Мария Некрасова

Учительница с того света

Глава I

Про Юлькино больное самолюбие и Надежду

Смешно было, когда Надежда приперлась к нам на репетицию и заявила, что солисткой теперь будет она. Типа Юлечка заболела, не в голосе, да и вообще: ну ее, эту Юлечку! Надежда лучше все знает, лучше поет, она, в конце концов, педагог!..

И вот карабкается этот педагог на сцену, а оттуда – на подиум. И вот возвышаются над залом эти полтора центнера юбок и бородавок. И поют:

Я только девочка. Мой долг

До брачного венца

Не забывать, что всюду – волк,

И помнить: я – овца.

Лично я заржал в голос, Надежда все равно меня перекрикивала. Леха плюхнулся лицом на клавиши и беззвучно трясся, пока она пела. Пашка и Димка побежали ржать на лестницу: все-таки они еще побаиваются Надежды. Не так, как Юлька, но тоже.

Понятно, что в это время никто из нас не играл, мы и песни такой не знаем, где ее Надежда взяла? Не иначе, сама сочинила. Никто не играл, Надежда пела под мой хохот и сдавленные звуки из-за синтезатора: Леха долго не мог успокоиться. А когда допела, сказала, что музыку напишет сама, а наша задача выучить и отрепетировать к выпускному.

Еле отбрехались тогда! Соврали, что у нас к выпускному давно готов целый концерт, куда ее песенка ну никак не влезет, потому что все расписано по минутам. Да! И все это сами, без солистки. Про «без солистки» Леха повторил дважды, чтобы до Надежды дошло: мы в ней не нуждаемся. А доходило до нее туго! Она такая: если ей что-то в голову взбрело, она сделает, и плевать на всех. Я ей битый час рассказывал, что программа уже отрепетирована и вокал там только мужской, что мы не успеем ничего изменить, даже если захотим, выпускной-то скоро. Надежда талдычила, как заезженная пластинка: «Ну вот эту одну песенку добавим, и все», – и так сорок раз в ответ на любую нашу фразу.

Спаслись мы тогда благодаря Пашке и Димке. Насмеявшись на лестнице, они не спешили обратно в зал. Постояли в дверях, послушали, оценили масштабы нависшей угрозы и завопили почти хором:

– Надежда Евгеньевна, там Юлька пришла!

Тут-то ее и сдуло. Убежала наша Надежда ловить Юльку. Мы тогда ушли через окно, чтобы не попасться ей на первом этаже, и репетировать в тот день больше не смогли.

Вот такой прикол, до сих пор вспоминаем. А вообще-то ничего смешного я в этой истории не вижу. К тому дню, как Надежда повеселила нас на репетиции, Юлька не появлялась уже год. Мы знали, что она жива и дома, только потому, что иногда она махала мне из окна, когда я бежал из школы в музыкалку. Ну и по «аське» списывались. Хотя подозреваю, что и здесь Надежда не давала Юльке спуску, а может, и сама садилась за компьютер, старательно маскируясь под Юльку, чтобы узнать наши тайны. Юлька «асечная» ни под каким предлогом не желала выходить из дома и не позволяла мне говорить плохого про Надежду. Даже защищала ее. Подозрительно? Ну вот, и «Скайпа» у них не было, хотя я сто раз предлагал установить, Юлька отказывалась. Я догадывался, в чем тут дело, и на всякий случай не говорил по «аське» ничего такого, из-за чего у Юльки могли быть неприятности с Надеждой.

А ведь она Юльке никто! Не мать, не бабушка, просто учитель, как и нам всем. Еще год назад, когда Надежда вела у нас историю музыки, она не уставала гнобить Юльку. У всех девчонок и ботаников больное самолюбие. А Юлька у нас – то и другое. Отличница, в школе и в музыкалке, солистка группы, звезда. Получит четверку – рыдает, лажанет на репетиции – будет повторять до посинения, пока не получится. Нас выбесит, себя измучает, но сделает как надо. Ей важно быть первой, такой человек, и Надежду это почему-то всегда злило.

Если Юлька отвечала на уроке хорошо (а по-другому она не отвечала), Надежда засыпала ее вопросами один другого мудренее и не успокаивалась, пока Юлька не споткнется. Тогда она ставила четверку и, наверное, считала, что день удался. У Юльки, по-моему, вообще других четверок не было, кроме как по истории музыки.

Ты скажешь: «Ерунда, мало ли кого не любят учителя». Да, ерунда, мы с ребятами этого вообще не замечали. А я сейчас вспоминаю и вижу: Юлькина история началась не год назад, а гораздо раньше. Может быть, в третьем классе, когда Надежда только пришла к нам в музыкалку; может, в пятом, когда она чуть не завалила Юльку на экзамене. Может, в седьмом, когда мы только сколотили группу и выпросили у директора Марлидовны зал для репетиций.

Сперва мы были вчетвером: я, Леха, Димка, Пашка. Но кому-то, Димке или Пахе, не помню, захотелось женского вокала. Чтобы, значит, все по-взрослому. Мы были против, но он уломал. Мы выбирали солистку всю неделю вместо репетиций. Девчонки, правда, были не в курсе, но мы это считали делом десятым, главное – выбрать. В конце концов у нас осталось две кандидатуры: Ленка из шестого и девчонка из восьмого, которую я до сих пор не знаю, как зовут, но вокал у нее то, что нужно. Спорили-спорили, решили бросить монетку. И тут открывается дверь, заходит Юлька. «Я, – говорит, – слышала, вам солистка нужна?» Мы про нее даже не думали и, конечно, не собирались менять решение. Леха уже с монеткой сидел и даже глаз на Юльку не поднял:

– Значит: орел – Ленка, решка – эта из восьмого, а ты, Юлька, будешь – ребро!

Я думал, Юлька обидится, а она только хихикнула вместе со всеми. Леха бросил. Монетка описала дугу и вошла сидящему Лехе между коленок. Ребром вошла.

Оспаривать такой результат было нельзя, да и Юлька пришла сама, а эти еще неизвестно, согласились бы или нет. Она как-то с ходу вписалась в группу: не выпячивалась, не лезла с советами, если не просят, слушалась Леху, как все, и говорила что-нибудь дельное, когда спрашивают. У меня появилось чувство, что она была в группе всегда. И что всегда-всегда к нам на репетиции заглядывала Надежда.

В самый напряженный момент, на самом сложном аккорде Надежда обязательно заходила и просила Юлю на минуточку. Ей всегда требовалась от Юльки какая-нибудь ерунда: спросить, почему в классе окна открыты и не знает ли она, где Иванов, еще что-нибудь в этом духе. Юлька безропотно выходила и отвечала, прерывая репетицию, мы недоумевали: что ей надо?

А в конце прошлого года мы должны были петь у старших на выпускном. Репетировали, готовились, через полчаса начинать. Леха и Юлька выходят на сцену проверить, все ли в порядке, и видят, что Юлькиного микрофона нет. И Надежда выходит из-за другой кулисы:

– Юлечка, я микрофон забрала, он директору нужен в другом зале...

Нормально?! Я не говорю о том, что во время выпускного в других залах ни занятий, ни репетиций нет. Микрофон в другом зале директору мог понадобиться только вместо палки: дверь закрыть и покурить. Но для этого у директора есть кабинет и швабра.

Микрофон Леха тогда нашел, уже у завхоза. А Юлька ничего не сказала. Мы ей: «Хоть директору пожалуйся, она ж могла концерт сорвать». А Юлька только отмазывалась: «Да ну ее! А вдруг микрофон и правда понадобился...»

Такой человек эта Надежда. Нас-то она не гнобила, так, поорет иногда, а вот Юльку не любила конкретно. И вроде ничего такого из ряда вон она не делала, но потихоньку всегда старалась насолить, это было видно.

Год назад наша администрация решила, что одних экзаменов весной нам мало и нужно раз в полгода устраивать зачеты. Кто это придумал и зачем? Наверное, затем, чтобы после итоговых контрольных в обычной школе мы в музыкалке не расслаблялись, а сдавали зачеты.

Леха тогда чуть группу не бросил: ходил на репетиции сонный, ворчал, что ничего не успевает... Мы с Димкой и Пашкой тоже зашивались, ни к чему не успевали подготовиться как следует, путали цифры с нотами. Правда путали: сам слышал, как Пашка с гитарой напевал под нос: «А равно си-бемоль». А Юлька ничего, не жаловалась, и в обычной школе все успевала (мы и там одноклассники), и здесь. Репетиций не пропускала, ботанка есть ботанка.

Но Надежда не могла пройти мимо. Зная, как мы загружены в середине года, она не отказала себе в удовольствии хорошенько погонять Юльку на зачете. Половины ее вопросов я не понял, а на вторую не ответил бы. Юлька держалась молодцом, но неожиданно для всех завалилась.

Лично мне показалось, что я слышал треск. Надежда, похоже, сама не ожидала такого эффекта: отправив Юльку на место осознавать произошедшее, она принялась валить всех без разбору.

...Но быстро утомилась, смирила гнев и на следующий день устроила нам пересдачу, где волшебным образом весь класс получил свои зачеты. Весь, кроме Юльки, которая не пришла.

Сначала мы думали, что она заболела, оказалось, нет. Впервые в жизни завалив зачет, Юлька пошла вразнос и прогуляла обе школы. Я не поверил, когда узнал! Мне, например, или, вон, Лехе по барабану: ну завалил зачет, ну подумаешь, сдам в другой раз. А Юлька со своим ботаническим больным самолюбием переживала. Да так, что прогуляла уроки, наверное, тоже впервые в жизни.

Назавтра в школу явилась Юлькина мать. Она орала сперва на Марлидовну, потом на Надежду, потом они орали втроем... Оказывается, Юлька, не получив зачета, задумала не просто прогулять, а бросить музыкалку. Говорю ж, самолюбие у нее больное! Первый раз в жизни завалила предмет и сделала из этого трагедию. Да какую трагедию – войну! Наша Надежда и так не подарок, а после того, как Юлькина мать на нее наорала, вообще встала в позу. Сказала: «Зачет не поставлю. Хочет бросать школу, пусть бросает, таким истеричкам в музыке все равно не место». Кто б говорил! Мы в это время были на перемене, а эти так орали из учительской, что слышала, наверное, вся школа, не только мы.

Димыч сказал: «Юлька повесится», – но не угадал. Юлька явилась в школу уже на следующий день и принялась бегать за Надеждой, извиняться и просить пересдачи. Но если нашу Надежду о чем-то просить, будет только хуже. Училка уперлась и ставить зачет не желала ни в какую. Нет, она честно звала Юльку на пересдачу, потому что не имела права не позвать, честно выслушивала, задавала вопросы... И не ставила зачета. Придиралась к какой-нибудь ерунде или спрашивала что-нибудь такое, о чем ни Юлька, ни мы понятия не имели. Юлька уходила ни с чем и опять бежала заниматься. Она даже на репетициях торчала в Интернете, выискивая материалы по истории музыки. Она не жаловалась, но мы-то видели, как она бесится оттого, что не может сдать зачет.

А Надежда, похоже, вошла во вкус! Сложные вопросы у нее быстро кончились, и начались игры со временем. Надежда назначала Юльке пересдачу то на утро, когда мы все в обычной школе, то на время других уроков, которые тоже лучше не прогуливать. Сперва Юлька отпрашивалась, мать писала ей записки. Потом Надежда что-то такое шепнула учителям, и Юльке верить перестали. Ей ставили прогулы, а зачета так и не ставили, а между тем приближалась весна и очередные экзамены.

Я не знаю, за что Надежда Юльку так возненавидела. Не знаю, чем это все могло закончиться, но накануне уже весенних экзаменов, куда Юльку не допустили из-за несданного зачета, случилось еще кое-что. Был в этом какой-то дурацкий сарказм: Надежда умерла. Тихо-мирно у себя дома, от какой-то стариковской болячки, так и не поставив Юльке зачет.

