Латифа & Хашеми Шекеба

Украденное лицо, Моя юность прошла в Кабуле

ЛАТИФА

При участии Шекебы Хашеми

УКРАДЕННОЕ ЛИЦО

МОЯ ЮНОСТЬ ПРОШЛА В КАБУЛЕ

Перевод с французского Елены Клоковой

Предисловие Анны Политковской

Анонс

Латифа родилась через год после прихода советских войск в Афганистан. Сколько она себя помнит, в стране шла война. Но жизнь продолжалась, несмотря ни на что: девочка росла в большой и дружной семье, училась, мечтала стать журналисткой. 27 сентября 1996 года, когда талибы вошли в Кабул, ей было шестнадцать лет. Для Латифы, как и для всех афганских женщин, началась совсем другая жизнь: унижения, затворничество, чадра на лице... Латифа тайно бежала из страны вместе с отцом и матерью. Эта книга рассказ о ее жизни при талибах, о разбитых надеждах, но и о борьбе за то, чтобы афганские женщины вновь обрели свободу и достоинство.

КОГДА СТАЛО НЕЛЬЗЯ ВСЁ...

Почему люди, пережившие войну, навсегда прячутся за псевдонимы?

Книжка, которая у вас в руках, не претендует ни на художественность, ни на след в истории мировой литературы, хотя и написана живым и понятным языком.

Все равно эта книга - не для эстетов. Она - для других. Для неравнодушных. Для тех, кто еще хочет понять, в каком мире мы действительно живем и куда докатились. Именно так: не куда нас завел "международный терроризм", с которым теперь все дружно борются, не обращая внимания на детали, - а куда мы САМИ пришли и не в нас ли самих, случайно, дело?..

В книге описана та правда жизни обычного человека в условиях жесточайшего гражданского противостояния и войны, которую большинство из нас, думая, что лично его это никогда не коснется, старается подальше отпихнуть от себя, исходя из древнего принципа "моя хата с краю". "Хата" молодой девушки, даже имя которой теперь на десятилетия спрятано под вымышленным, - не оказалась с краю. Потому что девушка этого не захотела. И именно так перестала быть собой, превратившись в Латифу, рассказывающую миру о трагедии, постигшей ее родной Афганистан...

...Итак, жила-была девочка, шестнадцати чудных лет, с мечтами об университете, новых платьях, велосипеде, танцах и цветах. И однажды ее мир оборвался - 27 сентября 1996 года, в день, когда в ее родной Кабул вошли талибы.

Окна дома, где жила семья девушки, замазали белой краской, чтобы никто ничего снаружи не увидел, город наполнился тысячами тайных осведомителей, желающих смерти ближнему только ради того, чтобы выжить самому, женщины скрылись под бурками (худшая разновидность чадры - тотальная, и до пола), и им было запрещено работать и учиться... Точнее, стало нельзя все: даже смеяться на улицах. И девочка вдруг заметила: когда запретили смеяться на улицах, дома тоже всем расхотелось... По мере поступления новых и новых талибских указов.

Сначала девочка впала в депрессию оттого, что жизнь в принципе закончилась, толком не начавшись. И принялась даже думать о смерти. Однако спустя несколько месяцев вдруг стала "выздоравливать", придя к убеждению, что если пытаться даже своими крошечными усилиями бороться с наступившими временами, то, по крайней мере, будешь уважать себя. А это тоже немало в тюрьме, именуемой Афганистан под талибами.

В конце концов, девочка превратилась в юную подпольщицу-сопротивленку, смогла поехать во Францию, чтобы рассказать о том, что творится в Кабуле. И... Совсем перестала быть собой, вернувшись к себе. Возвращение в Афганистан было перечеркнуто, как и возможность быть не Латифой...

Вот и вся книжка. Ее канва. Но главный ее мотив - что исходит из всех строк, абзацев и глав, о чем страстно и мучительно думает девочка, которой предстоит превратиться в Латифу, чтобы перестать быть равнодушной, - это: "Почему нас забыл весь мир?" Мотив ОТВЕТСТВЕННОСТИ ВСЕХ ЗА ВСЕ, ЧТО ТВОРИТСЯ, - о том, как мир потерял эту ответственность по отношению к Афганистану в 1989 году, когда советские войска ушли оттуда, как мир собственноручно "взрастил" и талибов, и Бен Ладена, и весь тот общепланетарный ужас, который отныне именуется "11 сентября".

В своей хронике Латифа неоднократно отмечает, будто нажимает на SOS: мир "не хочет знать, что у нас творится" - так люди тихо говорят друг другу в Кабуле талибов... И не находят ответов...

А когда же "вспомнили"? Только когда это коснулось не афганцев, а совсем других людей с другого континента. Которые тоже до поры до времени высокомерно полагали, что их "хата" настолько крепка и далека, что страшное их не коснется...

Все то же сегодня в Чечне. Читала Латифу, и волосы вставали дыбом на голове от схожести описанных картинок. Анархия беспредела в исполнении талибов в Кабуле - анархия беспредела в исполнении федералов в Чечне. До этого - там же в исполнении ваххабитов. Так что беспредел - с двух сторон. У нынешних чеченских и тех афганских событий - одна природа, несмотря на то что талибы - вроде бы "братья" тем нашим "чеченским террористам", с которыми вроде бы борются российские военнослужащие.

Эта единая природа состоит в БЕЗНАКАЗАННОСТИ. Когда люди с оружием чувствуют, как им ВСЕ ДОЗВОЛЕНО, и никто не придет и не выведет наружу все совершенные преступления - нет ни журналистов, ни сколько-нибудь серьезных международных организаций, способных поднять голос в защиту забытых. Все так же, как описано Латифой... В так называемом цивилизованном мире неправильно повелось, что, пока какой-нибудь "локальный" конфликт (и Афганистан до поры до времени был "локальным", а Чечня остается таковой до сих пор) не станет "модным", пока его не раскрутят именно в этом качестве мировые СМИ вслед за мировыми же лидерами, - обречены сгинуть и погибнуть, не дождавшись ничьего внимания извне, тысячи людей, до последнего вздоха продолжавших надеяться, что помощь планеты на подходе...

Наш мир продолжает быть очень циничным - вот о чем эта книга, о загубленных судьбах, вынужденных проходить под псевдонимами, которые стали таковыми только потому, что никто не хотел этого замечать.

Анна ПОЛИТКОВСКАЯ

УКРАДЕННОЕ ЛИЦО

К финалу жизнь придет,

Но свой короткий век

В неволе прозябать

Не должен человек.

Я не хочу принять,

Что послано судьбой.

Не нужен мне в тюрьме

И дождик золотой.

Я руки подниму

И небу дам ответ,

Пусть лучше я умру

Мне в рабстве жизни нет.

Эта книга - рассказ о прошлых и недавних событиях жизни моей семьи в родном Афганистане.

Я очень надеюсь, что она станет ключом для тех женщин, чьи уста молчат, чьи свидетельства о пережитых бедах и горестях спрятаны глубоко в сердце, похоронены в памяти. Я посвящаю ее всем афганским девушкам и женщинам, до последнего вздоха хранившим свое гордое достоинство. Всем тем, кто лишен прав в собственной стране и живет во тьме, хотя на дворе XXI век. Всем женщинам, казненным на площадях, без суда и следствия, на глазах у детей и близких.

Я дарю мою книгу маме, которая всегда помогала мне, учила любить свободу и сопротивляться несправедливости.

Латифа

Глава 1

БЕЛОЕ ЗНАМЯ НАД МЕЧЕТЬЮ

27 сентября 1996 года. 9 часов утра. Кто-то изо всех сил колотит в дверь. Мы вздрагиваем - нервы у всей семьи на пределе. Папа вскакивает, мама с тревогой провожает его взглядом. Лицо ее осунулось после бессонной ночи. Никто не сомкнул глаз - с двух часов ночи город обстреливают ракетами. Мы с Сорайей, моей старшей сестрой, шептались, лежа в темноте, и, даже когда наступила тишина, не смогли заснуть. Кабул привык к обстрелам и бомбежкам. Мне всего шестнадцать лет, но иногда я с ужасом осознаю, что не помню другого времени. Город давно находится в осаде, горят дома, жители задыхаются от дыма, прячутся от бомб в подвалах, так что еще одна бессонная ночь - просто часть нашей обыденной жизни.

Так было до сегодняшнего дня.

Папа возвращается в кухню с нашим двоюродным братом Фархадом. Тот задыхается от волнения и усталости, лицо мертвенно-бледное. Кажется, что его бьет внутренняя дрожь, он до смерти напуган, едва может говорить, заикается, что-то бессвязно лепечет.

- Я прибежал... узнать, что у вас происходит! Все в порядке? Вы ничего не видели? Ничего не знаете? Они здесь! Они взяли Кабул! Талибы в Кабуле! Сюда они не приходили? Не требовали сдать оружие?

- Нет, никто не приходил, но мы видели белое знамя над мечетью. Дауд заметил его сегодня утром. Наверное, случилось худшее.

В 5 утра мой брат Дауд спустился во двор набрать воды, но тут же вернулся с пустым бидоном.

- Над мечетью развевается белое знамя! И еще одно - над школой!

Знамя талибов. Прежде я видела его только по телевизору и на фотографиях в газетах.

Мы знали, что талибы близко, в городе все время говорили, что они то ли в 10, то ли в 15 километрах от столицы, но никто не верил, что они действительно придут. Мы кинулись к приемнику и телевизору, чтобы узнать новости, в ответ - глухая тишина; ни картинки, ни звука с 6 часов вечера вчерашнего дня. Сегодня утром папа предпринял безнадежную попытку связаться с нашими родственниками в Кабуле - все напрасно, телефонная линия отключена.

Я нервно кручу ручку настройки транзистора - в ответ раздается только треск. Ни радио Кабула, ни кабельная станция, ни Би-би-си, ни "Голос Америки" не отзываются... Если бы Фархад не рискнул проехать два километра на велосипеде, крутя педали, как безумный, мы бы ничего не узнали - разве что увидели бы белые знамена.

То, чему Фархад стал свидетелем, так чудовищно страшно, что он выпаливает новости, не переводя дыхания:

- Они повесили Наджибуллу и его брата, на площади Арианы... Это ужасно! Ужасно!

Фархад обращается поочередно то к моему отцу, то к Дауду, с тоской смотрит на нас с сестрами. О том, что талибы делают с женщинами в занятых ими провинциях, рассказывают ужасные вещи. Я впервые вижу Фархада таким возбужденным, в глазах у него плещется страх.

- Вы понимаете, о чем я говорю? Наджибулла! Они повесили его на пластиковом шланге! Там полно народу, они заставляют людей смотреть, бьют их! Я видел!

Мы так потрясены, что не можем вымолвить ни слова.

С самого утра я отказывалась поверить в случившееся, говорила себе, что войска сопротивления отступили, чтобы подготовить контрнаступление или организовать оборону в северной части города. Моджахеды не могли оставить Кабул! Сколько раз я слышала, читала, но предпочитала не воспринимать грозные предупреждения Кабульского радио всерьез: "Они запирают женщин дома... Не разрешают им ни работать, ни учиться! У них крадут жизнь отбирают дочерей, сжигают крестьянские дома, силой забирают мужчин на военную службу. Талибы хотят уничтожить нашу страну!"

Еще вчера жизнь в Кабуле была "нормальной" - несмотря на руины и гражданскую войну. Вчера мы с сестрой ходили к портнихе примерять платья, заказанные к сегодняшней свадьбе. Нас ждало веселье - музыка, танцы! Жизнь не может остановиться вот так просто 27 сентября 1996 года!

Мне шестнадцать лет, впереди столько дел и вступительные экзамены на факультет журналистики... Нет, талибы не останутся в Кабуле, они уйдут!

Я слышу, как папа спорит с Даудом, но почти ничего не понимаю из-за смятения чувств.

- Наджибулла - пуштун, как и они! Это просто безумие, что они казнили соплеменника, повесили, схватив в здании миссии ООН! Это лишено всякого смысла!

Мой отец тоже принадлежит к этническому большинству Афганистана, он пуштун. Как многие другие кабульцы он полагал, что, если талибы, не дай Бог, действительно возьмут столицу, они не то что не повесят Наджибуллу, но освободят его и предложат важный пост в своем правительстве.

Кабульцы никогда не любили Наджибуллу - этот бывший премьер-министр переходил из одного лагеря в другой так же легко, как это делают торговцы оружием и наркотиками на границе с Пакистаном. Мой отец сурово осуждает этого человека, считает его предателем своей страны. Наджибулла всегда был коррумпированным преступником, даже когда стал во главе Кхад, зловещей секретной службы, организованной по образу и подобию советского КГБ. Во время последнего государственного переворота в апреле 1992 года, когда оппозиция взяла Кабул, Наджибулла просто сбежал! Военные поймали его в аэропорту, сняли с трапа самолета, вылетавшего за границу. Тогда он укрылся в здании миссии ООН, недалеко от площади Арианы, и не покидал его четыре года.

Я была ребенком, когда этот человек произнес речь с призывом к примирению всех участников сопротивления на той самой площади, где Фархад увидел его повешенным. Если талибы способны схватить экс-президента прямо в здании миссии ООН в Кабуле, значит, наступило царство террора и хаоса.

Фархад, так и не пришедший в себя от ужаса увиденного, торопился поскорее уйти.

- Если вам понадобится выйти, дядя, будьте очень осторожны и внимательны! Я видел, как они избивали людей длинными бичами! Они ужасны, одеты, как пакистанцы - в широкие шаровары, разъезжают на джипах, внезапно останавливаются и начинают избивать кого попало в толпе! По преимуществу безбородых мужчин. Как раз таких, как вы!

Кстати, бороды нет и у Фархада - ведь ему шестнадцать лет, он носит джинсы и кроссовки, любит рок-музыку и предается сладким мечтаниям на индийских фильмах, как и большинство его ровесников.

Все талибы - бородачи. Говорят, длина бороды всегда должна равняться длине руки. Они никогда не носят паколь - традиционный афганский берет, ставший символом сопротивления. Кстати, не все талибы - афганцы, и многие из них - не пуштуны. Пакистан поддерживает движение талибан, а они вербуют людей за границей, что подтверждают телепередачи и рассказы людей из оккупированных талибами провинций: среди талибов полно арабов из других мусульманских стран, большинство из них даже не говорят на нашем языке.

Папа наблюдает за улицей с балкона. Квартал затих, притаился, знамя талибов плещется над мечетью. В головах у нас полная сумятица. Мы молча переглядываемся, Фархад жадно пьет горячий чай. Папа возвращается в комнату, качая головой: он никак не может поверить, что талибы повесили Наджибуллу.

Сегодня мы с папой не пойдем гулять с Бинго, нашей собакой. Сегодня папа молча задает себе тысячу вопросов, не желая тревожить маму, чьи нервы совершенно измотаны семнадцатью годами войны. Война, бои - я и сама знаю только это со дня своего рождения 20 марта 1980 года, первого дня войны. И все-таки даже при советской оккупации, под ракетными обстрелами, в развалинах мы оставались свободными в нашем родном городе.

Какую жизнь сможет обеспечить своей семье мой отец? Какая судьба ждет его детей? Мне выпало счастье родиться в дружной, любящей, набожной семье, исповедующей либеральные взгляды. Моя старшая сестра Шакила вышла замуж и поселилась, как того требует обычай, в доме родителей мужа. Она живет в Пакистане в ожидании вызова из США, который должен прислать ей муж. Другой моей сестре Сорайе двадцать лет, она не замужем и уже три года работает бортпроводницей в компании "Эйр Афган Ариана". Позавчера она вернулась из рейса в Дубай и сегодня утром должна была снова улетать. Дауд учится на экономическом факультете, а я сдала первый тур предварительных экзаменов на факультет журналистики. Я всегда мечтала там учиться. Мой отец и вся наша семья надеются, что я закончу университет и стану репортером, буду ездить по стране и самостоятельно зарабатывать на жизнь. Неужели все это рухнет в одночасье?

Мы с Сорайей хотим немедленно отправиться на площадь и своими глазами увидеть то, что там происходит. Нам необходимо убедиться, что в Кабул действительно пришли талибы, что они и правда повесили Наджибуллу и его брата, что катастрофа, в которую я еще вчера отказывалась поверить, произошла в действительности. Мой старший брат Вахид, служивший в армии в период советской оккупации, а потом вступивший в войска командующего Массуда, всегда говорил нам о талибах, захватывающих одну провинцию за другой на юге страны: "Вы и представить себе не можете, какие иностранные силы за ними стоят! Никто в Кабуле этого не знает. Они очень сильны, у них новейшее оружие, правительство не выстоит против этих людей!"

Тогда мы считали, что Вахид слишком мрачно смотрит на вещи, сегодня понимаем, что он был прав. Я должна увидеть талибов собственными глазами, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Папа чувствует то же самое. Дауд останется с мамой - она слишком хрупкая для подобного зрелища, а мы поедем на площадь на машине.

Я никогда не видела Наджибуллу, разве что по телевизору, но была тогда слишком маленькой... В последнее время в Кабуле ходили слухи, что он пишет автобиографию, и мне очень хотелось прочесть его книгу. Даже предатели своей страны, поддерживавшие советскую оккупацию, - часть истории нашего Афганистана. Нужно все знать, все понимать и воспринимать, если хочешь быть журналистом.

Мы с Сорайей из осторожности оделись в длинные платья и чадру, хотя обычно я ношу спортивные брюки, футболку или свитер и кроссовки. Папа отправляется за машиной - она стоит у мечети, недалеко от нашего дома. Фархад спускается следом за нами по лестнице, неся велосипед на плече. Мы стоим у подъезда и ждем машину.

Нас окликает один из соседей:

- Вы уже знаете? Говорят, Наджибуллу повесили на площади Арианы. Что вы об этом думаете?

Папа делает нам знак быть осторожными в разговоре. В Кабуле, даже здесь, в Микрорайоне, никогда не знаешь, на кого нарвешься. Четыре современных комплекса, составляющие восточный квартал Кабула, - это бетонные здания: дома, торговые центры, школы, построенные русскими. Эта часть города считается роскошной. Здесь, в комфортабельных домах, всегда жили высокопоставленные функционеры Афганской коммунистической партии. Большинство соседей знакомы друг с другом, но кто знает, на чью сторону встал сегодня утром этот человек?

Сорайя отвечает - спокойно и мягко, как всегда:

- Да, мы тоже слышали и хотим посмотреть, что там происходит.

- Моя дочь хотела бы поехать с вами.

Фархад шепчет сестре, что лучше не соглашаться:

- Не стоит этого делать, неизвестно, что там может случиться.

У Фархада есть младшие сестры, поэтому в нем так сильно чувство ответственности. Девушка настаивает, но мы решительно отказываем.

Мы едем по направлению к площади Арианы. Я сижу сзади вместе с Сорайей и думаю о завтрашней свадьбе, на которую мы не пойдем. Сегодня утром, когда я заговорила о платьях, за которыми мы должны были отправляться к портнихе, мама резко одернула меня:

- Да понимаешь ли ты, что происходит, Латифа? Как ты можешь думать о каких-то платьях?!

Тут вмешался папа:

- Я займусь этим позже, не беспокойся.

Мне известно, что я всего лишь подросток, избалованный отцом и сестрами... До сегодняшнего дня я росла совершенно свободной. Школа, факультет, бассейн по воскресеньям, прогулки с подружками, покупка аудиокассет, фильмов, чтение романов перед сном в постели. Надеюсь, что сопротивление нас не бросит.

На полпути папа тормозит и останавливает машину у обочины. Один из его друзей, аптекарь, заметил нас и махнул рукой, чтобы привлечь папино внимание. Его брат занимает важный пост в правительстве.

- Куда вы? На площадь? Не советую.

- Мы хотим увидеть все собственными глазами...

- Хорошо, тогда на обратном пути я вам кое-что расскажу, только будьте осторожны.

Улицы не так многолюдны, как обычно, женщин почти нет. У людей застывшие лица, они словно оцепенели от потрясения. Внешне все как будто спокойно. Через четверть часа мы выезжаем на проспект, ведущий из аэропорта на огромную площадь Арианы, заполненную машинами. Это современный центр столицы. Папа говорит, что быстро объедет вокруг и припаркует машину подальше. Мы проезжаем мимо здания посольства США, телецентра, офиса компании "Эйр Ариана". Все двери закрыты.

У Сорайи слезы на глазах.

- Здесь я работаю... Возможно, я никогда больше сюда не вернусь... Даже телевидение закрыто...

Машина огибает площадь на углу проспекта Мира, где стоит здание миссии ООН. Напротив, в здании Министерства обороны, находилась резиденция командующего Массуда. А вот там, напротив здания "Арианы" - самого роскошного отеля Кабула, в котором останавливались, как правило, западные туристы и журналисты, - возвышается что-то вроде сторожевой вышки, с которой полицейские наблюдали за министерством. На этой импровизированной виселице висят два трупа. Папа говорит, чтобы мы поторопились, если хотим посмотреть, потому что он не сможет объехать вокруг площади дважды.

- Вглядитесь в лица, мы должны быть уверены, что это действительно Наджибулла и его брат.

Это они. Висят рядом - бывший президент Наджибулла, в национальной афганской одежде, и его брат в европейском костюме. Одного повесили на пластиковом шланге за подмышки, другого удавили таким же шлангом. Посиневшее лицо Наджибуллы покрыто запекшейся кровью, но узнаваемо: наверное, его сначала убили, а уж потом повесили; лицо его брата бледное, как воск, но не разбитое. В рот бывшему президенту талибы натолкали сигарет, карманы набили банкнотами - как свидетельство его продажности и алчности. Наджибуллу как будто рвет сигаретами.

Это зрелище так отвратительно, так ужасно, что я начинаю рыдать от страха и отвращения, плачет и Сорайя, но я не способна оторвать от повешенных взгляд.

Папа отъезжает подальше от толпы, выключает мотор.

- Я выйду, а вы оставайтесь в машине. Не двигайтесь с места! Я вижу, что аптекарь тоже пришел, мы сможем поговорить.

Мы с Сорайей сидим, тесно прижавшись друг к другу, и смотрим, как на площади собираются люди.

Фархад оказался прав: талибы размахивают кнутами - вернее, обрезками металлического провода, безжалостно хлещут направо и налево прохожих, чтобы заставить кабульцев смотреть на чудовищное зрелище. Сестра говорит, что к концу каждого такого самодельного орудия пытки приделана свинцовая оплетка. Не знаю, мне плохо видно.

- Да нет, ты только посмотри, как больно вот тому парню! Провод сам по себе не причинил бы ему такой боли!

Проходит десять минут. Мы молчим, опустив головы, спрятавшись за чадрой. Каждая из нас думает о случившейся катастрофе, спрашивает себя, что же нас ждет... Слухи, догадки. Я не вернусь в университет. А мама? Она училась в лицее Зархуна, ездила туда на велосипеде, который купил ей отец, носила, как все девушки, короткие юбки, получила диплом медсестры, работала в больнице, стала гинекологом. Сегодня ей сорок восемь лет, она вырастила пятерых детей, всю жизнь лечила женщин, ушла на покой, но два-три раза в неделю бесплатно принимает больных дома!

Наша страна нуждается в помощи своих женщин. Много лет они работают в социальной сфере, образовании, здравоохранении. У нас столько вдов и детей, им необходима каждодневная медицинская помощь, Афганистан должен бороться с невежеством и предрассудками против методов современной медицины! У мамы за ее жизнь было так много тяжелых переживаний, что приход в Кабул талибов способен окончательно подорвать ее здоровье и душевное равновесие.

Возвращается папа. Мы видим, как он медленно, сгорбив плечи, идет к машине. Открыв дверцу, он, не говоря ни слова, садится за руль, качает головой. Мы тоже молчим.

Папа включает зажигание, машина трогается с места, и он начинает рассказывать:

- Я расспросил аптекаря. Его брат рассказал, что перед самым уходом Массуда из города один из помощников командующего нашел Наджибуллу в здании миссии ООН и предложил уйти с ними. Тот отказался: "Я пишу книгу, - заявил он, - талибы наверняка дадут мне какой-нибудь важный пост в правительстве, возможно, даже премьер-министра. Я остаюсь!"

Многие афганцы думали, что, как только талибы возьмут власть, вернется король, и Наджибулла получит назад прежние полномочия. И вот теперь его повесили на площади!

- Он остался в здании один, без всякой защиты, - продолжает папа. Около четырех часов утра появился глава пакистанской секретной службы. Наджибулле предъявили заранее составленный договор, по которому Афганистан должен был официально признать нынешнюю демаркацию своей границы с Пакистаном и включение Пешавара в состав территории соседнего государства, а также передачу Пакистану всех складов вооружений и обмундирования, оставленных в Кабуле советскими войсками. Доктор не захотел подписывать, и тогда они начали избивать его, потом убили и повесили тело на площади Арианы. Он сам виноват в своей гибели. Только сам... Он не верил, что талибы посмеют вторгнуться в здание миссии ООН. Что ж, они посмели... Один Аллах ведает, на что еще способны эти люди!

Сведения аптекаря совершенно надежны: они с нашим отцом давно знакомы, часто играют в шахматы, доверяют друг другу. Брат этого человека покинул Кабул утром, заявив, что никогда не сложит оружие.

Мы возвращаемся домой. Едем медленно, чтобы посмотреть, что творится на улицах. Женщины бегут домой, узнав страшные новости, несут детей на руках или нервно тянут за руку, чтобы не отставали. Город затих, слышен даже звук шагов по асфальту. Подростки стоят группками, размахивают руками, обсуждая увиденное на площади. Имя Наджибуллы у всех на устах. Мы стремительно взбегаем по лестнице к дверям квартиры, чтобы соседи не успели задать ненужных вопросов.

Открыв нам дверь, мама облегченно вздыхает:

- Ну что, вы видели? Это действительно он?

Мы с папой рассказываем, перебивая друг друга. Мама тяжело опускается на стул, почувствовав внезапную слабость. Сорайя начинает говорить об избиении прохожих, но папа делает ей знак замолчать. Врач советовал нам оберегать маму от нервных потрясений, она может не выдержать. Лицо ее бледно, седеющие волосы убраны назад, взгляд полон черной тоски.

Папа идет к соседям, возвращается в растерянности, не зная, что делать дальше. Телефон не работает, радио молчит. Необходимо срочно закупить батарейки и топливо. К счастью, в начале недели, понимая, что бои за столицу будут ожесточенными и булочные могут закрыться, мы успели запастись основными продуктами - в доме достаточно риса, масла, муки и лапши.

Света нет, но к этому мы давно привыкли. Электрическая фея - дама ненадежная... Иногда свет в домах горит бесперебойно по два-три дня подряд, но потом его отключают, и мы возвращаемся к газовым или масляным лампам. Еду мы готовим на газовой плитке, хотя баллоны неимоверно дороги, вода из кранов в ванной не течет, все трубы в квартале вышли из строя. Белье мы гладим чугунным утюгом, разогревая его на углях, а когда глажка окончена, а утюг еще теплый, его передают соседям. Люди вообще стараются делиться с соседями всем, чем только можно.

В 11 утра наконец-то оживает приемник: теперь вещает новое радио шариатское.

Религиозные песнопения, потом чтение одной из сур Корана, и вот сообщение:

"Пророк сказал своим последователям, что их работа - уничтожать порок и насаждать добродетель. Мы пришли, чтобы навести порядок. Отныне правила будут устанавливаться священнослужителями. Прежние правительства не чтили нашу веру. Мы выгнали их, и они сбежали. Все те, кто работал в правительстве, будут теперь жить в безопасности. Мы просим наших собратьев по вере сдать все оружие - сложить у своих домов или у мечетей. По соображениям безопасности, мы просим женщин в первое время не выходить на улицу".

За этой речью, прочитанной громким голосом, следуют религиозные песнопения. После полудня снова наступает глухая тишина. Придется ждать вечера, чтобы узнать немного больше из передач Би-би-си или "Голоса Америки", идущих на персидском языке.

А что делать до тех пор? Перебирать в голове худшие предположения, вспоминать жуткую картину, увиденную на площади? Все так плохо, так страшно, что мы даже забыли пообедать.

В дверь стучат. Это управляющий, по приказу талибов он пришел сообщить папе, что тот должен пойти в мечеть и сдать оружие. Но у нас его нет, разве что старинная коллекция, висящая на стене! Папа смотрит на ружье, с которым его отец в 20-е годы сражался против англичан. После смерти деда отец повесил его на стену как семейную реликвию. Рядом - старинная сабля. Что будут делать с таким оружием талибы? Папины глаза влажны от волнения, я вижу, как трудно ему расстаться с дорогими сердцу вещами. Мама настаивает, умоляет его быть разумным:

- Прятать его слишком опасно, вдруг придут с обыском!

С болью в сердце папа снимает со стены старое ружье - оно висело как раз напротив великолепного маминого портрета, написанного ее братом. Как она хороша здесь - двадцатилетняя красавица с черными вьющимися волосами до плеч и огромными глазами, искрящимися счастьем! Мамина красота не увяла, разве что слегка поблекла от времени и тяжелых испытаний.

Папа берет и большую саблю, молча заворачивает оружие... Он отправится в мечеть под белым флагом в одиночестве...

Мне хочется плакать. У нас в семье не принято выставлять чувства напоказ, каждый из нас прячет свое горе, не желая причинять лишнюю боль близким. Это черта характера типична для афганцев, мы - гордый и сдержанный народ. Мы многословны и экспансивны, когда обсуждаем общие дела и проблемы, но молчим о наших горестях. Думаю, гражданская война обострила чувства, заставила афганцев замкнуться в полном достоинства молчании. Мы выживаем, экономя эмоции, это необходимо, чтобы не сойти с ума, не впасть в ярость, не поддаться страху. Когда горе непосильно, когда я чувствую, что не справлюсь с собой перед остальными, я прячусь в своей комнате и рыдаю в одиночестве в подушку.

В ту полную ужаса пятницу 27 сентября мы с Сорайей без конца обсуждаем случившееся. После свадьбы Шакилы мы спим на одной кровати, сестра рассказывает мне о своих полетах, о коллегах по экипажу, мы слушаем музыку, иногда Сорайя ужасно смешит меня, зажимая пальцами нос и не давая дышать. Так мы отвлекались от грохота взрывов, накрывающих город. Вахид научил нас, как себя вести, чтобы не оглохнуть при налете: нужно широко раскрыть рот, тогда барабанные перепонки не лопнут.

В нашей комнате собраны следы моих детских увлечений. На стене постер Брук Шилдс, американской актрисы и топ-модели. Сорайя часто развлекала меня, изображая манекенщицу: она надевала туфли на высоком каблуке и ходила по комнате, как по подиуму, кружилась на месте, принимала разные позы... Когда я была совсем маленькой, сестра играла со мной, переодеваясь в мамины платья.

Постер Элвиса Пресли рядом с фотографией Брук Шилдс подтверждает мои музыкальные пристрастия - больше всего я люблю рок-музыку. У меня в шкафу стопки аудиокассет, а еще видеокассеты с индийскими фильмами, которые Дауд покупает в городе, в магазинчике отца Фархада.

