. Какими бы ни были его действия, то обстоятельство, что он не мог думать о них без ужаса, свидетельствовало о том, что он еще не превратился в бездушное чудовище.

Быстро спустившись с бетонной полки, Джэнсон присоединился к Катсарису. Тот подошел к окованной железом двери, ведущей в подземную тюрьму генерал-губернатора. Джэнсон обратил внимание, что подошвы ботинок Катсариса, как и его собственных, были скользкими от крови, и поспешно отвернулся.

— Эту честь я предоставлю себе, — сказал Катсарис.

В руке он держал связку больших старинных ключей, взятую у одного из убитых охранников.

Три ключа. Три массивных запора. Наконец дверь распахнулась настежь, и Джэнсон с Катсарисом шагнули в узкий темный коридор. Воздух здесь был сырой, затхлый, пропитанный запахом человеческих нечистот и пота, прогорклых от времени и превратившихся во что-то другое. Чем дальше от тусклой лампы под потолком, освещавшей караульное помещение, тем темнее становилось в коридоре, и в конце концов Здесь уже просто нельзя было что-либо различить.

Катсарис переключил свой фонарик с инфракрасного на видимое излучение. Мощный луч света вспорол мрак.

Они остановились, вслушиваясь в тишину.

Откуда-то спереди доносилось шумное дыхание.

Узкий коридор расширился, и они увидели внутреннее устройство тюрьмы, насчитывавшей более двухсот лет. Она состояла из длинного ряда невероятно толстых железных прутьев, отстоящих всего на четыре фута от каменных стен. Через каждые восемь футов перегородка из скрепленного известью камня, отделяла очередную камеру. Здесь не было никаких окон наверху, никакого освещения. Кое-где на выступах в стене сохранились старинные керосиновые лампы, освещавшие тюрьму еще тогда, когда она использовалась по назначению.

Джэнсон поежился, представив себе ужасы минувших дней. За какие провинности люди попадали в тюрьму генерал-губернатора? Разумеется, не за простые акты насилия одного местного жителя в отношении другого: с этим, как и прежде, разбирались деревенские старейшины, правда, время от времени получавшие указания вести себя «цивилизованно». Нет, Джэнсон знал, что в подземелье колониального властелина попадали непокорные — те, кто восстал против правления чужеземцев, кто верил в то, что коренное население острова могло само распоряжаться своей судьбой, сбросив иго голландской империи.

Но вот теперь тюрьму захватили новые повстанцы, и, подобно большинству других повстанцев, решили ее не ломать, а использовать для собственных нужд. Это была горькая и неоспоримая правда: те, кто штурмовал Бастилию, со временем неизбежно нашли способ снова ее использовать.

За решеткой царил полный мрак. Катсарис посветил лучом фонарика в дальние уголки камер, и наконец они его нашли.

Человек.

Человек, не обрадовавшийся, увидев их. Прижавшись спиной к каменной стене, он дрожал от страха. Когда луч света выхватил его из темноты, он осел на пол, забился в угол, подобно объятому ужасом животному, пытающемуся исчезнуть.

— Петер Новак? — тихо спросил Джэнсон.

Человек закрыл лицо руками, словно ребенок, наивно верящий, что если он никого не видит, то и его никто не увидит.

И вдруг до Джэнсона дошло: на кого он похож, с лицом, вымазанным черной краской, в черном комбинезоне, в ботинках, оставляющих кровавые следы? На спасителя — или на убийцу?

Фонарик Катсариса застыл на съежившемся человеке, и Джэнсон разглядел неуместную в данной обстановке изящную рубашку из тонкого поплина, хрустящую не от крахмала, а от грязи и спекшейся крови.

Глубоко вздохнув, Джэнсон произнес слова, произнести которые он даже не смел надеяться.

— Мистер Новак, меня зовут Пол Джэнсон. Когда-то давно вы спасли мне жизнь. Я пришел сюда для того, чтобы вернуть вам долг.

Глава седьмая

В течение нескольких бесконечно долгих секунд мужчина оставался совершенно неподвижным. Затем он, не распрямляясь, поднял голову и посмотрел прямо на свет; Катсарис направил луч фонарика в сторону, чтобы его не ослепить.

Но ослеплен был скорее Джэнсон.

В нескольких футах перед собой он видел лицо, несчетное число раз смотревшее на него со страниц журналов и газет. Лицо человека, которого в мире любили не меньше папы римского — а в наш атеистический век, наверное, даже больше. Копна густых волос, ниспадающих на лоб, до сих пор скорее черных, чем седых. Широкие, почти азиатские скулы. Петер Новак. Человек, получивший в прошлом году Нобелевскую премию мира. Великий гуманист, каких еще не видывал свет.

Лицо Новака было до боли знакомо Джэнсону; тем сильнее он был потрясен, увидев, в каком состоянии находится президент Фонда Свободы. Под глазами темнели сине-багровые круги; взгляд, еще недавно уверенный и решительный, теперь был наполнен безотчетным ужасом. Когда Новак с тру1 дом поднялся на ноги, Джэнсон увидел, что все его тело содрогается в мелких спазмах; даже черные брови подрагивали.

Джэнсону было хорошо знакомо это состояние — состояние человека, расставшегося с надеждой. Ему было хорошо знакомо такое состояние, потому что однажды он сам испытал подобное. Бааклина.Пыльный городишко в Ливане. И похитители, в своей ненависти растерявшие все человеческое.

Он никогда не забудет антрацитовую твердость их взглядов, их сердец. Бааклина.В этом городе он должен был встретить свою смерть; никогда в жизни Джэнсон не был так в чем-либо уверен. Однако все кончилось тем, что он оказался на свободе — благодаря вмешательству Фонда Свободы. Передавали ли за него какие-нибудь деньги? Он так и не узнал. Даже после своего освобождения Джэнсон долго гадал, действительно ли его судьба была коренным образом изменена, или же это была лишь отсрочка приговора. Его чувства были совершенно иррациональными, и Джэнсон не признавался в них ни одной живой душе. Но, возможно, когда-нибудь настанет день, когда он признается в пережитом Петеру Новаку. Новак поймет, что и другим пришлось пережить то же самое, и, быть может, найдет в этом какое-то утешение. Джэнсон был в долгу перед ним. Он был обязан ему всем, что у него есть. Как и тысячи, а может быть, миллионы других людей.

Петер Новак разъезжал по всему земному шару, улаживая кровопролитные конфликты. Однако вот сейчас кто-то втянул его в один из таких конфликтов. Но этот кто-то дорого заплатит.

Джэнсон ощутил прилив внутреннего тепла к Петеру Новаку, а также лютой ненависти к тем, кто довел его до такого состояния. Большую часть своей жизни Джэнсон вынужден был скрывать свои чувства; он заслужил репутацию человека хладнокровного, выдержанного, ровного, эмоционально свободного — «машины», как его прозвали товарищи. Одним от его темперамента становилось не по себе; другим он внушал безграничное доверие. Но Джэнсон сознавал, что он не каменный; он просто научился сдерживать чувства. Он редко выказывал страх, потому что боялся слишком многого. Он не давал выхода своим чувствам, поскольку они жгли слишком горячо. Особенно после взрыва бомбы в Калиго, после потери того единственного, что составляло смысл его жизни. Любить очень трудно, когда видишь, как легко потерять то, что любишь. Верить очень трудно, узнав, как легко потерять доверие. Несколько десятилетий назад Джэнсон восхищался одним человеком, но этот человек его предал. И не только его одного — он предал все человечество.

Хелен как-то назвала его искателем. «Поиски закончены, — ответил Джэнсон. — Я нашел тебя». Он нежно поцеловал ее в лоб, в глаза, в нос, губы, шею. Но Хелен имела в виду кое-что другое: она хотела сказать, что он находился в постоянных поисках смысла, чего-то или кого-то большего, чем он сам. Кого-то похожего на Петера Новака, как теперь понимал он.

* * *

Петер Новак, или, точнее, то, что от него осталось. То, что осталось от человека, при жизни ставшего святым. Он мог бы оставаться выдающимся экономистом; до сих пор цитируются его основополагающие теоретические труды. Он мог бы оставаться Мидасом двадцать первого века, изнеженным любителем развлечений, новым воплощением Шах-Джахана — правителя Индии из династии Великих Моголов, при котором активно велось строительство оросительных каналов, были возведены блестящие архитектурные сооружения, в частности, Тадж-Махал. Но единственной целью в жизни Петера Новака было сделать наш мир лучше, чем тот был, когда сам он пришел в него, родившись во время кровавых сражений Второй мировой войны.

— Мы пришли за вами, — сказал Джэнсон.

Неуверенно оторвавшись от каменной стены, Петер Новак шагнул вперед, опуская плечи и делая глубокий вдох. Казалось, даже для того, чтобы вымолвить слово, ему требовалось приложить огромные усилия.

— Вы пришли за мной, — эхом повторил Новак.

Его голос был надтреснутым и сдавленным; наверное, он не говорил уже несколько дней.

Что с ним сделали?Негодяи сломили его тело или его дух? Тело, знал по собственному опыту Джэнсон, исцеляется гораздо быстрее. Дыхание Новака было хриплым, свидетельствующим о том, что у него пневмония, застой жидкости в легких, вызванный сырым воздухом подземелья, насыщенным спорами плесени. Но слова, которые он произнес, показались Джэнсону странными.

— Вы работаете на него,— сказал Новак. — Ну конечно. Он сказал, что остаться должен кто-то один!Он знает, что, когда я уйду с дороги, никто не сможет его остановить!

Эти слова были произнесены с настойчивостью, заменявшей разум.

— Мы работаем на вас, -заверил его Джэнсон. — Мы пришли за вами.

В беспокойно мечущихся глазах великого человека мелькнул ужас.

—Вы не сможете его остановить!

— О ком вы говорите?

— О Петере Новаке!

— Но ведь вы и есть Петер Новак.

— Ну да!Разумеется!

Вытянув руки по швам, он расправил плечи, словно дипломат на официальном приеме. Неужели он лишился рассудка?

— Мы пришли за вами, — повторил Джэнсон, пока Катсарис подбирал ключ из связки к замку в камере Петера Новака.

Наконец решетка распахнулась. Некоторое время Новак стоял, не двигаясь. Осмотрев его зрачки в поисках следов применения наркотических веществ, Джэнсон пришел к выводу, что единственным наркотиком, от которого страдал Новак, была психологическая травма пребывания в плену. Этого человека трое суток держали в кромешной темноте, несомненно, обеспечивая в достатке едой и питьем, но полностью лишив надежды.

Джэнсон узнал этот синдром, узнал симптомы травматического психоза. В том пыльном ливанском городишке он сам пережил нечто подобное. Непосвященные ждут, что заложники падут на колени, выражая признательность своим освободителям, или присоединятся к ним, чтобы сражаться плечом к плечу, как это показывают в кино. Однако в действительности так происходит крайне редко.

Бросив на Джэнсона отчаянный взгляд, Катсарис многозначительно постучал по часам. Каждая лишняя минута еще больше увеличивала риск.

— Вы сможете идти? — спросил Джэнсон, значительно резче, чем рассчитывал.

Новак ответил не сразу.

— Да, — наконец сказал он. — Думаю, смогу.

— Нам нужно немедленно уходить.

— Нет, — решительно возразил Петер Новак.

— Пожалуйста. Мы не можем терять времени.

По всей вероятности, Новак стал жертвой смятения и дезориентации, обычных для пленников, неожиданно обретших свободу. Но нет ли здесь чего-то еще? Нет ли у него стокгольмского синдрома? Не чувствует ли себя Новак обманутым своим знаменитым компасом моральных убеждений?

— Нет — я здесь не один! — прошептал он.

— О чем это вы? — оборвал его Катсарис.

— Здесь еще кто-то есть. — Новак закашлялся. — Еще один заключенный.

— Кто? — спросил Катсарис.

— Американка, — сказал Новак, махнув рукой в конец коридора. — Без нее я никуда не пойду.

— Это невозможно! — воскликнул Катсарис.

— Если мы бросим ее здесь, ее убьют. Убьют немедленно!

Взгляд гуманиста наполнился просьбой, затем приобрел властность. Прочистив горло, он облизнул потрескавшиеся губы и шумно вздохнул.

— Я не могу допустить, чтобы ее смерть легла тяжким грузом на мою совесть. — Его английский язык был аккуратным, точным, с едва уловимым венгерским акцентом. — И не хочу, чтобы она легла на вашу совесть.

Джэнсон понял, что к пленнику постепенно возвращается самообладание, он начинает приходить в себя. Пронзительный взгляд черных глаз Новака напомнил ему, что перед ним не простой человек. Этот аристократ с рождения привык повелевать миром по своему усмотрению. У него был к этому особый дар, дар, который он использовал на благо всего человечества.

Джэнсон посмотрел Новаку в глаза. Тот и не думал отводить взгляд.

— Ну а если мы не можем...

— В таком случае, вам придется оставить меня здесь.

Эти слова, произнесенные с трудом, нетвердым голосом, тем не менее не допускали возражения.

Джэнсон изумленно смотрел на стоявшего перед ним человека.

У Джэнсона на лице задергалась жилка. Новак заговорил снова:

— Сомневаюсь, что, планируя освобождение заложника, вы предусмотрели вариант с его нежеланием выходить на свободу.

Не вызывало сомнений, что мозг Новака по-прежнему работает с молниеносной быстротой. Он, не задумываясь, разыграл свой главный козырь, сразу дав понять Джэнсону, что дальнейшие переговоры бесполезны.

Джэнсон и Катсарис переглянулись.

— Тео, — тихо произнес Джэнсон, — давай ее сюда. Катсарис неохотно кивнул. И вдруг они оба застыли.

Шум.

Скрежет стали по камню.

Знакомый звук: скрип решетки, которую они сами открывали, спускаясь сюда.

Джэнсон вспомнил радостные крики солдат: theyiai.

Долгожданный гость, несущий им чай.

Джэнсон и Катсарис бегом бросились из тюрьмы в караульное помещение, залитое кровью. Послышалось позвякивание ключей, затем показался поднос — с кованым медным чайником и маленькими глиняными чашечками.

Показались руки, державшие поднос — очень маленькие. И наконец, показался и весь человек.

Не мужчина — мальчик. Совсем еще ребенок. На взгляд Джэнсона, лет восемь, не больше. Большие глаза, смуглая кожа, короткие черные волосы. Мальчик был без рубашки, в одних полосатых хлопчатобумажных шортах. Его башмаки казались слишком большими на тонких икрах, придавая ему какой-то щенячий вид. Взгляд мальчишки был прикован к следующей ступени: ему доверили очень важную задачу, и он тщательно следил за тем, куда поставить ногу. Ничего не уронить, не пролить ни капли.

Спустившись почти до самого конца лестницы, мальчишка застыл на месте. Вероятно, о том, что произошло что-то необычное, его предупредил запах — или тишина.

Подняв взгляд, он увидел перед собой жуткую картину: трупы солдат, плавающие в лужах спекшейся крови. Послышался сдавленный крик. Мальчишка непроизвольно выронил поднос. Свой драгоценный поднос. Поднос, который ему доверили. Медный круг с грохотом покатился вниз по лестнице, глиняные чашки разбились о каменные ступени, чайник выплеснул свое обжигающее содержимое мальчишке на ноги. Джэнсон как зачарованный смотрел на происходящее, разворачивавшееся перед ним словно в замедленной съемке.

Все пропадет. Все прольется. В том числе кровь.

Джэнсон знал, что именно он должен сделать. Если мальчишку не остановить, он бросится вверх по лестнице и поднимет тревогу. То, что требовалось сделать, вызывало сожаление, но было неизбежным. Другого выхода нет. В одном молниеносном движении Джэнсон вскинул свой «хеклер» и навел его на мальчишку.

Тот не отрывал от него своих широко раскрытых испуганных глаз.

Щуплый восьмилетний подросток. Невинное дитя, за которого пока что все решения принимают другие.

Не солдат. Не террорист. Не повстанец. Не имеющий отношения к ужасам гражданской войны.

Мальчишка. Вооруженный — чем? — чашкой горячего чая с мятой?

Не имеет значения. В военных учебниках есть соответствующий термин: гражданское лицо, оказавшееся вовлеченным в боевые действия. Джэнсон знал, что он должен сделать.

Но его рука отказывалась выполнить приказ мозга. Палец не нажимал на спусковой крючок.

Джэнсон стоял, застыв на месте, оцепенев так, как с ним не происходило ни разу в жизни, хотя мысли его кружились в безумном вихре. Неприятие «неизбежных жертв среди мирного населения», ставшее абсолютным, парализовало его.

Опомнившись, мальчишка развернулся и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, — назад, во двор, назад к спасению.

Однако его спасение означало для них катастрофу! Запоздалое раскаяние захлестнуло Джэнсона потоками раскаленной лавы: две секунды сентиментальности сорвали операцию.

Мальчишка поднимет тревогу. Сохранив ему жизнь, Джэнсон подписал смертный приговор Петеру Новаку. Тео Катсарису. Самому себе. И, весьма вероятно, остальным участникам операции.

Он совершил недопустимую ошибку, которой нет оправдания. По сути дела, он стал убийцей, причем на его совести больше, чем жизнь одного ребенка. Джэнсон растерянно перевел взгляд с Петера Новака на Катсариса. Один вызывал у него величайшее восхищение; второго он любил, как своего сына. Операция окончилась провалом. Сорвана случайным фактором, который он никак не брал в расчет: им самим.

Вдруг Катсарис рванулся вперед, оставляя кровавые следы; перепрыгивая через трупы, он кратчайшим путем достиг, лестницы. Наверное, мальчишка уже был на расстоянии вытянутой руки до двери в коридор, когда Катсарис сделал бесшумный выстрел ему в сердце. Даже после того, как из дула вырвалась вспышка, Катсарис остался в положении для прицельной стрельбы: левая рука обеспечивает упор правой, ноги полусогнуты и расставлены. Положение стрелка, который не может позволить себе промахнуться. Положение солдата, стреляющего в человека, который не может открыть ответный огонь, но чья жизнь сама по себе уже представляет страшнейшую угрозу.

Взгляд Джэнсона затуманился на мгновение, затем снова прояснился, и он увидел, как безжизненное тело мальчишки кубарем катится вниз по лестнице.

Наконец оно застыло на последней ступени, словно небрежно брошенная тряпичная кукла.

Шагнув вперед, Джэнсон увидел, что голова посланца лежит на подносе, который он только что нес с такой гордостью. Он почувствовал отвращение — к самому себе за то, что едва не произошло по его вине, но в то же время и к тому неизбежному, что все же случилось. Он почувствовал отвращение к бессмысленной растрате главной и единственной ценности на земле — человеческой жизни. Дереку Коллинзу и ему подобным этого никогда не понять. Именно поэтому он подал в отставку. Поняв, что принимать такие решения требуется постоянно. А ему больше не хотелось быть именно тем, кто должен был их принимать.

Катсарис бросил на него вопросительно-недоуменный взгляд: почему он оцепенел? Что на него нашло?

Джэнсона, как ни странно, тронуло то, что Катсарис смотрел на него с изумлением, а не с осуждением. Тео следовало бы разозлиться на него, как злился на себя он сам. Лишь любовь солдата к своему наставнику могла преобразовать ярость в простое удивление.

— Нам надо уходить отсюда, — сказал Джэнсон. Катсарис указал на лестницу, на путь к отступлению, обозначенный в пересмотренном плане.

Но Джэнсон, разработавший за свою жизнь огромное количество планов, знал, когда их необходимо менять ради успеха операции.

— Теперь это слишком опасно. Надо найти другой способ.

Доверяет ли ему по-прежнему Катсарис? Операция, лишившаяся командира, неминуемо приведет к катастрофе. Необходимо показать, что он остается хозяином положения.

— Но все по порядку. Сначала давай сюда эту американку.

Через две минуты Катсарис уже возился с замком еще одной железной решетки. Джэнсон и Новак стояли рядом, наблюдая за ним. Дверь открылась со стоном.

Лучик фонарика высветил спутанную прядь волос, когда-то бывших белокурыми.

— Пожалуйста, не делайте мне больно! — жалобно проскулила женщина, забиваясь в угол камеры. — Пожалуйста, не делайте мне больно!

—Мы только хотим отвести вас домой, — сказал Тео, водя по женщине пучком света, чтобы можно было оценить ее физическое состояние.

Это была Донна Хеддерман, студентка-антрополог; Джэнсон узнал ее по фотографиям. Судя по всему, после того как ФОК захватил Каменный дворец, американку тоже перевели в подземную тюрьму. Повстанцы рассудили, что двух важных пленников будет проще охранять в одном месте.

Донна Хеддерман оказалась довольно крупной женщиной с широким носом и круглыми щеками. Когда-то она была полной, и даже после семидесяти дней плена ее никак нельзя было назвать отощавшей. Подобно всем изощренным террористическим группировкам, ФОК заботился о том, чтобы пленников кормили вдоволь. Двигал им жестокий расчет. Ослабленный голодом заложник может подхватить какую-нибудь болезнь и умереть. А смерть от болезни ФОК считал бегством от своего всесилия. Умершего заложника нельзя казнить.

И все же Донне Хеддерман пришлось пройти через ад: это было очевидно по ее бледной нездоровой коже, похожей на рыбье брюхо, спутанным и грязным волосам, невидящим широко раскрытым глазам. Джэнсон видел в газетах ее фотографии. На снимках, сделанных в счастливом прошлом, она была пухлой и сияющей, похожей на херувима. Во всех статьях, рассказывавших про ее похищение, повторялся эпитет «неунывающая». Но несколько недель заключения оставили все это в прошлом. В обращении ФОКа Хеддерман была совершенно безосновательно названа агентом американских разведслужб; на самом же деле она, наоборот, придерживалась левых взглядов, что полностью исключало такую возможность. Особые сострадания вызывала у нее трагедия Кагамы, но ФОК презрительно насмехался над состраданием как над чувством, чуждым истинному революционеру. Сострадание является препятствием распространения страха, а страх был именно тем, чего добивался Халиф.

Длительное молчание.

— На кого вы работаете? — наконец дрожащим голосом спросила Хеддерман.

— Мы работаем на господина Новака, — объяснил Джэнсон, указав взглядом на гуманиста.

Новак, поколебавшись, кивнул.

— Да, — подтвердил он. — Это наши друзья.

С трудом поднявшись на ноги, Донна Хеддерман заковыляла к открытой решетке. Щиколотки у нее распухли от водянки, поэтому она передвигалась с большим трудом.

Джэнсон повернулся к Катсарису.

— Есть еще один вариант, и при данных обстоятельствах он кажется мне лучшим. Но для этого нам потребуется объединить свои усилия. У нас есть по унции пластида. Нам понадобится вся взрывчатка.

В стандартное снаряжение спецназовца, которому предстояло действовать в непредвиденной обстановке, входила тонкая полоска пластида с детонатором.

Посмотрев ему в глаза, Катсарис кивнул. Уверенный тон Джэнсона успокоил его. Джэнсон не потерял хватку. А если и потерял, то это была лишь минутная слабость. Джэнсон оставался Джэнсоном.

— Керосиновые фонари, — объяснил Джэнсон, показывая на древние светильники в нишах. — До того как сюда провели электричество, они были основным источником света. В резиденции генерал-губернатора должен быть резервуар для керосина, где-то под землей, но наполняющийся с поверхности. А горючего требовалось много.

— Возможно, его выломали, — возразил Катсарис. — Или залили бетоном.

— Возможно. Однако гораздо вероятнее, что бак просто бросили ржаветь под землей. Места в подвалах много.

— Это точно. Но как мы его найдем?

— Судя по чертежам, резервуар находится приблизительно в двухстах метрах от северо-западной стены. Сначала я не понял, для чего он, но теперь все становится ясно.

— Далековато, — заметил Катсарис. — У женщины хватит сил?

Донна Хеддерман стояла, крепко вцепившись в железные прутья; несомненно, длительная неподвижность ослабила ее мышцы, а ее до сих пор внушительный вес давил на них непосильной нагрузкой.

Посмотрев на нее, Новак отвел взгляд. Джэнсон понял, какие отношения завязались между двумя перепуганными пленниками, которые, судя по всему, не имели возможности видеть друг друга, но общались между собой, шепча в трубы, выстукивая сообщения азбукой Морзе по прутьям решетки или царапая записки копотью на клочках бумаги или тряпья.

— Тео, сбегай, посмотри, что к чему. Если найдешь резервуар, дай знать, и я приведу остальных.

Прошло три минуты, прежде чем в наушнике послышался торжествующий голос Катсариса:

— Нашел!

Джэнсон взглянул на часы: тянуть время дальше становится опасно. Когда придет следующая смена часовых? Когда снова послышится скрежет стальной решетки по каменной площадке лестницы?

Он провел Петера Новака и Донну Хеддерман по сырому подземному коридору, ведущему к старому баку с керосином. Хеддерман всю дорогу опиралась ему на плечо, но даже так ее движения были медленными и мучительными. Сам Джэнсон ни за что бы не выбрал себе такие карты; однако приходилось играть с тем, что ему сдали.

К резервуару, судя по всему, давно не использовавшемуся, вела железная дверь со свинцовыми бортиками для обеспечения герметичности.

— Времени у нас нет, — сказал Джэнсон. — Давай вышибем эту чертову штуковину ногой. Петли проржавели, надо им только немного помочь.

Он с разбегу бросился на дверь, в последний момент вскидывая ногу. Если железная дверь не поддастся, от удара у него заноют кости. Но дверь поддалась, рухнув на землю в облаке ржавой пыли.

Джэнсон закашлялся.

— Давай свой пластид, — приказал он.

Он подошел к тому, что когда-то представляло собой бак для хранения керосина. Помещение, обшитое медью, по-прежнему было пропитано маслянистым запахом. Заливное отверстие оказалось почти полностью скрыто затвердевшим дегтем, покрывшим стенки, — осадками неочищенного керосина, скопившимися за долгие годы.

Постучав прикладом «хокклера» по стенке, Джэнсон услышал гулкий звон медной изолирующей прокладки. Вот оно. Резервуар, наверное, возвышается над булыжником фута на четыре, если только со временем он не врос в землю.

Катсарис прилепил мягкую массу цвета слоновой кости, размером с пластинку жевательной резинки, вокруг проржавевшего железного клапана и вжал в нее двужильный серебристый проводок, тонкий, словно волос. Другой конец проводка он присоединил к маленькой круглой литиевой батарейке, внешне похожей на те, что используются в часах и слуховых аппаратах. Батарейка повисла, натянув проводок, и Катсарис решил просто прилепить ее к пластиду.

Тем временем Джэнсон, достав свою полоску пластида, осмотрел бак, ища наилучшее место для второго заряда. Для достижения желаемого результата очень важно разместить взрывчатку там, где нужно; права на ошибку не было. До сих пор их защищала звукопоглощающая толща камня, отделявшая подземелье от северного крыла крепости. Несмотря на произошедшее здесь побоище, звуки услышали только те, кто стал его жертвами. Однако уйти бесшумно не представлялось возможным. И действительно, грохот взрыва практически мгновенно разнесется по всему Каменному дворцу, разбудив всех, кто находится в его стенах. У повстанцев не будет сомнений по поводу того, где именно произошел взрыв, куда направлять солдат. Путь к бегству должен быть беспрепятственным, в противном случае все усилия будут потрачены впустую.

В конце концов Джэнсон решил прилепить свою унцию пластида в угол стены, там, где она сходилась с покрытой медью стенкой бака, в трех футах над зарядом Катсариса.

Мягкая масса упала вниз, но Джэнсон успел поймать ее в воздухе. Пластид не желал приклеиваться к маслянистой поверхности.

И что дальше? Достав нож, Джэнсон принялся соскабливать черный деготь с железной стенки бака. Лезвие скоро затупилось, но, направив луч фонарика, Джэнсон увидел полоску сверкающего металла.

Он прижал к ней пластид неиспачканной стороной. Желтоватая масса прилипла, но как-то неуверенно, словно готовая вот-вот сорваться.

— Назад! — приказал Джэнсон.

Они с Катсарисом выбежали из помещения; в дверях Джэнсон оглянулся, убеждаясь, что пластид на месте. Завернув за угол коридора, где их ждали освобожденные заложники, они разом включили дистанционные устройства, управлявшие по радио взрывателями.

Взрыв был оглушительно громким, ревущим, раскатистым, словно тысячи мощных низкочастотных динамиков загудели разом, заведенные обратной связью. Ударная волна прошлась по человеческой плоти, заставив содрогнуться даже глаза. В коридор хлынул белый дым, принесший с собой знакомый горьковатый привкус пластида — но также кое-что еще: солоноватый запах морского ветра. Дорога за пределы крепости была открыта.

Но удастся ли им ею воспользоваться?

Глава восьмая

Сколько времени потребуется повстанцам на то, чтобы опомниться? Сто двадцать секунд? Меньше? Сколько часовых сейчас на постах? Сколько солдат находится в крепости?

Все это станет ясно в самое ближайшее время.

От мощного взрыва обвалился участок толстой кирпичной стены; повсюду были разбросаны куски искореженного металла. Фонарик Катсариса подтвердил то, что обещал влажный морской ветерок: брешь была достаточно широкой, чтобы выбраться из крепости, подсаживая друг друга. Первым пошел Катсарис; последним должен был идти Джэнсон. Вдвоем они должны были помочь ослабленным пленникам перелезть через груду камней.

Ровно через восемьдесят секунд все четверо оказались за пределами крепости. Ветер с моря усиливался, ночное небо посветлело; облачный покров постепенно растягивался. Появились звезды и тонкая полоска луны.

Но времени наслаждаться ночным пейзажем не было. Пленникам удалось выбраться из тюрьмы, но до свободы еще было далеко.

Очень далеко.

Джэнсон остановился у стены из известняка, определяя свое местонахождение. Соленый ветер, дохнув ему в лицо, очистил ноздри от цепкого запаха крови и от более слабого животного зловония немытых тел заложников.

Непосредственно под стеной было в определенном отношении безопаснее, чем на некотором расстоянии от нее. Джэнсон успел заметить, что на укрепления, обращенные к морю, высыпали вооруженные люди. Кто-то уже суетился у тяжелых орудий. Именно для этой цели и была сооружена крепость — для того, чтобы отражать нападение фрегатов и корветов соперничающих колониальных империй. Чем дальше беглецы отойдут от стен, тем более уязвимым станет их положение.

— Вы сможете бежать? — спросил Джэнсон, обращаясь к Новаку.

— Долго?

— Нет, совсем немного, — заверил его Джэнсон.

— Сделаю все, что в моих силах, черт побери, — решительно стиснул зубы миллиардер.

Ему уже перевалило за шестьдесят, он пробыл какое-то время в подземной тюрьме, но у него была несгибаемая воля. Джэнсон успокоился, увидев его железную решимость. Но относительно Донны Хеддерман такой уверенности не возникало. На его взгляд, американка принадлежала к женщинам, готовым в любую минуту разразиться истерикой. И она была слишком грузной, чтобы тащить ее на плече. Джэнсон взял ее за руку.

— Послушайте, — сказал он, — никто не просит вас делать невозможное. Понятно?

Она всхлипнула, отводя взгляд. Коммандос с лицом, вымазанным черной краской, — не самое приятное зрелище.

— Я хочу, чтобы вы полностью собрались, хорошо? — Джэнсон указал на каменистый склон, в пятидесяти футах от стены обрывавшийся отвесной скалой. Скалу ограждал невысокий заборчик, выкрашенный облупившейся белой краской, — не столько преграда, сколько простое обозначение. — Мы побежим вон туда.

Оберегая ее чувства, он не стал вдаваться в подробности относительно того, что предстояло сделать дальше. Не сказал, что им придется спуститься со скалы, скользнуть восемьдесят метров вниз по веревкам в катер, качающийся на пенистых волнах.

Катсарис и Новак быстро побежали по каменистому склону; Джэнсон последовал за ними, таща стонущую американку.

В сером ночном полумраке скала казалась краем света. Белая каменная глыба, а за ней пустота, полная и абсолютная.

И эта пустота как раз была их целью — более того, единственной надеждой на спасение.

Если они успеют до нее добраться.

— Ищи якорь! — окликнул Катсариса Джэнсон.

Скала была сложена в основном из гнейса, прочной горной породы, под действием ветра и воды сморщившейся острыми складками. У самого нависающего козырька имелось два удобных каменных выступа. Воспользоваться одним из них будет безопаснее и быстрее, чем вбивать костыли в расселины скалы. Сложив веревку вдвое, Катсарис ловко и умело накинул петлю на каменный выступ, а затем завязал на концах скользящую петлю, зафиксированную узлом. Если одна из веревок лопнет — например, перетершись о камень или перебитая шальной пулей, — останется вторая. Джэнсон специально выбрал шпагат толщиной 9,4 мм, достаточно эластичный, чтобы обеспечить плавный спуск. В сложенном виде он занимал совсем немного места, но при этом отличался большой прочностью.

Пока Катсарис закреплял веревки на якоре, Джэнсон быстро усадил Новака в нейлоновую альпинистскую упряжь, надежно застегнув ножные обхваты и поясной ремень. Спуск будет неуправляемым: всю работу возьмут на себя не люди, а снаряжение. А снаряжение было не ахти каким: пришлось довольствоваться тем, что можно было легко носить с собой. Движение будет замедлять спусковая восьмерка — простое приспособление, представляющее собой кусок полированной стали размером с человеческую руку с двумя кольцами на концах центрального стержня. Одно кольцо большое, другое маленькое. Никаких движущихся деталей. Собирается легко и быстро.

Пропустив сложенную бухтой веревку в большое кольцо, Катсарис обмотал ее вокруг стержня, а затем карабином пристегнул маленькое кольцо к упряжи, надетой на Петера Новака. Устройство примитивное, но оно обеспечит достаточное трение для замедления спуска.

Появившийся на караульной вышке в углу стены часовой дал длинную прицельную очередь в сторону скалы.

Их заметили.

—Господи, Джэнсон, поторопись! — крикнул Катсарис. Но он сможет выиграть немного времени — минуту, может быть, меньше.

Отстегнув от пояса шоковую гранату, Джэнсон швырнул ее в вышку. Описав в воздухе дугу, граната залетела прямо в будку часового.

Одновременно Джэнсон сбросил веревку вниз. Чем быстрее Новак спустится со скалы, тем скорее он окажется в безопасности: альпинистская веревка — его единственный шанс.

К несчастью, часовой-кагамец на вышке отличался ловкостью и мастерством: за считанные мгновения он подобрал гранату и отбросил ее от себя. Она взорвалась высоко в воздухе, осветив словно прожектором четверку на краю обрыва.

— И что дальше? — спросил Новак. — Я не скалолаз.

— Прыгайте, — приказал ему Катсарис. — Живо!

—Да вы сума сошли!-воскликнул Новак, в ужасе пятясь от черной бездны, открывавшейся внизу.

Быстро подхватив великого гуманиста, Катсарис сбросил его со скалы, следя за тем, чтобы самому не свалиться следом.

Это было жестоко. Но другого выхода не было. Новак был не в том состоянии, чтобы прослушать и усвоить самые элементарные наставления; единственной надеждой для него было регулируемое падение. А нависающий козырек обеспечивал то, что он будет оставаться на безопасном расстоянии от поверхности скалы.

Джэнсон услышал равномерный шелест веревки, скользящей через спусковое устройство. Новак благополучно опустится на омываемые прибоем камни. Теперь его надежно закрывала нависающая скала, защищая от стрелков на стенах крепости. Пули пролетали над ним; ни одна из них не могла его задеть. Он ничего не должен был делать. За него работала сила притяжения.

Остальное сделает отряд прикрытия, ожидающий в катере у основания скалы.

Отвесный обрыв защищал крепость от нападения с моря, а рифы и отмели не позволяли боевым кораблям подойти слишком близко. Место для нее было выбрано очень хорошо. И сейчас эти же самые факторы были на руку беглецам.

Петер Новак был почти уже дома.

Но остальным до спасения было еще далеко.

Джэнсон и Катсарис могли без особого труда спуститься со скалы по веревкам. Но как быть с Донной Хеддерман? У них не было запасной упряжи и спускового устройства. Джэнсон и Катсарис молча переглянулись: не обмолвившись ни единым словом, они пришли к согласию относительно плана, толкнуть на который их могло только полное отчаяние.

Катсарис накинул петлю на второй каменный выступ. Выражение его лица красноречиво говорило: «Черт бы побрал эту американку!» Однако не было и речи о том, чтобы бросить ее.

Автоматная очередь обдала их дождем осколков.

Времени нет.

Все больше и больше солдат поливали ураганным огнем край обрыва. Скоро их пули начнут попадать в цель.

Как далеко от беглецов падают пули? Достаточно близко для того, чтобы доставлять беспокойство, но не настолько, чтобы быть смертельными. Несомненно, прицелиться точнее мешали темнота и туман, ибо выстрелы делались в основном наугад, а на таком расстоянии этого недостаточно для того, чтобы поразить жертву наверняка. Правда, повстанцы компенсировали отсутствие точности шквалом огня. Затрещали новые очереди. Сколько еще времени пройдет, прежде чем пули найдут цель?

— Обвязывайся, — приказал Катсарису Джэнсон.

Сам он тем временем торопливо надел на женщину то, что должно было стать его собственной упряжью, туго затянув обхваты на ее пышных бедрах и талии, и быстро накинул петлю на спусковое устройство. Весьма невежливый толчок, и Донна Хеддерман полетела вниз.

Таким образом, сам Джэнсон остался и без упряжи, и без спускового устройства. Повернувшись лицом к якорю, закрепленному Катсарисом, он сел на веревку верхом, обмотав ее вокруг левой ягодицы, пропустив по бедру, вверх через грудь и правое плечо, а затем вниз по спине к левой руке. Таким образом, веревка обвила его торс двойной петлей. Он будет вытравливать ее правой рукой, левой регулируя скорость спуска. Отводя веревку ладонью от спины, он будет ускорять движение; обвивая ее вокруг бедра — замедляться. Одежда из нейлоновой ткани в какой-то степени защитит его от ожогов при трении. И все же Джэнсон не тешил себя иллюзиями. Один раз, на тренировке, ему уже приходилось спускаться таким образом; это было очень болезненно.

— От этого будет какой-то толк? — недоверчиво спросил Катсарис.

— Разумеется, — ответил Джэнсон. — Я уже делал так.

«И надеюсь, больше мне никогда не придется проделывать это», — мысленно добавил он.

Новые автоматные очереди полили скалу свинцовым градом. Большой камень, лежавший в каких-то дюймах от ноги Джэнсона, буквально взорвался, брызнув ему в лицо жалящими осколками. Времени больше нет.

— Я застряла!— вдруг донесся жалобный крик Донны Хеддерман футов с тридцати ниже обрыва.

— Спускаемся к вам, — крикнул ей Джэнсон.

Они с Катсарисом спрыгнули с карниза и стали спускаться вниз, согнувшись в поясе и вытянув ноги перпендикулярно склону, «идя» по нему, когда появлялась такая возможность. Для Джэнсона спуск явился мучительным испытанием. Нейлон, несмотря на прочность, не защищал его от впившейся в тело веревки. Единственным способом уменьшить давление было увеличение нагрузки на его и без того ноющие мышцы.

— Помогите!

Дрожащий женский голос отражался от каменной поверхности.

Преодолев около трети спуска, они обнаружили Донну Хеддерман и сразу же поняли, что произошло. Ее длинные распущенные волосы запутались в петле спускового устройства. Они должны были предусмотреть такую возможность. Достав нож, Катсарис, оттолкнувшись ногой от скалы, приблизился к американке. Та испустила душераздирающий вопль. Взмахнув ножом, Катсарис отсек запутавшуюся прядь. Но оставались и другие, и подобное могло повториться. Высвободив вторую руку, Катсарис закрепил блокирующее устройство, часть упряжи, на которую он намотал веревку, не позволяя ей скользить дальше.

— Потерпите немного, — сказал он.

Подтянувшись вплотную к Донне Хеддерман, он принялся отрезать ей одну за другой пряди волос, не обращая внимания на громкие негодующие крики. В итоге получилась прическа, безобразная с точки зрения парикмахерского искусства, но идеальная для безопасности.

Стиснув зубы, Джэнсон с трудом скользил вниз, изо всех сил стараясь не отставать от остальных. Веревка то обвивала удавом грудь, сдавливая дыхание, то впивалась в теряющие упругость мышцы. Спуск без страховочного устройства, пришел он к выводу, это также естественно, как роды. И то и другое роднила невыносимая боль. Руки ныли от постоянного напряжения; однако Джэнсон понимал, что, если выпустить веревку, ничего не останется между ним и скалами внизу.

Надо продержаться еще совсем чуть-чуть. Джэнсон твердил себе, как заклинание, что у основания скалы их ждут остальные члены команды, в сверхлегком жестком непотопляемом катере, доставленном на борту «БА-609». Боевые товарищи полны сил и готовы действовать. В их руках Джэнсон, Катсарис и освобожденные заложники будут в безопасности. Если только им удастся до них добраться.

Застывший, как лед, прозрачный, как вода.

Секунды тянулись часами. Джэнсон слышал, как члены отряда прикрытия высвободили Петера Новака из упряжи и перенесли его на катер.

Времени оставалось в обрез. Даже если у преследователей и остаются какие-то сомнения по поводу того, куда скрылись беглецы, закрепленные на каменных выступах веревки откроют последнюю тайну. А если в течение ближайших минут эти веревки перерезать, трое беглецов нырнут навстречу смерти. Их союзники — темнота и туман; а время — их самый страшный враг.

Единственная надежда на спасение заключалась в быстроте — как можно скорее спуститься вниз и сесть в катер.

Сколько времени прошло? Сорок секунд? Пятьдесят? Минута?

В то самое мгновение, когда усталость мышц достигла предела, Джэнсон ощутил, как его подхватывают сильные руки. Только тут он отпустил веревку, превратившуюся в орудие пытки. Усаживаясь в плоскодонный катер, он огляделся вокруг. Все шестеро на месте: он сам, Новак, Хеддерман, Катсарис, Андрессен, Гонвана. Хэнесси ждет за штурвалом «БА-609».

Взревел двигатель, и катер — «Си форс 490» — понесся прочь от скал, отдаляясь от берега на юг на полмили, чтобы затем скрыться на затянутых пеленой тумана морских просторах. Плохая видимость затрудняла обнаружение катера, а курс был выбран с таким расчетом, чтобы держаться подальше от артиллерии повстанцев.

— Все на месте, — сообщил по рации Андрессен, предупреждая Хэнесси. — Плюс один гость.

Несколько пуль плюхнулись в воду в стороне от катера. Эти выстрелы были сделаны от отчаяния, для очистки совести. Однако и такие шальные посланцы смерти иногда могут достичь тех же самых результатов, что и прицельно выпущенные пули.

Лишь когда катер отошел от берега на полмили, шум повстанцев перестал быть слышен; вне всякого сомнения, кагамцы продолжали стрелять, просто от безнадежного отчаяния, но звуки выстрелов терялись среди гула беспокойного океана.

«Си форс» взлетал вверх и падал вниз в ритме с волнами; мощный двигатель работал на пределе, борясь со вздымаемыми муссоном валами. Когда анурский берег растаял в тумане, у Джэнсона мелькнула мысль, насколько же убогое у них суденышко, крошечная посудина из металла и резины, несущаяся по бескрайнему, пустынному морю. Однако для тех, кого беспокоили судьбы человечества, его груз имел огромное значение.

Петер Новак смотрел туда, куда летел катер. По его упрямо стиснутым зубам Джэнсон заключил, что он постепенно приходит в себя, обретает былую уверенность. Однако лицо Новака оставалось непроницаемым; его мысли были где-то далеко. На его волосах и лице блестели капельки морской пены; дорогая сорочка промокла насквозь от соленой воды. Время от времени он проводил рукой по жесткой щетине волос.

Сжавшись в комок, Хеддерман прятала лицо в руках. Джэнсон понимал, что ей потребуется очень много времени, чтобы залечить душевные раны. Пленники попали в когти ФОКа при радикально противоположных обстоятельствах; их поведение резко контрастировало.

Люди Джэнсона тоже молчали, отдавшись собственным мыслям, повторяя последние стадии операции.

Вышлют ли повстанцы погоню? Такая возможность существовала, хотя это было маловероятно. Для тех, кто не знаком с азами скалолазания, Адамова гора представляет серьезное препятствие.

Шестеро человек в лодке услышали урчание турбин задолго до того, как увидели самолет. До него оставалось еще четверть мили водной глади. Сверившись с часами, Андрессен выжал до отказа ручку газа. Время поджимало; операция по освобождению заложников длилась дольше намеченного. Утлое суденышко качалось на волнах, словно пробка, пока мощный подвесной мотор пытался двигать его по прямой линии. Наконец впереди показался гидросамолет. Он плавал на самонадувном резиновом плотике. От воздушных вихрей, создаваемых лопастями, вокруг него бурлила вода. Хэнесси, которому предстояло пилотировать самолет обратно, пока Гонвана будет отдыхать, прогревал двигатели.

Первые отсветы нового дня, розовой полоской озарившие горизонт на востоке, обрисовали черный матовый фюзеляж. Через несколько минут полоска расплылась и стала ярче, став похожей на дугу электросварки, если смотреть на нее сквозь сжатые пальцы. Солнце поднималось на почти безоблачное небо. Темно-фиолетовый цвет быстро посветлел до ослепительной лазури. Рассвет над Индийским океаном. Первый рассвет за несколько суток, который видел Петер Новак.

Открыв окошко кабины, Хэнесси окликнул Джэнсона.

— Эй, а что это за женщина? — напряженным голосом произнес он.

— Тебе не приходилось слышать о Донне Хеддерман?

— Мария, матерь Божья! Джэнсон, мы планировали освободить только одногозаложника. В самолете нет места для еще одного человека. Черт возьми, у нас и так горючее на пределе. Если взять лишние сто фунтов груза, мы не сможем дотянуть до места назначения.

— Я все понимаю.

— Не сомневаюсь. Ты же сам разработал этот план, черт побери. Так что давай мне запасной аэродром.

Джэнсон покачал головой.

— Поблизости нет ни одного безопасного места, так что запасного аэродрома не будет.

— И что нам делать в соответствии с твоим планом? — крикнул Хэнесси.

— Я остаюсь, — ответил Джэнсон. — В катере горючего достаточно, чтобы дотянуть до Шри-Ланки. — Хэнесси изумленно поднял брови, и Джэнсон добавил: — На минимальной скорости, используя попутные течения. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

— На Шри-Ланке небезопасно. Проклятье, ты сам только что это сказал.

— Я сказал, небезопасно для Новака. А со мной там ничего не случится. Я подготовил варианты отступления — на всякий случай.

Он лгал лишь наполовину. Его план действительно оказался осуществимым; но такой оборот событий он не предусмотрел.

Донну Хеддерман, задыхающуюся и отплевывающуюся, подняли на борт самолета. Лицо у нее раскраснелось, одежда промокла от соленых брызг.

— Мистер Джэнсон! — Голос венгра прозвучал звонко и отчетливо, перекрывая гул двигателей. — Вы очень мужественный человек. Я вами восхищаюсь, а в моих устах, поверьте, подобное признание значит немало. — Он пожал Джэнсону руку. — Я этого никогда не забуду.

Склонив голову, Джэнсон взглянул прямо в карие глаза Петера Новака.

— Пожалуйста, забудьте. Я настоятельно прошу вас забыть обо всем — в интересах безопасности как меня самого, так и моих друзей.

Это был ответ профессионала. А Джэнсон был профессионал.

Последовала долгая пауза.

— Вы отличный человек, — наконец произнес гуманист.

Катсарис помог ему подняться по трапу в самолет, затем вернулся в катер.

— Остаюсь я. Ты летишь.

— Нет, друг, — ответил Джэнсон.

— Пожалуйста, — не сдавался Катсарис. — Ты нужен там. Кто руководит операцией? Вдруг возникнут какие-либо осложнения?

— Теперь уже не может быть никаких осложнений, — решительно заявил Джэнсон. — Новак в надежных руках.

— Сто миль в открытом море на таком суденышке — это не шутка, — каменным голосом произнес Катсарис.

— Ты хочешь сказать, я слишком стар для небольшой морской прогулки?

Не улыбнувшись, Катсарис покачал головой.

— Пол, пожалуйста, остаться должен я.

Его черные волосы сверкнули в предрассветных лучах.

— Черт побери, нет!-поддавшись приступу ярости, воскликнул Джэнсон. — Моя вина, мой просчет, моя ошибка. Никто из вас не может рисковать вместо меня. Разговор окончен.

Это было делом чести — или того, что считалось честью в сумрачном мире спецназа. Сглотнув комок в горле, Катсарис отправился выполнять приказ. Однако ему не удалось стереть с лица выражение беспокойства.

Джэнсон сбавил обороты двигателя катера: максимально эффективного расхода горючего можно добиться только на умеренных скоростях. Затем он по компасу, встроенному в циферблат часов, определил, в каком направлении ему нужно двигаться.

Потребуется от трех до четырех часов, чтобы добраться до прибрежных низин на юго-восточной оконечности Шри-Ланки. А там он уже сможет связаться с теми, кто без промедления доставит его в международный аэропорт Коломбо — если только, конечно, Юго-Восток снова не попал в руки «Тигров освобождения Тамил-Илама». Разумеется, это был далеко не идеальный выход, но, опять же, лучший из возможных.

Джэнсон проводил взглядом маленький каплевидный самолет, поднявшийся в воздух, описавший петлю и начавший набор высоты, чтобы воспользоваться попутными ветрами, которые облегчат возвращение на Кэтчолл.

Вскоре матовый фюзеляж практически растворился в яснрй лазури утреннего неба. Не отрывая взгляда от удаляющегося самолета, Джэнсон ощутил нарастающее спокойствие и облегчение.

Он позволил себе мгновение гордости. Вопреки всему, операция увенчалась триумфом. Петер Новак на свободе. Кровожадные фанатики лишились своего знатного пленника, и теперь их ждет одно унижение. Откинувшись на корму, Джэнсон смотрел, как самолет поднимается все выше и выше. Плавные движения в трех плоскостях придавали летательному аппарату сходство с живым существом, с кружащим в воздухе насекомым.

Подход с моря к юго-восточному побережью Шри-Ланки на маленьком катере потребует особого внимания; появляющиеся время от времени песчаные отмели в этих водах создают препятствия для судоходства. Но из Коломбо есть прямой авиарейс в Бомбей, а оттуда уже можно будет лететь домой, в Штаты. Джэнсон заучил наизусть личный номер Марты Ланг, и то же самое сделал Катсарис; они смогут связаться с ней, где бы она ни находилась. Хотя на катере необходимые для этого средства спутниковой связи отсутствовали, Джэнсон не сомневался, что Катсарис, принявший на себя командование, уже в ближайшие минуты известит помощницу Новака об успешном завершении операции. Джэнсон надеялся сделать это сообщение лично, но Катсарис заслужил это право не меньше его. Только благодаря Катсарйсу, вопреки всему, была одержана такая впечатляющая победа.

Если Джэнсон что-нибудь понимал в Фонде Свободы, к моменту возвращения «БА-609» на Кэтчолл самолет будет ждать уже целая воздушная флотилия. Он следил за крохотной точкой, упорно карабкавшейся вверх.

И вдруг — нет! не может быть, это была лишь игра света! — Джэнсон увидел вспышку, ослепительное пятно и огненный хвост взрыва в воздухе. Белое пламя на мгновение озарило сереющий небосвод, и затем сразу же последовала вторая вспышка, желто-оранжевый взрыв бензобаков. Обломки фюзеляжа, кружась в воздухе, полетели вниз.

Нет! О господи, нет!

Джэнсон словно оцепенел. Закрыв глаза, он снова открыл их: не привиделось ли ему случившееся?

Оторванные лопасти винта, лениво вращаясь, рухнули в море.

Боже милосердный!

Подобной катастрофы Джэнсон еще не видел. Сердце стиснула острая боль, сильнее, сильнее. Тео. Тео Катсарис, самый близкий человек на земле, почти сын. Тот, кто любил его, кого любил он. «Разреши мне остаться», — упрашивал его Тео, — а он отказал ему, из тщеславия, из ложной гордости.

Его нет в живых. Он сгорел у него на глазах.

Перед мысленным взором Джэнсона калейдоскопом мелькнули лица остальных. Молчаливый, невозмутимый Мануэль Гонвана. Андрессен: преданный, доскональный, надежный, мягкий — которого мало кто мог оценить по достоинству, поскольку он был начисто лишен честолюбия. Шон Хэнесси, которого он вырвал из английской тюрьмы, подписав ему этим смертный приговор. И Донна Хеддерман — невезучая американка, поборница добра.

Все они погибли. Погибли из-за него.

И Петер Новак. Величайший гуманист нового тысячелетия. Гигант среди людей. Миротворец. Тот, кто однажды спас Джэнсону жизнь. Цель всей операции.

Погиб.

Сгорел заживо на высоте три тысячи футов над Индийским океаном.

Народившийся день превратил немыслимый триумф в кошмар.

И Джэнсон знал, что это не несчастный случай, не отказ двигателей. Об этом безошибочно сообщил сдвоенный взрыв — вспышка, на какие-то мгновения предшествовавшая взрыву баков с горючим. Случившееся было результатом тщательно спланированного злого умысла. И следствием этого злого умысла была гибель четверых людей, лучших из всех, кого знал Джэнсон, а также лучшего человека на целом свете.

Проклятие, но что произошло? Кто мог составить этот дьявольский план? Когда это произошло?

И почему? Во имя всего святого, почему?

Джэнсон обессиленно опустился на дно катера, парализованный горем, отчаянием, яростью; на мгновение здесь, в открытом море, ему показалось, что он находится в склепе и на его грудь давит невыносимая тяжесть. Он с трудом мог дышать. Кровь, текущая по его жилам, словно свернулась. Вздымающееся море манило, обещая вечное забвение. Муки и страдания были просто нестерпимыми, и Джэнсон знал, как положить им конец.

Но это не выход.

Он без колебания отдал бы жизнь за своих друзей. Теперь Джэнсон понимал это как никогда остро.

Но это не выход.

В живых остался он один.

И где-то в уголке его сознания заработал четкий, слаженный механизм, питаемый ледяной яростью. Он вступил в борьбу с религиозными фанатиками, чтобы столкнуться с гораздо более дьявольской силой. Бешеный гнев заморозил его душу криогенным холодом. Таким чувствам, как злость и горе, пришлось отступить перед чем-то могучим, неудержимым — неистовой жаждой возмездия. И именно это чувство не позволило Джэнсону поддаться остальным. Он один остался в живых — остался для того, чтобы узнать, что же произошло.

И почему.

Часть вторая

Глава девятая

Вашингтон, округ Колумбия

— В первую очередь мы должны помнить о соображениях секретности, — объявил собравшимся в зале представитель разведывательного управления министерства обороны. Широкоплечий, мускулистый, с густыми черными бровями, он производил впечатление человека, привыкшего к физическому труду; на самом деле Дуглас Олбрайт работал исключительно головой. Он защитил докторскую диссертацию по сравнительной политике и еще одну по основам теории игр. — Секретность является приоритетом номер один, номер два и номер три. И тут не должно оставаться никаких неясностей.

Впрочем, никаких неясностей и не могло быть, ибо соображениями секретности объяснялся даже необычный выбор места для проведения этого созванного в спешке заседания. Международный центр «Меридиан» находился на Крешент-плейс, неподалеку от Шестидесятой улицы. Непримечательное симпатичное здание в неоклассическом стиле, своеобразном архитектурном lingua franca[16] официального Вашингтона, оно ничем не выделялось среди своих соседей. Его скромное обаяние в первую очередь было обязано любопытному статусу здания. Хотя оно и не являлось собственностью федерального правительства — Центр называл себя некоммерческой организацией, занимающейся проблемами образования и культуры, — оно использовалось практически исключительно для конфиденциальных правительственных нужд. В центральной части был красивый парадный подъезд с резными дубовыми дверями; гораздо большее значение имел боковой вход, к которому вела охраняемая дорога, что позволяло государственным мужам приезжать и уезжать, не привлекая к себе лишнего внимания. Хотя здание находилось всего в миле от Белого дома, оно обладало определенными преимуществами для проведения совещаний особого рода, в первую очередь межведомственных встреч, не имеющих официальной юрисдикции. Эти совещания не оставляли после себя длинного бумажного хвоста, что было бы неизбежно по соображениям безопасности, если бы они проходили в Белом доме, Старом зале заседаний, Пентагоне или в каком-либо из разведывательных ведомств. После них не оставалось стенограмм и архивов — страшных врагов тайны. Они имели место, тогда как формально их не было.

Пятеро мужчин с серыми лицами сидели вокруг небольшого стола в зале заседаний. Хотя они занимались приблизительно одними и теми же вопросами, однако при существующей структуре правительственных учреждений и обычном ходе вещей у них до этого момента не было оснований встречаться друг с другом. Вряд ли нужно говорить, что повестка дня, собравшая сейчас их вместе, была далеко не ординарной, а проблемы, с которыми они столкнулись, весьма вероятно, могли иметь катастрофические последствия.

В отличие от своих начальников с громкими должностями эти люди не подчинялись политическим симпатиям общества; они занимались делом всей жизни, разрабатывая программы, выполнение которых значительно превышает срок пребывания у власти любой президентской администрации. Разумеется, эти профессионалы общались с теми, кто сменял друг друга в чехарде четырехлетних циклов, и даже отчитывались перед ними, но горизонты их ответственности, как сами они ее понимали, простирались значительно дальше.

У сидевшего напротив человека из РУМО, заместителя директора АНБ, был высокий, пересеченный складками лоб и маленькое сморщенное лицо. Он гордился тем, что в любых обстоятельствах сохраняет внешнюю невозмутимость. Но сейчас эта невозмутимость была близка к тому, чтобы провалиться ко всем чертям, прихватив с собой и его гордость.

— Да, секретность — это требование, не вызывающее сомнений, — тихо промолвил он. — Чего нельзя сказать о вопросе, собравшем нас здесь.

— Пол Элайя Джэнсон, — раздельно произнес помощник государственного секретаря, на бумаге возглавлявший отдел анализа и исследований госдепа.

Он помолчал. Атлетического телосложения, гладко выбритый, с взъерошенными соломенными волосами; массивные очки в широкой черной оправе придавали ему мрачный вид. Помощник государственного секретаря умел выпутываться из самых сложных ситуаций, и остальные присутствующие это знали. Поэтому они внимательно следили за тем, с какой стороны он сейчас подойдет к проблеме.

— Как вам известно, Джэнсон был одним из наших людей, — наконец сказал человек из госдепа. — Бумаги на него, которые вы сейчас видите перед собой, лишь слегка подредактированы. Приношу свои извинения — в таком виде они поступили из архива, а у нас было очень мало времени на подготовку. Так или иначе, полагаю, общее впечатление вы смогли получить.

— Одна из ваших проклятых машин, Дерек, умеющих только убивать, вот кто он такой, — заметил Олбрайт, сверкнув глазами на помощника государственного секретаря. Несмотря на высокую административную должность Олбрайта, он всю свою жизнь занимался анализом, а не оперативной работой, и оставался аналитиком до мозга костей. Прочно укоренившееся среди людей его породы недоверие к своим коллегам-оперативникам слишком часто имело под собой все основания. — Вы создаете эти бездушные механизмы, выпускаете их в мир, а затем предоставляете кому-то другому убирать за ними. Я просто не понимаю, какую игру он ведет.

Человек из госдепа вспыхнул.

— А вы не изучали такую возможность, что кто-то играет с ним?-Жесткий взгляд. — Делать поспешные выводы порой бывает слишком опасно. Я не хочу исходить из предположения, что Джэнсон предатель.

— Все дело в том, что мы не можем быть ни в чем уверены, — помолчав, сказал представитель АНБ Сэнфорд Хилдрет. Он повернулся к своему соседу, молодому ученому-компьютерщику, снискавшему себе репутацию вундеркинда после того, как он практически в одиночку переделал базу данных ЦРУ. — Кац, мы что-то пропустили?

Кацуо Ониси покачал головой. Выпускник Калифорнийского технологического института, он родился и вырос на юге Калифорнии и до сих пор сохранил едва заметный акцент Силиконовой долины[17], отчего его речь казалась несколько развязной.

— Могу сказать вам только то, что налицо какая-то аномальная активность, угрожающая нарушению режима секретности. Но я не могу указать на того, кто стоит за всем этим. По крайней мере, пока не могу.

— Дерек, скажите, что вы правы, — продолжал Хилдрет. — Тогда я сразу же проникнусь доверием к этому человеку. Но ничто не должно скомпрометировать нашу программу. Дуг прав — это наша основная задача. Требование секретности абсолютно и не допускает возражений. В противном случае можно распрощаться с надеждой преобразовать мир так, как этого хочет Америка. На самом деле, в общем-то, не имеет особого значения, что, по мнению самого Джэнсона, он делает. Можно только сказать, что этот парень понятия не имеет, во что вляпался. — Он взял чашку кофе и поднес ее к губам, надеясь, что никто не заметил, как дрожит рука. — И он не должен ни о чем узнать.

Последние слова стали не столько констатацией факта, сколько приговором.

— С этим я соглашусь, — сказал человек из госдепа. — Шарлотту уже поставили в известность?

Через Шарлотту Энсли, помощника президента по национальной безопасности, держалась связь с Белым домом.

— Я с ней переговорю сегодня же, — ответил сотрудник АНБ. — Есть какие-нибудь альтернативы?

— Сейчас? Этот Джэнсон помимо своей воли забрел в зыбучие пески. Теперь ему уже ничем нельзя помочь, даже если бы мы захотели.

— Все заметно упростится, если он не окажет сопротивления, — заметил аналитик РУМО.

— Это бесспорно, — ответил Дерек Коллинз. — Но, если я сколько-нибудь знаю своих людей, Джэнсон просто так не сдастся. И он будет драться до конца.

— В таком случае, необходимо предпринять чрезвычайные меры, — продолжал аналитик. — Если программа пойдет ко дну, если хотя бы один процент из нее будет обнародован, это уничтожит не только нас, это уничтожит все, что составляет смысл жизни для присутствующих здесь. Всё.Мир откатится на двадцать лет вспять, и это еще самый радужный, самый оптимистичный сценарий. Более вероятным последствием станет новая мировая война. Но только на этот раз мы потерпим поражение.

— Бедный сукин сын, — заметил заместитель директора АНБ, листая досье Джэнсона. — Влип по самые уши.

Помощник государственного секретаря поежился.

— Самое страшное то, — мрачно добавил он, — что это же самое можно сказать про всех нас.

* * *

Афины

В греческом языке есть особое слово: nephos. Смог — подарок западной цивилизации своей колыбели. Загнанный в ловушку кольцом гор, прижатый к земле воздушными течениями, он отравлял атмосферу кислотой, ускоряя разрушение античных памятников и раздражая глаза и легкие четырем миллионам жителей города. В плохие дни смог ядовитым покрывалом ложился на Афины. Сегодня был как раз такой день.

Сев на прямой рейс из Бомбея в Афины, Джэнсон оказался в Восточном терминале международного аэропорта Эллиникон. Он чувствовал себя так, словно внутри в нем все омертвело: он был одетым в костюм зомби, выполняющим полученный приказ. «На том месте, где должно быть сердце, у вас кусок гранита». Если бы это было правдой.

Джэнсон непрерывно пытался связаться с Мартой Ланг, но пока что безрезультатно. Она заверила его, что по этому телефону он сможет ее найти, где бы она ни находилась: вызов поступит по выделенной линии на аппарат, стоящий у нее на письменном столе, а если она не ответит, после трех звонков переключится на сотовый телефон. Марта Ланг особо подчеркнула, что этот номер известен лишь троим. Однако пока что ответом Джэнсону было лишь электронное гудение свободной линии. Джэнсон позвонил в региональные отделения Фонда Свободы в Нью-Йорке, Амстердаме, Будапеште. «Мы не можем связать вас с мисс Ланг», — неизменно отвечали ему мягкими, как тальк, голосами. Джэнсон проявил настойчивость. Речь идет о деле чрезвычайной важности. Мисс Ланг просила его позвонить. Он ее близкий друг. Дело не терпит отлагательств. Оно имеет отношение лично к Петеру Новаку. Джэнсон перепробовал все подходы, все тактические приемы, но так ничего и не добился.

«Ваше сообщение будет передано мисс Ланг», — каждый раз получал он ответ, выраженный одной и той же пассивной конструкцией. Но никто не мог передать настоящего сообщения, страшной и убийственной правды. Ибо что мог сказать Джэнсон мелким винтикам Фонда Свободы? Что Петер Новак погиб? Те, с кем он говорил, похоже, об этом еще не догадывались, и Джэнсон не собирался их просвещать.

Проходя по Восточному терминалу, он услышал доносящийся из системы звукового оповещения аэропорта голос вездесущей американской поп-дивы, исполняющей вездесущий хит из вездесущего американского суперфильма. Вот каково быть путешественником в наши дни: смена впечатлений смягчается ощущением одинаковости.

Ваше сообщение будет передано мисс Ланг.

Джэнсон был взбешен! Ну где она? Ее что, тоже убили? Или — это предположение острой бритвой полоснуло его по глазам — она участвовала в этом ужасном, необъяснимом заговоре? А что, если Новака убили члены его собственной организации? Нельзя было просто так сбрасывать со счетов подобную гипотезу, несмотря на то что из нее следовал жуткий вывод: сам Джэнсон стал пешкой в руках заговорщиков. И вместо того, чтобы спасти человека, однажды спасшего ему жизнь, послужил орудием его гибели. Но это же безумие! В этом нет никакого смысла — абсолютно никакого. Зачем убивать человека, уже выслушавшего смертный приговор?

В аэропорту Джэнсон взял такси до Метца, района Афин, расположенного к юго-западу от Олимпийского стадиона. Перед ним стояла нелегкая задача. Ему предстояло сообщить Марине Катсарис о том, что произошло, сообщить в личном разговоре, и эта мысль тяжелым камнем давила Джэнсону на грудь.

От аэропорта до места назначения в центре города было добрых шесть миль; неуютно устроившись на заднем сиденье, где некуда было вытянуть ноги, Джэнсон устало оглядывался по сторонам. Шоссе, ведущее из пригорода Глифада, где находился Эллиникос, до россыпи холмов, на которой разместились Афины, представляло собой сплошную ленту конвейера автомобилей, добавлявших свои выхлопы к низко нависшей ядовитой туче двуокиси серы.

Заметив маленькую цифру 2 в окошке счетчика, Джэнсон встретился взглядом с таксистом, приземистым крепышом с подбородком, покрытым черной нарождающейся щетиной, сбрить которую до конца невозможно.

— У вас кто-то в багажнике? — спросил Джэнсон.

— Кто-то в багажнике? — весело повторил таксист, гордясь знанием английского. — Ха! Когда я последний раз проверял, там никого не было, мистер! А почему вы спросили?

— Потому что на заднем сиденье, кроме меня, никого нет. Так что я пытался понять, зачем вы включили счетчик на двойной тариф.

— Простите, ошибся, — после секундной паузы уступил водитель.

Все веселье с него как ветром сдуло. Он уныло щелкнул рычажком, что не только переключило счетчик на более низкий тариф, но и сбросило успевшие появиться на нем драхмы.

Джэнсон пожал плечами. Это был извечный трюк афинских таксистов. Но в данном случае он означал только то, что водитель посчитал его слишком уставшим и рассеянным и поэтому решил пуститься на подобное мелкое мошенничество.

Автомобильное движение в Афинах таково, что последняя миля поездки заняла больше времени, чем пять предыдущих. Улочки Метца извиваются на крутых склонах холма, и дома, построенные еще до войны — и до того, как население города начало расти словно на дрожжах, — напоминают о минувших, благословенных днях. Сложенные из желтого песчаника, крытые черепицей, с окнами, закрытыми красными ставнями. Внутренние дворики с растениями в горшках и винтовые лестницы, ведущие наверх. Дом Катсариса стоял на узкой улочке недалеко от Воулгареоса, всего в нескольких кварталах от Олимпийского стадиона.

Джэнсон отпустил таксиста, заплатив ему две с половиной тысячи драхм, и позвонил в дверь, втайне надеясь, что ему не ответят.

Дверь открылась почти сразу же, и он увидел Марину. Она была такой, какой Джэнсон ее помнил, — наверное, еще более красивой. Он окинул взглядом ее высокие скулы, кожу цвета меда, темно-карие глаза, ровные, шелковистые черные волосы. Округлившийся живот был едва заметен — еще один соблазнительный изгиб, едва намечающийся под свободным шелковым платьем.

— Пол! — радостно воскликнула Марина.

Но радость тотчас же испарилась, когда она увидела выражение его лица. Со щек схлынула краска.

— Нет... — едва слышно произнесла она.

Джэнсон промолчал, но его изможденный вид был красноречивее любых слов.

—Нет,— выдохнула Марина.

Ее начало трясти, лицо исказилось сперва в горе, затем в ярости. Джэнсон шагнул следом за ней во двор. Там, обернувшись, Марина ударила его по лицу. Она принялась хлестать его по щекам, со всей силы, с размаха, словно пытаясь расправиться с вестью, разрушившей ее мир.

Удары были болезненными, но они не шли ни в какое сравнение со злостью и отчаянием, стоявшими за ними. В конце концов Джэнсон схватил Марину за запястья.

— Марина, — глухим от горя голосом произнес он. — Марина, пожалуйста,не надо.

Она посмотрела на него так, словно силой своего взгляда могла заставить его исчезнуть, а вместе с ним и опустошительное известие, принесенное им.

— Марина, у меня нет слов, чтобы передать, как мне больно. — В такие моменты говорят штампами, не теряющими от этого своей искренности. Джэнсон зажмурился, тщетно стараясь найти слова сочувствия. — Тео вел себя как герой до самого конца. — Произнося эти фразы, он понимал, что они деревянные, ибо горе, объединившее их с Мариной, нельзя было выразить никакими словами. — Другого такого, как он, нет на свете. У меня на глазах он проделывал такое...

— Мра! Thee mou. — Резко высвободившись из его рук, Марина подбежала к балкону, выходящему на крошечный внутренний дворик. — Разве ты не понимаешь? Мне больше нет деладо всего этого. Мне нет никакого дела до всяких геройств спецназа, до ваших игр в индейцев и ковбоев. Мне на это наплевать!

— Так было не всегда.

— Да, — подтвердила Марина, — потому что когда-то я сама играла в эти игры...

— О господи, то, что ты проделала в Босфоре, — невозможно передать словами!

Та операция была проведена шесть лет назад, незадолго до того, как Марина уволилась из греческой разведки. Тогда была перехвачена крупная партия оружия, направлявшаяся для террористической группировки «17 Noemvri» («17 ноября»), и были схвачены те, кто ее сопровождал.

— Профессионалы разведки до сих пор восхищаются, вспоминая об этом.

— И только потом задаешься вопросом: а был ли в этом какой-то смысл?

— Ты спасла человеческие жизни!

— Спасла ли? Одну партию оружия перехватили. На ее место прибыла другая, переправленная другим путем. Полагаю, это только позволяет поддерживать высокие цены. Торговцы не остались внакладе.

— Тео смотрел на это иначе, — тихо произнес Джэнсон.

— Тео просто не дошел до такого взгляда на вещи. И теперь никогда не дойдет.

У нее задрожал голос.

— Ты винишь в случившемся меня.

— Я виню себя.

—Не надо,Марина.

— Я ведь его отпустила,не так ли? Если бы я настояла, он бы остался. Разве ты в этом сомневаешься? Но я не настояла. Потому что, если бы он остался дома сейчас, все равно последовал бы другой вызов, потом следующий и следующий. А не соглашаться, никогдане соглашаться — это тоже убило бы Тео. Он был мастером своего дела. Я это знаю, Пол. Он этим очень гордился. Ну как я могла отнять у него это?

— Нам всем приходится делать выбор.

— И как я могла показать ему, что он мог бы добиться успеха и в чем-то другом? Что он был очень хорошим человеком. Что из него получился бы замечательный отец.

— Он был настоящим другом.

— Для тебя — да, — сказала Марина. — А ты для него?

— Не знаю.

— Он тебя любил, Пол. Вот почему он пошел с тобой.

— Понимаю, — безжизненным голосом произнес Джэнсон. — Понимаю.

— Ты для него означал весь мир. Джэнсон помолчал.

— Марина, я так сожалею...

— Это ты свел нас вместе. А теперь разлучил — разлучил так, как только и можно было нас разлучить.

Черные глаза Марины с мольбой посмотрели на него, и вдруг у нее внутри словно рухнула какая-то плотина. Ее всхлипывания были звериными, дикими и безудержными; несколько минут она сотрясалась в конвульсиях. Наконец Марина упала на черный лакированный стул в окружении простой домашней обстановки, купленной вместе с Тео: светлый палас, свежевыкрашенный деревянный пол, маленький уютный домик, где она собиралась жить со своим мужем — где они хотели дать начало новой жизни. У Джэнсона мелькнула горькая мысль, что далекий островок в Индийском океане, разрываемый гражданской войной, лишил и его самого, и Тео радости отцовства.

— Я не хотела, чтобы Тео уехал, — повторяла Марина. — Я никогда не хотела, чтобы он уезжал.

Ее лицо было красным от слез, а когда она открыла рот, из распухших губ потекла струйка слюны. Гнев придавал Марине единственную точку опоры, и, когда он иссяк, она сломалась.

— Знаю, Марина, — сказал Джэнсон, чувствуя, что и у него глаза становятся влажными. Увидев, что она вот-вот снова зальется слезами, он обнял ее, крепко прижимая к себе. — Марина...

Джэнсон прошептал это имя как просьбу, как мольбу. Из окна комнаты открывался праздничный, солнечный вид; клаксоны недовольных водителей сливались в монотонный белый шум вечернего города. Людское море, спешащее домой к своим семьям: мужчины, женщины, сыновья, дочери — геометрия домашней жизни.

Подняв взгляд, Марина посмотрела на Джэнсона сквозь линзы из слез.

— Но Тео кого-нибудь освободил? Спас? Скажи, что его смерть не была напрасной. Скажи, что он спас человеческую жизнь. Скажи,Пол!

Джэнсон сидел не шелохнувшись в кресле с плетеной спинкой.

— Расскажи, что произошло, — сказала Марина, словно подробности случившегося могли помочь ей сохранить рассудок.

Прошла целая минута, прежде чем Джэнсон смог собраться и заговорить, но потом он рассказал ей все. В конце концов, именно ради этого он и пришел сюда. Он был единственным, кто знал, как погиб Тео Катсарис. Марина хотела знать, должнабыла знать, и он ничего от нее не утаил. Однако, рассказывая, Джэнсон остро почувствовал, что его объяснение на самом деле почти ничего не объясняло. Существовало много вопросов, на которые у него не было ответов, и слишком многого он не знал. Но Джэнсон был уверен, что найдет эти ответы — или погибнет, пытаясь их найти.

* * *

Отель «Спириос», расположенный в нескольких кварталах от площади Синтагма, был выстроен в изящном стиле международного курорта; кабины лифтов отделаны известняковым туфом с резиновым покрытием, двери покрыты шпоном из красного дерева, внутреннее убранство сверкало в рекламных проспектах, но обеспечивало лишь необходимые удобства.

— Ваш номер будет готов через пять минут, — осторожно объяснил Джэнсону дежурный администратор. — Пожалуйста, посидите в вестибюле, мы вас позовем. Ровно пять минут, не больше.

Пять минут, измеренные афинским временем, продлились не меньше десяти, но в конце концов Джэнсон получил карточку-ключ и поднялся на девятый этаж отеля. Последовательность действий была чисто автоматической: он вставил узкую карточку в щель, подождал, пока замигает зеленый све-тодиод, повернул ручку и толкнул массивную дверь внутрь.

Джэнсон чувствовал себя очень уставшим, и дело было не только в тяжелом багаже. У него ныли спина и плечи. Встреча с Мариной, как он и ожидал, лишила его всех сил. Чувство утраты сблизило их, но только на краткий миг; он был непосредственной причиной случившегося, и от этого никуда нельзя было деться, а горе, которое каждый переживает по отдельности, становится вдвое тяжелее. Разве сможет Марина когда-нибудь понять, что он сам сходит с ума от страданий, винит во всем себя одного?

Уловив в воздухе кислый запах пота, Джэнсон решил, что уборщицы только что ушли. И шторы на окнах были спущены, хотя в это время они еще должны были быть подняты. Но в своем рассеянном состоянии Джэнсон не сразу сделал те заключения, которые он был обучен делать без промедления. Горе полупрозрачной ширмой отгородило от него окружающий мир.

Лишь когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел мужчину, сидящего в кресле спиной к окну.

Вздрогнув, Джэнсон непроизвольно протянул руку к пистолету, которого у него не было.

— Давненько мы с тобой вместе пили в последний раз, Пол, — сказал сидящий в кресле мужчина.

Джэнсон узнал шелковистый, елейный голос, академически правильный английский с едва уловимым греческим акцентом. Никос Андрос.

Его захлестнули воспоминания, лишь немногие из которых были приятными.

— Я глубоко задет тем, что ты приехал в Афины и не сообщил мне об этом, — продолжал Андрос, поднимаясь с кресла и делая несколько шагов навстречу Джэнсону. — Я считал, мы с тобой друзья. Надеялся, ты непременно захочешь встретиться со мной, пропустить по стаканчику узо. Вспомнить былое, дружище. Я не прав?

Рябые щеки, маленькие, юркие глазки: Никос Андрос принадлежал к минувшей эпохе в жизни Джэнсона, от которой он наглухо отгородился, уйдя со службы в Отделе консульских операций.

— Мне наплевать, как ты сюда попал, — вопрос только в том, как ты предпочитаешь отсюда уйти, — сказал Джэнсон, бывший не в настроении для подобного панибратского веселья. — Самый быстрый способ — с балкона, и лететь девять этажей вниз.

— Разве так встречают давнишнего друга?

Черные волосы Андроса были решительно острижены под самый корень; его костюм, как всегда, был дорогим, аккуратно выглаженным, изящным: черный кашемировый пиджак, полуночно-синяя шелковая рубашка, мягкие туфли из лакированной телячьей кожи. От взгляда Джэнсона не укрылся длинный ноготь на мизинце Андроса, отращенный по моде афинских щеголей, показывавших этим свое презрение к физическому труду.

— Друга? У нас с тобой, Никос, были совместные дела.Но это осталось в прошлом. Сомневаюсь, что сейчас у тебя есть товар, который мог бы меня заинтересовать.

— У тебя совсем нет времени? Должно быть, ты человек очень занятой. Ну да ладно. Сегодня я пришел к тебе по делам исключительно благотворительным. Я не собираюсь продавать информацию. Я тебе ее отдам. Совершенно бесплатно.

В Греции Никос Андрос был известен как хранитель национальных богатств. Куратор Пирейского археологического музея, предводитель крестовых походов за принятие программ сохранения культурных ценностей, он часто выступал в прессе по вопросам репатриации, постоянно подчеркивая, что именно благодаря ему были возвращены в страну знаменитые «Элгинские мраморные доски». Андрос проживал в вилле неоклассического стиля в Кифиссии, зеленом пригороде Афин, раскинувшемся на склонах горы Пендели, и считался колоритной фигурой в афинском высшем свете. Его познания в классической археологии делали его желанным гостем на приемах у состоятельных и влиятельных людей по всей Европе. Поскольку Андрос жил на широкую ногу и время от времени туманно намекал о большом наследстве, греки почтительно относились к нему как к anthropos kales trophes, человеку благородному.

Но Джэнсон знал, что заботливый хранитель музея родился в семье хозяина обувной лавки из Фессалоник. Ему также было известно, что добытая с таким трудом общественная значимость Андроса была жизненно важна для его sub rosa[18] карьеры торговца информацией во время «холодной войны». В те годы Афины были центром разведывательных сетей как ЦРУ, так и КГБ; людей постоянно тайно переправляли через пролив Босфор, а на Балканском полуострове рождались сложные комбинации, влиявшие на судьбы государств находящегося по соседству Ближнего Востока. Андрос мастерски держался в стороне от крупной игры великих держав; он был склонен отдавать предпочтение той или другой стороне не более, чем биржевой маклер, обслуживающий нескольких клиентов.

— Если у тебя есть, что мне сказать, — бросил Джэнсон, — говори и убирайся ко всем чертям.

— Ты меня разочаровал, -заметил Андрос. — Я всегда считал тебя человеком образованным, светским, воспитанным. И уважал тебя за это. Работать с тобой было гораздо приятнее, чем с другими.

Со своей стороны, Джэнсон вспоминал дела, провернутые с Андросом, как самые выматывавшие душу. Было гораздо проще работать с теми, кто понимал стоимость услуги и довольствовался прямым равноценным обменом. Напротив, Андросу мало было одних денег; он требовал, чтобы его хвалили, умасливали. Джэнсон прекрасно помнил бесконечные надоедливые просьбы достать редкие сорта узо. Затем были шлюхи, молодые девушки, а иногда и юноши, появлявшиеся вместе с Андросом в самых неподходящих местах. До тех пор пока сам Андрос был в безопасности, ему было наплевать, ставит ли он под угрозу безопасность других, а также целостность сетей, с которыми ему приходилось иметь дело.

Во время «холодной войны» Никос Андрос сколотил себе состояние на спекуляциях; это было так просто. Джэнсон глубоко презирал подобных людей, но, хотя он никогда не позволял себе выказывать свое презрение тогда, когда от них еще могли потребоваться услуги, те времена остались в далеком прошлом.

— Кто тебя послал? — резко спросил Джэнсон.

— Ну вот, — делано возмутился Андрос. — Теперь ты ведешь себя как kolinos eglimatias, простой головорез — представляющий собой опасность как для окружающих, так и для себя самого. Знаешь, знающие тебя делятся на тех, кто полагает что ты сильно изменился после Вьетнама... и тех, кто знает, что этого не произошло.

Джэнсон заметно напрягся.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

У Андроса вспыхнуло лицо.

— Ой ли? С того времени у тебя осталось немало врагов, многие из которых продолжают заниматься тем же, чем когда-то занимался ты сам. И среди них есть те, которые никак не могут тебя простить. В своих путешествиях мне доводилось встречаться с двумя-тремя людьми, которые, после бутылки-двух узо, прямо заявляли, что считают тебя чудовищем. Говорят, именно благодаря твоим показаниям в суде военного трибунала твоего непосредственного командира расстреляли за преступления во время войны — несмотря на то что ты сам вел себя так же, если не хуже. Странное у тебя чувство справедливости — всегда нацелено наружу, словно орудие на крепостной стене.

Шагнув вперед, Джэнсон положил руку Андросу на грудь и яростно впечатал его в стену. Сознание наполнилось недовольным ропотом — тотчас же умолкшим, подчинившись силе воли. Он должен сдержаться.

— Так что ты хочешь мне сказать, Андрос?

В глазах грека сверкнуло что-то похожее на ненависть, и Джэнсон впервые почувствовал, что его презрение к Андросу было взаимным.

— С тобой хотят встретиться твои бывшие хозяева. — Кто это сказал?

— Вот и все, что меня попросили передать. Меня попросили сказать тебе, что им необходимо с тобой поговорить. Они хотят, чтобы ты к ним заглянул.

«Заглянул» — мастерская формулировка, чей истинный смысл был понятен Андросу как никому другому. «Заглянуть» — предстать перед лицом начальства, подвергнуться дотошным расспросам, допросам или любой другой форме общения, которую оно сочтет нужной.

— Ты говоришь чушь. Если бы руководство Кон-Опа хотело со мной встретиться, оно не стало бы передавать свою просьбу через такого изнеженного пройдоху, как ты. Ты из тех, кто может работать на кого угодно. И мне бы хотелось узнать, мальчик на побегушках, кто сегодня твой настоящий хозяин.

— Значит, ты считаешь меня мальчиком на побегушках.

— А ты никогда ничем иным и не был.

Андрос улыбнулся, и его глазки скрылись в паутине морщинок.

— Знаешь ли ты, как родился марафонский бег? В пятом веке до нашей эры захватчики-персы высадились у прибрежного города Марафон. Мальчишке-посыльному Фидиппиду поручили сбегать в Афины, чтобы вызвать войско. Армия афинян неожиданно напала на противника, в четыре раза превосходившего ее числом, и то, что казалось самоубийством, обернулось впечатляющей победой. Тысячи персов погибли на поле боя. Но остальные бежали на свои корабли, чтобы попытаться напасть непосредственно на Афины. Потребовалось снова отправить тайное сообщение в Афины, чтобы известить о победе и предупредить о надвигающейся опасности. И снова это важное поручение доверили Фидиппиду. Заметь, он сам с раннего утра был на поле боя, в тяжелых доспехах. Неважно. Мальчик побежал, побежал так быстро, как только несли его ноги, пробежал все двадцать шесть миль, передал послание и рухнул на землю бездыханным. Так что у греческих мальчишек-посыльных славные традиции.

— Неожиданное нападение и тайное сообщение — понимаю, почему тебя так тронула эта история. Но ты не ответил на мой вопрос, Андрос. Почему выбрали именно тебя?

— Просто потому, друг мой, что я оказался рядом. — Андрос снова улыбнулся. — Мне приятно тешить себя мыслью, что именно эти слова произнес, задыхаясь, перед смертью древнегреческий мальчик. Нет, Джэнсон, ты ничего не понял. В данном случае послание передал тот, кто смог определить местонахождение адресата. В воздух поднялись тысячи почтовых голубей — но только этот прибыл к месту назначения. Похоже, к тому времени, когда твои бывшие коллеги проведали о том, что ты прибыл в нашу страну, они потеряли твой след. И им понадобился я, со своими разветвленными связями. А у меня есть знакомые практически во всех отелях, taverna, kapheneion и ouzeri[19] в этой части города. Я всего лишь сказал одно слово и получил ответ. Неужели ты полагаешь, что американский атташе может работать так быстро? — Андрос обнажил ряд острых, ровных зубов — зубов хищника. — Впрочем, на твоем месте я бы волновался не столько насчет певца, сколько насчет самой песни. Видишь ли, начальству так не терпится встретиться с тобой, потому что оно очень хочет получить от тебя кое-какие разъяснения.

— Какие разъяснения? Андрос театрально вздохнул.

— В связи с твоей недавней деятельностью возникли определенные вопросы, требующие немедленных разъяснений. — Он пожал плечами. — Слушай, мне ничего об этом не известно. Я просто повторяю текст, который мне дали, подобно престарелому актеру в одной из наших epitheorisi, мыльных опер.

Джэнсон презрительно рассмеялся.

— Ты лжешь.

— Не груби.

— Мое бывшее руководство ни при каких обстоятельствах не доверило бы тебе подобное поручение.

— Потому что я outheros? Посторонний? Но, как и ты, я переменился. Теперь я совсем другой человек.

— Ты — другой человек? — рассмеялся Джэнсон. — Едва ли другой. Едва ли человек.

Андрос внутренне напрягся.

— Твое бывшее руководство... теперь является моим руководством.

— Опять ложь.

— Нет, не ложь. Мы, греки, люди agora, рынка. Но ведь рынка не бывает без конкуренции. Открытый рынок, свободная конкуренция, а? Эти слова постоянно на устах у ваших политиков. Наш мир сильно переменился за последнее десятилетие. Раньше конкуренция была очень острой. Теперь agora принадлежит вам одним. Вы полностью владеете рынком, продолжая называть его «свободным». — Он склонил голову набок. — Так куда податься простому человеку? Мои былые восточные клиенты открывают свои кошельки, но оттуда вылетает только полудохлая моль, да и то не всегда. Главный вопрос, который интересует их разведку, — это хватит ли предстоящей зимой топлива на отопление московских домов. Я для них стал непозволительной роскошью.

— В КГБ осталось достаточно сторонников твердой линии, которые смогли бы по достоинству оценить твои услуги.

— Какой толк от сторонников твердой линии, если у них нет твердой валюты? Пришло время решить, с кем ты, правда? По-моему, ты сам постоянно повторял мне это. И я предпочел принять сторону — какое у вас на этот счет очаровательное выражение? — длинных зеленых купюр.

— Ты всегдабыл на этой стороне. Деньги — единственное, чему ты хранил верность.

— Мне становится очень больно, когда ты так говоришь. — Андрос изогнул брови. — Я начинаю казаться себе дешевым.

— Андрос, какую игру ты ведешь? Ты пытаешься убедить меня в том, что состоишь в штате американской разведслужбы?

Глаза грека вспыхнули гневом и недоверием.

— Неужели ты думаешь, что я стал бы хвалиться перед своими друзьями тем, что выполняю работу для этой теплой и мягкой сверхдержавы? Ты можешь представить себе, чтобы грек хвастал такими вещами?

— А почему бы и нет? Как и подобает настоящему игроку, ты стараешься придать себе побольше значимости...

— Нет, Пол. Это сделало бы меня в глазах моих друзей americanofilos, прихвостнем дяди Сэма.

— И что в этом такого плохого? Андрос с сожалением покачал головой.

— От других я бы еще мог ожидать подобных заблуждений. Но только не от такого умудренного опытом человека, как ты. Греческий народ ненавидит Америку не за то, что она делает.Он ненавидит ее такую, какая она есть. Дядю Сэма здесь терпетьне могут. Но, возможно, мне не следует так удивляться твоей наивности. Вы, американцы, никогда не могли постичь сущность антиамериканизма. Вы так хотите, чтобы вас любили, что никак не можете взять в толк, почему никто не питает к вам любви. Задайте самим себе вопрос, почему во всем мире ненавидят американцев, или это недоступно вашему пониманию? Человек надел тяжелые сапоги и недоумевает, почему муравьи у него под ногами ненавидят и боятся его — он ведь не питаетк ним ничего подобного!

Джэнсон молчал. Если Андрос сцементировал прочные отношения с американской разведкой, сделал он это не для того, чтобы иметь право хвастаться направо и налево; тут он прав. Но что еще в его словах правда?

— Так или иначе, — продолжал Андрос, — я объяснил твоим бывшим коллегам, что у нас с тобой особо теплые отношения. Взаимная привязанность и полное доверие, скрепленные годами совместной работы.

Вот это было полностью в духе Андроса: бойкая готовая ложь, пустые заверения. Джэнсон легко мог поверить: если Андрос пронюхал о предстоящем контакте, он мог напроситься на это поручение. «К тому, что скажет преданный друг, — заверил бы Андрос своего начальника из Кон-Оп, — Джэнсон более вероятно отнесется без подозрений».

Пристально взглянув на посредника-грека, Джэнсон ощутил нарастающее беспокойство. «Они хотят, чтобы ты к ним заглянул».

Но почему? Прежние хозяева Джэнсона не разбрасывались просто так подобными словами. И эти слова нельзя проигнорировать без последствий.

— Ты что-то не договариваешь, — сказал Джэнсон.

— Я передал тебе все, что мне было приказано, — ответил Андрос.

— Ты рассказал мне все, что рассказал. А теперь ты расскажешь то, о чем умолчал.

Андрос пожал плечами.

— Я кое-что слышал.

— Что именно?

Грек покачал головой.

— Я не работаю на тебя. Нет денег, нет игры.

— Ах ты сукин сын! — взорвался Джэнсон. — Говори, что тебе известно, или...

— Или что? Что ты собираешься со мной сделать — застрелить? Покинуть номер, запятнанный кровью человека, состоящего на службе американского правительства? Это тебе поможет, тут нет сомнений.

Джэнсон молча смерил его взглядом.

— Я не стану тебя убивать, Никос. Но это наверняка сделает подручный твоих новых хозяев. После того, как там узнают о твоих связях с «17 ноября».

Упоминание печально знаменитой террористической группировки «17 ноября», за которой долго и безуспешно охотились американские разведслужбы; возымело немедленное действие.

— Никаких связей нет! — отрезал Андрос.

— Вот ты об этом и расскажешь. И тебе обязательно поверят.

— Слушай, ты просто невыносим. Городишь невесть что. Не секрет, что я выступал против режима «черных полковников», но связи с террористами? Это нелепо. Бред какой-то!

— Да.

На устах Джэнсона заиграла тонкая улыбка.

— Ну, — беспокойно заерзал Андрос, — тебе все равно никто не поверит.

— Но только это известие поступит не от меня. Неужели ты сомневаешься в том, что я до сих пор знаю все ходы и выходы в своей бывшей системе? Я проработал много лет в контрразведке — и знаю, как именно подбросить информацию, чтобы невозможно было проследить, откуда она пришла, при этом с каждым шагом она становилась бы все более достоверной.

— По-моему, ты просто спятил.

— Один депутат греческого парламента изливает душу другому, не ведая, что тот является платным осведомителем ЦРУ. Пройдя по запутанному лабиринту, информация в конце концов попадает в досье подслушанных разговоров, ложащееся на стол главе местного отделения управления. Кстати, не забывшему, что именно террористы из группировки «17 ноября» убили одного из его предшественников. Источник сообщения: высшая степень достоверности. Достоверность сообщения: высшая. И напротив твоей фамилии появляется жирный вопросительный знак. Теперь перед твоими хозяевами стоит очень неприятная дилемма. Даже неподтвержденное предположение о том, что член знаменитой террористической группировки получал деньги американских налогоплательщиков, может обернуться для разведслужб большим скандалом. А для всех, имеющих к этому непосредственное отношение, это кончится отставкой. Конечно, глава отделения может отдать приказ провести расследование. Но захочет ли он рисковать? Потому что, если результат окажется положительным, сотрудникам разведки придется перерезать друг другу глотки. Поднимется бумажная буря, открывающая, как доллары американских налогоплательщиков попадают в карманы к антиамериканским террористам. Ну а какова альтернатива? — Говоря все это, Джэнсон не отрывал пристального взгляда от глаз собеседника. — Есть ли безопасныйвыход? Несчастный случай? Например, одна из твоих шлюх принесет тебе домой особую игрушку, а на следующее утро ты не проснешься. «Хранитель музея скончался во сне от сердечного приступа» — этим дело и закончится, и все вздохнут свободнее. А может быть, все будет выглядеть так, будто ты стал жертвой уличного грабителя, бесследно скрывшегося с места преступления. Но что я тебе говорю — ты сам знал, на что шел.

— Чушь несусветная! — совершенно неубедительно произнес Андрос.

— С другой стороны, возможно, будет принято решение исключить тебя из списков сотрудников, уничтожить все архивы о выплатах и оставить тебя в покое. Сразу говорю, и такое тоже случается. — Секундная пауза. — Вот только захочешь ли ты рискнуть и узнать, на чем остановится твое руководство?

Некоторое время Андрос беззвучно открывал и закрывал рот; на лбу отчетливо забилась жилка.

— Насколько мне известно, — наконец произнес он, — твое бывшее руководство хочет знать, откуда поступили на твой банковский счет на Каймановых островах шестнадцать миллионов долларов. Банк «Монте-Верде». Шестнадцать миллионов долларов, которых не было еще несколько дней назад.

— Опять ложь! — проревел Джэнсон.

— Нет! — взмолился Андрос, и в его глазах появился настоящий страх. — Ложь или нет, но оно так считает:А это чистая правда.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Джэнсон пристально посмотрел на Андроса.

— Убирайся отсюда! — сказал он. — Меня воротит от одного твоего вида.

Не сказав больше ни слова, Андрос пулей выскочил из номера, перепуганный насмерть тем, что раскрыл Джэнсону. Возможно, он понял, что Джэнсон выгнал его из соображений его же безопасности, опасаясь сорвать вскипающую в нем ярость на первом, попавшемся под руку.

Оставшись один, Джэнсон попытался разобраться в бешеном круговороте мыслей. Андрос был профессиональным лжецом, но его последние слова — намек на то, что у Джэнсона имелось припрятанное сокровище, — были выдумкой уже другого порядка. Еще больше Джэнсона беспокоила ссылка на Каймановы острова: у него действительно был счет в банке «Монте-Верде», но об этом не знала ни одна живая душа. Не было никаких официальных записей — никаких доступных улик. Как в таком случае можно объяснить упоминание о банковском счете, о существовании которого должен знать он один?

Что именно известно Никосу Андросу?

Достав трехдиапазонное устройство прямого доступа, Джэнсон ввел цифры, связавшие его через Интернет с банком на Каймановых островах. Сообщения в обе стороны отправлялись в зашифрованном виде; ключом служила случайная последовательность, выработанная электронным прибором Джэнсона и использовавшаяся только один раз. Перехват таких сообщений был невозможен. Шифрование ключом длиной 1024 бита шло довольно медленно, но через десять минут Джэнсон получил информацию о последних операциях со своим счетом.

Когда он проверял его в последний раз, на нем было 700 000 долларов.

Сейчас на счету лежало 16 700 000 долларов.

Но как это могло случиться? Счет был защищен не только от несанкционированных списаний, но и от несанкционированных поступлений.

«Они хотят, чтобы ты к ним заглянул».

Эти слова острой бритвой резали его.

В течение следующего получаса Джэнсон внимательно изучал отчеты об операциях, заверенные его цифровой подписью, невоспроизводимым набором цифр, который знал только он, — цифровым «личным ключом», к которому не имел доступа даже банк. Однако электронный архив не допускал никаких сомнений: Джэнсон лично санкционировал поступление шестнадцати миллионов долларов. Деньги поступили двумя взносами, по восемь миллионов каждый. Восемь миллионов поступили четыре дня назад. Еще восемь миллионов были внесены вчера, в 19.21 ВПВ[20].

Приблизительно через четверть часа после гибели Петера Новака.

Глава десятая

Воздух в гостиничном номере, казалось, стал спертым; стены давили. Джэнсону требовалось прийти в себя, а для этого надо было оказаться на свободе. Район вокруг площади Синтагма представлял собой сплошное море небольших лавок и магазинчиков, процветающих от такого удачного соседства. Однако даже здесь встречались первые вестники глобализации: «Макдоналдс», «Планета Голливуд», «Венди»... Джэнсон быстро шел вперед мимо фасадов особняков в неоклассическом стиле, выстроенных в XIX веке еще во времена Оттоманской империи, а теперь преимущественно переданных под государственные нужды. Спустившись по улице Херод-Аттикус, он прошел по Вассилиссис-София, задержавшись перед Воули где сейчас заседал парламент Греции, — громоздким тускло-желтым зданием с маленькими окнами и длинным парадным подъездом. У дверей стояли часовые в коричневых фесках с кисточками, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Стену украшали бронзовые щиты, свидетельства давно забытых побед.

Джэнсон поспешил поскорее добраться до прохладного, чистого воздуха Национального сада, раскинувшегося напротив Воули. Там, в тени деревьев и кустов, прятались потемневшие от времени мраморные статуи и маленькие пруды. Среди беседок и кустарника сновали сотни кошек, многие с отвислыми сосками. Странное дело: можно было просто не обращать на них внимания, но, заметив их раз, человек начинал видеть их повсюду.

Джэнсон кивнул седому мужчине, сидевшему на скамейке, посмотревшему, как ему показалось, в его сторону. Тот отвел взгляд — чересчур поспешно, учитывая обычное дружелюбие греков. Джэнсон решил, всему виной его нервы: он начинает бояться собственной тени.

Сделав круг, он вернулся к Омонии, довольно убогому району к северо-западу от Синтагмы, где проживал один человек, промышлявший весьма своеобразным ремеслом. Джэнсон быстро прошел по Стадиу мимо магазинчиков и кафе. Сначала его внимание привлекло даже не знакомое лицо, а просто лицо, которое опять слишком быстро отвернулось при его приближении. А может быть, ему просто начинает мерещиться? Джэнсон мысленно прокрутил увиденное. Небрежно одетый мужчина, прищурившись, якобы разглядывал дорожный указатель, но, увидев завернувшего за угол Джэнсона, тотчас же отвернулся к витрине магазина. Джэнсону показалась странной чрезмерная резкость его движений: так ведет себя неопытный агент, ведущий слежку, опасающийся дать объекту наблюдения возможность рассмотреть его вблизи.

К этому времени Джэнсон стал уже сверхчувствительным к окружающей обстановке. Пройдя квартал, он обратил внимание на женщину на противоположной стороне улицы, вроде бы изучавшую витрину ювелирного магазина; но опять же что-то здесь было не так. Яростные лучи солнца, падая на стекло под косым углом, превращали его в настоящее зеркало. Если бы женщина действительно пыталась разглядеть выставленные на витрине браслеты и колье, она встала бы с противоположной стороны, спиной к солнцу, чтобы своей тенью вернуть стеклу прозрачность. Только что другой прохожий снял широкополую шляпу, чтобы загородить косые лучи солнца и взглянуть на витрину. Ну а если тебя интересует только то, что отражается в стекле?

Выработанные многолетней работой инстинкты подали сигнал тревоги. За ним следят. Задумавшись, Джэнсон вспомнил молодую парочку у цветочного магазина напротив отеля, упорно рассматривавшую огромную карту, скрывавшую их лица. Непомерно огромную. Большинство пеших туристов ограничивается маленькими карманными справочниками.

Проклятие, что происходит?

Джэнсон зашел на мясной рынок Омония, простиравшийся под сводами похожего на пещеру здания XIX века с чугунной решеткой у входа. За прилавками ровными рядами висели на крючьях громадные туши, напоминающие костюмы в химчистке. На россыпях колотого льда возвышались сверкающие горы внутренних органов: сердца, печени, желудки. Целые говяжьи и свиные туши и неправдоподобно большие птицы стояли вплотную голова к хвосту, образуя гротескную живую изгородь из мяса и костей.

Взгляд Джэнсона непрерывно метался из стороны в сторону. Слева от него, в соседнем проходе — покупатель, уткнувшийся носом в выпотрошенную свинью, — тот самый, что торопливо отвел взгляд в Национальном саду. Не подавая виду, что он его засек, Джэнсон быстро зашел за сплошной занавес из бараньих туш, подвешенных за крючья к длинному стальному шесту. Посмотрев в щелку между двумя тушами, он увидел, что седой мужчина, разом потеряв интерес к свинье, идет вдоль ряда висящих баранов, пытаясь заглянуть за него. Выбрав особенно большого барана, Джэнсон схватил тушу за задние ноги, оттягивая назад, а когда седой поравнялся с ним, резко толкнул здоровенную тушу вперед, сбив седого с ног и повалив на дрожащий полог из говяжьей требухи.

Послышалась отборная греческая ругань, а Джэнсон, развернувшись, быстро пробрался к противоположному концу мясного рынка и вышел на улицу. Он направился к расположенному поблизости универсальному магазину «Ламбропули Брос», стоящему на углу улиц Эолу и Ликоурогос, трехэтажному зданию из стекла и пористого бетона.

Задержавшись перед витриной, Джэнсон сделал вид, что разглядывает выставленный товар, и наконец увидел мужчину в свободной желтой ветровке, переминающегося с ноги на ногу у соседнего обувного магазина. Зайдя в универмаг, Джэнсон направился к секции мужской одежды, расположенной в дальней части первого этажа. Он принялся изучать костюмы, время от времени сверяясь с часами и то и дело бросая взгляд на закрепленные под потолком в стратегических точках зеркала, предназначенные для борьбы с воровством. Прошло пять минут. Даже если все входы и выходы охраняются, ни один сотрудник службы наблюдения не позволит своему объекту скрыться из поля зрения на такой большой срок — слишком велика вероятность чего-нибудь непредвиденного.

Как и следовало ожидать, мужчина в желтой ветровке вошел в «Ламбропули Брос» и быстро обошел все секции, пока не увидел Джэнсона. Тут он остановился перед витриной из стекла и хромированной стали, на которой были выставлены духи; зеркальная поверхность витрины поможет ему заметить Джэнсона, когда тот выйдет из секции мужской одежды.

Наконец Джэнсон выбрал костюм и рубашку и отправился в примерочную в дальнем конце секции. Зайдя в кабинку, он стал ждать. Судя по всему, владельцы универмага экономили на обслуживающем персонале, и единственный продавец в секции едва успевал управляться со всеми покупателями. Пройдет какое-то время, прежде чем он хватится Джэнсона.

А вот шпик долго ждать не сможет. Отсчитывая минуту за минутой, он будет с нарастающим беспокойством гадать, что так долго задерживает его подопечного. А что, если тот скрылся через служебный вход, о котором все забыли? У него не останется другого выбора, кроме как самому заглянуть в примерочную.

Три минуты спустя мужчина в желтой ветровке сделал именно это. В щелочку своей кабинки Джэнсон увидел, как он заходит в примерочную с парой светло-коричневых брюк, перекинутых через руку. Судя по всему, шпик дожидался, пока в узком проходе между кабинками никого не останется. Однако это обстоятельство было на руку не только ему. Когда мужчина в желтой ветровке проходил мимо его кабинки, Джэнсон резко распахнул дверь и, выпрыгнув в проход, потащил оглушенного шпика в дальнюю часть примерочной, за дверь, ведущую к служебным помещениям.

Ему необходимо было действовать быстро, пока те, кто мог услышать шум, не выглянут, чтобы узнать, в чем дело.

— Одно слово — и ты умрешь, — тихо пригрозил опешившему мужчине Джэнсон, прижимая лезвие маленького ножа к сонной артерии.

Даже в полумраке склада он разглядел у него в ухе наушник, от которого шел проводок, скрывающийся за пазухой ветровки. Рывком распахнув ветровку, Джэнсон выхватил за проводок портативную рацию «Арекс» и бросил ее себе в карман. Затем он присмотрелся внимательнее к тому, что на первый взгляд казалось простым пластмассовым браслетом, обхватившим запястье шпика. В действительности это был позиционный передатчик, посылающий сигналы, по которым руководители операции могли в любой момент установить местонахождение своего подчиненного.

Система эта была очень примитивной; вообще вся слежка была организована наспех, из того, что нашлось под рукой. То же самое было справедливо и в отношении задействованных людей. Хотя и не абсолютные дилетанты, они или не прошли полную подготовку, или давно не имели практики. Резерв, привлеченный за неимением опытных кадров. Джэнсон смерил взглядом своего противника: обветренное лицо, дряблые мышцы. Такие были ему хорошо знакомы — морской пехотинец, слишком долго пробывший на бумажной работе, вызванный срочно, чтобы заткнуть внезапно образовавшуюся брешь.

— Почему ты за мной следил? — спросил Джэнсон.

— Не знаю, — широко раскрыв глаза, ответил мужчина. Судя по всему, ему было лет тридцать с небольшим.

— Почему?

—Мне приказали. Они не объяснили почему. Я должен был следить и ни во что не вмешиваться.

— Кто «они»?

— Как будто вы не знаете.

— Начальник службы безопасности консульства, — сказал Джэнсон, оглядывая своего пленника с ног до головы. — А ты из отряда охранения.

Мужчина в желтой ветровке кивнул.

— И сколько вас?

— Я один.

— Не принимай меня за кретина.

Джэнсон с силой ткнул пальцем в подъязычный нерв, проходящий по нижней стороне подбородка. Зная, что боль будет невыносимой, он одновременно зажал своему противнику рот.

— Сколько? -повторил он через какое-то время, убирая руку, чтобы тот смог говорить.

— Шестеро, — с трудом выдавил шпик, бледный от боли и страха.

Если бы у Джэнсона было время, он бы продолжил допрос; но, если пеленгующее устройство не зафиксирует движение, скоро сюда прибудут остальные члены группы наблюдения, чтобы выяснить, в чем дело. К тому же Джэнсон подозревал, что его пленнику больше нечего ему сказать. Морской пехотинец был в спешном порядке прикомандирован к подразделению по борьбе с терроризмом. Его снабдили минимумом оснащения и еще меньшим количеством информации. В консульствах так всегда поступают в случае чрезвычайной ситуации.

Что рассказал своим новым хозяевам Никос Андрос?

Разорвав на полосы его клетчатую рубашку, Джэнсон связал пленнику запястья и щиколотки и заткнул ему рот импровизированным кляпом. Браслет с передатчиком он прихватил с собой.

Джэнсон был знаком с правилами использования подобных передатчиков; они применялись вместе с рациями «Арекс», славившимися своей ненадежностью, особенно в городских условиях. Кроме того, случалось, что речевая связь была невозможна или нежелательна. А позиционный передатчик позволял командиру отряда следить за своими людьми: каждый отображался в виде мигающей точки на жидкокристаллическом экране. Если один из них начнет преследование объекта наблюдения, остальные смогут присоединиться к нему.

Надев желтую ветровку и шапочку, Джэнсон быстрым шагом вышел из универмага через служебный вход.

Морской пехотинец был с ним приблизительно одного роста и телосложения; на расстоянии Джэнсон сойдет за своего преследователя.

Но надо поскорее уйти как можно дальше от «Ламбропули Брос». Джэнсон почти бегом спустился по Эрлу до Праксителус, а затем свернул к Лекке, помня о том, что каждое его движение повторяет мигающая точка.

Что рассказал своим новым хозяевам Никос Андрос ?

И как можно объяснить деньги, поступившие на счет в банке на Каймановых островах? Неужели кто-то решил его подставить? Если так, неизвестный выбрал очень дорогой способ. Кто может распоряжаться такой внушительной суммой? Определенно, это не государственное ведомство. Однако для высокопоставленного сотрудника Фонда Свободы эта сумма вполне реальна. И снова встает извечный вопрос: Qui bono? Кому это выгодно?

Теперь, когда Новака не стало, кто в Фонде Свободы от этого максимально выиграет? Быть может, Петер Новак был убит потому, что раскрыл какие-то вопиющие махинации в своей собственной организации, о которых до самого недавнего времени не догадывались ни он, ни Марта Ланг?

По тротуару пронеслась серая флотилия одичавших кошек: Джэнсон снова приближался к Национальному саду, кошачьей столице Афин. Припустившись, он бросился догонять отставшую от стаи кошку.

Редкие прохожие проводили его удивленными взглядами.

— Грета! — воскликнул Джэнсон, подхватывая перепуганную кошку и целуя ее в мордочку. — Опять ты потеряла ошейник!

Он быстро закрепил пластмассовый браслет с позиционным передатчиком на шее животного. Своеобразный ошейник держался прочно, при этом не стесняя бедную кошку. Приблизившись к саду, Джэнсон отпустил бешено вырывающееся животное, тотчас же скрывшееся в кустах в поисках полевок. Затем он зашел в коричневую деревянную кабинку и запихнул желтую ветровку и шапочку в железный мусорный бак.

Через несколько минут Джэнсон уже ехал в троллейбусе первого маршрута. Никаких признаков слежки. Вскоре члены группы наружного наблюдения начнут собираться в кишащей кошками центральной части сада. Если Джэнсону было хорошо известно афинское консульство, свои истинные таланты они проявят вечером, сочиняя отчеты о случившемся.

Афинское консульство. В конце семидесятых Джэнсон провел здесь столько времени, что сейчас с ужасом вспоминал об этом. Он принялся лихорадочно рыться в памяти, пытаясь найти кого-нибудь, кто сможет объяснить ему, что происходит, — объяснить изнутри. Перед ним многие в долгу; пришло время попросить их расплатиться по счетам.

Сначала перед глазами Джэнсона появилось лицо, и лишь затем всплыла фамилия: кабинетный сотрудник средних лет из афинского отдела ЦРУ. Он работал в маленьком кабинете на третьем этаже американского посольства в Афинах, расположенного в доме номер 91 по проспекту Вассилиссис-София, неподалеку от Византийского музея.

Джэнсону были хорошо знакомы такие люди, как Нельсон Аггер. Карьерист с трусливой душонкой, не обремененный прочными убеждениями. Аггер закончил Северо-Западный университет по специальности «сравнительная политика»; хотя его оценки и рекомендации позволяли ему надеяться на аспирантуру, их оказалось недостаточно для того, чтобы платить за обучение и получать стипендию. Поддержка поступила из внешнего источника — в данном случае из специального фонда государственного департамента.

Пройдя проверку на благонадежность, Аггер занял место в отделе информации, показав себя мастером по части неписаных правил составления аналитических докладов. Все его доклады — некоторые из которых попадались на глаза Джэнсону — неизменно отличались авторитетностью суждений, гладкостью и осторожностью, а их истинная ценность пряталась за звучной поступью. Они пестрели такими фразами, как «настоящие тенденции, по всей видимости, сохранятся в ближайшее время», и мастерски используемыми причастиями вроде «возрастающий». Обозначенные подобным образом тенденции не сопровождались даже самыми скромными попытками предугадать дальнейшее развитие ситуации. «Король Фахад столкнется с возрастающими сложностями удержания власти», — предсказывал Аггер месяц за месяцем судьбу саудовского лидера. И тот факт, что монарх год за годом оставался на престоле до тех пор, пока его не свел в могилу сердечный приступ — после почти двадцатилетнего правления, — никого особенно не волновал; в конце концов, Аггер ведь никогда не говорил, что король Фахад лишится власти к какому-то определенному сроку. По поводу Сомали Аггер однажды написал: «Ситуация еще не раскрылась до такой степени, когда можно будет с определенной долей уверенности описать сущность пришедшего на смену правительства и характер проводимой им политики». Эти аналитические доклады действительно были звучными — один звук, не обремененный содержанием.

Тощий, лысеющий, нескладный, Нельсон Аггер был из тех, кого часто недооценивают оперативные работники; но то, что ему не хватало храбрости, он с лихвой восполнял изворотливостью в подковерной борьбе. Этот бюрократ до мозга костей умел выживать в любой обстановке.

С другой стороны, Аггер, как это ни удивительно, пользовался всеобщей любовью. Трудно объяснить, почему Джэнсон так с ним сблизился. Разумеется, отчасти это объяснялось тем, что Аггер не питал в отношении себя никаких иллюзий. Да, он был циником, но в отличие от занудливых оппортунистов, населяющих «Туманное дно»[21], он никогда не злоупотреблял этим, по крайней мере в присутствии Джэнсона. Самыми опасными, как показывал опыт Джэнсона, были те, кто грезил великими планами, глядя на происходящее холодными глазами. Аггер, хотя и не хватал звезд в своем ремесле, все же приносил больше пользы, чем вреда.

Однако, положа руку на сердце, Джэнсон вынужден был признаться самому себе, что была еще одна причина, почему они ладили друг с другом: Аггер его очень уважал и проникся к нему симпатией. Канцелярские крысы, преисполненные чувства собственной значимости, как правило, смотрят свысока на оперативников. Напротив, Аггер, однажды в шутку назвавший себя «полной никчемностью», даже не трудился скрывать свое восхищение Джэнсоном.

Как и, раз уж об этом зашла речь, он не скрывал свою признательность. За несколько лет совместной работы Джэнсон то и дело устраивал так, чтобы Аггер первым знакомился с определенной информацией; несколько раз последний успевал подправить свои аналитические доклады до того, как эта информация передавалась по каналам связи. Общий уровень аналитической разведки был столь невысок, что после нескольких таких «пророчеств» за специалистом прочно закреплялась репутация мастера своего дела.

Нельсон Аггер был именно тем, кто мог сейчас помочь Джэнсону. Какими бы ни были недостатки Аггера в мире внешней разведки, у него был необычайно тонкий слух во всем, что касалось разведки внутренней — внутри своего отдела: кто на хорошем счету, кто нет, кого считают потерявшим квалификацию, кто идет в гору. Его политическое мастерство проявилось в том, что он стал своеобразным центром сплетен, при том сам ни разу не был замечен в их распространении. Если кто-либо и сможет пролить свет на происходящее, то только Нельсон Аггер. В афинском секторе не может произойти ничего мало-мальски значимого без того, чтобы об этом не проведало маленькое, тесно сплоченное отделение ЦРУ.

Устроившись в кафе на Вассилиссис-София, напротив американского посольства, Джэнсон, попивая из большой чашки крепкий, сладкий кофе, так любимый жителями Афин, позвонил по сотовому на коммутатор.

— Торговое представительство, — ответил женский голос.

— Соедините меня с Аггером, пожалуйста.

Пауза, нарушаемая тремя щелчками; разговор будет записан и занесен в журнал.

— Могу я поинтересоваться, кто его спрашивает?

— Александер, — ответил Джэнсон. — Ричард Александер.

Еще одна пауза. Наконец в трубке послышался голос Аггера.

— Давно я не слышал это имя. — Его голос был ровным, непроницаемым. — Рад, что наконец его услышал.

— Как насчет стаканчика ретсины? — Нарочитая небрежность. — Ты можешь сейчас выскочить? На Лахитос есть одно заведение...

— Могу предложить кое-что получше, — остановил его Аггер. — Кафе на Пападхима. «Каладза». Может быть, помнишь. Чуть подальше, но зато готовят там превосходно.

Джэнсон ощутил резкий укол адреналина: встречное предложение прозвучало чересчур быстро. К тому же и Джэнсон, и Аггер прекрасно знали, что кухня в «Каладзе» ужасная; они как раз говорили об этом во время последней встречи, четыре года назад. «Худшая во всем городе», — вынес тогда приговор Аггер, с подозрением глядя на тарелку с зеленым месивом.

Значит, сейчас Аггер предупреждает его, что им обоим необходимо быть предельно осторожными.

— Замечательно, — изобразил радость Джэнсон — для того, кто прослушивал разговор сейчас или должен был прослушать его в самое ближайшее время. — У тебя сотовый телефон есть?

— А у кого в Афинах нет?

— Дай номер. Если я вдруг задержусь, то дам тебе знать.

— Отличная мысль, — согласился Аггер. — Отличнаямысль.

Оставаясь в кафе, Джэнсон проследил, как Аггер вышел из здания посольства через боковую дверь и повернул в сторону военно-морского госпиталя, неподалеку от которого находилось кафе «Каладза».

Затем он увидел то, чего так опасался. Из неказистого серого здания, примыкавшего к посольству, вышли мужчина и женщина и направились следом за Аггером. Это был «хвост».

А аналитик, всю жизнь работавший с бумагами в тиши кабинета, не обладает даже азами оперативного мастерства, чтобы его заметить.

Тот, кто прослушивал телефонный разговор, узнал псевдоним и отреагировал моментально. Несомненно, кто-то принял в расчет дружбу Джэнсона с Аггером и предусмотрел возможность того, что он попытается связаться с аналитиком.

Аггер смешался с толпой пешеходов, направляющейся к Парко-Эйтериас; мужчина и женщина шли следом за ним на некотором отдалении.

«Каладза» — место чересчур опасное. Встреча должна состояться в том месте, которое выберет Джэнсон.

Оставив под чашкой кофе несколько купюр, он вышел из кафе и направился в сторону холма Ликавиттос. Ликавиттос — самое высокое место Афин; покрытая лесом вершина возвышается над городом огромным зеленым куполом. Лучшего места для встречи без посторонних не придумаешь. Туристов Ликавиттос привлекал прекрасной панорамой города, открывающейся с его вершины. Джэнсона холм привлек тем, что возвышенное место сильно затрудняло группе наружного наблюдения возможность незаметно занять свою позицию, особенно если Джэнсон должен был появиться там первым. В настоящий момент он был вооружен лишь небольшим биноклем. Не страдает ли он манией преследования, опасаясь, что этого окажется недостаточно?

Каждые двадцать минут от станции, расположенной в самом конце проспекта Плутарха, вверх по рельсам отходил вагончик фуникулера. Внимательно следя за тем, что происходит вокруг, Джэнсон поднялся на вершину Ликавиттос мимо ступеней ухоженных террас. Оказавшись на высоте почти тысяча футов и оставив смог внизу, вздохнул полной грудью. Площадка на вершине холма была заставлена маленькими кафе и беседками, откуда открывался вид на Афины. В центре возвышалась небольшая белая часовня Агиос Георгиос, Святого Георгия, воздвигнутая в XIX веке.

Джэнсон позвонил Аггеру на сотовый.

— Старина, у меня изменились планы, — сказал он.

— Говорят, все перемены к лучшему, — невозмутимо ответил Аггер.

Джэнсон колебался. Сказать ему, что за ним следят? По легкой дрожи в голосе Аггера он заключил, что лучше этого не делать. Аггер все равно не сумеет отделаться от «хвоста», а следить за ничего не подозревающим человеком проще. К тому же, узнав о слежке, Аггер может запаниковать — плюнуть на все и вернуться в посольство. Лучше дать ему задание, чтобы он стряхнул с себя «хвост», сам не догадываясь об этом.

— У тебя есть ручка? — спросил Джэнсон.

— Я самлучше любой ручки, — вздохнул аналитик.

— Тогда слушай внимательно, дружище. Я хочу, чтобы ты поочередно прокатился в следующих трамваях.

Джэнсон подробно объяснил сложную систему пересадок с одного маршрута на другой.

— Ну и окольный путь ты выбрал, — заметил Аггер.

— Положись на меня, — заверил его Джэнсон.

Тех, кто следит за аналитиком, остановит не необходимость не отстать от него, а постоянно уменьшающаяся вероятность сделать это, не привлекая к себе внимания. В подобных ситуациях опытные оперативники предпочитают отказаться от слежки, чтобы не выдать себя.

— Хорошо, — сказал Аггер тоном человека, понимающего, что он увяз с головой. — Все понял.

— Итак, когда ты выйдешь из вагончика фуникулера на Ликавиттос, ступай по дорожке, ведущей к театру. Я буду ждать тебя перед фонтаном Элиях.

— Слушай, ты должен дать мне — ну, не меньше часа.

— Хорошо, встречаемся через час.

Джэнсон постарался успокоить своего собеседника; судя по голосу, Аггер нервничал, нервничал больше обычного, а это было плохо. Он станет дерганым и излишне осторожным, что будет иметь отрицательный эффект: Аггер станет обращать внимание на второстепенные мелочи и упустит главное.

Джэнсон не спеша прошел мимо кафе — уютного заведения с веселыми желто-зелеными пластмассовыми стульчиками и розовыми столиками на террасе на склоне холма. Рядом был небольшой сад скульптур, уставленный мраморными изваяниями современного розлива. По саду бродила пара подростков в свободных белых балахонах, рассчитанных на накачанные мышцы и болтавшихся на щуплых телах под дуновениями ветерка. Странноватая на вид женщина, сжимавшая в руке пакет с заплесневелой пиццей, кормила и без того обожравшихся голубей.

Укрывшись за густыми зарослями сосны алеппо, Джэнсон поочередно изучил всех находившихся поблизости. В жаркую погоду многие афиняне спасаются на Ликавиттос от зноя и удушливого nephos. Вот японцы, супружеская пара: в руках у мужа крохотная видеокамера размером чуть больше пачки сигарет, свидетельство стремительного прогресса бытовой электроники. Он поставил свою жену на самом краю обрыва — у ее ног лежат все Афины.

Пять минут растянулись в десять, затем в пятнадцать; на площадке появлялись и уходили, казалось бы, случайные люди. Однако далеко не все было случайным. Слева от Джэнсона, тридцатью ярдами ниже, мужчина в свободной блузе, поставив перед собой мольберт, делал набросок пейзажа; его рука совершала широкие, уверенные движения. Джэнсон навел бинокль. Зажатый в сильной, мускулистой руке кусок угля вычерчивал на листе ватмана случайные линии. Что бы ни интересовало этого «художника», определенно это был не открывающийся перед ним вид. Направив бинокль на его лицо, Джэнсон вздрогнул. Этот мужчина не был похож на американцев, которых он встречал раньше. Могучая шея распирала воротник блузы, глаза были мертвыми — этот человек был наемным убийцей, профессиональным киллером. Джэнсон почувствовал, что у него по затылку пробежали мурашки.

Второй мужчина сидел напротив от художника и читал газету. Он был в дорогом светло-сером костюме и в очках. Джэнсон подкрутил бинокль: губы мужчины шевелились. Но он не проговаривал прочитанное, ибо, когда его взгляд оторвался от газеты, губы продолжали шевелиться. Он разговаривал с сообщником — микрофон может быть спрятан в узле галстука или в петлице.

Кто-нибудь еще?

Рыжеволосая женщина в зеленом хлопчатобумажном платье? Нет, следом за ней шли парами, взявшись за руки, десять ребятишек. Это учительница, проводит урок на природе. Ни один оперативник не подставит себя непредсказуемому хаосу группы маленьких детей.

Оставаясь в сотне футов выше фонтана, у которого они с Аггером условились встретиться в четыре часа, Джэнсон продолжал изучать обстановку. Его взгляд непрерывно скользил по усыпанным гравием дорожкам и нетронутой зелени лужаек и кустов.

Заключение: отряд слежения из неопытных американцев заменен местными дарованиями, людьми, знакомыми с обстановкой и способными реагировать мгновенно.

Но какой они получили приказ?

Джэнсон продолжал рассматривать пологий склон, следя за всем необычным. Бизнесмен, судя по всему, задремал, уронив подбородок на грудь: послеобеденная сиеста. Лишь двигающиеся время от времени губы рассеивали эту иллюзию — он продолжал держать связь, хотя бы для того, чтобы бороться со скукой.

Те двое, кого засек Джэнсон, — бизнесмен с газетой и художник с мольбертом — были определенно греки, а не американцы; это однозначно следовало из их внешности, одежды и даже поведения. И языка: Джэнсон неважно читал по губам, но все же смог определить, что бизнесмен говорил по-гречески, а не по-английски.

Но, во имя всего святого, зачем этот бредень? Одним существованием инкриминирующих улик не объяснить готовность к поспешным действиям. Джэнсон больше двадцати пяти лет проработал в одном из самых засекреченных разведывательных ведомств Соединенных Штатов; за это время его успели изучить вдоль и поперек. Если бы он замыслил какую-то крупную нечистую игру, то у него уже были сотни возможностей осуществить задуманное. Однако именно сейчас, похоже, его бывшее руководство поверило в худшее, не утруждая себя попытками найти другое объяснение уличающих доказательств.

Что изменилось — какой проступок он совершил, действительный или мнимый? Или все дело в том, что он что-то знает? Так или иначе, он помимо своей воли встал на пути у больших шишек в Вашингтоне, на противоположном конце земного шара от этого древнего холма в центре Афин.

Есть здесь еще кто-нибудь? Косые лучи солнца затрудняли обзор, но Джэнсон изучал каждую пядь открытой местности, разбив ее мысленной координатной сеткой, до тех пор, пока у него не начали болеть глаза.

В четыре часа появился встревоженный Аггер. Свой темно-синий льняной пиджак он перебросил через руку, голубая рубашка в полоску под мышками промокла насквозь; несомненно, прилежный аналитик, редко покидавший уют оборудованных кондиционерами помещений посольства, был недоволен таким развитием событий.

Со своего наблюдательного поста среди сосен Джэнсон видел, что Аггер уселся на длинную мраморную скамью у фонтана, пытаясь отдышаться, и огляделся вокруг, ища своего старого друга.

Джэнсон распластался на земле.

Мужчина с мольбертом: у него приказ только наблюдать? Или действовать? Джэнсона очень встревожило то, что это был грек. Он убедился, что в городе за ним следили американцы, сотрудники разведывательного подразделения, имеющегося при каждом посольстве Соединенных Штатов. Это были не дилетанты, но и высоким профессиональным уровнем они тоже похвастаться не могли. Джэнсон заключил, эти люди были лучшим, что удалось собрать за очень короткий срок. В афинском секторе не знали заранее, что он появится в городе; в конце концов, он сам принял это решение спонтанно, каких-нибудь двенадцать часов назад.

Но эти греки — кто они? Вероятно, не простые подручные ЦРУ. Это настоящие профессионалы, получившие конкретное задание. От таких людей стараются держаться подальше — кроме тех случаев, когда возникает надобность в их услугах. Как правило, их появление означало необходимость карательных мер, чего не мог позволить себе ни один официальный сотрудник разведслужб.

Но Джэнсон поймал себя на том, что забегает вперед: пока что нет причин отдать приказ о карательных мерах. Пока что нет.

Джэнсон полз по-пластунски среди нетронутой зелени, держась рядом со стеной, сложенной из глинистого сланца. Его продвижение затруднял густой кустарник. Длинные перья сорняков щекотали ноздри; через каждые несколько футов у него на пути встречались высокие пучки травы, и Джэнсону приходилось прилагать особую осторожность, чтобы не шелохнуть их, выдав свое присутствие. Пару минут спустя, приподняв на мгновение голову над выступом стены, он убедился, что находится в нескольких футах от человека с мольбертом. Тот теперь даже не притворялся, что рисует; кусок угля валялся на земле, словно брошенный окурок.

Грек стоял к Джэнсону спиной, и тот отчетливо разглядел мускулистое телосложение молодого «художника». Грек не отрывал взгляда от Аггера, сидевшего на мраморной скамье у фонтана, и его мышцы напряглись, готовые к действию. Вдруг Джэнсон увидел, что он сунул руку под свободную блузу.

Джэнсон подобрал с земли большой кусок сланца, стараясь действовать абсолютно бесшумно; любой резкий звук, такой, как скрежет двух камней один о другой, заставил бы грека стремительно обернуться. Замахнувшись, Джэнсон что есть силы швырнул камень, целясь греку в затылок. Тот начал было оборачиваться, но камень ударил его в голову, и он повалился на землю. Перешагнув через невысокую стенку, Джэнсон схватил «художника» за волосы, зажимая ему рот. Затем он перетащил его через стенку и перевернул на спину.

Вытащив из-за пояса грека плоский пистолет — мощное полуавтоматическое оружие, «вальтер П-99», — Джэнсон увидел, что к дулу намертво прикреплена трубка с отверстиями. Бесшумное оружие, предназначенное для того, чтобы его не демонстрировать, а использовать — не угрожать, а приводить угрозы в исполнение. Этот человек был профессионалом, и у него было профессиональное снаряжение. Джэнсон ощупал вышитый воротник блузы, ища микрофон, и убедился, что режим передачи не был включен. Разорвав ткань, он отыскал маленький голубовато-черный пластмассовый кружок с отходящими от него медными проводками.

— Передай своему другу, что у тебя чрезвычайная ситуация! — зловеще шепнул Джэнсон, прижимаясь губами к уху грека. Он не сомневался, что задача была поручена тем, кто владеет английским и не истолкует приказ ошибочно. — Дай ему знать, что тебя предали! Как это и произошло на самом деле!

— Den omilo tin Aggliki, — ответил «художник».

Джэнсон надавил ему коленом на горло так, что тот поперхнулся от боли.

— Ты не говоришь по-английски? В таком случае, полагаю, мне нет смысла сохранять тебе жизнь.

Грек выпучил глаза.

— Нет! Пожалуйста,не надо. Я сделаю все, как вы скажете.

— И помни, katalaveno ellinika.

«Я говорю по-гречески». По крайней мере, это наполовину правда.

Нажав на потайной переключатель на воротнике, грек включил микрофон и начал говорить. Беспокойство в его голосе стало особенно убедительным после того, как Джэнсон приставил «вальтер» к его виску.

Как только грек передал сообщение, Джэнсон швырнул его о каменную стену. Основной удар пришелся на череп; грек придет в себя не раньше чем через час, а то и два.

В бинокль Джэнсон увидел, как бизнесмен в светло-сером костюме вскочил и быстро направился к сосновой роще. По тому, как он держал в руке свернутую газету, было очевидно, что под ней что-то скрыто. Тревожно оглянувшись вокруг, бизнесмен в очках пошел дальше, продолжая сжимать в руках свежий экземпляр «Элефтеротипии», ежедневной афинской газеты.

Джэнсон посмотрел на часы. Прошло уже слишком много времени; Аггер может уступить возрастающему беспокойству и вернуться в посольство. Именно так предписано вести себя, если тот, с кем договорился о встрече, не появляется: ждать нужно только строго определенный промежуток времени.

Джэнсон затаился в конце дорожки. Когда «бизнесмен» поравнялся с ним, Джэнсон выпрыгнул из-за дерева, ткнув ему в лицо «вальтером», разбив зубы и кости. Брызнувшая изо рта кровь испачкала белую рубашку и светлый пиджак; бизнесмен выронил газету, и спрятанный в ней бесшумный пистолет звякнул о камни. Быстро отвернув лацкан пиджака, Джэнсон увидел маленький голубовато-черный кружок, такой же, как был у «художника».

Убрав «вальтер» за пояс, Джэнсон вытер с руки пятнышко крови. Его захлестнула какая-то слабость. За последние несколько дней он вернулся ко всему тому, что, как надеялся, навсегда оставил позади — к насилию, заговорам, смертельным играм, к тому, что навечно впечаталось в его сознание за двадцать пять лет работы в разведслужбах. Однако сейчас не было времени заглядывать в разверзшуюся перед ним бездну. Он должен собраться с мыслями, проанализировать сложившуюся ситуацию, начать действовать.

Есть ли еще кто-то, помимо этих двоих? Джэнсон больше никого не обнаружил, но твердой уверенности не было. Туристы-японцы? Возможно. Но маловероятно.

Придется пойти на риск.

Выйдя на дорожку, Джэнсон направился к Аггеру, который сидел на мраморной скамье, никак не в силах отдышаться.

— Пол! — воскликнул тот. — Слава богу. А то я уже начал беспокоиться, не случилось ли что с тобой.

— На Вас-София сплошная пробка. Я совсем забыл, какая там задница в это время дня.

Джэнсон решил, что главное пока не пугать Аггера. Он живет в мире проводов и клавиатур; подобная таинственная встреча выходит за рамки его обычного распорядка и, кроме того, является грубым нарушением правил. О любой попытке контакта, даже со стороны сотрудника или бывшего сотрудника любой из американских разведслужб, следовало немедленно докладывать начальству. Аггер нарушил правила уже тем, что согласился на эту встречу.

— Господи, прыгая из трамвая в трамвай, я все ломал голову: «Я что, стал шпионом?» — Бледная улыбка. — Можешь не отвечать. Слушай, Пол, я рад, что ты позвонил. В последнее время я начал о тебе беспокоиться — и серьезно. Ты не поверишь, какой грязью тебя поливают.

— Не принимай всерьез, старина, — заметил Джэнсон. Похоже, спокойствие и уверенность Джэнсона передались и Аггеру.

— Но я не сомневаюсь, мы обязательно все распутаем. Что бы там ни было, я уверен, мы во всем разберемся. Предоставь этих вашингтонских бюрократов мне. Поверь, никто не поймет одного крючкотвора так, как другой крючкотвор.

Джэнсон рассмеялся, в основном ради Аггера.

— Кажется, впервые я почувствовал что-то неладное сегодня утром. Я шел по Стадиу, никого не трогал, и вдруг оказался в центре общего собрания всех служб безопасности нашего посольства. Я уже успел отвыкнуть от таких знаков внимания к своей особе.

— Понимаю, это полнейший бред, — сказал Аггер, — но говорят, что ты взялся за одну работенку, Пол. За такую, за какую тебе не следовало бы браться.

— И?

— Всем хочется узнать, для кого ты выполнил эту работу. Многим хочется узнать, почему ты за нее взялся. Кое-кто считает, на последний вопрос есть шестнадцать миллионов ответов.

— Боже всемогущий! Как только могли подумать такое обо мне? Я же величина известная.

Глаза у Аггера по-прежнему бегали.

— Мне ты можешь ни о чем не говорить. Послушай, у нас все просто взбесились. Но я не сомневаюсь, мы обязательно все уладим. Так, значит... — чуть ли не застенчиво добавил он, — это правда, что ты согласился на ту работу?

— Да, согласился — ради Петера Новака. Со мной связались его люди. Я был перед ним в долгу, в большом долгу. В любом случае, меня отрекомендовали. Госдеп.

— Видишь ли, все дело в том, что госдеп это отрицает.

— Что?

Аггер виновато пожал плечами.

— Государственный департамент все отрицает. И ЦРУ тоже. Если честно, в управлении даже не знают о том, что случилось на Ануре. Информация обрывочная, противоречивая. Но, как утверждают, тебе заплатили за то, чтобы Петер Новак не покинул остров живым.

— Это же сумасшествие!

Аггер снова виновато пожал плечами.

— Любопытно, что ты употребил это слово. Нас предупредили, что ты, вероятно, сошел с ума, хотя в действительности фраза была гораздо мудренее. «Диссоциативное расстройство. Посттравматическая абреакция»[22].

— Аггер, я на тебяпроизвожу впечатление сумасшедшего?

— Ну конечно же, нет, — торопливо заверил его Аггер. — Конечно, нет. — Последовало неловкое молчание. — Но послушай, нам ведь хорошо известно, через что тебе пришлось пройти. Столько месяцев мучений в плену у вьетконговцев. Я хочу сказать, господи, побои, голод — все это не могло не сказаться на тебе. Рано или поздно это далосвои последствия. Боже, что с тобой сделали... — Помолчав, он добавил совсем тихо: — Не говоря о том, что сделал ты.

У Джэнсона по спине пробежал холодок.

— Нельсон, о чем ты?

— Я только хочу сказать, что многие беспокоятся за тебя, и эти люди занимают не последнее место в разведке.

Неужели его действительносчитают сумасшедшим? Если так, ему не позволят разгуливать на свободе. У него в голове осталось столько информации, к которой он имел доступ в качестве сотрудника Отдела консульских операций, — доскональное знание внутреннего порядка, осведомителей, агентурных сетей, продолжающих действовать. Утечка секретных сведений уничтожит годы работы; этого нельзя допустить любыми средствами. Джэнсону были знакомы официальные рассуждения в подобных случаях.

Несмотря на яркое солнце, жгущее своими лучами открытую площадку на вершине холма, Джэнсон внезапно почувствовал озноб.

Аггер неуютно заерзал.

— Я не очень-то разбираюсь в таких вещах. Говорят, ты остался внешне спокойным, рассудительным, выдержанным. Впрочем, неважно, в порядке ли твоя голова — перед шестнадцатью миллионами устоять очень непросто. Но это я уже говорю от себя.