Глава II

Все можно исправить. Даже непоправимое

Это было, наверное, самое длинное и дурацкое лето в моей жизни. Мама хотела отправить меня на юг, но из-за этой истории с музыкалкой оставила в городе, типа наказала. А мне, может, и здесь хорошо! Здесь мой компьютер, мой инструмент, можно репетировать хоть весь день и никому не помешаешь – все разъехались. И в сквере почти никого, никто не трогает, не названивает по вечерам, не зовет гулять, сиди себе дома хоть до посинения.

Ну да, отстой. Это я себя уговариваю. Пытаюсь найти что-то хорошее там, где ничего хорошего нет. Весной меня почти выперли из музыкалки, а почему – вспоминать страшно. Страшно, когда вчера еще с человеком разговаривал, а утром приходишь – на первом этаже его портрет в черной рамочке. Я тогда ни о каких зачетах не думала: разревелась и пошла домой.

Потом директриса звонила. Пугала: «Ты до летних экзаменов не допущена, что думаешь делать?» А я, вот честно, ни о чем не думала. Было, конечно, обидно из-за непоставленного зачета, но разве можно сейчас об этом думать? Есть в этом что-то от предательства: твой учитель умер, а ты на следующий день бежишь к другому, потому что у тебя, видите ли, зачет. Вообще это было бы нечестно. Марлидовна говорила что-то о пересдаче, что осенью будет поздно, хотя бы зачет надо сдать прямо сейчас, она найдет того, кто примет. Грозилась выгнать. А мне не хотелось думать о школе.

Надежды в школе больше не было, и я спинным мозгом чувствовала, насколько всем на меня наплевать. Отвечаешь – тебя не слушают, кивают, думают о чем-то своем. Играешь или поешь в классе – на тебя даже не смотрят, уткнутся в журнал, хорошо, если глаза не закроют. А так можно «фанеру» включать и идти домой, никто не заметит. Надежда такой не была. Пусть она орала и занижала оценки, я чувствовала, что она болеет за меня. Я однажды ошиблась в датах, оговорилась просто, так она заставила меня повторить все даты за весь курс, начиная с третьего класса. Потому что ей было важно.

Скучала. Конечно, скучала, в школу идти не могла и летом даже не расстроилась из-за юга. Мама на меня шипела по вечерам: «Опять ты дома, пошла б погуляла!» А с кем гулять, когда все разъехались? Да и настроения не было. В конце концов ей надоела моя кислая мина, и она отправила меня в Питер к тетке.

Теть-Таня жила на самой окраине, где во дворах сушат белье и рамы окон снаружи выкрашены не в белый, а где в какой цвет. И зеленые видела, и синие, и красные. Я все время мерзла. Даже в жару здесь было ужасно ветрено. И еще было много странных соседей. Старушка на втором этаже с целой стаей кошек. Из открытого старушкиного окна во двор была подставлена доска, по которой кошки шастали туда-сюда. Старушка называла доску почему-то «Электромост», а по вечерам смачно вопила на весь двор, зазывая котов домой. Был дедулька с «Жигулями». Целый день сидел в машине или валялся под ней, но я ни разу не видела, чтобы он выезжал. И был, наконец... Нет, про него по порядку.

Мы с теть-Таней шли домой, она, должно быть, по заданию матери, вела со мной душеспасительную беседу на тему: «Как ты можешь бросить музыкалку, ведь это твоя жизнь». Они с мамой посменно трудились над спасением моей музыкальной карьеры: теть-Таня промывала мозги днем, мама – вечером по телефону. Я привыкла и даже не бесилась, а так, вяло отбрыкивалась, когда становилось уж совсем невмоготу. Я вообще стараюсь молчать в таких случаях. Пусть болтают себе вместо радио.

Теть-Таня вдохновенно рассказывала, как я гублю свою музыкальную карьеру. Я ей не мешала, и она увлеклась, вспоминая каких-то рок-звезд семидесятых годов и их отношения с учителями. При чем тут я?

Я демонстративно глазела то под ноги, то по сторонам. У нашего подъезда сидел дядька с лохматой собакой, было непонятно, где у собаки голова, а где хвост. Теть-Таня видела, что я ее не слушаю, злилась и повышала голос:

– ...А когда его учитель сказал: «Музыка – это не твое», – он оставил учебу. – Она сказала это так, что слышал, наверное, весь дом, окна-то открыты.

– Так и я так же сделала! Мне Надежда зачет не поставила, значит, тоже считала...

– Да кто тебе сказал... – и теть-Таня продолжила монолог на тему «Вернись в музыкалку, жизнь себе поломаешь!». Сколько пафоса из-за какой-то школы!

Нет, оставлять музыкалку было, конечно, жалко. Но тогда, стоя с теть-Таней у подъезда, я уже не видела выхода. Зимний зачет завален. Пересдавать поздно. Летние экзамены можно пересдать осенью, но я до них не допущена. Потому что зимний зачет завален. Не знаю, может, мать с теть-Таней и надеялись как-то уговорить Марлидовну, мне же ситуация казалась тупиковой и дурацкой. Такой дурацкой, что и шевелиться не хочется. И вот в этот момент, когда я так подумала, а теть-Таня опять повысила голос, читая нотации, до моих ушей донеслось:

– Все еще можно исправить.

Кроме дядьки с собакой, рядом были еще десятки открытых окон, эта необязывающая фраза могла доноситься из любого из них. Мало ли о чем люди говорят у себя на кухне, не обращая внимания на тех, кто шляется под окнами и может принять на свой счет это: «Все еще можно исправить». Когда кто-то умер, так и говорят: «Случилось непоправимое». А я уставилась на дядьку, как баран уставился бы на новые ворота, если бы ворота умели говорить и сверкать на солнце лысиной. Лысина кивнула, как будто здороваясь, и повторила, как для тупой:

– Даже непоправимое можно исправить. Приходите вечером к нам на занятия в спиритический клуб, во-он тот подвальчик...

Теть-Таня ошарашенно смотрела то на дядьку, то на окна. На ее лице так и читалось: «Караул, нас услышали враги!» Сама виновата: орет на всю улицу, вот и спалилась.

– Что за спиритический клуб? – Но теть-Таня уже очнулась и утроила бдительность. Бросив дядьке:

– Спасибо, другие планы. – Она буквально потащила меня в подъезд. По дороге громко нашептывая одно-единственное слово: «Секта!» Глаза при этом у нее были совершенно безумные, как будто она в этой секте уже побывала и ощутила все прелести промывания мозгов. А как я ее слушаю по двадцать часов в сутки? Я даже злорадно похихикала про себя и про сектанта, или кто он там, уже почти забыла. Но теть-Таня, видимо, решила, что я не расслышала, и дома принялась объяснять мне про секты, спиритические клубы и жизнь на Марсе. Это было хотя бы не о школе, так что первые пять минут я даже слушала. Потом сделала вид, что меня тут нет, а теть-Таня – просто сломанный приемник, который не выключается. Но уже через два часа я решила, что пора сматываться.

– Пойду погуляю.

– Погоди! Семь часов, скоро мама будет звонить! – Я уже стояла в прихожей. Часы и правда показывали семь. После теть-Таниных нотаций – беседа с мамой?!

– Вот поэтому я и хочу поскорее смотаться! – Я выскользнула за дверь и понеслась вниз по лестнице, как будто теть-Таня за мной гналась с телефонной трубкой, при этом не переставая болтать. А этот сектант звал к семи часам.

Нет, я не верила в эту эзотерическую чушь, я даже не делала теть-Тане назло. Но где в незнакомом городе можно укрыться на пару часов от теткиной опеки? А клуб прямо во дворе, далеко ходить не надо. И я решилась. Я спустилась в подвальчик у соседнего подъезда с тяжелой изрисованной дверью. На двери был жизнелюбивый плакатик с черной кошкой, разглядывающей хрустальный шар. Спиритический клуб – куда только не сунешься, чтобы сбежать от болтливой тетки! Впрочем, наверное, я вру. Когда этот с лысиной сказал: «Все еще можно исправить», – я на какую-то секунду немножко ему поверила. И спускалась в подвал, конечно, готовая разочароваться, но все равно надеялась на чудо.

Подвал освещался одинокой лампочкой, обернутой темно-зеленой бумагой. Под этой убогой лампочкой стоял убогий деревянный стол, я такие видела во дворах. Скамейки у стола, похоже, притащили оттуда же. У подвального окна с решеткой – древнего вида диван, судя по всему – трофей с помойки. Рядом – столик с электрическим чайником и одноразовыми стаканчиками. Оставшиеся несколько квадратных метров занимали люди. Человек десять, но в тесном подвале казалось, что их много. Женщины, мужчины, бабушки, парень, мой ровесник. Они болтали, разбившись на группки, значит, пришли сюда, наверное, не впервые, вон уже друг друга знают.

Дядька с лысиной стоял у окна и разводил кипятком чайный пакетик. Вокруг него увивался мальчишка лет, наверное, семи и явно что-то выпрашивал:

– Ну это нечестно, Иван Юрьич! Всем можно, а мне нельзя?

– Не тебе нельзя, а нельзя! – Иван Юрьич выудил пакетик из стакана и бросил в следующий, залив кипятком. – Просто нельзя! О чем ты с ним говорить будешь? Он тебе ничего не скажет, он хомяк.

– Хоть так посмотреть...

– Для «так посмотреть» такие вещи не делаются, пойми. У людей серьезные дела, которые они не успели завершить при жизни. Видишь, сколько желающих?

Пацан кивнул и убедительно захлюпал носом. Я подумала, что он, наверное, давно тут ошивается, добиваясь спиритического сеанса для хомяка. Вот ненормальный! А что там было про дела, которые не успели завершить при жизни?

Я шагнула к парочке и увидела, как просиял Иван Юрьевич. Похоже, пацаненок его здорово достал, а тут – отличный повод сменить тему разговора.

– Пришла? Отлично! Юля?

Я вспомнила, что тогда у подъезда теть-Таня сто раз громко назвала меня по имени, так что не удивилась и кивнула.

– Так это правда насчет незавершенных дел? Я думала, вы тут с духами разговариваете...

– С духами разговариваете! – передразнил этот, с лысиной. Обиделся? – Мы тут, девочка, не только разговоры разговариваем. Мы помогаем людям.

– А мне помочь не хотите! – встрял пацан.

– Иди уже со своим хомячком! Так вот, мы помогаем им закончить дела земные. Родственники обычно обижаются, если кто-то, например, завещание составить не успел...

– Наверное, от желающих отбою нет...

– Я сам выбираю клиентов. Ты здесь не случайно, поверь. Иначе бы ты просто не нашла этот подвал.

Я не знала, как реагировать. Может, тетка права? В секты, говорят, так и заманивают: «Вы здесь не случайно, вы избранные...»

– Что же во мне особенного?

– В тебе – ничего. А вот твое желание мне интересно. Обычно хотят общаться с духами родственников. А тебе, как я понял, учительница понадобилась, зачет поставить. – Я вспомнила, как громко болтала теть-Таня о музыке и моей музыкалке в частности, и не удивилась. – Интереснейший случай, фантастическая тяга к знаниям!

На «интереснейший случай» я обиделась:

– А парень с хомячком – что? Тоже уникум! Почему ж тогда вы ему не поможете? Неинтересно?

– Нельзя. Я вообще не знаю, как он сюда промылился. Загадка! Второй месяц ходит. Видно, мальчишеское любопытство и впрямь открывает все двери. Вот интересно человеку посмотреть на дух хомячка, что ты будешь делать!

Он говорил так спокойно и обыденно, и мальчишка с хомячком канючил так буднично, что я сразу поверила. И сразу стало страшно.

– Вы этих духов что, возвращаете? В тело?

– Нет... – Иван Юрьич даже посмеялся. – Тело на кладбище, как ты его вернешь? Бесплотного духа хватит для любых земных дел. Он напишет завещание твоей рукой, сам будет ее направлять, и почерк будет его. К тому же он не совсем невидимый, кое-кого можно разглядеть, а свежих даже потрогать.