Сегодня мне не нужны ни музыка, ни чтение - мне необходимо с кем-нибудь поговорить. Сорайя настроена еще хуже меня, она почти потеряла надежду. Ей кажется, что она никогда больше не наденет свой красивый костюм бортпроводницы. А он так ей идет! Позавчера Сорайя вернулась домой из аэропорта Баграма, она была очаровательна в длинной белой блузке и бирюзовых шароварах. Сестра похожа на отца - у нее длинные черные волосы, чудесные глаза и великолепные густые брови. Как и Шакила, Сорайя всегда любила и баловала меня. С самого детства она оберегает меня, когда я ленюсь, выполняет мои обязанности по дому. Сорайя - мягкая, нежная, пухленькая сладкоежка. Но сегодня она не смогла проглотить ни ложки риса.

Единственное, на что мы способны, - это без конца обсуждать новости Би-би-си о продвижении талибов к стенам города, о зверствах, учиненных талибами в Герате в 1995 году. По телевизору мы видели несчастных вдов, на которых силой надели чадру, заставили просить милостыню на улице, которых за малейшую провинность избивали ударами хлыста. Сегодня все эти ужасы стали реальностью нашей жизни. Возможно, вчерашний вечер был последним свободным мгновением моей жизни. Студенческой жизни...

Я объясняю Сорайе, почему мне было так необходимо отправиться на площадь Арианы.

- Я хотела увидеть Наджибуллу, хотела все понять, убедиться, что это реальность, пусть бы даже меня за это избили, понимаешь, Сорайя?! Я должна была убедиться...

- Эти повешенные, - подхватывает сестра, - они не идут у меня из памяти как ужасное доказательство того, что все кончено, что талибы еще страшнее, чем я могла вообразить. Виселица - символ, они хотели продемонстрировать, что отныне любой из нас может умереть от их руки. Для нас все кончено, Латифа, и моя карьера кончена, я больше никогда не буду летать. Ты видела здание нашей компании? Они закрыли и его, и телецентр. Ни одна женщина не сможет работать.

- Папа говорит, что через несколько дней, в крайнем случае - недель с талибами покончат, что силы сопротивления просто отошли на север. Моджахеды вернутся, и, знаешь, по мне, лучше ракетные обстрелы, чем талибы.

- Папа всегда старается вселить в нас надежду, но я перестала верить. Даже в разгар самых жестоких боев мы не видели ничего подобного. Тебе нужны доказательства? В тысяча девятьсот девяносто втором году никто не собирался вешать Наджибуллу! Или его брата. А ведь он жалкий тип...

Когда Шакила еще жила в Кабуле, она как-то рассказала нам одну отвратительную историю о Шапуре, брате Наджибуллы, у которого был роман с девушкой из Микрорайона по имени Вида. Она познакомилась с Шапуром случайно, когда гуляла с подругами на площади, и с тех пор он стал встречать ее у лицея, а однажды проводил до квартиры. К несчастью, в тот день родители Виды отсутствовали, и все кончилось очень плохо: девушка забеременела, и по нашим обычаям любовник должен был немедленно на ней жениться. Вида умоляла его поступить по совести, он отказывался, тогда она позвала его к себе домой для последнего решающего разговора. Шапур заявил, что никогда на ней не женится, Вида схватила его револьвер и застрелилась. Сначала люди молчали, потом пошли слухи, что в смерти девушки виноват именно Шапур. Родители Виды очень скоро покинули Афганистан, потому что в те времена Шапур был неприкосновенным...

- Что бы он ни совершил, - замечает Сорайя, - его смерть ужасна. Талибы - не афганцы, они не могут быть нашими соплеменниками! Помнишь, в среду, вернувшись из Дубая, я рассказала тебе, что следующим рейсом тоже летели афганцы? Самолет приземлился следом за нашим, и бортпроводница рассказала мне, что этих людей выслали из Эмиратов - якобы за то, что у них то ли истекла виза, то ли вообще не было паспортов. Моя коллега точно этого не знала, но была поражена презрительно-высокомерным отношением пассажиров к женскому персоналу... Теперь я думаю, что они летели на помощь к талибам...

Сегодня все в Кабуле спрашивают себя, кто есть кто в новом политическом раскладе. Главное - соблюдать осторожность и обсуждать ситуацию только с членами своей семьи. Большинство людей предпочитают сохранять нейтралитет. Единственное, что объединяет всех афганцев независимо от этнической принадлежности, - это полное неприятие иностранного вмешательства, кем бы ни были захватчики - англичанами, пакистанцами, арабами или русскими.

Афганцы восстали против советских интервентов, моджахеды десять лет вели против них кровавую войну, одно марионеточное правительство сменяло другое.

После ухода русских, в 1992 году, Кабул заняли люди командующего Массуда. Много лет он, этнический таджик, воевал за власть в стране с другими военными вождями, в основном - с главным своим врагом Гульбеддином Хекматияром, пуштуном по национальности. Этот страшный человек был лидером самой влиятельной фундаменталистской партии "Хезбе-Ислами Афганистан", бывшей на содержании у Пакистана. Теперь нас силой, ударами кнута, загнали в новую эру, под власть талибов. Это самый страшный день за всю мою короткую жизнь.

Сорайя все плачет и плачет, она впервые оказалась в Кабуле в самый разгар боев. Когда Хекматияр в последний раз, 1 января 1994 года, обстреливал столицу из реактивных установок, сестра летела в Дубай. Аэропорт Кабула был разрушен, и самолеты компании "Ариана" базировались в Баграме, в 40 километрах от города. Не могло быть и речи о том, чтобы садиться в Баграме в разгар боя, поэтому пилот полетел в Нью-Дели, и Сорайя шесть месяцев просидела в гостиничном номере перед телевизором, жадно слушая новости. Два года назад, в день свадьбы Шакилы, на Кабул упало триста ракет. В нашей семье всегда любили пословицу: "Радость и печаль родные сестры".

Вскоре после свадьбы сестры наш старший брат Вахид уехал в Индию, а оттуда перебрался в Москву. Когда мы жили вместе, я испытывала к Вахиду смешанные чувства - огромную сестринскую любовь и необъяснимый страх. Брат был сторонником строгого соблюдения мусульманских законов, он первым купил каждой из нас чадру.

- Сорайя, ты помнишь тот день, когда Вахид принес нам чадру, ту самую, которая оказалась велика и тебе, и мне?

- А я сказала, что мы сделаем из нее две...

Папа придерживался другого мнения о нашей одежде, он не хотел, чтобы мы хоть чем-то отличались от соучениц. В нашей семье чадру надевают на молитву, а это дело глубоко личное, почти интимное. Ни мама, ни мы с сестрами никогда не надевали чадру, выходя на улицу, но из любви к брату я готова была подчиниться его воле. Вахид часто ругал нас за длину юбок или за вполне целомудренный вырез летней майки. Шакила и Сорайя, как правило, пропускали его слова мимо ушей, но иногда и "огрызались": "Мы уже большие девочки и сами знаем, как нам одеваться!" или "Не твое дело!".

Мои родители переживали за Вахида, опасались за его душевное здоровье после стольких лет, проведенных в армии и на войне, и посоветовали ему уехать туда, где царит мир. Я спрашиваю себя, что сейчас делает наш брат, женится ли он когда-нибудь? Его много раз пытались сосватать, но он отвергал всех девушек, считая, что армейская жизнь несовместима с семейной. Мама предпочитает, чтобы ее старший сын жил вдалеке от войны: страдания ожесточили его.

Дауд кружит по комнате, не справляясь с нервами. Он избежал службы в армии - его оберегала вся семья, в том числе Вахид, считавший, что "хватит ей и одного брата". Неужели Дауду по-прежнему придется прятаться, чтобы продолжать работать? Закончив экономический факультет университета, он пошел работать в компанию "Ариана" - продавать билеты...

Говорят, что талибы в занятых ими провинциях отлавливают молодых людей и отправляют их на передовую - разрушать деревни, сжигать дома.

Во второй половине дня Дауд отправляется вместо папы в магазин, чтобы сделать запас батарей - на тот случай, если городу придется жить в осаде. Вернувшись, он рассказывает, что многие кабульцы тоже занимаются закупками впрок, опасаясь наступления худших времен. Мама сердится на Дауда за то, что он так рискует:

- А если тебя заберут? Посадят в тюрьму, как когда-то коммунисты твоего брата? Заставят тебя убивать людей?

Весь груз домашних забот ложится на плечи моего бедного отца. Он опасается за здоровье мамы, боится, что талибы схватят его сына, что дочери будут обречены жить взаперти, без надежды на будущее. Он не знает, что сталось со складами, где хранятся его ткани, - они оказались на пути у талибов, прорывавшихся в город. Впервые папа все потерял в 1991 году, во время неудавшегося государственного переворота генерала Таная: ракеты полностью уничтожили магазин на проспекте Джада Майванда. Дела в магазине шли хорошо, папа прилично зарабатывал - он заказывал ткани в Японии и в СССР. Семья не роскошествовала, но и не бедствовала. В тот страшный день папа потерял большую часть нажитого.

С огромным трудом, ценой невероятных усилий, отец восстановил свое дело, но в 1993 году, во время штурма Кабула Хекматияром, разразилась новая катастрофа.

Папа не мог попасть на свои склады - ходить по улицам в том районе было опасно из-за противопехотных мин. В телевизионных репортажах мы видели убитых людей, дымящиеся обломки разрушенных домов. Когда через три месяца папа наконец увидел то, что осталось от его имущества, он пришел в ужас. Выживший сторож, которого он навестил в больнице, рассказал, что фундаменталисты намеренно сожгли склад из огнемета, чуть не убили его самого, стреляли даже по собакам! Сторож притворился мертвым, и на закате его подобрали танкисты из правительственных частей. Вот такими варварскими методами Хекматияр пытался отобрать Кабул у своего заклятого врага Массуда. Папе снова пришлось начинать с нуля с помощью кредита, выделенного правительством пострадавшим коммерсантам, он восстановил свое дело и даже сумел вернуть большую часть ссуды. Жизнь как будто наладилась, но, если с приходом талибов все снова рухнет, я не знаю, как папа справится с финансовой ситуацией.

Вечером, прижав ухо к приемнику, чтобы не услышали соседи, мы ловим передачу Би-би-си, хотим узнать новости. Журналист говорит о боях на окраине Кабула между правительственными войсками, силами Массуда и талибами. А мы уже знаем, что бои идут в центре столицы, что война вошла в жизнь каждой семьи.

Сегодня ночью мы попробуем заснуть с этим ужасом в душе...

Глава 2

КАНАРЕЙКА В КЛЕТКЕ

Сорайя прикрепила к стене в нашей комнате открытку: роскошная пурпурная роза на голубом фоне. Пока сестра готовит завтрак, я не отрываясь смотрю на цветок.

Раннее утро субботы 28 сентября 1996 года несет на себе отпечаток небытия. Вчера наши соседи суетились, взволнованно обсуждая, починили ли телефон, есть ли новости от родных, а сегодня меня окружает глухая тишина. Папа не пойдет бегать - талибы наверняка не одобряют джоггинг, впрочем, как и любые другие развлечения. Накануне, как обычно по пятницам, банки закрылись, но сегодня папе придется отправиться за деньгами на ближайшие дни.

Мама еще спит, оглушенная снотворными, из комнаты Дауда не слышно музыки. Чтобы не беспокоить маму, брат разговаривает в кухне с Сорайей шепотом. Они не пойдут на работу, а я не отправлюсь в лицей.

Я чувствую невыносимую усталость во всем теле, но глаза остаются сухими. Нет сил встать, и я обвожу взглядом коллекцию открыток, развешанную Сорайей по стенам. Красный тюльпан, белый цветок из Нью-Дели... Летая по миру, сестра все время пополняет коллекцию. А в Кабуле давно не продают живые цветы, разве что искусственные букеты, сделанные на Тайване.

Чем заняться? Я уже помолилась на коврике, который папа привез мне из Мекки. Можно почитать статью Сабира для последнего номера нашей самодеятельной газеты. Мы с друзьями издаем ее уже два года - один экземпляр каждого номера. Ее передают из рук в руки в нашем квартале, ко мне газета возвращается смятой и потрепанной. Последний номер я бережно храню в своем шкафу, очередной находится в работе. Но зачем теперь готовить статьи, фотографии Мадонны, стихи, заметки о моде или о новом индийском фильме? Раз вся пресса контролируется отныне талибами, говорить больше не о чем, газетам заткнут рот или вовсе закроют!

В четверг утром я сдала экзамен на факультет журналистики, а вечером Сабир и его сестра Фарида спрашивают, достаточно ли я работаю, чтобы в начале зимы сдать заключительный тур. В ответ я пожала плечами:

- Все это очень легко!

- А какая тебе досталась тема?

- Нужно было по собственному выбору написать эссе о печатной прессе, радио или телевидении

- И что ты выбрала?

- "Господин Бен Ладен, саудовский друг талибов, решил профинансировать строительство мечетей в стране".

Я услышала эту новость по радио - не помню когда, но она меня поразила. Я ничего не знала о жизни Бен Ла-дена, разве что тот факт, что он очень богат, но оценили мою работу высоко.

Уходя, Сабир вернул мне книгу, которую брал почитать: "Красный цветок для моей боли" иранского писателя Парведа Гази Сайда. Грустная история любви, вызвавшая восторг у молодых читателей, мне она тоже очень понравилась.

- Ну и что ты думаешь об этом романе?

В ответ Сабир изобразил на лице снисходительно-презрительное выражение, но я-то знаю, что он влюблен в одну девушку из нашего квартала! Мой друг ничего от меня не скрывает, а я все пересказываю его сестре... Родители считают, что Сабиру еще рано жениться, и не спешат со сватовством.

Я заставляю себя думать об обычных, простых, повседневных вещах, например о платье, которое ждет примерки у портнихи, - папа пообещал забрать его. Мама недовольна, что он потакает всем моим капризам. Я обожаю отца и действительно могу добиться от него чего угодно. Даже Дауд, когда был студентом, прибегал к моей помощи, чтобы попросить о чем-нибудь папу! Всякий раз, когда я прошу денег на новую кассету или лак для ногтей, мама ворчит:

- Не забывай о семейном бюджете, Латифа! Не злоупотребляй нашей добротой.

Вчера мама по-настоящему рассердилась на меня за то, что в такое тяжелое время я думаю о свадьбе. Но я ведь еще не видела моего платья готовым...

Наверное, я и правда легкомысленна, но мне просто необходимо зацепиться за "нормальную" жизнь, которую обычно ведут юные девушки.

Это способ отбросить от себя, отвергнуть грозящее заточение, которое неминуемо подстерегает всех нас - девушек и женщин.

Я могу вечно созерцать картонную розу на стене - это как навязчивая идея, как камень, давящий на душу: на факультет дорога закрыта... Все впустую - конкурс, экзамены... Я останусь сидеть в четырех стенах, без цели в жизни, без планов на будущее! Надолго ли? Пройдут недели, может быть, месяцы, прежде чем сопротивление выкинет из страны этих белых ворон. Или годы... Никто не знает, где скрываются командующий Массуд и его люди. "Их прогнали" - объявило шариатское радио, и мы еще очень долго ничего о них не узнаем.

Мы завтракаем. Атмосфера унылая - вместо передач радио Кабула афганцы вынуждены теперь слушать шариатские новости. Никакой информации - вещание возобновится в 11 утра религиозной музыкой и призывами священников.

Ненавижу это пустое бессмысленное утро. Как чудесно было раньше лакомиться свежим хлебом и горячим сладким чаем, слушая по радио новости, персидские стихи и музыку! В 8 утра Дауд и Сорайя уходили на работу, я шла в лицей, а мама с Бинго оставались дома. Иногда она бесплатно осматривала женщин из нашего квартала, которым строгие мужья запрещали обращаться за помощью в больницу к врачам-мужчинам. Именно по этой причине большинство кабульских врачей - особенно гинекологи - женщины.

С 8 до 9 утра мы слушаем только молитвы или чтение сур Корана - в ожидании, пока шариатское радио снизойдет до нас и сообщит о новых указах правительства талибов. В определенное время Дауд снова включит радио - в надежде услышать хоть какие-нибудь новости.

Я возвращаюсь к себе и снова ложусь на постель, а Сорайя остается мыть посуду. Папа собирается выйти за покупками и послушать, что говорят соседи. Мама дремлет на диване в гостиной, она даже не сделала мне замечания за то, что убирается после завтрака Сорайя, а не я. Ее как будто ничто не волнует этим утром...

Вернувшийся папа сообщает дурные новости. Многие магазины закрыты, зато работают Министерства - внутренних дел и обороны! Он видел на улицах разбитые телевизоры, раздавленные кассеты, свисающую с деревьев разорванную пленку, зловеще шуршащую, подобно дьявольским гирляндам, на осеннем ветру. Город заполнен понурыми людьми, перед дверьми открытых магазинов стоят длинные очереди.

Теперь папе придется отправиться в мечеть, чтобы по приказу талибов сдать оружие - завернутое в тряпку старое ружье. Какое унижение испытывает мой бедный отец - этот сильный, спокойный, уверенный в себе человек! У него серое печальное лицо - он даже не брился сегодня утром. Щетина на щеках придает ему больной вид.

11 часов. Шариатское радио сообщает, что премьер-министр правительства, состоящего из шести священников, постановил следующее:

"Отныне страна будет управляться исключительно по законам ислама. Все посольства иностранных держав закрываются. Начинают действовать новые шариатские указы:

- Любой человек, имеющий оружие, обязан сдать его на ближайшем к его дому военном посту.

- Девушки и женщины не имеют права работать вне дома.

- Все женщины могут выходить на улицу только в сопровождении махрама (отца, брата или мужа).

- В общественном транспорте будут раздельные автобусы - для мужчин и женщин.

- Мужчины обязаны отрастить усы и бороды по шариатскому образцу.

- Мужчины должны носить на голове тюрбан или белый колпак.

- Запрещается ношение костюмов и галстуков. Предписывается носить традиционную афганскую одежду.

- Женщины и девушки должны носить чадру.

- Женщинам и девушкам запрещается носить под чадрой яркую одежду.

- Запрещается красить ногти, лицо, употреблять помаду.

- Каждый мусульманин должен совершать молитвы в строго определенные часы в том месте, где он окажется".

Во все последующие дни диктор тем же грозным тоном зачитывает нам новые указы:

"Запрещается фотографировать людей и животных.

- Женщина не может садиться в такси одна, без сопровождения махрама.

- Ни один врач-мужчина не смеет дотрагиваться до тела женщин-пациенток.

- Женщина не имеет права посещать мужского портного.

- Девушка не имеет права разговаривать с молодым человеком. Все, нарушившие этот указ, будут немедленно обвенчаны.

- Мусульманские семьи не имеют права слушать музыку, даже во время брачной церемонии.

- Семьям запрещено фотографировать и делать видеосъемку, даже во время бракосочетания.

- Новобрачным запрещено посещать салоны красоты, даже перед свадьбой.

- Мусульманские семьи не могут давать детям неисламские имена.

- Все немусульмане, индусы и иудеи должны носить одежду или покрывала желтого цвета. Над их домами, с целью распознавания, должны быть вывешены желтые флаги.

- Всем торговцам запрещено продавать алкогольные напитки.

- Торговцы не имеют права продавать женское нижнее белье.

- Когда полиция наказывает провинившегося, никто не имеет права задавать вопросы или делать замечания.

- Всякий, нарушивший законы шариата, будет наказан публично".

На этот раз они нас действительно убивают - нас, девушек и женщин. Убивают тайно, в полной тишине. Худшие из запретов, уже применяемые на большей части территории страны, выкидывают нас из общественной жизни. Страдают все женщины - от самых юных до самых старых. Запрет работать означает крушение системы медицинской помощи и государственных организаций. Не будет ни школ для девочек, ни охраны здоровья женщин, ни даже воздуха, чтобы дышать! Женщины, сидите дома! Или надевайте чадру! Подальше от взглядов мужчин! Это полный запрет свободы личности, настоящий расизм по половому признаку.

И вот еще одно - худшее - оскорбление для всех афганцев: сформировано новое министерство. У него смешное, нелепое название: Министерство по искоренению порока и прославлению добродетели, по-арабски - AMR-e-Bel Ma'rouf.

В тот день я закрываюсь в комнате со своими любимыми вещами - книгами, платьями, фотографиями, комиксами, музыкальными записями, фильмами, постерами. Мой лак, помада сестры... Мне остается только убрать все это в коробки и спрятать в шкафу. Я чувствую себя уничтоженной, мною овладевает гнев, я плачу... Мне, как и маме, и сестре, нестерпимо добровольно обыскивать саму себя. Мама прячет запрещенные вещи, семейный архив фотографии новорожденных, свадебные снимки - ее и Шакилы. Она снимает со стены свой изумительный портрет, написанный братом, - символ свободы, ненавистный для талибов. Пока мы прячем свои девичьи сокровища, мама убирает в кухонный шкаф памятные вещи - свидетельства студенческой юности, жизни молодой жены, матери семейства. Я складываю самые красивые платья в чемодан, оставляя в шкафу только шаровары и черные тапочки. Так же поступает Сорайя. Она расстается с красивой летной формой компании "Ариана", с короткими яркими юбками, легкими блузками, туфлями на высоком каблуке, легкомысленными свитерами - все это теперь считается "непристойным"... Потом сестра отправляется помогать маме - снимает со стен запрещенные картинки: календари, футбольные плакаты и музыкальные постеры Дауда...

Я стою посреди нашей комнаты - мне осталось убрать только книги - и рыдаю в голос, у меня кружится голова. Пока я механически, как робот, паковала вещи, мне казалось, что мы просто готовимся к переезду, но теперь нервы сдали. Взгляд падает на забавный рисунок, появившийся в газете в прошлом году: ученые склонились над микроскопом и рассматривают талибов, которые копошатся на лабораторном стекле. Они в задумчивости спрашивают себя, что это за новые микробы им попались.

Мерзкий микроб, смертельно опасный, сеющий тяжелую болезнь, несущий медленную смерть свободе всех женщин. Ее легко распространить, эту заразу. Талибам достаточно объявить себя главными защитниками шариата и законов Корана, которые они беззастенчиво извращают в свою пользу. Наша семья очень набожна, мои родители прекрасно понимают, что такое законы шариата для каждого правоверного мусульманина, - они не имеют ничего общего с тем образом жизни, который нам пытаются сегодня навязать.

Талибы уже объявили вне закона фотографии животных, скоро они запретят и самих собак и птиц, я уверена. На нашем балконе, который папа застеклил, чтобы уберечь семью от холода и взглядов посторонних, живет в клетке канарейка. Она так мило поет на рассвете...

Вернувшийся из мечети папа застает меня в слезах.

- Успокойся, Латифа! Никто не знает, как повернутся дела, будь терпелива, все наладится, ты увидишь...

- Папа, нужно выпустить канарейку! Пусть хоть она будет свободна!

Мне совершенно необходимо открыть дверцу этой клетки. Я вижу, что птичка напугана - ей не знакомо чувство свободы, крылышки трепещут, и все-таки она улетает, исчезает в сером сентябрьском небе, унося с собой вдаль и мою свободу. Пусть Аллах пошлет ей убежище в мирной цветущей долине!

* * *

Все изменилось, мир вывернулся наизнанку. Папа все так же встает по утрам на молитву, но он больше не бегает - талибы не переносят, когда кто-то другой, кроме них, быстро передвигается по улицам. Мы с сестрой и братом поднимаемся в 9, а то и в 10 утра, безо всякого желания, без радостного ощущения нового дня. Папа и брат вынуждены носить бороды, все мы ощущаем себя грязными, уставшими, печальными. Никто больше не включает радио - там нет ни новостей, ни музыки, ни стихов. Одна пропаганда. А еще указы:

"Запрещено свистеть и иметь чайники со свистком.

- Запрещено держать собак и птиц".

Я оказалась права. Какое счастье, что наша канарейка уже далеко! Это мы дали ей свободу, но теперь придется расстаться с Бинго, нашей белой мохнатой левреткой, похожей на медвежонка. Он жил со мной всегда, кажется, всю мою жизнь. В альбоме, который мама спрятала в кухне, есть одна цветная фотография, на ней мне пять лет, я одета в шотландскую юбочку, красную майку и соломенную шляпку, на руках у меня сидит Бинго. Его длинная мордочка вытянута в сторону Шакилы, моей старшей сестры, и как будто молит: "Отпусти меня! Я создан, чтобы бегать на четырех лапах!"

Мы ни за что не выкинем Бинго на улицу, как это сделали некоторые наши соседи. Папа сажает пса в машину и отвозит к моему дяде - тот живет в собственном доме с садом. Днем Бинго будет спрятан в доме, а по ночам сможет дышать свежим воздухом. Я знаю, моей любимой собаке будет хорошо!

* * *

Папа снова потерял свое дело. Он смог попасть на склад только через три недели после прихода талибов. Стоя в отдалении - из-за мин и неразорвавшихся снарядов, - он сумел только посмотреть на руины. Чтобы не расстраивать маму, папа не жалуется. В Пакистане у него есть компаньоны, он вложит оставшиеся деньги в новое дело, в надежде заработать хоть что-нибудь для семьи. Все будет намного сложнее, он не сможет ходить на работу каждый день - это угнетает его. В каком-то смысле папа теперь тоже пленник в собственном доме, он вынужден заниматься покупками и готовить, хотя кухня ему вовсе не в тягость. Папа и раньше хозяйничал, особенно когда мама уходила на работу в больницу.

У него отросла борода, и мы время от времени подшучиваем над его новым обликом, проверяем, достаточно ли она длинна - по меркам талибов! Папа воспринимает насмешки хладнокровно, замечая с долей презрения:

- Моя борода - собственность талибов, но я - нет!

Дауд с друзьями нашли способ переписывать видеокассеты. Контрабандисты привозят их из Пакистана - способ, старый, как мир. Кроме того, видеофильмы есть у дяди в магазине. Забавный порядок: нам запрещено покупать магнитофоны, телевизоры, аудио- и видеокассеты, а полки магазинов ломятся от этих товаров. Никто не покупает их открыто, но все достают! Мне кажется, что талибы, эти лицемеры, сознательно поддерживают черный рынок, иначе торговля в Кабуле перестанет существовать как таковая.

Жизнь в доме подчинена режиму уходов и возвращений папы и Дауда. Они приносят нам новости из внешнего мира. С рынка, от продавца овощей, из магазина и мечети. Как жадно мы их слушаем:

- Афганцы возмущаются тем, как дикие законы талибов извращают нашу веру. Мы все - мусульмане, но не признаем ИХ ислама. Они обязывают людей останавливаться где ни попадя на молитву. Один человек рассказал, что его вот так останавливали пять раз подряд! Говорят, что многие, молясь в мечети, просят Аллаха: "Господи! Пусть эти талибы уйдут!" Как бы людей ни принуждали, молитва оборачивается против талибов.

Дни тянутся бессмысленной чередой безделья. Большую часть времени я лежу, глядя в потолок, или читаю. Никакого бега трусцой по утрам, никакой езды на велосипеде - я чувствую, как теряю форму. Прощайте, уроки английского и чтение газет! Остается одно - смотреть сладенькие индийские фильмы, которые без конца таскает в дом Дауд. Дядя замазал белой краской оконные стекла в гостиной, столовой и спальнях, чтобы талибы не могли заметить с улицы свет от экранов телевизоров. Только через окно в кухне можно бросить взгляд на мечеть и школу, где мальчишки, усевшись в кружок вокруг муллы, повторяют суры Корана.

Голова моя пуста. Иногда я брожу по квартире, как узник по тюремной камере. Присаживаюсь то на кресло, то на пуфик, то на ковер. Хожу по коридору, ведущему в кухню, разглядываю узоры на коврах, возвращаюсь к телевизору, снова ложусь. Мое внимание занимают хлебная крошка на столе, птичка в небе. Лишенная дела, я потихоньку погружаюсь в трясину, деградирую. Мама витает где-то далеко, она подавлена, пассивна, ее не волнует, что мы с Сорайей бездельничаем.

Время от времени меня навещает Сабир. Иногда к маме приходят женщины в чадре - пациентки. У них всегда встревоженные лица, они спешат вернуться домой. Я открываю им дверь, и они исчезают в гостиной вместе с мамой. Мужья ждут их внизу, у подъезда.

Как-то в конце зимы я впускаю в квартиру женщину в чадре, наверное, пациентку. Но внезапно она начинает задавать мне странные вопросы:

- Ты - Латифа? Дочь Алии? Подружка Сабира?

Не понимая, что нужно женщине, я собираюсь захлопнуть дверь перед самым ее носом, но она кричит:

- Да, да, это же ты! - и внезапно заливается смехом, откидывая чадру.

Я узнаю сестру Сабира.

- Фарида! Так это ты? Как я испугалась! Что это ты придумала?

- К нам пришла моя старшая сестра, и я ее разыграла! А теперь и ты попалась! Я решила выйти на улицу, понимаешь? Ну-ка, примерь!

Я потрясена: конечно, я видела чадру и до прихода талибов. Некоторые женщины, приезжавшие к маме на консультацию из деревни, носили ее, если сами того хотели, но в Кабуле женщины редко так поступали. Во время гражданской войны чадра сослужила хорошую службу тем, кто тайно передавал сведения. Под чадрой часто прятались мужчины - бойцы сопротивления. Помню, как мы хихикали с подружками по лицею, встречая на улице закутанные фигуры. Мы называли их "бутылками", "цветной капустой наизнанку", "хозяйственными сумками", а если их было много - "полком парашютистов". Одна глупая шутка ужасно нас веселила. Японец возвращается домой после путешествия по Афганистану и рассказывает друзьям: "Афганские мужчины намного опережают японцев". - "В чем?" - спрашивают его друзья. "Они ходят по улицам с бутылкой в руке!"

Я разглядываю странное одеяние - чепчик плотно прилегает к голове, к нему пришит кусок ткани, опускающийся до пола. Те, что покороче, гораздо удобнее. Меня завораживает и пугает сетка на уровне глаз и носа.

- Нам папа купил, только не такие длинные!

- Моя сестра нашла одну у тети - старую, огромного размера! Примерь, все равно, если решишься однажды выйти из дома, придется это сделать.

Чтобы доставить Фариде удовольствие и понять, как чувствует себя женщина в чадре, я надеваю ее. Задыхаюсь. Ткань липнет к носу, сетка мешает смотреть на мир...

- Ну что, ты меня видишь? - спрашивает подруга.

Вижу - если стою прямо напротив нее. Если хочешь повернуть голову, приходится придерживать ткань под подбородком - чтобы не слетела, а если нужно взглянуть назад - поворачивайся всем телом! Я ощущаю внутри собственное дыхание. Мне жарко. Я путаюсь ногами в подоле. Никогда не научусь носить ЭТО! Теперь я лучше понимаю скованную походку "женщин-бутылок", их неподвижный, направленный прямо перед собой взгляд, опаску, с которой они переходили через улицу, неуверенные шаги на лестнице. Привидениям, бродящим сегодня по улицам Кабула, наверное, нелегко уворачиваться от велосипедов, автобусов и тележек, им трудно убежать от талибов. Да нет, это не одежда - тюрьма!

И все-таки, если я захочу выйти, придется спрятаться под чадрой. Или переодеться мальчиком и обрезать волосы, а может, отпустить бороду, выбор невелик. Крошечная сетка напоминает мне клетку нашей канарейки. А птичка это я сама.

Снимаю чадру, униженная, в бешенстве. Мое лицо принадлежит только мне! Коран гласит, что женщина должна быть узнаваема даже под покрывалом. Талибы хотели бы украсть лица всех афганских женщин. Нет, никогда! Я никуда не пойду с Фаридой.

- Но ты же не можешь просидеть взаперти всю жизнь!