— У меня нет абсолютно никакого объяснения насчет денег, — признался Джэнсон. — Быть может, Фонд Свободы расплатился со мной таким эксцентричным способом. Вопрос о денежной компенсации упоминался. Но подробно не обсуждался, никаких сумм не называлось. Послушай, мной двигали совсем не деньги. Для меня это был долг чести. И ты знаешь почему.

— Пол, друг мой, я как раз хочу выяснить все недоразумения и уверен, так оно и будет. Я тебе помогу. Сделаю все, что в моих силах, — ты это знаешь. Но ты должен мне помочь, прояснить кое-какие подробности. Когда люди Новака впервые связались с тобой?

— В понедельник. Через сорок восемь часов после похищения Новака.

— А когда на твой счет были переведены первые восемь миллионов?

— К чему ты клонишь?

— Они были переведены еще дотого, как люди из Фонда Свободы попытались с тобой связаться. До того, как поняли, что ты согласишься. До того, как выяснили, что Новака придется освобождать силой. Тут какая-то неувязка.

— Никто не пробовал узнать это у Фонда Свободы?

— Пол, там никто не знает, кто ты такой. Там не знают о похищении их босса. Не знают даже, что он погиб.

— Какая была реакция, когда вы рассказали об этом?

— Мы ни о чем не говорили.

— Почему?

— Приказ сверху. Мы занимаемся сбором, а не распространением информации. Все получили на этот счет четкие распоряжения. Кстати, насчет сбора информации — именно поэтому тебя так сильно хотят видеть. Без этого никак не обойтись. В противном случае возникнут самые разнообразные предположения. На основании которых будут предприняты соответствующие действия. Этого достаточно, или мне говорить дальше?

— Господи, — прошептал Джэнсон.

— Пол, ты должен довериться мне. Мы сможем отмыть тебя от этого дерьма. Но ты должен заглянуть к начальству.Без этого не обойтись.

Джэнсон удивленно посмотрел на аналитика. От него не укрылось, что в ходе разговора Аггер стал менее почтительным и встревоженным.

— Я подумаю.

— То есть ты отказываешься, — мягко заметил Аггер. — Плохо.

Делано небрежным движением он поднял руку и потрогал лацкан пиджака.

Вызывает остальных.

Протянув руку, Джэнсон отвернул лацкан пиджака Аггера. На обратной стороне был закреплен знакомый голубовато-черный кружок. Джэнсон застыл.

Греки не следили за аналитиком. Они были его прикрытием.Следующим шагом должно было стать насильственное похищение.

— Теперь я задам тебе вопрос относительно времени, — сказал Джэнсон. — Когда поступил приказ меня забрать?

— Точно не помню.

— Когда?

Встав так, чтобы прохожим не были видны его действия, Джэнсон достал «вальтер» и наставил его на аналитика.

— Господи, господи, — воскликнул Аггер. — Пол, что ты делаешь? Я хочу тебе помочь.Только помочь.

— Когда?— повторил Джэнсон, ткнув глушитель в щуплую грудь Аггера.

Слова полились быстрым потоком.

— Десять часов назад. На телеграмме было проставлено время: 10.23 ВПВ.

Аггер огляделся по сторонам, не в силах скрыть свое нарастающее беспокойство.

— И как, согласно приказу, следует поступить, если я откажусь явиться добровольно? Предусматривалась ли возможность физического уничтожения?

Он с силой вдавил пистолет в грудную клетку Аггера.

— Остановись! -вскрикнул тот. — Мне больно.

Он говорил громко, как будто был объят паникой; но Аггер, хотя и не оперативный работник, не был дилетантом и не имел склонности к истерикам. Этот крик предназначался не Джэнсону; он должен был предупредить других, находившихся неподалеку.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Понятия не имею, о чем ты, — спокойно солгал Аггер.

— Извини. Мне следовало бы сразу предупредить тебя, что твоих греческих дружков задержали неотложные дела. Они вряд ли смогут освободиться в ближайшее время.

— Проклятый ублюдок! — вырвалось у Аггера. Он побелел — но не от страха, а от ярости.

— Они пришлют свои искренние сожаления. Как только придут в чувство.

Аггер прищурился.

— Господи, они не ошиблись, сказав про тебя, что ты спятил!

Глава одиннадцатая

В таверне у причала было темно и грязно. Половые доски горбились от пива, проливавшегося на них долгие годы; простые деревянные столы и стулья были покрыты шрамами и зарубками, следами небрежности и нередких пьяных драк. Джэнсон медленно шел к длинной оцинкованной стойке, давая глазам привыкнуть к темноте. Слева в дальнем углу какой-то моряк угрюмо пил в одиночестве. Кроме него, в заведении были и другие моряки, но познакомиться с этим будет проще всего. А у Джэнсона не было времени. Ему требовалось как можно скорее покинуть Грецию.

Несколько минут назад он в который раз выполнил начинавший его бесить ритуал: позвонил на личный номер Марте Ланг. Ничего.

«Там даже не знают о том, что их босс погиб», — сказал Аггер.

Тем не менее Джэнсон вспомнил еще об одном человеке, который должен знать все то, что нужно знать, и согласится с ним встретиться. Разумеется, сначала необходимо принять соответствующие меры предосторожности — чтобы обезопасить как самого себя, так и того человека, которого он собирался навестить.

Главный причал Пирея представлял собой большой круглый залив, открывающийся узким проходом в море. Джэнсону порт почему-то напомнил открытый наручник — или наручник, который вот-вот замкнется. Тем не менее нужда вынудила его прийти сюда. Но он не собирался сообщать о своих передвижениях тем, кто мог проявить к нему профессиональный интерес.

В течение последних двух часов Джэнсон перебрал и отверг десятки других способов покинуть страну. Можно не сомневаться, сейчас все окрестности афинского международного аэропорта кишат агентами спецслужб; по всей вероятности, в самое ближайшее время будет устроено наблюдение за аэропортами в Фессалониках и других крупных городах. В любом случае, о том, чтобы путешествовать со своим паспортом, не может быть и речи: поскольку тут замешано американское посольство, слишком высока вероятность того, что все пункты пограничного контроля уже получили соответствующее уведомление. Однако, наведавшись к своему знакомому, занимающемуся подделкой документов, — владельцу магазина канцелярских товаров рядом с Омонией, — Джэнсон обнаружил там агентов наружного наблюдения. Своим посещением он скомпрометировал бы не только себя, но и своего старого знакомого. Этим было обусловлено его отступление сюда, к тем людям, чье ремесло требовало постоянного знакомства со строгими формальностями пересечения границ — и научило их обходить эти формальности.

На Джэнсоне был костюм, что выделяло его среди прочих посетителей таверны «Перигайли», однако развязанный галстук был просто обмотан вокруг расстегнутого воротника, и в целом Джэнсон выглядел подавленным, плывущим по воле волн. Он шагнул вперед, покачиваясь из стороны в сторону. Реши, какую роль исполнять, а затем оденься соответствующим образом.Джэнсон превратился в преуспевающего бизнесмена, попавшего в черную полосу. Если общее впечатление отчаяния не позволит добиться нужных результатов, две минуты в туалете, широко расправленные плечи и уверенная походка позволят полностью изменить этот образ.

Усевшись рядом с одиноким моряком, Джэнсон исподтишка оглядел его. Тот отличался крупным телосложением, мягким и мясистым, свидетельствующим о здоровом аппетите, но нередко скрывающем изрядную физическую силу. Говорит ли он по-английски?

— Проклятая албанская шлюха, — пробормотал вполголоса Джэнсон, но так, чтобы моряк его услышал.

Он знал, что ругательства в адрес национальных меньшинств — в первую очередь цыган и албанцев — в Греции были самым надежным способом завязать разговор, поскольку здесь еще господствовали старинные понятия о чистоте крови.

Моряк, повернувшись к нему, что-то буркнул себе под нос. Однако его налитые кровью глаза смотрели на Джэнсона с подозрением. Что делает человек, одетый таким образом, в этой грязной забегаловке?

— Забрала все, — продолжал Джэнсон. — Обчистила меня до нитки.

Он подал знак, заказывая выпивку.

— Shqiptar[23] шлюха сперла твои деньги?

На лице моряка не было сочувствия — только злорадство. Но для начала и это неплохо.

— Как раз деньги-то у меня остались. Хочешь послушать мой рассказ? — Джэнсон прочел значок на форме моряка: "Контейнерные перевозки «Юнайтед». — Принесите моему другу пива.

— А почему не «Метаксы»? — спросил моряк, испытывая свое везение.

— Это мысль — «Метаксу»! — решительно заявил Джэнсон. — Две двойных!

Что-то во внешности моряка позволило ему заключить, что этому человеку знакомы все причалы и доки Эгейского моря, а также нечистые делишки, которые там обделываются.

Появились два стакана бренди «Метакса», бесцветной разновидности с привкусом аниса. Джэнсон попросил также стакан воды. Неодобрительно поморщившись, бармен поставил перед ним грязный стакан с теплой водой из-под крана. Заведение процветало не за счет того, что наполняло желудки посетителей водой, если не считать ту, которой разбавлялось кое-что покрепче.

Джэнсон начал рассказ о том, как он в ожидании парома заглянул в рюмочную в Зеа-Марина.

— Понимаешь, я только что вышел с совещания, длившегося больше пяти часов. Мы наконец-то заключили сделку, над которой бились несколько месяцев, — понимаешь, вот почему послали именно меня. Здешним ребятам доверять нельзя. Никогда не определишь, на кого они работают.

— А чем занимается ваша компания, если не секрет?

Оглядевшись вокруг, Джэнсон остановил взгляд на глазурованной керамической пепельнице.

— Керамика, — сказал он. — Термостойкие керамические изоляторы для электрических приборов. — Он рассмеялся. — Ты уже пожалел о том, что спросил, да? Что ж, согласен, работа грязная, но кто-то же должен ее выполнять.

— Ну а эта шлюха... — спросил его моряк, залпом осушая стакан, словно в нем было не бренди, а вода.

— Вот я и говорю: я нахожусь в полном стрессе — знаешь такое слово, «стресс»? — а эта девка прямо-таки вешается мне на шею, и я думаю, ну и черт с ней. Понимаешь, я говорю о том, чтобы дать выход, да? Она ведет меня в какую-то задницу, я точно не помню куда, мы спускаемся вниз и...

— И ты, проснувшись, обнаруживаешь, что она тебя обокрала?

— Именно! — Подозвав бармена, Джэнсон заказал еще две «Метаксы». — Должно быть, я полностью отключился, и она вывернула наизнанку все мои карманы. К счастью, пояс с бумажником она не нашла. Полагаю, побоялась переворачивать меня, чтобы не разбудить. Но она забрала мой паспорт, кредитные карточки...

Выставив безымянный палец левой руки, Джэнсон буквально ткнул им в лицо моряку, демонстрируя последнюю степень бесчестья, украденное обручальное кольцо. Он дышал часто и шумно — крупный бизнесмен, переживающий заново случившийся с ним кошмар.

— Но почему ты не обратился в astynomia? Пирейская полиция знает всех портовых шлюх.

Джэнсон закрыл лицо руками.

— Не могу. Очень большой риск. Если я подам заявление в полицию, мне можно начинать искать себе новое место. По той же причине я не смею обратиться в посольство. Моя компания оченьконсервативна. Страшно представить себе, что будет, если начальство узнает о случившемся. Знаю, по мне этого не скажешь, но у меня безупречная репутация. А моя жена — о Господи! — Внезапно его глаза затуманились слезами. — Она ни за что не должна узнать об этом!

— Значит, ты большая шишка, — сказал моряк, окидывая Джэнсона оценивающим взглядом.

— Но еще больший идиот! Очем только я думал? Осушив стакан «Метаксы», он наполнил рот сладковатой жидкостью, затем, взволнованно развернув стул, поднес к губам грязный стакан с водой. Только внимательный наблюдатель смог бы заметить, что, хотя воду никто не доливал, ее уровень продолжал неуклонно подниматься.

— Большая голова не думала, — мудро изрек моряк. — Думала маленькая головка.

— Если бы мне удалось добраться до регионального отделения в Измире, я бы все уладил.

Вздрогнув, моряк отпрянул.

— Так ты турок?

— Я? Турок? Конечно же, нет, — с отвращением сморщил нос Джэнсон. — С чего ты так решил? Это ты турок?

Вместо ответа моряк сплюнул на пол.

По крайней мере, в Пирее давняя вражда по-прежнему тлела.

— Понимаешь, у нас международная компания. Я, раз об этом зашла речь, гражданин Канады, но наши клиенты есть во всех странах мира. Я не могу заявить в полицию, я не могу рисковать, обращаясь в посольство. Это меня уничтожит — вы, греки, знаете толк в маленьких земных радостях и понимаете человеческую натуру, но те, на кого я работаю, совсем другие. Понимаешь, стоит мне только попасть в Измир, и я смогу сделать так, что от этого кошмаране останется даже воспоминаний. Если придется, я доберусь туда вплавь.

С грохотом опустив толстостенный стакан на помятую оцинкованную стойку, он замахал банкнотой в пятьдесят тысяч драхм, подзывая бармена.

Взглянув на купюру, тот покачал головой.

— Ehete mipos pio psila? (Нет ли у вас чего-нибудь помельче?)

Джэнсон посмотрел на зажатую в руке бумажку, приблизительно равную ста американским долларам, мутным пьяным взором.

— Ой, простите, — сказал он, убирая ее и протягивая бармену четыре тысячных банкноты.

Как и предполагал Джэнсон, его ошибка не осталась не замеченной моряком, внезапно проникшимся живым интересом к вопросу о бегстве.

— Вплавь далековато, — мрачно усмехнулся он. — Но, может быть, удастся найти другой способ.

Джэнсон с мольбой посмотрел на него.

— Ты думаешь?

— Специальный транспорт, — сказал моряк. — Не очень удобно. Совсем недешево.

— Поможешь мне добраться до Измира, и я заплачу тебе две с половиной тысячи долларов — американских, не канадских.

Моряк одобрительно посмотрел на него.

— Один я не управлюсь. Придется попросить кое-кого помочь.

— Две с половиной тысячи только тебе, за то, что ты это устроишь. Если будут другие расходы, я их тоже оплачу.

— Жди здесь, — бросил моряк, слегка протрезвев от вспышки жадности. — Мне надо позвонить.

Дожидаясь его возвращения, Джэнсон барабанил пальцами по столу; если его опьянение было деланым, притворяться, изображая возбуждение, ему не требовалось. Через несколько долгих минут моряк вернулся.

— Я говорил со знакомым капитаном. Он сказал, что, если ты пронесешь на борт наркотики, он вышвырнет тебя в Эгейское море без спасательного жилета.

— Помилуй бог, что ты! — возмущенно заявил Джэнсон. — Никаких наркотиков!

— Значит, албанская шлюха украла и их тоже? — криво усмехнулся моряк.

— Что? — с негодованием воскликнул Джэнсон, изображая не понимающего юмора бизнесмена, чье достоинство оказалось задето. — Чтоты сказал?

— Я пошутил, — поспешил успокоить его моряк, испугавшись за свой гонорар. — Просто я обещал капитану предупредить тебя. — Он помолчал. — Это контейнеровоз, из компании «Юнайтед», как и мой. Он выходит в море в четыре утра. Четыре часа спустя уже будет швартоваться у шестого причала в Измире, понял? Ну а что будет в Измире — это уже твое дело. Только никому не говори, как ты туда попал. — Он провел ребром ладони по шее. — Это очень важно. И еще очень важно: ты заплатишь капитану тысячу долларов у причала номер двадцать три. Я буду ждать там, чтобы вас свести.

Кивнув, Джэнсон отсчитал под столом несколько крупных купюр.

— Оставшуюся половину получишь утром. У моряка запрыгали глаза.

— Справедливо. Еще одно: если капитан спросит, сколько ты мне заплатил, не говори про один нолик, хорошо, друг?

— Мошенник, я тебе обязан жизнью, — усмехнулся Джэнсон.

Моряк с наслаждением пощупал пухлую пачку денег.

— Могу я еще чем-нибудь тебе помочь? — улыбнулся он. Рассеянно покачав головой, Джэнсон пощупал безымянный палец.

— Скажу жене, на меня напал грабитель.

— Скажи ей, на тебя напал грабатель-албанец,— посоветовал моряк. — В это она не сможет не поверить.

* * *

Позже, уже в аэропорту Измира, Джэнсон не мог не задуматься над любопытной особенностью подобных уловок. К человеку проникаются доверием как раз тогда, когда он показывает себя с самой ненадежной стороны. Жертва своей собственной алчности или сладострастия скорее вызовет сочувствие, чем тот, с кем действительно случилось несчастье. Бесстыдно стоя перед представителем турагентства, принимавшего английских туристов, Джэнсон повторил в несколько видоизмененном виде историю, рассказанную моряку.

— От этих грязных девок надо держаться подальше, — посоветовал ему гид — щуплый тип с жиденькими светлыми волосами. Его ухмылка была не столько насмешливой, сколько злорадной. — Мерзость, мерзость, мерзость.

На груди у него была приколота карточка с его именем. А над ней яркими красками название и девиз дешевого туристического агентства, на которое он работал: «Холидей экспресс» — море удовольствия!"

— Я был пьян в стельку! — возразил Джэнсон, переходя на акцент нижних слоев среднего класса центральных графств Англии. — Проклятые турки! Эта девчонка пообещала показать мне «что-то незабываемое» — я решил, что она имеет в виду танец живота!

— Так я и поверил, — язвительно усмехнулся агент. — А вы прямо-таки сама невинность.

Вынужденный несколько дней подряд развлекать своих подопечных, он теперь, пользуясь возможностью, выплеснул всю накопившуюся желчь на несчастного туриста.

— Но броситьменя здесь! Я понимаю, путевка была дешевой, но все же не до такой степени! Про меня забыли, словно меня и не было!

— Бывает, бывает. Кто-то отстанет, решит погулять. Неужели вы думали, что вся группа не полетит домой из-за одного человека? Это же глупо, вы не находите?

— Ад и преисподняя, конечно, я вел себя как полный идиот! — воскликнул Джэнсон, добавляя в свой голос отчаяния. — Понимаете, думал не головой, а головкой.

— "А есть ли среди вас тот, кто без греха?" — как говорится в Священной книге, — ответил гид, смягчаясь. — Итак, повторите мне свою фамилию.

— Кавеноу. Ричард Кавеноу.

Джэнсону потребовалось просидеть в Интернет-кафе на улице Кибрис-Сехитлери целых двадцать минут, чтобы вытащить эту фамилию из списка турагентства «Холидей экспресс».

— Отлично. С Дики Кавеноу во время путешествия в Турцию происходит грязное приключение, преподающее ему урок чистоты.

Похоже, гид получал бесконечное удовольствие от издевательств над несчастным туристом, оказавшимся в таком положении, что ни о какой жалобе не могло быть и речи.

Джэнсон молча сверкнул глазами.

Мужчина с платиновыми волосами связался с измирским отделением турагентства «Томас Кук» и объяснил, в каком положении очутился его клиент, умолчав о самых интересных моментах. Дважды повторив по буквам фамилию, он еще десять минут оставался на связи, говоря все меньше и слушая все больше.

Наконец, тряхнув головой, он рассмеялся и положил трубку.

— Ха! Мне ответили, что вы два часа назад в составе группы прибыли в аэропорт Стэнстед.

— Матерь божья! — недоуменно вытаращился Джэнсон.

— Бывает, — философски заметил агент, упиваясь своим знанием жизни. — Бывает. В путевке говорится о том, что должна прибыть группа из двадцати человек, никому не хочется ворошить бумаги, поэтому компьютер считает, что все двадцать человек на месте. На регулярных авиалиниях ничего подобного не случится, но на чартерных рейсах все гораздо проще. Ох, только не передавайте начальству мои слова. «Низкие цены и высокий уровень обслуживания», — как мы любим повторять. Если бы компьютер был прав, вы бы сейчас уже сидели в своем магазине оптики в Аксбридже, а не бродили по этому чертову Измиру, гадая, доведется ли вам когда-нибудь вернуться домой к родному очагу. — Он искоса взглянул на Джэнсона. — Она хоть была хороша?

— Кто?

— Ну эта птичка. Хороша?

Джэнсон изобразил полнейший ужас.

— Видите ли, это и есть самое трагическое. Я сразу же отключился и ничего не помню.

Сотрудник турагентства сочувственно потрепал его по плечу.

— Надеюсь, в этот раз я смогу вам помочь, — сказал он. — Но помните, у нас пристойное агентство. Зарубите это себе на том, что у вас за ширинкой. Как говорит моя девчонка, следите за тем, чтобы не выколоть кому-нибудь глаз. — Он громко расхохотался, радуясь своей грубой шутке. — И вы еще торгуе-, те очками,черт побери!

— Мы предпочитаем называть наше заведение «центром зрения», — ледяным голосом ответил Джэнсон, входя в роль гордого владельца магазина. — Вы уверены, что у меня не будет никаких проблем в Стэнстеде?

— Именно это я и пытаюсь вам втолковать, — понизив голос, сказал директор тура. — Никаких проблем. «Холидей экспресс» позаботится обо всем. Вы меня поняли? Мы вам поможем.

Джэнсон с признательностью закивал. Однако он понимал, чем в действительности объясняется это неожиданное проявление альтруизма: нежеланием давать ход заявлению пострадавшего туриста. Хитрость Джэнсона, как и предполагалось, связала турагентство по рукам и ногам: его представители ввели в заблуждение пограничную службу Великобритании, официально сообщив, что некий Ричард Кавеноу, проживающий в Аксбрижде, в доме 43 по Калверт-лейн, прибыл в Соединенное Королевство. Единственный способ избежать тщательной проверки деятельности агентства, сопряженной с возможной потерей лицензии, заключался в том, чтобы посодействовать упомянутому Ричарду Кавеноу действительно прибыть в Соединенное Королевство, причем без ненужной бумажной волокиты, которая могла бы породить неприятные вопросы насчет небрежного ведения дел. Временные документы, которые выписал Джэнсону щуплый директор тура — «Срочная перевозка — сотрудник авиакомпании», — были довольно грубым средством, как правило, предназначавшимся для отправки больных, однако поставленную задачу они должны были выполнить. «Холидей экспресс» замнет это досадное недоразумение, и Дики Кавеноу к ужину уже будет дома.

Протягивая Джэнсону желтовато-оранжевые листки, директор тура фыркнул:

— Сразу же отключились и ничего не помните, да? Так горько, что хочется расплакаться, правда?

Небольшой чартерный самолет доставил их в Стамбул, где после двухчасового ожидания они пересели на большой чартерный лайнер, который должен был перевезти три экскурсионные группы агентства «Холидей экспресс» в аэропорт Стэнстед, расположенный в северном пригороде Лондона. В каждом месте пересадки мнимый Кавеноу размахивал своими желтыми листками, полученными в Измире, и сотрудники турагентства лично сопровождали его на борт самолета. Судя по всему, из центрального управления поступило распоряжение следить за этим остолопом в оба, иначе будет плохо.

Перелет продолжался три часа, и владелец магазина оптики из Аксбриджа, подавленный своим незапланированным приключением, держался замкнуто. Его несчастный вид сразу же обескураживал любые попытки завязать разговор. Те немногие, кто что-то слышал о случившемся, видели перед собой лишь угрюмого бизнесмена, дающего себе зарок оставить свои любовные похождения на Востоке.

Где-то над Европой Джэнсон, закрыв глаза, задремал, а затем даже позволил себе провалиться в сон, хотя он и знал, каких призраков прошлого это разбудит.

* * *

Это происходило тридцать лет назад, но это было сейчас. Это происходило в далеких джунглях, но это было здесь. Джэнсон вернулся после стычки у Нок-Ло и, не умывшись и не переодевшись, сразу же направился в палатку к Демаресту. Ему передали, что лейтенант-коммандер хочет немедленно его видеть.

В одежде, покрытой грязью и кровью, Джэнсон стоял перед Демарестом, задумчиво сидевшим за письменным столом. Из небольших колонок звучала средневековая хоровая музыка — чарующая своей простотой неторопливая последовательность звуков.

Наконец Демарест поднял взгляд.

— Ты понял, что там произошло?

— Сэр?

— Если для тебя в этом нет никакогосмысла, значит, это произошло напрасно. Но ты не захочешь жить в такой вселенной. Ты должен найти в случившемся какой-то смысл.

— Сэр, как я вам уже говорил, похоже, чарли нас ждали.

— По-моему, это очевидно, ты не находишь?

— Сэр, вы... вы... нисколько не удивлены.

— Удивлен? Нет. Это была моя гипотеза — предположение, которое я проверял. Но мне нужно было знать наверняка. Нок-Ло, помимо всего прочего, стал своего рода экспериментом. Планируя операции вместе с представителем армии Южного Вьетнама, какие последствия можно ожидать? По каким каналам информация попадает к повстанцам? Есть только один способ проверить догадку. И вот теперь мы кое-что выяснили. Перед нами враг, настроенный уничтожить нас, стереть с лица земли — настроенный сердцем, душой и телом. Ну а что на нашей стороне? Кучка попавших сюда неизвестно какими путями бюрократов, считающих, что они по-прежнему работают в Управлении ресурсами бассейна Теннесси[24]. Несколько часов назад, сынок, ты едва не расстался с жизнью. Чем был для тебя Нок-Ло, поражением или победой? Так сразу и не ответишь, правда?

— Сэр, на победу это совсем не похоже.

— Как я уже сказал, Хардэвей погиб потому, что был слабым. Ты выжил, как я и был уверен, потому что ты сильный. Сильный, каким был твой отец — если не ошибаюсь, он был во второй волне при высадке на Красный берег. Сильный, каким был твой дядя, скрывавшийся в лесах и оврагах Сумавы и убивавший офицеров вермахта из старого охотничьего ружья. Никто не сравнится с ними в безжалостности — с этими партизанами Восточной Европы. У меня у самого был такой дядя. Война показывает нам, кто мы такие, Пол. Надеюсь, сегодня ты узнал кое-что о себе. Кое-что такое, что я увидел в тебе еще в лагере Литтл-Крик.

Лейтенант-коммандер Алан Демарест протянул руку к затрепанной книге, лежавшей на столе.

— Ты давно перечитывал Эмерсона?[25] Хочу прочесть тебе один отрывок.

Он начал читать вслух:

— "Великий человек всегда хочет стать маленьким. Почивая на мягких подушках благоприятного положения, он засыпает. Но когда его толкают, мучают, бьют, у него есть шанс чему-то научиться: он должен шевелить мозгами, чтобы выжить; он набирается опыта; узнаёт о своем незнании; исцеляется от безумства тщеславия". По-моему, в старине Ральфе Уолдо что-то есть.

— Я с вами согласен, сэр.

— Поле боя — это также испытательный полигон. Это место, где человек погибает или рождается заново. И не отмахивайся от этих слов как от простого образного выражения. Ты никогда не говорил со своей матерью, каково ей было рожать тебя? Женщины постигают эту истину — для них их жизнь, жизнь их родителей, родителей родителей, жизнь всех людей на планете за десятки тысяч лет сосредоточивается в одном мокром, пищащем, трепещущем комке. В родах нет ничего красивого. Девятимесячный переход от наслаждения к боли. Человек рождается в море околоплодных вод, разорвавшихся тканей, кала, мочи, крови; и ребенок — это ты. Мгновение невыносимых мук. Да, роды — страшная штука, потому что именно боль — это то, что составляет их смысл. И вот я смотрю на тебя, заляпанного вонючими внутренностями другого солдата, гляжу тебе в глаза и вижу человека, родившегося заново.

Потрясенный Джэнсон молча смотрел на него, проникнутый ужасом и завороженный.

Демарест встал из-за стола, не отрывая взгляда. Подойдя к Джэнсону, он положил руку ему на плечо.

— Ради чего вся эта война? У умников с дипломами «Лиги плюща»[26] из Государственного департамента есть толстые папки, в которых, по их разумению, содержится ответ на этот вопрос. На самом деле там один белый шум, бессмысленные рассуждения. То же самое можно сказать про все вооруженные конфликты. Это испытательные полигоны перед настоящим сражением. За последние четыре часа ты познал больше энергии и истощения, больше мук и радостей — больше чистого адреналина, чем большинству людей доводится отведать за всю жизнь. Ты живее тех зомби в уютных квартирах, уверяющих самих себя, как рады они тому, что, в отличие от тебя, находятся в полной безопасности. Этопотерянные души. Всю свою жизнь они охотятся за более дешевой упаковкой котлет или пачкой стирального порошка и ломают голову, попробовать ли починить подтекающий кран самому или дождаться водопроводчика. Они мертвы внутри, но не догадываются об этом. — Глаза Демареста зажглись ярким огнем. — Что такое война? Это такая простая штука, когда ты убиваешь тех, кто хочет убить тебя. Что сейчас произошло? Победа, поражение? Ни то ни другое, сынок. А произошло вот что. Ты едва не умер, но усвоил, что такое жить.

Глава двенадцатая

Тяжелая белая машина, груженная полуобработанной древесиной, свернула с оживленного шоссе М-11 на Куинз-роуд, ведущую в Кембридж. Она подъехала к ряду стоящих у обочины грузовиков со строительными материалами. То же самое можно сказать про все большие и дряхлеющие университеты: постоянно приходится что-то ремонтировать и перестраивать.

Водитель свернул на обочину. Мужчина, сердечно поблагодарив его за то, что он его подвез, спрыгнул на гравий. Однако вместо того, чтобы отправиться на стройку, мужчина, одетый в серо-коричневую рабочую спецовку, нырнул в одну из бытовок с лозунгом строительной компании из Западного Йоркшира на голубой пластмассовой двери: «Путь вперед через строительство». Вышел он уже одетым в дорогой костюм из серого «в елочку» твида. Это была, в определенном смысле, спецодежда другого рода, делавшая мужчину незаметным на «задворках», широкой полосе зелени, проходящей мимо старейших колледжей Кембриджа: Королевского, Клэр, Тринити-Холл и, наконец, его цели — Тринити-Колледжа. Всего, около часа прошло с тех пор, как Пол Джэнсон прилетел в аэропорт Стэнстед, оставшийся в его памяти смутным пятном, из стекла и стальных арок потолка.

За последние двадцать четыре часа Джэнсону пришлось столько лгать, изображая так много различных акцентов, что сейчас у него голова раскалывалась. Но скоро он встретится с тем, кто рассеет весь туман. С тем, с кем можно будет спокойно переговорить наедине, с единственным человеком, способным разобраться в трагедии. В Тринити-Колледже его ждет спасательный круг: декан колледжа, замечательный человек по имени Энгус Филдинг.

По приглашению профессора Маршалла Джэнсон учился под его руководством в начале семидесятых, и утонченный молодой аспирант с веселым взглядом помогал ему постигать основы истории экономики. Живой ум Филдинга пленил Джэнсона, при этом и ученый искренне заинтересовался Джэнсоном. Джэнсону была ненавистна мысль о том, что сейчас, по прошествии стольких лет, ему придется вовлечь Филдинга в сопряженное с опасностями расследование, но другого выхода у него не было. Его бывший наставник, специалист по проблемам мировой финансовой системы, в свое время входил в мозговой центр, созванный Петером Новаком для управления Фондом Свободы. А теперь, насколько было известно Джэнсону, Филдинг стал руководителем Тринити-Колледжа в Кембридже.

Пройдя по мосту Тринити, Джэнсон оказался на «задворках», и его захлестнули воспоминания — воспоминания о другом времени, о том времени, когда он учился, поправлял здоровье и отдыхал. Все вокруг воскрешало у него в памяти золотой период его жизни. Зеленые лужайки, здания в готическом стиле, даже маленькие плоскодонные лодки, скользившие по реке Кем под каменными арками мостов и живыми занавесками из ветвей плакучих ив, подчиняясь умелым движениям стоящих на корме лодочников с длинными шестами. Когда Джэнсон приблизился к Тринити-Колледжу, колокольный звон воспоминаний стал еще громче. Вот выходит фасадом на «задворки» обеденная зала, построенная в начале XVII века, а рядом величественная библиотека с воздушными арками и сводами. Тринити-Колледж, величественный и огромный, доминировал в Кембридже, однако непосвященному взгляду открывалась лишь небольшая часть его владений. В действительности колледж был вторым по значимости землевладельцем Великобритании, уступая только королеве.

Пройдя мимо библиотеки, Джэнсон свернул на вымощенную гравием дорожку, ведущую к домику декана. Он позвонил в дверь, и служанка приоткрыла окно.

— Ты к хозяину, милок?

— Да.

— Не рановато ли? Ну да ничего, дорогуша. Обойди дом, я впущу тебя с черного входа.

Очевидно, она приняла Джэнсона за кого-то другого, кому была назначена встреча на этот час.

Никакими мерами безопасности здесь и не пахло. Служанка даже не спросила его имени. Кембридж мало изменился по сравнению с тем, каким он был, когда Джэнсон учился здесь в семидесятых.

Войдя в дом, Джэнсон прошел к широкой лестнице, застеленной красной ковровой дорожкой, ведущей мимо галереи портретов светил Тринити-Колледжа минувших веков: бородатый Джордж Тревильян, гладко выбритый Уильям Уэвел, Кристофер Вордсворт в опушенной горностаем мантии. Наверху, слева от лестницы, находилась гостиная, застеленная розовым ковром. Обшитые досками стены были выкрашены белой краской, чтобы не отвлекать взгляд от развешанных на них портретов. За этой комнатой находилась другая, гораздо просторнее, с потемневшими деревянными полами, устланными восточными коврами. Джэнсона встретил прижизненный портрет в рост королевы Елизаветы I. Художник тщательно вырисовал мельчайшие детали ее платья, безжалостно изобразив помятое лицо. Соседнюю стену украшал надменный сэр Исаак Ньютон в коричневом парике. На них двоих смело смотрел усмехающийся четырнадцатилетний лорд Глостер. По большому счету, здесь находилось самое внушительное собрание портретов такого рода за пределами Национальной картинной галереи. Это была пышная процессия своеобразной элиты, политиков и ученых, творивших историю страны, имевших право претендовать на свое отношение как к ее достижениям, так и к неудачам. Эти одухотворенные лица принадлежали минувшим столетиям, однако портрет Петера Новака пришелся бы здесь к месту. Подобно всем великим вождям, он повиновался глубокому и глубоко моральному пониманию свой миссии в жизни.

Джэнсон с интересом разглядывал лица давно покинувших этот мир королей и канцлеров. Внезапно его вывело из раздумья негромкое покашливание.

— Боже мой, это ты! — протрубил Энгус Филдинг своим пронзительным, гудящим голосом. — Прости меня — я смотрел на тебя, разглядывающего портреты, и гадал, возможно ли это. Что-то в осанке, плечах. Дорогой мой мальчик, сколько же времени прошло! Но, если честно, это самый приятныйсюрприз, какой только мог быть. Джилли сказала, пришел мой десятичасовой гость, и я уже готовился к разговору с не самым одаренным нашим студентом об Адаме Смите и Кондорсе[27]. Цитируя леди Аскит: «У него светлый ум до тех пор, пока он не начинает думать». Подумать только, от чего ты меня избавил!

Пробивающийся сквозь облака солнечный свет нарисовал вокруг головы бывшего наставника Джэнсона сияющий нимб. Лицо Филдинга за прошедшие годы покрылось морщинами, волосы поседели и стали более редкими, по сравнению с тем, что запомнилось Джэнсону; но он по-прежнему оставался подтянутым и стройным, а его бледно-голубые глаза сохранили ясность взгляда человека, задумавшего какую-то веселую проделку — какую-то грандиозную проделку, — в которую, возможно, он посвятит и вас. Филдинг, которому сейчас было уже далеко за шестьдесят, не отличался солидными размерами, но внутренняя сила придавала ему впечатление солидности.

— Пойдем, дорогой мой мальчик, — предложил ученый. Он провел Джэнсона через небольшую приемную, мимо женщины средних лет с пышными формами, работавшей у него секретаршей, в просторный кабинет, выходящий большим окном на Большой внутренний двор. Простые белые полки на стенах были заставлены книгами, журналами и корректурами статей Филдинга, насмешливо провозглашающими своими названиями: «Угрожает ли что-нибудь мировой финансовой системе? Макроэкономический взгляд», «Подход к ликвидности иностранной валюты центральными банками: до полной прозрачности далеко», «Новый подход к оценке риска объединенного рынка», «Структурные аспекты рыночной ликвидности и их последствия для финансовой стабильности». На журнальном столике лежал выгоревший на солнце номер «Дальневосточного экономического обозрения»; на обложке фотография Петера Новака и подпись: «КОНВЕРТАЦИЯ ДОЛЛАРОВ В ПЕРЕМЕНЫ».

— Прости за беспорядок, — извинился ученый, убирая бумаги с черного виндзорского кресла у письменного стола. — Знаешь, в каком-то смысле я даже рад, что ты не предупредил заранее о своем появлении, потому что в этом случае я, наверное, попытался бы навести лоск, как говорят у вас в Америке, и нам обоим было бы неприятно. Все говорят, что я должен выгнать свою кухарку, но бедняжка работает здесь чуть ли не со времен Реставрации, и у меня все никак не хватает духу — или, быть может, желудка. По всеобщему убеждению, ее овощные закуски просто ядовиты. Я пытаюсь объяснить, что она eminence grise[28], а мои коллеги возражают, что она не тайная а сальная[29]. В целом удобства представляют собой довольно любопытное сочетание богатства и аскетизма, если не убогости, и требуется определенное время, чтобы к ним привыкнуть. Надеюсь, ты помнишь это по своему пребыванию в этих стенах, но так, как человек помнит свои детские игры, казавшиеся тогда такими занимательными, но чей смысл теперь ему не совсем понятен. — Он потрепал Джэнсона по руке. — Но теперь, дорогой мой мальчик, ты стал совсем взрослым.

Слова, льющиеся бурным потоком и образующие водовороты и омуты, часто моргающие, искрящиеся весельем глаза — это был все тот же Энгус Филдинг, попеременно мудрый и насмешливый. Его глаза видели гораздо больше, чем выдавали, а глубокомысленная говорливость являлась прекрасным средством отвлечь внимание собеседника и скрыть собственные мысли. Питомец того самого учебного заведения, которое породило таких гигантов, как Маршалл, Кейнс, лорд Каддор и Сен, Энгус Филдинг занимался не только проблемами мировой финансовой системы. Он также был членом клуба «По вторникам», группы ученых и аналитиков, поддерживающих тесные связи с английской разведкой. В молодости Филдинг состоял внештатным советником службы МИ-6 и помогал определить уязвимые места в экономике Восточного блока.

— Энгус... — мягким, затуманенным голосом начал Джэнсон.

— Бутылку кларета! — воскликнул декан. — Знаю, для этого еще рановато, но мы как-нибудь переживем. Выгляни в окно, и ты увидишь Большой внутренний двор. Но, если ты помнишь, прямо под ним находится обширный винный погреб. Он проходит под всем двором и простирается дальше под садом, принадлежащим колледжу. Настоящие катакомбыкларета. Жидкий Форт-Нокс[30]. Погреб охраняет университетский эконом с огромной связкой ключей, и он единственный, кто может впустить в подземелье. У нас есть специальный комитет по винам, но его раздирают противоборствующие фракции — хуже, чем в бывшей Югославии; примирение нам даже не снится. — Он окликнул свою секретаршу: — Нельзя ли принести бутылку «Линч Бейджес» урожая восемьдесят второго года? По-моему, с прошлого раза осталась одна непочатая бутылка.

— Энгус, — снова начал Джэнсон, — я пришел к тебе, чтобы поговорить о Петере Новаке.

Филдинг внезапно насторожился.

— Ты принес от него известия?

— О нем.

Филдинг помолчал.

— Я внезапно почувствовал сквозняк, — сказал он. — И очень леденящий.

Он подергал себя за мочку уха.

— Не знаю, какие известия дошли до тебя, — осторожно произнес Джэнсон.

— Ничего не понимаю...

— Энгус, — сказал Джэнсон, — его нет в живых.

Декан Тринити-Колледжа, побледнев, долго молча смотрел на Джэнсона. Затем он опустился в деревянное кресло со спинкой в виде арфы, бессильно свалился, словно из него вышел весь воздух.

— В прошлом уже не раз возникали ложные слухи о его кончине, — глухо пробормотал ученый.

Джэнсон сел рядом с ним.

— Он погиб у меня на глазах.

Энгус Филдинг, обмякнув, откинулся назад, внезапно превратившись в старика.

— Это невозможно, — прошептал он, — Этого не может быть.

— Он погиб у меня на глазах, — повторил Джэнсон.

Он рассказал Филдингу о том, что произошло на Ануре. Его дыхание стало частым, когда он дошел до неутихшей боли взрыва в воздухе. Энгус безмолвно слушал его, полуприкрыв глаза, время от времени кивая, словно выслушивая ответ студента.

Когда-то Джэнсон был одним из таких студентов. Правда, не из той обычной розовощекой разновидности, что, закинув за спину ранцы с обтрепанными учебниками и подтекающими шариковыми ручками, катаются на велосипедах по Кингз-Перейд. Джэнсон впервые появился в Тринити, в числе других, приглашенных профессором Маршаллом, разбитый и измученный, отощавший и осунувшийся, все еще не исцеливший изуродованное тело и опустошенный дух после полутора-годового пребывания в аду лагеря для военнопленных и предшествовавших этому зверств. На дворе стоял 1974 год, и. Джэнсон постарался подхватить с того места, где остановился, продолжить изучение истории экономики, начатое в университете штата Мичиган в Энн-Арборе. Коммандос из «Морских львов» учился заново быть студентом. Сначала он очень боялся, что не сможет приспособиться. Однако разве военная подготовка не научила его адаптироваться в любом окружении? На смену шифровальным таблицам и топографическим картам пришли исторические трактаты и экономические формулы, но Джэнсон атаковал их с той же упрямой решительностью и с той же настойчивостью.

Дома у Филдинга в Невилл-корт Джэнсон читал свои рефераты, а ученый, казалось, дремал под звуки его голоса. Однако, когда приходило время, Филдинг открывал глаза, моргал и начинал громить один за другим все слабые места в его работе. Как-то раз Джэнсон рассказывал о последствиях для мелких фермеров политики объединения Германии, проводимой Бисмарком. Филдинг, казалось, очнулся от сна, только когда он закончил, и тут на Джэнсона градом стрел полетели вопросы. Какая разница между экспансионизмом и региональной консолидацией? Каковы были долгосрочные последствия аннексии княжества Шлезвиг-Гольштейн, произошедшей за несколько лет до этого? Ну а насчет тех цифр, которые он использовал в качестве исходных данных своих аргументов, о девальвации немецкой марки в период с 1873 по 1877 год, — они ведь взяты из работы Ходжемана,не так ли, молодой человек? А напрасно: старик Ходжеман тут здорово напутал — что вы хотите, он же из Оксфорда!Дорогой мой мальчик, мне очень жаль, но я вынужден попросить вас переделать заново всю работу. Прежде чем возводить здание, убедитесь в прочности фундамента.

Филдинг обладал острым как бритва умом; его манеры были изысканными, невозмутимыми, можно сказать, даже легкомысленными. Он частенько цитировал слова Шекспира про «улыбающегося с ножом», и, хотя он не был лицемером, эти слова как нельзя лучше характеризовали его стиль преподавания. То, что Джэнсона направили именно к Филдингу, как весело признался ученый через несколько месяцев после начала занятий, не было случайностью. У Филдинга имелись друзья в Вашингтоне, на которых произвели впечатление высокие отзывы о молодом Джэнсоне, показавшем себя с самой хорошей стороны; они попросили Филдинга присматривать за ним. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Джэнсон не мог с уверенностью сказать, завербовал ли Филдинг его напрямую в Отдел консульских операций, или же ученый просто подтолкнул его в нужном направлении, предоставив самому принимать окончательное решение. Джэнсон помнил долгие беседы о «справедливой войне», о взаимоотношениях реализма и идеализма в насилии, санкционированном государством. Быть может, заставляя Джэнсона составить свое мнение относительно самого широкого спектра предметов, Филдинг просто развивал аналитические способности своего ученика? Или же он незаметно корректировалвзгляды Джэнсона, заставляя сломленного войной молодого человека снова посвятить свою жизнь служению родине?

Филдинг промокнул глаза носовым платком, но в них по-прежнему блестели слезы.

— Это был великий человек, Пол. Возможно, сейчас уже немодно использовать подобные выражения, но другого такого человека я не знал. Господи, такой ум, прозорливость, сострадание — Петеру Новаку не было равных. Я всегда считал, что Всевышний ниспослал мне благословение, познакомив с ним. Я считал, наш век — новый век благословенен тем, что Петер Новак живет в нем! — Он на мгновение закрыл лицо руками. — Ну вот, я становлюсь старым дураком, лепечу какую-то чушь. О, Пол, я не из тех, кто поклоняется героям. Но Петер Новак — он словно находился на более высокой ступени эволюционного развития, чем остальные люди. В то время как мы, простые смертные, были поглощены тем, что убивали друг друга, он будто принадлежал к какой-то высшей расе, научившейся наконец примирять мозг и сердце, ум и доброту. Петер Новак не просто великолепно оперировал с огромными числами — он понимал людей, и люди были ему дороги. На мой взгляд, то же самое шестое чувство, которое помогало ему предугадать, в какую сторону двинется валютный рынок, — предсказывать приливы и отливы человеческой алчности, — также позволяло ему видеть, вмешательство в какие именно сферы общественной жизни способствует процветанию нашей планеты. Но если задаться вопросом, почему Новак брался за проблемы, от которых все остальные отказывались как от безнадежных, придется забыть о здравом смысле. Великие умы — большая редкость, но великие сердца встречаются еще реже. А в данном случае все дело было именно в сердце, филантропия в своем первозданном смысле — особая любовь. Негромко шмыгнув носом, Филдинг отчаянно заморгал, пытаясь не выказывать свои чувства.

— Я был перед ним в неоплатном долгу, — проронил Джэнсон, вспоминая пыль Бааклины.

— Как и весь мир, — поправил его Филдинг. — Вот почему я сказал, что этого не может быть. Я имел в виду не событие, а его последствия. Петер Новак не должен был умереть. От него слишком многое зависит. Слишком много осторожных попыток обрести мир и стабильность, направляемых им, поддерживаемых им, вдохновляемых им. Если он погибнет, с ним погибнут многие, жертвы бессмысленных страданий и жестокости — курды, палестинцы, цыгане, отверженные всего мира. Христиане в Судане, мусульмане на Филиппинах, индейцы в Гондурасе, хуту в Руанде, айны в Японии. Сепаратисты в Сенегале... Но к чему даже начинать этот скорбный список damnes de la terre?[31] Произойдет много ужасного. Много, очень много ужасного. Ониодержат верх.

Филдинг как-то постарел, весь сжался. Жизненные силы его покинули.

— Возможно, игру можно свести к ничьей, — тихо заметил Джэнсон.

Лицо ученого исказилось в отчаянии.

— Ты хочешь заверить меня в том, что Америка в своем бюрократическом ключе подхватит выпавшее знамя. Возможно, ты даже считаешь, что в этом священная обязанность твоей родины. Но вы, американцы, никак не можете осознать в полной мере, насколько прочно укоренились антиамериканские настроения. В эпоху после окончания «холодной войны» люди во всем мире проникаются ощущением, что они живут под американской экономической оккупацией. Вы говорите о «глобализации», а они слышат «американизация». Вы видите по телевизору кадры антиамериканских демонстраций в Малайзии или Индонезии, протесты в Генуе и Монреале, слышите о бомбах, взорванных в сети «Макдоналдс» во Франции, — и думаете, что это лишь досадные недоразумения. Напротив. Это предвестники бури, похожие на плевки, первые капли дождя, падающие на землю перед ливнем. Джэнсон кивнул. Подобные рассуждения он уже слышал.

— Не так давно один человек сказал мне, что враждебность направлена не на то, что Америка делает, а на то, чем Америка является.

— И именно поэтому роль, которую играл Петер Новак, была неоценима. Никто не сможет его заменить. — Голос декана наполнился жаром. — Он не был американцем, и его не воспринимали как американского прислужника. Всем было известно, что Новак отверг предложения Америки, что он выводил из себя ваше внешнеполитическое ведомство своей независимой политикой. Его единственной путеводной звездой была его совесть. Этот человек смог встать во весь рост и заявить, что человечество сбилось с пути. Он говорил во всеуслышание, что рынок без совести существовать не может, — и его голос доходил до людей. Чуда свободного рынка недостаточно; Новак говорил: "Наша совестьдолжна подсказать нам, куда идти, и придать нам решимости достичь цели". — Голос Филдинга дрогнул; он сглотнул комок в горле. — Вот что я имел в виду, говоря, что такой человек не должен был погибнуть.

— Однако он погиб, — сказал Джэнсон.

Филдинг плавно раскачивался взад и вперед в кресле, словно на волнах. Какое-то время он молчал, затем широко раскрыл свои светло-голубые глаза.

— Что очень странно, об этом не было абсолютно никаких сообщений — ни о похищении Новака, ни о его гибели. Очень странно. Ты изложил мне факты, но не предоставил объяснения.

Взгляд Филдинга устремился к затянутому облаками небу, нависшему над не имеющим возраста величием внутреннего двора. Нагнанные с болот Кембриджшира тучи над грубо обтесанным портлендским камнем построек: картина, не меняющаяся веками.

— Я полагал, что как раз ты поможешь мне разобраться в этом, — сказал Джэнсон. — Весь вопрос в том, кто хотел расправиться с Петером Новаком?

Ученый медленно покачал головой.

— Увы, вопрос как раз в том, кто этого не хотел?-Он сделал над собой усилие, перестраиваясь; его бесцветные, словно у рыбы, глаза снова зажглись, губы решительно сжались.

— Конечно, это уже чересчур. Немногие смертные заслужили подобную любовь и признание своих собратьев. И все же, и все же... «La grande benevolenza attira la granda malevolenza», — как сказал Бокаччо. «Великое милосердие притягивает великое недоброжелательство».

— Расскажи мне поподробнее, хорошо? Только что ты упомянул о «них» — ты сказал: «Они одержат верх». Что ты имел в виду?

— Что тебе известно о корнях Новака?

— Очень немногое. Он родился в разоренной войной Венгрии.

— Можно сказать, ему в жизни очень везло и в то же время очень невезло. Петер был одним из немногих, оставшихся в живых в маленькой деревушке, сожженной дотла в бою между солдатами Гитлера и солдатами Сталина. Отец Новака, представитель захудалого дворянского рода, в сороковых работал в правительстве Миклоша Каллая, а затем бежал из страны. Говорят, он был просто одержим страхом за безопасность своего единственного ребенка. У него были враги, которые, как он был убежден, обязательно попытаются отомстить его потомству. Возможно, старый дворянин страдал манией преследования, но, как говорится в пословице, даже у тех, кто страдает манией преследования, есть враги.

— Но с тех пор прошло уже больше полстолетия. Кому теперь, десятилетия спустя, есть какое-то дело до того, какими были прегрешения отца Новака в сороковые годы?

Филдинг бросил на него строгий взгляд умудренного житейским опытом наставника.

— По-видимому, тебе не приходилось бывать в Венгрии, — сказал он. — Там до сих пор можно встретить его самых восторженных почитателей и самых беспощадных врагов. Впрочем, разумеется, миллионы людей во всем мире считают себя жертвами Петера Новака, удачливого финансиста. Простые люди в Юго-Восточной Азии винят его в том, что он спровоцировал обвал национальных валют их стран, и их ярость умело подпитывается демагогами.

— Но, по-твоему, эти обвинения безосновательны?

— Возможно, Новак является крупнейшим валютным спекулянтом за всю историю, но никто так красноречиво не осуждал это занятие. Он выступал за политику единого стандарта валют, что сделало бы невозможным спекуляции подобного рода, — нельзя сказать, что он выступал проповедником своих корыстных интересов. Как раз наоборот. Разумеется, кое-кто поговаривал, что основное бремя его спекулятивного мастерства легло на добрую старую Англию, по крайней мере вначале. Ты помнишь, что произошло в восьмидесятых. Начался великий валютный кризис, и все гадали, правительства каких европейских стран понизят ставку рефинансирования. Новак поставил свои миллиарды на то, что Великобритания позволит фунту стерлингов пойти ко дну. Так это и произошло, и капиталы фонда «Электра», принадлежащего Новаку, в одночасье почти утроились. Невероятная удача! Наш тогдашний премьер-министр приказал МИ-6 присмотреться к этому делу повнимательнее. В конце концов человек, возглавлявший группу расследования, заявил «Дейли телеграф», цитирую: «Единственным законом, который нарушил этот тип, был закон средних величин». Естественно, когда обвалился малайзийский ринггит и Новак опять сорвал крупный куш, тамошние политики восприняли это очень болезненно. Было много пустых разговоров о махинациях таинственного иностранца. Так что на твой вопрос, кто бы хотел расправиться с Петером Новаком, я должен ответить, что список злопыхателей обширен. Потом еще не надо забывать Китай: геронтократы, стоящие там у власти, больше всего на свете боятся «управляемой демократии», провозглашенной организацией Новака. Им известно, что Новак считает Китай следующим фронтом борьбы за демократические преобразования, а эти люди — могущественные враги. В Восточной Европе есть целая когорта князьков — бывших коммунистических чиновников, прибравших к рукам изрядную долю «прихватизиро ванной» промышленности. Антикоррупционные кампании, проводимые Фондом Свободы в своих собственных рядах, представляют для них прямую угрозу, и они решительно настроены действовать. Как я уже сказал, нельзя творить добро без того, чтобы кто-нибудь не воспринимал это как угрозу собственному благополучию — в первую очередь речь идет о тех, кто процветает за счет вражды и систематической коррупции. Ты спросил меня, кого я подразумевал под «ними»; по-моему, я дал тебе достаточно исчерпывающий ответ.

Джэнсон видел, что Филдинг пытается выпрямиться в кресле, взять себя в руки, вскинуть голову.

— Ты входил в его «мозговой центр», — сказал он. — Как выработали?

Филдинг пожал плечами.

— Время от времени Новак выяснял у меня мою точку зрения по тому или иному вопросу. Примерно раз в месяц мы разговаривали по телефону. Раз в год встречались лично. Если честно, Новак мог бы научить меня гораздо большему, чем я его. Но он был замечательным слушателем. В нем не было ни намека на притворство — если не считать того, что он не выставлял напоказ свои знания. И его всегда беспокоили возможные непредвиденные последствия гуманитарного вмешательства. Он хотел быть уверен, что гуманитарный дар в конечном счете не приведет к новым страданиям — что, скажем, помощь беженцам не укрепляет позиции режима, их породившего. Новак знал, что добро не всегда бывает однозначным. Более того, он всегда настаивал на том, что любой поступок может обернуться несправедливостью. Это был основной постулат его веры. Все свои знания необходимо постоянно критически переоценивать и при необходимости от них отказываться.

На землю упали длинные, размытые тени; над часовней колледжа показалось проглядывающее сквозь облака солнце. Джэнсон рассчитывал сузить круг подозреваемых; Филдинг показал ему, насколько он в действительности обширен.

— Ты говоришь, вы с Новаком встречались достаточно нерегулярно, — задал наводящий вопрос Джэнсон.

— У него не было определенных привычек. Он был скорее не отшельником, а кочевником. Человеком странствующим, подобно Эпикрату из Гераклеи, классическому античному мудрецу.

— Но у фонда есть штаб-квартира в Амстердаме.

— Улица Принсенграхт, 1123. Но у помощников Новака есть грустная шутка: «Чем Петер Новак отличается от Всевышнего? Всевышний находится повсюду. Новак находится повсюду, кроме Амстердама».

В его голосе не было веселья. Джэнсон нахмурился.

— Разумеется, у Новака есть и другие советники. Ученые и специалисты, чьи фамилии никогда не упоминаются в средствах массовой информации. Быть может, один из них что-то знает — даже не сознавая значимости этого. Насколько мне известно, Фонд Свободы закрыл все ворота — мне не удается ни с кем связаться, не удается переговорить с кем-нибудь, занимающим достаточно высокое положение и имеющим доступ к информации. Это одна из причин, почему я здесь. Мне необходимо переговорить с людьми, работавшими с Новаком в постоянном контакте. Пусть это осталось в прошлом. Возможно, есть такие, кто в свое время входил в ближний круг, но затем выпал из него. Нельзя исключать, что с Новаком расправились люди из его ближайшего окружения. Филдинг поднял брови.

— То же самое любопытство ты можешь обратить на тех, к кому был близок ты сам.

— На что ты намекаешь?

— Ты спросил меня насчет врагов Петера Новака, и я ответил, что их можно найти повсюду. Позволь мне затронуть одну очень неприятную тему. Насколько ты уверен в своем правительстве?

В голосе Филдинга слились сталь и шелк.

— Ты не договариваешь до конца, — резко ответил Джэнсон.

Филдинг, член знаменитого клуба «По четвергам», говорил о подобных вещах со знанием дела.

— Я только задаю вопрос, — осторожно произнес Филдинг. — Возможно ли, что твои бывшие коллеги из Отдела консульских операций имеют какое-либо отношение к случившемуся?

Джэнсон поморщился: предположение ученого задело больное место; этот вопрос, хотя и очень туманный, терзал его с самых Афин.

— Но почему? — спросил он. — И каким образом?

Возможно ли это?

Филдинг неуютно заерзал в кресле со спинкой в виде арфы, поглаживая руками черные лакированные подлокотники.

— Я ничего не утверждаю. Я даже не делаю предположений. Я задаю вопрос. И все же задумайся. Петер Новак имел больше влияния, чем какое-либо суверенное государство. Не исключено, что он, умышленно или нет, сорвал какую-нибудь операцию, нарушил чьи-то планы, поставил под угрозу аферу каких-либо бюрократов, вывел из себя какого-то могущественного игрока... — Филдинг махнул рукой, обозначая неясный круг возможностей. — Быть может, какой-то американский стратег пришел к выводу, что Новак приобрел слишком сильное влияние, начал угрожать интересам Штатов, став независимым актером на сцене мировой политики?

От неоспоримых доводов Филдинга Джэнсону стало не по себе. Марта Ланг встречалась с влиятельными людьми из Государственного департамента и других правительственных организаций. Именно они убедили ее пригласить Джэнсона; насколько ему было известно, через них помощники Ланг получили кое-что из снаряжения и оборудования. Разумеется, они взяли с нее слово хранить все в тайне, упомянув про «соображения высокой политики», на которые Ланг ссылалась с такой язвительностью. Джэнсону незачем было знать источник происхождения специального оснащения; почему бы Марте Ланг не сдержать свое слово, данное американским чиновникам, с которыми она имела дело? Кто эти чиновники? Конкретные фамилии не назывались; Джэнсону сообщили, что эти люди его знают, лично или понаслышке. Вероятно, речь шла о сотрудниках Отдела консульских операций. А затем этот изобличительный перевод денег на Каймановы острова; Джэнсон считал, что его бывшее руководство не знает об этом счете, но ему было хорошо известно, что правительство США при желании могло оказать давление на оффшорные банки, особенно когда речь шла о счетах американских подданных. Кому как не высокопоставленным сотрудникам американских спецслужб вмешиваться в финансовые архивы банка суверенного государства? Джэнсон не забыл озлобление и недоброжелательность, сопровождавшие его увольнение. Его знание действующих агентурных сетей и принципов работы делало его источником потенциальной угрозы.

Возможно ли это?

Как была разработана эта сложная комбинация? Неужели тактики просто ухватились за подвернувшийся золотой случай? Два зайца одним выстрелом: расправиться с назойливым магнатом, обвинив в этом строптивого бывшего агента? Но почему бы не предоставить кагамским экстремистам осуществить свой зловещий замысел? Это было бы так просто, так удобно: предоставить религиозный фанатизм самому себе. Вот только...

Послышался приглушенный звук старинного бронзового колокольчика: кто-то звонил в дверь черного входа, ведущего прямо в приемную перед кабинетом декана.

Очнувшись от размышлений, Филдинг поднялся с кресла.

— Извини меня. Я на минутку — сейчас вернусь, — сказал он. — Бестолковый студент все же пришел. Как это некстати — но что поделаешь!

В голове Джэнсона нарисовался четкий разветвленный алгоритм. В первом случае Соединенные Штаты остаются в стороне, мир не вмешивается, и Новак погибает. Дипломаты и чиновники, с которыми связывалась Марта Ланг, указывали на негативные последствия американского вмешательства. Однако бездействие также было сопряжено с риском: риском политического позора. Несмотря на подводные течения, о которых упомянул Филдинг, Петер Новак в целом пользовался всеобщей любовью. В случае его гибели простые люди повсеместно начнут задавать вопросы, почему Соединенные Штаты отказались помочь этому святому, попавшему в беду. Фонд Свободы открыто обвиняет США — громогласно и возмущенно — в том, что они отказались предоставить какое-либо содействие. Легко представить себе град парламентских расследований конгресса, гневные выступления по телевидению, кричащие газетные заголовки. По всему миру зазвучат древние слова: «Для торжества зла достаточно, чтобы добро бездействовало». Поднявшаяся буря разрушит не одну блестящую карьеру. То, что с виду выглядело тропой осторожности, на поверку окажется дорогой, усеянной битым стеклом.

Ну а если события будут развиваться иначе?

Фонд Свободы, известный своей независимостью, собирает международный отряд добровольцев и предпринимает отчаянную попытку освободить пленника. Кого надо винить в случае неудачи? Сотрудник среднего уровня из государственного департамента даст «утечку» журналистам, охотящимся за сенсациями, которые сошлются на «источник, пожелавший остаться неназванным»: «Люди Новака категорически отказались от всех наших предложений о помощи. Судя по всему, они опасались, что от этого потускнеет его ореол независимости. Разумеется, государственный секретарь очень опечален случившимся — как и все мы. Но разве можно оказать содействие тем, кто решительно его отвергает? Высокомерная заносчивость? Можно сказать и так. На самом деле, не в этом ли заключалась главная беда Фонда Свободы?»А затем уже более серьезные журналисты из «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» перепишут материал, уклончиво упомянув в самом конце: «По сообщению информированных источников, предложения о помощи были отвергнуты...»

Мысли Джэнсона закружились в бешеном хороводе. Что такое этот сценарий — фантазия, плод больного воображения? Он не знал — не могзнать. Пока не мог. Но исключать такую вероятность было нельзя.

Минутка Филдинга растянулась на три минуты. Но в конце концов он вернулся, осторожно затворив за собой дверь. Его поведение стало каким-то другим.

— Это действительно был вышеупомянутый студент, — писклявым голосом заверил он Джэнсона. — Безнадежный случай. Пытается развязать противоречия Кондорсе. А я никак не могу заставить его понять, что у Кондорсе главное как раз противоречия.

У Джэнсона по спине пробежали мурашки. Что-то в декане изменилось — его голос стал каким-то ломким, и разве не появилась дрожь в руках, которой раньше никогда не было? Джэнсон почувствовал, что его старый учитель чем-то глубоко встревожен.

Подойдя к этажерке, декан взял стоявший там толстый том словаря. Это был не просто словарь — Джэнсон знал, что это первый том словаря Самюэля Джонсона, редкого издания 1759 года. На корешке красовались золотые буквы «А — G». Джэнсон помнил словарь еще по тому времени, когда приходил домой к будущему декану в Невилл-корт.

— Хочу на кое-что взглянуть, — сказал Филдинг.

Но Джэнсон уловил под напускной небрежностью волнение. Не горечь потери, а какое-то другое чувство. Тревогу. Подозрение.

С Филдингом что-то случилось: дрожь в руках, неуверенный голос. И что-то еще. Что?

Энгус Филдинг стал избегать встречи глазами — вот в чем дело. Некоторым людям это свойственно всегда; но Филдинг не принадлежал к их числу. Разговаривая с собеседником, он то и дело смотрел ему в глаза, словно проверяя, доходят ли его слова до цели. Джэнсон поймал себя на том, что его рука как бы помимо воли потянулась назад.

Он зачарованно смотрел на то, как Филдинг, повернувшись к нему спиной, раскрыл толстый том и — этого не может быть!

Декан Тринити-Колледжа резко развернулся лицом к Джэнсону, сжимая в трясущейся руке маленький пистолет. У него за спиной Джэнсон разглядел книгу с вырезанной в страницах из тонкой пергаментной бумаги полостью, где было спрятано оружие. Оружие, которое теперь старый ученый нацелил на него.

— Зачем ты сюда пришел? — спросил Филдинг. Наконец он встретился взглядом с Джэнсоном, и тот уви дел в его глазах нечто такое, от чего у него перехватило дыхание: смертельную ненависть.

— Новак был хорошим человеком, — дрожащим голосом произнес Филдинг. Он говорил как-то отрешенно. — Вероятно, великим человеком. Я только что узнал, что это ты его убил.

Глава тринадцатая

Пожилой ученый, на мгновение опустив взгляд, помимо своей воли вздрогнул. Ибо Джэнсон тоже сжимал в руке пистолет — выхваченный из кобуры на поясе в одном плавном движении, подчиненном подсознанию, зарегистрировавшему то, что отказывался признать его рассудок.

Не говоря ни слова, Джэнсон поднял большим пальцем флажок, снимая с предохранителя свое курносое оружие. Несколько долгих мгновений двое стояли, молча глядя друг другу в глаза.

Кем бы ни был посетитель Филдинга, это был не студент, изучающий экономику.

— Том первый, «А -G», — сказал Джэнсон. — Вполне разумно. А — ammo (боеприпасы), G — gun (оружие). Почему бы тебе не убрать этот допотопный пугач? Тебе он никак не подходит.

Ученый-экономист презрительно фыркнул.

— Значит, ты и меня сможешь убить?

— Ради всего святого, Энгус! — взорвался Джэнсон. — Раскинь своими блестящими мозгами. Разве ты не понимаешь, что говоришь чушь?

— Вздор. Я только вижу, что ты был послан сюда для того, чтобы убрать меня — устранить человека, знавшего тебя слишком хорошо. «Машина, предназначенная для того, чтобы убивать» — я слышал, как твое начальство любовно называло тебя этим прозвищем. О да, я поддерживал связь со своими американскими коллегами. Но я до сих пор не мог поверить в то, что они мне сказали о тебе. Твое вероломство достойно восхищения. Знаешь, ты превосходно разыграл горе. Полностью одурачил меня. И я не стесняюсь в этом признаться.

— Я только хотел узнать...

— Местонахождение ближайших сподвижников Петера — чтобы расправиться и с ними! — с жаром воскликнул старый профессор. — Людей из «ближнего круга», как ты выразился. И выманив у меня эту информацию, ты бы проследил за тем, чтобы выкорчевать с корнем след Петера на нашей планете. — Он усмехнулся холодной, страшной усмешкой, обнажая неровные, потемневшие зубы. — Полагаю, мне следует похвалить тебя за изворотливость. Ты спрашивал у меня, кого я имел в виду под «ними». Разумеется, «они» — это те, на кого ты работаешь!

— Ты только что с кем-то разговаривал — скажи, с кем именно?

Лицо Джэнсона залила краска ярости и изумления. Его взгляд метнулся к оружию, зажатому в руке пожилого декана, пистолету «уэббли» 22-го калибра, самому миниатюрному и удобному из тех, что состояли На вооружении английских разведслужб в начале шестидесятых.

— С кем,черт побери?

— Как ты горишь желанием узнать это! Полагаю, для того, чтобы добавить еще одно имя в кровавый список твоих жертв.

— Энгус, ты только послушай,что говоришь! Это же безумие!Зачем мне...

— Такова природа тайных операций, не так ли? Они полностью никогда не заканчиваются. Всегда находится еще одна болтающаяся ниточка, которую нужно завязать — или отрезать.

— Черт побери, Энгус, ты ведь меня хорошознаешь!

— Знаю ли? Кто-нибудь по-настоящему знает тебя?

В течение этой перепалки преподаватель и его бывший ученик стояли, направив друг на друга пистолеты. Несмотря на внешнюю выдержку, было видно, что ученого переполняют страх и отвращение. Не вызывало сомнений: Энгус Филдинг убежден, что Джэнсон стал предателем и убийцей.

И его никак не переубедить.

В конце концов, разве не на это указывают факты?

Джэнсон один был свидетелем случившегося. Он один занимался операцией, приведшей к гибели Петера Новака. На его счет переведены миллионы долларов, причем нет никакого объяснения, откуда они взялись. Несомненно, в устранении Новака были заинтересованы могущественные силы; так ли уж невероятно, что эти силы попытались завербовать кого-нибудь вроде Джэнсона, бывшего агента разведслужб, специалиста высочайшего класса, разочаровавшегося в своей работе? Наоборот, подобное предположение кажется вполне допустимым.

Джэнсон прекрасно понимал, какой психологический портрет можно составить по его личному делу; в молодости ему пришлось с лихвой познать предательство, жестокость и страдания. Да, он выжил, но насколько глубокой оказалась душевная травма и были ли вылечены все ее последствия? Начальство никогда не упоминало об этой возможности, но Джэнсон читал это у них в глазах; об этом же свидетельствовали постоянные психологические тесты, которые он должен был проходить: тест Мейерса-Бриггса, тест тематического сознательного восприятия, психологический портрет личности по Арис-тосу — все это имело целью выявить малейшие трещины в его психике. «Насилие — это то, что получается у вас очень, очень, очень хорошо»; ледяная оценка Коллинза. Именно это делало Джэнсона таким ценным для его начальства; но как раз поэтому высокопоставленные чиновники относились к нему настороженно. До тех пор пока он оставался, подобно крепостному орудию, направленным на врага, его считали ниспосланным свыше; но если же ему когда-либо будет суждено развернуться против тех, кто его обучил, кто его использовал, он мог превратиться в неукротимую машину возмездия.

На Джэнсона нахлынули воспоминания десятилетней давности, десятки похожих друг на друга случаев. «Джэнсон — это бойцовая собака, сорвавшаяся с цепи. Его нужно остановить любой ценой». Ему вручалось досье: фамилия и псевдонимы, привычки, перечень обвинений, — которое ему предстояло выучить наизусть и сжечь. Ставки были слишком высоки, и нельзя было рисковать, полагаясь на суд военного трибунала и процедуры «дисциплинарного воздействия»: из-за агента уже поплатились жизнью хорошие люди, его бывшие коллеги. Возмездие настигало отступника в виде пули небольшого калибра в затылок; труп находили в багажнике машины, принадлежавшей какому-нибудь русскому криминальному авторитету, который сам незадолго до этого встречал свой конец. Для тех, кого это интересовало, — а таких, как правило, было очень немного, — жертва была еще одним американским бизнесменом, имевшим дело в Москве и решившим обмануть своих партнеров из русской мафии. И дорого заплатившим за свою ошибку.

Бойцовая собака, сорвавшаяся с цепи, должна быть уничтожена; в Отделе консульских операций на этот счет существовало жесткое правило. Джэнсону — которому самому не раз поручали привести приговор в исполнение — это было известно, как никому другому.

Он постарался тщательно подбирать слова.

— Энгус, сейчас я ничем не могу рассеять твои подозрения. Не знаю, с кем ты только что разговаривал, поэтому у меня нет возможности обсудить достоверность источника информации. Поразительно, как быстро кому-то удалось с тобой связаться. Еще поразительнее, что всего несколькими словами и заверениями тебя убедили направить оружие на человека, которого ты знаешь уже много лет, считавшегося твоим протеже и другом.

— Как кто-то сказал насчет мадам де Сталь, ты неумолимо прав. Скорее неумолимо, чем прав. — Филдинг слабо улыбнулся. — Не пытайся подбирать аргументы. Мы не на уроке.

Джэнсон пристально вгляделся в лицо стареющего ученого; перед ним был человек, искренне боящийся своего коварного, вероломного оппонента. Но он также увидел искорку сомнения — Филдинг не был абсолютно уверен в своих суждениях. «Все свои знания необходимо постоянно критически переоценивать. И при необходимости от них отказываться». Два миниатюрных пистолета продолжали смотреть друг на друга, словно зеркальные отражения.

— В свое время ты говорил, что академические баталии такие яростные потому, что ставки очень маленькие. — Внезапно Джэнсон почувствовал себя очень спокойным; это отразилось в его голосе. — Полагаю, все меняется. Но знаешь, Энгус, на свете немало тех, кто пытался меня убить, зарабатывая этим на жизнь. Иногда у них были на то веские причины — или, по крайней мере, объяснимые. По большей части этими людьми двигали плохие побуждения. Но в нашем деле на подобные вещи не обращаешь внимания. Задумываться начинаешь потом. И если ты причинил кому-то боль, остается молить бога, что сделано это было из лучших побуждений. Я не знаю, что сейчас происходит, но одно не вызывает сомнений: тебе кто-то солгал, Энгус. И, понимая это, я не могу на тебя злиться. Господи, Энгус, ты только взгляни на себя. Ты не должен целиться в меня из пистолета. И я не должен. Кто-то заставил нас забыть о том, кто мы такие. — Он медленно и печально покачал головой. — Ты хочешь нажать на курок? В таком случае ты должен быть уверен на сто двадцать процентов, что поступаешь правильно. Энгус, а ты уверен? По-моему, нет.

— Ты всегда слишком поспешно приходил к заключению.

— Ну же, Энгус, — не сдавался Джэнсон. В его голосе появилось тепло, но не жар. — Что сказал в свое время Оливер Кромвель? «Умоляю тебя плотью Христа задуматься, не ошибаешься ли ты».

Он грустно повторил старинный афоризм.

— Эти слова звучат жестокой насмешкой из уст человека, — сказал Филдинг, — который, к несчастью для своей родины, по самой своей сути неспособен сомневаться в своих поступках.

Продолжая смотреть ученому прямо в глаза, Джэнсон вытянул правую руку, разжал пальцы, сжимавшие рукоятку пистолета, и предложил его, лежащий на ладони, уже не как оружие, а как дар.

— Если хочешь меня убить, воспользуйся моим. Твой пугач наверняка даст осечку.

Пистолет в руке Филдинга задрожал. Молчание становилось невыносимым.

—Возьми,— с осуждением произнес Джэнсон. Декан Тринити-Колледжа посерел; в нем боролись чувства к гуманисту, которого он боготворил, и к своему бывшему любимому ученику. Джэнсон прочел это по осунувшемуся, изборожденному складками лицу пожилого ученого.

— Да смилостивится Господь над твоей душой, — наконец произнес Филдинг, опуская своей пистолет.

В этих словах прозвучали одновременно и благословение, и проклятие.

* * *

Четверо мужчин и одна женщина сидели вокруг стола в центре «Меридиан». Даже их личные секретари считали, что они отдыхают от работы: кто был у парикмахера, кто слушал выступление своего ребенка на концерте в детской музыкальной школе, кто наконец решил нанести давно откладываемый визит зубному врачу. Если бы кто-то заглянул в деловые календари этих людей, то увидел бы лишь рутину личных и семейных дел, которыми приходится заниматься даже самым высокопоставленным сотрудникам государственных ведомства. Но кризис вынудил их забыть о тех немногих передышках в насыщенных до предела расписаниях дел. Впрочем, иначе и быть не могло. Программа «Мёбиус» изменила весь мир; если о ней проведают силы зла, это может привести к глобальной катастрофе.

— Пока что рано предполагать, что события будут развиваться по худшему сценарию, — сказала советник президента по вопросам национальной безопасности, строго одетая чернокожая круглолицая женщина с большими, пытливыми глазами.

Шарлотта Энсли впервые с начала кризиса присутствовала на подобном совещании, но ее постоянно держал в курсе происходящего заместитель директора АНБ Сэнфорд Хилдрет.

— Неделю назад я присоединился бы к вашим словам, — заметил Кацуо Ониси, системный программист.

В официальном мире вашингтонской бюрократии такие люди, как председатель Совета национальной безопасности, занимали положение на много порядков выше какого-то вундеркинда-компьютерщика из ЦРУ. Но абсолютная секретность программы «Мёбиус» породила временную, искусственную демократию, демократию спасательной шлюпки. Теперь весомость суждения оценивалась не по занимаемой должности; единственным критерием была убедительность.

— О, какую же запутанную сеть мы сплетем... — начал Сэнфорд Хилдрет, представитель АНБ.

— Избавьте нас от пустых слов, — оборвал его заместитель директора разведывательного управления министерства обороны, кладя на стол пухлые, розовые руки. — Что нам известно? Что слышно об этом человеке?

— Он исчез, — ответил представитель АНБ, потирая высокий лоб. — Казалось, он был у нас в руках, и вдруг совершенно неожиданно мы его потеряли.

— Этого не может быть, — нахмурился человек из РУМО.

— Вы не знаете Джэнсона, — заметил Дерек Коллинз, помощник государственного секретаря и директор Отдела консульских операций.

— Благодарите Бога за мелкие радости, Дерек, — огрызнулся Олбрайт. — Это какой-то вуду, мать его, — знаете, что это такое? Мне о них рассказывала моя бабушка. Что-то вроде глиняной куклы, в которую вселяется злой дух, и она превращается в чудовище. Современная вариация истории Франкенштейна. Вы его породили, а сейчас он собирается вас погубить.

— Вуду, — повторил Коллинз. — Очень любопытно. Мы действительноимеем дело с вуду, но нам хорошо известно, что это не Джэнсон.

Возбужденные разведчики умолкли.

— С искренним уважением напоминаю, — заметил Сэнди Хилдрет, — что мы должны в первую очередь решить основной вопрос. Угрожает ли программе «Мёбиус» опасность разглашения? Станет ли Джэнсон причиной этого разглашения?

— И как мы могли допустить подобное? — шумно вздохнул Олбрайт.

— История стара как мир, — заметила советник по вопросам национальной безопасности. — Нам казалось, за нами только начинают ухаживать, а нас уже потащили в постель. — Ее карие глаза оглядели лица собравшихся. — Быть может, мы что-то упускаем — давайте-ка еще раз просмотрим личное дело этого Джэнсона. — Она повернулась к помощнику государственного секретаря. — Только самое главное.

— Пол Элайя Джэнсон, — начал Коллинз, пряча глаза за черными пластмассовыми стеклами очков. — Вырос в Норфолке, штат Коннектикут, учился в школе Кент. Его мать — урожденная Анна Клима — эмигрантка из бывшей Чехословакии. У себя на родине была переводчицей художественной литературы, чересчур сблизилась с писателями-диссидентами, выехала в гости к родственнику в Нью-Хейвен и не вернулась. Писала стихи на чешском и английском, несколько раз публиковалась в «Нью-Йоркере». Алек Джэнсон занимался страхованием, незадолго перед смертью стал первым вице-президентом группы компаний «Далки». В 1969 году Пол бросает перед самым выпуском университет штата Мичиган и идет добровольцем в морскую пехоту. Вскоре проявляет свои способности к тактическому мышлению и боевым искусствам и переводится в «Морские львы», став самым молодым солдатом, прошедшим специальную подготовку «львов». Назначается в контрразведывательную службу. Кривая овладения навыками взмывает вверх словно ракета.

— Подождите минуту, — остановил его человек из РУМО. — Такое тепличное растение — с чего это он подался в «грязную дюжину»? Тут какая-то неувязка психологического плана.

— Вся жизнь Джэнсона — сплошная «неувязка психологического плана», — резко возразил Дерек Коллинз. — Вы действительно хотите ознакомиться с заключением мозговедов? Быть может, Джэнсон восстал против своего отца — они плохо ладили друг с другом. Быть может, он наслушался рассказов о своем дяде-чехе, герое Сопротивления, партизанившем в лесах и оврагах под Сумавой, на счету которого десятки убитых нацистов. Впрочем, и папашу его нельзя назвать неженкой. Во время Второй мировой войны старый Алек сам служил рядовым в Semper Fi[32] перед тем, как заняться страхованием. Скажем так: у Пола это было в крови. К тому же вы знаете это высказывание: победа в битве при Ватерлоо была одержана на игровых площадках школы Итона. Или вы это тоже считаете «неувязкой психологического плана», Дуг? Аналитик РУМО смущенно покраснел.

— Я просто пытаюсь понять, кто такой этот Джэнсон, что смог ускользнуть из тщательно расставленной, полномасштабной засады ЦРУ, словно человек-невидимка?

— На самом деле мы были предупреждены в самый последний момент — всю операцию пришлось готовить в спешке. У наших ребят были считанные минуты на то, чтобы собраться — заявил Клейтон Аккерли, представитель оперативного отдела ЦРУ. У него были редеющие рыжие волосы, водянистые глаза и бледнеющий загар. — Не сомневаюсь, в сложившейся обстановке они сделали все возможное.

— У нас нет времени на взаимные упреки, — резко заметила Шарлотта Энсли, оглядев собравшихся поверх очков, словно строгая учительница своих учеников. — Только не сейчас. Продолжайте, Дерек. Я до сих пор ничего не поняла.

— Служил в четвертом отряде «Морских львов», за выполнение первого же боевого задания получил треклятый Военно-морской крест.

Взгляд Коллинза упал на желтоватую страничку из папки, и он начал читать вслух:

Замечания к служебной характеристике офицера

20 ноября 1970 года

Младший лейтенант флота Джэнсон проявил себя в совместной операции «Морских львов» и подразделения А-8 сил специального назначения с лучшей стороны. Его умение быстро оценить ситуацию, тактическое мышление, изобретательность и воображение позволили ему разрабатывать стремительные удары по подразделениям неприятельской армии и отрядам повстанцев так, чтобы они осуществлялись с минимальными потерями. Мл. л-т Джэнсон продемонстрировал беспримерное умение мгновенно реагировать на постоянно меняющуюся обстановку. Он спокойно переносит все невзгоды жизни в полевых условиях. Обладает природным даром лидерства: не просит, а вынуждает подчиненных относиться к нему с уважением.

Лейтенант флота Гарольд Брэди, сотрудник кадровой службы.

Мл. л-т Джэнсон демонстрирует высочайший потенциал; его боевое мастерство и способность импровизировать в крайне неблагоприятной обстановке можно назвать лишь божественным даром. Я лично буду присматривать за ним, чтобы проследить, раскроется ли в полной мере его талант.

Согласовано.

Лейтенант-коммандер **** ************

—И подобных отзывов десятки. Не успела закончиться одна операция, этого парня бросали в другую; он постоянно принимал участие в боевых действиях — и ни одной осечки. Затем последовал большой перерыв. Нелегко восстановить доброе имя, побывав в плену. Джэнсон попал в руки вьетконговцев в конце 1972 года. Провел в лагере для военнопленных восемнадцать месяцев, в невыносимых условиях.

— Вы не могли бы уточнить? — спросила Шарлотта Энсли.

— Его постоянно подвергали пыткам. Мучили голодом. Часть времени его держали в клетке — не в камере, а как птицу в настоящей клетке высотой пять футов, шириной фута четыре. Когда мы его нашли, Джэнсон весил восемьдесят три фунта. Он настолько исхудал, что однажды с него свалились кандалы. Предпринял три попытки побега. Последняя оказалась удачной.

— Разве подобное обращение с пленными было обычным делом?

— Нет, — подтвердил помощник госсекретаря. — Но постоянные упорные и изощренные попытки бегства также встречались крайне редко. Вьетнамцам было известно, что Джэнсон служил в контрразведке, поэтому они старались выколотить из него все, что он знает. И приходили в бешенство, не добившись никаких результатов. Ему повезло, что он остался жив. Чертовски повезло.

— Но очень не повезло, когда он попал в плен, — заметила советник по вопросам национальной безопасности.

— Вот тут как раз начинается самое запутанное. Джэнсон был уверен, что его предали. Якобы вьетконговцы заранее получили информацию о нем, и он попал в засаду.

— Его предали? Но кто? — резко спросила Энсли.

— Его непосредственный командир. Чей восторг по поводу своего любимого протеже, похоже, немного поостыл.

Достав из папки последнюю страничку, озаглавленную «Замечания к служебной характеристике офицера», она прочитала вслух:

Хотя личные профессиональные качества лепт. Джэнсона остаются впечатляющими, в последнее время он все чаще сталкивается с проблемами в умении заставлять подчиненных повиноваться: как на учебных занятиях, так и в боевой обстановке ему не удается добиться от них полной самоотдачи, при этом он прощает им различные упущения. Складывается впечатление, что его больше беспокоит благополучие своих людей, а не их способность выполнять поставленные боевые задачи. Его забота о своих подчиненных не позволяет ему сосредоточиться на более широких проблемах, стоящих перед нашей армией, что мешает выполнять приказы своих командиров.

—Тут между строк сквозит нечто большее, — заметил Коллинз. — Взаимное охлаждение было неизбежным.

— Почему?

— Похоже, Джэнсон угрожал, что обратится к вышестоящему начальству, обвинив своего командира в военных преступлениях.

— Прошу прощения, я должна тщательно в этом разобраться. Что случилось? У солдата-вундеркинда произошел психологический надрыв?

— Нет. Подозрения Джэнсона оказались справедливыми. Вернувшись к своим и поправив свое здоровье, он поднял большой шум — разумеется, в рамках своего ведомства. Он приложил все силы к тому, чтобы его непосредственный начальник предстал перед судом военного трибунала.

— И он добился своего?

Повернувшись к Энсли, помощник госсекретаря пристально посмотрел ей в лицо.

— Вы хотите сказать, что ничего не знаете об этом?

— Давайте отбросим ненужную словесную шелуху, — ответила круглолицая негритянка. — Если у вас есть что сказать, говорите.

— Вам не известно, кто был непосредственным командиром Джэнсона?

Энсли покачала головой, внимательно следя за ним.

— Некто по имени Алан Демарест, — ответил помощник госсекретаря. — Или будет лучше, если я скажу лейтенант-коммандер Демарест.

— "Вижу", — сказал слепой. — Как всегда в минуты большого напряжения, ее южный говор прорвался на поверхность. — Истоки Нила.

— Следующий раз мы встречаемся с нашим другом Джэнсоном, когда он уже учится в Кембриджском университете, по направлению в рамках правительственной программы. Затем он снова оказывается на службе, теперь уже в Отделе консульских операций.

Речь помощника госсекретаря стала резкой и краткой.

— То есть у вас под началом, — уточнила Шарлотта Энсли.

— Да, если так можно сказать.

Голос Коллинза был красноречивее любых слов. Все поняли: Джэнсон был не самым подчиненным подчиненным.

— Давайте-ка на секунду вернемся назад, — сказала Энсли. — Вьетконговский плен, несомненно, стал для Джэнсона серьезной травмой. Возможно, он так и не смог полностью оправиться...

— В физическом отношении он был силен, как никогда...

— Я имела в виду не физическую силу и умственные способности. Но подобные вещи неизбежно оставляют психологические шрамы. Микроскопические трещинки, разломы, скрытые изъяны — как в керамическом горшке. Их не видно до тех пор, пока не произойдет что-то еще, вторая травма. И тогда человек ломается, крошится, рассыпается. Хороший человек становится плохим.

Помощник госсекретаря скептически поднял брови.

— Согласна, это все лишь на уровне предположений, — ровным голосом продолжала Энсли. — Но можем ли мы позволить себе допустить ошибку? Разумеется, пока что нам известно далеко не все. Но здесь я согласна с Дутом. Все сводится к одному вопросу: Джэнсон работает на нас или против нас? Ну, одно мы знаем точно. На нас он не работает.

— Правильно, — подтвердил Коллинз. — И все же...

— А вот на «все же» времени у нас нет, — оборвала его Энсли. — Сейчас нет.

— Этот тип — неподвластная нам переменная, — буркнул Олбрайт. — И без того в сложной и запутанной вероятностной матрице. Для того чтобы оптимизировать выход, необходимо избавиться от этой переменной.

— Между прочим, эта «переменная» отдала три десятилетия своей жизни на служение родине, — огрызнулся Коллинз. — Странно, почему в нашем деле чем высокопарнее слова, тем низменнее поступки.

— Дерек, прекратите! Самые грязные руки у вас — если, конечно, не считать вашего мальчика Джэнсона. Проклятую машинку для убийства. — Представитель РУМО сверкнул глазами на помощника госсекретаря. — Пусть этот Джэнсон попробует свое собственное лекарство. Теперь я выразился достаточно ясно?

Поправив черные пластмассовые очки, Коллинз бросил на аналитика взгляд, полный неприязни. И все же не оставалось сомнений, в какую сторону дует ветер.

— Справиться с ним будет весьма сложно, — подчеркнул человек из оперативного отдела ЦРУ, все еще не пришедший в себя после неудачи в Афинах. — Никто не сравнится с ним в рукопашном поединке. Столкновение с Джэнсоном может привести к серьезным человеческим жертвам.

— До всего разведывательного сообщества дошли слухи, хотя и неподтвержденные, о том, что на Ануре что-то произошло, — сказал Коллинз. — То есть речь идет как о моих агентах, так и о ваших. — Он посмотрел на представителя ЦРУ, затем перевел взгляд на Олбрайта. — Почему бы вам не предоставить вашим ковбоям еще одну попытку?

— Дерек, вам известны порядки, — строго заметила Энсли. — Каждый убирает за собой. Я не хочу повторения Афин. Никто не знает Джэнсона лучше того, кто его обучил. Признайтесь, ваши заместители по оперативной работе уже подготовили план действий.

— Ну да, разумеется, — подтвердил Коллинз. — Но они понятия не имеют, что происходит на самом деле.

— А вы думаете, мы знаем?

— Я вас понял. — Решение принято; период выжидания закончился. — Основа плана — использование группы опытных снайперов. Они выполнят поставленную задачу, причем без лишнего шума. Неудача полностью исключена. От этих людей никто не уйдет. — Коллинз закрыл глаза, скрытые темными стеклами очков, вспоминая непрерывную серию успехов своей команды. — От них никто никогда не уходил, — тихо добавил он.

— Они получили приказ на уничтожение?

— В настоящее время они должны установить местонахождение Джэнсона, следить за ним и ждать дальнейших распоряжений.

— Отдайте им этот приказ, — сказала Энсли. — Это наше коллективное решение. Мистера Джэнсона уже ничто не может спасти. Дайте своим людям зеленый свет. И немедленно.

— Я не спорю, я просто хочу убедиться, что вы полностью сознаете, на какой риск идете, — не сдавался помощник госсекретаря.

— Не говорите нам о риске, — зло проронил аналитик РУМО. — Именно вы породилиэтот риск.

— Мы все находимся в стрессовой ситуации, — мягко вмешался Хилдрет.

Скрестив руки на груди, аналитик бросил еще один злобный взгляд на помощника госсекретаря Дерека Коллинза.

— Вы сотворили этого Джэнсона, — напомнил Олбрайт. — И будет лучше для всех, если вы его уничтожите.

Глава четырнадцатая

Тротуары лондонской Джермин-стрит были заполнены теми, у кого совершенно нет свободного времени, и теми, у кого его хоть отбавляй. Помощник управляющего банком шел так быстро, насколько это было возможно без потери достоинства, торопясь на обед с младшим вице-президентом отдела поступлений международного треста. Он ругал себя за то, что ответил на последний звонок; если он опоздает, на новой перспективной работе придется поставить крест... Дородный торговый представитель шел на свидание с дамой, с которой он болтал в баре вчера вечером. Дневной свет, как правило, старит лет на десять шлюшек, выглядящих такими соблазнительными и аппетитными в задымленном полумраке вечеринок, — но ведь надо же самому в этом убедиться, правда? Быть может, стоило бы задержаться у газетного киоска; если он придет вовремя, дама может принять его за чересчур нетерпеливого... Супруга американского бизнесмена-трудоголика, забытая мужем, сжимала в руках три сумки с дорогой, но крикливой одеждой, которую, скорее всего, она ни разу не наденет, вернувшись в Штаты. Однако, заставив поработать платиновую карточку «Америкэн экспресс» мужа, она хоть частично дала выход своему недовольству по поводу приезда в Англию. Осталось убить еще семь часов, а потом они в третий раз пойдут в театр на «Мышеловку» Агаты Кристи... Старший оценщик налоговой инспекции пробирался сквозь толпу, то и дело поглядывая на часы; все говорят, что с этими болванами из «Ллойде» надо быть предельно пунктуальным.

Идущий по Джермин-стрит быстрым шагом Пол Джэнсон ничем не выделялся в толпе зевак, глазеющих на витрины магазинов, чиновников и бизнесменов, спешащих по делам. На нем были темно-синий костюм, рубашка с отложным воротником и галстук в горошек. Внешне он выглядел сосредоточенным, но спокойным. Это был человек на своем месте; об этом телеграфировали его лицо и осанка.

Мигающие вывески — яркие, разноцветные овалы и прямоугольники над головой — практически не регистрировались у него в сознании. Старые названия старых заведений — «Флорис», «Хилдитч энд Ки», «Ирвин» — перемежались с новичками вроде «Эрменедильдо Зегна». Медлительный автомобильный поток напоминал застывший студень с выделявшимися в нем вкраплениями красных двухэтажных автобусов, высоких неуклюжих такси и машин, раскрашенных яркими красками рекламных плакатов. «Компания „Интегрон“: решим все ваши проблемы». «Сеть „Водафон“: добро пожаловать в крупнейшую в мире сеть сотовой связи».

Повернув налево, Джэнсон прошел по Сент-Джеймс-стрит мимо магазинов «Брукс» и «Уайт», а затем снова свернул налево на Пэлл-Мэлл. Однако он не стал останавливаться у цели назначения, а прошел мимо, внимательно оглядываясь вокруг в поисках малейших признаков чего-либо подозрительного. Знакомые образы: Клуб офицеров армии и военно-морского флота, именуемый с любовью «Старым ковром», клуб «Реформа», Королевский клуб автолюбителей. На площади Ватерлоо та же самая старинная бронза. Конная статуя Эдуарда VII с пьедесталом, облепленным со всех сторон оставленными мотоциклами — нечаянное свидетельство изменившихся предпочтений относительно личного транспорта. Статуя лорда Джона Лоуренса, вице-короля Индии викторианской эпохи, навеки застывшего в гордой позе. И величественно усевшийся сэр Джон Фокс Бергойн, фельдмаршал, герой войны на Пиренейском полуострове, а затем крымской войны. «Невозможно представить себе, насколько популярна эта война», — высказалась королева Виктория о крымском конфликте, впоследствии ставшем синонимом бессмысленных страданий. Быть героем крымской войны — что это такое? Эта война своим началом была обязана бездарности дипломатов, а ее ход вскрыл бездарность военных.

Джэнсон позволил взгляду как бы случайно скользнуть по его цели: стоящему на углу площади Ватерлоо Афинскому клубу. Сложенное из больших каменных блоков кремового цвета, с портиком, опирающимся на высокие колонны, с фризом, навеянным духом Парфенона, здание являлось образцом неоклассицизма XIX века. Сбоку над входом была установлена видеокамера наблюдения, прикрытая сверху козырьком. Над портиком стояла богиня Афина, выкрашенная золотой краской. Богиня мудрости — чего всегда очень не хватало. Джэнсон второй раз прошел мимо клуба в противоположном направлении — мимо стоящего у обочины красного грузовика Королевской почты, мимо консульства Папуа — Новой Гвинеи, мимо административного здания. Вдалеке над какой-то невидимой стройкой возвышался красно-оранжевый башенный кран.

Его мысли непрерывно возвращались к тому, что произошло в Тринити-Колледже: несомненно, там сработал сигнал тревоги. Джэнсон пришёл к выводу, что вряд ли выследили его самого — скорее наблюдали за домом его бывшего наставника. Но даже в этом случае размеры сети и скорость, с какой она была расставлена, впечатляли. Теперь он больше ни в чем не может быть уверен.

Необходимо внимательно смотреть по сторонам. Он должен замечать малейшие аномалии, на которые в нормальной обстановке не обратил бы никакого внимания. Грузовики, оставленные там, где они не должны стоять; машины, проезжающие мимо слишком медленно или слишком быстро. Взгляд прохожего, задержавшийся на мгновение дольше — или, наоборот, отведенный в сторону чересчур поспешно. Строительное оборудование там, где не ведется никакого строительства. Теперь ничто не должно оставаться незамеченным.

Угрожает ли ему что-либо? Прийти к однозначному заключению невозможно. Нельзя даже сказать, является ли на самом деле почтовый грузовик тем, чем кажется. Но чутье подсказало Джэнсону; что он может войти в клуб незамеченным. Сам он ни за что не выбрал бы для встречи это место. Однако, исходя из текущих интересов, возможно, лучше будет встретиться с Григорием Берманом на его территории. К тому же при ближайшем рассмотрении место встречи обладало одним существенным преимуществом. Общественные парки предоставляют свободу движения -именно поэтому в них так любят договариваться о встрече работники спецслужб, — но этой же свободой могут воспользоваться и те, кто ведет наружное наблюдение. Здесь же, в аристократическом клубе, где царят старые порядки, укрыться постороннему будет очень нелегко. Джэнсон будет гостем члена клуба. Сомнительно, что кому-то из группы наблюдения удастся получить доступ в клуб. Войдя в здание, Джэнсон назвал себя и члена клуба, к которому он пришел, охраннику в форме, сидевшему в кабинке у входа, после чего прошел по полированным мраморным плитам в фойе с четырьмя массивными позолоченными колоннами коринфского ордера. Справа находилась курительная комната с маленькими круглыми столиками, освещенными спускающимися с потолка лампами; слева был просторный обеденный зал. Впереди, за морем красного с золотом ковра, начиналась широкая мраморная лестница, ведущая в библиотеку, где члены клуба пили кофе, листая периодические издания всех стран мира, разложенные на длинном столе. Джэнсон устроился на мягком кожаном диванчике у одной из колонн, под портретами Мэттью Арнольда и сэра Хамфри Дейви.

Афинский клуб. Место встречи членов политической и культурной элиты.

Самое маловероятное место встречи с самым неожиданным человеком.

Григорий Берман был из тех, кто, даже если и познакомился когда-либо с моральными принципами, предпочитал держаться от них подальше. Простой советский бухгалтер, он составил себе состояние, работая на русскую мафию, создав сложную систему отмывания денег. За несколько лет Берман основал великое множество международных корпораций, через которые, минуя налоговые органы, проводились деньги сомнительного происхождения, полученные его криминальными партнерами. Лет десять назад Джэнсон умышленно позволил Берману выскользнуть из сетей, закинутых Отделом консульских операций. Тогда в них попали десятки международных преступников; но Джэнсон — к недовольству кое-кого из своих коллег — отпустил на свободу русского проныру-финансиста.

В действительности это решение было обусловлено не прихотью, а холодным расчетом. Берману было известно, что высокопоставленный сотрудник Кон-Оп оказал ему неоценимую услугу, и он считал себя в долгу перед Джэнсоном. Таким образом, этот русский превратился из противника в союзника. А знакомство с человеком, разбирающимся в хитросплетении международной системы отмывания денег, могло оказаться очень полезным. Кроме того, Берман действовал весьма искусно; правоохранительным органам было бы крайне сложно возбудить против него уголовное дело. Так что раз он все равно, скорее всего, вышел бы сухим из воды, то почему бы не отпустить его таким образом, чтобы за ним остался долг? За которым сейчас и собирался прийти Джэнсон.

Но было еще кое-что. Джэнсон изучил сотни страниц дела, познакомился с основными действующими лицами. Среди них было много зловещих фигур, хладнокровных, безжалостных преступников. Берман же, со своей стороны, сознательно старался держаться в стороне от кровавых подробностей; несомненно, он был человеком аморальным, но он не был подлым.Берман без зазрения совести обманывал богатых, но своими деньгами он распоряжался весьма щедро. И, занимаясь этим делом, Джэнсон постепенно проникся симпатией к беззаботному мошеннику высшего класса.

— Поли! — пробасил похожий на медведя мужчина, широко раскидывая руки.

Встав, Джэнсон позволил заключить себя в крепкие объятия по-русски. Берман не подходил под стереотип финансового гения, интересующегося только цифрами; эмоции били из него через край. Этот человек любил жить, и любил жить красиво.

— Дай я буду тебя обнимать и целовать! — объявил Берман, троекратно тычась губами Джэнсону в щеки.

Берман держался в своем духе: какими бы ни были обстоятельства, он никогда не подавал признаков того, как тяжело ему приходится, сохраняя щегольскую небрежность легкомысленного бонвивана.

На нем был двубортный пиджак из мягчайшего кашемира в мелкую полоску; от него исходил тонкий аромат дорогого одеколона «Трамперс» — по слухам, именно такой, с запахом лайма, предпочитает принц Уэльский. Берман стремился выглядеть истинным английским джентльменом до последнего дюйма — а этих дюймов в нем было немало; в целом получалась довольно забавная карикатура. Его речь представляла собой смешение британского жаргона, не подвластного никаким правилам грамматики, и того, что Джэнсон окрестил «берманизмами». Каким бы нелепым ни было общее впечатление, Джэнсон испытывал к Берману странную симпатию. В его противоречиях было что-то подкупающее — в том, как ему удавалось одновременно быть изощренно хитрым и простодушным. У Бермана всегда была на примете какая-нибудь новая махинация, и он с радостью рассказывал о ней своим знакомым.

— Ты выглядишь каким-то... холеным и откормленным, Григорий, — сказал Джэнсон.

Тот похлопал свое дородное брюшко.

— Но внутри я истощен до предела. Пойдем, мы будем есть. Ням-ням. — Обхватив Джэнсона за плечо, он увлек его в обеденный зал.

При появлении жизнерадостного русского официанты в смокингах, сияя и кланяясь, провели его к столу. Хотя чаевые были строго запрещены уставом клуба, оживление и горящие глаза официантов неоспоримо свидетельствовали о том, что Берман нашел способ проявлять свою щедрость.

— Лосось холодного копчения здесь лучший в мире, — сказал Берман, усаживаясь на мягкий стул. Он многое называл «лучшим в мире» и вообще любил превосходную степень прилагательных. — Попробуй еще лобстер. Очень вкусно! Также рекомендую жареная куропатка. А хочешь, возьми и то и другое. Ты очень худой. Совсем как Виолетта в третьем акте «Травиаты». Тебе нужно больше кушать.

Одним взглядом он подозвал официанта с картой вин.

— То «Пулиньи-Монтраше», что мы пьем вчера, — Фред-ди, можно еще одна бутылочка? — Он повернулся к Джэнсону. — Бесподобно. Сам увидишь.

— Должен сказать, я удивлен видеть тебя здесь, уютно устроившимся в самом сердце британского истеблишмента.

— Ты хочешь сказать, как сюда пустили такой мошенник, как я? — Берман расхохотался, и его живот затрясся под двубортным пиджаком в полоску. Уже тише он добавил: — Если честно, это замечательная история. Видишь ли, два год назад я оказался приглашен в гости к лорд Шервин, и вечером играл на бильярде с один очень милый джентльмен, с которым там познакомился...

У Бермана вошло в привычку помогать людям определенного круга выпутываться из беды, вовремя давая в долг, причем специализировался он в основном на беспутных отпрысках разорившихся дворянских фамилий. По его представлениям, эти люди могли иметь определенное влияние в свете. Он считал это крайне выгодным вложением капитала.

— Расскажешь мне об этом как-нибудь в другой раз, — вежливо, но решительно остановил его Джэнсон.

Ему приходилось прилагать все силы, чтобы от нетерпения не барабанить по столу пальцами. Но Берман был неумолим.

— Полагаю, он выпил чуть больше чем следовало. Он все выигрывал, выигрывал у меня — большие деньги, а я предлагал ему удваивать ставки.

Джэнсон кивнул. Дальнейший сценарий был легко предсказуем. Изрядно перебравший английский аристократ выигрывает колоссальные суммы у, казалось бы, пьяного в стельку русского, имеющего, казалось бы, нескончаемые запасы наличности. Едва держащийся на ногах русский весь вечер не подает виду, что знает, каким концом держать кий. И вот последняя партия, после которой и без того существенный выигрыш англичанина должен превратиться в целое состояние. Заранее предвкушая удачу, джентльмен уже начинает думать о том, как приобретет в престижном районе Кенсингтон новую квартиру или выкупит коттедж за городом, который уже столько лет ему и его семье приходится снимать на лето. Он не может поверить в свою удачу. Кто бы мог подумать, что все так обернется? Приглашение, принятое с неохотой, — отпрыск давно снискал себе дурную репутацию, но перед его громким именем до сих пор открываются почти все двери, — обернулось кучей денег, заработанных до смешного легко.

И вот настает эта партия, последняя, решающая партия, и вдруг русский уже не кажется пьяным и берет кий со спокойной уверенностью скрипача, держащего смычок. И на глазах у англичанина его мечты о дармовых деньгах превращаются в реальность разорения.

— Но, Пол, тот тип, с кем я играл, — ты ни за что не догадаешься, кто это оказался. Гай Баскертон, КС.

Видный адвокат Баскертон, королевский советник, являлся председателем комиссии по вопросам закупки произведений искусства для Уайт-холла. Весьма высокомерный тип, с тонкими усиками и многозначительнымвзглядом, свойственным забывчивым представителям его класса, он оказался для Бермана непреодолимым соблазном.

— Кажется, я начинаю понимать, что было дальше, — с напускным облегчением подхватил Джэнсон.

Ему предстояло просить Бермана о большом одолжении; ссориться с ним незачем. С другой стороны, не надо и заискивать, показывая свое безвыходное положение, ибо в этом случае Берман постарается полностью реализовать свое преимущество, превратив долг в кредит.

— Позволь высказать догадку. Этот Баскертон оказался членом комиссии по приему новых членов Афинского клуба...

— Еще лучше. Он президент клуба!

Берман произнес последнее слово по-русски: «клуб».

— И вот вдруг оказывается, что у него перед тобой долг чести, сто тысяч фунтов, который он никак не сможет отдать, — сказал Джэнсон, пытаясь укоротить длинное повествование. — Но ничего страшного, ты великодушно прощаешь ему долг. Он так признателен, что не знает, как тебя отблагодарить. А на следующий день ты совершенно случайно оказываешься за соседним столиком в «Шики»...

Разговаривая, Джэнсон не переставал оглядывать присутствующих и обслуживающий персонал, проверяя, не исходит ли от кого-либо угроза.

— Григорий не ходит в «Шики». Григорий не ест рыба. Только пьет,как рыба! Это был «Айви». Ты можешь поверить в такое совпадение?

— О, готов поспорить, это произошло совершенно случайно! У меня и в мыслях нет, что ты подкупил метрдотеля и упросил его посадить тебя за соседний столик. Как перед этим заставил своего титулованного друга сделать так, что КС обязательно пришел к нему в гости.

Берман поднял руки вверх, складывая их запястьями.

— Сдаюсь, фараон!

Он широко улыбнулся, потому что ему нравилось, когда его проделками восторгались, а Джэнсон был из тех, кто мог оценить их по достоинству.

— Итак, Григорий, — сказал Джэнсон, пытаясь подстроиться под легкомысленный тон своего собеседника, — я пришел к тебе с любопытной проблемой. Полагаю, она тебя заинтересует.

В глазах русского зажегся огонь интереса.

— Григорий превратился в слух, — сказал он, поднося ко рту большой кусок цыпленка под пасленовым соусом.

Джэнсон вкратце описал ему случившееся: шестнадцать миллионов долларов, переведенные на счет в банке на Каймановых островах без ведома владельца счета, однако подтвержденные электронной подписью, к которой якобы, кроме него, никто не имеет доступа. Умный ход. Однако не может ли именно это быть и наводящейуликой? Есть ли вероятность, что в потоке переданных цифр кто-то оставил цифровые «отпечатки пальцев», по которым его можно вычислить?

Все то время, пока Джэнсон говорил, Берман, казалось, был полностью поглощен процессом еды, и его немногочисленные замечания были по своей природе кулинарными: рис по-итальянски лучшийв мире, торт с фруктовой патокой просто бесподобен,попробуй, сам увидишь. Как несправедливы те, кто плохо отзывается об английской кухне!

Однако от Джэнсона не укрылось, что за пустыми фразами скрывалась лихорадочная работа мысли.

Наконец финансовый воротила отложил вилку.

— Что знает Григорий об отмывании денег? — спросил он, изображая оскорбленную невинность. И тотчас же хитро усмехнулся. — Что незнает Григорий об отмывании денег? Ха! Того, что мне известно, хватит, чтобы наполнить Британская библиотека. Вы, американцы, думаете, что вы все знаете? — ничего вы не знаете! Американцы живут в большой дом, но его основание грызут термиты. Как говорят у нас в Москве, положение отчаянное, но не критическое. Знаешь ли ты, сколько грязных денег приходит и уходит из Америка ежегодно? Не меньше триста миллиардов. Больше, чем ВНП большинства стран. Банк отправляет перевод, да? А как это проследить? Ты знаешь, сколько денег приходит и уходит из американские банки каждый день?

— Надеюсь, ты меня просветишь.

— Два триллионадолларов. Вот какие огромные суммы! — Берман весело хлопнул ладонью по столу. — Все банки отправляют переводы. Где спрятать песчинку так, чтобы ее никто не нашел? На песчаном пляже. Десять лет назад вы схватили мои бывшие дружки. Кровожадные, nyekulturniy, все до одного, я не проливал слез. Но что тогда остановило тебя? Григорий Берман основал больше компаний, чем американский предприниматель Джим Кларк!

— Липовых компаний, Григорий. Ты изобретал компании, существовавшие только на бумаге.

— Сегодня эти люди идут гораздо дальше. Покупают настоящие компании. Страховые компании в Австрии, банки в России, транспортные компании в Чили. Деньги приходят, деньги уходят, кто может сказать, куда и когда? Кто может это остановить? Ваше правительство? Ваше казначейство? В американском казначействе есть управление по борьбе с финансовыми преступлениями. Находится в захудалом городке в глуши штат Вирджиния. — Живот Бермана снова начал сотрясаться от хохота. — Его называют «общественный сортир». Кто воспринимает УБФП серьезно? Помнишь историю Сунь Мина? Приезжает в Америку, говорит, он работает с деревом. Берет кредит сто шестьдесят миллионов долларов в государственном банке Китай. Просто, как два пальца обо...ть! Подделывает контракты на импорт, лицензии разных ведомств, накладные, сертификаты на экспорт, все, что нужно. Получает разрешение на перевод денег. Кладет свои деньги в банк. Говорит один банкир: «Я играю на фондовом рынке в Гонконг». Говорит другому банкиру: «Я продаю сигареты с фильтром». Говорит третьему банкиру: «Текстиль!» Вжик-вжик-вжик. Из Китая в Америку, оттуда в Австралию. Главное — стать незаметным. Надо влиться в обычные коммерческие потоки. Песчинка на песчаном пляже. Американцы его так и не поймали. УБФП поручено следить за деньгами, но никто не дает денег УБФП! Секретарь казначейства не хочет дестабилизировать банковскую систему! У вас в стране ежедневно четыреста тысяч банковских переводов, туда и сюда. Цифровые сообщения от одного банковского компьютера к другому. Американцы так и не поймали Сунь Мина. Его поймали австралийцы!

— Пляж, где меньше песка?

— Компьютеры лучше. Искали закономерность в закономерности. Нашли кое-что смешное. И кошка выскочила из мешка.

— Смешное в смысле ха-ха или смешное странное?

— Разве есть какая-то разница? — спросил Берман, отправляя в рот ложку с большим куском торта. Он блаженно застонал, изображая гастрономическое удовольствие. — Знаешь, на прошлой неделе я был на набережная в Канарский небоскреб. Ты там был? Пятьдесят этажей. Самое высокое здание в Лондоне. Практически разорило братьев Рейхманн, но ничего страшного, это деньги не Григория. И вот я там, вместе со своей русской подругой Людмилой, она тебе понравится. У этой женщины два купола-луковицы, которым позавидует собор Василия Блаженного. Вот мы на сорок каком-то этаже, я смотрю из окна, передо мной пре-екра-асный вид на город, и вдруг — угадай, что я вижу летает в воздухе?

— Пятифунтовая бумажка?

— Бабочка, — торжествующим голосом произнес Берман. — Почему бабочка? Что делает бабочкана высоте сорока этажей над землей, в центре города? Просто поразительно. На сороковой этаж нет цветов. Так высоко в небе бабочке нечего делать. И тем не менее: бабочка.

Он многозначительно поднял палец, подчеркивая свои слова.

— Спасибо, Григорий. Я не сомневался, что ты меня обязательно просветишь.

— Всегда нужно искать бабочка. В самой гуще пустоты то, чего здесь не должно быть. В потоке цифровых сообщений ты смотришь: есть бабочка? Да. Всегда бабочка. Хлоп, хлоп, хлоп. Вот. Ты должен знать, где ее искать.

— Понимаю, — ответил Джэнсон. — А ты мне не поможешь ее найти?

Берман разочарованно взглянул на остатки торта с фруктовой патокой и вдруг просиял.

— Пойдем сыграем на бильярде. В снукер. Присоединишься ко мне? Я знаю одно местечко неподалеку.

— Nyet.

— Почему?

— Потому что ты жульничаешь. Русский весело пожал плечами.

— Григорий считает, так игра интереснее. Для того чтобы играть в снукер, нужно мастерство. Для того чтобы жульничать, нужно мастерство. Кто сказал, что жульничество есть жульничество?

Подобная логика составляла квинтэссенцию Бермана. Поймав на себе недовольный взгляд Джэнсона, русский поднял руки.

— Ну хорошо, хорошо. Я поведу тебя в свой скромный дом, da? У меня есть отличная машина. Ай-Би-Эм, суперкомпьютер РС/6000 СП. Мы будем искать бабочка.

— Мы найдембабочку, — уточнил Джэнсон, мягко, но неумолимо надавливая на своего собеседника.

Берман вращается в лондонском свете, он сколотил состояние, во много раз превосходящее все то, что было у его сообщников, с которыми он начинал. Но ничего этого не случилось бы, если бы десять лет назад Джэнсон не позволил ему уйти от уголовного преследования. Не было необходимости нажимать на рычаг; Берману прекрасно известно, что этот рычаг собой представляет. Ни у кого не было такого точно рассчитанного чувства долга, как у беззаботного бывшего советского бухгалтера.

* * *

Форт-Мид, штат Мэриленд

Сэнфорд Хилдрет опаздывал, но разве это случалось впервые? Дэнни Каллахэн работал его личным водителем уже три года, и он очень удивился бы, если бы его шеф успел куда-нибудь вовремя.

Каллахэн принадлежал к немногочисленной когорте избранных, кому было доверено возить высшее руководство разведывательных ведомств Соединенных Штатов. Все эти люди регулярно проходили строжайшую проверку на благонадежность. Все были неженаты и не имели детей. Все владели навыками рукопашного боя, а также прошли курс обучения основам безопасности и диверсионной тактики. Инструкции были выразительными и недвусмысленными: «Если понадобится спасти пассажира ценой собственной жизни». Их пассажирами были те, кто держал в голове государственную тайну, те, от кого зависели важнейшие интересы страны.

Длинные черные лимузины, перевозившие пассажиров, были бронированными; кузов усилен стальными пластинами, затемненные стекла выдерживали попадание пули 45-го калибра, выпущенной в упор. Бескамерные покрышки, оснащенные системой автоматического поддержания давления, были покрыты изнутри специальным полимером, препятствующим быстрому выходу воздуха через проколы и порезы. Но главным в обеспечении безопасности пассажира был не автомобиль, а мастерство водителя.

Каллахэн был одним из трех водителей, которым обычно поручали возить заместителя директора Агентства национальной безопасности, но Сэнфорд Хилдрет не делал секрета из того, что он предпочитает ездить именно с Дэнни Каллахэном. Дэнни были знакомы все объездные дороги, Дэнни знал, когда можно чуть превысить скорость, Дэнни мог довезти его домой из Форт-Мида на десять-пятнадцать минут быстрее других водителей. Кроме того, наверняка для Хилдрета дополнительной рекомендацией также служили боевые награды, полученные Дэнни во время войны в Персидском заливе. Сам Хилдрет никогда не участвовал в боевых действиях, но он уважал тех, кто прошел через войну. Они почти не разговаривали друг с другом, Дэнни и его босс; как правило, полупрозрачная звуконепроницаемая перегородка, отделявшая место водителя от пассажирского отделения, оставалась поднятой. Но однажды, где-то с год назад, Хилдрету было скучно или он хотел развеяться, и они разговорились. Дэнни рассказал ему, что играл в футбол за университетскую команду, ставшую чемпионом штата Индиана. По реакции Хилдрета он понял, что это ему тоже понравилось.

— Значит, ты играл в нападении, да? А ты до сих пор сохранил форму, — заметил Хилдрет. — Когда-нибудь ты мне обязательно расскажешь, что для этого делаешь.

Сам Хилдрет был миниатюрным, но он предпочитал, чтобы его окружали люди крупные. Быть может, ему доставляло удовольствие сознание того, что он, коротышка, повелевает великанами, прислуживающими ему. А может быть, ему просто было так уютнее.

Дэнни Каллахэн взглянул на часы на приборной панели. Хилдрет сказал, что будет готов тронуться в половине седьмого. Сейчас уже четверть восьмого. Но что тут необычного? Сорокапятиминутные опоздания не были редкостью. Иногда Хилдрет опаздывал и на час.

В наушнике Каллахэн услышал голос диспетчера.

— Козерог спускается.

Значит, Хилдрет уже идет.

Каллахэн подал машину к выходу в левой части огромной коробки из стекла и бетона в форме подковы, в которой размещалось Агентство национальной безопасности. Начинался дождь, упавший вначале несколькими мелкими каплями. Дождавшись, когда в дверях покажется Хилдрет, Каллахэн вышел из машины.

— Здравствуй, Дэнни, — кивнул Хилдрет.

В ярком свете галогеновых фонарей блеснул его высокий лоб. Небольшое сморщенное лицо скривилось в мимолетную улыбку.

— Добрый вечер, доктор Хилдрет, — поздоровался Каллахэн.

Как-то он прочел статью в «Вашингтон пост», где упоминалось, что Хилдрет защитил докторскую диссертацию в области международных отношений. С тех пор он стал называть его «доктором», и ему казалось, что Хилдрету такое обращение приятно.

Каллахэн открыл заднюю дверь, а затем захлопнул ее с выразительным стуком.

Вскоре дождь стал сильным. Завесы сплошных струй, терзаемые порывами ветра, искажали свет фар встречных машин. До Мейсон-Фоллз было тридцать миль, но Каллахэн мог проехать весь маршрут чуть ли не с завязанными глазами: выехать на Сэведж-роуд, свернуть на шоссе номер 295, потом проехать совсем немного по шоссе номер 395, пересечь Потомак и подняться по бульвару Арлингтон.

Через пятнадцать минут Каллахэн увидел в зеркале заднего вида мигающие огни на крыше полицейской машины. Какое-то время он думал, что патруль проедет мимо, но бело-черный крейсер начал прижимать лимузин к обочине.

Этого не может быть. Однако — насколько мог видеть Дэнни сквозь пелену дождя — других машин поблизости не было. Какого черта?

Ну да, он на десять миль в час превысил максимальную скорость, но полицейский должен был заметить правительственные номерные знаки и отцепиться. Какой-нибудь новичок с гонором? Каллахэн с наслаждением поставил бы его на место. Но Хилдрет непредсказуем: может так статься, он рассердится, обвинит Дэнни в превышении скорости, хотя обычно он всегда давал понять, что благодарен водителю за то, что тот так быстро отвозит его домой — ценит его «grande vitesse»[33]. Именно это выражение употребил как-то раз Хилдрет; вернувшись домой, Каллахэн посмотрел его значение в словаре. Но никому не нравится, когда его останавливает дорожная полиция. Быть может, Хилдрет постарается свалить всю вину на водителя, и в служебной характеристике Каллахэна появится черная отметка.

Каллахэн свернул на обочину. Патрульная машина остановилась сразу же за лимузином.

К водительской двери подошел полицейский в блестящем от дождя синем плаще. Каллахэн нажал на кнопку, опуская стекло.

— Вы знаете, с какой скоростью ехали?

Каллахэн протянул полицейскому две карточки, запаянные в пластик.

— Проверьте их, и вы пожалеете о том, что находитесь здесь.

— О, извините, я понятия не имел.

Казалось, полицейский был искренне смущен, но это было странно — его едва ли можно было назвать новичком. Лет сорока, с расплющенным боксерским носом и тонким шрамом на подбородке.

— В следующий раз внимательнее смотрите на номера, — скучающим, снисходительным тоном посоветовал Каллахэн. — Если увидите префикс SXT — это значит, перед вами машина высокопоставленного федерального чиновника.

Полицейский оторвал листок бумаги.

— Я стираю это происшествие из своих архивов. Надеюсь, вы последуете моему примеру, а?

— О чем речь.

— Вы на меня не в обиде? — с легкой тревогой в голосе спросил полицейский, протягивая руку в салон. — Я с уважением отношусь к вашей работе, ребята.

Вздохнув, Каллахэн все же решил пожать протянутую руку — которая, как это ни странно, протянулась мимо его пальцев к запястью. Он ощутил боль укола.

— Черт!

— Извини, дружище, — сказал полицейский. — Мой перстень-печатка, черт бы его побрал.

Но он и не подумал убрать руку.

— В чем дело, мать твою? — возмутился Каллахэн. Внезапно он почувствовал странную слабость. Мужчина в синем дождевике просунул руку в окно и открыл запор. Он потянул дверь на себя.

Каллахэн был озадачен, даже взбешен. Он попытался что-то сказать... но, не смог издать ни звука. Он захотел оттолкнуть наглеца... но, когда попробовал поднять руку, ничего не произошло. А когда дверь открылась, он едва не вывалился из нее, словно куль с песком. Он не мог пошевелить и пальцем.

— Спокойнее, парень, — снисходительно рассмеялся мужчина в дождевике.

Он успел подхватить Каллахэна, прежде чем тот свалился на землю, и запихнул его обратно в машину, но только на место рядом с водителем.

Бессильно раскрыв рот, Каллахэн смотрел на то, как мужчина сел за руль.

Замигала синяя лампочка внутренней связи, и из маленького громкоговорителя послышался трескучий голос:

— Дэнни! Черт побери, что происходит?

Хилдрет, отделенный матовым стеклом, начал беспокоиться.

Мужчина в синем дождевике нажал кнопку на приборной панели, блокируя задние двери лимузина. Затем он плавно выехал на шоссе и повернул к Арлингтонскому мемориальному мосту.

— Готов поспорить, ты ломаешь голову, что это такое, — дружелюбно обратился лжеполицейский к Каллахэну. — Эта штука называется анектин. Нейро-мыщечная блокировка. Используется в хирургии. Иногда ее вводят вместе с наркозом, чтобы пациент не дергался на операционном столе. Своеобразное ощущение, правда? Вроде бы ты в полном сознании, но не можешь пошевелиться, мать твою. Диафрагма поднимается и опускается, сердце качает кровь, ты даже можешь моргать. Но все мышцы, подчиняемые сознательным командам мозга, бездействуют. И еще один плюс: анектин включается в обмен веществ, и его чертовски сложно обнаружить в организме, если не знать наперед, что искать.

Мужчина нажал кнопку управления стеклами, частично опуская окна задних дверей. Устройство внутренней связи снова затрещало, и он выключил звук.

— Твой пассажир не может взять в толк, почему мы опустили стекла в такой проливной дождь, — заметил он.

Черт побери, что происходит?

Каллахэн собрал всю свою силу воли для того, чтобы поднять указательный палец на правой руке. Он напрягся до предела, словно выжимал тяжесть, втрое превосходящую вес его тела. Палец едва заметно задрожал — и все. Он был беспомощен. Совершенно беспомощен. Он видел. Слышал. Но не мог двигаться.

Лимузин приблизился к Мемориальному мосту, на котором почти не было машин, и вдруг сидевший за рулем мужчина вжал в пол педаль акселератора. Мощный двигатель в триста лошадиных сил взревел, и лимузин рванул вперед, пересекая по диагонали двухполосную проезжую часть на мосту; В матовое стекло, отделявшее пассажирский салон, яростно застучали кулаком, но водитель не обратил на это внимания.

Тяжелая бронированная машина пробила ограждение и, пролетев по воздуху, упала в реку.

Удар о воду оказался гораздо сильнее, чем ожидал Калла-хэн. Дернувшись вперед, он повис на ремнях безопасности. Что-то хрустнуло; вероятно, сломалось ребро. Но сиденье водителя бронированного лимузина было оснащено ремнями безопасности с четырьмя точками фиксации, какие используются на гоночных автомобилях. Каллахэн понял, что для мужчины в синем дождевике перегрузка не превысила безопасных значений. Машина начала быстро погружаться в бурлящие глубины Потомака. Каллахэн увидел, что водитель быстро отстегнул свои ремни безопасности и опустил стекло. Затем, отстегнув ремни Каллахэна, он перетащил его за руль.

Каллахэн чувствовал себя мягкой тряпичной куклой. Но он мог видеть. Он мог думать. Он понял, зачем были приоткрыты окна в задних дверцах.

Полицейский, который вовсе не был полицейским, заглушил двигатель и, выбравшись в открытое окно, устремился наверх, к поверхности воды.

Ни у Каллахэна, ни у Хиддрета не было такой возможности: Каллахэн был парализован, а Хиддрет оказался запертым в пассажирском салоне. Стекла застыли на месте, чуть опущенные для того, чтобы открыть доступ воде. Сверхбезопасный лимузин превратился в склеп.

Машина опускалась на речное дно, задрав капот, вероятно, потому, что вода уже заполнила заднее отделение. Но теперь она устремилась и в водительское отделение через окно и через десяток невидимых вентиляционных отверстий. Она поднималась быстро, до уровня груди Каллахэна, до шеи, до подбородка. Еще выше.

Теперь он был вынужден дышать носом, и сколько секунд это еще продлится?

Но тут все вопросы, переплавившись, слились в один вопрос: кто мог пойти на такое?

Вода через нос и рот, бурля, проникла Каллахэну в легкие, и в нем расцвело могучее ощущение, возможно, самое могучее ощущение, которое может познать человеческое тело: асфикция. Он тонул.У него не осталось воздуха. Каллахэн вспомнил своего дядю Джимми, умиравшего от эмфиземы, сидящего в кресле-каталке. Кислород поступал в его ноздри по пластмассовым шлангам из баллона, сопровождавшего его повсюду, как когда-то сопровождал его желтый лабрадор. Каллахэн вообразил, как он, напрягая мышцы, выбирается из машины и мощными гребками плывет к поверхности. Затем он представил себе, как вдыхает чистый свежий воздух, представил себе, как бегает по гаревой дорожке на университетском стадионе в городке Уэст-Лафайетт, штат Индиана, хотя на самом деле он лишь быстрее набирал в легкие воду. Воздух вырывался из ноздрей и рта пульсирующими струйками пузырьков.

Агония удушья усиливалась.

Давление на барабанные перепонки — он был глубоко, глубоко под водой — стало невыносимо мучительным, накладываясь на жуткое ощущение отсутствия воздуха. Однако это что-то означало. Это означало то, что он до сих пор не умер. Смерть безболезненна. Он же ощущал последний удар жизни, ее прощальную боль, отчаянные попытки задержаться еще хоть на мгновение.

Ему хотелось брыкаться, молотить руками, вырываться. Он представил себе, как его руки бурлят воду: но только представил. На самом деле его конечности лишь едва пошевелились, и только.

Он вспомнил то, что говорил мужчина в дождевике, и кое-что стало ему очевидно. «Если понадобится, спасти пассажира ценой собственной жизни». Теперь это предупреждение потеряло смысл. Когда машину вытащат из реки, их обоих уже не будет в живых. Оба захлебнутся. Водитель, оглушенный при ударе о воду, за рулем. И пассажир, ставший жертвой мер предосторожности. Останется только один вопрос: почему Каллахэн сорвался с моста.

Но шел ливень, шоссе было скользким, и Каллахэн ехал с превышением скорости, разве не так?

Ну разумеется, во всем обвинят стрелочника.

Значит, вот что такое смерть.Каллахэн мысленно перебрал все свои неудачи. Вспомнил про футбольную команду штата, в которую он так и не попал, потому что не принимал участия в той игре, когда в университет приехал тренер, подыскивавший себе талантливых молодых игроков. А потом, когда он повредил колено, его почти не выставляли в играх чемпионата штата. Вспомнил про квартиру, которую собирались купить они с Ирен, но только потом выяснилось, что у них не хватает денег для первого взноса, а его отец отказался помочь, возмущенный тем, что его собирались остричь, предварительно с ним не посоветовавшись. В результате они потеряли и залог, что явилось большим ударом. Вспомнил, как вскоре после того Ирен ушла от него, за что он едва ли мог ее винить, как ни старался. Вспомнил о тех местах, куда пытался устроиться, о длинной череде унизительных отказов. «Бесперспективен» — так его заклеймили, и, как он ни бился, ему не удавалось избавиться от этого клейма. Подобно клейкой массе с самоклеящейся пленки, которую сколько ни оттирай, она все равно остается. На него бросали один взгляд, и все становилось понятно.

Но вот у Каллахэна перестало хватать сил даже на то, чтобы воображать, будто он находится где-то в другом месте. Он был... он был там, где был.

Ему было холодно и сыро, он задыхался, и ему было страшно. Сознание начало угасать, мигать, сжиматься до нескольких основополагающих мыслей.

Он думал: «Всем когда-нибудь приходится умереть. Но так умирать никто не должен».

Он думал: «Долго это не продлится, это не может длиться долго, не может».

И он думал: «Почему?»

Глава пятнадцатая

Бертуик-хауз — то, что русский назвал своим скромным жилищем, — в действительности представлял собой огромный особняк из красного кирпича, примыкающий к Риджент-Парку: трехэтажное строение с мансардными окнами на крыше и тремя печными трубами. Меры безопасности были как явные, так и скрытые. Особняк был обнесен кованой чугунной оградой высотой в десять футов, выкрашенной в черный цвет, с торчащими острыми пиками. Высоко на стене в эмалированном кожухе была установлена видеокамера, наблюдавшая за подъездной дорожкой. У ворот небольшой домик привратника, приветствовавшего малиновый «Бентли» Бермана почтительным кивком.

Просторный холл внизу был заставлен репродукциями антикварных произведений искусства. Угловые кресла, комоды на высоких ножках и шахматные столики в духе Шеридана и Чиппендейла, но только обитые толстым блестящим шеллаком и сияющие неестественным оранжевым цветом морилки. Две большие картины со сценами охоты в позолоченных рамах, казавшиеся на первый взгляд полотнами мастеров XVIII века, при ближайшем рассмотрении выглядели так, словно их приобрели в универмаге: копии, небрежно и торопливо выполненные студентом художественного колледжа.

— Нравится? — надуваясь от гордости, спросил Берман, обводя рукой это беспорядочное собрание предметов псевдоанглийской культуры.

— У меня нет слов, — ответил Джэнсон.

— Прямо как декорации в кино, da?

— Da.

— Это и есть декорации, — радостно захлопал в ладоши Берман. — Григорий приходит на киностудию «Мерчант Айвори» в последний день съемок. Выписывает чек продюсеру. Покупает все.Тащит домой. Теперь живет в декорациях «Мерчант Айвори». Все говорят, у «Мерчант Айвори» лучшиефильмы о высший свет. Если лучший, Григорию это подходит.

Самодовольное похмыкивание.

— Меньшего я от Григория Бермана и не ждал. Объяснение все поставило на свои места: обстановка была такой яркой, броской, так как предназначалась для того, чтобы хорошо смотреться в искусственном освещении, снятая на пленку через светофильтры.

— У меня есть и дворецкий. У меня, Григорий Берман, все детство простоявший в очередях в ГУМе, теперь есть дворецкий.

Тот, о ком он говорил, скромно стоял в дальней части холла, облаченный в длинный черный сюртук на четырех пуговицах и рубашку со стоячим воротничком. Высокорослый, грудь колесом, окладистая борода и редеющие волосы, тщательно зачесанные назад. Розовые щеки придавали ему что-то веселое, не вязавшееся с его строгим обликом.

— Это мистер Джайлс Френч, — сказал Берман. — Джентльмен для джентльмена. Мистер Френч выполнит все твои просьбы.

— Его действительно так зовут?

— Нет, не так. Его зовут Тони Туэйт. Но кому какое дело? Григорию не нравится его настоящее имя. Дал ему имя из лучшей американской телевизионной программы.

Внушительный слуга торжественно склонил голову.

— К вашим услугам, — поставленным голосом произнес он.

— Мистер Френч, — обратился к нему Берман, — принесите нам чаю. И... — Он умолк, или отдавшись собственным мыслям, или отчаянно пытаясь вспомнить, что может подаваться к чаю. — Sevryuga? — неуверенно предложил он, и дворецкий тотчас же едва заметно покачал головой. — Нет, постойте, — поправился Берман и снова просиял: — Бутерброды с огурцом.

— Хорошо, сэр, — ответил дворецкий.

— Мысль еще лучше. Принесите пшеничные лепешки. Особые, которые делает повар. Со взбитыми сливками и клубничным вареньем.

— Великолепно, сэр. Будет исполнено, сэр.

Берман просиял улыбкой ребенка, которому наконец разрешили поиграть с любимой куклой. Для него Бертуик-хауз был игрушечным домиком, созданной им пародией на английский высший свет, щедрой и по-милому безвкусной.

— Скажи, что ты думаешь на самом деле? — сказал Берман, обводя рукой вокруг.

— Не передать словами.

— Ты так правда думаешь? — Берман пощипал себя за щеку. — Правда? Душистый горошек! За это я познакомлю тебя с Людмилой. Она поможет тебе совершить кругосветное путешествие, не вставая с кровати.

Проходя мимо маленькой комнаты в конце коридора, Джэнсон почтительно застыл перед большим сверкающим устройством со встроенными видеомонитором и клавиатурой и двумя квадратами по обеим сторонам от них, забранными черной металлической сеткой. Он с уважением кивнул на чудо техники.

— Это и есть РС/6000?

— Это? Это приставка караоке. Компьютер в подвале. Берман провел его по винтовой лестнице в застеленное коврами помещение, в котором стояли несколько системных блоков; от тепла, выделяемого суперкомпьютером, в комнате без окон было слишком душно. Два небольших электрических вентилятора безуспешно пытались размешать горячий воздух. Появился дворецкий, принесший чай и лепешки, разложенные на тарелочках из бристольского фаянса. Поставив тарелочки и маленькие керамические вазочки со сливками и вареньем на небольшой столик в углу, он бесшумно исчез.

Тоскливо взглянув на лепешки, Берман сел за клавиатуру и запустил программу взлома. Потратив несколько минут на изучение результатов, он повернулся к Джэнсону.

— В этой обители молчания скажи Григорий, во что ты его втягиваешь?

Джэнсон ответил не сразу. Он мучительно долго ломал голову, прежде чем решился раскрыть основные моменты неприятного положения, в котором очутился. Джэнсону было хорошо известно, что такие болтуны, как Берман, иногда способны хранить чужую тайну лучше кого бы то ни было — в зависимости от того, какие мотивы ими движут. Григорий слушал его молча, ничем не выдавая свои мысли. Наконец, пожав плечами, он ввел с клавиатуры значения алгебраической матрицы и снова запустил программу.

Прошла еще минута. Берман повернулся к Джэнсону.

— Григорий опечален. Мы запускаем эта программа, может быть, когда-нибудь мы получаем результаты.

— Как долго ждать?

— Машина работает двадцать четыре часа, затем связывается с глобальной компьютерной сетью, идет параллельная обработка данных, ну а потом... — Берман закатил глаза. — Восемь месяцев? Нет, думаю, ближе будет девять месяцев. Все равно как делать ребенок.

— Ты шутишь.

— Ты хочешь, чтобы Григорий сделал то, что не могут сделать другие? Тогда должен дать Григорий цифры,которых нет у других. У тебя есть общий ключ доступа к своему счету, da? Мы его используем, у нас есть преимущество. Иначе возвращаемся к тому, чтобы делать ребенок.

Джэнсон неохотно сообщил ему общий ключ доступа к своему счету — код, передаваемый банком в ответ на принятую информацию. Общий ключ доступа был известен как владельцу счета, так и банку.

Через десять секунд после того, как Берман ввел общий ключ доступа, на экране монитора заплясали цифры, бегущие вверх словно титры в конце фильма.

— Бессмысленные цифры, — заметил Берман. — Теперь мы должны найти повторяющийся рисунок. Ищем бабочка.

— Надо найтибабочку, — надавил Джэнсон.

— Ха! — воскликнул Берман. — Ты, moy droug, совсем как жареная горбуша по-аляскински: снаружи сладкий и мягкий, внутри жесткий и холодный. Бррр! Бррр!

Он обхватил себя руками, изображая арктический холод. Однако в течение следующих пяти минут Берман, забыв обо всем, сосредоточенно изучал коды подтверждений.

Наконец он прочел вслух последовательность цифр.

— Бабочка вот:5467-001-0087. Это есть бабочка.

— Для меня эти цифры ничего не значат.

— Те же цифры для меня значат всё, — ухмыльнулся Берман. — Цифры говорят о красивые светловолосые женщины, грязные каналы и темные кафе, где курят гашиш, и еще женщины, из Восточной Европы, сидят перед витринами словно манекены с бледные лица.

Джэнсон заморгал.

— Амстердам. Ты хочешь сказать, что нашел коды передач из Амстердама?

— Da! — воскликнул Берман. — Коды передач из Амстердам — их слишком много, чтобы это есть случайность. Твоя фея использует банк в Амстердам.

— Ты можешь определить, какой именно?

— Жареная горбуша — вот ты кто есть! — с осуждением бросил Берман. — Дай ему палец, он проглотил вся рука! Назвать счет нельзя, если не... Nyet, нельзя.