Наверное, у меня в этот момент было очень изумленное лицо. Я надеялась на чудо, но оказалась не готова его принять так скоро и легко.

– Сейчас увидишь, что я рассказываю! Держи номерок. – Он сунул мне бумажку с цифрой «восемь» и подтолкнул к большому столу.

Все уже рассаживались. Я думала, это будет как в кино: сядем по кругу, возьмемся за руки, поставим в центр стеклянный шар. Но стол был прямоугольный и скамейки только две – по кругу никак не сядешь. И тесно. Меня зажали с двух сторон: женщина с огромным амулетом на шее и девчонка-студентка. Высоченный стол доходил мне чуть ли не до шеи. Неуютно было ужасно. Я подумала: «Неужели я сюда за зачетом пришла?» – и даже улыбнулась про себя: какая же глупая ситуация. Я верила и не верила. Я ждала чуда, но была готова увидеть какой-нибудь дешевый фокус вроде голоса из колонок под столом или намагниченных предметов. Наверное, мне просто нечего было делать.

Иван Юрьич быстро вывел парня с хомячком, вернулся и повелительным тоном заявил:

– Александра!

Та, кого назвали Александрой, бабушка напротив меня, вздрогнула и по-школьному привстала:

– Я...

– Я знаю, у вас умер муж.

Бабушка закивала, и все почему-то закивали вместе с ней, даже мужчины. Я подумала, что здесь так принято, и тоже кивнула.

– Я знаю, он кое-что не успел сделать. Вы нам расскажете?

Бабушка еще раз кивнула, встала опять, как школьница, и отчеканила:

– Он не успел попрощаться с нашим сыном. Тот был в отъезде.

– И вы хотите, чтобы он сделал это сейчас? Где же ваш сын?

– Должен приехать сегодня ночью, – виновато пробормотала бабушка-школьница, глядя в пол. – А утром он опять уезжает...

– Не нужно оправдываться. – Иван Юрьич успокаивающе поднял ладонь. – Ваш муж может пробыть с вами сутки, после чего вы с ним вернетесь сюда. Только обещайте мне, что вернетесь!

– Вернусь, вернусь непременно! – затараторила бабушка-школьница, как будто ее уже подозревали во лжи. – Завтра в это же время – обязательно.

– Обязательно, – подчеркнул Иван Юрьич. – Потому что если вы не вернетесь через сутки, будет что? – Он посмотрел на остальных, как будто ждал, что ответ ему скажут хором, как в детском саду. И ему сказали:

– Потеря контроля! – Хором, как в детском саду. Я сидела с открытым ртом: люди, похоже, и правда приходят сюда не в первый раз, если все знают. Хотя, может, я опоздала и не слышала, что Иван Юрьич говорил в самом начале. Он одобрительно кивнул и продолжил свой детсадовский опрос:

– А что такое потеря контроля?

Девчонка рядом со мной подняла руку.

– Да?

– Бесплотный дух на земле обретет новую плоть и уже не захочет вернуться туда, откуда пришел. Он попытается занять место кого-то из живущих на земле.

– Вот! – Иван Юрьич поднял палец и сделал многозначительную паузу. – Я хочу, чтобы вы все это усвоили. Спиритические сеансы не прощают разгильдяйства. Вам ясно, Александра?

Бабушка-школьница испуганно закивала, и все вместе с ней.

– Тогда начнем! – Иван Юрьич ополоснул руки прямо из стаканчика с чаем и этими мокрыми руками стал делать пассы над головами сидящих. «А в пакетиках-то был не чай», – и это, кажется была, последняя моя внятная мысль за тот вечер.

За бабушкиной головой заструился воздух, как бывает от дыма. В струйках можно было разглядеть черты лица старика, белую, как у Деда Мороза, бороду и клетчатую рубаху. Старик был бесцветный, серо-белый, как будто нарисованный карандашом.

– Ты звала меня, Шура?

В этот раз я закивала первой, и все закивали со мной. Если это фокус, то классный, а если нет... На этом мысль остановилась. Кажется, мои одноклубники были удивлены не меньше моего. Они таращились на старика с открытыми ртами, те, что ближе сидели, без стеснения трогали его. Значит, все-таки они здесь впервые? Или нет, просто так и не привыкли видеть чудеса?

Невозмутимость сохранял только Иван Юрьевич. Он придирчиво оглядел старика, сам себе кивнул, типа: «хорошая работа» и велел:

– Идите домой. У вас мало времени.

Бабушка-школьница встала и, торопливо и бессвязно благодаря, пошла к двери со своим стариком. Она еще не вышла, а Иван Юрьич уже вызвал следующего:

– Иван!

Иваном оказался парень, мой ровесник. У него умер отец, не успев то ли сказать, то ли подписать что-то важное, я уже не вникала. За Иваном была моя соседка-студентка, у нее умерла бабушка, оставив неразрешенными какие-то имущественные вопросы... Я не успевала следить и удивляться каждому вызванному духу. Я только кивала вместе со всеми, когда требовалось кивать, и прощалась, когда мои одноклубники уходили, прихватив с собой духа для важных земных дел.

Когда подошла моя очередь, мы уже остались втроем: я, Иван Юрьич и пацан с хомячком: просочился в дверь, когда кто-то выходил. Он уже не хныкал, а только сидел с открытым ртом и смотрел мне за спину. Оборачиваться Иван Юрьич не велел, но я кожей чувствовала, как струится теплый воздух за моей спиной, как проступает из воздуха силуэт Надежды. Что я делаю? Я не думала об этом. Я хотела чуда, и оно случилось. Я знала, что с ним делать, хоть это было и глупо. На фоне моих одноклубников и их просьб мой зачет выглядел вполне сносной причиной побеспокоить бесплотный дух. Пацан с хомячком опять же... Когда Иван Юрьич сказал: «Иди домой», – я встала и пошла, чувствуя за спиной шаги Надежды. Как-то теть-Таня отнесется к таким гостям?

Глава III

Взорвать школу оказалось на удивление просто

Больше всего хотелось поскорее выскочить из этого подвала: вроде и не страшно там, а все равно чувствуешь себя уязвимой. Я взлетела по ступенькам, отошла так, чтобы Иван Юрьич меня не видел, когда сам будет выходить. Села на лавочку у детской площадки и только тогда обернулась.

Здесь, на улице, при свете, силуэт было почти не видно. Я несколько секунд вглядывалась в дерево за спиной, даже пальцем в него потыкала. Воздух заструился чуть правее у кустов, и я разглядела прозрачный силуэт духа. Он был не так похож на Надежду, как оригинал, даже не так, как минуту назад в подвале. В размытых чертах лица сложно было узнать мою учительницу и вообще человека. Надежда при жизни была круглолицей, а теперь ее лицо было похоже на рисунок морды бульдога. Говорить об учебе с этим? Просить зачет? А если поставит, то как? Я все-таки сумела себя одернуть, банально и грубо: «Сама вызвала, вот и отдувайся», – и вслух сказала дурацкое:

– Здравствуйте.

– Здоровались. – Губы у духа не шевелились, колебался на воздухе весь силуэт. Нельзя было толком разглядеть ни выражения лица, ни даже позы. – Здоровались еще в подвале. – Надежда всегда любила точность. – Ты позвала меня ради зачета.

И вот тут мне стало неловко за мой фокус. Стыдно стало, чего уж там. Кто я такая, чтобы дергать чужие души с того света. И ради чего?!

– Я не...

– Ну говори, говори! Соври хотя бы, что соскучилась! Я ведь желаю тебе только добра, а ты – малолетняя эгоистка, для тебя важны только твои дела, а на остальных тебе наплевать! – Мне было не нужно видеть ее лицо, я прекрасно его помнила. Помнила выражение, с которым Надежда говорила подобные вещи. Часто говорила. И я вполне их заслуживала, тогда и теперь, только теперь, кажется, перешла все границы.

Вытащить духа с того света ради галочки в журнале... Господи, о чем я думала?! Интересно, она может, например, меня убить? То, что хочет, я уже слышу по голосу...

– Меня выгоняют из школы...

– Правильно выгоняют! Правильно. Выгоняют. Таким, как ты, в музыке не место. Ты же в руках себя держать не умеешь! Ты вообще не можешь нормально учиться, странно, что тебя раньше не выгнали, самовлюбленную истеричку!

Над кустами струился рисунок морды бульдога, сделанный теплым воздухом. А я видела Надежду, как при жизни. Когда она говорит страшную правду, возражать ей нельзя, потому что нечего. И всякий раз хочется плакать.

– Я не хочу уходить из школы...

– Да?! Если бы ты не хотела, ты бы сдала зачет вовремя! Сколько времени у тебя было?! Полгода! За это время сто раз можно подготовиться и сдать! А ты устраивала мне концерты: то не приходила, то не знала какой-нибудь ерунды...

– Я все знала!

– Не ври! – И тут она спросила про... Не помню, про кого, потому что раньше даже фамилии этого музыканта не слышала. Столько лет учусь и не слышала. Этого не может быть, я должна была хоть краем уха...

Я, как все последние полгода, лихорадочно припоминала весь курс истории музыки. Память раскрывала страницы учебников одну за другой, даже с пометками на полях, пятнами на страницах и оторванными уголками. Я сканировала все в поисках одной знакомой фамилии, уже зная, что не найду. Если поисковик не ответил на первый запрос, его бессмысленно переспрашивать. Можно попробовать поменять формулировку...

– А кто это? – Ой, нельзя было говорить!..

– Вот видишь! Ты и этого не знаешь! Зачем ты вообще училась столько лет и чему ты училась?! И ты хочешь, чтобы я после этого поставила тебе зачет?! – И она опять была права! Она всегда была права, чем доводила меня регулярно. Что ей сказать? Что возразить? Нечего.

Я не привыкла сдаваться, но это был крайний случай, как все, что связано с Надеждой. Я ужасно устала за эти полгода с этим зачетом и уже поняла, что мне его не сдать. Куда полезла, спрашивается? Зачем устроила эту клоунаду с вызовом духов? Ведь сделала только хуже! Только еще раз напомнила себе, что неудачница.

– Простите, что побеспокоила. Пойдемте в подвал, Иван Юрьич, наверное, еще не ушел. Простите, что побеспокоила... – Перед ней я почему-то всегда извиняюсь по два раза, а то и больше. Одного ей всегда бывает мало.

– Подожди-подожди! – Струи теплого воздуха синхронно сделали рывок вперед и оказались почти у меня перед носом. На нарисованной морде бульдога стали заметны бородавки. Они добавили сходства с Надеждой, хотя я все равно видела перед собой не дымку и силуэт, а ту учительницу, которой уже нету. – Что значит: «Пойдемте в подвал?!» Со своими приятелями будешь так разговаривать! Ты думаешь, я зря на тебя столько времени угробила?! По-твоему, зря я пришла сейчас, хотя не обязана была?!

Я даже обрадовалась. Я знала, что ей не все равно, что она всегда меня выручит, если что, и не откажет в помощи. Пусть себе орет и ругается, надо судить о людях по делам... Я молчала. Я ждала целых несколько секунд и дождалась.

– Поставлю я тебе этот зачет, хоть ты и не заслуживаешь. Задним числом поставлю, Марлидовна решит, что ошиблась, и позволит тебе осенью пересдать экзамены. Но чтобы это в последний раз! – Оттаяла. Я даже позволила себе хихикнуть и увидела, что струйкой нарисованная морда бульдога тоже странно скривилась. Я была рада, что все закончилось хорошо. Только...

– Ой, а журнал-то в Москве!

– Не принесла? Ну да, тебе бы никто не дал. Что ж, поехали! Пей мою кровь, разгильдяйка!

Я, конечно, принялась благодарить и даже не думала, что скажу теть-Тане. После такой беседы с Надеждой упросить теть-Таню отпустить меня в Москву будет плевым делом. Даже врать ничего не буду: скажу, что еду по школьным делам, сдавать зачет. Отпустит, никуда не денется. Даже если не поверит, отпустит все равно.