- Я боюсь. Вот так-то. Боюсь запутаться в полах, боюсь, что на меня обратят внимание, побьют на улице за то, что я приподняла эту штуку, чтобы чихнуть! Если придется убегать от кого-нибудь, я не сумею.

- Просто эта чадра тебе велика, примерь свою!

- Нет. Говорят, талибы похищают девушек и насильно выдают их замуж за своих.

- А вот я хочу на улицу. Брат пойдет со мной - с ним не опасно. Позови с собой Дауда!

Нет, решено, я не пойду! Не хочу видеть на улицах женщин, натыкающихся на стены. Будет слишком тяжело возвращаться домой. Если я вообще вернусь...

* * *

Программы шариатского радио не меняются: с 8 до 9 - чтение Корана и молитвы. С 9 до 10.30 - песнопения, пропагандистские тексты, чтение новых указов, иногда - на арабском языке, как если бы нам хотели внушить, что так гласит Коран. Потом передачи прекращаются до 18 часов, следом - "объявление о смертях" - о гибели "героев" талибана. Информация - всегда одна и та же! - о военных успехах талибов и ни слова о столкновениях с частями сопротивления, о населенных пунктах, которые не удается взять. Наконец в 21.30, после чтения отрывков священных текстов, шариатское радио заканчивает вещание.

В середине дня один из нас вяло предлагает поесть... Дом похож на тюрьму или на больницу. Тишина давит на нас. Никто ничего не делает, да и говорить нам не о чем. Каждый замыкается в себе, не имея мужества поделиться с родными растерянностью и страхом. Если всех накрыл мрак, бесполезно повторять, что ты слеп.

Я шатаюсь по квартире, не переодеваюсь, иногда по три-четыре дня ношу одну и ту же одежду, днем и ночью. Телефон не звонит, линия не работает. А когда его наконец включили, папа не решается никому звонить: все знают, что талибы подслушивают всех, следят за всеми...

Иногда к нам приходят друзья Дауда - потихоньку посмотреть видеофильмы.

Время от времени меня навещают Фарида и Сабир - они осмеливаются рисковать. Я так и не смогла решиться выйти на улицу, единственное сопротивление, на которое я способна, - закрыться в четырех стенах, не видеть ИХ.

Проходит четыре месяца с момента прихода талибов в Кабул, прежде чем Фариде удается уговорить меня выйти на улицу, - якобы для того, чтобы забрать у нашей подруги Мериам последний номер самодеятельной газеты. Не понимаю, зачем это нужно.

- Ты должна выйти! - настаивает Фарида. - Ты ужасно выглядишь, давай, встреться лицом к лицу с реальностью! Иначе сойдешь с ума!

Надев чадру, я отправляюсь в компании Фариды и Сабира на "прогулку". Я просидела дома четыре месяца. Странное ощущение - я чувствую себя потерянной, как будто поправляюсь после тяжелой болезни. Улица необъятна, кажется, что кто-то все время следит за мной. Мы разговариваем шепотом, под прикрытием чадры, Сабир не отстает ни на шаг.

Мы проходим мимо лицея, в котором учились: вход охраняют талибы. На спортплощадке по соседству развешаны зловещие "украшения" - гирлянды кассет на баскетбольной корзине, на волейбольной сетке, на ветвях деревьев. Папа рассказывал мне о подобном, но я думала, что он преувеличивает, пугает. Что ж, я ошибалась: запретов становится все больше. Долой картинки, прочь, музыка!

Чуть дальше мы сталкиваемся с четырьмя женщинами. Внезапно рядом с нами раздается адский визг тормозов. Из большой черной машины выскакивают талибы и начинают избивать несчастных кусками провода, как кнутом, - молча, безо всякой на то причины (на женщинах надета чадра). Бедняжки кричат, но никто не приходит к ним на помощь. Женщины пытаются спастись бегством, их догоняют, удары сыплются на плечи и спины, обувь у них в крови...

Я застыла, окаменела от ужаса, нет сил сдвинуться с места. Я стану следующей жертвой. Сейчас они примутся за меня! Фарида грубо хватает меня за руку:

- Беги! Уносим ноги! Давай же!

Одной рукой я прижимаю к лицу чадру, и мы несемся, как безумные, задыхаясь от ужаса... Сабир бежит сзади, хотя как он сможет нас защитить?!

Я не знаю, преследуют ли нас талибы, мне кажется, что я слышу за спиной их тяжелое дыхание, вот-вот на спину обрушится тяжелый удар кнута и я упаду.

На наше счастье, мы не успели отойти далеко от дома и через пять минут оказались на спасительной лестнице. Взлетев наверх, я почти лишилась чувств - не могла промолвить ни слова, едва дышала, судорожно всхлипывая. Фарида, с трудом переводя дух, бормотала неясные проклятия в адрес талибов. У нее непокорный характер, она сильнее меня.

Сабир понял, что произошло. В ужасе он объяснил сестре:

- Их наказали за белую обувь...

- Но почему? Неужели вышел новый указ?

- Женщины не имеют права носить белое - это цвет знамени талибов. Получается, что они, надев белые туфли, топтали священное знамя!

Бесконечные, кажущиеся бессмысленными указы талибов преследуют тем не менее вполне ясную цель: уничтожить афганскую женщину.

Как-то одна женщина - в чадре, конечно, - вышла на улицу. К груди она обеими руками прижимала Коран. Талибы увидели ее и начали избивать. Она кричала:

- Вы не имеете на это права, взгляните, что написано в Коране!

В потасовке они выбили книгу у нее из рук, но никто из нападавших и не подумал поднять Коран... А ведь священную книгу нельзя класть на землю. Указы талибов нарушают религиозные законы. В Коране прямо говорится, что женщина имеет право показать свое тело в двух случаях - мужу и врачу. Запретить женщинам обращаться за помощью к врачу-мужчине, введя одновременно запрет на профессию врача для женщин, - значит сознательно обречь их на смерть. Глубокая депрессия, в которую погружается моя мать, лучшее доказательство того, как губительна для нас их политика. У мамы очень решительный, властный характер, она всегда чувствовала себя свободной в семье, в учебе и даже в любви - конечно, пока не вышла замуж за папу.

Учась в университете, мама носила и юбки, и шаровары. В 60-е годы она ходила в кинотеатр "Зайнаб" и даже брала с собой сестер. В то время женщины в Кабуле выступали за свои права; по случаю Года женщины, в 1975-м, президент сделал мудрое и демократичное заявление: "Афганская женщина, как и афганский мужчина, имеет право распоряжаться собой, выбирать карьеру и мужа".

Феминистская ассоциация ценой невероятных усилий старалась добиться исполнения этого закона в самых отдаленных провинциях страны. Активистки часто сталкивались с племенными предрассудками. Мама рассказывала, что в некоторых деревнях непослушных детей пугали "женщинами без покрывала", этакими людоедками. "Она тебя съест, если не будешь слушаться!"

Мама стажировалась как медсестра в кабульском госпитале Мастурат, где лечили только женщин. Она работала там со знаменитыми профессорами доктором Фатахом Наимом, доктором Hyp Ахмадом Балайзом и доктором Керамуддином, входила в бригаду врачей, лечивших мать короля Захир Шаха. В период советской оккупации она работала в яслях нашего квартала, и это было очень удобно - так она всегда могла присмотреть за мной. Однажды - мне тогда было 4 года - она вбежала в комнату ужасно рассерженная, схватила меня, на такси отвезла домой и сразу вернулась на работу. Год спустя мама объяснила мне причину своего тогдашнего поступка. Медицинская сестра, которая должна была сделать детям прививки, использовала для всех одну и ту же иглу, рискуя перезаразить малышей. Шел 1984 год, и мама прекрасно знала, как это опасно, поэтому сделала сестре строгий выговор. В тот же день ее вызвал директор и заявил:

- Вы не имеете права спорить с советским персоналом.

- Даже если совершена профессиональная ошибка? Да знаете ли вы, что случилось?

- Они делают то, что считают нужным. Не вмешивайтесь. Извинитесь перед этой сестрой, иначе я буду вынужден считать вас контрреволюционеркой.

- Эта женщина грубо нарушила правила! Она подвергает опасности жизни афганских детей, и моя гордость афганки запрещает мне извиняться. Я отказываюсь.

- Вы уволены.

Когда мама захотела забрать в департаменте здравоохранения свое личное дело, оказалось, что оно странным образом исчезло. Министр Наби Камьяр, пытаясь замять скандал, дал ей возможность участвовать в конкурсе и сдавать экзамены на право обучения по любой специальности, по ее выбору. На следующий год мама на шесть месяцев уехала в Прагу стажироваться в гинекологии. Курс она закончила первой. Вернувшись в Кабул, мама заявила министру:

- Я благодарна вам, но теперь ухожу - не хочу работать под началом советских властей.

Камьяру удалось уговорить ее остаться и работать с ними в Министерстве здравоохранения. Три года спустя мама все-таки ушла со службы, но время от времени работала в больнице по контракту. До прихода в Кабул талибов...

Мама не пряталась дома, она вовсе не собиралась заниматься только кухней и воспитанием младшей дочери, потому что никогда особенно не любила домашнюю работу. Папа как-то даже нанял кухарку, чтобы его любимая жена могла спокойно лечить своих больных. Мама переносит отсутствие работы гораздо хуже своих дочерей. Мы с Сорайей молоды, надежда не потеряна, как говорит папа. А вот для мамы, которая с каждым днем вынужденного безделья все глубже погружается в апатию, он опасается худшего.

Когда папа с кем-нибудь видится или его друзья навещают нас, говорят все об одном и том же: кошмар, ужас, насилие. Разве можно смириться со страшным рассказом о том, как женщине прилюдно отрубили пальцы только за то, что она покрыла ногти лаком?! Папа, как может, старается оберегать маму от этих жестокостей.

К несчастью, иногда ужас настигает нас и в стенах родного дома. Однажды, в начале зимы 1997 года, мы слышим с улицы истошный женский крик:

- Мой сын не виноват! Он не виноват!

Посмотрев в окно, я узнаю мать Аймаля, юноши из соседнего дома. Трое талибов бьют его прикладами своих автоматов, бьют жестоко, методично, стараясь попасть по ребрам.

Мы с Сорайей отскакиваем от окна в страхе, что нас заметят, но крики Аймаля разрывают нам душу.

Потом наступает тишина: талибы ушли, внизу, на улице, несчастная мать рыдает над безжизненным телом сына. Приехавшие врачи бессильны: час спустя Аймаль умер.

Дауд потом выяснил, что произошло. Аймаль пригласил друзей посмотреть фильм, несмотря на действовавший запрет. Талибы ворвались в квартиру, застигнув "на месте преступления" шестерых подростков, которым было по пятнадцать и семнадцать лет. Они разбили телевизор, видеомагнитофон, разорвали пленку и выволокли всех на улицу. Там они спросили, чья была кассета, и Аймаль признался. В наказание они потребовали, чтобы юноши надавали друг другу пощечин, а для афганца это ужасно унизительно. Одному из мучителей показалось, что Аймаль бьет недостаточно сильно, он подошел к нему и сказал:

- Я покажу тебя, как это делается! - и начал избивать его, сначала кулаками, потом прикладом. Мать Аймаля попыталась вмешаться, талиб дал ей пощечину, потом толкнул на ограду из колючей проволоки, и они все вместе продолжили линчевание.

Когда талибы входили в Кабул, семья Аймаля была в числе тех, кто кидал им под ноги цветы из окон. После случившейся трагедии мать погибшего юноши не перестает просить прощения у окружающих за свою ужасную ошибку. Она просто сошла с ума от горя. Никогда, даже в самом страшном сне, она не могла вообразить, что талибы хладнокровно убьют ее сына... Теперь она подбирает на улице камни и бросает их в проезжающие мимо машины. Ее много раз ловили и публично избивали, но она не успокаивается. Ей нечего терять.

* * *

В феврале 1997 года я во второй раз выхожу на улицу - вместе с Сорайей. Запретив женщинам работать, талибы пообещали еще несколько месяцев платить им жалованье. Дауд ведет нас к зданию компании "Ариана", расположенному в нескольких километрах от нашего дома. На улице очень холодно. Мы надели длинные черные платья поверх теплых свитеров и спортивных брюк. На ногах - черные носки и черные тапочки, чадра темно-орехового цвета плотно прилегает к голове... Придраться как будто не к чему...

Проспект очень изменился со времени моего последнего выхода из дома. Здания телевидения и авиакомпании стоят закрытые, мрачные. В нескольких метрах от подъездов талибы поставили бараки из листового железа: обычные контейнеры, в которых прорезали вход для женщин. Там их принимают поодиночке, проверяют документы и выдают деньги. Сбоку я замечаю небольшое отверстие, что-то вроде окошка. Пока мы стоим в очереди, я догадываюсь о его предназначении. Женщина входит внутрь, становится перед этой дырой, протягивает документы талибу, стоящему на улице. Он их проверяет и тем же манером отдает владелице вместе с пачкой афгани.

Чадры талибам мало - подавай еще железную преграду... Чего они боятся? Мы - нечистые создания, но это не мешает талибам хлестать женщин по щекам голой рукой и толкать на колючую проволоку!

Женщины, пришедшие в тот день за деньгами, начинают роптать: за что их так унижают, не желая даже впустить в здание? К чему эта мерзкая палатка?

Один из талибов, сидящих на земле, встает и несколько раз стреляет в воздух, чтобы напугать нас. Я леденею от страха. Но Наргиз, коллега Сорайи, неожиданно приходит в ярость, срывает с себя чадру и кричит:

- Это позор, что с нами так обращаются!

Всеобщее изумление... Она посмела возмутиться и явить всему миру свое прелестное личико безработной стюардессы!

Другие женщины, вдохновленные порывом Наргиз, наступают на талиба, выкрикивая оскорбления. Ему на помощь тут же приходят другие бородачи, они отталкивают нас, грубо хватают Наргиз и волокут ее, отчаянно отбивающуюся, в здание.

Женщины срывают чадру, орут:

- Мы не уйдем, пока она не вернется!..

Нас человек двенадцать, не больше. Я даже не знаю, здесь ли Дауд: решив, что формальности продлятся не один час, он пошел прогуляться. Внутри барака идет ожесточенная дискуссия. Мы боимся за Наргиз. Каждая из нас спрашивает себя, как ее наказывают. Единственное средство давления на талибов - не расходиться... Слабый аргумент.

Наконец появляется Наргиз. Она очень возбуждена и снова надела чадру, но не говорит ни слова. Талибы приказывают нам убираться вон.

Мы возвращаемся в наш квартал ввосьмером. Наргиз рассказывает о том, что происходило внутри.

Талибы привели ее в бывший отдел кадров, расположенный на первом этаже здания.

- Почему ты сняла чадру? Почему сопротивляешься и оскорбляешь нас?

- Потому что у вас нет права запрещать женщинам работать! Вы не смеете обращаться с нами, как с собаками, загоняя в этот барак! Мы создавали эту компанию. И не носили чадру ни в самолетах, ни в бюро!

- Ты - всего лишь женщина! Ты не должна открывать рот или повышать голос! Ты не смеешь снимать чадру! Время, когда ты летала и разгуливала с открытым лицом, ушло навсегда!

Наргиз говорит, что дважды она пыталась сорвать с себя чадру, и дважды они останавливали ее со словами:

- Если попробуешь снова, мы тебя убьем.

К счастью для Наргиз, один из охранников предупредил о происшествии начальника, и тот приказал отпустить девушку. Ее вытолкали на улицу со словами:

- Убирайся! И молчи!

Наргиз избежала сурового наказания, возможно, даже смерти. Почему талибы отпустили ее? Побоялись не справиться с кучкой женщин? Их было в тот день немного у здания компании. Или кто-то приказал им? Но кто? Наргиз никак не могла успокоиться. Ее лицо было красным от волнения и гнева. Эта замечательная девушка, близкая подруга Сорайи, всегда была очень независимой и решительной.

- Нельзя подчиняться этим людям. Сегодня мы мало что смогли сделать нас было слишком мало. Но завтра, если мы соберем тысячи сторонниц, сможем свергнуть талибов!

Все мы согласны, но как нам восстать? Где собираться? Мы рискуем жизнями близких. У нас нет оружия, нет поддержки ни газет, ни телевидения. К кому обращаться?

Как может призрак без лица и голоса попросить помощь у внешнего мира?

За пять месяцев власти талибов это была первая демонстрация. Мне страшно. Когда Дауд догнал нас по дороге к дому, я все еще не могла успокоиться.

В тот вечер, сидя в квартире за замазанными белой краской окнами при свете керосиновых ламп, мы с Сорайей жаждем поделиться с мамой случившимся. Она всегда была бойцом по характеру, но усталость и печаль сделали свое черное дело! Она только гладит нас нежно по головам и говорит:

- Вы вели себя храбро, я знаю.

В моей душе поселяется жестокая уверенность: мама не хочет больше ничего слышать ни о войне, ни о восстании. Она машинально глотает снотворное и проваливается в тяжелый свинцовый сон. Там талибы ее не достанут.

Глава 3

ТРИ ДЕВУШКИ

Теперь я общаюсь с окружающим миром только через кухонное окно и входную дверь. По утрам смотрю на мечеть, на свою школу, иногда впускаю в квартиру маминых подпольных пациенток, которые приходят просить помощи, дрожа от страха под чадрой. После консультации я провожаю их, закрываю дверь и снова возвращаюсь в свою комнату - слушаю тихую музыку или смотрю фильмы, которые видела много раз.

Физически я чувствую себя плохо, меня мучит беспричинная усталость, и я часами лежу на постели рядом с Сорайей. Мы без конца вспоминаем о множестве вещей, ставших теперь недоступными. Даже день рождения Дауда в октябре прошел тихо и незаметно, а платья, приготовленные к свадьбе, так и лежат в коробках - при талибах мы их никогда не наденем.

А ведь мы так любили праздники, свадьбы, вечера, когда собиралась вся семья и мы были свободны, и смеялись, и танцевали!.. Мы гуляли по улицам, заходили в магазинчики, покупали себе косметику, кассеты, книги... Возвращаясь после уроков, мы весело болтали с подружками... Те, что были посмелее, громко смеялись, проходя мимо мальчиков, шептались, обсуждая их внешность и одежду. Родители девочек, которым исполнилось пятнадцать или шестнадцать лет, начинали задумываться о свадьбе. Я всегда очень серьезно относилась к планам на будущее, думала, что выйду замуж, только если буду твердо уверена в своем избраннике, буду все знать о его прошлом, его семье. Но главное - любить будущего мужа. Я верю во всемогущего Аллаха, усердно молюсь, уважаю традиции нашего общества. Если будущий муж попросит, чтобы я, выходя на улицу, надевала платок или чадру, я соглашусь с легким сердцем, но на том моя готовность подчиняться его воле закончится - и родители поддерживают мои убеждения.

Я знаю, что в нашем обществе женщина не может жить без защиты и покровительства мужчины - отца, брата или мужа, в одиночестве у нее нет будущего. Я не отвергаю такую защиту, совсем наоборот, но мне нужны моя независимость и возможность мыслить свободно. Сорайя не замужем, иначе она не смогла бы работать стюардессой, но сестра не раз говорила мне, что выйдет замуж только по любви и только за человека, которого сама выберет. Ни отец, ни мама не хотят ничего нам навязывать, но сегодня всем нам не до брачных планов: ужасные времена, которые переживает страна, не слишком располагают к свиданиям с молодыми людьми.

Мы больше не встречаемся с родственниками, да и соседей-то видим очень редко, а после того случая перед зданием компании "Ариана" мы с сестрой перестали выходить на улицу.

В моей душе живет бессильная ярость против талибов, которые держат нас в этой тюрьме, все чаще приходит в голову ужасная мысль: если талибы останутся у власти, моя жизнь будет загублена. Единственный выход эмиграция, но мы с родителями не хотим становиться изгнанниками.

Единственное утешение - тот небольшой достаток, в котором живет наша семья. Многие женщины позавидовали бы нам - мы обеспечены, едим досыта. Но годы проходят, и я боюсь состариться вот так - без работы, без любви, без детей. Сестра печальна, она как будто смирилась, покорилась, а я все время ощущаю болезненную вялость - из-за гнева, который приходится подавлять.

В дверь квартиры кто-то стучит, настойчиво, торопливо, это одна из маминых "подопечных". Она словно умоляет: "Открывайте быстрее! Впустите меня! Защитите! Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел!"

Увидел? Да кто может узнать женщину под чадрой? Увы, страх всюду, он живет в душе всех афганских женщин, он стал их второй натурой. Женщины боятся случайно столкнуться с соседом, ответить на вопрос. Мы опасаемся всего... Я открываю дверь. На пороге стоит женщина в коричневой чадре. Незнакомка входит, дверь закрывается, и она тут же откидывает ненавистную завесу.

У женщины опухшее лицо, губы вздулись и кровоточат. Не говоря ни слова, я веду ее в гостиную, к маме, и тут же ухожу, уважая чувства несчастной. Перегородка тонкая, и я слышу, как она плачет. Несколько мгновений спустя мама зовет меня:

- Принеси горячей воды и бинты, быстро!

Я наливаю в кастрюльку воды, ставлю на огонь, достаю бинты и с нетерпением жду, когда вода закипит. Еще одна... Еще одна униженная и избитая женщина, один Бог знает за что...

Я смотрю, как мама протирает, а потом начинает зашивать хирургической иглой раны на груди и спине пациентки. Врач, тайно принимающий больных в обезумевшем мире, должен уметь делать почти все. Женщина рассказывает нам, как несправедливо с ней поступили: ее высекли за то, что она осмелилась выйти из дома одна. Мама спрашивает:

- Но зачем же ты это сделала?

- Моего отца убили зимой тысяча девятьсот девяносто четвертого года. У меня нет ни мужа, ни брата, ни сына. Так как же мне жить?

- А сегодня? Как тебе удалось добраться сюда?

- Меня согласился проводить двоюродный брат.

У этой женщины не было выбора: чтобы купить еды, ей пришлось выйти на улицу одной. К несчастью, талибы никогда и ничего не хотят понимать, они сразу бьют. Они не только избивают женщин: пройдет немного времени, и они перейдут к иным методам.

* * *

Радио Би-би-си только что передало, что объединенные части моджахедов Ахмад Шаха Массуда и его бывшего непримиримого врага узбекского генерала Дустума начали контрнаступление севернее Кабула. Шариатское радио об этом, конечно, молчит, они без устали прославляют героев-талибов, ничего не говоря о потерях. Если верить мулле, который отвечает за "информирование" населения Кабула, талибы взяли столицу не один раз, а двадцать! В действительности войска командующего Массуда по-прежнему контролируют двадцать пять процентов территории, которую талибы хотели бы занять. В районе Кохистана идут ожесточенные бои.

Несколько дней спустя около девяти вечера в нашу дверь постучали. Открыв, я увидела четырех женщин, их лица закрывала густая чадра. Одну я узнала - это была Нафиса, школьная подруга Сорайи. Остальные оказались ее молоденькими кузинами из провинции. Они наотрез отказались открыть лица. Нафиса объяснила, что девочки приехали из Кохистана, точнее - из долины Шамали.

Отец ужасно встревожился:

- С вами никого нет?

- Шофер такси согласился проводить нас.

Мама увела девушек в гостиную и плотно прикрыла за собой дверь. Отец с Нафисой бесшумно спустились вниз, чтобы поблагодарить шофера.

Я невольно прислушиваюсь к звукам, доносящимся из гостиной: мамины пациентки плачут, она умоляет их успокоиться, не привлекать внимания соседей, потом выбегает из комнаты, зовет Дауда и, быстро черкнув несколько слов на бумаге, говорит ему:

- Отнеси эту записку моей подруге доктору Симе во Второй Микрорайон, и поторопись, Дауд, до комендантского часа осталось совсем мало времени!

Талибы запретили жителям Кабула появляться на улицах после 10 часов вечера, свет во всех домах должен гаситься с наступлением комендантского часа. Оконные стекла в нашей квартире замазаны белой краской, но мы с Сорайей, беспокоясь о безопасности семьи, плотно задергиваем тяжелые темные шторы, чтобы мама смогла спокойно осмотреть девушек.

Потом мама просит нас расстелить на полу брезент - она будет на нем оперировать. Новых хирургических игл больше нет, пополнить запас в больнице, как она это делала прежде, мама не может, поэтому мы кипятим воду и стерилизуем старые иглы, потом опускаем их в спирт. Я не знаю, что случилось с этими девочками, скорчившимися на полу и глухо рыдающими за завесой чадры. Одна из них слегка раскачивается взад и вперед, держась руками за живот. Никогда не забуду той ужасной картины отчаяния и страдания, которая предстала перед моими глазами... Пока мы ждали в кухне Дауда, мама нам все рассказала:

- Они, наверное, твои ровесницы, Латифа, им лет по пятнадцать-шестнадцать... Талибы захватили их во время наступления на Шамали. Банда из пятнадцати человек... Они насиловали девочек... все вместе... Ужасно... но это еще не самое страшное... Они...

Мама замолчала, сомневаясь, стоит ли продолжать. Мы понимаем, как трудно ей объяснять собственным дочерям, что... Сорайя плачет, а я, чувствуя, что почти схожу с ума от услышанного, спрашиваю, подавляя крик:

- Что? Что?

- Они изуродовали, разорвали их половые органы...

Не сказав больше ни слова, мама возвращается к пациенткам и принимается за работу - дезинфицирует, обезболивает, зашивает... Я даже не осмеливаюсь спросить, смогут ли несчастные вытерпеть боль. Не могу представить себе... Отталкиваю от себя ужасную картину - пятнадцать зверей, терзающих трех моих ровесниц, девственниц... сестер.

* * *

Дауд успевает вернуться перед самым комендантским часом вместе с доктором Симой. Она так бурно реагирует на увиденное, что мама вынуждена призвать ее быть сдержаннее, сохранять присутствие духа.

- Успокойся и помоги мне закончить! - говорит она. - Ты принесла все, что я просила?

- Да. Я взяла все, что было дома.

С десяти часов вечера до четырех утра они лечат девушек, зашивают их раны. Сидя в своей комнате, мы слышим слабые стоны оперируемых и перешептывания мамы и доктора Симы. Невозможно думать ни о чем другом, нет сил заснуть.

В деревнях девушки ведут совсем другую жизнь, мама хорошо узнала это еще во времена советской оккупации. Администрация посылала ее на полгода работать в Кандагар. Она занималась санитарно-просветительной работой и лечила женщин. Помню, что мама рассказывала нам, как трудно там было говорить о регулировании рождаемости, о гинекологических проблемах и даже просто о женской анатомии. Однажды к ней на прием пришла женщина - ей было тридцать девять или сорок лет - и пожаловалась на приливы и недомогание. Пациентка была уверена, что беременна, а у нее наступила менопауза.

Будущим кузин Нафисы было замужество, устроенное семьей. Жестокое насилие перечеркнуло, убило это будущее. Никто из соседей, ни один родственник не посватается к ним, и, даже если их страшная тайна никогда не выйдет на свет, всю оставшуюся жизнь девушки будут нести в душе позорное клеймо.

Изнасиловать афганскую женщину - значит обречь ее на брак с насильником, этот жестокий обычай существует в нашей стране и сегодня. Другой выход - изгнание или смерть. Мне по природе совершенно чужда жестокость, но в ту ночь я поняла: если когда-нибудь такое случится со мной, я убью насильника, прежде чем покончу с собой.

Закончив свою тяжелую работу, мама и доктор Сима сели пить горячий чай в кухне, а несчастные девушки заснули в гостиной. Мама начала убеждать подругу открыть тайный консультационный кабинет.

- В нашем квартале так много больных женщин! Они приходят сюда даже издалека, сама видишь, одна я не справлюсь. У меня практически не осталось ни лекарств, ни инструментов, а твои дети живут за границей, ты можешь попросить их прислать все необходимое.

Почта в Кабуле работает так, что любое письмо, любую посылку могут вскрыть, досмотреть. Все идет через Пешавар в Пакистане. Именно через Пешавар афганцы, живущие за границей, присылают деньги и нужные вещи родственникам и друзьям, оставшимся на родине. Даже письма и телеграммы следуют именно этим путем, и нужно быть совершенно уверенным в людях, которые вам помогают... Доктор Сима именно такой надежный друг. Каждый раз, когда маме требовалось срочно достать какое-нибудь лекарство, она обращалась за помощью к подруге.

Доктор Сима сразу, без малейших колебаний, принимает мамину идею. Пережив ужас сегодняшней ночи, она поняла, что действовать нужно немедленно. Есть ведь еще и обычные больные, которым теперь не к кому обратиться за помощью: талибы признают только врачей-мужчин, а те имеют право лечить только мужчин! Так был открыт самый большой подпольный врачебный кабинет Кабула.

Утром шофер такси увез девушек и Нафису. Что ждало их в будущем? Больше мы их не видели.

* * *

С каждым днем общественная жизнь стремительно деградирует, все разваливается, а мы совершенно бессильны... Папа рассказывает нам, что на улицах становится все больше нищих, в основном женщин, потерявших мужей и право работать. Мать моей подруги Аниты ходит по знакомым стирать белье чтобы выжить, а ведь она была преподавательницей в нашем лицее. Другие женщины пекут хлеб или готовят сладости, которые их сыновья продают на улицах, вышивают, делают украшения на продажу.

Дауд видел, как мальчишки продавали на улице сигареты поштучно и порошки аспирина, он говорит, что многие молодые кабульцы торгуют наркотиками, чтобы помочь семьям. В приграничном с Пакистаном районе торговля наркотиками - самое доходное дело, и талибы закрывают на нее глаза. Недавно шариатское радио передало новый декрет талибов: их духовный лидер мулла Омар решил, что сетка чадры, через которую афганские женщины смотрят на мир, слишком редкая, и предписал сделать ее плотнее! Правда, муллы не указали, каким должно быть расстояние между нитями... Неужто в полмиллиметра?!

Перед лицом подобного безумия мы с сестрой совершенно теряем присутствие духа и без конца повторяем: "Что же делать? Ну что мы можем сделать? Умереть?"

В последнее время я чувствую себя по-настоящему больной. Сегодня утром у меня была температура, сильно кружилась голова; я попыталась встать, но тут же без сил свалилась на постель. Мама предполагает, что у меня скачет давление, но не понимает почему. Печально, что сама она чувствует себя гораздо хуже меня.

Мама все глубже впадает в депрессию. Мы все, как можем, стараемся ей помогать, утешаем, окружаем заботой, но у нас нет специальных лекарств только снотворные, а с их помощью мало что можно сделать. Папа, который так нежно и преданно любит маму, стремится находиться рядом с ней каждую минуту, каждое мгновение. Потерять ее было бы ужасно! На ней всегда держался дом, она была очень организованной, деловой женщиной с твердым характером. Постоянная тревога за мать давит на каждого члена семьи, делая нашу жизнь еще тоскливей и безысходней.

Единственное, что помогает, - работа. Когда мама кого-то лечит или консультирует, ей становится легче, хотя иногда она предпочла бы не принимать больных женщин, зная, что ничем не может им помочь.