— Если что?

— Личный ключ доступа? — Берман съежился, словно ожидая получить за свои слова пощечину. — Использовать цифры как консервный нож, открыть банка с сардинками. Раз, раз, раз. Очень удобно.

Для перевода денег на счет и снятия со счета требовался личный ключ доступа, последовательность цифр, известная только держателю счета; этот ключ не мог фигурировать в сообщениях, которыми обменивались банки. Эта отдельная, сверхзащищенная цифровая дорожка оберегала интересы как клиента, так и банка.

— Ты действительно ждешь, что я доверю тебе личный ключ?

— Nyet, — пожал плечами Берман.

— Я могутебе его доверить? Раскат смеха.

— Nyet! За кого ты меня принимаешь! За честный бойскаут? Личный ключ должен оставаться личный,его не должен знать никто. Потому он так называется. Все люди смертны. Григорий более смертен, чем остальные. — Он посмотрел на Джэнсона. — Пожалуйста, держи ключ при себе.

Это была не просьба — приказ.

Джэнсон помолчал. Берман любил повторять, что он может устоять перед всем, кроме искушения. Сообщить ему личный ключ доступа — это значит создать действительно чудовищный соблазн: всего несколькими нажатиями клавиш русский сможет слить с его счета все деньги. Однако какой ценой? Берман любит свою сытую и спокойную жизнь здесь, в Лондоне; он понимает, что, если наживет в лице Джэнсона врага, это поставит под угрозу все, что у него есть. И тут не нужны дополнительные угрозы. Не в этом ли истинное объяснение его нежелания узнать ключ? Берман понимал, что не может уступить искушению. Он не хотел просыпаться каждый день, терзаясь сознанием того, что мог безнаказанно стащить со стола огромную пачку денег, но не сделал этого.

Вздохнув, Джэнсон продиктовал последовательность из пятнадцати цифр, следя за тем, как Берман вводит ее в компьютер. На лице русского отразилась борьба чувств. Однако вскоре ему удалось установить связь с десятками финансовых учреждений, имеющих дело с банком «Монте-Верде», и выявить цифровые подписи, однозначно определявшие участников каждой операции.

В течение нескольких минут тишина нарушалась только тихим постукиванием клавиш и приглушенным гудением вентиляторов. Вдруг Берман вскочил с места.

— Da! — воскликнул он. — МБН. То есть Международный банк Нидерландов. Который ты, наверное, знаешь как «Недерландше Мидденштадсбанк».

— Что ты можешь рассказать мне о нем?

— Красивое новое здание центрального управления в Амстердам. Такая кипучая энергия, что там никто не может работать. А женщины в Амстердам — самые красивые женщины во всем мире!

— Григорий... — начал было Джэнсон.

— Ты должен познакомиться с Гретхен. Совершить кругосветное путешествие с Гретхен — гарантирую, ты налетаешь много воздушные мили. И она тоже. Гретхен есть подруга Григорий. Подруга все усталые путешественники. Приходит только на дом к клиент, но цены очень умеренные. Ты говоришь ей, что друг Григорий. Я даю тебе ее телефон. Его запомнить проще, чем коды МБН. Ха!

— По-моему, мы еще не дошли до стены. Если ты смог определить банк, разве ты не можешь еще больше сузить круг поисков?

— Очень трудно, — сказал Григорий, осторожно вонзая зубы в пшеничную лепешку, словно та могла ответить ему тем же. — На самом деле повар не делает лепешки, — смущенно признался он. — Повар говорит, она делает лепешки. Я знаю, она покупает полуфабрикат в магазин. Однажды я нашел целлофановую обертку в мусорное ведро, вот так. Значит, кошка выпрыгнула из мешок. Я ничего не говорить. Все должны чувствовать, что одержать победу, иначе никто не есть счастливый.

— Давай сосредоточимся на том, чтобы сделать счастливым меня. Ты сказал, что определить конкретный счет будет трудно. «Трудно» — не значит невозможно. Или ты для этой работы порекомендуешь мне кого-нибудь другого?

Казалось, его медвежьеподобный хозяин оскорблен.

— Для Григорий Берман нет ничего невозможного. — Тревожно оглянувшись вокруг, он взял полную ложку варенья и, бросив его в чай, тщательно размешал. — Нельзя давать дворецкий увидеть, — тихим голосом объяснил он. — Это по-русски. Мистер Френч не поймет. Он будет шокирован.

Джэнсон закатил глаза. Бедный Григорий Берман: пленник своей домашней прислуги.

— Боюсь, у меня мало времени, — сказал он. Обреченно вздохнув, Берман встал и грузно затопал назад к компьютеру.

— Это оченьскучно, — пожаловался он тоном ребенка-переростка, которого отрывают от любимой игрушки и заставляют зубрить таблицу умножения.

Встав у него за спиной, Джэнсон с помощью своего трехдиапазонного устройства прямого доступа связался с банком «Монте-Верде».

Через пятнадцать минут Берман, вспотевший от напряжения, вдруг оторвался от экрана компьютера и оглянулся.

— Готово. — Он увидел устройство в руках Джэнсона. — Ты сейчас менять личный ключ?

Нажав на кнопку, Джэнсон именно это и сделал.

— Хвала господу! — Берман вскочил. — Иначе я сломаться и сделать плохой-плохой вещь — сегодня, завтра, через месяц, ночью во сне! Кто может сказать когда? Знать личный ключ доступа и не воспользоваться им лично... это все равно что...

Он подтянул брюки.

— Да, Григорий, — мягко оборвал его Джэнсон. — Я понял, что ты хотел сказать. Итак, говори, что нам удалось узнать о моем благотворителе?

— Это большая шутка, — улыбнулся Берман.

— Что ты хочешь сказать? — внезапно встрепенулся Джэнсон.

— Я проследил исходный счет. Очень трудно, даже с консервный нож. Потребовались одноразовые отмычки — открывая черные двери, я много напортил. Совсем как американская поп-песенка: «Чего я только не делал ради любви», da? — Не обращая внимания на недовольный взгляд Джэнсона, он промурлыкал несколько нот, после чего вернулся к делу. — Обратный асимметричный алгоритм. Программа копается, охотится на рисунок, находит сигнал, захороненный в шум. Очень трудно...

— Григорий, друг мой, я не хочу выслушивать «Войну и мир». Пожалуйста, ближе к теме.

Берман обиженно пожал плечами.

— Мощная компьютерная программа делает цифровой эквивалент соревнований по триатлон, на уровне Олимпиада, без помощи восточногерманских стероидов — и все же определил исходный счет.

У Джэнсона участилось сердцебиение.

— Ты просто волшебник!

— Это все большая шутка, — повторил Берман.

— Что ты имеешь в виду?

Ухмылка Бермана стала еще шире.

— Человек, кто заплатил тебе убить Петер Новак? Это сам Петер Новак.

* * *

Прибыв в сопровождении небольшой свиты в учебный лагерь, Ахмад Табари ощутил огромное облегчение. Он давно понял, что путешествия на дальние расстояния редко проходят без осложнений. Несмотря на то что Халиф провел несколько часов в медитирующем трансе, дорога показалась ему очень долгой и утомительной. Сначала он добрался по воздуху до Азмара в Эритрее. Здесь никто не ждал главу Фронта освобождения Кагамы. Затем на скоростном катере он проплыл вдоль побережья Красного моря и высадился на севере Судана, в Нубийской пустыне. Через несколько часов после высадки суданские проводники провезли его по длинной ухабистой дороге через пустыню до лагеря на границе с Эритреей. Теперь Мекка находилась всего в нескольких сотнях километров к северу, Медина — чуть дальше. Халифу было мучительно больно сознавать, что он находится как никогда близко к святым местам, однако не мог пройти там, где ступала нога Пророка — да будет благословенно его имя, — когда Он был на земле. Разумеется, Халиф, как всегда, безропотно принимал волю Аллаха, черпая силы в сознании справедливости своего дела. Несмотря на последние неудачи в провинции Кенна, он оставался предводителем борьбы против порочного влияния Запада, против жестокости и грабежей нового мирового порядка, который Запад считал «естественным». Ахмад Табари молил Бога о том, чтобы каждый его шаг, каждое решение приближали тот день, когда его родина вольется в умма, мир ислама, и он станет халифом не только по прозвищу.

Радушно принятый в лагере гладколицыми подростками и седобородыми старейшинами, Халиф сразу же ощутил могучую силу своих собратьев по вере. Растрескавшаяся серая земля очень сильно отличалась от пышной тропической растительности его родины, однако братья из пустыни обладали верностью, рвением и ненавистью к иноверцам, которые его последователям на Ануре давались с большим трудом. Пусть земля была голой и пустынной, но она цвела справедливостью дела Всевышнего. Собравшиеся в пустыне предводители вели войны у себя дома, в Чечне, Казахстане, Алжире, на Филиппинах. Но они прекрасно понимали, что на самом деле эти войны лишь мелкие стычки в одной великой битве. Вот почему Халиф не сомневался, что ему помогут, как помогали уже не раз в прошлом. Если на то будет господня воля, они, действуя вместе, добьются, что когда-нибудь вся земля будет принадлежать Аллаху.

Первым делом Халиф позволил своим радушным хозяевам показать ему учебный лагерь и выразил надлежащее восхищение. Разумеется, он уже слышал о нем. Все предводители всемирного братства борьбы за правое дело знали про этот университет террора. Здесь, при попустительстве властей Хартума, члены тайного братства могли осваивать методы ведения новой войны. В бункерах, высеченных в скалах, стояли компьютеры, в памяти которых хранились чертежи электростанций, нефтеперерабатывающих заводов, аэропортов, железнодорожных узлов, военных объектов в десятках стран. Каждый день специалисты-компьютерщики искали в Интернете секреты, которые Запад так беспечно предал всеобщей огласке. Здесь на модели американского города можно было изучать тактику уличных боев: как блокировать дороги и брать штурмом здания. Здесь также можно было научиться терпеливому искусству наблюдения, методам физического устранения видных людей, узнать сто способов изготовления взрывчатки из материалов, свободно продающихся в любом американском хозяйственном магазине. Переходя от одного подразделения к другому, Халиф улыбался своей лишенной юмора улыбкой. Его встречали как дорогого гостя — так, как, должно быть, встречали президента Судана, тайно приезжавшего в лагерь. И хозяева, и гость не сомневались в том, что ему суждено править своей родиной. Это был лишь вопрос времени.

Естественно, Халиф очень устал. Но у него не было времени отдыхать. Вечерний намаз окончился. Настал черед важных встреч.

Хозяева и гость прошли в шатер и уселись на низкие подушки, уложенные на застеленный коврами пол. Им принесли чай в простых глиняных пиалах. Беседа была учтивой, однако обсуждались исключительно отвлеченные темы. Всем было известно то чрезвычайно сложное положение, в котором очутился Халиф: его недавние поразительные успехи и то, что теперь отряды ФОКа подвергались непрекращающимся атакам со стороны правительственных войск республики Анура. Борцы за правое дело потерпели несколько унизительных поражений. И поражения будут следовать и дальше — если ФОК не получит дополнительную помощь. Непрерывные попытки кагамцев заручиться содействием Посредника не приносили желаемых результатов. Посредник не только отказался обеспечить необходимую поддержку, но и дал недвусмысленно понять, что не одобряет проповедуемую Халифом жажду отмщения! О, коварство неверных! А затем все дальнейшие попытки связаться с Посредником, убедить его в непреклонной воле Халифа добиться справедливости стали оставаться без ответа. Просто необъяснимая тайна! Вот почему кагамский лидер прибыл сюда.

Наконец послышался шум двигателя военного вертолета, стены шатра задрожали в воздушных завихрениях, поднятых лопастями. Руководители учебного центра, переглянувшись, посмотрели на своего кагамского гостя.

Это прилетел тот, кого они ждали. Человек, которого они называли Аль-Мусташаром, Советником.

Полковник Ибрагим Магхур был видным политическим деятелем, и его связи с повстанцами, обучавшимися в подобных лагерях, держались в строгой тайне. В конце концов, он являлся одним из высших руководителей ливийской разведки, а Триполи официально открестился от прямых связей с террористами. В то же время многие влиятельные деятели режима по-прежнему сочувствовали своим братьям в борьбе с западным империализмом и всеми силами старались им помочь. Одним из них был полковник Ибрагим Магхур. Во время своих тайных посещений он знакомил руководство учебных лагерей со сведениями, полученными ливийской разведкой. Полковник указывал точное местонахождение врага и даже предлагал готовые планы действий. Он доставал ценные топографические карты и подробные снимки со спутников, дававшие борцам за свободу стратегическое преимущество. И разумеется, Магхур снабжал повстанцев стрелковым оружием и боеприпасами. В отличие от большинства членов коррумпированной и одряхлевшей правящей элиты Ливии, он действительно верил в правоту своего дела. Он направлял повстанцев к кровавым целям в прошлом, он будет делать это и дальше.

Сойдя с вертолета, полковник Магхур попал в миниатюрную искусственную пылевую бурю. Он поклонился вождям исламского джихада, вышедшим ему навстречу.

Встретившись взглядом с Ахмадом Табари, он еще раз поклонился и протянул руку.

Его проницательные глаза наполнились уважением.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, — сказал он.

— Пророк улыбнулся, сведя нас вместе, — ответил Табари.

— Ваши военные успехи поразительны, просто блестящи — достойны упоминания в учебниках, — продолжал полковник. — А я увлекаюсь историей.

— И я увлекаюсь историей, — сказал предводитель кагамских повстанцев. Его смуглое лицо в сумерках вечерней пустыни казалось черным как сажа. — В своих исследованиях я пришел к выводу, что быстро завоеванные территории могут быть быстро отвоеваны назад. А что узнали вы?

— Я понял, что историю творят великие люди. А то, что мне известно о вас, указывает, что вы как раз такой человек — недаром вас прозвали Халифом.

— Пророк щедро раздает свои дары, — заметил кагамец, не склонный к проявлению излишней скромности.

— Однако у великих людей великие враги, — сказал сотрудник ливийской разведки. — Вы должны быть осторожны. Вы должны быть очень острожны. Вы угрожаете тем, кто не остановится ни перед чем, чтобы вас уничтожить.

— Излишняя осторожность может искалечить человека, — возразил Табари.

— Вы совершенно правы, — согласился ливиец. — Такие великие люди, как вы, не обращают внимания на подобные мелочи. Сама ваша храбрость является лучшим свидетельством вашего величия, гарантией справедливости вашего дела, которое в конечном счете обязательно увенчается успехом. Вашему халифату быть. Однако все будет зависеть от правильного расчета времени и выбора целей. — Посмотрев на сосредоточенные лица пятерых крупнейших вождей исламского джихада, полковник снова перевел взгляд на предводителя Фронта освобождения Кагамы. — Пойдемте, — сказал он. — Халиф, давайте поработаем вместе. Вдвоем, только вы и я.

— Совет Аль-Мусташара будет бесценным сокровищем, — сказал Ахмаду Табари один из руководителей лагеря. — Ступай с ним.

Порыв прохладного ветра принялся трепать длинные одежды Халифа.

— Смею вас заверить, что ваши нынешние неудачи носят временный характер, — тихо произнес ливийский полковник. — Я много чем смогу вам помочь, как и наши друзья из Исламской республики Мансур. Скоро, очень скоро ваша борьба поплыветвперед.

— И в чем же она поплывет? — задумчиво усмехнувшись, спросил островитянин воина пустыни.

— С этим проблем не будет, — совершенно серьезно ответил Ибрагим Магхур. — В крови. В крови неверных.

— В крови неверных, — повторил Халиф.

Эти слова наполнили его сердце надеждой и радостью.

* * *

— Черт побери, как ты мог сморозить такую глупость? — возмущенно спросил Джэнсон.

— Перекрестные ссылки цифровых сообщений, — ответил Берман, яростно размешивая варенье в чае. — Исходные коды подделать невозможно.

— Высказывайся яснее.

— Шестнадцать миллионов долларов приходит со счета на имя Петер Новак.

— Как? Откуда?

— Откуда я сказал. Амстердам. Международный банк Нидерландов. Где штаб-квартира Фонд Свободы?

— В Амстердаме.

— Так что удивления нет.

— Ты хочешь сказать, что Петер Новак, находясь в заточении в подземелье на Ануре, дает разрешение на перевод шестнадцати миллионов долларов на мой закрытый счет? Какой в этом смысл?

— Может быть, дал разрешение заранее. Заранее можно. Потом не можно.

— Григорий, пожалуйста, без шуток. Это же безумие!

— Я только говорю тебе исходный счет.

— А мог ли кто-нибудь получить доступ к счету Петера Новака, каким-то образом завладеть средствами фонда?

Русский пожал плечами.

— Исходный счет только говорит мне его хозяин. Может быть разные условия доступа. Это я сказать отсюда не могу. Эта информация не течет от модем к модем. Все необходимый документ находится в банковский учреждение. Банк в Амстердам выполняет распоряжения владельца счет. Префикс счет говорит о связи с Фонд Свободы. Бумаги в банке, бумаги в штаб-квартира.

Слово «бумаги» Берман произнес с отвращением, которое питал ко всем старым инструментам финансовой политики, договорам, условиям и соглашениям, не сводившимся к последовательностям нолей и единиц.

— Это же бессмыслица какая-то!

— Это есть доллары!-весело воскликнул Берман. — Если кто-то переводит шестнадцать миллионов доллар на счет Григорий, Григорий не смотреть в зубы дареный конь. — Он развел руками. — Жалко, но больше я сказать не могу.

Неужели Петера Новака предал кто-то из ближайшего окружения, тот, кому он безоговорочно верил? Если так, то кто? Высокопоставленный сотрудник его организации? Быть может, сама Марта Ланг? Казалось, она говорила о своем шефе с искренней любовью и уважением. Но что это доказывает, кроме того, что она может быть хорошей актрисой? Сейчас не вызывало сомнений только одно: тот, кто предал Новака, занимал высокое положение и пользовался его безграничным доверием. А это значит — речь идет о мастере обмана, виртуозе в требующем терпения искусстве коварства, перевоплощений и умения ждать. Но чего он добивается?

— Ты пойдем со мной, — сказал Берман. — Я показывать тебе мой дом.

Обхватив Джэнсона за плечо, он провел его вверх по лестнице, по величественным коридорам на просторную, светлую кухню. Берман прижал палец к губам.

— Мистер Френч не хотеть нас на кухне. Но русские знают, что сердце дома есть кухня.

Он шагнул мимо сверкающей мойки из нержавеющей стали к огромному окну, выходящему на красивый ухоженный розарий. За садом начинался Риджент-Парк.

— Только посмотри — две тысячи четыреста акров в центре Лондон, совсем как мой личный двор. — Взяв сифон с мойки, Берман поднес его ко рту наподобие микрофона. — Кто-то оставил лепешки под дождем, — густым русским басом пропел он. — Я больше не смогу их есть...

Он привлек Джэнсона к себе, приглашая спеть дуэтом. Берман выразительно отставил руку, подражая оперным певцам.

Послышался звон разбитого стекла, и Берман, громко ахнув, обмяк и сполз на пол.

На тыльной стороне его руки появилась едва заметная красная дырочка. На белой рубашке чернело второе отверстие, обрамленное тонкой розовой каемкой.

— О боже! — воскликнул Джэнсон. Время остановилось.

Джэнсон посмотрел на оглушенного Бермана, застывшего на полу кухни, а затем выглянул в окно. Снаружи не было ничего необычного. Вечернее солнце ласкало ухоженные розовые кусты, выставившие маленькие алые и белые бутоны над плотными сгустками листвы. На синем небе кое-где белела дымка облаков.

Это было невозможно, и тем не менее это произошло. Джэнсон лихорадочно пытался найти объяснение случившемуся. Послышались шаги дворецкого, привлеченного его криком. Войдя на кухню, дворецкий первым делом убрал обмякшее тело Бермана от проема окна, уложив его вдоль стены. Абсолютно правильный поступок. Затем он также выглянул из окна, сжимая в руке пистолет «П-7» армейского образца. Дилетант выстрелил бы наугад, для порядка, но дворецкий так не сделал. Он увидел то же самое, что увидел Джэнсон; они переглянулись, и Джэнсон понял, что дворецкий также в полной растерянности. Прошло всего несколько секунд, и оба отступили в коридор, подальше от окна. Распростертый на полу Берман издавал хриплые булькающие звуки; дыхание с шумом вырывалось из пробитого легкого. Он поднес руку к ране на груди.

— Мать твою! — сдавленно выругался он по-английски и тотчас же повторил по-русски: — Tvoyu mat!

Русский с невиданным спокойствием ощупал входное отверстие; пальцы его нетронутой правой руки дрожали от напряжения. Он искал пулю; наконец, шумно глотая воздух, он выдернул из груди смятый комок свинца и латуни.

— Слушайте, — сказал Джэнсон, обращаясь к дворецкому, — я понимаю, что вы потрясены, но вы должны сохранять выдержку и спокойствие, мистер...

— Мистер Туэйт. Я пятнадцать лет прослужил в силах специального назначения Ее Величества. Преступник не проник на охраняемую территорию, в этом мы оба согласны. Нам нужно искать что-то другое.

— Значит, SAS Ее Величества?

— Быть может, мистер Берман человек со странностями, но он далеко не дурак. У такого обязательно есть враги. Мы постарались подготовиться к любым неожиданностям. Но эта пуля прилетела из ниоткуда. Я теряюсь в догадках.

Как такое могло произойти?

Мозг Джэнсона, очистившись, наполнился эллиптическими кривыми и прямыми углами. Жуткая кровавая сцена, свидетелем которой он только что стал, растворилась, уступив место геометрическим чертежам.

Надо обработать всю доступную информацию. Джэнсон совместил точку попадания пули в вытянутую руку Бермана с входным отверстием в груди. Угол приблизительно тридцать пять градусов от горизонтали. Однако под таким углом в ближайших окрестностях ничего не было.

Следовательно, выстрел был сделан издалека.

Такое предположение подтверждалось смятой пулей, извлеченной Берманом из своей груди. Выстрел был сделан с большого расстояния, и пуля была уже на излете. Если бы стреляли с расстояния сто ярдов, пуля бы прошила тело Бермана насквозь, и появилось бы выходное отверстие. Размер пули и характер деформации — это определяющая информация.

Нагнувшись, Джэнсон поднял пулю. Из чего она была выпущена? Вес шесть или семь граммов, в латунной оболочке. Пуля проникла в тело Бермана приблизительно на два дюйма; если бы она попала в голову, рана оказалась бы смертельной.

Впрочем, и так весьма вероятен смертельный исход от внутреннего кровоизлияния в легкое. Какой энергией обладала пуля в конечной точке своей траектории? Сто футо-фунтов? Двести?

Вследствие силы сопротивления воздуха энергия убывала не в линейной зависимости от расстояния. Чем больше скорость, тем выше сила сопротивления воздуха, так что соотношение нелинейное. Для решения системы уравнений, связывающих скорость и расстояние, необходимо вычислять первую производную и учитывать постоянную Рейнольдса — подобные задачи Демарест решал в уме, возможно, Берман тоже смог бы это сделать, — но Джэнсону пришлось полагаться в основном на опыт и интуицию. Он прикинул, что пуля пролетела около тысячи двухсот ярдов, то есть приблизительно две трети мили.

Джэнсон мысленно представил себе крыши окружающих зданий — остроконечные коньки Ганноверской террасы, скругленный купол центральной лондонской мечети... и минарет, высокую стройную башенку с небольшим балкончиком наверху, с которого муэдзин созывал правоверных на молитву. Не имеющий собственной ценности, минарет, скорее всего, не охраняется; опытный профессионал смог бы без труда проникнуть в него. Если грубые выкладки Джэнсона верны, именно это и произошло.

Дьявольская задумка. Снайпер затаился на балконе минарета, откуда ему открывался весь Бертуик-хауз, и стал ждать, когда его жертва появится в окне. У него было достаточно времени, чтобы рассчитать углы возвышения и траекторию пули. Но много ли тех, кто сможет сделать подобный выстрел? Пара русских. Норвежский стрелок, одержавший первенство на международных соревнованиях, состоявшихся в прошлом году в Москве. Два-три израильских снайпера с винтовками «галил» калибра 7,62 мм. Горстка американцев.

Снайпер высочайшего класса, к тому же обладающий бесконечной выдержкой. Ему приходилось иметь дело с непредсказуемыми величинами: при стрельбе на дальние дистанции даже неожиданный слабый порыв ветра может отклонить пулю на несколько футов от цели. Жертва может внезапно изменить свое положение: в данном случае Берман поднял руку послетого, как был сделан выстрел. Снайпер должен быть готов ко всему. И ему требуется больше терпения, чем его жертве.

Однако кому предназначалась пуля?

Дворецкий Туэйт предположил, что стреляли в его хозяина, Бермана. Что было естественно. Однако полагаться на это было бы опасно. Джэнсон вспомнил, что русский обхватил его за плечо, привлекая к себе. Пуля, попавшая в Бермана, пролетела в пятнадцати дюймах от головы Джэнсона.

Пятнадцать дюймов. На дистанции в две трети мили — разброс неконтролируемый. Поразила ли пуля цель или выстрел оказался промахом — все равно точность невероятная. И все же разумнее было предположить, что на самом деле стреляли в Джэнсона. В данной ситуации он был единственным новым фактором.

Вдалеке послышалась сирена кареты «Скорой помощи», вызванной Туэйтом. Вдруг Джэнсон ощутил, как его тянут за брючину, — распростертый на полу Берман пытался привлечь к себе внимание.

— Джэнсон... — с трудом произнес он так, как будто рот у него был полон воды.

Его дородное лицо стало мертвенно-бледным. Тонкая струйка крови, вытекшая из уголка рта, струилась по подбородку. Воздух с сипом вырывался из раны в груди, и Берман постарался зажать ее здоровой рукой. Подняв окровавленную левую руку, он вытянул трясущийся указательный палец.

— Скажи мне честно: рубашка от «Тернбилл энд Ассер» испорчена безнадежно?

Вместо обычного смешка у него вырвался булькающий клекот. По крайней мере одно легкое было наполнено кровью и должно было с минуты на минуту отказать.

— Ее лучшие дни остались в прошлом, — тихо подтвердил Джэнсон, внезапно ощутив прилив чувств к этому беззаботному, эксцентричному вундеркинду.

— Найди того сукина сына, кто это сделал, — сказал Берман. — Khorosho?

— Khorosho, — хрипло произнес Джэнсон.

Глава шестнадцатая

Отведя Джэнсона в сторону, Туэйт тихо сказал:

— Кем бы вы ни были, мистер Джэнсон, мистер Берман, несомненно, вам доверял, в противном случае он бы не пригласил вас к себе домой. Но теперь я вынужден попросить вас уйти отсюда. — Кривая усмешка. — Всего хорошего.

Пройдя по дубовому паркету мимо французских гобеленов XVIII века, повешенных на стены богатой наследницей несколько десятилетий назад, Джэнсон покинул особняк через черный вход. Спустя несколько минут, перепрыгнув через чугунную ограду, он оказался в восточной части Риджент-Парка.

«Две тысячи четыреста акров в центре Лондона, совсем как мой двор», — сказал Берман.

Безопасно ли здесь?

Никаких гарантий не было — но только здесь он и мог искать спасение. Снайпер наверху минарета без труда сможет взять на мушку каждого, покидающего Бертуик-хауз через любой другой выход. С другой стороны, даже со своего высокого насеста он не увидит большую часть парка.

К тому же Джэнсону эти места были прекрасноизвестны; учась в Кембридже, он частенько приезжал в Лондон к своему другу, жившему неподалеку от Мерилебона. Вдвоем они подолгу гуляли по обширному зеленому массиву, втрое превосходящему размером нью-йоркский Центральный парк. Почти отовсюду открывался вид на неоклассическое величие Ганноверской террасы, с ее архитектурой в георгианском стиле, мягким кремовым цветом стен, белыми и голубыми фризами, украшающими архитрав. Но парк был своеобразным замкнутым мирком. Водоемы кишели лебедями и странной водоплавающей птицей, привезенной издалека; кое-где они были одеты в бетонные берега, но в основном вода плескалась у песчаных берегов, заросших тростником. На асфальтовых дорожках голуби спорили с лебедями за хлебные крошки. Вдалеке темнела зеленая стена остриженного самшита. На маленькой деревянной будке висел красный спасательный круг.

Джэнсон всегда находил успокоение в этом обширном пространстве деревьев и травы, спортивных площадок и теннисных кортов. В южной части парка извивался амебой гребной пруд, сужающийся до тоненького ручейка, обсаженного цветочными клумбами, протекающего под Йоркским мостиком. В Центральном кругу были разбиты сады королевы Марии, обнесенные тонкой изгородью, гордостью которых были экзотические растения и редкие птицы: убежище для пугливых животных и одиноких, ранимых людей. Риджент-Парк, наследие королевского архитектора Джона Нэша, представлял собой Аркадию, увиденную глазами англичанина, — чудесный островок в центре огромного города, одновременно дикий и тщательно ухоженный.

Джэнсон бежал к гребному пруду, мимо зарослей деревьев, пытаясь собраться с мыслями и разобраться в случившемся. Но даже на бегу он внимательно следил за тем, что его окружало. Нервы у него были натянуты до предела. Безопасно ли здесь?Имеет ли он дело с единственным снайпером? Маловероятно. При такой доскональной подготовке обязательно должны быть стрелки прикрытия, следящие за другими сторонами особняка, другими выходами. Можно не сомневаться, наружный периметр Бертуик-хауза, как и говорил Туэйт, надежно охраняется. Но от таких метких стрелков, способных поразить цель с большого расстояния, защититься практически невозможно.

Но если поблизости от особняка есть и другие снайперы, то где они?

И ктоони?

Вторжение кровавой жестокости в эту обитель мира и спокойствия показалось Джэнсону кощунством. Замедлив бег, он посмотрел на развесистую иву впереди, окунувшую свои ветви в пруд. Такому дереву наверняка не меньше сотни лет; вполне вероятно, что его взгляд останавливался на нем, когда он гулял по парку двадцать пять лет назад. Оно пережило падения правительств лейбористов и консерваторов. На его памяти были и Ллойд-Джордж, и Маргарет Тэтчер, блицкриг и продовольственные карточки, эпоха страха и эпоха бьющей через край самоуверенности.

Джэнсон приблизился к дереву, и вдруг на темном стволе появился грубый белый скол. Послышался мягкий шлепок: свинец ударился о сморщенную кору.

Еще один выстрел, и снова промах; пуля опять пролетела в каких-то дюймах. Зловещая точность неавтоматической снайперской винтовки.

На бегу Джэнсон обернулся, но так ничего и не увидел. Единственным звуком был глухой удар пули о ствол дерева; шума взрыва пороховых газов в стволе винтовки слышно не было. По всей видимости, стрелок использовал глушитель. Однако даже в этом случае пуля, вылетающая из ствола со сверхзвуковой скоростью, издала бы звук — необязательно подозрительный, но все же заметный; напоминающий щелчок бича. Джэнсону был слишком хорошо знаком такой звук. И из того, что он его не услышал, следовало кое-что еще: выстрел опять был сделан с большого расстояния. Если до снайпера больше трехсот ярдов, звук выстрела затеряется в шелесте листвы и общем шумовом фоне парка. Вывод: за ним охотится чрезвычайно опытный стрелок.

Или целая командастрелков.

Где безопасное место? Сказать это невозможно. По спине Джэнсона поползли мурашки страха.

В паре футов перед ним над дорожкой взметнулся фонтанчик земли. Еще один промах. Выстрел был сделан с очень большого расстояния и в двигающийся объект: одно то, что пуля отклонилась меньше чем на десять ярдов, свидетельствовало о необычайном мастерстве снайпера. Что не могло не вселять ужас.

Постоянно находиться в движении:в окружении невидимых охотников единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы сделаться как можно более неуловимой мишенью. Но одного движения недостаточно. Он должен бежать рывками, в противном случае опытный снайпер без труда сможет рассчитать «опережение». Это одно из простейших упражнений, которое выполняют даже начинающие: стрельба по цели, движущейся с постоянной скоростью в одном направлении. Достаточно сопоставить расстояние и скорость цели и сместить линию прицеливания на несколько градусов в нужную сторону, выстрелив туда, где цель окажется в тот момент, когда до нее долетит пуля, а не туда, где она находилась в момент выстрела.

Но еще более существенно то, как движется цель относительно снайпера. Одно дело — поперечные перемещения. Но движения, приближающие или удаляющие цель от снайпера, практически не сказываются на прицеливании: пуля все равно попадет куда нужно.

Джэнсон еще не установил, сколько снайперов охотится за ним, не определил, где находятся их позиции. Поэтому он не знал, какие перемещения являются поперечными, а какие нет. Правила окружения и ведения продольного огня по цели требовали расположения снайперов на одной линии; таким образом они могут не беспокоиться насчет «перелетов» и не бояться поразить друг друга или случайных прохожих.

Снайперы — где они? Последние два выстрела были сделаны с юго-запада. Поблизости в той стороне ничего нет, но на расстоянии нескольких сотен ярдов темнеет дубовая роща.

Джэнсон побежал, озираясь по сторонам. Спокойствие окружающего парка было чем-то нереальным. Здесь было немноголюдно, но все же ему то и дело встречались прохожие.

Вот бредет молодой парень, покачиваясь в такт того, что звучит в наушниках его магнитофона. Вот молодая женщина с коляской разговаривает с другой женщиной, судя по всему, с близкой подругой. До Джэнсона доносились отдаленные крики детворы в лодках, плещущихся на огороженной мелководной части пруда. И разумеется, повсюду среди дубов, белых ив и берез гуляли влюбленные парочки, погруженные в собственный мир. А он пребывал в своем обособленном мирке. Они находились рядом, в блаженном неведении относительно происходящего. Но что может здесь случиться?

В этом заключалась гениальность операции. Стрельба была практически бесшумной. Едва уловимые удары пуль о стволы деревьев, землю или воду могли показаться подозрительными только тому, кто заранее настроился их услышать.

Риджент-Парк — зеленый островок спокойствия — был превращен в зону убийства, и никто об этом не догадывался.

Кроме, разумеется, предполагаемой жертвы.

Где спасение? Этот вопрос непрестанно звучал в сознании Джэнсона, звучал с пронзительной, настойчивой требовательностью.

У него было единственное преимущество действия над ответным действием: ему одному был известен его следующий шаг; преследователям приходилось откликаться на его движения. Но если им удастся ограничить его свободу маневра, заставить действовать в рамках строгих ограничений, и это преимущество будет потеряно.

Джэнсон метался из стороны в сторону вдоль линии, по его оценкам, перпендикулярной оси размещения снайперов.

— Разминаетесь? — насмешливо заметил пожилой мужчина с ровной седой челкой, остриженной на манер цезаря. — У вас неплохо получается. Еще немного, и вас пригласят в «Манчестер Юнайтед»!

Подобные шутки предназначаются тем, кто производит впечатление ненормальных. Но разве можно было объяснить странные, резкие движения Джэнсона, стремительные броски вправо и влево, казалось бы, неподвластные никакому закону, совершенно бессмысленные? Это выписывала свою сложную кривую огромная бескрылая колибри.

Сделав внезапный рывок, Джэнсон смешался с толпой прохожих, направляющихся к Йоркскому мосту. Его манила открытая эстрада: она защитит от снайперов.

Джэнсон побежал по берегу гребного пруда мимо пожилой женщины, кормившей хлебными крошками ненасытных голубей. Он ворвался в самую их гущу, и стая птиц взмыла в воздух подобно взорвавшемуся пернатому облаку. Один голубь, судорожно захлопав крыльями прямо перед Джэнсоном, вдруг камнем рухнул на землю к его ногам. По расплывающемуся красному пятну на груди птицы он понял, что в нее попала пуля, предназначавшаяся для него.

И до сих пор никто так ничего и не заметил. Для всех, кроме Джэнсона, это был обычный погожий день в парке.

На уровне талии его вдруг обсыпал дождь щепок: еще одна пуля, отскочив от деревянного ограждения мостика, плюхнулась в воду. Стрелок был мастер своего дела; он практически без промедления наводил винтовку на цель.

Джэнсон совершил ошибку, бросившись к Йоркскому мосту, — доказательством тому были два последних выстрела. Это означало, что он, двигаясь относительно тех, кто покушался на его жизнь, сместился на какое-то расстояние, не изменив угол. Теперь невидимым снайперам стало проще делать поправку на его бег. Но в этом тоже есть ценная информация: необходимо ею воспользоваться, если он хочет прожить еще минуту.

Джэнсон обежал теннисный корт, обнесенный сеткой, и увидел перед собой восьмиугольный бельведер из прессованной древесины, обработанной так, чтобы выглядеть старой. Это был шанс, но сопряженный с большим риском: на месте снайпера Джэнсон предусмотрел бы возможность того, что его жертва постарается укрыться за бельведером, и заранее взял бы его на прицел. Поэтому бежать напрямую нельзя. Джэнсон побежал в сторону от бельведера, вроде бы удаляясь от него, но вдруг резко развернулся и бросился назад, вихляя и подпрыгивая. Оказавшись за бельведером, он перешел на шаг, потому что стена заслоняла его от рощи, где засели на деревьях снайперы.

Фонтанчик земли взлетел в ярде от его левой ноги.

Невозможно!

Нет, возможно. Джэнсон чуть не поплатился за то, что позволил себе помечтать — предположил, что все снайперы находятся на дубах в роще за гребным прудом. Такое предположение вытекало из здравого смысла; профессиональные снайперы предпочитают, чтобы солнце светило в спину, отчасти потому, что так легче целиться, но в первую очередь для того, чтобы избежать бликов от оптических прицелов. Фонтанчик земли говорил о том, что последняя пуля прилетела приблизительно оттуда, откуда прилетели все остальные. Однако высокий бельведер загораживал Джэнсона от стрелков, засевших на деревьях. С упавшим сердцем он осмотрелся вокруг.

Далеко, оченьдалеко: ажурная сталь башенного крана, взметнувшаяся ввысь на высоту двадцати— или тридцатиэтажного здания на строительной площадке у Россмор-роуд. Расстояние до крана приблизительно две трети мили.

Господи! Неужели такое осуществимо?

Линия прицеливания прямая; из идеально пристрелянной винтовки с прекрасным оптическим прицелом первоклассный снайпер сможет сделать точный выстрел.

Джэнсон поспешно вернулся назад к бельведеру. Он понимал, это лишь временная передышка; теперь всем снайперам известно, где именно он прячется. Чем дольше он будет здесь находиться, тем более скоординированным и эффективным станет огонь, когда он попытается покинуть укрытие. Снайперы спокойно дождутся, когда их жертва появится на виду. Но им даже необязательно ждать. Они могут вызвать по рации подкрепление — пригласить «гуляку», как на профессиональном жаргоне именуется помощник, изображающий из себя простого прохожего. Гуляка в твидовом пиджаке с обычным пистолетом, оснащенным глушителем, спокойно расправится с жертвой, спрячет оружие и продолжит прогулку, не привлекая к себе внимания. Нет, кажущаяся безопасность укрытия обманчива. Каждое мгновение, проведенное за бельведером, увеличивает риск. С каждым мгновением надежды на успешное бегство становятся призрачнее.

Думай! Вгруди Джэнсона вскипело что-то сродни раздражению: черт побери, ему надоело быть мишенью! Заботясь о своей безопасности в данный момент, он ухудшает свои шансы на будущее. Неподвижность — это смерть. Джэнсон не собирался умереть, прячась за бельведером, дожидаясь, когда его подстрелят с земли или с воздуха.

Дичь должна превратиться в охотника, жертва должна стать хищником или умереть, пытаясь это сделать; иного выбора нет.

Факты: он имеет дело с мастерами своего дела. Но они расположились так, что их мастерство подвергается серьезному испытанию. Все выстрелы сделаны с большого расстояния, и каким бы метким ни был снайпер, тут начинают вмешиваться десятки неуправляемых факторов — внезапный порыв ветра, веточка, случайно оказавшаяся на пути пули, способны изменить ее траекторию. На больших расстояниях даже подобные мелочи приобретают решающее значение. К тому же снайперы не могут палить без оглядки: несомненно, они заботятся о том, чтобы не зацепить случайного прохожего. Скорее всего, Бермана приняли за сообщника Джэнсона; таким образом, его возможная смерть не принималась в расчет или даже, наоборот, считалась желательной для успеха задания.

Вопрос: почему снайперы разместились на таком удалении? Больше всего Джэнсона выводило из себя то, что он не видел своих преследователей. Они старались держаться от него подальше. Но почему?

Потому что они — или те, кто поставил перед ними задачу, — стараются избежать лишнего риска. Потому что они его боятся.

Боже милосердный! Вот оно что. Другого объяснения быть не может. Несомненно, снайперы получили приказ любой ценой избегать прямого контакта. Цель непредсказуема и может быть очень опасна. Его необходимо уничтожить издали.

Неизбежно заключение, кажущееся парадоксальным: интуитивная тактика спасения, заключающаяся в том, чтобы как можно больше увеличить расстояние до преследователей, является в корне ошибочной.

Он должен сблизиться с врагом, шагнуть навстречу.Возможно ли осуществить это и остаться в живых ?

У Центрального круга, вымощенной камнем дорожки, окружающей сад королевы Марии, грузная женщина в джинсовой юбке объясняла маленькой девочке, как пользоваться биноклем. У нее было бледное с красными пятнами на щеках лицо; наверняка в юности кавалеры называли ее «английской розой», но с возрастом румянец стал грубым и отталкивающим.

— Вот видишь ту, с синими крылышками? Это синичка.

Девочка, на вид лет семи, неумело поднесла к глазам бинокль. Это был отличный оптический прибор, судя по виду, 10x50: должно быть, женщина, подобно многим англичанам, являлась страстной любительницей птиц. Сейчас она горела желанием приобщить своего ребенка к чудесам пернатого мира.

— Мамочка, я ничегошенькине вижу, — захныкала девочка.

Мать склонилась к ней на своих колонноподобных ногах и свела окуляры вместе.

— Попробуй теперь.

— Мамочка, а где птичка?

Сейчас в дело вмешался еще один фактор, увеличивающий относительную безопасность Джэнсона: поднялся ветер, шелестящий листвой деревьев. Опытный снайпер относится к ветру очень осторожно, особенно к тому, который дует резкими неравномерными порывами. Боковой ветер может очень сильно изменить траекторию пули. Стреляя в ветреную погоду, необходимо учитывать поправки на ветер. Скорость ветра оценивается по правилу большого пальца: ветер скоростью четыре мили в час ощущается лицом; при скорости ветра от пяти до восьми миль в час листья деревьев находятся в непрерывном движении; когда скорость ветра увеличивается до двенадцати миль в час, начинают качаться небольшие деревья. Кроме того, необходимо учитывать угол, под которым дует ветер. Ветер, дующий строго перпендикулярно к линии выстрела, является большой редкостью; как правило, приходится иметь дело с ветром, направление которого относительно траектории пули меняется. И еще при стрельбе на большие расстояния ветер рядом с целью может быть не таким, как тот, что ощущает стрелок. Произвести необходимые расчеты до того, как ветер успеет измениться, практически невозможно. Поэтому точность стрельбы неизбежно снижается. Так что если у снайперов будет выбор — а сейчас он у них был, — они будут ждать, когда ветер утихнет.

С гулко колотящимся сердцем Джэнсон приблизился к матери и дочери. Чувствуя окружающий его ореол смерти, он полагался исключительно на профессиональное честолюбие снайперов: такие мастера своего дела гордятся своей точностью; задеть случайного прохожего для них будет свидетельством недопустимого дилетантства. К тому же ветер все не утихал.

— Прошу прощения, мадам, — обратился Джэнсон к женщине. — Я не мог бы одолжить у вас бинокль?

Он подмигнул девочке.

Та сразу же залилась слезами.

— Нет, мамочка! — пронзительно вскрикнула она. — Это мой бинокль, мой, мой!

— Ну всего на одну минутку?! — снова улыбнулся Джэнсон, сглатывая подкативший к горлу клубок отчаяния.

Мозг неумолимо отсчитывал секунды.

— Не плачь, моя куколка, — сказала мать, вытирая слезы с побагровевшего лица дочери. — Мамочка купит тебе леденец. Очень вкусный! — Она повернулась к Джэнсону. — Виола очень застенчивая, — холодно проговорила она. — Видите, как вы ее напугали?

— Вы меня извините...

— Так что, пожалуйста,оставьте нас в покое.

— А если я вам скажу, что это вопрос жизни и смерти? — Джэнсон изобразил то, что, как он надеялся, должно было быть обворожительной улыбкой.

— О господи, вы, янки, считаете, что вам принадлежит весь мир, черт побери. Разве я не ясно выразилась?

Прошло слишком много времени. И ветер утих. Джэнсон мысленно отчетливо представил себе снайпера, которого он не видел. Спрятавшегося в листве, усевшегося на толстой ветке или в люльке на выдвижной телескопической штанге, установленной на массивной опоре, чтобы избежать случайных колебаний. Но, где бы он ни затаился, главной маскировкой снайпера была его неподвижность.

Жуткая пустота сознания стрелка была знакома Джэнсону не понаслышке. Он сам прошел курс интенсивной подготовки в лагере Литтл-Крик, а затем применял полученные знания на практике. Он по целым дням лежал на стрельбище, опустив «ремингтон-700» на два мешка с песком, выжидая, когда мелькнувшая в оптическом прицеле тень сообщит о появлении цели. А в наушниках звучал голос Демареста, наставительный, ругающий, подбадривающий: «Джэнсон, ты должен сначала ее почувствовать, и лишь затем увидеть. Положись на свои чувства. Расслабься до предела».

Как Джэнсон удивлялся, когда, следуя советам Демареста, делал выстрел и попадал в цель. Разумеется, он не достиг мастерства тех, кто сейчас охотился за ним, и все же у него получалось весьма неплохо, потому что так было нужно. А сейчас, оказавшись по другую сторону прицела, он почувствовал, как напряглись его нервы.

Джэнсон знал, что видят его враги. Он знал, что они думают.

Для высококлассного снайпера весь мир сводится к кружку, видимому в оптический прицел, и положению перекрещивающихся нитей относительно мечущейся цели. У него в руках «ремингтон-700», «галил» калибра 7,62 мм или М40А1. Он застыл неподвижно, щека словно приклеилась к прикладу; винтовка превратилась в продолжение его тела. Он делает глубокий вдох и полностью выдыхает воздух, затем делает еще вдох и замирает на середине выдоха. Лазерный дальномер точно определяет расстояние до цели; настройка прицела компенсирует крутизну траектории. Перекрестие замирает на темном прямоугольнике торса жертвы. Медленный выдох, указательный палец ласкает спусковой крючок...

Джэнсон резко опустился, присев на корточки рядом с плачущей девочкой.

— Эй, — ласково произнес он, — все будет хорошо.

— Мы вас не любим, — ответила девочка.

Лично его? Вообще американцев? Кто может проникнуть в мысли семилетнего ребенка?

Осторожно взяв бинокль, Джэнсон снял с плеч девочки ремешок и быстро пошел прочь.

— Мамочка! — что-то среднее между криком и завыванием.

— Черт возьми, чтовы делаете? — заливаясь краской, взорвалась мать.

Джэнсон, сжимая бинокль, бросился к деревянной эстраде, до которой было ярдов двести. Поскольку его положение постоянно менялось, снайперам приходилось непрерывно корректировать наводку на цель. Женщина побежала за ним, тяжело дыша, но настроенная решительно. Оставив ребенка, она грузно топала, сжимая в руке вынутый из сумочки баллончик.

Баллончик с перцем. Женщина приближалась к Джэнсону, и ее лицо исказилось от ярости. Мэри Поппинс, подхватившая коровье бешенство.

— Будьте вы прокляты! — крикнула она. — Будьте вы прокляты! Прокляты!

В Англии полно таких женщин, засунувших могучие ляжки в резиновые сапоги, спрятавших справочники по птицам в бездонные сумки. Они неизменно собирают бусы, едят грибной суп и пахнут жареными тостами.

Обернувшись, Джэнсон увидел, как женщина надвигается на него, держа баллончик в вытянутой руке. Злорадно усмехаясь, она приготовилась брызнуть ему в лицо ядовитой суспензией capasicum oleoresin.

Послышался странный хлопок, и через долю секунды баллончик взорвался, выпуская бурое облачко перца.

Женщина опешила от неожиданности: ей ни разу не приходилось сталкиваться с тем, что происходит, когда пуля попадает в резервуар, в котором находится сжатый газ. Ветерок погнал облачко прямо на нее.

— Наверное, заводской брак, — пожал плечами Джэнсон.

Обливаясь слезами, женщина развернулась на плоских подошвах и побежала прочь, отплевываясь и откашливаясь. Ее дыхание превратилось в хриплый скрежет. Добежав до пруда, она окунула лицо в воду, надеясь обрести спасение от обжигающей рези в глазах.

Шлеп.Пуля ударила в деревянную стену эстрады. Пока что это был самый точный выстрел. Снайперы, использующие высокоточные неавтоматические винтовки, вынуждены расплачиваться за это медленным темпом стрельбы. Упав на землю, Джэнсон перекатился под эстраду, перед которой были расставлены для вечернего концерта пластмассовые кресла.

Решетчатая деревянная стенка не защитит его от пуль, но целиться в него теперь стало значительно сложнее. Джэнсон выиграл какое-то время, а именно это ему и было нужно сейчас в первую очередь.

Он настроил бинокль, наводя его на разные точки, следя за тем, чтобы объектив не блеснул в лучах клонящегося к закату солнца.

Ему захотелось выругаться от отчаяния. Солнце освещало кабину башенного крана, превращая его в горящую спичку; над деревьями сверкали ослепительные гало.

Деревья, деревья. Дубы, березы, каштаны, рябины. Искривленные ветви, неровные кроны. Как же их много — сотня, а то и две. Какое из них самое высокое и с самой густой кроной? Быстро окинув взглядом море зелени, Джэнсон выбрал несколько подходящих кандидатов и, настроив бинокль на максимальное увеличение, приступил к внимательному изучению подозрительных деревьев.

Листья. Тоненькие веточки. Толстые ветви. И...

Движение. Волосы у него на затылке встали дыбом.

По деревьям прошелся легкий ветерок: естественно, началось движение. Трепетала листва, покачивались тонкие ветки. Однако Джэнсон положился на интуицию, и вскоре мозг нашел рациональное объяснение тому, за что зацепилось подсознание. Шевелящаяся ветвь была толстой, слишком толстой, чтобы на нее повлиял порыв ветра. Но она двигалась — почему? Потому что на нее надавил своим весом какой-то зверек, резвящаяся белка? Или человек?

Еще одно объяснение: потому что это вовсе не ветка.

Глядя против света, было очень трудно разобрать детали; несмотря на то что Джэнсон тщательно настроил бинокль, изображение оставалось нечетким. Он попытался наложить на него различные мысленные образы — старый трюк, которому учил своих «дьяволов» Демарест. Ветка, с листьями? Возможно, но малоубедительно. А может быть, это винтовка, замаскированная под ветку? Джэнсон совместил мысленную картину со зрительным образом, и вдруг все маленькие неувязки встали на свои места. Эффект целостности.

Ветвь кажется такой неестественно прямой потому, что на самом деле это ствол винтовки. К ней привязаны веточки с листьями. Черное пятно на самом кончике — это не залепленное смолой дупло, а дуло.

В пятистах ярдах от Джэнсона человек смотрел на него в оптический прицел, полный решимости расправиться со своей жертвой.

«Я иду к тебе, — подумал Джэнсон. — Ты не заметишь, как я окажусь совсем рядом».

Мимо эстрады в направлении спортивной площадки проходила футбольная команда, и Джэнсон мгновенно влился в ее ряды, зная, что с большого расстояния выделить его среди высоких, атлетически сложенных мужчин будет очень непросто.

Пруд сузился до ручейка; футболисты поднялись на мостик, переходя на другую сторону, а Джэнсон скатился в воду. Заметили ли это движение снайперы? С высокой степенью вероятности, не заметили. Выпустив воздух из легких, Джэнсон поплыл сквозь толщу мутной, бурлящей воды, стараясь держаться у самого дна. Если его обман удался, прицелы снайперов по-прежнему следят за спортсменами. Оптическое устройство с большим разрешением обязательно имеет очень маленькое поле зрения; невозможно продолжать наблюдать за футболистами и при этом не терять из виду остальное пространство. Но как скоро стрелки поймут, что их жертвы больше нет в толпе спортсменов?

Подплыв к южному берегу, Джэнсон подтянулся на руках на бетонный парапет и бросился к ближайшей березовой роще. Даже если ему и удалось обмануть своих преследователей, передышка будет временной, — малейшая ошибка снова бросит его в их зловещие силки. Это была самая густо заросшая часть Риджент-Парка, и Джэнсон мысленно представил себе учения на лесистых склонах Тон Док-Киня.

Изучив деревья с расстояния, он выбрал из них самое высокое. Теперь ему предстояло сопоставить «мелкомасштабную карту с крупномасштабным планом», привязать увиденное издалека с тем, что было сейчас у него под ногами.

В этот час парк начинал пустеть. В этом были свои плюсы и минусы, но ему требовалось обратить всефакторы в преимущества: другого выбора не было. На повестке дня оптимизм, усиленный силой воли. Трезвая оценка ситуации может привести к пораженческому настроению и параличу, еще больше увеличив вероятность рокового исхода.

Джэнсон стремительно перебежал к одному из деревьев, затем метнулся к другому. У него засосало под ложечкой. Удается ли ему двигаться достаточно бесшумно? Достаточно незаметно?

Если интуиция его не подвела, сейчас он находился прямо под тем деревом, на котором затаился один из снайперов.

Меткая стрельба требует высочайшей сосредоточенности. А для этого, в свою очередь, необходимо полностью отключиться от окружающей обстановки — Джэнсон знал это по •собственному опыту. Тоннельное зрение — это не только крошечный пятачок, видимый в оптический прицел, но и предельная фокусировка сознания. И сейчас Джэнсон собирался воспользоваться как раз этим.

Команда футболистов, пройдя по мосту, направилась к кирпичному зданию Риджент-Колледжа. Если бы Джэнсон был одним из снайперов, у него возникли бы подозрения, так как спортсмены рассредоточились, и теперь было видно, что жертвы среди них нет. Вполне вероятно, снайперы решат, что ей удалось каким-то образом спрятаться в здании. Такая перспектива их не очень-то обеспокоила бы; им достаточно будет только ждать, и рано или поздно жертва все равно покинет укрытие.

Снайперы будут внимательно исследовать каждый квадратный ярд парка. Но посмотреть себе под ноги никто не догадается. К тому же у снайперов наверняка есть координатор, дающий им указания по рации. А это еще больше снизит восприимчивость к окружающим звукам. Так что определенные преимущества у Джэнсона все же были.

Он полез вверх на дерево, стараясь двигаться совершенно бесшумно. Продвижение было медленным, но неумолимым. Забравшись на высоту десять футов, Джэнсон застыл, пораженный увиденным. Не только винтовка снайпера была искусно замаскирована: все гнездо в ветвях, где он устроился, было муляжом. Надо признать, очень правдоподобно сработанным — работа мадам Тюссо, переключившейся на деревья, — но все же вблизи Джэнсон различил, что в действительности это было творение рук человеческих, закрепленное на стволе с помощью металлических хомутов, стальных тросов, колец и болтов, выкрашенных в желтовато-зеленый цвет. Подобное снаряжение вряд ли имелось в распоряжении какого-либо частного лица, да и государственные ведомства, которые могли бы похвастаться таким оснащением, можно было по пальцам пересчитать. И одним из них был Отдел консульских операций.

Схватившись за хомуты, Джэнсон резким движением выдернул центральный болт; освобожденный стальной трос заскользил, и гнездо снайпера лишилось точки опоры.

Послышалось сдавленное ругательство, и все искусственное сооружение, ломая ветви, рухнуло на землю.

Наконец Джэнсон увидел перед собой распростертое тело снайпера. Он оказался щуплым юношей — несомненно, юным дарованием. Падение его оглушило. Аккуратно спрыгнув на землю, Джэнсон поставил ногу на снайпера, вырывая у него винтовку.

— Проклятье!

Едва слышный шепот, высокие нотки — голос юноши.

Джэнсон держал в руках винтовку с длинным сорокадюймовым стволом, оружие, не приспособленное для ближнего боя. Модифицированная М40А1, неавтоматическая снайперская винтовка, изготавливаемая в учебном центре морской пехоты в Квантико лучшими оружейниками.

— Роли поменялись, — тихо промолвил Джэнсон. Нагнувшись, он дернул за воротник рубашку снайпера, обнажая микрофон. Юноша лежал ничком, все еще не в силах прийти в себя. Джэнсон увидел короткие, жесткие волосы, тонкие ноги и руки: далеко не образчик мужской силы. Ощупав тело снайпера, он достал у него из-за пояса небольшой пистолет «беретта томкэт» 32-го калибра.

— Убери от меня свои вонючие руки! — прошипел снайпер и, перекатившись на спину, бросил на Джэнсона взгляд, полный испепеляющей злобы.

— Боже, — непроизвольно воскликнул Джэнсон, — так ты...

— Что?

Вызывающий взгляд.

Джэнсон молча покачал головой. Снайпер подался назад, и Джэнсон навалился на него всем своим весом, прижимая его к земле. Они снова встретились взглядами.

Снайпер был стройным, ловким, на удивление сильным — для женщины.

Глава семнадцатая

Словно дикое животное, она снова бросилась на Джэнсона, отчаянно пытаясь вырвать у него из руки «беретту». Проворно отступив назад, Джэнсон многозначительно двинул большим пальцем рычажок предохранителя.

Женщина перевела взгляд на пистолет.

— Джэнсон, ты проиграл, — сказала она. — На этот раз ты имеешь дело не с канцелярскими крысами. Видишь, о тебе так заботятся, что направили сюда лучших.

В ее голосе звучали едва заметные гнусавые нотки глубинки Новой Англии. Хотя женщина старалась говорить как можно спокойнее, ей не удавалось скрыть напряжение.

Но кому предназначается эта бравада — ему или ей самой? Она пытается смутить своего противника или подхлестывает собственное мужество?

Джэнсон мило улыбнулся.

— Ну а теперь позволь мне сделать тебе весьма разумное предложение: или ты выкладываешь все, что знаешь, или я тебя убью.

Она презрительно фыркнула.

— Ты думаешь, перед тобой твой сорок седьмой номер? И не мечтай, старик.

— О чем это ты?

— Я буду твоим сорок седьмым номером. — Увидев, что он молчит, женщина добавила: — Ты прикончил сорок шесть человек, так? Я имею в виду санкционированные убийства при исполнении задания.

Джэнсон похолодел. Эта цифра — которой он никогда не гордился и которая в последнее время доставляла ему все больше душевных мук — была верной. И она была известна очень немногим.

— Так, давай все по очереди, — сказал Джэнсон. — Кто ты?

— А ты как думаешь? — ответила снайпер.

— Я не шучу. — Джэнсон вдавил ей в грудь ствол винтовки.

Женщина закашляла.

— Я оттуда, откуда и ты — откуда былты.

— Кон-Оп, — высказал догадку Джэнсон.

— В самую точку.

Он поднял винтовку. Больше трех футов длиной, почти пятнадцать фунтов весом, это было слишком громоздкое и неудобное оружие, если снайперу требовалось сменить позицию.

— Значит, ты член отряда «Лямбда», группы снайперов.

Женщина кивнула.

— А «Лямбда» всегда выполняет поставленную перед ней задачу.

Она говорила правду. И это означало только одно: надежды на спасение нет. Руководство Отдела консульских операций отдало приказ элитному отряду снайперов: директива на убийство. Цель должна быть уничтожена любыми средствами.

Снайперская винтовка была в своем роде произведением искусства. В магазине имелось пять патронов. Открыв затвор, Джэнсон достал патрон из патронника и тихо присвистнул.

Тайна раскрыта. Это был «шепот-458», патрон производства компании «ССК индастриз» с тяжелой пулей «винчестер магнум» весом шестьсот гран, обладающей очень большой энергией. Такие пули медленно теряют скорость и сохраняют убойную силу даже при стрельбе на дистанции больше мили. Однако главным достоинством патрона было то, что пуля покидала ствол с дозвуковой скоростью. Это позволяло избежать достаточно громкого хлопка, раздающегося в момент перехода пулей звукового барьера, с которым не мог справиться глушитель. Уменьшенный пороховой заряд также существенно ослаблял звук выстрела. Отсюда и название: «шепот». Выстрел не слышен на расстоянии уже нескольких ярдов.

— Ладно, красавица, — сказал Джэнсон, помимо воли восхищенный спокойствием и выдержкой женщины. — Мне нужно знать местонахождение твоих друзей. И не пытайся меня надуть.

Быстрым умелым движением он отделил от винтовки магазин и забросил ее в переплетенную крону, где она застряла, снова превратившись в одну ветвь из многих. Проводив винтовку взглядом, Джэнсон направил «беретту» в голову женщине-снайперу.

Та только молча сверкнула глазами. Джэнсон бесстрастно выдержал ее взгляд, показывая, что, если понадобится, он без колебаний ее убьет. Ведь только по чистой случайности она не убила его.

— Кроме меня, есть еще один парень, — наконец промолвила женщина.

Джэнсон окинул ее оценивающим взглядом. Сейчас она была его противником, однако при удачном раскладе он может использовать ее в своих целях, в качестве живого щита и источника информации. Ведь ей известно, где заняли свои позиции остальные снайперы.

Но нельзя забывать, что она запросто может попытаться его обмануть.

Джэнсон кулаком с зажатым пистолетом с силой ударил женщину по голове.

— Милочка, давай не будем начинать наше знакомство со лжи, — ласково произнес он. — С моей точки зрения, ты просто убийца. Ты едва не подстрелила меня, создав при этом угрозу для жизни совершенно посторонних людей.

— Не говори чушь, — протянула женщина. — Я постоянно учитывала погрешность выстрела. Круг радиусом четыре фута с центром в твоем торсе. Ни одна моя пуля не вылетела из эллипса рассеивания; при каждом нажатии на спусковой крючок в зоне поражения никого не было. Кроме тебя, разумеется.

Ее слова соответствовали тому, что наблюдал Джэнсон: возможно, сейчас она говорила правду. Но добиться такой точности при стрельбе с расстояния больше пятисот ярдов мог только снайпер высочайшего класса. Феномен.

— Ладно. Размещение вдоль оси. Ставить второго стрелка ближе пятидесяти ярдов к тебе — это ненужная расточительность. Но мне известно, что в окрестностях скрываются по крайней мере еще трое. Не считая того, кто устроился на башенном кране... Плюс еще минимум двое сидят на деревьях.

— Как скажешь.

— Я восхищаюсь твоей выдержкой, — сказал Джэнсон. — Но раз от живой мне от тебя нет никакой пользы, я не могу позволить себе роскошь оставить тебя в живых.

Взведя пистолет, он обвил указательным пальцем спусковой крючок, проверяя легкость усилия нажатия.

— Ну хорошо, хорошо, — поспешно выпалила женщина. — Договорились.

Она согласилась чересчур быстро.

— Забудь о том, что я говорил, крошка. Веры к тебе у меня все равно нет. — Снова сняв пистолет с предохранителя, он положил палец на закаленную сталь спускового крючка. — Ты готова проститься с жизнью?

— Нет, подожди, — остановила его женщина. Последние следы бравады исчезли. — Я скажу тебе все, что ты захочешь узнать. Если я солгу, ты всегда сможешь меня убить.

— Игра моя, и я устанавливаю правила. Ты указываешь мне местонахождение ближайшего снайпера. Мы к нему подходим. Если ты меня обманула, ты умрешь. Если снайпер сменил позицию, не поставив в известность остальных, — тем хуже для тебя. Ты умрешь. Если ты попытаешься меня выдать, ты умрешь. Помни, мне известны все правила и порядки. Наверное, половину из них я сам написал.

Женщина неуверенно поднялась с земли.

— Ну хорошо. Твоя игра, ты устанавливаешь правила. Во-первых, ты должен знать, что мы работаем в одиночку — требования маскировки исключают напарников, поэтому каждый сам наблюдает за целью. Далее, один из наших устроился на крыше Ганноверской террасы.

Джэнсон быстро взглянул на величественный особняк в неоклассическом стиле, возвышающийся над парком, в котором живут многие величайшие люди Англии. Бело-голубой фриз над архитравом. Белые колонны и кремовые стены. Снайпер должен был разместиться за балюстрадой. Правда ли это? Нет, новая ложь. В этом случае он бы уже давно был трупом.

— Куколка, пошевели мозгами, — сказал Джэнсон. — Снайпер на балюстраде уже давно пристрелил бы меня. К тому же его бы заметили рабочие, ремонтирующие крышу Камберлендской террасы. Вы думали о том, чтобы занять эту позицию, но потом отказались от нее. — Он снова с силой ударил ее по голове, и женщина отлетела на пару шагов. — Это второе предупреждение. На третий раз я тебя убью.

Женщина уронила голову.

— Нельзя винить девушку за попытку, — тихо прошептала она.

— У вас есть кто-нибудь на Парк-роуд?

Мгновение паузы. Женщина догадалась, что ему все известно; отпираться бессмысленно.

— Эренхальт сидит на балконе минарета, — подтвердила она.

Джэнсон кивнул.

— А кто слева от тебя?

— Возьми мой дальномер, — предложила женщина. — Если не веришь, можешь сам убедиться. Стрелок Б занимает позицию в трехстах ярдах к северо-западу. — Она указала на невысокое кирпичное строение, в котором размещалось связное оборудование. — Он на крыше. Высота маленькая: вот почему он до сих пор не смог сделать ни одного приличного выстрела. Но если ты попытаешься покинуть сад через Юбилейные ворота, можешь считать себя покойником. Наши дежурят на Бейкер-стрит, Глостер-стрит и Йорк-Террас-уэй. Гуляки с «глоками». Два снайпера держат под прицелом весь Риджент-Канал. Еще один сидит на крыше Риджент-Колледжа. Мы надеялись, что ты попытаешься там укрыться. Все наши с двухсот ярдов попадают в «яблочко» — то есть в голову.

«Мы надеялись, что ты попытаешься там укрыться». Джэнсон едва не сделал это.

Он мысленно представил себе все перечисленные точки: это было похоже на правду. Он сам предложил бы что-нибудь в таком же духе.

Крепко зажав в одной руке пистолет, Джэнсон взял у женщины ее оптический дальномер «Сваровский 12x50» и осмотрел окрестности. Железобетонный сарай, упомянутый снайпером, был именно тем строением, которое люди видят, но не замечают. Хорошая позиция. Действительно ли там кто-то есть? С того места, откуда смотрел Джэнсон, здание было почти полностью скрыто густыми кронами; выглядывала лишь полоска бетона. Снайпер? Поставив максимальное разрешение, Джэнсон навел дальномер и увидел — что-то. Перчатку? Часть ботинка? Определить с такого расстояния было невозможно.

— Ты пойдешь со мной, — резко произнес Джэнсон, хватая женщину за руку.

Чем дольше будет тянуться пауза, тем больше будут беспокоиться снайперы: если они придут к выводу, что жертва вышла из-под обстрела, они сменят свои позиции, что полностью переменит правила игры.

— Понимаю, — сказала женщина. — Ты хочешь повторить то, что было в лагере группировки «Хамас» в Сирии, недалеко от Каэль-Гиты. Взял в заложники одного часового, заставил его выдать местонахождение второго, процесс повторялся, и меньше чем за двадцать минут весь внешний периметр охраны был снят.

— Черт побери, с кем ты говорила? — воскликнул опешивший Джэнсон.

Даже в его организации мало кому были известны подробности той операции.

— О, ты удивишься, узнав, как много мне про тебя известно, — усмехнулась женщина.

Джэнсон пошел по дорожке, таща ее за собой. Женщина умышленно старалась производить как можно больше шума.

— Шагай бесшумно, — предостерегающе произнес Джэнсон. — А то я начну думать, что ты не хочешь мне помочь.

И тотчас же она стала следить за тем, куда поставить ногу, избегая листьев и веточек. Ее научили передвигаться бесшумно; такую подготовку проходит каждый снайпер.

По мере их приближения к краю Риджент-Парка шум транспорта становился громче и усиливался запах выхлопных газов. Это было самое сердце Лондона; зеленый оазис, созданный почти два столетия назад, любовно оберегался с тех пор. Неужели тщательно подстриженной траве суждено обагриться кровью Джэнсона?

Они подошли к железобетонному сараю, и Джэнсон приложил пальцы к губам.

— Ни звука, — шепнул он, показывая зажатую в руке «беретту».

Пригнувшись, Джэнсон знаком приказал женщине последовать его примеру. Теперь ему был виден неподвижно застывший снайпер, устроившийся на крыше приземистого кирпичного строения, положивший цевье винтовки на левую руку. Ни один настоящий стрелок не опирает ствол ни на какую подставку; это может изменить внутренние колебания стали и повлиять на выстрел. Снайпер являл собой картину полной сосредоточенности. Он смотрел в оптический прицел, используя локоть левой руки в качестве оси поворота, позволявшей ему менять поле наблюдения. Плечи находились на одном уровне, приклад винтовки упирался в плечо. Цевье было зажато между большим и указательным пальцами левой руки, его вес лежал на ладони. Идеальная поза.

— Виктор! — вдруг крикнула женщина.

Вздрогнув, стрелок резко обернулся и выстрелил не целясь. Джэнсон отскочил в сторону, увлекая женщину за собой. Затем, сделав молниеносный кувырок, он очутился у стены сарая и выдернул винтовку из рук снайпера. Пока тот торопливо пытался достать из-за пояса пистолет, Джэнсон обрушил винтовку ему на голову, словно тяжелую биту. Повалившись вперед, снайпер снова застыл неподвижно, но теперь он уже был без сознания.

Распрямленной пружиной женщина бросилась на Джэнсона. Ей была нужна «беретта» — это в корне изменило бы расклад. В последнюю долю секунды Джэнсон увернулся от ее вытянутых рук. Но женщина, схватив его за полы мокрого пиджака, попыталась воткнуть колено ему в пах. Защищаясь, Джэнсон отпрянул в сторону, а женщина ударила его по запястью, и выбитый пистолет взлетел в воздух.

Оба отступили друг от друга.

Женщина приняла классическую боевую стойку: левая рука впереди, согнутая в локте, на пути возможного удара. Лезвие ножа, оцарапав кожу, соскользнет с кости; все главные мышцы, артерии и сухожилия находятся внутри, под надежной защитой. Правая рука, сжимающая маленький нож, была вытянута вниз; нож был спрятан в ботинке, и Джэнсон даже не заметил, когда она успела его достать. Женщина знала свое дело; она была гораздо ловчее и проворнее его.

Ее поза ясно давала понять, что, если Джэнсон сделает выпад вперед, она рассечет ножом его руку. Эффективный прием, прямо из учебника.

Странно, но Джэнсон нашел некоторое облегчение в том, что женщина была хорошо обучена. Он мысленно прокрутил в голове хореографию ближайших десяти секунд, подготавливая ответ на ее возможные действия. Слабость женщины была в ее подготовке. Джэнсон знал, что она предпримет, потому что знал, чему ее учили. Он сам учил многих одним и тем же приемам. Но после двадцати пяти лет оперативной работы сам Джэнсон обладал значительно более богатым репертуаром движений, ощущений, рефлексов. И именно это решит исход дела.

— Мой папа всегда говорил мне: «Не бери нож туда, где стреляют», — усмехнулась женщина. — Но я его не послушалась. Нет ничего плохого в том, чтобы иметь в запасе дополнительное лезвие.

Она держала нож как смычок, свободно, но уверенно; очевидно, она умела им пользоваться.

Внезапно Джэнсон бросился вперед, хватая женщину за вытянутую левую руку; она, как он и предвидел, подняла нож, и Джэнсон что есть силы ударил ее по запястью. На расстоянии дюйма от ладони срединный нерв очень чувствителен; точный удар Джэнсона заставил правую руку женщины непроизвольно разжаться, выпуская нож.

Он подхватил нож — однако в это самое мгновение ее левая рука устремилась к его плечу. Сильный большой палец глубоко вонзился в трапецеидальную мышцу, задев проходящий под ней нерв и на мгновение парализовав правую руку Джэнсона. По всему плечу разлилась невыносимая боль. Женщина великолепно владела искусством рукопашного боя; молодость одержала верх над опытом. Джэнсон попытался ударить женщину в правое колено, надеясь причинить ей боль и вывести из равновесия. Она повалилась навзничь, а он сам, не удержавшись, упал на нее.

Джэнсон ощутил под собой жар вспотевшего тела, почувствовал, как напряглись ее мышцы. Женщина стала вырываться и извиваться, словно профессиональный борец. Своими мощными бедрами Джэнсон прижал ее ноги к земле, но ее руки успели наделать много бед. Он почувствовал, как женщина бьет его в бронхиальное сплетение, пучок нервов, идущих от плеча к шее. Джэнсон резко опустил локти вниз, пригвоздив ее руки к земле. Ему оставалось полагаться только на свой больший вес и грубую физическую силу.

Лицо женщины, в каких-то дюймах от его лица, исказилось от ярости и, казалось, злости на саму себя за то, что она позволила Джэнсону занять более выгодное положение.

Увидев, как заиграли мышцы у нее на шее, Джэнсон понял, что она собирается ударить его в нос головой, и надавил ей на лоб своим лбом. Ее дыхание обожгло ему лицо.

— А тебе ведь действительно очень хочется меня убить, правда? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на веселье. Это был не вопрос, а утверждение.

— Черт, нет, — язвительно ответила женщина. — С моей стороны это пока лишь прелюдия.

Собрав все силы, она попыталась сбросить с себя Джэнсона, и ему с трудом удалось удержаться на ней.

— И что тебе рассказали? Про меня?

Некоторое время она молча делала глубокие вдохи и выдохи, пытаясь отдышаться.

— Ты мерзавец, — наконец сказала женщина, — Ты предал все святое, что есть в жизни, ты убиваешь ради денег. Гнуснее этого ничего не бывает.

— Чушь собачья!

— Ты подлец, каких надо поискать. Обманул всех и вся. Продал свое ведомство, продал Родину. Из-за тебя погибли отличные ребята.

— Вот как? Тебе сказали, что я вдруг стал плохим?

— Ты сломался, мать твою, а может быть, ты изначально был куском дерьма. Это не имеет значения. Пока ты жив, под угрозой жизни многих хороших людей.

— И это все тебе рассказали?

— Это правда!— гневно бросила женщина.

Она снова попыталась вырваться, и ее тело словно забилось в судорогах.

— Дерьмо! — выругалась она. — Хорошо хоть у тебя изо рта не воняет. Мне надо радоваться хотя бы этому, да? И что у нас дальше в повестке дня? Ты меня убьешь, или дело ограничится одними обжиманиями?

— Не льсти себе, — возразил Джэнсон. — Такая крутая девчонка — и ты веришь всему, что тебе сказали? — Он поморщился. — Впрочем, не стыдись, я сам был таким же.

Они по-прежнему лежали, прижавшись друг к другу лбами, нос к носу, рот ко рту: неестественная и неуютная интимность борьбы не на жизнь, а на смерть.

Женщина прищурилась, и ее глаза превратились в узкие щелочки.

— У тебя есть другая версия? Я слушаю. Все равно большемне ничего не остается.

И тут же она предприняла еще одну судорожную попытку освободиться.

— Как тебе нравится такой рассказ? Меня подставили. Я прослужил в Кон-Оп больше двадцати лет. Слушай, похоже, ты обо мне хорошо наслышана. Задайся вопросом: неужели то, что тебе про меня рассказали, укладывается в общую картинку?

Женщина ответила не сразу.

— Дай мне что-либо конкретное, — наконец предложила она. — Если ты не такой, как про тебя говорят, докажи чем-нибудь, что ты говоришь правду. Понимаю, я не в том положении, чтобы задавать вопросы. Но мне просто хочется узнать.

Впервые женщина говорила без враждебности и издевки. Неужели в его голосе прозвучало что-то такое, что заставило ее задуматься, действительно ли он такой злодей, каким его представили?

Джэнсон глубоко вздохнул, вжимаясь грудью в ее грудь: опять странная, нежеланная интимная близость. Он ощутил, как женщина расслабилась.

— Ладно, — сказала она. — Слезай с меня. Я не буду драться, не попытаюсь бежать — все равно ты первый доберешься до пистолета. Я тебя внимательно слушаю.

Джэнсон убедился в том, что она полностью обмякла, после чего — критическое решение, мгновение доверия в разгаре смертельного поединка — в одном быстром движении скатился с нее. У него была определенная цель: «беретта», лежащая у ствола рябины. Схватив пистолет, он убрал его себе за пояс.

Женщина, пошатываясь, поднялась на ноги и холодно улыбнулась.

— Это у тебя в кармане пистолет или...

— Да, у меня в кармане пистолет, — оборвал ее Джэнсон. — Позволь мне сначала кое-что тебе сказать. Когда-то я был таким же, как ты. Оружием. Из которого целился и стрелял кто-то другой. Я тешил себя иллюзиями, что самостоятельно собираю информацию и принимаю решения. Но правда выглядела: я был оружием в чужих руках.

— На мой взгляд, пока что это одна словесная шелуха, — сказала женщина. — Не надо общих фраз, мне нужны конкретные подробности.

— Замечательно. — Джэнсон вздохнул, извлекая из памяти события далекого прошлого, — Стокгольм, попытка установить контакт...

Теперь он отчетливо видел перед собой этого парня. Неказистое, приплюснутое лицо, дряблые мышцы, осанка человека, проводящего все время за письменным столом. И страх, страх. Черные мешки под глазами, красноречивое свидетельство бессонных ночей и физического истощения. В оптический прицел Джэнсон отчетливо видел его лицо, искаженное в бесконечной тревоге. Объект наблюдения беззвучно шевелил губами — нелепый нервный тик. Почему он так напуган, если это не первый контакт? Джэнсону не раз доводилось видеть такие тайные встречи: люди занимались привычным делом, бросались в бездну, в двадцатый или тридцатый раз за год, с выражением отрешенности или скуки. Но лицо этого парня было другим — наполнено страхом и отвращением к самому себе. И когда этот швед наконец встретился с тем, кого ждал, с предполагаемым русским агентом, на его лице отразились не алчность или облегчение, а омерзение.

— Стокгольм, — повторила женщина. — Май 1983 года. На твоих глазах подозреваемый установил контакт с агентом КГБ, и ты его убрал. Для непрофессионального снайпера выстрел очень хороший: с крыши жилого здания до скамейки в парке, расположенной в двух кварталах.

— Уймись на минуту, — остановил ее Джэнсон. Ему начинала действовать на нервы ее осведомленность в этих вопросах — Хы повторила то, что я написал в своем отчете. Однако как я узнал, что этот человек предатель? Мне так сказали. Ну а агент КГБ? Я узнал его по фотографиям, но опять же эту информацию мне предоставили другие. А что, если она была ошибочной?

— Ты хочешь сказать, это был не агент КГБ?

— Нет, Сергей Кузьмин действительно был чекистом. Но того, с кем он встретился, заставили пойти на контакт с КГБ шантажом и запугиванием. Этот человек не собирался выдавать никаких секретов. Он хотел убедить Кузьмина, что не располагает никакой ценной информацией, что его должность в дипломатическом ведомстве слишком незначительная, чтобы он мог приносить какую-то пользу. Одним словом, он собирался просить агента КГБ, чтобы его оставили в покое.

— Откуда ты это узнал?

— Я разговаривал с его женой. Это не было предусмотрено моим заданием.

— Все это настолько туманно. Почему ты так уверен, что она сказала тебе правду?

— Уверен, и все, — пожал плечами Джэнсон. Перед опытным оперативником такой вопрос не возникает. — Если хочешь, назови это интуицией, отточенной опытом. Конечно, стопроцентной гарантии не дает — но все-таки достаточно точна.

— И почему ты не упомянул об этом в своем отчете?

— Потому что тем, кто разработал план операции, это было и так известно, — холодно ответил он. — Они замыслили другую игру. Две цели, и обе выполнены. Во-первых, предупредить всех остальных дипломатов, как дорого придется заплатить за контакт с врагом. Мне просто предстояло громко раструбить об этом.

— Ты сказал «две цели». Вторая?

— Молодой швед уже передал КГБ кое-какие материалы. Убив его, мы сделали вид, будто серьезно отнеслись к утечке информации. На самом деле это была деза. Но человеческая кровь придала ей достоверности, и аналитики КГБ на нее купились.

— То есть и здесь удача.

— Да, если мыслить узкими рамками. Кстати, Кузьмин после этого случая получил повышение. Ну а теперь прокрути-ка немного назад и поставь вопрос по-другому: а был ли в этом смысл? В этот раз нам удалось обмануть КГБ, но это частность. А глобальные последствия — были ли они? И самое главное, стоило ли это человеческой жизни? Если бы этот парень остался жить, у него были бы дети, быть может, внуки. Десятки рождественских вечеров в кругу семьи, отпуска на горнолыжном курорте... — Джэнсон умолк. — Извини. Я не хотел наводить тоску. Ты еще слишком молода, и тебе это все равно не понять. Я только хотел показать, что иногда полученный приказ сводится к сплетению лжи. Причем тот, кто непосредственно тебе его отдает, может сам не догадываться об этом. Надеюсь, именно так обстоит и сейчас.

— Господи, — тихо произнесла женщина. — Нет, я все понимаю. Понимаю. Ты хочешь сказать, тебе приказали убрать этого парня — не объяснив настоящих причин.

— Приказ убить того, кто придет на связь с Кузьминым, был частью большого обмана. И одним из тех, кого обманули, был я. То, что говорится в директиве, и ее истинная суть -это две разные вещи.

— Господи, у меня голова кружится почище, чем от твоих ударов.

— Я не собирался тебя запутывать. Я только хочу, чтобы ты задумалась.

— Все равно все сводится к одному, — сказала женщина, и в ее голосе прозвучала горечь. — Почему? Почемус тобой хотят расправиться?

— Ты думаешь, я сам не ломаю над этим голову?

— В Кон-Оп о тебе ходили легенды, особенно среди нас, молодых. Джэнсон, ты даже не догадываешься, не представляешь себе, каким это было ударом, когда нам сказали, что ты предатель! Не может же это быть пустой прихотью!

— Прихотью? Нет, что ты. Люди, как правило, лгут для того, чтобы спасти себя, по крайней мере, чтобы извлечь какую-то выгоду. Чтобы приписать себе чужие заслуги. Или, наоборот, чтобы свалить на другого свою вину. Бывает, им везет, а они выдают результат за дело рук своих. Но ложь такого рода меня не волнует. Я говорю о «благородной лжи». Лжи, распространяемой из высших побуждений. Когда незначительных людей приносят в жертву высшей цели. — Он говорил с горечью. — Эти лгуны лгут во имя величайшего добра — или того, что они провозглашают величайшим добром.

— Ого! — Нахмурившись, женщина провела ладонью по лбу, словно пытаясь разобраться в собственных мыслях. — Я потеряла нить твоих рассуждений. Если тебя выставляют козлом отпущения, на то есть веские причины.

— Точнее, кто-то считает,что на то есть веские причины. И очень может статься, в будущем эти веские причины затронут кого-то другого из нас.

— Послушай, — сказала женщина. — Ты уже упоминал о своем послужном списке. Так получилось, мне он хорошо известен. Теперь я вижу, что ты был прав. Что-то тут не так. Или ты не был таким хорошим, каким тебя считали, или ты сейчас не такой плохой, как нам про тебя сказали.

Она шагнула к нему.

— Позволь задать тебе один вопрос. «Лямбда» согласовала свои действия с Уайт-холлом?

— У нас не было времени на бумажную волокиту. Англичане о нас не догадываются.

— Понятно, — сказал Джэнсон. — В таком случае, ты должна принять решение.

«Беретта» в его руке была направлена в землю.

— Но мы получили приказ...

— Разумеется, речь идет о моей жизни. Я лично заинтересован. Но и о твоей жизни тоже. Этот урок я усвоил с большим трудом.

Похоже, женщина была в смятении.

— Ладно, посмотри еще раз в дальномер. Стрелка "В" ты найдешь на высоком дереве у ворот Примроз-Хилл.

Джэнсон поднес к глазам дальномер, раздвигая им листву, слыша звучащие у него в голове слова Энгуса Филдинга. «Насколько ты уверен в своем правительстве?» Определенно, в этом была своя логика. Что, если именно на Кон-Оп, возможно, внедрившем своего человека в ближайшее окружение Петера Новака, и лежит вина в его убийстве? Не этим ли объясняется официальный отказ Соединенных Штатов принять прямое участие в операции по освобождению миротворца? Но, с другой стороны, в таком случае кто пытался подставить его, переведя на счет Джэнсона шестнадцать миллионов долларов? И если Кон-Оп или какое-то другое правительственное ведомство США подстроило гибель Новака, то с какой целью? С какой целью?Неужели Новак представлял для Америки настолько большую угрозу? Джэнсон понимал, что это ключ к загадке, — загадке, которую он должен решить не только для удовлетворения собственного чувства справедливости, но и просто чтобы остаться в живых.

Его размышления оборвал страшный удар по голове. Он отшатнулся, оглушенный, не понимающий, что произошло.

Это была женщина. У нее в руках был кусок арматуры, какую используют в железобетонных конструкциях. Один конец железного прута был мокрым от крови. Судя по всему, женщина выдернула его из кучи строительных материалов, сложенных у стены каменного сарая.

— Как сказала одна леди, каждый предмет может стать оружием, если взять его правильно.

Еще один удар, на этот раз в район уха. Железный прут встретился с головой с тошнотворным стуком металла о кость. Мир вокруг Джэнсона закружился.

— Меня предупредили о твоей изворотливой лжи, — прорычала женщина.

Перед глазами у Джэнсона все расплывалось, но выражение ее лица не вызывало сомнений: жгучая, неприкрытая ненависть.

Проклятье!В тот момент, когда его бдительность должна была находиться на пределе, он позволил усыпить себя лживым сочувствием. На самом деле снайперша просто выжидала удобного случая. Она обвела его вокруг пальца.

Джэнсон повалился на землю, чувствуя, как кровь стучит в висках паровым двигателем. Он протянул руку к «беретте», но было уже слишком поздно. Женщина убегала от него со всех ног.

Удар прутом арматуры вызвал легкое сотрясение мозга; пройдет несколько минут, прежде чем он сможет подняться с земли. К этому времени снайперши уже и след простынет. Он ее упустил — свой единственный козырь.

Джэнсон ощутил подкатывающую к горлу тошноту — и какую-то внутреннюю пустоту. Можно ли кому-нибудь верить? С кем ему приходится воевать?

На чьей он стороне?

Пока что на последний вопрос он мог ответить только так: он сам за себя. Может ли он рассчитывать на союзников? Заслужил ли он такое доверие? Эта снайперша уверена в его виновности; но как поступил бы на ее месте он сам?

Взглянув на часы, Джэнсон попытался встать и потерял сознание.

* * *

— Доложите обстановку.

— Все в порядке. Связь окончена.

Во Вьетнаме редко бывало тихо. Во всех районах боевых действий даже ночь не приносила отдыха от громких звуков и яркого света. Гулко гремели разрывы снарядов, шипели висящие на парашютах осветительные ракеты, озарявшие небо сотнями ослепительных огней. Рваные полосы трассирующих пуль, рев вертолетов, мигающие огоньки сопел реактивных двигателей. Вскоре все это теряет значение, становясь чем-то вроде гудения автомобильных клаксонов и гула двигателей в часы пик. В то же время Демарест учил слышать и видеть то, что выходило за рамки обычного фона.

Внимательно изучая местность в оптический прицел, Джэнсон наконец разглядел среди высокой болотной травы и пальм полянку с двумя хижинами. Перед одной из них был разведен костер, а рядом сидели на корточках два вьетнамца. Нет ли здесь какой-то ловушки? Три дня назад Мендес зацепился за растяжку сигнальной мины: мгновенно вспыхнула магниевая ракета, с громким шипением покачивающаяся в воздухе на маленьком парашюте, заливая все вокруг неестественным белым светом. Он не должен допустить повторения этой ошибки.

Джэнсон связался по радио с Демарестом, «Впереди по крайней мере два вьетконговца. В трехстах метрах. Жду указаний».

Жду указаний.

Жду указании.

В наушниках раздался треск электрических разрядов, затем послышался голос Демареста:

— Обращайся с содержимым бережно. Доставь этих двоих на поляну к северу, причем обращайся с ними так, будто это уотерфордский фарфор. Ни синяков, ни ссадин, ни царапин. Как ты думаешь, сможешь?

— Сэр, прошу прощения, не понял.

— Лейтенант, захвати их аккуратно. Ты не понимаешь по-английски? Если хочешь, могу повторить тебе то же самое еще на семи языках.

— Никак нет, сэр. Я все понял, сэр. Но только я не представляю себе, как можно...

— Джэнсон, ты найдешь способ.

— Сэр, ценю ваше доверие, но...

— Не надо лишних слов. Видишь ли, я знаю, что я нашел бы какой-нибудь способ. И, как я уже говорил, у меня есть такое чувство, что у нас с тобой много общего.

* * *

Он провел пальцем по земле: стриженый газон, не буйная растительность джунглей. С трудом раскрыв глаза, он увидел перед собой зеленые просторы Риджент-Парка. Он посмотрел на часы. Прошло две минуты. Только на то, чтобы прийти в себя, нужны огромные усилия, причем неудачи быть не может.

Все мысли, носившиеся у него в голове, потонули в одной, настойчивой: у него нет времени.

Несомненно, бреши в линии снайперов уже обнаружены, хотя бы по отсутствию радиосигналов. На помощь должна устремиться группа прикрытия. У него перед глазами все плыло, в голове звенела пульсирующая, колотящая боль. Преодолев линию препятствий сквозь заросли конусообразных тисов, он вышел на дорожку, ведущую к Ганноверским воротам.

У тротуара стояло черное такси, высаживавшее пожилую пару. Это были американцы, и они едва шевелились.

— Нет, — говорила одутловатая женщина, страдающая проблемами пищеварения, — на чай давать не надо. Это Англия. В Англии не дают на чай.

Броская красно-оранжевая помада, окаймляющая ее рот, подчеркивала вертикальные складки выше и ниже губ, выдающие возраст.

— Нет, дают, — проворчал муж. — Что ты об этом знаешь? Да ты ничегоне знаешь. Но у тебя всегда есть собственное мнение. — Он принялся беспомощно перебирать в бумажнике незнакомую валюту, с осторожностью и тщательностью археолога, разделяющего листы древнего папируса. — Сильвия; у тебя нет десятифунтовой бумажки?

Раскрыв портмоне, женщина принялась рыться в ней с выводящей из себя медлительностью.

Джэнсон терял терпение, следя за происходящим. Других такси поблизости не было.

— Эй, — не выдержав, обратился он к американцам. — Позвольте мне заплатить за вас.

Пожилая пара посмотрела на него с нескрываемым подозрением.

— Нет, честное слово, — продолжал Джэнсон. Он предпринимал огромные усилия, чтобы сфокусировать взгляд на американцах, но они то и дело расплывались у него перед глазами. — Мне это не в тягость. У меня сегодня хорошее настроение. Просто... просто давайте шевелиться.

Американцы переглянулись.

— Сильвия, этот человек говорит, что заплатит за такси...

— Я слышала, что он сказал, — раздраженно ответила женщина. — Поблагодари его и скажи, что мы можем заплатить за себя сами.

— Но в чем же дело? — спросил мужчина, недовольно выгибая тонкие губы.

— А дело в том, вылезайте из такси, и живее. Американцы выбрались на тротуар, недоуменно моргая.

Джэнсон скользнул в просторную машину, классическое черное такси, выпускаемое компанией «Манганез-Бронз Холдингз».

— Подождите! — вдруг окликнула его женщина. — Наши сумки! У меня там остались две сумки...

Она говорила медленно и обиженно.

Подобрав с пола два полиэтиленовых пакета с логотипом супермаркета «Марк и Спенсер», Джэнсон, открыв дверь, бросил их к ногам американки.

— Куда тебя, начальник? — спросил водитель. Посмотрев на Джэнсона в зеркало заднего обозрения, он поморщился. — Где это тебя так?

— Да это только с виду так страшно, — пробормотал Джэнсон.

— Слушай, ты смотри, не испачкай своим кларетом сиденья, — проворчал водитель.

Джэнсон протянул ему в окошко в стеклянной перегородке стофунтовую бумажку.

— Это совсем другое дело, — совершенно иным тоном произнес водитель. — Ты генерал — я рядовой, ты платишь деньги — я везу туда, куда ты скажешь.

Он громко засмеялся, радуясь своей шутке. Джэнсон назвал ему два места, куда нужно заехать.

— Хозяин — барин, — ухмыльнулся водитель.

В голове Джэнсона методично и размеренно работал паровой молот. Достав носовой платок, он повязал им голову, пытаясь остановить кровотечение.

— Ну теперь-то мы можем трогаться?

Джэнсон оглянулся — и у него на глазах заднее стекло вдруг покрылось паутинкой в левом нижнем углу, как раз рядом с его головой.

— Матерь божья! — выругался таксист.

— Давай газу! — крикнул Джэнсон, распластавшись на сиденье.

Но водитель и сам знал, что делать.

— Ну ты даешь, мать твою! — в сердцах промолвил он, и двигатель взревел на полных оборотах.

— А это поднимет тебе настроение? — спросил Джэнсон, протягивая в окошко еще одну стофунтовую бумажку.

— У меня никаких проблем больше не будет? — поинтересовался водитель, недоверчиво глядя на банкноту.

Выехав на Мэрилебон-роуд, такси влилось в поток быстро несущихся машин.

— Никаких, — мрачно пробурчал Джэнсон. — Доверься мне. Дальше будет одна спокойная прогулка по парку.

* * *

Она действительносмотрела на него. Это ему не показалось.

Обведя взглядом затянутый табачным дымом бар, Кацуо Ониси снова посмотрел на дюйм желтоватой пены, оставшейся на дне его кружки. При виде этой женщины у него захватило дух: длинные светлые волосы, дерзко вздернутый носик, многообещающая улыбка. Что она делает здесь одна?

— Кац, эта красотка у стойки правда строит тебе глазки? Значит, он не ошибся: даже его друг Декстер заметил одинокую блондинку.

Ониси улыбнулся.

— А чем ты удивлен? — самодовольно ухмыльнулся он. — Дамы узнают породистого жеребца с первого взгляда.

— Наверное, именно поэтому последние раз десять ты возвращался отсюда домой один, — заметил Декстер Филлмор, темнокожий очкарик, которому самому везло не больше.

Они дружили еще со времен учебы в Калифорнийском технологическом институте. Сейчас они никогда не говорили о работе — поскольку оба были связаны с государственной тайной, об этом не возникало и речи, — но во всем остальном, и в первую очередь в делах сердечных, у них не было тайн друг от друга.

— Я такой завидный жених, — постоянно жаловался Ониси. — Живу один, прилично зарабатываю. Женщины должны брать номер и становиться в очередь, чтобы со мной познакомиться.

— И какое же это будет число: иррациональное или мнимое? — насмешливо интересовался Филлмор.

Но теперь, похоже, Кацуо Ониси выпало действительное число.

Третий взгляд блондинки определенно был наполнен вожделением.

— Пора звать рефери, — сказал Ониси. — По-моему, перед нами настоящий нокаут.

— Ну же, ты всегда говорил, что главное — это личные качества девушки, — шутливо возразил Декстер. — Что может быть более поверхностным, чем судить о человеке, находящемся в противоположном конце зала?

— О, с личными качествами у нее все в порядке, — сказал Ониси. — Такое видно и невооруженным взглядом.

— Да, — улыбнулся его друг. — Готов поспорить, особенное впечатление на тебя произвели те качества, что выпирают из-под обтягивающего джемпера.

Но в это время женщина направилась прямо к друзьям, изящно держа в руке высокий стакан. Похоже, судьба явно решила сегодня улыбнуться Ониси.

— Здесь свободно? — спросила блондинка, указывая на пустой стул рядом с Кацуо. Сев за столик, она поставила свой коктейль рядом с его пивной кружкой и подала знак официантке, прося повторить. — Знаете, я обычно так никогда не поступаю, но сегодня я ждала своего бывшего дружка, у которого еще остались какие-то взгляды на мой счет, надеюсь, вы меня понимаете? Так вот, клянусь, бармен уже начал искоса на меня поглядывать. Понятия не имею, что ему от меня нужно?

— Теряюсь в догадках, — изобразил саму невинность Ониси. — Ну а куда запропастился ваш знакомый?

— Бывший знакомый, — поправила его блондинка. — Только что позвонил мне на сотовый, у него неотложная работа. Или что там еще. Впрочем, поверьте, я вовсе не мечтала с ним встретиться. Но, думаю, он перестанет мне звонить только тогда, когда обзаведется новой подружкой. — Посмотрев на Ониси, она обворожительно улыбнулась. — Или когда я заведу нового приятеля.

Допив пиво, Декстер Филлмор кашлянул.

— Я схожу за сигаретами. Вам ничего не нужно?

— Купи мне пачку «Кэмела», — попросил его Ониси.

Когда Филлмор ушел, блондинка, повернувшись к Кацуо, состроила гримасу.

— Вы курите «Кэмел»?

— А вы сигареты терпеть не можете?

— Дело не в этом. Но разве обязательно травиться той гадостью, что продается в автоматах? Вы когда-нибудь пробовали «Балканское собрание»? Вот это настоящиесигареты.

— Что?

Раскрыв сумочку, блондинка достала металлическую коробочку. В ней были аккуратно уложены черные с золотой полоской сигареты без фильтра.

— Только что с дипломатического приема, — сказала женщина, протягивая Ониси сигарету. — Попробуйте.

У нее в руке непонятно откуда материализовалась зажигалка.

«Какие у нее очаровательные руки!» — подумал Ониси, делая глубокую затяжку. Многообещающее знакомство. Он также с облегчением отметил, что девушка до сих пор не спросила его о том, чем он занимается. На этот вопрос Ониси обычно отвечал, что он работает «системным администратором в правительственном ведомстве», и дальше его уже ни о чем не расспрашивали, хотя если бы и спросили, Кацуо отрепетировал фразу о «сближении платформ министерств сельского хозяйства и транспорта». Эта фраза была настолько туманной и обескураживающей, что должна была в корне пресекать дальнейшие расспросы. Но сейчас Кацуо был благодарен женщине за то, что она своими вопросами не заставила его вспомнить о работе, о которой ему сейчас совсем не хотелось думать. О его настоящей работе. Последние дни Ониси находился под постоянным стрессом, и у него начинали ныть плечи, едва он только переступал порог своего кабинета. Какая же невероятная цепочка неудач их преследует! Это просто немыслимо, мать твою. Столько труда, столько лет — и вот эта треклятая программа «Мёбиус» трещит по швам. Что ж, пусть ему повезет хоть в чем-то другом. Проклятье, он это заслужил!

Терпкий дым заполнил легкие Ониси, и взгляд прекрасной блондинки задержался на его лице. Похоже, она нашла в нем что-то неотразимое. Зазвучала новая песня: из нашумевшего фильма о Второй мировой войне. Ониси очень нравилась эта песня. Ему показалось, что от счастья он сейчас воспарит в воздух.

Вдруг Кацуо закашлялся.

— Крепкие, — заметил он.

— Такими были раньше все сигареты, — сказала блондинка. Она говорила с едва заметным акцентом, но Ониси никак не мог определить, с каким именно. — Покажи себя настоящим мужчиной. Затянись глубже.

Ониси сделал еще одну затяжку.

— Вкус ни с чем не сравнимый, правда? — спросила женщина.

— Немного грубоват, — осторожно заметил Ониси.

— Он не грубый, а сочный,— поправила его блондинка. — Уверяю тебя, большинство американских сигарет — это просто свернутая туалетная бумага.

Ониси кивнул, но на самом деле голова у него кружилась уже не на шутку. Должно быть, табак действительно очень крепкий. К лицу прилила кровь; он поймал себя на том, что начинает потеть.

— Господи, что с тобой! — встревожено спросила блондинка. — По-моему, тебе не помешает немного проветриться.

— Не помешает, — согласился Ониси.

— Пошли, — предложила женщина. — Давай прогуляемся.

Ониси потянулся за бумажником. Женщина опередила его, положив на стол двадцатку, а ему уже было так плохо, что он не стал возражать. Декстер будет гадать, куда он пропал, но с ним можно будет объясниться потом.

Они вышли на улицу, на свежий воздух, но головокружение не проходило.

Блондинка сжала его руку, пытаясь подбодрить. В искусственном свете фонарей она показалась Ониси еще более прекрасной — если только это не было еще одним следствием его состояния.

— Знаешь, ты что-то нетвердо стоишь на ногах, — заметила блондинка.

— Точно, — подтвердил Ониси, чувствуя, как у него на лице расплывается глупая улыбка, но не в силах этому помешать.

Блондинка насмешливо цокнула языком.

— Такой большой парень и отрубился от одной сигареты «Собрание»?

Эта блондинка считает его большим парнем? Звучит обнадеживающе. Определенно положительная точка отсчета в запутанном потоке переменных, описывающих его личную жизнь. Улыбка Ониси растянулась еще шире.

В то же время он поймал себя на том, что мысли у него становятся запутанными, но, как это ни странно, подобное состояние его нисколько не волновало.

— Садись в мою машину, давай прокатимся, — предложила блондинка, и ее голос прозвучал так, словно донесся откуда-то издалека.

Внутренний голос слабо предостерег его: «Кац, наверное, тебе лучше этого не делать», но Ониси лишь беспомощно кивнул.

Он поедет с прекрасной незнакомкой. Он сделает все, что она скажет. Он будет принадлежать ей.

Ониси смутно чувствовал, как женщина легко переключает передачи своего голубого кабриолета точными движениями человека, выполняющего заученные действия.

— Капуо, я покажу тебе такое, о чем ты никогда не забудешь, — сказала она, погладив его между ног и закрывая за ним дверь.

У него в голове ярко сверкнула мысль: «Я не говорил ей, как меня зовут». За ней последовала другая: «Со мной происходит что-то очень нехорошее». Но затем все мысли исчезли в черной бездне, в которую превратилось его сознание.

Часть третья

Глава восемнадцатая

Испуганно прижимая к груди обтрепанный чемоданчик, хасид, по-стариковски шаркая ногами, подошел к ограждению верхней палубы. В его глазах застыл страх, что объяснялось скорее его характером, а не тем, что он находился на борту парома «Штена Лайн». Огромному катамарану требовалось всего четыре часа, чтобы переправиться через Ла-Манш из Гарвича до Хук-ван-Холланда, откуда скоростные поезда, чье расписание строго согласовано с прибытием парома, доставят пассажиров на центральный вокзал Амстердама. Быстроходный корабль располагал всем, чтобы путешествие на нем было приятным: на борту имелось несколько баров, два ресторана, несколько магазинов и даже кинотеатр. Однако хасид с обтрепанным чемоданчиком, судя по всему, не принадлежал к тем, кто может предаваться подобным развлечениям. Такой тип в Голландии не редкость: торговец бриллиантами — можно ли в этом сомневаться? — которого нисколько не интересуют роскошные камни, предмет его торговли. Своего рода убежденный трезвенник — хозяин винокурни. Остальные пассажиры, случайно бросив на него взгляд, тотчас же отворачивались в сторону. Незачем пялиться на хасида. Он может истолковать это превратно.

Соленый морской ветер ворошил длинную седую бороду и пейсы, трепал черное шерстяное пальто и брюки. Крепко нахлобучив на голову черную шляпу с круглыми полями, хасид не отрывал взгляд от оловянно-серого неба и серо-зеленого моря. Зрелище было не слишком воодушевляющим, но хасид, судя по всему, находил в нем странное утешение.

Джэнсону было прекрасно известно, что подобная фигура становится невидимой как раз благодаря тому, что бросается в глаза. Щеки щипало от резинового клея, в шерстяном пальто было невыносимо жарко, поэтому ему не составляло труда разыгрывать то легкое беспокойство, которого требовала его роль. Он подставил себя ветру, чтобы хоть как-то бороться с потом. Ни у кого не могло возникнуть никаких причин сомневаться в том, что он действительно тот, кем являлся по паспорту. Время от времени Джэнсон с любовью смотрел на маленькую, закатанную в пластик фотографию покойного раввина Шнеерсона, почитавшегося многими хасидами новым мессией, или mosiach. Такие мелочи очень важны, когда вживаешься в образ.

Услышав приближающиеся шаги, Джэнсон медленно обернулся, и у него внутри все оборвалось. Он увидел перед собой шляпу с круглыми полями и строгий черный наряд. Это был хасид — на этот раз настоящий.«Твой собрат, — поспешно сказал себе Джэнсон. — Ты тот, за кого себя выдаешь». Это был один из главных законов шпионского ремесла. Правда, другой требовал не доходить в этом до идиотизма.

Настоящий хасид, ростом ниже Джэнсона, лет сорока с небольшим, приветливо улыбнулся.

— Voos hurst zich?[34] — кивнув, спросил он.

У него были рыжеватые волосы, а за пластмассовыми очками скрывались водянисто-голубые глаза. Под мышкой хасид держал кожаный портфель.

Крепче прижав к груди чемоданчик, Джэнсон осторожно склонил голову, изображая дружелюбную улыбку, существенно осложненную недостаточной пластичностью нанесенного на лицо грима. Как ему быть? Есть люди, обладающие даром говорить на незнакомых языках, порой даже непостижимо бегло; одним из таких был Алан Демарест. Однако Джэнсон, прилично владевший немецким и французским с университетских дней и немного знавший чешский — заслуга его матери-чешки, — не относился к их числу. Он принялся лихорадочно копаться в памяти, пытаясь наскрести хоть немного идиша. Такой вариант он должен был предусмотреть. Вместо того чтобы сказать в ответ глуповатое «шалом», безопаснее будет сразу же пресечь в корне все попытки завязать разговор. Позволив себе на мгновение предаться безумной фантазии выбросить назойливого хасида за борт, Джэнсон потрогал горло и покачал головой.

— Ларингит, — прохрипел он, изображая акцент Ист-Энда.

— Ir filt zich besser?[35] — сочувственно спросил хасид. Одинокая душа на борту огромного парома, он попытался сблизиться с тем, в ком увидел собрата.

Джэнсон буквально взорвался кашлем.

— Извините, — прошептал он. — Оченьзаразно.

Хасид испуганно попятился. Еще раз поклонившись, он сложил руки.

— Sholom aleichem. Мир и благословение вам. Покачав на прощание рукой, он удалился, вежливо, но быстро.

Джэнсон снова подставил лицо холодному ветру. «Нам известно больше, чем мы знаем», — не переставал повторять Демарест. Джэнсон считал, что в данном случае это особенно верно, — он сможет двигаться вперед, лишь если расставит в правильном порядке все то, что ему известно на настоящий момент.

Он знает, что секретное государственное ведомство Соединенных Штатов ищет его смерти. Знает, что на его банковский счет посредством изощренных электронных махинаций переведена головокружительная сумма. Причем сделано это так, чтобы создалась видимость, будто он подрядился за деньги убить Петера Новака.

Может ли он как-нибудь воспользоваться этими деньгами? Внутренний голос предостерег его: нет, только не сейчас. Надо подождать до тех пор, пока не станет известен источник их происхождения. Может так статься, что эти деньги окажутся решающим доказательством его невиновности. И — Джэнсона грыз червь сомнения — возможно, с помощью высоких технологий расставлена какая-то ловушка, и попытка снять деньги со счета тотчас же выдаст врагам его местонахождение. Что возвращало его к главному вопросу: кто же его враги?

На чьей ты стороне, Марта Ланг?Перед тем как подняться на борт парома, Джэнсон еще раз попытался с ней связаться, и опять безуспешно. Входила ли она в этот зловещий заговор? Или же Марта Ланг похищена, может быть, даже убита — пала жертвой интриги, стоившей жизни Петеру Новаку? Джэнсон позвонил своему старому другу, живущему на Манхэттене, — ветерану разведслужб, давно ушедшему на пенсию, — и попросил его постоянно пытаться связаться с Мартой Ланг в нью-йоркском отделении Фонда Свободы, где вроде бы должна была быть ее постоянная резиденция. Пока что не было никаких признаков того, что она возвратилась в здание на Сороковой улице. Марта Ланг находится где-то в другом месте — но где именно?

И еще Джэнсон, как и Энгус Филдинг, находил очень странным, что до сих пор не появилось никаких сообщений о смерти Петера Новака. Широкая публика продолжала оставаться в полном неведении относительно как его похищения, так и последующей гибели. Возможно ли, что руководство Фонда Свободы считает несвоевременным сообщать миру о случившейся трагедии? Однако как долго они смогут скрывать гибель президента фонда? Джэнсону были знакомы слухи о том, что смерть Дэн Сяопина держалась в тайне больше восьми дней, пока определялся вопрос о его преемнике: режим решил, что не может допустить даже незначительного промежутка неопределенности в обществе. Быть может, то же самое сейчас происходит в Фонде Свободы? Огромное состояние Новака, по крайней мере большая его часть, было связано с Фондом Свободы. Поэтому не вызывало сомнений, что его гибель не может не сказаться на финансах фонда. В то же время, по словам Григория Бермана, перевод денег был осуществлен из Амстердама, непосредственно со счета Фонда Свободы, принадлежащего Петеру Новаку. Кто из высшего руководства фонда мог подстроить такое?

Новак был человеком могущественным, и его враги должны также быть могущественными. И Джэнсон должен признать тот факт, что враги Новака являются и его врагами. И самая дьявольская часть этого дьявольского уравнения — это может быть кто угодно. Филдинг до разговора с неизвестным гостем резко высказался о противниках Новака. «Олигархи» коррумпированных плутократических режимов, в первую очередь Восточной Европы, могли найти общие интересы с кликой американских «ястребов», недовольных растущим влиянием Новака в мире. «Задайте самим себе вопрос, почему во всем мире ненавидят американцев», — слова Никоса Андроса. Ответ на этот вопрос был очень сложным; необходимо было учитывать недовольство и зависть всех, что считал себя обиженным господством Соединенных Штатов. Однако Америка — не беззубый грудной ребенок; для поддержания своей глобальной политики она может пойти на жесткие и решительные шаги. Члены ее внешнеполитического ведомства могли найти угрозу в действиях великого гуманиста — просто потому, что его действия им абсолютно неподконтрольны. Филдинг: «Всем было известно, что Новак отверг предложения Америки, что он выводил из себя ваше внешнеполитическое ведомство своей независимой политикой. Его единственной путеводной звездой была его совесть». Кто может предсказать ярость вашингтонских стратегов — близоруких упрямцев, ослепленных жаждой повелевать миром, которую они ошибочно толкуют как патриотизм? Это не лучшее лицо Америки, не самые ангельские создания, населяющие ее. Но наивно притворяться, что государственная власть неспособна на подобные действия. Джэнсон не забыл, что лейтенант-коммандер Алан Демарест считал себя истинным американцем. Он давно пришел к выводу, что это самый пагубный плод воображения, порожденный самообманом. Но что, если подобные демаресты правы? Что, если они действительно представляют собой — не Америку, нет,— а квинтэссенциюАмерики, ту Америку, с которой сталкиваются нищие жители стран, раздираемых гражданской войной? Джэнсон закрыл глаза, но ему не удалось прогнать живые, пронзительные образы, терзающие его вот уже столько лет.

* * *

— Не надо их тащить в лагерь, — сказал лейтенант-коммандер Джэнсону. Тот даже сквозь треск грозовых разрядов различил в наушниках слабые звуки хорала. — Я сам к тебе приду.

— Сэр, — ответил Джэнсон, — в этом нет необходимости. Пленники крепко связаны, как вы и просили. Физически они не пострадали, но сейчас они полностью лишены свободы движений.

— Что, не сомневаюсь, потребовало от тебя определенных усилий. Джэнсон, я не удивлен, что ты принял брошенный тебе вызов.

— Теперь транспортировка пленных не представляет никаких затруднений, сэр, — сказал Джэнсон.

— Знаешь что, — ответил Демарест, — отведи-ка их в Лосиный бок.

Лосиным боком американцы прозвали поляну в джунглях, с двумя заброшенными хижинами, в четырех милях от основного лагеря. Несколько месяцев назад там произошла вооруженная стычка, когда американский патруль наткнулся на трех вьетконговцев. В перестрелке один американец получил ранение; все три вьетнамца были убиты. Раненый солдат перековеркал вьетнамское название местности, Ло Сон Бок, в «Лосиный бок», и это название прижилось.

Переправка пленных в Лосиный бок заняла два часа. Когда Джэнсон наконец добрался туда, Демарест уже ждал его. Он приехал в джипе. За рулем сидел его заместитель Том Бевик.

Увидев, что пленных мучит жажда — руки у них были привязаны к туловищу, — Джэнсон поднес им к губам свою флягу, разделив ее содержимое на двоих. Несмотря на страх и потрясение, вьетнамцы с благодарностью принялись жадно хлебать воду. Джэнсон посадил их на землю между хижинами. — Отлично сработано, Джэнсон, — похвалил его Демарест.

— Гуманное отношение к военнопленным в соответствии с требованиями Женевской конвенции, сэр, — ответил Джэнсон. — Если бы только противник следовал нашему примеру, сэр.

Демарест фыркнул.

— Смешной ты какой, совсем как школьник. — Он повернулся к своему заместителю. — Том, ты не мог бы... оказать честь нашим гостям?

Смуглое лицо Бевика казалось вырезанным из дерева, с грубыми щелями под глаза и рот. Нос, узкий и маленький, казался острым, как лезвие ножа. Общее впечатление усиливали неровные полоски загара, похожие на волокна древесины. Движения Бевика были быстрые и уверенные, но не плавные, а какие-то дерганые. Джэнсон не мог избавиться от ощущения, что Бевик марионетка в руках своего командира.

Подойдя к одному из пленных, Бевик достал длинный нож и принялся перерезать веревки, которыми были привязаны к туловищу его руки.

— Пусть им будет поудобнее, — объяснил Демарест.

Вскоре стало очевидно, что Бевиком движут вовсе не соображения удобства. Достав нейлоновый шнур, заместитель командира затянул крепкие узлы на запястьях и щиколотках пленных и закинул его через центральные брусья хижин. Вьетнамцы оказались распяты, растянуты тугими веревками. Они были совершенно беспомощны и понимали это. Сознание собственной беспомощности должно было оказать психологический эффект.

В желудке у Джэнсона заклекотало.

— Сэр... — начал было он.

— Молчи, — оборвал его Демарест. — Просто смотри. Смотри и учись. Все как в старинном правиле: сначала смотри, как делают другие, потом делай сам и, наконец, учи других.

Он приблизился к ближайшему пленному, молодому вьетнамцу, распростертому на земле, и ласково провел ладонью по его щеке.

— Toi men ban. — Похлопав себя по груди, он повторил по-английски: — Ты мне нравишься.

Вьетнамцы не могли оправиться от потрясения.

— Вы говорите по-английски? Если не говорите, это неважно, потому что я говорю по-вьетнамски.

Первый вьетнамец наконец ответил натянутым голосом:

— Да.

Демарест вознаградил его улыбкой.

— Я так и думал. — Он провел указательным пальцем по лбу вьетнамца, по его носу и остановился на губах. — Вы мне нравитесь. В вашем народе я черпаю вдохновение. Потому что вы искренне убеждены в правоте своего дела. Для меня это имеет очень большое значение. У вас есть свои идеалы, и вы будете сражаться до конца. Как ты думаешь, сколько nguoi My ты убил? Сколько американцев на твоем счету?

— Мы не убивать! — выпалил второй пленный.

— Конечно, потому что вы крестьяне, да? — голос Демареста был обильно подслащен медом.

— Мы крестьян.

— И никакие вы не вьетконговцы, правда? Простые, честные, трудолюбивые рыбаки, правильно?

— Dung. Да.

— Но вы же только что сказали, что вы крестьяне?

Пленники смутились.

— Не вьетконг, — с мольбой произнес первый.

— Разве это не твой боевой товарищ? — спросил Демарест, указывая на второго связанного вьетнамца.

— Нет, просто друг.

— А, так, значит, это твой друг.

— Да.

— Ты ему нравишься. Вы помогаете друг другу.

— Помогать друг другу.

— Вам пришлось много страдать, не так ли?

— Страдать много-много.

— Как и нашему спасителю, Иисусу Христу. Ты знаешь, что он умер за наши прегрешения? Ты хочешь узнать, какон умер? Да? Но почему же ты не сказал об этом? Давай я тебе сейчас расскажу. Нет, лучше я тебе покажу.

— Пожалуйста. — Это слово прозвучало как «позалуста».

Демарест повернулся к Бевику.

— Бевик, очень невежливо оставлять этих несчастных парней на земле.

Бевик кивнул, и на его деревянном лице заиграла зловещая усмешка. Повернув деревянный шест, он туже натянул шпагат. Пленные оторвались от земли, повиснув всей тяжестью своих тел на веревках, туго стянувших запястья и щиколотки. Оба вьетнамца застонали.

— Xin loi, — мягко произнес Демарест. — Сожалею.

Им было очень больно, их члены были растянуты до предела, руки вырывались из суставов. Дышать в таком положении было невыносимо трудно; для этого требовалось выгибать грудь и подбирать диафрагму — но такое движение еще больше увеличивало нагрузку на внутренние органы.

Джэнсон вспыхнул.

— Сэр, — резко воскликнул он, — можно вас на пару слов? С глазу на глаз, сэр?

Демарест не спеша подошел к нему.

— Тебе потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть к этому, — тихо промолвил он. — Но я не позволю тебе вмешиваться.

— Вы же пытаете пленных, — сжав зубы, произнес Джэнсон.

— Ты считаешь, это пытка? — с отвращением покачал головой Демарест. — Лейтенант первого класса Бевик, лейтенанту второго класса Джэнсону стало не по себе. Ради его же собственного блага приказываю сдерживать его — если потребуется, любыми средствами. Приказ понятен?

— Так точно, сэр, — ухмыльнулся Бевик, направляя свой пистолет Джэнсону в голову.

Подойдя к джипу, Демарест включил магнитофон. Из крошечных динамиков полилась хоральная музыка.

— Хильдегарда фон Бинген, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Жила в двенадцатом веке, провела почти всю свою жизнь в монастыре, который сама же и основала. Однажды, когда ей было сорок два года, она увидела явление Господа, после чего стала величайшим композитором своего времени. Хильдегарда начинала творить только после того, как страдала от невыносимой боли — она называла это бичом Божьим. Ибо только когда боль доводила ее до галлюцинаций, к ней приходило вдохновение — антифоны, григорианские напевы и классические хоралы. Боль пробуждала в святой Хильдегарде жажду творчества.

Демарест подошел ко второму вьетнамцу, покрывшемуся испариной. Дыхание пленного вырывалось сдавленными хрипами, словно у умирающего животного.

— А я думал, это тебя успокоит, — сказал Демарест.

Он задумчиво вслушался в аккорды григорианского напева.

Sanctos es unguendo

periculose fractos!

Sanctus es tergendo

fetida vulnera![36]

Он встал над вторым пленным.

— Смотри мне в глаза.

Достав из ножен на поясе небольшой нож, Демарест сделал небольшой разрез на груди вьетнамца. Кожа и ткани сразу же разошлись в стороны, растянутые веревками.

— Боль и тебя заставит петь. Пленный громко вскрикнул.

— А вот это уже пытка,— окликнул Джэнсона Демарест. — Что ты хочешь от меня услышать? Что мне так же больно, как этому несчастному? — Он снова повернулся к кричащему вьетнамцу. — Ты думаешь, отказываясь отвечать мне, ты станешь героем своего народа? И не надейся. Даже если ты будешь вести себя геройски, я позабочусь о том, чтобы об этом никто не узнал. Твое мужество будет растрачено впустую. Видишь ли, я очень плохой человек. Вы считаете всех американцев мягкотелыми. Вы уверены, что вам удастся выкурить нас отсюда измором. Вы надеетесь, что мы запутаемся в наших глупых бюрократических ограничениях, подобно тому, как гигант запутывается в собственных шнурках. Но вы думаете так потому, что еще не встречались с Аланом Демарестом. Из всех форм обмана и лжи, сотворенных сатаной, самая изощренная состоит в том, чтобы убедить человека, будто его не существует. Смотри мне в глаза, мой друг рыбак, потому что я существую. Я такой же рыбак, как ты. Ловец человеческих душ.

Алан Демарест сошел с ума. Нет, хуже. Он был в здравом рассудке; он полностью отдавал себе отчет в своих действиях и в тех последствиях, к которым они приведут. При этом он был полностью лишен даже зачатков совести. Он был чудовищем. Ярким, харизматичным чудовищем.

— Смотри мне в глаза, — произнес нараспев Демарест, склоняясь к самому лицу вьетнамца, искаженному в невыносимых муках. — Кто ваш осведомитель в КВПВ? С кем из чиновников Южного Вьетнама вы связаны?

— Я крестьян! — жалобно всхлипнул вьетнамец, дыша с трудом. Его глаза стали красными, на щеках блестели капли пота. — Не вьетконг!

Демарест стащил с него штаны, обнажая половые органы.

— Ложь будет наказана, — скучающим голосом произнес он. — Пора перейти к электротерапии.

Ощутив тошнотворные позывы, Джэнсон согнулся пополам, и вырвавшийся у него изо рта поток рвоты обрушился на землю.

— Тебе нечего стыдиться, сынок. Это как операция, — ласково произнес Демарест. — Когда видишь такое первый раз, тебя выворачивает. Но со временем человек ко всему привыкает. Как говорит нам Эмерсон, только когда великого человека «мучают, терзают, заставляют напрягаться до предела, у него появляется возможность чему-то выучиться».

Он повернулся к Бевику.

— Сейчас я заведу двигатель, чтобы на проводах высокого напряжения была хорошая искра. Мы дадим этому чарли возможность рассказать все, что он знает. Ну а если он будет молчать, он умрет самой мучительной смертью, какую только можно себе представить.

Демарест посмотрел на посеревшее лицо Джэнсона.

— Но ты не беспокойся, — продолжал он. — Его дружок останется жить. Видишь ли, главное — чтобы был свидетель, который разнесет это известие среди вьетконговцев: так будет со всеми, кто вздумает шутить с nguoi My.

И, о ужас, он подмигнул Джэнсону, словно приглашая его присоединиться к этому шабашу. А сколько солдат, опаленных и огрубевших за долгое пребывание в зоне боевых действий, согласились на это приглашение, основав клуб истовых садистов и потеряв души? В глубине сознания Джэнсона смутно прозвучал припев какой-то песенки: «Куда ты идешь? Безумец — хочешь пойти со мной?»

Хочешь пойти со мной?

* * *

Принсенграхт, возможно, самая красивая из старых улиц-каналов в старинном центре Амстердама, была застроена в начале XVII века. Выходящие на улицу фасады кажутся на первый взгляд однообразной картонной книжкой-гармошкой.

Однако, присмотревшись внимательнее, видишь, что каждое высокое, узкое здание из кирпича обязательно отличается от своих соседей. Особенно много внимания старинные архитекторы уделяли конькам, венчающим крыши: ступенчатые коньки, ломаной линией поднимающиеся к плоской вершине, чередовались с плавными изгибами и взметнувшимися шпилями. Поскольку лестницы были узкими и крутыми, из стен большинства зданий торчали балки с блоками, с помощью которых мебель поднималась на верхние этажи. Многие здания были украшены фальшивыми мансардами и затейливыми узорами вокруг окон. Прямо на кирпичных стенах висели фестоны. Джэнсон знал, что за домами прячутся hofjes, укромные внутренние дворики. Амстердамские бюргеры Золотого века гордились простотой своих жилищ, но эта простота была показной.

Джэнсон шел по улице, одетый в легкую куртку на «молнии» и мешковатые брюки, — ничем не выделяясь среди прочих пешеходов. Засунув руки в карманы, он внимательно оглядывался по сторонам. Есть ли за ним слежка? Пока что Джэнсон не заметил никаких признаков этого. Однако по собственному опыту он знал, что, как только его местонахождение будет обнаружено, отряд уничтожения прибудет на место и займет позиции с поразительной быстротой. «Всегда имей запасной план», — не переставал повторять Алан Демарест, и, какое бы отвращение ни вызывал у Джэнсона автор этого высказывания, предписание уже не раз сослужило ему службу. Надо будет поместить его на одну полку с «Секретами управления» Чингисхана, мрачно подумал Джэнсон.

Через несколько кварталов от так называемого «золотого изгиба» появились первые корабли, превращенные в жилье, стоявшие на якоре в ржавой, илистой воде канала. Эти плавучие дома, неизменная характерная черта Амстердама, появились в пятидесятые в ответ на нехватку жилья. Несколько десятилетий спустя городской совет принял закон, запрещающий появление новых домов на воде, но тем, что уже имелись, было разрешено остаться при условии регулярного внесения арендной платы.

Джэнсон поочередно осмотрел корабли. Ближе всего к нему находилось что-то вроде длинного бунгало, обшитого коричневой дранкой, с небольшой трубой на ржаво-бурой железной крыше. Следующий плавучий дом напоминал высокую оранжерею; изнутри стеклянные стены были завешаны шторами, укрывая обитателей дома от назойливых взглядов. Соседний корабль выделялся ажурным парапетом вокруг верхней палубы. У входа двумя скворечниками торчали старинные фонари. Горшки с геранью свидетельствовали о том, что хозяин гордится своим жилищем.

Наконец Джэнсон увидел знакомую кабину, выкрашенную облупившейся голубой краской. Растения в цветочных горшках давно засохли, подслеповатые окошки покрывал толстый слой копоти. На палубе рядом с кабиной стояла скамейка из посеребренного временем дерева. Доски палубы покоробились и разошлись. Плавучий дом стоял на якоре рядом с автостоянкой на набережной. Подходя к нему, Джэнсон ощутил сердцебиение. Много лет прошло с тех пор, как он в последний раз бывал здесь. А может быть, судно уже сменило владельца? Уловив отчетливый едкий запах марихуаны, Джэнсон успокоился: не сменило. Поднявшись на борт, он толкнул дверь кабины, оказавшуюся, как он и ожидал, незапертой.

В углу залитого пятнами солнечного света кубрика, скорчившись, сидел мужчина с длинными грязно-седыми волосами, склонившийся над большим листом ватмана. В обеих руках он держал разноцветные пастели, то и дело летавшие над ватманом пестрыми колибри. Рядом с красной пастелью дымилась сигарета с марихуаной.

— Ни с места, мать твою! — тихо произнес Джэнсон.

Барри Купер медленно обернулся, усмехнувшись какой-то одному ему известной шутке. Узнав своего гостя, он немного протрезвел.

— Эй, мы ведь друзья, правда? Мы ведь с тобой друзья, правда?

На его лице появилась глуповатая улыбка, но в вопросе сквозили нотки беспокойства.

— Да, Барри, мы с тобой друзья.

Барри испытал заметное облегчение. Он раскрыл объятия; ладони у него были перепачканы краской.

— Крошка, подари мне любовь. Подари мне любовь. Как давно это было? Оп-ля.

Речь Купера представляла собой странную смесь американского студенческого жаргона семидесятых с выхваченными литературными цитатами: он уже больше двадцати пяти лет жил за границей, и его язык остался замороженным на реалиях начала последней четверти прошлого века.

— Давненько мы с тобой не виделись, — сказал Купер. — А может быть, это было совсем недавно. Как ты полагаешь?

История их взаимоотношений была запутанной; оба не понимали до конца друг друга, но того, что понимали, хватило для установления рабочего партнерства.

— Могу угостить тебя кофе, — предложил Купер.

— Это было бы просто замечательно.

Опустившись на слежавшийся бурый диван, Джэнсон осмотрелся вокруг.

Здесь мало что изменилось за прошедшие годы. Купер постарел, но именно так, как можно было от него ожидать. Копна седеющих темных волос, уступив времени, стала практически совершенно белой. Вокруг глаз появилась сеточка морщинок, а линии, проходящие от уголков губ к носу, теперь казались высеченными резцом. Между бровями обозначились отчетливые вертикальные складки, а лоб избороздили горизонтальные морщины. Но это был Барри Купер, тот самый Барри Купер, немного испуганный и немного сумасшедший, но в основном не тот и не другой. В дни его молодости это соотношение было иным. В начале семидесятых Барри быстро перешел от обычного студенческого радикализма к серьезным вещам, к жесткой, грубой реальности, и постепенно шаг за шагом дошел до членства в организации «Метеорологи»[37]. Долой существующую систему! В те дни эти слова звучали простым приветствием. Болтаясь в университетском городке Мэдисон, штат Висконсин, Барри познакомился с теми, кто был хитрее и умел убеждать; эти люди развили возникшие в нем зачатки недовольства властью до заоблачных высот. Мелкое хулиганство, направленное на то, чтобы досаждать правоохранительным органам, переросло в настоящий экстремизм.

Однажды Барри, перебравшийся к тому времени в Нью-Йорк, оказался в каком-то коттедже в Гринвич-Вилледж в тот момент, когда там случайно взорвалась бомба, которую мастерил один из его знакомых. Барри, в момент взрыва мывшийся в душе, был с ног до головы перепачкан сажей, но никаких серьезных увечий не получил. Оглушенный, он некоторое время бродил вокруг коттеджа, пока не был арестован. Его выпустили под залог, но тут полиция пришла к выводу, что его отпечатки пальцев совпадают с теми, что были обнаружены на месте другого взрыва, на этот раз в лаборатории университета в Иванстоне. Взрыв произошел ночью, и жертв не было, но только по чистой случайности; мог пострадать ночной сторож, ненадолго отлучившийся из лаборатории. Против Барри были выдвинуты обвинения в покушении на убийство и терроризме, но он к этому времени уже успел покинуть Соединенные Штаты, бежав сначала в Канаду, а оттуда перебравшись в Западную Европу.

В Европе началась новая глава его странной жизни. Радикальные левацкие группировки Европы приняли за чистую монету распространенные американскими правоохранительными органами отчеты о деятельности Купера, где он преувеличенно характеризовался как очень опасный субъект. В первую очередь, им заинтересовался кружок Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф, официально именовавшийся «Фракция Красной Армии», а неофициально — бандой Баадера -Майнхоф. Голландское отделение называло себя «Движение 2 июня», итальянское — «Красные бригады». Опьяненные романтикой уличных выступлений, эти воинствующие бунтовщики смотрели на лохматого американца как на Джесса Джеймса[38] наших дней, глашатая революции. Они приняли Купера в свой круг, стали приглашать его на заседания, на которых спрашивали у него совета относительно стратегии и тактики борьбы. Барри пришлось по душе подобное низкопоклонство, однако присутствовать на революционных диспутах ему было в тягость. Он прекрасно разбирался в великом множестве разновидностей марихуаны — скажем, чем отличалась «Мауи сенсимилла» от «красного Акапулько», — но совершенно не интересовался практическими аспектами революции. Какими бы зловещими ни были обвинения Интерпола, Барри по сути своей был лодырем, плывущим по течению — по возможности, туда, где можно было поживиться наркотиками и сексом. Его голова была слишком затуманена, чтобы он мог осознать жестокость своих новых товарищей, — слишком затуманена, чтобы понять: то, что он воспринимал как простые хулиганские выходки, сродни зловонной бомбе в общественном туалете, они считали прелюдией насильственной смены государственного строя. Оказавшись среди «истинных» революционеров, Купер держал свои мысли при себе, ограничиваясь цветистыми отговорками. Его замкнутость и подчеркнутое отсутствие интереса выводили из себя его новых соратников: определенно, этот знаменитый американский террорист им не доверял или не считал их революционным авангардом. В ответ они открыли ему свои самые амбициозные планы, пытаясь произвести на него впечатление перечислением внушительных людских и материальных ресурсов: конспиративная квартира в Восточном Берлине, совершенно законная организация в Мюнхене, обеспечивающая финансовую поддержку, офицер бундесвера, снабжающий свою радикально настроенную возлюбленную первоклассным армейским снаряжением.

Время шло, и Барри Купер чувствовал себя все более неуютно. И дело было не только в вынужденном маскараде: его выворачивало наизнанку от актов насилия, красноречиво описываемых революционерами. Как-то раз, на следующий день после взрыва бомбы в метро Штутгарта, организованного одной из «революционных ячеек», он прочел в газете список жертв. Выдав себя за журналиста, Барри встретился с матерью одного из погибших. Это событие — знакомство лицом к лицу с человеческой трагедией — следствием славного революционного насилия — потрясло его до глубины души, наполнив отвращением к экстремизму.

Вскоре после этого Купера навестил Джэнсон. Пытаясь проникнуть в окутанный мраком мир террористических организаций, он искал тех, чья верность цивилизации разрушилась еще не окончательно, — тех, в ком еще не до конца умерла так называемая буржуазная мораль. Джэнсону всегда казалась странной связь Барри Купера с этими организациями; он внимательно ознакомился с его досье и увидел, что имеет дело с шутником, с фигляром, с клоуном, а не с хладнокровным убийцей. С безвольным типом, плывущим по воле волн, случайно попавшим в плохую компанию.

К тому времени Купер уже обитал в Амстердаме, в этом самом плавучем доме, зарабатывая на жизнь рисунками старого города, которые он продавал туристам, — кич, но кич искренний. Длительное курение марихуаны привело к необратимым последствиям: даже если Барри и не находился под Действием дурмана, он был каким-то рассеянным и несерьезным. Джэнсон и Купер наладили друг с другом отношения не сразу; трудно представить себе двух настолько несхожих людей. И все же в конце концов Купер оценил, что посланник правительства Соединенных Штатов не пытается ни подольститься к нему, ни запугать. Внешне похожий на обыкновенного громилу, он на самом деле оказался совсем другим. Необъяснимо сдержанный в своем подходе, он вел честную игру. Когда Купер перевел разговор на несправедливость Запада, Джэнсон, опытный психолог, с радостью подхватил брошенный вызов. Но вместо того, чтобы высмеять аргументы своего противника, он подтвердил, что в западных демократиях действительно многое заслуживает справедливой критики, — при этом отвергнув бесчеловечные упрощения террористов прямым, жестким языком. «Наше общество предает людей, когда те перестают жить согласно провозглашенным им идеалам. Ну а тот мир, за который борются твои друзья? Он предает людей как раз тогда, когда те живут согласно его идеалам». Неужели так трудно сделать выбор?

— Глубоко сказано, — искренне заметил Купер.

«Глубоко» — интуитивный ответ на «мелко». Но если Купер и плавал мелко, это как раз и спасло его от самых страшных искушений революционного левачества. С его помощью удалось пресечь деятельность десятков террористических группировок. Конспиративные квартиры были разгромлены, вожаки оказались за решеткой, источники финансирования были выявлены и закрыты. И за всем этим стоял обожающий марихуану бездельник, живущий в облупленной голубой лодке. В одном любящие громкие фразы проповедники грядущей революции оказались правы: иногда и от маленького человека зависит очень многое.

В ответ государственный департамент без лишнего шума отказался от попыток добиться экстрадиции Купера.

Джэнсон отхлебнул горячий кофе из кружки, заляпанной краской. — Не сомневаюсь, ты просто заглянул ко мне в гости, — сказал Купер. — Не сомневаюсь, тебе, как бы это сказать, ничегоот меня не нужно.

Его речь нисколько не изменилась со времени их первой встречи, состоявшейся много лет назад.

— Слушай, — сказал Джэнсон, — не возражаешь, если я у тебя ненадолго приземлюсь?

— Mi casa es su casa, amigo[39], — ответил Купер.

Он поднес к губам косячок с марихуаной; Джэнсон так и не смог определить, оказывает ли по-прежнему наркотик на него действие, или же Куперу просто необходимо постоянно принимать дозу, чтобы возвращаться в состояние, которое для него считалось нормальным.

— Сказать по правде, компания мне не помешает, — затянувшись, продолжал Барри. — Дорис от меня ушла, я тебе об этом еще не говорил?

— Ты мне еще не говорил, что у вас с Дорис что-то было, — заметил Джэнсон. — Барри, я понятия не имею, о ком ты говоришь.

— О, — сказал Купер, сосредоточенно наморщив лоб. Было видно, он ищет продолжение: а следовательно... а следовательно... а следовательно... Двигатель его рассудка вращался, но никак не мог завестись. Наконец Барри поднял указательный палец.

— Значит... не бери в голову.

Очевидно, до него все-таки дошло, что человека, с которым он не виделся больше восьми лет, вряд ли будет интересовать недавнее окончание мимолетной связи, продолжавшейся шесть недель. Купер настолько обрадовался своему, как ему показалось, остроумному ответу, что откинулся назад и ухмыльнулся.

— Слушай, дружище, я действительно рад тебя видеть. — Он шутливо ткнул Джэнсона в плечо. — Соседушка! У меня опять будет сосед, как когда-то в университетском общежитии.

Джэнсон поморщился: его рука все еще болела после стычки в Риджент-Парке.

— Что с тобой? — Взгляд Купера наполнился озабоченностью.

— Ничего, все в порядке, — заверил его Джэнсон. — Но на этот раз, полагаю, мы сохраним этот маленький визит в тайне, comprende?[40]

— Comprendo mio maximo[41], — ответил Купер на своей любимой смеси испанского, итальянского и зачатков латыни, полученных в школе, где времена, падежи и склонения определялись его сиюминутным настроением.