Надежда в квартиру со мной не пошла. Понимает: не пригласить не могу, а приглашать – только теть-Таню пугать, оно нам надо? Я ворвалась в комнату, объявила, что мне нужно срочно в Москву, решить кое-какие школьные дела, и побежала собираться. Отбрехиваться, конечно, пришлось. Сперва теть-Таня позвонила матери, убедилась, что та не в курсе, и они вдвоем обсудили новость. Видимо, решили, что я еду забирать документы (вместо того, чтобы меня спросить), и теть-Таня попыталась повторить свои утренние лекции на тему «Не бросай музыкалку». Второй раз это слушать было выше человеческих сил, я объявила, что еду сдавать зачет. Тогда теть-Таня бросилась опять звонить матери.

Новость они обсуждали все время, пока я собиралась. Теть-Таня периодически оставляла трубку и подходила ко мне, чтобы задать очередной дурацкий вопрос: «А кому ты будешь сдавать, если Надежда Евгеньевна умерла?»; «А у тебя летом зачет примут?»; «А ты готова?»; «А с тобой не поехать?». И тут же возвращалась передать ответ матери. В другое время я бы на них наорала, но тогда была в отличном настроении и терпеливо отвечала на все вопросы и комментарии. В конце концов, теть-Танино занудство только прибавляло мне скорости: собралась я очень быстро, они с матерью еще болтали, а я уже стояла в прихожей. Впрочем, пусть болтают дальше, если им нравится. Долгие теть-Танины прощания мне тоже не нужны. Еще небось навяжется провожать.

Я крикнула в комнату: «До свидания!» – и выскочила, захлопнув дверь. Пока теть-Таня сообразит да закончит возиться с замком, я буду уже далеко. Наверное, это некрасиво, вот так уезжать, но меня ждали дела, и у меня было мало времени. Надежде через сутки нужно вернуться в подвал. Мы с трудом успеваем.

Во двор выскочила, не увидела на лавочке никого и даже испугалась: где же Надежда? Сразу, конечно, вспомнила, что говорила не с ней, не с человеком, а с бесплотным духом, которого с двадцати метров не разглядишь, даже посмеялась, а все равно стало страшновато. Вдруг передумает или обманет? В конце концов, это же дух... Мистика! Так быстро все случилось, я опомниться не успела, как оказалась в этом спиритическом клубе, даже не подумала толком, все произошло само собой. Но мысли о неудаче я отгонять умею. Прошла во двор, к лавочке, увидела, как струится под деревом теплый воздух, рисуя морду бульдога, и успокоилась.

– Я готова.

– Вечно ты заставляешь себя ждать! Ладно уж, поехали.

Всю дорогу до вокзала Надежда рассказывала, что я должна буду сделать, чтобы получить зачет. Выходил целый квест: зайти в школу к Марлидовне, выкрасть журнал. Принести его Надежде, чтобы она расписалась, а потом подкинуть в учительскую. Как объяснить директрисе, что вчера еще никакого зачета не было, а сегодня – вот он, причем Надеждиной рукой? Тогда я об этом не думала, и, как выяснилось, правильно делала.

Да, меня совершенно не волновало, что у меня нет билета. С Надеждой я почему-то чувствовала себя уверенно и не сомневалась, что билет на ближайший поезд для меня найдется и что доедем мы в лучшем виде, быстро и без приключений.

Так и вышло. Правда, нам достался сидячий вагон и не в экспрессе, но билетов вообще не было, так что я радовалась и этому. С сидячим местом глупо вышло. Билет я взяла один (а кто бы мне продал билет на духа?!) и место получила одно. На плацкартной полке мы бы спокойно расселись, а тут... Конечно, я уступила единственное место Надежде и всю дорогу простояла в проходе над пустым на вид креслом. Конечно, пассажиры, как и я, различали полоски струящегося воздуха у спинки, но если не знать и не приглядываться, то мало ли какой там рисунок на обивке кресла! В общем, со стороны, наверное, смотрелось придурковато: пустое сиденье и я рядом стою, никого не пускаю (пытались присесть пару раз, может, безбилетники, может, так, ошиблись). За ночь я, конечно, вымоталась, но зато была ужасно рада, когда наконец увидела Москву. Я хотела заскочить домой, хоть умыться нормально, но Надежда не пустила, сказала, что у нас мало времени. Она была права: ведь тем же вечером нас ждали в спиритическом клубе, чтобы вернуть дух туда, откуда он пришел. Так что к школе мы поехали прямо с вокзала.

– Ты все запомнила? Повтори!

– Значит так: захожу в школу, говорю охране, что иду в библиотеку, забыла кое-какие учебники сдать.

– Если просят показать?

– Показываю вот это. – Я извлекла из сумки «Историю музыки», свою личную, без библиотечного штампа, но вряд ли охрана будет столь дотошной.

– Дальше.

– Иду на третий этаж, где библиотека и учительская. В коридоре взрываю вот эту штуку и забегаю в библиотеку, там почти наверняка никого нет, Еленсанна вечно не на месте...

– А если на месте?

– Если на месте, говорю: «Ой, там что-то кинули в окно!» и спокойно копаюсь на стеллажах, пока все не выбегут из учительской.

– Как ты узнаешь?

– Оставлю дверь приоткрытой. Когда из учительской все выбегут, пойду туда. Третий стеллаж слева, вторая полка, там журнал. Возьму, положу в рюкзак, быстро выбегу и принесу вам.

– Если поймают?

– Все отрицаю. Говорю, что пришла узнать, нет ли у меня долгов в библиотеке, а журнал в коридоре нашла...

– ...И несла сдавать в милицию, – пошутила Надежда, но смеяться я не могла. Может, и кощунственно так говорить, но бесплотный дух Надежды был куда занимательнее оригинала. То, что она меня подговорила выкрасть журнал, – еще куда ни шло, надо же куда-то зачет поставить! Хотя могла бы и просочиться в школу одна, никто бы ее не заметил... Но чтобы выкрасть этот журнал, мне предлагалось взорвать в коридоре огромных размеров петарду. Не буду врать, что никогда не делала ничего подобного, но не в школе, это точно. Меня, конечно, уже почти выгнали к тому времени, и мне решительно было нечего терять... Все равно неловко и страшновато. И Надежда-то, оказывается, хулиганка, а я не знала.

– Ой, а как вы подпись-то ставить будете?

– Твоей рукой... Да ты не волнуйся, почерк будет мой. Ты просто возьмешь ручку, остальное сделаю я.

– Как это?

– Да элементарно! Вон кусочек кирпича подбери.

Я глянула под ноги, взяла кусочек кирпича на асфальте, захотела выпрямиться, но не смогла, так и осталась на корточках. Рука же с кирпичом, как чужая, сама собой вывела на асфальте «Юлька дура». И почерк был Надеждин.

– Ой...

– Иди уже! Время теряем.

– Ой!.. А почему тогда вы сами не идете... Подписались бы хоть рукой Марлидовны, вас же не увидит никто.

– Потому что это надо тебе! Иди и принеси мне журнал. Можешь самостоятельно хоть что-то сделать?!

Что ж, не поспорить. Я поправила рюкзак на плечах, представляя, как запихиваю туда классный журнал между полотенцем и зубной щеткой, пожелала себе удачи и пошла.

Охранник сидел в той же позе, в какой я видела его последние шесть лет, а вот книжка с кроссвордами была новой – умнеет рядом с музыкой. Хотя, может, старую он просто выкинул, не разгадав... Быстро, пока он не успел поднять глаза и открыть рот, я пробормотала что-то про библиотеку и была удостоена кивка: проходи, мол, разрешаю. До третьего этажа спокойно дойти не дали: встретила на лестнице Тоху и полчаса выслушивала, как я не права, что не прихожу на репетиции. И группа-то без меня пропадет, и вообще. «Хоть бы в сквере показывалась, без тебя скучно...» Он мне это все говорил-говорил, а я видела, что не издевается парень, не смеется надо мной, а правда не понимает ни черта. Некоторые басисты – редкие дурачки.

Про группу я не вспоминала со дня смерти Надежды. Не потому что забыла, а потому что приказала себе забыть. В тот день уже стало понятно, что из школы я вылечу. И как я могла после этого петь в школьной группе? Меня бы, конечно, потерпели там полгодика, а потом... Иногда лучше выгнать себя самой, не дожидаясь, пока это сделают другие. А сквер? Да то же самое: в сквере сидят все наши, обсуждают уроки, новые игрушки и кто сколько раз кого на перемене послал. Тем, кто не в теме, там делать просто нечего. Не хочу быть не в теме, не хочу быть изгоем. Лучше уж вовсе не приходить, чем сидеть в уголке и слушать, как другие болтают, и думать: «О чем это они?» Но Тохе этого не объяснишь, он такой попрыгун-стрекозел, ничего серьезнее инструкции к зубочистке в жизни не читал. Сказала ему, что занята с пересдачами, но как освобожусь, обязательно приду. Он, похоже, поверил.

– Правда придешь? Когда? А то Леха скоро уезжает, опять не в полном составе будем...

– Сегодня-завтра постараюсь сдать, значит, в среду ждите. – Я вообще-то надеялась, что в этот момент не вру. Даже сама поверила: а что? Подпишет сейчас Надежда зачет, сегодня-завтра Марлидовна допустит меня к летним экзаменам, которые сдавать все равно не раньше осени, но на душе будет уже легче, и времени свободного будет хоть отбавляй... Поверила. И на третий этаж бежала уже веселая и с петардой наготове.

Взорвать школу оказалось удивительно просто: купленную по приходе Надежды петарду я сунула за щиток батареи, оставив снаружи фитиль. Подожгла, убрала зажигалку и спокойно зашла в библиотеку.

– Юля? – Еленсанна оказалась на месте, но это не порушило моих планов. Я сказала, как научили:

– Пришла узнать, не должна ли я вам каких учебников. Дома вроде нет, но проверьте... Да, там это... В окно что-то кинули.

В этот момент должен был раздаться взрыв, и Еленсанна, и все учителя из учительской должны были как миленькие выскочить в коридор, освободив мне подступ к журналу. Но случилось странное.

Вошла Марлидовна, злющая. Она держала в руке мою петарду с горящим фитилем. Она сказала:

– Юля! Зачем ты сунула это за батарею?!

Я завопила:

– Сейчас взорвется! – И Марлидовна среагировала. Глянув округлившимися глазами на горящий фитиль, она без промедлений швырнула петарду в стеллажи с книгами. Да еще и крикнула: «Вспышка справа!» – хотя, может, мне и показалось.

Бабахнуло хорошо. Петарда оказалась явно посильнее обычной новогодней. Препарированные взрывом книги летели в окно, в нас, в потолок и шумно плюхались на пол. Дощатые стеллажи разнесло на составные части, но, к счастью, разлетелись они недалеко: в глаз доской вроде никто не получил.

На взрыв, как было задумано, сбежались все, кто был в школе. Они врывались, хлопая дверью, видели дым и убегали обратно, наверное, за водой, а может, и восвояси. Я стояла у входа рядом с Марлидовной и думала, что теперь мне ни за что не отмазаться. Обстановку неожиданно разрядила Еленсанна. Она вынырнула из-за стойки, как в кукольном театре – глаза у нее были стеклянные, – и выдала:

– Марина Леонидовна, вы взорвали библиотеку!.. Родителей в школу! – Последнее относилось ко мне.

Марлидовна сориентировалась быстро. Цапнула меня за плечо и поволокла по коридору к себе в кабинет, на ходу шипя:

– Зачем ты это сделала? Я же видела, что это ты!.. – Последнее, наверное, затем, чтобы я не вздумала врать, будто петарду кинули в окно.

Больше всего хотелось разреветься и свалить все на Надежду. Ведь это ее идея. И я тогда чуть не проговорилась, но вспомнила вовремя: ведь никто не поверит, что школу взорвал бесплотный дух недавно умершей учительницы. А что подумают про меня, если я такое ляпну, лучше и не думать. И не ляпать.