На днях к ней пришла женщина с кровотечением. Чтобы ее вылечить, хватило бы одного укола лекарства стоимостью 1200000 афгани... вот только взять его негде! До прихода талибов мама без труда доставала нужные лекарства в больнице, где время от времени работала по контракту. Теперь ей нельзя даже показаться там: ее не только лишили работы, но могут выкинуть на улицу и даже наказать физически! Запрет на профессию - самое ужасное, что могло случиться с мамой, она думает об этом и днем, и ночью, ей снятся кошмары. Отослав бедную женщину, мама сказала нам:

- У нее наверняка будут осложнения, это неизбежно. Возможно, она даже умрет от гинекологического заражения, а ведь этого так просто можно было бы избежать! Один укол...

Дух врача сломить очень трудно. Мы понимаем причину маминой растерянности и отчаяния: из-за декрета талибов женщина, скорее всего, погибнет от вполне безобидного заболевания. Есть от чего сойти с ума...

В начале лета 1998 года мой бедный отец оказался с двумя больными на руках: его жена-врач впала в такую тяжелую депрессию, что оказалась не способна ухаживать за недомогающей младшей дочерью. Впрочем, моя странная болезнь, вызывающая скачки температуры, все равно не в ее компетенции.

Папа уговорил своего друга-врача помочь нам. К несчастью, он мужчина и не имеет права лечить женщин и потому очень боится. Этот человек все-таки согласился прийти при одном условии: папа должен был поклясться, что будет молчать, ни плата, ни благодарность доктору нужны не были.

По поводу депрессии врач ничего посоветовать не смог, но заподозрил у мамы диабет - а ведь ей никогда не ставили такого диагноза. И мне, и маме необходимо сдать анализ крови, и доктор берет кровь, а уходя, объясняет отцу:

- Я отнесу пробирки в лабораторию и скажу, что это кровь моей дочери. Но одно могу утверждать уже сейчас: обеих необходимо как можно скорее отвезти в больницу, в Пакистан, лечение нужно начать немедленно. Латифа тоже подавлена, но главное - у нее плеврит, жидкость в легких. Долго ждать нельзя.

А ведь я болею уже три месяца, мне становится то лучше, то снова хуже, в последнее время началась лихорадка. Решено: мы отправляемся в Пешавар, но сначала нужно как следует подготовиться к путешествию, найти надежного водителя, нанять машину. Наконец все готово.

Папа собирает мамин чемодан, Сорайя - наши с ней вещи. Дауд остается караулить дом, потому что талибы всегда пытаются занять хорошие квартиры в таком привилегированном районе Кабула, как наш. В Пакистане мы остановимся в доме родителей мужа Шакилы, моей старшей сестры.

В прежние времена у нас не было бы проблем с поездкой в Пешавар, но сегодня существует официальный запрет на выезд из страны, да и дорога очень опасна. И все-таки афганцы регулярно ездят в Пакистан за товарами, а таможенники закрывают на это глаза. Главное условие - заявить, что отправляешься в Джалалабад и суметь пройти проверки на постах по дороге к границе, которую, кстати, Пакистан самовольно изменил в свою пользу. Мой старший брат часто говорил, что Пакистан давно мечтает завоевать нашу страну.

* * *

Это наше первое путешествие за два года - мы никуда не уезжали с тех пор, как талибы захватили власть в стране. Лето, погода очень жаркая, мы задыхаемся под ненавистной чадрой.

На рассвете водитель в нанятом нами легковом автомобиле ждет у подъезда дома. Не чувствуй я себя так плохо, поездка стала бы развлечением, но я испытываю только страх - из-за опасностей, подстерегающих нас в пути, из-за мамы, которая выглядит все более утомленной.

Шофер предупреждает отца:

- Помните, главное - говорить всем, что вы едете в Джалалабад.

Эта улица в окраинном районе Кабула с самого моего рождения была своего рода символом военной истории нашей страны. Повсюду - остовы сгоревших советских танков, на стенах - отметины от пуль и снарядов, оставленные во время ожесточенных боев 1992 года, когда командующий Массуд штурмовал город со своими людьми. В земле все еще лежат неразорвавшиеся мины и гранаты.

У первого же "чек-пойнта" на выезде из города нам приходится выйти из машины для проверки документов и личного досмотра. Мужчин обыскивают по всем правилам, очень дотошно. Женщин талибы поручают обыскивать совсем юным мальчикам, не старше восьми лет, - только они имеют право приблизиться к нам. Женщинам запрещено работать, так что и женщин-полицейских в Афганистане нет.

Ребенок не говорит ни слова, просто показывает жестом, чтобы мы подняли чадру, мельком смотрит на лица, проверяя, не переборщили ли мы с косметикой, скользит ладонями по юбкам. На этом обыск прекращается. Мальчик ужасно серьезен, выражение лица у него слегка презрительное, но он так горд своими обязанностями!.. Автомат, висящий у него на плече, едва ли не выше его. Боже, что за человек из него выйдет?

Начинается досмотр нашего багажа. Отец указывает на свой чемодан, охранники открывают его и тщательно обыскивают.

- Куда вы едете?

- В Джалалабад.

Мы все боимся. Почти физически ощутимый страх висит в воздухе. Талибы совершенно непредсказуемы, никто не знает, какой будет их реакция при встрече с женщиной, ожидать можно чего угодно. Мысленно я вспоминаю, что лежит в моем чемодане. Все как будто в порядке: одежда только черная или темная, никаких ярких цветов... Мама и Сорайя поступили так же. В принципе чемоданы, принадлежащие женщинам, не обыскивают - талибы не дотрагиваются до женской одежды.

Стоило отцу сказать: "Это - чемодан моей жены, эти - моих дочерей", и охранник отступил назад.

Минут двадцать мы стоим в длинной веренице машин. От тряски у меня начинает болеть спина, мама время от времени просит водителя ехать помедленнее. Солнце поднимается все выше, становится очень жарко. Мы подъезжаем к Сароуби. Дорога заняла долгих два часа. Здесь нас опять остановили для унизительной проверки, потом мы снова отправляемся в путь по извилистой дороге на Джалалабад.

На въезде в город - третья застава. Люди угрюмо молчат - страх лишает их дара речи, они стерегут малейшее движение охранников: все знают, что те могут запретить им проехать и даже бросить в тюрьму - ни за что, просто так. Достаточно, чтобы один из талибов разозлился на кого-нибудь за малейшее нарушение, и всем остальным придется расплачиваться.

Неподалеку стоит автобус, охранники обыскивают его. Они высаживают женщин, потом заставляют шофера повернуть назад.

Видя, с каким подозрением талибы смотрят на бумаги отца, я почти радуюсь, что на мне чадра, пусть даже она мешает дышать на сорокаградусной жаре.

Нам остается проехать часть пути по извилистому серпантину в горах до Самархайла, где нас в четвертый раз останавливают и все так же тщательно проверяют. Тот же страх ареста...

На подъезде к Турхаму, совсем рядом с границей, мы видим маленьких мальчиков, несущих из Пакистана канистры с бензином и маслом, мешки с сахаром, которые они перепродадут в Афганистане. На земле вдоль дороги сидят люди и предлагают проезжающим деньги: пакистанцам - пачки афгани, афганцам - рупии.

Нам понадобилось семь часов, чтобы добраться до границы, и мама совершенно выбилась из сил.

Шофер говорит нам:

- Они сейчас закроют, поторопитесь. Дальше мне ехать нельзя.

Приходится быстро выгружать вещи, звать мальчика с тележкой, чтобы он довез их до ворот, и идти оставшуюся часть пути пешком. Вот она - заветная цель: большие металлические створки ворот, черные, зловещие... Проход на другую сторону.

Папа и Сорайя поддерживают маму под руки. Она идет медленно, слишком медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Мы не знаем, в какое точно время таможенники закрывают проход, а папе приходится к тому же следить за мальчиком - он слишком быстро толкает тележку.

Прямо перед нами - черные забетонированные ворота, по верху натянута колючая проволока. В другом месте пройти на ту сторону невозможно, разве что вскарабкаться по извилистой горной дороге. Перед воротами - вооруженные талибы, с другой стороны - пакистанские пограничники. Людей пропускают группами. Кто-то говорит, что этот пункт закрывается между полуднем и часом дня, - у нас есть еще несколько минут...

Талиб обыскивает наши вещи, изучает паспорт отца - единственный документ, подтверждающий существование его жены и дочерей. Запрещено людям покидать территорию страны или нет - ему на это наплевать. Мимо него проходят тысячи людей, и единственное, что волнует охранников, это кто перед ними: мужчина - то есть полноценный человек, или женщина в чадре, бессловесная, со склоненной головой - существо низшего порядка.

Из будки выходит пакистанский полицейский. Он явно собирается прекратить проход. Какая-то женщина позади нас кричит:

- Брат мой, пропустите нас, не закрывайте ворота!

Талиб-охранник оборачивается, подходит к пакистанцу и говорит ему что-то так резко, что тот безмолвно отступает и прячется за своей деревянной будкой, понимая, что талиб может и выстрелить в него. Даже пакистанцы боятся...

А вот моего отца пакистанец не опасается. Как только мы оказываемся по другую сторону ворот, к нам подходят двое пограничников: важный вид, на плече автомат, в руках стек.

- Ваше разрешение?

Отец протягивает паспорт. Никакого разрешения предъявлять не требуется, и пакистанец прекрасно это знает, он попросту вымогает деньги.

- Куда вы направляетесь?

- В Пешавар. Моим жене и дочери требуется лечение.

Папа сопротивляется: он ненавидит взяточничество чиновников. В действительности эта территория принадлежит нам, пакистанцы просто украли ее! Они не у себя дома и осознают это - даже пытались заставить Наджибуллу подписать официальный документ с отказом от этих территорий... прежде чем убили его. Я знаю, о чем сейчас думает отец, глядя в лицо вору-пакистанцу: "Ты у меня дома, в МОЕЙ стране, и смеешь требовать денег - у меня, афганца! Это не просто рэкет, это оскорбление, и оскорбил ты мою Родину!"

Но что сделано, то сделано. Хуже всего то, что ни одна страна не выразила протеста, даже не посочувствовала Афганистану.

В конце концов папа достает пятьдесят рупий. Пограничник отрицательно качает головой:

- Этого недостаточно, господин! Нужно по пятьдесят рупий с человека!

На этот раз отец выходит из себя и повышает на пограничника голос:

- Что это значит? Чего вы хотите? Ждете, чтобы я устроил скандал?!

Раздосадованный пакистанец вынужден сдаться:

- Хорошо, пусть будет пятьдесят... Ладно... Можете проходить!

Пятьдесят пакистанских рупий - сумма небольшая, что-то около доллара, но для моего отца это дело принципа. В занятом талибами Кабуле за все нужно платить наличными, так работает вся экономика. Все наши наличные деньги папа получает от своего поверенного в Пешаваре, который распоряжается оставшимся небольшим капиталом и ведет дела.

Папа в ярости. Отдав деньги, он бросает сквозь зубы:

- Я еду в Пакистан последний раз в жизни!

Теперь нужно найти машину, которая довезет нас до Пешавара. Симпатичный на вид шофер тут же затевает разговор. Мы от этого отвыкли - в Кабуле водители такси не вступают в беседу с пассажирами, никто никому не доверяет.

- Вы приехали из Кабула?

- Да.

- Я тоже афганец. Живу в Пакистане уже восемнадцать лет.

Машина едет по пустой дороге в свободной стране, в свободном мире, и, несмотря на жаркий климат и горный рельеф, она в гораздо лучшем состоянии, чем дороги в Афганистане. И все-таки ездить по ней опасно: мы то и дело замечаем на дне оврагов остовы разбитых машин и автобусов.

Склоны гор покрыты зеленой травой, по обе стороны дороги растут деревья и цветы. Шофер останавливает машину у небольшого озерца с прозрачной водой, ручейками стекающей со скалы. Можно наконец освежить лицо, отдохнуть. Мы с сестрой задыхаемся, ноги распухли от жары и долгой езды. Я приподнимаю чадру и умываюсь холодной чистой водой, но пить ее не решаюсь.

Короткая остановка в горах доставила нам всем невероятное удовольствие. В дороге я ничего не ела и не пила, так что капли свежей воды на разгоряченных щеках кажутся подарком Неба. Чувствовать себя свободной, находиться вдали от талибов - это как глоток кислорода... Но на всякий случай мы решаем не снимать чадру до самого Пешавара. Мало ли что...

Наш водитель разговаривает с папой:

- Я-то вас понимаю, положение в Афганистане ужасное. Талибы - плохие люди, они слишком жестоки.

Папа просит, чтобы он ехал осторожно, объясняя, что мама плохо себя чувствует, и машина трогается. Мы с Сорайей молчим, жадно разглядываем окрестности. Шофер включает приемник, музыка льется из открытых окон, и в 2 часа дня мы въезжаем в Пешавар через Кархану.

Нашим взорам открывается бесконечная вереница магазинов и лавочек, они тянутся на многие и многие гектары. Водитель объясняет, что на этот гигантский базар стекаются товары со всего мира: территория, где нет ни законов, ни пошлин, ни твердых цен, ни таможни.

- Здесь правят торговцы оружием и наркотиками, - объяснил нам водитель. - Люди продают только их товары. Вот там, чуть дальше, на "чек-пойнте", все для дома, фотоаппараты, телевизоры, радиоприемники, магнитофоны, кондиционеры... Все, что хотите!

В Афганистане практически отсутствуют таможенные пошлины, поэтому в нашу страну выгодно ввозить любые товары, в том числе оружие. Отсюда их бесплатно переправляют в Пакистан.

Наша разоренная, объятая огнем, залитая кровью, раздираемая гражданской войной страна служит Пакистану пересылочной базой. В том числе и по этой причине его правительство сразу признало талибов: с молчаливого одобрения США пакистанцы даже посылают бойцов в их армию.

Если части сопротивления не возьмут столицу, все мы погибнем. Наша страна будет раздавлена, проглочена соседом - при полном попустительстве шариатской власти.

Когда мы наконец подъезжаем к дому родителей мужа моей старшей сестры, дверь нам открывает Шакила. Она плачет, обнимая нас - мы не виделись много месяцев. К счастью, ее уже не было в Афганистане, когда пришли талибы, но все это время она сходила с ума от тревоги за семью. Шакила боялась, что ей придется уехать в Америку, не увидевшись с нами. Люди в Пешаваре в общем-то знают, что происходит в Кабуле, но сестра хочет, чтобы мы рассказали ей о нашей каждодневной жизни.

- Как вы миритесь с чадрой?

- Мы не выходим на улицу.

- Это ужасно для тебя, ты такая молодая... Так что ты делаешь дома?

- Читаю, стараюсь совершенствовать английский по книгам, которые ты мне прислала.

- Одна или вместе с Сорайей?

- Одна, в компании со словарем.

- Ты похудела. И мама тоже. Она такая слабая!

Шакила расспрашивает о дядях, тетях, кузенах, потом ведет нас к ванным комнатам. В доме их три, из кранов течет вода, и мы сможем принять настоящий душ - забытая роскошь! Шакила суетится, приносит нам салфетки, полотенца, мыло, невестка помогает ей. Потом мама ложится на диван, и сестра нежно растирает ей ноги, пока она наконец не засыпает, совершенно обессиленная.

Моя сестра скоро уедет в США. Ей не терпится присоединиться к мужу, хотя она ничего не знает о стране, где ей предстоит жить. Известно только, что муж открыл торговое дело в штате Вирджиния. Америка для нас незнакомая планета, как там живут люди, как называются их города? Один Аллах ведает... У Шакилы сердце сжимается при мысли, что она никогда больше не увидит родину, но сестра доверяет мужу и любит его.

В Америке Шакила не будет журналисткой, она сразу начнет работать в магазине мужа. Они станут соблюдать наши обычаи и под чужим небом: молясь, сестра будет надевать платок.

Шакила рассказывает мне новости о бывших подругах по лицею, которые теперь живут в Пешаваре. Им повезло - они продолжают учебу. Мы не можем переехать жить в Пакистан. Шакила скоро уедет, а мой отец слишком гордый человек, чтобы просить убежища у родителей ее мужа. Он бы не перенес подобного унижения.

На следующий день нас с мамой отвозят в больницу. Ее осматривают в одном отделении, меня - в другом. Мне делают рентген легких, и врач спрашивает:

- Почему вас не начали лечить раньше?

Думаю, этот человек знает, что женщинам в Кабуле не у кого лечиться, и все-таки он задает этот вопрос, словно я сама виновата в своей болезни.

Всю следующую неделю я провожу в больнице. Мне делают пункцию, чтобы очистить легкие, - откачивают целых два флакона странной жидкости. Еще мне дают витамин В и другие лекарства, названий которых я не помню.

Папа приходит в двухместную палату, где я лежу. У него печальное лицо.

- Они подтвердили, что у мамы очень высокий сахар в крови. Против депрессии врач прописал только снотворные препараты. Два дня мама проведет здесь, в этой больнице, потом я повезу ее на консультацию к невропатологу.

Маму выписали раньше меня, но визит к специалисту по нервным заболеваниям не принес успокоения. Папе пришлось самому объяснять врачу то, что не хотела рассказывать мама. Он прекрасно знал, что даже ему она никогда не покажет своей душевной муки. Папа не осмеливается упомянуть те нервные срывы, которые пережила мама, назвать их причину: у дверей стоит охранник-пакистанец, а ни один афганец не чувствует себя свободным в присутствии вооруженного человека, все мы боимся нажить неприятности.

Мама была очень счастливым человеком до прихода советских войск в Афганистан. Чудесная дружная семья, успешная карьера, нежная неувядающая взаимная любовь... Потом началась череда несчастий! Моего старшего брата Вахида выдали и держали в тюрьме три года. Второго брата, Дауда, семья прятала, чтобы его насильно не забрали в армию. Все ужасы гражданской войны мама видела воочию, работая сначала медицинской сестрой, а потом гинекологом. Вместе с женщинами, которых она тайно лечила после прихода талибов к власти, мама переживала их физические страдания и душевные муки... Какими словами рассказать о том, что произошло на факультете Дауда после тяжелых боев между войсками моджахедов, терзавших страну с 1993-го по 1996 год?

Ясно помню лицо мамы, слушающей рассказ брата. Мне было тогда двенадцать лет, но это было так страшно, что память сохранила все детали.

Факультет Дауда закрыли. Союзники Хекматияра, с которыми тогда сражался Ахмад Шах Массуд, использовали аудитории как казарму. Хекматияр проиграл, и, когда люди командующего Массуда захватили контроль над этой территорией, по радио передали призыв к студентам - прийти и убрать помещения, чтобы можно было возобновить занятия. Как-то утром Дауд отправился в университет вместе с другими студентами - все они пошли туда по доброй воле.

Когда брат вернулся, мама сразу поняла: что-то случилось. Дауд был смертельно бледен... не хотел ничего рассказывать. Он отказался обедать и закрылся в своей комнате. Мама настойчиво звала его из кухни:

- Иди поешь, Дауд!

- Нет, я не хочу...

- Что с тобой?

Он не отвечал. Мы с мамой встревожились и пошли в комнату брата. Он сидел на кровати, обхватив голову руками. Мама села рядом и молча ждала, пока он решится заговорить.

- Я видел что-то действительно ужасное, невозможное!

- Но что?

- Женщину... Совершенно голую... Ее прибили к створкам дверей, ведущих на факультет... они... разрубили ее пополам... На каждой створке... висела половина... А дверь открывалась и закрывалась... Это было чудовищно.

Мама заплакала, а Дауд продолжал:

- Повсюду были окровавленные руки, оторванные ноги, куски человеческих тел... Бойня, мама. Не знаю, скольких они убили, но это страшно... По радио сказали, что студенты должны привести факультет в порядок... Но там ничего нельзя было отмыть... Это сделали люди из службы безопасности, и я не хочу туда возвращаться, не сегодня! Знаешь, они послали нас туда, чтобы мы увидели, что натворили те, другие... Они хотят, чтобы мы знали...

Я ушла плакать в свою комнату. Дауд никогда больше ничего не рассказывал нам, но я уверена, что мама до сих пор думает о тех ужасах. Ее мучают и другие кошмары, о которых я ничего не знаю, но она молчит, все похоронив глубоко в душе. К слову сказать, газеты потом сообщили о событиях на факультете, не вдаваясь ни в какие детали.

* * *

Специалист посоветовал папе внимательно следить за мамой, чтобы она принимала лекарства против диабета и снотворные и ходила не меньше двух часов в день.

Проходит неделя, и мне становится лучше. Мне разрешают покидать палату, врач говорит, что я обязательно должна гулять, делать зарядку и как можно больше дышать свежим воздухом.

Помню, как папа ответил ему: "Знаете, кроме лекарств, мы немного сможем сделать..."

Вечером мы сидим в доме родственников Шакилы и разговариваем. Очень велико искушение не возвращаться, остаться здесь, бежать из Афганистана, от власти, которая отсюда, издалека, кажется нам еще омерзительнее. Увы, это невозможно. Шакила уезжает в Америку, муж сообщил ей по телефону, что все бумаги оформлены и скоро придут в Пешавар. Его родители вряд ли смогут приютить нас. Мы с Сорайей никогда не согласимся расстаться с мамой и папой, не отпустим их одних в Афганистан. В Кабуле у нас есть крыша над головой и средства - пусть скромные - к существованию. Конечно, в Пакистане мы были бы свободны, маму лечили бы хорошие врачи, я пошла бы учиться, но Шакила говорит:

- Люди здесь смотрят на нас с недоверием. Вся торговля держится на афганцах, они строят дома, заставляют работать экономику, и все-таки пакистанцы нас не любят...

Это правда.

В ожидании отъезда я наслаждаюсь свободой, гуляю, много хожу пешком. Мы купили темные ткани, чтобы сшить новую одежду, настоящую летнюю обувь черного цвета взамен теннисных тапочек, папа подарил мне новый молитвенный платок. Мы все вместе подолгу сидим в саду, иногда разговариваем до самого заката. Настоящая жизнь...

Месяц спустя начинаем собираться в обратный путь. Маме, Сорайе и мне очень трудно. Здесь остаются мои прежние подружки, они учатся в университете, смеются, свободно ходят по улицам Пешавара и Исламабада. У большинства девушек есть братья, дяди или другие родственники, живущие за границей и помогающие им деньгами. Конечно, такое существование не назовешь роскошным. Одна девочка рассказала мне по телефону, что они снимают комнату в Исламабаде всемером! Но она учится! Я очень надеюсь, что подруга понимает, как ей повезло, и все так же усердно работает: мне показалось, что она уже не так сильно хочет быть врачом. Возможно, так на людей влияет свобода...

Обратно мы едем автобусом, благо и мамино, и мое здоровье улучшилось. Снова обыски, сторожевые посты, талибы, глядящие зло, исподлобья, привычное унижение... я чувствую себя еще более подавленной, чем до отъезда.

Мама отказывается пить лекарства, прописанные ей от диабета. Папе и Сорайе приходится придумывать тысячи разных уловок, чтобы заставить ее глотать пилюли. Мы все ухаживаем за мамой, как за ребенком. Она, такая сильная, такая волевая женщина, отказывается принимать реальность, злоупотребляет снотворными и транквилизаторами, прячется в тяжелом сне. Семья не знает, что предпринять, всех нас охватывает депрессия.

Становится еще тяжелее, когда Дауд рассказывает нам, во что превратился в Кабуле его любимый футбол. Теперь талибы устраивают на стадионе публичные казни: вешают приговоренных на перекладине ворот, отрубают руки ворам, стреляют в затылок женщинам, обвиненным в супружеской измене. Чудовищное зрелище, прерываемое молитвой... Зрителей принуждают смотреть этот "спектакль" ударами кнута.

Не хочу больше ничего слышать об ужасе, царящем в городе.

Я решила не выходить из квартиры: буду смотреть на мир через кухонное окно и как можно больше спать, чтобы прогнать от себя кошмар, витающий над залитыми солнцем улицами Кабула.

Глава 4

УБИЙСТВА И ЧУДЕСА

20 часов 30 минут. Сейчас начнется передача радио Би-би-си. Папа включает наш большой приемник, максимально приглушает звук, и мы, как обычно, рассаживаемся вокруг него, совсем близко от динамика. Как-то наш сосед по лестничной клетке сказал Сорайе:

- У вашего приемника слишком громкий звук... Я слышал, что талибы...

Сорайя, не дав ему договорить, поспешила извиниться за причиненное неудобство:

- Мы с сестрой слушали музыку и увлеклись, это правда... Извините нас, прошу вас!

Больше эта тема не возникала, но мы стали гораздо осторожнее. "Мазари-Шариф, крупный город на севере Афганистана, вот уже год остается ареной ожесточенных сражений между моджахедами Северного альянса и талибами. Если талибам, которые тщетно осаждают город с самого своего прихода к власти в 1996 году, удастся взять его, падет последний оплот сопротивления на севере страны".

Би-би-си подтверждает то, о чем на всех углах шепчутся люди в Кабуле, ничего не зная наверняка. Даже если какому-нибудь журналисту удается взять интервью у представителя одного из противоборствующих движений, составить точное представление о ситуации очень трудно: вожди Северного альянса немедленно опровергают любое утверждение правительства талибов.

Иногда нам не удается поймать ни одну станцию, например между 5.30 и 7.30 утра, когда вещает иранское радио. Кабульцы считают, что талибы поступают так намеренно, потому что Тегеран симпатизирует Северному альянсу. Если человек слушает передачи из Тегерана и его ловят "на месте преступления", ему грозят три месяца тюрьмы.

В последнее время все новости плохие. В феврале 1998 года на севере страны, в провинции Талокан, на всей территории вплоть до границы с Таджикистаном, произошло землетрясение. Би-би-си сообщило об ужасных последствиях стихийного бедствия: 4 тысячи погибших.

Шариатское радио оповещает жителей страны лишь о казнях: двоим преступникам перерезали горло на Кабульском стадионе, причем сделал это собственноручно - отец их жертв, при огромном стечении народа (талибы заявили, что при казни присутствовали тридцать пять тысяч человек!). Хвала Аллаху, что им не приходит в голову использовать телевидение, чтобы "приобщить" афганцев к собственному правосудию! В подобные моменты я почти радуюсь, что нам запретили смотреть телевизор...

Мама в отчаянии: талибы выгоняют из Кабула одну из последних гуманитарных организаций, которой руководили женщины. Она была единственной надеждой афганок на медицинскую помощь... Тех, кто работал в организации, обвинили в нарушении законов ислама, запрещающих женщинам работать, учиться и даже заботиться о других женщинах. Мама потрясена такой жестокостью.

- Для нас все кончено. Навсегда. Надежды больше нет. Это геноцид. И ООН уступает шантажу этих людей!

Сорайя теперь все больше молчит. Она работает по дому, грустная, замкнутая, и напрасно папа убеждает ее в том, что профессия бортпроводницы не забывается, что однажды она снова сможет работать, - сестра безутешна, она не верит. Никто больше не интересуется жизнью афганцев, журналисты появляются так редко, что нам кажется, будто весь остальной мир забыл про нас и одобряет действия талибов.

В августе 1998 года шариатское радио, которое мы можем слушать, не опасаясь соседей, сообщает о триумфальном взятии города Мазари-Шариф, недалеко от границы с Таджикистаном и Узбекистаном. Талибы заняли священный город, где в голубой мечети находится гробница Али, зятя Пророка.

"Аллах велик, и мы наконец объединяем нашу страну! Все города на севере встали на сторону правительства!"

Иранское радио обрушивается на Соединенные Штаты, обвиняет Америку в том, что она поддерживала талибов, желая навредить исламу: в священном городе талибы убили сотни мирных жителей и взяли в заложники иранских дипломатов. Папа замечает:

- Они призывают к джихаду, но мусульманин не убивает других мусульман. Нигде в Коране не сказано, что нужно отнимать жизнь. Эти люди провозглашают якобы шариатские законы и хотят, чтобы все поверили, будто так гласит Коран, но это всего лишь выдумки безграмотных священнослужителей!

Я ухожу в свою комнату и ложусь на кровать. Сорайя спит, зарывшись лицом в простыни, несмотря на жару. Я думаю о Мазари-Шарифе и о той замечательной поездке, которую организовал для нас Вахид, когда мне исполнилось двенадцать лет: тогда я в первый и единственный раз путешествовала по Афганистану. Как я была счастлива в компании старшего брата, мамы и Шакилы - папа и Сорайя оставались дома, они оба работали! Мы должны были провести в священном городе все праздники Навруза, афганского Нового года, который начинается в первый день весны, и остаться там на месяц.

Я вспоминаю, как в одном месте, на дороге, нас остановили люди в военной форме, чтобы обыскать. Один из них спросил нашего водителя:

- Куда едут ваши пассажиры?

- В Мазари-Шариф, в главную мечеть.

Военный протянул ящик и приказал:

- Дайте нам денег!

Шофер, не говоря ни слова, положил в коробку несколько банкнот, и мы поехали дальше.

Вахид нанял машину на все время нашего путешествия и был очень заботлив.

Сначала дорога казалась пустынной и скучной. Взглянув в какой-то момент в окно, я увидела нескольких подростков лет по четырнадцать, не больше, вооруженных автоматами Калашникова. Наш водитель продолжал ехать, не останавливаясь, и тогда один из ребят кинулся наперерез машине, жестом приказывая нам остановиться.

- Почему вы не остановились?

- Никто нам этого не приказывал!

- Поставьте машину к обочине и заплатите нам!

Шофер дал им немного денег, и мы снова тронулись в путь.

- Если захотите пить, скажите мне, и я остановлюсь после перевала Соланг и тоннеля. Вода там очень вкусная, она течет с горных ледников.

Вода оказалась действительно чудесная, холодная и прозрачная, окрестный пейзаж радовал глаз. На склоне горы я заметила несколько домиков, по узкой крутой тропинке, петлявшей между деревьями, сновали люди. Мы решили поесть, и нам подали восхитительный шашлык из баранины. Шофер сказал, что нигде не готовят мясо лучше, чем на севере.

Пообедав, мы продолжили путешествие. На подъезде к Пули-Хомри я неожиданно увидела дом своей мечты, такой я рисовала, когда была совсем маленькой: на зеленой лужайке, окруженный деревьями, стоял серый каменный дом, из трубы вился дымок, неподалеку находились овчарня и колодец. Как бы мне хотелось жить в такой вот долине, среди деревьев, в тишине и покое. Это было бы чудесно... Вахид сказал, что мы проедем через деревню со смешным названием Дашти-Калигай, что по-афгански означает "банан".

- Ты часто рассказывал нам об этой деревне, тут что, действительно растут бананы?

- Нет, зато здесь много арбузов!

Через несколько минут шофер сказал Вахиду:

- Дайте мне ваши часы и часы вашей матери. Не оставляйте никаких украшений.

Мама удивилась, и он объяснил ей:

- Госпожа, доверьте мне ваши драгоценности: мы подъезжаем к такому месту, где машину могут остановить грабители и обобрать вас до нитки!

Спрятав часы и украшения в специальный железный ящичек, он продолжил свои наставления:

- Если кто-нибудь бросит камень в нашу машину, не пугайтесь, я не остановлюсь.

Мы действительно заметили на дороге автомобиль, который в буквальном смысле слова "потрошили" какие-то люди, но сами доехали без приключений.

На въезде в город путешественников встречал большой транспарант "Добро пожаловать в Мазари-Шариф!".

Люди на улицах были в основном узбеками, одетыми в традиционную национальную одежду, - плотную коричневую рубашку-гопичу и круглый и очень длинный тюрбан. Я уже встречала узбеков в Кабуле, но в тот день в Мазари-Шарифе их монголоидные лица показались мне неотличимыми одно от другого. Некоторые женщины носили чадру, у одних был на голове платок, у других - нет.