Джэнсон подумал, что этот человек был рожден для того, чтобы стать второстепенным персонажем авантюрно-приключенческого романа Хантера Томпсона. В чем-то Купер проделал большой путь, но в чем-то остался таким же, каким был раньше.

— Давай прогуляемся, — предложил Джэнсон.

— Чума, — ответил Купер.

Ярко горящие фонари не позволяли опуститься на город вечерним сумеркам. Купер и Джэнсон вышли на «золотой изгиб» Херенграхт. Когда-то это было излюбленное место корабельщиков и торговцев, процветавших три столетия назад, в золотой век Амстердама. Сейчас большая часть этих особняков принадлежала банкам, музеям, издательствам и консульствам. Здания XVII века как-то по-особенному сияли в свете неоновых ламп, подчеркивающем их индивидуальные отличия. В архитектуре одного из домов явно чувствовалось своеобразное влияние французского зодчества, проявляющееся в листьях аканфов и завитках, украшавших фасад из известняка; рядом с ним возвышалось мрачное сооружение из темного кирпича, оживленного лишь узким коньком. Повсюду встречались скругленные карнизы, модильоны, флероны, декоративные консоли и слуховые окошки: не было недостатка в укромных уголках и щелях, которыми мог бы воспользоваться наблюдатель, желающий остаться незамеченным. Каждый брус с блоком, прочно вмонтированный в балки крыши, в ночном полумраке казался Джэнсону страшным и зловещим.

— Значит, ты каждый день видишь эти улицы, — заметил он.

— Каждый божий день, дружище, — подтвердил Купер. — Это мое ремесло. Я рисую то, что у меня перед глазами. Только чуточку по-другому. Панораму улиц, а иногда просто какой-нибудь дом. Или церковь. Туристы особенно клюют на церкви.

— Можно заказать тебе один рисунок?

Похоже, Купер был тронут.

— Ты серьезно?

— Есть один особняк на Принсенграхт, на углу с Лейдсе-страат. Знаешь, о чем я говорю?

— У тебя хороший вкус, дружище. Это не дом, а конфетка. Здание было переделано из трех соседствующих друг с другом строений, но фасад был преображен так, как будто это один особняк. Портик поддерживали восемь легких колонн в коринфском стиле; на улицу смотрели семь окон с фонарями. Красные полоски кирпичной кладки перемежались с серым облицовочным камнем. История оставила свой след на каждом кирпичике здания, в котором располагалась центральная штаб-квартира Фонда Свободы.

— Как ты думаешь, ты сможешь сделать рисунок прямо сейчас? Как можно подробнее.

Они едва не столкнулись с быстро мчащимся велосипедистом, едущим не в ту сторону по улице с односторонним движением.

— Классно! Знаешь, я даже не догадывался, что ты так запал на мою мазню. По-моему, ты всегда относился к ней как-то снисходительно. Я думал, это не в твоем вкусе.

— Барри, со всеми подробностями, с какими только сможешь, — подчеркнул Джэнсон. — И, если можешь, вид сзади. Здание должно быть видно с Ланге Лейдседварсстраат.

— Я распечатаю новую пачку пастелей, — сказал Купер. — Специально ради такого дела.

Велосипедисты и уличные художники — две категории людей, на которых в старой части Амстердама никто не посмотрит дважды. Купер может сидеть на тротуаре прямо напротив парадного подъезда, и его никто не заметит. Он уже много лет занимается именно этим. Он растворится в окружающей обстановке, став ее частью.

* * *

Вернувшись час спустя в плавучий дом Купера, Джэнсон внимательно изучил наброски. Ничего хорошего. Существовали различные пути проникновения в здание, но все они были на виду. Кроме того, по всей вероятности, для охраны применяются расставленные повсюду датчики, реагирующие на малейшее движение. А поскольку своей тыльной частью здание выходит на Ланге Лейдседварсстраат, с этой стороны пробраться в него незамеченным также нельзя.

Как правило, безопасность достигается одним из двух способов. Более привычный состоит в изоляции: замок на вершине горы, подземный бункер. Второй, наоборот, требует многолюдного окружения. Никто не сможет незаметно проникнуть в здание, находящееся в центре города, на глазах у многочисленных прохожих. Преимущество штаб-квартиры Фонда Свободы как раз заключалось в том, что, не полагаясь исключительно на меры безопасности, здание превращало сотни людей, туристов и зевак, разгуливающих по старой части Амстердама, в надежных часовых. В первую очередь, оно было защищено тем, что находилось у всех на виду.

Джэнсон сурово одернул себя: его мысли упорно ходят по замкнутому кругу, предлагая решения, помогавшие ему в прошлом, но теперь в данных обстоятельствах совершенно бесполезные. Он должен взглянуть на все с другойстороны.

У него в голове зазвучали слова Демареста, отголоски другой эпохи: «Не видишь выхода? Не спеши, взгляни на вещи по-другому. Надо увидеть двух белых лебедей вместо одного черного. Увидеть кусок пирога вместо пирога, от которого отрезали кусок. Сложи куб Некера внутрь, а не наружу. Стремись к целостности натуры, мальчик. Это сделает тебя свободным».

Он на несколько секунд закрыл глаза. Ему надо взглянуть глазами своих оппонентов. Они считали, что многолюдное окружение станет самым эффективным уровнем защиты — и Джэнсон вынужден был признать правоту их логики. Но они ждут скрытной попытки проникновения; именно с таким расчетом и строилась система безопасности. Значит, он не будет скрываться. Он войдет в здание, привлекая к себе как можно больше внимания, через парадный подъезд. Эта операция требует не скрытности, а наглой самоуверенности.

Джэнсон посмотрел на пол, усеянный скомканной бумагой.

— У тебя есть газета?

Опустившись на четвереньки, Купер слазил в угол и торжествующе вытащил довольно свежий номер «Де волксрант». Передовица была измазана краской и пастелью.

— А на английском ничего нет?

— Дружище, голландские газеты печатаются на голландском языке, — хриплым от марихуаны голосом сообщил Купер. — Так они устроены, мать твою.

— Понятно.

Джэнсон бегло просмотрел заголовки. Знание английского и немецкого позволило ему понять общий смысл. Он перевернул страницу, и его внимание привлекла одна маленькая заметка.

— Вот, — сказал Джэнсон, ткнув в нее пальцем. — Можешь ее перевести?

— Нет проблем, дружище. — Купер уставился в газету, пытаясь сосредоточиться. — И чего ты в ней нашел? Хотя подожди — кажется, ты говорил, что твоя мать чешка?

— Она умерла.

— Наступил на больную мозоль, да? Это ужасно. Слушай, она как — умерла внезапно?

— Барри, она умерла, когда мне было пятнадцать. С тех пор у меня было время свыкнуться с этой мыслью.

Купер помолчал, переваривая сказанное.

— Чума, — наконец произнес он. — Моя мамаша умерла в прошлом году. А я даже не смог выбраться на похороны, черт бы их побрал. Я просто разрывался. На мне прямо на границе защелкнули бы железки, так что какой был бы в этом смысл? Но я просто разрывался.

— Я сожалею, — сказал Джэнсон.

Купер стал читать статью, старательно переводя ее с голландского на английский. Сказать по правде, в ней действительно не было ничего интересного. Министр иностранных дел Чешской республики, побывавший в Гааге и встретившийся с членами правительства, приехал в Амстердам. Здесь он намеревается встретиться с крупными фигурами фондовой биржи, с ведущими представителями финансового мира и обсудить с ними совместные нидерландско-чешские проекты. Еще один ничего не значащий визит, совершенный человеком, чья работа состоит как раз в том, чтобы совершать подобные визиты в надежде привлечь иностранные инвестиции в страну, остро в них нуждающуюся. Голландия богатая страна, а Чешская республика — нет. Похожий визит мог состояться полстолетия назад, двести, а то и триста лет назад — и, вполне вероятно, он действительно имел место. Можно было смело предположить, что этот визит не решит никаких проблем Чехии. Но для Джэнсона одну проблему он решить может.

— Пошли по магазинам, — сказал Джэнсон, вставая. Купера нисколько не удивила такая внезапная перемена; в его затуманенном марихуаной сознании окружающий мир жил по случайным законам, подчиняясь брошенным игральным костям.

— Чума, — сказал он. — Пожевать?

— За одеждой. Что-нибудь шикарное. Высший класс.

— О, — разочарованно заметил Купер. — Ну, есть одна точка, куда я никогда не хожу, но знаю, что там очень дорого. На Нойвезайдс Воорбургваль, рядом с дамбой, всего в нескольких кварталах.

— Замечательно, — сказал Джэнсон. — Почему бы нам не пройтись туда? Возможно, мне понадобится переводчик.

— С удовольствием, — согласился Купер. — Но что такое кредитная карточка «Мастеркард», понятно и без перевода.

Здание, в котором размещался магазин «Магна плаца», было воздвигнуто сто лет назад для нужд почтового отделения, хотя затейливая кладка, сводчатые потолки, лепнина, колоннада и уютные галереи казались для этой цели ненужными излишествами. Лишь когда оно было переоборудовано в торговый центр, украшения перестали быть лишними. Теперь вдоль длинного прохода были размещены сорок магазинчиков. Зайдя в заведение, торгующее мужской одеждой, Джэнсон примерил один из костюмов пятьдесят третьего размера. Модельный дом «Унгаро», на ценнике эквивалент двух тысяч долларов. Безукоризненное телосложение Джэнсона позволяло стандартным костюмам сидеть на нем как влитым, и «Унгаро» не стал исключением.

Продавец с зализанными волосами, бросившись из противоположного угла магазина, приклеился к покупателю-американцу, как, рыба-прилипала.

— Если позволите, покрой изумительный, — быстрой скороговоркой выпалил он, прилизанный и угодливый, как, несомненно, бывало всякий раз, когда речь заходила о ценниках с четырехзначными числами. — А материал смотрится на вас просто бесподобно. Очень красивый костюм. Оченьэлегантный. Не всем дано это понять и оценить по достоинству.

Подобно многим голландцам, продавец говорил по-английски практически без акцента.

Джэнсон повернулся к Куперу. Налитые кровью, мутные глаза бывшего революционера говорили о том, что туман у него в голове рассеялся еще не окончательно.

— Он считает, что костюм сидит на тебе хорошо, — тупо произнес Купер.

— Барри, когда говорят по-английски, ты можешь не переводить, — заметил Джэнсон. Он повернулся к продавцу. — Полагаю, вы принимаете наличные. Если вы сможете чуть укоротить манжеты, я беру костюм. Если нет — тогда извините.

— Вообще-то, у нас есть портной. Но, как правило, подгонку по фигуре мы осуществляем в другом месте. Я мог бы прислать вам костюм завтра с нарочным...

— В таком случае, извините за беспокойство, — сказал Джэнсон, поворачиваясь к выходу.

— Подождите, — окликнул его продавец, видя, как испаряются его комиссионные с крупной покупки. — Мы все сделаем сами. Только позвольте мне переговорить с портным и дайте нам десять минут. Даже если мне понадобится сбегать на другую улицу, я все равно это сделаю. Как говорят у вас в Штатах, покупатель всегда прав.

— Ваши слова — бальзам на сердце янки, — улыбнулся Джэнсон.

— Да, американцев хорошо знают, — осторожно промолвил продавец. — Повсюду знают.

* * *

Высокий мужчина в костюме остановил такси на углу Восемнадцатой и М-стрит, у дверей гриль-бара, чья неоновая вывеска утверждала, что здесь подают только газированную воду. Водитель был в тюрбане; в машине громко играло радио. Его новый пассажир был хорошо одет, чуть полноват в талии, с толстыми ляжками. Запросто выжмет трехсотфунтовую штангу, но при этом любит пиво и, бифштекс и не видит причин менять свои привычки. Любит свое дело, ни разу в жизни не жаловался на здоровье и не собирается сидеть на диете, как топ-модели.

— Отвезите меня в Кливленд-Парк, — сказал пассажир. — Дом четыреста тридцать на Макомб-стрит.

Повторив адрес, водитель-сикх записал его в блокнот, и такси тронулось. Как выяснилось, по этому адресу находился заброшенный супермаркет, с выбитыми окнами, забитыми досками.

— Вы уверены, вам именно сюда? — спросил водитель.

— Уверен, — ответил пассажир. — Если не возражаете, вы не могли бы свернуть на стоянку за углом? Мне нужно кое-что взять.

— Никаких проблем, сэр.

Когда машина завернула за угол приземистого здания, у пассажира учащенно забилось сердце. Ему надо будет сделать все без шума. Это может сделать кто угодно. Но он сделает это аккуратно.

— Вот и отлично, — сказал пассажир, наклоняясь вперед. Молниеносным движением он накинул водителю на шею петлю и дернул что есть силы. Сикх издал слабый хрип; его глаза вылезли из орбит, язык вывалился. Пассажир знал, что водитель уже потерял сознание, но он не собирался останавливаться на этом. Еще десять секунд максимального натяжения — и кислородное голодание приведет к полной остановке дыхания.

Убрав петлю с деревянной рукояткой в нагрудный карман, мужчина вытащил безжизненное тело водителя из машины. Открыв багажник, он уложил труп рядом с запасным колесом, домкратом, лебедкой и на удивление большим количеством простыней. Очень важно как можно быстрее убрать водителя из салона; пассажир усвоил это на собственном весьма неприятном опыте. Недержание, которым иногда сопровождается резкая смерть от удушья, может обернуться испачканным сиденьем. А ему сейчас не хотелось думать о таких мелочах.

Глубоко в нагрудном кармане негромко заворчал радиопередатчик. Сейчас ему скажут самые последние данные относительно местонахождения объекта.

Мужчина взглянул на часы. У него осталось совсем мало времени.

Но у объекта времени осталось еще меньше.

Голос в наушнике сообщил точное местонахождение объекта. Пассажир, ставший водителем, вывел машину на Дюпон-Серкл, получая по радио постоянную информацию о его перемещениях. Для успеха очень важно правильно рассчитать время.

Народу перед универмагом было немного; объект был одет в темно-синий плащ, с золотистым шарфом, небрежно повязанным на шее, с большим пакетом с покупками в руке.

Это было единственное, что водитель видел перед собой: фигура чернокожей женщины, приближающаяся и увеличивающаяся в размерах. Разогнав машину, он вдруг резко крутанул руль вправо.

Машина выскочила на тротуар, и воздух наполнился пронзительными криками ужаса, слившимися в торжественный хорал.

И снова странная интимная близость: изумленное лицо женщины приближается и приближается к его лицу, словно возлюбленная нагибается к нему, собираясь поцеловать. Передний бампер врезался ей в талию — такси мчалось со скоростью под пятьдесят миль в час, — и ее тело, перегнувшись, упало на капот. И лишь когда он ударил по тормозам, женщина, подлетев вверх, описала дугу и опустилась на мостовую на оживленном перекрестке, где пикап «Додж», несмотря на визжащие тормоза, оставил на ее обезображенном теле следы своих колес.

Такси было обнаружено вечером того же дня. Машина была брошена в глухом переулке в юго-западной части Вашингтона, где и в лучшие времена асфальт был усеян зелеными и коричневыми осколками разбитых пивных бутылок, белым изогнутым стеклом пустых флакончиков из-под крэка и прозрачной пластмассой одноразовых шприцев. Местная молодежь отнеслась к машине как к еще одному найденному бесхозному предмету. Когда машину наконец отыскали полицейские, с нее уже были сняты колеса, номера и приемник. Только труп в багажнике был оставлен нетронутым.

Глава девятнадцатая

Если не считать местоположения — прямо напротив здания штаб-квартиры Фонда Свободы, — это было ничем не примечательное скромное здание на берегу канала, так называемый voorhuis. Находящийся в доме Ратко Павич смотрел на обстановку с чисто утилитарной точки зрения. В воздухе чувствовался слабый аромат стряпни — кажется, гороховый суп, не так ли? Суп варили еще вчера вечером, но запах успел впитаться. Ратко с отвращением сморщил нос. Ладно, больше в доме ничего похожего готовить не будут. Ратко мысленно представил себе два трупа, сваленные в ванну наверху; вытекающая из них кровь сливалась прямо в канализацию. Ратко не мучился угрызениями совести: пожилая супружеская пара, нанятая присматривать за домом на то время, пока владельцы отдыхали на Корфу, были помехой. Несомненно, это были преданные слуги, но от них требовалось избавиться. И на то были веские причины: устроившись у небольшого квадратного окошка, не зажигая света, Ратко Павич прекрасно видел особняк напротив, а два параболических микрофона позволяли достаточно отчетливо слушать разговоры в помещениях, выходящих окнами на улицу.

Все равно утро тянулось невыносимо медленно. Между половиной девятого и четвертью десятого в здание шли на работу обслуживающий персонал и технические работники. Приходили посетители, заранее договорившиеся о встрече: высокопоставленный сотрудник министерства иностранных дел Нидерландов, затем заместитель министра по делам образования, культуры и науки. Верховный комиссар ООН по вопросам беженцев, затем директор Отделения развития при ООН, а за ним чиновник из Европейской экономической комиссии. Остальные члены группы Ратко наблюдали за зданием, окружив его по всему периметру. Один из них, Симич, разместился на крыше того же самого voorhuis, на высоте четвертого этажа. Никто из них еще не видел никого похожего на Пола Джэнсона. Что было неудивительно. Попытка проникнуть в здание Фонда Свободы среди бела дня была бы чистейшим безумством, хотя Джэнсон был знаменит тем, что делал невозможное как раз потому, что это было невозможно.

Сидеть в засаде было муторно и нудно, но эта задача требовала абсолютной незаметности, что как раз устраивало Павича, так как он был «меченым». Рваный блестящий шрам, пересекающий лицо от правого глаза до подбородка, — наливающийся кровью, когда Ратко злился, — делал его внешность очень запоминающейся. Он меченый: эта мысль не покидала его сознание с тех пор, как его полоснули ножом для резки рыбы. Боль рассеченной плоти померкла перед сознанием того, что он больше никогда не сможет заниматься оперативной работой. Разумеется, как снайпер он был невидим, как и его винтовка «вальмет» с глушителем, готовая в любую минуту выпустить пулю. Но по мере того, как время шло, Ратко начинал все больше сомневаться, наступит ли когда-нибудь эта минута.

Борясь со скукой, он время от времени наводил прицел на миниатюрную рыжеволосую секретаршу за столиком у входа. Наблюдая за движениями ее бедер, Ратко ощущал прилив приятного тепла в области паха. У него есть что ей предложить — это точно. Ратко вспоминал боснийских женщин, с которыми он и его приятели развлекались несколько лет назад, — вспоминал лица, искаженные ненавистью и страхом, что так напоминало выражение вожделения. Для этого требовалась лишь небольшая работа воображения. Овладевая ими, Ратко получал самое большое наслаждение от сознания полной беспомощности своих жертв. Ничего подобного он не испытывал прежде, общаясь с женщинами. Не имело никакого значения, что у него изо рта плохо пахнет, что от него несет потом: они были полностью в его власти. Эти женщины понимали, что должны покориться, сделать все, что от них требуют, иначе их родителей, мужей и детей расстреляют у них на глазах, после чего с ними самими без жалости расправятся. Настроив оптический прицел, Ратко представлял себе рыжеволосую, связанную и распятую на кровати, с закатившимися глазами и посеревшим лицом, отдающую свое нежное тело его сербскому мужскому естеству.

На этот раз ему не пришлось прибегать к оптическому прибору. Небольшой кортеж из трех черных «Мерседесов» величественно свернул с Стадехойдерскаде на Лейдсестраат и остановился у подъезда штаб-квартиры Фонда Свободы. Водитель в форме, вышедший из среднего лимузина, почтительно открыл заднюю дверь. Мужчина в темном костюме, очках в роговой оправе и шляпе с мягкими полями постоял у лимузина, наслаждаясь величественной картиной прямой как стрела Принсенграхт. Водитель в форме, судя по всему, по совместительству секретарь министра, нажал кнопку звонка у резной двери. Ровно через десять секунд дверь отворилась. Водитель обратился к рыжеволосой секретарше:

— Мадам, министр иностранных дел Чешской республики Ян Кубелик.

Уловленные двумя направленными микрофонами, голоса были глухими, но достаточно внятными.

Бросив своему помощнику несколько слов по-чешски, министр знаком отпустил его. Водитель вернулся в лимузин.

— У вас такой вид, будто вы меня не ждали, — сказал мужчина в элегантном темно-синем костюме секретарше.

Та широко раскрыла глаза.

— Ну что вы, мистер Кубелик. Мы очень рады видеть вас у себя.

Ратко улыбнулся, вспомнив, какой переполох вызвал среди сотрудников фонда телефонный звонок, случившийся тридцать минут назад, в котором их предупредили, что недавно назначенный министр иностранных дел Чешской республики сможет встретиться с исполнительным директором в назначенное время. Перепуганные чиновники проверяли и перепроверяли свои записи, ибо нигде не было никаких указаний на то, что существовала предварительная договоренность об этой встрече. Никто не хотел взять на себя вину за ошибку в планировании распорядка дня, однако найти виновного нужно было обязательно. В свой оптический прицел «шмидт и бендер» Ратко злорадно наблюдал беспокойство миниатюрной рыжеволосой секретарши. «Всего две недели назад вы назначили на одно и то же время встречи с мини стром иностранных дел Швеции и сотрудником программы разоружения ООН», — заявила она, отчитывая одного особо тупоголового младшего секретаря. Тот попытался было возразить, что в данном случае он не виноват, однако прозвучавшая в его голосе растерянность была принята за признание вины. Пришедший на помощь младшему секретарю старший секретарь предположил, что в ошибке, скорее всего, виновна чешская сторона, однако прямо сообщить об этом было бы немыслимым нарушением дипломатического протокола.

Ратко проследил, как рыжеволосая секретарша провела министра в роскошный холл, и изображение и звук стали неразборчивыми. Серб включил устройство, повышающее разрешающую способность оптического прицела, и переключил направленные микрофоны в режим цифровой обработки входного сигнала, позволяющий отсечь паразитный шум.

— Исполнительный директор встретит вас с минуты на минуту, — услышал он наконец голос рыжеволосой.

— Вы очень любезны, — рассеянно заметил чешский дипломат, снимая шляпу. — Как у вас тут красиво! Вы не возражаете, если я прогуляюсь здесь?

— Сэр, вы окажете нам большую честь, — заученно ответила секретарша.

Глупый чешский бюрократ — пытается определить, какие советы дать своей супруге насчет внутреннего убранства их дома. Возвратившись в убогий президентский дворец в Праге, он будет рассказывать своим друзьям про изысканную роскошь амстердамского логова Петера Новака.

В бытность существования Варшавского пакта Ратко принимал участие в совместных учениях с чешскими солдатами, задолго до того, как шесть республик Югославии, разделившись, начали воевать друг с другом. Ему всегда казалось, что у чехов повышенное самомнение. Сам он не разделял этого взгляда.

Его внимание привлек мужчина, очень медленно идущий вдоль подъезда особняка: неужели у Джэнсона все же хватило наглости? Мужчина, с виду турист, остановился у невысокого парапета на набережной канала и неторопливо достал карту.

Ратко направил на него прицел; угол был далеким от идеального, но, рассмотрев туриста внимательно, серб понял, что ошибся. Как бы умело ни маскировался Джэнсон, ему не удастся притвориться двадцатилетней женщиной.

Ратко снова ощутил прилив тепла в паху.

Джэнсон обвел взглядом красиво обставленный зал. На стенах со стремлением к симметрии, граничащим с одержимостью, развешаны картины художников голландского Возрождения. Камин выложен из затейливого резного мрамора, белого с голубыми прожилками. Все выдержано в духе голландского особняка: вдали от любопытных глаз можно было забыть о хваленой северной умеренности.

Пока что все идет прекрасно, мысленно отметил Джэнсон. Куперу удалось сравнительно хорошо отмыться; облачившись в эту глупую форму, он вел себя достаточно прилично, не скатываясь в пародию. Его движения были четкими и официальными; в поведении сквозила подобострастная помпезность, свойственная преданному слуге важной государственной шишки. Джэнсону пришлось положиться на то, что никто не имеет понятия, как выглядит министр иностранных дел Чешской республики. В конце концов, он находился в этой должности всего две недели. И его страна была далеко не первой в списке горячих точек Фонда Свободы.

Лучшей маскировкой стало полное отсутствие маскировки: чуть седины в волосах, очки в том стиле, какой популярен в Восточной Европе, костюм, одинаковый для всех дипломатов Старого Света... и манеры, поочередно любезные и величественные. Конечно, помогло и то, что мать Джэнсона была чешкой, правда, в основном тем, что ему удалось разбавить свой английский убедительным чешским акцентом. Естественно, чешский дипломат в такой стране, как Голландия, будет говорить по-английски.

Джэнсон посмотрел на рыжеволосую секретаршу сквозь очки в роговой оправе.

— А Петер Новак? Он здесь?

Миниатюрная женщина мечтательно улыбнулась.

— Нет-нет, сэр. Он почти все время находится в пути, перелетает из одного места в другое, Иногда мы не видим его по несколько недель кряду.

Направляясь в штаб-квартиру Фонда Свободы, Джэнсон не знал, опустилось ли на нее покрывало траура. Но то, что сказал ему Аггер, оставалось справедливым: похоже, в фонде никто не имел понятия о том, что случилось с его знаменитым основателем. — Что ж! — заметил Джэнсон. — В его руках весь мир, не так ли?

— Можно и так сказать, сэр. Но сегодня здесь находится его супруга, Сюзанна Новак. Она занимается программой развития бедных регионов.

Джэнсон кивнул. Судя по всему, Петер Новак, опасаясь похитителей, настоял на том, чтобы его семья была спрятана подальше от глаз широкой публики. Сам он постоянно находился на виду, но это было необходимо для успеха его работы; скрепя сердце Новак все же разрешал средствам массовой информации освещать деятельность фонда. Но он не был голливудской звездой, и охота журналистов на его семью была строжайше запрещена: он дал понять это много лет назад, и пресса вынуждена была придерживаться этих правил. То обстоятельство, что его жилище находилось в Амстердаме, упрощало дело: бюргерская мораль жителей города помогала оберегать частную жизнь великого человека.

Укрыться от любопытных взглядов на глазах у всех.

— А там что? — спросил Джэнсон, указывая на помещение слева от главного зала.

— Это кабинет Петера Новака, — объяснила секретарша. — Где вы обязательно встретились бы с мистером Новаком, если бы он находился в Амстердаме, — он настоял бы на этом. — Открыв дверь, она показала на картину на противоположной стене. — Этот холст кисти Ван Дейка. Замечательно, вы не находите?

Портрет дворянина XVII века, изображенный неброскими синими и коричневыми красками, но тем не менее живой и выразительный.

Включив свет, Джэнсон подошел к картине и внимательно в нее всмотрелся.

— Поразительно, — сказал он. — Знаете, Ван Дейк — один из моих самых любимых художников. Разумеется, Чешская республика может похвастаться богатым художественным наследством. Но, между нами, у нас в Праге нет ничего подобного.

Сунув руку в карман, Джэнсон нажал кнопку сотового телефона, вызывая из памяти запрограммированный заранее номер. Это был прямой номер рыжей секретарши.

— Прошу прощения, — извинилась та, услышав звонок своего телефона.

— Ничего страшного, — успокоил ее Джэнсон.

Секретарша поспешила к телефону, а он тем временем бегло пролистал бумаги, аккуратно уложенные на письменном столе Новака. В основном это были послания от правительственных ведомств и благотворительных учреждений; особенно широко были представлены голландские министерства. Но одна бумага пробудила в сознании Джэнсона какой-то смутный, неуловимый образ — на мгновение мелькнувшее в густом тумане судно. Внимание его привлекло даже не малозначительное содержание короткой записки, а шапка: «ЮНИТЕХ ЛИМИТЕД». Название этой компании должно было о чем-то сказать ему — но кому, Полу Джэнсону, консультанту по проблемам внутренней безопасности, или Полу Джэнсону, бывшему сотруднику Отдела консульских операций? Определить сразу он не смог.

— Господин министр Кубелик? — Женский голос.

— Да?

Обернувшись, Джэнсон увидел высокую светловолосую улыбающуюся женщину.

— Я жена Петера Новака. От его лица рада приветствовать вас здесь. Наш исполнительный директор все еще беседует с представителем Нидерландов при ООН, но он скоро освободится. — Она говорила с нейтральным американским акцентом.

У нее было красивое лицо в духе американской актрисы Грейс Келли, одновременно аристократическое и чувственное. Ее словно тронутая влажным инеем помада была чересчур смелой для строгого делового тона, но это ей шло, как и изумрудно-зеленый костюм, подчеркивающий изгибы тела чуть откровеннее необходимого.

Про нее никак нельзя было сказать, что она в трауре. Жена Новака ни о чем не знала. Но как такое могло быть?

Подойдя к ней, Джэнсон учтиво поклонился. Стал бы на его месте чешский дипломат целовать руку? Он решил ограничиться крепким рукопожатием. Но ему никак не удавалось оторвать от нее взгляд. Ее внешность казалась знакомой. Навязчиво знакомой. Зелено-голубые глаза цвета моря у Лазурного берега, длинные, изящные пальцы...

Мог ли он где-нибудь видеть ее недавно? Джэнсон принялся лихорадочно рыться в памяти. Где? В Греции? В Англии? Это была лишь мимолетная встреча, успевшая запечатлеться только в подсознании? Он не находил себе места, не в силах ответить на этот вопрос.

— Вы американка? — спросил Джэнсон.

Женщина пожала плечами.

— Можно сказать, я родом отовсюду, — сказала она. — Как и Петер.

— А как себя чувствует этот великий человек? — поинтересовался Джэнсон, и в его вопросе прозвучал коварный подтекст.

— Как всегда, — после непродолжительной паузы ответила женщина. — Благодарю за то, что спросили об этом, доктор Кубелик.

Ее взгляд был чуть ли не игривым, граничащим — готов был поклясться Джэнсон — с флиртом. Но, несомненно, это объяснялось исключительно тем, что некоторые женщины осваивают такие манеры специально для общения с международными знаменитостями.

Джэнсон кивнул.

— Как у нас в Чехии говорят: «Как всегда — это лучше, чем хуже». По-моему, в этом есть определенный, крестьянский здравый смысл.

— Пойдемте, — предложила женщина. — Я провожу вас наверх в зал совещаний.

Второй этаж оказался менее величественным и более уютным; потолки были высотой десять футов, а не пятнадцать, и обстановка не так слепила взгляд роскошью. Зал совещаний выходил на канал, и утреннее солнце заглядывало в переплетчатое окно, покрывая золочеными параллелограммами длинный стол из полированного тика. Джэнсона встретил невысокий мужчина с аккуратно уложенными седыми волосами.

— Я доктор Тильсен, — представился он. — Моя должность — исполнительный директор по вопросам Европы. Название вводит в заблуждение, не так ли? — Мужчина издал сухой, аккуратный смешок. — Исполнительный директор нашей европейской программы — так будет точнее.

— Вам будет безопаснее с доктором Тильсеном, — сказала Сюзанна Новак. — Гораздо спокойнее, чем со мной, — добавила она, предоставив Джэнсону гадать, был ли в ее словах какой-то скрытый смысл.

Джэнсон сел напротив бледного доктора Тильсена. О чем с ним говорить?

— Надеюсь, вы догадываетесь, почему я захотел с вами связаться, — начал он.

— Думаю, да, — подтвердил доктор Тильсен. — В последние годы правительство Чешской республики, безоговорочно поддерживавшее одни наши программы, к другим относилось весьма прохладно. Мы понимаем, что наши цели не всегда совпадают с теми, которые ставят перед собой правительства отдельных государств.

— Вот именно, — согласился Джэнсон. — Вот именно. Но я тут подумал, а не были ли мои предшественники чересчур поспешны в принятии своих решений. Возможно, существует надежда установить более гармоничные взаимоотношения.

— Мы с радостью рассмотрим ваши предложения, — оживился доктор Тильсен.

— Естественно, если вы обрисуете круг вопросов, которые собирается решать Фонд Свободы в моей стране, я смогу более конкретно обсудить их со своими коллегами и помощниками. Если честно, я пришел к вам для того, чтобы слушать.

— В таком случае, я удовлетворю ваше любопытство и расскажу о наших задачах, — улыбнулся доктор Тильсен.

Говорить — именно в этом и состояла суть его работы, и в течение следующего получаса Тильсен старался изо всех сил, описывая ворох инициатив, программ и проектов. После первых нескольких минут слова превратились в своеобразный звуковой занавес, сплетенный из штампов и заявлений, которые так любят профессиональные идеалисты: неправительственные организации... упрочнение институтов сознательной демократии... приверженность борьбе за нравственные и духовные ценности открытого демократического общества... Отчет Тильсена был подробным и четким, и Джэнсон поймал себя на том, что его начинает клонить ко сну. Натянув на лицо застывшую улыбку, он время от времени кивал, но его мысли были в другом месте. Входит ли жена Петера Новака в число заговорщиков? Не она ли сама подстроила смерть своего мужа? Подобное предположение казалось невероятным, однако чем еще могло объясняться ее странное поведение?

А что можно сказать об этом докторе Тильсене? Он производил впечатление человека честного, добросовестного, трезвомыслящего, хотя и излишне высокого мнения о себе. Может ли такой участвовать в низком заговоре, ставящем целью уничтожение самого главного проводника прогресса в нашем хрупком мире? Джэнсон следил за тем, как оживленно говорил Тильсен, видел его неровные зубы, потемневшие от кофе, самодовольное выражение, с которым он произносил свой монолог, то, как он одобрительно кивал, соглашаясь с собственными аргументами. Неужели за этой маской скрывается зло? Поверить в это было очень трудно.

Стук в дверь. В зал вошла миниатюрная рыжеволосая секретарша с первого этажа.

— Прошу прощения, доктор Тильсен. Вам звонят из канцелярии премьер-министра.

— А, — сказал доктор Тильсен. — Прошу меня извинить.

— Ну разумеется, — ответил Джэнсон. Предоставленный сам себе, он бегло изучил довольно скудную обстановку зала, а затем подошел к окну и стал смотреть на оживленный канал внизу.

Вдруг у него по спине пробежал холодок, словно ему за шиворот бросили льдинку.

В чем дело? Что-то в поле зрения — и снова какая-то аномалия, на которую Джэнсон инстинктивно среагировал еще до того, как смог ее проанализировать и найти рациональное объяснение.

В чем дело?

О господи! За колоколообразным коньком на крыше дома напротив мелькнула тень человека, распластавшегося на уложенной внахлестку черепице. Знакомая ошибка: солнце меняет свое положение на небе, и тени появляются там, где их не было, выдавая спрятавшегося наблюдателя —или снайпера. Кого именно? Солнечный блик в объективе бинокля или оптического прицела не ответил на этот вопрос.

Джэнсон быстро обвел взглядом мансардные окна дома напротив, ища что-то необычное. Вот оно:маленький участок большого двустворчатого окна вымыт, чтобы в него было удобнее смотреть.

И балка с блоком: она тоже была какая-то странная. Через мгновение Джэнсон понял, в чем дело. Это была вовсе не балка — вместо нее из стены торчал ствол винтовки.

А может быть, все это плод его перегретого воображения? Он видит что-то зловещее в тенях, точно так же как дети превращают корявые ветви дерева в когти неведомого чудовища? Ссадина на темени ныла. Быть может, он испугался призраков?

Внезапно маленький прямоугольник стекла словно взорвался, и послышался глухой треск расщепленного дерева. Пуля вонзилась в паркет. Затем лопнуло еще одно стекло, потом еще одно, поливая дождем блестящих осколков длинный стол.

Штукатурка на стене напротив окна покрылась сетью неровных трещин. Со звоном разлетелось еще одно стекло, и новая пуля ударила в штукатурку всего в нескольких дюймах над головой Джэнсона. Упав на пол, он покатился к двери.

Выстрелы без звука выстрела: пули были выпущены из винтовки с глушителем. Ему уже следовало бы к этому привыкнуть.

И вдруг громкий раскат, прозвучавший странным контрапунктом к бесшумной стрельбе. На улице послышались другие звуки: визг тормозов. Шум открывшейся и закрывшейся двери автомобиля.

А где-то в глубине здания пронзительные крики.

Безумие!

На зал совещаний обрушился настоящий шквал огня. Посланцы смерти вспарывали воздух; одни вышибали все новые стекла, другие пролетали в уже выбитые квадраты. Они вгрызались в стены, потолок, пол. Отражаясь от бронзовых подсвечников, рикошетом разлетались в непредсказуемых направлениях.

Пульсирующий стук в висках стал таким настойчивым, что Джэнсону потребовалось усилие воли только для того, чтобы сфокусировать взгляд.

Думай! Oндолжен думать. Что-то переменилось. Чем объяснить разнообразие оружия и нападение с разных сторон?

На него охотятся два отряда снайперов. Действующие независимо друг от друга.

Должно быть, на него донесла миссис Новак. Да, теперь Джэнсон был в этом уверен. Она раскусила его с самого начала, а затем играла с ним, как кошка с мышкой. Отсюда озорной взгляд. Она одна из них.

Укрыться от выстрелов можно было только в глубине дома, в одном из внутренних помещений: однако, несомненно, его противники рассчитывают как раз на то, что он бросится туда. А это значит, вместо спасения он шагнет навстречу опасности.

Джэнсон со своего сотового позвонил Барри.

Купер вышел из состояния обычной невозмутимости.

— Чума, Пол! Черт возьми, что здесь происходит? Похоже, новое сражение у атолла Мидуэй!

— У тебя в поле зрения есть кто-нибудь?

— Гм, ты хочешь сказать, вижу ли я кого-либо? Время от времени мелькают. Парочка в камуфляже. Настоящие громилы. Похоже, призыв забыть о войне и заниматься любовью до них не дошел, Пол.

— Слушай, Барри, заказывая лимузин, мы особо подчеркнули, чтобы у него были пуленепробиваемые стекла. Так что в машине самое безопасное место. Но будь готов по моему сигналу оторвать свою задницу от сиденья.

Рывком добежав до двери, Джэнсон бросился вниз по лестнице на первый этаж. Добежав до площадки, он увидел, как охранник, расстегивая кобуру, подходит к окну на улицу. Вдруг пистолет, вывалившись у него из руки, гулко ударился об пол.

Охранник изумленно раскрыл рот, и у него над левой бровью появился красный кружок. Вырвавшийся фонтанчик крови захлестнул немигающий глаз. И все это время охранник стоял, словно превращенный в окаменевшее изваяние. Затем, словно в какой-то danse macabre[42], его ноги задрожали, подогнулись, и он рухнул на старинный китайский ковер. Подбежав к нему, Джэнсон подобрал с пола его оружие, пистолет «глок».

— Мистер Кубелик, — окликнула его рыжеволосая секретарша, — нам всем приказали отойти в дальнюю часть здания. Я не могу объяснить, что происходит...

Она осеклась, завороженная зрелищем высокопоставленного государственного чиновника, решительно упавшего на пол и покатившегося вперед, сжимая пистолет в руке.

Это позволило Джэнсону добраться до входной двери, оставаясь в двух футах от пола. Такой способ был гораздо быстрее, чем ползание по-пластунски, а сейчас для него главным была скорость.

— Бросьте мне мою шляпу.

— Что?

— Бросьте мне мою шляпу, черт побери! — крикнул Джэнсон. И уже тише: — Она в метре от вашей левой руки. Бросьте мне ее.

Секретарша сделала то, что он просил, — так подчиняются приказам разъяренного сумасшедшего — и кинулась в глубь здания.

Небольшой квадрат в углу двустворчатого окна, более чистый, чем остальные: снайпер находится там.

Он должен воспользоваться массивной входной дверью как движущимся щитом. Прыгнув вперед, Джэнсон надавил на ручку и приоткрыл дверь.

Два глухих удара: пули завязли в толстом дереве. Пули, которые попали бы в него, если бы он выскочил за дверь.

Теперь массивная створка была открыта, всего на двадцать дюймов, но для прицельного выстрела достаточно. Сверкающий квадрат стекла, отмытый от грязи, — если повезет, он попадет в него отсюда даже из пистолета.

У его врагов оружие с оптическим прицелом; он же лишен этого преимущества. С другой стороны, у оптического прицела тоже есть свои недостатки. Чем больше увеличение, тем более ограничено поле зрения. А после того, как цель быстро изменит свое положение, потребуется от десяти до двадцати секунд на то, чтобы перенастроить прицел.

Джэнсон подполз к убитому охраннику, распростертому на бледно-голубом ковре, потемневшем от крови. Он перетащил тело в фойе, зная, что его прикрывают четыре фута кирпичной стены под окном. Достав носовой платок, Джэнсон быстро вытер охраннику лицо и, натянув на него свой пиджак, нахлобучил ему на голову фетровую шляпу. Крепко схватив его за волосы на затылке, он высунул труп в щель, оставленную приоткрытой дверью, и покрутил его головой из стороны в сторону, изображая движения осторожно оглядывающегося человека.

Голову увидят мельком, в профиль и с большого расстояния.

Пара отвратительных шлепков подтвердила худшие подозрения Джэнсона. Голова мертвеца приняла в себя две крупнокалиберные пули, прилетевшие с противоположных направлений.

Пройдет еще несколько секунд, прежде чем неавтоматическая винтовка сможет сделать еще один выстрел. Джэнсон вскочил, выпрямившись во весь рост. Прицелы снайперов наведены на то место, где появилась голова убитого охранника; Джэнсон же покажется в нескольких футах выше. Он должен прицелиться и выстрелить практически мгновенно.

Время превратилось в тягучий сироп.

Выглянув за дверь, Джэнсон отыскал взглядом маленький блестящий квадрат стекла и один за другим сделал три выстрела. Если повезет, он хотя бы разобьет снайперу прицел. Пистолет в его руке дернулся, посылая пули, и Джэнсон снова укрылся за толстой дверью. Из-за разбитого окна наверху донеслась хриплая ругань, сообщившая ему, что какого-то попадания он все-таки добился.

Можно надеяться, один стрелок выведен из строя. Но сколько их еще осталось? Джэнсон изучил две новые раны в голове охранника. Одна из пуль прилетела по крутой траектории, судя по всему, с крыши дома напротив. Другая, попавшая в щеку, была выпущена под острым углом, указывая на то, что снайпер находится где-то справа.

Конечно, можно было попросить Купера подогнать бронированный лимузин, но несколько футов открытого пространства, под огнем находящихся поблизости опытных снайперов, окажутся смертельными. По крайней мере один стрелок держит под прицелом парадный подъезд.

Подняв труп, Джэнсон толкнул его вперед, так, чтобы это движение было видно в окно. Пуля из винтовки без глушителя разбила оставшееся стекло, а за ним тотчас же послышались два глухих шлепка, выстрелы из винтовки с глушителем, ничуть не менее смертельные. Сколько?Сколько еще винтовок наведены на здание, сколько еще снайперов готовы сделать прицельный выстрел? По крайней мере, пять, а в действительности их число могло быть гораздо больше.

Боже милосердный!Штаб-квартира Петера Новака подверглась настоящему нападению. И это вызвано его появлением здесь? Поверить в это можно было с трудом, но сейчас для Джэнсона весь мир, казалось, сошел с ума.

Он твердо знал одно: ему необходимо выбраться из этого здания, но при этом пользоваться дверями нельзя. Джэнсон бросился к лестнице. Один пролет, другой, и он, поднявшись на третий этаж, очутился перед закрытой дверью. Есть ли у него в запасе время? Он должен это выяснить — должен сделатьтак, чтобы у него появилось время. Джэнсон дернул за ручку; дверь оказалась запертой. Выбив ее ногой, он оказался в небольшом кабинете.

Письменный стол, полка с картонными коробками ультранадежной, ультрадорогой службы доставки «Каслон Курьер». За ней черный металлический шкаф. Тоже запертый, но замок поддался без труда. Внутри папки с докладами о неправительственных организациях и библиотеках в Словении и Румынии. И корреспонденция компании «Юнитех лимитед»; похоже, тоже ничего значительного. Ах да, «Юнитех» — снова это знакомое название, но сейчас у Джэнсона не было времени. Единственной его целью было остаться в живых, и все его мысли должны быть направлены исключительно на это. Он потратил на осмотр шкафа тридцать секунд; бросившись дальше, Джэнсон поднялся еще на два лестничных пролета и взобрался по грубой деревянной стремянке на чердак под крышей. Здесь было невыносимо душно, но отсюда можно выбраться на крышу, укрытую коньком. В этом его единственный шанс. Через минуту Джэнсон, отыскав слуховое окно, вылез на черепицу. Скат крыши оказался круче, чем он думал, и ему пришлось ухватиться за кирпичную трубу, возвышавшуюся подобно одинокому дереву в джунглях. Укрываясь за трубой, Джэнсон осмотрел крыши соседних домов, ища своих врагов.

То, что он оказался наверху, вывело его из-под огня большинства снайперов. Но не всех.

Справа, на крыше более высокого соседнего здания, Джэнсон увидел беспощадную брюнетку из Риджент-Парка. В Лондоне она едва не попала в него с огромного расстояния. Сейчас же до нее было не больше ста футов. Отсюда она не сможет промахнуться. Она не промахнулась, стреляя в огромную куклу, которую Джэнсон сделал из трупа охранника. Он понял, что пуля, попавшая в щеку под острым углом, была выпущена именно брюнеткой.

Обернувшись, Джэнсон, к своему ужасу, увидел, что на соседней крыше, всего в каких-то тридцати пяти футах слева, устроился еще один стрелок.

Должно быть, тот услышал скрежет ботинок Джэнсона по черепице и теперь наводил на него свою винтовку.

Привлеченная движением стрелка в камуфляже, брюнетка подняла прицел до уровня крыши. В разбитом затылке Джэнсона снова вспыхнула невыносимая боль, едва не оглушившая его.

Он оказался зажатым между двумя снайперами, вооруженный одним пистолетом. Джэнсон увидел, как женщина прищурила один глаз, прильнув к окуляру прицела, увидел зловещее черное дуло ее винтовки. Он смотрел на свою смерть.

На этот раз брюнетка не промахнется.

Глава двадцатая

Сделав над собой усилие, Джэнсон сосредоточил взгляд на лице своего палача: он будет смотреть смерти в глаза.

Он увидел, как лицо женщины исказилось в смятении.

Переведя винтовку на несколько градусов в сторону, она нажала на спусковой крючок.

Снайпер на крыше соседнего дома, выгнувшись дугой, полетел вниз, словно отломившаяся химера-горгулья.

Черт побери, что здесь происходит?

За этим сразу же последовал громкий треск автомата — выстрелы были направлены не в Джэнсона, а в брюнетку.Кусок лепного карниза, за которым она пряталась, разлетелся, обдав ее каменной пылью.

Неужели кто-то пришел ему на выручку, пытается спасти его от палачей из Риджент-Парка?

Джэнсон попробовал разобраться в запутанной задаче. Как он уже определил, два отряда снайперов. Один использует американское снаряжение; это бойцы из отряда «Лямбда» Отдела консульских операций. Ну а другой? Странный набор оружия. Дилетанты. Наемники. Судя по одежде и снаряжению, из Восточной Европы.

Чей заказ они выполняют?

Враг моего врага— мой друг.Если эта старая пословица применима в данном случае, дружелюбием здесь пока и не пахнет. Но применимали она?

Мужчина с автоматом АКС-74 российского производства поднялся над парапетом, пытаясь лучше разглядеть женщину-снайпера.

— Эй! — окликнул его Джэнсон.

Мужчина — Джэнсон находился достаточно близко, чтобы разглядеть грубые черты его лица, близко поставленные глаза и двухдневную щетину, — ухмыльнулся и повернулся к нему.

Держа в руках «калашников», поставленный на автоматический огонь.

Свинцовый дождь полоснул по крыше, и Джэнсон сделал кувырок вперед, больно ударившись о выступающую черепицу. У него над ухом просвистел осколок камня, оторванный пулей от трубы в том месте, где он находился мгновение назад. Джэнсон задел головой о кирпичный парапет, ободрал ладонь о неровный край черепицы и в конце концов налетел на балюстраду. Удар оказался сильным, оглушительным, однако альтернатива ему была бы гораздо хуже: свободный полет с крыши на мостовую.

Джэнсон услышал крики и с той, и с другой стороны. Его затуманенный мозг тщетно силился обработать звуки.

Что произошло? Женщина держала его под прицелом. Он был у нее в руках.

Почему она не выстрелила?

Ну а другой отряд — кто они? Энгус Филдинг упомянул о таинственных недоброжелателях, которых Петер Новак нажил себе в кругах коррумпированных восточноевропейских олигархов. Быть может, сейчас он имеет дело с чем-то вроде солдат частной армии? Именно на это указывало все происходящее.

Эти люди охотятся за ним. А также и за снайперами из «Лямбды». Как такое возможно?

Но у него нет времени. Просунув пистолет между двумя резными балясинами из известняка, Джэнсон дважды быстро нажал на курок. Человек с АКС-74 дернулся назад, издав неестественный булькающий звук. Одна из пуль пробила ему горло, взорвавшееся фонтаном алой артериальной крови. Он повалился на черепицу; вместе с ним упал и автомат, висевший у него на шее на нейлоновом ремне.

В этом автомате может заключаться спасение Джэнсона — если ему удастся до него добраться.

Вскочив на балюстраду, Джэнсон перепрыгнул через неширокую пропасть на крышу соседнего дома. У него была цель: АКС-74, грубое скорострельное, мощное автоматическое оружие. Приземлился он неудачно; боль электрическим разрядом прошила его левую щиколотку. В дюйме над головой просвистела пуля, и Джэнсон распластался на черепице в нескольких футах от человека, которого только что убил. Ему в нос ударил слишком хорошо знакомый запах крови. Протянув руку, Джэнсон освободил автомат от ремня, быстро перерезав нейлон перочинным ножом. Не меняя своего положения, он повернул голову, пытаясь сориентироваться.

Ему была известна обманчивость геометрии городских крыш. Остроконечные гребни встречались друг с другом, казалось, под прямыми углами, но в действительности эти углы не были прямыми. Парапеты, казавшиеся параллельными, на самом деле таковыми не являлись. Расположенные вроде бы на одном уровне крыши были разновысокими. Карнизы и балюстрады, строившиеся и перестраивавшиеся в течение многих веков, искривлялись под углом, неразличимым при беглом взгляде. Джэнсон хорошо знал эту склонность человеческого сознания абстрагироваться от подобных отступлений. Мозг не отвлекался на ненужные детали. Однако когда речь заходила о траектории пули, подобные мелочи могли оказать решающее значение. Ни одному углу нельзя верить; интуицию необходимо жестоко подавлять, снова и снова, объективными данными, полученными при помощи оптического прицела и дальномера.

Ощупав убитого, Джэнсон достал небольшое устройство с двумя закрепленными под углом зеркалами, установленными на телескопической штанге, напоминающей антенну приемника. Этот прибор входил в стандартное снаряжение бойца спецназа, которому предстояло действовать в городских условиях. Тщательно отрегулировав зеркала, Джэнсон выдвинул штангу. Приподняв устройство над парапетом, он получил возможность оглядеться вокруг, не подставляя себя под огонь.

Оружие у него в руках не было высокоточным инструментом — пожарный гидрант, а не лазер.

Увиденное его нисколько не обрадовало. Зловещая брюнетка по-прежнему занимала свою позицию, и, хотя в настоящий момент Джэнсон был защищен от нее затейливой геометрией крыш, коньков и парапетов, она имела возможность следить за каждым его движением. Он не сможет сменить позицию, не подставив себя под ее огонь.

Пуля ударила в трубу, выбив кусок кирпичной кладки, насчитывающей несколько столетий. Джэнсон покрутил своим перископом, ища, кто отвечает за этот выстрел. Через одно здание от него, прижав к плечу винтовку М-40, на крыше стоял его бывший коллега по Отделу консульских операций. Джэнсон узнал толстый нос и маленькие, юркие глазки: специалист старой школы по имени Стивен Холмс.

Джэнсон осторожно пополз по черепичной крыше, укрываясь от снайперши за выступающим кирпичным коньком. Следующее движение ему нужно будет выполнить безукоризненно — иначе он пропал. Не поднимая голову, он поднял над парапетом дуло АКС. Ему приходилось полагаться на память, на мимолетную картинку, мелькнувшую в перископе. Он дал короткую очередь в сторону снайперской винтовки. Ответный лязг — звук пуль в стальной оболочке, ударяющих в длинный ствол из сверхтвердой композитной резины, — сообщил Джэнсону о том, что его замысел завершился успехом.

Приподняв голову над парапетом, он дал вторую, прицельную очередь: пули со стальными наконечниками обрушились на ствол М-40 Холмса, и зелено-черный металл разлетелся вдребезги.

Оставшись беззащитным, Холмс поднял взгляд, и в его глазах Джэнсон увидел отрешенность, чуть ли не усталость человека, уверенного, что сейчас он умрет.

Джэнсон с отвращением покачал головой. Холмс не был его врагом, хотя сам и считал себя таковым. Присев, Джэнсон обернулся и сквозь щель в затейливом резном фронтоне увидел брюнетку, чуть левее. Сразит ли она его своим фирменным двойным выстрелом? Женщина все видела; ей известно, что ее напарник выведен из строя, и теперь она должна рассчитывать только на себя. Будет ли она ждать, когда он выскочит из-за укрытия? Щель была слишком узкой, чтобы сделать прицельный выстрел. Значит, женщина будет ждать. Время — лучший друг снайпера. И его смертельный враг.

Прищурившись, Джэнсон всмотрелся в ее лицо. Женщина больше не держала, винтовку наготове — оторвав приклад от плеча, она недоуменно таращилась на своего напарника. Вдруг у нее за спиной Джэнсон различил какое-то движение: дверь на чердак распахнулась настежь, и позади хрупкой брюнетки появился верзила. Он ударил ее чем-то по голове — чем именно, Джэнсон не разобрал; возможно, прикладом автомата. Потеряв сознание, темноволосая женщина обмякла и свалилась к парапету. Выхватив у нее из рук винтовку, верзила выпустил одну за другой три пули вправо. Сдавленный крик с соседней крыши сообщил Джэнсону, что по крайней мере одна из них нашла свою цель: Стивена Холмса.

Джэнсон на мгновение поднял голову над парапетом, и от увиденного его едва не стошнило. Выстрелы, казалось, сделанные навскидку, в действительности были прицельными. Пуля большого калибра снесла Холмсу нижнюю челюсть. Из размозженного лица хлестала кровь, промочившая насквозь рубашку; последние попытки дыхания вырывались хриплым бульканьем, наполовину кашлем, наполовину криками ужаса. Сорвавшись с конька крыши, Холмс покатился по черепице и остановился, только налетев на парапет. Его безжизненные глаза уставились на Джэнсона в щели во фронтоне.

Джэнсон знал только, что верзилу никак нельзя считать избавителем. Он дал длинную очередь в ту сторону, где над распростертым телом женщины-снайпера возвышалась его грузная фигура, — заставив верзилу пригнуться, хотя бы на мгновение, — а сам, цепляясь руками за лепнину, украшавшую фасад, быстро сполз по стене дома, к счастью, укрытой от огня снайперов. Бесшумно спрыгнув на мощенную булыжником мостовую переулка, Джэнсон затаился между двумя металлическими мусорными баками и окинул взглядом улицу перед собой.

Верзила оказался оченьпроворным, что было удивительно для человека его габаритов. Он уже выбегал из входной двери, волоча за собой так и не пришедшую в себя брюнетку. Лицо этого человека пересекал отвратительный, налившийся кровью шрам, красноречивое напоминание о бурном прошлом. Маленькие голубые свинячьи глазки беспокойно огляделись вокруг.

К нему подбежал второй мужчина, тоже в камуфляже, и до Джэнсона донеслись обрывки фраз, которыми они обменялись между собой. Их язык был ему незнаком — но не совсем. Напрягая слух, он разобрал несколько слов. Славянский — если точнее, сербскохорватский. Двоюродный брат чешского, но, сосредоточившись, Джэнсон смог понять общий смысл сказанного.

Взревев двигателем, к ним подкатил мощный, верткий седан. Рявкнув водителю пару слов, мужчины запрыгнули на заднее сиденье. Вдали завыли полицейские сирены.

Эти люди удирают от полиции. Еще несколько человек в камуфляже набились в седан, и он, рванув с места, скрылся.

Окровавленный, помятый, Джэнсон, шатаясь, добрел до переулка, где Барри Купер, обливающийся потом, с выпученными глазами, ждал его за рулем бронированного лимузина.

— Тебе нужно в больницу, — дрогнувшим голосом сказал он.

Мгновение Джэнсон молчал, закрыв глаза. Максимально сосредоточившись, он перебирал в памяти обрывки фраз, которыми обменивались сербы. «Корте Принсенграхт... Центраал Статион... Вестдок... Оостдок...»

— Вези меня на центральный вокзал, — сказал он.

— Да за нами увяжется половина амстердамских фараонов!

Начал моросить мелкий дождик, и Купер включил дворники.

— Жми на педаль.

Кивнув, Купер поехал по Принсенграхт на север, шелестя покрышками по мокрому асфальту. Доехав до моста Брой-версграхт, они убедились, что полицейской погони нет. Но, быть может, их преследует кто-то еще?

— Сербы, — пробормотал Джэнсон. — В наши дни они готовы наниматься к кому угодно. Кто платит им сейчас?

— Сербские наемники? Дружище, ты меня пугаешь. Я притворюсь, будто тебя не слышал.

Корте Принсенграхт отделяет от Западного порта, где сейчас остались в основном заброшенные склады, рукотворный остров, на котором был построен центральный вокзал. Но верзила со своими дружками направлялся не в главное здание. Их целью были просторные служебные постройки к югу от вокзала, укрытые от постороннего глаза. Ночью там собирались наркоманы, вкалывающие друг другу дозу героина; днем, однако, здесь было безлюдно.

— Езжай прямо, не сворачивай! -крикнул Джэнсон, очнувшись от размышлений.

— Мне показалось, ты говорил про центральный вокзал...

— Справа от него в пятистах ярдах служебное строение. Выходит на причалы Восточного порта. Гони туда!

Промчавшись мимо стоянки перед зданием вокзала, лимузин затрясся на разбитой мостовой между заброшенными складами и пакгаузами, куда много лет назад сгружались привезенные в Восточный порт товары. К настоящему времени большинство грузовых причалов было переведено в Северный Амстердам; здесь же остались призраки из облупившегося кирпича и ржавого железа.

Внезапно дорогу перегородила ограда из стальной сетки с воротами. Купер остановил машину, и Джэнсон вышел. Ограда была старой, ячейки пожелтели от ржавчины. Но замок, закрепленный на большой металлической пластине, сверкал новизной.

Издалека донеслись крики.

Достав из кармана маленькую отмычку, Джэнсон лихорадочно принялся за работу. Засунув самый кончик отмычки в замочную скважину, он одним резким движением вставил ее до конца в замок, поворачивая против часовой стрелки. Главным здесь была быстрота: отмычку надо было успеть провернуть до того, как пружина замка вдавит верхний штырек вниз.

Пальцы Джэнсона ощутили, как верхний штырек взлетел вверх. Воспользовавшись долей секунды, в течение которой сувальды вышли из зацепления, он вдвинул щеколду. Ворота были открыты.

Махнув Куперу, Джэнсон попросил его загнать лимузин в ворота и поставить его в ста ярдах от них, рядом со старым, ржавым товарным вагоном.

А сам он подбежал к большому ангару из гофрированной стали и, прижавшись к стене, стал быстро пробираться в ту сторону, откуда доносились крики.

Наконец Джэнсон смог заглянуть внутрь ангара, залитого тусклым светом, и от увиденного у него пробежал мороз по коже.

Женщина из отряда «Лямбда» была привязана толстым канатом к бетонному столбу. Грубо сорванная с нее одежда валялась у ее ног.

— Этот козел уже ни на что не способен, — прорычала она, но сквозь напускную браваду в ее голосе отчетливо прозвучал страх.

Перед женщиной стоял верзила с налившимся кровью шрамом. Он дал женщине затрещину, отчего ее голова отлетела назад, ударившись о бетон, и, достав нож, начал срезать с нее нижнее белье.

— Не прикасайся ко мне, сукин сын! — крикнула женщина.

— И чем ты собираешься мне помешать? — Хриплый, утробный голос.

Расхохотавшись, верзила расстегнул ремень.

— На твоем месте я бы не злил Ратко, — ухмыльнулся его приятель, державший в руках длинный нож, блестевший даже в полумраке. — Он предпочитает живых — но особо не привередничает.

Женщина испустила леденящий кровь крик. Чисто животный ужас? Джэнсону показалось, что тут было нечто большее, — вопреки всему, женщина надеялась, что ее кто-нибудь услышит.

Однако все звуки потонули в завываниях ветра и скрипе барж у причалов.

В полумраке ангара Джэнсон различил тусклый блеск машины, на которой приехали сербы. Двигатель негромко ворчал на холостых оборотах.

Верзила снова дал женщине пощечину, затем еще и еще, не спеша, размеренно. Он не собирался ее допрашивать; Джэнсон с ужасом осознал, что это являлось частью сексуального ритуала. С шумом сбросив с себя брюки, убийца обнажил свой член. Перед смертью женщина будет обесчещена.

Вдруг Джэнсон застыл, услышав за спиной тихий голос с сербским акцентом:

— Брось оружие!

Обернувшись, он увидел перед собой стройного мужчину в очках в золотой оправе, высоко взгромоздившихся на орлином носу. На мужчине были брюки цвета хаки и белая рубашка тщательно отутюженные. Он стоял вплотную к Джэнсону, небрежно приставив ему к виску револьвер. Это была ловушка.

— Брось оружие, — повторил мужчина в очках.

Джэнсон выронил пистолет на бетонный пол. Решительно вжатое в висок дуло револьвера не допускало возражений. Воздух разорвал новый крик, на этот раз завершившийся дрожащим всхлипыванием, свидетельством безотчетного ужаса. Мужчина в очках в золотой оправе мрачно усмехнулся.

— Американская сучка поет. Ратко любит трахать шлюх перед тем, как их убить. Крики его возбуждают. Боюсь, то, что припасено для вас, окажется не таким приятным. Но скоро вы сами все узнаете. Ратко сейчас закончит. И для нее тоже все кончится. Как и для вас, если вам повезет.

— Но почему? Ради всего святого, почему?-тихим, сдавленным голосом спросил Джэнсон.

— Чисто американскийвопрос, — ответил мужчина в очках. Голос у него был более облагороженный, но, как и у верзилы, совершенно бесстрастный. Вероятно, это был руководитель операции. — Но вопросы здесь будем задавать мы. И если вы не удовлетворите нас своими ответами, вы умрете очень мучительной смертью, прежде чем ваше тело скроется в водах Восточного причала.

— А если я сделаю все, что вы скажете?

— Ваша смерть будет быстрой и милосердной. О, прошу прощения, вы надеялись на что-то большее? — Его тонкие губы презрительно задрожали. — Вы, американцы, вечно хотите то, чего нет в меню, не так ли? Для вас выбор всегда недостаточно большой. Вот только я не американец, мистер Джэнсон. Я предлагаю вам выбирать: смерть смучениями — или смерть без них.

Его спокойные слова обладали действием хлещущего по лицу ледяного ветра.

Женщина испустила еще один душераздирающий крик. Лицо Джэнсона исказилось от ужаса.

— Пожалуйста, — жалобно произнес он. — Я сделаю все... Джэнсон сделал над собой усилие, и его охватила заметная дрожь.

По лицу мужчины в очках в золотой оправе расплылась довольная садистская улыбка.

Внезапно трясущиеся колени Джэнсона подогнулись, и он словно провалился вниз на два фута, сохранив вертикальное положение тела. В тот же момент его правая рука вылетела вперед, хватая за запястье вытянутую руку мужчины в очках.

Улыбка серба погасла. Джэнсон заломил его руку мощным блоком, прижимая ее к своему локтю и сгибая под острым углом. Мужчина в очках взревел от боли, чувствуя, как натягиваются и рвутся связки, но Джэнсон не знал пощады. Он отступил левой ногой назад, увлекая серба на пол. Надавив на руку что есть силы, Джэнсон с удовлетворением услышал щелчок выбитого сустава. Мужчина снова вскрикнул, и в его голосе прозвучала мучительная боль, смешанная с изумлением. Джэнсон навалился на него, всем своим весом нажимая на правое колено, вонзая его в грудную клетку. Он услышал, как хрустнули по крайней мере два сломанных ребра. Мужчина ахнул, и глаза, закрытые очками в золотой оправе, затянулись слезами. Сломанные ребра делали мучительно болезненным каждый вдох.

Тем не менее, ободренный приближающимися шагами своих товарищей, серб попытался, несмотря на выбитый сустав, освободить правую руку, по-прежнему сжимающую револьвер. Но Джэнсон, зажав ее между своей грудью и левым коленом, стиснул правой рукой ему горло и принялся колотить его головой о бетонный пол до тех пор, пока мужчина не обмяк. Через мгновение, когда Джэнсон поднялся на ноги и отскочил назад, в каждой руке он сжимал по пистолету...

И тотчас же сделал два выстрела — один в небритого мужчину, бросившегося на него с автоматическим пистолетом, второй в бородача, бежавшего следом с автоматом в руках. Оба повалились на землю.

Джэнсон поспешил было туда, где находился тот, кого звали Ратко, но застыл на месте. Прямо перед ним на бетонный пол обрушился шквал пуль из АКС-74, высекавших град искр и дождь осколков. Это стрелял наемник, устроившийся на фермах под крышей ангара. Он создал непроходимую зону между Джэнсоном и Ратко — торопливо натянувшим брюки и повернувшимся лицом к своему новому противнику. Пистолет 45-го калибра казался игрушкой в огромной руке верзилы-серба.

Джэнсон спрятался за бетонным столбом. Как он и ожидал, автоматчик под крышей поспешил переменить позицию, чтобы получить возможность вести по нему огонь. Однако при этом он сам подставил себя. Выглянув за угол, Джэнсон успел мельком увидеть приземистого, коренастого мужчину с круглым лунообразным лицом, держащего АКС так, словно автомат был частью его тела. Мужчина выпустил короткую очередь по столбу, за которым укрывался Джэнсон. Тот, высунув руку, выстрелил вслепую. Услышав звон пули о стальную ферму, он понял, что промахнулся. Гулкие шаги по решетке сообщили ему о перемещениях автоматчика, и Джэнсон выстрелил еще трижды, ориентируясь на звук.

Все три выстрела оказались промахами. Проклятье -а что он ожидал? Однако нечего и думать о том, чтобы установить зрительный контакт с человеком, который вооружен автоматом, не подставляя себя под его смертоносные очереди.

Полумрак ангара на мгновение озарился ярким светом — кто-то открыл и закрыл дверь.

Послышались громкие шаги, гулким эхом разносившиеся по пустому ангару.

Еще одна очередь из «калашникова», направленная на этот раз не в Джэнсона, а в невидимого новоприбывшего.

— Блин! — Голос Барри Купера. — О, блин!

Джэнсон не мог поверить своим ушам: Барри пробрался в заброшенный ангар.

— Барри, черт побери, что ты здесь делаешь? — окликнул его Джэнсон.

— Вот сейчас я как раз об этом себя и спрашиваю. Сидел в машине, услышал выстрелы, перепугался и побежал сюда, чтобы спрятаться. Довольно глупо, правда?

— Если честно, очень.

Еще одна очередь высекла дождь искр из бетонного пола.

Отойдя от столба, Джэнсон увидел, что происходит. Скорчившись в три погибели, Барри Купер спрятался за большой железной бочкой, а автоматчик под сводами ангара снова менял позицию.

— Я не знаю, что мне делать,— жалобно простонал Барри.

— Барри, делай, как я.

—Понял.

Прогремел одиночный выстрел, и коренастый коротышка под крышей застыл на месте.

— Отлично, крошка. Забудь о войне, занимайся любовью, козел, мать твою! — крикнул Купер, разряжая обойму своего пистолета в автоматчика наверху.

Теперь Джэнсон получил возможность обогнуть столб. Он тотчас же выпустил пулю в приятеля Ратко, стоявшего с ножом в руке рядом со связанной женщиной.

— Sranje! Дерьмо! — выругался тот.

Пуля попала ему в плечо, и он выронил нож. Крича от боли, серб опустился на пол. Еще один выведен из строя.

Джэнсон увидел, что женщина выгнулась, пытаясь дотянуться до ножа ногой. Затем, зажав рукоятку пятками, она оторвала его от земли. Ее ноги дрожали от напряжения.

Верзила-серб разрывался между двумя противниками, Купером и Джэнсоном.

— Брось оружие, Ратко! — крикнул Джэнсон.

— А пошел ты к... — бросил верзила, стреляя в Барри Купера.

— Че-о-орт! -вскрикнул тот.

Пуля, пробив руку, попала ему в грудь. Выронив пистолет, Купер поспешно отступил за ряды железных бочек у входа.

— Барри, как ты? — окликнул его Джэнсон, перебегая к следующему столбу.

Непродолжительное молчание.

— Не знаю, Пол, — наконец слабым голосом ответил Купер. — Боль жуткая, мать твою. К тому же у меня такое чувство, будто я предал дело Махатмы Ганди и пацифистов всего мира. Наверное, мне придется стать вегетарианцем только для того, чтобы выправить свою карму.

— А стрелял ты неплохо. Опыта набрался у «метеорологов»?

— В летнем студенческом лагере, — глуповато улыбнулся Купер. — Стрелял по мишеням из пневматической винтовки.

— Машину вести сможешь?

— Насчет «Формулы-1» не обещаю, но, думаю, смогу.

— Успокойся и слушай меня. Садись в машину и поезжай в больницу. Живо!

— Но как же...

— Обо мне не беспокойся. Уноси отсюда ноги!

Выстрел из пистолета 45-го калибра верзилы гулким эхом раскатился под сводами ангара. Джэнсону под ноги упал выбитый кусок бетона.

Теперь это был поединок. Их осталось только двое.

Двое, которым нечего терять, кроме своей жизни.

Джэнсон не решался стрелять вслепую, опасаясь задеть пленницу. Он сделал несколько шагов вперед, чтобы отчетливо видеть Ратко. Верзила, поддерживая для упора правую руку левой, стоял спиной к женщине. По блеснувшей стали Джэнсон понял, что снайперша не так беспомощна, как думает серб.

Выгнувшись так, что, казалось было выше человеческих сил, женщина подняла нож ногами до уровня бедер и потянулась к нему рукой. Она схватила нож за рукоятку, держа его лезвием в сторону, чтобы не задеть ребра, и...

Вонзилаего верзиле в спину.

На обезображенном шрамом лице бешеная злоба сменилась изумлением. Джэнсон шагнул вперед, и верзила сделал еще один выстрел, но пуля ушла выше. В обойме Джэнсона остался последний патрон: с такого расстояния промахнуться он не мог.

Припав в боевую стойку, он нажал на курок, целясь верзиле в сердце.

— Пошел ты к... — пробормотал серб и замертво повалился вперед, словно срубленное дерево.

Джэнсон подошел к пленной женщине. Его захлестнула ярость, когда он увидел разодранную одежду, синяки и ссадины, красные следы, оставленные руками, тискавшими и мявшими обнаженное тело, словно пластилин.

Не говоря ни слова, Джэнсон выдернул нож из спины серба и перерезал веревки, освобождая женщину.

Опустившись на пол, она прислонилась спиной к столбу, не в силах держаться на ногах. Свернувшись клубком, женщина обхватила руками колени, прижимая их к груди, и уронила голову на локоть.

Отлучившись на минуту, Джэнсон вернулся с белой рубашкой и брюками-хаки, которые были на мужчине в очках в золотой оправе.

— Возьми, — сказал он. — Одевайся.

Женщина подняла лицо, и Джэнсон увидел, что ее глаза мокрые от слез.

— Я ничего не понимаю, — глухо произнесла она.

— На Музеумплейн, девятнадцать находится американское консульство. Тебе только нужно до него добраться, дальше о тебе позаботятся.

— Ты спас меня, — странным, пустым голосом промолвила женщина. — Ты пришел за мной.Почему, черт побери, ты это сделал?

— Я пришел не за тобой, — отрезал Джэнсон. — Я пришел за ними.

— Не лги, — сказала она. — Пожалуйста, не лги.

Ее голос задрожал. Казалось, женщина находится на грани нервного срыва, но тем не менее она заговорила, глотая слезы, отчаянно цепляясь за жалкие остатки своего профессионализма.

— Если ты хотел допросить кого-нибудь из них, ты мог бы захватить одного живым и уйти. Ты этого не сделал. Не сделал, потому что в этом случае они убили бы меня.

— Возвращайся в консульство, — сказал Джэнсон. — Напиши отчет. Порядки тебе известны.

— Отвечай же, черт бы тебя побрал!

Женщина принялась отчаянно растирать слезы по лицу обеими ладонями. Что бы ей ни довелось пережить, она остро стыдилась проявления собственной слабости, уязвимости. Женщина попыталась было встать, но мышцы ее ног взбунтовались, и она снова бессильно опустилась на землю.

— Почему ты не прикончил Стиви Холмса? — спросила она, тяжело дыша. — Я все видела. Ты мог бы его прикончить. Долженбыл его прикончить. Этого требуют правила проведения боевой операции. Но ты его лишь обезоружил. Почему ты так поступил? — Закашляв, женщина попыталась изобразить храбрую улыбку, но смогла только поморщиться. — В разгар перестрелки никто не позволяет себе ни грамма милосердия, черт побери!

— А может быть, я промахнулся. Может быть, у меня кончились патроны.

Залившись краской, она медленно покачала головой.

— Ты полагаешь, я не смогу понять правду? Если честно, я и сама этого не знаю. Сейчас я могу сказать только одно: больше я не вынесу лжи.

— Музеумплейн, девятнадцать, — повторил Джэнсон.

— Не бросай меня здесь, — вдруг дрогнувшим от страха и потрясения голосом произнесла женщина. — Я перепугалась до смерти. В учебниках про этих громил не было ни слова. Я понятия не имею, кто они такие, откуда они, чего хотят. Мне нужна помощь.

— Тебе помогут в консульстве, — сказал Джэнсон, собираясь уходить.

— Не бросай меня, Пол Джэнсон! Я трижды чуть не убила тебя. Самое малое, чем ты мне обязан, — это объясниться начистоту.

— Возвращайся в консульство, — повторил Джэнсон. — Напиши подробный отчет о случившемся. Потом снова приступишь к своей работе.

—Я не могу.Неужели ты ничего не понял? — Женщина, пытавшаяся его убить, вдруг начала задыхаться. — Моя работа... моя работасостоит в том, чтобы тебя убить. Но только теперь я не смогу это сделать. Я больше не могувыполнять свою работу.

Она горько рассмеялась.

Медленно, очень медленно женщина поднялась на ноги, опираясь на столб.

— Выслушай меня. Я встретила в Риджент-Парке одного американца, поведавшего мне фантастическую историю о том, что, может быть, мы, ребята из Кон-Оп, вовлечены в какую-то крупную... махинацию. Что плохой тип, которого мы должны убрать, на самом деле вовсе и не плохой. Я пропустила его слова мимо ушей, потому что, если бы он говорил правду, верх был бы низом, а низ верхом. Ты можешь меня понять? Если нет веры тем, кто тебе приказывает, какой смысл жить? Потом я написала отчет о случившемся, подробно пересказав наш разговор, поскольку таковы наши порядки. И тогда мне позвонил начальник, не мой непосредственный начальник, а начальник моего начальника. И он мне напомнил о том, что Пол Джэнсон — изощренный обманщик. Не поддалась ли я на его ложь? И вот сейчас я дрожу в этом треклятом ангаре и думаю, что, если мне когда-нибудь и суждено узнать, что происходит на белом свете, узнаю я это не от своего начальства. Мне почему-то кажется, что объяснить суть происходящего сможет только тот человек, которого я сейчас вижу перед собой. — Дрожащими руками она начала натягивать принесенную Джэнсоном одежду. — Тот самый человек, на которого я охотилась последние сорок восемь часов.

— Ты пережила сильнейшее потрясение. Ты сама не своя, вот и все.

— Я еще не закончила с тобой, Пол Джэнсон. Женщина облизала потрескавшиеся губы. На ее щеках начинали разбухать ссадины.

— Что тебе от меня надо?

— Мне нужна помощь. Мне нужно... нужно знать, что происходит вокруг. Знать, что правда, а что ложь. — У нее снова навернулись слезы. — Я хочу быть в безопасности.

Джэнсон недоуменно заморгал.

— В безопасности? Тогда, черт возьми, держись как можно дальше от меня. Там, где я, о безопасности нечего и мечтать. Только в этом я и уверен. Хочешь, я отвезу тебя в больницу? Гневный взгляд.

— Они привезли меня сюда.Они меня найдут, обязательно найдут.

Джэнсон неуверенно пожал плечами. Несомненно, тут она права.

— Я хочу, чтобы ты мне объяснил, что, черт побери, происходит.

Пошатываясь, женщина тем не менее решительно шагнула к нему.

— Я сам как раз пытаюсь выяснить то же самое.

— Я могу тебе помочь. Ты ничего не знаешь. А мне известен план, я знаю в лицо тех, кто на тебя охотится.

— Тебе же будет хуже, — довольно резко заметил Джэнсон.

— Пожалуйста!

Женщина бросила на него взгляд, полный отчаяния. Казалось, до сих пор в своей профессии ей не приходилось сталкиваться даже с тенью сомнения — и сейчас она не имела понятия, как справиться с обрушившимися на нее со всех сторон вопросами.

— Даже не думай, — сказал Джэнсон. — Сейчас я собираюсь угнать машину. Это уголовно наказуемое деяние, и каждый, кто будет находиться в этот момент со мной, автоматически становится соучастником. Как тебе нравится такая перспектива?

— Хочешь, я сама угоню машину, — хрипло промолвила женщина. — Слушай, я не знаю, куда ты направляешься. Мне нет до этого никакого дела. Но если ты сейчас уйдешь, я никогда не узнаю правду. Я обязательнодолжна узнать, где правда. И где ложь.

— Ответ по-прежнему «нет», — отрезал Джэнсон.

— Ну пожалуйста!

У него в виске снова запульсировала боль. Взять эту женщину с собой будет полным безумием. Это очевидно. Но, быть может, даже в безумии есть какой-то смысл.

* * *

— О боже! О боже! -Клейтон Аккерли, представитель оперативного отдела ЦРУ, только что не стонал, и стерильная цифровая линия связи нисколько не уменьшала звучащий в его голосе ужас. — Нас мочат одного за другим, мать твою!

— О чем это вы?

Тон Дугласа Олбрайта был жестким, но и ему не удалось скрыть свое беспокойство.

— Вы еще не знаете?

— Нет, я уже слышал о Шарлотте. Это ужасно. Несчастный случай. Для нас это большой удар.

— Значит, вы ничего не знаете!

— Успокойтесь и говорите нормальным языком.

— Сэнди Хилдрет... — Нет!

— Его лимузин только что выловили из реки. Этот треклятый бронированный лимузин. Он лежал на дне Потомака. Сэнди нашли на заднем сиденье. Захлебнувшегося!

Длинная пауза.

— О господи! Этого не может быть.

— У меня перед глазами полицейский отчет с места происшествия.

— А что, если это несчастный случай? Какое-то немыслимое, кошмарное совпадение?

— Несчастный случай? О да, внешне все именно так и выглядит. Водитель превысил скорость, очевидцы видели, как машина сорвалась с моста. Как и в случае с Шарлоттой Энсли — какой-то таксист потерял управление, совершил наезд и скрылся. А теперь еще Ониси.

— Что?

—Труп Каца обнаружили сегодня утром.

— Боже милосердный...

— На углу Четвертой улицы и Л-стрит, в трущобах Северо-Востока.

— Черт побери, что он тамделал?

— Согласно заключению коронера, в его крови был обнаружен фенилциклодин. ФЦД — «ангельская пыльца». И много другой дряни. По версии полиции, Кац умер от передозировки наркотиков, как раз у дверей притона. «Такое у нас случается сплошь и рядом», — сказал один из патрульных.

— Кац? Но это же безумие!

—Разумеется, безумие. Но внешне все выглядит именно так. А главное то, что в течение двадцати четырех часов убиты три ключевые фигуры нашей программы.

— Господи, вы правы, — нас убирают одного за другим. Кто будет следующим? Я? Вы? Дерек? Государственный секретарь? Сам президент?

— Я уже говорил с ними по телефону. Все пытаются не поддаваться панике, но только это у них плохо получается. Дело в том, что мы уже помечены. Мы находимся в списке тех, чья жизнь под угрозой.

— Но этого же не может быть! — взорвался Олбрайт. — Никто о нас ничего не знает. Нас ничего не связывает! Ничего, кроме самой строго охраняемой государственной тайны Соединенных Штатов!

— Давайте уточним: если о программе известно хотя бы одному постороннему, онтоже обо всем знает.

— Подождите...

— Вы поняли, кого я имел в виду.

— О боже, но что же мы сделали?

Он не просто перерезает нитки. Он убивает всех, кто за них дергал.

Глава двадцать первая

Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую листву шелковиц и высоких сосен, укрывших своими ветвями коттедж. Как же хорошо он вписывается в окружающую природу, с удовлетворением отметил Джэнсон, возвращаясь в дом. Он только что прогулялся пешком по горной тропе до крохотной деревушки, расположенной в нескольких милях ниже по склону, и вернулся с полной сумкой продуктов и охапкой свежих газет: «Иль Пикколо», «Коррьере делл'Альпи», «Ла Репубблика». Суровость наружных каменных стен коттеджа смягчалась внутри дорогой деревянной обшивкой и плиткой теплых терракотовых тонов; фрески на потолке, казалось, относились к другой эпохе и совсем к другой жизни.

Войдя в комнату, где все еще спала женщина, Джэнсон приготовил холодный, влажный компресс. Лихорадка спадала: время и антибиотики оказали свое действие. И на него самого время также произвело благотворный целительный эффект. Дорога на машине до этого коттеджа, расположенного в горах Ломбардии, заняла всю ночь и часть утра. Большую часть пути женщина провела без сознания и очнулась только тогда, когда до цели путешествия оставалось лишь несколько миль. Вокруг простирался безукоризненно прекрасный пейзаж Северной Италии — желтые поля созревающей кукурузы, рощи каштанов и тополей, древние церквушки с современными шпилями, виноградники, замки, взобравшиеся на неприступные скалы. Вдалеке, у самого горизонта, стеной поднималась неровная голубовато-серая полоса Альп. Но когда они наконец добрались до коттеджа, стало ясно, что перенесенный ад не прошел для женщины бесследно, оставив раны, о глубине которых она и не догадывалась.

Джэнсон несколько раз заходил ее проведать, и каждый раз он видел, что она крутится и мечется в кровати, вся во власти кошмарных сновидений. Она стонала, вскрикивала, время от времени выбрасывала руку.

Джэнсон осторожно положил тряпку, смоченную в холодной воде, ей на лоб. Женщина вздрогнула; с ее уст сорвался жалобный, протестующий стон. Закашляв, она открыла глаза. Быстро наполнив стакан водой из графина у изголовья кровати, Джэнсон протянул его женщине. До этого каждый раз, напившись, она падала на подушку и тотчас же забывалась глубоким, тревожным сном. Однако на этот раз ее глаза остались открытыми. Их взгляд был осмысленным.

— Еще,— едва слышно прошептала она.

Джэнсон снова наполнил стакан, и женщина выпила воду, ровными глотками, без его помощи. Силы постепенно возвращались к ней. Она посмотрела на Джэнсона.

— Где? — спросила женщина, и это слово-вопрос потребовало от нее огромных усилий.

— Мы в коттедже, принадлежащем одному моему другу, — объяснил Джэнсон. — В Ломбардии. В округе Брианца. В десяти милях к северу отсюда Лаго-ди-Кома. Место очень уединенное, очень спокойное.

Отвечая ей, он обратил внимание на то, что состояние ссадин и синяков еще больше ухудшилось; но это свидетельствовало о начале выздоровления. Впрочем, даже эти страшные напоминания о встрече с Ратко не могли скрыть простую красоту молодой женщины.

— Давно... здесь?

— Три дня, — ответил Джэнсон.

Ее взгляд наполнился недоверием, тревогой, страхом. Но постепенно, по мере возвращения памяти, она успокоилась и расслабилась.

Через несколько часов Джэнсон, вернувшись в комнату, сел у изголовья кровати, просто глядя на женщину. «Она не знает, где находится. Не знает, как сюда попала». В который раз Джэнсон задавал себе один и тот же вопрос: зачемон взял ее с собой? Его решение было продиктовано болью и состраданием: до этого же своей живучести он был неизменно обязан холодному, трезвому рассудку. Но сейчас холодный, трезвый рассудок постоянно твердил, что эта женщина может стать его гибелью, — что он взял ее с собой, подчиняясь чувствам. Чувствам, которые могут стоить ему жизни. Какое имеет значение то, что в Амстердаме за ней самой охотились? Нельзя забывать, что она несколько раз пыталась убить Джэнсона и была очень близка к успеху. Но она сказала: "Я обязательнодолжна узнать, где правда, а где ложь". И Джэнсон поверил, что она говорит искренне.

Этой женщине пришлось пережить ужас, который, несомненно, усугубился тем, что до этого она считала себя неуязвимой. Джэнсону это было слишком хорошо известно, известно из первых рук. Насилию в первую очередь подверглось не ее тело, а представление о себе.

Джэнсон положил ей на лоб новый компресс, и через некоторое время она снова зашевелилась.

На этот раз женщина провела пальцами по лицу, нащупала вздувшиеся ссадины. В ее глазах зажегся стыд.

— Полагаю, после Амстердама ты мало что помнишь, — сказал Джэнсон. — Такое часто бывает при подобных контузиях. Тут приходится полагаться лишь на время.

Он протянул ей стакан воды.

— Чувствую я себя дерьмово, — проговорила женщина так, словно рот у нее был набит ватой.

Схватив стакан, она жадно припала к нему.

— Мне доводилось видеть последствия и похуже, — заметил Джэнсон.

Закрыв лицо руками, женщина откинулась на подушку и отвернулась от него, словно стесняясь своего вида. Через несколько минут она спросила:

— Мы приехали сюда в лимузине?

— Нет, он остался в Амстердаме. Разве ты не помнишь?

— Мы закрепили на бампере пеленгатор, — объяснила женщина.

Она перевела взгляд на потолок, расписанный пухлыми херувимами, резвящимися в облаках.

— Я так и подумал, — сказал Джэнсон.

Не хочу, чтобы нас нашли, — прошептала женщина.

Джэнсон нежно провел кончиками пальцев по ее щеке.

— Напомни, почему.

Некоторое время она молчала, затем медленно уселась в кровати. На ее распухшем лице, покрытом ссадинами, появилась ярость.

— Мне лгали, — тихо произнесла женщина. — Лгали, -повторила она, и на этот раз в ее голосе прозвучала сталь.

— Ложь будет всегда, — заметил Джэнсон.

— Эти ублюдки меня подставили, — сказала она, дрожа то ли от холода, то ли от злости.

— Нет, полагаю, подставили все-таки меня, — спокойно поправил ее Джэнсон.

Он снова наполнил стакан, и женщина, поднеся к растрескавшимся губам, осушила его залпом.

— По большому счету, это одно и то же, — отрешенно произнесла она. — Когда с тобой так поступают твои боевые товарищи, это можно назвать только одним словом. Предательство.

— Ты думаешь, тебя предали? — спросил Джэнсон. Женщина закрыла лицо руками, и слова полились неудержимым потоком.

— Меня подставили, чтобы тебя убить, но почему-то я не считаю себя виноватой. Мне только кажется, что... что о меня вытерли ноги. Я в бешенстве. — У нее дрогнул голос. — И мне чертовски стыдно. Меня обвели вокруг пальца. И я начинаю думать: все то, во что я верила, это правда? Ты представляешь себе, каково мне приходится?

— Да, — просто ответил Джэнсон. Она помолчала.

— Ты смотришь на меня как на раненое животное, — наконец сказала она.

— Быть может, мы оба раненые животные, — мягко возразил Джэнсон. — А нет ничего опаснее раненого зверя.

* * *

Пока женщина отдыхала, Джэнсон спустился вниз, в комнату, превращенную Аласдэром Свифтом, владельцем коттеджа, в рабочий кабинет. Перед ним лежали статьи, скачанные через Интернет из газет и других периодических изданий. Все статьи были посвящены Петеру Новаку — сотни рассказов о жизни и работе великого филантропа.

Джэнсон читал их как одержимый, охотясь на то, что, скорее всего, ему было не суждено найти: ключ, наводка, случайная крупица информации, имеющей огромное значение. Что-то — все равно что, — что объяснит, почему был убит великий человек. Что-то, что позволит сузить круг поисков. Джэнсон искал рифму -мелочь, ничего не значащую для других, но входящую в резонанс с тем, что укрыто где-то в глубинах его подсознания. «Нам известно больше, чем мы знаем», — как любил говорить Демарест: человеческая память хранит множество фактов, которые человек не может извлекать оттуда сознательно. Джэнсон читал, просто впитывая информацию: не пытаясь решить проблему, а лишь надеясь усвоить то, что читал, без предубеждений и ожиданий. Будет ли это беглое упоминание об обозленном конкуренте? О скрытой неприязни, тлеющей в международном финансовом сообществе? О конфликте со своими предшественниками? Или с каким-то другим, еще неизвестным врагом? Джэнсон не знал наперед, что именно он ищет, и не строил догадок на пустом месте, так как это лишь ослепило бы его, помешало увидеть то, что можно заметить только непредвзятым взглядом.

Враги Новака — не обольщает ли он себя? — теперь были и егособственными врагами. Если это так, что еще у них общего? Нам известно больше, чем мы знаем.Однако чем дольше Джэнсон вчитывался, до рези в глазах, тем крепче становилось его убеждение, что он знает все меньше и меньше. Время от времени он подчеркивал какое-то место, поражаясь, как мало отличались друг от друга эти подробности. Бесчисленные пересказы финансовых подвигов Петера Новака, бесчисленные упоминания о его детстве в разоренной войной Венгрии, бесчисленные славословия в адрес его благотворительных акций. В «Дальневосточном экономическом обозрении» Джэнсон прочитал:

В декабре 1992 года Петер Новак объявил о своей новой амбициозной программе. Он выделил 100 миллионов долларов на поддержку ученых из бывшего Советского Союза. Его программа была направлена на то, чтобы замедлить утечку мозгов из страны, избавить советских ученых от соблазна принять заманчивые предложения в таких государствах, как Ирак, Сирия и Ливия. Это лучший пример деятельности Новака. Пока Западная Европа и Соединенные Штаты, заламывая в отчаянии руки, гадали, как помешать распылению научных талантов бывшей сверхдержавы, Новак делал что-то конкретное в этом направлении.

«Сказать по правде, мне проще деньги зарабатывать, чем тратить», — широко улыбаясь, говорит Новак. В личной жизни он остается человеком простым, невзыскательным. Каждое утро начинается со спартанского завтрака из гречневой каши. Новак подчеркнуто избегает роскошных курортов и великосветской жизни, так любимой плутократами.

Даже маленькие, милые чудачества Новака — подобно неизменной гречневой каше по утрам — переходили из одной статьи в другую: постоянно присутствующий «осадок» ткани, из которой соткана человеческая личность, затертые штампы, устилающие дно газетных сообщений. Время от времени попадались упоминания о расследовании деятельности Новака после «черной среды» в Великобритании и заключении, суммированном главой МИ-6, — словами, процитированными Филдингом: «Единственным законом, который нарушил этот тип, был закон средних величин». В другой широко цитируемой фразе Петер Новак объяснял свою относительную сдержанность в общении с прессой. «Разговаривать с журналистом — все равно что танцевать с доберманом, — сострил он. — Никогда не знаешь, что он сделает в следующий момент: лизнет тебе руку или вцепится в горло». Красной нитью проходили высказывания государственных деятелей старшего поколения относительно роли Новака в восстановлении гражданского общества и содействии в разрешении конфликтов. Вскоре абзацы журналистской прозы начали сливаться друг с другом; одни и те же фразы повторялись с незначительными изменениями, словно вышедшие из одной пресс-формы. Вот, например, лондонская «Гардиан»:

"Время, когда можно было отмахнуться от Петера Новака, осталось в прошлом, — говорит Уолтер Горовиц, бывший посол Соединенных Штатов в России.— Теперь он стал игроком, притом одним из самых значительных. Он ни от кого не зависит. Новак приезжает туда, куда хочет, и делает то, что считает нужным. Он очень нетерпелив в общении с государственными учреждениями. Это единственное частное лицо, проводящее собственную внешнюю политику— и воплощающее ее в жизнь". Горовиц озвучил мысль, получающую все большее распространение во внешнеполитическом ведомстве его страны: у правительств больше нет возможностей и желания претворять определенные инициативы, и этот вакуум заполняется самопровозглашенными частными властелинами вроде Петера Новака.

Помощник Генерального секретаря ООН по делам Совета Безопасности Йаако Торвальдс говорит: «Работать с ним — все равно что иметь дело с дружелюбной, миролюбивой, независимой величиной. ООН старается согласовать свой подход к зонам конфликта с Германией, Францией, Великобританией, Россией — и с Петером Новаком».

В «Ньюсуике» повторяются те же самые хвалебные отзывы:

Что так выделяет венгерского аристократа? Начнем с его небывалой уверенности в своей правоте, абсолютной убежденности, сквозящей в его речах и поступках. «Я занимаюсь государственными делами не для того, чтобы пощекотать себе нервы», — говорит Петер Новак. Безукоризненно скроенный костюм не скрывает его физическую силу. Сейчас, после того, как он многократно вступал в единоборство с мировым рынком и почти неизменно одерживал победы, эта игра, должно быть, перестала его волновать. Однако помощь в возрождении гражданского общества в таких беспокойных регионах, как Босния и государства Средней Азии, является серьезным испытанием даже для такого человека, как Петер Новак.

* * *

Через несколько часов Джэнсон услышал негромкие шаги босых ног по терракотовым плиткам. Женщина наконец вышла из своей спальни, накинув хлопчатобумажный халат. Джэнсон встал. У него в голове слились в сплошной хоровод имена и даты, мутный поток фактов, из которого он еще не отфильтровал крупицы правды.

— Шикарное место, — сказала женщина. Джэнсон был рад возможности отвлечься.

— Триста лет назад здесь, на склоне горы, был построен монастырь. Затем почти все здания были разрушены, а то что осталось, заросло лесом. Мой друг, купив это место, вбухал в него много денег, превратив развалины в этот уютный коттедж.

Джэнсона привлекли сюда не красоты здешних мест, а положение дома, уединенное и изолированное. В окна фасада был виден зазубренный горный пик, возвышающийся над лесом. Зеленое покрывало тут и там разрывалось серыми полосами обнаженных каменных россыпей — издалека деревья казались мхом, облепившим склоны горы. Пик вырисовывался на фоне лазурного неба, в котором кружили, медленно поднимались и стремительно падали вниз черные птицы. Их движения казались координированными, но какими-то бесцельными. Вдалеке стояла увитая виноградом беседка, а рядом с ней возвышалась колокольня, одно из немногих уцелевших сооружений монастыря, насчитывающая несколько столетий.

— То, где я была, нисколько не напоминает обычный коттедж, — заметила женщина.

— Ну, мой друг в ходе восстановительных работ обнаружил много уцелевших фресок. Кроме того, он собирал настенную живопись и в других виллах. У него на этот счет маленький бзик.

— Да, кстати, а кто этот друг?

— Один бизнесмен из Монреаля. «Друг» — это преувеличение. Если бы этот коттедж действительно принадлежал моему другу, я обошел бы его стороной — риск был бы слишком велик. Аласдэр Свифт — всего лишь человек, которому я в прошлом оказал кое-какие услуги. Он всегда приглашал меня заглянуть сюда, если я буду проездом в Северной Италии. Сам он проводит здесь несколько недель в июле, все остальное время в коттедже никто не живет. Я решил, что мы сможем перевести здесь дух. Кроме того, тут имеется качественное оборудование: спутниковая тарелка, высокоскоростная выделенная линия Интернета. Все, что может понадобиться современному деловому человеку.

— Все, кроме горячего кофе.

— На кухне есть пакет кофе. Почему бы тебе не приготовить нам по чашечке?

— Поверь мне, — возразила женщина, — это не лучшее предложение.

— Да я не слишком привередливый, — заверил ее Джэнсон.

Она мрачно выдержала его взгляд.

— Я не готовлю и не варю кофе. Можно было бы сказать, что я неистовая феминистка, но на самом деле я просто не умею. Я этим вовсе не хвалюсь. Наверное, это все потому, что моя мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.

— По-моему, это, наоборот, должно было превратить тебя в стряпуху.

— Ты не знаешь моего отца. Он не хотел, чтобы я болталась на кухне. Вроде бы это было неуважением к памяти матери или что-то в таком духе. Правда, он научил меня разогревать в микроволновке готовый обед и выскребать его из фольги на тарелку.

Джэнсон пожал плечами.

— Горячая вода. Молотый кофе. Как-нибудь сама догадаешься.

— С другой стороны, — продолжала женщина, заливаясь краской, — я чертовскихорошо обращаюсь с оружием. И меня считали мастером в оперативной работе — слежка, скрытое наблюдение и тому подобное. Так что, если бы ты захотел, то мог бы с толком использовать меня. Но ты ведешь себя так, будто у тебя в башке только сопли и ореховая скорлупа.

Джэнсон расхохотался.

Она не ожидала от него такой реакции.

— Так говорил мой отец, — смущенно объяснила она. — Но я готова повторить эти слова. Не считай меня никчемной дешевкой. Как я уже говорила, я смогу тебе пригодиться. И ты сам это знаешь.

— Я даже не знаю, кто ты.

Он задержал взгляд на сильных, правильных чертах лица, на высоких скулах и полных губах, поймав себя на мысли, что уже почти перестал замечать синяки и ссадины.

— Меня зовут Джессика Кинкейд, — сказала женщина, протягивая руку. — Свари-ка ты нам кофе. И мы посидим и поговорим по душам.

Пока содержимое кофейника переправлялось в чашки, а затем в желудки, в сопровождении яичницы и ломтей хлеба, оторванных руками от большого круглого каравая, Джэнсон успел кое-что узнать о своем несостоявшемся палаче. Джессика родилась и выросла в крохотном городке Ред-Крик, штат Кентукки, затерявшемся в Кемберлендских горах. Ее отец содержал единственную в городе заправочную станцию и тратил почти все свои деньги в местном оружейном магазине.

— Он всегда хотел, чтобы я была мальчиком, — объяснила Джессика, — и я нередко забывала, что родилась девочкой. Первый раз он взял меня с собой на охоту, когда мне было еще лет пять-шесть. Отец считал, что я должна заниматься спортом, уметь починить машину и бить утку влет пулей, а не зарядом дроби.

— Маленькая Энни Оукли[43].

— Черт, — усмехнулась она, — именно так меня звали ребята в школе. Наверное, я вселяла в них страх:

— Кажется, я начинаю понимать, что к чему. Машина ломается, твой дружок направляется пешком к ближайшему телефону-автомату, а ты тем временем перебираешь карбюратор. И через несколько минут двигатель с ревом оживает.

— Что-то вроде того, — подтвердила она, улыбаясь воспоминаниям, вызванным его словами.

* * *

— Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что ты не вписываешься в стандарт обыкновенного сотрудника Кон-Оп.

— И в Ред-Крике я выделялась из толпы. Мне было шестнадцать, когда я закончила школу. На следующий день я выгребла всю выручку из кассы заправки, села на автобус и тронулась в путь. Рюкзак был набит дешевыми детективами в бумажных переплетах, про агентов ФБР и прочее дерьмо. И так я добралась до Лексингтона. Не поверишь, я еще ни разу в жизни там не была. Я вообще нигде не была — отец не хотел и слышать об этом. Таких больших городов я еще не видела. Направилась прямиком в отделение ФБР. Там за столом сидит толстая секретарша в годах. Я уговариваю ее дать мне анкету. Я тогда была еще нескладным подростком, кожа да кости, в основном кости, но тут появляется молодой федерал, и я начинаю как сумасшедшая строить ему глазки. Он говорит что-то вроде: «Ты уже прошла собеседование?» А я ему: «А почему бы вам самому не устроить мне собеседование, потому что вы непременно возьмете меня на службу, и это будет лучшее, что вы сделаете в жизни». — При воспоминании об этом Джессика густо покраснела. — Ладно, я была молодой. Даже не знала, что для того, чтобы стать агентом, требуется высшее образование. Так вот, этот парень и еще один тип в костюме начинают надо мной смеяться, поскольку работы у них в тот день все равно не было. А я им говорю, что могу попасть во все, во что прицелюсь. Они ради смеху ведут меня в тир в подвале. Дескать, «мы понимаем, что ты хвастаешь, но все же дадим тебе попробовать». И вот я в тире, они советуют мне заткнуть уши и спрашивают, умею ли я обращаться с пистолетом 22-го калибра.

— Дальше можешь не говорить. Ты выбила максимум.

— Черт! Один выстрел — одно попадание в яблочко. Четыре выстрела — четыре попадания в яблочко. Спокойно, без суеты. Тут они притихли, это точно. Стали выставлять новые мишени, а я их выбиваю одну за другой. Отвели меня на стрельбище, дали в руки винтовку, я и показала, на что способна.

— И меткого стрелка приняли на работу.

— Не совсем так. Меня зачислили в учебный отряд. Тем временем я должна была закончить колледж. Пришлось проштудировать горы книг. Оказалось, это совсем не трудно.

— Особенно для голубоглазой девушки с машинным маслом под ногтями и бездымным порохом в волосах.

— Ну а в учебном центре в Квантико вообще все было проще простого. По канату я забиралась быстрее всех в классе. Подъем на одних руках, проникновение на второй этаж, перелезание через заборы и все прочее. Наши бугаи за мной не поспевали. Я подала прошение зачислить меня в отделение национальной безопасности ФБР, и меня взяли. А через несколько лет, когда я выполняла одно задание ОНБ, меня заметил кто-то из Кон-Оп. Вот и все.

— Как кто-то однажды заметил Лану Тернер[44] на скамье у фонтана в супермаркете, — улыбнулся Джэнсон. — Мне почему-то кажется, что ты пропустила самые интересные подробности.

— На самом деле ничего интересного в этом нет, — сказала женщина. — Я в Чикаго, на позиции. Обычное задержание. Обычное дело, промышленный шпионаж. Только шпион на самом деле работает на Китайскую Народную Республику. Им занимаются ребята из Кон-Оп, а федералы обеспечивают поддержку и прикрытие. У меня задача простая: наблюдать. Но все идет не совсем так, как задумано. Этот тип ускользает из сетки. У него с собой куча микрофильмов, это мы знаем, поэтому ему определенно нельзя дать уйти. Каким-то образом ему удается выскочить из здания, и он бежит к своей машине. Если он до нее добежит, он ушел, потому что у нас нет прикрытия на колесах. Понимаешь, никто не ожидал, что он сможет уйти так далеко. Поэтому я прошу разрешения отстрелить ручку на двери его машины. Выиграть время. Руководитель операции говорит «нет» — он считает, это слишком опасно, я могу зацепить этого типа и вызвать международный скандал. Черт, на самом деле он просто дрожал за свою задницу. Я знаю, что не промахнусь. Риск нулевой. Руководитель меня не знает, поэтому он говорит: «Не стрелять. Ждать указаний. Красный свет. Табу».

— Но ты все-таки выстрелила.

— Влепила в ручку пулю в стальной оболочке, оторвала ее к чертовой матери. Этот тип не может попасть в машину, он наложил от страха в штаны. Он просто застывает на месте, читая молитвы Всевышнему, и наши ребята спокойно его скручивают. У него оказывается целая куча микрофильмов, полные технические характеристики всех систем связи.

— Ты спасла операцию.

— И получила за это по заднице. «Действие в нарушение приказа» и прочее дерьмо. Меня на два месяца отстранили от оперативной работы, а затем направили дело на рассмотрение дисциплинарной комиссии. Но только тут вмешиваются ребята из Кон-Оп и говорят, что им нравится мой стиль и не хочу ли я вести жизнь, полную путешествий и приключений.

— Кажется, я получил общее впечатление, — сказал Джэнсон, и это действительно было так.

Скорее всего, насколько было ему известно по собственному опыту вербовщика, кадровики Отдела консульских операций сначала проверили послужной список Джессики. Судя по всему, он произвел на них впечатление, потому что Кон-Оп, как правило, невысокого мнения о федералах. Разглядев в ней талант, Кон-Оп дернул кое за какие веревки в бюро и спровоцировал ее увольнение — просто чтобы упростить перевод в другое ведомство. Если Кон-Оп захочет кого-нибудь заполучить в свои ряды, он своего обязательно добьется. Сценарий, описанный Джессикой Кинкейд, выглядел правдоподобно, но был не полным.

— Это еще не все, — смущенно добавила она. — Поступив на службу в Отдел, я должна была пройти курс интенсивной подготовки. В моем классе все должны были подготовить реферат о каком-нибудь знаменитом разведчике.

— Ах да, биография великого шпиона. И кого ты выбрала — Мату Хари?

— Нет. Одного легендарного специалиста по имени Пол Джэнсон. Провела подробный анализ его тактических приемов.

— Ты шутишь.

Джэнсон разводил огонь в камине. Наложив дров, он подсунул туда скомканные газетные листы. Сухое дерево сразу же занялось ровным пламенем.

— Ты потрясающая личность, что я могу сказать? Но я также определила, какие мелкие ошибки ты можешь совершить. Выявила твои... слабые места.

В ее глазах горел веселый огонь, но тон был совершенно серьезным.

Джэнсон отпил глоток горячего, крепкого кофе.

— Незадолго до матча 1986 года на первенство мира по боксу между Риком Фразьером и Майклом Спинксом тренер Фразьера объявил всему свету, что он выявил «слабые места» в позиции Спинкса. Тогда это вызвало много споров и пересудов. И вот Рик Фразьер вышел на ринг. Во втором раунде Спинке отправил его в нокаут. — Он улыбнулся. — Итак, что ты говорила о слабых местах?

Уголки губ Джессики Кинкейд, дрогнув, поползли вниз.

— Видишь ли, именно поэтому выбрали меня. Я имею в виду, для того, чтобы тебя...

— Потому что ты в буквальном смысле изучила Пола Джэнсона. Узнала меня лучше кого бы то ни было. Да, логика мне понятна. Держу пари, руководитель операции самодовольно потирал руки, придумав такое.

— Это точно. Мысль о засаде рядом с домом Григория Бермана — ее предложила я. И я не сомневалась, что из Англии ты отправишься в Амстердам. Многие были уверены, что ты постараешься как можно быстрее вернуться в Штаты. Но только не я.

— Да, только не ты, можно сказать, защитившая диссертацию по «джэнсоноведению».

Она помолчала, разглядывая гущу на дне чашки.

— Я давно хотела задать тебе один вопрос.

— Валяй.

— Мне это никак не давало покоя. В 1990 году тебе поручили убрать Джамаля Наду, главаря крупной террористической организации. Из достоверных источников поступила информация, проверенная тобой, о конспиративном доме в Аммане, где он скрывался, о машине, на которой он должен уехать. Старый, оборванный нищий приближается к машине, его прогоняют, он падает на колени, принося свои извинения, и покорно ковыляет прочь. Но только этот нищий — не кто иной, как Пол Джэнсон, наш дорогой доктор Джи, и, пресмыкаясь перед охранниками, он успел закрепить под днищем машины бомбу.

Джэнсон молча смотрел на нее.

— Через час Джамаль Наду действительно садится в машину. Вместе с четырьмя роскошными дамами — иорданскими шлюхами, которых он снял. Ты уведомляешь руководство об изменившихся обстоятельствах и получаешь приказ действовать как ни в чем не бывало. В отчете ты написал, что пытался взорвать машину, но детонатор отказал. Операция сорвана вследствие технической неполадки.

— Такое бывает.

—Но только не с тобой, — возразила Джессика. — Понимаешь, именно поэтому я ни на минуту не верила официальному отчету. Ты во всем добиваешься совершенства, черт побери. Ты сам изготовил тот детонатор. Так вот, два дня спустя Джамаль Наду возвращается со встречи с ливийцами, и вдруг его мозг начинает вытекать на воротник рубашки, потому что кто-то одним прицельным выстрелом снес ему половину черепа. Ты пишешь в отчете, что предположительно это дело рук соперничающей террористической группировки «Хамас».

— И к чему ты клонишь?

— По-моему, все очевидно. Четыре женщины в машине — у оперативника не хватило духу их убить. Быть может, он не увидел в этом необходимости. Быть может, решил, что найдет возможность расправиться с сукиным сыном, не трогая невинных. А у его начальства, наверное, был другой взгляд на вещи. Быть может, боссам был нужен громкий, яркий взрыв, а до шлюх никому не было дела. В общем, ты постарался, чтобы все произошло именно так, как, по-твоему, и должно было произойти.

— И все же, что ты хочешь этим сказать?

— Но самый любопытный вопрос, на мой взгляд, заключается вот в чем. На устранении такой знаковой фигуры, как Наду, можно было бы сделать себе карьеру в спецслужбах. Что же это за человек, который делает дело, но отказывается от заслуг?

— Надеюсь, ты мне скажешь.

— Может быть, он не хочет, чтобы его начальство могло хвастаться крупной победой?

— Раз уж ты все знаешь, скажи мне еще кое-что. Кто руководил этой операцией?

— Наш директор, Дерек Коллинз, — ответила Джессика. — В то время он возглавлял ближневосточный сектор.

— В таком случае, если у тебя есть какие-то вопросы, можешь обсудить их с ним лично.

— Спасибо за предложение. — Она помолчала. — Мне пришлось изрядно поломать голову, чтобы тебя понять.

— То есть?

— Вот почему случай с Джамалем Наду был для меня загадкой. Трудно определить, что тобой движет. Трудно совместить то, что я видела, с тем, что я услышала. Черт возьми, ты далеко не пай-мальчик. И ходят страшные рассказы о том, что тебе пришлось пережить во Вьетнаме...

— Это все чушь собачья, — резко оборвал ее Джэнсон, удивляясь прозвучавшей в его голосе злости.

— Я только говорю, какие ходят слухи. По ним получается, ты там вляпался в настоящее дерьмо.

— Мало ли кто что придумает.

Джэнсон пытался сохранять спокойствие, но это удавалось ему с трудом. И он никак не мог понять, что с ним происходит.

Джессика как-то странно посмотрела на него.

— Ладно, я тебе верю. Я хочу сказать, ты ведь единственный, кто знает правду, так?

Джэнсон яростно ткнул кочергой в огонь, и сосновые поленья сердито затрещали и зашипели. Солнце зашло за вершину горы.

— Надеюсь, ты не обидишься, если я попрошу напомнить, сколько тебе лет, мисс Кинкейд, — спросил он.

Жесткие черты ее лица смягчились в теплых отблесках пламени в камине.

— Можешь звать меня Джесси, — сказала она. — Двадцать девять.

— Ты годишься мне в дочери.

— Эй, человек молод, если чувствует себя молодым.

— Это делает меня древним, словно библейский Мафусаил.

— Возраст — это лишь цифра.

— В твоем случае это главное. Но не в моем.

Он поворошил красные дымящиеся головешки, и они вспыхнули ярким желтым пламенем. Его мысли вернулись к Амстердаму.

— Вот тебе один вопрос. Ты когда-нибудь слышала о компании «Юнитех лимитед»?

— Ну да, разумеется. Она работает на нас. Внешне совершенно независимая компания.

— Но используется как ширма Отделом консульских операций.

— Да, независима она не больше чем собачья лапа, — подтвердила Джессика, проводя рукой по своим коротким, жестким волосам.

— Или кошачья[45], — уточнил Джэнсон.

Смутные воспоминания всплыли на поверхность: в течение многих лет компании «Юнитех» отводилась второстепенная роль в проведении различных операций; как правило, она обеспечивала прикрытие агентам, снабжая их липовыми документами о работе в компании. Иногда «Юнитех» переводила суммы на счета участвующих в крупных операциях.

— Кто-то из руководства «Юнитех» связался с исполнительным директором Фонда Свободы, предложив обеспечить поддержку образовательных программ в Восточной Европе. Зачем?

— Спроси кого-нибудь другого.

— Давай предположим, что кто-то, какая-то группировка захотела получить возможность сблизиться с Петером Новаком. Узнать, где он находится.

— Кто-то? Ты хочешь сказать, с ним расправился Отдел консульских операций? Мое начальство?

— Точнее, оно устроило так, чтобы это случилось. Сдирижировало события.

— Но зачем? — спросила Джесси. — С какой целью? Это же совершенно бессмысленно.

С этим было трудно не согласиться. Неужели Отдел консульских операций действительно подстроил гибель Новака? И почему о его смерти нигде не сообщалось? С каждым днем это становилось все более странным: ближайшие соратники великого гуманиста, похоже, даже не подозревали о случившейся катастрофе.

— Что ты читал все это время? — спросила Джесси, махнув в сторону вороха распечаток.

Джэнсон объяснил.

— Ты правда думаешь, что в открытой печати можно найти что-то ценное?

— Пусть тебя не обманывает таинство «сбора разведданных» — половину информации в донесениях о положении в иностранных государствах агенты черпают, читая местные газеты.

— Это ты мнерассказываешь? Но у тебя ведь всего одна пара глаз...

— И это говорит женщина, едва не просверлившая мне дырку под третий.

Она пропустила мимо ушей его шпильку.

— За один присест ты не сможешь прочитать все это. Дай половину мне. Я тоже почитаю. Еще одна пара глаз, верно? Хуже от этого не будет.

Они читали до тех пор, пока Джэнсон не ощутил, как на него начинает давить усталость. Ему требовалось выспаться, он не мог сосредоточить взгляд на напечатанных плотным мелким шрифтом листах.

Встав, Джэнсон потянулся.

— Мне пора на боковую, — объявил он.

— Ночи стоят холодные — тебе точно не понадобится горячая грелка? — спросила Джесси, протягивая руки.

Ее голос звучал насмешливо, но глаза оставались серьезными.

Джэнсон поднял брови.

— Для того чтобы согреть мои кости, потребуется кое-что побольше горячей грелки, — небрежно бросил он. — Так что, думаю, мне лучше отказаться.

— Да, — согласилась Джесси, — я тоже так думаю. — В ее голосе прозвучало что-то похожее на разочарование. — А я, наверное, посижу еще немного, поработаю.

— Какая хорошая девочка, — подмигнув, сказал Джэнсон и побрел наверх.

Он устал, очень устал. Заснет он быстро, но сон его будет беспокойным.

* * *

В сердце джунглей была база. На базе был штабной домик. В домике был кабинет. В кабинете стоял письменный стол. За столом сидел мужчина.

Его командир. Человек, научивший его почти всему, что он знал.

Человек, на которого он сейчас смотрел.

Из маленьких колонок восьмиканального магнитофона лейтенанта-коммандера звучал григорианский напев XII века. Святая Хильдегарда.

— Зачем ты хотел меня видеть, сынок?

Мясистое лицо Демареста изображало полное непонимание. Казалось, он искренне недоумевал, зачем Джэнсон пришел к нему.

— Сэр, — сказал Джэнсон, — я собираюсь подать рапорт.

— Разумеется. Отчет о проведенной операции.

— Нет, сэр. Рапорт насчет вас. С описанием вашего поведения, противоречащего статье пятьдесят третьей, определяющей правила обращения с военнопленными.

— А, вот оно что. — Демарест помолчал. — Ты считаешь, я вел себя слишком грубо с тем чарли?

— Сэр? — растерявшись, Джэнсон повысил голос.

— И ты не можешь понять почему, да? Что ж, валяй. А у меня сейчас мысли заняты другим. Видишь ли, пока ты будешь строчить свои доносы, я должен буду придумать, как спасти жизни шестерых наших людей, попавших в плен: Ты их хорошо знаешь, потому что они служат под твоим началом — точнее, служили.

— О чем вы говорите, сэр?

— Я говорю о том, что солдаты твоего отряда были захвачены в плен в окрестностях Лон Дук Тхана. Они выполняли специальное задание, проводили разведку совместно с подразделением сил специального назначения морской пехоты. Попали в засаду.

— Почему меня не поставили в известность относительно этой операции, сэр?

— Тебя весь день нигде не могли найти — кстати, прямое нарушение статьи пятнадцатой. Времени ждать не было. Ладно, сейчас ты здесь, но думаешь только о том, где бы найти острый карандаш.

— Сэр, разрешите говорить откровенно.

— Не разрешаю, — оборвал его Демарест. — Делай что хочешь, черт возьми. Но твои подчиненные попали в плен, люди, доверившие тебе свои жизни, и именно ты должен возглавить операцию по их освобождению. Если, конечно, тебе есть до них хоть какое-то дело. О, ты считаешь, я вел себя жестоко и негуманно по отношению к тем чарли. Но у меня были на то причины, мать твою! Я уже потерял слишком много людей из-за связи вьетконговцев со своими кузенами из Северного Вьетнама. Что произошло с тобой у Нок-Ло? Ты сказал, что попал в засаду. В западню. И ты был прав, черт побери! План операции проходил по каналам КВПВ, и один чарли рассказал о нем другому. Это происходит сплошь и рядом, и каждый раз кто-нибудь из наших погибает. Хардэвея убили у тебя на глазах, да? Ты держал его на руках, а его внутренности вываливались в джунгли. Хардэвея убили за несколько дней до того, как заканчивался его срок, его изрешетили пулями, и ты был рядом. А теперь скажи мне, как ты себя чувствуешь? Сентиментальные вздохи и ахи? Или тебе на все насрать? У тебя есть яйца, или их отбили, когда ты играл в футбол за свой университет? Быть может, это вылетело у тебя из головы, Джэнсон, но мы служим в контрразведке, и я не допущу, чтобы моих людей трахали ублюдки чарли, превратившие КВПВ в телефонный узел Ханоя, мать твою! — Демарест говорил не повышая голоса, однако это лишь подчеркивало эффект его слов. — Во время боевых действий командир в первую очередь отвечает за своих подчиненных. А когда речь заходит о жизни моих людей, я пойду на все, чтобы их защитить, — если только это не идет вразрез с той миссией, которую мы здесь выполняем. Мне наплевать на доносы, которые ты на меня настрочишь, мать твою. Но если ты настоящий солдат, если ты мужчина,ты сначала выручишь из беды своих людей: это твой долг. А потом можешь заниматься любым крючкотворством, какое только подсказывает тебе твоя бюрократическая душонка. — Он сложил руки на груди. — Итак?

— Жду от вас координат, сэр, — вытянулся Джэнсон.

Угрюмо кивнув, Демарест протянул ему листок голубой бумаги, мелко исписанный характеристиками операции.

— Вертолет уже прогревает двигатели. — Он взглянул на большие круглые часы, висящие на противоположной стене. — Ребята будут готовы к вылету через пятнадцать минут. Надеюсь, и ты тоже.

* * *

Голоса.

Нет, одинголос.

Негромкий. Так говорят, когда не хотят быть услышанным. Но шипящие согласные разносились далеко.

Джэнсон открыл глаза. Темнота спальни смягчалась лишь свечением ломбардской луны. Его охватило беспокойство.

Гость? Не очень далеко отсюда — в пятидесяти минутах езды на машине — при генеральном консульстве США в Милане, на виа Принсипе-Амадео, есть представительство Отдела консульских операций. Неужели Джесси удалось каким-то образом связаться со своими коллегами? Встав с кровати, Джэнсон нашел свой пиджак и ощупал карманы. Сотового телефона не было.

Джесси стащила его, пока он спал? Или он просто оставил телефон внизу? Накинув халат, Джэнсон достал из-под подушки пистолет и бесшумно направился на звуки голоса.

Голоса Джесси. Доносящегося снизу.

Спустившись до половины каменной лестницы, Джэнсон огляделся вокруг. Свет горел только в кабинете; асимметричное освещение обеспечит ему необходимую защиту — яркий свет внутри, полумрак снаружи. Еще несколько шагов, и он увидел Джесси, стоящую в кабинете лицом к стене, прижимающую к уху телефон. Тихо говорящую в трубку.

Джэнсон почувствовал, что у него защемило сердце: именно этого он и боялся.

По обрывкам разговора, доносившимся в открытую дверь, было очевидно, что Джесси разговаривает со своим коллегой в Вашингтоне. Джэнсон приблизился к комнате, и голос молодой женщины стал отчетливее.

— Значит, приказ прежний: «уничтожить», — повторила она. — При обнаружении объекта действовать, не дожидаясь дальнейших указаний.

Она убеждается, что приказ его убить остается в силе.

Джэнсона мороз по коже продрал. У него нет иного выхода, кроме как сделать то, что он должен был сделать гораздо раньше. Или он убьет сам, или будет убит. Эта женщина — профессиональный убийца: неважно, что он когда-то занимался тем же ремеслом. У него нет выбора, кроме как убрать ее; эмоции, стремление выдать желаемое за действительное, а также уверенная болтовня Джессики заслонили прописную истину.

Вечерний воздух наполнился стрекотом цикад — окно в кабинете было открыто. Джэнсон переложил пистолет в правую руку, водя дулом вслед за движениями расхаживающей фигуры. Внезапное осознание того неизбежного, что ему сейчас предстоит сделать, наполнило его отвращением к самому себе. Однако другого выхода нет. Или он убьет сам, или будет убит:страшная тайна существования, которое, как надеялся Джэнсон, осталось в прошлом. Не смягчавшее главную, окончательную истину его карьеры: убивать ибыть убитым.

— И что говорят последние данные перехватов? — говорила Джесси. — Не пытайся уверить меня, что вы работаете вслепую.

Джэнсон хладнокровно окинул взглядом стройную женскую фигуру. Округлые формы груди и бедер скрадывались по-мужски накачанными мышцами; Джессику можно было даже назвать по-своему красивой. Он знал, на что она способна, — ему были известны из первых рук ее поразительная меткость, необычайная сила и ловкость, быстрый и проницательный ум. Она была создана для того, чтобы убивать, и ее ничто не остановит.

— Наши ребята на огневой позиции или прохлаждаются в консульстве? — Джесси говорила тихо, но в ее голосе звучал жар, задиристость. — Господи! Этому нет оправданий. Мы выставляем себя на посмешище. Черт, правильно говорят: если хочешь, чтобы дело было сделано как надо, делай его сам. Только сейчас я поняла истинный смысл этих слов. Что произошло с нашим отрядом?

Еще одна безжизненная, неодухотворенная пуля разнесет вдребезги еще один череп, и еще одна жизнь оборвется, сотрется, превратится в гниющие органические остатки, из которых состояла. Это не движение вперед, а как раз обратное. Джэнсон вспомнил Тео и остальных, убитых — во имя чего? Да, отчасти переполнившая его ярость была направлена на него самого. И что с того? Эта женщина умрет — умрет в высокогорном коттедже стоимостью пять миллионов долларов, в Альпийской Ломбардии, в стране, где не бывала до этого ни разу в жизни. Она умрет у него на руках, и это будет мгновение высшей интимной близости.

— Гдеон? Как где?Проклятье, это я вам точно могу сказать. — Помолчав, Джесси Кинкейд снова заговорила со своим невидимым собеседником; — Олухи, неужели вы сами еще не догадались? В Монако, дурья твоя башка. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Вам же известно, что у Новака там есть вилла. — Еще одна пауза. — Разумеется, открытым текстом Джэнсон это не говорил. Но я слышала, как он шутил со своим дружком насчет рулетки — дальше сам прикинь, что к чему. Ребята, вы же считаетесь мозговым центром, так почему бы вам не раскинуть мозгами?

Она лгала.

Лгала радинего.

Убрав пистолет в кобуру, Джэнсон ощутил прилив облегчения, от которого у него едва не закружилась голова. Его удивила и озадачила сила этого чувства. Джесси попросили сказать, где он находится, и она солгала, выгораживая его. Окончательно определившись, на чьей она стороне.

— Нет, — продолжала Джесси, — никому не говори, что я тебе звонила. Пусть этот разговор останется между нами, хорошо? Только я и ты, котик. Нет, можешь приписать всю заслугу себе, я ничего не имею против. Передай начальству, я ничего не знаю, валяюсь в коме где-то в Нидерландах, и голландская медицина оплачивает дорогое лечение, потому что у меня нет при себе никаких документов. Передай все это, и, уверяю тебя, никто и пальцем не пошевелит, чтобы поскорее вернуть меня в Штаты.

Отключив телефон, она обернулась и вздрогнула, увидев стоящего в дверях Джэнсона.

— Кто такой котик? — скучающим голосом спросил он.

— Пошел ты к черту! — взорвалась Джесси. — Ты за мной шпионил? Знаменитый Пол Джэнсон превратился в старую бабку, подсматривающую за своими соседями?

— Я спустился, чтобы выпить молока, — сказал Джэнсон.

— Мать твою! — в сердцах выругалась она, заливаясь краской — Это толстозадая канцелярская крыса из Госдепа, управление анализа и исследований. Но парень неплохой. По-моему, я ему нравлюсь, поскольку всякий раз, когда я рядом, его язык вылетает изо рта, словно Майкл Джордан, выполняющий подбор мяча под сеткой. Ты удивлен? Но гораздо удивительнее то, что он рассказал мне о Пуме.

— О Пуме?

— Кодовое имя Петера Новака. И, опережая твой вопрос, ты у нас Сокол. Так вот, меня очень беспокоит информация насчет Пумы. Получается, мое начальство считает, что он жив.

— Ему что, нужен некролог в «Нью-Йорк таймс»?

— Версия такова, что ты взял деньги, чтобы организовать его смерть. Но потерпел неудачу.

— Он погиб у меня на глазах, — печально покачал головой Джэнсон. — Господи, как бы мне хотелось, чтобы это было не так. Я даже передать тебе не могу.

— Ого, — сказала Джесси. — Ты что, хочешь приписать себе его смерть?

— Боюсь, или твой знакомый вешал тебе лапшу на уши, или, что вероятнее, он просто ничего не знает. — Джэнсон закатил глаза. — Вот на что тратятся деньги налогоплательщиков.

— Он упомянул о том, что сегодня в новостях Си-эн-эн был сюжет о Новаке. Здесь принимается Си-эн-эн? Наверняка еще повторяются утренние «Заголовки».

Включив телевизор с огромным плоским экраном, Джесси отыскала канал Си-эн-эн. Найдя чистую кассету, она подключила видеомагнитофон и включила запись.

Специальный репортаж о тяжелом положении дел в федеральной резервной системе. Новое обострение отношений между Северной и Южной Кореей. Последнее модное увлечение японской молодежи. Выступления против генетически видоизмененных продовольственных товаров в Великобритании. На кассете уже было записано сорок минут. Затем последовал сюжет про одну женщину в Индии, основавшую в Калькутте клинику для больных СПИДом. Диктор назвал ее «нашей матерью Терезой». И кульминация сюжета — состоявшаяся вчера церемония награждения этой женщины. Мужчина солидного вида вручил ей специальную премию за благотворительность. Тот самый мужчина, кто помог финансировать строительство клиники.

Петер Новак.

Покойный великий Петер Новак.

Потрясенный Джэнсон не мог оторвать глаз от огромного экрана. Или это какой-то технический трюк, или, что вероятнее, сюжет был снят раньше, значительно раньше.

Несомненно, это выяснится при внимательном просмотре.

Они с Джесси перемотали назад записанную видеокассету. Это действительно был Петер Новак. Знакомое лицо, фигура. Улыбаясь, он говорил в микрофон: «У меня есть любимая венгерская пословица: Sok kisci sokra megy. To есть, „Много мелочей, объединившись вместе, могут сложиться в нечто великое“. Мне выпала большая честь наградить эту замечательную женщину, которая своими бесчисленными маленькими проявлениями доброты и сострадания подарила миру нечто действительно великое...»

Этому должно быть какое-то простое объяснение. Обязательнодолжно быть.

Они снова и снова просматривали отрывок, кадр за кадром.

— Останови здесь! — вдруг воскликнула Джесси.

Они смотрели сюжет уже в четвертый раз. Молодая женщина указала на краешек обложки журнала, лежавшего на столике, за которым сидел Новак во время интервью после церемонии награждения. Сбегав на кухню, она вернулась со свежим номером «Экономиста», купленного Джэнсоном в деревне сегодня утром.

— Один и тот же номер, — сказала Джесси.

Та же самая фотография на обложке. Журнал поступил в продажу только в этот понедельник. Значит, это не повторение старой записи. Съемки были сделаны недавно, послекатастрофы на Ануре.

Но если Петер Новак жив, кто погиб в небе над Анурой?

А если Петер Новак погиб, кого они видят на экране?

Джэнсон почувствовал, что у него начинает кружиться голова.

Это какое-то безумие!

* * *

Кого они видели? Двойника? Выдающего себя за настоящего Петера Новака?

Неужели Новака убили и... заменили двойником? В это дьявольское предположение невозможно было поверить. Кто мог пойти на подобное?

Кто еще знает об этом? Схватив сотовый телефон, Джэнсон связался с отделениями Фонда Свободы в Нью-Йорке и Амстердаме. Срочное сообщение для Петера Новака. Речь идет о его личной безопасности.

Джэнсон использовал все известные ему слова тревоги — и снова безрезультатно. Ответ был неизменный: скучающий, флегматичный, беспечный. Сообщение будет передано; никаких указаний на то, последует ли ответ. Никакой информации относительно местонахождения мистера Новака. Марта Ланг — если это было ее настоящее имя — также оставалась неуловимой.

Четверть часа спустя Джэнсон стиснул голову руками, пытаясь навести порядок в бешено мечущихся мыслях. Что произошло с Петером Новаком? Что произошло с ним самим? Подняв взгляд, он увидел перед собой встревоженную Джесси Кинкейд.

— Я прошу тебя только об одном, — сказала она. — Знаю, я прошу слишком много, и все же, пожалуйста, не лги мне. Я уже наслушалась столько лжи — проклятие, я самастолько лгала! Относительно того, что произошло на Ануре, у меня есть только твой рассказ. Скажи мне, чемуя должна верить? — Ее глаза стали влажными, и она отчаянно заморгала. — Комуя должна верить?

— Я не сомневаюсь в том, что видел, — тихо промолвил Джэнсон.

— Значит, теперь нас двое, — сказала Джесси, кивнув в сторону телевизора.

— Что ты хочешь сказать? Ты мне не веришь?

— Я хочутебе верить. — Она глубоко вздохнула. — Я хочу верить кому-нибудь.

Джэнсон помолчал.

— Замечательно, — наконец произнес он. — Я тебя ни в чем не виню. Слушай, я сейчас вызову такси, и тебя отвезут в отделение Кон-Оп в Милане. Ты расскажешь обо всем, что с тобой произошло. Поверь, начальство обрадуется возвращению такого специалиста. А к тому времени, как сюда пришлют группу захвата, меня уже и след простынет.

— Подожди, — остановила его Джесси. — Не так быстро.

— Я думаю, это наилучший выход, — сказал Джэнсон.

— Для кого?

— И для меня, и для тебя.

— Не говори за нас обоих. Говори только за себя. — Она принялась молча расхаживать по комнате. — Ну хорошо, сукин ты сын. — Она вдруг резко застыла на месте. — Ты видел то, что видел. Черт бы тебя побрал, ты видел то, что видел. Черт, вот про таких я говорю: «трахнутый по голове». — Язвительная усмешка. — Не веди себя так во время первого свидания, иначе к утру тебя уже перестанут уважать.

Джэнсон запутался в собственных мечущихся мыслях. Петер Новак:кто же эта живая легенда, человек, молнией прорвавшийся из неизвестности до мировой величины? У него в голове толпились бесчисленные вопросы, но все они были без ответов. Давая выход своим чувствам, Джэнсон швырнул чашку в камин, и она разбилась о массивную мраморную плиту. Ему стало чуть легче, но лишь на время.

Джэнсон вернулся в потертое кожаное кресло у камина. Подойдя к нему сзади, Джесси принялась растирать его ноющие плечи.

— Не хочу подливать масла в огонь, — сказала она, — но если мы собираемся выяснить, что происходит вокруг, нам нужно срочно убираться отсюда. Как ты думаешь, много ли потребуется времени Кон-Оп на то, чтобы нас найти? В их распоряжении вся информация. Поверь мне, специалисты работают круглосуточно, пытаясь установить твою машину, другие возможные средства передвижения и все прочее. Судя по тому, что сообщил мой знакомый, пока что у них нет ничего конкретного — сообщения о том, что тебя якобы видели в самых разных местах. Но скоро обязательно появится что-то серьезное. Сейчас ребята перетрясают всех твоих знакомых в Европе, хватаются за тысячи запутанных концов, просматривают видеозаписи с постов на автомагистралях и пограничных пунктов. Обычное киберкриминалистическое дерьмо. И рано или поздно кто-то выйдет на ниточку, ведущую сюда.

Она права. Джэнсон вспомнил девиз великого гуманиста: «Sok kisci sokra megy». Венгерская народная мудрость. А его собственные маленькие усилия сложатся в крупный результат? Он подумал о словах Филдинга: «В Венгрии до сих пор можно встретить его самых восторженных почитателей и самых беспощадных врагов». И о замечании Марты Ланг: «Плохо это или хорошо, именно Венгрия сделала его таким, какой он есть. А Петер не из тех, кто забывает свои долги».

Венгрия сделала его таким, какой он есть.

Каким именно?

Венгрия сделала его таким, какой он есть. Значит, именно туда должен направиться Джэнсон.

Только так у него появится возможность познакомиться с заклятыми врагами Петера Новака — с теми, кто знает его дольше всех и, возможно, лучше всех.

— Ты похож на человека, только что принявшего важное решение, — чуть ли не робея, заметила Джесси.

Джэнсон кивнул.

— А ты?

— Что ты хочешь спросить?

— Я думал о том, каким будет мой следующий шаг. А твой? Ты вернешься в Кон-Оп?

— А ты как думаешь?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Хорошо, разложу все по полочкам. Я докладываю о случившемся руководителю операции, и меня отстраняют от оперативной работы по крайней мере на год, а то и на больший срок. И все это время со мной будут проводить длительные «беседы». Я знаю наши порядки. Вот что ждет меня впереди, и не пытайся убедить меня в обратном. Но это еще не самое главное. Главное заключается в том, что я не представляю себе, как смогу вернуться в мир, не зная, кому можно верить, а кому нет. Понимаешь, я знаю слишком много и в то же время недостаточно; и по этим причинам я не могу вернуться назад. Мне остается идти только вперед. Лишь так я смогу жить с чистой совестью.

— Жить с чистой совестью? Ты существенно уменьшаешь шансы остаться в живых, болтаясь рядом со мной. Тебе это хорошо известно. Я тебе уже говорилоб этом.

— Слушай, все имеет свою цену, — тихо промолвила Джесси. — Если ты мне позволишь, я поеду вместе с тобой. Если нет, я из кожи вон вылезу, стараясь тебя выследить.

— Ты даже не знаешь, куда я собираюсь направиться.

— Милок, это не имеет никакого значения. — Джесси потянулась, разминая свое стройное, упругое тело. — Так куда ты собираешься направиться?

Джэнсон мялся всего одно мгновение.

— В Венгрию. Туда, где все началось.

— Туда, где все началось, — тихо повторила она. Джэнсон встал.

— Если хочешь идти со мной — иди. Но помни, попытаешься связаться со своими дружками из Кон-Оп — можешь считать себя трупом. Раз ты садишься в поезд, ты должна выполнять дорожные правила. А правила эти устанавливаю я. В противном случае...

— Лады, — остановила его Джесси. — Хватит бурить, ты уже наткнулся на нефть.

Джэнсон окинул ее холодным взглядом с ног до головы, оценивая Джесси как оперативного работника. Если честно, ему действительно не обойтись без напарника. Никто не может сказать, что ждет их впереди. Если Джесси будет действовать хотя бы вполовину также эффективно, как действовала против него, сражаясь теперь на его стороне, это будет серьезным козырем.

До того как лечь спать, ему предстояло сделать много телефонных звонков, воскресить старые легенды, подготовить дорогу.

Разумеется, куда приведет эта дорога, сейчас сказать невозможно. Но разве у него есть выбор? Каким бы ни был риск, только так можно проникнуть в тайну Петера Новака.

Глава двадцать вторая

Он положил приманку в ловушку.

Эта мысль нисколько не успокоила нервы Джэнсона, потому что ему было хорошо известно, как часто в ловушки попадаются те, кто их расставил. На данном этапе главным оружием будет его самообладание. То есть ему нужно не сорваться в бездонные колодцы тревоги и излишней самоуверенности. Первое может привести к параличу, второе — к глупости.

И все же, если возникла необходимость поставить ловушку, найти более подходящее место было бы трудно. Дом номер один по улице Эржебет в Мишколч-Лиллафюреде, в двух милях от самого городка Мишколча, представлял собой единственное приличное здание в курортном районе Лиллафюред.

Отель «Палац», как теперь оно именовалось, стоял у лесистого берега озера Хамори, в окружении пышной зелени, напоминавшей дворцы и парки феодальной Европы. Но если здесь и веяло ностальгией, это говорило о многом. Охотничий замок в ретро-стиле, построенный в 20-е годы, был частью честолюбивого замысла адмирала Хорти увековечить славное прошлое Венгрии. Ресторан в духе этого замысла был назван в честь короля Матьяша, венгерского воина-монарха XV века, приведшего своих подданных к славе, славе, — обагренной кровью врагов. В посткоммунистическую эпоху замку было быстро возвращено его былое величие. В настоящее время он привлекал состоятельных отдыхающих со всей страны. Проект, рожденный честолюбием диктатора, получил поддержку еще более могущественной силы — частного предпринимательства.