Я молча ревела в кабинете Марлидовны. Так паршиво мне не было с того дня, как я в первый раз завалила зачет. Марлидовна ворчала: «Если ты на отчисление, так что же теперь, школу взрывать?!» – и звонила моей матери. Я уже представляла, что она скажет, что скажет мать... В общем, кошмар.

Рядом со мной почти перед носом заструился воздух. Надежда все-таки соблаговолила подняться со двора, узнать, в чем дело. Я была злющая и уже приготовилась высказать ей, но она как всегда опередила:

– Я же повторила тебе сто раз: прежде чем поджигать, убедись, что рядом никого нету. Ты все испортила и себе, и мне. Теперь тебя не восстановят, даже если я тебе поставлю хоть сто зачетов. – Она говорила тихо, ведь рядом была Марлидовна. И она опять была права. От ужаса я разревелась еще громче.

Глава IV

Про то, что Юлька – дура

– В общем, мать за мной пришла, выслушала от Марлидовны... Она, конечно, в шоке была, я-то ей сказала, что еду сдавать зачет, решать проблему с экзаменами. Вот и представь, что она подумала: говорит тебе человек, что едет утрясать школьные дела, а сам взрывает школу.

– Радикальное решение, че!

– Не смешно!

Я сидел у Юльки на лестничной площадке. Пару дней назад, когда я встретил ее в школе, она была какая-то странная. Обещала на репетицию зайти на днях и не зашла. Тогда я зашел сам, и мне открыла... Надежда!

Первым порывом было протереть глаза, вторым – завопить и убежать. Я ничего этого не сделал, просто стоял и смотрел несколько секунд на ту, которая умерла два месяца назад. Даже подумал: «Вдруг у нее есть сестра-близнец?» – но на тишину вышла Юлька. Она вела себя как обычно, кивнула: «Привет» и вопросительно уставилась на Надежду. Та пожала плечами:

– Ну, выйди, если заниматься надоело. А что, Антон, здороваться отвык?

Я, конечно, закивал, заизвинялся, забормотал свое: «Здрасьте». Поймал умоляющий Юлькин взгляд и начал, как в первом классе:

– Мы немножко погуляем, Надежда Евгеньевна! Каникулы...

– Кому каникулы три месяца, а кому – вечные. Ты знаешь, что Юлю выгнали из школы?

– Да...

– Она должна заниматься каждый день...

– А смысл, если выгнали?! – не выдержал я, но Юлька перебила:

– Мы только немножко проветримся! Пятнадцать минут. – Она решительно поднырнула под рукой Надежды и вышла ко мне. Последнее слово все равно осталось за училкой:

– Чтоб я вас видела в окно! – Она захлопнула дверь.

Юлька шумно выдохнула, спустилась на один пролет и уселась на ступеньку:

– Сядь, тут поболтаем. Фиг ей, а не окно.

Я хотел засыпать ее вопросами, что вообще происходит, но Юлька стала рассказывать сама, и у меня волосы зашевелились. Если бы я не увидел Надежду секунду назад, я бы решил, что Юлька сбрендила. Но видел же. Поэтому выслушал и всему поверил: как Юльку отправили к тетке в Питер, как она там вызвала духа Надежды, чтобы та поставила ей зачет. И как она пыталась выкрасть журнал.

– Я думала, мать меня убьет. Или Марлидовна. Но, представляешь, отмазалась! Сама от себя не ждала. – Она хихикнула. – Просто стояла и тупо талдычила: «Это не я, это не я...»

– И тебе поверили?!

– Ага. Оказывается, Марлидовна видела только, как я отхожу от щитка, за которым петарда. Увидела меня, услышала шипение... Как я пихаю петарду за щиток, она не видела. Меня еще спасло, что я библиотекарше сказала: «Там что-то в окно кинули». Еленсанна это припомнила, разобрались, решили, что кто-то с улицы. Так что зря Надежда на меня наорала тогда. Никто ничего не видел.

– Тебе ничего не было?

– Нервы, конечно, потрепали... Про отчисление мое даже не заговаривали, после этого взрыва и ругани уже ни у кого не было сил что-то говорить. И мама расстроилась. Надежда тогда и пообещала устроить ее в санаторий.

– Погоди... Почему она с вами живет? Ты же ее назад в Питер не отправила, я так понял...

– Правильно понял. Она, когда услышала, что я отмазалась и за взрыв меня точно из школы не попрут, шепнула: «Беги за журналом». Я и побежала. Директриса с матерью в библиотеке, мы с Надеждой к учительской... А там заперто! Ждали-ждали... Мать одна домой пошла, я уже и не помню, что ей наплела тогда, чтобы в школе остаться.

– А потом?

– А потом – хопа – семь часов. Ровно сутки, как я вошла в этот чертов клуб и вызвала Надежду. Через час ей надо было быть в Питере. Мы бы и самолетом не успели...

– Погоди, и что? Она прям так сразу осталась и решила у вас навеки поселиться?

– Она стала видимой, понимаешь? Строго говоря, тела не появилось, но до этого был дымок, дух бесплотный, а как восемь стукнуло, сразу раз – и Надежда передо мной такая, какой всегда была. Только немножко прозрачная. Я не то что про Питер с ней поговорить, я вообще дар речи потеряла. А она, прикинь, – Юлька засмеялась, – первое, что сказала: «Зачет я тебе обязательно поставлю. Выкрадешь журнал завтра, ничего страшного».

– Поставила?

– Ты слушай дальше! Мы пошли домой, а я думаю: «Куда я с ней? Мама в обморок упадет, когда увидит!» И тут звонит мама и говорит: «У меня горящая путевка в какой-то там санаторий. Попрощаться не успеваю, я уже на вокзале, веди себя хорошо...» Надежда сказала: «На недельку, пока с зачетом вопрос не решим».

– Погоди, так это она?

– А кто ж еще! Она и не отрицала, что мать хочет в санаторий отправить. Ну а то как бы мы ей объяснили...

Мне стало не по себе. Мало того что у Юльки дома живет дух, который выглядит, как живой, так он еще и ее мать из дома сплавил. А Юлька – дура! Открытие было сильным, я все-таки привык думать, что у отличников в голове что-то есть. А тут... Дух, инфернал училки, которая и при жизни-то ангелом не была, поселяется у Юльки дома, командует, вон, заниматься гонит. Сплавляет мать из дома неизвестно куда... Да мне этого бы уже хватило, чтобы мчаться в Питер и на коленях умолять этих в клубе забрать свое чудище обратно. И все ради чего? Чтобы получить зачет?! У отличников определенно как-то иначе работают мозги. Мне не понять.

– Юль... Может, ну ее, эту музыкалку? Учиться можно и дома...

– Дурак ты, Тоха! Это уже дело принципа. Мне этот зачет уже весь мозг вынес, я ради него дух с того света достала, неужели ты думаешь...

– Понял-понял. Скажи, если твоя Надежда вся такая волшебница, горящие путевки достает на расстоянии и все такое... Почему ей просто не сделать так, что зачет у тебя уже стоит и экзамены сданы...

– Она хочет, чтобы я сама! Ну хоть журнал выкрала! И я хочу сама, понимаешь? Ей на меня не наплевать, тем и берет.

– Ну и почему ты до сих пор не выкрала журнал? Дня три прошло.

– Надежда заболела. Мы пока занимаемся дома...

Дура! Господи, я же с ней в одном классе учусь! В одной группе лабаю! Нельзя же так... Я встал на ступеньку и, как мог, внушительно произнес:

– Юля! Мертвые не болеют! Она тебя водит за нос! Я не знаю, чего она хочет...

– Много ты понимаешь! – Юлька оскорбилась. – Она же не труп вонючий, она дух! Душа, понимаешь? Душа может болеть, еще как...

То, что Надежда душевнобольная, я понял еще при ее жизни и с Юлькой спорить не стал. Пролетом выше щелкнул замок, и Надежда позвала:

– Юля! Пора! – Юлька вскочила, как по тревоге. У нее было лицо дрессированной болонки: придурковато-веселое с какой-то безнадегой в глазах. Она мне сказала:

– Не кисни! Скоро приду на «репу». – И убежала.

Я не знал, что думать, но знал, что делать. Хотя нет, и этого не знал. Первым делом побежал, конечно, к Лехе. Он вызвонил Димку и Пашку, и я им троим рассказал все, что видел и слышал. Мне поверили сразу... Хотя нет, не сразу: зануда-Пашка все-таки вытащил нас во двор, кинул камушек в Юлькино окно, и вышла Надежда. Да еще и сказала: «Юля не выйдет, ей нужно заниматься». Я-то ее уже видел, а пацаны так и стояли с разинутыми ртами, хоть Надежда и быстро ушла.

– Надо бежать в школу, уламывать Марлидовну, – предложил Пашка. – Пусть сама ставит Юльке зачет, она ж директор. Объясним ей... Не поверит – сюда приведем...

Лично я хотел первым делом ехать разыскивать Юлькину мать. Очень мне не понравилось, что Надежда сплавила ее из дома. Если человек уезжал в спешке по горящей путевке, дома должна была остаться хоть рекламная листовка, хоть визитка агентства... Что-нибудь, по чему ее можно найти. Просто позвонить, в конце концов! Юлька не говорила, созванивается ли она с матерью.

Я сказал своим, и меня поддержали. Чтобы сделать все и сразу, мы разделились. Димка стал звонить Юльке, чтобы узнать пароли-явки ее матери и заодно спиритического клуба. Мы с Лехой и Пашкой пошли к Марлидовне.

Тут самое время сказать, какое мне дело до Юльки и почему я ввязался в эту историю по самые уши. Вообще-то никакого. Вот абсолютно. Кроме, пожалуй, того факта, что мы учимся в одной школе, одной музыкалке, играем в одной группе. Вместе воюем с учителями и нотами, ну еще в сквере вместе по вечерам тусуемся, ну да там полшколы. У нас удивительно незеленый и скучный район, кроме того сквера пойти больше некуда. И это все, что есть общего у нас с Юлькой, у нас с Лешкой, Димкой и Пашкой. Достаточно, чтобы броситься Юльку выручать? По-моему, да.

Мы даже не рассказали директрисе всю правду. Оказалось, легче легкого донести до Марлидовны простую мысль: умерший учитель не мог поставить Юльке зачет вовремя, поэтому ее не допустили до летних экзаменов. Будет справедливо, если зачет поставят задним числом, а экзамены Юлька сдаст осенью. Марлидовна с нами согласилась. Она даже сказала, что сама собиралась предложить это Юльке, и велела ей звонить и звать на зачет хоть сейчас, она сама все примет и поставит.

Дальше все пошло наперекосяк. До Юльки я дозвонился, обрадовал. Угадайте, что она ответила? Нет, не «Я хочу, чтобы поставила именно Надежда», – все гораздо проще. «Надежда болеет, и я не могу ее надолго оставить. Может быть, дня через три...» Я сказал ей, что она дура, но она не поняла. С Марлидовной мы договорились, что Юлька может подойти к ней в течение двух ближайших недель, а потом директриса уходит в отпуск до осени.

Глава V

Все чего-то боятся. А я – не скажу!

Дозвониться до мамы было невозможно – все время занято. Я уже начала волноваться. Хоть Надежда и говорила, что санаторий на территории бывшей военной базы, там какие-то заглушки, по мобильнику не дозвониться. Городской-то телефон должен быть? Так почему мать не звонит? Я уже каждый час дергала трубку нашего аппарата: есть гудок, нет? Все работало, а мать не звонила.

Надежда все еще болела, и мы занимались целыми днями, никуда не выходя. И не буду врать, что у меня были хоть какие-то подвижки. Надежду это расстраивало, я видела, как ей становится хуже из-за меня. «Ты можешь лучше, я знаю. Ты же все это мне рассказывала год назад...» Рассказывала. Тогда голова была занята только учебой и группой, а теперь... Я делала чудовищные ошибки и ненавидела себя за них. Надежда расстраивалась, злилась, и я ненавидела себя еще больше. Человек за меня болеет, а я... Получается, обманываю его ожидания.