Мы отправились в гостиницу, чтобы немного отдохнуть после утомительной поездки. В город приехало так много людей, что практически все номера были сданы, и Вахиду пришлось обратиться к самому хозяину, чтобы получить комнату на четверых.

Мой брат был очень властным человеком. Иногда они с Шакилой так ссорились, что потом по нескольку дней не разговаривали друг с другом, правда, стараясь, чтобы родители ничего не знали. Моя сестра не хотела докучать маме своими проблемами. А вот со мной Вахид был другим. Он водил меня в парк аттракционов, на автодром, без конца шутил со мной и нашими двоюродными сестрами. Помню, как он показывал нам фотокарточки звезд индийского кино - по секрету, светя фонариком, и брал с каждой по пять афгани, как за сеанс в кинотеатре. А еще он придумывал для нас воображаемые счета в банке, выписывал игрушечные чеки и требовал, чтобы мы доверили ему наши маленькие карманные сбережения. Дауд со смехом называл Вахида воришкой - все мы знали, что таким способом он собирает деньги на кино, чтобы сходить с друзьями после занятий в лицее. В год, когда мы отправились в Мазари-Шариф, Вахиду исполнилось двадцать пять лет... С тех пор брат очень изменился, лицо его всегда хранит серьезное, даже печальное выражение. Мама говорит, что он слишком много страдал.

Вахид олицетворяет в моих глазах военную историю страны, ведь в нашей семье солдатом был именно он.

Вахид учился в лицее Анзари, потом в военной школе, которую окончил лучшим в своем выпуске, и получил назначение в подразделение президентской гвардии. Советские военные послали Вахида на фронт в район Мейдан-Шахра, чтобы он завершил военное образование. Брат пробыл там около трех недель. В то время самыми жаркими точками были Кандагар, Мейдан-Шахр и Вардак. Вернувшись домой, Вахид рассказал нам, что русские убивали гражданских у него на глазах, без всякого повода расстреливали детей и стариков! В некоторых деревнях женщины бросали в советских солдат камни, а те отвечали ударами прикладов. Этот опыт потряс Вахида, перевернул его душу, мама потом рассказывала, что, слушая его, она часто не могла сдержать слез. Каждый раз, когда Вахид возвращался на фронт, она печально говорила:

- Он отправляется туда, как на заклание...

За два года Вахид участвовал более чем в ста боевых операциях. Его неоднократно наказывали за ослушание, заставляя проводить несколько суток в маленькой, тесной и низкой палатке, стоящей на влажной холодной земле. Находясь внутри, приходилось сидеть на корточках или лежать, скрючившись в неудобной позе. Командир Вахида, полковник Хазрат, без устали говорил о том, как важна для Афганистана военная помощь СССР, и требовал беспрекословного выполнения приказов советских офицеров. Вахид же часто не подчинялся, дерзил инструкторам, повторяя: "В Афганистане достаточно людей и военных, мы можем сами справиться с нашими проблемами!" Однажды мы ничего не знали о Вахиде несколько недель; мама послала Дауда в казармы, и там ему сообщили, что нашего старшего брата приговорили к пяти месяцам тюрьмы за то, что он бросил чайник в голову своему полковнику. Потом Вахида перевели в другую часть, в Пагхман, на границу пояса безопасности к востоку от Кабула.

Как-то раз нашего отца посетил мулла из совета старейшин.

- Твой сын делает для нас большое дело, и я пришел поблагодарить тебя.

Когда Вахид, приехав в отпуск, надел национальную одежду и берет, папа, конечно, все понял, но все-таки спросил:

- За что благодарил меня этот мулла из Пагхмана?

И Вахид рассказал. Ему было поручено охранять один из участков пояса безопасности вокруг Кабула. После победы над советскими частями афганское сопротивление взяло под свой контроль практически все населенные пункты в сельской местности, а коммунистическое правительство Кабула из последних сил защищало крупные города, дороги и аэропорты. Сотни солдат стояли на позициях на холмах вокруг Кабула. Как правило, военные не разрешали крестьянам пересекать зону безопасности, чтобы купить провизию в Кабуле, а Вахид пропускал их. К несчастью, на него донесли в секретную службу, и его вызвал к себе генерал Фарух Якуби, человек номер два в КХАД. Брат с гордостью объяснил генералу, почему поступал именно так, а не иначе:

- В армии меня учили служить народу. Я пропускал в Кабул представителей народа. Если вы не согласны, замените меня вашим осведомителем!

Тогда Вахида не наказали. Наверное, его ответ смутил человека, провозглашавшего себя защитником народа... Но брат оказался на подозрении у всесильной секретной службы, созданной по образу и подобию советского КГБ.

В действительности Вахида привлекли к сотрудничеству люди из сопротивления: он был для них очень ценен как офицер, отвечающий за зону безопасности в районе Пагхмана.

За те два года, что Вахид провел на действующем фронте, его дважды посылали на военную базу во Фрунзе, в Киргизию. В конце каждой недели брат приезжал домой, снимал форму, надевал традиционный афганский костюм и отправлялся молиться в мечеть.

Однажды человек по имени Шангар, родственник президента Наджибуллы, живший в соседнем с нами доме, остановил Вахида на улице. Мне было девять лет, мы с родителями сидели на балконе и издалека наблюдали за их беседой, которая длилась два часа.

Отец был очень встревожен, он знал, что Шангар не только близкий к президенту человек, но и начальник отделения секретной службы.

Как только Вахид вернулся, мы засыпали его вопросами:

- Ну, что он тебе сказал?

- Чего он хотел?

- Ничего! Так, ерунда, ни к чему не обязывающий разговор... Не волнуйтесь!

Желая успокоить семью, Вахид не сказал ничего определенного, но потом он исчез, и мы долгих три недели не имели о нем никаких известий, полагая, что брата перевели в другое место и он просто не успел никого предупредить. К несчастью, дело обстояло иначе. Как-то однажды, жарким летним вечером, к нам тайно пришел солдат из его части, поговорил с Шакилой и быстро ушел. Как я ни приставала к сестре, она ничего мне не рассказала, только твердила:

- Нужно дождаться папу.

За ужином Шакила сообщила новость:

- Вахид в тюрьме.

Папа пришел в ярость, его возмутило, что никто из армейских не счел нужным оповестить его. Он позвонил одному своему знакомому - Хасиму, который работал в отделе кадров секретной службы, и они условились отправиться на поиски Вахида следующим же утром.

Командир Пагхманского гарнизона генерал Иса Хан сообщил им, что Вахид сидит в блоке № 2 тюрьмы в Пули-Чархи, где содержались политические заключенные. Мы были сражены. Ничего трагичнее в нашей семье не случалось... Вахид - политический узник русских!

Отец отправился в тюрьму, но в первый раз ему не дали разрешения на свидание. Охранник только согласился передать брату чистую одежду, забрать у него грязное белье и отдать отцу. В отвороте штанины Вахид спрятал записку, написанную на крошечном клочке бумаги: "Папа, я жив. Чтобы получить свидание, нужно разрешение министра безопасности. Вахид".

Почти месяц понадобился Хасиму, чтобы добыть разрешение, подписанное министром. О тюрьме в Пули-Чархи ходили жуткие слухи. Один из моих дядей, Мир Акбар, мамин брат, сидел в этой тюрьме в 70-х годах. Он рассказывал нам о пытках, которым его подвергали, мы видели страшные шрамы на спине, пальцы с вырванными ногтями... Здание тюрьмы ничем не напоминало построенную из кирпича и глины старую кабульскую тюрьму: это была настоящая неприступная крепость советского образца, сооруженная сразу после прихода к власти коммунистов.

Приехав на равнину, находившуюся в пятнадцати километрах от Кабула, мы издалека увидели огромное здание, окруженное такими толстыми стенами, что поверху запросто могла бы проехать машина. Перед воротами тюрьмы в длинной очереди стояли сотни человек, ждавших свидания с близкими. Я была потрясена до глубины души и все время спрашивала себя, за что столько людей держат взаперти.

В двухстах метрах от входа в двух бараках размещались полицейские, отвечавшие за проверку и обыск посетителей: в одном "работали" с женщинами, в другом - с мужчинами. После часа ожидания назвали наконец и нашу фамилию. Мы с мамой и сестрами вошли внутрь помещения, и женщина-служащая поставила каждой из нас на руку печать, с папой проделали то же в мужском бараке.

Нас обыскали и разрешили идти к огромным металлическим воротам, таким высоким, что мне пришлось отклониться назад, чтобы прочесть две надписи, которые их венчали: "Центральная тюрьма Демократической Республики Афганистан" и "Тюрьма, вторая школа переобучения".

Как следовало понимать слово "обучение"? Не знаю, чему можно научиться в тюрьме...

Каждый раз, когда мы приезжали на свидание с Вахидом, нам приходилось отстаивать длинную очередь, проходить унизительную процедуру "штампования" и обыска у всех шести металлических ворот тюрьмы. Охранники не только проверяли печати на коже, но и расписывались на руках посетителей. Когда папа доходил до конца длинного коридора, у него на руке красовались две печати и шесть росчерков.

После многочисленных проверок нас вывели во двор под открытым небом в самом центре огромного здания тюрьмы. Земля была влажной - ее поливали, чтобы прибить пыль. Охранник выкрикнул имя брата, и мы наконец встретились. Вахид расстелил на земле платок, мы сели. Я не могла оторвать глаз от брата, его длинной бороды, черной тюремной одежды. Все мы плакали, Вахид целовал руки родителям и умолял нас не горевать. На свидание было отпущено всего полчаса, и брат собирался сообщить нам важные вещи, но за нами наблюдал солдат, так что из осторожности Вахид рассказал только самое главное.

Его допрашивали, и ему необходим адвокат для суда. Пусть это будет наш дядя, Мир Акбар. Мне и сестрам Вахид велел всегда носить чадру и традиционные длинные платья - в таких мы приехали к нему на свидание. Против обыкновения, Шакила не стала спорить. На прощание брат обнял нас и прошептал:

- Не бойтесь, трое мужчин будут охранять дом, они защитят вас.

Брат отдал нам грязное белье, и мы уехали, так и не поняв, за что его посадили в тюрьму и кто те люди, что будут охранять нас.

Мой дядя был прокурором военного суда и во всех деталях знал армейский распорядок; кроме того, он сам сидел в тюрьме и помнил все правила тюремной жизни. Придя к нам, он сразу же спросил, где грязная одежда Вахида, взял пакет и нашел в складках брюк клочки бумаги. Брат написал, что просит дядю как можно скорее навестить его в тюрьме и что не хочет никакого другого адвоката. Такой способ общения ужасно удивил меня.

С того дня в течение трех месяцев мы по средам виделись с братом на мокром и грязном тюремном дворе. Вахид рассказывал, что охранники поливают земляной пол водой, чтобы скрыть кровавые следы. Я видела кровь и на стенах... Много времени спустя, после прихода в Кабул моджахедов Массуда, телевидение показало леденящий душу репортаж: были найдены зарытые в мягкой земле тюремного двора тела заключенных, убитых без суда и следствия. Сами того не зная, мы ходили по братской могиле...

При каждой встрече Вахид рассказывал нам истории из жизни тюрьмы. Один из старших охранников готов был дать брату некоторые послабления - за деньги, разумеется. Этот человек - его имя было Хьяли Гул - явился к отцу в магазин, взял деньги, и той же ночью Вахид позвонил домой из его кабинета. Он долго говорил с нами, попросил привезти ему маленький телевизор и тридцатиметровую антенну, чтобы вывести ее на крышу тюрьмы прямо из камеры! Как это ни странно, но брату без всякого труда удалось установить ее!

Как-то раз он показал нам во дворе одного заключенного и сказал:

- Его зовут Гази, он тюремный палач. За пять тысяч афгани этот человек соглашается расстреливать осужденных. Мне рассказали, что именно Гази казнил командующего Абдул Вахида, захваченного во время наступления в Паншерском ущелье.

* * *

Как-то осенью, дождливым ненастным днем, тюрьму заняла команда вооруженных солдат. Одному из заключенных удалось бежать: он переоделся в женское платье и надел чадру.

Перед воротами тюрьмы стояли броневики, на выходе охранники обыскивали всех женщин. Во время следующего посещения каждой из нас поставили на руку по две печати: оказалось, что тот узник сделал фальшивые печати с помощью картофелин и фломастера, принесенного женой, - на воле он был знаменитым специалистом по подделке документов.

Пока Вахид сидел в тюрьме, там произошло столкновение между политическими заключенными, принадлежавшими к разным крыльям оппозиции. Их содержали на одном этаже. Одного из новых заключенных убили - зарезали самодельными заточками, сделанными из костей. Вахид не раз замечал, как заключенные роются в отбросах, ища, из чего сделать оружие...

Другой заключенный погиб, когда сокамерник плеснул ему в лицо кипятком, еще один, из 4-го блока - там сидели самые опасные преступники облил одежду керосином, поджег и выбежал во двор, собираясь прыгнуть в бочку с водой, стоявшую у двери. Так он хотел привлечь внимание Общества Красного Полумесяца. К несчастью, в тот день дверь во двор оказалась закрытой, и он сгорел заживо на глазах у других заключенных. Восемнадцатилетнего парня, арестованного за кражу, другой заключенный 4-го блока "продал" сокамерникам, и те изнасиловали его. Юноша жестоко отомстил обидчику: он пришел на кухню, где тот работал, и убил его топором для рубки мяса.

Шакила слушала рассказы брата с жадным любопытством журналистки. Сорайя плакала, а я только спрашивала себя: что же это за мир, забытый Аллахом, в котором живут эти люди?!

Однажды Шакила привела в дом ясновидящую, мать своей подруги. Женщина тщательно ощупала одежду Вахида, спросила, когда он родился, проделала какие-то сложные расчеты и заявила:

- Вахид - набожный и благоразумный человек, он хороший мусульманин, он усердно молится Аллаху. Не пройдет и четырех месяцев - и ваш сын будет на свободе!

Она говорила убежденно и произвела на маму очень сильное впечатление. Когда она предложила ей деньги, гадалка отказалась:

- Пока мое предсказание не сбудется, я ничего не возьму.

Признаюсь честно - я ей не поверила, а папа сказал только, что маме этот визит пойдет на пользу, поднимет состояние духа.

В январе 1992 года Вахида приговорили к двадцати годам заключения. Дяде удалось добиться смягчения приговора: срок уменьшили до восемнадцати лет. Брат сидел в Пули-Чархи уже три года, и мы не знали, какая сила способна освободить его, разве что милость Аллаха. Мы с сестрами без устали молились за Вахида.

18 апреля 1992 года генерал Баки, человек номер один в секретной службе, и генерал Якуби, его заместитель, самые близкие соратники Наджибуллы, были убиты.

Я сидела на уроках, когда за мной пришла Шакила и попросила у учительницы разрешения забрать меня. Сестра понимала: что-то происходит и лучше нам как можно скорее вернуться домой. В нашем районе жили многие видные коммунистические функционеры, и новости там распространялись быстро, кроме того, квартал располагался между зданием Кабульского радио и международным аэропортом, неподалеку от президентского дворца. А Шакила была журналисткой!

Вечером по телевизору передавали только патриотические песни. В 19.30 на экране появился диктор и прочитал сообщение:

- "Уважаемые сограждане! Доктор Наджибулла, бывший президент Афганистана, собирался тайно покинуть страну... - и так далее и тому подобное. - Желая избежать вакуума власти и стараясь не допустить, чтобы судьба страны оказалась в руках пакистанцев, мы поддерживаем постоянный контакт с моджахедами..."

В тот момент мы не знали, с кем именно правительство "поддерживало контакт", чтобы заполнить "вакуум власти". Однажды утром, когда мы с Шакилой делали покупки на рынке, продавец овощей сообщил нам:

- Командующий Массуд скоро войдет в Кабул. Об этом говорят все в городе!

Люди боялись, что столицу займут бойцы Хекматияра - именно они обстреливали нас ракетами.

На следующий день в вечерних новостях выступил министр иностранных дел:

- Я летал в Паншер на вертолете, чтобы договориться о передаче власти. Гульбеддин Хекматияр и Ахмад Шах Массуд согласились войти в Кабул, не сражаясь друг с другом.

На следующий день по дороге в школу я обратила внимание на перемены. Наши учительницы сменили колготки и юбки на шаровары, надели чадру и длинные накидки. Ученицы обсуждали между собой городские новости:

- Если экстремисты Хекматияра возьмут власть, война не закончится.

- Положение женщин изменится, они не смогут больше работать.

- Школы для девочек закроют.

Я молчала из страха за брата, не хотела навредить ему, но в душе опасалась, что Вахид разделяет идеи этих экстремистов.

Два или три дня спустя в квартале появились люди в военной форме, они проверяли все здания, даже школу: девочки из моего класса решили, что это не моджахеды, - из-за формы.

В тот же день некоторые наши соседи, служившие в Министерстве внутренних дел, принесли домой всякие дорогие вещи - телевизоры, оружие, магнитофоны, кассетники... Запахло мародерством. Мужчины начали отпускать бороды.

Телевидение работало в прежнем режиме, на экране появлялись дикторы-мужчины и дикторы-женщины, транслировали музыку. Вечером 28 апреля дикторша впервые появилась на экране в гриме, но с газовым покрывалом на лице. Это было внове для нас. Еще через несколько дней Сибхатулла Моджаддеди был назначен президентом исламского государства Афганистан.

5 мая открылись двери тюрьмы: все узники - политические заключенные и уголовники - получили свободу.

Вечером Вахид постучал в дверь родительского дома. Его лицо заросло бородой, одет он был в национальную афганскую одежду. Хотя он только что вышел из тюрьмы, но о том, что творится в столице, знал гораздо больше нас. Казалось, что счастье вернулось в нашу семью, но уже на следующий день брат отправился на рынок и купил каждой из нас длинную густую чадру, которая не шла ни в какое сравнение с платками, которые мы носили прежде.

В тот день Шакила с вызовом бросила ему:

- Ладно, мы будем их носить, раз теперь такая мода!

На следующий год мы с сестрой, мама и Вахид отправились в Мазари-Шариф, на празднование афганского Нового года, совпадающего с Праздником красных тюльпанов, по-афгански - Гули-сорх.

Зрелище, открывшееся нашим глазам, было воистину великолепным: поля красных тюльпанов на длинных стеблях - живая коллекция для Сорайи! Никогда ничего подобного не видела: вокруг города сверкал под солнцем кроваво-красный океан.

Мы посетили главную мечеть под голубым куполом, увидели древний бассейн и камни, на которых были выгравированы суры Корана. Паперть была из небесно-голубого, в темно-красную крапинку, мрамора, гладкого, как волшебное зеркало, по ступенькам разгуливали белые голубки. В день Нового года паперть украсили букетами красных тюльпанов. Это было так красиво...

Некоторые паломники, слепые, увечные, год жили в Мазари-Шарифе, молясь, чтобы Аллах в Новый год даровал им исцеление.

Внутри мечети, на аналое, лежал огромный том Корана, паломники могли листать книгу, чтобы найти нужную суру, но я видела, как люди читают молитвы на память. Мы сделали пожертвования на мечеть и отправились к гробнице Али. Шакила спросила одну женщину, что нужно делать дальше, и та объяснила:

- Это храм Али. Вы можете помолиться и попросить о чем-нибудь Аллаха. Господь творит чудеса. Он исполнит ваше желание.

Я молилась о здоровье для мамы и о защите для моей семьи. Потом мы обратили внимание на странную вещь: сотни замков, закрытых на ключ, были подвешены к металлической штанге. Мы снова обратились за разъяснениями к той же женщине.

- Потяните наугад за один из замков - если он откроется, ваша молитва будет услышана! Несколько дней назад моя невестка решилась - она хотела, чтобы муж вернулся в Мазари-Шариф. И тем же вечером он приехал!

Шакила не захотела испытывать судьбу и не позволила попробовать мне.

- Я не знаю, что это за обычай, Латифа! Не стоит делать глупости и нарушать правила, не будем трогать замки!

Вахид ждал нас на улице - он молился отдельно, с мужчинами.

Мы купили корма для голубей, живших вокруг голубой мечети. Я заметила, что в городе в тот день было много западных туристов, и все они восхищались красотой храма. В Кабуле тоже много замечательных больших мечетей, но эта единственная в своем роде, ведь в ней находится чудотворная гробница Али!

Судьба была благосклонна к нам с Шакилой - мы стали свидетельницами настоящего чуда!

На площади над толпой вывесили знамя. Прямо перед нами молились больные и калеки. Внезапно какой-то человек простер руки к небу, протер глаза и начал кричать, как безумный: он прозрел! Те, кто стоял рядом, кинулись к нему, принялись отрывать клочки от его лохмотьев, ставших священными, а он все благодарил Аллаха, с восторгом смотрел на небо, тер глаза, а люди старались протиснуться поближе... Он никого не отталкивал, а я вдруг испугалась, что с него сорвут последнюю одежду. Человека ослеплял свет, он то прикрывал глаза рукой, то вновь, со слезами, смотрел на небо, восклицая: "Благодарю Тебя, Господи!" Родственники пытались защитить его, как могли.

Я была потрясена, дергала Шакилу за рукав и без конца повторяла:

- Смотри! Смотри! Это чудо!

- Я вижу, успокойся, перестань, ты делаешь мне больно.

Мама стояла в отдалении и не могла разделить наш восторг, но она тоже видела, как все произошло, и поверила в чудо. Позже служитель мечети рассказал нам, что этот паломник год молился перед мечетью, прося Аллаха исцелить его.

Вахид воспринял случившееся спокойнее, он только сказал нам очень серьезно: "Аллах воистину велик!"

Как только мы вернулись в Кабул, я сразу же рассказала эту историю отцу.

- Однажды я уже видел чудо, - отвечал он. - На моих глазах человек, у которого была парализована нога, исцелился! В Мазари-Шарифе часто случаются чудеса!

* * *

Вечером 12 августа 1998 года я никак не могла заснуть. В Кабуле ходили ужасные слухи об убийствах в священном городе. Говорили о сотнях погибших.

Весна кончилась, тюльпаны завяли, и талибы не увидели, как лепестки цветов каплями крови сверкают на солнце. Они сами пролили кровь многих мужчин и женщин в Мазари-Шарифе. "Аллах велик", - говорил Вахид, благодаря милости Али слепцы обретают зрение.

Если бы мне довелось снова оказаться перед могилой Али в голубой мечети, я умоляла бы его сотворить еще одно чудо - спасти афганский народ, покинутый всеми.

Пусть талибы, осмеливающиеся придумывать бесчеловечные, противоречащие Корану правила, научатся уважать священную Книгу, как делаем это мы, простые афганцы.

Глава 5

ТРИ МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ ИЗ ТЕМАНИ

В то утро я готовила в кухне чай для моей подруги Фариды, которая пришла поговорить со мной. Ей кажется, что я падаю духом, распускаюсь, стала ко всему безразличной. Лихорадка спала, легкие меня не беспокоят, и Фарида требует, чтобы я поборола наконец депрессию, перестала сидеть в четырех стенах, как в добровольном заточении, разрываясь между болезнью мамы и печалью Сорайи. Единственное, что мы себе изредка позволяем, - это открыть окно в кухне и посмотреть через решетку на мечеть. Ее строительство почти закончено - наверное, на деньги того самого господина Бен Ладена, о котором я рассказывала на экзамене.

Все мечети стали вотчиной талибов, там они обучают детей собственному пониманию Корана. Я вижу в центре двора муллу в окружении маленьких мальчиков: они все время что-то повторяют по его приказу. В руке священнослужитель держит палку - он наверняка наказывает своих учеников за малейшую ошибку или запинку. Стоящая рядом со мной у окна Фарида замечает:

- Он заставляет их рассказывать чудовищные вещи, я уверена! Посмотри на бедного малыша, он же бьет его палкой по рукам...

Именно в это мгновение очнулся мой жадный до знаний разум. В школу при мечети ходили, конечно, только мальчики, и обучали их одному - знанию текстов Священной книги. Религиозное образование очень важно, но в моей школе преподавали и историю, и географию, и персидскую литературу, и математику, и естественные науки... Кто теперь позаботится о детях? Школы для мальчиков открыты, но образование перестало быть обязательным, хотя многие семьи все-таки думают, что даже самая малость - это лучше, чем ничего. Каков уровень сегодняшнего образования? Пропаганда талибов делает свое дело. В течение первых трех лет в школе мальчики должны носить пижаму и маленькую круглую шапочку, в восемь-девять - надевать белый тюрбан, который так смешно выглядит на маленьких детских головках...

Многие мальчики в нашем квартале не ходят в школу, потому что их родители уверены: все определяют и контролируют талибы. Дети овдовевших женщин вообще лишены какой бы то ни было возможности учиться: чтобы помочь матерям, которых система поставила в безвыходное положение, практически выкинула из жизни, они торгуют на улицах или попрошайничают.

По сравнению со всеми этими детьми мне повезло - я продолжала учиться до самого прихода талибов к власти. Меня отдали в начальную школу в пять лет, когда советские войска оккупировали Афганистан. В период с девяти до двенадцати лет, в разгар гражданской войны между моджахедами и коммунистическим режимом, я продолжала ходить на занятия. Когда сопротивление провозгласило создание Исламской Республики Афганистан, я закончила среднюю школу, сдала выпускной экзамен и начала готовиться к поступлению на факультет журналистики.

Сегодня мне восемнадцать лет, и вот уже два года я живу, ничего не делая, запертая в квартире, хотя могла бы приносить пользу другим людям, делясь с ними своими знаниями, какими бы ограниченными они ни были.

Фарида согласна со мной, утром она сказала, что давно об этом размышляет.

- Послушай, Латифа, с нами все кончено - мы больше учиться не сможем, но необходимо что-то сделать для этих детей! Нельзя допустить, чтобы безграмотный мулла морочил им голову. Ты согласна?

- Подпольная школа? Как у госпожи Февзие?

Одну из наших бывших преподавательниц талибы недавно "поймали на месте преступления" - во время занятий с детьми. Сначала они избили детей, потом взялись за их учительницу: столкнули с лестницы так грубо, что она сломала ногу, тащили по улице за волосы, бросили в тюрьму, а потом заставили подписать обещание никогда больше не нарушать шариатский закон. Они грозили прилюдно забить камнями всю ее семью, если она не отречется.

Я всегда восхищалась этой женщиной, которая многому научила нас в счастливые школьные времена. Создавая подпольную школу, госпожа Февзие хорошо понимала, что и зачем она делает и какой опасности подвергает свою жизнь. Дети всегда приходили на занятия и уходили домой в разное время, оставляли книги у учительницы - с точки зрения шариатских законов придраться было не к чему. Госпожу Февзие наверняка выдал кто-нибудь из соседей или нищий, надеявшийся доносом снискать милость хозяев Кабула. А ведь наша учительница была так осторожна... В начале каждого урока она говорила детям: "Пусть рядом с каждым из вас на столе лежит сура Корана. Если в комнату войдет кто-нибудь чужой, мы скажем, что изучаем Священную книгу и не делаем ничего другого".

Мечеть и вид этих маленьких мальчиков, раскачивающихся взад и вперед и бормочущих молитвы, словно их смертельно запугали или загипнотизировали... Именно эта картина в то утро все перевернула в моей душе, заставила действовать. Рука Провидения...

Фарида предложила мне заменить госпожу Февзие, продолжить ее дело это будет наша крошечная месть ее обидчикам. Она обрадуется, узнав, что кто-то подхватил ее эстафетную палочку. Стоя у окна, мы обсуждали, как организовать нашу школу.

- Нужно, чтобы госпожа Февзие дала нам программу и планы уроков, рассказала, что успела сделать.

- Будем брать учеников только из окрестных домов, из семей, в которых можем быть совершенно уверены.

- Обратимся за помощью к друзьям, например к Мериам. Уверена, она сразу согласится.

- Каждая из нас будет давать уроки в своей квартире. Рассредоточенность - дополнительная гарантия безопасности.

Наконец-то у меня появилась цель! Мы написали коротенькую записочку госпоже Февзие и передали ей, соблюдая все правила конспирации, тем более что после того происшествия нашей бедной учительнице очень трудно передвигаться.

Она сразу ответила, что не только с радостью отдаст нам свои программы и темы, но и станет время от времени сама проводить занятия. Да, эта женщина не утратила мужества, несмотря на перенесенные несчастья!

Воодушевленная первым шагом, я сообщила о нашем проекте папе и Дауду, Фарида все рассказала своему отцу и Сабиру. Мы ничего не смогли бы осуществить без помощи семей - нам ведь предстояло тайно принимать дома учеников.

Родные сразу приняли нашу идею, но Дауд предостерег нас:

- Замечательно, что госпожа Февзие согласилась помогать вам, но сюда пусть не приходит - это навлечет на нее новые подозрения! Не подвергайте такому риску ее жизнь: если талибы снова ее поймают, все будет кончено!

Решено: госпожа Февзие будет нас только консультировать, занятия начнутся, как только она передаст нам записи.

Мы с Фаридой берем по десять учеников, у Мериам их будет пятеро, мальчики и девочки от семи до четырнадцати лет. Конечно, наша затея опасна, но риск минимален: в нашем доме тридцать шесть квартир, детям нужно будет просто спуститься или подняться на несколько этажей, ученики, живущие в соседних домах, тоже легко доберутся до "подпольной школы". Территориальная близость - главный залог их безопасности.

Одна из моих кабульских кузин, живущая в квартале Темани, рассказала папе об ужасном несчастье, случившемся там с тремя маленькими девочками. Они ходили в подпольную школу, находившуюся в получасе ходьбы от дома, и это было очень опасно. Однажды утром их тела нашли в мусорном баке. Малышек похитили, изнасиловали и задушили... их собственным бельем... Жестокое убийство потрясло всех нас, когда я решила помогать соседским детям, то думала и об их памяти! Главное - быть очень осторожными!

Моя бедная мама ожила и тоже помогает нам. Дети приходят и уходят в разное время, чтобы мама не слишком утомлялась, я стараюсь оградить ее от шума и излишнего беспокойства. Но она тем больше ценит наши усилия, что сама, к несчастью, лишена возможности лечить больных.

Сорайя сказала, что по вечерам будет проверять домашние работы наших учеников, Дауд на деньги родителей покупает для будущей школы карандаши и тетради, так что единственной проблемой остаются учебники. Экономика страны поражена инфляцией, каждая книга стоит 12 тысяч афгани - запредельная сумма! Семьи сами как могут обеспечивают своих детей учебниками.

* * *

Мериам ведет математику, мы с Фаридой преподаем чтение, историю и правописание, пишем с детьми диктанты. Еще одна наша подруга дает уроки английского языка ученикам постарше.

В самом конце утренних занятий я внимательно смотрю в окно на улицу. Если замечаю кого-нибудь незнакомого или подозрительного, дети пережидают, часто они даже едят у нас. В том случае, если все спокойно, я отпускаю самых старших мальчиков, потом снова оглядываю окрестности и выпускаю из квартиры девочек - они уходят все вместе, в сопровождении младшего брата одной из них. Странно, но я совсем не испытываю страха. Мы с подругами исполняем свой долг спокойно и радостно. Мы знакомы со всеми родителями, а дети очень хотят учиться: они прекрасно понимают, что происходит в нашей импровизированной школе; она для них - оазис в интеллектуальной пустыне, созданной в стране талибами. Все научились быть предельно осторожными и хранить тайну: уходя из нашего дома, ученики ничего с собой не берут - ни тетрадей, ни книг, ни даже карандашей! А в школу они отправляются, как на прогулку - налегке, поодиночке.