Пол Джэнсон прошел по роскошному вестибюлю и спустился в ресторан, стилизованный под погреб. Он был в сильном напряжении; меньше всего его сейчас интересовала еда. Однако малейшее свидетельство волнения — и он пропал.

— Меня зовут Адам Курцвейл, — объявил Джэнсон с хорошо поставленным трансатлатническим акцентом метрдотелю.

На таком английском говорят как образованные граждане стран Британского Содружества — Зимбабве, Кении, Южно-Африканской Республики, Индии, — так и состоятельные европейцы, с младенческих лет познакомившиеся с языком Шекспира. На «Курцвеле» был костюм в мелкую полоску и ярко-алый галстук. Он держался с независимой надменностью бизнесмена, привыкшего к почтительному обхождению.

Метрдотель, во фраке, с черными напомаженными волосами, уложенными в обсидиановые волны, пристально оглядел его с ног до головы, и его лицо расплылось в профессиональной улыбке.

— Ваш гость уже здесь, — сказал он и повернулся к молодой официантке. — Она проводит вас к вашему столику.

Джэнсон кивнул.

— Благодарю вас.

Столик, как, очевидно, попросил гость, находился в самом углу, подальше от любопытных взоров. Человек, с которым встречался Джэнсон, был очень осторожным и дотошным, в противном случае ему не удалось бы заниматься своим весьма специфическим делом так долго.

Направляясь к столику, Джэнсон сосредоточился на том, чтобы войти, вжиться в образ. Первое впечатление имеет огромное значение. Человек, с которым он встречается, Шандор Лакатош, встретит его с подозрением. Значит, Курцвейл должен держать себя еще более осторожно. Джэнсон знал, что это самая действенная контрмера.

Лакатош оказался маленьким сутулым мужчиной; голова его на согнутой шее торчала как-то странно вперед, словно он подбирал подбородок. Щеки были круглые, нос картошкой, а сморщенная шея плавно переходила в челюсти, придавая голове сходство с грушей. В целом он представлял собой образчик последствий распутного образа жизни.

На самом деле Лакатош входил в число крупнейших торговцев оружием в Центральной Европе. Его состояние значительно выросло после введения эмбарго на поставки оружия в Сербию, когда бывшей югославской республике пришлось искать новые, подпольные источники поставки вооружений взамен официальных. Лакатош начинал как владелец компании грузовых автоперевозок, специализирующейся на бакалейных продуктах; ему потребовалось внести в инфраструктуру своей компании лишь незначительные изменения, чтобы переключиться на торговлю оружием. Его согласие встретиться с Адамом Курцвейлом было ярким свидетельством еще одной составляющей успеха Лакатоша: ненасытной алчности.

Воскресив свою старую, давно не используемую легенду — канадский специалист службы внутренней безопасности, частной охранной структуры, — Джэнсон связался с несколькими бизнесменами, давно отошедшими от дел. Всем им он говорил одно и то же. Некий Адам Курцвейл, представляющий клиентов, пожелавших остаться неизвестными, ищет источник, готовый поставить очень крупную и очень дорогую партию оружия. Канадца — эту легенду Джэнсон создал для себя лично, не поставив в известность Кон-Оп, — помнили с лучшей стороны; к его замкнутости и долгим отлучкам относились с пониманием. И все же те, с кем он связался, ответили ему отказом. Скрепя сердце, но это ничего не меняло. Все они были людьми осторожными; сколотив состояние, они отошли от дел. Однако это не имело никакого значения. Джэнсону было хорошо известно, что в тесном мирке торговцев таким специфическим товаром известие о крупном покупателе распространится с молниеносной скоростью; человек, устроивший такое выгодное дело, вправе ожидать щедрые комиссионные. Джэнсон не вышел напрямую на Лакатоша; он связался с теми, кто его окружал. Когда один из тех, с кем он говорил, житель Братиславы, которого спасла от пристального внимания спецслужб только близость к правительственным кругам Словакии, спросил, почему этот Адам Курцвейл не хочет связаться с Лакатошем, Джэнсон ответил, что Курцвейл никому не доверяет и не станет иметь дело с человеком, за которого не поручились лично знакомые ему бизнесмены. Он и его клиенты не хотели рисковать, ведя дело с совершенно незнакомым и ненадежным человеком. Кроме того, Лакатош ведь мелкая сошка; разве он сможет выполнить такой крупный заказ?

Как и предполагал Джэнсон, эта высокомерная отповедь дошла до слуха горбатого венгра. Тот сразу же нахохлился, оскорбленный подобным недоверием. Ненадежный? Незнакомый? Шандор Лакатош слишком мелкая сошка, чтобы удовлетворить запросы этого Адама Курцвейла, таинственного посредника? К ярости примешивался трезвый расчет. Если оставить без ответа подобный выпад, это повредит его бизнесу. А нет более эффективного способа смыть с себя клевету, чем нанести удар по ее источнику.

Но кто такой этот Курцвейл? Канадский инвестор говорил очень уклончиво, судя по всему, не желая выдавать то, что знал.

— Я только могу сказать, что это наш оченьхороший клиент.

Через несколько часов сотовый телефон Джэнсона начал звонить не переставая: со всех сторон обрушились самые положительные рекомендации, характеризующие венгра с самой лучшей стороны. Несомненно, Лакатош мобилизовал все свои силы. Что ж, уступил канадец, Курцвейл будет проездом в Мишколче, неподалеку от дома Лакатоша. Возможно,его удастся уговорить встретиться. Но все должны понять: Курцвейл человек очень осторожный. Если он откажется, никто не должен обижаться.

Несмотря на изображенное в тактических целях нежелание идти на контакт с Лакатошем, стремление Джэнсона встретиться с венгром граничило с отчаянием. Ибо он понимал, что единственный надежный способ выйти на старинных затаившихся врагов Петера Новака — это познакомиться с венгерским торговцем смертью.

Заранее устроившись в кожаном кресле с высокой спинкой в вестибюле отеля, Джэнсон дождался появления Лакатоша и умышленно задержался еще на десять минут. Подходя к столику в углу, он сохранил милую развязность. К его изумлению, Лакатош вскочил и обнял его.

— Наконец-то мы встретились! — воскликнул венгр. — Я так рад!

Он прижался щуплой грудью к Джэнсону, воодушевленно хлопая его пухлыми руками по спине и плечам. На самом деле это бурное проявление чувств было неприкрытым поверхностным досмотром: кобура с пистолетом не укрылась бы ни под мышкой, ни на спине, ни на поясе.

Они сели за столик, и Лакатош принялся бесцеремонно разглядывать своего гостя; алчность смешивалась в нем с изрядной долей недоверия. Торговец оружием знал, что некоторые перспективы слишком хороши, чтобы быть правдой. Необходимо различать сочный фрукт от отравленной приманки.

— Libamaj roston, жареная гусиная печень, очень хороша. Как и brassoi aprepecsenye — тушенная по-особому свинина. — Лакатош говорил запыхавшимся голосом, с присвистом.

— Лично я предпочитаю bakanai sertehus, — ответил Джэнсон.

Венгр помолчал.

— Похоже, вы знакомы с Венгрией, — наконец сказал он. — Мне сказали, вам приходится разъезжать по всему свету, мистер Курцвейл.

— Если вам рассказали обо мне что-то, вам рассказали уже слишком много, — сказал Джэнсон, и прозвучавшая в его голосе сталь никак не вязалась с любезной улыбкой.

— Вы должны меня простить, мистер Курцвейл. Однако, как вы понимаете, наш бизнес основан целиком на доверии. Вместо контрактов и договоров — рукопожатие и репутация. Все по старинке. Мой отец торговал маслом и яйцами, и в течение нескольких десятилетий его маленькие белые грузовички разъезжали по Земплену. Он начал еще в тридцатые, а когда к власти пришли коммунисты, отец решил, что лучше доверить перевозку тем, кто знает дороги. Видите ли, в юности он сам был водителем грузовика. Так что когда его рабочие говорили, что у них произошла поломка в пути — спустило колесо, потек радиатор — и они задержались на полдня, отец не покупался на их отговорки. Он знал, сколько времени требуется на починку, потому что сам не раз делал это. И его рабочие скоро это поняли. Они перестали пытаться его обмануть, но это породило не недовольство, а уважение. Наверное, я в чем-то пошел в отца.

— И часто вас пытаются провести?

Лакатош усмехнулся, демонстрируя фарфоровые зубы, неестественно белые и ровные.

— Глупцов очень мало, — ответил он. — Все понимают, насколько это опасно.

В его голосе сквозь уважение к себе прозвучала угроза.

— Никому не пошла на пользу недооценка венгерского народа, — серьезно заметил Джэнсон. — С другой стороны, немногие из нас делают вид, что понимают ваши язык и культуру.

— Мадьярская непроницаемость. Она сослужила нашей стране добрую службу, когда нас пытались покорить. Правда, случалось, что от нее были одни беды. Но, полагаю, мы, все те, кто действует в условиях, скажем так, повышенной осторожности, ценим ее по достоинству.

К столику подошел официант с картой вин.

— Бутылку «Марго» урожая девяносто восьмого года, — сказал Лакатош. Он повернулся к Курцвейлу. — Это молодое вино, но очень бодрящее. Впрочем, быть может, вы хотите попробовать местный сорт — «Бычью кровь». Правда, оно на любителя.

— Знаете, пожалуй, я попробую.

Лакатош поманил официанта жирным пальцем.

— Принесите-ка лучше бутылку «Эгри бикавер», урожая восемьдесят второго года. — Он снова повернулся к своему собеседнику. — Ну а теперь скажите, как вы нашли Венгрию?

— Замечательная страна, подарившая миру многих замечательных людей. Лауреатов Нобелевской премии, кинорежиссеров, математиков, физиков, музыкантов, режиссеров, писателей. Однако один увенчанный лаврами сын Венгрии — как бы повежливее выразиться? — доставляет беспокойство моим клиентам.

Лакатош пристально посмотрел на Джэнсона.

— Вы меня интригуете.

— Как говорится, свободаодного человека оборачивается для другого тиранией. И фондсвободы может оказаться фундаментом тирании.

Он умолк, убеждаясь, что до венгра дошел смысл его слов.

— Как любопытно, — наконец сказал Лакатош, сглотнув комок в горле.

Он потянулся к стакану воды. Джэнсон с трудом подавил зевок.

— Прошу прощения, — смущенно пробормотал он. — Перелет из Куала-Лумпура очень утомителен, с какими бы удобствами он ни совершался.

На самом деле семичасовую дорогу от Милана до Эсера в тесноте кузова трясущегося трейлера, набитого говяжьими тушами, нельзя было назвать ни уютной, ни спокойной. Пока Джэнсон встречается с торговцем оружием, Джесси Кинкейд с помощью фальшивого паспорта и кредитной карточки попытается взять напрокат новую машину и тщательно спланировать дорогу на завтра. Джэнсон надеялся, что ей удастся хоть немного отдохнуть.

— Впрочем, вся моя жизнь проходит в разъездах, — высокопарно добавил он.

— Могу себе представить, — согласился Лакатош.

Подошел официант с бутылкой красного вина местного производства. На бутылке не было этикетки; название изготовителя было выдавлено на стекле. Вино, налитое в хрустальные бокалы, оказалось темным, сочным, непрозрачным. Сделав большой глоток, Лакатош подержал вино во рту и объявил, что оно превосходно.

— Эгер — не винодельческий район, но вина здесь получаются крепкими. — Он поднял бокал. — Вино непрозрачное, но, уверяю вас, мистер Курцвейл, своих денег оно стоит. Вы сделали правильный выбор.

— Рад слышать это от вас, — ответил Джэнсон. — Еще одно свидетельство в пользу мадьярской непроницаемости.

И вдруг совершенно неожиданно к столику нетвердой походкой подошел мужчина в небесно-голубом костюме и без галстука — очевидно, американский турист, и, очевидно, пьяный. Джэнсон взглянул на него, и в голове тотчас же зазвонили колокола тревоги.

— Давненько мы не виделись, — заплетающимся языком сказал мужчина, опираясь волосатой рукой, унизанной перстнями, на белую скатерть стола. — Я так и думал, что это ты. Пол Джэнсон, собственной персоной.

Громко фыркнув, он направился за столик в противоположном углу зала.

— Я так и думал, что это он, — сообщил мужчина сидевшей за столиком женщине.

Проклятье!Конечно, теоретическая возможность подобной встречи в оперативной работе существует всегда, но до сих пор Джэнсону сопутствовало везение. Однажды он был на приеме у заместителя министра нефтяной промышленности Узбекистана, выдавая себя за посредника крупной нефтехимической корпорации. В кабинет случайно зашел американец, гражданский специалист, сотрудник концерна «Шеврон», знавший Джэнсона под другой фамилией и встречавшийся с ним при других обстоятельствах — связанных с разработкой Апшеронского нефтегазового месторождения в Азербайджане. Они встретились взглядами, американец кивнул, но ничего не сказал. Он был расстроен встречей с Джэнсоном не меньше, чем Джэнсон встречей с ним, хотя и по совершенно другим причинам. Не было произнесено никаких слов, но Джэнсон не сомневался, что расспросов не последует. Однако то, что произошло сейчас, было гораздо хуже. Подобных встреч как огня боятся все оперативники.

Усилием воли Джэнсон унял сердцебиение и с непроницаемым лицом повернулся к Лакатошу.

— Это ваш друг? — спросил он.

Мужчина в голубом костюме не уточнил, к кому была обращена его реплика: «Адам Курцвейл» не должен был принять ее на свой счет.

Лакатош недоуменно поморщился.

— Я не знаю этого человека.

— Не знаете, — тихо произнес Джэнсон, рассеивая подозрения тем, что сам перешел в наступление на торговца оружием. — Ну да ладно. Такое бывает. В тусклом освещении, после обилия спиртного он мог бы принять вас за Никиту Хрущева.

— Венгрия всегда славилась как страна, населенная призраками, — ответил Лакатош.

— Кое-кого из них создали вы сами.

Пропустив его замечание мимо ушей, Лакатош поставил бокал.

— Надеюсь, вы простите меня за любопытство. Как вам известно, у меня весьма обширныезнакомства. Но ваше имя мне не встречалось.

— Рад это слышать. — Джэнсон отпил большой глоток красного вина, делая вид, что наслаждается его вкусом. — Или я напрасно обольщаюсь обманчивым спокойствием? Большую часть жизни я провел на юге Африки, где, должен заметить, ваше присутствие не слишком заметно.

Лакатош погрузил свой подбородок в подушку жира, заменявшую ему шею.

— Сложившийся рынок, — сказал он. — Не могу сказать, чтобы оттуда для меня поступало много предложений. И все же время от времени мне приходится иметь дело с Южной Африкой, и я всегда считал ваших людей примером торговых партнеров. Вы знаете, что вам нужно, и платите столько, сколько это стоит.

— На доверие надо отвечать доверием. На честность — честностью. Мои клиенты могут быть очень щедрыми, но их никак нельзя назвать расточительными. Они ждут, что получат то, за что заплатили. Как говорится, ваш товар — наши деньги. Впрочем, я должен выражаться яснее. Мы ищем не только материальные ценности. Нас интересует также то, что не сходит с конвейера. Нам нужны союзники. Если можно так выразиться, человеческийкапитал.

— Не хочу ошибочно истолковать ваши слова, — сказал Лакатош.

Его лицо оставалось непроницаемым.

— Выражайте это как угодно: мои клиенты знают, что есть люди, определенные силы, разделяющие их интересы. И они хотят заручиться поддержкой этих людей.

— Заручиться поддержкой... — осторожно повторил Лакатош.

— И наоборот, они хотели бы предоставить помощь этим людям.

Венгр с трудом сглотнул.

— Конечно, при условии, что этим людям действительнонужна дополнительная помощь.

— Дополнительная помощь никому не помешает, — блаженно улыбнулся Джэнсон, — В мире есть несколько непреложных истин, и это одна из них.

Протянув руку, Лакатош похлопал его по запястью.

— Кажется, вы начинаете мне нравиться, — сказал он. — Вы человек умный и порядочный, мистер Курцвейл. Совсем не такой, как швабские свиньи, с которыми мне чаще всего приходится иметь дело.

Официант принес жареную гусиную печень.

— Передайте шеф-повару наши комплименты, — бросил Лакатош, жадно набрасываясь на свою порцию с ножом и вилкой.

— Я так понял, вы догадались, куда я направляюсь, да? — настаивал Джэнсон.

Но тут к столику вернулся американец в голубом костюме, надумавший что-то новенькое.

— Ты меня не помнишь? — задиристо спросил он. На этот раз Джэнсон не мог больше притворяться, что не понимает, к кому он обращается. Джэнсон повернулся к Лакатошу.

— Как интересно. Похоже, мне придется перед вами извиниться. — Он равнодушно смерил взглядом угрюмого американца. — Кажется, вы принимаете меня за кого-то другого, — сказал он, безупречно выговаривая гласные на трансатлантический манер.

— Черта с два! И вообще, почему ты ведешь себя так странно, черт побери? Ты хочешь от меня отделаться? Угадал? Хочешь меня провести? Должен сказать, я тебя не виню.

Повернувшись к Лакатошу, Джэнсон небрежно пожал плечами, но ему приходилось сдерживать бешено мечущийся пульс.

— Такое со мной случается не впервые — по-видимому, у меня какое-то особенное лицо. В прошлом году я был в Базеле, и в баре отеля ко мне пристала одна женщина, убежденная, что встречалась со мной в Гстааде. — Усмехнувшись, он прикрыл лицо ладонью, словно устыдившись воспоминаний. — И не только встречалась — судя по всему, у нас был роман.

— У вас с ней? — Лакатош даже не улыбнулся.

— Ну, у нее с тем мужчиной, за которого она меня приняла. Правда, в баре было довольно темно. Но та женщина требовала, чтобы я пригласил ее к себе в номер и продолжил то, на чем остановился ее знакомый. Сожалею, я ей отказал, — хотя, наверное, она все равно рано или поздно осознала бы свою ошибку.

Джэнсон рассмеялся, весело и непринужденно, но, когда он поднял взгляд, американец все еще стоял у столика, пьяно ухмыляясь.

— Значит, ты ничего не хочешь мне сказать? — прорычал он. — Дерьмо!

Женщина, сидевшая с ним за одним столиком, — по всей видимости, его жена, — подошла к нему и потянула его за руку. Излишне полная, она была не по сезону одета в легкое летнее платье.

— Донни, — сказала женщина, — ты напрасно пристаешь к этому джентльмену. Наверное, он, как и мы, в отпуске.

— Джентльмену? Да именно из-за этого мешка дерьма меня и вышвырнулис работы! — Лицо мужчины залилось краской гнева. — Да-да, вот именно. Директор специально нанял тебя для этого, правда, Пол? Этот ублюдок Пол Джэнсон приходит в «Амком» в качестве консультанта по вопросам безопасности и тут же составляет доклад о нецелевой растрате средств и откровенном воровстве сотрудников. И босс выставляет меня за дверь, ибо как я мог допустить, чтобы такое происходило у меня перед носом? Я отдал компании двадцать лет. Тебе об этом никто не говорил? Я хорошоделал свое дело. Хорошо.

Его побагровевшее лицо исказилось от ненависти и жалости к самому себе.

Женщина бросила на Джэнсона недружелюбный взгляд; если ей и было стыдно за поведение мужа, ее прищуренные глаза не допускали сомнений, что она была наслышана о консультанте по вопросам безопасности, из-за которого ее бедного Донни выгнали с работы.

— Когда вы протрезвеете и захотите принести свои извинения, — холодно произнес Джэнсон, — будьте любезны, не утруждайте себя. Я заранее их принимаю. Подобные ошибки случаются.

Что еще он должен сказать? Как ведет себя человек, которого ошибочно приняли за другого? Сначала недоумение, затем веселье и, наконец, гнев.

Разумеется, в данном случае ни о какой ошибке не было и речи. Джэнсон прекрасно помнил, кто такой Дональд Уэлдон. Вице-президент, отвечающий за внутреннюю безопасность строительной фирмы из Делавэра, благодушный лентяй, он устроил на работу в свою систему кузенов, племянников, друзей, превратив ее в источник доходов. До тех пор, пока не произошло серьезных неприятностей, кто мог поставить под сомнение его компетентность и порядочность? Тем временем воровство на рабочих местах и систематическое предъявление фальшивых требований о компенсациях истощали бюджет компании, а сам вице-президент удваивал свое жалованье, сообщая конфиденциальную информацию фирме-конкуренту. На своем опыте Джэнсон убедился, что высокопоставленные сотрудники вместо того, чтобы винить себя и свои упущения, неизменно сваливали всю вину на тех, кто вывел их прегрешения на чистую воду. Если честно, Дональд Уэлдон должен был радоваться, что дело ограничилось одним увольнением; из отчета Джэнсона следовало, что некоторые махинации были совершены с его ведома. Материалов было достаточно для возбуждения уголовного дела, которое вполне могло бы окончиться тюремным сроком. Однако по рекомендации Джэнсона вице-президент Дональд Уэлдон был просто уволен, чтобы избавить компанию от дальнейших неприятностей, так как судебное разбирательство неизбежно запятнало бы ее репутацию. «Ты обязан мне своей свободой, сукин сын!» — в сердцах подумал Джэнсон.

Американец потряс пальцем у него перед носом.

— Ты проклятый ублюдок, мать твою, — когда-нибудь ты получишь за все сполна.

Женщина повела его назад за столик в противоположном углу; нетвердая походка выдавала изрядное количество поглощенного Уэлдоном алкоголя.

Джэнсон повернулся было с веселой улыбкой к своему собеседнику, но его тотчас же захлестнул страх. Поведение Лакатоша резко изменилось; он был человек далеко не глупый и понимал, что от выходки пьяного американца нельзя просто так отмахнуться. Глаза венгра превратились в два жестких шарика черного мрамора.

— Вы совсем забыли про вино, — сказал Лакатош, указывая вилкой на бокал.

Он улыбнулся ледяной улыбкой палача.

Джэнсон понимал, что должен думать в такой ситуации торговец оружием. Разумеется, он взвесит все обстоятельства, но осторожность диктовала, чтобы он предположил худшее. Джэнсон также понимал, что его заверения и отпирательства приведут к обратному результату. Его раскрыли, обнажили, представили не тем, за кого он себя выдает. Люди, подобные Шандору Лакатошу, ничего не боятся так, как обмана: теперь Адам Курцвейл представлял для него не заманчивую деловую возможность, а угрозу. И какими бы непонятными ни были движущие им мотивы, эту угрозу необходимо устранить.

Правая рука Лакатоша скрылась во внутреннем нагрудном кармане мешковатого пиджака. Определенно он не пытался достать оружие — это был бы слишком грубый жест для человека в его положении. Рука задержалась за пазухой, обращаясь с каким-то прибором. Судя по всему, венгр включал автоматический пейджер или, что вероятнее, передающее устройство.

Затем торговец оружием обвел взглядом зал, ища глазами метрдотеля. Джэнсон проследил за его взглядом: двое мужчин в темных костюмах, торчавших у длинной хромированной стойки, вдруг как-то выпрямились. Почему он не заметил их раньше? Телохранители Лакатоша — ну конечно! Торговец оружием ни за что не пришел бы на встречу с незнакомым клиентом, не приняв элементарных мер предосторожности.

А теперь, как свидетельствовал обмен взглядами, телохранители получили новое задание. Они перестали быть просто охранниками. Им предстояло стать палачами. Расстегнутые пиджаки свободно болтались на могучих плечах. Сторонний наблюдатель предположил бы, что небольшая выпуклость на правой стороне груди объясняется пачкой сигарет или сотовым телефоном, но Джэнсону был понятен истинный ее смысл. У него застыла кровь в жилах.

Адаму Курцвейлу не разрешат покинуть отель «Палац» живым. Джэнсон прекрасно представил себе сценарий. Обед будет поспешно завершен, и венгр вместе со своим гостем выйдут из ресторана в сопровождении громил. На безопасном удалении от толпы Джэнсон получит в затылок пулю из пистолета с глушителем, и его труп бросят в озеро или спрячут в багажнике автомобиля.

Он должен что-то предпринять. И немедленно.

Потянув руку к бокалу, Джэнсон неуклюже сбросил локтем со стола вилку и, виновато пожав плечами, нагнулся за ней. Очутившись под столом, он приподнял брючину и, расстегнув кобуру на щиколотке, достал крохотный «глок М-26», купленный утром в Эгере. Выпрямляясь, Джэнсон положил пистолет себе на колени. Итак, преимущество его врагов теперь не столь ощутимо.

— Вы еще не гуляли по берегу озера? — спросил Шандор Лакатош. — В это время года оно особенно красиво.

Новая демонстрация фарфоровых зубов.

— Да, здесь очень красиво, — согласился Джэнсон.

— Я с удовольствием погулял бы с вами после обеда.

— А не темно ли?

— О, не знаю, — сказал Лакатош. — Зато мы будем там совсем одни. На мой взгляд, это лучший способ узнать друг друга.

Его глаза сверкнули двумя кусками антрацита.

— Ничего не имею против, — согласился Джэнсон. — А вы не возражаете, если я ненадолго отлучусь?

— Ну что вы, чувствуйте себя как дома.

Лакатош переглянулся с двумя телохранителями у стойки.

Сунув «глок» за пояс брюк, Джэнсон встал из-за стола и направился в туалет, находившийся в конце коридора, начинавшегося в противоположном конце зала. Проходя по коридору, он ощутил острый прилив адреналина: перед ним стоял еще один мужчина в костюме в той же позе, что и у тех двоих у стойки. Определенно это был не посетитель и не сотрудник ресторана. Это был еще один телохранитель Лакатоша; оставленный здесь как раз на такой случай. Джэнсон вошел в помещение с мраморным полом, и мужчина — широкоплечий, высокий, со скучающим лицом профессионала — прошел следом за ним. Повернув к умывальникам, Джэнсон услышал, как тот запер дверь. Это означало, что они остались одни. Однако выстрел из пистолета без глушителя только привлечет остальных подручных Лакатоша, также вооруженных. Придется на время забыть о пистолете. Заботясь о том, чтобы спрятать само оружие, ему пришлось отказаться от надежды скрыть звук выстрела; громоздкий пистолет с глушителем нельзя незаметно убрать в кобуру на щиколотке. Джэнсон подошел к писсуару; в хромированной стали ручки кабинки он увидел искаженное отражение громилы. Он также различил длинный цилиндрический предмет у него в руке: егопистолет был оснащен глушителем.

Можно не дожидаться, когда Адам Курцвейл покинет отель «Палац»; с ним расправятся здесь.

— Сколько он тебе платит? — не оборачиваясь, спросил Джэнсон. — Я заплачу вдвое больше.

Телохранитель молчал.

— Ты не говоришь по-английски? Надеюсь, слово «доллары» ты понимаешь?

Выражение лица телохранителя не изменилось, но он убрал пистолет. Увидев абсолютную беззащитность Джэнсона, громила решил изменить тактику: он достал нейлоновую леску два фута длиной с пластмассовыми дисками на концах вместо ручек.

Джэнсону пришлось напрячь слух, чтобы услышать едва различимый шелест ткани пиджака, когда телохранитель развел руки, готовясь набросить петлю ему на шею. Джэнсона не мог не восхищать профессионализм его палача: удавка гарантирует не только бесшумную, но и бескровную смерть. Учитывая уровень потребления алкоголя в Центральной Европе, не составит особого труда изобразить, как друг выводит пьяного на улицу подышать свежим воздухом. Телохранитель потащит его в более или менее вертикальном положении, поддерживая за плечо: глуповатая улыбка на лице, и все будут уверены, что один из посетителей просто переусердствовал, отдавая дань крепкой настойке «Цвак уникум», фирменному напитку ресторана.

Джэнсон согнулся пополам, упираясь лбом в выложенную плиткой стену, затем обернулся, всем своим видом показывая опьянение. Внезапно в одном взрывном движении он бросился вперед и вправо, погружая колено в пах телохранителю, от неожиданности отпрянувшему назад. Тот, ахнув, едва устоял на ногах, но все же успел набросить петлю Джэнсону на плечи, отчаянно пытаясь поднять ее вверх, на уязвимую шею. Джэнсон ощутил, как леска впивается ему в тело обжигающей лентой. Ему оставался только один путь: вперед. Вместо того чтобы попятиться, Джэнсон навалился на своего противника, ударяя подбородком ему в грудь. Затем, сунув руку громиле за пазуху, он достал из кобуры под мышкой пистолет с глушителем: нападавший не мог освободить руки, продолжая затягивать удавку. Он должен был сделать выбор. Бросив удавку, громила ударил сверху вниз Джэнсона по руке, и выбитый пистолет с грохотом упал на мраморный пол.

Внезапно Джэнсон вскинул голову, ударяя противника макушкой по подбородку. Нижняя челюсть громилы налетела на верхнюю, и послышалось громкое клацанье зубов. Одновременно Джэнсон обвил своей правой ногой его левую ногу, выставленную вперед, и навалился на него всем своим весом. Не удержавшись, громила упал на пол навзничь. Однако он был хорошо натренирован и, падая, зацепил ногой Джэнсона за щиколотку, сбивая его с ног. Джэнсон со всего размаха ударился спиной о мраморные плиты, но, не обращая внимания на боль, поднялся и шагнул вперед, со всей силы ударяя громилу ногой в пах. Зажав бедрами его левую ногу, он схватил руками правую, выворачивая ее в колене. Лицо громилы исказилось от ярости и страха; поняв, что замыслил Джэнсон, он принялся лихорадочно вырываться, чтобы не дать осуществить задуманное. Однако остановить Джэнсона было нельзя. Хладнокровно следуя методу,в то время как все его инстинкты вопя требовали идти по наиболее простому пути, он поднял выпрямленную левую ногу громилы и, воспользовавшись своим коленом в качестве упора, навалился на нее всей своей тяжестью и давил до тех пор, пока не послышался хруст выкрученного сустава. Из-под влажного покрывала мышц этот звук донесся не треском ломающегося дерева, а приглушенным хлопком, сопровождающимся тактильным ощущением, внезапным разрывом связок.

Громила открыл было рот, собираясь закричать; невыносимая боль усиливалась сознанием того, что его только что навсегда искалечили. Изуродованный коленный сустав никогда не срастется. Как правило, травмы, полученные в бою, доставляют невыносимые муки позднее; эндорфины и гормоны стресса на время заглушают боль. Но боль от подобной травмы колена, насколько знал Джэнсон, может оказаться настолько сильной, что жертва потеряет сознание. Однако телохранитель был опытным бойцом; даже содрогаясь в конвульсиях, он попытался сделать удушающий захват могучими руками. Джэнсон чуть присел, подаваясь вперед так, чтобы колени всем весом его тела ударили громилу в лицо. Это был удар молота по наковальне. Послышался судорожный вздох, и Громила потерял сознание.

Подобрав пистолет с глушителем — как он увидел, это был ЧЗ-75, очень эффективное оружие чехословацкого производства, — Джэнсон неуклюже засунул его в глубокий нагрудный карман.

Послышался стук в дверь — он смутно припомнил, что стучали и раньше, но его сознание, сосредоточенное на поединке, отметало все посторонние звуки — и настойчивые венгерские ругательства: посетители стремились в туалет. Подхватив громилу-телохранителя, Джэнсон аккуратно усадил его на унитаз и спустил ему брюки до колен, привалив плечом к стене. Если не присматриваться внимательнее, будет видна только нижняя половина его тела. Заперев дверцу кабинки изнутри, Джэнсон пролез под перегородкой и открыл задвижку двери в туалетную комнату. Виновато пожав плечами, он под взглядами четырех разгневанных посетителей вышел в коридор.

Громоздкий пистолет неуютно давил на грудь; Джэнсон застегнул пиджак на одну нижнюю пуговицу. В конце коридора он увидел двоих телохранителей, бывших до этого у стойки бара. По выражению их лиц — недоумению, быстро сменившемуся неприкрытой ненавистью, — он понял, что они надеялись помочь своему приятелю вывести «пьяного» из ресторана. Когда Джэнсон поравнялся с ними, один из них, тот что повыше, шагнул вперед, загораживая ему дорогу.

С абсолютно непроницаемым лицом он негромким голосом обратился к Джэнсону по-английски с сильным акцентом:

— Ты должен вести себя оченьвнимательно. Мой напарник держит тебя под прицелом своего пистолета. Очень мощного, очень бесшумного. У нас в стране часто случаются сердечные приступы. Все равно сердечный приступ может привлечь внимание, а мне бы этого не хотелось! Можно придумать что-нибудь более изящное. Но ты не сомневайся, мы без колебаний разберемся с тобой прямо здесь.

Из зала донеслись звуки веселья и мотив, распространившийся в прошлом столетии по всему земному шару. «С днем рождения!» Boldog szuletesnapost! Здравница ничего не потеряла, будучи произнесена по-венгерски. Джэнсон вспомнил длинный стол с четырьмя заиндевелыми бутылками шампанского, за которым сидели два десятка гостей.

С перекошенным от ужаса лицом Джэнсон вскинул руки к груди, в театральном жесте испуга. Правая рука, оказавшаяся прикрытой левой, нащупала рукоятку громоздкого пистолета.

Джэнсон помедлил одно мгновение, дожидаясь еще одного звука, также неразрывно связанного с праздником, в Венгрии, как и везде: хлопка пробки. Он прозвучал через секунду: открыта первая из четырех бутылок шампанского. При звуке второй вылетающей пробки Джэнсон нажал на курок пистолета с глушителем.

Негромкое «пук» затерялось на фоне громких праздничных криков, но на лице громилы появилось выражение ужаса. От Джэнсона не укрылся венчик шерстяных ниток, распустившийся вокруг едва различимого отверстия на животе. Телохранитель как подкошенный рухнул на пол; Одно ранение в живот не привело бы к подобному результату. Такое могло означать только одно: пуля пробила верхнюю часть брюшной полости и застряла в позвоночнике. Это привело к мгновенному прекращению прохождения нервных сигналов по спинному мозгу и как следствие полному параличу нижней части тела. Джэнсону были хорошо известны эти красноречивые свидетельства полной каталепсии; по своему опыту он знал, как такая рана воздействует даже на закаленных бойцов: их захлестывает чувство жалости.Жалости к необратимой утрате собственного здоровья, что порой даже заставляло забыть о мерах, предотвращающих потерю жизни.

— Вынь руку из кармана, или ты следующий, — зловещим шепотом приказал Джэнсон второму телохранителю.

Он понимал, что главным оружием будет даже не пистолет в его руке, а властность его голоса. Теоретически это была дуэль по-мексикански: противники стоят друг напротив друга, положив указательные пальцы на спусковые крючки своих пистолетов. У противника Джэнсона не было никаких логических причин признавать свое поражение, однако Джэнсон не сомневался, что тот так и поступит. Его действия оказались непредсказуемыми, уверенность в себе переходила всякие границы. Эта самоуверенность может иметь под собой веские основания, оценить которые наверняка не представляется возможным: вдруг Адам Курцвейл убежден, что успеет выстрелить первым? А что, если под одеждой у него надет мягкий бронежилет? Двух секунд недостаточно для того, чтобы прийти к заключению. А расплата за возможную ошибку вот, прямо перед глазами. Джэнсон увидел, что телохранитель бросил взгляд на серое, застывшее лицо своего напарника... на расплывающуюся под ним лужицу мочи. Извергнутое содержимое почек свидетельствовало о том, что вследствие травмы позвоночника были перебиты жизненно важные нервные окончания.

Телохранитель поднял руки — униженно, растерянно, испуганно.

«Если твоему противнику пришла в голову хорошая мысль, укради ее», — говорил лейтенант-коммандер Алан Демарест, имея в виду хитроумные ловушки, изобретенные их противниками-вьетконговцами. И сейчас Джэнсону пришли в голову эти слова, вместе с мрачной мыслью: «Когда слишком долго смотришь в пропасть, пропасть начинает смотреть на тебя». То, что предназначалось для него, теперь будет использовано против его врагов, в том числе пистолет с глушителем, отобранный у громилы в туалете.

— Не стой как вкопанный, — тихо промолвил Джэнсон, прижимаясь губами к уху телохранителя. — С нашим другом случился сердечный приступ. Как он сам мне только что объяснил, у вас в стране это происходит очень часто. Сейчас ты его поднимешь, подхватишь, и мы вдвоем выведем его из ресторана. — С этими словами он застегнул упавшему пиджак, скрывая пятно крови. — И если я не буду видеть обе твои руки, ты выяснишь, что сердечные приступы могут быть заразными. Впрочем, быть может, тебе поставят диагноз «острое пищевое отравление». И вам обоим придется искать себе кресла-каталки — если, конечно, вы останетесь живы.

То, что последовало дальше, было довольно неуклюже, но весьма эффективно: подхватив своего упавшего приятеля, телохранитель быстро повел его к выходу из ресторана. Завернув за угол, Джэнсон увидел, что Шандора Лакатоша за столиком в углу уже нет. Опасность.

Внезапно развернувшись, Джэнсон стремительно нырнул в двустворчатые двери на кухню. Там было на удивление шумно и невыносимо душно: звуки шкворчащего на сковородах мяса в масле, кипящей жидкости, стук ножей, ловко нарезающих лук и помидоры, грохот молотков, отбивающих котлеты, и звон посуды в моечной машине. Не обращая внимания на поваров в белых халатах, Джэнсон бежал вперед, уверенный в том, что где-то должен быть служебный выход. Невозможно себе представить, чтобы продукты доставлялись на кухню через застеленный дорогими коврами вестибюль.

В глубине кухни Джэнсон нашел ржавую металлическую лестницу, крутую и узкую. По ней он поднялся к незапертому железному люку, находившемуся на уровне земли. Джэнсон выбрался на улицу, наслаждаясь прикосновением прохладного ночного ветерка к телу, разгоряченному духотой кухни.

Как можно тише закрыв люк, он огляделся вокруг. Он находился у правой стены здания отеля, на противоположном конце от парадного входа, у автостоянки. Как только его глаза привыкли к темноте, Джэнсон увидел в двадцати ярдах перед собой лужайку с высокими деревьями: там можно спрятаться, но нельзя укрыться от пуль.

Звук— шорох. Кто-то двигался, прижимаясь спиной к стене, уверенно ступая по земле. Кто-то приближается к нему.Этот человек знает, что он вооружен, и принимает все меры предосторожности.

Джэнсон ощутил лицом брызнувшие осколки кирпича и цемента и лишь потом услышал кашель пистолета. Противник его опередил! В умелом прыжке распластавшись на земле, Джэнсон напряженно вслушался в темноту. До того, кто в него стрелял, было триста футов; главное — точность. Он прикинул, что у него четыре секунды на то, чтобы перекатиться и принять положение для стрельбы. Ровно четыре секунды.

Встав на колени, Джэнсон вытянул вперед левую руку, чтобы смягчить падение, и бросился вперед. При этом он выставил правую руку и, оперевшись ею на землю, упал на правый бок. Зацепившись левой щиколоткой за правое колено, Джэнсон стабилизировал свое положение. Теперь он смог схватиться левой рукой за запястье правой, прочно опираясь основанием ладони на утрамбованный гравий дорожки: это обеспечит жесткий упор. Джэнсон вставил указательный палец в спусковую скобу ЧЗ-75. Громоздкий чехословацкий пистолет было трудно спрятать, но он наверстывал упущенное точностью стрельбы и убойной силой. Кучность будет значительно выше, чем если бы Джэнсон воспользовался своим игрушечным пистолетиком, умещающимся на ладони.

Определив цель — телохранителя в костюме, вытащившего своего напарника на улицу, — он дважды нажал на спусковой крючок. Выстрелы прозвучали едва слышно, но сила отдачи напомнила ему, какую энергию несли пули. Первая пролетела мимо; вторая попала телохранителю в шею, и он повалился на землю, обливаясь кровью.

У Джэнсона за спиной раздался приглушенный хлопок: он не сразу понял, что у стоявшей в десяти футах от него машины начало быстро спускать колесо, пробитое пулей. Судя по всему, на него охотился еще один стрелок; приблизительная траектория пули и геометрия здания сообщили ему, где затаился противник.

Лежа на земле в положении для стрельбы, Джэнсон развернулся влево на тридцать градусов и увидел самого Шандора Лакатоша, сжимающего в руке сверкающий «глок» с хромированными накладками. «Ах ты, тщеславный павлин!» — подумал Джэнсон. Блестящий пистолет, отражавший яркий свет галогеновых ламп автостоянки, делал торговца оружием прекрасной целью. Совместив мушку и прицел своего пистолета с круглым торсом венгра, Джэнсон ощутил, как ЧЗ-75 дважды дернулся в его руке.

Лакатош ответил беспорядочной стрельбой, ослепив Джэнсона вспышками выстрелов. Одна из пуль глухо ударила в гравий в нескольких дюймах от его правой ноги. Несмотря ни на что, венгр оказался опасным противником. Неужели Джэнсон промахнулся? Или торговец оружием в бронежилете? Вдруг послышалось хриплое шумное дыхание. Лакатош медленно повалился на бок. Пули Джэнсона, попавшие ему в грудь, пробили легкое. Умудренный опытом торговец смертью сразу понял, что с ним происходит: он захлебывался своей собственной кровью.

Глава двадцать третья

— Черт бы тебя побрал, Пол Джэнсон! — воскликнула Джесси Кинкейд.

Они ехали во взятой напрокат машине; Джэнсон сидел за рулем, удерживая скорость как раз на верхней разрешенной границе, а молодая женщина сверялась с картой. Они направлялись в Будапешт, в Государственный архив Венгрии, но окольным путем, держась подальше от основных магистралей.

— Ты должен был разрешить мне сопровождать тебя, — не унималась Джесси. — Я была обязанабыть там.

Вытянув из него подробности вчерашнего вечера, она кипела упреками.

— Никогда не знаешь наперед, какие сюрпризы может преподнести подобная встреча, — терпеливо произнес Джэнсон, то и дело проверяя в зеркало заднего вида, нет ли у них нежелательных попутчиков. — К тому же рандеву состоялось в ресторане, в подвале, так что от тебя все равно не было бы никакой пользы. Ты что, прислонила бы свою винтовку к стойке или сдала бы ее в гардероб?

— Ну, может быть, внутри я бы тебе и не смогла помочь. Но на улице все было бы по-другому. Полно деревьев, полно мест, чтобы укрыться. Тебе же лучше, чем кому бы то ни было, известно, что в таких делах все может решить мелочь. Я клоню к тому, что это была бы разумная мера предосторожности. Ты от нее отказался.

— Это привело бы к ненужному риску.

— Вот как!

— Я имею в виду для тебя. Не было никакого смысла подвергать тебя риску.

— Так что вместо этого ты рисковал собой. По-моему, это не профессиональный подход. Я же пытаюсь тебе втолковать: используймою помощь. Относись ко мне как к напарнику.

— К напарнику? Увы, действительность говорит обратное. Тебе двадцать девять. Сколько лет ты провела на оперативной работе? Не пойми меня превратно, но...

— Я вовсе не говорю, что мы равные партнеры. Я только хочу сказать: учименя. Я стану лучшим учеником, какой только когда-либо был у тебя.

— Ты хочешь стать моим протеже?

— Мне нравится, когда ты говоришь по-французски.

— Позволь кое-что тебе сказать. У меня в жизни были два-три любимых ученика. У них было много общего.

— Давай-ка выскажу догадку. Все они мужчины. Джэнсон печально покачал головой.

— Всех их уже нет в живых.

Впереди показались шпили собора XIX века, окруженные многоэтажными жилыми башнями советской эпохи: символы надежды, пережившие саму надежду.

— Значит, ты считаешь, что если будешь не подпускать меня к себе, этим сохранишь мне жизнь. — Повернувшись, Джесси посмотрела на него. — Решительно не согласна.

— Джесси, всех их уже нетв живых. Вот мой вклад в их служебный рост. А это были хорошие люди. Проклятье, замечательные люди. Одаренные, талантливые. Тео Катсарис — он обладал большим потенциалом, чем я. Вот только чем ты лучше, тем выше ставки. Я рисковал не только своей собственной жизнью — я рисковал жизнью других.

— "Каждая операция, имеющая целью ожидаемую пользу, сопряжена с определенным риском. Искусство планирования состоит в сопоставлении этих двух областей неопределенности". Ты сам когда-то написал эти слова в отчете об операции.

— Я польщен тем, как досконально ты изучила мое прошлое. Но, судя по всему, несколько глав ты пропустила: любимые ученики Пола Джэнсона обладают отвратительной привычкой погибать.

* * *

Государственный архив Венгрии размещался в здании неоготического стиля, протянувшемся на целый квартал; узкие окошки, забранные затейливыми свинцовыми переплетами, скрывавшиеся под арками в духе старинных соборов, резко ограничивали количество света, проникавшего к хранящимся внутри документам. Джесси Кинкейд загорелась идеей Джэнсона начать с самого начала.

У нее был список недостающей информации, которая могла бы позволить раскрыть тайну венгерского филантропа. Отец Петера Новака, граф Ференци-Новак, по слухам, был одержим заботой о безопасности своего ребенка. Как сказал Джэнсону Энгус Филдинг, у графа были могущественные враги, которые, как он был убежден, попытаются ему отомстить, хотя бы через потомство. Не это ли и произошло в конце концов, полстолетия спустя? Слова декана Тринити-Колледжа резали острой сталью: «Возможно, старый дворянин страдал манией преследования, но, как говорится в пословице, даже у тех, кто страдает манией преследования, есть враги». И вот сейчас Джесси хотела проследить жизнь графа в те судьбоносные годы, когда в правительстве Венгрии проходили кровавые чистки. Есть ли в архивах сведения о визах, по которым можно будет составить заключение о зарубежных поездках, которые совершал отец Новака как частное лицо, со своим сыном и без? Но самой важной должна стать генеалогическая информация: по слухам, Петер Новак очень беспокоился за безопасность и благополучие оставшихся в живых членов своей семьи — чувство весьма распространенное у тех, кому в раннем детстве довелось насмотреться на кровь и разрушения. Но кто были эти родственники— двоюродные или троюродные братья и сестры, с которыми он поддерживал отношения? Родословная графа Ференци-Новака затерялась во мраке прошлого, но записи наверняка должны храниться где-то в бескрайних просторах Государственного архива Венгрии. Выяснив имена этих неизвестных родственников и установив их теперешнее местонахождение, можно будет получить ответ на самый волнующий вопрос: жив ли настоящий Петер Новак?

Джэнсон высадил Джесси у входа в здание архива; ему самому предстояло заняться другими неотложными делами. Долгие годы оперативной работы выработали у него особое чутье на то, где искать подпольных торговцев фальшивыми документами и другим полезным снаряжением. Джэнсон предупредил ее, что ему может повезти, а может и не повезти, но попробовать надо обязательно.

И вот Джессика Кинкейд, одетая в простые джинсы и свободную зеленую блузку, вошла в просторный вестибюль и остановилась перед стендом с внушительным перечнем подразделений архива.

Архивы Венгерской канцелярии (1414-1848) I. «В.».

Материалы правительственных органов от 1867 до 1945 года. II. "L".

Правительственные организации Венгерской Советской Республики (1919 г.). II. «М.».

Архивы Венгерской рабочей народной партии (МДП) и Венгерской социалистической рабочей партии (МСЗМП) VII. «N.».

Архив королевской семьи (1222-1988). I. «О.».

Судебные архивы (XIII век— 1869). I. «Р.». Архивы семей, предприятий и учреждений (1527-XX век).

Этому списку не было конца и края.

Толкнув дверь, Джесси прошла в соседнее просторное помещение. Здесь на столах лежали бесчисленные каталоги и справочники, а вдоль стен стояли столики, за которыми дежурили сотрудники архива, в чьи обязанности входили ответы на запросы частных и официальных исследователей. Над одним из столиков висело объявление на английском языке, гласившее, что здесь обслуживаются посетители, говорящие по-английски. Перед столиком толпилась небольшая очередь. Посетителей обслуживал сотрудник с недовольным, скучающим лицом. Насколько поняла Джесси, предоставляемая им «информация» состояла преимущественно из разъяснений, почему требуемая информация недоступна.

— Вы мне говорите, что ваш прапрадедушка родился в 1870 году в Секешфехерваре, — говорил он англичанке средних лет в клетчатом твидовом пиджаке. — Очень хорошо. К несчастью, в то время в Секешфехерваре насчитывалось больше ста пятидесяти приходов. Ваших данных недостаточно для того, чтобы найти необходимые записи.

Тяжело вздохнув, англичанка отошла от столика. Затем так же быстро были разбиты надежды низенького круглолицего американца.

— Родился в Тате в 1880-е или 90-е годы, — повторил сотрудник архива с улыбкой рептилии. — Вы хотите, чтобы мы просмотрели все метрические книги начиная с 1880 и до 1899 года? — Язвительность сменилась обидой. — Но это просто физическиневозможно. Как вы только можететребовать от нас такое. Вы отдаете себе отчет, сколько километров насчитывают коридоры нашего архива? Мы не можем вести поиски, не обладая гораздо более конкретной информацией.

Когда подошла очередь Джесси, она просто протянула сотруднику лист бумаги с аккуратно выписанными фамилиями, местами и датами:

— Надеюсь, вы не станете меня уверять, что вам будет сложно поднять эти архивы? — одарила она его ослепительной улыбкой.

— Вся необходимая информация содержится здесь, — подтвердил сотрудник, изучая список. — Позвольте мне позвонить в архив и проверить.

Он исчез в служебном коридоре и вернулся через несколько минут.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Эта информация отсутствует.

— Как это так, отсутствует? — возмутилась Джесси.

— К сожалению, в нашем собрании имеются некоторые... пробелы. В конце Второй мировой войны архив очень сильно пострадал... во время пожара. А затем, чтобы сберечь его, часть материалов была перевезена в подземелье собора Святого Штефана. Это место считалось безопасным, и многие бумаги пролежали там несколько десятилетий. К несчастью, в подвале было очень сыро, и почти все хранившиеся там архивы были уничтожены плесенью. Огонь и вода — полные противоположности, но при этом самые страшные враги бумаги. — Сотрудник архива развел руками, изображая сожаление. — Все записи, касающиеся графа Ференци-Новака, — они как раз были в числе уничтоженных бумаг.

Джесси не сдавалась.

— Нельзя ли проверить еще раз? — Написав на листке бумаги номер сотового телефона, она выразительно его подчеркнула. — Если вам удастся что-нибудь выяснить, все, что угодно, я буду вам так признательна... — Еще одна ослепительная улыбка. — Очень признательна.

Сотрудник учтиво склонил голову. Его ледяные манеры начинали таять; судя по всему, он не привык иметь дело с обворожительными молодыми женщинами.

— Разумеется. Но я не питаю больших надежд, и вам лучше последовать моему примеру.

* * *

Через три часа сотрудник архива перезвонил Джесси. Как он признался, его пессимизм оказался преждевременным. Клерк объяснил, что он, почувствовав по ее тону, как важны для нее эти архивы, решил лично проверить судьбу утерянных документов. Учитывая огромные размеры Государственного архива, становится объяснимой некоторая неизбежная путаница.

Джесси слушала идущего обходными путями клерка с нарастающим нетерпением.

— Вы хотите сказать, что вам удалось найти нужные бумаги? И их можно будет просмотреть?

— Ну, не совсем так, — признался сотрудник архива. — Странное дело. По какой-то причине эти документы переведены в особый отдел. Закрытый отдел. Боюсь, доступ к ним строго регламентирован. Частному лицу просто невозможно ознакомиться с данными материалами. Для этого потребуется согласование на самом высоком уровне.

— Но это же глупо! — воскликнула Джесси.

— Полностью с вами согласен. Вас интересуют чисто генеалогические вопросы — полнейший абсурд, что с этими документами обращаются как с государственной тайной. Лично я считаю, что это очередное следствие общей неразберихи — их просто отнесли не к той категории.

— Для меня это такой удар! Я специально приехала сюда издалека... — начала Джесси. — Знаете, я не могу сказать, как я была бы признательна, если бы вы изыскали возможность мне помочь.

В слове «признательна» прозвучало откровенное обещание.

— Наверное, у меня слишком доброе сердце, — вздохнул клерк. — Все так говорят. Это моя главная слабость.

— Ну что вы, — сахарным голосом возразила Джесси.

— Американка, одна в незнакомом городе — должно быть, вам приходится очень несладко.

— Если бы кто-нибудь мог познакомить меня с достопримечательностями Будапешта... Коренной житель — настоящий мадьяр.

— Для меня помощь людям — не просто моя работа. — Его голос наполнился теплом. — Это... в общем, я так устроен.

— Я поняла это, как только впервые вас увидела...

— Зовите меня Иштваном, — сказал клерк. — Так, давайте-ка посмотрим. Как нам устроить все попроще? У вас есть машина, да?

— Естественно.

— Где вы ее оставили?

— В многоэтажном гараже как раз напротив здания архива, — солгала Джесси.

Пятиэтажное сооружение из железобетона своим уродством резко контрастировало с величием здания архива.

— На каком этаже?

— На четвертом.

— Скажем, давайте встретимся там через час. Я сниму с нужных материалов копии и принесу их в портфеле. Если хотите, потом мы даже сможем прокатиться по городу. Будапешт — необыкновенныйгород. Вы это сами увидите.

— А вы — необыкновенныйчеловек, — сказала Джесси.

* * *

С неохотным металлическим скрежетом двери лифта открылись на этаже, на две трети заставленном автомобилями. Одним из них был желтый «ФИАТ», который Джесси поставила здесь полчаса назад. Она пришла незадолго до назначенного времени, но в гараже еще никого не было.

Или кто-тотут все же есть?

Кстати, а где ее машина? На этот раз Джесси поднялась в другом лифте и оказалась на противоположном конце стоянки. Оглядываясь вокруг, она заметила краем глаза какое-то резкое движение — как до нее дошло через мгновение, кто-то быстро пригнулся. Вот клеймо новичка, неумело ведущего наблюдение, — он выдает себя как раз тем, что усиленно старается стать незаметным. Или она чересчур поспешно приходит к выводам? Быть может, это обыкновенный воришка, собирающийся украсть щетки дворников или автомобильную магнитолу; в Будапеште такое не редкость.

Но сейчас о подобных безобидных объяснениях лучше забыть. Недооценка риска значительно его увеличивает. Ей надо уходить отсюда, и как можно быстрее. Но как? Слишком высока вероятность, что за лифтами следят. Значит, надо выехать на машине -причем не на той, на которой она приехала.

Джесси безмятежно шла мимо ряда машин и вдруг упала на пол, смягчив падение руками. Распластавшись на бетоне, она быстро проползла между двумя машинами в соседний проход, туда, где видела пригнувшуюся голову.

Теперь Джесси оказалась у него за спиной. Приблизившись, она смогла разобрать стройную фигуру. Это был не сотрудник архива; предположительно, этого человека прислали те, кто за ним следил. Выпрямившись, мужчина средних лет оглянулся вокруг; на его лице отразились смятение и беспокойство. Он лихорадочно покрутил головой, переводя взгляд с выездного пандуса на двери лифта, а затем, прищурившись, попытался заглянуть в салон желтого «ФИАТа».

Мужчина понял, что его провели; он также знал, что, если не вернет себе преимущество, ему придется дорого за это заплатить.

Вскочив, Джесси набросилась на него сзади, сбивая его на пол и ударяя локтем по затылку. Подбородок неизвестного хрустнул, налетев на бетон.

— Кто еще меня здесь ждет? — спросила Джесси.

— Только я один, — ответил мужчина.

Джесси ощутила холодок. Это был американец.

Перевернув его, она ткнула дулом пистолета ему в правый глаз.

— Кто еще?

— Двое на улице, у въезда, — ответил мужчина. — Прекратите! Пожалуйста! Вы выбьете мне глаз!

— Пока что не выбиваю, — возразила Джесси. — Вот когда выбью, ты сам почувствуешь. А теперь говори, как выглядят эти двое!

Мужчина молчал, и она сильнее надавила на пистолет.

— У одного короткие светлые волосы. Высокий. Другой... темные волосы, прямой пробор, квадратный подбородок.

Джесси ослабила давление. Группа перехвата на улице. Ей была хорошо знакома подобная тактика. У худого мужчины на этом этаже тоже есть машина. Он здесь для того, чтобы наблюдать; когда Джесси направилась бы к выездному пандусу, он последовал бы за ней на некотором расстоянии.

—Почему?— спросила она. — Почему вы за мной следите?

Вызывающий взгляд.

— Джэнсон знает почему — он знает, что сделал, — гневно бросил мужчина. — Мы не забыли «Меса Гранде».

— О господи. Мне почему-то кажется, что сейчас у нас нет времени, чтобы копаться в этом дерьме, — сказала Джесси. — А теперь слушай, что будет дальше. Ты садишься в свою машину, и мы уезжаем отсюда.

— В какую машину?

— Ты без колес? Раз ты не за рулем, зрениетебе не понадобится.

Она снова вдавила дуло в его правую глазницу.

— Синий «Рено», — ахнул от боли мужчина. — Пожалуйста, не надо!

Джесси забралась назад, а он сел за руль. Она низко пригнулась, чтобы ее не было видно, но держала его под прицелом своей «беретты томкэт». Мужчина понимал, что пули без труда пробьют сиденье, и беспрекословно выполнял ее распоряжения. Быстро спустившись по спиральному пандусу, машина подъехала к стеклянной будке и оранжевому шлагбауму, перегораживающему дорогу.

— Ломай его — крикнула Джесси. — Делай, как я говорю! Разбив хрупкую преграду, машина с ревом вылетела на улицу. Сзади послышался топот бегущих ног.

В зеркало заднего вида Джесси смогла разглядеть одного из них — прямой пробор, квадратный подбородок, как и сказал худой. Он стоял на противоположном тротуаре. Увидев, что синий «Рено» понесся в противоположную сторону, мужчина с квадратным подбородком что-то быстро сказал в переговорное устройство.

Вдруг лобовое стекло покрылось паутиной трещин, и неуправляемая машина завихляла из стороны в сторону. Выглянув между передними сиденьями, Джесси увидела впереди в нескольких ярдах светловолосого высокого мужчину с длинным револьвером. Он сделал еще два выстрела.

Американец за рулем был мертв; Джесси поняла это по крови, вытекающей из выходного пулевого отверстия на затылке. Судя по всему, группа захвата, догадавшись, что произошло непредвиденное и худого взяли в заложники, перешла к решительным действиям.

Потерявшая управление машина вылетела на оживленный перекресток, пересекая его наискосок и выезжая на встречную полосу. Послышалась оглушительная какофония сердитых клаксонов и визга тормозов.

Огромный тягач, перевозивший трактор, гудя корабельной сиреной, разминулся с «Рено» в каких-то считаных дюймах.

Если она будет лежать на полу машины, спасаясь от выстрелов, она рискует попасть в серьезную аварию. Если же попытается перебраться вперед и взять управление на себя, скорее всего, ее подстрелят.

Через несколько секунд «Рено», замедляясь, пересек перекресток и, проехав через четырехполосную улицу, мягко воткнулся в бампер припаркованной у обочины машины. Джесси испытала облегчение, налетев на мягкую спинку переднего сиденья, ибо это означало, что машина остановилась. Открыв дверь со стороны тротуара, она побежала -побежала, дергаясь из стороны в сторону, уворачиваясь от прохожих.

Только через пятнадцать минут Джесси пришла к твердому заключению, что ей удалось оторваться от преследования. В то же время инстинкт самосохранения вступил в неразрешимое противоречие с требованиями задания. Да, преследователи ее потеряли; но, с острой болью осознала Джесси, обратное также верно: она потеряла их.

* * *

Они встретились в спартанской обстановке номера гостиницы «Грифф», переоборудованного рабочего общежития на улице Белы Бартока.

У Джесси была с собой брошюра, которую она прихватила где-то во время своих блужданий. Судя по всему, какое-то славословие в адрес Петера Новака, и, хотя текст был на венгерском, это не создавало особых трудностей: его было очень мало. В основном брошюра состояла изиллюстраций.

Полистав ее, Джэнсон пожал плечами.

— Похоже, это предназначено для непоколебимых фанатиков, — сказал он. — Книжка о Петере Новаке, которую нужно держать на журнальном столике. А что ты нашла в архиве?

— Тупик, — ответила Джесси.

Пристально посмотрев на нее, он обнаружил тревожные складки в уголках губ.

— Выкладывай.

Запинаясь, Джесси рассказала ему о том, что с ней произошло. Несомненно, сотрудник архива был подкуплен теми, кто охотился за Джэнсоном. Он поднял тревогу и заманил Джесси в западню.

Джэнсон слушал ее с нарастающим раздражением, переходящим в злость.

— Ты не должна была идти одна, — наконец сказал он, с трудом сдерживаясь. — Такая встреча — ты должна понимать, насколько это рискованно. Джесси, ты не имеешь права разыгрывать из себя свободного охотника. Это непростительное безрассудство, черт побери...

Он остановился, пытаясь отдышаться. Джесси приложила ладонь к уху.

— Кажется, я слышу эхо?

Джэнсон вздохнул.

— Возражение принято.

— Ладно, — помолчав, сказала она, — что такое «Меса Гранде»?

— "Меса Гранде", — повторил Джэнсон, и у него перед глазами возникли образы, нисколько не потускневшие от времени.

* * *

«Меса Гранде»:тюрьма строгого режима на восточных отрогах Прибрежного хребта в Калифорнии. На горизонте белые гребни горы Сан-Бернардино, в сравнении с которыми приземистые вытянутые постройки из светлого кирпича кажутся совсем крошечными. Заключенный в темно-синей арестантской одежде с закрепленным на груди белым кругом. Специальный стул с поддоном внизу, чтобы собирать кровь, и захватами для рук и головы. Сзади груда мешков с песком, чтобы уловить пули и не допустить рикошета. Демарест сидел лицом к стене, до которой было двадцать футов, — стене с шестью бойницами для шестерых солдат. Шестерых солдат с винтовками. Больше всего Демарест возражал против стены. Он настаивал на том, чтобы его расстреляли, и в этом ему пошли навстречу. Но он также хотел видеть лица своих палачей: однако тут ему отказали.

* * *

Джэнсон глубоко вздохнул.

— "Меса Гранде" — это место, где один очень плохой человек встретил свой конец.

Плохой конец. На лице Демареста был вызов — нет, даже больше: гневное негодование, исчезнувшее только тогда, когда прогремел залп и белый круг окрасился его кровью.

Джэнсон попросилразрешения присутствовать при казни, по причинам, оставшимся неясными ему самому, и его просьба была с неохотой удовлетворена. До сегодняшнего дня Джэнсон никак не мог определить, правильное ли решение он принял. Впрочем, теперь это не имело никакого значения: «Меса Гранде» тоже являлась частью того, кем он был. Частью того, кем он стал.

Для него это было мгновение расплаты. Торжества правосудия над несправедливостью. Похоже, для других это означало нечто совершенно иное.

«Меса Гранде».

Неужели преданные сторонники чудовища спустя столько лет объединились и решили отомстить за смерть своего кумира? Подобное предположение казалось абсурдным. Увы, это не означало, что от него можно отмахнуться. «Дьяволы» Демареста: быть может, эти ветераны были в числе наемников, набранных врагами Петера Новака. Кому лучше всего бороться с одним учеником Демареста, как не другому его ученику?

Безумие!

Джэнсон понимал, что Джесси хочет услышать от него больше, но не мог заставить себя говорить. Он ограничился лишь словами:

— Завтра нам рано вставать. Так что давай-ка хорошенько выспимся.

Она положила ему руку на плечо, но он ее сбросил.

Ворочаясь в кровати, Джэнсон чувствовал себя окруженным призрачными тенями, которые никак не желали угомониться, сколько он ни старался.

Живой, Демарест отобрал у него большую часть прошлого; мертвый, не лишит ли он его будущего?

Глава двадцать четвертая

Это происходило тридцать лет назад, и это происходило сейчас. Это происходило в далеких джунглях, и это происходило здесь.

Как всегда, постоянные звуки: раскаты минометных взрывов, более отдаленные и глухие, чем обычно, ибо тропа увела его на много миль от мест боевых действий. Непосредственное окружение создавалось надоедливым жужжанием москитов и других жалящих насекомых, заглушающим грохот тяжелой артиллерии. Дешевых шуток было не меньше, чем ловушек, приготовленных вьетконговцами: заостренных бамбуковых шестов, спрятанных в ямах, ожидающих неверного шага.

Джэнсон еще раз сверился с компасом, убеждаясь, что тропа ведет в нужном направлении. Тройной ярус зелени джунглей заслонял свет, и у земли царил вечный полумрак даже в самый солнечный день. Шесть человек отряда Джэнсона шли, разбившись на три пары, держась друг от друга на некотором расстоянии, так как сбиваться в кучу на территории, занятой противником, очень опасно. Только сам Джэнсон шел без напарника.

— Магуир, — тихо сказал он в рацию.

Ответа Джэнсон не получил. Вместо этого он услышал очереди автоматических винтовок, потонувшие в частом треске карабинов Восточного блока.

Потом послышались крики людей — его людей — и лающие команды неприятельского дозора. Джэнсон потянулся к своей М-16 и получил удар по затылку. После этого он уже больше ничего не чувствовал.

Джэнсон лежал на дне глубокого черного озера, медленно скользя сквозь ил словно карп, и он мог бы оставаться там вечно, купаясь в мутном мраке, но что-то потянуло его к поверхности из уютного, беззвучного подводного мира, и свет ударил ему в глаза, даже обжег кожу. Он бился, пытаясь остаться внизу, но его неудержимо тащило вверх. Выталкивающая сила воды увлекала его, словно крючок, — и вот, открыв глаза, Джэнсон увидел над собой другую пару глаз, похожую на два черных дула. И он понял, что мир воды уступил место миру боли.

Джэнсон попытался сесть, но не смог — он решил, что настолько ослаб. Он предпринял еще одну попытку и обнаружил, что крепко привязан к носилкам, грубому полотну, натянутому между двумя жердями. С него сняли брюки и куртку. У него кружилась голова, перед глазами все плыло; Джэнсон узнал симптомы сотрясения мозга, но сделать он ничего не мог.

Быстрый обмен фразами по-вьетнамски. Глаза принадлежали офицеру — вьетконговцу или из армии Северного Вьетнама. Офицер видел перед собой пленного американского солдата, и в этом не было сомнений. Откуда-то донеслось завывание коротковолновой радиостанции, похожее на звучание расстроенной скрипки: звук нарастал и затихал, и наконец Джэнсон понял, что это сознание покидает его и возвращается снова. Солдат в черной пижаме принес жидкой рисовой каши и запихнул ложку в его пересохший рот. Как это ни странно, Джэнсон ощутил что-то похожее на благодарность; в то же время он понял, что для своих врагов он представляет большую ценность, является потенциальным источником информации. Их задача состоит в том, чтобы вытянуть из него эту информацию; его же задача — не выдать ее, при этом оставшись в живых. К тому же, как было известно Джэнсону, дилетанты, ведущие допрос, порой невольно выдают больше информации, чем получают. Он строго наказал себе сосредоточить все внимание... когда оно к нему вернется. Если, конечно, оно вообще когда-нибудь вернется.

Комок риса застрял у Джэнсона в горле, и он понял, что это жук, случайно попавший в кашу. На лице кормившего его вьетнамца мелькнула усмешка — вьетнамец был недоволен тем, что вынужден кормить янки, и это недовольство лишь отчасти смягчалось сознанием того, чемон его кормит. Но Джэнсону было все равно.

— Xin loi, — резко как хлопок бича произнес солдат.

Одно из немногих вьетнамских выражений, которые знал Джэнсон: «Сожалею».

Xin loi. Сожалею: война внутри ореховой скорлупы. Сожалею, что мы уничтожили деревню, пытаясь ее спасти. Сожалею, что мы сожгли напалмом твоих родных. Сожалею, что мы пытали пленных. Сожалею— расхожее слово на любой случай жизни. Слово, за которым не стоит никаких чувств. Мир стал бы гораздо лучше, если бы это слово произносили искренне.

Где он? В хижине где-то в горах? Вдруг Джэнсону быстро обмотали голову масляной тряпкой, и он почувствовал, как его отвязали от носилок и потащили вниз — не на дно озера, как во сне, а по подземному ходу, прорытому под корнями деревьев. Его тащили до тех пор, пока он не начал ползти на четвереньках, просто чтобы не ободраться о твердую землю. Подземный ход поворачивал то в одну сторону, то в другую; он поднимался вверх и спускался вниз, пересекаясь с другими; голоса становились приглушенными и снова отчетливыми, а потом опять терялись вдали; запах машинного масла, керосина и плесени перемежался со зловонием немытых тел. Как только вернулась симфония насекомых у подножия джунглей — ибо писк и жужжание дали понять Джэнсону, что он покинул подземный лабиринт, — его снова связали и усадили на стул. С головы сняли тряпку, и он вдохнул полной грудью горячий воздух. Веревка была толстая и грубая, такая, какой привязывают к бамбуковым причалам речные лодки, и она больно впилась в запястья и щиколотки. Над узорами из кровоточащих царапин и ссадин, покрывающих обнаженное тело, закружили тучи насекомых. Майка и трусы — все, что осталось на нем из одежды, — были покрыты коркой грязи из подземелья.

К Джэнсону подошел широкоскулый мужчина с глазами, казавшимися совсем маленькими за стеклами очков в стальной оправе.

— Где... остальные? — Казалось, рот Джэнсона был набит ватой.

— Солдаты твоего отряда? Убиты.Только ты живой.

— Вы вьетконговцы?

— Так говорить неправильно.Мы представляем Центральный комитет Фронта национального освобождения Южного Вьетнама.

— Фронта национального освобождения Южного Вьетнама, — повторил Джэнсон, с трудом артикулируя звуки растрескавшимися губами.

— Почему ты не носишь бирку?

Джэнсон пожал плечами, тотчас же вызвав удар бамбуковой палкой по затылку.

— Должно быть, потерял.

По обе стороны от ухмыляющегося офицера стояли два охранника. Оба были вооружены АК-47; на пулеметных лентах, которыми они были перепоясаны, висели 9-миллиметровые пистолеты «макаров». Один из них пристегнул к поясу нож, входящий в снаряжение «Морских львов». По царапине на рукоятке Джэнсон понял, что это его нож.

— Ты лжешь! — воскликнул офицер, ведущий допрос.

Он бросил взгляд на того, кто стоял у Джэнсона за спиной, — Джэнсон его не видел, но чувствовал исходящий от него запах, перебивающий даже сырую духоту воздуха джунглей, — и Джэнсон получил страшный удар в плечо. Судя по всему, прикладом карабина. Весь правый бок онемел от боли.

Он должен сосредоточиться — не на офицере, ведущем допрос, а на чем-то другом. Сквозь щели между бамбуковыми жердями стен хижины Джэнсон видел большие плоские листья, покрытые бисеринками дождя. Он тоже лист; и все, что на него упадет, скатится, подобно капле воды.

— Мы слышали, что вы, солдаты специального назначения, не носите бирки.

— Специального назначения? Увы. — Джэнсон покачал головой. — Нет. Я ее потерял. Зацепился за колючки, когда полз на животе по тропе.

Офицер, похоже, начал терять терпение. Пододвинув стул к Джэнсону, он наклонился вперед и похлопал его сначала по левой руке, затем по правой.

— Можешь выбирать, — сказал офицер. — Которую?

— Что «которую»? — недоуменно переспросил Джэнсон.

— Не делать выбора, — мрачно заметил широкоскулый офицер, — это тоже делать выбор.

Он перевел взгляд на того, кто стоял у Джэнсона за спиной, и сказал что-то по-вьетнамски.

— Мы ломаем твою правую руку, — чуть ли не нежно объяснил он Джэнсону.

Удар обрушился с силой молота: сменный ствол пулемета, использованный как самостоятельное оружие. Запястье и локоть Джэнсона лежали на бамбуковом подлокотнике кресла; лучевые кости руки висели между этими двумя точками. Они хрустнули, словно сухие ветки. Одна из них от удара раскололась: Джэнсон понял это по приглушенному скрипу, который он не столько услышал, сколько ощутил, — и по невыносимой боли, разлившейся по руке. У него перехватило дыхание.

Он пошевелил пальцами, чтобы узнать, подчиняются ли они ему. Они подчинялись. Кости перебиты, но нервные окончания не пострадали. И все же правая рука теперь практически совершенно бесполезна.

Скрежет металла о металл предупредил Джэнсона о том, что будет дальше: в массивные кандалы, надетые на щиколотки, был вставлен железный прут толщиной два дюйма. Затем невидимый истязатель привязал к пруту веревку и, набросив петлю Джэнсону на плечи, пригнул его головой к коленям. Запястья Джэнсона оставались привязанными к подлокотникам кресла; давление на плечо возрастало, сопровождаемое пульсирующей болью сломанной руки.

Он ждал следующего вопроса. Но минуты шли, а вокруг стояла полная тишина. Полумрак сменился полной темнотой. Дышать становилось все труднее; диафрагма с трудом двигалась в скрюченном пополам теле, а плечи, казалось, вставили в тиски, сжимавшиеся все туже и туже. Джэнсон отключился, снова пришел в сознание, но сознание было наполнено одной болью. Вокруг было светло — наступило утро? Или это уже день? Но он был совсем один. Джэнсон ненадолго пришел в себя только тогда, когда ему в рот влили жидкую бамбуковую кашицу. Трусы с него уже срезали, и под стулом стояло ржавое ведро. Затем петлю снова натянули — петлю, притягивающую плечи к ножным кандалам, прижимавшую голову к коленям, вырывающую руки из плечевых суставов. Джэнсон мысленно твердил как заклинание: «Застывший, как лед; прозрачный, как вода». Плечи у него горели, а он вспоминал, как в детстве летом на Аляске ловил рыбу на льду. Он вспоминал изумрудные бусинки на огромных, плоских листьях тропических растений, скатывающиеся вниз и не оставляющие после себя никакого следа. Ближе к вечеру ему наложили на сломанную руку импровизированную шину, привязав к ней бечевкой две дощечки.

Из глубин подсознания всплывали слова Эмерсона, которые так часто цитировал Демарест: «Почивая на мягких подушках благоприятного положения, человек засыпает. Но, когда его толкают, мучают, бьют, у него есть шанс чему-то научиться».

Прошел еще один день. Затем еще и еще.

У Джэнсона нестерпимо болел живот: от загаженной мухами каши у него началась дизентерия. Он отчаянно пытался исторгнуть из себя кал, надеясь избавиться от мучительной рези, охватившей, казалось, все внутренности. Но кишечник отказывался сокращаться, алчно упиваясь болью. «Внутренний враг», — с отвращением думал Джэнсон.

Когда он в следующий раз услышал голос, говоривший по-английски, было утро или вечер. Петлю ослабили, и он смог выпрямиться на стуле — и затекшие нервные окончания пронзительно закричали.

— Так лучше? Надеюсь, вам скоро полегчает.

Допрос вел новый человек, которого Джэнсон раньше не видел. Это был маленький вьетнамец с подвижными, умными глазами. Он говорил по-английски бегло, с ярко выраженным акцентом, резко и отчетливо проговаривая все окончания. Образованный человек.

— Мы знаем, что вы не агрессор-империалист, — продолжал голос. — Вас одурманили агрессоры-империалисты.

Следователь подошел совсем близко; Джэнсон сознавал, что исходящее от него зловоние должно быть вьетнамцу неприятно — он сам едва терпел запах своего тела, — но маленький человечек ничем не выказал своих чувств. Проведя рукой по щеке Джэнсона, покрытой грубой щетиной, он тихо сказал:

— Но и вы проявляете к нам неуважение, обращаясь с нами как с дураками. Вы меня понимаете?

Да, это был образованный человек, специально занявшийся Джэнсоном. Это его встревожило: похоже, вьетнамцы раскусили, что им в руки попал не простой солдат.

Джэнсон провел языком по зубам; они показались ему шершавыми и какими-то чужими, словно вырезанными из старой бальсы. С его уст сорвалось нечто напоминающее согласие.

— Задайтесь вопросом: как вы попали в плен?

Вьетнамец расхаживал перед ним, будто школьный учитель у доски.

— Как видите, на самом деле мы в чем-то очень похожи друг на друга. Мы оба являемся офицерами разведки. Вы мужественно выполнили свой долг. Надеюсь, то же самое можно сказать и обо мне.

Джэнсон кивнул. У него мелькнула мысль: «В каком сумасшедшем бреду можно назвать мужеством издевательство над беззащитным пленным?» Но он быстро прогнал ее прочь: сейчас от нее все равно не будет толку; она затуманит его сосредоточенность и выдаст мятежные настроения. «Застывший, как лед; прозрачный, как вода».

— Меня зовут Фан Нгуен, и, полагаю, мы должны благодарить судьбу за то, что она свела нас вместе. А ваше имя...

— Рядовой Кевин Джонс, — сказал Джэнсон.

В минуты просветления он создал к этому имени целую жизнь: пехотинец из Небраски, после окончания школы имевший нелады с законом, дома осталась беременная подружка, отряд отбился от своих и заблудился в джунглях...

Этот образ уже начинал казаться ему реальным, хотя на самом деле он был составлен из обрывков популярных романов, кино, журнальных статей и телепередач. Из тысячи американских историй Джэнсон сотворил нечто более правдоподобное, чем любая правдивая американская история.

— Пехота Соединенных Штатов...

Нахмурившись, маленький человечек ударил Джэнсона кулаком в правое ухо, отчего у того зазвенело в голове.

— Младший лейтенант флота Пол Джэнсон, — поправил Фан Нгуен. — Не отказывайтесь от своих заслуг.

Как им удалось узнать его настоящее имя и звание?

— Вы самирассказали нам, — настаивал Фан Нгуен. — Вы рассказали нам все.Или в бреду вы начисто забыли то, что было? Я так и думал. Я так и думал. Такое часто бывает.

Возможно ли это? Джэнсон встретился взглядом с Нгуеном, и оба увидели, что их подозрения подтвердились. Оба поняли, что только что услышали ложь. Джэнсон ничегоне выдал — по крайней мере, до сих пор. А Нгуен по его реакции — не страху или недоумению, а ярости — догадался, что его предположения относительно личности пленного соответствуют истине.

Джэнсону терять было нечего.

— А теперь лжете вы, — проворчал он.

И тотчас же почувствовал резкую, жалящую боль от удара бамбуковой палкой по спине. Но это было сделано скорее для порядка; Джэнсон уже научился разбираться в таких тонкостях.

— Мы ведь с вами, можно сказать, коллеги,вы и я. Я употребил правильное слово? «Коллеги»? Я так и думал. Я так и думал.

Как впоследствии выяснилось, Фан Нгуен очень часто употреблял эти слова: «Я так и думал», произнесенные едва слышно, одним выдохом. Они отделяли вопросы, не требовавшие ответа.

— Ну а теперь давайте спокойно поговорим друг с другом, как и подобает коллегам. Вы отбросите ложь и выдумки... под страхом... страха боли.— Он улыбнулся, радуясь, как ему удалось вывернуть наизнанку английскую идиому. — Я знаю, что вы человек храбрый. Я знаю, что вы умеете терпеть боль. Но может быть, вы хотите, чтобы мы проверили, где предел этого терпения?

Джэнсон покачал головой. У него внутри все бурлило. Вдруг он повалился вперед, и его вырвало. Небольшое количество рвоты упало на плотно утрамбованную землю. Она была похожа на кофейные зерна. Клинический признак кровоизлияния внутренних органов.

— Нет? Пока что я не буду на вас давить, добиваясь ответов. Я хочу, чтобы вы самизадали себе кое-какие вопросы. — Сев, Фан Нгуен пристально посмотрел на Джэнсона умными, любопытными глазами. — Я хочу, чтобы вы спросили себя, как случилось, что вы попали в плен. Нам было известно, где именно вас искать, — должно быть, вас это озадачило, нет? Вы наткнулись не на спонтанный, сбивчивый ответ людей, застигнутых врасплох, не так ли? Так что вы понимаете, к чему я клоню.

Джэнсон ощутил новый приступ тошноты: Фан Нгуен говорил правду. Даже обернутая в обман, правда оставалась правдой, каменно-твердой и неперевариваемой.

— Вы утверждаете, что не раскрывали мне данных о себе. Но тогда встает более мучительный вопрос. Если не вы, то кто? Как получилось, что мы смогли перехватить ваш отряд и взять в плен офицера легендарного разведывательного подразделения легендарных американских «Морских львов»? Как?

Действительно, как? Существовало только одно возможное объяснение: лейтенант-коммандер Алан Демарест передал информацию об операции представителям командования армии Северного Вьетнама или их союзникам-вьетконговцам. Но он был слишком осторожен, чтобы утечка могла произойти неумышленно. По крайней мере, на самом начальном этапе. С другой стороны, организовать такую утечку было бы предельно легко. Достаточно было просто «случайно» дать знать о предстоящей операции одному из сотрудников КВПВ, подозреваемых Демарестом в связях с Вьетконгом; информация могла быть «спрятана» в кипе документов, «случайно» забытых на блокпосту в джунглях, спешно оставленном под огнем противника. Подробности могли быть переданы шифром, вскрытым противником. Демарест хотел убрать Джэнсона с дороги; ему необходимобыло сделать это. Поэтому он взялся за дело так, как умел только он. Вся операция была западней, ловушкой, поставленной мастером ставить ловушки.

Демарест его предал!

А сейчас лейтенант-коммандер, скорее всего, сидит у себя в кабинете и слушает Хильдегарду фон Бинген, а Джэнсон привязан к стулу на базе вьетконговцев. Кровь сочится из порезов, оставленных глубоко впившимися в тело веревками; его плоть ноет от боли, мысли беспорядочно мечутся — мечутся в первую очередь потому, что он понимает: это только начало.

— Что ж, — продолжал Фан Нгуен, — вы должны согласиться, что наша разведка работает гораздо эффективнее вашей. Мы знаем о ваших операциях так много, что сдерживаться было бы бесполезно — все равно что не давать слезинке упасть в бескрайний океан. Да, я так и думал, я так и думал.

Выйдя из хижины, он негромко обменялся парой фраз с другим офицером, после чего вернулся и снова уселся напротив Джэнсона.

Тот перевел взгляд на его ноги, не достававшие до земли, на американские кроссовки, кажущиеся непомерно большими на тонких, детских щиколотках.

— Вы должны свыкнуться с мыслью, что никогда не вернетесь в Соединенные Штаты Америки. Скоро я познакомлю вас с историей Вьетнама, начиная с сестер Чунг Трак и Чунг Ни, двух правивших вместе цариц, изгнавших с нашей земли китайских захватчиков. Это случилось в тридцать девятом году нашей эры — да, так давно! Сестры Чунг были еще до эпохи Хо[46]. А где в тридцать девятом году нашей эры была Америка? Вы поймете всю тщетность усилий вашего правительства подавить справедливые устремления вьетнамского народа. Вам предстоит усвоить много уроков, и у вас будут хорошие учителя. Но вы также должны будете многое нам рассказать. Договорились?

Джэнсон молчал.

По сигналу Нгуена приклад карабина опустился на левое плечо: еще один электрический разряд нечеловеческой боли.

— Наверное, мы начнем с чего-то более простого и постепенно перейдем к более сложным предметам. Давайте поговорим о вас. О ваших родителях и их месте в капиталистической системе. О вашем детстве. О вездесущей американской поп-культуре.

Джэнсон ответил не сразу, и послышался знакомый скрежет металла о металл: ему снова вставили в ножные кандалы стальной прут.

— Нет! — воскликнул он. — Нет!

И Джэнсон начал говорить. Он рассказывал о том, что показывают по телевидению и в кино; Фана Нгуена особенно заинтересовало то, что называлось «хеппи-эндом». Он уточнил, а какие еще финалы могут быть. Джэнсон рассказал о своем детстве, проведенном в Коннектикуте, рассказал о своем отце, сотруднике страхового агентства. Концепция страхования также заинтересовала Нгуена, и он стал по-научному серьезен, заставляя Джэнсона объяснить основополагающие принципы, разбирая понятия «риск» и «ответственность» с дотошностью, сделавшей бы честь самому Конфуцию. Казалось, Джэнсон рассказывает зачарованному антропологу ритуалы духовного очищения аборигенов Тробрианских островов.

— И ваш отец — по американским стандартам, у него жизнь сложилась?

— По крайней мере, он так считал. У него были хороший дом, хорошая машина. Он мог купить то, что хотел.

Фан Нгуен откинулся назад, и на его плоском обветренном лице изобразилось настороженное любопытство.

— И именно это составляет смысл вашей жизни? — спросил он, сложив на груди по-детски щуплые руки и склонив голову набок. — Гм? Именно это составляет смысл вашей жизни?

Вопросы продолжались бесконечно — Фан Нгуен упрямо не желал называть происходившее «допросами»; он говорил, что он «учитель», — и с каждым днем Джэнсону предоставлялось все больше и больше свободы. Ему позволялось гулять вокруг его убогой бамбуковой хижины, правда, под присмотром бдительного часового, Затем, после почти добродушного разговора про американский спорт (Нгуен высказал как само собой разумеющееся предположение, что в капиталистическом обществе классовой борьбе дают воображаемый выход на спортивных площадках), Джэнсону предложили подписать один документ. В нем утверждалось, что Фронт национального освобождения, провозглашенный борцами за свободу, мир и демократию, оказал Джэнсону медицинскую помощь и обращался с ним гуманно. Далее следовали требования к Соединенным Штатам прекратить империалистические захватнические войны. Джэнсону в руку вложили ручку — дорогую чернильную ручку французского производства, судя по всему, оставшуюся в наследство с колониальных времен. Он отказался поставить свою подпись, и его избили до потери сознания.

Придя в себя, Джэнсон обнаружил, что сидит на цепи в тесной бамбуковой клетке высотой шесть футов и диаметром четыре. Он не мог двигаться. Ему было совершенно нечем себя занять. Часовой с непроницаемым лицом поставил ему под ноги миску с солоноватой водой, усеянной воловьей щетиной и дохлыми насекомыми. Джэнсон превратился в птицу в клетке, ждущую, когда ее покормят.

Каким-то образом он почувствовал, что ожидание будет долгим.

— Xin loi, — усмехнулся часовой.

Сожалею.

Глава двадцать пятая

Молнар. Деревня, стертая в памяти.

Молнар. Место, где все началось.

Теперь это была последняя надежда найти ниточку, ведущую в прошлое Петера Новака. Последняя надежда распутать сеть обмана, в которой они запутались.

Но осталось ли здесь хоть что-нибудь?

Они провели в пути все утро. Выбранный маршрут обходил стороной крупные города и автострады; старенькая «Лянчия» стонала и подпрыгивала на ухабах сельских дорог в горах Букк в северо-западной части Венгрии. Джесси всю дорогу молчала, погруженная в раздумья.

— В тех, что караулили меня вчера, было что-то странное, — наконец сказала она. — То, как эти парни расположились.

— Треугольником? — заметил Джэнсон. — На самом деле совершенно стандартное решение. Только так и можно поступить, имея в распоряжении всего троих человек. Наблюдение и перехват. Все как в учебнике.

— Вот это-то меня и беспокоит, — сказала Джесси. — Все как в нашемучебнике.

Джэнсон ответил не сразу.

— У этих ребят подготовка Кон-Оп, — наконец подтвердил он.

— Мне тоже так показалось, — согласилась Джесси. — Более того, я в этом уверена. Увидев, как тот блондин бросился вперед...

— Как будто он предвидел твои возможные действия и заранее принимал необходимые меры.

— Ну да, именно так.

— С точки зрения тактики очень разумное решение. Какими бы ни были его причины, он должен был убрать тебя или заложника. Ему едва не удалось расправиться с обоими. Хладнокровное убийство коллеги означало, что эти ребята не могли позволить тебе уйти с живым заложником — в первую очередь ими двигали соображения секретности.

— Знаешь что я тебе скажу — мне от всего этого становится не по себе, — заметила Джесси. — Эти намеки на Кон-Оп. Создается впечатление, как будто все против нас. Я вспоминаю слова этого кретина из архива насчет уничтоженных документов. Что-то в том духе, что огонь и вода полные противоположности, но оба являются врагами.

Местность становилась все более пересеченной; когда не осталось даже жилых башен советской эпохи, они поняли, что приближаются к месту назначения. Деревня Молнар была расположена на берегу реки Тиссы, между Мишколчем и Ньередьхазой. В шестидесяти милях к северу была Словацкая республика; в шестидесяти милях к востоку начиналась Украина, а прямо под ней Румыния. В различные исторические эпохи все эти государства были захватчиками — геополитическими хищниками. Горные хребты определяли русло реки; они также определяли путь армии, двигавшейся с Восточного фронта в сердце Венгрии. Пейзаж был обманчиво прекрасен; изумрудно-зеленые холмы уходили вдаль к невысоким голубоватым горным хребтам на горизонте. Тут и там какой-нибудь холм возвышался над своими соседями; внизу ступенями террас поднимались виноградники, оставлявшие самую вершину густым зарослям деревьев. Но земля тоже была покрыта шрамами, как видимыми, так и скрытыми от человеческих глаз.

«Лянчия» проехала по мосту через Тиссу — по мосту, когда-то соединявшему две половины деревни Молнар.

— Невероятно, — сказала Джесси. — Она исчезла.Как будто по мановению волшебной палочки.

— Это было бы гораздо гуманнее по сравнению с тем, что произошло на самом деле, — заметил Джэнсон.

Он прочитал, что зимним днем 1945 года части Красной Армии спускались с этих гор, а одна из гитлеровских дивизий решила устроить им засаду. Когда советская артиллерия выехала на дорогу вдоль берега Тиссы, немецкие солдаты и бойцы отрядов «Скрещенные стрелы» [47] попытались отсечь ее от главных сил. Это им не удалось, но русские понесли большие потери. Командование Красной Армии решило, что жители деревни знали о засаде. Венгерским крестьянам надо было преподать хороший урок, заставить их заплатить кровью. Деревня была сожжена дотла, а ее жители перебиты.

Изучая подробные карты гор Букк, Джесси обнаружила, что в том месте, где на довоенных картах была изображена деревня, на послевоенных атласах не было ничего. Она исследовала плотно покрытые топографическими значками листы в мощную лупу, отмеряла расстояния чертежной рейсшиной: ошибки быть не могло. Отсутствие Молнара было красноречивее наличия деревни.

Они подъехали к придорожной закусочной. У длинной бронзовой стойки сидели двое мужчин, потягивая светлое пиво. Их одежда выдавала в них крестьян: застиранные бурые рубашки и старые синие джинсы, точнее советский эрзац. Они никак не отреагировали на появление двух американцев. Бармен молча проводил Джэнсона и Джесси взглядом. На нем был белый фартук; он старательно оттирал стойку грязным полотенцем. Большая залысина и темные мешки под глазами старили его.

Джэнсон улыбнулся.

— Вы говорите по-английски? — спросил он бармена.

Тот кивнул.

— Видите ли, мы с женой туристы, осматриваем достопримечательности Венгрии. Но при этом мы также ищем свои корни. Вы понимаете?

— Ваша семья есть из Венгрии? — бармен говорил по-английски с сильным акцентом, но быстро.

— Моя жена родом отсюда, — уточнил Джэнсон. Улыбнувшись, Джесси кивнула.

— Прямой потомок мадьяр.

— Понятно.

— Согласно семейному преданию, ее прадедушка родился в деревне Молнар.

— Ее больше нет, — сказал бармен.

Джэнсон пришел к выводу, что он гораздо моложе, чем казалось на первый взгляд.

— Как фамилия?

— Киш, — сказал Джэнсон.

— В Венгрии Киш — как Джонс в Америке. Боюсь, информации есть очень мало.

У него был спокойный, вежливый, сдержанный голос.

Джэнсон решил, что этот человек определенно не похож на обычного сельского бармена. Когда он отступил назад, стала видна грязная горизонтальная полоса, пересекающая фартук в том месте, где его солидное брюшко терлось о стойку.

— Интересно, а здесь не осталось никого, кто помнил бы старые времена? — спросила Джесси.

— Кто здесь есть еще? — В этом вопросе прозвучал вежливый вызов.

— Ну... быть может, один из этих господ?

Бармен указал на одного из посетителей подбородком.

— Он даже не настоящий мадьяр. Он палоч. Очень старый диалект. Я его понимаю плохо. Он понимает наше слово «деньги», я понимаю его слово «пиво». Так мы и разговариваем. Больше я ни о чем его не спрашиваю. — Он перевел взгляд на второго крестьянина. — А это русин. — Бармен пожал плечами. — Больше я ничего не говорю. Его форинты не хуже, чем у других.

Это выражение демократических убеждений говорило как раз об обратном.

— Понятно, — сказал Джэнсон, гадая, чего хочет добиться бармен рассказами о местной межнациональной напряженности: разговорить своего собеседника или, наоборот, заставить его замолчать. — А здесь в округе не осталось никого, кто помнил бы старые времена?

Человек за стойкой провел тряпкой по пятну, оставив на бронзовой поверхности несколько волокон.

— Старые времена? До 1988 года? До 1956 года? До 1944 года? До 1920 года? Я думаю, вот этоесть старые времена. Все говорят о новой эре, но я думаю, она не такая новая.

— Я услышал ваши слова, — сказал Джэнсон, подражая его манере говорить.

— Вы приехали из Америки? В Будапеште есть много хороших музеев. А на, западе есть красивые деревни. Очень красивые. Сделанные для таких, как вы, американских туристов. Я думаю, здесь не очень красивое место для туристов. У меня нет открыток. Я думаю, американцы не любят места, где нет открыток.

— Не все американцы, — поправил его Джэнсон.

— Все американцы любят думать, что они особенные, — угрюмо буркнул бармен. — Это одно из многого, многого, что их объединяет.

— Замечание, достойное истинного венгра, — сказал Джэнсон.

Усмехнувшись, бармен кивнул.

— На обе лопатки. Но люди здесь слишком много страдали, чтобы развлекать гостей. Это есть правда. Мы не можем развлекать даже себя. Когда-то зимой люди сидели и смотрели на огонь в печи. Сейчас у нас есть телевизоры, и мы смотрим в них.

— Электронный очаг.

— Вот именно. У нас даже есть Си-эн-эн и Эм-ти-ви. Вы, американцы, жалуетесь на торговцев наркотиками в Азии, а тем временем сами затопили весь мир электронными наркотиками. Наши дети знают имена ваших поп-певцов и киногероев и ничего не знают о героях своего народа. Они знают, кто такой Стивен Кинг, но не знают, кто такой король Иштван Святой — основатель нашего государства! — Он грустно покачал головой. — Невидимое завоевание, с помощью спутников и телевизоров вместо пушек. И вот вы приезжаете сюда, потому что — потому что почему? Вы ищете свои корни, потому что хотите экзотики. Но везде, куда вы едете, вы находите свои следы. Везде испражнения змеи.

— Мистер, — остановила его Джесси, — вы часом не пьяны?

— Я защитил диплом по английскому языку в университете Дебрецена, — сказал бармен. — Вероятно, это сводится к одному и тому же. — Он горько усмехнулся. — Вы удивлены? Сын содержателя сельской забегаловки учился в университете: прелести коммунизма. Закончивший университет сын не может найти себе работу: прелести капитализма. Сын работает на отца: прелести мадьярской семьи.

Повернувшись к Джэнсону, Джесси шепнула:

— Мой папаша говорил: если ты, сев за стол, через десять минут не понял, кто из присутствующих дурак, значит, это ты.

Джэнсон оставался невозмутимым.

— Это заведение принадлежало вашему отцу? — спросил он у пузатого бармена.

— До сих пор принадлежит, — осторожно ответил тот.

— Интересно, а он ничего не помнит...

— А, сморщенный старый мадьяр, жадно глотающий бренди и листающий выцветшие фотографии словно одержимый? Мой отец не есть местная туристская достопримечательность, которую выкатывают в кресле-каталке на потеху публике.

Знаете что? — оборвала его Джесси. — Я самакогда-то работала в кафе. У нас в стране считается, что всех посетителей надо встречать радушно. — Постепенно ее голос наполнялся жаром. — Я очень сожалею, что ваш замечательный диплом не позволил вам получить замечательную работу, и у меня сердце кровью обливается, что ваши дети предпочитают Эм-ти-ви вашим мадьярским народным песням, но...

— Дорогая, — строго вмешался Джэнсон. — Нам пора в путь. Уже поздно.

Решительно взяв молодую женщину за локоть, он вывел ее на улицу. Оказавшись на солнце, Джэнсон увидел на крыльце старика в складном парусиновом шезлонге с веселым блеском в глазах. Был ли он здесь, когда они приехали? Возможно; старик словно сливался с окружением, казался предметом обстановки.

Улыбнувшись, старик постучал себя по голове.

— Мой сын меня очень огорчает, — уклончиво начал он. — Он хочет меня разорить. Вы видели его клиентов? Русин. Палоч. Они могут не слушать, как он говорит. Ни один мадьяр сюда больше не приходит. Зачем платить за то, чтобы слушать его желчь?

У него было гладкое фарфоровое лицо, какое бывает в старости у некоторых людей, чья кожа, став тонкой, не грубеет от возраста, а только приобретает какое-то утонченное изящество. Его массивная голова была обрамлена редкими седыми волосами, а голубые глаза затянула дымка. Не переставая улыбаться, старик мягко раскачивался взад и вперед.

— Но в одном Дьердь прав. Нашим людям довелось очень много страдать, и трудно требовать от них вежливости.

— К вам это не относится, — сказала Джесси.

— Мне нравятся американцы, — ответил старик.

— Вы просто душка, — улыбнулась Джесси.

— Это пусть словаки и румыны убираются в задницу. А также немцы и русские.

— Полагаю, вам пришлось многое пережить, — заметила Джесси.

— Когда я был здесь хозяин, русины сюда не приходили. — Он брезгливо поморщился. — Не люблю я их, — тихо добавил старик. — Они ленивые и наглые и ничего не делают, а только жалуются весь день напролет.

— Вы бы послушали, что говорят о вас, — сказала Джесси, наклоняясь к нему.

— М-м?

— Готова поспорить, когда здесь заправляли вы, в баре было не протолкнуться. И особенно много здесь было красивых дам.

— Почему вы так думаете?

— Такой красивый мужчина, как вы? Неужели нужно объяснять дальше? Не сомневаюсь, вы до сих порбольшой дока по женской части.

Джесси опустилась на колени рядом со стариком. Его улыбка стала еще шире; он явно наслаждался близостью с такой красивой молодой женщиной.

— Я правда люблю американцев. Все больше и больше.

— И американцы вас любят, — сказала Джесси, нежно пожимая его руку. — По крайней мере, однаамериканка.

Старик с шумом втянул воздух, наслаждаясь исходящим от нее ароматом.

— Дорогая, ты пахнешь как токайское, которое подавали к столу императора.

— Не сомневаюсь, вы так говорите всем девушкам, — надула губки Джесси.

Старик постарался принять серьезный вид.

— Вовсе нет. — Он снова улыбнулся. — Только хорошеньким.

— Уверена, в свое время вы знавали многих хорошеньких девушек из Молнара, — сказала Джесси.

Он покачал головой.

— Я вырос не здесь, выше по течению Тиссы. Неподалеку от Шарошпатака. Сюда перебрался только в пятидесятые. Молнара уже не было. Только камни и деревья. Видишь, мой сын принадлежит к поколению разочаровавшихся. Csalodottak. А такие, как я, пережившие Белу Куна[48], Миклоша Хорти[49], Ференца Салаши[50] и Матьяша Ракоши[51], — мы умеем быть признательными. Мы никогда ничего не ждали от жизни. Так что нас нельзя сильно разочаровать. Мой сын весь день поит пивом русинов, но разве я жалуюсь?

— Нам действительно пора ехать, — вмешался Джэнсон. Джесси не отрывала взгляда от старика.

— Что ж, понимаю, раньше все было по-другому. А в здешних краях не жил какой-то барон, представитель древнего мадьярского дворянского рода?

— Земли графа Ференци-Новака простирались до подножия гор.

Старик неопределенно махнул рукой.

— Наверное, тут было очень красиво. Замок и все вокруг?

— Да, здесь был замок, — рассеянно подтвердил старик. Ему очень не хотелось отпускать от себя красивую молодую женщину. — И все остальное.

— Господи, неужели не осталось в живых никого, кто мог бы помнить этого графа... как там его... Ференци-Новака, да?

Старик ответил не сразу. Он погрузился в задумчивость, и в его лице появилось что-то азиатское.

— Ну, — наконец сказал он, — есть тут одна старуха, бабка Гитта. Гитта Бекеши. Она тоже говорит по-английски. Говорят, выучилась, когда еще девчонкой прислуживала в замке. Ты знаешь, как было раньше: русские дворяне говорили по-французски, венгерские дворяне говорили по-английски. Все хотели выдать себя за то, чем не были...

— Бекеши, вы сказали? — мягко подтолкнула его Джесси.

— Быть может, это не такая уж и хорошая мысль. Все говорят, старуха живет в прошлом. Не могу обещать, что у нее все дома. Но она истинная мадьярка. А это можно сказать далеко не о каждом. — Он рассмеялся, брызжа слюной. — Живет в старом доме, второй поворот налево и потом снова налево по кругу.

— Можно ей сказать, что нас направили вы?

— Лучше не надо, — сказал старик. — Я не хочу, чтобы она на меня злилась. — Он снова рассмеялся. — От нее можно ожидать всякого.

— Знаете, у нас в Америке говорят, — сказала Джесси, сочувственно улыбаясь, — «Здесь нет незнакомых людей, только друзья, с которыми мы еще не встречались».

На крыльцо вышел сын хозяина, по-прежнему в грязном фартуке.

— У вас, американцев, есть еще одно качество, — раздраженно проворчал он. — Вы обладаете бесконечным даром к самообману.

* * *

Расположенный на середине пологого склона холма старый двухэтажный кирпичный дом внешне ничем не отличался от тысяч ему подобных. Его возраст мог насчитывать столетие, два, а то и три. Когда-то в нем жил зажиточный крестьянин со своей большой семьей. Но при более близком рассмотрении становилось ясно, что время не пощадило дом. Черепица на крыше местами была залатана листами ржавого железа. Вокруг буйно разрослись деревья и дикий виноград, застилающий почти все окна. Крохотные окошки мансарды, под самой крышей, казалось, затянуты мутной пленкой катаракты: во многих местах стекло заменил плексиглас, разлагающийся под действием солнца. Стены пересекали трещины, отходящие от фундамента. Краска на ставнях отшелушилась и облетела. Трудно было поверить, что здесь кто-то живет. Вспомнив хитрую усмешку старика, его искрящиеся весельем глаза, Джэнсон подумал, не сыграл ли тот с ними какую-то истинно мадьярскую шутку.

— Кажется, нас провели за нос, — заметила Джесси.

Они оставили «Лянчию» наверху на дороге — едва ли заслуживающей это название, ибо асфальт во многих местах потрескался и выкрошился. Дальше они спустились пешком по коровьей тропе, заросшей сорняками. Дом на склоне, до которого было около мили, предстал перед ними картиной полного запустения.

Однако, подойдя к крыльцу, Джэнсон услышал какой-то шум. Странное, глухое ворчание. Он не сразу понял, что это рычит собака. А затем тишину разорвал захлебывающийся лай.

Сквозь узкую полоску стекла, вставленную в дверь, Джэнсон различил нетерпеливо мечущуюся белую тень. Это был кувас, старинная венгерская порода сторожевых собак, выведенная более тысячи лет назад. На Западе эта порода практически неизвестна, но Джэнсону она была слишком хорошо знакома по одной встрече, случившейся несколько лет назад. Подобно другим породам сторожевых собак — мастифам, питбулям, эльзасцам, доберманам, — свирепые кувасы яростно защищают своих хозяев и очень агрессивно встречают чужих людей. По преданию, в XV веке один мадьярский король доверял только кувасам, но не людям. Собаки этой породы обладают благородным телосложением, с выступающей грудью, могучей мускулатурой, вытянутой мордой и густой белой шерстью. Но Джэнсону довелось видеть белую шерсть обагренной человеческой кровью. Он знал, как беспощаден может быть разъяренный кувас. Острые зубы, мощные челюсти, стремительные движения — собака была грозным противником.

Животное Гитты Бекеши не относилось к тем гигантским особям, по преданию, жившим в древние времена. По оценке Джэнсона, собака имела рост три фута и весила сто двадцать фунтов. В настоящий момент она представляла собой сгусток враждебной энергии. Мало какое животное может сравниться с разъяренным кувасом.

— Госпожа Бекеши! — окликнул Джэнсон.

— Убирайтесь прочь! — послышался дрожащий старческий голос.

— Это у вас кувас? — спросил Джэнсон. — Какое прекрасноеживотное! С ним никто не сравнится, правда?

— Это прекрасное животное сейчас больше всего на свете хочет вцепиться зубами вам в глотку, — ответила старуха.

Ее голос приобрел уверенность. Он доносился из открытого окна; сама она держалась в тени.

— Просто мы приехали издалека, — сказала Джесси. — Из Америки. Понимаете, мой дедушка -он родом из деревни, называвшейся Молнар. Нам сказали, вы единственная, кто может что-то о ней вспомнить.

Последовала тишина, нарушаемая только свирепым рычанием разъяренной сторожевой собаки.

Посмотрев на Джэнсона, Джесси шепнула:

— А ведь ты здорово испугался собаки, разве не так?

— Как-нибудь на досуге попроси меня рассказать о том, что случилось в 1978 году в Анкаре, — тихо ответил Джэнсон.

— Я все знаю про Анкару. — Поверь мне, не все.

Наконец женщина нарушила молчание.

— Ваш дед, — сказала она. — Как его звали?

— Его фамилия была Киш, — сказала Джесси, умышленно повторяя одну из самых распространенных венгерских фамилий. — Но на самом деле мне в первую очередь хочется проникнуться ощущениями здешних мест, мира, где он родился и вырос. Необязательно подробности о нем лично. В действительности я просто хочу получить что-нибудь на память...

— Ты лжешь! — воскликнула старуха. — Ты лжешь! -Ее голос превратился в звериный вой. — Сюда приходят чужие люди и лгут!Убирайтесь прочь, или я дам вам такое,что вы надолго запомните.

Послышался отчетливый звук патрона, вставленного в охотничье ружье.

— О, черт, — прошептала Джесси. — И что теперь?

Джэнсон пожал плечами.

— Когда все остальное ни к чему ни привело? Попробуй сказать правду.

— Эй, уважаемая, — крикнула Джесси. — Вы когда-нибудь слышали о графе Яноше Ференци-Новаке?!

После долгого молчания старуха проскрежетала голосом, похожим на наждак:

— Ктовы такие?

* * *

На Ахмада Табари произвела впечатление расторопность сотрудника ливийской разведки. Они встречались всего в третий раз, но Аль-Мусташар уже начал демонстрировать свои чудодейственные возможности.

— Мы работаем этапами, — с возбужденно горящими глазами сказал ливиец. — Корабль с партией стрелкового оружия уже направляется к вашим людям в Непуре. — Он имел в виду форт на северо-восточном побережье провинции Кенна. — Устроить это было непросто. Надеюсь, корабль не перехватят. Насколько мне известно, у вас были определенные проблемы с анурскими патрульными судами, не так ли?

Воин-кагамец ответил не сразу, осторожно подбирая слова.

— На каждый шаг вперед приходится шаг назад. Даже борьба Пророка не всегда проходила гладко. В противном случае это была бы не борьба. Вспомните договор в Худайбийе.

Халиф говорил про соглашение, заключенное Мухаммедом с жителями Хайбара, города, расположенного неподалеку от Медины.

Ибрагим Магхур кивнул.

— Только накопив достаточно сил, Пророк разорвал договор, свергнул правителей Хайбара и изгнал неверных из Аравии. — Он сверкнул глазами. — Достаточно ли у вас сил?

— С вашей помощью и с помощью Аллаха — их будет достаточно.

— Вас не зря величают Халифом, — заметил полковник Магхур.

— При первой встрече вы сказали, что историю творят великие люди, — помолчав, сказал кагамец.

— Я в этом убежден.

— Из этого следует, что разрушаютисторию тоже великие люди. Обладающие властью и влиянием, скрывающие свои имперские амбиции под маской гуманитарного сострадания. Стремящиеся остановить борьбу за правое дело призывами к миру. Эти люди пойдут на все, чтобы помешать насилию, которого требует высшая справедливость.

Магхур медленно кивнул.

— Ваша проницательность, а также ваш военный гений гарантируют, что ваше имя будет по праву занесено в учебники истории, а ваша борьба во имя установления умма увенчается успехом. Я понимаю, о ком вы говорите. Этот человек действительно является опасным врагом революции. Увы, все наши попытки поразить его пока что оканчивались безрезультатно.

— Не могу забыть, что он был у меня в плену.

— И тем не менее ему удалось выскользнуть из ваших когтей. Этот человек изворотлив, словно змея.

Ахмад Табари нахмурился при этом воспоминании. Все его последние неудачи начались с этого унизительного удара. Жемчужина, украшавшая его венец, была похищена вором. До того момента ничто не портило ауру безжалостного триумфа и спокойной уверенности Халифа: его последователи верили, что сам Аллах благословляет каждый шаг их вождя. Однако в день накануне ид уль-кебира произошло дерзкое нападение на недавно захваченную твердыню — и похищение легендарного пленника. И с тех пор все пошло наперекосяк.

— Перед тем как идти дальше, необходимо поймать и раздавить гадину, — сказал Магхур.

Табари рассеянно смотрел вдаль, но мысли его лихорадочно работали. Успех революционного движения зависит от ощущения неизбежности конечного триумфа: случившаяся катастрофа пошатнула эту веру. Падением боевого духа повстанцев не замедлили воспользоваться войска правительства республики Анура — и каждая их успешная операция еще больше подрывала доверие последователей Халифа. Получился замкнутый круг. Для того чтобы его разорвать, требовался решительный шаг, и ливиец это понимал.

Табари посмотрел ему прямо в глаза.

— А вы нам поможете?

— Положение, которое я занимаю в правительстве, таково, что мне приходится действовать, заслоняясь множеством ширм. Нельзя допустить, чтобы официальный Триполи был связанс вашими действиями. Однако есть и другие, чье расположение вы можете обратить себе на пользу.

— Вы снова говорите об Исламской республике Мансур, —сказал кагамский повстанец, сверля собеседника буравчиками глаз.

Это образование было создано на территории Йемена сепаратистами, последователями приобретшего харизматическую популярность муллы. Правительственные силы смотрели на происходящее сквозь пальцы только потому, что потери были несущественными. Расположенная в барханах пустыни Рубаль-Хали, республика Мансур пребывала в отчаянной бедности и экспортировала только наркотик «кот» и продукцию мелких ремесленников. Правительство самопровозглашенной республики не могло предложить своим гражданам ничего, кроме шиитского варианта шариата: благочестия средневекового быта. Однако, хотя экспорт материальных ценностей был скуден, Мансур уже успел стяжать себе славу экспортера радикального ислама и сопутствующей ему воинственности.

Ибрагим Магхур улыбнулся.

— Несколько раз святые, живущие в Мансуре, говорили мне о своем беспокойстве по поводу их личной безопасности. Я взял на себя смелость сообщить им, что у меня есть на примете человек, преданный делу Аллаха и к тому же настоящий эксперт в подобных делах. Вы поедете вместе со мной в Хартум, где вас будет ждать подготовленный мной самолет. Вас встретят в городке в самом сердце пустыни, именуемом столицей; надеюсь, вы найдете этих борцов за правое дело очень гостеприимными. Дальше вы сами будете решать, куда отправитесь.

— И мне помогут найти змею?

Магхур покачал головой.

— Я сампомогу вам найти змею. Мы с вами будем работать в тесном контакте. Наши мансурские друзья обеспечат вас необходимыми документами и дадут вам возможность свободно передвигаться. Короче говоря, Мансур будет жеребцом, на котором вы поскачете вперед.

Порыв горячего воздуха из пустыни приподнял их свободные одежды.

— Говорят, что, если наносишь удар по царю, его надо непременно убить, — задумчиво произнес Халиф.

— Скоро ваши враги убедятся в правоте этих слов, — ответил ливиец. — Петер Новак через своих приспешников нанес вам удар — но не смог вас убить. Теперь настал ваш черед нанести удар...

— И убить его.

Эти слова были произнесены как простая констатация факта.

— Вот именно, — подтвердил Магхур. — Этого требует правосудие Аллаха. Однако время поджимает, ибо жажда ваших последователей-революционеров растет с каждым днем.

— И что утолит эту жажду?

— Кровь неверных, — сказал Магхур. — Она потечет, как сок из спелого граната, и в вашу борьбу вольются свежие силы.

— Кровь неверных, — повторил Халиф.

— Вопрос только в том, кому можно доверить... ее пустить.

— Доверить? — недоуменно заморгал Халиф.

— Кого из своих помощников вы пошлете?

— Помощников? — Казалось, кагамец был оскорблен. — Такое дело никому нельзя перепоручить. Вспомните, Пророк лично возглавил штурм Хайбара.

Ливиец с уважением окинул взглядом предводителя повстанцев.

— Кровь неверных потечет обязательно! — воскликнул Халиф, поднимая ладони. — Вот эти руки обагрятся кровью Петера Новака!

—И да снизойдет на них благословение Аллаха. — Ливиец поклонился. — А теперь пойдемте со мной. Жеребца необходимо оседлать. Мансур ждет вас, Халиф.

Глава двадцать шестая

В конце концов Гитта Бекеши с большой неохотой согласилась впустить Джэнсона и Джесси в полуразвалившийся дом, в котором жила теперь одна со своим свирепым псом. Собака, похоже, была рада незваным гостям еще меньше: хотя она послушно отошла в сторону, но по ее напряженной позе было видно, что по малейшему сигналу хозяйки псина готова наброситься на них в неистовстве ощетиненной шерсти и лязгающих зубов.

Старая карга увядала вместе с домом, в котором жила. Кожа складками висела на ее лбу, сквозь редеющие волосы просвечивал бледный, сухой череп, жесткие запавшие глаза сверкали из-под отвислых змеиных век. Но если время размягчило то, что было твердым, оно, наоборот, закалило то, что было мягким, заострив высокие скулы, ввалив щеки и превратив рот в тонкую жесткую прорезь.

Это было лицо человека, пережившего много горя.

Из многочисленных статей, переваренных Джэнсоном, он знал, что в 1945 году Петеру Новаку было восемь лет; тогда схлестнувшиеся войска Сталина и Гитлера стерли с лица земли деревню Молнар, где он родился. Жителей в деревне было немного — в начале сороковых их насчитывалось меньше тысячи. Почти все погибли. Сколько бы ни было тогда Гитте Бекеши, могла ли она, пережив такой катаклизм, не сохранить на сердце незаживающие раны?

В большой гостиной в камине лениво горело пламя. На деревянной полке над ним стояла выцветшая фотография в потемневшей серебряной рамке, на которой была изображена красивая молодая женщина. Гитта Бекеши, какой она когда-то была: плотно сбитая девушка-крестьянка, пышущая здоровьем и излучающая что-то еще — хитрую чувственность. Фотография смотрела на них, жестокое напоминание о беспощадности времени.

Джесси подошла к ней.

— Какой же красивой вы были, — просто сказала она.

— Красота может быть проклятием, — проронила старуха. — К счастью, она очень быстро проходит.

Она щелкнула языком, и собака уселась у ее ног. Нагнувшись, старуха потрепала ей бока похожими на когти хищной птицы пальцами.

— Насколько я понимаю, когда-то вы работали в доме графа, — сказал Джэнсон. — Графа Ференци-Новака.

— Я об этом больше не говорю, — кратко ответила она.

Старуха уселась в плетеное кресло-качалку с провалившейся спинкой. Рядом с креслом, прислоненное к стене, словно трость, стояло старое ружье.

— Я живу одна и прошу только о том, чтобы меня оставили в покое.Говорю вам, вы напрасно теряете время. Что ж. Я вас впустила к себе в дом. Теперь вы можете говорить, что были в гостях у старой женщины и задавали ей вопросы. Можете говорить всем, кому это интересно, что Гитта Бекеши ничего вам не сказала. Нет, одно я вам скажу: в деревне Молнар не было никого с фамилией Киш.

— Подождите — вы сказали «всем, кому это интересно»? Коговы имели в виду?

— Не меня, — усмехнулась старуха.

Она умолкла, уставившись прямо перед собой.

— Это каштаны? — спросила Джесси, указывая на вазочку на столике рядом с креслом-качалкой.

Бекеши кивнула.

— Можно попробовать? Я понимаю, что просить невежливо, но вы их только что пожарили, поскольку весь ваш дом пропах каштанами, и у меня слюнки текут.

Взглянув на вазочку, Гитта Бекеши кивнула.

— Они еще горячие, — одобрительно заметила она.

— Я почему-то вспомнила свою бабушку — мы приезжали к ней в гости, и она жарила для нас каштаны... — Джесси улыбнулась воспоминанию. — И тогда обычный день превращался в Рождество. — Очистив каштан, она жадно набросилась на него. — Замечательно. Очень вкусный каштан. Ради него одного стоило ехать пять часов.

Старуха кивнула. Ее поведение заметно смягчилось.

— Если каштаны пережарить, они становятся чересчур сухими.

— А если недожарить, они остаются слишком жесткими, — вставила Джесси. — Это целая наука — как правильно приготовить каштаны.

Лицо старухи расплылось в довольной улыбке.

— Вы угощаете ими всех своих гостей? — спросила Джесси.

— У меня никого не бывает.

— Совсем никого? Не могу в это поверить.

— Бывает, но редко. Очень-очень редко. Джесси кивнула.

— А как вы встречаете чересчур надоедливых?

— Несколько лет назад здесь был один молодой журналист из Англии, — отвернувшись, сказала старуха. — Он задавал так много вопросов. Писал о Венгрии в годы войны и после.

— Правда? — оживился Джэнсон, не спуская с нее глаз. — Мне бы очень хотелось почитать, что он написал.

Старая карга фыркнула.

— Он так ничего и не написал. Всего через два дня после того, как он был здесь, его в Будапеште сбила насмерть машина. Там часто случаются такие аварии, все это говорят.

Казалось, от ее слов в комнате стало холоднее.

— Но у меня остались кое-какие сомнения, — продолжала старуха.

— Он тоже расспрашивал о графе? — подтолкнула ее Джесси.

— Съешьте еще один каштан, — предложила Гитта Бекеши.

— Ой, правда можно? Вы не возражаете?

Старуха довольно кивнула. Помолчав, она сказала:

— Это был нашграф. Нельзя было жить в Молнаре и не знать его. Земля, которую ты обрабатывал, принадлежала ему — или когда-то принадлежала ему. Это был один из старейших родов. Граф вел свою родословную от одного из семи племен, из которых в 1000 году родился венгерский народ. Здесь было его родовое поместье, хотя граф много времени проводил в столице. — Старуха подняла к потолку свои маленькие черные глазки. — Говорят, что я старая женщина, живущая в прошлом. Возможно, это и так. Нашей земле выпало много испытаний. Граф Ференци-Новак понимал это лучше других.

— Да? — спросила Джесси.

Старуха молча окинула ее взглядом с ног до головы.

— Не желаете выпить со мной по стаканчику палинки?

— Извините, я за рулем.

Гитта Бекеши обиженно уставилась перед собой каменным взглядом.

Переглянувшись с Джэнсоном, Джесси снова повернулась к ней.

— Ну, только если вы тожевыпьете...

Поднявшись с кресла, старуха нетвердой походкой подошла к буфету со стеклянными дверками. Достав большую банку с бесцветной жидкостью, она плеснула в два граненых стаканчика.

Джесси взяла у нее один. Усевшись в кресло, старуха стала следить, как гостья поднесла стаканчик к губам.

Поперхнувшись, Джесси выплюнула палинку. Это произошло непроизвольно, словно чиханье.

— Бо-оже, извините! — сдавленно вымолвила она.

Старуха хитро усмехнулась.

Джесси никак не могла отдышаться.

— Что это... — ловя ртом воздух, произнесла она, вытирая слезы.

— В наших краях такую делают сами, — объяснила старуха. — Девяносто градусов. Для тебя крепковато?

— Немного, — хрипло подтвердила Джесси. Допив палинку, старуха заметно расслабилась.

— Все это пошло с Трианонского договора, заключенного в 1920 году, и потерянных территорий. Почти три четверти нашей страны мы отдали румынам и югославам. Можете себе представить, что мы тогда пережили?

— Все равно что ампутация руки, — вставил Джэнсон.

— Точно — жуткое ощущение, что часть тебя здесь и в то же время ее нет. «Nem, nem soha!» В те годы это был девиз нации. Он означает: «Нет, нет, никогда!» Это был ответ на вопрос: «Может ли так оставаться и дальше?» Каждый начальник железнодорожной станции высаживал эти слова цветами у себя в садике. Справедливости для Венгрии! Но в мире никто серьезно не воспринимал эту жажду вернуть потерянные территории. Никто, кроме Гитлера. Такое безумие — все равно что кататься верхом на тигре. Правительство в Будапеште пошло на дружбу с этим человеком. Вскоре они очутились у хищного зверя в желудке. За эту ошибку нашей стране пришлось дорого заплатить. Но больше всего страданий выпало на нашу долю...

— Вы были здесь, когда...

— Все дома запылали. Всех, кто здесь жил — чьи предки возделывали эту землю испокон веков, — поднимали с постели, из-за стола, пригоняли с полей. Окружили и под дулами винтовок согнали на замерзшую Тиссу. Лед не выдержал и провалился. Целые семьи шли рука об руку — и вдруг люди тонут, замерзают в ледяной воде. Говорили, треск доносился до самых виноградников. Я тогда была в замке, по нему стреляли из пушек. Мне казалось, стены вот-вот рухнут и раздавят нас. Замок был разрушен почти полностью, но те, кто спрятался в подвале, остались живы. На следующий день, когда войска ушли дальше, я сходила в деревню, где родилась и выросла, где был мой дом, — ничего.

Ее голос понизился до беспощадного шепота.

— Ничего, кроме развалин. Черные угли, обгоревшие печные трубы. Уцелело лишь несколько отдельных домов на склонах окрестных холмов. Но деревни Молнар, пережившей нашествия римлян, татар и турок, больше не было. Не было.

А по реке плыли трупы, словно ледяная крошка. И среди них обнаженные, посиневшие, распухшие тела моих родителей. — Старуха закрыла лицо ладонью. — Когда видишь, что могут сотворить одни люди с другими, становится... становится стыдно за то, что живешь на свете. Американцы молчали.

— А как вы оказались в замке? — наконец спросил Джэнсон.

Старуха улыбнулась воспоминанию.

— Янош Ференци-Новак — замечательный был человек, как и его жена Иллана. Прислуживать им была большая честь, я это никогда не забуду. Понимаете, мои родители, деды и прадеды обрабатывали землю. Они были крестьянами, но землевладелец подарил им небольшой надел. Они выращивали картошку, виноград, разные ягоды. Наверное родители надеялись, что я добьюсь чего-нибудь в жизни. Я была очень красивой девушкой. Правда. Родители решили, что, если я пойду в услужение к господам в замке, я кое-чему у них научусь. Быть может, граф возьмет меня с собой в Будапешт, где я встречусь с богатым юношей. Такие мечты лелеяла моя мать. Она дружила с одной женщиной, помогавшей Ференци-Новакам по хозяйству, и познакомила ее со своей дочкой. И так одно за другим, и я наконец повстречалась с самим великим человеком, графом Ференци-Новаком, и его голубоглазой красавицей-женой Илланой. Граф все больше и больше времени проводил в Будапеште, работая в правительстве регента Хорти. Он был близок к Миклошу Каллаю, ставшему премьер-министром. Кажется, в правительстве Каллая он занимал какой-то высокий пост. Граф был очень образованный человек. Правительство нуждалось в таких людях, а он обладал ясным сознанием своего общественного долга. Но и тогда граф проводил по нескольку недель кряду в своем поместье Молнар. Крошечная деревушка. Хозяин трактира. Бакалейщик, еврей из Ходьмезавашархели. Но в основном крестьяне и лесорубы. Скромные люди, живущие у реки Тиссы. Затем настал день, когда мать отвела меня в замок на вершине холма — мне казалось, он вырос там сам, стал его частью.

— Наверное, трудно вспомнить то, что было так давно, — спросила Джесси, увидев, что Бекеши замолчала.

Старуха покачала головой.

— Это вчерашний день провалился в туман прошлого. А то, что было шестьдесят лет назад, я вижу так же отчетливо, как будто это происходит сейчас. Длинная, длинная дорожка, ведущая мимо графских конюшен. Чугунные ворота на каменных столбах. А затем, внутри — винтовая лестница, стертые ступени. У меня захватило дух. Говорили, пьяные гости срывались с этих ступеней. Позднее, когда я уже работала в замке, я часто слышала, как графиня Иллана рассказывает о подобных вещах, — она вела себя так забавно, не придавала случившемуся никакого значения. Она терпеть не могла оленьи головы с рогами на стенах — разве такого нет во всех замках, говорила графиня. Картины кисти Тенье, Тенье Младшего. «Как во всех замках Центральной Европы», — однажды услышала я слова графини. Мебель в стиле покойного императора Франца-Иосифа. А в главном зале было очень темно. Понимаете, никто не хотел сверлить дыры во фресках, чтобы провести электричество. Поэтому повсюду горели свечи. Помню, в зале стоял рояль из розового дерева. Прикрытый тончайшим кружевом, с серебряным подсвечником, который надо было тщательно начищать до блеска каждую субботу. Как красиво было на улице! Когда я первый раз вышла в английский парк за домом, у меня закружилась голова. Там были огромные катальпы с корявыми ветвями, повсюду урны для мусора, и остриженные акации, и грецкие орехи. Графиня очень гордилась своим jardin anglais[52]. Один человек из прислуги учил меня языку. Иллана обожала разговаривать со слугами по-английски, притворяясь, что она живет в поместье в Британии, так что мы все учили английский. — На лице Бекеши появилось безмятежное спокойствие. — Английский парк. Запах свежескошенной травы, аромат роз, сена — мне это казалось раем на земле. Знаю, про меня говорят, что я живу в прошлом, но это прошлое стоит того.

Джэнсон вспомнил развалины, до сих пор видные на вершине холма: от обширного поместья остались только неровные обломки стены, возвышающейся над землей лишь на несколько футов, скрытые высокой травой. Старая кладка когда-то бывших величественными печных труб, с вывалившимися кирпичами, торчала из кустарника, словно пни деревьев. Замок, гордо простоявший несколько столетий, был превращен в груду камня. Утерянный мир. Старуха снова вошла в зачарованный сад. Теперь она жила в тени его развалин.

Тихо потрескивали и шипели дрова в камине. Какое-то время все молчали.

— Ну а как же насчет топота маленьких детских ножек? — наконец спросила Джесси.

— У графа и графини был один ребенок. Петер. Вы не хотите еще капельку палинки?

— Вы очень любезны, мэм, — сказала Джесси. — Но я, пожалуй, все же откажусь.

— Его крестили в первую субботу октября 1937 года. Такой замечательный мальчик. Очень красивый и очень умный. Сразу было понятно, что ему суждено многого добиться в жизни.

— Вот как?

— Я до сих пор отчетливо вижу, как он ходил по коридору с зеркалами в шортах, матроске и шапочке. Ему очень нравилось видеть свое отражение в стоящих напротив зеркалах, снова и снова, бесконечно размноженное, становящееся все меньше и меньше. — Она улыбнулась, и ее лицо покрылось мелкой сеткой морщин. — Родители в Петере души не чаяли. Это можно было понять. Он был их единственным ребенком. Роды были тяжелыми, и после них графиня потеряла способность иметь детей. — Старуха находилась в другом месте, в другом мире: если этот мир и был потерян, то только не для нее. — Однажды сразу после обеда он съел булочки, испеченные кухаркой к вечернему чаю, и та его строго отчитала. Так вот, это случайно услышала графиня Иллана. «Никогда больше не смейте так разговаривать с нашим ребенком!» — заявила она. У нее был такой тон — как будто на словах висели сосульки.Бетина, наша кухарка, залилась краской, но ничего не сказала. Она все поняла. Мы тоже все понимали. Маленький Петер был... не похож на других мальчиков. Но вы должны понять, он не был избалован. Как говорят в Венгрии, сиял, как солнце первого июля. Если он чему-то радовался, то улыбался так, что казалось, будто его лицо разрезано пополам. На этого ребенка было ниспослано Божье благословение. Чудо. Из него могло получиться все. Все,что угодно.

— Должно быть, Петер был для своих родителей всем, — заметила Джесси.

Старуха принялась снова поглаживать собаку.

— Такой замечательный мальчик!

Ее глаза на мгновение озарились, словно она увидела перед собой ребенка, в шортах, матроске и шапочке, разглядывающего свое бесконечно размноженное, уменьшающееся отражение в расположенных друг напротив друга зеркалах.

У нее задрожали веки, и она закрыла лицо рукой, стараясь удержать зрительные образы.

— Лихорадка была ужасной, он метался в кровати, и его рвало. У нас была эпидемия холеры. У него был такой жар, что к нему нельзя было прикоснуться. А потом вдруг стал холодным. Понимаете, я была одной из тех, кто ухаживал за Петером, когда он заболел. — Старуха взяла собаку за морду, словно пытаясь набраться сил у верного животного. — Никогда не забуду то утро — когда я нашла его, совсем холодного, губы бескровные, щеки словно восковые. У меня чуть не разорвалось сердце. Мальчику было всего пять лет. Что может быть ужаснее? Он умер, так и не успев пожить.

Джэнсон ощутил головокружение; у него земля ушла из-под ног. Петер Новак умер в детстве? Кактакое может быть? Несомненно, это какая-то ошибка — старуха описывала какую-то другую семью, другогоребенка?

Однако все описания жизни великого филантропа сходились в том, что Петер Новак, единственный любимый сын Яноша Ференци-Новака, родился в октябре 1937 года и вырос в разоренной войной деревне Молнар. По крайней мере, такова официальная версия.

Но что было на самом деле?

Не вызывало сомнений, что старуха рассказывает все так, как запомнила. Но что это означает ?

Петер Новак— человек, которого не было.

С нарастающим беспокойством Джэнсон перебирал возможные объяснения, словно тасуя и перетасовывая колоду карт.

Расстегнув сумку, Джесси достала брошюру о жизни Петера Новака и, раскрыв ее на большой цветной фотографии великого гуманиста, показала Гитте Бекеши.

— Взгляните на этого человека. Его зовут Петер Новак. Посмотрев на фотографию, старуха повернулась к Джесси и пожала плечами.

— Я не слежу за событиями в мире. У меня нет телевизора, я не читаю газет. Вы уж меня простите. Но об этом человеке я, кажется, что-то слышала.

— Его зовут так же, как сына графа. Вы уверены, что это не может быть тот же самый человек?

— Петер Новак — у нас в стране имя и фамилия достаточно распространенные, — сказала старуха, снова пожимая плечами. — Разумеется, это не сын графа Ференци-Новака. Мальчик умер в 1942 году, я же вам уже говорила. — Она опять перевела взгляд на фотографию. — К тому же у этого человека глаза карие. — Похоже, это заявление показалось ей слишком очевидным, чтобы распространяться дальше, и все же Бекеши добавила: — А у маленького Петера глаза были голубые, как воды озера Балатон. Голубые, как у его матери.

* * *

Не оправившись от потрясения, Джэнсон и Джесси направились назад к своей «Лянчии», до которой было больше мили вверх по склону. Когда дом скрылся в зарослях, они заговорили, медленно, неуверенно, пытаясь разобраться в сгустившейся тайне.

— А что, если речь идет о другом ребенке? — спросила Джесси. — О котором никто не знал, взявшем имя своего брата. Быть может, о близнеце?

— Кажется, старуха уверена, что ребенок был только один. Спрятать второго ребенка от прислуги было бы очень трудно. Разумеется, если граф Ференци-Новак страдал манией преследования, как о нем ходят слухи, можно предположить все, что угодно.

— Но почему? Он ведь не был сумасшедшим?

— Сумасшедшим-то граф не был, но он безумно боялся за своего ребенка, — сказал Джэнсон. — В политической жизни Венгрии царила взрывоопасная атмосфера. Вспомни, что мы читали. Бела Кун захватил власть в марте 1919 года и держал ее сто тридцать три дня. Это было царство террора. Но, когда его скинули, последовало еще более беспощадное истребление тех, кто помог ему прийти к власти. Людей убивали целыми семьями — так называемый «белый террор» адмирала Хорти. В то время нескончаемые репрессии стали образом жизни. Возможно, граф опасался, что колесо фортуны может сделать круг и те, кто был наверху, окажутся внизу. Его близость к премьер-министру Каллаи могла означать смертный приговор, причем не только ему одному, но и его семье.

— Он боялся коммунистов?

— И коммунистов, и фашистов. Сотни тысяч людей были убиты в конце сорок четвертого и начале сорок пятого, когда к власти пришли «Скрещенные стрелы». Вспомни, эти люди считали Хорти слишком мягким!Настоящие доморощенные венгерские нацисты. Затем, когда Венгрию захватила Красная Армия, последовали новые чистки. И снова сотни тысяч убитых. Враги революции, верно? Такие люди, как граф Ференци-Новак, оказались между молотом и наковальней. Как часто бывает так, что страна качается политическим маятником от крайне правой идеологии к крайне левой, не останавливаясь на чем-то посредине!

— Итак, мы возвращаемся к изначальному вопросу: как вырастить ребенка? Быть может, граф с графиней решили, что у них это не получится. Что их сына необходимо спрятать от людей.

— Моисей в тростниковой корзине, обмазанной смолой[53], — задумчиво произнес Джэнсон. — Но подобная версия поднимает новые вопросы. Новак заявил во всеуслышание, что это его родители. Почему?

— Потому что это правда?

— Плохой ответ. Такой ребенок должен был вырасти в страхе перед правдой. Он должен был опасаться правды — видит бог, он просто мог не знатьправду! Об этом нельзя забывать, имея дело с ребенком: ему нельзя доверять то, с чем он не справится. Когда в нацистской Германии еврейского ребенка прятала у себя немецкая семья, ему не говорили, не моглиговорить правду. Риск был слишком велик: ребенок мог проговориться своим друзьям, учителю. Единственный способ обезопасить его от смертельной опасности, сопряженной с правдой, состоял в том, чтобы держать его в неведении. Лишь гораздо позднее, когда ребенок вырастал, ему открывали, кто он такой. К тому же, если бы родители Петера Новака были теми, кого он называет своими родителями, Гитта Бекеши обязана была бы это знать. Я в этом уверен. Не думаю, что у графа и графини был еще один ребенок. По-моему, старуха сказала правду: Петер Новак, единственный сын Ференци-Новака, умер в детстве.

Солнце коснулось гребня далекого горного хребта, и тени удлинились до узких полосок. Через несколько минут открытые места, залитые золотистым сиянием, вдруг стали серыми. В горах солнце заходит быстро и без предупреждения.

— Мы словно попали в зеркальный зал, подобный тому, о котором рассказывала бабушка Гитта. Вчера мы гадали, не занял ли место Петера Новака какой-то двойник. Сегодня мы уже думаем, не занял ли сам Петер Новак чье-то место. Умерший ребенок, сожженная дотла деревня — а для кого-то замечательная возможность.

— Кража чужой личности, — заметил Джэнсон. — Безукоризненно осуществленная.

— Если хорошенько подумать, все было сделано просто гениально. Выбрана деревня, практически полностью уничтоженная во время войны, — так что не осталось никого, кто помнил бы о его детстве. Все архивы, метрики сгорели в огне.

— Сделаться сыном аристократа — очень хороший ход, — согласился Джэнсон. — Это позволяет избавиться от многих вопросов относительно его происхождения. Никому не придет в голову гадать, где он получил хорошее образование и воспитание, если нигде не учился.

— Вот именно. В какую школу он ходил? Эй, да с ним же занимались частные учителя — он же сын графа, забыли? Почему он исчез с экранов радаров? Да потому что у его отца, аристократа Яноша Ференци-Новака, полчища врагов и веские причины опасаться за свою жизнь и жизнь своих близких. Все чисто, комар носа не подточит.

— Все встает на свои места, словно фигурки паззла. Этого человека замечают только тогда, когда он уже крупный валютный спекулянт.

— Человек без прошлого.

— О, прошлое у него есть, не бойся. Просто это прошлое никому не известно.

Джэнсон снова увидел перед собой реактивный лайнер филантропа и белые буквы на сверкающем синем фюзеляже: Sok kicsi socra megy. Та самая венгерская пословица, которую Петер Новак повторил в выпуске новостей Си-эн-эн. «Много мелочей, объединившись вместе, могут сложиться в нечто великое». Это предложение было справедливо в отношении благотворительности — и обмана. В голове леденящим душу резонансом прозвучали слова Марты Ланг, произнесенные на борту «Гольфстрима»: «Новак раз за разом доказывал, кто он есть на самом деле. Человек на все обстоятельства, человек для всех людей».

Но кто он такой на самом деле?

Джесси легко перескочила через большую корягу, лежавшую поперек тропинки.

— Я все время возвращаюсь к одному и тому же: зачем?Зачем весь этот обман? Его все любят. Он стал героем нашего времени, черт побери.