Еще у меня все валилось из рук. Просто отвратительно! Я роняла учебник, Надежда говорила: «Подбери», но не выдерживала и подбирала за меня, от этого было еще гаже. Я пыталась помыть посуду (она быстро накапливается, когда матери нет), в итоге половину разбивала, а вторую домывала за меня Надежда. Я пыталась петь и сама слышала, что выходит лажа. Надежда сперва поправляла, потом не выдерживала и пела за меня. Еще спрашивала: «Поняла?» Я думала, что поняла, и все повторялось снова.

Тоха поначалу к нам зачастил. Влюбился, что ли? Нашел время! Хотя у него-то были каникулы. Сперва пришел, увидел Надежду, да так испугался, бедный, что пришлось ему все рассказать. Про клуб, про зачет... Так на следующий день он пришел рано утром и притащил классный журнал!

Нет, вообще-то я обрадовалась: Надежда заболела не вовремя, директриса вроде в отпуск собиралась. Я давно бы сама выкрала этот чертов журнал, но Надежда не хотела, чтобы я ходила куда-то без нее. Так я и сидела без зачета, и Тоха вообще-то молодец, что притащил журнал, но вот Надежде это здорово не понравилось.

Дверь она открыла сама («Сиди, у тебя все из рук валится, еще замок сломаешь!»), увидела Тоху.

– Здрасьте. Я к Юльке.

– Здрасьте, – передразнила Надежда. – Юлька!

И вот тут Тоха лажанул. Вместо того чтобы дождаться, пока Надежда выйдет из прихожей и потихоньку сунуть мне журнал, он торжественно вручил его прямо при ней:

– Держи. С утра в школу забежал и взял потихоньку. Ты же из дома не выходишь... – Наверное, у меня стало очень нехорошее лицо, потому что Тоха замолк и стал опасливо коситься на Надежду. Но она-то лицо держать умеет! Даже такое, расплывчатое, полупризрачное.

– Антон, спасибо, ты нас выручил! – Она шагнула назад, с силой наступив мне на ногу, и стало ясно, что кто-то сегодня получит. Она по-прежнему загораживала собой дверь, не давая Тохе войти, и при этом не переставала его благодарить: – Юля сейчас не выходит, потому что я болею... Ты нас очень выручил. – Она сильнее наступила мне на ногу, и я наконец вспомнила, что надо поблагодарить. Наверное, из-за ноги «спасибо» получилось каким-то сдавленным и писклявым. Тоха странно на меня посмотрел и понял по-своему:

– Не за что. Я пойду! Ты звони, не пропадай.

Как не хотелось пропадать! Я уже слишком хорошо знала Надежду и догадывалась, что будет, когда Тоха уйдет. Он ушел быстро, почти бегом, то ли не хотел мешать, то ли Надежды боялся.

– Значит, теперь твои друзья в курсе, что ты собралась обмануть всю школу?

– Обмануть?

– Мы, если помнишь, собирались поставить зачет задним числом, убедить директора, что зачет был, а она просто не заметила.

– Ну да...

– Ну да! А теперь об этом знают все твои друзья. А значит – вся школа. Я желаю тебе только добра, а ты меня подставила, понимаешь?!

Вот этого я, признаться, не понимала. Она дух бесплотный, какая ей разница! Никто на нее не подумает, а кто подумает, того сочтут сумасшедшим.

– Вы-то при чем? И я... Я не просила! Он сам!

– Неважно. Ты рассказала ему о наших планах. А если он разболтал в школе?

– Ему не поверят!

– А если поверят? Ты глупая, даже стащить журнал сама не можешь!

– Да вы мне не дали его стащить! – Самым идиотским в ее претензии было то, что она сама же не выпускала меня из дома после той неудачной попытки стырить журнал. А теперь: «Сама не можешь!»

– Ах так?! Зачет я тебе не поставлю, так и знай!

– Ну и не надо!

«Ну и не надо» почему-то всегда странно действует на Надежду. Она так разоралась, что я предпочла удрать, удивляясь про себя, почему не сделала этого раньше. Это ж так просто: развернуться, выйти в прихожую, щелкнуть замком. Я даже задержалась – возилась со шнурками, и никто меня за руки не удерживал. Надежда, конечно, орала: «Уходи-уходи, потом сама прибежишь!» – но не удерживала. А значит, можно было пойти в сквер к своим, или одной погулять, или, например...

С тех пор, как появился дух Надежды, я уже давно не чувствовала такой банальной человеческой свободы, когда можно идти куда хочешь, делать, что хочешь, и никто тебя не будет удерживать. Странно, ведь она как будто не запрещала мне гулять. Просто говорила: «Я болею, посиди со мной» или «Давай лучше позанимаемся, а то опять все позабудешь».

Надежда еще орала, когда я выскочила из подъезда и, кажется, впервые в этом году увидела лето. Солнышко, велосипедисты, сухой асфальт. В ста метрах от дома призывно зеленел сквер, где по вечерам собираются все наши из музыкалки. Сейчас, наверное, многие разъехались, но хоть кто-то там есть? Сто лет гулять не выходила. Надежда еще орала на меня из окна: «Домой можешь не приходить!» – на нас оборачивались прохожие, но это не портило моего настроения. Радуясь, что сейчас увижу своих, я прибавила шагу, и через каких-то сто метров не стало ни Надежды, ни зачета, ни даже этой дурацкой истории с маминым санаторием. Ну не ловит там мобильник, подумаешь! Найдет телефон, сама позвонит!

На лавочке у памятника сидели Тоха и Димка, на соседней – девчонки на два года младше нас. Совершенно не помню, как их зовут, а они меня знают. Иногда подбегают в музыкалке что-нибудь спросить или посоветоваться насчет уроков. Подозреваю, что им не уроки нужны, просто хочется показать всем, что дружишь со старшеклассницей. Им лестно, мне не жалко...

– Привет! – Тоха только кивнул в ответ: «Виделись», а Димка молча уставился так, будто у меня разом вырос хвост. Так и знала, что Тоха всем разболтает! Димке я скорчила рожу, и он ожил:

– О! А мы думали, ты дома, историю зубришь! – Ну, точно, разболтал Тоха. Я одними глазами спросила: «Разболтал?» – и он честно кивнул. Что ж, значит, при Димке можно:

– Я сбежала. Их величество хотели, чтобы я сама стырила журнал. И очень оскорбились, когда узнали, что кто-то в курсе наших планов.

– Орала? – посочувствовал Тоха.

– По-моему, до сих пор орет.

– Почему ты не отвезешь ее назад в Питер? Директриса у тебя зачет примет, а?

Честно, я и сама уже не очень понимала почему. Хотя нет, понимала. Я уже увязла в этом зачете по самые уши, у нас с Надеждой пошло на принцип. Она меня гоняла по всему курсу сорок раз туда и обратно. Она повторяла: «Ты все забыла, ты ничего не можешь» – и кучу других приятных слов, после которых хочется сдать зачет именно этому преподавателю, хоть он уже и умер. Подумаешь, какие тонкости! Я же иначе себя уважать не буду! Директриса, что директриса, она мне поставит уже за то, что я приду. Только я не приду.

– Это дело принципа. Сдам – отвезу.

– А она ехать-то захочет?

Об этом я тоже думала. Бесплотный дух он, конечно, легкий, но в чемодан не положишь, за руку на вокзал не отволочешь. Если Надежда не захочет ехать... Что ж мне, всю жизнь такую соседку терпеть?! Я Димке так и сказала:

– Буду всю жизнь терпеть такую соседку и рыдать вам в жилетку по ночам! Что, страшно?! – Парни захихикали, но как-то скованно, похоже, и правда за меня боялись.

– Ты до матери-то дозвонилась? – спросил Тоха и чуть не испортил настроение. Мать уехала позавчера, пора бы ей уже позвонить.

– Не... Ты знаешь, что... – Я достала ключи и сковырнула со связки маленький, от почтового ящика. – Позабираешь нашу почту пока, ладно? Надежда нос везде сует, не хочу, чтобы она читала мамины письма-телеграммы. Она, конечно, скорее позвонит или по электронке напишет...

– Понял-понял. Сделаю. – Тоха убрал ключик, а я выдохнула, как будто спрятала в сейф секретные документы. Наверное, глупость: кто сейчас пишет бумажные письма? Но мне почему-то стало легко оттого, что единственный ключик от почты не у меня, то есть в свободном доступе для Надежды, а у Тохи.

– Сто лет не выходила! Рассказывайте: кто куда поедет, кто куда уже ездил, м-м?

Тоха пожал плечами, пробубнил что-то вроде: «Пока не знаю», Димка и вовсе промолчал. Разговор не клеился. Они смотрели на меня как на неведомую зверушку или, скорее, лабораторную мышь, которую заразили какой-то редкой тяжелой болезнью.

– Чего раскисли-то? Случилось что?

– Юлька, ты псих! – Димка мне всегда так говорит. Это он так выказывает уважение.

– Зато вы оба меланхолики! Хватит дуться, пошли вон... К пруду, что ли, спустимся.

Они молча встали и поплелись за мной к пруду. Малолетки на соседней лавочке переглянулись, перешептались и тоже пошли. Они обычно первыми подбегают ко мне здороваться, а тут... Странные какие-то. Может, и этим кто разболтал?

– Колись, Тоха, кто еще знает?

– Мы четверо: я, Димка, Пашка, Леха... – Димка кивнул, типа: «Мы больше никому, что ты!» и странно спросил: – А правда, что она прозрачная? – Ну хоть какой-то разговор.

– Надежда-то? Почти. Предметы сквозь нее видно, а вот, например, читать уже нельзя, если она перед монитором встанет.

– И никогда не спит? – А вот этого я сама не знала.

– Не спит, наверное, зачем ей? При мне, во всяком случае, не ложилась. Я не знаю, меня сейчас рано вырубает с этими уроками...

– И ты не боишься? – Ну вот опять двадцать пять.

– Чего? Что она меня ночью задушит? Да она только орет – и все!

– Ты псих, – закончил Димка, и они оба опять замолчали. Вот люди, как будто других тем для разговора нет! Я понимаю, что им интересно послушать про духа, но я сюда не за этим пришла. Мне хотелось только одного: от этого духа отдохнуть. И от уроков заодно.

Малолетки брели за нами и шептались. Слышали наш разговор? Ну и пожалуйста, кто им поверит! Да и сами они разве поверят в такое?! Мальчишки молчали, я уже не знала, как их разговорить. Малолетки о чем-то спорили, сбиваясь на полный голос. Наконец одна не выдержала, догнала меня и тронула за рукав:

– Скажи, тебя правда из школы выгнали? – Оттаквот! Ни: «Здравствуй, Юля», ни: «Как дела в группе?». Я этого и боялась. На малолеток, конечно, плевать, но так все и начинается. Когда перестаешь быть отличницей и звездой, тебя сразу переводят в разряд неудачников. Даже малолетки не здороваются!

– Брысь! Как там тебя... – Малолетка пожала плечами, неспешно отошла к подруге, и они принялись шептаться с двойным энтузиазмом.

– Зря ты так, Юлька. – Тоха кидал в пруд камушки, и лицо у него было такое траурное, как будто Надежда меня уже сварила на обед и предлагает ему попробовать. Он начал меня бесить:

– Пусть знают! Хватит кукситься, на вас смотреть кисло!

– Не нравится – не смотри!

Что ж, он сам это сказал! Пришлось уйти. Я побродила по пустому скверу, вышла на проспект и пошла себе. Отчего все хотят испортить мне настроение? Человек, можно сказать, впервые за год лето увидел, а они? Не на ту напали. Я решила веселиться всем назло: весь день бодренько наматывала километры по городу и даже не устала. Заглянула в парк, попала на какую-то выставку, в общем, отдыхала, как могла. Плохо, что эти нытики не захотели составить компанию, ну да сами виноваты.