Я начинаю занятия в 9 или 10 часов - как только приходят дети, а заканчиваю в полдень. Моя комната становится на это время учебным классом, здесь мы изучаем религию, историю и географию, персидскую литературу, два раза в неделю пишем диктанты и занимаемся правописанием.

У меня пять учениц: Рамике четырнадцать лет, она единственная носит чадру; Керешма и Табасом - семилетние близняшки; Малике шесть лет, Закие пять. Трое моих учеников-мальчиков - моложе: Шаибу семь лет, Шекебу и Фаваду - не больше пяти.

Подражая моим собственным учительницам, я всегда начинаю урок так: "Вы сделали домашнее задание? Пусть тот или та, кто не выполнил работу, сядет в стороне! Сейчас мы займемся проверкой". Потом я называю тему урока: "Сегодня мы поговорим о значении воды в жизни человека и всей нашей Земли. Для чего нам нужна вода?"

Я часто вспоминаю, как сидела в классе и слушала учительницу. Мама записала меня в школу, находившуюся на южном берегу реки Кабул, в 1-м Микрорайоне. Там я закончила начальные классы. В 8 утра папа отвозил меня в школу, а Шакила забирала в 11.30.

* * *

В моем классе училась девочка по имени Вахида. Она приехала в столицу из Кандагара, большого города, расположенного неподалеку от пустынной равнины Регистан, и была старше других учениц. Именно поэтому учительница назначила ее старостой, хотя этот пост должен был по праву достаться мне у меня были лучшие оценки. Вахида казалась мне слишком властной, я завидовала ей. Когда она сказала, что уезжает назад в Кандагар, я ответила: "Для тебя так будет гораздо лучше", - и стала старостой. А ведь Вахида наверняка ждала сожаления, сочувствия... Признаюсь, что была в те времена не слишком доброй.

Три года в начальной школе мы носили традиционную афганскую одежду, но при поступлении в лицей все школьницы переодевались в форму - коричневое платье с белым передником. Русские построили в Микрорайоне современное школьное здание и назвали его "Лицеем дружбы". Через полгода по тому же образцу соорудили еще два дома. Школьное обучение стало обязательным, и советские представители делали все, чтобы семьи отдавали детей учиться: платили пособие - 5 тысяч афгани в месяц на каждого ученика, раздавали бесплатно одежду в лицеях - голубые платья для девочек, серые рубашки для мальчиков. Эта система действовала всего шесть месяцев, мы называли ее "Имдад", что по-афгански означает "помощь-диско": мода 80-х годов в стиле диско была для нас синонимом советской роскоши.

Когда в 1989 году оккупационная армия ушла, военные оставили в стране "советников", которых мы тут же прозвали "отставшими от обоза". Во время советской оккупации в нашем лицее было много русских преподавателей, но в 1989-м их осталось всего двое, и один из них работал в моем классе. Нахальный мальчишка по имени Фархад без конца изводил его, издевался, бросал ему в голову бумажные шарики, провоцировал вопросами:

- Почему ты здесь остаешься? Все ваши давно ушли!

Отец Фархада был важным функционером в партии, пришедшей к власти в стране, так что никто не осмеливался делать ему замечания. Мне он казался просто невоспитанным невежей. Прошло немного времени, и оба учителя уехали из Кабула, хотя вряд ли придирки Фархада сыграли в этом какую-то роль. Но его ненависть к русским понять можно.

Многие дети из нашего квартала потеряли отцов: они умерли, были брошены в тюрьму или попросту исчезли в те страшные годы. Так случилось с Ферештой, Йамой, Аймалем и Бабраком, моими товарищами по играм, и с Анитой, бедной Анитой, моей любимой подругой, с которой мы девять лет проучились в одном классе. Она была хрупкой девочкой с нежной белой кожей и каштановыми волосами, милой и веселой. Узнав, что Анита сирота, я еще больше сблизилась с ней. При советской оккупации ее отца арестовали и посадили в тюрьму, больше семья ничего о нем не слышала. Мама моей подружки так и не смогла узнать, за что арестовали ее мужа и где его держат. Скорее всего, он сидел в тюрьме Пули-Чархи, там же, где мой брат Вахид. Ужаснее всего то, что тысячи других мужчин вернулись домой, а отец Аниты - нет! Единственным напоминанием об отце осталась его фотография с маленькой дочкой на руках. Мать Аниты всегда плакала, показывая мне этот снимок, а вот моя подруга жила, словно во сне, в каких-то странных грезах, любила участвовать в школьных спектаклях, петь для нашего класса. Так, лелея надежду, Анита пыталась выжить. Она часто говорила мне: "Однажды он вернется".

Мне, по сравнению с Анитой, повезло: мои родители живы. Благодаря одной из тетушек, я наизусть знаю их романтическую историю. Мама и папа поженились по любви, когда она работала медицинской сестрой в госпитале Мастурат и одновременно училась на врача на бесплатных курсах, организованных в Кабуле врачами Гёте-института. Там папа и встретился с ней и сразу же влюбился. Четыре года она ничего не замечала, а он писал для нее стихи, стараясь очаровать равнодушную красавицу. Мама считала отца очень милым, но раскрыла ей глаза одна из коллег.

Когда мама тоже наконец полюбила отца, родные воспротивились, папина бабушка заявила, что "опасно пускать в семью женщину с высшим образованием, которая работала в больнице и, возможно, не будет уважать ее, как положено".

В конце концов папа заявил маме:

- Если они будут по-прежнему противиться нашему браку, тем хуже! Я тебя увезу!

Мои родители преодолели все препятствия и сыграли прекрасную свадьбу. Папа водил свою невесту в кино, на прогулки, в рестораны. Однажды мамина подруга, работавшая в полиции, сказала ей: "Алия, ты нашла настоящего мужчину! Лучшее тому доказательство - он не боится водить тебя в ресторан!" В этом месте своего рассказа тетя всякий раз напоминала, что тогда мужчины водили в ресторан только женщин легкого поведения...

Мама и папа поженились в 1964 году, и все мы, их дети, гордимся своими родителями. Так началась наша семейная история, в которой, как в капле воды, отражается история страны: ее не сломили, не уничтожили ни бесконечные войны, ни братоубийственная борьба между разными народностями. Наш папа - пуштун, мама - таджичка, их союз для меня - символ Афганистана!

* * *

Как-то зимним утром 1999 года отец одного ученика передал через сына просьбу прочесть лекцию о войне против англичан. Такое случалось и прежде.

Тот мальчик бы маленьким, поэтому я кратко изложила историю вопроса, стараясь говорить просто и понятно:

- Англичане пытались завоевать нашу страну, но афганцы не любят иностранных захватчиков, поэтому они храбро защищали свою землю. У англичан было современное оружие, а у афганцев только палки, но они победили. Англичане ушли и никогда больше не возвращались! Они ничего не знали о том, как мы живем. Вот тебе пример. Захватчики часто видели, как афганцы достают из кармана какой-то сухой шарик, как будто сделанный из глины, и жуют его. Они ужасно удивлялись и не могли понять, что бы это значило.

- А что это было, Латифа?

- Люди в деревнях собирают ежевику, сушат ее, потом измельчают. Они готовят из этого порошка очень сладкую пасту - талхан, которая может долго храниться и в бою придает людям силы. Когда англичане уходили из нашей страны, они взяли с собой золото, драгоценности, всякие старинные вещи, но не талхан. Кстати, они не сумели унести награбленное через горные перевалы и бросили все по дороге.

На следующий день мне задали другой вопрос:

- Папа сказал, что король Хабибулла-хан не сделал для нашей страны ничего хорошего, не то что президент Дауд. Он велел спросить, что вы думаете...

- Завтра мы об этом поговорим.

Я была застигнута врасплох и не хотела отвечать наспех. Вечером я уточнила дома некоторые даты и имена. На следующее утро я рассказывала детям:

- Твой отец прав. Этот король плохо служил своей стране: в его дворце, в гареме, жили триста женщин и развлекали его! Аманулла-хан, сын короля, провозгласил независимость и прогнал из Афганистана англичан, но у президента Дауда были другие намерения: он хотел превратить Афганистан в развитое, современное, независимое государство. Например, он мечтал, чтобы мы научились делать собственные машины и всякие другие вещи. Именно поэтому Дауд хотел быть не королем, а президентом республики. К несчастью, ему не хватило времени, советские военные помешали осуществить его планы.

* * *

Когда я училась в школе, курс истории открывался темой "Англо-афганская война", следующей мы изучали тему "Современная история Афганистана". Эти времена застали и мои родители, они жили в период правления Мохаммада Захир Шаха и при правительстве его двоюродного брата Дауда.

Помню, как наш учитель истории в лицее, рассказывая об англо-афганской войне XIX века, допустил курьезную оговорку: "Советские войска покинули Афганистан в 1878 году, как и англичане в 1989-м. Э-э... Нет... Не так... Короче говоря, и те, и другие ушли побежденными!"

Хорошо помню зиму 1988-1989 гг. Советские войска покидали Афганистан. Такой холодной погоды в Кабуле никогда прежде не было. Продовольствие подходило к концу. Части сопротивления окружили и блокировали столицу, поэтому нам не хватало буквально всего. Мы с сестрой, идя за хлебом, всегда стояли в разных очередях, чтобы получить шесть хлебов. Так же обстояло дело с керосином, потому что моджахеды разрушили линии электропередач и все кабульцы готовили еду на керосинках, а обогревались углем. Очереди становились все длиннее. Иногда приходилось ждать по полдня, чтобы раздобыть хоть какую-нибудь еду. Некоторые люди становились в очередь в 3 часа дня, продукты получали только в семь вечера, другие занимали очередь перед дверьми магазинов в три утра, надеясь к 9 часам вернуться домой. Этот ужас длился 4 месяца, люди часто умирали, стоя в очереди за едой! Когда хлеба не было, богатые ели печенье или пирожные, а нам говорили, что совершается революция! Я тогда почти возненавидела сласти...

Советские самолеты могли садиться только по ночам, в газетах писали, что "Кабул кормят вливаниями". Нервы у кабульцев были на пределе: ракетные обстрелы, нескончаемые очереди, цены на рис, сахар и муку - от всего этого люди выходили из себя по малейшему поводу, то и дело возникали драки. Многие хотели только одного - покинуть Кабул.

Кто-то выдавал дочерей за афганцев, живущих на Западе, готовя таким образом эмиграцию всей семьи, другие продавали все свое имущество, чтобы оплатить поездку, часто тайную, за границу. Кабул утратил ту напускную, натужную веселость, которая была ему свойственна во времена советской оккупации.

* * *

Весной 1989 года по радио наконец объявили, что продовольственные склады снова полны продовольствия. Странно, но кабульцы тогда и понятия не имели о том, как живут люди в деревнях. Словно пытаясь заморочить нас, телевидение показывало в основном развлекательные передачи, концерты, конкурсы на звание "Мисс Афганистан" или "Мисс Кабул", индийские фильмы... Театры работали, радио выливало на наши головы потоки музыки. Время от времени мы замечали, что на улицах стало больше народу, но ничего не знали о семьях, бежавших из своих домов и деревень во время боев между правительственными войсками и силами сопротивления. Население столицы медленно росло, а мы ничего не видели... Не хотели замечать реальной жизни. Да, моджахеды существовали, сопротивление наступало, но все мы надеялись, что жизнь наладится, единство страны будет восстановлено, мир вернется...

И тогда наступил черед Джалалабада. В течение лета 1991 года, спустя два года после ухода советских войск, сопротивление пыталось взять город с помощью пакистанской армии. Афганская армия и коммунистическое правительство мобилизовали все силы. Именно тогда доктор Наджибулла произнес свою знаменитую речь на площади Арианы. Правительство должно было не только отразить атаки частей сопротивления, но и - самое главное - не допустить вмешательства Пакистана. Безопасность столицы обеспечивали женщины. Тогда я впервые видела афганок в военной форме. Они были повсюду: на улицах, проспектах и перекрестках, они работали на Кабульском элеваторе, обеспечивая круглосуточную выпечку хлеба. Женщины водили автобусы, работали в администрации, в банках, пели на телевидении. Девушки комсомолки собирали в школах взносы на армию. Даже молодые певцы, подражавшие Мадонне и Майклу Джексону, выступали в войсках. Помню, что многие девушки из моего квартала горевали из-за того, что их возлюбленных забрали на фронт.

Накануне прихода моджахедов, в конце апреля 1992 года, нас пригласили на свадьбу в гостиницу "Кабул", находившуюся в самом центре города, напротив Центрального банка, недалеко от президентского дворца и Министерства финансов. Праздник начался в 4 часа. Девушки и юноши были одеты по-западному, в ожидании религиозной церемонии мы танцевали и обедали. Внезапно в зал вбежал какой-то военный и попросил провести его к отцу жениха. Он рассказал, что моджахеды прорвались в город, и посоветовал немедленно закончить вечер. Большинство женщин были в декольтированных платьях, мужья набрасывали им на плечи свои пиджаки и быстро уводили домой.

Пять минут спустя все было кончено, и старший брат невесты быстро проводил нас с сестрами до дома. Родители очень удивились, увидев, что мы так рано вернулись, обычно церемония заканчивалась около полуночи.

Шакила спросила, что передавали по радио, но никакого экстренного сообщения не было. Все было спокойно и на следующий день, и мы отправились по своим делам.

Около 11 утра Шакила пришла за мной в школу. Преподавательнице, спросившей, что происходит, она просто сказала, что нам необходимо вернуться домой.

По дороге сестра объяснила мне:

- В Кабуле может начаться война, я должна немедленно предупредить все семью, сейчас позвоню папе в магазин.

Я слышала, как Шакила просила отца запастись продуктами и вернуться как можно быстрее. Потом она позвонила Сорайе в аэропорт и то же сказала и ей. Шакила странно выглядела: она пыталась сохранять присутствие духа, но каждые пять минут выглядывала в окно, чтобы посмотреть, не идут ли родители. Полтора часа спустя все собрались.

- К чему такая спешка? - спросил папа.

- Когда я ехала в редакцию своим обычным маршрутом, сразу заметила, что лавки закрыты, а люди строят баррикады из мешков с песком. Я видела вооруженных людей в тюрбанах, а ведь в городе никто, кроме военных, не имеет права носить оружие. Перед Министерством по водным ресурсам и электричеству, недалеко от Праздничной площади, военный сделал нам знак остановиться. Я показала ему журналистское удостоверение и объяснила, что еду на работу. Но он мне приказал поворачивать: "Здесь люди Хекматияра!" Я спросила у него, кто такой этот Хекматияр, и тут какой-то бородач в тюрбане заорал: "Мы Хезби-Ислами Хекматияра!" Внезапно нашу машину окружила вооруженная толпа, и я приказала шоферу поворачивать. Тот военный остановил нас - он хотел, чтобы мы взяли с собой двух девушек, служащих министерства. Они рассказали мне, что моджахеды били и унижали их только за то, что они были в юбках и колготках. Они душили их сорванными с них же колготками, плевали им в лицо, обзывали коммунистками... Когда мы переехали мост и оказались в нашем квартале, я удивилась, увидев, что все спокойно. Никто и не знал, что в каких-нибудь ста метрах ситуация совсем иная.

Я хорошо помню тот вечер. Мы ужинали в половине восьмого, а вскоре начались столкновения. Шакила сразу поднялась к Сабиру на седьмой этаж узнать, что происходит. У него был бинокль (несмотря на запрет), в который он наблюдал за своей любимой девушкой Викторией - она жила в доме напротив. Мать Сабира, работавшая в обслуге президентского дворца, подтвердила моей сестре, что днем бородачи в тюрбанах выгнали из здания всех женщин, проклиная их как коммунисток.

Значит, люди Хекматияра уже в президентском дворце! Шакила видела всполохи боя в районе госпиталя, в квартале Хаздарак, Дома радио и телевидения. Как ни странно, радиопередачи шли в обычном режиме, разве что никто ничего не сообщал о боях в городе.

Шакила, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, все время повторяла:

- Ну вот! Вы видите, я была права!

Мы с Сорайей заложили подушками окно в нашей комнате. Я вдруг вспомнила, что девочки в лицее говорили: "Если экстремисты придут в Кабул, нам запретят краситься и носить европейское платье. Вот увидите, они даже запретят нам кататься на велосипеде!"

Несколько минут спустя грохот взрывов стал слышен совсем близко, и жильцы с пятого и шестого этажей спустились в подвал - в окна их квартир могли угодить ракеты.

Бои продолжались два дня. Никакой официальной информации не передавали, и только на третий день Кабульское радио объявило, что люди Хекматияра изгнаны из города и попытка вторжения нейтрализована.

Потом было провозглашено исламское государство Афганистан, люди из окружения командующего Массуда, фактического хозяина Кабула, сформировали новое правительство. В заявлении новых властей говорилось: "В следующую субботу все, и особенно женщины, должны вернуться на работу. Школы для мальчиков и девочек снова будут открыты".

* * *

Все мои школьные друзья вздохнули с огромным облегчением. Мы так боялись Хекматияра, что единственной нашей "политикой" было желание, чтобы этого фанатика прогнали как можно дальше - на север страны или даже в Пакистан, ведь мы хотели свободно учиться и работать!

Прошла неделя, и телевидение передало репортаж о преступлениях коммунистов. В тюрьме Пули-Чархи совершались массовые казни заключенных без суда и следствия, свидетельством тому - сотни пар поношенной обуви, множество трупов... Тысячи людей, обвиненных в антикоммунизме, были схвачены, казнены и зарыты в безымянных могилах. Ходили слухи, что политических заключенных отправляли в Сибирь. Через несколько месяцев ко мне пришла попрощаться Анита. Моя любимая подружка была счастлива и полна надежд: они с мамой уезжали в СССР искать отца и даже продали дом, чтобы оплатить дорогу. Как же мне было грустно в тот день - я понимала, что они гонятся за призраком...

Прошло время, и Анита вернулась в Афганистан. Отца она так и не нашла.

Обстановка в столице была очень странной: с одной стороны, мы могли свободно передвигаться по городу, учиться, работать, с другой - испытывали на себе все ужасы войны с Хекматияром.

В 1993 году вооруженное противостояние обострилось до предела. Зимой в Афганистане дети не ходят в школу из-за сильных холодов, поэтому учебные здания превратили во временные убежища для семей, нуждавшихся в переселении. Южные, западные и центральные кварталы Кабула пострадали от бомбежек сильнее всего. Люди покидали свои дома и переселялись в северную часть города, кто-то уезжал в Джалалабад или в Пакистан. Началась настоящая межэтническая война. Пуштуны убивали хазарейцев, хазарейцы - таджиков... Главную ответственность за резню нес Хекматияр, целиком и полностью зависевший от пакистанских секретных служб, об этом знали все в Афганистане!

Чтобы посеять в городе ужас и панику, несколько молодежных банд отравляли овощи и фрукты, продававшиеся на рынках. Люди заболевали, кто-то даже умер, запуганные кабульцы не решались покупать свежие продукты у мелких торговцев. К счастью, одну из банд довольно быстро обезвредили: преступников арестовали, показали по телевизору, и страх постепенно отступил.

Ракеты падали на разные кварталы города. В день иногда бывало по триста, а то и по тысяче налетов. Больницы задыхались от количества раненых. Лекарств не хватало. Врачи работали сутки напролет.

В январе 1994 года силы Гульбеддина Хекматияра, объединившиеся с частями генералов Дустума и Мазари, предводителей хазарейцев, развязали новую кровавую кампанию.

1 января в 4 часа утра начались бомбардировки, длившиеся - без перерыва - ровно неделю, все это время мы провели в подвале, вместе с соседями. Во всем городе не было ни воды, ни электричества. Во время недолгого перемирия Кабул покинули иностранные дипломаты, мы же воспользовались передышкой, чтобы перебраться в северные кварталы. Тысячи людей, целые семьи в одночасье покинули свои дома. Противоборство продлилось почти семь месяцев, большая часть Кабула была разрушена, сожжена. Сгорел университет, один из самых больших в регионе. Разграбили и уничтожили университетскую библиотеку, вторую по значению в Азии. Обокрали и разрушили музей. И все-таки мы жили: я ходила в лицей, моя сестра Шакила вышла замуж в тот день, когда на Кабул упало 300 ракет.

Вынужденные жить на войне, мы стали безразличны к трагедии нашей страны. Нас как будто заморозили, и мы не заметили самой страшной опасности, которая нас подстерегала, - тайного движения студентов медресе, которые в конце 1994 года воспользовались схваткой за Кабул и захватили треть страны на юго-востоке.

* * *

Еще чуть меньше двух лет мы пользовались этой странной свободой в осаждаемом городе. Мне тогда было четырнадцать лет - столько теперь Рамике, моей маленькой ученице, которая снимает чадру, входя в комнату, садится на ковер и прилежно слушает стихи нашего знаменитого поэта Мохаммада Хафиза Ширази.

Весь мир - мой дом,

И в нем все люди - мне родня.

Здесь каждый человек стал другом для меня.

Под небом стран чужих, среди равнин и скал,

С сумою я бродил и истину искал.

Из кладезя наук черпнув воды холодной,

Я разум свой питал идеей плодотворной.

Рамика запишет стихотворение под мою диктовку, а потом будет рассказывать наизусть.

Она достигла того возраста, с которого талибы применяют к женщинам свой чудовищный декрет: "Все молодые девушки должны быть замужем". Кажется, в прошлом году в соседнем с нами доме в дверь одной из квартир постучала женщина. Это была одна из "загонщиц" - тех, что искали для талибов юных незамужних афганок. Мать семейства, открывшая дверь, была дома одна с тремя дочерьми. В квартиру ворвались талибы. Они так избили несчастную женщину, что она потеряла сосание. Девушек похитили. Негодяйка поклялась перед соседями, что эти девушки - жены ее сыновей и она имеет право жить вместе со своими "невестками"!

Папа запретил нам самим открывать дверь незнакомым людям - теперь это делают он и Дауд.

В дьявольскую ловушку попалась и моя двоюродная сестра. Ее домогался один талиб, он настаивал, угрожал всей семье, так что бедняжка вынуждена была соединить свою судьбу с другим человеком (он был намного моложе нее), хотя в тот момент вообще не собиралась выходить замуж.

Я знаю множество подобных историй, страшных и просто печальных, разрушивших судьбы моих сверстниц. Я смотрю в окно вслед идущей по улице Рамике и думаю, что сегодня вечером буду молиться и просить Аллаха, чтобы Он вернул свободу женщинам.

Я изменилась. Стала взрослой.

Глава 6

ОХОТА ЗА ВОЗДУШНЫМ ЗМЕЕМ

Папа очень беспокоится с тех пор, как мы открыли нашу школу. Он молчит, понимая, как новое дело важно для Сорайи, Дауда и меня. Даже мама взбодрилась и ожила. Единственное, что позволяет себе наш бедный отец, это грустно посетовать:

- Ах, какие славные были времена, когда вы ходили в школу и я водил вас на уроки английского! Сегодня вы пытаетесь хоть чему-то научить этих детей, тайком, как воры, но они все равно никогда не узнают всего того, что знаете вы! И тогда времена были нелегкие, но теперь...

Он словно держит на своих плечах все тяготы мира...

Ученики приходят в наш дом каждый день, и жизнь совершенно изменилась. Мама, которую мы вначале старались не тревожить, помогает нам по мере сил. В полдень она готовит для детей, ей нравится смотреть, как они едят. Мама даже подбадривает наших учеников, когда они расходятся по домам:

- Все хорошо! Вы молодцы! Учась, вы сражаетесь.

В доме изменилось кое-что еще: к нам теперь часто заходят соседки. Раньше они обращались к маме, когда болели, но с приходом талибов все изменилось: постепенно у мамы закончились лекарства и пациентки перестали приходить, к тому же все мы жили в постоянном страхе. И вот сегодня мама снова может принимать пациенток, ничем не рискуя: женщины не выдадут школу, куда ходят их собственные дети. Опасность и так слишком велика! Рискуют в первую очередь девочки, да и мальчики тоже. По городу ходят ужасные слухи. Рассказывают, что в Кабуле исчезают маленькие мальчики, некоторых находят изувеченными или убитыми. Талибы будто бы похищают их для торговли человеческими органами. "Говорят" ... в Кабуле вообще много чего "говорят". Будь у нас хотя бы независимая газета, как при Шакиле, она провела бы свое "расследование"... Впрочем, это всего лишь пустые мечты: Кабул в глухой осаде, люди шепчутся, никто ничего точно не знает.

До прихода талибов я проходила практику в газете Шакилы, а когда мне было тринадцать, мы решили издавать свою газету. В то время в стране не было ни одного издания для молодежи, и мы хотели восполнить недостаток информации. Мы делали нашу газету дома - Фарида, Мериам и Сабир, а моя старшая сестра помогала нам. Газета выходила раз в три недели и называлась "Фажер", что по-афгански означает "заря". Единственный экземпляр, написанный вручную, ходил по рукам в квартале и в школе, среди друзей и знакомых и возвращался ко мне много месяцев спустя, совершенно растрепанный, часто отсутствовали фотографии звезд... К последней странице мы всегда приклеивали конверт, чтобы читатели могли вложить туда записи с пожеланиями и оценками, что позволяло нам включать в следующий номер интересующие их сюжеты.

Мы переписывали статьи по женской проблематике из иранских газет, давали информацию об учебных заведениях и профессиональной подготовке. Были в газете и развлекательные рубрики о моде, макияже, музыке. Я вырезала фотографии кинозвезд и манекенщиц. Мы рассказывали о новых книгах и дисках, помещали забавные истории из жизни индийских и американских актеров. Старшие сестры, особенно Шакила, помогали мне в освещении политических проблем, писали статьи на общие темы.

Талибы вошли в Кабул, когда я заканчивала работу над последним номером года. Мужества завершить работу мне не хватило... Это сделали за меня Фарида и Дауд. Брат пытался вселить в меня веру в то, что не все потеряно. Он хотел, чтобы я продолжала работать над газетой, но я потеряла всякое желание. Откуда брать новости, если вся пресса подцензурна? Мы отрезаны от остального мира, разве что Дауд изредка получает письма от друзей, эмигрировавших в Германию, Лондон и Голландию, да приходят весточки от Вахида из России. Иногда мы тайно слушаем радио. Эта пустота повергает людей в оцепенение. Дауд говорит, что о Кабуле все забыли. Его друзья утверждают, что в столице больше нет афганцев - только пакистанцы.

Всякий раз, когда мы с Даудом и Сорайей обсуждаем, что могут думать о нас жители других стран, брат высказывается, как законченный пессимист:

- Ты полагаешь, их это волнует? Не думаю. Они даже не знают, где находится Афганистан! Они наверняка не верят, что весь этот ужас с нами действительно происходит. Им все равно. Даже афганцам, которые живут за границей.

Дважды нам повезло: приятель Дауда, работающий в компании "Эйр Ариана", привозил журналы из Арабских Эмиратов. Эта авиакомпания по-прежнему работает, но самолеты летают только в Исламабад, Дубай и Саудовскую Аравию, кроме того, они уволили всех женщин. Два журнала за три года - хилый источник информации!

У Фариды есть одна потрясающая способность - она сама задает вопросы и тут же сама на них отвечает. Именно она подает нам гениальную идею:

- А что, если мы снова начнем выпускать газету? Что ты об этом думаешь? Давай, соглашайся!

Фарида предлагает надеть чадру и отправиться в город на поиски информации для нового номера газеты. Дауд примет участие в общей работе достанет бумагу, напишет заголовки своим красивым почерком.

Нам будет не хватать Шакилы. Ее уверенность в себе и улыбка помогали жить всем членам семьи, но она вышла замуж и покинула дом. Увы! Шакила всегда помогала нам с сестрой делать домашние задания, следила за нашей успеваемостью. Она обожала музыку и кино, благодаря ей папа водил нас на новые фильмы. Шакила была прекрасной студенткой, ей все было интересно в жизни. В одиннадцать лет она стала лучшей в классе по русскому языку: ее пригласили в СССР, Вахид метал громы и молнии, но сестра все равно поехала.

Моя сестра начала работать в независимой газете, еще учась в университете. С каким удовольствием я вспоминаю сегодня то время, когда проходила практику в ее редакции! Мне было тринадцать, и мы вместе отправлялись в газету, несмотря на ракетные обстрелы, разрушавшие Кабул. В 1994 году мы начали осознавать, насколько серьезны противоречия между разными группами сопротивления. Самый яркий пример - неудавшаяся попытка государственного переворота: 1 января узбекские части генерала Дустума и ультрафундаменталисты Хекматияра попытались свергнуть президента Раббани, таджика по национальности, которого поддерживали войска командующего Массуда. Журналисты окрестили этот эпизод "пятой битвой за Кабул". Миллионы людей на дорогах, бегущие от войны... Попытка переворота провалилась, в июне Массуду удалось отогнать фундаменталистов от столицы, но Шакила говорила, что мира мы не дождемся.

- Пакистан не допустит сильной власти, основанной на надежном союзе между моджахедами. Он хочет, чтобы страна оставалась разобщенной, раздираемой противоречиями. Пока Афганистан сотрясают племенные войны, Пакистан может беспрепятственно проводить агрессивную политику по отношению к Индии, пользуясь поддержкой Соединенных Штатов. Американская политика в Азии - страшная ошибка.

Однажды утром, в газете, мы узнали трагическую новость. Мирваис Джалиль, афганский журналист, работавший на Би-би-си, был убит Хекматияром. После обеда мы отправились в больницу взглянуть на его тело. Прежде чем убить, несчастного жестоко пытали. Один иностранный журналист, сопровождавший Джалиля, рассказал, как все случилось: Джалиль снимал пакистанских и арабских наемников, сражавшихся у Хекматияра, и тот решил запугать прессу, одновременно скрыв все следы пребывания иностранцев среди афганских экстремистов.

Каждый вечер Шакила рассказывала нам истории, которые услышала в университете и в редакции газеты. Я слушала с жадным интересом и часто использовала рассказанное сестрой в нашей газете. В память мне врезалась одна история - "случай" с госпожой Зарминой.

Это произошло при коммунистах. Госпожа Зармина работала уборщицей в кабульском Департаменте общественного транспорта. Эта добрая и честная женщина была неграмотной, но вступила в коммунистическую партию, в ячейку у себя на работе, это было обязательным условием для всех сотрудников. Вступая в партию, она дала клятву никогда не лгать своим начальникам и не предавать партию. Однажды, убирая помещение, она случайно услышала разговор директора департамента с его заместителем и несколькими ответственными сотрудниками. Зармина поняла, что они обсуждают перепродажу запасных частей, а это было строжайше запрещено. Директор просил своего заместителя сделать так, чтобы автобусы, принадлежащие государству, чаще ломались, тогда их можно будет списывать и разбирать на запчасти.

- Будем продавать моторы и запчасти, а деньги пойдут нам.

Пообещав никогда не обманывать партию, госпожа Зармина немедленно сообщила все, что услышала, вышестоящему начальству. На встрече с ней присутствовал Фарид Маздак, член политбюро правящей партии Ватан. Несчастная женщина не знала, что столкнулась с организованной мафией. Фарид Маздак наградил ее медалью за заслуги перед Родиной и поблагодарил.

Когда наутро госпожа Зармина не вернулась домой, ее напуганный муж прибежал в департамент. Никто ничего не знал, никто ее не видел. Прошла неделя, и муж пришел снова вместе с детьми требовать, чтобы ему вернули супругу. Он не сомневался, что Зармину держат где-то в здании.