— Бывает, даже святым есть что скрывать, — возразил Джэнсон, осторожно обходя корягу. — А что, если его родственники запятнали себя связями со «Скрещенными стрелами»? Опять же не надо забывать, что речь идет о стране, где у людей долгая память, где полстолетия одни репрессии сменялись другими, где целые семьи, включая детей и внуков, уничтожались или отправлялись в ссылку только из-за того, что кто-то совершил ошибку, примкнув не к тем, к кому нужно. Сменяющие друг друга циклы насилия и мести были движущей силой истории Венгрии двадцатого века. Если у тебя в прошлом есть пятно, вполне объяснимо, что ты стремишься от него убежать, оставить его позади любым допустимым способом. Бабушка Гитта — не единственная, кто живет здесь прошлым. Задумайся. Скажем, родители этого человека были членами «Скрещенных стрел». Что бы он ни делал, это всплывало бы снова и снова — в каждом интервью, каждой беседе, на каждом совещании.

Джесси кивнула.

— Как сказано в Книге Иеремии: «Отцы поели кислых плодов, а у детей оскомина».

— Возможно, все именно так просто и объясняется, — сказал Джэнсон.

И все же он подозревал, что на самом деле ничего простого здесь нет. У него в подсознании смутно маячила мысль — даже не мысль, а тень мысли, неуловимая, но постоянно присутствующая, назойливая, словно крошечное насекомое. Бледная, едва различимая — но тем не менее она была здесь.

Если бы только сосредоточиться, отключиться от всего остального и сосредоточиться...

Прошло несколько мгновений, прежде чем Джэнсон понял, что за звук разнесся по склону холма. Этот звук тоже был слабым и почти неразличимым, но, как только Джэнсон сосредоточил внимание на слухе, он узнал его источник, и у него учащенно забилось сердце.

Это был женский крик.

Глава двадцать седьмая

О господи, нет!

Не обращая внимания на хлещущие колючки бирючины и разросшиеся плети плюща, Джэнсон побежал по извивающейся тропинке вниз по склону. Перескакивая через валуны и продираясь сквозь густые кусты, он следил только за тем, куда ставит ногу; один неверный шаг на такой предательской почве мог запросто привести к растяжению связок или чему-нибудь похуже. Джэнсон приказал Джесси немедленно вернуться к «Лянчии»: если враг доберется до машины раньше, это будет катастрофа. Молодой женщине приходилось бежать в гору, но она неслась проворно, как газель, и должна была уже быть у цели.

Через несколько минут, чуть запыхавшись, Джэнсон добежал до полуразрушенного дома, в котором жила старуха. Крики прекратились, сменившись чем-то еще более зловещим: полной тишиной.

Дверь была распахнута настежь, а за ней Джэнсон увидел картину, навсегда запечатлевшуюся в его памяти. Благородный кувас лежал на боку; выпотрошенные внутренности валялись блестящей красной грудой на половике, и в холодном воздухе над ними поднимался легкий пар. В стоящем рядом кресле-каталке лежала Гитта Бекеши, женщина, пережившая красный террор и белый террор, кровавые сражения двух мировых войн, танки 1956 года, эпидемии и природные катаклизмы. Ее лицо было закрыто подолом платья из грубого муслина, задранного наверх и обнажившего дряблое белое тело — и выпавшие на его долю немыслимые ужасы. Серебристая кожа была покрыта затейливым узором маленьких красных ран — каждая из которых, как хорошо было известно Джэнсону, была нанесена кинжалом. Убийцы вонзили острое лезвие в тело несколько десятков раз. На обнаженных руках и ногах были видны красно-синие пятна, оставленные пальцами. Женщину держали, пытая острием кинжала. Из нее старались вытянуть какую-то информацию? Или просто наказывали за то, что она уже сообщила Джэнсону?

Какое чудовище способно на подобное? Выйдя из минутного оцепенения, Джэнсон огляделся вокруг. На полу и стенах алели свежие брызги крови. Безжалостное зверство было совершено только что. Незваные гости Гитты Бекеши своей расторопностью не уступали жестокости.

Но где они сейчас? Далеко они уйти не могли. Должен ли он сам стать их следующей жертвой?

Сердце Джэнсона забилось в медленном, мощном ритме. Предстоящая встреча наполнила его не беспокойством, а странным возбуждением. Старуха стала легкой добычей убийц; но тот, кто так с ней обошелся, скоро узнает на своей шкуре, что теперь ему предстоит иметь дело с серьезным противником. По его телу разлилась такая знакомая волна бешеной ярости, и он обрел в ней утешение. Это чувство найдет выход.

В голове прозвучало произнесенное в издевку замечание Дерека Коллинза: «Джэнсон, насилие — это то, что получается у вас очень, очень, очень хорошо... Вы говорите, что устали убивать. А я вам отвечу, что настанет день, когда вы поймете: только так вы способны ощущать себя живым».

Теперь Эти слова как нельзя лучше соответствовали истине. В течение нескольких лет он пытался убежать от своей натуры. Но сегодня он не станет этого делать. Оглядывая место кровавой бойни, Джэнсон мысленно дал себе клятву, острую, как взмах сабли: те, кто причинил подобные страдания, узнают сами, что такое страдать.

Но где они?

Близко, очень близко. Потому что они его ищут. Они должны быть наверху, у дороги. Успеет ли Джесси добраться до «Лянчии» раньше их?

Для того чтобы лучше оглядеть местность, необходимо подняться выше. Джэнсон обратил внимание, что дом стоит во дворе традиционной буквой "L"; жилые помещения и службы объединены под общей крышей. Справа от дома был сарай для сена, а рядом с ним конюшни. Выбежав во двор, Джэнсон взобрался по деревянной лестнице на чердак сарая. Дверца на ржавых петлях привела его на крышу, обшитую нестругаными досками. Самая высокая точка наблюдения.

В четверти мили выше по склону холма Джэнсон увидел небольшой отряд вооруженных людей, подбирающихся к Джесси Кинкейд, В сгущающихся сумерках различить силуэты становилось все труднее, но их продвижение выдавали сломанные ветви деревьев и примятая трава. Вдруг Джэнсон услышал хлопанье крыльев; из близлежащих зарослей в небо поднялась с сердитыми криками стая ворон. Что-то спугнуло птиц. Через мгновение Джэнсон увидел в подступивших к дому кустах движение и сразу же понял, что оно означает.

Он попал в ловушку!

Эти люди рассчитывалина то, что он услышит крики старухи. Они хотели заманить его в дом.

И вот теперь он находится там, куда его хотели заманить, — и с ним можно делать то, что хочешь! Разлившийся по жилам адреналин обострил до предела чувства Джэнсона.

Дом был обнесен забором с воротами, но вооруженные люди, окружившие его со всех сторон, уже появились из зарослей и подошли к воротам. Должно быть, они видели, как он сюда вошел, и теперь ждали, когда он попытается бежать. Ибо ускользнуть незамеченным Джэнсону не удастся. Джесси Кинкейд перехватят по пути к машине; его же убьют или возьмут в плен в обнесенном забором доме, превратившемся в тюрьму.

Лучи фонариков осветили стены дома старухи; в их отблесках Джэнсон различил стволы автоматических карабинов. При первой же возможности по добыче будет открыт ураганный огонь. В этот момент Джэнсон действительно представлял собой удобную мишень — пройдет немного времени, и лучи фонариков, вспоров темноту, поднимутся к крыше сарая и высветят затаившегося на ней человека.

Джэнсон постарался как можно быстрее и незаметнее распластаться на крыше, затем, вернувшись к дверце, пробрался на грязный чердак. Враги не бросились прямо в дом, потому что не знают, вооружен ли он. Они не торопятся, осторожно продвигаясь вперед, стремясь расправиться с ним, при этом не дав ему возможности захватить с собой одного-двоих из них.

Быстро пробежав через двор, Джэнсон зашел в комнату, где лежал труп старухи. Мерцающий огонь в камине отбрасывал призрачные отблески на кровавую сцену. Однако у него нет выбора. У старухи ведь было ружье, так?

Ружье исчезло. Ну разумеется,оно и должно было исчезнуть. Ружье не могло укрыться от взгляда неизвестных, а обезоружить восьмидесятилетнюю женщину не составляло никакого труда. Однако, раз у нее было ружье, где-то должны быть припрятаны патроны к нему.

Пытливый луч желтоватого света, проникнув в окно, прошелся по комнате. Он искал признаки движения — искал его.Джэнсон молниеносно упал на пол. Неизвестные хотят определить его местонахождение, ограничить свободу передвижения. Как только они установят, где именно он скрывается, они смогут окружить это строение. Единственным союзником Джэнсона является неопределенность.

Стараясь не подниматься выше уровня окон, Джэнсон прополз на кухню. Патроны к ружью — где старуха могла их хранить? Сами по себе в качестве наступательного оружия они бесполезны. Но, возможно, их можно будет использовать как-нибудь иначе. Пока что Джэнсон оставался жив исключительно благодаря тому, что враги не знали его точное местонахождение, но надо придумать кое-что получше. Он сможет одержать победу только в том случае, если удастся обратить неопределенность в ошибку.

Выдвинув ящики буфета, Джэнсон увидел в одном столовые приборы, в другом баночки со специями. Рядом с кухней была небольшая кладовка, и там наконец он нашел то, что искал, причем в таких количествах, на которые и не рассчитывал. Десять коробок патронов «биро супер» 10-го калибра, по двадцать патронов в коробке. Прихватив несколько коробок, Джэнсон ползком вернулся в гостиную.

С улицы донеслись крики, но он не смог разобрать, на каком они языке. Однако общий смысл был понятен и без этого: прибыло подкрепление.

Джэнсон положил горсть патронов на чугунную сковороду, на которой старуха меньше часа назад жарила каштаны, и поставил ее на огонь. Внутри длинных пластмассовых трубок с латунным основанием свинцовая дробь и заряд пороха, который должен воспламеняться от капсюля. Но тот же эффект произведет нагревание.

Пламя в камине умирало, и сковорода находилась в паре футов над ним. Можно ли на это положиться?

Подложив в камин небольшое полено, Джэнсон вернулся на кухню. Там он бросил на чугунную сковороду с ручкой еще одну горсть патронов и поставил сковороду на допотопную электрическую плиту. Нагревание Джэнсон установил на минимум. Потребуется несколько минут, чтобы тепло конфорки нагрело массивное дно сковороды.

Открыв духовку, Джэнсон бросил туда оставшиеся пятьдесят с лишним патронов, прямо на нагревательный элемент, и включил духовку на максимум. Конечно, духовка будет нагреваться дольше всего. Джэнсон понимал, что его подсчеты в лучшем случае можно назвать грубыми. Он также понимал, что ничего более подходящего у него нет.

Выбравшись во двор, он прополз мимо конюшни и снова забрался по лестнице на чердак сарая.

И стал ждать.

Некоторое время были слышны только голоса людей, приближающихся все ближе и ближе, державшихся подальше от окон, обменивавшихся друг с другом отрывочными командами и сигналами фонариков. Внезапно тишину разорвал громкий треск выстрела, за которым быстро последовали один за другим еще четыре. И тут же послышался ответный огонь из автоматов. Звякнуло разбитое стекло. Заляпанные окна разлетелись дождем осколков и пыли.

Для Джэнсона эта акустическая последовательность была красноречивее любых слов. Как он и рассчитывал, в первую очередь взорвались патроны в камине. Стрелки сделали логичное заключение. Вспышки выстрелов в гостиной показали, по чему именно ведется огонь. Боевики наконец получили то, что хотели: точное местонахождение жертвы.

Но только как раз там Джэнсона и не было.

Несколько приглушенных хлопков сообщили Джэнсону, что патроны на сковороде на кухонной плите также нагрелись до нужной температуры. Убийцы предположат, что их жертва отступила на кухню. Сквозь щели между неплотно прибитыми досками сарая Джэнсон увидел, что на улице остался всего один человек с автоматическим карабином на изготовку; его товарищи побежали на противоположную сторону двора, чтобы помочь тем, кто уже проник в дом.

Достав свою маленькую «беретту», Джэнсон сквозь щель прицелился в коренастого мужчину, облаченного в камуфляж. Однако он еще не мог стрелять — не мог рисковать тем, что остальные услышат выстрел и поймут, где он укрывается. Из дома доносились тяжелые шаги армейских ботинок: боевики, поливали комнаты автоматными очередями, пытаясь обнаружить место, где спрятался Джэнсон. Дождавшись раскатистого грохота пятидесяти ружейных патронов, взорвавшихся в духовке, Джэнсон нажал на курок. Звук выстрела потонул в реве взрыва и последовавших за ним громких криках.

Он выстрелил именно тогда, когда нужно.

Коренастый мужчина медленно повалился ничком на землю. Его тело бесшумно упало на толстый слой опавшей листвы.

Теперь вход в дом остался без присмотра: открыв дверь сарая, Джэнсон подбежал к убитому, зная, что его никто не увидит. На мгновение у него мелькнула мысль, не лучше ли спрятаться в густых зарослях на склоне холма. Джэнсон знал, что легко сможет это сделать; он уже не раз в похожих случаях исчезал в таких местах. Он не сомневался, что без труда оторвется от преследователей и день-два спустя появится в одной из окрестных деревень.

Затем Джэнсон вспомнил убитую старуху, ее жестоко изуродованное тело, и мысли о бегстве оставили его. Сердце учащенно забилось, и даже вечерние тени окрасились в красные тона. Он убедился, что его пуля попала убийце в лоб чуть ниже линии волос; лишь тоненькая струйка крови выдавала место смертельной раны. Забрав у убитого автомат и патронташ, Джэнсон повесил оружие себе на плечо.

Терять время нельзя.

Отряд боевиков собрался в доме и, громыхая коваными ботинками, беспорядочно палит из автоматов. Джэнсон знал, что пули летят в шкафы, ящики и все прочие места, где только можно укрыться; свинцовые посланцы смерти в стальных оболочках разносили в щепки дерево, ища человеческую плоть.

Но в действительности теперь в ловушке они.

Джэнсон бесшумно обогнул дом, таща за собой труп. В мечущихся лучах света он узнал лицо, второе, третье. У него кровь в жилах застыла. Свирепые лица. Лица тех, с кем он много лет назад работал в Отделе консульских операций, кого он недолюбливал еще тогда. Это были жестокие люди — у них были испорчены не манеры, а души. Для этих людей грубая физическая сила — не последнее, а первое средство; их цинизм являлся следствием не разочарованного идеализма, а неприкрытой алчности и похотливости. На государственной службе их интересовали только деньги; Джэнсон считал, что самим своим присутствием они дискредитировали правительство Соединенных Штатов. Технические навыки, которые они привносили в работу, сводились на нет полным отсутствием совести, неспособностью осознать высшую справедливость, которой порой оправдывались весьма сомнительные методы.

Надев свой пиджак на убитого, Джэнсон прислонил труп к раскидистому каштану, а затем шнурками из его ботинок привязал фонарик к безжизненной руке. Отломив щепочки от сухой ветки, он поднял мертвецу веки, открыв остекленевшие глаза. Это была грубая работа — делать из трупа свою копию. Но в вечерних сумерках мимолетный взгляд ничего не заподозрит, а только это и было нужно Джэнсону. Он дал длинную очередь в разбитое окно гостиной. Трое боевиков задергались в предсмертных судорогах: пули пробили легкие, желудок, аорту, диафрагму. В то же время неожиданная стрельба привлекла и остальных.

Перекатившись к каштану, Джэнсон включил фонарик, привязанный к руке трупа, и, бесшумно скользнув за валун в десяти футах от дерева, притаился в темноте.

— Осторожнее! — крикнул один из боевиков.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы они заметили фигуру у дерева. Им был виден лишь свет фонарика; возможно, луч упадет на темный пиджак и, если повезет, в темноте блеснут раскрытые глаза опустившегося на корточки мертвеца. Заключение будет принято мгновенно: вот откуда исходил смертоносный огонь.

Ответ был именно таким, какого ожидал Джэнсон: четыре боевика открыли огонь по фигуре в темноте. Одновременная пальба мощного оружия, поставленного на автоматический огонь, была оглушительной; за считанные секунды боевики всадили сотни пуль в своего бывшего товарища.

Шум и охватившее боевиков бешенство были Джэнсону на руку: из своей маленькой «беретты» он быстро сделал четыре прицельных выстрела. Расстояние до цели не превышало десяти ярдов; его точность была безукоризненной. Все четверо, обмякнув, повалились на землю; автоматные очереди резко оборвались.

Оставался последний боевик; Джэнсон различил его силуэт в занавешенном окне на втором этаже. Высокий, упрямо вьющиеся, несмотря на короткую стрижку, волосы, напряженная поза. Джэнсону было знакомо его лицо, но сейчас он узнал бы боевика только по походке, по резкой, решительной упругости его движений. Это был предводитель. Предводитель боевиков, их командир. Джэнсон успел это понять по тому немногому, что видел.

Он вспомнил имя: Саймон Чарны. Сотрудник Отдела консульских операций, специализирующийся на похищениях и убийствах. Их пути не раз пересекались в Сальвадоре в середине восьмидесятых, и Джэнсон еще тогда считал Чарны человеком опасным, не ставящим ни в грош жизнь мирного населения.

Но сейчас Джэнсон не собирался его убивать. По крайней мере до тех пор, пока они не поговорят.

Однако допустит ли Чарны эту возможность? Он умнее и опытнее остальных. Он раскусил хитрость Джэнсона на долю секунды раньше своих товарищей, первым увидел ловушку и попытался остановить своих людей. У него остро отточенное оперативное чутье. Такой не станет без нужды подставлять себя опасности, а будет выжидать благоприятную возможность.

Джэнсон не мог позволить ему эту роскошь.

Предводитель исчез, укрылся от огня. Подбежав к разоренной гостиной, Джэнсон увидел повсюду осколки, пятна сажи от взорвавшихся патронов вокруг камина, железный поднос, изуродованный буфет.

Наконец он нашел банку палинки, прозрачной отравы. Банка треснула, судя по всему, задетая шальной пулей, но не разбилась. Джэнсон знал, что делать. Обыскав одного из убитых боевиков, он достал зажигалку. Затем, разлив девяностоградусный самогон по комнате, поджег спиртосодержащую смесь. Через считанные мгновения голубые языки разбежались по всей гостиной; вскоре к ним присоединилось желтое пламя занявшихся занавесок, газет и соломенных кресел. Затем загорится деревянная мебель, а вслед за ней доски пола, потолка и перекрытий.

Джэнсон подождал, чтобы огонь разгорелся вовсю; прыгающие и мечущиеся голубые и желтые языки пламени слились друг с другом. Узкая лестница заполнилась удушливым дымом.

Саймон Чарны, предводитель боевиков, должен сделать выбор — вот только на самом деле выбора у него не было. Оставаться там, где он находился, означало попасть в пылающую преисподнюю. Не мог он бежать и назад, через двор: дорогу ему преградила стена огня, Джэнсон позаботился об этом. Единственный путь лежал вниз по лестнице и через дверь.

Но все же Чарны опытный профессионал; он поймет, что Джэнсон будет ждать его на улице, и примет необходимые меры предосторожности.

Тяжелые шаги послышались даже раньше, чем ожидал Джэнсон. Однако, остановившись на крыльце, Чарны дал длинную очередь, поливая все вокруг в секторе 180 градусов. Любой затаившийся в засаде получил бы пулю из бешено стрекочущего автомата. Джэнсон одобрительно отметил предусмотрительность и смекалку боевика, наблюдая за его вращающимся торсом, — сзади.

Он поднялся из засады, из-за лестницы у пылающей гостиной, находящейся в опасной близости от огненного ада — единственного места, откуда его не ждал Чарны.

Командир боевиков выпустил новую очередь по кустам перед крыльцом, а Джэнсон набросился на него сзади, делая захват за шею, вырывая у него из рук автомат. Чарны бешено сопротивлялся, но ярость придала Джэнсону дополнительные силы. Ударив Чарны коленом по почкам, он вытащил его на каменное крыльцо и, обхватив его талию ногами, выгнул шею болевым приемом.

— Сейчас мы с тобой побеседуем по душам, — прошептал Джэнсон, прижимаясь губами к уху Чарны.

Тот нечеловеческим усилием выгнул спину и сбросил его с себя. Чарны побежал во двор, прочь от пылающего дома. Догнав его, Джэнсон выкрутил ему плечо и резко швырнул на каменистую почву. Чарны застонал. Джэнсон резко заломил ему руку за спину, переворачивая его лицом вниз. Сделав удушающий захват за горло, он снова нагнулся к предводителю боевиков.

— Так на чем я остановился? Ага, вспомнил: если ты не расскажешь мне все, о чем я захочу услышать, ты больше никогда не заговоришь. — Джэнсон выхватил из ножен на поясе Чарны армейский нож. — Я буду срезать кожу с твоего лица до тех пор, пока ты не станешь таким, что тебя не узнает собственная мать. Итак, вываливай начистоту — ты больше не служишь в Кон-Оп, так?

Чарны издал хриплый смешок.

— Чертовы переростки-бойскауты — вот с кем я имел дело. Им бы торговать пирожными на улице — всем до одного. Толку от них все равно никакого.

— Ладно, хватит ругаться.

— Слушай, скажи мне вот что: как ты уживаешься со своей совестью, мать твою? Ты кусок дерьма и всегда им был. Я говорю о прошлом. Какая же ты мразь — подлый предатель! Тебе однажды помогли — тот человек был настоящим героем, а чем ты ему за это отплатил? Ты его предал, донес на него, подвел под расстрел. На его месте в «Меса Гранде» должен был быть ты, сукин ты сын, — ты,мать твою!

— Ах ты ублюдок! — взревел Джэнсон.

Захлестнутый тошнотворным бешенством, он надавил тупой стороной лезвия на обросшую щетиной щеку Чарны. Угроза должна быть подкреплена чем-то конкретным. — Ты возомнил себя мстителем из отряда Да-Нанг?

— Ты что, шутишь?

— На кого ты работаешь?! — крикнул Джэнсон. — Проклятье! На кого ты работаешь?

— А на кого работаешь ты? -закашлялся Чарны. — Ты даже сам не знаешь. Тебя запрограммировали, словно проклятый компьютер, мать твою!

— Хватит, пора поговорить о деле, — стальным тоном тихо произнес Джэнсон. — А то у тебя не будет языка, чтобы говорить.

— Джэнсон, у тебя в голове все перевернулось, и ты теперь не знаешь даже, где верх, а где низ. И никогда не узнаешь.

— Ни с места!

Резкий окрик донесся сзади; обернувшись, Джэнсон увидел пузатого бармена из придорожного кафе, с которым разговаривал сегодня утром.

Он уже снял свой грязный белый фартук. А его большие красные руки сжимали двустволку.

— Кажется, так говорят в ваших дурацких американских боевиках? Я же говорил, вам здесь не рады, — сказал бармен, сводя густые брови. — Сейчас я покажу,насколько вам здесь не рады.

Послышались бегущие шаги. Кто-то ловко перепрыгивал через валуны и ветки, продираясь сквозь кусты. Даже издалека Джэнсон узнал гибкую, проворную фигуру. Через несколько мгновений во дворе появилась Джесси Кинкейд с переброшенной через плечо снайперской винтовкой.

— Брось свой антикварный мушкет! — крикнула она. У нее в руке был пистолет.

Даже не посмотрев в ее сторону, венгр старательно взвел курки своего ружья эпохи Второй мировой войны.

Джесси прицельно выстрелила ему в голову. Пузатый бармен повалился назад, как срубленное дерево.

Подобрав его двустволку, Джэнсон поднялся на ноги.

— Чарны, у меня кончилось терпение. А у тебя кончились дружки.

— Не понимаю, — буркнул Чарны. Кинкейд покачала головой.

— Встретила наверху четверых придурков. — Она опустилась на землю рядом с командиром боевиков. — Твои ребята, да? Я так и думала. Они мне не понравились, и я проделала каждому в голове по лишней дырке.

В глазах Чарны сверкнула ярость.

— Правда, я не ждала, что этот кусок жира пожалует к нам. Можно подумать, мы недодали ему чаевых.

— Хороший выстрел, — заметил Джэнсон, протягивая ей двустволку.

Джесси пожала плечами.

— Он мне сразу не понравился.

— Бойскауты! — с презрением сплюнул Чарны. — Дилетанты!

— Спрашиваю тебя в последний раз: на кого ты работаешь? — зловеще произнес Джэнсон.

— На того же, на кого и ты.

— Не говори загадками.

— Сейчас все на него работают. Просто одни об этом знают, а другие нет. — Чарны издал сухой, неприятный смешок. — Ты думаешь, что сам себе хозяин. Это не так.

— Ты мне начинаешь надоедать, — сказал Джэнсон.

Он поставил ногу на шею Чарны, еще не нажимая, но ясно давая понять, что готов в любой момент раздавить ему горло.

— Глупец! Он держит в руках все правительство Соединенных Штатов! Теперь онзаказывает музыку! Ты просто слепец, раз ничего не видишь!

— Черт побери, что ты хочешь сказать?

— Ты сам знаешь, как тебя называли: машиной. Потому что в тебе не было ничего человеческого. Но у машин есть еще одно: они выполняют то, на что были запрограммированы.

Джэнсон с силой пнул его ногой в ребра.

— Давай уясним один момент. Сейчас мы не играем в «Кто хочет стать миллионером». Игра называется «Говори правду, или пожалеешь».

— Ты сейчас ведешь себя, как один из тех японских солдат, которые остались в катакомбах на Филиппинах и не знают, что война давно окончена и они проиграли, — сказал Чарны. — Так вот, все кончено. Ты проиграл.

Склонившись, Джэнсон воткнул лезвие ножа ему в левую щеку и провел по ней неровную линию.

— На... кого... ты... работаешь? — раздельно проговорил он.

Чарны заморгал. Его глаза затуманились от боли и сознания того, что ему никто не поможет.

— Давай, мальчик, вываливай все начистоту, — сказала Джесси.

— Ты все равно рано или поздно заговоришь, — настаивал Джэнсон. — И ты сам это понимаешь. Но от тебя зависит, сохранишь ли ты... свою физиономию.

Чарны закрыл глаза, и у него на лице появилось выражение решимости. Внезапным движением он схватился за рукоятку ножа и одним рывком завладел им. Джэнсон отпрянул oт острого лезвия. Джесси шагнула вперед, поднимая ружье. Но никто не ожидал, каким будет следующее действие пленника.

Дрожащей рукой Чарны опустил лезвие и глубоко рассек себе горло. Меньше чем за две секунды ему удалось перерезать артерии и вены, питавшие кровью головной мозг. Кровь взметнулась вверх на полфута бурлящим гейзером, тотчас же угасшим до тонкой струйки, так как от шока остановился качавший ее живой насос.

Чарны покончил с собой, перерезал себе горло, чтобы не отвечать на вопросы.

Впервые за последний час комок бешеной ярости в душе Джэнсона растаял, уступая место потрясению и разочарованию. Он понял истинный смысл произошедшей у него на глазах сцены. Чарны предпочел смерть тому, что ждало бы его, если бы он выдал свою тайну. Это говорило о действительно жуткой дисциплине среди убийц: значит, в первую очередь ими повелевал страх.

Миллионы на счету в банке на Каймановых островах. Приказ на ликвидацию, отданный руководством Отдела консульских операций. Петер Новак, которого никогда не было, который умер и возвратился. Подобно гротескной пародии на мессию. Подобно мадьярскому Христу.

Или антихристу.

И эти люди, бывшие сотрудники Отдела консульских операций. Джэнсон знал их лишь смутно, но у него в памяти шевелились какие-то сомнения. Кто они, эти убийцы?

Действительно ли они бывшиесотрудники Кон-Оп? Или же они действующиеагенты?

Глава двадцать восьмая

Дорога до Шарошпатака заняла всего два часа, но эти два часа были наполнены напряжением. Джэнсон постоянно оборачивался, пытаясь определить, не следят ли за ними. Добравшись до городка, они проехали мимо огромного здания «Арпад гимназиум», местного колледжа, выходящего на шоссе фасадом с затейливыми резными узорами, и наконец остановились у kastely szalloda, особняка-гостиницы, переоборудованной из дворца бывшего землевладельца.

Дежурный администратор, мужчина средних лет со впалой грудью и неправильным прикусом, едва взглянул на их документы.

— У нас лишь один свободный номер, — заявил он. — Две кровати вас устроят?

— Абсолютно, — согласился Джэнсон. Администратор протянул большой старинный ключ с закрепленным на колечке бронзовым набалдашником.

— Завтрак с семи до девяти, — проинформировал он. — Добро пожаловать в Шарошпатак.

— У вас очень красивые места, — сказала Джесси.

— Мы тоже так думаем, — заученно улыбнулся администратор, не обнажая зубов. — Как долго вы у нас пробудете?

— Только одну ночь, — ответил Джэнсон.

— Вам надо обязательно посетить замок Шарошпатак, мистер Пимслер, — сказал администратор, словно только что заметив его. — Очень впечатляющие укрепления.

— Мы уже обратили внимание, когда проезжали по городу, — откликнулся Джэнсон.

— Вблизи все выглядит совсем по-другому, — сказал администратор.

— Как и многое в этом мире, — ответил Джэнсон.

Оказавшись в скудно обставленном номере, Джесси потратила двадцать минут на разговор по сотовому телефону Джэнсона. Перед глазами она держала листок бумаги с именами четырех бывших агентов Отдела консульских операций, которых он узнал. Отключив аппарат, молодая женщина нахмурилась.

— Итак, — спросил Джэнсон, — что ответил твой дружок про этих ребят: они до сих пор на службе или уже уволились?

— Дружок? Тебе достаточно будет увидеть его один раз, и всю твою ревность как рукой снимет. Он бабник, каких свет не видывал, понятно?

— Ревность? Не льсти себе.

Джесси закатила глаза.

— Ладно, переходим к делу. Эти ребята больше не на службе.

— Значит, уволились.

— И не уволились.

— Не понял?

— По официальным данным, они уже почти десять лет как мертвы.

— Мертвы? Что тебе ответили?

— Помнишь взрыв на базе Кадал в Омане?

На базе морской пехоты Кадал размещался также центр американской разведки, отвечающий за зону Персидского залива. В начале девяностых исламские террористы взорвали бомбу, унесшую жизни сорока трех американских солдат. Кроме того, на месте взрыва находилось человек десять «аналитиков» из государственного департамента, также погибших.

— Одна из «нераскрытых трагедий», — бесстрастно заметил Джэнсон.

— Так вот, судя по архивным данным, все те, кого ты опознал, погибли при взрыве.

Джэнсон нахмурился, пытаясь разобраться в информации. Несомненно, взрывом в Омане воспользовались как прикрытием. Целое подразделение сотрудников Отдела консульских операций исчезло — только для того, чтобы появиться вновь в услужении уже у другой силы. Но какой? На кого они работали? Какая тайна могла заставить такого закаленного человека, как Саймон Чарны, перерезать себе горло? Был ли его последний поступок мотивирован страхом или убеждением?

Некоторое время Джесси молча расхаживала по комнате. Затем остановилась и повернулась к нему.

— Они погибли, но остались в живых, так? Существует ли какая-нибудь вероятность — сколь угодно призрачная, что Петер Новак, которого мы видели в выпуске новостей Си-эн-эн, тот самый настоящий Петер Новак? Забудем о том, с каким именем он родился. Возможно ли, что его по какой-то причине — по какой, не знаю — не было на борту взорвавшегося самолета? Ну, например, он поднялся на борт, а потом незаметно спустился до того, как самолет взлетел?

— Я был там и все видел... Я не представляю себе, как такое возможно. — Джэнсон медленно покачал головой. — Я снова и снова прокручиваю в памяти случившееся. Нет, это невозможно себе представить.

— "Невозможно представить" — это еще не значит «неосуществимо». Должен быть какой-то способ установить, что речь идет об одном и том же человеке.

Джесси разложила на полированном столе пачку снимков Петера Новака, сделанных в течение последнего года, скачанных из Интернета в ломбардском коттедже Аласдэра Свифта. Один из них был с сайта Си-эн-эн; на нем великий филантроп был изображен на той самой церемонии награждения женщины из Калькутты, которую Джесси и Джэнсон видели по телевизору. Достав лупу и линейку, приобретенные для изучения карты гор Букк, молодая женщина склонилась над разложенными снимками.

— Что ты делаешь? — спросил Джэнсон.

— Я понимаю, все произошло у тебя на глазах. Значит, мы обязаны найти способ доказать, что мы имеем дело с разными людьми. Сейчас искусство пластической хирургии на небывалой высоте.

Десять минут спустя Джесси нарушила затянувшееся напряженное молчание.

— Боже милосердный!

Она повернула к Джэнсону побледневшее лицо.

— Конечно, не надо забывать про аберрацию линз, — начала она. — Сначала я думала, все объясняется именно этим. Но потом поняла, тут нечто большее. На разных фотографиях рост этого человека незначительно меняется. Совсем незначительно — на полдюйма, не больше. Вот он стоит рядом с главой Всемирного банка. И вот он снова, по другому случаю, стоит рядом с этим же человеком. Похоже, на обоих снимках в одних и тех же ботинках. Быть может, все дело в каблуках, правда? Но все же мелочи, мелочи, мелочи — едва уловимые. На разных снимках у него неодинаковая ширина ладони...

Джесси выхватила одну из фотографий, где Петер Новак был снят идущим рядом с премьер-министром Словении. Сквозь серую ткань брюк проступали очертания согнутого колена, линия перехода бедра в ягодицу. Молодая женщина указала на другой похожий снимок.

— Суставы те же, соотношение другое, — учащенно дыша, сказала она. — Что-то тут не так.

— И что это означает?

Полистав брошюру, купленную в Будапеште, Джесси снова взялась за линейку.

— Отношение длины указательного пальца к мизинцу, — наконец сказала она. — На фотографиях величина переменная. Конечно, негатив могли перевернуть не той стороной, но обручальное кольцо он носит на одной руке.

Теперь и Джэнсон внимательно изучил разложенные фотографии.

— Соотношение трапецеидальной кости к пясти, — он ткнул пальцем в снимок. — Это еще один показатель. Брюшная поверхность лопатки — вот она видна сквозь рубашку. Оцени и ее.

Вооруженная лупой и линейкой, Джесси исследовала снимки и выявляла все новые и новые отличия. Соотношение длин среднего и безымянного пальцев, точная длина руки от локтя до кисти, расстояние от подбородка до кадыка. Скептицизм Джэнсона таял.

— Встает новый вопрос: кто этот человек? Джэнсон слабо покачал головой.

— По-моему, ты хотела сказать: кто эти люди?Она прижала пальцы к вискам.

— Ладно, выслушай следующее предположение. Скажем, ты хочешь завладеть всем, что есть у какого-то человека. Ты его убиваешь и занимаешь его место, потому что тебе каким-то образом удалось изменить свою внешность и стать его двойником. Теперь его жизнь — это твоя жизнь. Все то, что принадлежало ему, теперь твое. Это просто гениально. А чтобы дополнительно обезопасить себя, ты время от времени появляешься на людях, выдавая себя за того человека, — что-то вроде репетиции в костюмах.

— Но разве настоящий Петер Новак рано или поздно не проведает об этом?

— Может быть, проведает, а может быть, и нет. Но, скажем, у тебя есть рычаг давления на него, ты знаешь какую-то тайну, которую он надеялся похоронить... и ты его шантажируешь. Как тебе мое предположение?

— Когда хороших объяснений нет, плохие начинают казаться все лучше и лучше.

— Согласна, — вздохнула Джесси.

— Попробуем пойти по другому пути. Я никак не могу связаться с Петером Новаком — или тем, кто так себя называет. Кто еще может быть посвящен в эту тайну?

— Вряд ли те, кто пытается тебя остановить, но, возможно, те, кто отдал им приказ.

— Вот именно. И у меня есть сильные подозрения, что я знаю, кто это.

— Ты имеешь в виду Дерека Коллинза, — подхватила Джесси. — Директора Отдела консульских операций.

— Отряд «Лямбда» подчиняется непосредственно Коллинзу, — продолжал Джэнсон. — Не надо забывать и о других подразделениях, которые мы видели в деле. Похоже, пора нанести визит господину директору.

— Послушай, — взволнованно произнесла Джесси, — ты должен держаться подальше от этого человека. Если Коллинз хочет с тобой расправиться, не надейся, что ты уйдешь от него живым.

— Я знаю этого человека, — уверенно заявил Джэнсон. — Я знаю, что делаю.

— И я тоже знаю, что ты делаешь. Ты собираешься сунуть голову в пасть льву. Ты что, не понимаешь, что это безумие?

—У меня нет выбора, — сказал Джэнсон. Тяжело вздохнув, Джесси спросила:

— Когда мы трогаемся в путь?

— Никаких «мы». Я отправляюсь один.

— На твой взгляд, я недостаточно хороша?

— Ты же прекрасно понимаешь, что я говорю не об этом, — недовольно заметил Джэнсон. — Ты хочешь услышать комплимент в свой адрес? Ты хороша, Джесси. Высший класс. Ты этого от меня ждала? И я говорю правду. Ты хитрая, как лиса, ты ловкая и проворная, ты хладнокровная, умеешь быстро приспосабливаться к изменяющейся обстановке, и, наверное, ты самый меткий стрелок из всех, с кем мне доводилось встречаться. Но это никак не влияет на мой следующий шаг: то, что я должен сделать, я должен сделать один. Тебе нельзя идти со мной. Ты не должна рисковать.

— И тытоже не должен рисковать. Ты отправляешься в логово льва, не захватив с собой даже хлыст.

— Поверь мне, это будет безмятежная прогулка в парке, — едва заметно улыбнувшись, заверил ее Джэнсон.

— Скажи, что ты больше не злишься на меня за Лондон. Потому что...

— Джесси, мне правда очень нужно, чтобы ты снова наведалась в штаб-квартиру Фонда Свободы в Амстердаме. Я постараюсь как можно скорее присоединиться к тебе. Нельзя исключать возможность того, что там что-то произойдет. Ну а что касается Дерека Коллинза, я сам о себе позабочусь. Все будет в порядке.

— А мне почему-то кажется, что ты просто боишьсяподвергать меня риску, — сказала Джесси. — По-моему, это не делает чести твоему профессионализму, ты не находишь?

— Не понимаю, о чем это ты.

— Проклятье, возможно, ты и прав. — Она помолчала, избегая встречаться с ним взглядом. — Быть может, я еще не готова.

Вдруг молодая женщина заметила на тыльной стороне правой руки маленькую капельку засохшей крови. Она присмотрелась внимательнее, и ей стало не по себе.

— Сегодня вечером, на склоне...

— Ты поступила так, как должна была поступить. Или убиваешь ты, или убивают тебя.

— Знаю, — глухо ответила Джесси.

— Это никому не должно нравиться. Не надо стыдиться своих чувств. Отнять жизнь у другого человека — это величайшая ответственность. Ответственность, от которой я пытался убежать в течение пяти лет. Но ты должна уяснить и другую истину. Иногда силу смерти можно остановить только силой смерти, и хотя фанатики и безумцы крутят этой заповедью как хотят, выворачивая ее наизнанку, она не перестает быть правдой. Ты сделала то, что должна была сделать, Джесси. Ты спасла нас. Спасла мне жизнь.

Джэнсон улыбнулся, пытаясь ее подбодрить. Она слабо улыбнулась в ответ.

— Признательность тебе не к лицу. Мы спасли друг другу жизнь, договорились? И теперь квиты.

— Ты кто, снайпер или бухгалтер?

Джесси печально рассмеялась, но ее взгляд помимо воли тянуло к капле засохшей крови. Она помолчала.

— Просто я вдруг подумала, что у этих ребят тоже были папы и мамы... Понимаешь?

— Ты увидишь, что научишься не думать об этом.

— И это хорошо?

— Иногда, — сказал Джэнсон, тяжело вздохнув, — это просто необходимо.

Джесси исчезла в ванной, и Джэнсон услышал шум душа.

Наконец она вернулась, укутав свое стройное тело в махровый халат. Джесси подошла к кровати у окна. Джэнсон был поражен, насколько женственной она сейчас выглядела.

— Значит, утром ты меня бросишь, — помолчав, сказала Джесси.

— Я бы выразился по-другому, — заметил Джэнсон.

— Интересно, какова вероятность того, что мы встретимся снова, — продолжала она.

— Ну же, Джесси, гони прочь такие мысли.

— Быть может, нам нужно не упускать последний день — точнее, ночь. Собирать розовые лепестки...

Джэнсон видел, что она боится, как за него, так и за себя саму.

— У меня очень хорошие глаза. Ты сам это знаешь. Но сейчас мне не нужен оптический прицел, чтобы увидеть то, что прямо передо мной.

— И что же это?

— Я вижу, как ты смотришь на меня.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

— Слушай, прекрати. Теперь твой ход. Ты должен сказать мне, как сильно я напоминаю тебе твою покойную жену.

— Если честно, ты на нее совсем не похожа. Джесси помолчала.

— Я тебя стесняю. Не пытайся отрицать.

— По-моему, ты не права.

— Ты пережил полтора года пыток и допросов во вьетнамском плену, но вздрагиваешь, когда я подхожу слишком близко.

— Нет, — сказал Джэнсон, чувствуя, что у него пересохло во рту.

Встав, она подошла к нему.

— Ты широко раскрываешь глаза, заливаешься краской, а сердце у тебя начинает бешено колотиться. — Взяв его ладонь, Джесси прижала ее к своей шее. — И со мной творится то же самое. Ты чувствуешь?

— Оперативный агент не должен делать никаких предположений, — сказал Джэнсон.

Однако он ощутил под теплой, шелковистой кожей пульсирующую жилку, кажется, бьющуюся в такт его сердцу.

— Я вспоминаю то, что ты написал как-то по поводу международной связи спецслужб: «Для того чтобы работать вместе, стать союзниками, очень важно честно и открыто обсудить все неразрешенные спорные моменты».

В ее глазах зажглись веселые искорки. И что-то более нежное, теплое.

— Просто закрой глаза и думай о своей стране.

Шагнув к нему, Джесси распахнула халат. Ее грудь торчала двумя куполами идеальной формы, соски набухли в напряжении. Наклонившись к Джэнсону, она обхватила руками его лицо, глядя ему в глаза.

— Я готова принять твою дипломатическую миссию. Джесси начала расстегивать его рубашку.

— В уставе есть статья, запрещающая братание.

Она зажала губами его рот, останавливая неискренние возражения.

— Ты называешь это братанием? — спросила она, одним движением сбрасывая с плеч халат. — Ну же, всем известно, как глубоко в тыл может проникать агент Пол Джэнсон.

Джэнсон ощутил нежный аромат, исходящий от ее тела. Губы Джесси были мягкими, сочными и влажными; они скользнули по его лицу к губам, предлагая им раскрыться. Ее пальцы нежно гладили его щеки, скулы, уши. Джэнсон чувствовал ее грудь, нежную и упругую, вжавшуюся в его тело, ее ноги, обвившие его бедра, равные им по силе.

И вдруг Джесси задрожала и судорожно стиснула его в своих объятиях. С ее уст сорвались конвульсивные всхлипывания. Джэнсон нежно отстранил ее лицо и увидел, что оно мокрое от слез. Он увидел в глазах Джесси боль, боль, усиленную страхом и стыдом за то, что она проявила слабость.

— Джесси, — тихо прошептал Джэнсон. — Джесси... Беспомощно покачав головой, она прижалась щекой к его мускулистой груди.

— Я никогда не чувствовала себя такой одинокой, — выдавила она. — Такой перепуганной...

— Ты не одна, — попытался успокоить ее Джэнсон. — А страх — это то, что позволяет нам оставаться в живых.

— Ты не представляешь себе, что значит настоящий страх. Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Ты ничего не поняла. Я боюсь всегда. Как я уже сказал, именно поэтому я до сих пор жив. Именно поэтому мы с тобой встретились.

Джесси порывисто привлекла его к себе.

— Возьми меня, — прошептала она. — Я хочу ощутить то, что чувствуешь ты. Прямо сейчас.

Два сплетенных тела упали на неразобранную кровать, распаленные страстью, близкой к отчаянию, и, извиваясь и содрогаясь, двинулись навстречу единению плоти.

— Ты не одна, любимая, — пробормотал Джэнсон. — Теперь мы вместе.

* * *

Городок Орадеа на самом западе Румынии, в трех часах езды на машине от Шарошпатака, подобно многим городам Восточной Европы, сохранил свою красоту благодаря послевоенной нищете. Восхитительный курортный комплекс у источников минеральных вод с прекрасными дворцами и парками уцелел только потому, что не нашлось средств, чтобы его снести и построить на этом месте безликие утилитарные здания, так любимые коммунистическим блоком. Для того чтобы понять, какая участь миновала Орадеа, достаточно было взглянуть на унылый индустриализм аэропорта, неотличимого от сотен таких же, разбросанных по всему континенту.

Однако для насущных задач это было как нельзя лучше.

На летном поле у пятого терминала человек в желто-синей форме прижимал к груди папку, спасая листы бумаги от резких порывов ветра. Грузовому лайнеру компании Ди-Эйч-Эл, переоборудованному «Боингу-727», предстояло совершить прямой рейс до международного аэропорта имени Даллеса, и инспектор совершал вместе с пилотом предполетный осмотр. Список был длинным. Затянуты ли надлежащим образом масляные колпачки? Все ли в порядке с двигателями? Нет ли посторонних предметов в воздухозаборниках? Правильно ли установлены предохранительные чеки шасси? Какое давление в шинах? Исправны ли элероны, закрылки и рули высоты?

В последнюю очередь был проверен груз. Остальные техники отправились осматривать небольшой поршневой самолетик, выполнявший местные рейсы из аэропорта Орадеа. Наконец пилот получил разрешение на взлет; никто не обратил внимания на то, что человек в желто-синей форме остался на борту.

И только когда самолет набрал крейсерский потолок, Джэнсон снял нейлоновую куртку инспектора и устроился в кресле второго пилота. Первый пилот, переключив управление самолета на автоматику, повернулся к своему старому другу. Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как Ник Милеску служил в штурмовой авиации сил специального назначения армии США, но обстоятельства, при которых он познакомился с Полом Джэнсоном, обусловили долгую неразрывную дружбу. Джэнсон не объяснил причин, заставивших его прибегнуть к такой хитрости, а Милеску не стал его ни о чем спрашивать. Это была большая честь — оказать Джэнсону услугу, любую услугу. Подобный пустяк никак нельзя было считать достаточным для расплаты за старый долг, и все же лучше что-то, чем ничего.

Ни Джэнсон, ни Милеску не заметили — не могли заметить — широколицего мужчину в грузовике, развозящем обеды пассажирским лайнерам, застывшего у одного из терминалов. Внимательный, проницательный взгляд мужчины никак не вязался с общим выражением напускной скуки. Не могли они также услышать, как широколицый мужчина торопливо произнес в сотовый телефон, когда грузовой лайнер, убрав шасси, начал набор высоты: «Визуальное опознание: подтверждено. Маршрут полета: занесен в реестр и утвержден. Пункт прибытия: проверен».

— Если хочешь вздремнуть, там сзади есть койка, — сказал Милеску. — Когда летаем со вторым пилотом, иногда ею пользуемся. От Орадеа до Вашингтона десять часов лета.

А от аэропорта имени Даллеса до Дерека Коллинза на машине ехать совсем недолго. Быть может, Джесси была права, и эта встреча будет стоить ему жизни. Но он должен пойти на этот риск.

— Я бы не прочь немного поспать, — признался Джэнсон.

— На борту только ты, я и несколько тысяч деловых отправлений. По маршруту полета ни одной грозы, — улыбнулся своему старому другу Милеску. — Ничто не потревожит твой сон.

Джэнсон улыбнулся в ответ. Летчик не мог знать, как он ошибается.

* * *

В то утро часовой-вьетконговец решил, что пленный американец, наверное, умер.

Джэнсон лежал распростертый на земле, его голова была вывернута под неестественным углом. Мухи облепили рот и нос пленника, но он на них никак не реагировал. Глаза были чуть приоткрыты, как это нередко бывает у мертвецов. Неужели постоянное недоедание и болезни наконец завершили свою неторопливую работу?

Отперев клетку, часовой с силой пнул пленника ногой в ребра. Ничего. Нагнувшись, он протянул руку к его шее, нащупывая пульс.

Как изумлен и напуган был часовой, когда пленник, тощий, как бамбуковая палка, вдруг закинул ноги ему на талию словно пылкий влюбленный, а затем выдернул у него из кобуры пистолет и что есть силы ударил рукояткой по голове. Мертвый ожил. И снова, еще с большей силой Джэнсон обрушил пистолет часовому на голову, и на этот раз тот обмяк. Джэнсон выбрался в джунгли; по его расчетам, у него было в запасе около пятнадцати минут, прежде чем будет поднята тревога и по его следу пойдут собаки. Быть может, густые джунгли окажутся для собак непроходимыми; Джэнсон сам с трудом пробирался сквозь сплошные заросли, автоматическими движениями работая ножом. Он не знал, как ему удавалось двигаться, не рухнуть обессиленным на землю, но его сознание просто не признавало физическую немощь.

Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Джэнсону было известно, что лагерь вьетконговцев находится где-то в южновьетнамской провинции Три-Чыон. Долина к югу кишела повстанцами. Однако в этом месте территория страны была особенно узкой. Расстояние от границы с Лаосом на западе до моря на востоке не больше двадцати пяти километров. Ему необходимо добраться до побережья. Если он достигнет берега Южно-Китайского моря, он найдет дорогу к спасению.

Он сможет добраться до дома.

Чересчур смелый план? Неважно. За ним никто не придет. Теперь Джэнсон был в этом уверен. Если он сам себя не спасет, его не спасет никто.

Пересеченная местность понижалась, и на второй день Джэнсон вышел на берег широкой реки. Шаг за шагом, одну ногу перед другой. Он побрел по бурой, теплой, как в ванне, воде и обнаружил, что даже в самых глубоких местах достает ногами до дна. Дойдя до середины реки, Джэнсон увидел на противоположном берегу мальчишку-вьетнамца. Он устало закрыл глаза, а когда вновь их открыл, мальчишки уже не было.

Галлюцинация? Да, наверное. Должно быть, мальчишка ему померещился. А что еще ему мерещится? Ему действительно удалось бежать, или же это ему только кажется и его сознание рассыпается на части вместе с телом, запертым в тесной бамбуковой клетке? А если это сон, так ли нужно пробуждение? Быть может, сон — это единственная надежда на бегство, на которую он может рассчитывать; так зачем ее обрывать?

Опустившаяся на плечо оса ужалила его. Укус был на удивление болезненным, но Джэнсон нашел в этом своеобразное облегчение: раз он чувствует боль, значит, происходящее, в конце концов, все же не сон. Он снова зажмурился, а когда открыл глаза и посмотрел на берег перед собой, увидел двух человек — нет, трех, и один из них был вооружен АК-47. Грязная вода перед Джэнсоном вскипела от предупредительной очереди, и его неумолимой приливной волной захлестнула усталость. Он медленно поднял руки. Во взгляде вьетнамца не было сострадания — не было даже любопытства. Он был похож на крестьянина, поймавшего мышь-полевку.

* * *

Пассажир экскурсионного судна Джесси Кинкейд ничем не отличалась от остальных туристов — по крайней мере, на это она надеялась. Лодка со стеклянной крышей, неторопливо плывущая по грязным каналам Амстердама, была полна ими — весело болтающими, глазеющими по сторонам, щелкающими фотоаппаратами и стрекочущими видеокамерами. Джесси сжимала в руках рекламный проспект экскурсионной фирмы, обещавшей показать «самые главные музеи, торговые центры и места отдыха центральной части Амстердама». Разумеется, Джесси не интересовали музеи и магазины, но она заметила, что маршрут судна проходит мимо Принсенграхт. Можно ли замаскировать скрытое наблюдение лучше, чем если слиться с толпой людей, в открытую глазеющих по сторонам?

Судно завернуло за угол канала, и показался особняк: здание, выходящее на набережную семью окнами в арках, штаб-квартира Фонда Свободы. Оно выглядело таким безобидным, однако, подобно промышленному предприятию, загрязняло все вокруг.

Время от времени Джесси подносила к глазам внешне обычный узкопленочный фотоаппарат, оснащенный громоздким объективом, которые так любят рьяные фотографы-любители. Разумеется, это только первое приближение. Надо будет подумать, как подойти к зданию ближе незамеченной. Но пока что она просто понаблюдает издалека.

У Джесси за спиной сидели два беспокойных подростка, дети измученной корейской супружеской пары, то и дело толкавшие ее. У матери в руках была большая сумка с объемистой покупкой из сувенирного киоска в музее Ван Гога; ее муж с бесцветными глазами воткнул в уши наушники, несомненно, подключенные к каналу; вещавшему на корейском языке, и слушал записанный на пленку голос экскурсовода: «Посмотрите налево... посмотрите направо...» Дети, мальчик и девочка были заняты шумной и веселой игрой: стараясь толкнуть друг друга, они то и дело задевали Джесси, и их произнесенные сквозь смех извинения в лучшем случае можно было считать небрежными. Родители, похоже, слишком устали, чтобы стыдиться за свои чада. А дети тем временем не обращали никакого внимания на сердитые взгляды Джесси.

У нее мелькнула мысль, не лучше ли ей было воспользоваться круизом «Для счастливых влюбленных», пассажирам которого обещался «незабываемый вечер с восхитительным ужином из пяти блюд». Возможно, отправляться в такое путешествие одинокой женщине было небезопасно, но Джесси не знала, что хуже: приставания незнакомых мужчин или толчки чужих детей. Она снова постаралась сосредоточиться на том, что было у нее перед глазами.

* * *

Не замеченный ею мужчина, устроившийся на крыше здания, возвышающегося над оживленными улицами Принсенграхт, возбужденно встрепенулся. Ожидание было долгим, невыносимо долгим, но теперь появились все основания думать, что оно было ненапрасным. Да — вотона, стоит в экскурсионной лодке со стеклянной крышей. Определенно, это она. Мужчина подстроил оптический прицел, и подозрение переросло в уверенность.

Лицо американки оказалось в центре кружка прицела; он различил жесткие черные волосы, высокие скулы и чувственные губы. Мужчина сделал вдох и задержал выдох на середине, наведя перекрестие прицела на грудь женщины.

Максимально сосредоточившись, он ласково надавил на спусковой крючок.

Глава двадцать девятая

Меньше чем после часа пути на машине от международного аэропорта имени Даллеса Джэнсон оказался на узкой петляющей дороге, ведущей к самому спокойному уголку на Восточном побережье. Однако это спокойствие было обманчивым. У него из головы не выходило предостережение Джесси. «Если Коллинз хочет с тобой расправиться, не надейся, что ты уйдешь от него живым». Джесси считала, что он идет на огромный риск, встречаясь лицом к лицу со смертельно опасным противником. Но Джэнсона переполняла бешеная ярость. К тому же Дерек Коллинз отдавал приказы; он не выполнял их лично. Он был выше этого. Его руки с длинными, ухоженными пальцами должны были оставаться чистыми. Пусть грязную работу выполняют другие.

Чесапикский залив простирается на две с половиной тысячи миль; береговая линия гораздо больше, если учесть многочисленные бухточки и устья всех ста пятидесяти с лишним ручьев и речушек, впадающих в океан. Сам залив мелководный; глубины не превышают десяти-тридцати футов. Джэнсону были знакомы все обитающие в лесах создания: мускусные крысы и нутрии, лебеди, дикие гуси, утки и даже скопы. В низинах округа Дорчестер вил свои гнезда занесенный в Красную книгу белоголовый орлан, а также гигантская рогатая сова. Обилие диких зверей делало эти места настоящей Меккой охотников.

И Джэнсон знал, где охотиться.

Он пересек у Кембриджа реку Чоптанк и поехал по шоссе номер 13 дальше на юг, через другой мост, а затем направился к длинной полоске земли, известной под названием остров Фиппс. Джэнсон вел взятый напрокат «Форд» по узкой дороге. Сквозь заросли камыша проглядывала сверкающая в лучах солнца водная гладь. По заливу неторопливо плавали рыбацкие шхуны, ловившие сетями голубых крабов, менхаден и морских окуней.

Через несколько миль начался собственно остров Фиппс. Джэнсон понял, почему Дерек Коллинз выбрал это место для своего коттеджа, где он отдыхал от напряженной суеты Вашингтона. Хотя до столицы было относительно недалеко, здесь было очень уединенно и тихо; кроме того, сам рельеф обеспечивал безопасность. Приближаясь к расположенному на самом берегу залива коттеджу, Джэнсон чувствовал себя как на ладони. С большой землей остров Фиппс соединялся узкой, голой полоской земли, что очень затрудняло незаметный подход со стороны суши. Приближение со стороны залива было невозможным из-за мелководья; территорию у самого берега лишь совсем недавно отвоевал упорно наступающий океан. Причалы уходили далеко в океан, где глубины были достаточными; но на этих длинных открытых деревянных настилах потенциальный нарушитель оказался бы у всех на виду. Не полагаясь на ненадежную электронику, Коллинз выбрал место, где сама природа обеспечивала легкость наблюдения и защиты.

«Не надейся, что ты уйдешь от него живым». Директор Отдела консульских операций был человеком опасным и решительным; Джэнсону это было хорошо известно по собственному опыту. Что ж, он будет иметь дело с достойным противником.

Покрышки машины гнали пыль, песок и высохшую соль по бледно-серому асфальту, извивающемуся впереди, словно сброшенная змеиная шкура. Интересно, попытается ли Коллинз убить его до того, как даст ему произнести хотя бы слово? Обязательно, если он считает, что Джэнсон угрожает его жизни. Но, более вероятно, он вызовет подкрепление — авиабаза ВМФ в Оушене, на побережье Вирджинии, пришлет пару вертолетов Х-3 «Си Кинг» меньше чем через пятнадцать минут; эскадрилья штурмовиков F-18 «Хорнет» прибудет на место еще раньше.

Но в первую очередь необходимо оценить не технические средства, а характер человека. Дерек Коллинз по сути своей был стратегом. Так Джэнсон называл подобных людей: тех, кто, сидя в уютных кабинетах, оборудованных кондиционерами, посылал людей на задания, заранее обреченные на неудачу, и все ради какой-то запутанной игры, именуемой «высокой политикой». Пешка передвинута, пешка взята. С точки зрения таких людей, как Коллинз, именно к этому и сводились «людские ресурсы»: они были пешками в большой игре. Однако теперь руки Джэнсона были обагрены кровью пятерых бывших агентов Кон-Оп, и он был решительно настроен на то, чтобы встретиться с человеком, завербовавшим их, обучившим, направлявшим, — с человеком, пытавшимся распоряжаться его судьбой, словно он был резной деревянной фигуркой на расчерченной в клетку доске.

Да, Коллинз был человеком решительным. Но то же самое можно было сказать и о Джэнсоне, испытывавшем к своему бывшему начальнику явное отвращение. Именно Коллинз был главной причиной, по которой он ушел из Отдела консульских операций. Упрямый, хладнокровный сукин сын Дерек Коллинз обладал одним существенным преимуществом: точно знал, что он собой представляет. По крайней мере, относительно себя самого он не питал никаких иллюзий. Он был искусным политиком-крючкотвором, дотошно разбирающимся в хитросплетении государственной власти; такие люди всегда смогут выжить в каменных джунглях Вашингтона. Но Джэнсона это нисколько не волновало; он даже находил в этом какую-то человечность. Однако Джэнсона выводила из себя самодовольная убежденность Коллинза в том, что цель в конечном счете всегда оправдывает средства. Джэнсону не раз приходилось видеть, к чему это может привести, — он находил последствия подобного подхода в себе самом, и от этого ему становилось плохо.

Свернув с дороги, Джэнсон остановил машину в буйных зарослях восковницы и болотной ивы. Оставшуюся милю он пройдет пешком. Если источники Джесси ее не обманули, Коллинз должен быть в своем коттедже, и один. Давно овдовев, Коллинз предпочитал проводить время в одиночестве; и это раскрывало его еще с одной стороны: он был человеком нелюдимым, тем не менее блестяще овладевшим искусством нравиться людям.

Джэнсон прошел по зарослям камыша к берегу, неровной бурой полоске камня, песка и раздавленных ракушек. Несмотря на то что у него на ногах были ботинки на толстой подошве, он бесшумно наступал на сырой песок. Коттедж едва возвышался над землей, что еще больше усложняло задачу тем, кто пришел сюда с недобрыми намерениями. С другой стороны, это же самое обстоятельство укрывало Джэнсона от глаз тех, кто находился в коттедже, до тех пор, пока он оставался на берегу.

Жаркое солнце припекало в затылок, и светлая хлопчатобумажная рубашка скоро промокла от пота и капель соленой воды, приносимых с моря ветерком. Время от времени волна нежно откатывалась назад, позволяя Джэнсону разглядеть под поверхностью какую-то затейливую паутину: он догадался, что в воде разложены сети, уходящие от берега в море, поддерживаемые маленькими поплавками. Эти защитные приспособления, хотя и не бросались в глаза, были достаточно надежными; можно не сомневаться, сети снабжены чувствительными датчиками, так что незаметная высадка с моря практически невозможна.

Послышались шаги по деревянному помосту, возвышавшемуся над землей в двадцати футах впереди. Молодой мужчина в форме из зеленого и черного камуфляжа, брюки, заправленные в высокие ботинки, ремень со снаряжением: обычное облачение бойца Национальной гвардии. Равномерная дробь твердой резины о дерево — этот часовой нес обычную службу, а не спешил на перехват незваного гостя.

Джэнсон продолжал бесшумно идти по влажному песчаному берегу.

— Эй, вы! — Заметив его, молодой часовой направился к нему. — Вы что, не видели знаки? Здесь нельзя находиться. Ни ловить рыбу, ни собирать ракушки — ничегонельзя.

Его лицо было не загорелым, а красным от солнечных ожогов. Судя по всему, солдата только недавно направили на этот пост и он еще не успел приспособиться к длительному пребыванию на открытом солнце.

Джэнсон повернулся к нему, сгорбив плечи, заставивсебя выглядеть более старым, разбитым. Просоленный рыбак, местный житель. Как он должен себя вести? Джэнсон вспомнил состоявшийся давным-давно разговор с таким же стариком.

— Юноша, да ты хоть знаешь, кто я такой? — Он расслабил мышцы лица, в его голосе прозвучала дрожь, свидетельствующая о болезни. Гласные Джэнсон растягивал, как говорят на Восточном побережье. — Я с семьей жил здесь, еще когда ты пешком под стол ходил. Я видал хорошие времена, видал и плохие. Этот берег — общественные владения. Моя невестка пять лет работала в земельном комитете Восточного побережья. Если ты думаешь, что я не могу идти туда, куда мне позволено по закону, тебе придется об этом забыть. Я знаю свои права.

Часовой усмехнулся, развеселившись запальчивой болтовней старика и радуясь возможности хоть немного отвлечься от однообразной рутины. Но у него был четкий приказ.

— Так или иначе, это закрытая зона, и тут не один десяток знаков, предупреждающих об этом.

— Да знаешь ли ты, что мои предки поселились здесь, еще когда войска Североамериканского Союза заняли Солсбери...

— Послушай, папаша, — остановил его часовой, потирая красную и шелушащуюся переносицу, — если понадобится, я отведу тебя под дулом пистолета в федеральную тюрьму. Все, разговор окончен. — Он остановился перед Джэнсоном. — Если у тебя есть какие-либо жалобы, напиши о них своему конгрессмену.

Выпятив грудь, парень положил руку на кобуру на поясе.

— Только посмотри на себя, сколько гонора! — Джэнсон слабо махнул рукой, признавая свое поражение. — Тоже мне лесник, а небось не сможешь отличить гоголя от свиязи!

— Это я лесник? — насмешливо покачал головой часовой. — Ты думаешь, мы лесники?

Внезапно Джэнсон прыгнул на него, зажимая правой рукой рот, а левой обвивая шею. Они упали на землю, но мокрый песок заглушил звук — тихий шлепок затерялся в крике чаек и шелесте тростника. Но еще до того, как коснуться земли, Джэнсон успел выхватить у часового из кобуры его пистолет М-9.

— Умники никому не нравятся, — тихо произнес он, отбрасывая акцент, и ткнул часовому в горло ствол пистолета. Парень широко раскрыл глаза от страха. — У тебя новый приказ, и будет лучше, если ты выполнишь его беспрекословно: малейший звук — и ты умрешь, салага.

Быстро сняв с часового ремень, Джэнсон привязал им его запястья к щиколоткам. Затем, оторвав узкую полоску ткани от форменной куртки, запихнул ее парню в рот и в довершение закрепил импровизированный кляп собственными шнурками национального гвардейца. Убрав в карман пистолет и рацию «Моторола», отнятые у часового, Джэнсон взвалил его на спину, словно тяжелый рюкзак, и отнес в густые заросли тростника.

Затем направился дальше. Песок закончился, и он пошел по траве. Остается по меньшей мере еще один часовой — несомненно, летний коттедж помощника госсекретаря охраняется на федеральном уровне, — но, можно надеяться, «Моторола» предупредит его о любой неожиданности.

Еще пять минут ходьбы, и Джэнсон очутился на южном склоне песчаной дюны, покрытой чахлой растительностью. За дюной был коттедж. Джэнсон замедлил шаг; его ботинки увязали в мелком просоленном песке, но до цели осталось совсем недалеко.

Оглянувшись вокруг, Джэнсон увидел безмятежную гладь Чесапикского залива — обманчиво спокойную, ибо вода кишела невидимой жизнью. Вдалеке, в нескольких милях к югу, виднелся остров Танджьер. Сейчас на нем находился небольшой рыбозавод; но в 1812 году, во время единственной войны, в ходе которой иностранные войска вторгались на территорию Соединенных Штатов, на острове была устроена база английского флота. Неподалеку размещались судостроительные доки Сент-Майклза; американские корабли, прорывавшие морскую блокаду, приходили в этот порт. Джэнсон вспомнил один момент из прошлого войн: именно в Сент-Майклзе горожане осуществили уловку, вошедшую в классику истории войн XIX столетия. Услышав о приближении английской армии, они загасили все городские фонари и, сняв их со столбов, повесили на вершины деревьев и снова зажгли. Ночью англичане обстреливали город из орудий, но, введенные в заблуждение огнями, целились слишком высоко, и их ядра пролетали над домами, не причиняя вреда.

В этом Восточное побережье: внешняя безмятежность, скрывающая море пролитой крови. Три столетия борьбы и спокойствия. Очень характерно, что именно здесь Дерек Коллинз построил свой личный бастион.

— Моя жена Джанис очень любила это место.

Знакомый голос прозвучал без предупреждения; стремительно развернувшись, Джэнсон увидел перед собой Дерека Коллинза. Сунув руку в карман, он нащупал указательным пальцем спусковой крючок пистолета и только после этого посмотрел в лицо своему бывшему начальнику.

Его удивила только одежда помощника государственного секретаря; человек, которого Джэнсон видел исключительно в черных и темно-синих двубортных костюмах, на выходные переоделся в шорты, клетчатую рубашку и сандалии.

— Она ставила сюда мольберт — как раз туда, где вы стоите, — доставала акварель и пыталась передать свет. Так всегда говорила Джанис: она пыталась передать свет. — Глаза Коллинза потухли; обычная деятельная яркость сменилась какой-то тусклой усталостью. — Вы знаете, у нее была полицитемия. А может быть, и не знаете. Заболевание тканей костного мозга; ее организм вырабатывал слишком много красных кровяных телец. Полагаю, вам известно, что она была моей второй женой. Я начал все сначала. Через несколько лет после того, как мы поженились, у нее начала чесаться кожа, когда Джанис принимала горячую ванну; как выяснилось, это были первые симптомы. Странно, вы не находите? Болезнь развивалась медленно, но затем начались головные боли, тошнота, общая слабость, и в конце концов Джанис поставили, этот диагноз. Последние месяцы своей жизни она почти все время проводила здесь, на острове Фиппс. Я привозил ее сюда, и она брала мольберт, пытаясь смешать акварели, чтобы передать закат. Джанис никак не могла подобрать нужные краски. Она говорила, что закат у нее слишком часто получался кровавым. Как будто из нее что-то просилось наружу...

Коллинз стоял всего в десяти футах от Джэнсона, но его голос доносился словно издалека. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на сгущающиеся над заливом сумерки.

— Джанис также очень любила смотреть на птиц. Она считала, что не сможет их нарисовать, но любила просто наблюдать за ними. Видите вон ту, рядом с апельсинным деревом? Жемчужно-серую, с белым бочком, на глазах черная маска, словно у енота?

Джэнсон отыскал взглядом птичку размером с малиновку, деловито прыгающую с ветки на ветку.

— Это большеголовый американский сорокопут, — продолжал Коллинз. — Один из видов, которые водятся только в здешних краях. Джанис находила его очень красивым. Lanius ludovicianus.

— Гораздо больше она известна как птица-мясник, — ответил Джэнсон, ощущая, как сердце гулко бьется в груди.

— Я так и думал, что вы знаете, — заметил Коллинз. — Она очень своеобразна, правда, потому что охотится на других птиц. Но приглядитесь повнимательнее. У нее нет когтей. В этом вся прелесть. Сорокопут охотится, используя окружающую обстановку, — насаживает свою добычу на острый шип или колючую проволоку, а затем разрывает ее на части. А для этого когти не требуются. Птичка знает, что в мире полно суррогатных когтей. Можно пользоваться тем, что подвернется под руку.

Издав пронзительный крик, птица взмыла в воздух. Коллинз повернулся к Джэнсону.

— Почему бы нам не пройти в дом?

— Вы не собираетесь меня обыскивать? — равнодушно спросил Джэнсон. Он был удивлен внешним спокойствием Коллинза и собирался не отставать от него. — Посмотреть, какое у меня есть при себе оружие?

Коллинз рассмеялся, на мгновение теряя свою серьезность.

— Джэнсон, вы сами лучшее оружие, — сказал он. — Вы что, предлагаете мне ампутировать вам все конечности и положить их на витрину? — Он покачал головой. — Вы забыли, насколько хорошо я вас знаю. Кроме того, я вижу перед собой человека, убравшего руку в карман, а эта выпуклость в футе под плечом, скорее всего, объясняется пистолетом, направленным на меня. Полагаю, вы обезоружили Эмброуза. Молодой парень, достаточно неплохо подготовленный, но, как говорится, не самый острый нож на кухне.

Джэнсон ничего не ответил, но оставил палец на спусковом крючке. Пуля из М-9 легко пробьет ткань пиджака; Коллинз был на волосок от смерти и прекрасно знал это.

— Пойдемте, — предложил Коллинз. — Прогуляемся пешком. Два мирных беззащитных человека. На нашем примере можно увидеть угрозу взаимного уничтожения — и глубокое удовлетворение, основанное на равновесии страха.

Джэнсон продолжал молчать. Коллинз не был оперативным работником; при этом он оставался смертельно опасным, но исходящая от него угроза была другого рода. Мужчины поднялись по ступеням из серебристого старого кедра на крыльцо и оказались в доме Коллинза. Это был классический коттедж на берегу моря, вероятно, построенный в начале XX века: потемневшая от непогоды черепица, маленькие спальни на втором этаже. Ничего привлекающего внимание, по крайней мере на первый взгляд.

— Ваш летний домик охраняется федеральным правительством, — заметил Джэнсон. — Неплохо устроено.

— Он удовлетворяет требованиям безопасности по классу А. После того случая с Джоном Дейчем[54] никто не хочет попасться на том, что носит домой секретные документы и хранит на домашнем компьютере сведения, составляющие государственную тайну. Я решил эту проблему, превратив свой коттедж в рабочий кабинет. Расположенный обособленно.

— Вот чем объясняются национальные гвардейцы.

— Да, здесь постоянно разгуливает парочка ребят. Сегодня это Эмброуз и Бэмфорд. В основном они смотрят за тем, чтобы никто не ловил рыбу там, где не положено.

— Вы здесь один?

Коллинз слабо улыбнулся.

— Подозрительный человек решил бы, что вы мне угрожаете. — Он направился на кухню, сверкающую хромированной сталью высококлассной бытовой техники. — Но я действительно здесь один. Со временем я пришел к выводу, что так лучше думается.

— Мой опыт показывает, что чем больше такие люди, как вы, думаете, тем больше от вас бед, — тихим, убийственным голосом произнес Джэнсон.

«Беретта» по-прежнему оставалась в его правой руке, опущенная рукояткой на стол. Когда Коллинз зашел за вытяжку духовки, Джэнсон чуть сместился вбок. Директор Отдела консульских операций нигде не мог укрыться от 9-миллиметрового пистолета.

Коллинз поставил перед Джэнсоном чашку кофе. Его движения также были рассчитанными — ни в коем случае его собеседник не должен был увидеть в них угрозу. Чашка обжигающего напитка могла стать оружием, поэтому он осторожно опустил ее на стол и пододвинул медленным движением. Коллинз не хотел, чтобы у Джэнсона возникло подозрение, что содержимое может быть выплеснуто ему в лицо; тогда он мог бы принять предупредительные меры. Он ухаживал за своим гостем с почтительностью, при этом ограждая себя от возможного насилия. Коллинз несколько десятилетий взбирался на самую вершину элитной контрразведывательной службы, не получив ни одной раны, ни одной царапины, не сломав даже ногтя; судя по всему, он собирался сохранить эту традицию.

— Когда Джанис занималась всем этим, — Коллинз махнул рукой, показывая на мебель и бытовую технику, — она называла кухню своим «уголком». Уголком, где завтракают, обедают и все такое. — Они заняли места за стойкой из полированного гранита, устроившись на высоких круглых стульях из кожи и хромированной стали. — Суперавтоматическая кофеварка «Фаэма», купленная Джанис. Семьдесят пять фунтов высококачественной легированной стали и электронный мозг, превосходящий то, что имелось на лунном модуле, — и все для того, чтобы приготовить пару чашек кофе. Изобретение, достойное Пентагона, не так ли? — Его серо-стальные глаза, скрытые очками, зажглись любопытством и весельем. — Наверное, вы гадаете, почему я до сих пор не попросил вас убрать пистолет. Именно так говорят в подобных ситуациях. «Уберите пистолет, и давайте поговорим» — что-нибудь в таком роде.

— Вы всегда старались быть самым умным учеником в классе, не так ли? — пригубил кофе Джэнсон.

Его глаза оставались жесткими. Коллинз позаботился о том, чтобы наливать кофе у него на виду, ненавязчиво показывая, что не подсыпал в него никакой отравы. Точно так же, поставив на стол две чашки, он предложил Джэнсону выбрать, из какой пить. Джэнсон не мог не восхищаться дотошностью, с которой Коллинз предупреждал любую параноидальную мысль своего бывшего сотрудника.

Правительственный чиновник пропустил мимо ушей его издевку.

— Сказать по правде, я бы предпочел, чтобы вы по-прежнему держали меня под прицелом — просто потому, что это хоть как-то успокоит ваши дрожащие от напряжения нервы. Не сомневаюсь, в этом вы найдете больше спокойствия, чем в любых моих словах. Соответственно, не будете действовать чересчур поспешно. — Он пожал плечами. — Вот видите, я посвящаю вас в свои мысли. Чем большего взаимопонимания мы достигнем, тем спокойнее вы будете себя чувствовать.

— Любопытная расчетливость, — проворчал Джэнсон. Судя по всему, помощник государственного секретаря решил, что лучший способ избежать тяжелых увечий — это четко и недвусмысленно показать, что его жизнь находится в руках бывшего оперативного агента. «Если ты можешь меня убить, ты не причинишь мне вреда», — примерно такими были рассуждения Коллинза.

— Просто чтобы отметить субботу, я сделаю себе кофе по-ирландски, — сказал Коллинз, откупоривая бутылку бурбона и наливая немного в свою чашку. — Не желаете присоединиться?

Джэнсон оскалился, и Коллинз добродушно заметил:

— Я так и думал. Вы ведь на службе, так?

Он также добавил себе в кофе ложку сливок.

— Вам как? Тоже пас?

Снисходительная улыбка.

— Сорокопут, которого мы сегодня видели, — это ястреб, вообразивший себя певчей птичкой. Полагаю, мы оба хорошо помним предыдущий разговор на эту же тему. Одну из прощальных бесед перед вашим увольнением. Я тогда сказал вам, что вы ястреб. Вы не хотели меня слушать. Наверное, вам хотелось быть певчей птичкой. Но вы ею не стали и никогда не станете. Вы ястреб, Джэнсон, потому что это у вас в крови. В этом вы сродни большеголовому сорокопуту. — Еще один глоток кофе по-ирландски. — Однажды я приехал сюда и застал Джанис за мольбертом, на том месте, где она всегда пыталась рисовать. Она плакала. Навзрыд. Я подумал, что она... в общем, не знаю, что я подумал. Как потом выяснилось, у нее на глазах эта певчая птица, каковой она ее считала, насадила маленькую птичку на шип боярышника и оставила ее. Через какое-то время сорокопут вернулся и стал разрывать свою жертву мощным изогнутым клювом. Птица-мясник занялась своим делом; ее клюв обагрился блестящими, окровавленными внутренностями. Джанис нашла это ужасным, просто ужасным. Предательством. Почему-то она никак не могла понять, что это кровавое пиршество в природе вещей. Джанис смотрела на мир иначе. Она ведь закончила художественный колледж «Сара Лоуренс». А что я мог ей сказать? Что ястреб, поющий песни, все равно остается ястребом?

— А может быть, в птице есть и то и другое, Дерек. Это не певчая птица, притворяющаяся ястребом, а ястреб, являющийся также и певчей птицей. Певчая птица, при необходимости превращающаяся в ястреба. Почему мы должны выбирать что-то одно?

— Потому что должны. — Коллинз с силой опустил чашку на гранитную поверхность стола, и стук толстой керамики о камень подчеркнул перемену его тона. — И вытоже должны сделать выбор. На чьей вы стороне?

— А вына чьей стороне?

— Я никогда никуда не перебегал, — надменно заметил Коллинз.

— Вы пытались меня убить.

Коллинз склонил голову набок.

— Ну, и да и нет, — ответил он, и его невозмутимость поразила Джэнсона больше любого пылкого, выразительного отпирательства.

Коллинз не защищался, не обижался; он словно обсуждал природные факторы, влияющие на эрозию береговой линии.

— Рад вашей выдержке, — с ледяным спокойствием произнес Джэнсон. — Пять ваших подручных, окончивших свои дни на берегах Тиссы, отнеслись к этому не так философски.

— Не моих,— поправил его Коллинз. — Послушайте, мне неудобно...

— Мне бы не хотелось, чтобы вы чувствовали себя обязанным что-либо мне объяснять, — с холодным бешенством остановил его Джэнсон. — Относительно Петера Новака. Относительно меня. Относительно того, почему вы хотели меня убить.

— Понимаете, это была ошибка — я имею в виду приказ отряду «Лямбда». Мы ужасно сожалеем о директиве, предписывающей ваше устранение. Поверьте, я говорю искренне. Ошибки, ошибки, ошибки. Но то, с чем вы столкнулись в Венгрии, — что ж, мы тут ни при чем. Один раз мы перед вами провинились, но это осталось в прошлом. Больше я вам ничего не могу сказать.

— Значит, насколько я понял, все недоразумения улажены, — с ядовитым сарказмом заметил Джэнсон.

Сняв очки, Коллинз заморгал.

— Не поймите меня превратно. Уверяю, мы поступили так, как должны были поступить. Послушайте, не я отдал этот приказ — я просто не стал его отменять. Все высшее руководство — не говоря про кретинов из ЦРУ и других контор — было уверено, что вы переметнулись, приняли взятку в шестнадцать миллионов долларов. Я хочу сказать, улики не оставляли места для сомнений. Какое-то время я сам думал так же.

— А потом поняли, что ошибались.

— Но только я не мог отменить приказ, не дав объяснений. В противном случае все решили бы, что до меня тоже добрались. А этого нельзя было допустить. Но все дело в том, что я не мог ничего объяснить. Не выдав при этом тайну высочайшей значимости. Любая утечка была исключена. Вы не сможете взглянуть на все это беспристрастно, потому что речь идет о вашей жизни. Но в моей работе мне постоянно приходится оценивать приоритеты, а когда речь заходит о приоритетах, нужно идти на жертвы.

— Идти на жертвы? — вмешался Джэнсон. Его голос был пронизан презрением. — Вы имеете в виду, на жертвы нужно было идти мне. Я самдолжен был быть принесен в жертву, черт побери.

А лицо Коллинза залилось краской ярости. Он подался вперед:

— Можете убрать свой клюв из моих разорванных внутренностей. Я с вами полностью согласен.

— Вы считаете, что я убил Петера Новака?

— Я знаю, что вы его не убивали.

— Позвольте задать вам простой вопрос, — начал Джэнсон. — Петер Новак мертв?

Коллинз вздохнул.

— Что ж, опять же мой ответ и да, и нет.

— Проклятье!-взорвался Джэнсон. — Мне нужен настоящий ответ!

— Выпаливайте, — сказал Коллинз. — Нет, позвольте мне выразиться иначе: спрашивайте все, что хотите знать.

— Начнем с одного очень неприятного открытия, которое я недавно сделал. Я исследовал в мельчайших подробностях десятки фотографий Петера Новака. Не собираюсь делать какие-либо выводы; просто изложу факты, которые мне удалось установить. Существуют незначительные, но тем не менее несомненные расхождения физических параметров, которые должны были быть неизменными. Соотношение длин указательного и среднего пальцев. Трапецеидальной кости и пясти. Длина руки от локтя до запястья. Брюшная поверхность лопатки, видная сквозь рубашку, на двух снимках, сделанных с интервалом всего в несколько дней.

— Заключение: на этих фотографиях изображен не один и тот же человек.

Голос Коллинза оставался бесчувственным.

— Я отправился на его родину. Действительно, некий Петер Новак родился у Яноша и Илланы Ференци-Новаков. Он умер пять лет спустя, в 1942 году.

Коллинз кивнул, и снова его бесстрастность была страшнее любой реакции.

— Замечательно сработано, Джэнсон.

— Скажите мне правду, — настаивал Джэнсон. — Я не сумасшедший. Этот человек погибу меня на глазах.

— Это действительно так, — подтвердил Коллинз.

— И это был не простой человек. Мы говорим о Петере Новаке — живой легенде.

— Ну вот, — прищелкнул языком Коллинз. — Вы сами все сказали. Живая легенда.

Джэнсону показалось, у него внутри все оборвалось. Живая легенда. Созданная профессионалами-разведчиками.

Петер Новак был легендой, созданной американской разведкой.

Глава тридцатая

Соскользнув со стула, Коллинз встал.

— Я хочу вам кое-что показать.

Он прошел в свой кабинет, просторную комнату, выходящую окнами на залив. На старомодных деревянных полках стояли ряды старых выпусков «Досье разведчика», закрытого журнала, предназначенного для сотрудников американских спецслужб. Монографии о международных конфликтах перемежались с дешевыми романами и обтрепанными томами «Международных отношений». Рабочая станция «Сан Майкросистемз» была подключена к установленным друг на друга серверам.

— Помните детскую книгу «Волшебник из страны Оз»? Готов поспорить, вас спрашивали о ней, когда вы были в плену. Насколько я понял, следователи из Северного Вьетнама были просто одержимы американской поп-культурой.

— Эта книга не упоминалась, — отрезал Джэнсон.

— Понимаю, вы были слишком крепким орешком, чтобы выдать вьетнамцам ее сюжет. Не хотели подорвать этим безопасность Соединенных Штатов... Извините. Я отвлекся от темы. Вот то, что нас разделяет: что бы ни случилось, вы останетесь героем войны, черт бы вас побрал, а я всегда буду тыловой крысой, и в чьих-то глазах это делает вас лучше меня. Самое смешное, в число этих «кого-то» вхожу я сам. Я ревную. Я из тех, кто хотел бы иметь в своем прошлом страдания, не страдав на самом деле. Это приблизительно то же самое, как хотеть иметь на своем счету книгу, не написав ее в действительности.

— Быть может, мы двинемся дальше?

— Понимаете, я всегда думал о том, что рано или поздно это произойдет. Вот он, у всех на виду, великий и могучий Оз, а где-то за занавеской прячется маленький человечек. Но он не один, ему помогает мудрая машина, рычаги, колесики, паровые клапана и все остальное. Вы полагаете, легко собрать такую махину? Но когда она наконец готова и работает, уже неважно, кто прячется за занавеской — по крайней мере, мы так думали. Главное — это машина,а не человек.

Директор Отдела консульских операций говорил без умолку; охватившая его тревога, не проявлявшаяся ни в чем другом, нашла выход в неудержимом красноречии.

— Вы испытываете мое терпение, — прервал его Джэнсон. — Даю вам один совет: никогда не испытывайте терпение человека, у которого в руке пистолет.

— Просто мы приближаемся к самой великой сцене, и мне бы не хотелось, чтобы вы ее пропустили. — Коллинз махнул в сторону тихо жужжащего компьютера. — Вы готовы? Потому что мы подошли к той черте, за которой начинается территория «вы это узнали, и теперь я должен вас убить».

Подняв пистолет, Джэнсон прицелился Коллинзу между глаз, и директор Отдела консульских операций поспешно добавил:

— Разумеется, не в буквальномсмысле. Это мы уже давно прошли — я имею в виду тех, кто знаком с программой. Теперь мы ведем другую игру. Впрочем, как и он.

— Начните выражаться попонятнее, — стиснув зубы, процедил Джэнсон.

— Начну по порядку. — Коллинз снова кивнул на мощный компьютер. — Можно сказать, вотПетер Новак. Это, а также несколько сотен компьютерных систем, связанных друг с другом в общую сеть, имеющую высшую степень защищенности. На самом деле «Петер Новак» — это последовательность байтов и битов и цифровые подписи, не имеющие ни исходной, ни конечной точки. Петер Новак — это не человек. Это проект. Выдумка. Легенда, как вы верно заметили. И очень удачная.

Сознание Джэнсона помутнело, словно застигнутое песчаной бурей, и тотчас же последовало небывалое просветление.

— Пожалуйста, — тихим, спокойным голосом обратился он к государственному чиновнику, — продолжайте.

— Будет лучше, если мы где-нибудь сядем, — предложил Коллинз. — В этом компьютере столько электронных систем безопасности и ловушек, что он может войти в режим самостирания, если на него слишком сильно подышать. Как-то раз в открытое окно сюда залетела муха, и я лишился результатов многочасовой работы.

Они прошли в гостиную. Здесь вся мебель была покрыта аляповатой инкрустацией, судя по всему, в семидесятые считавшейся обязательной для коттеджей на берегу моря.

— Согласитесь, мысль была просто замечательная. Настолько замечательная, что долгое время люди спорили, кому она пришла в голову первому. Ну, все равно что пытаться выяснить, кто первый изобрел радио. Но только круг тех, кто знал об этом, был крошечным, очень крошечным. Иначе и быть не могло. Несомненно, к этому имел отношение мой предшественник Дэниэл Конгдон. Как и Дуг Олбрайт, протеже Дэвида Эббота.

— Об Олбрайте я слышал. А кто такой Эббот?

— Человек, разработавший в конце семидесятых план «Каин», нацеленный на то, чтобы выкурить Карлоса[55]. Эта же самая стратегия задействована в программе «Мёбиус». Асимметричные конфликты столкнули государства с отдельными личностями. Казалось бы, силы неравные, но только не в том смысле, как вы подумали. Представьте себе слона и москита. Если москит является переносчиком энцефалита, слону, скорее всего, настанет конец, и он ничем не сможет этому помешать. Здесь мы сталкиваемся с той же проблемой отдельных актеров, не связанных с государством. Гениальность Эббота состояла в том, что он первый понял: государство является чересчур громоздким и неповоротливым инструментом для того, чтобы разбираться с такими плохими парнями, как Карлос. Тут нужно адекватное оружие: требуется создать независимых действующих лиц, обладающих широкой автономией.

— "Мёбиус"?

— Да, программа «Мёбиус». Началось все с небольшой группы аналитиков в Государственном департаменте. Но вскоре идея вышла за рамки департамента, поскольку для того, чтобы воплотить ее в жизнь, требовалось участие многих ведомств. Так к работе подключился толстяк Эббот, работавший в Гудзоновском институте и возглавлявший оперативный отдел РУМО. После смерти Эббота работу продолжил его заместитель — Дуг. Далее — компьютерный вундеркинд из ЦРУ. Представитель Овального кабинета в Совете по национальной безопасности. Но семнадцать лет назад речь шла о небольшой группе из Госдепа. Ребята обжевывали идею со всех сторон, и в конце концов кому-то пришел в голову именно этот сценарий. А что, если собрать небольшую секретную команду аналитиков и экспертов и создать знаменитого иностранного миллиардера? И чем дольше они думали, тем больше им нравилась эта мысль. А нравилась она все больше потому, что чем дольше они думали, тем осуществимее она им казалась. У них обязательно получится.Обязательно. Ну а когда они задумались, какиевозможности это откроет, мысль стала просто неотразимой. Можно будет сделать много хорошего.Можно будет защищать интересы Америки так, как это не умеет делать сама Америка. Можно будет сделать мир лучше. Полная победа. Вот так и родилась программа «Мёбиус».

— Лента Мёбиуса, — задумчиво произнес Джэнсон. — Петля, у которой наружная и внутренняя стороны — это одно и то же.

— В нашем случае свой человек стал посторонним. Миллиардер, богатейший человек, никак не связанный с Соединенными Штатами. Наши враги необязательно являются его врагами. Они могут быть его союзниками. Он способен действовать в ситуациях, к которым мы даже близко не можем подойти. Однако первым делом необходимо было «его» создать, с нуля. Это стало первой сложной задачей. В качестве места рождения программисты выбрали крошечную венгерскую деревушку, полностью уничтоженную в конце Второй мировой войны.

— Потому, что все архивы погибли в огне, а почти все жители были убиты.

— Молнар стал для нас чем-то вроде манны небесной. Я хочу сказать, конечно, трагедия жителей — это ужасно, но для программы «Мёбиус» такой расклад был идеальным, особенно в сочетании с недолгой политической карьерой графа Ференци-Новака. Это объясняло скудность и отрывочность сведений о детстве мальчика. Все его родственники погибли, отец боится, что его враги отнимут у него единственного ребенка. Поэтому он прячет мальчика и дает ему частное образование. Возможно, поступок эксцентричный, но вполне объяснимый.

— Затем понадобилось создать его послужной список, — сказал Джэнсон, — но это уже было гораздо проще. Вы ограничили «карьеру» Петера Новака несколькими организациями-"ширмами", контролируемыми вами.

— Если кто-то начнет расспросы, всегда найдется почтенный начальник отдела с сединой в висках, возможно, уже ушедший на пенсию, который скажет: «Ах да, я помню молодого Петера. Для его лет у него было слишком много прыти, но как финансовому аналитику ему не было равных. Работу свою он выполнял так хорошо, что я не возражал против того, что он предпочитал заниматься этим дома. Петер не любил людное общество, но, учитывая трагедию его детства, разве можно его в этом винить?» И все в таком же духе.

Джэнсон понимал, что эти люди получали щедрое вознаграждение за то, что им приходилось солгать два-три раза в жизни любопытному журналисту — а может быть, и ни разу. Они не догадывались о том, что также составляло часть сделки: круглосуточное прослушивание всех их разговоров, сеть наблюдения, в которой им было суждено оставаться до конца дней своих, — но то, о чем они не знали, не могло причинить им вреда.

— Ну а стремительный взлет на глазах у всего мира? Как вы это смогли устроить?

— Что ж, должен признаться, тут действительно возникли кое-какие сложности. Но, как я уже говорил, в программе «Мёбиус» были задействованы наши лучшие эксперты. Они — наверное, мне все же нужно сказать «мы», хотя сам я подключился к работе только семь лет назад, — обнаружили несколько слабых мест. И вуаля — у нашего человека уже есть собственная финансовая империя. И этот человек получил возможность манипулировать глобальными событиями так, как нам это даже и не снилось.

— Манипулировать?.. То есть? — спросил потрясенный Джэнсон.

— Я думал, вы все знаете. Фонд Свободы. Вся его программа урегулирования конфликтов. «Направляемая демократия» и все прочее.

— Значит, этот финансовый гений, великий гуманист, «миротворец»...

— Первым его так окрестили в выпуске новостей Си-эн-эн, и название закрепилось. И по праву. Этот миротворец основал фонд с отделениями почти во всех региональных центрах земного шара.

— Ну а его невероятная гуманитарная программа?

— А разве наша страна не лучшая на свете? Но при этом, сколько бы добра мы ни делали, во всем мире нас на дух не переносят. Да, Фонд Свободы проливал бальзам на все очаги напряженности. Понимаете, Всемирный банк предлагает помощь, когда уже поздно что-либо исправить. А наш человек протягивал руку сразу же. Вследствие чего он пользовался огромным влиянием на правительства всех стран. Петер Новак: посланник мира и стабильности.

— Масло, вылитое на бушующие волны.

— Не забывайте, очень дорогое масло. Но «Новак» мог вмешиваться в конфликты, к которым мы даже боялись приблизиться — в открытую. У него были доверительные отношения с режимами, считающими Америку воплощением Сатаны. Этот человек проводил свою личную внешнюю политику. И эффективным его делало то, черт возьми, что он вроде никак не был связан с нами.

У Джэнсона в голове все кружилось, переплеталось, гудело отголосками чужих слов — откровенных, предостерегающих, угрожающих. Никое Андрос: «Вы, американцы, никогда не могли постичь сущность антиамериканизма. Вы так хотите, чтобы вас любили, что никак не можете взять в толк, почему никто не питает к вам любви. Задайте самим себе вопрос, почему во всем мире ненавидят американцев, или это выше ваших сил? Человек надел тяжелые сапоги и недоумевает, почему муравьи у него под ногами ненавидят и боятся его». Энгус Филдинг: «Вы, американцы, никак не можете осознать в полной мере, насколько прочно укоренились антиамериканские настроения...» Серб в очках в золотой оправе: «Вы, американцы, всегда хотите то, чего нет в меню, не так ли? Для вас вечно выбор недостаточно большой». Бармен-венгр со смертельно опасным хобби: «Вы, американцы, жалуетесь на торговцев наркотиками в Азии, а тем временем сами затопили весь мир электронными наркотиками... Но везде, куда вы едете, вы находите свои следы. Везде испражнения змеи».

Эта какофония звуков слилась в один рефрен, своеобразный хорал:

Вы, американцы...

Вы, американцы...

Вы, американцы...

Вы, американцы.

Джэнсон с трудом унял дрожь.

— Но кто такой Петер Новак?

— Это было что-то вроде фантастического кино «Человек стоимостью шесть миллионов долларов»: «Господа, мы можем его оживить, у нас есть для этого необходимые средства. У нас есть возможность сделать его лучше, чем он был прежде. Более умным. Более сильным. Более быстрым». — Коллинз помолчал. — Ну, по крайней мере, более богатым. Одним словом, эта задача была поручена трем агентам. Они были изначально похожи друг на друга, обладали одинаковым ростом и телосложением. Ну а пластические операции сделали их просто неотличимыми друг от друга, черт побери. Результаты проверялись точнейшими компьютеризированными микрометрами — работа очень кропотливая. Но мы должны были иметь запасный вариант: учитывая, сколько средств было вложено в программу «Мёбиус», мы не могли рисковать тем, что нашего человека собьет автобус или хватит сердечный приступ. На наш взгляд, три — это достаточное количество.

Джэнсон как-то странно взглянул на него.

— И кто мог согласиться на такое? Начисто расстаться со своим прошлым, умереть для всех знакомых, лишиться даже собственного лица...

— Те, у кого не было выбора, — загадочно ответил Коллинз.

Джэнсон едва не задохнулся от бешеной ярости. Он понимал, что хладнокровие Коллинза напускное, и все же бессердечные рассуждения директора Кон-Оп подводили общий итог жестокому высокомерию тех, кто придумал и осуществил этот чудовищный план. Проклятая государственная элита, люди в дорогих костюмах, с холеными руками, слепо убежденные в том, что все получившееся на бумаге получится и в реальной жизни. Для них земной шар представляет огромную шахматную доску; они не замечают, что ради воплощения их великих замыслов страдают живые люди. Джэнсон не мог вынести вида стоящего перед ним правительственного чиновника; он устремил взгляд на сверкающую водную гладь залива, где плавала одинокая рыбацкая шхуна, держащаяся на благоразумном удалении от охранной зоны, простиравшейся на полмили от берега и обозначенной буйками.

— Те, у кого не было выбора? — Джэнсон покачал головой. — Точно так же, как не было выбора у меня, когда вы отдали приказ о моем уничтожении.

— Ну вот, опять вы за это, — закатил глаза Коллинз. — Как я уже сказал, отмена приказа о физическом устранении подняла бы слишком много ненужных вопросов. Ковбои из ЦРУ получили заслуживающее доверия донесение о том, что Новак убит и вы имеете к этому какое-то отношение. Такая же информация попала в распоряжение Кон-Оп. Меньше всего кому бы то из нас хотелось, чтобы раскрылась тайна программы «Мёбиус», но приходится играть с теми картами, которые сданы. Я поступил так, как будет лучше, — по крайней мере, я так считал на тот момент.

В его последних словах не было ни жестокости, ни огорчения.

Взор Джэнсона на мгновение затянула красная пелена: он не знал, что было бы худшим оскорблением, — если бы его казнили как предателя или пожертвовали им, как пешкой? И снова его внимание привлекла рыбацкая шхуна, но на этот раз ее вид сопровождался нарастающим ощущением тревоги. Она была слишком маленькой, чтобы ловить крабов, и находилась чересчур близко к берегу, чтобы заниматься промыслом морского окуня.

И толстая труба, торчащая из-под треплющегося на ветру брезента, — это не кран, опускающий в море сеть.

Губы правительственного чиновника продолжали шевелиться, но Джэнсон его уже не слышал, ибо все его внимание было поглощено новой смертельной угрозой. Да, коттедж находится на узкой полоске земли длиной две мили, однако ощущение безопасности, создаваемое этим уединением, как понял теперь Джэнсон, является иллюзией.

Иллюзией, которую разнес вдребезги первый артиллерийский снаряд, разорвавшийся в гостиной.

Волна адреналина собрала сознание Джэнсона в тонкий лазерный луч. Пробив окно, снаряд вонзился в противоположную стену, обсыпав комнату щепками, осколками стекла и пластмассовыми обломками. Взрыв был настолько оглушительным, что зарегистрировался в сознании не как звук, а как боль.Гостиную быстро затянуло черным дымом, и Джэнсон понял, что их спасло. Он знал, что снаряд, выпущенный из гаубицы, делает вокруг своей оси более трехсот оборотов в секунду; поэтому он пробил стену коттеджа из мягкой древесины сосны и только потом разорвался. Лишь это спасло их от смертоносного дождя стальных осколков. Остро чувствуя каждое убегающее мгновение, Джэнсон также понял, что первый выстрел был пристрелочным. Артиллерист внесет необходимые коррективы, и второй снаряд уже не пролетит в десяти футах у них над головой. Второй снаряд, если они останутся на месте, не даст им возможности и дальше рассуждать о скорости вращения и времени срабатывания взрывателя.

Старая деревянная постройка их не защитит.

Соскочив с дивана, Джэнсон со всех ног бросился в гараж, находящийся в пристройке. Это была единственная надежда. Дверь была открыта, и Джэнсон быстро спустился на бетонный пол, где стоял небольшой кабриолет. Желтый «Корвет» последней модели.

— Подождите! — окликнул его запыхавшийся Коллинз. Его лицо было перепачкано сажей от взрыва; повторив стремительный спринт Джэнсона, он никак не мог отдышаться. — Мой новый шестицилиндровый «Корвет». Ключи у меня...

Он многозначительно показал их, демонстрируя незыблемое право собственности.

Вырвав у него ключи, Джэнсон прыгнул за руль.

— Настоящие друзья не позволяют своим друзьям садиться за руль пьяными, — ответил он, отпихивая ошалевшего помощника госсекретаря с дороги. — Можете ехать со мной, можете оставаться.

Коллинз поспешно нажал кнопку, открывающую ворота, и плюхнулся рядом с ним. Джэнсон, дав полный газ, рванул задом, проскочив в каких-то миллиметрах от не успевшей подняться до конца створки.

— Ну вы даете! — воскликнул Коллинз.

Его лицо было покрыто крупными градинами пота.

Джэнсон промолчал.

С мастерством органиста задействовав подряд ручной тормоз, рулевое колесо и педаль акселератора, он развернулся буквально на месте и помчался по узкой грунтовой дороге.

— По-моему, это было не слишком умно, — заметил Коллинз. — Теперь мы у всех на виду.

— Предохранительные сети — они простираются до самой оконечности острова, верно?

— Ну да, примерно на полмили.

— В таком случае, пошевелите мозгами. Любое судно, пытающееся подойти к берегу, запутается в этих сетях. Значит, если эти люди захотят вести огонь с другой позиции, им придется описать очень большую дугу. Судно у них тихоходное — так что на это уйдет много времени. А пока нас загораживает дом — он нас укроет и защитит.

— Возражение принято, — сказал Коллинз. — Но сейчас я хочу, чтобы вы свернули к небольшому причалу. Он чуть дальше, справа. Там нас никто не найдет. К тому же, если понадобится, можно будет добраться до материка на моторной лодке. — Его голос был спокойным, повелительным. — Видите дорожку справа? Сворачивайте на нее — ну же!

Джэнсон на полной скорости промчался мимо.

— Черт побери, Джэнсон! — заорал Коллинз. — Причал был нашим верным шансом на спасение!

— Верным шансом взорваться ко всем чертям. Вы полагаете, наши друзья об этом не подумали? Там уже наверняка заложена бомба с часовым механизмом. Думайте так, как думают они!

—Разворачивайтесь! — не унимался Коллинз. — Проклятье, Пол, я знаюэто место, я здесь живу,и я говорю вам...

Конец его фразы потонул в оглушительном взрыве: причал взлетел на воздух. Кусок резиновой лодки, подлетев высоко вверх, упал на обочину дороги.

Джэнсон еще сильнее надавил на педаль акселератора, несясь по узкой, извилистой дороге гораздо быстрее, чем это было бы безопасно. На восьмидесяти милях в час высокий тростник и кусты боярышника мелькали мимо, сливаясь в сплошную полосу. Рев двигателя словно стал громче, как будто у «Корвета» отвалился глушитель. Теперь казалось, что машина плывет по заливу, так как коса сузилась футов до шестидесяти: узкая полоска прибрежного песка, скудная растительность и дорога, местами запорошенная песком. Джэнсон знал, что песок снижает сцепление с поверхностью дороги хуже скользкого масла; поэтому ему пришлось чуть сбросить скорость.

Рев двигателя не стал тише.

Это ревел не двигатель машины.

Повернувшись направо, Джэнсон увидел судно на воздушной подушке. Военная модель.

Судно парило над заливом; мощный несущий винт удерживал его в нескольких футах над поверхностью воды и растянутыми в ней сетями. Ничто не могло его остановить.

Джэнсону показалось, что он проглотил кусок льда. Низкие берега Чесапикского залива идеально подходили для судна на воздушной подушке. Спасения от него не будет и на земле: в отличие от катера, оно могло передвигаться над ровной сушей так же свободно, как над водой. Мощный двигатель позволял ему не отставать от «Корвета». Это был гораздо более опасный противник, чем шхуна с пушкой, и он неумолимо настигал их! Оглушительно ревели пропеллеры, и даже на расстоянии чувствовался поднимаемый ими искусственный вихрь.

Джэнсон еще раз мельком взглянул в сторону судна на воздушной подушке. Со стороны оно чем-то напоминало моторную яхту с небольшой застекленной кабиной в передней части. На корме был установлен мощный пропеллер. Нижнюю часть судна закрывал прочный кожух. Казалось, оно без каких-либо усилий скользило над безмятежной водной гладью.

Джэнсон вдавил педаль газа в пол — и с ужасом осознал, что судно не просто не отставало от машины, оно ее догоняло. И, устроившись слева под кормовым пропеллером, человек в наушниках возился с чем-то, очень напоминающим пулемет М-60.

Держа руль одной рукой, Джэнсон достал «беретту» и выпустил всю обойму — но относительное перемещение машины и судна делало прицельную стрельбу практически невозможной. Пули со звоном отскочили от массивных стальных лопастей кормового пропеллера.

Теперь у него больше не осталось патронов.

Прочно закрепленный на двуногой сошке, пулемет издал низкое ворчание, и Джэнсон вспомнил, почему М-60 прозвали во Вьетнаме «свиньей». Он пригнулся как можно ниже, насколько это было возможно сделать, продолжая управлять машиной. Желтый корпус «Корвета» содрогнулся от барабанной дроби пуль. Пуль калибра 7,62 мм, выплевываемых с частотой двести штук в минуту, в считанные секунды изрешетивших стальное тело машины.

Пулемет затих. Осечка? Перекос патрона в ленте? Перегревшийся ствол? Для того чтобы избежать перегрева, ствол обычно меняют после ста-пятисот выстрелов; но чересчур рьяный стрелок может не заметить, как быстро ствол раскаляется. Впрочем, небольшое утешение: пилот судна использовал этот перерыв для того, чтобы изменить направление движения. Судно чуть подалось назад, отставая от несущегося «Корвета», и вдруг само выползло на дорогу.

Теперь до него было всего несколько ярдов, и мощный пропеллер зловеще нависал над крошечным спортивным кабриолетом. Послышался новый звук — шелестящий низкий рокот. Это могло означать только одно: пилот включил второй двигатель, приводивший в движение дополнительный несущий винт. В зеркало заднего вида Джэнсон с ужасом увидел, как полихлорвиниловая юбка кожуха раздулась еще больше, и судно, летевшее в футе над дорогой, вдруг резко поднялось выше — и еще выше! Рев двигателей смешался с завыванием маленькой песчаной бури, поднятой несущими винтами.

Сразу же стало очень трудно дышать, он задыхался от поднятой в воздух пыли. Облако бурлящего песка почти скрыло из виду судно на воздушной подушке, и все же Джэнсон разглядел за лобовым стеклом лицо мужчины атлетического телосложения в очках-"консервах".

Он увидел, что мужчина улыбается.

Судно подскочило еще на фут вверх и вдруг осело, поднимаясь на дыбы, словно норовистая лошадь. Защитный кожух обрушился на задний бампер «Корвета», и Джэнсон понял: судно пытается взобраться на машину.

Посмотрев вправо, он увидел Коллинза, согнувшегося пополам на переднем сиденье, заткнувшего уши руками, пытающегося защититься от невыносимого грохота.

Судно снова подпрыгнуло и обрушилось вниз; огромные лопасти взбивали воздух, с силой выбрасывая его из-под кожуха, словно воду из брандспойта. В зеркало заднего вида сквозь пелену пыли Джэнсон успел мельком увидеть несущие винты, вращающиеся под днищем судна. Убийцы давали понять: если пулемета окажется недостаточно, они обрушат на машину мощные лопасти несущих винтов, разнеся в клочья ее и тех, кто в ней находится.

Увидев, что судно вот-вот обрушится на зад «Корвета», Джэнсон резко выкрутил руль влево. Свернув с утрамбованного полотна дороги, машина тотчас же увязла в песке, теряя скорость.

Судно на воздушной подушке пронеслось мимо, без труда, словно шайба по льду. Остановившись, оно подало назад, не разворачиваясь.

Это был блестящий ход: впервые человек с пулеметом получил возможность беспрепятственно вести огонь как по водителю, так и по пассажиру. Не отрывая взгляда от пулеметчика, вставляющего в приемник новую патронную ленту, Джэнсон услышал звук еще одного приближающегося судна — быстроходного скутера, на бешеной скорости несущегося прямо к берегу.

О господи, только не это!

А на скутере фигура, застывшая в положении для стрельбы с колена, с винтовкой в руках. Направленной на них.

Глава тридцать первая

Судя по всему, скутер был оснащен турбореактивным двигателем с самолета, ибо он развил скорость около ста пятидесяти миль в час. Он рассекал водную гладь, оставляя за собой расходящиеся пенистые буруны. Маленький катер быстро увеличивался в размерах — чарующее зрелище приближающейся смерти. В двух милях от коттеджа сетей уже не было; теперь ничтоне защищало находившихся в машине от стрелка. Ничто.

Куда податься? Где спасение?

Джэнсон вывел «Корвет» обратно на дорогу. Послышался скрежет покрышек, нащупавших после влажной земли твердое покрытие. А что, если вжать педаль газа в пол и попытаться протаранить судно на воздушной подушке, проверив прочность фибергласового кожуха стальным корпусом «Корвета»? Однако надежда на то, что он сможет добраться до судна, была призрачной, — до этого пулемет успеет изрешетить двигатель — и водителя.

Пригнувшийся под пропеллером пулеметчик злорадно ухмыльнулся. Патронная лента установлена в приемник, переводчик стоит на автоматическом огне. Оставались считанные секунды до того, как убийца польет свои жертвы смертоносным свинцовым дождем. Внезапно пулеметчик повалился вперед, ударившись головой о приклад пулемета.

Мертвый.

Прозвучало раскатистое эхо — распространившееся над водами залива хлопком вылетевшей из бутылки пробки, — затем второе, и судно на воздушной подушке резко застыло, остановившись всего в нескольких футах от машины, наполовину на дороге, наполовину на обочине. Сознательно его бы так никто не стал ставить.

Судя по всему, как это принято на большинстве боевых машин, органы управления были сделаны так, что для приведения их в действие требовалось постоянное активное нажатие — проще говоря, рука оператора. В противном случае в бою, при гибели солдата, оставшаяся без управления машина — подобно автоматическому оружию в руках мертвого стрелка — могла непроизвольно причинить немало вреда своим. Судно на воздушной подушке, остановилось, двигатель заглох, лопасти вращались все медленнее и медленнее, и защитный кожух плотно прилип к земле. Джэнсон увидел, что и пилот безжизненно повалился на лобовое стекло.

Два выстрела, два смертельных попадания.

Двигатель скутера, зачихав, затих, и над водами Чесапикского залива разнесся звонкий голос:

—Пол! Утебя все в порядке?

Голос из скутера.

Голос женщины, спасшей их обоих.

Голос Джессики Кинкейд.

* * *

Выскочив из машины, Джэнсон побежал к воде: всего в десяти ярдах от берега в быстроходном катере стояла Джесси. Подойти ближе она не смогла из-за мелководья.

— Джесси! — крикнул он.

— Похвали меня за то, что я такая умница! — торжествующе ответила она.

— Два попадания в голову — из мчащегося скутера? Да это можно занести в Книгу Гиннеса! — воскликнул Джэнсон, чувствуя, что у него вдруг стало легко на душе. — Разумеется, у меня и так все было под контролем.

— Ну да, я сама видела, — усмехнулась Джесси.

К ним приблизился Дерек Коллинз. Его движения были усталыми; он запыхался, вспотевшее лицо было покрыто слоем пыли и соли, что придавало ему вид мумии.

Джэнсон медленно повернулся к своему бывшему начальнику.

— Это вы так шутите?

— Что?

— Эти двое громил ваши люди? Или опять вы будете утверждать, что не имеете никакого отношения к случившемуся?

— Черт побери, я действительноне имею к этому никакого отношения! Как вы только могли подумать обратное! Видит Бог, они же и меняедва не убили! Неужели вы настолько ослепли, что не видите то, что у вас перед самым носом? Эти люди хотели убить нас обоих!

В голосе Коллинза прозвучал неприкрытый ужас, буквально исторгаемый всем телом. Джэнсон решил, что помощник госсекретаря, скорее всего, говорит правду. Но если так, ктостоит за последним покушением?

И Джэнсона беспокоило поведение Коллинза: несмотря на кажущуюся откровенность, он явно что-то недоговаривал.

— Возможно. Но вы, похоже, знаете, кто были нападавшие.

Коллинз отвел взгляд.

— Черт побери, Коллинз, если у вас есть что сказать, выкладывайте это сейчас!

Взглянув на перепуганного, но сохранившего каменную твердость правительственного чиновника, человека с калькулятором вместо души, Джэнсон ощутил новый прилив отвращения. Он не мог выбросить из головы то, что узнал из их беседы: Коллинз спокойно смотрел, как отдается директива на уничтожение, готовый без колебаний пожертвовать пешкой в большой игре. Джэнсон не хотел иметь никаких дел с этим человеком.

— Вы проиграли, — тихо произнес он. — Снова проиграли. Если вы хотите со мной расправиться, вам придется приложить больше усилий.

— Джэнсон, я вам уже говорил, то было тогда. Сейчас все изменилось. Вот почему я рассказал вам о программе «Мёбиус», черт возьми, — о самой страшной, самой опасной тайне Соединенных Штатов. Но осталось еще оченьмного сведений, которые я не уполномочен вам раскрывать.

— Опять вы несете чушь, — нахмурился Джэнсон.

— Нет, я говорю правду. Всего я вам не могу сказать, но вы многое должныузнать. Во имя всего святого, вам необходимо поехать со мной в Вашингтон, встретиться с командой «Мёбиуса». Нам нужно, чтобы вы приняли участие в работе над программой. Договорились?

Коллинз положил было руку на плечо Джэнсону, но тот ее раздраженно стряхнул.

— Вы хотите, чтобы я «принял участие в работе над программой»? Позвольте сперва задать вам один вопрос — и вы лучше ответьте мне начистоту, ибо я обязательно пойму, если вы солжете.

— Я же говорил, что не уполномочен раскрывать...

— Этот вопрос касается одной маленькой частности. Вы рассказали мне о команде первоклассных хирургов, сделавших операции трем агентам. Мне просто хотелось узнать, что сталось с этими хирургами. Где они сейчас?

Коллинз виновато заморгал.

— Черт побери, Джэнсон, вы задаете вопрос, ответ на который вам известен.

— Я просто хотел услышать это от вас лично.

— Требования безопасности были невероятно жесткими. Количество людей, посвященных в программу, можно сосчитать на пальцах обеих рук. Все до одного имеют высшую степень допуска к государственной тайне, все доказали свою надежность — профессионалы разведки.

— Но вам потребовалось призвать на помощь хирургов высочайшего класса. Это были посторонние люди.

— Ну зачем вы завели разговор об этом? Вам все и так понятно. Вы сами сказали: эти люди были необходимы для успешного осуществления программы. Но в дальнейшем они становились угрозой режиму секретности. Такое просто нельзя было допустить.

— То есть программа «Мёбиус» выполнялась в строгом соответствии с требованиями безопасности. Вы их убили. Всех до одного.

Коллинз молча склонил голову.

У Джэнсона внутри что-то вспыхнуло, хотя Коллинз лишь подтвердил его подозрения. Вероятно, руководство программы выдержало паузу длиной в год и лишь затем начало действовать. Подстроить все было нетрудно. Автомобильная катастрофа, несчастный случай на воде, смертельное падение на горнолыжной трассе — как правило, хирурги любят экстремальные виды спорта. Нет, это было совсем нетрудно. Агенты, устроившие смерть этих людей, смотрели на это лишь как на выполненное задание, еще одну положительную отметку в послужном списке. А об обратной стороне — о безутешном горе вдов, родителей, детей, о разбитых семьях, о детстве без отца, о горе и отчаянии — те, кто отдавал директивы смерти, даже не задумывались.

Джэнсон сверлил Коллинза взглядом.

— Незначительные жертвы во имя крупного блага, правильно? Так я и думал. Нет, Коллинз, я не буду участвовать в программе. По крайней мере, в вашейпрограмме. Знаете что, Коллинз? Вы не певчая птица, но вы и не ястреб. Вы змея и всегда ей останетесь.

Повернувшись к заливу, Джэнсон увидел Джесси Кинкейд в покачивающемся на волнах катере, с остриженными волосами, взъерошенными ветерком, и опять ему показалось, что сердце у него вот-вот лопнет. Быть может, Коллинз сказал правду насчет роли Отдела консульских операций в случившемся; быть может, он солгал. Единственная абсолютная истина состояла в том, что Джэнсон больше не мог верить Коллинзу. «Вы должны узнать многое... Вам необходимо поехать со мной в Вашингтон...» Именно те слова, которые правительственный чиновник использовал бы для того, чтобы заманить его навстречу смерти.

Джэнсон снова посмотрел на скутер, плавно качающийся в двадцати футах от берега. Сделать выбор было нетрудно. Не оборачиваясь, он быстро сбежал к воде. Сначала он шел вброд, затем несколькими уверенными гребками подплыл к катеру. Вода, забравшись под одежду, охладила его разгоряченное тело.

Джесси протянула ему руку, помогая забраться на борт катера.

— Странно, я думал, что ты в Амстердаме, — сказал Джэнсон.

— Скажем так: этот город быстро мне разонравился. Особенно после того, как два подростка чуть не сбили меня с ног и этим случайно спасли мне жизнь.

— Ну-ка, поподробнее.

— Это долгая история. Расскажу как-нибудь потом.

Джэнсон обнял молодую женщину, наслаждаясь теплом ее тела.

— Ладно, мои вопросы подождут. Вероятно, ты тоже хочешь кое о чем спросить меня.

— Начну с самого главного, — сказала Джесси. — Мы напарники?

Он прижал ее к себе.

— Да, напарники.

Часть четвертая

Глава тридцать вторая

— Вы ничего не понимаете, — настаивал курьер, тощий чернокожий парень лет тридцати в очках без оправы. — За это я могу запросто вылететь с работы. Более того, против меня могут возбудить уголовное дело.

Он махнул на полоску на своей куртке, на которой отчетливым каллиграфическим почерком был выведен логотип его компании: "Служба доставки «Каслон». «Каслон» — чрезвычайно дорогая и очень надежная служба курьерской доставки, которой доверяли свои самые важные документы руководители крупнейших корпораций. Практически безупречный послужной список помог «Каслону» завоевать самую элитную клиентуру.

— Эти ребята не станут шутить, — добавил курьер.

Он сидел за столиком в «Макдоналдсе» на углу Тридцать девятой улицы и Бродвея, в Манхэттене. Подсевший к нему седовласый мужчина был вежлив, но настойчив. Как он объяснил, его жена является высокопоставленным сотрудником Фонда Свободы; сам же он работает в одной фирме с центральным управлением в Манхэттене. Да, его предложение очень необычно, но у него нет другого выхода. Вся беда в том, что его супруга, как у него есть все основания считать, получает посылки от своего воздыхателя.

— И я даже не могу с уверенностью сказать, кто этот тип, черт побери!

Беспокойство курьера росло до тех пор, пока Джэнсон не начал отсчитывать стодолларовые бумажки. После двадцати банкнот глаза парня, скрытые очками, потеплели.

— Шестьдесят процентов времени я нахожусь в разъездах — то есть я хочу сказать, что понимаю чувства моей жены. Ей хочется развлечься, — продолжал седовласый мужчина. — Но я не могу сражаться с противником, которого не знаю, вы меня понимаете? А жена никак не признается, что у нее кто-то есть. Я вижу, она постоянно получает подарки, всякие мелочи. Она уверяет, что покупает их сама. Но я-то знаю, что это не так. Такие вещи женщина себе никогда не купит. Такие вещи женщине покупает мужчина — и я знаю это, потому что сам такой. Э, я вовсе не хочу сказать, что я идеальный муж. Просто нам с женой надо поговорить начистоту. Понимаете, я до сих пор не могу поверить в то, что сейчас делаю то, что делаю. Поверьте, я совсем не такой.

Сочувственно кивнув, курьер посмотрел на часы.

— Знаете, я ведь не шутил, когда говорил об уголовном преследовании. При приеме на работу нам об этом уши прожужжали. Заставили подписать кучу всяких контрактов, и, если выяснится, что я что-то нарушил, мне поджарят задницу.

Состоятельный рогоносец был образцом достоинства и осторожности.

— Никто ни о чем не узнает. Поймите, я ведь не прошу вас отдать какую-то посылку не по адресу. Я вообще не прошу ничего противозаконного. Я только хочу взглянуть на расписки отправителей. Не забрать их, а только взглянуть на них. И если мне удастся что-либо установить, если это действительно окажется тот тип, про которого я думаю, никто не узнает, откуда мне это стало известно. Но я умоляю вас, вы должны дать нам с Мартой шанс. А другого способа нет.

Курьер быстро кивнул.

— Если я не буду шевелиться, то выбьюсь из графика. Как насчет того, чтобы встретиться в вестибюле здания «Сони», на углу Пятьдесят пятой и Мэдисон, в четыре часа?

— Друг мой, вы делаете доброе дело, — с чувством произнес мужчина.

Он не стал упоминать о двух тысячах долларов, полученных курьером «на чай», — это оскорбило бы их обоих.

* * *

Несколько часов спустя, устроившись на металлическом стульчике у мраморного фонтана в вестибюле здания «Сони», Джэнсон наконец получил возможность ознакомиться с расписками. Он быстро понял, что подошел к делу чересчур оптимистично: адресов отправителей на расписках не было; их заменяли коды, указывающие приблизительное местонахождение объекта. Тем не менее Джэнсон продолжал настойчиво просматривать расписки, пытаясь определить закономерность. Десятки отправлений поступали из тех мест, которые он и ожидал встретить, — соответствующих основным региональным отделениям Фонда Свободы. Однако время от времени Марте Ланг отправлялись посылки из места, с которым ничего не было связано. Почему курьеры «Каслона» регулярно заезжают в маленький городок в Голубых горах?

— Да, — наконец подавленно сообщил курьеру Джэнсон. — Я так и думал. — Он обвел взглядом вестибюль — находящийся в центре города заповедник редких растений, искусственных гротов и водопадов. — Жена уверяла меня, что они разорвали отношения. Возможно, это и было так, но только временно. А сейчас все началось опять. Что ж, пора снова обратиться к услугам семейного психолога.

С печальным видом Джэнсон протянул руку, вложив в ладонь парня еще одну пачку крупных купюр, и курьер тепло ответил на рукопожатие.

— Примите мое искреннее сочувствие.

Дополнительные исследования — несколько часов, проведенных в Публичной библиотеке Нью-Йорка, — позволили сузить круг поисков. Неподалеку от городка Миллингтон, штат Вирджиния, располагалось обширное поместье, построенное Джоном Винсентом Астором в конце девятнадцатого столетия. По отзывам, это место изяществом и вниманием к деталям соперничало с легендарным поместьем Билтмор[56]. В пятидесятые годы XX века земля перешла в руки Мориса Хемпеля, алмазного короля из Южной Африки, предпочитавшего замкнутый образ жизни. Хемпель давно умер. Ну а сейчас? Кому принадлежит поместье? Кто там живет?

Джэнсону приходило в голову лишь одно разумное объяснение: человек, известный всему миру как Петер Новак. Он был в этом абсолютно уверен? Вовсе нет. Однако не случайно этот глухой уголок привлек его внимание. Для управления такой обширной организацией, как Фонд Свободы, требоваласьсвязь: если последний оставшийся в живых «Новак» по-прежнему стоит у руля своей империи, он должен поддерживать связь со своими заместителями. Такими людьми, как Марта Ланг. План Джэнсона состоял в том, чтобы оборвать эти каналы связи. Следя за едва заметными подрагиваниями паутины, он сможет найти паука.

Однако проведя все следующее утро в пути, Джэнсон начал все больше сомневаться в своих предположениях. Не слишком ли все просто? Однообразие дороги никоим образом не успокоило его натянутые нервы. Большую часть пути Джэнсон вел машину с одинаковой скоростью. Свернув у большого синего указателя с автострады, он поехал по местным дорогам, исчертившим отроги Голубых гор, словно рукотворные реки. Бескрайние зеленые поля сменились зеленовато-синими лесистыми холмами, вздымающимися на горизонте горными хребтами. В рамке лобового стекла простиравшийся впереди пейзаж обладал неброской красотой. Полуразвалившиеся изгороди вдоль каменистых склонов, поросших мхом. Дорога зачаровывала своими бесконечными мелкими дефектами. Трещины в асфальте, залитые блестящим черным гудроном; следы резкого торможения, пересекающие наискосок дорожное полотно; прерывистая белая разметка, потускневшая под губительным действием тысяч дождей.

Проехав несколько миль после кемпинга, Джэнсон увидел дорожный указатель, предупреждающий о повороте на город Каслтон, и понял, что до Миллингтона осталось совсем недалеко. Кричащий знак у обочины гласил: «ДЖЕД СИППЕРЛИ. ПОДЕРЖАННЫЕ АВТОМОБИЛИ — КУПИ СВОЮ СЛЕДУЮЩУЮ МАШИНУ ЗДЕСЬ!» Слова были выведены белой и синей автомобильной краской на листе жести, закрепленном на высоком шесте. Под болтами были потеки бурой ржавчины. Джэнсон свернул с дороги.

Вот уже второй раз в пути он поменяет машину. В Мэриленде Джэнсон купил у владельца «Ниссан Альтиму» последней модели. Смена машин во время длительного путешествия была обычным делом. Джэнсон был уверен в том, что за ним не следят, но всегда оставалась возможность «мягкого наблюдения»; исключительно пассивного метода, заключающегося в том, что агенты получали задание замечать, но не преследовать. Молодая женщина, пассажирка пронесшегося мимо новенького «Доджа», на мгновение оторвавшая глаза от газеты и взглянувшая на номерной знак «Ниссана»; толстяк, стоящий на обочине у машины с перегревшимся двигателем, с поднятым капотом, судя по всему, дожидающийся техслужбы. Скорее всего, это действительно были совершенно безобидные случайные люди, каковыми они и казались, и все же лишняя осторожность не могла помешать. Поэтому время от времени Джэнсон менял свой транспорт. Если кто-то хотел следить за его передвижениями, такая уловка превратит трудную задачу в практически невыполнимую.

Выйдя из «Ниссана», Джэнсон направился к приземистому сараю, переоборудованному из трейлера. Собака, весившая не меньше ста двадцати фунтов, настойчиво бросалась на сетку из толстой проволоки. «БУДУТ РАССМОТРЕНЫ ЛЮБЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ» — гласила вывеска в окошке. Огромная собака — полукровка, среди предков которой были питбуль, доберман и, вероятно, мастиф, — запертая в загоне, с неослабевающим упорством продолжала бросаться на ограду. Кроме размера, у несчастного животного не было ничего общего с кувасом старухи венгерки. Но, возможно, подумал Джэнсон, собаки не похожи друг на друга так же, как не похожи их хозяева.

Из сарая вышел вразвалочку мужчина лет тридцати с висящей в уголке рта сигаретой. Он протянул Джэнсону руку, возможно, чересчур резко. На какую-то долю секунды Джэнсон инстинктивно приготовился нанести сокрушительный удар по шее; сдержавшись, он пожал протянутую руку. Его очень беспокоило, что подобные рефлексы проявлялись в самых обычных ситуациях; впрочем, именно эти рефлексы позволяли ему бесчисленное количество раз спасти свою жизнь. Прорвавшееся на поверхность насилие так часто кажется совершенно необъяснимым. Но сейчас главным было то, что Джэнсон полностью управлял собой. Парень не упадет на землю, воя от боли. Он останется рад удачной сделке, подкрепленной некоторым количеством банкнот.

— Меня зовут Джед Сипперли, — представился парень, нарочито крепко пожимая руку.

Должно быть, кто-то ему сказал, что крепкое рукопожатие вселяет в клиента доверие. У него было мясистое, но жесткое лицо, увенчанное копной золотисто-соломенных волос; солнце выжгло красную складку, начинавшуюся у переносицы и изгибавшуюся двумя дугами под глазами. Возможно, это объяснялось долгими часами, проведенными без перерыва за рулем, но Джэнсон вдруг отчетливо представил себе, как будет выглядеть торговец подержанными автомобилями через несколько десятилетий. То, что сейчас кажется здоровым румянцем, превратится в грубую паутину капилляров, похожих на штрихи на гравюре. Золотистые волосы, выцветшие и ставшие белесыми, отступят к затылку и вискам.

На обшарпанном столе в темной комнатенке стояла открытая бутылка «Будвайзера» и пепельница, полная окурков. Это только ускорит перемены, несомненно, уже начавшиеся.

— Итак, чем могу вам помочь?

В дыхании Джеда чувствовался запах пива; когда он шагнул ближе, солнце обозначило сеть морщинок у глаз.

Клетка содрогнулась от нового бешеного прыжка собаки.

— Не обращайте внимания на Батча, — сказал Джед. — По-моему, он просто веселится. Прошу меня извинить.

Подойдя к клетке, он нагнулся и, подобрав с земли маленькую тряпичную куклу, бросил ее за сетку. Как выяснилось, именно этого и добивалась огромная собака: подскочив к кукле, она нежно обхватила ее своими здоровенными лапищами и несколькими движениями длинного розового языка слизнула пыль с личика, обозначенного пуговицами и нитками.

Вернувшись к своему клиенту, Джед виновато пожал плечами.

— Только посмотрите, как он с ней нянчится, — этот пес так привязан к кукле, — сказал он. — Наверное, у всех есть кто-то.Хорошая сторожевая собака, но только не лает. Что иногда бывает очень кстати.

Профессиональная улыбка: губы изогнулись сами по себе; глаза оставались холодными и настороженными. Улыбка, роднящая продавцов с чиновниками.

— Это ваш «Ниссан Альтима»?

— Я подумываю о том, чтобы его поменять, — подтвердил Джэнсон.

Джед изобразил разочарование: делец, к которому обратились с просьбой о благотворительности.

— У нас много таких машин. Мне они нравятся. У меня к ним слабость. Вечно я из-за нее страдаю. Многие не любят японские машины, особенно в наших краях. Сколько миль на спидометре?

— Пятьдесят тысяч, — ответил Джэнсон. — Чуть побольше. Джед снова поморщился.

— Тогда ее действительно пора менять. Потому что после шестидесяти тысяч у «Ниссанов» начинает сыпаться подвеска. Раскрываю вам этот секрет совершенно бесплатно: Впрочем, можете спросить кого угодно: это вам все подтвердят.

— Спасибо за подсказку, — кивнул Джэнсон, выслушивая бесстыдную ложь торговца машинами.

Было что-то чарующее в том, насколько полно Джед Сипперли соответствовал стереотипу людей его ремесла.

— Лично мне они нравятся, хоть с ними много хлопот. Внешний вид у них красивый. А ремонт для меня не проблема, потому что у нас есть хороший механик. Но если вас интересует в первую очередь надежность, я покажу вам две-три машины, которые, не в обиду будь сказано, переживут вас. -Он указал на коричневый «Форд». — Видите этот «Таурус»? Замечательная модель. Работает как часы. Более поздние модели напичканы всякими наворотами, которыми никто не пользуется. А чем больше ненужных наворотов, тем больше вероятность того, что что-то сломается. Ну а тут автоматическая коробка, радио, кондиционер — и можно трогаться. Меняйте масло через каждые три тысячи миль, заправляйтесь обычным неэтилированным бензином — и вы не будете знать никаких проблем. Уверяю, никакихпроблем.

Джэнсон с признательностью поблагодарил торговца, давшего ему взамен новенькой «Альтимы» престарелый «Таурус», да еще попросившего доплатить четыреста долларов.

— Для вас это очень выгодная сделка, — объявил ему Джед Сипперли. — Просто у меня слабость к «Ниссанам». Все равно как у Батча к его кукле. Разумного объяснения этому нет, но это же любовь, а о любви не рассуждают, правда? Вот вы пригнали мне «Ниссан», и я, конечно же,позволил вам уехать отсюда на лучшей машине из тех, что здесь были. А все будут надо мной смеяться: "Джед, ты сошел с ума! Эта японская железяка не стоит и бампера«Тауруса»!" Что ж, возможно, это действительнобезумие. — Он делано подмигнул. — Ладно, давайте закончим сделку, пока я не передумал. Или не протрезвел!

— Ценю вашу откровенность, — заметил Джэнсон.

— Знаете что я вам скажу, — добавил торговец автомобилями, ставя размашистую подпись на квитанции, — если добавите еще пятерку, можете забрать с собой эту чертову собаку! — Страдальческий вздох. — Впрочем, быть может, это ядолжен доплатить за то, чтобы сбыть ее с рук.

Улыбнувшись, Джэнсон направился к своему семилетнему «Таурусу». За спиной послышался звук еще одной откупориваемой бутылки «Будвайзера» — на этот раз, несомненно, чтобы отпраздновать удачную сделку.

Сомнения, терзавшие Джэнсона всю дорогу, еще больше усилились, когда он добрался до места назначения. Окрестности Миллингтона были запущенными и убогими, начисто лишенными обаяния. Не может быть, чтобы миллиардер захотел иметь здесь свою загородную резиденцию.

Дальше на север по автомагистрали номер 211 находились другие маленькие города — такие, как Литтл-Вашингтон, — где старания ублажить туристов уничтожили остатки местной экономики. На самом деле эти города превратились в музеи под открытым небом; опрятные белые магазинчики были заполнены образчиками «настоящего» колониального фарфора и «местных» восковых свечей, привозимых ящиками с завода в Трентоне. Фермы были переоборудованы в дорогие кафе; дочери лесорубов, фермеров и ремесленников — по крайней мере, те, кто пожелал остаться в родных краях, — облачались в кружева и оборки «колониальных» нарядов и оттачивали фразы вроде: «Меня зовут Линда, и сегодня вечером я буду вас обслуживать». Местные жители встречали приезжих с фальшивым радушием и широкими алчными улыбками.

«Чем могу вам служить?»

Но зеленая волна туризма так и не докатилась до Миллингтона. Джэнсон быстро разобрался, что представляет собой этот городок. По сути дела, большая деревня, Миллингтон был каким-то слишком настоящим,чтобы выглядеть живописно. Взгромоздившийся на каменистый склон горы Смит, он смотрел на окружающий мир как на что-то такое, что надо преодолевать, а не упаковывать в красивую обертку и продавать как эстетическую ценность. В окрестностях города не было ни одной туристической гостиницы. Ближайшие мотели были чисто утилитарными отделениями общенациональной сети, неказистые и без излишеств. Ими заправляли работавшие не покладая рук иммигранты из Юго-Восточной Азии: они вполне удовлетворяли водителей-дальнобойщиков, останавливавшихся на ночь, но ничем не могли привлечь бизнесмена, ищущего «место для проведения конференции». В десять часов в Миллингтоне ложились спать, и единственные огни можно было увидеть в десяти милях ниже, в долине, где крикливой, декадентствующей метрополией сверкал городок Монтвейл. Самым крупным предприятием была бывшая бумажная фабрика, теперь выпускавшая изразцовую плитку и производившая побочно необработанное минеральное сырье, попутный продукт добычи глины: пара десятков рабочих собирали в мешки калийную селитру. Другой завод, поменьше, расположенный чуть дальше, занимался изготовлением декоративных изделий из кожи. В столовой в центре города, на пересечении Главной улицы и Пембертон-стрит, весь день подавались только яичница, домашняя выпечка и кофе, а те, кто заказывал все три блюда, получали бесплатно томатный или апельсиновый сок, правда, в емкости размером чуть больше стопки. При автозаправке имелась также «продуктовая лавка», где на полках лежали упакованные в целлофановые пакеты крекеры и печенье, которые можно найти во всех придорожных магазинчиках Соединенных Штатов. Горчица в местном бакалейном магазине была только двух сортов: французская желтая и гульденская коричневая; ничего крупнозернистого и ароматизированного полынью не обременяло эмалированные полки, отведенные под приправы. Во всем городе нельзя было найти moutarde au poivre vert[57]. Совсем не то место, что было нужно Джэнсону.

Однако, если сведения полувековой давности верны, где-то здесь в горах прячется обширное поместье, прячется в прямом и в переносном смысле. Ибо имя владельца скрыто за семью печатями. Можно ли надеяться, что «Петер Новак» — мираж, называющий себя так, — находится где-то неподалеку? От этой мысли Джэнсона продрал мороз по коже.

Около полудня Джэнсон вошел в кафе на углу Стейт и Пембертон и завязал разговор с хозяином. Покатый лоб, близко поставленные глаза и выпирающая квадратная челюсть придавали хозяину сходство с обезьяной, но, заговорив, он показал себя на удивление образованным.

— Значит, вы подумываете о том, чтобы перебраться в наши края? — Хозяин снова наполнил чашку Джэнсона кофе из бронзовой турки. — Позвольте высказать предположение. Вы заработали много денег в большом городе и теперь ищете тишины и спокойствия в провинции, не так ли?

— Ну, примерно так, — подтвердил Джэнсон.

На стене за стойкой была прибита гвоздями табличка, белые буквы с завитушками на черном фоне: "Кафе Кенни— здесь правят качество товара и качество обслуживания".

— Вы точно не хотите поселиться поближе к удобствам, к которым привыкли? На Пембертон-стрит есть одна дамочка, занимающаяся недвижимостью, но я не уверен, что вы найдете здесь поблизости именно то, что ищете.

— Я рассчитываю сам построить то, что мне нужно, — заметил Джэнсон.

Простояв слишком долго на плите, кофе горчил. Джэнсон рассеянно взглянул на покрытую пластиком стойку. В середине, где было самое оживленное движение тарелок и столовых приборов, узор, представляющий собой мешковину редкого переплетения, протерся до белого основания.

— Это было бы здорово. Если, конечно, вы сможете позволить себе что-нибудь действительно стоящее.

Исходящий от хозяина аромат дешевого лосьона после бритья смешивался с сильным запахом сала и масла.

— В противном случае не было бы смысла хлопотать.