Глава VI

В полночь она обретает плоть. Старую

Домой я пришла поздно и в отличном настроении: утренняя стычка с Надеждой совсем вылетела из головы. Я даже удивилась, когда она с порога начала на меня орать:

– Ты где ходишь?! Я тут одна сижу, а она где-то ходит!

– Гулять ходила. Там погода!

– Мне плевать, какая там погода, у тебя зачет не сдан. Я хочу тебе только добра, а ты...

– Вон журнал. Я разве не заслужила зачет?

– Я тебе покажу: «Вон журнал»! – Она взяла журнал и сделала вид, будто нацелилась ударить. – Ты как разговариваешь?

Я, конечно, не купилась на эти голые понты и молча ушла к себе. Но у Надежды напрочь отсутствует деликатность. Она вошла за мной, даже не постучала, расселась в кресле и принялась рассказывать, как я не права.

– Ты же не хочешь, чтобы тебя выгнали из школы, зачем ты так себя ведешь? А тебя выгонят! Выгонят, я тебе зачет не поставлю!

– Директриса поставит. Завтра же к ней пойду, надоело.

– Ах, директриса?! Какая еще директриса?! – Она еще что-то орала насчет моей неблагодарности и насчет того, что желает мне добра. Я устала это выслушивать. Села на стул, включила компьютер. Поиграю во что-нибудь, и спать. Наверное, я была не права, наверное, я ее обидела. Вытащила дух на землю ради дурацкого зачета, да еще артачусь. Но слушать ежедневно эти вопли было уже выше моих сил.

Часики на мониторе показывали 23.59. Сто лет так долго не засиживалась. Обычно Надежда так уматывала меня за день своими придирками, что я ложилась не позже десяти. Похоже, я и правда загулялась сегодня.

– Извините. Извините, я просто устала. Конечно, ни к какой директрисе я не пойду. Она поставит мне зачет, едва увидит, ей все равно, что я знаю, а что нет. А я в консерваторию хочу...

Надежда странно замолчала. Часики на компьютере перескочили на четыре нуля – сейчас монитор превратится в тыкву, и я пойду спать.

– А ты мне не врешь?

– Сами знаете, что нет.

– Не врешь?! Посмотри на меня! – Она всегда мне так говорит: глядя ей в глаза, действительно соврать невозможно. И я обернулась.

В комнате было темно: из всего освещения – только экран монитора и настольная лампочка. Мне показалось, что Надежда просто кривится или так освещена. Ее глаза и щеки запали, руки казались худыми, даже костлявыми, а сама она – какой-то синевато-серой и непрозрачной! Я не видела кресла сквозь Надежду. Бесплотный дух обрел плоть. Старую плоть, какая была. Точнее, плоть, какая она теперь, спустя два месяца после смерти.

Может, это было и невежливо по отношению к учителю, но я завизжала и драпанула в соседнюю комнату, не забыв забаррикадировать дверь диваном. Надежда явно не успела сообразить, иначе бы сразу выскочила за мной. А так – просто колотила в дверь кулаками, ругаясь на чем свет стоит:

– Эй, что за фокусы?! Немедленно открой!

Я уселась на диван отдышаться. Вот уж не соскучишься! Иван Юрьич, конечно, предупреждал, что бесплотный дух обретет плоть, но не уточнил какую. Интересно, она заразная? Есть же этот... трупный яд! И во что она превратится еще через месяц, если будет и дальше тянуть с зачетом? Нет, хватит с меня мертвяков. Наигралась!

Я бросила в рюкзак паспорт, деньги, крикнула в закрытую дверь: «Извините!» – и поехала на вокзал. Чудом успела на метро, стараясь не думать, что будет, если поездов в ближайшие часы не окажется. Куковать на вокзале одной совсем не хотелось, возвращаться пешком – тем более. И мне повезло. Ближайший поезд, на который были билеты, уходил в семь утра, домой я, конечно, не поехала. И, конечно, взяла билет, куда было деваться? В зал ожидания не пошла, там не протолкнуться и душно. Вышла на платформу к поездам: лето, ночь, в меру тепло, в меру свежо – красота! Я старалась не думать, чем себя занять до семи утра. Главное – я взяла билет и поеду. Скажу Иван Юрьичу, чтобы забирал свой труп. Он, конечно, рассердится, но ведь это не моя вина, что мы с Надеждой вовремя не вернулись.

На вокзалах всегда людно, хоть день, хоть ночь. Я стояла на платформе, вплотную прижавшись к ножке табло, и то меня ухитрялись толкать. Люди, сумки, ручные тележки, Надежда...

Она возникла прямо напротив меня: серая, страшная, сразу не узнаешь. Правда, и в темноте так сразу не поймешь, что человек уже не человек, а так, останки. И не так страшно, если в темноте.

– Ты что себе позволяешь?! – Она скрестила руки на груди, ей только указки недоставало, чтобы стучать по столу.

– Я... Вам пора в Питер!

– Ты мне не указывай, куда мне пора! Что за фокусы?! Ты, глупая девчонка, думаешь, что можешь мне что-то сделать?

– Иван Юрьич может. – Но это она пропустила мимо ушей.

– Ты сейчас же ловишь такси и едешь домой!

– А то что?

Она просто шагнула ко мне. Я представила, что сейчас это подойдет ближе, да еще, не дай бог, дотронется!.. Нет, домой – точно не выход. Дома-то от нее никуда не деться! Надо ехать в Питер и везти ее срочно! До поезда – шесть часов. Что же мне – шесть часов бегать от нее по вокзалу?!

Я шагнула в сторону, она – за мной. Я развернулась и побежала в вестибюль: там люди, электрический свет, если Надежда сама не постесняется туда заходить, то всех перепугает, и кто-нибудь вызовет милицию. Интересно, а что милиция-то сделает? Но лучшей идеи у меня не было.

Надежда пробежала за мной всего несколько шагов (на вокзале так людно, что не разгонишься), ухватила за майку, дернула на себя.

– Если ты сейчас же не поедешь домой, твоя мама никогда не вернется из санатория.

Глава VII

Про то, о чем я догадывался, но не мог проверить

Юлькину историю обсуждали всем сквером. Даже первоклашки шептались, что: «У Юли в доме какое-то привидение, которое заставляет ее делать уроки». Лично я никому не рассказывал, кроме Лехи, Пашки и Димки. Они тоже не из болтливых. Подозреваю, что наши разговоры кто-то подслушивал, даже не нарочно, в сквере ведь все скамейки рядом. Подслушал, сказал соседу, что понял, тот еще приврал и рассказал другому... В общем, история про Юльку и Надежду за лето обросла самыми невероятными подробностями. Что Надежда выглядит как разложившийся труп, спит в гробу и Юльку заставляет...

Поэтому, когда Надежда явилась к нам в сквер собственной персоной, все, мягко говоря, удивились. Я-то ее уже видел: училка как училка, только немножко прозрачная. Остальные же реагировали кто как. Малолетки разом смолкли, кто-то полез под лавку, кто-то на дерево. Самые смелые остались, но на безопасное расстояние отошли. Безопасное расстояние от любой скамейки в сквере – это до памятника. Оттуда и видно, что происходит на лавочках, но и смотаться успеешь, если что. У самого памятника присесть негде, даже постамента нет. Зато есть недощипанный газон с тремя травинками и старой покрышкой. Вот на этой покрышке впятером и попытались рассесться самые смелые малолетки. Кого-нибудь одного все время выдавливали, он возмущался, все вставали и пытались рассесться снова...

Старшеклассники, наоборот, пересаживались поближе и громко дискутировали, правда ли это Надежда или сбрендившая от горя утраты сестра-близнец.

В том, что Надежда сбрендила, никто не сомневался. Полтора центнера бородавок каким-то чудом были упакованы в Юлькины джинсы и майку. В руках Надежда несла банку какого-то энергетика и выглядела так, будто ей уже хватит. В смысле: пока держится, но если допьет, точно пустится в пляс. Она шла странной прыгающей походкой прямо к нашей лавочке. На нас уже смотрел весь сквер, так что отступать было поздно.

Димка и Пашка смотрели на нее квадратными глазами. Леха внешне сохранял невозмутимость, но все-таки буркнул: «Она что, совсем?»

– Привет, молодежь! А Юля занимается. Просила зайти передать привет. – Она грузно приземлилась между мной и Пашкой. Пашке пришлось подвинуться, и Димка, сидевший с краю, тут же полетел на газон.

– Что, ноги не держат? – смеялась Надежда. – Меня вот тоже... Ну расскажите, чем живет молодежь, кто куда поедет отдыхать?..

Заводить с ней светскую беседу никому не хотелось. Паузу неожиданно заполнила не рассчитавшая громкость голоса малолетка:

– Нет, привидение в белом и летает. А эта даже не взлетит!

На соседней лавочке заржали старшеклассники, мы поддержали. Над Надеждой хохотал весь сквер, но ее это не смутило.

– Ну и что, мне и пешком ходится неплохо. Так кто куда поедет отдыхать?

– А куда вы Юлькину мать отправили? – Я решил, что лучшей возможности спросить не будет. Старшеклассники с любопытством уставились в нашу сторону. Наслушались от малолеток про «спит в гробу», а самого-то страшного небось и не знают!

– В санаторий под Ярославлем, – спокойно ответила Надежда. – А почему ты спрашиваешь? Тоже хочешь?

Я не хотел. Надежда хлебнула своего энергетика и потребовала увеселений.

– А что это у вас тут гитары никакой нет?

– В музыкалке наигрались, отдохнуть хотим.

– Непорядок! От хорошей музыки не устают.

Я даже не успел ничего заподозрить, как она запела. Какой-то романс, я не вслушивался, но так чудовищно высоко, что сидеть рядом было невыносимо. Старшие послушали молча, поржали и разошлись, дослушивать это до конца дураков не было. Мы сидели из вежливости, я мысленно зажимал ухо, но это не помогало. Малолетки на покрышке ошарашенно слушали Надеждин вой, видимо, тоже из вежливости. В конце концов один из них не выдержал и отмазался, как умел:

– Мне нужно в туалет...

– Мы тебя проводим! – рявкнули мы хором и побежали вон из этого сквера, благодарно прихватив малолеток. Когда мы забежали в соседний двор, Надежда, кажется, еще пела.

Она и после приходила к нам в сквер и даже имела успех некоторое время: всем хотелось посмотреть на привидение и бесплатный цирк. Мы даже как будто подружились. С нами в сквере она была уже не строгой училкой, а так, дежурным развлечением, клоуном, который хочет нравиться всем, но не знает, как этого добиться, и от этого его немножко жалко, хотя все равно смешно. Она пела нам романсы так, что в окрестных домах окна захлопывались, пыталась учить каким-то играм из своего детства, давала советы. Мы не делились с ней секретами и планами, не говорили того, чего нельзя сказать училке, но привыкли и ждали ее с нетерпеливым любопытством, как ждут вечернего сериала.

К осени Надежды уже никто не боялся. И мне кажется, многие даже забыли, кто она такая, сама Надежда очень изменилась. Она по-прежнему была полупрозрачной, но, чтобы это заметить, надо было долго приглядываться. Она сохранила свои габариты и бородавки, но в лице появилось что-то, совсем не похожее на прежнюю Надежду. Первого сентября она даже рискнула прийти в школу и в музыкалку, выдав себя за Юлькину бабушку, чтобы списать учебный план. Наплела, что Юлька в санатории с матерью... И никто из учителей музыкалки ее не узнал! Марлидовна приглядывалась подозрительно к знакомым бородавкам, а потом утащила Надежду к себе в кабинет поговорить о Юлькиных перспективах. Вышли они уже под ручку, смеясь и перешептываясь, как лучшие подруги. Надежде Марлидовна даже разрешила посещать некоторые уроки, чтобы записывать и пересылать задания Юльке в санаторий.