Директор департамента пригласил этого человека к себе в кабинет, закрыл дверь на ключ и заставил его присутствовать при изнасиловании жены. А потом заявил, что тому остается только развестись, и попытался заставить его подписать бумаги. Раздавленный, растерявшийся муж госпожи Зармины колебался. Тогда начальник приказал обрить бедняжке голову - на глазах у детей! Муж все еще сопротивлялся. Разъяренный директор велел своим приспешникам бросить детей в реку Кабул, протекавшую прямо под окнами департамента. Госпожа Зармина вырвалась из рук мучителей, бросилась в воду следом за детьми и сумела спасти сына. К несчастью, девочку унесло течением.

Обезумевшая от горя и боли женщина вернулась домой, но муж не принял ее. Она не сдавалась, решив дойти до конца. Госпожа Зармина отправилась с жалобой в Министерство транспорта, но генерал Халиль, тоже замешанный в незаконной торговле, приказал своим охранникам высечь ее и выкинуть на улицу.

Трагедия госпожи Зармины длилась больше двух лет. Все принимали женщину за сумасшедшую, никто не верил в ее историю; когда она подала прошение о встрече с премьер-министром некоммунистического правительства доктора Наджибуллы Фазилем Хак Халиньяром, тот отказался ее принять.

Шакила опубликовала эту историю в своей независимой газете - несмотря на угрозы со стороны партии Ватан. Только это позволило госпоже Зармине одолеть несчастье и несправедливость. Когда в апреле 1992 года силы сопротивления взяли Кабул, несчастная женщина пришла искать защиты у новых хозяев столицы. Ее обидчиков арестовали и посадили в тюрьму. После прихода талибов госпожа Зармина потеряла право работать, ей пришлось укрыться в Пакистане. Шакила потом узнала, что госпожа Зармина с сыном живут в лагере беженцев Насер Бах, в нескольких километрах от Пешавара.

В то время в газетах часто появлялись истории об изнасилованиях сегодня их по-прежнему много, вот только пресса при талибах об этом молчит. При коммунистах журналистка из еженедельника "Сабавон" рассказала одну историю, изменив имена главных героев, потому что в ней были замешаны влиятельные члены партии. Парвин была молода и работала в Министерстве образования. Коллеги пригласили ее на вечеринку. Придя, она поняла, что других женщин там нет. Было поздно, уйти одна она не могла. Мужчины напоили Парвин и изнасиловали, даже водитель принял в этом участие. Потерявшую сознание девушку нашел и привез в больницу один из охранников здания.

Журналистка случайно оказалась там по своим делам, Парвин успела все ей рассказать перед смертью.

Никогда не забуду другую историю: в редакции рассказывали, что в одном из роддомов Кабула, Малалае, родился чудовищный ребенок, проживший всего восемь часов. Его мать родилась к северу от Саланга. У ребенка было невероятно уродливое лицо: единственный глаз посреди лба, одно ухо на макушке, рот - на левой щеке. У него не было ни рук, ни ног. Некоторые врачи утверждали, что на внутриутробное развитие плода повлияли пережитые матерью ужасы войны! Проведя все лабораторные анализы, они выяснили, что мать и ребенок пострадали из-за воздействия химических компонентов ракет СКАД, которыми обстреливался Кабул. Советские войска впервые применили их именно в долине Саланг.

В то время, несмотря на гражданскую войну, мы не были обречены на получение информации из одного-единственного источника: работало телевидение, выходили газеты, жизнь продолжалась. Теперь практически все сообщения шариатского радио касаются женщин; недавно талибы издали указ, запрещающий им разговаривать на улице, чтобы не "провоцировать" торговцев на рынке. Единственный источник информации - "уличное радио", новости, которые шепотом передают друг другу мужчины. Последние новости - о здоровье саудовского друга талибов Бен Ладена и о женитьбе - то ли уже состоявшейся, то ли планируемой - муллы Омара, главы движения талибан, на одной из многочисленных дочерей миллиардера. Говорят, что их свадьба была невероятно пышной, - талибы не слишком-то любят следовать собственным правилам.

Одна из моих старых подружек по школе - Хафиза, пришла к нам домой и предложила книги - по пятьсот афгани за том. Ее мать печет хлеб за несколько монет, как многие другие овдовевшие женщины. Нам было так жалко Хафизу, что Дауд решил брать у нее по книге в неделю, даже если мы не станем их читать. У моего тихого брата нежная душа, не то что у Вахида. Дауд молчалив, но всегда готов прийти на помощь, оказать услугу.

В июле 1998 года он женился. При нормальных обстоятельствах его свадьба стала бы настоящим праздником для семьи, но день бракосочетания Дауда оставил в душе смутные и горькие воспоминания. Как будто в действительности ничего не произошло. Жена Дауда Мария теперь живет с нами, как того требует обычай.

Дауд очень хотел жениться. Как-то один из друзей рассказал ему о Марии: эта девушка из хорошей семьи была подругой его жены. Дауд отправился в гости к приятелю и смог увидеть Марию: она с родителями жила в соседнем доме и специально по такому случаю вышла погулять в сад.

Дауд не мог познакомиться с девушкой, встречаться с ней, как это делали все молодые люди до прихода талибов, но Мария ему понравилась, к тому же ему исполнилось двадцать девять лет, и он твердо решил обзавестись семьей.

Мои родители, следуя афганским обычаям, попросили у родителей Марии ее руки для Дауда. Помню, что моя бабушка всегда говорила: "Любовь приходит после свадьбы". Помолвки не было - обстановка в столице к этому не располагала, и все мы ужасно сожалели, что жених и невеста не могут видеться. Ни праздника, ни музыки, ни подарков, ни красивого платья... Мама часто рассказывала нам, что во время религиозной церемонии на ней было великолепное зеленое платье, сшитое официальным портным королевского двора господином Азаром. А вечером она надела роскошное белое платье, привезенное из Парижа женой пресс-секретаря Его Величества. Зеленый - цвет надежды и ислама, издавна в Афганистане одежду для религиозных церемоний шьют из тканей зеленого цвета, а белый цвет пришел к нам из Европы. Молодые дают клятву, обмениваются кольцами, потом подходит одна из пожилых уважаемых родственниц и хной рисует на их ладонях знаки. После этого новобрачные смотрятся в специальное зеркало, которое потом уносят в свою комнату. Они читают вслух одну из сур Корана, пьют вкусный сладкий напиток, чтобы их союз был счастливым до конца дней. В конце церемонии приносят в жертву барана: если кровь попадает на туфли новобрачной, это означает, что она всю жизнь будет хранить верность супругу.

Ничего этого нельзя было сделать для Дауда и Марии, но мы решили, что все-таки должны попытаться устроить для них праздник.

Но куда можно отправиться? На свадьбу Шакилы в ресторан мы пригласили около сотни гостей, но при талибах ни одно заведение не согласится принимать у себя одновременно мужчин и женщин. Наша квартира слишком маленькая, вокруг много любопытных соседей и талибов. Разве что спрятаться в погребе - как в худшие времена, когда Кабул обстреливали ракетами. Нам не приходило в голову ничего путного...

Родители Марии жили в доме с садом в другом квартале Кабула, их соседи были близкими друзьями Дауда, и мы рискнули устроить церемонию там.

Мы с Сорайей давно не выходили на улицу. Прошло много времени с тех пор, как мы в последний раз присутствовали на свадьбе, но ни одна из нас не чувствовала радостного возбуждения: не могло быть и речи о примерке новых платьев или о покупке косметики!

Гостей было совсем мало: несколько друзей Дауда и члены наших семей. Брат был ужасно разочарован, что не может надеть костюм и галстук. Приятели подшучивали над ним:

- Не расстраивайся! В любом случае фотографировать запрещено, так что никто потом не узнает, как ты был одет...

Увидев, как опечален Дауд, один из них воскликнул:

- Нет, это невозможно! Я должен снять на свадьбе моего лучшего друга хотя видеофильм! Пусть у него сохранится память об этом дне... Беру все на себя.

И он пришел на свадьбу с камерой. Сначала мы из осторожности провели раздельную церемонию - талибы своим указом запретили мужчинам и женщинам собираться вместе, даже на свадьбах! Семьи вышли в сад. Дауд и Мария встали рядом, чтобы произнести клятву и обменяться кольцами. В этот торжественный момент один из друзей Дауда достал камеру, другой вставил в магнитофон кассету с красивой музыкой. Внезапно кто-то закричал:

- Талибы! Они здесь!

Началась паника. Друг Дауда, "отвечавший за музыку", в мгновение ока никто не понял как - спрятал кассету и магнитофон. Но талибы слышали музыку! Они пришли в ярость и принялись шарить повсюду. Безрезультатно! К несчастью, видеооператор-любитель "попался на месте преступления", и его жестоко избили. Талибы с такой злобой топтали его камеру, как будто это был сам дьявол во плоти, так что свадебные съемки Дауда безвозвратно пропали.

Наши бедные гости разбежались, как испуганные дети, а мы вернулись домой на машине, как воры, а ведь по афганскому обычаю это очень красивая и веселая церемония! Просто беда...

К счастью, товарищ моего брата пострадал не слишком серьезно, хотя и лишился камеры. Все мы были потрясены случившимся: папа впал в ярость, Сорайя плакала, Дауд чувствовал глубокое разочарование. Какое унижение для него - привести домой молодую жену при подобных обстоятельствах! Афганцы всегда очень торжественно празднуют женитьбу сыновей. Прием в семью нового члена - повод устроить веселый праздник. Когда замуж выходит дочь - дело иное, родители, образно говоря, "теряют ее", отдают в семью мужа. Бедный Дауд, как унизили его талибы, желая продемонстрировать свою власть! Я часто спрашиваю себя, чего добиваются эти люди, лишая целый народ праздников, радостей и семейных воспоминаний. Ответ ужасающе прост: они хотят отнять у нас главное - жизнь. Уничтожить - медленно, но верно, себе на пользу.

В небе Кабула больше не летают воздушные змеи. Раньше десятки этих красочных игрушек кружили над городом. Ребята залезали на крышу, чтобы поймать ветер, часто падали, но не унывали. Каждый год во всех кабульских больницах лечили ссадины, ушибы и переломы юных любителей полетов, но их разноцветные бумажные змеи оставались одной из главных примет нашего неба.

Дети, у которых не было денег на покупку змея, мастерили себе шелак. Этим опасным оружием - камнем, привязанным к веревке, - они сбивали чужих змеев. Маленькие воришки подстерегали добычу на крыше, как следует прицеливались, бросали шелак и... вот уже переплелись две веревки, вожделенная добыча упала на землю, осталось только подобрать ее! Из-за такой охоты между подростками возникали стычки, и даже очень серьезные, особенно если кто-то из них использовал усовершенствованный шелак с двумя камнями. Кстати, шелаком пользовались не только воришки: те, кто, как мой брат Дауд, не умел запускать змея, просто играли им.

Как-то Сорайя, чтобы меня развеселить, рассказала одну историю про маленького Дауда и воздушного змея, упавшего у него перед носом.

- Это случилось в нашем старом доме, ты тогда еще не родилась. Дауд играл в шелак в саду, и тут шелак соседского мальчишки упал ему на голову и поранил. Из губы у него пошла кровь, но он не решался пойти домой, боясь, что его будут ругать. Абдулла, его дружок, отвел Дауда к своей матери - она была медсестрой, жила на втором этаже и наложила нашему брату шов на губу, а потом отвела к маме. Самое смешное, что через час с крыши вместе со своим змеем упал Абдулла. Он так сильно разбил колено, что его бедная мама в слезах прибежала просить помощи у нашей мамы.

Дауд рос спокойным мальчиком, он почти никогда не дрался, был усидчивым учеником и всегда получал хорошие отметки, особенно по математике. Он очень любил кино, и у него была замечательная коллекция миниавтомобильчиков: каждый месяц он покупал новую машинку.

Мама рассказывала, как нашим братьям делали обрезание. Родители устроили большой праздник, пригласили больше ста человек гостей. Мальчикам сшили белые костюмчики, закололи огромного барана, развесили по саду разноцветные электрические гирлянды. Как правило, обрезание в Афганистане делает цирюльник или врач - мама позвала доктора. Папа очень точно объяснил сыновьям, что и как будет происходить. С Вахидом все прошло гладко. Дауд ужасно боялся; когда подошла его очередь, доктор по привычке, произнес:

- Ну, малыш, смотри на небо и на птичек...

Съежившийся от страха и отвращения Дауд ответил:

- Да ладно! Давай, режь! Я-то знаю, что сейчас будет!

Вахид и Дауд всегда ужасно стеснялись, когда мама и тетушки рассказывали эту историю. Они ворчливо замечали, что для них тот день вовсе не был праздником, пока другие веселились, они страдали.

Вахид был забиякой и потому пошел в армию. Дауд хотел любой ценой избежать службы. Он учился в лицее Омара Шахида и зимой 1987 года, в восемнадцать лет, сдал выпускные экзамены. Утром он отправился узнать результаты, но к вечеру не вернулся. Семья встревожилась. Папа отправился по соседям, надеясь, что кто-нибудь из приятелей видел Дауда, а Шакила позвонила в казарму Вахиду. Брат сказал, что сам этим займется, и приказал никому не покидать квартиру. Около полуночи возле дома остановился армейский грузовик, из кузова выпрыгнул одетый в военную форму Вахид, за ним по пятам следовал насмерть перепуганный Дауд.

Я тогда была слишком маленькой и не присутствовала при той сцене, но сестры столько раз изображали мне ее в лицах, что я как будто сама все слышала и видела.

Вахид отругал Дауда и строго-настрого приказал ему не выходить больше из дому, а потом вернулся в свою казарму. Дауд рассказал, что с ним случилось:

- Когда я подошел к лицею, нас попросили немного подождать. Через два часа всех запустили во двор лицея. Внезапно солдаты окружили корпуса, и во дворе появились офицеры. Первую аудиторию превратили в бюро записи призывников. Нам объявили, что всех будут вызывать в алфавитном порядке и приписывать к разным частям. Меня вместе со всем классом приписали к Гардезу, что на юге страны. Все, у кого были жетоны, кинулись звонить, и меньше чем через час их отпустили. Мы с друзьями не знали, что делать, к кому обратиться. Все ужасно боялись оказаться на фронте с "Калашниковым" в руках, как Вахид. По всем законам, нас не могли забрать в армию, потому что мы еще не закончили учиться, а тем, кто поступает в университет, дают отсрочку. Тут появился Вахид в форме офицера президентской гвардии, в сопровождении шести солдат. Он был ужасно зол. Солдаты отдали честь, и брат отправил их за директором лицея. Когда тот прибежал, Вахид сказал ему: "Это незаконно, вы не имеете права задерживать учеников, не предупредив родителей". Тот возразил, что всего лишь выполняет инструкцию. Вахид связался по рации с центральным бюро и разъяснил ситуацию. Ему ответили, что учеников действительно следует отпустить. Все ребята разбежались, а Вахид повез меня домой.

Все это случилось при советской оккупации, когда молодых людей отлавливали на улице и силой забирали в афганскую армию. Некоторые, как мой старший брат, добровольно пошли на военную службу, но Дауду было всего восемнадцать лет, и Вахид категорически не хотел, чтобы его младший брат узнал ту жизнь, которую вел он сам. Вахид знал, как сильно Дауд ненавидит армию и войну, он понимал, что, если брату придется сражаться против моджахедов под командованием советского офицера, он сломается.

Три месяца Дауд прятался дома в ожидании вступительных экзаменов в университет. Все это время Шакила ходила вместо него за покупками и часто брала с собой меня. Мы почти каждый день обменивали видеокассеты - чтобы удержать брата в четырех стенах, его приходилось развлекать. Сделать это было нелегко, он метался по квартире, как тигр по клетке. В нашем доме еще шестеро молодых людей были в том же положении, что и наш брат. В конце дня они встречались в общем коридоре, чтобы поговорить.

Как-то вечером, когда мы с сестрами играли на улице, наш сосед Малик Рейхан прибежал со всех ног, чтобы предупредить Дауда о приближении военного патруля. Брат и его друзья немедленно разошлись по квартирам, где родители оборудовали тайники. Мама ужасно рассердилась на Дауда и вообще запретила ему выходить! Он не смог пойти на два свадебных приема к нашим близким родственникам. Вот что в те годы пели женщины на свадьбах:

Ветер унес мой платок,

А патруль забрал любимого.

Пусть Аллах приберет к себе патрули,

Которые увели моего верного друга.

По Кабулу ходили самые невероятные истории. Соседи рассказали нам, что в квартале Парван солдаты обыскивали все дома в поисках молодых людей и зашли в одну семью, где родители сказали, что их сын только что умер. Это была хитрость: юноша лежал на кровати и только изображал мертвого. Увы! Когда солдаты ушли, несчастные, к ужасу своему, обнаружили, что их мальчик не дышит...

Нередко семьи раскалывались, души рвались надвое. Что правильно: быть афганцем и сражаться под руководством советских военных против других афганцев? Иметь просоветские или антисоветские убеждения? Оставаться нейтральным? Как это трудно, особенно когда сыновьям уже 18, а правительство все время меняет правила игры, руководствуясь исключительно интересами армии!

На праздновании одного дня рождения гости, как это принято у афганцев, принялись распевать куплеты. Некоторые были уроженцами Кохистана, другие жили в Кабуле. Первые поддерживали сопротивление, вторые прокоммунистическое правительство.

Одни пели:

Славный юноша на танке смело рвется в бой,

Славный юноша афганский горд своей судьбой!

Он за Родину в Паншере будет воевать,

В путь героя провожает плачущая мать.

Их идейные противники отвечали:

Я в саду цветущем нарвала букет,

Вдруг меня окликнул воин-моджахед.

Вежливо и робко чаю предложил,

И в мою корзину розу положил.

* * *

В конце зимы пресса сообщила, что молодые люди могут записываться в университет и приходить на вступительные экзамены. Военные патрули рыскали по городу, абитуриентов задерживали и допрашивали на многочисленных контрольных пунктах.

Вахид отвез Дауда и еще нескольких ребят из нашего квартала в университет в своем джипе - патрули не останавливали армейские машины. Впрочем, попасть на экзамен означало сделать полдела, потому что письменные работы юношей оценивались предельно строго. Правительство шло на все, чтобы забрать в армию как можно больше молодых ребят!

Весь день мы провели в тревожном ожидании. К вечеру наконец вернулся довольный Дауд. Он кончил свой класс в лицее вторым и имел все основания смотреть на будущее с оптимизмом. Брат выбрал экономический факультет и успешно сдал вступительные экзамены. Студент университета получал студенческий билет и официальную отсрочку от службы в армии на три месяца. После сдачи экзаменов в конце каждого семестра отсрочку либо продлевали - в случае успеха, либо отменяли, если студент проваливался.

Первый семестр Дауд закончил лучшим на курсе. Как любой отличник, он имел право получить стипендию и поехать учиться в СССР. Мой брат не хотел покидать семью, но папа настаивал - он по-прежнему боялся, что Дауда заберут в армию. Но Дауда вообще не отметили - ведь он не был членом партии! Брат повздорил с секретарем Комитета молодых коммунистов, считая, что с ним поступают несправедливо, но ответ был один: "Для тебя денег нет!"

В конце концов в дело вмешался наш отец. Он поднял такой шум, что Дауду выделили стипендию и дали направление на учебу - но не в Москву, а в столицу Таджикистана Душанбе.

Брат согласился и правильно поступил, потому что правила призыва на срочную службу изменились без предупреждения. Все студенты - будь то дети министров или простых афганцев - обязаны были отслужить в армии шесть месяцев. Теперь правительство решило, что любой афганский мужчина по мере необходимости должен идти в армию на два года. Какое счастье, что Дауд был уже в Таджикистане!

Связь между нами не прерывалась. Время от времени брат звонил домой. В конце года он приехал на каникулы в Кабул и рассказал нам, в какой нищете прозябают жители Душанбе. Наши руководители всегда утверждали, что люди в СССР живут замечательно, а народ был задавлен тяжелой бедностью.

- Я встретил одну женщину, которая работала в колхозе за два рубля в день! - ужасался Дауд. - Тамошние преподаватели готовы поставить тебе пятерку за ничтожный подарок. Продав джинсы, можно год жить в Душанбе на эти деньги. Все афганские студенты привозят с собой джинсы, солнечные очки, зонтики... Любая вещь, купленная здесь или в Пешаваре, стоит там целое состояние. Даже щипчики для ногтей. Или пачка жевательной резинки!

В студенческой среде Таджикистана, по рассказам брата, царила мода на все советское.

- Самые богатые ребята женятся на русских, дают русские имена своим детям - Наташа, Валентина, Алексей, Иван.. Так внедряется программа советизации общества. Молодых таджиков отсылают в Москву, а их места занимают русские.

Дауд объяснил, что из-за такой политики Таджикистан, получивший в 1991 году формальную независимость от Москвы, сталкивается с тяжелой проблемой национальной самоидентификации.

Через год, в августе 1992 года, брат вернулся в совершенно другой Кабул: коммунистическое правительство пало под давлением союза моджахедов, но фундаменталист Хекматияр осаждал столицу, обстреливая город из ракетных установок.

Дауду пришлось очень нелегко в эти каникулы - он забыл, что такое война, не понимал, почему мы не боимся, а мы просто привыкли...

Чтобы не оказаться на линии огня в собственной квартире, мы проводили большую часть времени в комнате на западной стороне. Однажды - было около часа дня, мы закончили обедать и сели перед телевизором пить чай - две ракеты упали прямо напротив нашего дома. Мы всегда оставляли окна открытыми, чтобы не вылетели стекла, а вот у соседей они разлетелись в пыль.

Мы кинулись прятаться в коридор - только там нам был не страшен дождь осколков. Из-за взрывов ракет начался пожар, загорелся пол и у нас в квартире. Мы начали заливать огонь водой, передавая ведра из рук в руки, и тут появился Вахид.

- Все живы, никто не пострадал?

Мама и Дауд в один голос закричали на него:

- Откуда ты взялся? Зачем вышел на улицу в такой момент?

- Идет война! Я приехал, чтобы помочь соседям - люди вышли из домов, тушат пожар, есть раненые и один убитый.

Один из наших соседей, недавно женившийся, был тяжело ранен осколком снаряда в бедро.

Вернувшись в гостиную, мы увидели, что противомоскитная сетка в нескольких местах пробита осколками навылет.

Солдаты из части моджахедов, расквартированной в нашем квартале, помогли жителям справиться с огнем и отправили раненых в больницу. Через два часа отключили электричество. Вечером, слушая новости по транзисторному приемнику, мы узнали, что в тот день на Кабул упало сто пятьдесят ракет, погибли двадцать кабульцев, около ста пятидесяти человек были ранены. Дауд заявил:

- Я хочу уехать из Кабула, хочу завершить учебу.

На следующий день, несмотря на бои в городе, он отправился за визой в Министерство иностранных дел, взял билет на самолет и через неделю улетел в Душанбе через Ташкент. Когда брат уезжал на каникулы, ему сказали, что новое афганское правительство ненавидит Советский Союз и власти Кабула не позволят ему вернуться в Таджикистан. Многие студенты находились в таком же положении, но, к счастью, МИД не стал чинить препятствий - лишь бы учеба была заранее оплачена советской стороной.

Дауд оставался в Душанбе до осени 1992 года. Когда он вернулся, ему исполнилось двадцать три года. Силы командующего Массуда все еще удерживали Кабул, а фундаменталисты Хекматияра подвергали город жестоким ракетным обстрелам. Гражданская война продолжалась...

* * *

Ни один кабульский мальчишка не залезает больше на крышу, чтобы поймать ветер и полюбоваться воздушным змеем над своей головой. Талибы запретили и это. Однажды они, пожалуй, и птицам прикажут не летать в небесах...

Двадцать лет в нашей стране идет война. Четыре года мы сидим взаперти! Неужели в 2000 году, когда мне исполнится двадцать лет, мы все еще будем воевать? Друзья Дауда, живущие за границей, пишут, что мир о нас забыл. Мы живем, забившись в норы, как крысы, талибы взяли верх, в их тренировочных лагерях все больше пакистанцев.

Би-би-си сообщает, что американцы подвергли эти лагеря массированным бомбардировкам в наказание за нападение на их посольства в Африке.

Но Америке безразличны мы, афганцы, им все равно, что талибы убивают наших женщин и мужчин.

В одной из передач Би-би-си рассказало, что правительство движения талибан облагает торговцев опиумом 20-процентным налогом, - это одна из главных доходных статей их бюджета.

Наша страна попала под власть организованной преступности. Когда-то папа пытался вселить в наши души надежду, говоря: "Пройдет две недели... Три месяца... Полгода..." Так сколько же лет должно пройти, чтобы кошмар наконец прекратился?!

Не могу не думать о тысячах будущих талибов, которые растут и взрослеют вокруг нас.

Несчастные маленькие афганцы, бедная наша страна, как украшали твое небо воздушные змеи...

Глава 7

ВОЗВЫСЬ СВОЙ ГОЛОС, АФГАНИСТАН!

Включаешь радио на волне шариатского радио - и по спине пробегает холодок страха. Они говорят: лишать человека свободы несправедливо, следовательно - отрубить вору руку милосерднее, чем сажать его в тюрьму: так он сможет работать и кормить семью... А если завтра на одной из кабульских улиц мальчишка украдет хлебец, потому что его мать - вдова, лишенная мужской защиты, не имеющая права работать, кому талибы отрубят руку?

Теперь новое несчастье. Очередной декрет талибов объявляет "вором" всякого человека, осмелившегося "обменять мелкие купюры национальной валюты афгани на более крупные". А в чем он виноват, этот "вор"? В том, что пытается перехитрить инфляцию? Уберечь свои сбережения от настоящих воров?

"Уличное радио" сообщает, что мулла Омар разъезжает по стране с чемоданами, набитыми афгани, пакистанскими рупиями и долларами. Вот только никто не знает, что это за деньги - государственная казна или его собственное состояние. Государство талибов - это не наш Афганистан, их Исламский эмират, по сути, не имеет ничего общего с нашей верой - исламом.

Сегодня Би-би-си и "Голос Америки" редко говорят о нашей стране. Дауд прав: мы живем, как крысы, в темной и грязной норе, закрытой для всего остального мира. В августе 1999 года радио сообщает об успешном наступлении войск командующего Массуда близ Шамали, к северу от Кабула. Дауд замечает с печальным спокойствием фаталиста:

- Пока мир не поймет, что талибы - это Пакистан, мы не выберемся из ямы. Все они поддерживают Пакистан! Так что же может сделать один моджахед, даже такой, как Массуд? Вечная гражданская война - не выход из положения. Выхода вообще нет, разве что изгнание.

Я думаю о живущем в Москве Вахиде. Он сообщил, что 1 апреля 2000 года состоится его свадьба с русской девушкой Наташей. Еще один праздник, на котором нам не быть...

На чью сторону встал бы мой брат, если бы родители не настояли на его эмиграции? Когда пришли талибы, некоторые кабульцы встречали их как спасителей, надеясь, что они вернут мир в страну, положат конец разрушению Кабула, раздираемого на части, уничтожаемого противоборствующими группировками, восстановят законы ислама. Интересно, Вахид тоже оказался бы столь доверчивым?

Да, Кабул сегодня не обстреливают ракетами, но над городом висит мертвая страшная тишина. Горожане, радовавшиеся приходу талибов, в первые же дни поняли, как ужасно они ошибались: мир для них вовсе не означал отказа от привычных, традиционных вещей - тамбуринов, пения, танцев на свадьбах, воздушных змеев, голубей (не гоняйте птиц, иначе им свернут головы - еще один декрет талибов!).

"Уличное радио" утверждает - Бог весть, правда ли это? - что мулла Омар боится Кабула и живет в Кандагаре, в доме своего тестя Бен Ладена. А вот шариатское радио сообщает, что этот самый господин Бен Ладен будет теперь финансировать кабульские булочные - раньше это была прерогатива ООН.

Когда Совет безопасности ООН в конце 1999 года объявил о санкциях против талибов за отказ выдать Бен Ладена Америке, обвинявшей его в терроризме, он посмел угрожать США: "Вы испытаете на себе гнев Господень, земля будет дрожать у вас под ногами, и в страшном сне вам не приснится то, что может случиться!"

В 1996 году, когда я сдавала предварительные экзамены на факультет журналистики, этот никому не известный тогда человек давал деньги мечетям. Храмы и хлеб - два краеугольных камня каждодневной жизни Кабула. Именно так Бен Ладен завоевывал влияние в стране. Интересно, что еще он захочет профинансировать? Хорошо было бы проиллюстрировать мою статью о Бен Ладене в следующем номере газеты, но это невозможно: в Кабуле не достать ни его фотографии, ни рисованного портрета - это строжайше запрещено.

Нам не так-то просто добывать интересную информацию для нашей газеты. Фарида собирает сведения на рынке, Дауд слушает разговоры в лавках, но в эти дни, когда весь мир собирается праздновать наступление нового - 2000! года, новостей почти нет. Когда-то и мы отмечали начало года, но талибы посчитали этот обычай языческим! Они запретили даже праздник прихода весны: наверное, цветы - тоже язычество?! Интересно, а Сорайя, собирающая цветочные почтовые открытки, для них - злоумышленница?

* * *

2000 год не принес нам ничего нового для газеты, кроме... "Титаника"! Неожиданная удача, эта "языческая" находка. Дауд принес постер с Леонардо Ди Каприо, он даже достал где-то пакистанскую видеокассету с фильмом. Засуха превратила русло реки Кабул в огромный базар, в лавках продают всякие сувениры с символикой фильма. Черный рынок наживается на "Титанике". Стиль "Титаник" обеспечивает работой цирюльников: шариатское радио объявило, что двадцать восемь брадобреев были задержаны и осуждены за то, что стригли молодых людей на манер Ди Каприо.

Магнитофоны и телевизоры работают в подвалах домов - кабульцы бунтуют, как могут. Город безоружен, женщины ходят по улицам, низко опустив головы, мужчины горбятся и вздрагивают под ударами плетки - и все-таки люди упиваются сладенькой историей влюбленных с "Титаника", горько оплакивают гибель героя в водах Атлантического океана... Это может показаться нелепым: повседневная жизнь ужасна, страна голодает, беженцы из деревень скапливаются в лагерях на пакистанской и иранской границе, нищие заполонили улицы Кандагара, Кабула, Герата, Мазари-Шарифа и Джалалабада. А талибы слишком заняты - они сажают в тюрьму брадобреев, секут мужчин и наказывают женщин! Своим декретом они запретили женщинам и мужчинам смеяться, а подросткам - играть на улицах, так вот - назло им мы плачем над языческой историей любви.

Леонардо так красив! Юные девушки из моего квартала с радостью "грешат", любуясь им.

Я помещаю фотографию Лео в нашей газете - и мне кажется, что я бунтую. Так выражают протест в двадцать лет, когда тебя лишили права на знания и образование, даже на саму жизнь.

Специальный номер газеты под названием "Титаник" наконец готов. Дауд выписал заголовок своим красивым почерком... Я еще не знаю, что мы в последний раз делаем газету дома.