— Да, в противном случае не было бы никакого смысла, — согласился хозяин. — Знаете, мой сын — ему вдруг пришла в голову бредовая мысль, как разбогатеть. Что-то связанное с Интернетом. Какая-то чушь насчет торговли через Сеть. Несколько месяцев он только и говорил что о «модели бизнеса», «добавочной стоимости», «электронной торговле без трения» и прочей чепухе. По его словам, «для новой экономики больше не существует расстояний», так что теперь нет никакой разницы, где ты находишься: в Миллингтоне, на Роаноке или в Далласе. Там живут его одноклассники. Одним словом, к декабрю все их сбережения растаяли, и в январе он уже чистил снег на тротуарах. Моя жена считает, все обошлось хорошо. Говорит, радуйся, что сын не увлекся наркотиками. Я не стал ее огорчать, что совсем в этом не уверен. Наркотики — это не только то, что курят, нюхают или колют. Деньги, точнее страсть к ним, также могут быть наркотиками.

— Заработать деньги непросто, но потратить их с умом тоже нелегко, — заметил Джэнсон. — В ваших краях можно построить дом?

— Говорят, дом можно построить и на Луне.

— А как с транспортом?

— Ну, вы-то ведь сюда добрались, не так ли?

— Кажется, добрался.

— Конечно, дороги у нас неважные.

Взгляд хозяина кафе устремился на происходящее на улице. Молодая блондинка мыла крыльцо перед магазином хозяйственных товаров; когда она наклонялась, шорты у нее задирались, обнажая бедра. Несомненно, для хозяина это было главным событием дня.

— Аэропорт? — продолжал Джэнсон.

— Ближайший настоящий аэропорт, наверное, на острове Роанок.

Джэнсон пригубил кофе, облепивший его язык словно масло. — Что значит «настоящий»? Здесь есть еще какой-то?

— Нет. Ну, точнее, был, еще в сороковых-пятидесятых. Небольшой аэродром, построенный ВВС. Милях в трех вверх по шоссе на Клангертон, затем налево. Мысль была хорошая: обучить летчиков пилотировать самолеты в горах, чтобы затем бомбить нефтяные месторождения в Румынии. Вот они и совершали здесь тренировочные полеты. Потом аэродромом пользовался один из наших лесопромышленников, но эта отрасль сейчас совсем зачахла. В любом случае, не думаю, что там сейчас осталось что-либо, кроме узкой взлетно-посадочной полосы. Кстати, если есть возможность, кирпич не возят на самолетах — для этой цели есть грузовики.

— Так что сейчас с этим аэродромом? Он больше никогда не используется?

— Никогда? Я предпочитаю не использовать такие слова. Его взгляд не отрывался от блондинки, моющей крыльцо магазина напротив.

— А почему я об этом спрашиваю — один мой коллега живет здесь неподалеку, так он упоминал о каком-то аэродроме.

Хозяину вдруг стало неуютно. Джэнсон подтолкнул ему свою пустую чашку, ожидая, что он наполнит ее вновь, но хозяин его умышленно не замечал.

— В таком случае, вам будет лучше спросить у своего коллеги, не так ли? — наконец проронил хозяин, снова устремляя взгляд к недостижимому раю за окном.

— Похоже, — сказал Джэнсон, засовывая несколько банкнот под блюдце, — что вы с сыном оба стремитесь добраться до самой сути.

Бакалейная лавка размещалась напротив. Зайдя в нее, Джэнсон представился хозяину, невзрачному мужчине с бесцветными волосами. Он сказал ему то же самое, что говорил хозяину кафе. Судя по всему, хозяин бакалейной лавки так обрадовался этой перспективе, что прямо-таки рассыпался в похвалах своему городу.

— Это замечательная мысль, уверяю вас, — с воодушевлением заговорил он. — Наши горы... я хочу сказать, здесь очень красиво. А если проехать еще несколько миль, там совершенно нетронутая дикая природа. Так что вот вам и охота, и рыбалка, и...

Хозяин умолк, затрудняясь подобрать третье подходящее развлечение. Он не знал, заинтересует ли этого человека кегельбан или видеопрокат, открывшийся радом с банкоматом. Впрочем, в больших городах все это есть.

— Ну а что насчет повседневной жизни? — спросил Джэнсон.

— О, у нас есть видеопрокат, — радостно заверил его хозяин. — Прачечная-автомат. Вот этот магазин. Если надо, я принимаю специальные заказы. Для постоянных клиентов.

— О, вот как?

— Точно. У нас здесь есть разные люди. Вот, например, один чудик — мы его никогда не видели, но он каждые несколько дней присылает сюда человека за покупками. Сверхбогатый — иного и быть не может. Ему принадлежит поместье где-то в горах. Говорят, почти каждый день туда прилетает маленький самолет. Но этот чудак до сих пор покупает бакалею у нас. Вот ведь жизнь, правда? Посылать кого-то за продуктами!

— И вы выполняете для него специальные заказы?

— Ну да, — подтвердил хозяин. — Он требует строжайшей осторожности. Совсем как Говард Хьюз[58], боится, как бы его не отравили. — Он усмехнулся. — Но чего бы он ни попросил — мы достанем, нет проблем. Я делаю заказ, сюда приезжает машина «Сиско», а потом он присылает человека, и его не волнует, сколько это будет стоить.

— Неужели?

— Клянусь! Так что, как я уже говорил, буду рад и от вас принимать специальные заказы. И Майк Наджент из видеопроката тоже будет рад вам услужить. Нет проблем. Вам здесь очень понравится. Других таких мест больше нигде нет. Бывает, правда, молодежь пошаливает, но в основном люди у нас спокойные. Вы не пожалеете, если переедете сюда. Хотите поспорить? Вам больше не захочется никуда отсюда уезжать.

Его окликнула седая женщина, высунувшаяся из двери холодильного отсека.

— Кит! Кит, дорогой! Извинившись, хозяин подошел к ней.

— Эта камбала свежая или мороженая? — спросила его женщина.

— Свежемороженая, — объяснил он.

Пока они спорили о том, как же все-таки считать камбалу, свежей или мороженой, Джэнсон прошелся в конец магазина. Дверь на склад была приоткрыта, и он как бы от нечего делать заглянул туда. На небольшом металлическом столике лежали бледно-голубые бланки компании «Сиско», доставляющей продукты. Быстро пролистав их, Джэнсон нашел тот, на котором стоял штамп «СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЗАКАЗ». В конце длинного перечня продуктов, напечатанного мелким шрифтом, была квитанция бакалейной лавки Миллингтона. Десять пачек гречневой крупы.

Прошло несколько мгновений, прежде чем все встало на свои места. Гречневая крупа — из которой варится гречневая каша. Джэнсон ощутил прилив восторга. Перед глазами пронеслись выдержки из тысяч газетных и журнальных статей. «Каждый день начинается со спартанского завтрака из гречневой каши...» Многозначительная мелочь, встречающаяся вместе с неизменными упоминаниями о «безукоризненном костюме», «аристократической осанке» и «повелительном взгляде»... Расхожие штампы и «выразительные» подробности. Каждый день начинается со спартанского завтрака из гречневой каши...

Значит, это правда. Где-то на горе Смит живет человек, известный всему миру как Петер Новак.

Глава тридцать третья

В самом сердце Манхэттена, в Брайант-Парке, женщина с мешком склонилась над содержимым урны с прилежностью почтового работника, разбирающего почту. Ее одежда, как это бывает только у совершенно опустившихся людей, была рваная, грязная и не по сезону теплая. Она должна была оберегать свою обладательницу от холодных ночей, проведенных на улице, и даже теплые лучи солнца не могли заставить женщину расстаться хотя бы с одним ее слоем, ибо одежда, а также мешок с пустыми бутылками и алюминиевыми банками были всем, что бродяжка могла назвать своим. На запястьях и щиколотках из-под обтрепанной, засаленной джинсовой ткани торчало грязно-серое нижнее белье. На ногах у женщины были кроссовки, не по размеру большие, с лопнувшими резиновыми подошвами и порвавшимися и завязанными узлами шнурками. Низко надвинутую на лоб бейсболку украшала эмблема не баскетбольной команды, а фирмы из Силиконовой долины, имевшей несколько лет назад шумный успех, но давно обанкротившейся. Женщина сжимала свой рваный мешок так, словно в нем лежали сокровища, показывая всем своим видом: «Вот все, что у меня есть на свете. Это мое. Никому не отдам». Время для нее измерялось числом ночей, когда к ней никто не приставал, количеством собранных бутылок и банок и вырученных за них грошей, мелкими подарками судьбы — найденным бутербродом, сохранившим свежесть в пластиковой упаковке и не тронутым грызунами. Руки были в хлопчатобумажных перчатках, в которых когда-то появлялась в свете благородная дама, но с тех пор перчатки покрылись слоем сажи и грязи. Женщина рылась в пластиковых бутылках, рваных пакетах, огрызках яблок, шкурках бананов и скомканных рекламных листовках, и перчатки становились все грязнее и грязнее.

Но глаза Джессики Кинкейд были сосредоточены не на отбросах; они постоянно метались к небольшому зеркальцу, закрепленному на мусорном баке и позволяющему следить за теми, кто входил и выходил из расположенного на противоположной стороне улицы здания нью-йоркского отделения Фонда Свободы. После нескольких дней бесплодного наблюдения Корнелиус Ивз, помощник Джэнсона, позвонил вчера вечером и возбужденно сообщил, что Марта Ланг наконец появилась в Нью-Йорке.

И Джесси знала, что ошибки быть не может. Женщина, в точности соответствующая описанию заместителя директора фонда Марты Ланг, данному Джэнсоном, была в числе тех, кто сегодня утром вошел в здание. «Линкольн» с тонированными стеклами подвез ее к подъезду ровно в восемь часов утра. С тех пор она не показывалась, но Джессика не могла рисковать, покинув свой пост. В таком облачении она почти не привлекала к себе внимания, потому что город уже давно научился не замечать обездоленных в своей гуще. Время от времени Джесси переходила к двум другим мусорным бакам, от которых также было видно здание фонда на Сороковой улице, но всегда возвращалась к тому, который был ближайшим к подъезду. Около полудня два сотрудника Брайант-Парка в ярко-красных куртках попытались было ее прогнать, но сделали они это без воодушевления: крохотное жалованье никак не способствовало тому, чтобы они надрывались в заботах о парке. Затем уличный торговец-сенегалец расположился рядом с ней со своим лотком поддельных часов «Ролекс». Джесси дважды «случайно» задевала за его «витрину», сбрасывая часы на мостовую. После второго раза сенегалец решил перенести свою торговлю в другое место, Правда, предварительно бросив несколько отборных ругательств на своем гортанном наречии.

Было уже почти шесть вечера, когда элегантная светловолосая женщина появилась снова, выйдя из вращающихся дверей. На ее лице застыла маска спокойного безразличия. Женщина опустилась на заднее сиденье лимузина, и длинный «линкольн», урча двигателем, плавно тронулся в сторону пересечения с Пятой авеню. Запомнив номерной знак лимузина, Джесси связалась по рации с Корнелиусом Ивзом, чья машина — желтое такси с табличкой «РАБОТА ОКОНЧЕНА» — стояла перед отелем в конце квартала.

Ивз не был посвящен в подробности дела; он даже не спросил, стоят ли за Джэнсоном официальные структуры. Джессика Кинкейд также не предоставила вразумительных разъяснений. Они с Джэнсоном ведут какую-то личную вендетту? Или выполняют сверхсекретное задание, потребовавшее использовать таланты постороннего? Ивз, вот уже несколько лет как отошедший от оперативной работы и обрадовавшийся возможности чем-то занять свое время, ни о чем не спрашивал. Для него достаточно было личной просьбы Джэнсона — и одного взгляда на лицо молодой женщины: на нем была ясно написана уверенность человека, делающего то, что надо делать.

Прыгнув в такси к Ивзу, Джесси сорвала с головы бейсболку, сбросила лохмотья и переоделась в обычную одежду: наглаженные брюки, хлопчатобумажный джемпер пастельных тонов, мягкие тапочки. Смыв влажными салфетками с лица грим, она принялась отчаянно взбивать волосы, и через несколько минут ее внешность стала презентабельной, то есть не вызывающей подозрений.

Десять минут спустя они знали адрес: дом 1060 по Пятой авеню, красивое жилое здание предвоенного периода, с фасадом из известняка, от городского воздуха ставшего перламутрово-серым. Перед подъездом, не со стороны авеню, а за углом, на Восемьдесят девятой улице, стоял неприметный зеленый тент. Джесси взглянула на часы.

И тотчас же ее лоб покрылся холодной испариной. Часы!Они были у нее на руке, когда она рылась в мусорных баках у Брайант-Парка! Джесси знала, что охранники Фонда Свободы бдительно наблюдают за тем, что происходит вокруг. У нее были дорогие часы «Гамильтон», доставшиеся ей от матери. Могут ли быть такие часы у бродяжки, копающейся в отходах? С нарастающей тревогой Джесси представила, как охранник, вооруженный мощным биноклем, присматривается к предмету, блеснувшему у нее на руке. По крайней мере, сама она обязательно так бы поступила. Значит, надо считать, что охранники также не упустили эту мелочь.

Джесси мысленно прокрутила картину: вот она, вытянув руки, роется в мусоре, словно археолог... Вот ее руки, в перчатках, и длинные обтрепанные рукава нижней рубашки. Да — рукава были слишком длинным: они полностью скрывали часы. Комок в желудке начал рассасываться. Ничего страшного не произошло, можно не беспокоиться? Но Джесси понимала, что именно такие глупые оплошности она и не может себе позволить.

— Корн, медленно заверни за угол, — сказала она. — Медленно.

* * *

Не спеша поднимаясь в коричневом «Таурусе» в гору по извивающемуся шоссе на Клангертон, Джэнсон нашел не отмеченный указателями поворот, о котором говорил хозяин кафе. Проехав мимо, он свернул с дороги и спрятал машину в естественной пещере, образованной растительностью, за густыми кустами и ветками. Он не знал, что его может ждать, но осторожность требовала сделать его появление в этих местах как можно более незаметным.

Джэнсон вошел в лес, утопая ногами в мягком ковре полусгнивших сосновых иголок и веток, и вернулся к узкой дорожке, мимо которой только что проехал. Воздух был наполнен смолистым ароматом хвои, вызывавшим в памяти моющие средства и освежители воздуха, так настойчиво его копирующие. Казалось, человеческая рука не тронула этот лес, сохранив придорожные заросли в первозданном виде. Наверное, именно через такие леса пробирались четыре столетия назад европейские поселенцы, осваивавшие неизведанные места, прокладывающие себе дорогу ножом и кремниевым ружьем, воюющие с туземцами, многократно превосходящими их числом и бесконечно более мудрыми в умении ладить со здешней природой. Вот как рождалось то, чему было суждено стать самой могущественной силой на планете. И сегодня эти места оставались одними из красивейших в стране, и чем реже можно было встретить в них следы тех, кто теперь здесь жил, тем более прекрасными они казались.

И вдруг Джэнсон увидел перед собой аэродром.

Перед ним открылся небольшой расчищенный, участок леса, и очень ухоженный: кусты совсем недавно аккуратно обрезаны, овал травы подстрижен. Взлетно-посадочная полоса была пустынной, если не считать прикрытого брезентом джипа. Как машина попала сюда, оставалось загадкой, ибо Джэнсон не мог обнаружить никакой отходящей от аэродрома дороги, если не считать воздушного пути.

Аэродром был прекрасно замаскирован окружающими его густыми зарослями. С другой стороны, эти же заросли сейчас были на руку Джэнсону, позволяя ему устроить незаметный наблюдательный пункт.

Забравшись на старую сосну, Джэнсон затаился за толстым стволом и ветвями, покрытыми густой хвоей. Оперев бинокль о маленькую ветку, он стал ждать.

Ждать пришлось долго.

Медленно проходил час за часом, а единственными гостями были москиты да случайные сороконожки.

Однако Джэнсон почти не замечал хода времени. Он находился в другом месте: погрузился в отрешенность снайпера. Мозг окунулся в область подсознательных мыслей, при этом один его участок оставался в состоянии предельного обострения чувств.

Джэнсон был убежден, что сегодня самолет прилетит, не только полагаясь на слова хозяина бакалейной лавки, но также потому, что руководство такой сложной структурой не может быть основано исключительно на электронных средствах связи: необходимо также принимать и отправлять пакеты, посылки, людей.Но что, если он ошибся и сейчас только теряет самое драгоценное, что у него есть, — время?

Он не ошибся. Сперва этот звук казался жужжанием насекомого, но затем, по мере того как он стал усиливаться, Джэнсон понял, что это самолет делает круг, заходя на посадку. Каждый нерв, каждый мускул его тела напрягся до предела.

Это оказалась новая «Сессна» 340-й серии, двухмоторный самолет. По той изящной гладкости, с которой летчик посадил самолет на грунтовую полосу, Джэнсон понял, что это профессионал высочайшего класса, а не фермер, опрыскивающий свои поля ядохимикатами. Выйдя из кабины, пилот в белом мундире разложил алюминиевый трап из шести ступенек на шарнирах. Блестящий фюзеляж самолета сверкал на солнце, ослепляя Джэнсона. Он только разглядел, что второй человек, на этот раз в синем мундире, помог пассажиру спуститься на землю и быстро отвел его к джипу. Помощник сбросил брезент с «Рейндж Ровера», похоже, бронированного, если судить по тому, как прогнулась под весом машины подвеска. Открыв заднюю дверь, помощник помог пассажиру сесть в машину, и внедорожник рванул с места.

Проклятье!Джэнсон тщательно всмотрелся в бинокль, пытаясь разобрать, кто этот пассажир, но солнечные блики и тонированные стекла машины не позволяли заглянуть в салон. Отчаяние поднималось у него в душе подобно ртути в нагретом термометре. Кто это? «Петер Новак»? Один из его помощников? Определить это не было никакой возможности.

А затем машина исчезла.

Куда?

Она словно растаяла в воздухе. Спустившись на землю, Джэнсон долго изучал поляну в бинокль пока наконец не понял, что произошло. В заросли под острым углом уходила узкая просека, по ширине едва пропускающая машину. Таким образом, окружающие деревья делали просеку практически невидимой почти со всех сторон. Кто-то мастерски воспользовался особенностями ландшафта, создав на их основе идеальную маскировку.

Двигатели «Сессны» снова взревели, и небольшой самолет, совершив короткий разбег, поднялся в воздух, обдав заросли выхлопами авиационного керосина.

Джэнсон направился к просеке. Она имела в ширину футов восемь и была закрыта сверху нависшими ветвями, встречавшимися друг с другом на высоте шести футов от земли — как раз чтобы под ними мог проехать бронированный «Рейндж Ровер». Укрытая зеленым сводом дорога была недавно вымощена гравием и утрамбована, так что водитель, знакомый с ней, мог развить приличную скорость, но при этом она оставалась совершенно незаметной с воздуха.

Значит, дальше придется идти пешком.

Задача Джэнсона состояла в том, чтобы идти туда, куда ведет дорога, не выходя на нее. Он двигался параллельно просеке, держась от нее в десяти футах, чтобы не вызвать срабатывание устройств наблюдения и сигнализации, которые могли быть установлены на дороге. Он перепрыгивал через острые осколки скал, продирался сквозь густые сплетения ветвей, шел по крутым осыпям. Через двадцать минут мышцы протестующе заныли от усталости, но Джэнсон не замедлял шага.

Каждый раз, когда он хватался за ветви, чтобы удержать равновесие, это становилось болезненным напоминанием о том, что ладони, когда-то жесткие, как обувная кожа, давно потеряли мозоли; слишком много лет он занимался проблемами внутренней безопасности компаний. Сосновая смола клейкой массой облепила его руки, занозы проникали глубоко под кожу. Джэнсон быстро вспотел, и влажный жар чешущейся сыпью облепил торс и затылок. Он не обращал на это внимания, сосредоточившись на каждом следующем шаге. Шаг за шагом, одну ногу перед другой: только так можно было продвигаться вперед. При этом Джэнсон следил за тем, чтобы движения были как можно бесшумнее, по возможности наступал на камни, а не на хрустящий лесной ковер. Разумеется, машины давно и след простыл, и Джэнсон приблизительно представлял, куда приведет узкая просека, и все же он должен был обязательно все увидеть своими глазами. Шаг за шагом, одну ногу перед другой: вскоре его движения стали автоматическими, а мысли сами собой вернулись в прошлое.

* * *

Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Высохший, как скелет, американец покорно склонил голову, сдаваясь в плен своим новым врагам. Судя по всему, известие о бегстве пленного распространилось по округе, и крестьяне знали, кто он такой и куда его надо отвести.

Целых двое суток он с трудом продирался через густые джунгли, напрягаясь каждой клеточкой своего организма, и все ради чего? До цели было так близко и в то же время так далеко. Теперь все начнется сначала, но только будет гораздо хуже: для командира лагеря повстанцев бегство пленного явилось пощечиной. Он голыми руками превратит Джэнсона в кровавое месиво, давая выход своей ярости. Останется ли пленный жить после такой встречи, будет зависеть исключительно от того, насколько бурными окажутся чувства вьетнамского командира. Джэнсон отдался водовороту отчаяния, увлекшему его стремительным течением.

Нет!Только не после того, что он вынес. Только не сейчас, когда Демарест еще жив. Он не допустит, чтобы лейтенант-коммандер торжествовал победу.

Двое вьетконговцев вели Джэнсона под дулами автоматов по размокшей от дождей тропе, один спереди, другой сзади, чтобы исключить любой риск. Крестьяне таращились на него, наверное, поражаясь, как такой измученный, исхудавший человек еще может передвигаться. Джэнсон сам поражался этому. Но он не знал границ своих сил до тех пор, пока не перешагнул через эти границы.

Возможно, он не взбунтовался бы, если бы вьетконговец, шедший за ним, не подтолкнул его в затылок, недовольный медлительностью пленника. Это унижение стало последней каплей, и терпение Джэнсона лопнуло — он сам позволил, чтобы оно лопнуло, отдаваясь своим инстинктам. «Твой мозг не должен обладать независимостью», — твердил во время обучения Демарест, подчеркивая этим то, что надо установить полный контроль над сознанием. И после достаточной тренировки заученные рефлексы становились равными врожденным инстинктам, вплетаясь в саму природу бойца.

Джэнсон обернулся. Ноги скользнули по тропе, словно по льду, и он подался вправо, не выворачивая правого плеча, что могло бы предупредить вьетнамца о том, что должно произойти: о взрывном ударе вытянутой вперед ладонью, распрямленной и напряженной, с подогнутым большим пальцем. Превратившаяся в острое лезвие рука пробила охраннику хрящ трахеи, и его голова дернулась назад. Джэнсон бросил через плечо взгляд на второго вьетнамца, почерпнув силы в выражении страха и изумления, отразившегося у него на лице. Он направил мощный удар ногой назад прямо в промежность врага, выворачивая пятку вверх; охранник как раз в этот момент попытался было броситься на него, и это только увеличило силу удара. Второй вьетнамец перегнулся пополам, и Джэнсон нанес ему в голову второй удар ногой с разворотом. Когда его пятка наткнулась на череп, по всей ноге разнеслась вибрирующая боль, и у него мелькнула мысль, не сломал ли он себе кости. На самом деле Джэнсону уже было не до этого. Выхватив «Калашников» из рук упавшего вьетконговца, он работал им как дубинкой до тех пор, пока распростертый на земле солдат не обмяк.

— Xin loi, — буркнул Джэнсон. «Я сожалею».

Сойдя с дороги, он углубился в джунгли, направляясь на запад. Он будет идти до тех пор, пока не выйдет на берег. На этот раз он не один: с ним был автомат, приклад которого стал липким от человеческой крови. Он будет идти вперед, делая шаг за шагом, ставя одну ногу впереди другой, убивая тех, кто попытается его остановить. Враги не дождутся от него пощады, их ждет только смерть.

И он не будет об этом сожалеть.

* * *

Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Прошел еще час, прежде чем Джэнсон взобрался на последний каменный утес и увидел поместье на горе Смит. Да, он ожидал увидеть нечто подобное, и все же от открывшегося перед ним вида у него захватило дух.

Это было плато, около тысячи акров лугов, заросших знаменитым кентуккийским мятликом, изумрудно-зеленых, словно площадка для игры в гольф. Джэнсон снова достал бинокль. Местность чуть понижалась от того места, где он стоял, и простиралась до каменистых гребней, уходивших к самой вершине горы.

Джэнсон увидел перед собой то, что когда-то увидел Морис Хемпель, и понял, чем так привлекли эти места богатого затворника.

Спрятанный от людских глаз, практически неприступный, стоял сверкающий на солнце особняк, быть может, уступающий размерами дворцу Билтмор, но от этого не менее прекрасный. Однако самое большое впечатление произвели на Джэнсона системы сигнализации, охраняющие владения. Как будто природных преград было недостаточно, особняк был окружен со всех сторон современнейшими защитными устройствами, призванными остановить самого настойчивого незваного гостя.

Прямо перед Джэнсоном возвышалась ограда из металлической сетки высотой девять футов, и не обычная. Само существование подобного забора должно было остановить случайно забредших сюда туристов. Однако Джэнсон разглядел хитрую систему датчиков, реагирующих на давление, вмонтированных в сетку: это станет преградой на пути даже весьма искусного взломщика. Проходящие через ячейки сетки натянутые провода были на каждом столбе подключены к коробочкам. Система выполняла сразу две функции: провода, реагирующие на обрыв, также были подключены к детекторам, обнаруживающим вибрацию. Джэнсон похолодел: забор, оборудованный только вибродетекторами, можно преодолеть, запасшись кусачками и вооружившись терпением. Но натянутые провода делали подобный подход невозможным.

За сетчатой оградой Джэнсон увидел следующую преграду. На первый взгляд казалось, что это лишь стоящие на довольно большом расстоянии друг от друга столбы высотой четыре фута, между которыми ничего нет. Однако при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что это такое на самом деле. Каждый столб посылал и принимал сигналы на сверхультракоротких волнах. Имея дело с более простыми системами, можно было бы прикрепить высокий шест к столбу и просто взобраться по нему наверх, не пересекая невидимые лучи. К несчастью, в данном случае столбы были расположены в шахматном порядке, защищая друг друга. Было просто физически невозможно преодолеть этот рубеж, избежав невидимых лучей.

Ну а заросшая невысокой травой полоса за столбами? Сначала Джэнсон не обнаружил на ней ничего необычного, однако, внимательно изучая местность, он вдруг со щемящим сердцем увидел у мощеной дорожки небольшой ящик с эмблемой компании «Три-стар Секьюритиз». Значит, под травой скрыто самое непреодолимое препятствие: установленные под землей сенсоры, реагирующие на нажатие. Их нельзя обойти, к ним нельзя подобраться. Даже если ему каким-то образом удастся преодолеть два первых рубежа защиты, сенсоры, реагирующие на нажатие, преградят ему путь.

Проникнуть в особняк незамеченным невозможно. Это подсказывал Джэнсону здравый смысл. Убрав бинокль, он опустился на каменистый склон и задумался. Его захлестнула волна разочарования и отчаяния. Он почти добрался до цели, и в то же время до нее так далеко.

* * *

К тому времени как Джэнсон вернулся к коричневому «Таурусу», уже начало темнеть. Кое-как очистив одежду от листьев и камешков, он сел в машину и поехал назад к Миллингтону, а затем дальше по шоссе номер 58, постоянно с тревогой посматривая в зеркало заднего вида.

Времени у него было совсем мало, а ему требовалось сделать несколько остановок и кое-что купить. На придорожном блошином рынке Джэнсон приобрел старый электрический миксер, хотя на самом деле ему был нужен только электродвигатель. В небольшом радиомагазинчике он обзавелся дешевым сотовым телефоном и несколькими примитивными приставками кустарного производства к нему. В бакалейной лавке Миллингтона Джэнсон купил большую круглую банку датского печенья, хотя в действительности его интересовала только сама стальная банка. Затем в хозяйственном магазине на Главной улице он приобрел клей, коробку угля для рисования, моток изоленты, ножницы по металлу, компрессор с распылителем и длинный шест для раздвижки штор.

— Вы мастер на все руки, да? — поинтересовалась блондинка в шортах, упаковывая покупки. — Люблю таких.

Она одарила его обворожительной улыбкой. Джэнсон решил, что хозяин кафе напротив, увидев это, умер от зависти.

Последняя цель его поездки находилась уже за городом, на шоссе. Джэнсон подъехал к магазину подержанных машин Сипперли перед самым закрытием. По лицу торговца автомобилями он сразу же понял, что тот не слишком рад его видеть. Здоровенная псина навострила было уши, но, увидев, кто пришел, снова переключила все свое внимание на мокрую от слюней тряпичную куклу.

Сделав глубокую затяжку, Сипперли шагнул навстречу Джэнсону.

— Вы знаете, что здесь все сделки не имеют обратного хода? — с опаской спросил он.

Раскрыв бумажник, Джэнсон достал пятидолларовую бумажку.

— За собаку, — сказал он.

— Не понял?

— Вы сказали, за пятерку я смогу забрать собаку, — пояснил Джэнсон. — Вот пять долларов.

Увидев, что он говорит серьезно, Сипперли хрипло рассмеялся. Его одутловатое лицо исказила алчная усмешка.

— Ну, шутки в сторону, на самом деле я очень привязан к этой собаке, — опомнившись, начал он. — Таких, как Батч, надо еще поискать. Замечательная сторожевая собака...

Джэнсон посмотрел на огромное животное: спутанная черно-бурая шерсть, покрытая грязью, короткая тупая морда, кривые нижние резцы, по-бульдожьи торчащие над губой, когда Батч закрывал рот. Красивым это существо никак не назовешь.

— Но только она не лает, — заметил Джэнсон.

— Ну, по этой части он действительно несколько прижимист. Но в остальном пес замечательный. Даже не знаю, смогу ли я с ним расстаться. Я человек очень сентиментальный...

— Пятьдесят.

— Сто.

— Семьдесят пять.

— Продано, — пьяно ухмыльнулся Джед Сипперли. — Без обратного хода. Хорошенько это запомните. Без обратного хода. И захватите эту грязную обжеванную куклу. Только так вы сможете заманить Батча в машину.

Огромная собака, обнюхав Джэнсона, быстро потеряла к нему интерес. И действительно, она забралась в «Таурус» только после того, как Джэнсон кинул куклу на заднее сиденье. Лохматому чудовищу там было очень тесно, но оно не жаловалось.

— Премного вам благодарен, — сказал Джэнсон. — Да, кстати, вы мне не подскажете, где можно найти антирадар?

— А разве вы не знаете, что в штате Вирджиния эти устройства объявлены вне закона? — с напускной суровостью произнес Сипперли.

Джэнсон изобразил смущение.

— Но если вас действительно интересует, где раздобыть такую крошку за приличные деньги, могу сказать только то, что вы обратились по нужному адресу.

Лицо Сипперли растянулось в улыбке человека, которому целый день несказанно везет.

К тому времени как Джэнсон вернулся в мотель, уже наступили сумерки; когда же он, закончив собирать свои приспособления, уложил их в рюкзак, стало совсем темно. Им с собакой пришлось тронуться в путь при свете луны. На этот раз благодаря внутреннему напряжению подъем в гору показался Джэнсону гораздо короче, несмотря на тяжелый рюкзак.

Приблизившись к последнему гребню, Джэнсон снял с собаки ошейник и с любовью почесал ее за ушами. Затем, набрав пригоршню земли, он вымазал ей морду и шерсть, и без того уже грязную. Результат получился поразительный; собака приобрела зловещий вид, став чем-то похожей на одичавших пастушьих собак, бродящих в горах. Затем, взяв куклу, Джэнсон перебросил ее через ограду из сетки. Собака бросилась за своей любимой игрушкой, а Джэнсон, укрывшись в густых зарослях, стал наблюдать, что будет дальше.

Огромная псина со всего разбега наскочила на сетку, отлетела назад и снова бросилась вперед, колотясь о вибродатчики. Приборы были настроены на определенный порог чувствительности, препятствующий ложному срабатыванию от порыва ветра или прыгающей белки; но буйство громадной собаки значительно превосходило этот порог. Обе охранные системы издали электронный писк, сигнализируя о присутствии нарушителя, и над секцией сетки зажглись голубые огоньки, указывая место, где он появился.

Послышалось негромкое жужжание механизированного привода видеокамеры, установленной на высоком шесте за оградой; она повернулась объективом в сторону нарушителя. Замигав, ожили установленные за камерой прожектора, направляя ослепительно яркий галогеновый луч на ту секцию, о которую неистово колотился Батч. Даже укрывшись за деревьями, Джэнсон вынужден был зажмуриться. Казалось, в ночи вспыхнуло сразу несколько маленьких солнц. Время от первого сигнала тревоги до срабатывания видеокамеры: четыре секунды. Джэнсон не мог не восхититься эффективностью охранной системы.

Тем временем обезумевшая псина продолжала наскакивать на ограду, цепляясь когтями передних лап за ячейки сетки. Батча не интересовало ничего, кроме его куклы. Когда глаза Джэнсона привыкли к яркому свету, он увидел, что объектив выдвигается из камеры. По-видимому, она управлялась дистанционно из караульного помещения; выявив местонахождение нарушителя, операторы увеличили разрешение, добиваясь более четкого изображения.

Им не потребовалось много времени на то, чтобы определить; кто является нарушителем. Галогеновые прожекторы погасли, видеокамера приняла исходное положение, отвернувшись от ограды к дороге, голубые огоньки над секцией тоже погасли.

Джэнсон продолжал слышать пружинистый грохот ячеек, содрогающихся под натиском собаки, снова и снова бросающейся на сетку: Батч не прекращал попыток добраться до куклы. Надеялся ли он спасти свою любимую игрушку? Или, быть может, как-нибудь по-собачьи показывал кукле, как ее любит? Психология животного оставалась для Джэнсона загадкой; главным было то, что его поведение было предсказуемым.

Как и поведение тех, кто управлял охранными системами. Главное достоинство подобной системы, стоящей многие миллионы долларов, заключается в том, что она устраняет необходимость посылать в таких случаях проверяющего. Изучить ситуацию досконально можно со стороны.Теперь, когда собака налетала на сетку, голубые огоньки уже не зажигались. Секция была отключена, что прекратило поступление ложных сигналов тревоги. Джэнсон знал, к каким заключениям пришли охранники. Несомненно, страшная тварь преследует белку или дикобраза. Можно не сомневаться, ее энтузиазм скоро иссякнет.

Батч отступил назад, приготовившись к новому броску на ограду, и Джэнсон, перебросив рюкзак через сетку, сам побежал вперед. Когда до препятствия оставалось несколько ярдов, он подпрыгнулв воздух, как это сделала и собака. Джэнсон налетел на сетку пяткой, стараясь надавить как можно сильнее. Вставив носок другой ноги в ячейку, он вцепился руками в ограду. Быстро перебирая одновременно руками и ногами, Джэнсон поднялся до самого верха сетки, ощетинившейся острыми шипами перекушенной проволоки. Он знал, что для того, чтобы перебраться на противоположную сторону, ему нужно перескочить через сетку, до самого конца удерживая центр тяжести надверхним краем. Для этого он вообразил, что ограда на целый фут выше, чем была на самом деле, и постарался перепрыгнуть через эту воображаемую линию. Вцепившись руками в квадратную ячейку, Джэнсон вскинул ноги вверх, перебрасывая тело через сетку. Перевернувшись в воздухе, он упал на землю.

Приземлившись, он ощутил под собой что-то мягкое. Тряпичная кукла. Джэнсон перекинул ее через ограду; нежно подхватив куклу зубами, собака удалилась в заросли.

Через несколько мгновений снова послышалось жужжание видеокамеры, и опять вспыхнули яркие галогеновые прожекторы.

Неужели камера направлена на него? Он непроизвольно задел какую-то другую сигнализацию?

Джэнсон знал, что датчики, реагирующие на нажатие, можно устанавливать не ближе пятнадцати футов от ограды из сетки; простое колебание такой массы железа под действием ветра создаст слишком большое возмущение электромагнитного поля.

С бешено колотящимся сердцем он распластался на земле. В темноте его защищала от посторонних взглядов черная одежда. Однако в ярком свете прожекторов темный силуэт может быть виден на фоне светлого щебня и зеленой травы. Но как только глаза Джэнсона стали привыкать к ослепительному сиянию, он понял, что прожектора направлены не на него. Из игры теней следовало, что видеокамера снова исследует секцию забора, через которую он только что перескочил. Охранники проверяли целостность ограждения перед тем, как опять включить сигнализацию. Через четыре секунды режущий глаза свет погас, и вернулась темнота, а вместе с ней и ощущение облегчения. Тускло мигающие голубые светодиоды показывали, что вибродатчики включены.

Джэнсон направился к столбам. Еще раз взглянув на то, как столбы расставлены, он пришел в уныние. Ему был знаком этот принцип, самая совершенная система сверхультракоротковолновой (СУКВ) сигнализации. На каждом прочном столбе под алюминиевым колпаком были установлены диэлектрические передатчик и приемник; сигнал частотой 15 гигаГц был настроен на один из возможных вариантов анализа. Система изучала сигнатуры любых помех на пути распространения сигнала — размеры, плотность, скорость перемещения — и передавала данные в центральный управляющий модуль.

Джэнсон уже успел заметить, что бистатические сенсоры установлены таким образом, чтобы электромагнитные лучи перекрывали друг друга. Для того, чтобы перебраться через невидимый барьер, нельзя воспользоваться столбом: обходя одно защитное поле, нарушитель оказывался в самом центре второго.

Джэнсон оглянулся на ограду из сетки. Если он случайно заденет СУКВ-барьер — а вероятность этого была велика, — ему придется перелезать обратно через сетку, до того как появятся охранники и начнется стрельба. И он будет вынужден перемещаться в свете счетверенного галогенового прожектора, устройства, предназначенного не только для того, чтобы выявлять нарушителя, но своим сиянием также его ослеплять и лишать возможности двигаться. Если отступление будет неизбежно, он отступит: но только это будет ненамного менее рискованно, чем продвижение вперед.

Расстегнув рюкзак, Джэнсон достал прибор обнаружения полицейских радаров — «Фантом-2», высококачественное устройство, предназначенное для тех, кто любит быструю езду и не любит платить штрафы за превышение скорости. Главное его преимущество заключалось в том, что это был одновременно детектор и постановщик помех, делающий транспортное средство «невидимым» для радаров дорожных полицейских. Устройство обнаруживало сигнал радара и отражало его обратно. Джэнсон заранее снял с «Фантома» пластмассовый кожух, укоротил петлю антенны и установил дополнительный конденсатор, сместив частоту работы устройства в СУКВ-диапазон. Теперь он изолентой закрепил «Фантом» на конце стальной телескопической штанги. Если все произойдет так, как он рассчитывал, ему удастся воспользоваться слабым местом конструктивного решения системы электромагнитной сигнализации, присущим всем наружным охранным системам: довольно большим допуском, рассчитанным на диких зверей и погодные явления. Охранная система бесполезна, если она постоянно подает ложные сигналы тревоги. В наружных системах электромагнитной сигнализации используется обработка данных в реальном времени, призванная отличить нарушителя-человека от тысячи других причин возникновения аномалий в сигналах — гонимой ветром ветки, бегущего зверька.

И все же Джэнсон шел на очень большой риск. При других, не столь жестких обстоятельствах он обязательно испытал бы предварительно свое устройство, перед тем как вверять ему свою жизнь.

Джэнсон еще раз внимательно изучил принцип расстановки столбов с детекторами. Бистатические сенсоры можно устанавливать на удалении до семисот футов друг от друга. В данном случае расстояние между столбами не превышало ста футов — тот, кто платил за систему, не жалел денег, не собираясь экономить на собственной безопасности. Однако как раз это обстоятельство играло на руку Джэнсону. Чем дальше отстоят друг от друга датчики, тем больше рассеивание лучей. На расстоянии двухсот пятидесяти ярдов в средней точке между сенсорами луч имеет в сечении вид эллипса с осью до сорока футов. На тридцати ярдах луч сфокусирован гораздо лучше и имеет толщину не больше семи футов. Именно на это и рассчитывал Джэнсон.

Как он и ожидал, датчики со столбов внутреннего периметра взаимодействовали с теми, что были установлены на ближайших к нему столбах, и наоборот. Соответственно, в точке пересечения Двух лучей область рассеивания была минимальной. Один столб стоял в трех футах левее и в двух футах дальше другого; через тридцать ярдов в обе стороны рисунок повторялся. Джэнсон мысленно нарисовал линию, соединяющую пару соседних столбов, затем другую, соединяющую следующую пару. Посередине между этими параллельными линиями будет точка, где зона перекрытия имеет минимум. Джэнсон подошел к этой точке, точнее, к тому месту, где, по его предположению, она должна была находиться. Взяв телескопический шест, он поднес «Фантом» к зоне минимума, Система наблюдения тотчас же определила появление постороннего объекта — и сразу же установила, что характер изменения поля не соответствует нарушителю-человеку. Сигнал тревоги поднят не будет — до тех пор, пока сам Джэнсон не попытается пересечь электромагнитное поле. И это станет моментом истины.

Насколько исказит антирадар сигналы, принимаемые датчиками? Сможет ли он помешать им обнаружить того самого нарушителя-человека, которым будет Пол Джэнсон?

Он даже не мог быть уверен в том, что «Фантом-2» действительно работает. В целях предосторожности Джэнсон отключил дисплей; теперь больше не замигает красная лампочка, указывающая на то, что устройство отражает принимаемые сигналы. Ему придется полагаться на веру. Удерживая «Фантом» на одном месте, Джэнсон стал продвигаться вперед, перебирая руками вдоль шеста, не меняя его положения. Дойдя до антирадара, он перевернул шест и проделал то же самое в обратном направлении.

И... оказался с противоположной стороны столбов.

Он преодолел эту линию!

Он очутился на безопасном расстоянии за электромагнитным охранным полем. Однако это место никак нельзя было считать безопасным.

Джэнсон направился по пологому склону к особняку, чувствуя, что у него на затылке волосы встают дыбом, ощущая на каком-то подсознательном, животном уровне, что самое трудное ждет его впереди.

Он не отрывал взгляда от тускло освещенного жидкокристаллического дисплея черного вольтметра, который держал перед собой на вытянутых руках. Конечно, это было оборудование не того класса, с которым он привык работать, но в данном случае хватит и такого.

Ничего. Никаких возмущений.

Джэнсон прошел еще десять шагов вперед. Замигали цифры; показания стали увеличиваться. Он сделал еще шаг, и они резко взлетели вверх.

Он приблизился к установленному под слоем земли датчику, реагирующему на нажатие. Хотя вольтметр показывал, что до кабеля еще остается какое-то расстояние, Джэнсон знал, что электромагнитное поле сенсоров системы «Три-стар» создает зону обнаружения шириной шесть футов.

Скорость увеличения показаний вольтметра указывала на то, что поле совсем близко. Упрятанный на девять дюймов под поверхность земли, «фонящий» коаксиальный кабель имел специальные бреши в экранирующем покрытии, через которые электромагнитное поле пробивалось наружу и улавливалось приемным кабелем, проходящим параллельно в той же оплетке. В результате вокруг коаксиального кабеля возникало объемное поле высотой около фута и шириной шесть футов. Однако, подобно другим наружным системам обнаружения, задачей различения одних возмущений от других занимались микропроцессоры. Животное весом двадцать фунтов не приведет к срабатыванию системы; мальчик весом восемьдесят фунтов вызовет сигнал тревоги. Кроме того, регистрировались и обрабатывались скорости объектов-нарушителей. На электромагнитное поле влияло все: снег, град, гонимые ветром опавшие листья, температурные колебания. Но электронный мозг системы отсеивал паразитные шумы.

В отличие от СУКВ-датчиков, эту систему нельзя было обмануть. Спрятанные под землю коаксиальные кабели были недоступны; кроме того, система «Три-стар» имела защиту от несанкционированного доступа: при любом нарушении электрических цепей сразу же возникнет сигнал тревоги. Существовал только один способ преодолеть ее.

Пройти надней.

Взяв телескопический шест, Джэнсон выкрутил сегменты против часовой стрелки, выдвигая их на максимальную длину. Отойдя на несколько шагов назад к столбам со СУКВ-детекторами, он вытянул шест вперед и побежал к зарытому в землю кабелю, мысленно представив невидимую полосу шириной шесть футов физической преградой.

Подняв на бегу шест, Джэнсон воткнул его конец в землю, как раз там, где, по его предположению, проходил кабель. Теперь — еще один шаг и толчок. Вскинув правую ногу вверх и вперед, Джэнсон прыгнул, опираясь руками на шест и выворачивая бедра. Если все пройдет хорошо, у него будет достаточный поступательный момент, и он приземлится на безопасном расстоянии за кабелем. В отличие от спортсменов прыгунов с шестом, его прыжок должен быть в первую очередь направлен не в высоту, а в длину; ему будет достаточно перенести свое тело в нескольких футах над землей. Детекторы обнаружат лишь нажатие тонкого острия шеста — ничего похожего по размерам и характеру возмущения на человеческое существо. Джэнсон взлетел в воздух, не отрывая взгляда от того места на траве, где он надеялся приземлиться, на безопасном удалении от спрятанного коаксиального кабеля, — и вдруг почувствовал, как металлический шест прогибается под его весом.

О господи, только не это!

Когда Джэнсон находился в верхней точке дуги, шест сломался, и он тяжело упал на землю, всего в нескольких футах от того места, где, по его расчетам, проходил кабель.

Слишком близко!

Или нет? Установить точно не было никакой возможности, и чувство неопределенности было мучительнее всего.

Моментально покрывшись холодным потом, Джэнсон перекатился за пределы опасной зоны. Сейчас с мгновения на мгновение он узнает, задел ли за датчики. Вспыхнут прожектора, оживут видеокамеры. А потом, как только объективы сфокусируются на его лице, сюда прибегут вооруженные до зубов охранники. Со всех сторон системы наблюдения и непреодолимая ограда — надежда на бегство равна нулю.

Затаив дыхание, Джэнсон ждал, чувствуя, как с каждой секундой в нем зреет облегчение. Тишина. Всё позади. Он преодолел все три охранные системы.

Поднявшись с земли, Джэнсон направился к стоящему впереди особняку. Вблизи здание поражало своим величием. По обе стороны от основного строения возвышались большие конические башенки; фасад был отделан песчаником из каменоломен Брайар-Хилл. Крыша украшена затейливой колоннадой. В целом особняк являл собой эклектичный образчик архитектурной напыщенности. Однако можно ли считать это хвастовством, если никто не мог его увидеть?

Все окна были темными, если не считать тусклых отблесков обычного ночного освещения. Неужели все обитатели находятся в помещениях, выходящих на другую сторону? Кажется, для того, чтобы ложиться спать, еще слишком рано. Что-то в общей картине смутно встревожило Джэнсона, но он не смог определить, что именно, а времени на то, чтобы изучать дом со всех сторон, у него не было.

Джэнсон крадучись приблизился к узкой двери черного входа, видневшейся в левой части здания.

В каменную стену рядом с дверью из темного дерева, украшенного искусной резьбой, была вмонтирована сенсорная клавиатура, похожая на те, что используются в банкоматах. Если набрать правильную комбинацию цифр, сигнализация будет отключена. Достав из рюкзака распылитель, Джэнсон направил на кнопки струю мельчайшей угольной пыли. В случае удачи станут видны отпечатки пальцев, и по ним будет ясно, какие цифры используются в кодовой комбинации. В зависимости от того, насколько сильными окажутся следы жира, можно будет с достаточной степенью достоверности предположить относительную частоту использования разных кнопок.

Тупик. Никакого рисунка. Как и опасался Джэнсон, система сигнализации использовала генератор случайных чисел: цифры кодовой комбинации высвечивались в произвольном порядке, каждый раз новом.

Джэнсон тряхнул головой. Так близко, и в то же время...Нет, это еще не конец. Разумеется, отключение системы сигнализации очень помогло бы, но он еще не до конца исчерпал запас возможностей. Дверь оснащена сигнализацией. Это факт, и надо его принимать таким, как есть. Но если система не обнаружит, что дверь открылась, сигнализация не сработает. С помощью крохотного фонарика Джэнсон принялся исследовать потемневшую дверь и наконец нашел в верхней части крохотные шурупы: свидетельство того, что здесь установлен контактный прерыватель. Два контакта электромагнитного прерывателя, размещенного в дверной коробке, удерживаются вместе — замыкая цепь — магнитом, закрепленным на двери. До тех пор, пока дверь закрыта, магнит удерживает подпружиненный контакт нажатым, и электрическая цепь остается замкнутой. Достав из рюкзака мощный магнит, Джэнсон с помощью быстросохнущего цианоакрилового клея закрепил его над дверной коробкой.

Теперь он занялся замком. Опять плохие новости: замочная скважина отсутствует. Дверь отпиралась с помощью магнитной карты. А нельзя ли просто выломать ее? Нет: нужно предположить, что изнутри деревянная дверь укреплена прочной стальной решеткой и многочисленными запорами, входящими в дверной косяк. Для того чтобы открыть эту дверь, надо ее хорошенько попросить.Выломать ее можно, только снеся при этом полдома.

К такому варианту Джэнсон был готов, но опять же грубые приспособления, уступающие тому снаряжению, с которым он привык иметь дело, смастеренные наспех из подручных материалов, существенно уменьшали надежды на успех. Определенно, его магнитную отмычку, скрепленную изолентой и эпоксидным клеем, никак нельзя было назвать впечатляющим инструментом. Вынув из электродвигателя ротор, Джэнсон заменил его стальным прутом. К другому концу прута он прикрепил узкий железный прямоугольник, вырезанный ножницами по металлу из консервной банки из-под печенья. Электроника — генератор случайного шума — представляла собой простую цепь на транзисторах, выпаянных из сотового телефона. Если подключить к цепи батарейку АА, возникнет быстро меняющееся магнитное поле: оно должно было воздействовать на датчики до тех пор, пока те не сработают.

Вставив жестяной прямоугольник в щель, Джэнсон стал ждать. Медленно потащились секунды.

Ничего.

Сглотнув подкативший к горлу клубок отчаяния, Джэнсон проверил контакты батарейки и снова вставил отмычку в щель. Опять потянулась череда секунд — и вдруг послышался щелчок замкнувшегося электромагнита замка. Дверь была отперта.

Медленно выдохнув, Джэнсон потянул дверь на себя.

Поскольку в доме кто-то находится, все внутренние системы тревоги с фотоэлектрическими датчиками отключены. Впрочем, если он ошибся, это выяснится очень скоро. Бесшумно закрыв за собой дверь, Джэнсон пошел по тускло освещенному коридору.

Пройдя несколько сотен футов, он увидел полоску света, пробивающуюся в щель под дверью слева.

Внимательно осмотрев дверь, Джэнсон пришел к выводу, что она не оснащена ни замком, ни устройством сигнализации. Что находится за ней? Кабинет? Зал совещаний?

Джэнсон ощутил, как его затылок покрывается холодной испариной. Все первобытные животные инстинкты подавали отчаянные сигналы тревоги.

Что-то здесь не так.

Однако теперь он уже не мог повернуть назад, какой бы риск ни ждал его впереди. Достав из кобуры на поясе пистолет, Джэнсон открыл дверь и шагнул внутрь.

Для глаз, привыкших к полумраку, помещение показалось ослепительно ярко освещенным. Торшеры на полу, лампы на столе, люстра под потолком. Джэнсон непроизвольно прищурился, чувствуя, как его захлестывает страх.

Он обвел взглядом комнату. Он находился в роскошной гостиной, отделанной дамастом, кожей и ценными породами дерева. А за столом в центре сидели восемь человек, мужчин и женщин, и смотрели на него.

Джэнсон ощутил, что у него от лица отхлынула кровь.

Эти люди его ждали.

— Черт возьми, мистер Джэнсон, почему вы заставили нас ждать? — Этот вопрос был задан голосом, привыкшим изображать величественное добродушие. — Вот Коллинз уверял, что вы будете здесь в восемь часов. А сейчас уже почти половина девятого.

Заморгав, Джэнсон еще раз посмотрел на говорившего, однако глаза его не обманули.

Перед ним сидел президент Соединенных Штатов Америки.

Глава тридцать четвертая

Президент Соединенных Штатов. Директор Отдела консульских операций. Ну а остальные?

Джэнсон застыл от потрясения. Он стоял, пригвожденный к месту, а мозг его тем временем лихорадочно работал.

Этого не может быть.

Однако это было.

Мужчины в дорогих костюмах собрались в роскошной гостиной, дожидаясь его, и Джэнсон узнал почти всех. Вот государственный секретарь, круглолицый здоровяк, на этот раз выглядящий далеко не таким бодрым, как обычно. Помощник секретаря государственного казначейства США по международным вопросам, полный невысокий экономист, получивший образование в Принстонском университете. Худощавый председатель национального комитета по разведке. Заместитель директора разведывательного управления министерства обороны, коренастый мужчина с постоянной тенью щетины на лице. Остальные были бесцветными взволнованными техническими работниками; Джэнсону был хорошо знаком такой тип чиновников.

— Присаживайтесь, Пол. — Да, это Дерек Коллинз, в неизменных неказистых черных очках, скрывающих серо-стальные глаза. — Чувствуйте себя как дома. — Криво усмехнувшись, он обвел рукой вокруг. — Если можно считать это домом.

Просторная гостиная была обшита деревом и отделана лепниной в духе Англии XVII столетия; стены из мореного красного дерева тускло сверкали в свете изумительной хрустальной люстры. Паркетный пол выложен затейливым узором из перемежающихся светлых и темных паркетин, дуба и черного дерева.

— Приносим извинения за сознательный обман, Пол, — продолжал Коллинз.

Сознательный обман?

— Курьер был вашим человеком, — рассеянно произнес Джэнсон.

Коллинз кивнул.

— Нам, как и вам, пришла та же самая мысль получить доступ к входящим документам. Как только курьер доложил о том, что вы попытались установить с ним контакт, мы поняли, что перед нами открывается замечательная возможность. Понимаете, на приглашение, отпечатанное золотом, вы бы все равно не откликнулись. Только так я мог заставить вас прийти сюда.

— Заставить меня прийти?— От негодования Джэнсон едва не поперхнулся этими словами.

Коллинз переглянулся с президентом.

— Кроме того, это лучший способ доказать этим достойным людям, что у вас по-прежнему есть все что нужно, — сказал директор Кон-Оп. — Продемонстрировать, что ваше мастерство соответствует сложившейся о вас репутации. И прежде чем вы начнете дуться и обижаться, позвольте вам объяснить, что люди, собравшиеся в этой комнате, это все оставшиеся в живых, посвященные в тайну программы «Мёбиус». Хорошо это или плохо, но отныне вы член этой группы избранных. Из чего следует, что ситуация действительно безвыходная: дяде Сэму нужна ваша помощь.

— Будьте вы прокляты,Коллинз!

Убрав пистолет в кобуру, Джэнсон подбоченился, переполненный яростью.

Президент смущенно кашлянул.

— Мистер Джэнсон, нам действительно без вас не обойтись.

— При всем моем уважении, сэр, — ответил Джэнсон, — с меня достаточно лжи.

— Следите за своими словами, Пол, — вмешался Коллинз.

— Мистер Джэнсон! — Президент посмотрел в глаза Джэнсону своим знаменитым проницательным взглядом, который, судя по обстоятельствам, мог быть и скорбным, и веселым. — Для большинства тех, кто работает в Вашингтоне, ложь является родным языком. Тут я не буду с вами спорить. Ложь есть, и, увы, она будет, потому что этого требуют интересы страны. Но я хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Вы присутствуете на совещании сверхсекретного закрытого федерального правительственного органа. Здесь не ведутся стенограммы, магнитофонные записи — ничего. Это означает, что мы можем говорить начистоту, и именно этим мы сейчас и займемся. Настоящее совещание не имеет никакого официального статуса. Его нет в природе. Меня здесь нет, и вас тоже. Это ложь, но это ложь во благо — она позволит сказать правду. Всю правду. Ибо здесь и сейчас мы собрались для того, чтобы говорить правду — вам и друг другу. Никто не будет пытаться запудрить вам мозги. Но сейчас крайне важно вкратце ввести вас в положение дел, сложившееся с программой «Мёбиус».

— Программа «Мёбиус», — повторил Джэнсон. — Меня уже ввели в курс дела. Величайший филантроп и гуманист во всем мире, одинокий посланник, «миротворец» — в действительности это проклятая выдумка, преподнесенная вам в подарок вашими друзьями из Вашингтона. Этот святой наших дней на самом деле от начала и до конца является... чем? Делом рук команды расчетливых политиков.

— Святой? — остановил его председатель национального комитета по разведке. — Религия здесь никак не затронута. Мы оченьвнимательно следили за этим.

— Хвала Всевышнему, — ледяным голосом откликнулся Джэнсон.

— Боюсь, вам известно далеко не все, — заговорил государственный секретарь. — Если принять в расчет, что это самая опасная тайна в истории нашего государства, станет понятно, почему мы действовали... скажем так, чересчур осторожно.

— Я ознакомлю вас с основными моментами, — сказал президент. Было очевидно, что он возглавляет совещание; человеку, привыкшему повелевать, не нужно делать ничего особенного для того, чтобы подчеркнуть свое положение. — Так вот, все дело в том, что творение рук наших стало... в общем, уже не нашим. Мы потеряли над ним контроль.

— Пол! — вставил Коллинз. — Честное слово, вы бы лучше сели. Разговор будет длинным.

Джэнсон опустился в ближайшее кресло. Напряжение в комнате было буквально осязаемо на ощупь.

Президент Берквист устремил взгляд в окно, откуда открывался вид на сад в дальней части владений. В лунном свете были видны аккуратно подстриженные в итальянском стиле деревья, ровные ряды тиса и прямоугольники кустарника.

— Цитируя одного из моих предшественников, — сказал президент, — мы сотворили бога, хотя небеса нам не принадлежат. — Он посмотрел на Дугласа Олбрайта, сотрудника разведывательного управления министерства обороны. — Дуг, почему бы вам не начать с самого начала?

— Насколько я понимаю, вам уже рассказали о предпосылках возникновения программы. И вы знаете, что трое особенно преданных агентов были обучены играть роль Петера Новака. Избыточность являлась необходимостью.

— Разумеется, разумеется. Вы вложили в программу слишком большие деньги, чтобы можно было рисковать тем, что вашего папашу Уорбака[59] собьет такси, — язвительно заметил Джэнсон. — Кстати, а как насчет его жены?

— Она тоже агент американских спецслужб, — ответил человек из РУМО. — Естественно, ей также пришлось побывать под ножом хирурга, чтобы ее не узнал никто, знавший ее по прошлой жизни.

— Помните Нелл Пирсон? — тихо спросил Коллинз.

Джэнсон застыл как громом пораженный. Неудивительно, что супруга Новака показалась ему чем-то странно знакомой. Его роман с Нелл Пирсон был скоротечным, но памятным. Это произошло через пару лет после того, как Джэнсон поступил в Отдел консульских операций; как и он, его напарница была молода, одинока и полна энергии. Они работали в Белфасте, изображая из себя мужа и жену. Им потребовалось совсем немного времени, чтобы добавить в роль чуточку реальности. Роман получился бурным и стремительным, обусловленный в первую очередь требованиями плоти, а не сердца. Он налетел на них словно лихорадка и оказался столь же мимолетным. И все же какая-то память о Нелл Пирсон, судя по всему, у Джэнсона осталась. Эти длинные изящные пальцы: то, чего нельзя изменить. И взгляд: между ними что-то пролетело, ведь правда? Какая-то дрожь, даже тогда, в Амстердаме?

Джэнсон поежился, представив, как женщину, которую он близко знал, необратимо меняет холодная сталь скальпеля хирурга.

— Но что вы имели в виду, говоря, что потеряли над ним контроль? — спросил он.

Последовало минутное замешательство, и наконец заговорил помощник секретаря государственного казначейства США по международным вопросам.

— Начнем с основной проблемы: как пробить щедрое финансирование программы, необходимое для поддержания иллюзии существования эксцентричного миллиардера-филантропа? Вряд ли вам нужно объяснять, что мы просто не могли отвлекать на программу «Мёбиус» средства из бюджета американских разведслужб, находящиеся под строгим контролем. Конечно, первоначальный капитал мы кое-как достали, но и только. Поэтому для успеха программы нам пришлось задействовать возможности разведки, чтобы создать свой собственныйфонд. Мы воспользовались данными перехвата сообщений...

— Господи Иисусе — вы имеете в виду систему «Эшелон»! — воскликнул Джэнсон.

«Эшелон» представлял собой сложную систему сбора разведывательной информации, основу которой составляла целая флотилия спутников, находящихся на низкой орбите и использовавшихся для перехвата сообщений: каждый международный телефонный разговор, все виды телекоммуникаций, применяющие спутники, — то есть абсолютное большинство, — перехватывались и анализировались орбитальной шпионской флотилией. Затем огромные объемы информации передавались в аналитические центры, подчиненные Агентству национальной безопасности. В целом получалась система, позволяющая прослушивать все международные переговоры. АНБ постоянно отрицало слухи о том, что данные перехватов используются в целях, отличных от обеспечения национальной безопасности — в самом строгом смысле этого выражения. Однако из этого шокирующего признания следовало, что даже самые скептически настроенные шпиономаны не знали и половины всей правды.

Помощник секретаря казначейства угрюмо кивнул.

— "Эшелон" и другие источники позволили нам собирать очень важную, совершенно секретную информацию о предстоящих решениях государственных банков всех стран мира. Собирается ли Бундесбанк девальвировать немецкую марку? Намерена ли Малайзия отпустить ринггит? Приняли ли на Даунинг-стрит, 10[60] решение обесценить фунт стерлингов?

Сколько может стоить подобная информация, полученная даже всего за несколько дней до намеченного события? Мы сумели вооружить творение наших рук этой самой сокровенной информацией, потому что в его распоряжении были наши лучшие специалисты в области разведки. А с тем, что было дальше, уже мог справиться и ребенок. Через этого человека мы делали крупные, но тщательно просчитанные ставки на колебания курсов национальных валют. Двадцать миллионов долларов стремительно превратились в двадцать миллиардов— и это продолжалось все дальше, дальше. Вот так родился легендарный финансист. И никому не надо было знать, что его блестящая интуиция и чутье на самом деле являются результатами...

— Корыстного использования разведывательной программы правительства Соединенных Штатов, — резко закончил за него Джэнсон.

— Совершенно справедливо, — мрачно подтвердил президент Берквист. — Совершенно справедливо. Надеюсь, мне не надо говорить о том, что программа началась задолго до того, как я занял свою должность. Посредством подобных чрезвычайных мер программа «Мёбиус» создала миллиардера, находящегося у всех на виду... но мы не учли человеческий фактор — возможность того, что контроль над таким огромным состоянием и связанная с ним власть окажутся слишком большим искушением по крайней мере для одного из наших агентов.

— Неужели вы так ничему и не научились?! — с жаром воскликнул Джэнсон. — Закон непредвиденных последствий — вы о таком не знаете? Но этот закон определенно к вам неравнодушен. — Он обвел взглядом лица присутствующих. — История американской разведки усеяна грандиозными планами, после которых жить в нашем мире становилось хуже. Вот и сейчас мы говорим о «человеческом факторе», словно для него в свое время не нашлось места на ваших чертовых схемах. — Джэнсон повернулся к Коллинзу. — Я уже спрашивал вас, во время предыдущей нашей встречи, кто мог согласиться на эту роль — полностью расстаться со своей личностью. Что за человек решился на такое?

— Да, — подтвердил Коллинз, — и я тогда ответил: «Тот, у кого не было выбора». Дело в том, что вы знаетеэтого человека. Его зовут Алан Демарест.

Глава тридцать пятая

По жилам Джэнсона разлился леденящий холод, и какое-то время у него перед глазами, закрывая все вокруг, стояло лицо его бывшего командира. Алан Демарест. Джэнсона захлестнула волна тошноты, в голове больно застучала кровь.

Это ложь!

Алан Демарест мертв.Казнен. Лишь сознание свершившегося окончательного возмездия позволяло Джэнсону выносить мучительные воспоминания.

Вернувшись к своим, Джэнсон написал пространный рапорт и приложил все силы к тому, чтобы Демареста отдали под суд. Для этой цели был организован специальный секретный военный трибунал, решение о котором было принято на самом верху: публичный рассказ о преступлениях Демареста повлияет на настроения широкой общественности, но правосудие тем не менее должно свершиться. Данные под присягой подробные показания Джэнсона позволили быстро закрыть дело. Всего после нескольких часов разбирательств Демарест был признан виновным и приговорен к смерти. Человек, которого один контрразведчик назвал «спасителем Кхе-Сань»[61], был расстрелян. На глазах у Джэнсона.

«Меса Гранде». Тюрьма в отрогах гор Сан-Бернардино. Матерчатый круг на сердце — сначала белый, а затем ярко-алый.

Не находя слов, Джэнсон молча смотрел на Коллинза, чувствуя, как бешено стучит кровь у него в висках.

— Человек, у которого не было выбора, — невозмутимо произнес Коллинз. — Это был блестящий, выдающийся человек — его мозг являлся необычайным инструментом. Правда, как вы сами выяснили, у него имелись определенные недостатки. Ну и пусть. Нам был нужен человек, обладающий его возможностями, а абсолютная преданность Демареста нашей стране никогда не вызывала сомнений, несмотря на сомнительность его методов.

— Нет, — едва слышно прошептал Джэнсон. Он медленно покачал головой. — Нет, это невозможно.

Коллинз пожал плечами.

— Холостые патроны, хлопушки. Примитивный трюк. Мы показали вам то, что, как вы полагали, вы должны были увидеть.

Джэнсон попытался было заговорить, но не смог издать ни звука.

— Я сожалею о том, что вам столько лет лгали. Вы были уверены, что Демареста нужно предать суду военного трибунала и расстрелять за совершенные им преступления, — и мы вам это показали.Ваше стремление к справедливости было совершенно понятно — но вы не видели полной картины, той, какой она предстала перед руководителями наших спецслужб. Подобный человеческий материал встречается не так часто, по крайней мере в нашей работе. Поэтому было принято такое решение. В конечном счете это простой вопрос человеческих ресурсов.

— Человеческих ресурсов, — тупо повторил Джэнсон.

— Вам солгали потому, что только так можно было удержать вас.Вы сами представляли собой очень ценный материал. И единственный способ не потерять вас состоял в том, чтобы вселить в вас уверенность: Демарест получил по заслугам. Так было легче и вам, и нам тоже, потому что вы и дальше могли продолжать заниматься тем, для чего вас сотворил Господь. Всем хорошо. Так что Демаресту предложили сделать выбор. Он мог предстать перед трибуналом; учитывая предоставленные вами доказательства, это могло окончиться для него самым суровым наказанием. В качестве альтернативы Демарест должен был, по сути дела, отдать нам свою жизнь. Ему предстояло существовать под постоянным присмотром, считая свою жизнь подарком, который у него могут в любой момент отобрать. Ему предстояло безропотно выполнять все поставленные перед ним задачи, потому что у него не было иного выбора. Все это делало Демареста очень... очень незаменимым человеком.

— Демарест — жив. — Джэнсон с трудом выдавил эти слова. — И вы наняли его для этого дела?

— Так же, как он нанял вас.

— Черт побери, что вы имеете в виду?

— Возможно, «нанял» — слишком мягкое слово, — поправился Коллинз.

— С точки зрения логики такой выбор был безупречен, — вставил представитель РУМО.

— Будьте вы прокляты!-воскликнул Джэнсон.

Теперь все становилось на свои места. Демарест был первым Петером Новаком — primus inter pares[62]. Остальные подбирались уже под его телосложение. Он был первым вследствие своих несомненных дарований: природный дар к языкам, великолепный актер, блестящий оперативный работник. Демарест был лучшим из того, что имелось в распоряжении создателей «Мёбиуса». Но кто-нибудь задумался о том, с каким риском сопряжено поручение такого ответственного дела человеку, полностью лишенному совести — представляющему опасность для общества?

Джэнсон закрыл глаза, захлестнутый нахлынувшими воспоминаниями...

Демарест был не просто жестоким, он обладал непревзойденным талантом к жестокости. К задаче причинения боли он подходил так самозабвенно, как подходит к созданию своих знаменитых блюд шеф-повар четырехзвездочного ресторана. Джэнсон явственно почувствовал запах паленого мяса, увидел высоковольтные провода, искрящиеся и шипящие в гениталиях пленного вьетнамца. Выражение бесконечного ужаса, застывшее в его глазах. И ласковые причитания Демареста, допрашивавшего молодого рыбака. «Смотри мне в глаза, — повторял он как заклинание. — Смотри мне в глаза».

Дыхание пленного вырывалось сдавленным визгом, словно у погибающего животного. Демарест послушал несколько аккордов хорала, затем повернулся ко второму пленному.

— Смотри мне в глаза.

Достав из ножен на поясе небольшой нож, Демарест сделал небольшой разрез на груди вьетнамца. Кожа и ткани сразу же разошлись в стороны, растянутые веревками. Пленный громко закричал.

Он кричал и кричал...

Джэнсон до сих пор слышал его крики. Они звучали у него в голове и сейчас, усиленные тошнотворным сознанием того, что именно этого человека сделали самым могущественным на земле...

Дерек Коллинз обвел взглядом гостиную, словно проверяя настроение собравшихся, и продолжал:

— Позвольте перейти прямо к делу. Демарест получил возможность прибрать к своим рукам средства, собранные нами для программы «Мёбиус». Не вдаваясь в подробности, скажу только, что он изменил все банковские коды доступа — причем обошел систему защиты, специально установленную нами. И, надо сказать, очень надежную, черт побери. Для авторизации перевода крупных сумм со счетов «Мёбиуса» требовалось получить разрешение совершенно секретной криптосистемы. Коды доступа регулярно менялись, причем они распределялись между всеми тремя «Новаками», так что ни один из них не мог в одиночку войти в систему — существовали многократные защитные барьеры. Меры безопасности были непреодолимы, черт побери.

— Однако их преодолели.

— Да. Демарест сумел получить контроль над огромными средствами.

Джэнсон покачал головой, пораженный услышанным.

— Перевод на обычный язык: огромная империя Фонда Свободы, финансовый рычаг воздействия на мир и все прочее перешло в руки одного-единственного человека с опасно нестабильной психикой. Перевод на обычный язык: теперь не вы управляете им — он управляет вами.

Возражений не последовало.

— И Соединенные Штаты не могут вывести этого человека на чистую воду, — добавил государственный секретарь. — Не раскрыв при этом свою истинную роль в этом деле.

— Когда именно вы заподозрили что-то неладное? — спросил Джэнсон.

Два технических специалиста неуютно заерзали в креслах в стиле Людовика XV, угрожая раздавить своими грузными тушами ажурную деревянную мебель.

— Несколько дней назад, — ответил Коллинз. — Как я уже сказал, программа «Мёбиус» имела самоблокируемую систему защиты — по крайней мере, мы надеялись, что она самоблокируемая. Понимаете, над этой проблемой работали лучшие умы — не думайте, что мы что-то упустили. Мы предусмотрели все.Система контроля была очень внушительная. Лишь совсем недавно Демарест получил возможность обойти ее.

— Ну а Анура?

— Это был его мастерский ход, — сказал председатель национального комитета по разведке. — Мы стали жертвами изощренного заговора. Услышав о том, что наш человек попал в плен к кагамским повстанцам, мы впали в панику и сделали именно то, на что и рассчитывал Демарест. Мы доверили ему вторую часть кодов доступа, хранившихся у того человека, которого собирались казнить повстанцы. Нам казалось, что эта временная мера необходима для обеспечения бесперебойной работы фонда. Но мы понятия не имели, что именно Демарест устроилзахват заложников. Как выяснилось, он использовал для этой цели своего помощника по фамилии Бевик, известного Халифу как «Посредник». Все было сделано... как бы это сказать... стерильно чисто.

— Господи!

— Раз уж об этом зашла речь, до недавнего времени мы не догадывались, что Демарест также стоит за смертью третьего агента, случившейся около года назад. Мы считали, что нитки, на которых висят наши марионетки, абсолютно прочны. Теперь мы знаем, что это не так.

— Но только сейчас уже слишком поздно, — добавил Джэнсон.

На лицах присутствующих он прочел признание справедливости этого упрека — а также его неуместность.

— Вопрос стоит так: почему Демарест втянул в это меня?

Первым заговорил Коллинз.

— Неужели вы еще не поняли? Этот человек вас ненавидит, винит в том, что вы прервали его карьеру, лишили свободы, едва не отняли жизнь — выдали его правительству, которому он, по его собственному убеждению, служил с бесконечной преданностью. Демарест не просто хотел расправиться с вами. Он хотел, чтобы вас обвинило, обесчестило, предало, убило ваше собственное правительство. Что посеешь, то и пожнешь — должно быть, Демарест понимает это так.

— Вы ждете от меня признания: «Я же вам говорил»? — сказал президент Берквист. — Вы имеете полное право. Мне показали копии ваших показаний 1973 года против лейтенанта-коммандера Демареста. Но вы должны понять, насколько все сейчас серьезно. Демарест не просто устранил своих двойников, он перешел к следующей, более страшной фазе.

— То есть?

— Марионетка убивает своих кукловодов, — пояснил Дуглас Олбрайт. — Демарест стирает программу. Стирает «Мёбиус».

— Можно поинтересоваться, кто именно причастен к программе?

— Вы видите их перед собой. Всех до одного.

Джэнсон обвел гостиную взглядом.

— Обязательно должен быть человек из АНБ, — возразил он.

— Убит.

— Кто разработал базовую архитектуру системы?

— Один компьютерный вундеркинд из ЦРУ. Убит.

— И... о Господи...

— Да, советник президента по вопросам национальной безопасности, — подтвердил Олбрайт. — О Шарлотте Энсли сообщили сегодня все телеграфные агентства. Про Клейтона Аккерли пока что ничего нет — официально он покончил с собой. Его обнаружили в своей машине, с работающим двигателем. Дверь гаража была закрыта. О, Демарест любит доводить дело до конца. Он составил список, перепроверил его...

— К настоящему моменту большинства тех, кто знал правду о Петере Новаке, уже нет в живых, — хриплым от беспокойства голосом произнес государственный секретарь.

— Убиты все... кроме тех, кто находится в этой комнате, — добавил Коллинз.

Джэнсон медленно кивнул. Надвигался глобальный катаклизм, но над собравшимися нависла более непосредственная угроза. До тех пор, пока Алан Демарест остается у руля империи Новака, всем собравшимся здесь приходится опасаться за собственную жизнь.

— Извините, Пол. Сейчас уже поздно кусать локти, — устало произнес Коллинз.

— Господи, Дерек, — воскликнул Джэнсон, поворачиваясь к помощнику госсекретаря, не скрывая ярости, — вы же знали,что за человек Демарест!

— У нас были все основания полагать, что мы можем его контролировать!

—А теперь у него есть все основания полагать, что он может контролировать вас, — ответил Джэнсон.

— Сейчас уже очевидно, что Демарест вынашивал замысел этого переворота многие годы, — сказал государственный секретарь. — Как показали недавние убийства, Демарест создал личную охрану, завербовал десятки своих бывших сослуживцев в персональную гвардию. Эти оперативники досконально знали все методы работы наших спецслужб. Кроме того, Демарест установил контакты с коррумпированными олигархами из бывших коммунистических государств — те, кто на словах всячески поносят Петера Новака, на самом деле с ним тесно связаны. И они предоставили в его распоряжение своих собственных подручных.

— Вы назвали это «переворотом», — заметил Джэнсон. — Как правило, этот термин используют, когда речь идет о насильственном свержении государственной власти.

— В определенном смысле Фонд Свободы могущественнее многих государств, — ответил государственный секретарь. — И его сила может многократно возрасти.

— Все дело в том, — сказал президент, переходя прямо к сути дела, — что у Демареста есть неопровержимые доказательства всех наших действий. Он может шантажировать нас, заставляя делать то, что ему нужно. Господи, он может требовать от нас все.— Берквист шумно выдохнул. — Если мир узнает, что правительство Соединенных Штатов тайно воздействует на ход глобальных событий — не говоря о том, что система «Эшелон» использовалась для спекуляций иностранными валютами, — это будет сокрушительным ударом. Естественно, конгресс встанет на дыбы, но это еще полбеды. По всем странам «третьего мира» начнутся революции в духе аятоллы Хомейни. Мы растеряем всех своих союзников — мгновенно превратимся в страну-изгоя. Блок НАТО развалится сам собой...

— Прощай, идея Pax Americana[63], — пробормотал Джэнсон.

Президент прав: эта тайна настолько взрывоопасна, что, если она откроется, историю земного шара придется переписывать заново.

Президент заговорил снова:

— Демарест прислал нам требование передать ему контроль над системой «Эшелон». И это только начало. Очень может статься, в следующий раз он захочет узнать ядерные коды.

— И что вы ему ответили, господин президент?

— Естественно, мы ответили отказом. — Он переглянулся с государственным секретарем. — Яответил отказом, черт возьми. Не вняв доводам своих советников. Я несобираюсь войти в историю как человек, передавший Соединенные Штаты Америки в руки маньяка!

— Так что Демарест предъявил нам ультиматум, — сказал Коллинз. — И время пошло.

— Разве вы не можете заставить его уйти?

— О, какая замечательнаямысль, — сухо произнес Коллинз. — Натравить на него группу разъяренных ребят с паяльными лампами и плоскогубцами и показать ему, где раки зимуют. Ну как это нам раньше не приходило в голову? Подождите-ка — приходило. Черт побери,Джэнсон, если мы только сумеем найти сукиного сына, он может считать себя покойником, как бы хорошо он себя ни защитил. Я бы сам с ним расправился. Но вся загвоздка в том, что мы не можем его найти.

— Мы перепробовали все, — подхватил председатель национального комитета по разведке. — Пытались его заманить, завлечь в ловушку, выкурить — все тщетно. Демарест превратился в человека, которого как бы никогда и не было.

— Что совсем неудивительно, — сказал Коллинз. — Демарест мастерски разыгрывал роль плутократа, ведущего замкнутый образ жизни, так что ему проще спрятаться от нас, чем нам его найти. К тому же каждый новичок, которого мы вводим в курс дела, становится потенциальной угрозой шантажа: нам ни в коем случае нельзя увеличивать количество посвященных. Логика действий самоочевидна. Это святая святых, и тут ничего не поделаешь. Вы понимаете? Кроме нас, больше никого нет.

— А теперь и вас, — добавил президент Берквист. — На вас вся надежда.

— Ну а как насчет тех, кто искренне терпеть не может «Петера Новака», легендарного гуманиста? Ведь факт остается фактом: у него есть враги. Нельзя ли каким-либо образом подтолкнуть какую-нибудь группировку экстремистов, какого-либо фанатика...

— Вы предлагаете весьма хитроумный метод, — прервал его Коллинз; — Мне нравится ход ваших мыслей.

— Мы должны быть предельно откровенны — для этого мы здесь и собрались, — остановил директора Кон-Оп президент. — Скажите ему правду.

— А правда такова: мы только что это уже попробовали.

— И?..

— В общем, мы подняли руки, потому что, как я уже ска зал, нам не удается найти Демареста. Мы не можем его найти, и сумасшедший король террора тоже не может. Джэнсон прищурился.

— Халиф!Господи!

— Попали в самую точку, — подтвердил Коллинз.

— Этот человек живет местью, — сказал Джэнсон. — Живет и дышит ею. И то, что такой знаменитый заложник вырвался у него из рук, явилось для него страшным унижением. Халиф потерял лицо перед своими сподвижниками. А для него это запросто может обернуться потерей власти.

— Могу показать вам аналитический отчет в фут толщиной, где делаются такие же выводы, — заметил Коллинз. — И тут мы не разошлись в мнениях.

— Но как вам удалось воздействовать на Халифа? Ведь согласно его кодексу, каждыйгражданин западного мира является прислужником Сатаны.

Заместитель государственного секретаря смущенно кивнул.

— Мы договорились быть предельно откровенными, — напомнил президент. — Не забыли? Ничто из сказанного здесь не выйдет за пределы этой комнаты.

— Хорошо, — подчинился Дерек Коллинз. — Работа была проведена очень тонкая. В высшем руководстве ливийской разведки есть один человек... который время от времени работает на нас. Некий Ибрагим Магхур. Официально это плохой человек. И мы хотим с ним расправиться. Он стоит за взрывом бомбы на дискотеке в Западной Германии, убившей двоих американских военнослужащих. Магхура связывают и с Локерби[64]. В настоящее время он активно помогает исламским террористическим группировкам во всем мире.

— И при этом работает на Америку, — заметил Джэнсон. — Боже! Этот тип должен гордиться собой.

— Как я уже сказал, это очень деликатное дело. С подобным мы столкнулись, когда охотились на Али-Хассана Саламеха.

У Джэнсона пробежали по спине мурашки. Али-Хассан Саламех был крестным отцом кровавой бойни на Мюнхенской олимпиаде 1972 года. При этом именно через него в течение нескольких лет ЦРУ поддерживало отношения с Организацией освобождения Палестины. Это было в то время, когда Соединенные Штаты официально не признавали эту организацию. Однако тайные контакты помогали обеспечивать реальную помощь американским солдатам, расквартированным в Ливане. Своевременная утечка информации о заминированной машине или готовящемся покушении позволяла спасти жизни нескольким американцам. Возможно, цель оправдывала средства, но в действительности это была настоящая сделка с дьяволом. Джэнсон вспомнил строки из Второго послания к Коринфянам: «Какое общение может быть у праведности с беззаконием? И что общего у света с тьмой?»

— Так, значит, этот ливиец — нашливиец направлял Халифа? — спросил Джэнсон, чувствуя боль в сердце. — Какая ирония судьбы, что одного из самых опасных и кровавых террористов на земле обманули трижды.

—Понимаю, что надежды на успех призрачны, но мы хватались за любую соломинку, — сказал Коллинз. — Проклятье, да мы до сих пор готовы пойти на все. Я хочу сказать, если вам придет мысль, как использовать Халифа, — действуйте. Но проблема остается: мы никак не можем выйти на Демареста.

— В то время как он, — вставил системный аналитик с дряблым лицом, — похоже, находит нас без труда.

— Из чего следует, что, кроме как на вас, нам больше надеяться не на кого, — повторил президент Берквист.

— Вы были его лучшим учеником, Пол, — сказал Коллинз. — Взгляните правде в глаза. Вы были бок о бок с ним в нескольких операциях, вам известны его слабые места, странности его характера. Он был вашим первым наставником. И, Джэнсон, разумеется, в оперативной работе вам нет равных.

— Лестью вы ничего не добьетесь, — стиснув зубы, произнес Джэнсон.

— Пол, я говорю искренне. Считайте это признанием вашего профессионального мастерства. Вы лучший из лучших. Никто не сравнится с вами в изобретательности и находчивости.

— Кроме... — начал было высказывать вслух свою тревогу Дуглас Олбрайт, но передумал.

— Да? — настоял Джэнсон.

Взгляд человека из РУМО был безжалостным.

— Кроме Алана Демареста.

Глава тридцать шестая

Красивый негр из Западной Африки, с аккуратно уложенными серебристыми волосами, со сверкающими в лучах заходящего солнца золотыми запонками, задумчиво смотрел из окна своего кабинета на тридцать восьмом этаже, ожидая, когда ему перезвонят. Он занимал пост генерального секретаря Организации Объединенных Наций, занимал его уже шесть лет, а сейчас ему предстояло сделать то, что повергнет в шок всех, кто близко его знает. Однако только так можно было спасти то, служению чему он посвятил свою жизнь.

— Хельга, — сказал Матье Зинсу, — я ожидаю звонка от Петера Новака. Пожалуйста, отвечайте всем остальным, что я занят.

— Хорошо, — ответила секретарша генерального секретаря, прекрасно знающая свое дело датчанка по имени Хельга Лундгрен.

В это время суток Матье Зинсу видел в огромном стекле отражение обстановки своего кабинета. С годами она почти не менялась; было бы кощунством заменить модернистской мебелью то, что было когда-то сделано по заказу специально для здания, возведенного по проекту финского архитектора Эро Сааринена. Для едва уловимого привкуса индивидуальности Зинсу добавил на стены лишь несколько традиционных ковров со своей родины, Бенина. Кроме того, стратегические места занимали подарки различных влиятельных персон; остальное хранилось под рукой, чтобы можно было выставить эти сувениры, когда в гости к генсеку приходили посланцы стран, в свое время их преподнесших. Так, если у Зинсу была встреча с министром финансов Индонезии, на стене появлялась маска с острова Ява, сменив коллекцию статуэток нэцкэ, встречавшую министра иностранных дел Японии. «Дипломатические украшения», как называла подарки Хельга Лундгрен.

Кабинет выходил окнами в противоположную сторону от шума и суеты Манхэттена. Всмотревшись сквозь призрачные отражения на стекле, Матье Зинсу увидел на другом берегу Ист-Ривер унылый индустриальный пейзаж Западного Куинса: похожий на огромный сарай кирпичный завод компании «Шварц» с четырьмя высокими дымовыми трубами, судя по всему, давно не использующимися; развалины какого-то неизвестного склада из желтого кирпича. Облачко тумана на мгновение затянуло мыс Хантерс-Пойнт, ближайшую точку Западного Куинса, где до сих пор сверкала древняя неоновая вывеска «Пепси-колы», заметно обветшавшая, установленная еще в 1936 году на крыше давно закрытого завода по розливу газированной воды, подобно амулету отгоняющая нападение конкурентов и торговцев недвижимостью.

Картину никак нельзя было назвать красивой, но бывали моменты, когда генеральный секретарь Зинсу находил ее как-то по-странному завораживающей. На дубовой подставке на полу стоял старинный бронзовый телескоп, обращенный к окну, но Зинсу редко прибегал к его услугам; для того чтобы увидеть немногое достойное, хватало и невооруженного взгляда. Мертвый лес отживших промышленных забот. Скелеты заводов и фабрик. Археологические останки современности, частично похороненные, частично откопанные. Опускающееся солнце бросило сверкающую золотую дорожку на Ист-Ривер, отразившись от заржавленной кровли заброшенного пакгауза. Навевающие уныние останки минувших индустриальных империй. А что будет с его империей, разместившейся здесь, на берегах Манхэттена? Суждено ли и ей отправиться на свалку истории?

Солнце совсем склонилось к горизонту, окрасив Ист-Ривер в розоватый цвет, когда секретарша наконец известила генерального секретаря, что на связи Петер Новак. Матье Зинсу тотчас же схватил трубку.

— Mon cher Mathieu[65], — произнес в трубку голос.

Он обладал хрустальной прозрачностью звуков, обработанных цифровой линией связи, — несомненно, Петер Новак пользовался высококлассным спутниковым телефоном. Генеральный секретарь настоял на том, чтобы они с Новаком пользовались только закрытой связью, и дополнительные меры безопасности, вероятно, еще больше повышали неестественно бесшумное качество сигналов. После обмена любезностями Матье Зинсу уклончиво намекнул на то, что пришло ему в голову.

Организация Объединенных Наций, сказал выходец из Западной Африки великому гуманисту, представляет собой замечательный лайнер, на котором иссякли запасы топлива, то есть денег. Это была простая констатация факта.

— Во многих смыслах наши ресурсы огромны, — сказал генеральный секретарь. — В нашем распоряжении сотни тысяч солдат, с гордостью носящих голубые каски. У нас есть представительства в столицах всех государств, пользующиеся статусом посольств, в которых работают команды опытных экспертов. Мы имеем доступ ко всему, что происходит в этих государствах. Мы знаем их военные тайны, планы промышленного развития, экономические перспективы. Здравый смысл подсказывает нам искать партнерства с Фондом Свободы — это позволит нам объединить наши ресурсы и возможности.

Такова была преамбула.

— Сотрудники ООН официально работают практически во всех странах мира, — продолжал Зинсу. — Мы видим страдания людей, ставших жертвами алчности и некомпетентности своих правительств. Однако мы не можем влиять на политику. Наши правила и положения, законы и контрольные органы — они обрекают нас на бездействие! Успех руководимого вами Фонда Свободы является для Объединенных Наций зримым укором. К тому же последний финансовый кризис сильно пошатнул наши дела.

— Все это справедливо, — согласился Петер Новак. — Но это уже давно известно.

— Согласен, — подтвердил Зинсу. — Все это уже давно известно. Через десять лет ООН будет такой же нищей, как и ее подопечные. И совершенно неэффективной — не более чем клубом диспутов для ссорящихся туземных царьков и мелких деспотов, полностью игнорируемым всеми развитыми странами мира. ООН превратится в кита, выброшенного на берег истории. Если мы не начнем действовать сейчас, пока еще не слишком поздно. Меня переизбрали на следующий четырехлетний срок, при почти единогласной поддержке Генеральной Ассамблеи. Мое положение позволяет мне принимать определяющие односторонние решения. Я обладаю достаточным влиянием и пользуюсь доверием. И я должендействовать, чтобы спасти нашу организацию.

— Я всегда считал, что вы заслуженно пользуетесь репутацией провидца, — заметил Новак. — Но, должен заметить, не менее известно и ваше искусство говорить уклончиво, топ cher. К сожалению, пока что я не совсем понимаю, что вы хотите предложить.

— Говоря начистоту, для нас единственное спасение заключается в союзе с вами. Можно будет основать какое-нибудь совместное подразделение — управляемое ООН и Фондом Свободы, — посвященное экономическому развитию. Со временем все больше и больше ресурсов Организации Объединенных Наций будет переходить в это отделение. Оно превратится в мощную самостоятельную единицу. А я стану чем-то вроде мостика между двумя империями, моей и вашей. Разумеется, ООН будет продолжать свою деятельность, но Фонд Свободы получит возможность использовать по своему усмотрению внушительные ресурсы Организации Объединенных Наций.

— Матье, вы меня интригуете, — сказал Новак. — Но нам обоим хорошо известны правила неповоротливости бюрократической машины. Вы только что сказали, что завидуете и восхищаетесь чрезвычайной эффективностью Фонда Свободы, и я хочу поблагодарить вас за эти любезные слова. Но это качество имеет простое объяснение: я всегда сохраняю абсолютный контроль над фондом, сверху донизу.

— Это мне хорошо известно, — сказал генеральный секретарь. — И, когда я говорю о «партнерстве», вы должны меня правильно понять. Как вы сами только что заметили, мое положение в Объединенных Нациях нередко требует от меня выражаться уклончиво и двусмысленно. Но в одном никакой двусмысленности не будет. Абсолютный контроль окажется в ваших руках, Петер.

Наступило долгое молчание, и у Зинсу даже мелькнула мысль, не отключился ли телефон Новака. Затем великий филантроп заговорил снова:

— Вы действительно обладаете даром заглядывать в будущее. Всегда приятно встретить еще одного человека, который может похвалиться этим качеством.

— Это очень тяжелая, огромнаяответственность. Готовы ли вы возложить ее на себя?

Не дожидаясь ответа, Зинсу продолжал говорить, страстно, горячо, настойчиво, рассказывая о своих планах.

Но и двадцать минут спустя человек, называвший себя Петером Новаком, продолжал сохранять необъяснимую сдержанность.

— Нам с вами надо так много обсудить, — сказал Зинсу, заканчивая разговор. — Очень многое можно решить только при личной встрече — вы и я, с глазу на глаз. Возможно, я говорю чересчур напыщенно, но я искренне верю, что от нас с вами зависит судьба всего мира.

Наконец в трубке раздался начисто лишенный веселья смешок:

— Похоже, вы предлагаете мне купить у вас Организацию Объединенных Наций.

— Надеюсь, прямо я этоне говорил! — радостно воскликнул Зинсу. — Это сокровище не имеет цены. Но, похоже, мы поняли друг друга.

— Значит, в самом ближайшем будущем мои представители из Фонда Свободы получат ранг послов и дипломатическую неприкосновенность?

— ООН представляет собой корпорацию со ста шестьюдесятью девятью директорами. Расторопностью наше руководство не отличается, — усмехнулся генеральный секретарь. — Но вы правы, устав, проект которого я уже подготовил, определяет это однозначно.

— Ну а как насчет вас, mon cher Матье? Окончится ваш второй срок, и что дальше? — Голос в трубке стал дружелюбным. — Вы столько лет беззаветно служили Объединенным Нациям.

— Вы очень любезны, — сказал генеральный секретарь, понимая, к чему клонит собеседник. — Надеюсь, вам совершенно ясно, что личные интересы отступают на второй план. В первую очередь меня беспокоит будущее ООН. Но буду с вами откровенен. Работу в Организации Объединенных Наций... как бы это сказать... высокооплачиваемой никак не назовешь. Пост, скажем, директора нового отделения Фонда Свободы... разумеется, оклад и все остальное еще предстоит обсудить... был бы идеальным для того, чтобы я продолжал работу во имя мира во всем мире. Простите меня за такую бесцеремонность. Важность моего предложения требует от нас абсолютной откровенности друг с другом.

— Похоже, я начинаю понимать, к чему вы клоните, и ваше предложение мне нравится все больше и больше, — уже совсем доброжелательно произнес тот, кто называл себя Петером Новаком.

— В таком случае, почему бы нам с вами не поужинать вместе. Что-нибудь tres intime[66]. В моей резиденции. Чем раньше, тем лучше. Ради вас я готов оставить все дела.

— Mon cher Матье, — повторил человек на том конце телефонной линии.

Его голос наполнился теплым свечением: ведь только что этому человеку предложили Организацию Объединенных Наций. Это станет последним украшением его могучей империи, и самым достойным.

— Я с вами свяжусь, — резко добавил Петер Новак. И связь оборвалась.

Генеральный секретарь подержал трубку у уха, и лишь потом положил ее на аппарат.

— Alors?[67]

Он повернулся к Полу Джэнсону, сидевшему в углу кабинета.

Оперативный работник с нескрываемым восхищением посмотрел на знаменитого дипломата.

— А дальше нам остается только ждать.

* * *

Клюнет ли Демарест на приманку? Предложение казалось слишком смелым, однако оно было правдоподобно обставлено. Финансовое положение ООН — не из лучших. А Матье Зинсу очень переживал за организацию, которую возглавлял. Кроме того, всем был известен его дар предвидения. За четыре года, проведенные во главе Объединенных Наций, он перекроил организацию решительнее, чем любой из его предшественников. Так уж ли невероятен его следующий шаг?

Идея родилась из случайной фразы, оброненной Энгусом Филдингом. Джэнсон вспомнил состоявшийся вчера разговор с человеком, еще недавно целившимся в него из пистолета. Разумеется, теперь настали такие порядки, не правда ли? Союзники и противники непрерывно переходят из одного лагеря в другой и обратно. Разговор сначала никак не клеился; Филдинг не пропустил появление Новака в новостях Си-эн-эн, и он был ошеломлен, потрясен и оскорблен — для увенчанного лаврами руководителя Тринити-Колледжа эти чувства были совершенно незнакомы. И все же, ни словом не намекнув на взрывоопасную тайну, Джэнсон смог заставить гибкий ум ученого работать над проблемой, как можно встретиться с миллиардером-затворником.

Существовало еще одно обстоятельство, по мнению Джэнсона, придававшее дополнительную правдоподобность сценарию. Вот уже много лет поговаривали о том, что Зинсу запятнал себя нечистоплотными делишками. Еще в молодости, когда он являлся простым сотрудником ЮНЕСКО, выгодный контракт был буквально вырван из рук одной фармакологической корпорации и передан другой. Взбешенный конкурент распространил слухи о том, что Зинсу получил «благодарность» от победителя. Ну как можно проверить, не была ли переведена на какой-нибудь анонимный счет на предъявителя некоторая сумма? На самом деле обвинения были беспочвенными, но в определенных кругах они оказались на удивление живучими. И вот сейчас полузабытый намек на коррумпированность, как это ни странно, делал предложение генерального секретаря еще более заманчивым.

Но окончательную точку поставит одно элементарное качество человеческой психологии: Демарест самзахочет поверить в то, что это правда. Огромное желание неизменно оказывает дополнительный эффект: мы более охотно верим тому, чего нам очень хочется добиться.

Подойдя к столу Зинсу, Джэнсон из громоздкого устройства, подключенного к телефону, достал цифровую кассету с записанным разговором для дальнейшего изучения.

— Вы меня поразили, — просто сказал Джэнсон.

— Я принимаю это как оскорбление, — улыбнулся генеральный секретарь.

— Это намек на то, что я не слишком надеялся на успех? В таком случае, я плохо выразился — и вы должны скорее принять мои слова за признание того, что в этой комнате находится лишь один дипломат.

— Судьбы мира не должны висеть на волоске этикета. По-моему, в данном случае можно обойтись без ненужных церемоний. А если бы что-нибудь пошло не так, как задумано?

— Я был абсолютно уверен в вас, — ответил Джэнсон.

— Это выражение мне не нравится. Моя уверенность в себе высока, и все же она не абсолютна. Таковой должна быть и ваша. Разумеется, так должно быть в принципе.

— Принципы, — произнес Джэнсон, — абстракции.

— Вы хотите сказать, общие слова. — На лице Матье Зинсу мелькнула улыбка. — А сейчас не время для общих слов. Сейчас настала пора учитывать все мельчайшие подробности. И вот одна из них: ваш план основан на том, что вы пытаетесь предсказать поступки человека, чье поведение является непредсказуемым.

— Разумеется, абсолютно достоверных прогнозов дать нельзя. Тут я с вами согласен. Но даже для человека, насмехающегося над правилами, естьопределенные правила, определенные закономерности, которым он подчиняется. Я знаю этого человека.

— До вчерашнего дня я готов был присоединиться к вашим словам. Мы с Петером Новаком встречались несколько раз. Один раз на официальном ужине в Амстердаме. Один раз в Анкаре, по поводу соглашении о прекращении огня на Кипре, заключенного при его непосредственном участии, — чистая формальность. Я только официально поздравил его организацию с успехом и объявил о том, что войска ООН выводятся из зоны конфликта. Конечно, теперь я понимаю, что встречался с призраком. Возможно, каждый раз с новым человеком. Полагаю, программа «Мёбиус» содержит архивы, по которым это можно проверить. Однако, должен признаться, я находил Петера Новака человеком очень волевым, решительным и при этом приятным в обхождении. Перед таким сочетанием трудно устоять.

— То же самое говорят в отношении вас, — осторожно заметил Джэнсон.

Зинсу произнес длинную фразу на гортанном языке фонов, языке своих предков. Его отец был прямым потомком царей Дагомеи, в Средние века могущественной западноафриканской империи.

— Любимое изречение моего прадеда, верховного вождя, которое он частенько повторял своим заискивающим царедворцам. В вольном переводе звучит приблизительно так: «Чем больше вы лижете мою задницу, тем больше мне кажется, что вы собираетесь меня сожрать».

Джэнсон рассмеялся.

— Вы еще мудрее, чем про вас говорят.

Зинсу с деланной строгостью погрозил ему пальцем.

— Меня не покидает одна мысль. Действительно ли Петер Новак поверил мне или же он просто ломал комедию? Разумеется, мной движет оскорбленное чувство собственного достоинства. Меня задевает, что кто-то способен поверить, что я и впрямь могу продать организацию, служению которой посвятил всю свою жизнь. — Зинсу покрутил в руках толстую чернильную ручку с золотым пером. — Но это лишь голос моего самолюбия.

— Люди, не имеющие совести, всегда готовы видеть то же самое и в других. К тому же, если наш план увенчается успехом, вам будет чем гордиться. Это станет величайшим достижением всей вашей карьеры.

Наступило неловкое молчание.

Про Зинсу никак нельзя было сказать, что он привык принимать решения единолично: после долгих лет, проведенных в бюрократическом аппарате ООН, осторожный и взвешенный подход к любым проблемам стал его второй натурой. Самому серьезному испытанию его дарование дипломата подвергалось тогда, когда он улаживал конфликты между отделениями самой ООН — усмирял вражду между управлением миротворческих операций и департаментом гуманитарной помощи, боролся с недовольством простых сотрудников организации и их руководства. Зинсу были знакомы тысячи способов, с помощью которых чиновник мог мешать претворению в жизнь решений, ибо за свою долгую карьеру ему самому иногда приходилось к ним прибегать. Приемы ведения внутренней бюрократической войны были такие же разнообразные и сложные, как и тактика настоящих вооруженных конфликтов. Именно благодаря своему опыту на внутренних полях сражений взлет Зинсу к самой вершине был таким стремительным. Более того, настоящая победа в бюрократической битве может быть одержана только тогда, когда побежденным внушается мысль, что именно они одержали верх.

Зинсу давно пришел к выводу, что генеральный секретарь Организации Объединенных Наций чем-то сродни дирижеру оркестра солистов. Стоящая перед ним задача кажется невозможной, и тем не менее ее необходимо выполнить. Когда Зинсу был в ударе, ему без труда удавалось привести раздираемый противоречиями комитет к согласованной позиции, которую он для себя определял еще до начала заседания. Он искусно скрывал свои предпочтения, внешне поддерживая точку зрения, которую на самом деле считал неприемлемой. Зинсу мастерски разыгрывал напряженность между высшими чиновниками организации, ненавязчиво завлекал людей во временные коалиции, направленные против ненавистных соперников, проводил обсуждение важного вопроса через яростные стычки, подобно тому как опытный игрок на бильярде загоняет шар в лузу по тщательно рассчитанной траектории, определяемой сознательными столкновениями с другими шарами. И в конце заседания, когда комитет после долгих дебатов приходил к тому самому решению, которого хотел от него Зинсу, генеральный секретарь, обреченно вздыхая, великодушно заявлял, что остальным удалось убедить его встать на их точку зрения. Есть игроки бюрократических баталий, которым просто необходимо для удовлетворения самолюбия показать всем, что победу одержали именно они. Но настоящая власть принадлежит тем, кого в первую очередь интересуют победы по существу дела, независимо от того, какое впечатление это производит со стороны. Многие до сих пор принимали мягкие и обходительные манеры Зинсу за чистую монету, не догадываясь о том, что за ними скрывался железный, несгибаемый характер прирожденного лидера. То были проигравшие, мнившие себя победителями. Кое-кто из тех, кто поддерживал Зинсу, поступал так потому, что был убежден, будто генеральный секретарь находится у него в руках. Другие, более прозорливые, поддерживали Зинсу, так как верили, что это самый действенный руководитель ООН за последние десятилетия, — а эти люди понимали, что именно сейчас, как никогда, Объединенным Нациям нужен именно такой руководитель. В результате выигрывал не только Зинсу, но и организация, которой он посвятил свою жизнь.

Но сейчас виртуозный мастер добиваться единодушия вынужден был действовать в одиночку. Доверенная ему тайна была настолько взрывоопасна, что Зинсу не мог в свою очередь поделиться ею ни с кем. Никаких совещаний, консультаций, обсуждений — настоящих или мнимых. Рядом с ним был только этот американец из спецслужб, человек, к которому Зинсу проникся теплом далеко не сразу. Но теперь их объединяла не только общая тайна, но и сознание того, что их замысел, скорее всего, окончится полным провалом. Так называемая «доктрина Зинсу», как ее окрестила пресса, заключалась в том, что предпринимались только начинания, имевшие большую вероятность успеха. Данный случай ни в коей мере не удовлетворял этому требованию.

Однако какая была альтернатива?

Наконец Джэнсон заговорил снова:

— Позвольте рассказать вам о человеке, которого знаю я. Мозг этого человека представляет собой потрясающий инструмент, способный проводить в реальном времени поразительные аналитические исследования. Он может излучать бесконечное обаяние. И быть бесконечно жестоким. Мои бывшие коллеги из спецслужб объяснили бы вам, что подобные люди являются ценнейшим материалом — до тех пор, пока их сдерживают обстоятельства, в которые их поместили.

Ошибка создателей «Мёбиуса» заключалась в том, что они поставили этого человека в условия, не просто позволявшие, а требовавшие от него постоянного применения его природного дарования к свободной импровизации. В условия, когда немыслимые богатства и власть оказались в пределах его достижения. Он игралроль могущественного плутократа. Но только правила игры не позволяли ему быть в действительноститаковым. Поэтому он приложил все силы к тому, чтобы преодолеть систему защиты программы. И в конце концов это ему удалось.

— Этого никто не предвидел.

— Да, этого не предвидели создатели «Мёбиуса». Невероятное техническое мышление в сочетании с беспредельной глупостью во всем, что касается человеческой натуры, — для таких людей это типично. Да, они не смогли предсказать подобное. Но это было предсказуемо.

— Вы бы предвидели возможность такого поворота событий.

— Разумеется. Но не я один. Подозреваю, от вас также не укрылся бы огромный риск, сопряженный с программой.

Подойдя к бескрайнему письменному столу, генеральный секретарь Зинсу сел в кресло.

— Это чудовище, этот человек, угрожающий всем нам, — возможно, вы действительно хорошо его знаете. Но я для вас совершенно неизвестная величина. Простите меня, если я скажу, что ваша уверенность во мне ослабляет мою уверенность в вас.

— Такие слова не идут истинному дипломату, вы не находите? И все же я ценю вашу откровенность. Но, возможно, я все же знаю вас лучше, чем вы полагаете.

— А, эти ваши досье, составленные людьми, убежденными, что человека можно свести до чего-то вроде учебного пособия, — тот же самый образ мыслей породил программу «Мёбиус».

Джэнсон покачал головой.

— Не буду утверждать, что мы с вами знакомы — в обычном смысле этого слова. Но круговорот мировых событий в течение последних двух десятилетий обусловил то, что нам приходилось одновременно патрулировать одни и те же неспокойные воды. Мне хорошо известно, что на самом деле произошло в Сьерра-Леоне, в том памятном декабре, потому что я тогда был там — и имел доступ к сообщениям, передававшимся по каналам ООН. Создалась сложная ситуация. В регионе находятся миротворческие силы, специальный представитель Объединенных Наций координирует их действия. Приходится констатировать, до установления мира еще очень далеко: кровопролитная гражданская война разгорелась не на шутку. Командование миротворцев попросило специального представителя Матье Зинсу передать в Нью-Йорк доклад о положении дел с просьбой разрешить вмешательство в конфликт. Адресатом должен был стать верховный комиссар ООН, которому затем предстояло сделать сообщение членам Совета Безопасности — а те наверняка отказались бы дать санкцию на интервенцию.

Посмотрев на него как-то странно, генеральный секретарь промолчал.

— Вы понимаете, — продолжал Джэнсон, — что в этом случае погибли бы десятки тысяч ни в чем не повинных людей.

Он мог не вдаваться в подробности: был обнаружен склад вооружения и боеприпасов, недавно переправленных одним торговцем оружием из Мали. Командование миротворцев получило надежные разведданные о том, что предводитель повстанческих формирований собирается использовать это оружие, чтобы решить застарелый межплеменной конфликт, — причем начаться это должно было рано утром на следующий день. Повстанцы намеревались с этим оружием вторгнуться в провинцию Байокута, убивая мирных жителей и сжигая деревни. Это можно было предотвратить одним стремительным рейдом, уничтожив склад, при этом потери были бы минимальными. Расчеты военных и соображения нравственности не вызывали сомнений — как не вызывала сомнений неповоротливость бюрократической машины.

— Здесь мы подходим к самому интересному, — сказал Джэнсон. — И что делает Матье Зинсу? Он настоящий чиновник до мозга костей — спросите любого. Образцовый исполнитель. Неукоснительно придерживающийся правил. Но при этом он еще хитрый лис. В течение часа ваше представительство отправило в комитет по поддержанию мира шифрограмму, содержащую сто двадцать три доклада и донесения — полагаю, все пустые бумаги, оказавшиеся у вас под рукой. И в этой шифрограмме под номером девяносто семь было запрятано помеченное припиской «Если не будет получен приказ об отмене» уведомление о предполагаемой военной акции миротворческого контингента с указанием точной даты ее выполнения. После чего вы с чистой совестью сказали генералу войск ООН, размещенных в окрестностях Фритауна, что передали высшему руководству Объединенных Наций о его планах и не встретили возражений. В определенном смысле это была правда. Как правда и то, что до уведомления об операции в канцелярию верховного комиссара добрались только через три дня после того, как эта операция была проведена.

— Не могу понять, к чему вы клоните, — скучающим голосом проговорил Зинсу.

— А дальше все всплыло на поверхность, но в каком виде — впечатляющий успех, проведенный без потерь рейд, позволивший избежать гибели тысяч мирных жителей. Ну ктоотказался бы от лавров? Верховный комиссар с гордостью заявил своим коллегам, что он, разумеется,дал добро на проведение операции, даже намекнул, что это была его идея. И, принимая поздравления, верховный комиссар не мог не проникнуться добрыми чувствами к Матье Зинсу.

Зинсу пристально посмотрел Джэнсону в глаза.

— Генеральный секретарь. ООН ничего не опровергает и ничего не подтверждает. Но, смею утверждать, подобная история не может укрепить веру в предсказуемость человеческих поступков.

— Как раз напротив — я научился узнавать отличительные признаки вашего личного стиля работы. Позднее, в моменты обострения кризисов в Ташкенте, на Мадагаскаре, на Коморских островах, я обращал внимание на ваш необыкновенный дар находить лучший выход из самой сложной ситуации. Я видел то, что не видели другие: вы не столько следовали правилам, сколько думали о том, как заставить правила идти у вас на поводу.

Генеральный секретарь пожал плечами.

— У меня на родине есть одна пословица. В вольном переводе она звучит примерно так: «Когда вдруг замечаешь, что оказался в яме, прекращай копать».

— Я также убедился в вашей поразительной скромности. На вашем личном счету столько заслуг, но вы предпочитаете о них молчать.

— Ваши слова позволяют сделать вывод о том, что за мной было организовано наблюдение — незаконное, вторгающееся в мою личную жизнь, совершенно неуместное.

— Я принимаю это как подтверждение изложенных фактов.

— Вы необычный человек, мистер Джэнсон. Это я вам точно говорю.

— Позвольте задать вам один вопрос: что можно дать человеку, у которого есть все?

— Таких людей нет, — ответил Зинсу.

— Совершенно верно. Демарестом движет жажда власти. А власть — это такая штука, которой никогда не бывает достаточно.

— Отчасти потому, что власть создает почву для своего разрушения, — задумчиво заметил генеральный секретарь. — Это один из уроков так называемого «Американского века». Быть могущественным — значит быть могущественнее остальных. Нельзя недооценивать силу чувства обиды — об этом учит вся мировая история. Самая сильная сторона в слабых — это их ненависть к сильным. — Зинсу откинулся на спинку кресла, впервые за многие годы жалея о том, что бросил курить. — Но я вижу, к чему вы клоните. Вы считаете, что этот человек страдает манией величия. Никак не может насытить свою жажду власти. И именно эту приманку вы положили в капкан — власть.

— Да, — подтвердил Джэнсон.

— Один из моих выдающихся предшественников частенько говорил: «Ничто не опасно так, как хорошая идея, когда это единственное, что у вас есть». Вчера вы весьма красноречиво критиковали основополагающие предпосылки программы «Мёбиус». Смотрите, как бы вам не повторить те же самые ошибки. Вы строите модель этого человека...

— Демареста, — подсказал Джэнсон. — Но давайте будем называть его Петером Новаком. Лучше не выходить из роли, если так можно сказать.

— В любом случае, вы строите модель этого человека и следите за движениями вашего гипотетического создания. Но будет ли реальный человек вести себя так, как ведет себя ваша модель? Те, кого вы презрительно окрестили «программистами», самозабвенно тешат себя подобными предположениями. Ну а вы — чем вы отличаетесь от них? Насколько обоснованна ваша убежденность?

Джэнсон посмотрел в живые карие глаза генерального секретаря, увидел собранное лицо, встречавшее сотни глав государств. Увидел непреклонную силу, но, присмотревшись внимательнее, увидел также еще кое-что: он увидел страх.

И это также объединяло их, поскольку страх являлся простым следствием трезвого взгляда на вещи.

— Я уверен в том, что плохой план лучше отсутствия какого бы то ни было плана, — сказал Джэнсон. — Мы ведем действия на всех возможных фронтах. Может быть, в каком-нибудь месте нам удастся совершить прорыв. Может быть, нигде не удастся. Позвольте процитировать одного из моих наставников: «Благословенны гибкие, ибо их нельзя искривить».

— Мне понравилось, — захлопал в ладоши Зинсу. — Это сказал человек умный.

— Самый умный из всех, кого я только знал, — угрюмо ответил Джэнсон. — Теперь этот человек называет себя Петером Новаком.

Они умолкли. Казалось, кабинет наполнился ледяным холодом.

Наконец генеральный секретарь развернул свое кресло к окну.

— Эту организацию основал мир, уставший воевать.

— На конференции в Думбартон-Оксе, — сказал Джэнсон. — В 1944 году.

Зинсу кивнул.

— Какими бы широкими ни стали полномочия ООН, ее основной задачей всегда оставалась борьба за мир. Вам известно, что по иронии судьбы это самое здание стоит на месте скотобойни? Скот привозили сюда на баржах по Ист-Ривер, а потом забивали, на этом самом месте. И я постоянно напоминаю себе: раньше здесь была бойня. — Он повернулся лицом к американцу. — Мы должны позаботиться о том, чтобы это не повторилось вновь.

* * *

— Смотрите мне в глаза, — вкрадчивым голосом произнес рослый темноволосый мужчина.

Высокие, широкие скулы придавали его лицу что-то азиатское. Человек, называвший себя Петером Новаком, склонился над пожилым ученым, распростертым на столе Джэксона, большой полупрозрачной пластине, поддерживающей его грудь и бедра, но в то же время оставлявшей живот на весу. Это оборудование использовалось для операций на спинном мозге, позволяя обеспечить отток крови от позвоночника и уменьшить кровотечение.

В вене левой руки торчала игла, подсоединенная к капельнице. Стол был отрегулирован так, чтобы голова и плечи пожилого ученого были приподняты, и человек, называвший себя Петером Новаком, мог смотреть ему в лицо.

Где-то рядом негромко звучал хорал XII века. Высокие голоса медленно пели в унисон: слова были проникнуты восторженным экстазом, однако для Энгуса Филдинга они звучали погребальной панихидой.

О ignis spiritus paracliti,

vita vite omnis creature,

sanctus es vivificando formas[68].

На спине пожилого ученого был сделан надрез длиной шесть дюймов; стальные зажимы разводили сократительные мышцы спины, открывая желтовато-белые позвонки.

— Смотрите мне в глаза, Энгус, — повторил мужчина.

Энгус Филдинг подчинился, не мог не подчиниться, но глаза его мучителя были непроницаемо черными, и в них не было ни капли сострадания. В них не было ничего человеческого. Они казались бездонными колодцами боли.

Темноволосый мужчина отбросил венгерский акцент; его голос стал безошибочно американским.

— Что именно сказал вам Пол Джэнсон? — спросил он, и старый ученый задрожал от ужаса.

Темноволосый мужчина кивнул молодой женщине, квалифицированному специалисту-ортопеду. Большой полый троакар, размером со штопальную иглу, был вставлен в волокнистую оболочку, разделяющую пятый и шестой позвонки. Подождав минуту, женщина кивнула: троакар на месте.

— Ну а теперь хорошие новости: мы здесь.

Через троакар до самого спинного мозга был вставлен тонкий медный провод в изоляции, зачищенной на самом конце. Он касался клеток, по которым передаются импульсы от нервных окончаний по всему телу. Демарест подкрутил регулятор, и по медному проводу пробежал слабый электрический импульс. Реакция последовала мгновенная.

Ученый закричал — и этот громкий крик, от которого застывала кровь в жилах, продолжался до тех пор, пока у него в легких не кончился воздух.

— Ну вот, — сказал Демарест, отключая ток, — это очень своеобразное ощущение, вы не находите?

— Я рассказал вам все, что знаю, — задыхаясь, выдавил ученый.

Демарест снова подкрутил регулятор.

— Я же вам все сказал, — повторил Филдинг, чувствуя нарастающую боль, накладывающуюся на боль и разливающуюся по всему телу агонизирующими судорогами. — Я же вам все сказал!

А над муками, охватившими его, звучал хорал, наполненный радостью и в то же время погребальной скорбью, переливающийся и неземной.

Sanctos es unguendo

periculose fractos:

sanctus es tergendo

fetida vulnera.

Нет, в черных омутах глаз Демареста не было сострадания. Вместо этого они горели параноидальным огнем: этот человек был убежден в том, что его враги повсюду.

— Значит, вы продолжаете отпираться, — сказал Алан Демарест. — Вы продолжаете отпираться, так как убеждены, что боль прекратится, как только я поверю в то, что вы сказали мне правду. Но боль не прекратится, потому что я знаю, Что вы мне лжете. Джэнсон связался с вами. Он обратился к вам потому, что считает вас своим другом. Потому что верит в вашу преданность. Как заставить вас понять, что вы должны хранить преданность мне? Вы ведь чувствуете боль, правда? И это означает, что вы живы, так? Разве это не подарок? О, все ваше существование может превратиться в одно неразрывное ощущение боли. Уверен, что, как только вы это поймете, мы сможем двинуться вперед.

— О господи, нет!-крикнул ученый, содрогаясь от нового электрического импульса, пронзившего его тело.

— Ни с чем не сравнимое ощущение, правда? — спросил Демарест. — Все С-образные волокна вашего тела — все нервные окончания, передающие ощущения боли, — передают свои сигналы в тот самый пучок, на который я сейчас воздействую. Я мог бы облепить электродами каждый дюйм вашего тела и все равно не добился бы такого мощного болевого ощущения.

По помещению раскатился новый пронзительный крик — новый крик, оборвавшийся только тогда, когда в легких Филдинга закончился воздух.

— Можно сказать одно: боль — это совсем не то же самое, что истязание, — продолжал Демарест. — Как представитель академической науки, вы должны почувствовать разницу между этими понятиями. Истязание подразумевает в себе элемент сознательного человеческого участия. Это понятие тесно переплетается с умыслом. Скажем, просто быть съеденным акулой — еще не значит пережить истязание, а вот если кто-то умышленно толкнет вас в бассейн с акулами, это уже будетистязанием. Конечно, вы можете отмахнуться от подобных рассуждений, но я все же настоятельно прошу вас задуматься. Понимаете, для того, чтобы ощутить истязание, необходимо не только наличие стремления причинить боль. Для этого также необходимо, чтобы объект истязаний знал об этом стремлении. Вы должны понимать, что я сознательно стремлюсь причинить вам боль. Точнее, вы должны понять, что я стремлюсь заставить вас осознать, что я сознательно стремлюсь причинить вам боль. Необходимо подчиняться требованиям этой цепочки обратного признания. Как, по-вашему, нам с вами удалось этого добиться?

— Да! — закричал старик. — Да! Да! Да!

Его голова судорожно дернулась он нового электрического импульса. Раздираемый болью, Филдинг чувствовал боль каждой клеточкой своего тела.

— Или вы предпочитаете повторить эксперимент?

— Нет! — пронзительно вскрикнул от боли Филдинг. Мучения были просто немыслимые.

— Вы знаете, что говорит Эмерсон о великом человеке? «Когда его толкают, мучат, бьют, у него есть шанс чему-то научиться: он должен шевелить мозгами, чтобы выжить; он набирается опыта; узнаёт о своем незнании; исцеляется от безумства тщеславия». Вы не согласны?

— Да! — пронзительно вскрикнул ученый. — Да! Нет! Да!

Мышечные конвульсии, сотрясающие позвоночник, лишь усиливали и без того невыносимую боль.

— Вы удивляетесь тому, какую боль способны вытерпеть? Недоумеваете, как ваше сознание может вынести такие немыслимые страдания? Ваше любопытство оправданно. Главное, надо помнить, что человеческое тело сегодня, в принципе, ничем не отличается от того, каким оно было двадцать тысяч лет назад. Цепочки наслаждения и боли одни и те же. Поэтому, возможно, вы вообразите, что нет никакой разницы между мучениями, скажем, жертв испанской инквизиции и тем, что я собираюсь вам предложить. Вы ведь уже думали об этом, не так ли? Но, говорю как ваш ревностный поклонник: вы ошибаетесь. Революционный прорыв человечества в области нейрохирургии оказывает нам неоценимую услугу. При нормальных условиях человеческое тело имеет что-то вроде предохранительного клапана: когда воздействие на С-образные волокна достигает определенного уровня, в действие вступают эндорфины, притупляющие и смягчающие боль. В противном случае наступает потеря сознания. О господи, как это в свое время выводило меня из себя! И в том и в другом случае феноменология боли ограниченна. Все равно как яркость: человеческий глаз может ощутить лишь определенный уровень яркости. После того, как все палочки и колбочки сетчатки глаза максимально возбуждены, дальнейшее увеличение яркости света не сказывается на восприятии. Но что касается боли, современная нейрохирургия кардинально все изменила. Для достижения желаемого результата, дорогой мой Энгус, очень важную роль играет также то, что поступает в вашу кровь из капельницы. Вы уже поняли, да? Мы вводим вам препарат, известный под названием налтрексон. По своему действию он является полной противоположностью опию: он блокирует эти легендарные эндорфины, подавляющие боль в вашем сознании. Так что обычные пределы ощущения боли могут быть преодолены.

Рассуждения Демареста прервал новый агонизирующий стон, похожий на вой, но мучитель даже не повел бровью.

— Только подумайте: благодаря налтрексону вы можете ощутить боль, для которой изначально не предназначалось человеческое тело. Боль, которую не ощущал никто из ваших предков, даже тот, кому не посчастливилось быть съеденным саблезубым тигром. И боль можно усиливать практически до бесконечности. Наверное, правильным будет сказать, что единственным пределом будет терпение мучителя. Я произвожу на вас впечатление человека терпеливого? Уверяю вас, Энгус, я могубыть терпеливым. Впрочем, вы скоро в этом сами убедитесь. Если нужно, я могу быть оченьтерпеливым.

И тут Энгус Филдинг, почтенный руководитель Тринити-Колледжа, сделал то, что не делал с далекого детства: он расплакался, всхлипывая и давясь слезами.

— О, вы будете молитьо том, чтобы лишиться сознания, но через капельницу вам также вводятся мощные психостимуляторы: тщательно подобранная комбинация дексметилфенидата, атомозксетина и адрафинила, которая, как это ни прискорбно, позаботится о том, чтобы вы беспредельно долго сохраняли остроту чувств. Вы ничегоне пропустите. Это будет нечто небывалое. Знаю, вы полагаете, что уже ощутили невыносимые, немыслимые мучения. На самом деле я могу увеличить боль в десять раз, в сто, в тысячу раз. То, что вы чувствовали до сих пор, ничто в сравнении с тем, что ждет вас впереди. Разумеется, если вы и дальше будете запираться. — Рука Демареста снова потянулась к регулятору. — Мне действительно очень нужно получить удовлетворяющие меня ответы на свои вопросы.

— Все, что угодно, — выдохнул Филдинг. Его лицо было мокрым от слез. — Все, что угодно.

Демарест улыбнулся. Черные омуты его глаз продолжали сверлить насквозь престарелого декана.

— Смотрите мне в глаза, Энгус. Смотрите мне в глаза. А теперь отвечайте, как на исповеди: что вы сказали Полу Джэнсону?

Глава тридцать седьмая

— Слушай, я поставила одного человека наблюдать за входом, — сказала Джессика Кинкейд Джэнсону, сидящему рядом с ней на заднем сиденье желтого такси. — Он считает, что это учебное задание. Но если она выйдет из дома и решит направиться к своему личному самолету на аэродроме Титерборо, мы потеряем ее навсегда.

— Ты изучила жильцов?

— Вплоть до того, кто что предпочитает на завтрак, — ответила Джесси.

На самом деле несколько осторожных телефонных звонков подтвердили ее предположения и даже позволили узнать больше, чем она надеялась. В числе обитателей дома были крупные финансисты и промышленники, директора фондов и люди, известные своей благотворительностью, но не источниками происхождения состояния, делающего ее возможной. Те, кто стремился к показной роскоши и горел желанием потратить недавно приобретенные деньги, могли селиться в мансардах одного из дворцов, выстроенных Дональдом Трампом[69], где все поверхности блестели и сверкали. Здесь же, в доме 1060 по Пятой авеню, в лифтах еще сохранились бронзовые раздвижные двери-гармошки, установленные аж в 1910 году, а также обивка из потемневшей сосны. Правление товарищества жильцов дома упрямством и авторитаризмом не уступало военной хунте, захватившей власть в Бирме; можно было не сомневаться, что оно отвергало прошения потенциальных квартиросъемщиков, если те могли оказаться чересчур «шумными» — выражение, олицетворяющее высшую степень презрения. Здание 1060 по Пятой авеню радушно раскрывало свои двери перед покровителями искусств, но не перед художниками; оно могло принять мецената, вложившего крупную сумму в реставрацию оперного театра, но не пускало на порог оперного певца. Тех, кто поддерживал культуру, встречали с почестями; тем, кто культуру творил, отказывали.

— Прямо над ней живет некая Агнес Камерон, — сказала Джесси. — Работает в дирекции музея «Метрополитен», особа безукоризненная во всех отношениях. Я позвонила к ней на работу, выдав себя за журналистку, готовящую о ней статью. Сказала, что мне нужно уточнить кое-какие места в интервью. Какая-то женщина с сильным насморком мне ответила: «Знаете, это невозможно. Миссис Камерон в настоящий момент находится в Париже».

— Она наилучший кандидат?

— Похоже на то. К тому же, по данным телефонной компании, в прошлом году к ней домой провели высокоскоростную цифровую линию Интернета.

Джесси протянула Джэнсону куртку с черно-красным логотипом фирмы «Вирайзен», такую же, какая была на ней.

— Как выяснилось, у твоего друга Корнелиуса в «Вирайзене» работает брат, — объяснила она. — Так что форму закупила по оптовым ценам. На тебя и на себя.

Джесси протянула ему кожаный пояс с инструментами, самым громоздким из которых был ярко-оранжевый телефонный тестер. Довершил наряд серый металлический чемоданчик.

Они подошли к привратнику, дежурившему у дверей. Джесси Кинкейд обратилась к нему:

— Мы к клиентке. Как я поняла, ее сейчас нет в стране, но у нее проблемы с Интернетом, и она попросила нашу фирму все уладить, пока она в отъезде. — Она показала в окошечко пластиковое удостоверение. — Фамилия клиентки Камерон.

— Агнес Камерон, восьмой этаж, — подтвердил привратник.

Джэнсон узнал в его голосе албанский акцент. Щеки привратника были усеяны оспинками угрей, форменная фуражка едва держалась на жестких, вьющихся волосах. Зайдя в подъезд, он окликнул кого-то:

— Монтеры из телефонной компании, в квартиру миссис Камерон.

Джесси Кинкейд и Джэнсон прошли следом за привратником в изящный вестибюль, отделанный лепниной и вымощенный белыми и черными плитками.

— Чем могу вам помочь?

Второй привратник, грузный мужчина, также албанец, сидел на круглой оттоманке и разговаривал с охранником. Увидев вошедших, он вскочил на ноги. Судя по всему, он был старшим и хотел всем своим видом показать, что решения здесь принимает он.

Молча оглядев Джесси Кинкейд и Джэнсона с ног до головы, второй привратник нахмурился. Затем, сняв старинную бакелитовую трубку телефона внутренней связи, нажал несколько кнопок.

Джэнсон переглянулся с Джесси: миссис Камерон не должно быть в стране. Та едва заметно пожала плечами.

— Монтеры из фирмы «Вирайзен», — сказал привратник. — «Вирайзен». Пришли чинить телефонную линию. Что случилось? Понятия не имею.

Зажав трубку ладонью, он повернулся к посетителям.

— Домработница миссис Камерон говорит, что вы должны прийти в другой раз, когда миссис Камерон вернется. Через неделю.

Джесси театрально закатила глаза.

— Хорошо, мы уходим, — стиснув зубы, процедил Пол Джэнсон. — Но прошу вас об одном одолжении: когда увидите миссис Камерон, передайте ей, чтобы она приготовилась подождать несколько месяцев. Только тогда мы сможем принять новую заявку на ремонт линии Интернета.

— Несколько месяцев?

—В среднем четыре, — с равнодушной профессиональной невозмутимостью ответил Джэнсон. — Может, меньше, может, больше. Работы у нас по горло. Мы делаем все возможное, но, если заказ отменяется, он отправляется в самый конец очереди. Нам сообщили, что миссис Камерон хотела, чтобы все проблемы были решены до того, как она вернется в город. Она три или четыре раза звонила моему начальнику. Тот пошел ей навстречу. А вы теперь говорите, что мы напрасно сюда пришли. Мне все равно, но только не забудьте предупредить миссис Камерон. Если придется искать виноватого, мне бы не хотелось, чтобы им оказался я.

В голосе недовольного телефониста прозвучали раздражение и уязвленное самолюбие; этот человек работал в огромной структуре и привык к тому, что его лично винили во всех ее недостатках, — привык, но не смирился с этим.

Если придется искать виноватого...Старший привратник поморщился. Значит, ситуация такова, что придется искать виноватого? Подобных ситуаций надо избегать всеми силами. Убрав ладонь с трубки, он уверенно произнес:

— Знаете что? По-моему, пусть эти ребята делают свое дело.

Он кивнул в сторону лифта.

— По коридору налево. Восьмой этаж. Домработница вас впустит.

— Вы уверены? Рабочий день у меня сегодня выдался очень длинный, и я не буду иметь ничего против того, чтобы окончить его пораньше.

— Поднимитесь на восьмой этаж, и она вас впустит, — повторил привратник, и в его невозмутимости просквозил тонкий налет мольбы.

Джэнсон и Джесси Кинкейд прошли по полированному паркету к лифту. Хотя старинные раздвижные двери остались нетронутыми с незапамятных времен, лифт уже был автоматическим. Кабина не была оборудована камерой наблюдения: товарищество жильцов посчитало, что двух привратников и охранника в вестибюле хватит с лихвой, и отвергло дополнительные средства безопасности как ненужное вторжение в личную жизнь, новомодные технические навороты, подобающие разве что домам мистера Трампа. Пусть влюбленная парочка будет иметь возможность пристойно поцеловаться в лифте, не беспокоясь о глазеющих охранниках.

Джэнсон нажал на кнопку седьмого этажа, гадая, зажжется ли она? Кнопка не зажглась. Рядом с ней была замочная скважина, и Джэнсону пришлось целых двадцать секунд ковыряться в ней двумя тонкими проволочками, прежде чем замок провернулся и кнопка седьмого этажа заработана. Затем они с Джесси нетерпеливо ждали, пока маленькая кабинка неторопливо ползла наверх. Наконец лифт, вздрогнув, остановился. Учитывая то, какие состоятельные люди обитали в этом доме, нежелание менять лифт свидетельствовало о каком-то болезненном пристрастии.

Наконец двери раскрылись, прямо в вестибюле квартиры.

Где находится Марта Ланг? Услышала ли она звук открывающихся и закрывающихся дверей лифта? Джэнсон и Кинкейд бесшумно прошли в коридор и прислушались.

Позвякивание фарфора, но где-то далеко.

Слева, в конце темного коридора, находилась извивающаяся дугой лестница, ведущая на нижний этаж. Справа еще одна дверь; судя по всему, за ней была спальня или спальни. Похоже, основным этажом является нижний. Именно там должна находиться Ланг. Джэнсон осмотрелся вокруг, ища объективы камер и другое оборудование скрытого наблюдения. Кажется, ничего.

— Отлично, — сказал он. — Дальше будем действовать по учебнику.

— По какому?

— По тому, который написал я.

— Понятно.

Снова слабый звон фарфора: чашка, звякнувшая о блюдце. Перегнувшись через перила, Джэнсон осторожно посмотрел вниз. На лестнице никого не было; он с радостью отметил, что ступени из стертого мрамора: можно не опасаться, что скрипящая половица поднимет случайную тревогу.

Джэнсон подал знак Джесси: прикрывай меня сзади. Затем он быстро спустился по лестнице, прижимаясь спиной к стене. В руке он держал маленький пистолет.

Прямо перед ним — огромная комната с плотно зашторенными окнами. Слева — еще одна комната, что-то вроде сдвоенной гостиной. Обшитые деревом стены выкрашены белой краской; через строго выдержанные промежутки висят ничем не примечательные картины и гравюры. В целом обстановка напоминала квартиру, которую снимает в Нью-Йорке японский бизнесмен: все элегантно и дорого, но начисто лишено индивидуальности.

Джэнсон мгновенно переводил окружающее в сочетание дверей и стен: первые открывали дорогу вперед, при этом являясь источником потенциальной опасности; вторые предоставляли укрытие и защиту.

От стены к стене, от поверхности к поверхности, Джэнсон медленно продвигался через сдвоенную гостиную. Полированный паркетный пол был застелен обюссонскими коврами неярких тонов. Однако, когда Джэнсон дошел до двери во вторую гостиную, толстый ковер не помешал тихо скрипнуть одной из планок паркета. И тотчас же натянутые до предела нервы Джэнсона едва не лопнули, словно от электрического разряда. Ибо перед ним стояла домработница в светло-синем форменном халате.

Она повернулась к нему, сжимая в вытянутой руке старомодную щетку из перьев, и ее лицо исказилось в жуткой усмешке.

— Пол, берегись!

Это был голос Джесси. Джэнсон не слышал, как Джесси спустилась, но сейчас она стояла в нескольких футах у него за спиной.

Вдруг из груди домработницы брызнул алый фонтанчик, и женщина повалилась на пол. Густой ковер заглушил звук падения.

Стремительно обернувшись, Джэнсон увидел в руке Джесси пистолет с глушителем. Из перфорированного цилиндра вилась тонкая струйка дыма.

— О господи, — в ужасе выдохнул Джэнсон. — Ты понимаешь, что ты наделала?

— А ты понимаешь?

Подойдя к распростертому телу, Джесси пнула ногой щетку, зажатую в откинутой руке домработницы.

Джэнсон увидел, что на самом деле этот предмет предназначен не для того, чтобы убирать грязь, а для более кровавой работы: под веером коричневых перьев был искусно спрятан мощный «зиг зауэр», закрепленный резинкой на руке убитой.

Джесси поступила совершенно правильно, выстрелив первой. «Зиг зауэр» был снят с предохранителя; в патроннике находился патрон. Джэнсон находился в одном мгновении от верной смерти.

Марта Ланг дома не одна. И ее квартира охраняется.

Можно ли надеяться на то, что она до сих пор не знает о появлении незваных гостей? В глубине второй гостиной была еще одна дверь, судя по всему, ведущая в обеденный зал.

Из-за двери донесся шум.

Отскочив влево к стене, Джэнсон развернулся, держа свою «беретту» на уровне груди, готовый нажать на спусковой крючок или нанести удар, в зависимости от того, что потребуется. В гостиную ворвался коренастый мужчина с пистолетом в руке, судя по всему, посланный выяснить, что здесь произошло. Джэнсон с силой обрушил рукоятку «беретты» ему на затылок. Мужчина обмяк, и Джесси, подхватив его, осторожно уложила на ковер.

Джэнсон стоял неподвижно, переводя дух и тщательно прислушиваясь; неожиданная вспышка насилия вывела его из себя, а сейчас ему нужна была полная сосредоточенность.

Вдруг один за другим прогремели несколько мощных выстрелов, и деревянная дверь оказалась пробита пулями крупного калибра, оторвавшими щепки и краску. Выпустила ли их сама Марта Ланг? Почему-то Джэнсон подумал именно так. Он переглянулся с Кинкейд, убеждаясь, что и она находится вне линии огня, оставаясь у стены.

В наступившей тишине послышались тихие шаги: Джэнсон сразу же понял, что делает Марта Ланг — или тот, кто находился за дверью, — и что должен делать он. Марта Ланг собиралась выглянуть в отверстие, пробитое пулей в двери, и оценить, задела ли она кого-нибудь из нападавших. Она показала, что вооружена: естественно, теперь никто не рискнет подставлять себя под огонь.

Сейчас время имело решающее значение, и Джэнсону нельзя было терять ни секунды. Пошел!Разбежавшись, он всем своим весом налетел плечом на дверь. Она станет его оружием — неудержимым тараном. Сначала дверь двигалась свободно, затем с глухим ударом наткнулась на препятствие,и человек, находившийся с противоположной стороны, отлетел на пол.

Распахнув дверь настежь, Джэнсон увидел, что за ней действительно находилась Марта Ланг. Мощный удар отбросил ее к большому обеденному столу. Тяжелый автоматический пистолет, выбитый из руки, с громким стуком упал на стол, в нескольких дюймах за пределами досягаемости.

С кошачьей ловкостью Ланг вскочила и, обежав стол, протянула руку к черному блестящему пистолету.

— Даже не думай! — предостерегающе остановила ее Джессика.

Оглянувшись, Марта Ланг увидела, что молодая женщина застыла в положении для стрельбы, сжимая пистолет в обеих руках. Ее уверенная поза показывала, что она не промахнется. Выражение лица не оставляло сомнений, что она выстрелит без колебаний.

Учащенно дыша, Ланг молчала, не двигаясь с места, словно разрываясь в неопределенности. Наконец, бросив прощальный взгляд на свое оружие и убедившись, что его не достать, она выпрямилась.

— С вами скучно, — сказала Ланг. Подбородок и щека у нее были красными от удара дверью. — У вас нет желания хоть немного уравнять шансы и сделать игру более увлекательной?

Джэнсон шагнул к ней, и в то мгновение, когда он загородил собой Джесси, Ланг стремительно протянула руку к своему пистолету. Но Джэнсон, предвидевший это, мгновенно ее обезоружил.