День 1 января 2001 года печален и тягостен, новый век начинается под гнетом бесчеловечных талибских законов. Единственная радость - цветные фотографии со свадьбы Вахида, мы наконец-то получили их через многочисленных посредников. Мой брат на снимках в костюме и галстуке, с белым цветком в петлице, его жена - в белом кружевном платье с открытыми плечами, на голове - тончайшая фата, прелестное лицо изящно накрашено, светлые волосы уложены в высокую прическу. Они оба так красивы! На обороте фотографии Вахид сделал надпись: "Дорогая мама, этот свадебный снимок - для тебя!"

Вахид выглядит очень счастливым. Там, где он сейчас находится, ему не страшны талибы, никто не вламывался к нему на праздник и не разбивал все фотоаппараты и видеокамеры! Его юную жену не выпорют только за то, что она показала миру свою красоту. Они свободны, а мы - в тюрьме.

Талибы заняли практически всю территорию страны. Наступила зима, афганцы бегут от холода и голода. Дауд говорит, что пакистанские полицейские дерут деньги со всех, кто хочет перейти границу, даже с нищих паломников.

Пакистан хочет нашей гибели - и скоро дождется ее. Мы находимся в полной изоляции - талибы давно закрыли бюро спецмиссии ООН в Кабуле. Афганистан смели с международной арены одним росчерком пера, этот кошмар никогда не кончится. Би-би-си сообщает о массовых казнях гражданского населения во многих городах, занятых талибами.

"Голос Америки" беспокоится о судьбе статуй Будды в Бамиане: это археологическое чудо - одна из главных достопримечательностей нашей страны, его изображение даже поместили на билеты авиакомпании "Эйр Ариана". Дауд каждый день видит их на прилавке, за которым работает. Много столетий подряд жители провинции Хазараджат гордились этими статуями.

Сначала талибы уничтожили сокровища Художественного музея в Кабуле, потом стерли с лица земли фрески великого персидского художника Бехзада в Герате, городе, основанном Александром Великим в IV веке до нашей эры и бывшем столицей империи Тамерлана. Теперь пришел черед статуй Будды! Даже англичане и русские чтили и охраняли богатейшее культурное наследие Афганистана. Когда-то туристы стремились посетить Бамиан и Герат...

Шариатское радио сообщило, что мулла Омар предписал своим декретом разрушить все статуи и памятники доисламской эпохи, так что бамианские будды исчезнут!

"Голос Америки" передал интервью главы Международного союза археологов; он с возмущением говорил о разрушении этих колоссов, датируемых V веком и составляющих часть культурного наследия всего человечества. Потом они поставили пленку с записью официального заявления пресс-секретаря муллы Омара, который оправдал уничтожение статуй тем обстоятельством, что они были изображениями богов неверных: "Исламский эмират Афганистан не мог смириться с присутствием на нашей территории этих идолов. Статуи не являли собой никакой ценности для ислама. Мы разбили всего лишь камни".

В другой передаче тот же человек заявил, что не знает, действительно ли статуи уничтожены, намекая таким образом на то, что повстанцы Северного альянса первыми побывали в Бамиане... Этот лицемер смеет рассуждать о покушении на культурное наследие Афганистана!

В Бамиане люди знают правду. Они видели, как талибы расстреливали статуи из пулеметов, били по гигантам, прожившим в своих нишах пятнадцать столетий, из ракетных установок. Би-би-си сообщает, что весь мир шокирован этим актом вандализма, - сравнить его можно было бы разве что с разрушением египетской пирамиды.

А дизайн билетов авиакомпании "Эйр Ариана" талибы менять не стали...

* * *

Худшая из новостей, переданных Би-би-си в феврале 2001 года, сообщение о визите в Париж министра здравоохранения правительства талибов муллы Мохаммада Аббаса. Он собирается обсуждать с французами гуманитарные проблемы. Шариатское радио захлебывается от восторга! Официальный визит это форма признания государства талибов.

Талиб в Париже, во Франции - колыбели прав человека! Министр "здравоохранения", закрывающий больницы для женщин, осмелившийся в 1997 году арестовать представителя Европейской комиссии по гуманитарным вопросам! Госпожа Бонино приехала в нашу страну обсуждать вопросы срочного финансирования афганских больниц - ее задержали и избили на глазах у иностранного оператора, а потом подвергли унизительному многочасовому допросу. По какому праву какой-то талиб едет за границу обсуждать гуманитарные вопросы? Весь мир знает, в каком ужасном состоянии находятся лагеря беженцев: засуха, погодные условия и непрекращающиеся атаки талибов лишают несчастных людей практически всего, особенно на севере страны.

Мы с Фаридой и Сорайей чувствуем гнев и отвращение. Лучше бы французы пригласили одну из женщин-врачей или медсестер, которым отказали в праве на работу, хотя до прихода талибов именно на них держались все больницы, ясли и детские сады Афганистана, это они прививали сельским жителям правила гигиены, внедряли срочную гинекологическую помощь. Этот визит - настоящее оскорбление, скандал! Министр здравоохранения талибов - всего лишь необразованный мулла, пакистанская марионетка. Моя бедная мама, заболевшая от горя и отчаяния, когда ее лишили права помогать женщинам, могла бы выступить свидетелем обвинения на процессе по делу об уничтожении системы здравоохранения в стране. Талиба приняли не только в Министерстве иностранных дел Франции, он посетил даже председателя Национального собрания. Все это так ужасно, что дома мы говорим лишь об этом - не говорим, кричим! Нам кажется, что мы все глубже погружаемся в пучину отчаяния... Раз Франция принимает талиба, значит, их пропаганда работает!

- Они не приняли ни одного представителя сопротивления, не прислали ни одного журналиста, чтобы рассказать правду о том, что происходит в Кабуле, - и пускают к себе талиба! С нами действительно все кончено...

А в это время двух афганок, обвиненных в измене, казнят на кабульском стадионе. Неверных мужей прилюдно порют. В Фейсалабаде, на юге Пакистана, происходит землетрясение, толчки ощущаются и в Кабуле, начинается паника.

Мне кажется, что мы, афганцы, больше понимаем в землетрясениях, чем талибы в Коране...

* * *

Апрель 2001 года. "Голос Америки" и Би-би-си сообщают о визите в Париж командующего Ахмад Шаха Массуда, возглавляющего Паншерское сопротивление.

"Уличное радио" - устами Фариды (она в курсе всего!) - говорит о том, что кабульцы пребывают в состоянии крайнего возбуждения. Дело дошло до того, что люди на полную громкость включают транзисторы и слушают их в общественных местах, что строжайше запрещено законом. Если к нарушителю подходит с кнутом талиб, человек заявляет:

- Но я же не слушаю музыку! Это не иранское радио! Передают новости шариатского радио.

Бывают моменты, когда безумие берет верх над страхом. Итак - Париж принимает у себя настоящего афганца, но захочет ли он слушать?

Сначала шариатское радио начисто все отрицает: "Массуд не уезжал в Париж. Это обман!" Потом, понимая, что мы каждый вечер слушаем передачи запрещенных "вражеских голосов", они решают обернуть все себе на пользу: "Этот мятежник просто отправился клянчить оружие, и он его получит. И все-таки мы, несмотря на французское оружие, разобьем его!"

"Мятежника" принимает министр иностранных дел Франции, затем его приглашают в Европейский парламент - как посла. Впервые что-то происходит вне талибской тюрьмы. Нет, мы не обманываем себя, не позволяем надежде завлечь себя в ловушку, однако, подобно всем кабульцам, жадно ловим каждое слово на волне Би-би-си. К несчастью, они передают только обрывочные сведения. Массуд долго говорил с французским министром Юбером Ведрином, выступил на заседании Европейского парламента в Страсбурге, заявив, что Европа должна немедленно послать в Афганистан своих эмиссаров, чтобы на месте выяснить положение дел с правами человека.

В те же дни доктор Сима, открывшая, по маминому "наущению", подпольный медицинский кабинет в Кабуле, передает нам записку:

"Необходимо найти женщин, способных отправиться в Париж и рассказать там о ситуации в Афганистане. Одна французская ассоциация и женский журнал хотят начать информационную кампанию. Я не могу ехать - мои пациентки без меня не обойдутся, поэтому я посоветовала обратиться к тебе. Пусть Латифа поедет во Францию и расскажет об угнетении женщин, о подпольных школах. Такое свидетельство - единственная возможность сопротивления. Ты должна будешь поехать вместе с дочерью, Алия, ты врач, моя лучшая подруга и не практикуешь из-за запрета талибов. Поезжайте вдвоем, это очень важно! Сначала вы встретитесь с французскими журналистами из очень известного журнала "Еlle". Потом выступите в Европейском парламенте, побеседуете с влиятельными людьми, в том числе с госпожой Николь Фонтен. Такой случай нельзя упускать!"

Я очень хочу поехать, но мне страшно. Во-первых, я никогда не была на Западе, не летала самолетом... С шестнадцати лет я живу взаперти, так почему же доктор Сима выбрала меня? Не только мы с Фаридой и Мериам тайно даем уроки в подпольной школе.

А вот мама - смертельно усталая и больная - поддерживает идею подруги:

- Доктор Сима права. Пусть люди на Западе узнают, что женщины-врачи обречены сидеть дома, как в тюрьме, и ничего больше не могут сделать для своих больных.

Сорайя тоже согласна, хотя понимает, как рискованно далекое путешествие.

- Послушай, Латифа, жизнь так сложна! А вдруг это поможет изменить положение? Вы встретитесь с важными людьми - доктор Сима знает, что говорит!

Папа разрывается на части: он должен сопровождать нас в Париж в качестве махрама - у женщин ведь нет паспорта, - и тревогой за Дауда, его молодую жену и Сорайю - как их оставить?

- Единственная проблема - безопасность семьи. Если талибы обо всем узнают, когда часть семьи будет в Кабуле, а остальные - в Париже, мы попадем в опасное положение, нас могут разлучить навсегда.

Мы принимаем решение после совета с друзьями. Итак, мы отправимся в Париж - мама, папа, я и еще одна девушка по имени Диба, она тоже организовала подпольную школу. Один из двоюродных братьев проводит ее до Исламабада со своим паспортом. Все устраивается очень быстро: до Пешавара мы поедем микроавтобусом. Пакистанские визы все еще действительны.

28 апреля, около 5 часов утра, к дому подъезжает такси, и мы отправляемся на автобусную станцию.

Диба и ее кузен присоединятся к нам в Пакистане - им еще нужно уладить проблему с визами и паспортом.

Официально - мы едем в Пакистан, как и в прошлый раз, потому что маме необходима медицинская помощь. Как ужасно оставлять в Кабуле Дауда, Марию и Сорайю, они словно заключенные в тюрьме - просто слезы наворачиваются на глаза! Путешествие будет тяжелым: вечный страх попасться, быть арестованным усугубляется сегодня секретностью отъезда. Конечно, конечный пункт назначения остается в глубокой тайне. Нам даны точные указания: мы должны прибыть в Пешавар, потом в Исламабад; в столице Пакистана следует связаться по телефону с посольством Афганистана в Париже. Нам сообщат, где мы должны получить заказанные специально для нас и заранее оплаченные билеты. После этого мы отправимся в посольство Франции в Исламабаде, чтобы получить французские визы. И наконец, если все пройдет нормально, мы полетим в Париж самолетом авиакомпании Арабских Эмиратов, с посадкой в Дубае.

На границе я холодею от страха. Приходится ждать 45 минут. Пакистанцы высаживают из миниавтобуса всех хазарейцев, проверяют их паспорта, потом все-таки пропускают.

Миновав границу, мы едем на машине в Пешавар и на один день останавливаемся в гостинице. Не знаю, как родственнику Дибы удалось так быстро получить пакистанскую визу для них двоих, но они присоединились к нам, как и было условлено.

Я должна позвонить в посольство Афганистана в Париже - номер телефона записан на клочке бумаги. Женщина, которая мне отвечает, осторожна: она говорит банальными фразами, так, ничего определенного, спрашивает, кто я, все ли приехали, "мы позвоним вам завтра"... Мне кажется, нас проверяют, боясь прослушивания. Я вешаю трубку, и мы ждем наступления следующего дня.

Утром все налаживается.

- Вы можете отправляться! Запишите название агентства и адрес, номера ваших билетов. Вас ждут.

Три часа пути в Исламабад. Я совсем не знаю столицу Пакистана, но сейчас мне не до туристических радостей. Наша затея - такое невероятное приключение для меня, что я готова ко всему, даже к самому худшему.

Первое осложнение: человек в агентстве с удивлением и непониманием смотрит на записанные мною номера билетов.

- Билеты с такими номерами никто не резервировал...

Мы выходим на улицу в недоумении и тревоге. А вдруг это ловушка, что, если так они нас проверяют? Не знаю, нужно позвонить в Париж и все прояснить.

- Да-да... Извините, мы ошиблись, дали вам неправильные номера билетов. Вы записываете?

Возвращаемся в агентство и на этот раз получаем билеты.

Теперь можно отправляться во французское посольство за визами. Перед зданием - очередь, как это ни странно. Нас ждут, но кто именно? Как обойти стоящих у двери людей?

Я обращаюсь к охраннику-пакистанцу, но он отвечает:

- Вы должны записаться!

Приходится общаться на английском с другим служащим:

- Я должна кое с кем встретиться в посольстве.

Он мгновенно реагирует:

- Да, вам назначено, проходите!

Он ведет нас внутрь, обращается к одному из коллег, потом куда-то звонит.

Через несколько минут мы сидим в кабинете французского чиновника, который разглядывает нас со смесью любопытства и недоверия. Он говорит по-английски с двоюродным братом Дибы, но я все понимаю:

- Вас пятеро, но уехать должны только четверо! Почему так получилось? Меня никто ни о чем не предупреждал!

- Я не еду, мсье, я только сопровождал мою кузину до Исламабада.

Француз успокаивается, протягивает нам бланки, которые необходимо заполнить для получения виз.

- Вы не обязаны заполнять все графы. Впишите главное. На какой срок рассчитано ваше пребывание во Франции?

- Неделя, возможно, десять дней...

За несколько минут мы получаем настоящие французские визы, а тем, кто стоит в очереди на улице, придется, возможно, ждать месяцы. Очень редко посольство выдает визы сразу четверым.

Чиновник прощается с нами, желает счастливого пути.

Первый этап пройден. Второй разворачивается в аэропорту Исламабада. Кузен Дибы прощается, мы заполняем формуляры, предъявляем визы.

Полицейский как-то странно смотрит на нас. Я начинаю паниковать.

- Странно... Два паспорта и четыре визы? Как это возможно? Каким образом вы их получили? Неужели французское посольство просто так выдало четыре визы... Вот так легко... Не понимаю...

Ответ был отрепетирован заранее.

- Мы едем навестить во Франции афганских девушек. Этот господин - мой отец, он нас сопровождает.

- Каких девушек? Зачем? Объясните мне внятно цель вашей поездки.

- Нас ждут в Ассоциации молодых афганок.

Он хмурится, задумывается, потом куда-то уходит. Как я боюсь, что он обыщет мою сумку и найдет чадру - доказательство, что мы приехали из Афганистана!

До границы, пока мы ехали по территории Афганистана, снимать чадру было нельзя, придется ее надеть и на обратном пути. Я знаю, что многих молодых женщин не пропускали именно из-за чадры, - что ж, если пограничник все-таки найдет ее - тем хуже!

Я заявлю, что мы привыкли носить чадру, но он может ее забрать, если хочет!

Оглядываюсь вокруг в поисках помощи. Вот там стоит человек в форме служащего аэропорта. Я робко обращаюсь к нему:

- Пожалуйста, господин, это моя первая поездка... Вам столько же лет, сколько моему отцу... Вы не скажете вот тому полицейскому, чтобы он не придирался к нам?

- Посмотрим... Он действительно большой педант...

Они разговаривают поодаль. Один из пассажиров тем временем объясняет папе:

- Тот полицейский хочет получить деньги...

- Я не стану платить, у меня нет денег, мне нечего ему дать! Если они не хотят, чтобы мы ехали, мы останемся.

Человек, к которому я обратилась за помощью, возвращается вместе с полицейским и весело говорит ему, кивнув в мою сторону:

- Посмотри на нее... Пусть едет, в чем она может быть виновата? Она так молода... Как моя дочь. Оставь ее в покое.

Полицейский возвращает нам паспорта и визы - мы можем проходить, но папа не отрывает взгляда от стоящего вдалеке таможенника: тот все еще наблюдает за нами недобрым взглядом, небрежно проверяя паспорта других пассажиров. Я отворачиваюсь, чтобы успокоиться. Папа подбадривает нас:

- Не волнуйтесь. Бумаги в полном порядке, все хорошо, он ничего не сможет сделать.

Как же долго тянется время под пристальным взглядом таможенника, которому мы чем-то не понравились! Он как будто ищет, к чему бы придраться...

Наконец мы входим в зал вылета - какое облегчение! Здесь есть ресторан и туалетная комната, мы пьем чай, пока Диба умывается.

Я наблюдаю за мамой - все мои мысли только о ней. Надеюсь, она хорошо перенесет полет, справится с напряжением. Объявлена посадка на Париж, автобус ждет на летном поле - последний шаг на пути к свободе под небом Пакистана... И все тревоги останутся позади... Пока самолет не взлетит, страх не отпустит меня. Войдя в салон, я сажусь в кресло, но нервное напряжение не спадает, сильно кружится голова. Моторы ревут, мы наконец взлетаем. Боже, какая слабость во всем теле...

Наши места - в центре салона, но я об этом не сожалею - не хочу смотреть на Пакистан даже сверху. Мы летим в Дубай, где пересядем на другой рейс и отправимся в Париж - это единственное, о чем я могу сейчас думать.

Остановка в Дубае просто ужасна. Все пассажиры уже на борту, а мы все еще ждем - один из полицейских тщательно изучает наши документы:

- Вы! Отойдите в сторону... Ждите!

И мы ждем, люди проходят мимо нас, и кошмар начинается сызнова. Наверное, мне придется звонить во французское посольство... Нет, это неразумно. В конце концов я все-таки звоню - нужно предупредить, что мы не уверены, сможем ли вылететь из Дубая.

Мама все время повторяет мне то, что я должна отвечать на вопрос о цели нашего путешествия:"Мы едем во Францию, потому что мне необходимо лечение, говори, что я больна!"

Полицейский сурово спрашивает:

- Где ваши медицинские заключения?

- В чемодане, вещи мы сдали в багаж.

- С каким врачом вы собираетесь консультироваться?

- Это пока неизвестно.

- Как же так? У вас нет знакомых во Франции? В этом паспорте нет других виз, вы путешествуете впервые? Как вы оплатили поездку?

- Мы продали дом, чтобы оплатить мамино лечение.

- Дом? Следовательно, вы не собираетесь возвращаться?

- Ну что вы! В этом случае мы взяли бы с собой все имущество, а в нашем багаже - вещи на неделю.

- У вас достаточно денег на врачей?

- У моего отца есть четыреста долларов и немного пакистанских рупий.

- Что будет, если этих денег не хватит?

- Папе пришлют еще из Пакистана.

Полицейский пересчитывает наши деньги, потом говорит:

- Оставайтесь на месте. Не нравится мне ваша виза.

Из всех пассажиров не прошли контроль только мы и еще один японец. Подходит другой полицейский, я повторяю ему заученные объяснения, он отправляется кому-то звонить, возвращается, и вот наконец:

- Проходите, все в порядке.

Когда самолет на Париж взлетает, я оседаю в кресле без сил, как ватная кукла. О том, что будет на обратном пути, лучше даже не думать.

В Париже все складывается очень просто. Нас ждет представитель посольства, он представляет нам француженок, которые организовали нашу поездку: Мари-Франсуазу из журнала "Еlle", Шекебу, возглавляющую ассоциацию "Свободный Афганистан", - она будет нашим гидом и переводчиком, и Мериам, ее помощницу.

Мама знает три слова по-французски, она здоровается, а я, к стыду своему, не умею даже поприветствовать наших хозяев на их языке. Шекеба объясняет, что по соображениям безопасности они не пригласили в аэропорт ни журналистов, ни фотографов; повсюду во Франции мы будем выступать под вымышленными именами. Отныне мое имя - Латифа, именно так я подпишу мое свидетельство.

Первое впечатление от Парижа - огромные здания, такие высокие дома я видела только в кино. А еще Эйфелева башня... Я думала, нет - знала, что Париж будет прекрасен, великолепен, и он не обманул моих ожиданий.

Мы попадаем в бешеный водоворот событий, одна декорация сменяет другую: гостиница, съемка в телестудии... Мое лицо на экране смикшируют так, чтобы никто не мог меня узнать. Вначале я говорю тихо и робко, а Шекеба переводит.

На следующий день мы поездом отправляемся в Страсбург, чтобы выступить в Европейском парламенте. Теперь мы - мама, Диба и я - послы нашей несчастной страны.

Шекеба рассказывает о визите командующего Массуда в Париж. На встрече с министром иностранных дел Франции он просил о гуманитарной помощи, но прямо ему ничего не обещали, то есть он получил чисто символическую поддержку. В Страсбурге Массуда приняла Председатель Европейского парламента Николь Фонтен. Он не просил помогать Афганистану оружием или солдатами, но пытался объяснить, что сопротивлению необходима поддержка Франции в его борьбе с талибами, чтобы заставить их начать мирные переговоры о политическом урегулировании в стране. Госпожа Фонтен заявила, что рассматривает командующего как главного партнера в мирном процессе.

После Страсбурга Массуд посетил Брюссель, где встретился с Хавьером Соланой, представителем Европейского союза по иностранным делам.

По словам Шекебы, командующий не добился в Европе надежной поддержки, правда, газета "Курье интернасьональ" опубликовала его воззвание, где он заявил о первостепенной важности проблемы демаркации границы между Афганистаном и Пакистаном. Наш сосед стремится главенствовать в регионе, сделать нашу страну своим "сателлитом", получив таким образом прямой доступ в Центральную Азию. Шекеба пересказывает мне несколько самых важных высказываний командующего Массуда:

"Талибы уничтожили тысячи людей только за их этническую или религиозную принадлежность. Речь идет о настоящей этнической чистке... Можно утверждать, что Афганистан переживает подлинную трагедию... Пакистанцы и талибы создали на территории страны гнездо терроризма, представляющее собой угрозу для всех приграничных стран... Я надеялся, что после нашей победы над коммунизмом мир будет нам благодарен, поможет залечить раны. К несчастью, Пакистан нанес нашей стране удар в спину, Вашингтон доверился Исламабаду, а Европа осталась безразличной. Чтобы положить конец этой трагедии, международное сообщество может, с одной стороны, увеличить гуманитарную помощь афганскому народу и, с другой, усилить давление на Пакистан, чтобы прекратить его вмешательство в дела Афганистана".

Мужчины говорят о политике, мы же, мама, Диба и я, можем рассказывать людям только о положении афганских женщин, угнетенных, униженных, лишенных всех прав: нам запрещено работать, учиться, появляться на улицах, быть вдовами и просить милостыню в нашей стране, где людей двадцать лет уничтожали на войне, калечили, изгоняли, где нет даже оружия для борьбы с талибами.

Может так случиться, что однажды афганские женщины переживут окончательное падение своей гордой древней Родины. Нас принудят стать матерями талибов. Я должна, мы все трое должны сражаться и заявить открыто, что никому не позволим отнять у нас наше достоинство, мы обязаны принести из Франции домой ту самую свободу, которой я не знала все двадцать лет моей жизни. Мы - гордый народ, у нас богатейшая история, и мы должны вернуть в Афганистан свободу.

Шекеба и наша маленькая компания женщин в чадре встретились с очень важными людьми: Николь Фонтен, Раймоном Форни из Национального собрания, Кристианом Понеле из Сената и министром по делам сотрудничества господином Жосленом.

Мы с родителями и Диба приехали во Францию 2 мая 2001 года и должны были вернуться в Афганистан через десять дней, но "турне послов" продлилось дольше запланированного, и нам пришлось продлевать визы.

В конце мая я чувствую себя разочарованной. Если бы не встречи с журналистками из "Еllе", не их слезы, поддержка и любовь, я посчитала бы, что наша миссия провалилась. У меня такое чувство, что ничего не изменится. Папа - он такой оптимист - не устает повторять: какое это везение, что нам удалось увидеть Францию и встретиться со всеми этими людьми, ведь слово человека никогда не бывает гласом вопиющего в пустыне. И что однажды нас обязательно услышат.

Вы старались не понапрасну, ты должна в это верить. Женщины слушают других женщин. Ваше свидетельство поможет им понять, что хотят сделать с вами талибы. Женщина - не пустое место. Если талиб говорит женщине, что она - ничто, а он - все, значит, он - невежественное создание. Мужчина рождается от женщины, весь мир рожден ею. Всегда помни афганскую пословицу: "Если жемчужина говорит устрице, что она - ничто, что это она все создала, значит, и рыба может приказать небу посылать на землю дождь!"

* * *

В последний день мая мы получаем в посольстве факс от Дауда, который он послал нам из Пакистана. Брат сообщил, что талибы объявили фетву* против всех женщин, разоблачающих режим. Когда Дауд вернулся в Кабул, ему рассказали, что талибы полностью разорили нашу квартиру. Он не рискнул пойти и проверить, тем более что соседи предупредили: в наш дом вселились талибы.

* Фетва - в исламе - официальное суждение, своего рода вердикт по какому-либо религиозно-правовому или культовому вопросу, выносимое муфтием или другим авторитетным религиозным деятелем в ответ на запрос кади (шариатского судьи) или другого лица.

Мы всё потеряли. Семейные фотографии, дорогие сердцу вещицы, картины моего дяди, которые мама так старательно прятала... От нашей семьи ничего не осталось в Микрорайоне.

Мама и папа потрясены. Их взгляды застыли, глаза как будто смотрят в прошлое. Их горе разрывает мне душу. Я чувствую себя виноватой. Мы не сможем вернуться в Кабул.

Служащая в посольстве подтверждает безысходность ситуации:

- Они объявили против вас фетву, даже не зная, кто вы! Они утверждают, что женщины, разъезжающие по Франции, - лгуньи, и, если они посмеют вернуться, их убьют. Текст указа появился в Интернете.

Значит, это все, чего мы добились, рискуя нашими жизнями!

На этот раз даже папа поддался отчаянию.

- Да, вас приняли во Франции, но что это дало?

Я убита. Отныне мы обречены на скитания: получение виз, поиски прибежища, вопросы без ответа, от которых кружится голова. Я здесь, я жива, но что со мной будет? Я не знаю языка страны, в которой нахожусь, мама отгородилась от нас в своем мире несчастья и немого страдания. Отец все потерял - двое его детей в Пакистане, сын в России, дочь - в Соединенных Штатах. Семья рассеялась по миру. Только я осталась с родителями. Последняя из дочерей. Как мне возобновить учебу? Где жить? С чего начать? И что начинать?

Будущее докажет, что мы теперь не одиноки: нас будет поддерживать афганская диаспора, посольство и, конечно, друзья-журналисты - они помогут с документами и жильем...

Мне дадут возможность написать эту книгу, значит, остается надежда объяснить, зачем я - афганская девушка, учившаяся во время советской оккупации, при коммунистических правительствах, сменявших друг друга в течение четырехлетней гражданской войны, а потом запертая в четырех стенах чудовищной властью, которая в шестнадцать лет отняла у меня жизнь, приехала во Францию.

Другие афганцы все еще сражаются на моей Родине. Беженцы на границе с соседними странами страдают от бед, худших, чем мои собственные, я это знаю. Что я могу сделать для них и для своей страны? Разве что рассказать, какой была моя жизнь в Кабуле, городе, лежащем ныне в развалинах...

9 сентября 2001 года командующий Массуд в Паншере стал жертвой покушения террористов-самоубийц, выдавших себя за журналистов.

11 сентября Америке был нанесен удар в самое сердце.

13 сентября Ахмад Шах Массуд умер.

7 октября американцы начали войну с талибами.

Я заканчиваю свой скромный рассказ в тот час, когда вместо нас снова говорит оружие. Как всегда. Азади - по-афгански "свобода". Но кто сегодня не молчит в Афганистане?

Не знаю.

Я выражаю глубокую признательность:

- журналу "Elle", который оказал нам решающую помощь, когда мы в мае 2001 года покинули Афганистан и приехали во Францию, и лично Мари-Франсуазе Коломбани, которая с такой убежденностью выступала за наше дело, а также Валери Тораньян;

- Шекебе Хашеми, которая помогла мне в написании этой книги и посвятила свою жизнь борьбе за дело афганских женщин. Созданная ею ассоциация "Свободный Афганистан" собирает пожертвования для строительства школ и больниц в нашей стране;

- Хакиму Саеду, который очень помог мне в переводе книги на французский язык.

Я также горячо благодарю за поддержку господина и госпожу Мастан и всех наших друзей.

КРАТКАЯ ХРОНОЛОГИЯ

1919 г. Провозглашение независимости Афганистана.

1921 г. Кабульский договор кладет конец британскому вмешательству.

1933-1973 гг. Правление Мохаммада Захир Шаха.

1959 г. Ношение покрывала (вуали) становится необязательным.

1964 г. Женщины получают право голосовать на выборах.

1965 г. Первые парламентские выборы.

1973 г. Свержение монархии Мохаммадом Даудом и провозглашение Первой республики. Дауд становится президентом.

1978 г. Государственный переворот и провозглашение Второй, прокоммунистической, республики. Президент Hyp Мохаммад Тараки и премьер-министр Хафизулла Амин. Реформы, безжалостно навязанные афганскому обществу, остающемуся традиционалистским, вызывают народные волнения, которые, вкупе с выступлениями исламистов, дестабилизируют режим.

1979 г. Военная интервенция СССР. Возникновение вооруженного сопротивления моджахедов. Герилья против советской и афганской армий, которая продлится десять лет. Президентство Бабрака Кармаля (1979-1986) и доктора Наджибуллы (1986-1992).

Апрель 1988 г. Подписание в Женеве, под эгидой ООН, договоров между правительствами Афганистана, СССР, Пакистана и США о графике вывода советских оккупационных частей.

1989 г. Заканчивается вывод частей Советской Армии. Начало гражданской войны между моджахедами, принадлежащими к разным этническим группам, под руководством таджика Ахмад Шаха Массуда и пуштуна Гульбеддина Хекматияра.

Март 1992 г. Войска командующего Массуда овладевают северными провинциями.

Апрель 1992 г. Взятие Кабула моджахедами Массуда. Провозглашение исламского государства Афганистан. Сибхатулла Моджаддеди на два месяца становится президентом, в июне его сменяет на этом посту Раббани. Усиление гражданской войны между силами командующего Массуда и исламскими экстремистами, поддерживаемыми Пакистаном. Талибы одерживают первые победы на юге (взятие Кандагара в 1994 г.).

Сентябрь 1995 г. Талибы берут Герат.

Сентябрь 1996 г. Талибы захватывают Джалалабад и Кабул.

1997-1998 гг. Талибы продолжают продвижение на север. Они несколько раз берут и снова теряют город Мазари-Шариф, в августе 1998 г. одерживают окончательную победу. Командующий Массуд закрепляется в Паншерском ущелье и остается единственным оплотом сопротивления режиму талибан.

9 сентября 2001 г. Ахмад Шах Массуд становится жертвой вооруженного покушения, 13 сентября официально объявлено о его смерти.

11 сентября 2001 г. Нападение на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке.

7 октября 2001 г. Начало вооруженного американо-британского вторжения в Афганистан.

Content

Латифа & Хашеми Шекеба
Украденное лицо, Моя юность прошла в Кабуле