— Автоматический пистолет «суоми». Впечатляющее оружие. У вас есть лицензия на право ношения этой игрушки?

— Вы ворвались ко мне в дом, — сказала Ланг. — Нанесли тяжкие телесные повреждения моей прислуге. Я действовала в пределах самообороны.

Марта Ланг провела пальцами по безукоризненно уложенным светлым волосам, и Джэнсон напрягся, готовясь к неожиданностям. Однако ее рука осталась пустой. Но в целом поведение Марты Ланг стало каким-то другим: ее речь теперь была более спокойной, даже вялой. Что ему на самом деле известно об этой женщине?

— Не заставляйте нас напрасно терять время, и мы вас долго не задержим, — сказал Джэнсон. — Знайте, что нам уже известна правда относительно Петера Новака. Так что запирательство бесполезно. Можно считать его покойником. Все кончено,черт побери!

— Несчастный глупец, заложник собственных мускулов, — усмехнулась Марта Ланг. — Вы наивно думаете, что вам уже все известно. Но ведь вы думали так и раньше,не так ли? Неужели у вас до сих пор не появилось никаких сомнений?

— Марта, не держитесь за него, — стиснув зубы, проскрежетал Джэнсон. — Это ваш единственный шанс. С Петером Новаком решено покончить. Директиву на его устранение выдал сам президент Соединенных Штатов.

Светловолосая женщина презрительно поджала губы.

— Петер Новак могущественнеепрезидента. Берквист является всего лишь вождем свободногомира. — Она помолчала, предоставляя Джэнсону возможность осмыслить ее слова. — Теперь вы поняли, что к чему, или вам все нужно разжевать и поднести на блюдечке?

— Вы обманываете себя. Похоже, он заразил вас своим безумием. И если вы не опомнитесь, вы погибли.

— Крутой разговор для человека, привыкшего выполнять чужие приказы. Посмотрите мне в глаза, Джэнсон, — я хочу узнать, верите ли вы сами в то, что говорите. Возможно, верите, но тем хуже для вас. Эй, как поет та толстая тетка: «Свобода — это выдумка тех, кому нечего терять». Вы воображаете себя героем, не так ли? Знайте, мне вас жаль. Для таких, как вы, свободы не может быть. Кто-то обязательно вами манипулирует, и если не я, то кто-то другой, кто-то, у кого меньше воображения. — Марта Ланг повернулась к Джессике. — И это правда. Ваш дружок похож на пианино. До тех пор, пока на нем не начинают играть, он остается предметом обстановки. А на нем постояннокто-то играет. — На ее лице мелькнуло что-то среднее между усмешкой и гримасой. — Вам никогда не приходило в голову, что онвсе время на три хода вас опережает? Вы прямо-таки изумительно предсказуемы — полагаю, именно это вы называете своим характером.Петер знает, что вами движет, на что вы способны, какие решения вы примете. Вы думали, что в Каменном дворце провернули блестящую операцию, но на самом деле он играл вами, как солдатиком, черт побери. Нам были известны все подробности вашего плана, и мы были готовы к любому развитию событий. Ну конечно же,Хиггинс — ах да, тот тип, которого вы освободили, — должен был настоять на том, чтобы захватить с собой эту американскую девчонку. И конечно же,вы уступили даме свое место в самолете. Просто идеальный джентльмен. Абсолютно предсказуемый.Естественно, в самолете была заложена бомба с дистанционным управлением. Петер Новак разве что не размахивал дирижерской палочкой — он разыграл всю чертову операцию как по нотам. Видите ли, Джэнсон, это он сотворил вас таким, какой вы есть. А не наоборот. Он заказывал игру раньше, он заказывает ее сейчас. И будет заказывать ее и впредь.

— Сэр, вы позволите пришить сучку? — спросила Джессика, поднимая руку, словно нетерпеливый ученик, рвущийся к доске.

— Подожди немного, — остановил ее Джэнсон. — Вы загоняете себя в тупик, Марта Ланг. Кстати, это ваше настоящее имя?

— Что такое имя? — снисходительно проговорила она. — Когда ондоберется до вас, вы поверите в то, что это вашеимя. А теперь вопрос вам:как вы думаете, если охота продолжается достаточно долго, не начинает ли лисица воображать, что это она преследует гончих?

— К чему вы клоните?

— Весь мир принадлежит Петеру Новаку. А вы только живете в нем.

Марта Ланг как-то странно усмехнулась. Когда Джэнсон впервые встретился с ней в аэропорту Чикаго, она представляла собой образец иностранки, получившей прекрасное образование. Сейчас ее произношение стало определенно американским; Джэнсон не удивился бы, узнав, что она родом из Пенсильвании.

— Никакого Петера Новака нет, — сказала Джесси.

— Помните, дорогая, что говорят о дьяволе: самая его изощренная проделка состоит в том, чтобы убедить человека, будто он не существует. Верьте в то, во что хотите.

Джэнсон поморщился от болезненного воспоминания. Он пристально смотрел на Марту Ланг, пытаясь найти в ней малейшую слабинку.

— Алан Демарест — где он?

— Здесь. Там. Везде. И все же вам следует называть его Петером Новаком. Вы должны вести себя вежливо по отношению к этому великому человеку.

— Где,черт побери?

— Не скажу, — беспечно ответила Марта Ланг.

— Чем он тебя купил? — взорвался Джэнсон.

— Печально это признавать, но вы понятия не имеете, о чем говорите.

— Ты ему принадлежишь?

—И вы тоже, разве не так? — устало произнесла она. — Петеру Новаку принадлежит будущее.

Потрясенный Джэнсон молча уставился на нее.

— Если вам известно, где он находится, помоги мне Господи, я вытащу это из вас. Поверьте: после инъекции скополамина вы перестанете чувствовать разницу между тем, что думаете, и тем, что говорите. Все ваши мысли тотчас же будут срываться с языка. Так что если эта информация есть в вашей голове, мы ее оттуда вытащим. При этом мы вытащим также много всякого мусора. Так что я предпочел бы уладить наши дела без вмешательства химических препаратов. Но так или иначе вы обязательнорасскажете нам все, что нас интересует.

— Какое у вас повышенное самомнение. — Марта Ланг повернулась к Джессике. — Эй, поддержите меня. Могу я рассчитывать на женскую солидарность? Разве вы не слышали о силе сестринских чувств? — Она подалась вперед, так, что до лица Джэнсона осталось несколько дюймов. — Пол, честное слово, мне очень жаль, что ваши друзья взорвались в небе над Анурой. — Помахав рукой, она добавила голосом, едким, словно уксус: — Я знаю, как вы переживали по поводу вашего греческого дружка. — Она слегка рассмеялась. — Ну что я могу сказать? В нашем деле без дерьма не обойтись.

Джэнсон ощутил пульсирующую боль в висках; он понял, что лицо у него покрылось багровыми пятнами ярости. Он отчетливо представил себе, как бьет Марту Ланг по лицу, ломает кости носа, кулаком загоняя осколки ей в мозг. И так же быстро, как туман бешенства пришел, он рассеялся. Джэнсон понял, что именно этого и добивалась Ланг: пыталась вывести его из себя.

— Не предлагаю вам выбирать из трех вариантов, — сказал он. — У вас их только два. И если вы не сделаете выбор сами, я сделаю его за вас.

— И много у вас на это уйдет времени? — спросила Марта Ланг.

Только сейчас Джэнсон услышал звучащий тихим музыкальным фоном хорал. Хильдегарда фон Бинген. У Джэнсона волосы на затылке встали дыбом.

— "Песнь исступления", — проворчал он. — Длинная тень Алана Демареста.

— Да? Это япривила ему любовь к такой музыке, — пожала плечами она. — Еще когда мы росли вместе.

Джэнсон уставился на нее так, словно увидел впервые в жизни. Внезапно множество мелочей, давно мучивших его, встали на место. Движения, жесты, резкие изменения настроения и голоса, возраст, обороты речи...

— Боже милосердный, — выдавил он. — Так вы...

— Его сестра-близнец. Я же говорила вам о силе сестринских чувств. — Марта Ланг стала растирать кожу под левой ключицей. — Печально знаменитые близнецы Демаресты. Все ужасы и неприятности в двойном размере. Подростками мы терроризировали весь Фэрфилд, мать его. А ублюдки из «Мёбиуса» даже не догадывались о том, что Алан взял меня к себе. — По мере того как Марта Ланг говорила, круговые движения руки становились все более сильными, настойчивыми; судя по всему, они были ответом на какой-то нестерпимый зуд под кожей. — Так что если вы надеетесь, что я «не буду за него держаться», как вы искусно выразились, вас ждет разочарование.

— У вас нет выбора, — повторил Джэнсон.

— Что она делает? — тихо спросила Джессика.

— Выбор у человека есть всегда. — Движения ее руки стали не такими размашистыми, более сосредоточенными; казалось, ее пальцы что-то нащупали под кожей. — Ага, нашла, вот оно. О, вот так гораздо лучше...

— Пол! — крикнула Джессика, бросаясь к ней. — Останови ее!

Но было уже слишком поздно. Раздался едва слышный хлопок раздавленной подкожной ампулы, и женщина, словно в порыве экстаза, запрокинула голову. Ее лицо залилось багровым румянцем. Она издала тихий чувственный стон, перешедший в булькающий клекот глубоко в горле. Нижняя челюсть безвольно упала, и из уголка губ вытекла струйка слюны. Глаза закатились, и сквозь полуприкрытые веки остались видны одни белки.

Из невидимых динамиков доносилось призрачное пение:

Gaudete in ilio,

quem no viderant in terris multi,

qui ipsum ardernter vocaverant.

Gaudete in capite vestro[70].

Джэнсон положил руку на шею Марте Ланг, пытаясь нащупать пульс, хотя он и знал, что ничего не найдет. Симптомы отравления цианидом были налицо. Женщина предпочла смерть капитуляции, и Джэнсон не мог сразу ответить, чем был обусловлен этот поступок — мужеством или трусостью.

«Выбор есть всегда», — сказала Марта Ланг перед смертью. Выбор есть всегда.И к ее голосу присоединился другой, всплывший из далеких воспоминаний, отделенных десятилетиями: голос одного из следователей-вьетнамцев, широкоскулого, в очках в металлической оправе: «Не делать выбор это тоже выбор».

Глава тридцать восьмая

На письменном столе генерального секретаря ООН мелодично зазвучал сигнал устройства внутренней связи. Послышался голос Хельги Лундгрен:

— Прошу прощения за беспокойство, но это опять мистер Новак.

Матье Зинсу повернулся к верховному комиссару по делам беженцев, бывшему крупному политическому деятелю Ирландии, сочетавшей напористость с красноречием. В настоящий момент ирландка сражалась не на жизнь, а на смерть с заместителем генсека по гуманитарным проблемам, ведущим подковерные сражения с совсем не гуманитарным рвением.

— Мадам Маккейб, я ужасносожалею, но мне необходимо ответить на этот звонок. Кажется, я понял причины вашего беспокойства по поводу критических заявлений, раздающихся в ваш адрес со стороны департамента политических связей. Не сомневаюсь, что этот вопрос будет улажен, если мы обсудим его вместе. Попросите Хельгу заняться подготовкой совещания с участием всех заинтересованных сторон.

Встав, он величественно кивнул, показывая, что разговор окончен.

Как только верховный комиссар ушла, Матье Зинсу снял трубку.

— С вами будет говорить мистер Новак, — произнес женский голос.

Щелчки, электронный писк, и наконец в трубке послышался голос Петера Новака.

— Mon cher Матье! — начал Новак.

— Mon cher Петер, — ответил Зинсу. — Не могу выразить словами благодарность за то, что вы дали согласие хотя бы обсудитьмое предложение. С тех пор как клан Рокфеллеров подарил ООН землю, на которой был построен комплекс Объединенных Наций, ни одно частное лицо не предлагало...

— Да, да, — оборвал его Новак. — Однако, боюсь, я вынужден буду отказаться от вашего приглашения отужинать вместе.

— Вот как?

— Мне пришел в голову более грандиозныйзамысел. Надеюсь, вы со мной согласитесь. У нас ведь нет друг от друга секретов, не так ли? Полная прозрачность всегда была первостепенным качеством Организации Объединенных Наций, не так ли?

— Ладно, Петер, давайте ближе к делу.

— Хорошо. Я выскажу вам свои предложения, а вы мне ответите, насколько они разумны.

— Будьте добры.

— Насколько я понимаю, в пятницу должно состояться заседание Генеральной Ассамблеи. Мне давно хотелось обратиться с речью к этому благородному собранию. Глупое тщеславие?

— Разумеется, нет, — поспешно заверил его Зинсу. — Конечно, лишь очень немногие частные лица имели возможность выступить...

— И все же вряд ли кто-нибудь будет оспаривать то, что я имею это право и привилегию — полагаю, можно так сказать, не вступая в противоречие с самим собой.

— Bien sur[71].

— Учитывая, сколько глав государств будет присутствовать на заседании, меры безопасности будут беспрецедентными. Можете считать меня параноиком, но это как раз то, что мне нужно. Если заседание почтит своим присутствием президент Соединенных Штатов, найдется работа и для американской службы охраны. Меня это очень устраивает. А я, наверное, приду вместе с мэром Нью-Йорка, с которым мы уже давно дружны.

— Значит, вы появитесь на людях, причем перед высоким собранием, — заметил Зинсу. — Должен сказать, это совсем на вас не похоже. Никак не вяжется с вашим общеизвестным стремлением к уединению.

—Именно поэтому я и делаю такое предложение, — сказал голос. — Вы же знаете мой основополагающий принцип: пусть все находятся в недоумении.

— Но как же... наш разговор?

В груди генерального секретаря бушевали смятение и тревога; он приложил все силы, чтобы не дать им выход.

— Не беспокойтесь. Надеюсь, вы узнаете, что проще всего найти уединение как раз у всех на глазах.

* * *

— Проклятье! -всердцах воскликнул Джэнсон, прослушав запись последнего звонка Демареста.

— Мог ли я что-нибудь предпринять? — спросил Зинсу голосом, в котором прозвучали страх и укор самому себе.

— Ничего. Если бы вы проявили чрезмерную настойчивость, это только пробудило бы его подозрения. Этот человек страдает тяжелой формой паранойи.

— Как вы находите его предложение? Он поставил нас в тупик, не так ли?

— Ход просто гениальный, — скрепя сердце вынужден был признать Джэнсон. — Этот тип просчитывает все наперед не хуже Бобби Фишера.

— Ведь вы же как раз хотели выманить его...

— Новак предвидел такую возможность и предпринял соответствующие меры предосторожности. Он знает, что ему противостоит считанная горстка людей. Служба охраны президента ни в коем случае не будет посвящена в тайну. Новак воспользуется в качестве щита нашими же людьми. И это еще не все. Он подъедет к зданию Генеральной Ассамблеи в сопровождении мэра Нью-Йорка. Попытка покушения на него поставит под угрозу жизнь этого популярного политика. Он окажется в зоне строжайших мер безопасности, в окружении зорких телохранителей, сопровождающих лидеров государств всего мира. Если сотрудник американских спецслужб попытается выстрелить в него, последующее расследование непременно приведет к сокрушительному политическому взрыву. До тех пор, пока Новак будет находиться в здании Генеральной Ассамблеи, мы не сможем его и пальцем тронуть. Не сможем. Он будет постоянно окружен плотной толпой. Принимая в расчет его популярность во всем мире, международное сообщество сочтет за честь...

— ...радушно встретить человека, несущего свет угнетенным, — поморщившись, закончил за него Зинсу.

— Это как раз в духе Демареста. «Спрятаться у всех на виду» — это было одно из его излюбленных определений. Он говорил, что иногда лучше всего прятаться на глазах у всех.

— По сути дела, он так мне прямо и сказал, — задумчиво произнес Зинсу и посмотрел на зажатую в пальцах ручку, пытаясь силой воображения превратить ее в сигарету. — И что теперь?

Джэнсон пригубил чуть теплый кофе.

— Или я что-нибудь придумаю...

— Или?

Глаза Джэнсона стали жесткими.

— Или ничего не придумаю.

Не сказав больше ни слова, он вышел из кабинета, оставив генерального секретаря наедине со своими мыслями.

Зинсу почувствовал, как сдавило у него грудь. Сказать по правде, генерального секретаря мучила бессонница с тех самых пор, как его ввел в курс дела президент Соединенных Штатов, с неохотой уступивший настойчивым требованиям Джэнсона. Зинсу пришел в ужас; он до сих пор не мог опомниться. Как могли Соединенные Штаты Америки пойти на подобное безрассудство? Но только на самом деле это были не Соединенные Штаты, а небольшая группа заговорщиков. Крючкотворов, как назвал их Джэнсон. Важнейшая государственная тайна переходила от одной президентской администрации к другой, вместе с кодами ядерного арсенала страны — едва ли не такая же смертельно опасная.

Зинсу был лично знаком с большим числом глав государств, чем кто-либо из живущих на земле. Он понимал, что президент Берквист не представляет себе в полном объеме ту кровавую бурю, которая поднимется, если правда о программе «Мёбиус» всплывет на поверхность. Перед мысленным взором генерального секретаря проходили премьер-министры, президенты, председатели правительств, генсеки партий, эмиры и короли оболваненной планеты. Рушилась вся послевоенная система взаимопонимания. Новые «горячие точки» во всех уголках земного шара, десятки разорванных договоров и соглашений о прекращении вооруженных конфликтов, потому что с их автора сорвана маска — на самом деле это был американский агент. Мирный договор, заключенный Петером Новаком на Кипре? Он будет порван в клочья через несколько часов, подвергнувшись нападкам и обвинениям как со стороны греков, так и со стороны турок. Каждая сторона обвинит своих противников в том, что те с самого начала знали правду; соглашение, еще совсем недавно считавшееся нейтральным, теперь будет рассматриваться как потворствующее врагу.

Ну а дальше?

Валютный кризис в Малайзии? Извини, старина. Это наших рук, дело. Небольшое понижение курса фунта стерлингов семь лет назад, приведшее экономику Великобритании к неприятным последствиям? Да, мы воспользовались этим обстоятельством в собственных интересах, и тяжелая ситуация превратилась в критическую. Ужасно сожалеем, но мы просто не подумали, чем это может обернуться...

На смену эпохе относительного мира и процветания придут войны и лишения. А что станет с представительствами Фонда Свободы в развивающихся странах и государствах Восточной Европы — после того как весь мир узнает, что их использовали в качестве прикрытия американские спецслужбы? Во многих странах, сотрудничавших с Соединенными Штатами, правительства просто не перенесут этого позора и вынуждены будут уйти в отставку. В других странах политики, чтобы сохранить лицо перед своими гражданами, разорвут связи с Америкой и объявят бывшего союзника врагом. Зарубежные филиалы американских компаний, не имеющих никакого отношения к Фонду Свободы, будут национализированы. Мировой торговле будет нанесен сокрушительный удар. А тем временем недовольные и обездоленные во всем мире наконец получат casus belli[72]; смутные подозрения обретут красноречивое подтверждение. Официальные политические партии и национально-освободительные движения поднимут крик, обвиняя американский империализм. Раздробленная Европа, лишь недавно начавшая делать первые робкие шаги к сближению, объединится перед лицом общего врага — Соединенных Штатов Америки.

Кто встанет на защиту США? У кого хватит решимости подать голос в поддержку страны, предавшей своих ближайших союзников? Страны, посредством тайных рычагов манипулировавшей правительствами всех государств земного шара? Страны, разбудившей справедливый гнев миллиардов людей? Даже организации, занимающиеся проблемами международного сотрудничества, подпадут под подозрение. По всей вероятности, грядущая катастрофа станет концом Организации Объединенных Наций; если и не сразу, ООН все равно обязательно погибнет, смытая приливной волной растущих обид и подозрений.

А это будет означать — как там говорят американцы? — что весь мир погрузится в пучину смуты.

* * *

Перечитав еще раз только что полученную телеграмму, Халиф ощутил прилив радостного возбуждения. Казалось, сплошные тучи наконец разошлись, дав возможность увидеть яркий луч солнца. Петер Новак выступит с обращением на ежегодном заседании Генеральной Ассамблеи ООН. Этот человек — а он в конечном счете не более чем человек — наконец покажется на людях. Его встретят восторженными криками и словами признательности. И, если Халифу удастся осуществить задуманное, кое-чем еще.

Ахмад Табари повернулся к министру безопасности республики Мансур — на самом деле простому торговцу коврами, как бы пышно ни называлась его должность. Халиф обратился к нему почтительно, но в то же время его тон не допускал возражений.

— Это заседание будет иметь очень большое значение для Исламской республики Мансур, — сказал он.

— Ну разумеется, — согласился министр, невысокий, неказистый человечек в простом белом тюрбане.

Во всем, что не касалось догм Корана, руководство этого убогого, нищего государства с благоговейным почтением прислушивалось к чужим советам.

— О Мансуре будут судить по вашей делегации — по профессионализму ее членов, их дисциплинированности, умению вести себя. Не должно быть никаких ошибок, даже перед лицом неизвестного и непредвиденного. Необходимо обеспечить высочайший уровень безопасности.

Министр склонил голову; он прекрасно сознавал, что находится не в своей стихии, и, к собственной чести, не пытался притворяться, по крайней мере в присутствии признанного мастера политических интриг, стоявшего перед ним.

— Поэтому я сам буду сопровождать вашу делегацию. Вам необходимо только предоставить мне дипломатическое прикрытие, а я личнопрослежу за тем, чтобы все было как надо.

— Хвала Аллаху, — сказал тщедушный человечек. — На большее мы и не смели надеяться. Ваша преданность правому делу придаст силы остальным.

Халиф кивнул, принимая похвалу.

— Но я делаю лишь то, — скромно произнес он, — что надлежит делать.

* * *

Длинный особняк при всей своей элегантности казался ничем не примечательным. Бурый камень: в Терта-Бей, районе Нью-Йорка, таких домов сотни. Крыльцо было выложено из серовато-коричневого кирпича; ступени прикрывала черная металлическая решетка. Эта решетка не давала поскользнуться в слякоть и гололедицу; кроме того, установленные под ней датчики регистрировали появление постороннего. Солнце отражалось от окон гостиной, забранных частым переплетом; со стороны казалось, что это сделано лишь из соображений красоты, но в действительности толстые стекла выдерживали попадание крупнокалиберных пуль. «Стерильная семерка» — так называл этот особняк заместитель директора разведывательного управления министерства обороны. Этот охраняемый дом, один из десяти, разбросанных по всей стране, руководители программы «Мёбиус» держали для своих целей. Джэнсон получил заверения, что здесь он будет находиться под круглосуточной охраной; что не менее важно, ему была предоставлена возможность пользоваться самыми современными системами связи, в том числе он получил прямой доступ к огромному банку данных, собираемых всеми разведывательными службами Соединенных Штатов.

Джэнсон сидел в кабинете на втором этаже, уставившись в желтый блокнот. Глаза у него были красными от постоянного недосыпания, в висках пульсировала боль. Джэнсон постоянно общался по шифрованной связи с оставшимися в живых членами программы «Мёбиус». Все были в напряжении, никто даже не пытался изображать спокойствие.

Если Петер Новак прибывает в Соединенные Штаты, как он это сделает? Есть ли надежда на то, что пограничный контроль известит о его появлении? Соответствующие распоряжения были разосланы во все аэропорты страны, государственные и частные. Руководство аэропортов было уведомлено о том, что вследствие появления «достоверной информации» об угрозе для жизни Петера Новака необходимо сразу же сообщать о его местонахождении специальной службе безопасности, подчиняющейся государственному департаменту США и занимающейся охраной зарубежных высокопоставленных лиц.

Джэнсон позвонил Дереку Коллинзу, находившемуся на острове Фиппс. После предыдущего нападения численность подразделения национальной гвардии, обеспечивающего охрану директора Отдела консульских операций, была утроена. В трубке послышалось позвякивание собачьего ошейника.

— Должен признаться, Батчу здесь очень нравится, — сказал Коллинз. — Проклятие, эта псина ко мне по-настоящему привязалась. После всего случившегося я очень рад, что он постоянно со мной. Конечно, рабочим, приехавшим вчера заниматься ремонтом, Батч совсем не понравился — он смотрел на них как на свой потенциальный обед. Но, наверное, вы звоните для того, чтобы узнать положение дел.

— Что нового?

— Хорошая новость такая: кобра двинулась в путь — по крайней мере, мы в этом уверены почти на сто процентов. Но есть и плохая новость. Вчера утром было обнаружено тело Нелл Пирсон. Так сказать, миссис Новак. Предположительно покончила с собой. Вскрыла вены в ванне. Так что и эта ниточка оборвалась.

— Господи, — ахнул Джэнсон. — Вы полагаете, она была убита?

—Нет, это был «крик о помощи». Разумеется, она была убита,мать твою. Но никто и никогда не сможет это доказать.

— Какая потеря, — сказал Джэнсон, и в его голосе прозвучал вопрос.

— Переходим к следующей теме, — подавленно произнес Коллинз. — Пуму до сих пор не видели. Никто и нигде. Были четыре донесения о появлении похожих людей, быстро признанные ложными. Все дело в том, что мы даже не можем сказать с уверенностью, что нашему другу придется пересекать границу — он может уже находиться в Штатах. В любом случае, для него прибыть в страну инкогнито будет детской игрой. Америка огромная страна с большим населением, у нас больше пятисотмеждународных аэропортов. Наши границы по сути своей дырявые. Впрочем, вам это и без меня прекрасно известно.

— Дерек, сейчас не время обсуждать невозможное, — сказал оперативник.

— Спасибо за напутственное слово, господин тренер. Неужели вы полагаете, что мы и без ваших наставлений не работаем не покладая рук? Никто из нас не знает, кто станет следующей жертвой ублюдка. А если вас действительно интересует невозможное, вероятно, вам покажется достойной внимания последняя идея, родившаяся в «Туманном дне».

Пять минут спустя Джэнсон положил трубку, встревоженный еще больше прежнего.

И почти сразу же серебристо-серый телефон, стоявший на покрытым зеленым сукном столе, зазвонил снова, и в негромкой трели звонка прозвучал какой-то особенный смысл. Это была выделенная линия, предназначенная для связи с Белым домом.

Джэнсон снял трубку. Звонил президент.

— Послушайте, Пол, мы снова и снова обсуждали с Дугласом обращение, с которым Демарест собирается выступить на Генеральной Ассамблее, — и пришли к выводу, что здесь кроется неявный ультиматум.

— Не понял, сэр?

— Как вам известно, Демарест потребовал передать ему полные коды системы «Эшелон». Я дал ему от ворот поворот.

— То есть?

— Послал его ко всем чертям. Но сейчас, похоже, он сделал весьма недвусмысленное предупреждение. Если Демарест не получит то, что хочет, он выступит на Генеральной Ассамблее и взорвет свою бомбу. Расскажет все по порядку перед объективами телекамер, когда его будет слушать весь мир. Конечно, это лишь предположение. Мы можем ошибаться. Но чем дольше мы думали, тем больше утверждались во мнении, что это реальная угроза.

— Следовательно?

— Молю Бога, чтобы перед тем, как чертов ублюдок успеет встать с места и подняться на трибуну, его поразил гром небесный.

— Что ж, это уже хоть какой-то план.

— Ну а если серьезно, я решил встретиться с Демарестом до его выступления. И признать свое поражение. Передать ему первый пакет документов.

— Вы уже объявили официально о своем намерении присутствовать на Генеральной Ассамблее?

— Мы до сих пор не сказали ничего определенного. Естественно, государственный секретарь приедет в ООН вместе с нашим постоянным представителем, посланником и прочими оловянными солдатиками, которых присылают в таких случаях. Но если этот... бартер все же состоится, осуществлять его буду я сам. Только я обладаю достаточными полномочиями.

— Этим вы подставите себя под удар.

— Пол, я уже подставил себя под удар. Впрочем, как и вы.

Глава тридцать девятая

НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС

ПРЕДСТОЯЩЕЕ ЗАСЕДАНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОЙ АССАМБЛЕИ ООН

Сотни глав государств со всего земного шара собираются для участия в «диалоге цивилизаций».

От нашего специального корреспондента Барбары Корлетт

НЬЮ-ЙОРК.

У большинства жителей Нью-Йорка приезд в город сотен глав государств и высокопоставленных министров вызывает большую тревогу: не ухудшат ли бесконечные правительственные кортежи и без того сложную дорожную обстановку. Однако государственный департамент США волнуют более возвышенные проблемы. Есть надежда, что 58-я Генеральная Ассамблея приведет к значительным преобразованиям в структуре ООН, призванным повысить уровень международного сотрудничества. Генеральный секретарь ООН Матье Зинсу предсказывает, что это будет «переломный момент» в истории переживающей сложные времена организации.

Ожидания подкрепляются слухами о возможном выступлении на Генеральной Ассамблее знаменитого гуманиста и филантропа Петера Новака, чей Фонд Свободы можно сравнить с Объединенными Нациями по степени влияния на мировые события. Члены ООН, в том числе Соединенные Штаты Америки, задолжали организации уже несколько миллиардов долларов, и генеральный секретарь не скрывает, что вызванные этим сокращения должностных окладов не позволяют приглашать на работу высококвалифицированных специалистов. Есть основания полагать, что у мистера Новака, чья щедрость стала легендой, могут быть конкретные предложения по облегчению финансового кризиса, терзающего Организацию Объединенных Наций. Высокопоставленные сотрудники ООН намекают на то, что директор Фонда Свободы может также предложить ООН объединить усилия для координации помощи регионам, наиболее страдающим от нищеты и военных конфликтов. Связаться с неуловимым мистером Новаком и услышать его комментарии по этим вопросам пока что не удается...

* * *

Все решится завтра, и все будет зависеть от того, насколько хорошо они подготовились.

Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Последние четыре часа Джэнсон — официально консультант по вопросам безопасности, приглашенный администрацией генерального секретаря ООН, — провел, гуляя по комплексу Организации Объединенных Наций. Что могло быть упущено? Джэнсон пытался сосредоточиться, но его мысли заволакивал туман; в последние дни он почти не спал, пытаясь продержаться на черном кофе и аспирине. Шаг за шагом, одну ногу перед другой.От этой разведывательной операции, проводимой гражданским лицом, будет зависеть все.

Комплекс Организации Объединенных Наций, протянувшийся вдоль Ист-Ривер от Сорок второй до Сорок восьмой улицы, представлял собой обособленный мир. Здание секретариата поднималось вверх на тридцать девять этажей; в сравнении с ним такие визитные карточки Нью-Йорка, как небоскреб «Крайслер» и «Эмпайр Стейт Билдинг» казались тощими протуберанцами — деревьями рядом с горой. Отличительной чертой здания секретариата была не высота, а его огромная ширина. По сути дела, оно простиралось больше чем на целый квартал. С обоих фасадов одинаковая сетка голубовато-зеленого стекла и алюминия, разделенная через равные промежутки пазухами сводов. Симметрия нарушалась только металлическими решетками технических этажей. С торцов здание было облицовано вермонтским мрамором — насколько помнил Джэнсон, это была заслуга бывшего сенатора от штата Вермонт, впоследствии ставшего постоянным американским представителем при ООН. В эпоху детской невинности Фрэнк Ллойд Райт1 назвал секретариат «огромным контейнером, которому суждено доставить мир в преисподнюю». Теперь эти слова казались зловеще пророческими.

Приземистое здание Генеральной Ассамблеи, расположенное к северу от секретариата, отличалось более смелой архитектурой. Оно имело вид четырехугольника с дугой вместо одной стороны, понижающейся в середине и взлетающей вверх по краям. В центральной части крышу венчал нелепый купол, похожий на сопло огромной турбины — еще одна уступка сенатору от Вермонта. Сейчас, пока в здании Генеральной Ассамблеи было безлюдно, Джэнсон несколько раз прошелся по нему, оглядываясь по сторонам так, словно видел все в первый раз. Южная стена, полностью застекленная. С этой стороны находился зал отдыха делегатов, светлый и просторный, с тремя рядами белых балконов вдоль стен. В центральной части здания зал Ассамблеи, громадная полукруглая чаша, обитые зеленой кожей кресла, расставленные вокруг центрального возвышения, просторного алтаря из черного и зеленого мрамора. А над ним на золотистой стене огромная эмблема Объединенных Наций — в обрамлении двух колосьев пшеницы стилизованное изображение земного шара. Почему-то эта эмблема — окружности и пересекающиеся прямые линии — показалась Джэнсону изображением в оптическом прицеле: земля в перекрестье.

* * *

— "Кто-то хочет наполнить мир глупыми песенками о любви", — безбожно фальшивя, пропел в трубке сотового телефона мужской голос.

— Григорий? — воскликнул Джэнсон.

Ну конечно же, это был Григорий Берман. Джэнсон обвел взглядом обширный зал заседаний, задержавшись на двух огромных телеэкранах, установленных по обе стороны от центрального возвышения.

— Как ты?

— Никогда не был лучше! — смело заявил русский. — Вернулся в свой дом. Личная сиделка по имени Ингрид! Второй день я ронять градусник на пол, чтобы смотреть, как Ингрид наклоняется. Какие бедра у этой девочки — Венера в белый халат! Я говорю: «Ингрид, давай ты играть в сиделка?» — "Ми-истер Берман, — визжит она, очень в шоке, — я естьсиделка!"

— Послушай, Григорий, у меня к тебе одна просьба. Но только если ты не сможешь уделить ей время, так и скажи.

Джэнсон непрерывно говорил в течение нескольких минут, изложив основные детали; если Берман займется этим делом, до остального он дойдет сам.

После того как он умолк, русский долго молчал.

— Теперь Григорий Берман очень в шоке, — наконец сказал он. — То, что вы предлагаете, сэр, противозаконно, аморально, неэтично — бессовестное нарушение всех законов и порядков международных финансовых отношений. — Пауза. — Я с радостьювозьмусь за это.

— Я так и думал, — сказал Джэнсон. — Как по-твоему, что-нибудь получится?

— "Я как-нибудь справлюсь с помощью своих друзей", — снова пропел Берман.

— Ты уверен, что достаточно здоров для такой работы?

— Ты спроси Ингрид,что может делать Григорий Берман! — негодующе воскликнул русский. — Что может делать Григорий? Что неможет делать Григорий!

* * *

Убрав сотовый телефон, Джэнсон пошел дальше. Он приблизился к трибуне из черного и зеленого мрамора, с которой обращались к собравшимся ораторы, и обвел взглядом кресла для делегатов. Представители ведущих держав занимали первые пятнадцать рядов. На столах стояли белые таблички с выведенными черными буквами названиями стран: вдоль прохода с одной стороны «Перу», «Мексика», «Индия», «Сальвадор», «Колумбия», «Боливия» и дальше другие, которые Джэнсон уже не мог различить в полумраке. С противоположной стороны «Парагвай», «Люксембург», «Исландия», «Египет», «Китай», «Бельгия», «Йемен», «Великобритания» и другие. Он не мог обнаружить закономерность, но таблички уходили все дальше и дальше, — дорожные указатели в бесконечно разнообразном, бесконечно раздробленном мире. На длинных столах кнопки, нажимая на которые делегаты сообщают о своем желании выступить, и гнезда для подключения наушников, дающих синхронный перевод на любой запрошенный язык. За столами официальных делегатов круто вздымающиеся трибуны для вспомогательного персонала. Вверху плафон с множеством ламп в окружении созвездия прожекторов. Изогнутые полукругом стены, обшитые полированным деревом, перемежающимся с большими полотнами работы Фернана Леже. В центре длинного мраморного балкона небольшие часы, видные только тем, кто находится на возвышении. Над балконом опять ряды кресел. А на самом верху, прикрытые за навесками, стеклянные кабинки, места для переводчиков, техников, службы внутренней безопасности ООН.

Зал заседаний напоминал величественный театр, и во многих отношениях то, что здесь происходило, действительно было театром.

Выйдя из зала, Джэнсон направился в помещения, находящиеся непосредственно за подиумом: кабинет генерального секретаря и так называемая «комната для высокопоставленных гостей». Учитывая размещение служб защиты, организовать нападение на эти помещения было практически невозможно. Во время третьего обхода Джэнсон решил заглянуть в небольшую, почти не используемую часовню, в последнее время превращенную в уютную комнату отдыха. Этот крохотный закуток с картиной Шагала на стене находился в самом конце коридора, ведущего от главного входа в зал Ассамблеи.

Наконец Джэнсон спустился по широкой лестнице в западной части здания, по которой вскоре предстояло подниматься делегатам. Меры безопасности были впечатляющими: громадное здание секретариата выполняло функцию большого щита, закрывавшего подъезд почти со всех направлений. Движение по всем прилегающим улицам будет перекрыто: в окрестностях комплекса разрешат находиться только членам дипломатических делегаций и аккредитованным журналистам.

Алан Демарест не смог бы выбрать более безопасное место, даже если бы в его распоряжении был бункер в Антарктиде.

Чем больше Джэнсон изучал обстановку, тем больше восхищался гениальностью своего противника. Для того чтобы нарушить планы Демареста, требовалось что-то из ряда вон выходящее — то есть нечто такое, на что нельзя было рассчитывать.

Какое общение может быть у праведности с беззаконием? И что общего у света с тьмой?

Однако Джэнсон сознавал необходимость таких отношений острее кого бы то ни было. Для победы над мастером уловок и обмана необходимо нечто большее, чем просто расчетливые шаги и ответные действия хладнокровных аналитиков: тут требуется нечто необузданное, ненасытное, иррациональное — да, безграничная ярость неистового фанатика. Это бесспорно: лучший способ одолеть Демареста заключается в том, чтобы прибегнуть к тому единственному, что не поддается контролю.

Разумеется, те, кто составлял план, воображали,что у них все под контролем. Но в действительности это было неправдой, это не могло быть правдой. Все до одного играли с огнем.

Они должны быть готовы обжечься.

Глава сороковая

На следующий день автомобильные кортежи начали подъезжать ко дворцу Объединенных Наций с семи часов утра, привозя политических деятелей всех национальностей и цветов кожи. Военные, стоящие у руля своих государств, надменно поднимались по пандусу в парадных мундирах, чувствуя себя под защитой лент и регалий, которыми сами же себя и увешали. Они свысока смотрели на щуплых лидеров так называемых демократических государств, как на преисполненных собственной значимости банкиров: разве строгие темные костюмы и туго завязанные галстуки не говорят о принадлежности к сословию торгашей? В этом ли слава их государств? С другой стороны, избранные главы либеральных демократий при виде пестрых орденов и эполетов испытывали неодобрение, смешанное с презрением: в каких жалких отсталых странах к власти могли прийти эти диктаторы? Худые лидеры смотрели на толстых лидеров, теша себя мимолетными мыслями о несдержанности последних: стоит ли удивляться, что государственный долг их стран неуклонно растет? Напротив, дородные господа взирали на своих стройных западных собратьев как на бесцветных и пресных чиновников, а не истинных вождей нации. Вот такие мысли прятались за широкими улыбками.

Подобно молекулам, группки людей сталкивались и смешивались друг с другом, образовывались и распадались. Пустые любезности скрывали застарелые жалобы. Полный круглолицый президент одного центральноафриканского государства обнимал тощего министра иностранных дел Германии, и оба понимали, что именно означают эти объятия: «Когда же мы продвинемся вперед с реструктуризацией долга? Почему я должен из кожи вон лезть, обслуживая займы, сделанные моим предшественником, — в конце концов, я ведь его расстрелял!» Пестро разряженный повелитель среднеазиатского государства приветствовал премьер-министра Великобритании ослепительной улыбкой и молчаливым протестом: «Пограничный спор с нашим воинственным соседом не должен беспокоить международное сообщество». Президент раздираемой внутренними противоречиями страны — члена НАТО, жалкого огрызка великой в прошлом империи, отводил в сторонку преуспевающего шведа и начинал ничего не значащий разговор о своем недавнем пребывании в Стокгольме. Невысказанный словами намек: «Возможно, наши действия в курдских поселениях на территории нашего государства смущают ваших изнеженных борцов за права человека, но у нас нет иного выхода, кроме как защищаться от сепаратистов». За каждым рукопожатием, объятием, дружеским похлопыванием по спине стояли страдания, ибо именно страдания цементируют международное сообщество.

В толпе делегатов разгуливал мужчина в платке-куфие, с длинной черной бородой и в темных очках: типичный наряд арабов из правящих классов. Одним словом, этот человек ничем не отличался от сотен дипломатических представителей Иордании, Саудовской Аравии, Йемена, Мансура, Омана или Объединенных Арабских Эмиратов. Погруженный в собственные размышления, он чему-то тихо радовался: несомненно, араб был счастлив оказаться в Нью-Йорке и предвкушал посещение ювелирного магазина «Гарри Уинстон», а может быть, просто ждал возможности познакомиться с рынком плотских наслаждений великого мегаполиса.

На самом деле окладистая борода выполняла двойную функцию: не только меняла внешность Джэнсона, но и скрывала миниатюрный пленочный микрофон, приводимый в действие выключателем в кармане брюк. Для дополнительной предосторожности Джэнсон снабдил таким же микрофоном и генерального секретаря; он был размещен у того в головке золотой булавочной заколки и был спрятан под внушительным узлом галстука.

Длинный пандус вел непосредственно к зданию Генеральной Ассамблеи. Делегаты входили в здание через семь отделанных мрамором подъездов. Джэнсон непрерывно перемещался в людском потоке, постоянно притворяясь, что только что увидел неподалеку своего знакомого. Он сверился с часами: пятьдесят восьмая ежегодная сессия Генеральной Ассамблеи начнется через пять минут. Прибудет ли на нее Алан Демарест? Собиралсяли он на ней присутствовать?

О появлении живой легенды первыми возвестили вспышки фотоаппаратов. Телеоператоры, прилежно снимавшие прибытие сильных мира сего, властителей и их полномочных представителей, направили свои телекамеры, микрофоны и осветительную аппаратуру на отшельника-филантропа. Джэнсон не сразу узнал Петера Новака в плотной группе окруживших его со всех сторон людей. Рядом с ним действительно шел мэр Нью-Йорка, обхватив гуманиста за плечо, нашептывая ему на ухо, судя по всему, что-то веселое. С другой стороны шел сенатор от штата Нью-Йорк, занимавший также пост заместителя председателя комитета по международным вопросам сената. За ними следовали помощники и чиновники рангом пониже. Вокруг во всех стратегических точках стояли агенты службы охраны, обеспечивая защиту от снайперов и прочих потенциальных злоумышленников.

Как только человек, известный всему миру как Петер Новак, вошел в Западный холл, помощники быстро провели его в комнату для высокопоставленных гостей за залом Ассамблеи. По мраморным плитам пола затопали сотни каблуков дорогих ботинок; делегаты стали покидать холл, занимая свои места в зале.

Джэнсон направился в центральную кабинку охраны, размещенную за главным балконом зала Ассамблеи. Там на стене висел один большой монитор, окруженный несколькими маленькими; на них выводилось изображение, снимаемое видеокамерами, установленными в различных местах зала. По просьбе Джэнсона скрытые камеры были также установлены в кабинетах, расположенных за центральным возвышением. Консультант по вопросам безопасности, приглашенный генеральным секретарем, хотел видеть всех главных действующих лиц.

Устроившись за панелью управления, Джэнсон переключился на видеокамеру, нацеленную на места делегации Исламской республики Мансур, добиваясь максимального увеличения. Много времени это не заняло.

Там, у самого прохода, сидел красивый мужчина в свободных одеждах, не отличавшихся от тех, во что были облачены остальные члены мансурской делегации. Джэнсон нажал несколько кнопок на приборной панели, и изображение появилось на главном мониторе, сменив панораму зала Ассамблеи. Джэнсон еще больше увеличил разрешение, с помощью цифровых фильтров уменьшил тени и наконец увидел на большим плоском экране лицо, которое нельзя было не узнать.

Ахмад Табари. Человек, которого называют Халифом.

Электрическим разрядом по всему телу Джэнсона разнеслась ярость. Он как зачарованный вглядывался в широкоскулое лицо, орлиный нос и сильные, словно высеченные из камня челюсти. Даже когда Халиф был в спокойном, расслабленном состоянии, от него веяло харизмой.

Джэнсон снова нажал несколько кнопок, и центральный монитор переключился на скрытую камеру, установленную в комнате для высокопоставленных гостей.

Другое лицо, беспощадная харизма другого типа: харизма человека, который не стремится, а уже обладает.Густые волосы, до сих пор преимущественно черные, а не седые, высокие скулы, элегантный двубортный пиджак: Петер Новак. Да, Петер Новак: именно им стал этот человек, и именно так должен был думать о нем Джэнсон. Петер Новак сидел за столом из дерева светлых пород, рядом с телефоном, подключенным напрямую к системе внутренней связи, имеющей выход на высокий мраморный помост в центре зала Ассамблеи. Установленный в углу монитор позволял важным гостям, находящимся в комнате для высокопоставленных особ, наблюдать за происходящим в зале.

Дверь в комнату открылась: два сотрудника службы охраны с наушниками в ухе, от которых отходили вьющиеся провода, внимательно осмотрели помещение.

Джэнсон нажал другую кнопку, меняя ракурс.

Петер Новак встал. Улыбнулся своему гостю.

Президенту Соединенных Штатов Америки.

Лицо человека, обыкновенно излучавшего уверенность, было пепельно-серым. Звукового сопровождения не было, но Джэнсон и без него понял, что президент попросил сотрудников службы охраны оставить их с Петером Новаком наедине.

Не говоря ни слова, президент достал из нагрудного кармана запечатанный конверт и протянул его Петеру Новаку. У него дрожали руки.

Двое мужчин разительно контрастировали друг с другом: один, лидер свободного мира, был подавлен и сутулился; другой торжествующе расправил плечи.

Берквист кивнул. Мгновение казалось, что он собирается что-то сказать, но затем президент передумал.

Он молча вышел из комнаты.

Снова смена ракурса. Новак убрал конверт в нагрудный карман. Конверт, как было известно Джэнсону, способный переменить ход мировой истории.

И это была лишь первая выплата.

* * *

Халиф взглянул на часы. Главное — точно выбрать время. Металлоискатели не позволяли пронести огнестрельное оружие в здание Генеральной Ассамблеи даже делегатам; но он этого и ожидал. Однако раздобыть такое оружие будет проще простого. В здании сотни пистолетов: ими вооружена служба охраны Организации Объединенных Наций и сотрудники других охранных ведомств. У Халифа не было уважения к их мастерству: ему уже приходилось сталкиваться лицом к лицу с одними из самых опасных воинов на свете. Именно его личная храбрость позволила ему завоевать стойкое уважение своих оборванных и необразованных последователей. Одного знания сур Корана для этого было бы недостаточно. Этим людям требовалось знать, что их вождь обладает не только мудростью, но и физической силой и мужеством.

Аура неуязвимости развеялась в ту ужасную ночь в Каменном дворце, но Халиф надеялся вернуть ее, причем многократно усиленную, совершив этот подвиг, свой самый отчаянный поступок. Он сделает то, что наметил, после чего в поднявшейся суматохе сможет добежать до быстроходного скутера, ждущего его на Ист-Ривер всего в сотне футов к востоку от здания Генеральной Ассамблеи. И тогда весь мир узнает, что к борьбе за правое дело нужно относиться с уважением.

Да, получить в свои руки мощный пистолет будет почти так же просто, как если бы он лежал на полке. Однако осторожность диктовала, чтобы Халиф выжидал этого момента как можно дольше. Чем больше времени пройдет после того, как он раздобудет оружие, тем больше будет риск обнаружения. В конце концов, ведь для этого ему придется вывести из строя владельца пистолета.

Согласно повестке дня, которую Халиф выяснил через постоянного представителя Мансура при ООН, Петер Новак должен был начать свое обращение через пять минут. Члену мансурской делегации срочно потребовалось выйти в туалет. Толкнув дверь, он вышел в холл и направился к часовне.

Халиф шел очень быстро, стуча подошвами сандалий по мрамору, до тех пор пока не увидел коротко остриженного, мускулистого сотрудника американской службы безопасности. Этот подойдет даже лучше, чем обычный охранник ООН: его оружие будет особенно высокого качества.

— Сэр, — обратился Халиф к агенту в темном костюме. — Я обеспечиваю безопасность главы делегации Исламской республики Мансур.

Агент отвернулся; главы иностранных государств не входили в его ответственность.

— Мы получили сообщение, что там кто-то скрывается — вот там!

Халиф взволнованно указал на дверь часовни.

— Я могу попросить кого-нибудь это проверить, — безразлично произнес американец. — А сам я не имею права оставить свой пост.

— Это же совсем рядом. Лично я думаю, что там никого нет.

— Всего несколько часов назад мы тщательно осмотрели все здание. Так что я склонен с вами согласиться.

— Но, может быть, вы все же посмотрите? Всего тридцать секунд вашего времени? Несомненно, там никого не окажется, но если мы все же ошибаемся, нам будет очень трудно объяснить, почему мы ничего не предприняли.

Недовольный вздох.

— Ведите.

Халиф открыл небольшую деревянную дверь часовни, пропуская вперед агента службы безопасности.

Часовня представляла собой длинное узкое помещение, с низким потолком и неяркими светильниками на стенах; прожектор освещал ящик из лакированного черного дерева в противоположном конце. Над ящиком возвышалась сияющая стеклянная плита — судя по всему, олицетворяющая, по мнению какого-то западного архитектора, религиозные чувства. Стена напротив двери была расписана полумесяцами, кругами, квадратами, треугольниками, наезжающими друг на друга и, вероятно, символизирующими сплав различных верований. Все так по-западному, самонадеянное убеждение, что можно совместить все, что угодно, как в начинке бутерброда биг-мак: естественно, ложная гармония основывалась на бесспорном господстве западной терпимости. У противоположной стены, рядом с дверью, стояли деревянные скамьи. Пол был выложен сланцевыми плитами неправильной формы.

— Да здесь просто негде спрятаться, — сказал агент. — Тут никого нет.

Массивная звуконепроницаемая дверь закрылась за ними, отрезав доносившиеся из холла звуки.

— Впрочем, какая разница, — сказал Халиф. — У нас же нет оружия. Если бы здесь находился убийца, мы ничем не смогли бы ему помешать.

Усмехнувшись, сотрудник службы безопасности расстегнул темно-синий пиджак и развел руки, показывая револьвер с длинным стволом в кобуре под мышкой.

— Приношу свои извинения, — сказал Халиф.

Он повернулся спиной к американцу, по-видимому, увлеченный созерцанием настенной росписи. Сделал шаг назад.

— Мы напрасно теряем время, — сказал американец.

Внезапно Халиф резко откинул голову, ударяя американца в подбородок. Широкоплечий агент отлетел от него, а руки Халифа, проворными змеями скользнув ему за пазуху, вытащили револьвер «рюгер СП-101» под патрон 357-го калибра увеличенной мощности со стволом длиной четыре дюйма для повышения точности. Халиф со всей силы врезал рукояткой агента по затылку. Теперь можно быть уверенным, что самодовольный неверный пробудет без сознания по меньшей мере несколько часов.

Спрятав «рюгер» в небольшой кожаный чемоданчик ручной работы, Халиф оттащил американца за ящик из черного дерева и уложил так, чтобы его не заметил случайный посетитель.

Пора возвращаться в зал Ассамблеи. Пора отомстить за бесчестие. Пора творить историю.

Он докажет делом, что достоин носить титул, возложенный на него его последователями. Он покажет себя настоящим Халифом.

И он не промахнется.

* * *

На столе в комнате для высокопоставленных гостей на черном телефонном аппарате загорелась лампочка — предупреждение о том, что микрофоны будут включены через пять минут. Тогда Петера Новака пригласят выступить перед руководством планеты, собравшимся в зале.

Сняв трубку, Новак выслушал то, что ему сказали, и ответил:

— Благодарю.

Джэнсон, наблюдавший за этим по монитору, вздрогнул.

Что-то тут не так.

Лихорадочно ткнув в клавишу обратной перемотки, он снова просмотрел последние десять секунд видеозаписи.

Загоревшаяся лампочка на телефоне. Петер Новак снимает трубку, подносит ее к уху...

Что-то тут не так.

Но что именно!Подсознание Джэнсона громко трубило набат, но он был измучен, измучен до предела, и его мысли затянул туман усталости.

Джэнсон снова просмотрел последние десять секунд записи.

Звонящий телефон, загоревшаяся лампочка.

Петер Новак, защищенный непробиваемым редутом охраны, но на минуту оставшийся в кабинете один, протягивает руку, снимает трубку и выслушивает предупреждение приготовиться к выходу на трибуну главнейшего международного форума.

Протягивает правую руку.

Петер Новак подносит трубку к уху.

К правому уху.

Джэнсону показалось, будто вся его кожа у него мгновенно покрылась слоем льда. В его сознании мелькнули сменяющиеся картины, и вслед за ними наступило пугающее, жуткое прозрение. Смешавшиеся лица и голоса. Демарест за столом в своем кабинете в Кхе-Сань. «От этих разведдонесений нет никакого толку!» Он долго молча слушает, прижимая трубку к уху. Наконец говорит снова: «Многое может случиться на нейтральной территории». Демарест в болотах под Хам-Луонг, берет рацию, внимательно слушает, рявкает четкие команды. Протягивает левуюруку, подносит трубку к левомууху.

Алан Демарест был левша. Это проявлялось всегда. И во всем.

Тот, кто находился в комнате для высокопоставленных гостей, не был Аланом Демарестом.

Боже всемогущий!Джэнсонпочувствовал прилив крови к лицу; в висках бешено запульсировала кровь.

Демарест прислал двойника. Подсадную утку. Именно Джэнсон должен был предупредить остальных о том, как опасно недооценивать этого противника. Но сам он именно это и сделал.

Все встало на свои места. «Если твоему противнику пришла в голову хорошая мысль, укради ее», — не раз говорил ему Демарест на полях сражений во Вьетнаме. Теперь создатели программы «Мёбиус» были врагами Демареста. Он получил свободу, расправившись со своими двойниками. Однако к этому моменту Демарест шел много лет, и за это время он не только успел сосредоточить крупные финансовые средства и обзавестись союзниками: он создал своего двойника — и на этот раз уже такого, который полностью находился в еговласти.

Ну почему Джэнсон не предусмотрел это?

Тот, кто сейчас сидел в комнате для высокопоставленных гостей, был не Петером Новаком; это двойник, работающий на него. Да, именно так и должен был поступить Демарест. Он перевернул бы все вверх ногами. «Надо увидеть двух белых лебедей вместо одного черного. Увидеть кусок пирога вместо пирога, от которого отрезали кусок. Сложи куб Некера внутрь, а не наружу. Стремись к целостности натуры, мальчик».

Человек, готовящийся в этот момент обратиться к Генеральной Ассамблее, был подсадной уткой, заманивающей авторов «Мёбиуса» в кровавую бойню. Орудием в руках Демареста, вытаскивающим для него каштаны из огня.

Через несколько минут этот человек, копия копии, этот двойной эрзац Новак поднимется на трибуну из зеленого мрамора.

И будет убит.

И это будет упущение не Новака. Это будет их собственное упущение. Алан Демарест утвердится в своих самых параноидальных подозрениях: выведет своих противников на чистую воду, убедится, что приглашение генерального секретаря ООН действительно было ловушкой.

В то же время при этом будет уничтожена последняя ниточка, ведущая к Алану Демаресту. Нелл Пирсон мертва. Марта Ланг, как эта женщина себя называла, мертва. Все посредники, которые могли бы вывести на него, уничтожены — за исключением двойника в комнате для высокопоставленных гостей. Этот человек не менее шести месяцев восстанавливался после пластической операции. Этот человек — вольно или невольно — принес себя в жертву выдающемуся маньяку, держащему сейчас в руках судьбы всего мира. Если он будет убит, оборвется последняя ниточка.

Но если он поднимется на трибуну, он будет убит.

Приведенный в действие план уже нельзя остановить. Он вышел из-под контроля: это был его основополагающий момент — и, быть может, смертельный недостаток.

Джэнсон лихорадочно направил видеокамеру на мансурскую делегацию. На стуле в проходе должен был сидеть Халиф.

Стул был пуст.

Где Халиф?

Джэнсон должен его найти: это единственный шанс предотвратить катастрофу.

Включив пленочный микрофон, он заговорил, зная, что его голос будет слышен в наушнике генерального секретаря.

— Вы должны задержать выступление Новака. Мне нужно десять минут.

Матье Зинсу, сидевший за столом на мраморном возвышении, улыбался и кивал.

— Это невозможно, — прошептал он, не меняя выражения лица.

— Делайте, как я говорю! — настойчиво произнес Джэнсон. — Вы все-таки генеральный секретарь, черт побери! Придумайте что-нибудь!

Сбежав по застеленной ковровой дорожкой лестнице, он направился к холлу, примыкавшему к залу Ассамблеи. Ему необходимо найти фанатика с Ануры. Это покушение не спасет мир; оно его погубит.

Глава сорок первая

Джэнсон бежал по коридору. Ботинки с резиновыми подошвами не издавали ни звука на белых мраморных плитах пола. Халиф исчез из зала Ассамблеи — это предположительно означало, что он достает оружие, которое каким-то образом удалось припрятать заранее ему или его сообщнику. Южный холл, залитый ярким светом, проникающим через стеклянную стену, был пуст. На огромном эскалаторе никого. Джэнсон бросился к залу делегатов. На белом кожаном диване сидели две светловолосые женщины, поглощенные разговором: судя по всему, дополнительные члены делегации какого-то скандинавского государства, которым не нашлось места в зале Ассамблеи. Кроме них, никого.

Где может прятаться Халиф? Переполненный отчаянием, Джэнсон лихорадочно перебирал все возможности.

«Поставь вопрос по-другому: а где спрятался бы ты сам, Джэнсон?»

Часовня. Узкое длинное помещение, практически никогда не используемое, но постоянно незапертое. Оно примыкало к кабинету генерального секретаря, находящегося по другую сторону дугообразной стены зала Ассамблеи. Единственное помещение в здании, где можно гарантированно укрыться от любопытных взоров.

Джэнсон сделал рывок. Хотя резиновые подошвы его ботинок почти не издавали шума, учащенное дыхание стало громче.

Толкнув массивную звуконепроницаемую дверь, Джэнсон увидел человека в свободных белых одеждах, склонившегося над большим ящиком из черного дерева. Услышав звук закрывшейся двери, человек обернулся.

Халиф.

Парализованный яростью, Джэнсон едва мог дышать. Он с трудом натянул на лицо выражение дружелюбного удивления.

Халиф заговорил первым:

— Khaif allah ya akhi[73].

Вспомнив свою черную бороду и арабскую куфию, Джэнсон заставил себя улыбнуться. Он понял, что Халиф обратился к нему по-арабски; вероятно, это была какая-то обычная любезность, но он мог только гадать. На чистейшем оксфордско-кембриджском английском — арабский шейх вполне мог обучаться в одном из этих заведений и перенять его обычаи — Джэнсон сказал:

— Дорогой брат, надеюсь, я вам не помешал. Просто у меня очень разболелась голова, и я решил пообщаться с Пророком.

Халиф шагнул ему навстречу.

— Однако мы оба будем сожалеть, если пропустим то, что должно сейчас состояться, не так ли?

Его голос был подобен шипению змеи.

— Вы совершенно правы, брат мой, — согласился Джэнсон.

Халиф шагнул вперед, пристально разглядывая его, и у Джэнсона по спине побежали мурашки. Халиф подходил ближе и ближе и остановился только тогда, когда до него было меньше фута. Джэнсон вспомнил, что различные народы допускают разное расстояние между собеседниками, причем арабы, как правило, стоят друг к другу ближе, чем европейцы. Халиф положил руку Джэнсону на плечо.

Это был вежливый, дружелюбный, спокойный жест — сделанный человеком, убившим его жену.

Джэнсон непроизвольно вздрогнул.

Его сознание затопил поток образов: дымящиеся развалины здания в центре Калиго, телефонный звонок, извещающий его о гибели жены.

Внезапно Халиф помрачнел.

Джэнсон выдал себя.

Убийца все понял.

Джэнсону в грудь уперся длинный ствол револьвера. Халиф принял решение: этот подозрительный посетитель не выйдет из часовни живым.

* * *

Матье Зинсу смотрел на заполненный зал Ассамблеи и видел ряды сильных мира сего, начинавших терять терпение. Он обещал, что его вступительное слово будет кратким; на самом деле его речь, что было совершенно нехарактерно, получилась витиеватой и путаной. Однако у него не было выбора; он должен тянуть время! Генеральный секретарь увидел, что американский посол в ООН удивленно переглянулся с постоянным представителем США: как мог этот признанный оратор превратиться в такого зануду?

Матье Зинсу снова перевел взгляд на листок с тезисами своего выступления. Четыре абзаца текста, которые он уже прочел; больше ничего заготовленного у него не было, и, учитывая напряженность момента, Зинсу плохо представлял себе, о чем еще можно говорить. Но только те, кто знал его очень хорошо, заметили бы, что от его темно-коричневого лица отхлынула кровь.

— Прогресс отмечается во всем мире, — напыщенно произносил он банальные слова. — Значительное продвижение в экономическом развитии и укреплении демократии наблюдается в Европе, от Испании до Турции, от Румынии до Германии, от Швейцарии, Франции и Италии до Венгрии, Болгарии и Словакии, не говоря уже о Чешской республике и, разумеется, о Польше. Шагнула вперед и Латинская Америка — от Перу до Венесуэлы, от Эквадора до Парагвая, от Чили до Гайаны и Французской Гвианы, от Колумбии до Уругвая и Боливии, от Аргентины до...

Зинсу смущенно умолк. «Кажется, я разошелся так, словно в Южной Америке сотня независимых государств». Он лихорадочно обвел взглядом сидящих перед ним делегатов, читая названия, написанные на белых табличках.

— До Суринама!— Облегчение, мимолетное, словно вспышка светлячка. — С особой отрадой мы наблюдаем происходящее в Суринаме. В этой стране отмечается невиданный прогресс.

Надолго ли его хватит? Куда подевался Джэнсон?

Зинсу кашлянул. Он потел очень редко, но сейчас его лицо было покрыто испариной.

— И разумеется, наш перечень был бы далеко не полным, если бы мы не отметили прогресс, наблюдающийся в странах Тихоокеанского региона...

* * *

Джэнсон посмотрел в глаза человеку, отнявшему у него счастье, укравшему самое дорогое сокровище, которое было у него в жизни.

Расставив ноги на уровне плеч, он чуть подогнул колени.

— Я вас оскорбил, — виновато произнес Джэнсон.

Внезапно его левый локоть взлетел вверх к правому плечу Халифа, и он обеими руками стиснул запястье руки, сжимавшей револьвер, заламывая ее мощным захватом. Затем Джэнсон сделал подножку левой ногой, и противники с размаху повалились на каменный пол. Халиф заколотил его по голове левой рукой, однако любая попытка защититься от ударов позволила бы кагамцу освободиться; Джэнсон вынужден был терпеть боль. Единственный способ защиты состоял в том, чтобы перейти в нападение. Не выпуская запястье Халифа, он выкрутил его руку ладонью вверх. Но король террора, собрав все силы, вывернул «рюгер», направляя его на Джэнсона.

Через мгновение его палец нажмет на спусковой крючок, производя смертельный выстрел.

Джэнсон с размаха опустил правую руку кагамца на каменный пол, и тот от резкой боли разжал пальцы. Одним молниеносным движением Джэнсон выхватил у него оружие и вскочил на ноги. Халиф остался распростерт на полированном каменном полу.

Теперь у него есть револьвер.

Включив микрофон, Джэнсон связался с генеральным секретарем.

— Угроза нейтрализована.

И вдруг он получил оглушительный удар по затылку. Гибкий, словно кобра, убийца вскочил с пола и заломил ему локтем шею, перекрывая доступ воздуха. Джэнсон резко дернулся, пытаясь сбросить своего более молодого и проворного противника, но террорист представлял собой сплетение мускулов. В сравнении с ним Джэнсон был грузным и неповоротливым: медведем, на которого напала пантера.

Тогда вместо того, чтобы пытаться заставить Халифа разжать руки, он еще крепче стиснул их. После чего, оторвав ноги от пола, повалился вниз, тяжело упав на спину — но удар о каменные плиты смягчило тело убийцы, оказавшееся под ним.

Ощутив затылком судорожный вздох, Джэнсон понял, что кагамец получил серьезную травму.

Но и сам он дышал с трудом. Все его тело ныло от боли. Перекатившись на бок, Джэнсон попытался подняться на ноги, но Халиф, опередив его, с невероятным проворством бросился на него, вытягивая вперед руки.

Если бы расстояние до него было чуть больше, Джэнсон увернулся бы или отступил в сторону. Но так он не успел ничего сделать. Ему не хватало скорости. Ему не хватало ловкости.

Медведь.

Пусть будет так. Раскинув руки словно для горячих объятий, Джэнсон вдруг что есть силы привлек Халифа к себе, зажимая его руки вдоль туловища. Крепче. Крепче. Еще крепче.

Однако убийца обрушил дождь могучих ударов на его затылок. Джэнсон понимал, что долго не продержится. Резким судорожным движением он ослабил захват и поднялкагамца в воздух — горизонтально, так что тот забился, словно могучий угорь. В другом стремительном движении Джэнсон присел, опускаясь левым коленом на пол и выставляя правое вперед. В то же мгновение он уронил гибкое тело убийцы на свое колено.

Спина Халифа хрустнула с жутким звуком, чем-то средним между треском и хлопком, а его рот раскрылся, готовый издать крик, застрявший в горле.

Схватив кагамца за плечи, Джэнсон обрушил их на сланцевый пол. Потом еще раз. И еще. Затылок Халифа при ударе уже не издавал громкий звук, каким сопровождается удар твердой кости о камень, ибо затылочная кость оказалась раздроблена на мелкие осколки, обнажив мягкие ткани мозга. Взгляд Халифа остекленел, потерял осмысленность. Говорят, что глаза — зеркало души, но у этого человека не было души. Определенно, теперь уже не было.

Джэнсон убрал «рюгер» в кобуру под мышкой. Воспользовавшись карманным зеркальцем, он поправил бороду и куфию и убедился, что у него на лице нет пятен крови. После чего вышел из часовни и, вернувшись к залу Ассамблеи, встал у двери.

В течение многих лет Джэнсон не раз мысленно представлял себе, как прикончит человека, убившего его жену. И вот наконец его мечта сбылась.

Но он испытывал лишь тошноту и отвращение.

* * *

Темноволосый человек, стоящий на трибуне, произносил речь о задачах, поставленных новым тысячелетием. Джэнсон пристально всматривался в каждую линию, в каждый изгиб его лица. Этот человек был похож на Петера Новака. Присутствующие в зале примут его за Петера Новака. Но ему недоставало повелительности и харизматичности легендарного гуманиста. Голос у него был слабым, дрожащим. Человек на трибуне заметно нервничал, чувствуя себя не в своей тарелке. Джэнсон догадывался, какое будет вынесено заключение: «Разумеется, речь великолепная. Однако бедный мистер Новак был немного не в себе, не так ли?»

— Полстолетия назад, — говорил человек на трибуне, — эта самая земля у нас под ногами, тот участок, который занимает комплекс Организации Объединенных Наций, был подарен ООН семейством Рокфеллеров. История помощи частных лиц этой самой общественной из организаций восходит к корням Объединенных Наций. И если я смогу, в меру своих скромных возможностей, оказать какую-либо помощь, я буду очень рад. Сейчас постоянно говорят о том, что «человек должен отдавать свои долги обществу»; моим обществом всегда была общность всех народов земного шара. Помогите мне помочь вам. Покажите, как я могу принести максимальную пользу. Для меня это будет огромное счастье, великая честь — но на самом деле это не более чем моя святая обязанность. Этот мир отнесся ко мне так благосклонно, и я могу надеяться лишь на то, что смогу сполна вернуть свой долг.

Слова, безусловно, принадлежали Новаку — поочередно обаятельные и резкие, скромные и надменные и в конце концов, неизменно побеждающие. Однако произносились они непривычно робким и запинающимся голосом.

И один только Джэнсон знал истинную причину этого. Ну как он мог только вообразить, что ему удастся обмануть своего великого наставника? «У тебя слишком короткие руки, чтобы драться с Господом Богом», — как-то в шутку сказал ему Демарест. Однако в этих словах была убийственная правда. Ученик восстал против учителя, послушник попытался перехитрить наставника. Лишь тщеславие не позволило Джэнсону увидеть то, что его замысел был изначально обречен на провал.

Человек на трибуне закончил свое обращение, и зал встал, приветствуя его бурной овацией. Если выступлению и недоставало чего-то в стиле подачи, оно с лихвой восполнило это риторической привлекательностью. К тому же кто осмелится винить великого человека в каких-то незначительных мелочах? Джэнсон с каменным лицом вышел из зала, и гул восторженных аплодисментов утих только тогда, когда за ним закрылась дверь.

Если Демареста нет на Генеральной Ассамблее Объединенных Наций, где же он?

Генеральный секретарь ООН, объявив двадцатиминутный перерыв, спустился с подиума вместе с оратором, и они удалились в застеленный ковром кабинет.

Только сейчас до Джэнсона дошло, что во время борьбы провод наушника оборвался; наспех соединив его, он услышал сквозь треск обрывки разговора. В узле галстука Матье Зинсу установлен микрофон: сейчас этот микрофон был включен.

— Нет, это явас благодарю. Но мне все же хотелось быпереговорить с вами наедине, как вы и предлагали.

Голос был с трудом слышен из-за шумов.

— Разумеется, — ответил Зинсу.

Он находился рядом с микрофоном, поэтому его голос звучал громко и отчетливо.

— В таком случае, почему бы нам не пройти в ваш кабинет, в здании секретариата?

— Вы хотите сказать, прямо сейчас?

— Боюсь, у меня совсем нет времени. Полагаю, другого такого случая скоро не предвидится.

Зинсу ответил не сразу.

— Что ж, следуйте за мной. Мой кабинет на тридцать восьмом этаже.

У Джэнсона мелькнула мысль, не ради него ли сделал это уточнение генеральный секретарь.

Что-то должно произойти. Но что именно?

Джэнсон бросился к восточному выходу из здания Генеральной Ассамблеи, а затем поспешил к огромному зданию секретариата. Его правое колено отзывалось пронзительной болью на каждый шаг, шрамы и ссадины ныли — кагамец наносил удары не только сильно, но и прицельно. Но сейчас не было времени думать об этом.

Забежав в здание секретариата, Джэнсон показал охраннику свое удостоверение, и тот махнул рукой, пропуская его. Заскочив в кабину лифта, Джэнсон нажал кнопку тридцать восьмого этажа. Матье Зинсу и Петер Новак, кем бы он ни был, будут здесь через несколько минут.

Пока Джэнсон поднимался на верхние этажи небоскреба, наушник в его ухе молчал. Металлическая кабина экранировала радиосигнал.

Через минуту лифт остановился на тридцать восьмом этаже. Джэнсон помнил план этажа: площадка лифтов находилась в центральной части длинного коридора. Кабинеты заместителей генерального секретаря и других высокопоставленных сотрудников размещались в западном крыле; северную часть занимали два просторных зала совещания, не имеющие окон; с южной стороны находилось узкое помещение библиотеки, также без окон. Обшитый деревом кабинет генерального секретаря располагался в восточной части этажа. Вследствие чрезвычайного заседания на этаже было полностью безлюдно, практически все до одного сотрудники были заняты обслуживанием делегатов Генеральной Ассамблеи.

Сняв куфию и бороду, Джэнсон затаился в углу у площадки с лифтами. Спрятавшись в нише двери, ведущей в библиотеку, он сможет следить как за лифтами, так и за кабинетом генерального секретаря.

Он знал, что ждать ему придется недолго.

* * *

Загудела, останавливаясь, кабина лифта.

— Вот и наш этаж, — сказал Матье Зинсу, когда двери открылись.

Он предложил человеку, известному всему миру как Петер Новак, выйти первому.

Генерального секретаря не переставали терзать сомнения: прав ли был Джэнсон? Или напряжение все же сломило американского оперативника, человека, на чьи плечи обстоятельства взвалили такую ответственность, равную которой не испытывал никто из живущих на земле?

— Прошу простить нас — почти все сотрудники в настоящий момент находятся в здании Генеральной Ассамблеи. Или где-то совсем в другом месте. Ежегодное заседание Генеральной Ассамблеи для нас что-то вроде предрождественской лихорадки для американских банков.

— Да, понимаю, — безжизненным голосом произнес его спутник.

Открыв дверь своего кабинета, Зинсу вздрогнул, увидев на фоне окна силуэт человека, сидящего за его собственным столом.

Черт побери, что здесь происходит?

Он повернулся к своему спутнику.

— Даже не знаю, что сказать. Похоже, у нас нежданный гость.

Человек, сидевший за столом, встал и шагнул навстречу генеральному секретарю. Зинсу изумленно застыл на месте.

Копна густых черных волос, лишь чуточку тронутая сединой, широкие азиатские скулы. Лицо человека, известного всему миру как Петер Новак.

Зинсу повернулся к тому, кто стоял рядом с ним.

То же самое лицо. Практически неотличимое.

И тем не менее отличия были.Не физические. Скорее, что-то в поведении, манерах. В человеке, стоявшем рядом с Зинсу, было что-то осторожное и неуверенное: тот же, кто поднялся из-за стола, излучал неумолимую решительность. Марионетка и кукловод. Нарастающее головокружение, которое испытал Зинсу, смягчилось только сознанием того, что Джэнсон был прав.

Человек, стоявший рядом с Зинсу, протянул своему зеркальному отражению конверт.

Едва заметный кивок.

— Спасибо, Ласло, — сказал тот, кто ждал в кабинете. — Ты можешь быть свободен.

Двойник развернулся и вышел, не сказав ни слова.

— Mon cher Матье, — произнес тот, кто остался, протягивая руку. — Mon tres cher fre![74]

Глава сорок вторая

Джэнсон отчетливо услышал в наушнике голос Зинсу: «О господи!» В то же мгновение он увидел, как Петер Новак, который не был Петером Новаком, нажал кнопку, вызывая лифт.

Сейчас двери кабины закроются.

В наушнике Джэнсона прозвучал другой голос: «Я должен извиниться за небольшой обман».

Подбежав к лифту, Джэнсон шагнул в закрывающиеся двери. Человек, не бывший Петером Новаком, был удивлен — но он не узнал своего неожиданного попутчика.

— Кто ты такой? — грубо спросил его Джэнсон. Голос двойника был полон ледяного высокомерия:

— Разве мы с вами знакомы?

* * *

— Я просто ничего не понимаю, — сказал генеральный секретарь.

Его собеседник был совершенно спокоен, полностью расслаблен, уверен в себе.

— Вы должны простить меня за то, что я предпринял кое-какие меры предосторожности. Это был мой двойник, как вы, наверное, уже догадались.

— Вы прислали вместо себя двойника?

— Вам ведь известна роль, которую играл «утренний Сталин», не так ли? Советский диктатор присылал на определенные публичные мероприятия своего двойника — это держало его врагов в постоянном напряжении. Видите ли, до меня дошли слухи о готовящемся покушении на меня. Точнее, не слухи, а заслуживающие доверия донесения моей службы безопасности. Так что я не мог рисковать.

— Понимаю, — сказал Зинсу. — Но вам, конечно, известно, что у российского президента, премьера госсовета Китая и многих других также есть враги. Но они личнообращались к Генеральной Ассамблее. Сам президент Соединенных Штатов почтил нас сегодня своим присутствием. Наша организация славится своей репутацией обеспечения абсолютной безопасности — по крайней мере, на этом пятачке земли на берегу Ист-Ривер.

— Я все понимаю, mon cher. Но мои враги иного порядка. Те главы государств, о которых вы упомянули, по крайней мере могут надеяться на то, что в заговоре против них не замешан лично генеральный секретарь ООН. От моего внимания не укрылось, что человек, первым занимавший вашу должность и этот кабинет, носил фамилию Ли[75].

Зинсу почувствовал, что у него по жилам разливается леденящий холод.

— Сожалею, что у вас могли возникнуть такие подозрения.

Потрепав генерального секретаря по плечу, Петер Новак снисходительно улыбнулся.

— Вы меня неправильно поняли. Больше я так уже не думаю. Просто мне нужно было убедиться наверняка.

Лоб Зинсу покрылся испариной. Происходящее не было предусмотрено планом.

— Не желаете кофе? — предложил он.

— Нет,благодарю вас.

— Ну а я не откажусь от чашечки, — сказал Зинсу, протягивая руку к переговорному устройству на столе.

— Мне бы этого не хотелось.

— Ну хорошо, — согласился Зинсу, продолжая смотреть в глаза своему собеседнику. — Тогда, может быть, чаю? Давайте я сейчас свяжусь с Хельгой и попрошу ее...

— Знаете, я бы предпочел, чтобы вы сейчас никуда не звонили. Не корректировали распорядок дня, ни с кем не советовались. Можете считать меня параноиком, но у нас нет времени. Через несколько минут я покину это здание с вертолетной площадки на крыше: все надлежащие распоряжения уже сделаны.

— Понятно, — сказал Зинсу, который ничего не понимал.

— Так что давайте перейдем к делу, — предложил элегантный мужчина с блестящими черными волосами. — Вот инструкции относительно того, как держать со мной связь. — Он протянул генеральному секретарю визитную карточку из белого картона. — Если вы позвоните по этому номеру, я перезвоню вам в течение часа. Для успешного осуществления нашего плана нам придется регулярно держать связь друг с другом. Вы узнаете, что ваш счет в швейцарском банке недавно получил небольшое пополнение — простой аванс в счет того пакета выплат, который нам с вами еще предстоит обсудить. Разумеется, затем последуют регулярные ежемесячные выплаты, которые будут продолжаться до тех пор, пока наши взаимоотношения будут оставаться на прочной основе. Зинсу сглотнул подступивший к горлу клубок.

— Весьма предусмотрительно.

— Но все это только для того, чтобы вас успокоить, потому что вы должны полностью сосредоточиться на том, что действительно имеет значение, и не совершать никаких ошибок.

— Понимаю.

— Это очень важно. В своих речах вы постоянно повторяете, что цивилизацию и дикость разделяет очень тонкая линия. Давайте не будем проверять на деле это утверждение.

* * *

Джэнсон оставил ногу в дверях лифта, перекрыв световой луч и не позволяя им закрыться.

— Отдай конверт, — сказал он.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил мужчина. Его голос сохранил венгерский акцент. Однако, хотя слова были вызывающими, произнесены они были растерянным тоном.

Сложив пальцы правой руки вместе, Джэнсон нанес мужчине сокрушительный удар в горло. Тот, закашляв, беспомощно повалился на пол. Джэнсон вытащил его из кабины лифта. Мужчина попытался ударить его в челюсть, но у него не было ни силы, ни умения. Увернувшись от кулака, Джэнсон с силой обрушил рукоятку «рюгера» на висок своего противника. Лже-Новак без сознания растянулся на полу. Быстро обыскав его, Джэнсон убедился, что конверта у него нет.

Бесшумно вернувшись к кабинету Зинсу, Джэнсон остановился у самой двери. Голоса доносились как через наушник, так и через деревянную перегородку.

Отчетливый, звонкий голос в наушнике:

— Все это так неожиданно.

Голос Зинсу.

Повернув ручку, Джэнсон толкнул дверь и ворвался в кабинет, сжимая в правой руке «рюгер». Реакция Демареста на это неожиданное вторжение была мгновенной и искусной: он встал прямо за Зинсу. Джэнсон не мог стрелять, не рискуя задеть генерального секретаря.

И все же Джэнсон открыл огонь — казалось, совершенно наобум: три выстрела высоко над головами, три пули, разбившие окно, разлетевшееся дождем блестящих осколков.

Наступила тишина.

— Алан Демарест, — сказал Джэнсон. — Мне нравится то, что ты сделал со своими волосами.

— Стрелок из тебя отвратительный, Пол. Ты позоришь своего учителя.

Голос Демареста, сочный и вяжущий, наполнил комнату, как он столько лет наполнял сны Джэнсона.

Порыв прохладного ветра поднял со стола генерального секретаря лист желтой бумаги: подчеркнув странную реальность выбитых стекол на высоте тридцать восьмого этажа, когда от асфальта далеко внизу людей отделяла лишь невысокая алюминиевая решетка. Шум дорожного движения по шоссе Рузвельта смешивался с криками чаек, круживших в небе на уровне глаз. Над головой сгущались тучи; скоро должен был начаться дождь.

Джэнсон посмотрел на Алана Демареста, осторожно выглядывающего из-за Зинсу. Было видно, что генеральный секретарь прилагает все силы, чтобы держать себя в руках, и это удается ему лучше, чем многим. Под черными омутами глаз Демареста показалось дуло револьвера «смит-вессон» 45-го калибра.

— Отпусти генерального секретаря, — сказал Джэнсон.

— Ты же знаешь, я всегда считал, что от подручных, которые перестали быть нужны, следует избавляться, — ответил Демарест.

— У тебя есть оружие, у меня есть оружие. Ему незачем здесь находиться.

— Ты меня разочаровываешь. Я полагал, ты окажешься более достойным противником.

— Зинсу! Уходите. Быстрее. Ну же, живее!-четко произнес Джэнсон.

Посмотрев на него, генеральный секретарь отошел от двух смертельных врагов. Джэнсон повернулся к Демаресту.

— Выстрелишь в него, и я выстрелю в тебя. Я воспользуюсь возможностьютебя пристрелить. Ты мне веришь?

— Да, Пол, верю, — просто ответил Демарест.

Сжимая в руке «рюгер», Джэнсон дождался, пока за Зинсу захлопнется дверь.

В жестких глазах Демареста сверкнули веселые искорки.

— Футбольного тренера Вуди Хейса однажды спросили, почему игроки его команды так редко дают пас вперед. Он ответил: «Когда мяч поднимается высоко в воздух, с ним могут случиться только три вещи, и две из них плохие».

У Джэнсона в памяти почему-то всплыла одержимость Фана Нгуена американским футболом.

— Ты послал меня в ад, — сказал он. — По-моему, пришла пора с тобой расплатиться.

— Пол, почему ты такой злой? Почему твое сердце переполняет ненависть?

— Ты сам знаешь.

— Когда-то все было по-другому. Раньше между нами была связь — нас объединяло что-то глубокое. Если хочешь, отпирайся, но ты знаешь, что я говорю правду.

— Я больше не знаю, что правда, а что ложь. И этим я обязан тебе.

—Ты мне многим обязан. Я тебя воспитал, сделал тем, кем ты стал. Ты ведь это не забыл, правда? Я никогда не скрывал, что ты мой лучший ученик. Ты был умным, храбрым, находчивым. Но главное, ты быстро, очень быстро учился. Ты был рожден для великих свершений. А чем все кончилось... — Демарест с сожалением покачал головой. — Я мог бы сделать тебя великим, если бы ты мне позволил. Я понимал тебя так, как тебя никто не понимал. Я знал, на что ты действительно способен. Возможно, это меня и сгубило. Возможно, именно поэтому ты от меня отвернулся. Отвернулся от меня, на самом деле отвергая самого себя, отвергая свою истинную сущность.

— И ты действительно в это веришь? — спросил Джэнсон, завороженный помимо своей воли.

— Мы с тобой не такие, как остальные люди, — оба. Нам под силу то, с чем не справятся другие. Скифы правильно говорили: законы подобны паутине — они достаточно прочны, чтобы поймать слабого, но не могут сдержать сильного.

— Чушь.

— Мы с тобой сильные. Сильнее других. И вдвоем, вместе, мы бы стали еще сильнее. Я хочу, чтобы ты признался самому себе в том, кто ты такой на самом деле. Вот для чего я тебя разыскал, отправил на Ануру, попросил выполнить свое последнее поручение. Пол, оглянись вокруг. Задумайся над тем, в каком мире ты живешь. Взгляни правде в глаза: так же как я, ты его терпеть не можешь — посредственности, самодовольные бюрократы, убогие крючкотворы, никогда не упускающие возможность не упустить возможность.И этим посредственностям мыдоверили управлять миром. Неужели ты искренне сомневаешься в том, что смог бы быть лучше их, принимать лучшие решения? Ты любишь свою родину, Пол? И я тоже ее любил. Тебя нужно было заставить увидеть то, что нужно было увидеть. Только задумайся, Пол. Ты отдал лучшие годы своей жизни служению правительству, которому потребовалось лишь пять секунд, чтобы приговорить тебя к смерти. Я должен был тебе это показать. Я должен был показать тебе истинное лицо тех, кто отдавал тебе приказы, истинное лицо правительства, ради которого ты столько раз жертвовал своей жизнью. И я это сделал. Однажды ты натравил американское правительство на меня. Единственный способ заставить тебя увидеть правду состоял в том, чтобы натравить его на тебя.

Джэнсону было тошно от разглагольствований Демареста, но он не мог найти, что сказать в ответ.

— Ты переполнен ненавистью. Я тебя понимаю. Бог покинул своего собственного сына в Гефсиманском саду. Я тоже подвел тебя. Ты просил о помощи, а я не пришел к тебе. Столько времени мы жили отдельно друг от друга, каждый в центре своего существования; и когда я понадобился тебе, меня не оказалось рядом. Ты был огорчен. Твоя кривая овладения знаниями была такой крутой, что я совершил ошибку: попытался научить тебя тому, к чему ты еще не был готов. И я тебя упустил. Должно быть, ты думал, будто я заслужил то, что увидел от тебя.

— И что же это было?

— Предательство. — Внезапно глаза Демареста вспыхнули. — Ты думал, что можешь меня уничтожить. Но я был нужен им.Им всегда нужны такие люди, как я. Так же в точности, как нужны им люди, подобные тебе. Я сделал то, что должен был сделать — что вынужден был сделать. Я никогда не пасовал перед трудностями. Иногда такие люди, как я, начинают мешать, и тогда предпринимаются какие-то действия. Я стал мешать тебе. Я стал тебе мешать потому, что ты, глядя на меня, видел самого себя. В тебе было слишком много моего. Могло ли быть иначе? Я научил тебя всему, что я знал. Я обучил тебя искусству, не один десяток раз спасавшему тебе жизнь. Почему ты вообразил, что имеешь право судить меня ?

Наконец твердая, будто алмаз, вспышка гнева пронзила его неестественное спокойствие.

— Ты сам своими действиями лишил себя этих прав, — ответил Джэнсон. — Я видел, что ты делаешь. Я видел, кто ты такой. Ты чудовище.

— О, пожалуйста, не надо. Я показал, кто ты такой, и тебе не понравилось то, что ты увидел.

— Нет.

—Мы с тобой суть одно и то же, ты и я, и ты не мог с этим смириться.

— У нас с тобой нет ничего общего.

— О, мы с тобой были частями одного целого. У нас и теперь много общего. Не думай, что я не следил за тобой все эти годы. Тебя называли «машиной». Разумеется, тебе известно, что это сокращение от «убойной машины». Потому что в этом твоя сущность. О да. И ты осмелился меня судить? О, Пол, разве ты не понял, почемуты так стремишься уничтожить меня? Неужели ты не можешь заглянуть в себя? Должно быть, так утешительно считать меня чудовищем, воображая, что сам святой. Ты боишься того, что я тебе показал.

— Да — неизлечимо изуродованную личность.

— Не обманывай себя, Пол. Я имел в виду, что показал тебе, кто такой ты.Каким бы ни был я, ты был таким же.

— Нет!

Лицо Джэнсона залила краска ярости и стыда. Действительно, он преуспел в насилии: бесполезно прятаться от правды. Но для него насилие никогда не было конечной целью: скорее, это было крайним средством остановить дальнейшее насилие.

— Как я тебе когда-то говорил, на самом деле мы знаем больше, чем знаем. Ты забыл, что ты делал во Вьетнаме? Тебе удалось чудодейственным образом подавить воспоминания?

— Ты меня не обманешь своими дурацкими парадоксами, — прорычал Джэнсон.

— Я читал рапорт, который ты составил обо мне, — небрежным тоном продолжал Демарест. — Почему-то ты забыл упомянуть о своих «подвигах».

— Так, значит, это тыстарательно поливал меня грязью — распространял обо мне все эти вымыслы.

Демарест невозмутимо выдержал его взгляд.

— Твои жертвы никуда не делись. Кое-кто из них так и не оправился от увечий, но они живы. Хочешь, пошли кого-нибудь встретиться с ними. Тебя помнят. Вспоминают с ужасом.

— Это ложь! Гнусная, подлая ложь!

—Ты так уверен? — вопрос Демареста был подобен электрическому разряду. — Нет, ты не уверен. Совсем не уверен. — Пауза. — Такое ощущение, будто какая-то частица тебя осталась в прошлом, потому что тебя постоянно терзают воспоминания, не так ли? Одни и те же воспоминания, возвращающиеся снова и снова, да?

Джэнсон кивнул, помимо своей воли.

— Прошло несколько десятилетий, но ты до сих пор не можешь спокойно спать ночью. Но что же придает твоим воспоминаниям такую цепкость?

— А тебе какое дело?

— Быть может, сознание собственной вины? Копни поглубже, Пол, — копни поглубже в своей душе и извлеки на свет божий то, что найдешь там.

— Заткнись, ублюдок!

— О чем предпочитают умалчивать твои воспоминания, Пол?

—Прекрати! — крикнул Джэнсон, но в его голосе прозвучала дрожь. — Я не желаю больше слушать тебя.

Демарест повторил, уже тише:

— О чем предпочитают умалчивать твои воспоминания?

* * *

Воспоминания вернулись не плавно меняющейся картиной, а застывшими образами, сменяющими друг друга. Призрачные видения накладывались на то, что было у него перед глазами.

Пройденная миля. Еще одна. Затем еще. Он прокладывал себе ножом дорогу сквозь джунгли, старательно избегая деревень и селений, где сочувствующие Вьетконгу свели бы на нет все его усилия.

И, продираясь однажды утром через особенно густое сплетение лиан и деревьев, он вышел на огромное овальное пожарище.

О том, что здесь произошло, он догадался по запаху — и не столько по смешанным ароматам рыбного соуса, костра, плодородных испражнений людей, буйволов и домашней птицы, сколько по чему-то более сильному, в чем терялись даже эти запахи: по цепкому нефтехимическому зловонию напалма.

Воздух был буквально пропитан им. Повсюду были пепел, сажа и бесформенные остатки стремительно прогоревшего химического костра. Джэнсон побрел напрямую через выжженное место, и его ноги мгновенно почернели от копоти. Казалось, сам Господь Бог поднес к этому месту гигантское увеличительное стекло и выжег его, собрав в пучок солнечные лучи. А когда Джэнсон привык к испарениям напалма, в нос ему ударил другой запах — запах горелой человеческой плоти.

Когда трупы остынут, у птиц, грызунов и насекомых будет много еды. Но пока что они еще были горячими.

По обугленным останкам Джэнсон понял, что совсем недавно здесь, на поляне, стояли двенадцать крытых тростником хижин. А рядом с деревушкой, по какому-то волшебству не тронутая огнем, осталась стоять хижина-кухня, крытая листьями кокосовых пальм, где была еда, приготовленная не более тридцати минут назад. Кучка риса. Вареные креветки с лапшой. Бананы, нарезанные дольками и пожаренные, в остром соусе. Миска очищенных плодов нефелиума и дурьяна. Не простая трапеза. И вскоре Джэнсон понял, в чем дело.

Свадебное пиршество.

В нескольких ярдах от кухни лежали обугленные тела новобрачных и их родственников. Однако по какой-то прихоти судьбы праздничный стол остался нетронутым. Отставив «калашников», Джэнсон жадно набросился на еду, запихивая в рот рис и креветок и запивая это теплой водой из котла, так и не дождавшегося новой порции риса. Он ел до тех пор, пока ему не стало плохо, а затем ел снова. Наконец он тяжело опустился на землю, решив немного передохнуть. Как это странно-от него остались кожа да кости, однако он кажется себе таким тяжелым!

Когда к нему частично вернулись силы, он снова пошел через пустынные джунгли, вперед и вперед. Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Только это и могло его спасти: движение без размышлений, действие без рассуждений.

И когда его посетила следующая осознанная мысль, ее тоже принес ветер. Море!

Он почувствовал запах моря!

За следующим горным хребтом берег моря. И, значит, свобода. Ибо корветы американского флота постоянно патрулировали этот участок побережья: Джэнсону это было хорошо известно. Кроме того, на берегу, где-то совсем недалеко от того места, где он находился, есть небольшая военно-морская база: это ему также было хорошо известно. Добравшись до берега, он обретет свободу, попадет в радушные объятия братьев-моряков, и его увезут отсюда, увезут домой, туда, где он сможет залечить раны.

Свобода!

«Я так и думал, Фан Нгуен, я так и думал».

А может быть, это галлюцинация? Прошло много време ни, очень много времени с тех пор, как он пил в последний раз. У него перед глазами все постоянно расплывалось — типичный симптом недостатка никотиновой кислоты. Постоянное недоедание, несомненно, также оказало свое влияние на его способность воспринимать окружающий мир. Но он глубоко вздохнул, наполнил легкие воздухом и почувствовал в нем соль, запах морских водорослей и солнца. И понял, что свобода находится за горным хребтом.

«Мы с тобой больше никогда не встретимся, Фан Нгуен».

Шатаясь, он стал медленно подниматься по пологому склону. Растительность стала более редкой. И вдруг он испуганно застыл на месте.

Мелькнувшая фигура, совсем рядом. Животное? Враг? Зрение не позволяло получить четкий ответ. Органы чувств отказывались служить как раз тогда, когда это был нужно. До свободы так близко.

Его высохшие пальцы, подобно лапам паука, нащупали спусковой крючок автомата. Снова попасть в плен теперь, когда до дома так близко, — это был немыслимый ад, превосходивший все то, что ему пришлось до сих пор пережить.

Еще одно стремительное движение. Джэнсон дал короткую очередь. Три пули. Шум выстрелов и отдача автомата в руках показались с непривычки особенно сильными. Он бросился вперед, желая убедиться, в кого он попал.

Ничего. Джэнсон ничего не находил. Прислонившись к узловатому стволу мангустана, он огляделся вокруг, но ничего не увидел. Тогда он опустил взгляд и только тогда понял, что сделал.

Мальчик. Без рубашки. Простые бурые штанишки, на ногах крошечные сандалии. В руке бутылка кока-колы, чье пенистое содержимое теперь выливалось на землю:

Лет семь, не больше. В чем состояло его преступление? Он играл в прятки? Гонялся за бабочкой?

Мальчик лежал на земле. Красивый ребенок, самый красивый, какого когда-либо видел Джэнсон. Он казался на удивление умиротворенным, если не считать трех алых пятен на груди, трех расположенных рядом отверстий, из которых пульсируя, вытекала кровь.

Мальчик устремил на иссохшего американца немигающий взгляд карих глаз.

И улыбнулся.

Мальчик улыбнулся.

Воспоминания захлестнули Джэнсона с головой, захлестнули впервые, потому что его сознание не пропускало их — полностью блокировало с того самого дня и все последующее время. Но даже похороненные в глубинах памяти, они мучили, давили его, порой лишая возможности двигаться. Джэнсон вспомнил мальчика, распростертого под лестницей в подземелье Каменного дворца, и то, как его палец застыл на спусковом крючке — подчиняясь силе запрятанных воспоминаний.

Но теперь он все вспомнил.

Вспомнил, как опустился на землю и положил ребенка себе на колени — объятия мертвого и почти мертвого, жертвы и палача.

Какое общение может быть у праведности с беззаконием? И что общего у света с тьмой?

И он сделал то, что не делал даже в плену: он заплакал.

Последовавшие воспоминания не были такими отчетливыми. Вскоре появились родители ребенка, привлеченные стрельбой. Он видел их объятые ужасом лица — но горе превосходило даже ненависть. Они отобрали у него мальчика, мужчина и женщина; мужчина громко причитал... а женщина молча трясла головой, трясла неистово, словно пытаясь выбросить из нее реальность произошедшего, и прижимала к груди безжизненное тело своего малыша. Она повернулась к исхудавшему солдату, словно существовали какие-то слова, которые могли бы помочь.

Но женщина выдавила только:

— Проклятые американцы...

* * *

Но вот лица, все лица растаяли, и Джэнсон остался один на один с жесткими глазами Демареста.

Демарест говорил, говорил не переставая.

— Прошлое — это целая страна. Страна, которую ты так по-настоящему и не покинул.

Это была правда.

— Ты ведь так и не мог выбросить меня из головы? — продолжал Демарест.

— Не мог, — дрогнувшим шепотом подтвердил Джэнсон.

— А все почему? Потому что нас связывают прочные узы. Сильные, неразрывные. Как сказал Уильям Блейк[76]: «Противостояние и есть истинная дружба». О, Пол, какое прошлое нас объединяет. Тебя оно навязчиво преследует? Меня преследует.

Джэнсон молчал.

— Однажды правительство Соединенных Штатов вручило мне ключи от царства, позволило создать империю, подобной которой мир еще не видывал. Разумеется, я сделаю так, чтобы эта империя стала моей. Но, какими бы огромными ни были сейфы, вести бухгалтерию бывает непросто. Мне только нужно заставить тебя признать правду относительно нас с тобой. Это я сотворилтебя, Пол. Слепил из глины, так же как Господь когда-то сотворил человека.

— Нет.

Это слово вырвалось стоном из самых глубин души. Демарест сделал еще один шаг вперед.

— Пора признать правду о самом себе, — мягко произнес он. — Между нами всегда что-то было. Что-то очень похожее на любовь.

Джэнсон пристально посмотрел на него, мысленно накладывая черты лица Демареста на облик легендарного гуманиста и находя точки совпадения даже после пластических операций. Его передернуло.

— Но гораздо ближе к ненависти, — наконец сказал Джэнсон.

Глаза Демареста жгли его двумя горящими углями.

— Это я сотворилтебя, и ничто этого не изменит. Признай правду. Признай, кто ты такой. И как только это произойдет, все станет совсем по-другому. Кошмары прекратятся,Пол. Жизнь станет гораздо проще. Поверь мне. Я всегда сплю спокойно. Только представь себе, Пол, — разве это не подарок?

Сделав глубокий вдох, Джэнсон вдруг поймал себя на том, что к нему вернулось отчетливое зрение.

— Мне это не нужно.

— Что? Ты не хочешь оставить кошмары позади? Ты лжешь, лейтенант,пытаешься обмануть самого себя.

— Я не твой лейтенант. И свои кошмары я не променяю ни на что на свете.

— Ты так до конца и не исцелился, потому что не желал исцеления.

— И это ты называешь исцелением? Ты крепко спишь, потому что то, что у тебя внутри —называй это душой, называй как хочешь, — давно мертво. Быть может, с тобой что-то случилось, что задуло этот огонек, быть может, его вообще никогда не было, но именно это делает нас человечными.

— Человечными? Тыхочешь сказать, слабыми.Люди всегда путают эти два понятия.

— Мои кошмары — это частица меня,— отчетливо и спокойно произнес Джэнсон. — Я должен жить с тем, что сделал на этой земле. Далеко не все мне нравится. Я творил добро и творил зло. Но что касается зла — я не желаюпримирения со злом. Ты говоришь, что я могу избавиться от боли? Именно эта боль и дает мне понять, кем я являюсь, а кем нет. Именно эта боль дает мне понять, что я — это не ты.

Вдруг Демарест стремительно метнулся вперед и выбил револьвер у Джэнсона из руки. Оружие с громким стуком упало на мраморный пол.

Наведя свой револьвер Джэнсону в грудь, Демарест печально усмехнулся.

— Я пытался воззвать к твоему разуму. Пытался достучаться до тебя.Я так старался вернуть тебе понимание того, кто ты есть на самом деле. Я только хотел, чтобы ты признал правду — правду о нас обоих.

— Правду? Ты чудовище. Ты должен был умереть в «Меса Гранде». Я очень сожалею, что этого не произошло.

— Любопытно, как много и в то же время как мало ты знаешь. Каким ты можешь быть сильным и каким беззащитным. — Демарест покачал головой. — Этот человек убивает чужого ребенка и не может защитить своего собственного...

— Черт побери, о чем ты говоришь?

— Помнишь взрыв посольства в Калиго — весь твой мир содрогнулся до основания, не правда ли? Я так и думал, когда предложил этот план пять лет назад. Ты должен меня простить: мне была невыносима мысль о том, что у тебя будет ребенок. Пол-младший — нет, я не мог себе это представить. Такие вещи всегда гораздо проще организовать руками какого-нибудь местного дарования — повстанцев с безумными взорами, мечтающих об Аллахе и райских гуриях. Боюсь, лишь один я смог по достоинству оценить эту тонкую иронию: за всем этим стоит бомба, сделанная из удобрений[77]. Но ведь признайся положа руку на сердце: какой отец получился бы из тебя, детоубийцы?

Джэнсону показалось, что он превратился в камень.

Тяжелый вздох.

— Ну, мне пора идти. Как ты знаешь, у меня грандиозные планы относительно нашей планеты. Сказать по правде, мне надоелоразрешать конфликты. На повестке дня устроениеновых конфликтов. Человеческие существа любят воевать и проливать кровь. Что ж, пусть человек остается человеком.

— Не тебе это решать, — с трудом произнес Джэнсон. Демарест улыбнулся.

— Carpe diem — лови момент. Carpe mundum — лови весь мир.

— Они сотворили из тебя бога, — сказал Джэнсон, вспоминая слова президента, — хотя им не принадлежат небеса.

— Небеса выходят за рамки даже моего понимания. И все же я с радостью готов постигать неизведанное. Почему бы тебе не составить подробный отчет о положении дел на небесах, когда ты туда попадешь? Горю нетерпением ознакомиться с твоей докладной о встрече со святым Петром у Святых Врат. — Он хладнокровно направил револьвер Джэнсону в голову. — Счастливого пути.

Его указательный палец лег на спусковой крючок.

Внезапно Джэнсон ощутил, как ему в лицо брызнуло что-то теплое. Заморгав, он увидел, что это кровь из выходного отверстия во лбу Демареста. Без препятствия в виде оконного стекла выстрел снайпера был точным, словно сделанный в упор.

Шагнув вперед, Джэнсон схватил Демареста за голову, удерживая его в вертикальном положении.

— Xin loi, — солгал он. — Сожалею.

Какое-то мгновение лицо Демареста оставалось совершенно безмятежным: казалось, он погрузился в глубокую медитацию или крепко спит.

Джэнсон разжал руки, и Демарест, обмякнув, сполз на пол — полное расслабление тела, покинутого жизнью.

* * *

Посмотрев в старинный телескоп генерального секретаря, Джэнсон нашел Джесси именно там, где оставил ее: на противоположном берегу Ист-Ривер, на крыше старого завода по розливу газированной воды, прямо под огромной неоновой вывеской. Джесси уже начала разбирать свою винтовку четкими, умелыми движениями. Затем она посмотрела на него, словно почувствовав на себе его взгляд. И Джэнсон тотчас же ощутил какое-то странное предчувствие, невесомое и пьянящее, что все будет хорошо.

Отойдя от телескопа, он окинул окрестность невооруженным взглядом, подставляя лицо прохладному ветру. Хантерс-Пойнт. Сейчас это название приобрело особый зловещий смысл[78].

Над головой его любимой женщины в сгущающихся сумерках светился красным неоном огромный логотип «Пепси-колы». Прищурившись, Джэнсон увидел на сверкающей водной глади отраженный свет. Какое-то мгновение ему казалось, что река залита кровью.

Глава сорок третья

— Хочу поблагодарить вас, мистер Джэнсон, за то, что вы присоединились к нам, — сказал президент Чарльз У. Берквист-младший, сидящий во главе овального стола.

Немногочисленные присутствующие, высокопоставленные сотрудники основных разведывательных служб, крупные аналитики, добирались независимо друг от друга в это неброское красивое здание на Шестнадцатой улице, используя боковой подъезд, к которому вела закрытая дорога, что обеспечивало полное инкогнито приезжающих и уезжающих. Не было ни магнитофонов, ни стенографисток. Еще одно совещание, которого, согласно официальным данным, не было.

— Ваша родина перед вами в неоплатном долгу, о котором она никогда не узнает, — продолжал президент. — Но я знаю. Поэтому не думаю, что вы очень удивитесь, услышав, что удостоены еще одной звезды «За отличие в разведслужбах».

Джэнсон пожал плечами.

— Наверное, мне можно начинать собирать металлолом.

— Но я также хотел, чтобы вы узнали, притом от меня лично, одну приятную новость. Благодаря вам мы смогли восстановить программу «Мёбиус». Дуг и остальные несколько раз провели меня по ней, и она нравится мне все больше и больше.

— Все в порядке? — равнодушно спросил Джэнсон.

— Похоже, вы нисколько не удивлены, — заметил президент Берквист, и в его голосе прозвучала тень недовольства. — Полагаю, вы понимали, что возможно всякое.

— Пообщавшись с крючкотворами так долго, как я, вы бы тоже перестали удивляться тому, как в них может уживаться светлый ум и непроходимая тупость.

Президент нахмурился, раздраженный тоном оперативника.

— Должен вам сказать, мы говорим о необыкновенных людях.

— Да. Необыкновенно самоуверенных. — Джэнсон медленно покачал головой. — Так или иначе, давайте обо всем забудем.

— Я хочу спросить, как вы смеете так разговаривать с президентом? — вмешался Дуглас Олбрайт, заместитель директора разведывательного управления министерства обороны.

— А я хочу спросить, когда вы чему-нибудь научитесь? — огрызнулся Джэнсон.

— Мы много чему научились, — высокомерно заявил Олбрайт. — Мы не повторим одни и те же ошибки.

— Правильно — ошибки будут другими.

Заговорил государственный секретарь.

— Как верно заметил Дуг, отказаться от программы сейчас — это значит выбросить десятки тысяч человеко-часов работы. Кроме того, это будет равносильно попытке заставить замолчать набатный колокол. Для всего мира Петер Новак по-прежнему существует.

— Мы сможем создать его заново, вылепить так, как нам нужно, добавив целую систему защитных мер, — сказал Олбрайт, с благодарностью посмотрев на государственного секретаря. — Существуют сотни способов помешать повторению того, что произошло с Демарестом.

— Я вам не верю,— возразил Джэнсон. — Всего несколько дней назад вы сходились во мнении, что программа «Мёбиус» была колоссальной ошибкой. Глобальным просчетом, как политическим, так и моральным. Вы понимали — или, в любом случае, делали вид,что понимали: план, построенный на всеобщем обмане, рано или поздно обязательно пойдет наперекосяк. Причем так, как заранее предсказать не может никто.

— Мы были в панике, — ответил государственный секретарь. — Мы потеряли способность трезво мыслить. Разумеется,мы хотели свернуть все работы по программе «Мёбиус». Но затем Дуглас взвешенно и спокойно все нам объяснил. Потенциал программы огромен. Это все равно что атомная энергия — конечно же, всегда остается риск катастрофы. С этим никто не спорит. Но потенциальная пользадля всего человечества многократно перевешивает риск. — По мере того как он говорил, его речь становилась все более гладкой и звучной: высокопоставленный дипломат, привыкший выступать на пресс-конференциях и перед объективами телекамер. Теперь в нем с трудом можно было узнать того перепуганного человека, которого Джэнсон видел в поместье Хемпеля. — Повернуться к программе спиной только потому, что она дала сбой, означало бы сложить с себя полномочия политических деятелей. Разве вы это не понимаете? Мы с вами видим перед собой одну и ту же страницу?

— Да мы с вами читаем разные книги!

— Возьмите себя в руки, — резко заявил Олбрайт. — Да, мы перед вами в долгу — вы безукоризненно справились со своей задачей. Именно вы сделали возможным возрождение программы «Мёбиус».

Он не стал вдаваться в подробности: двоих человек быстро удалили из здания секретариата на носилках, прикрытых простынями, в совершенно разных направлениях.

— Двойник Демареста пришел в себя, — продолжал заместитель директора РУМО. — Сейчас он содержится в особо охраняемом месте и подвергается допросам с применением химических препаратов. Как вы и предполагали, он перепуган и уже готов сотрудничать. Разумеется, Демарест не доверил ему коды управления. Но тут ничего страшного нет. Поскольку Демарест лишился возможности постоянно перешифровывать коды доступа, наши специалисты смогли проникнуть в систему. Мы вернули контроль над «Мёбиусом».

— Ту же самую ошибку вы уже совершили в прошлом: воображали, что у вас всепод контролем, — медленно покачал головой Джэнсон.

— Можете не сомневаться, двойник Демареста у нас в руках, — сказал техник с серым лицом, которого Джэнсон помнил по совещанию в поместье Хемпеля. — Это некий Ласло Кочиш. Преподавал английский язык в техникуме в Венгрии. Перенес пластическую операцию полтора года назад. Классическая история с морковкой на палочке. Вкратце, Демарест пообещал ему в случае успеха десять миллионов долларов. Но один неверный шаг — и Демарест зверски расправился бы и с ним, и со всей его семьей. Слабый человек. Он уже у нас под каблуком.

— Как вы могли догадаться, — любезно продолжал человек из РУМО, — мы предложим ему островок в Карибском море. Что как нельзя лучше отвечает его стремлению к затворничеству. Пленник будет жить в золотой клетке. Без права ее покидать. Под постоянным надзором людей из Кон-Оп. Мы сочли возможным позаимствовать определенную сумму у Фонда Свободы, чтобы оплатить все расходы.

— Но давайте не отвлекаться на несущественные мелочи, — натянуто улыбнулся президент Берквист. — Главное, все улажено.

— И программа «Мёбиус» снова в действии, — сказал Джэнсон.

— Благодаря вам, — подтвердил Берквист.

Он подмигнул, демонстрируя любезность, прикрывающую беспрекословную волю.

— Причем теперь она функционирует даже лучше,чем прежде, — вставил Олбрайт. — Так как мы кое-чему научились.

— Итак, мы обрисовали в общих чертах наше положение, — подвел итог государственный секретарь.

Джэнсон оглянулся вокруг, увидев то, что видел президент Соединенных Штатов: самодовольные лица мужчин и женщин, собравшихся в международном центре «Меридиан», — высокопоставленных чиновников, государственных служащих и специалистов, постоянную составляющую власти. Остатки программы «Мёбиус». Самые умные, самые талантливые. С детства они получали высшие отметки в школе; всю свою жизнь слышали хвалебные отзывы руководства. Верили, что они лучшие из лучших. Верили, что средства нужно оценивать только по цели, к которой они ведут. Они были убеждены, что к любой неизвестной Величине можно подойти с вероятностными оценками, что поток неопределенности можно укротить до точно рассчитанного риска.

И несмотря на то что их ряды заметно поредели в результате непредсказуемых причуд человеческого характера, они так ничему и не научились.

— Игра моя, и я сам устанавливаю правила, — сказал Джэнсон. — Господа, программа «Мёбиус» завершена.

— По чьему это приказу? — презрительно фыркнул президент Берквист.

— По вашему.

— Пол, что на вас нашло? — с потемневшим лицом спросил президент. — Вы несете полную чушь.

— Напротив. — Джэнсон спокойно выдержал его взгляд. — Вам известна вашингтонская поговорка: нет постоянных союзников, есть только постоянные интересы. Эту программу начали не вы. Вы унаследовали ее от своего предшественника, унаследовавшего ее в свою очередь от своего предшественника, и так далее...

— То же самое можно сказать о многом, начиная от оборонной программы и до монетарной политики.

— Верно. Этими проблемами занимаются чиновники из государственного аппарата, не зависящие от смены администраций. Для них вы лишь временщик.

— Такие вещи необходимо рассматривать в долгосрочной перспективе, — пожал плечами президент Берквист.

— Задам вам один вопрос, господин президент. Вы только что получили незаконный перевод денег на свой личный счет — полтора миллиона долларов. — Говоря это, Джэнсон мысленно представил себе Григория Бермана, самодовольно потирающего руки. Эта грандиозная проделка безмерно развеселила русского. — Как вы объясните это конгрессу и американскому народу?

— Черт возьми, о чемвы говорите?

— Я говорю о скандале, который в десять раз превзойдет Уотергейт. Я говорю о вашей карьере, которая рухнет в бездну. Свяжитесь со своим банкиром. Семизначная сумма переведена на ваш личный счет со счета Петера Новака в Международном банке Нидерландов. Цифровую подпись подделать невозможно — скажем чуть иначе: сделать это очень непросто. Так что внешне все будет выглядеть так, будто иностранный плутократ расплатился с вами за какую-то услугу. У любого чересчур подозрительного конгрессмена появятся всякие мысли. А не связано ли это с тем, что на прошлой неделе вы подписали новый закон, существенно ограничивающий степень вмешательства государства в банковские дела? А не связано ли это со многими другими вещами? Этого окажется достаточно, чтобы на несколько лет загрузить работой прокурора по особым делам. Я уже вижу передовицу в «Вашингтон пост» размером в четыре или пять колонок с кричащим заглавием: «Президент США получает жалованье от зарубежного плутократа: расследование Конгресса неизбежно». Что-нибудь в таком духе. Желтая пресса Нью-Йорка будет более откровенна: «Сколько стоит подпись президента?» Вы же знаете, как цепляются за подобные сенсации журналисты — поднимется такой шум, что вы не услышите ход своих мыслей.

— Это же полный бред!-взорвался президент.

— А мы с радостью посмотрим, как вы будете оправдываться перед конгрессом. Подробности будут переданы завтра по электронной почте в министерство юстиции, а также членам соответствующих комиссий сената и палаты представителей.

— Но ведь Петер Новак...

— Новак? На вашем месте я бы не стал заострять на этом внимание. Не думаю, что ваша репутация останется незапятнанной.

— Вы шутите, — сказал президент.

— Свяжитесь со своим банкиром, — повторил Джэнсон.

Президент пристально посмотрел на него. Весь его опыт, как личный, так и опыт политика, позволивший ему занять высший пост на земном шаре, говорил, что Джэнсон не блефует.

— Вы совершаете страшную ошибку, — сказал Берквист.

— Я могу ее исправить, — парировал Джэнсон. — Еще не поздно.

— Благодарю вас.

— Но очень скоро будет поздно. Вот почему вы должны принять решение насчет программы «Мёбиус».

— Но...

— Свяжитесь со своим банкиром.

Президент вышел из комнаты. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся.

— На мой взгляд, это низко и подло. — Жесткое скандинавское лицо президента было мертвенно-бледным от ярости. — Как вы могли! О боже, вы столько лет преданно служили своей родине...

— А наградой за это стала директива на мое уничтожение.

— Мне показалось, что это уже осталось в прошлом, — вспыхнул президент. — А то, что вы предлагаете сейчас, очень напоминает шантаж.

— Давайте не будем отвлекаться на формальности, — резко остановил его Джэнсон.

Президент встал, но, помолчав, опустился на место. Ему уже приходилось уговаривать непримиримых противников, направляя лучи своего обаяния на безразличных и упорствующих, склоняя их на свою сторону. Он сделает это и теперь.

— Всю свою жизнь я посвятил служению обществу, — начал Берквист, и его богатый красками баритон был наполнен мрачной искренностью. — Процветание нашей родины составляет смысл моей жизни. Я хочу, чтобы вы это уяснили. Решения, принимавшиеся в этой комнате, не были ни необдуманными, ни циничными. Когда я приносил присягу, вступая в должность, я дал клятву оберегать и защищатьнашу страну — ту же самую клятву, что двадцать лет назад произнес мой отец. И к этой обязанности я отношусь со всей серьезностью...

Джэнсон зевнул.

— Дерек, — сказал президент, обращаясь к директору Отдела консульских операций, единственному из присутствующих, до сих пор не произнесшему ни слова, — поговорите со своим человеком. Объясните ему, что к чему.

Заместитель госсекретаря Дерек Коллинз снял большие черные очки и потер оставленный ими красный след на переносице. У него был вид человека, собиравшегося сделать то, о чем он впоследствии пожалеет.

— Я вам постоянно повторял: вы не знаете этого человека, — сказал Коллинз. — Никто из вас его не знает.

— Дерек! — Просьба президента не вызывала сомнений.

— Оберегать и защищать, — продолжал Коллинз. — Громкие слова. Тяжелая ответственность. Иногда служение прекрасному идеалу вынуждает совершать очень некрасивые поступки. Но цель оправдывает средства, не так ли? — Он посмотрел на Джэнсона. — Договоримся сразу, святых в этой комнате нет. Но давайте проявим уважение хотя бы к основам демократии. Среди присутствующих есть один человек, прошедший долгий путь, руководствуясь здравым смыслом и элементарными представлениями о демократии. Он верит в идеалы, он настоящий патриот своей страны, и, нравится это или нет, в конечном счете беззаветное служение родине — это его призвание...

— Ну что вы, Дерек, — торжественно проговорил президент Берквист, но было видно, что внутренне он польщен.

— Вообще-то, я имел в виду Пола Джэнсона, — закончил заместитель госсекретаря, поворачиваясь к человеку, сидевшему во главе стола. — И если вы не сделаете то, о чем он просит, мистер президент, вы окажетесь еще большим дураком, чем ваш отец.

— Заместитель государственного секретаря Коллинз, — рявкнул президент, — я с радостью приму вашу отставку!

— Господин президент, — спокойно произнес Коллинз, — а я с радостью приму вашуотставку.

Берквист застыл.

— Проклятье, Джэнсон, вы видите, что вы натворили?

Джэнсон посмотрел на директора Отдела консульских операций.

— Любопытная песня для ястреба, — усмехнулся он. Затем Джэнсон повернулся к президенту.

— Вы наверняка слышали такое высказывание: «Принимайте во внимание, кто именно что сказал». Совет, который вы только что услышали, обусловлен в первую очередь заботами тех, кто его дал, а не вашими собственными. А вы должны подойти к делу с позиции собственных интересов. То же самое относится и к вам, господин государственный секретарь. — Бросив взгляд на беспокойно вздрогнувшего госсекретаря, Джэнсон снова повернулся к президенту. — Как я уже говорил, для большинства присутствующих в этой комнате вы лишь временщик. Они же были здесь до вас и останутся после вас. Ваши личные, насущные интересы на самом деле их мало волнуют. Они хотят, чтобы вы смотрели на все в долгосрочной перспективе.

Берквист молчал. В душе он был прагматиком; ему не приходилось привыкать к холодной, жесткой расчетливости, от которой зависело его политическое долголетие. В сравнении с этой неотъемлемой арифметикой все остальное отступало на второй план. Лоб президента покрылся блестящим слоем пота.

Берквист натянуто улыбнулся.

— Пол, — сказал он, — кажется, мы начали совещание не с той ноты. На самом деле мне очень интересно выслушать ваши соображения.

— Господин президент, — возразил Дуглас Олбрайт. — Об этом не может идти речи. Мы провели такую работу...

— Замечательно, Дуг. Но почему бы вам не объяснить мне, как нейтрализовать то, что сделал Пол Джэнсон? Я пока что не слышал, чтобы кто-нибудь из присутствующих выразил беспокойство по поводу именно этой проблемы.

— Но это же несравнимые величины! — взорвался Олбрайт. — Речь идет о долгосрочных интересах этого геополитического образования, а не о славе администрации второго президента Берквиста! Это же несопоставимо! Программа «Мёбиус» затмевает всех нас. Существует только одно правильное решение.

— А как же насчет... мм... надвигающегося политического скандала?

— Что поделаешь, господин президент, — тихо произнес Олбрайт. — Простите, сэр. У вас неплохие шансы выпутаться из этой истории. В конце концов, именно в этом и состоит большая политика, не так ли? Сократите налоги, начните кампанию борьбы с насилием и сексом в Голливуде, развяжите войну в Колумбии — сделайте то, что требуют от вас избиратели. У среднего американца мозги размером не больше комариных. Но, прошу прощения за прямоту, вы не можетеположить программу «Мёбиус» на алтарь личных политических амбиций.

— Всегда любопытно услышать от вас, Дуг, что я могу и что я не могу, — сказал Берквист, обнимая аналитика за массивные плечи. — Однако, по-моему, на сегодня достаточно.

— Пожалуйста, господин президент...

— Все, Дуг, помолчите, — оборвал его Берквист. — Решения здесь принимаю я. Как раз сейчас я пересмотрел один очень важный вопрос на президентском уровне.

— Я говорю о перспективах глобальной политики, — голос Олбрайта повысился до негодующего визга. — А вас интересует лишь переизбрание на второй срок!

— Это вы совершенно правильно заметили. Называйте меня как хотите, но, пока я президент, события будут развиваться по моему сценарию. — Берквист повернулся к Джэнсону. — Игра ваша, и вы устанавливаете правила, — сказал он. — Я это уж как-нибудь переживу.

— Замечательный выбор, господин президент, — спокойно произнес Джэнсон.

Берквист одарил его улыбкой, в которой сочетались приказ и просьба.

— Ну а теперь, черт побери, верните мне мой второй срок.

* * *

НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС

ПЕТЕР НОВАК ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ РУКОВОДСТВА ФОНДОМ СВОБОДЫ

Миллиардер-филантроп передает свой фонд международному совету попечителей.

Новым директором Фонда Свободы становится Матье Зинсу.

От нашего корреспондента Джексона Стейнхардта:

АМСТЕРДАМ. На пресс-конференций, устроенной в амстердамской штаб-квартире Фонда Свободы, легендарный финансист и гуманист Петер Новак объявил о том, что складывает с себя полномочия директора Фонда Свободы, своего детища, международной организации, которую он возглавлял более пятнадцати лет. Однако его организация не столкнется в будущем ни с какими финансовыми проблемами: великий филантроп объявил о том, что передает все средства фонду, которым отныне будет руководить международный совет попечителей. В этот совет войдут выдающиеся политические и общественные деятели всего мира. Председателем совета станет Матье Зинсу, генеральный секретарь Организации Объединенных Наций. «Моя работа закончена, — сказал Петер Новак, читая заранее подготовленное заявление. — Фонд Свободы превзошел своей значимостью любого отдельно взятого человека. С самого начала мой замысел состоял в том, чтобы передать контроль над этой организацией общественному совету, чья деятельность проходила бы в условиях полной гласности. Теперь, когда работа Фонда Свободы переходит в новую стадию, его основой должна стать абсолютная прозрачность».

Реакция на это событие была в целом позитивной. Некоторые обозреватели выражают удивление, но другие говорят, что уже давно предвидели подобный шаг. Источники, близкие к господину Новаку, предполагают, что недавняя кончина его жены ускорила принятие решения об уходе с поста руководителя фонда. Кое-кто из обозревателей указывает на то, что стремление финансиста к уединенному образу жизни все чаще вступало в противоречия с публичностью — необходимым следствием его работы как главы фонда. Новак обрисовал свои планы на будущее в очень общих чертах, но, по словам его помощников, он собирается полностью отойти от общественной деятельности. «Господа, Петер Новак больше не будет маячить у вас перед глазами», — весело заявил журналистам один из его заместителей. Однако таинственный плутократ давно показал себя мастером неожиданностей, и те, кто хорошо его знает, сходятся во мнении, что полностью сбрасывать Петера Новака со счетов было бы ошибкой.

«Он еще вернется, — сказал Ян Кубелик, министр иностранных дел Чешской республики, приехавший в Амстердам на конференцию „Большой семерки“. — Не сомневайтесь, вы еще увидите Петера Новака».

Эпилог

Гибкая, изящная женщина с короткими, жесткими темными волосами лежала совершенно неподвижно, сосредоточенная до предела. Снайперская винтовка длиной четыре фута застыла на мешках с песком. Тень колокольни делала женщину абсолютно невидимой со всех сторон. Открывая левый глаз, не прильнувший к оптическому прицелу, она видела перед собой панораму Дубровника, крытые красной черепицей крыши, раскинувшиеся пестрым фаянсом, осколками античной керамики. Под колокольней, на которой женщина находилась уже много часов, волновалось море человеческих голов, разлившееся на несколько сотен ярдов до деревянного помоста, возведенного на центральной площади старой части Дубровника.

Это были верующие. От них не укрылось, что папа решил начать свой визит в Хорватию с публичного обращения к жителям города, ставшего символом страданий народа этой страны. Хотя прошло уже больше десяти лет с тех пор, как югославская армия осаждала портовый город на побережье Адриатического моря, воспоминания об этом еще были слишком свежи у жителей города.

Многие держали в руках закатанные в пластик фотографии любимого понтифика. И дело объяснялось не только тем, что папа славился своим умением говорить правду в глаза сильным мира сего; он излучал вокруг себя сияние — искра Божья, несомненно, но также великое сострадание. Как это было в духе папы — он не просто обличал терроризм и насилие, укрываясь в стенах Ватикана; понтифик лично принес свое послание мира в самое сердце кровопролития и междоусобиц. Больше того, уже ходили слухи, что папа намеревается обратиться к странице истории, которую хотело бы забыть большинство хорватов. В извечном противостоянии католической и православной церквей обе стороны имели достаточно поводов для покаяния. И, по мнению понтифика, настало время — как для Ватикана, так и для Хорватии — решительно осудить деяния усташей[79], бесчинствовавших в стране в годы Второй мировой войны.

Хотя правительство Хорватии отнеслось к намерению папы крайне отрицательно и это мнение разделяли многие жители страны, духовное мужество понтифика лишь распаляло восторженных почитателей, собравшихся на площади. Но — подозрения Джэнсона недавно были подтверждены его агентами, действовавшими в Загребе, столице Хорватии, — нашлись и те, кто решил приготовить святому отцу другую встречу. Тщательно спланированный заговор ставил своей целью покушение на папу. Сербское меньшинство, преимущественно православного вероисповедания, решило отомстить за притеснения своего народа в прошлом, убив человека, которого хорватское большинство, католики, почитали превыше других смертных. В молчаливом сговоре с хорватскими экстремистами националистического толка, опасавшимися смелых взглядов понтифика и стремившимися искоренить всех иноверцев, живущих в стране. После такой чудовищной провокации — а ничто не могло сравниться со зверским убийством папы, пользующегося Любовью миллионов, — ничто не будет стоять у них на пути. И действительно, даже простые граждане с готовностью примут участие в кровавой работе по очищению Хорватии.

Разумеется, подобно всем экстремистам, хорватские ультранационалисты не могли предвидеть долгосрочные последствия своих действий. Их волновали лишь собственные сиюминутные интересы. За злодеяние одного серба заплатят десятки тысяч его соплеменников. Однако погромы заставят правительство Сербии прибегнуть к решительным мерам: Дубровник и остальные хорватские города снова будут обстреляны сербской армией, после чего Хорватия вынуждена будет объявить войну Сербии. И вооруженный конфликт снова разгорится в одном из самых нестабильных уголков Европы, разделяя соседей на союзников и врагов, — причем никто не может предсказать, к каким последствиям это приведет в конечном счете. Один раз выстрел на Балканах уже разжег пожар мировой войны; это могло повториться снова.

Теплый ветерок ласкал средневековые здания центральной части города. Ничем не примечательный с виду человек с короткими седыми волосами — на которого никто не посмотрит дважды — разгуливал по улице Божедара Филиповича.

— Четыре градуса от меридиана, — тихо произнес он. — Жилое здание в конце улицы. Верхний этаж. Есть визуальный контакт?

Женщина чуть переменила позу и подстроила оптический прицел «Сваровский 12x50»: в окуляре появилось изображение снайпера, застывшего с винтовкой наизготовку. По фотографии она узнала это лицо со шрамом: Милич Павлович. Не просто один из фанатиков-сербов из Дубровника, а опытный, закаленный убийца, облаченный их доверием.

Террористы прислали лучшего.

Но не остался в долгу и Ватикан, стремившийся убрать убийцу, но так, чтобы это осталось в тайне.

Задание по обеспечению безопасности папы лишь формально было для Джэнсона и Кинкейд новой работой. Кстати, она и работой была лишь формально: как заметила Джессика, шестнадцать миллионов на счету Джэнсона в банке на Каймановых островах остались в неприкосновенности — а если их заработал не он, то кто? Но все же, как сказал Джэнсон, они слишком молоды, чтобы удаляться на покой. Он уже пробовал это — пробовал бежать от того, кто он есть. Это для него не выход — как и для Джессики; теперь Джэнсон знал это наверняка. Он восстал против лицемерия — против высокомерной спеси бездушных чиновников. Но, хорошо это или плохо, ни он, ни она не были созданы для спокойного существования.

— Я уже пробовал жить на островке в Карибском море, — объяснил Джэнсон. — Очень быстро надоедает.

Существенные финансовые резервы означали только то, что теперь напарники могли подходить с предельной разборчивостью к выбору клиентов, при этом можно было не экономить на накладных расходах.

Кинкейд заговорила очень тихо, зная, что пленочный микрофон донесет ее голос прямо до уха Джэнсона.

— Проклятый кевларовый бронежилет, — проворчала она, ерзая под слоями пуленепробиваемых синтетических волокон. Джесси долго не уступала требованию Джэнсона надевать защиту, жалуясь, что в бронежилете она потеет. — Скажи правду: я в нем выгляжу очень толстой?

— Неужели ты полагаешь, что я стану отвечать, пока у тебя в патроннике есть патрон?

Джессика прилипла щекой к прикладу: убийца со шрамом собрал двуногую сошку и вставил в свою длинную винтовку обойму.

С минуты на минуту появится понтифик.

У нее в ухе снова прозвучал голос Джэнсона:

— Все в порядке?

— Как часы, ищейка, — ответила она.

— Но только будь осторожна, хорошо? Помни, снайпер прикрытия находится на крыше склада в точке Б. Если они про тебя пронюхают, ты в зоне его досягаемости.

— Не пронюхает, я нахожусь гораздо выше его, — сказала Джесси, чувствуя, как по всему ее телу разливается спокойствие опытного стрелка, занявшего безупречную позицию.

— Знаю, — подтвердил Джэнсон. — И все же будь осторожна.

— Не беспокойся, любимый, — ответила Джесси. — Это будет как спокойная прогулка в парке...

Примечания

1

ФОК — Фронт освобождения Кагамы.

2

Федеральное управление гражданской авиации. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Отверженных (фр.).

4

Сунь Цзы — китайский полководец и военный теоретик V в. до н. э., автор первого дошедшего до наших дней трактата об истории войн.

5

«Форчун» — ведущий экономико-политический журнал США. Ежегодно публикует данные о крупнейших американских корпорациях, акционерных компаниях и банках

6

Агентство национальной безопасности США, крупнейшая правительственная организация, занимающаяся проблемами передачи информации (приблизительным российским аналогом является ФАПСИ).

7

Да примет его Аллах, да приветствует (араб.).

8

«Морские львы» — подразделения сил специального назначения ВМС США, предназначенные для ведения разведки и диверсионных действий на морском и речном побережье и в портах.

9

Так американцы называли южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил ДРВ во время войны во Вьетнаме.

10

Так американцы во время войны во Вьетнаме первоначально называли членов военной организации Фронта Национального Освобождения Южного Вьетнама, а позже — любого вьетнамца из враждебного лагеря, в том числе и гражданских лиц.

11

«Пояс ржавчины» — промышленные районы США на Северо-Востоке и Среднем Западе, особенно районы металлургической и автомобильной промышленности, в которых часто наблюдается спад промышленного производства.

12

Куб Некера — изометрический рисунок проволочной конструкции куба,

пример изометрической двусмысленности.

13

Американские актеры, снимавшиеся в комическом сериале о мальчике Энди Харди.

14

GPS (Global Positioning System) — глобальная система позиционивания, позволяющая с помощью спутников точно определить местонахождение объекта.

15

По Фаренгейту.

16

Лингва франка, общепонятный смешанный язык.

17

Силиконовая долина — название района на западе штата Калифорния, где сконцентрированы высокотехнологичные производства.

18

Конфиденциальной (лат.).

19

Тавернах, кафе и рюмочных (греч.).

20

ВПВ — восточное поясное время (на 5 часов позже гринвичского).

21

«Туманное дно» — полуофициальное название государственного департамента США.

22

Абреакция — освобождение от напряжения при помощи проигрывания конфликтных ситуаций.

23

Албанская (греч.).

24

Управление ресурсами бассейна Теннесси — независимая государственная корпорация для охраны и разработки ресурсов этого бассейна.

25

Эмерсон, Ральф Уолдо — выдающийся американский философ, эссеист и поэт XIX века.

26

«Лига плюща» — группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке страны, известных высоким уровнем обучения и научных исследований.

27

Кондорc, Жан Антуан де — французский ученый, философ, экономист, социолог и политический деятель XVIII века.

28

Тайный советник (фр.).

29

Непереводимая игра слов: английское слово «greasy», «сальный», созвучно французскому слову «grise».

30

Форт-Нокс — хранилище золотого запаса Соединенных Штатов Америки.

31

Изгоев нашей земли (фр.).

32

Морской пехоте США (по девизу Semper fideliti («Всегда верен»).

33

Скоростные качества (фр.).

34

Что слышно? (идиш).

35

Вам не лучше? (идиш).

36

Блажен ты, умащивающий

Смертельные раны!

Блажен ты, осушающий

Гноящуюся язву.(лат.)

37

«Метеорологи» — подпольная организация, сформированная в 1969 году членами экстремистской фракции объединения «Студенты за демократическое общество». Выступала за применение насилия против существующей власти, ушла в подполье и занялась террористической деятельностью.

38

Джесс Джеймс — знаменитый американский бандит, герой многочисленных вестернов, баллад и преданий.

39

Мой дом — твой дом, друг (исп.).

40

Понимаешь? (исп.).

41

Очень хорошо понимаю (искаж. исп.).

42

Пляске смерти (фр.).

43

Энни Оукли — знаменитая женщина-стрелок, выступала с цирковыми номерами: подстреливала подброшенную монету, сбивала пулей пепел с сигары и тому подобное.

44

Лана Тернер — актриса кино; согласно легенде, работала в магазине в Голливуде, где ее случайно заметили и пригласили на роль девушки с пышным бюстом.

45

Непереводимая игра слов: английское выражение «cat's paw» (дословно: «кошачья лапа») означает «покорный исполнитель чужой воли».

46

Xо — династия, правившая во Вьетнаме в конце XIV — начале XV века.

47

«Скрещенные стрелы» — военизированные фашистские формирования в Венгрии в годы Второй мировой войны.

48

Кун, Бела — венгерский коммунистический деятель времен Венгерской Советской Республики (1919 год).

49

Хорти, Миклош Надьянбанаи — венгерский государственный деятель в предвоенные годы.

50

Салаши, Ференц — венгерский фашистский деятель времен Второй мировой войны.

51

Ракоши, Матьяш — венгерский коммунистический деятель послевоенного периода.

52

Английским парком (фр.).

53

Согласно библейской легенде, Моисей родился в бедной семье и был оставлен матерью в тростниковой корзине на берегу реки. Пришедшая купаться царица увидела красивого мальчика, забрала его с собой и воспитала его, как собственного сына.

54

Дейч, Джон — бывший директор ЦРУ, использовавший домашний компьютер, содержавший секретную информацию, для выхода в Интернет.

55

Ильич Рамирес Санчес, он же Карлос, он же Шакал — знаменитый венесуэльский террорист, считался террористом номер один в мире.

56

Поместье неподалеку от города Ашвилла, штат Северная Каролина, с роскошным дворцом, построенным магнатом Д.-В. Вандербильтом.

57

Горчица с зеленым перцем (фр.).

58

Хьюз, Говард Робард — американский промышленник, авиатор, продюсер. Один из самых богатых людей своего времени, последние годы жизни жил полным затворником на верхнем этаже одного из принадлежащих ему отелей в Лас-Вегасе.

59

Папаша Уорбак — герой комиксов, миллиардер-филантроп.

60

В доме 10 по Даунинг-стрит в Лондоне находится резиденция премьер-министра Великобритании.

61

В провинции Кхе-Сань в Южном Вьетнаме в ноябре 1968 года происходили тяжелые бои между частями регулярной армии Северного Вьетнама и американскими войсками.

62

Первый среди равных (лат.).

63

Мир по-американски (лат.).

64

В 1988 году над шотландским городом Локерби взорвался американский пассажирский авиалайнер. Подозревается, что к этому теракту были причастны агенты ливийских спецслужб.

65

Дорогой Матье (фр.).

66

Очень интимное (фр.).

67

И что дальше? (фр.)

68

О святой огонь, смягчающий душу,

жизненная сила всего живущего,

святость в живой форме (лат.).

69

Трамп, Дональд — крупнейший делец на нью-йоркском рынке недвижимости, владелец нескольких небоскребов.

70

Возрадуемся ему,

которого не видят многие из живущих на земле,

к которому истово взывают.

Возрадуемся тому, кто выше всех (лат.).

71

Разумеется (фр.).

72

Повод для объявления войны (лат.).

73

Бойся Аллаха, брат мой (араб.).

74

Мой дорогой брат (фр.).

75

Ли, Трюгве Хальвдан — первый генеральный секретарь ООН. Непереводимая игра слов заключается в том, что его фамилия «Lie» в английском прочтении переводится как «ложь».

76

Блейк, Уильям — английский поэт, художник, мистик XVIII века.

77

Бомба, изготавливаемая из фосфоро— и азотсодержащих удобрений, доступных в свободной продаже. Непереводимая игра слов заключается в том, что второе значение английского слова fertilizer («удобрение») — «оплодотворение».

78

Hunter's Point — Мыс охотника (англ.).

79

Хорватское национальное движение, в годы Второй мировой войны активно сотрудничавшее с фашистами.

Content

Роберт Ладлэм
Директива Джэнсона

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть третья

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Часть четвертая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Эпилог

Примечания