И она приходила! Я часто видел ее то в зале за инструментом, то в классе за партой. Она даже рвалась отвечать. Конечно, учителя не спрашивали (бабушка пришла, ребенку списать задание), но когда Надежда очень просила, отказать не могли. Она очень легко вписалась в нашу жизнь, даже шепталась с девчонками на переменках.

Однажды в зале Надежда уселась на мою гитару. Я назвал ее на «ты» и «корова» и понял, что что-то не так в нашей школьной жизни. Она к тому же не обиделась и пообещала, что знакомый гитарный мастер сделает мне новенькую, еще лучше... Гитару я одолжил у Димки, старую, да так и играл на развалюхе до выпускного, всякий раз вспоминая Надежду и ее мастера.

Юлька к тому времени уже почти перестала выходить на связь. К телефону и к двери почти всегда подходила Надежда и всякий раз находила повод Юльку не подзывать. «Занимается» – как же, как же. Я писал Юльке в «аську», но она отвечала через раз и как-то странно. Больше всего меня угнетало, почему она не волнуется о своей матери. Говорила, что они созваниваются и списываются и что она скоро приедет. А я тем временем забирал их почту, отдавая Надежде в школе газеты и счета. Уж письмо бы от матери не пропустил! Хотя, может, они правда списывались по электронке. Все равно было неспокойно. Я пытался Юльку образумить, но она не реагировала. То есть вообще, как будто не видела моих реплик в «аську» или видела что-то другое, потому что иногда отвечала невпопад.

Мы сами пробовали найти ее мать: пробили по Интернету все места отдыха под Ярославлем, над Ярославлем и вокруг. Получилось немного: я обзвонил все за пять минут и выяснил, что Юлькиной матери там нет. Леха решил пойти дальше и стал искать по всем санаториям в радиусе тысячи километров от Москвы. У нас это уже стало видом досуга: собраться вечерком, обзвонить пяток санаториев. Потом, правда, Лехина мать и моя получили счета за междугородные переговоры, и лавочку пришлось прикрыть. Мы, конечно, объяснили про Юлькину маму, но вы же знаете, что говорят в таких случаях: «Не вмешивайся, если созваниваются, значит, все в порядке».

Юлькиной питерской тетке я тоже звонил: у нее сестра пропала, а она не чешется. Долго звонил, наверное, до весны. Так ни разу и не дозвонился. Наверное, Юлька мне дала неправильный телефон, она за этот год совсем сошла с ума.

А вообще год был как год. В школе про Юльку давно бы забыли, если б не Надежда. Она прилежно списывала задания, и я ждал, что к зимнему зачету или хоть летом на экзаменах Юлька все-таки появится. Но к весне увидел ее в списках на отчисление.

Новую солистку мы так и не нашли. Чтобы отбрехаться от Надежды, которая всерьез решила занять это место, пришлось все переделывать под мужской вокал. Сперва было непривычно, а потом даже понравилось.

Пашка цапался с Марлидовной из-за своих вечных прогулов, Димка цапался с Лехой из-за Лехиного занудства, Леха не цапался ни с кем, а просто орал на нас, когда ему что-то не нравилось в исполнении. Я в очередной раз нахватал трояков и ухитрился за один январь порвать десяток струн. В общем, год был как год. Стремительный и занудный одновременно. Когда Надежда сбацала нам про волка и овцу, я только и осознал, что он прошел.

Глава VIII

А днем она была прежней

Где находится этот чертов санаторий, Надежда мне так и не сказала. Мама тоже не сказала: когда она все-таки позвонила, связь была такая, что и не поговорили толком. Но я хотя бы успокоилась. Надежда пообещала, что мама вернется через недельку, когда я сдам зачет. Ну и сама она тогда поедет со мной в Питер. Иногда мне казалось, что не очень-то ей туда хочется, в этот Питер, уж больно дотошно она спрашивала меня во время очередной попытки сдать зачет. «Ты можешь лучше, иди еще позанимайся», «Любому из твоих друзей я бы поставила за это пятерку, потому что для них это потолок. Тебе же и тройки много, ты способнее, напрягись».

И я напрягалась, чего уж там. И я верила, что способнее всех в классе, если сложить все мои конспекты, написанные за это время, хватит на докторскую диссертацию. Но Надежде было мало. Она требовала заниматься еще и еще. Вам может показаться, что она издевалась надо мной, – ничего подобного. Она просто знала, на что я способна, и требовала соответственно. Ей было не все равно, она болела за меня. Я с удовольствием замечала, как расту над собой, узнавая вещи, о которых за годы учебы в музыкалке даже не слышала. Вот в чем она издевалась, так это во всем остальном, что не касается истории музыки...

У меня по-прежнему все валилось из рук, непонятно отчего, но это жутко бесило. Надежда даже не пыталась меня утешать, ворчала каждый раз, когда я что-нибудь уроню или сломаю, делала все за меня. За меня прибиралась, готовила, ходила в магазин. (Где, интересно, деньги брала? Духи, конечно, способны на бытовые чудеса, но я подозревала, что Надежда просто вскрыла мамин бухгалтерский сейф, и меня после зачета ждет скандал.) Мне она говорила: «Не отвлекайся, ты все равно больше ни черта не можешь, кроме учебы».

Больше всего бесило, что она подслушивала мои телефонные разговоры и в «аську», если кто-то мне писал, заглядывала через плечо. Однажды звонит мне Димка, зовет гулять. И Надежда – тут как тут. Стоит рядом, слушает. Я хожу – она за мной. Я прошу: «Дайте поговорить!» – а она: «Что за секреты?» Но это еще ничего, мы договорились, я кладу трубку, начинаю собираться. И так из рук все валится, а Надежда ходит за мной хвостом, типа, подбирает, что я уронила.

– Ты, – спрашивает, – куда?

– В сквер. Димка гулять звал, сами слышали.

– Да ты же не дойдешь! Свалишься где-нибудь от переутомления. Ты много занималась сегодня, отдохни.

– Вот я и хочу...

– Да ты ногой в штанину попасть не можешь!

Смотрю: и правда не могу. Сижу, как дура, машу ногой рядом, а в штанину не попадаю. Специально считала: я сделала тридцать попыток – и не попала!

Испугалась, конечно, что со мной?! Сижу и реву, а Надежда:

– Ты много занимаешься, переутомилась. Отдохни. Вот сдашь зачет, все наладится. – И берет мои штаны, надевает каким-то чудом (она ж меня вдвое шире!) и идет, прикиньте, гулять в сквер! Типа – за меня. Жаль, я Димкиной физиономии не видела!

Потом, когда она вернулась, я стала ее допрашивать, типа: «Как ребята вас восприняли?» «Ничего, – говорит, – нормально. О музыке болтали...»

Музыке, кстати, тоже досталось. Леха в те дни как с ума сошел, звонил почти каждый день, звал на репетиции. А я разболелась тогда не на шутку, ну то есть это Надежда так говорила. Я просто чувствовала, что не могу ничего другого, кроме как зубрить и отвечать. Больше ничего не получалось. Страшно ужасно, но Надежда говорила: «Болеешь. Переутомилась, сдашь зачет, отдохнешь, все пройдет». И шла за меня на репетицию! Тоха мне рассказывал потом в «аське», как она там отожгла!.. А я опять не видела. Да чего там, я и в «аську»-то вылезала редко и с трудом. Пальцы как заколдованные легко печатали конспекты, а вот писать что-то в «аську» или на форумы соглашались через раз.

Я чувствовала, что происходит что-то не то, но Надежда говорила: «Сдашь зачет – и все кончится!» И заваливала меня в очередной раз со своим: «Ты можешь лучше». Я знала, что могу, и занималась как ошпаренная. Больше-то все равно ничего не выходило. Я из кожи вон лезла, чтобы сдать чертов зачет. Кажется, у меня ехала крыша: я складывала стихи из фамилий великих музыкантов, чтобы лучше запомнить, вскакивала по ночам в ужасе от того, что забыла какую-то дату...

Да! Ночей я боялась больше всего. То, что случилось с Надеждой в тот раз, когда мы поругались на вокзале, оказалось не так уж страшно. Днем она была тем же, чем стала через сутки после Питера: человек как человек, только немножко прозрачный. Обивку кресла сквозь нее видно, а текст на мониторе – уже не разобрать. А вот ночью – с полуночи до пяти – она обретала свою истинную плоть. Ту, что я увидела тогда, серую, полуразложившуюся, бр-р!

Я ложилась рано и боялась проснуться ночью. Самое главное, что в эти часы не только плоть менялась, менялась и сама Надежда. Днем безобидная, хоть и скандалистка, ночью она становилась настоящим деспотом. Специально она меня не будила, но если я отчего-то вставала сама, пощады мне не было. Димка угадал: духи ночью не спят, а шляются по квартире, ищут, к чему бы придраться. Однажды я вскочила, как иногда, оттого, что забыла во сне какую-то дату. Сижу в пижаме, листаю учебник, а сама даже не помню, в каком учебнике эта дата, у меня ж их целый шкаф!

И заходит Надежда, жуткая ночью, и как давай на меня орать:

– Почему ночью занимаешься, я же не велела тебе!

– Я просто...

– Почему ты никогда меня не слушаешь?! Надо делать то, что тебе говорят.

– С какой стати?

– С такой! Я твой учитель, в конце концов! Я желаю тебе только добра! Немедленно спать, не видать тебе зачета как своих ушей! – Такое она могла сказать только ночью. Знала, как для меня важен этот чертов зачет, и, не стесняясь, долбила по больному месту.

И еще Надежда ночная хотела контролировать все. То есть вообще все, что хоть как-то связано со мной. Она заставляла меня показывать ей свою почту, историю «аськи» и даже писать под ее диктовку ответы. Ее не устраивал цвет моей пижамы, она велела переодеваться по десять раз, пока я не найду ту, что ей понравится. Возразить я не могла, мне нужно было вернуть мать из санатория и сдать наконец зачет.

Я не знала, зачем ей все это нужно: контролировать меня во всем, а днем и вовсе полностью заменять. Помню, Иван Юрьич что-то такое говорил, что дух захочет занять чье-то место на земле. Я старалась об этом не думать и занималась изо всех сил. Надежда же фактически жила моей жизнью. То она притаскивала домой какие-то тексты и ноты и до ночи распевала, то пропадала в сквере с нашими, и, я так поняла, ей было о чем с ними поговорить. Тоха в «аське» мне почти ничего не рассказывал, так, иногда делился приколами, кто что ляпнул, кто где лажанул. Мне кажется, он все еще дулся за тот день, когда я оставила их у пруда.

Глава IX

Дурацкая надежда изменить прошлое

Это был особый день. Надежда все утро пропадала на кухне, запретив мне показываться даже на пороге. Я и не показывалась: запах выпечки и так выдавал, чем она там занята. Настроение у меня было отличное: я даже напевала, листая учебник. Ровно неделю назад Надежда пообещала мне, что поставит зачет через неделю. И мать наконец вернется, и я наконец подкину в школу журнал, и Надежда уедет в Питер сдаваться Иван Юрьичу. Нет, я, конечно, поеду с ней: виниться – так обеим вместе. Но, думаю, все будет хорошо.

Я в очередной раз повторяла фамилии, даты, факты, как-то уже спокойно, без этого предэкзаменационного мандража. Я просто знала: сегодня я зачет сдам, иначе и быть не может. Надежда гремела на кухне противнями, у нее, наверное, тоже праздник, наконец-то разделается с земными делами и уйдет на покой. Это были чудесные звуки, они внушали уверенность.

– Что сперва, зачет или чай?

– Спрашиваете! Зачет, конечно. – Может, это и странно звучит, но мы как будто подружились за эту неделю. Я в очередной раз оценила ее неравнодушие, а она – мои способности.

– Иди сюда, здесь и расскажешь!

Я вошла на кухню. Надежда, веселая, мыла под краном руки, непрозрачные от муки, и даже напевала. Вообще не сказать было, что это бесплотный дух, она прямо похорошела за эту неделю.

– Рассказывай скорее, да перейдем к неофициальной части, – она кивнула на огромное блюдо с пирожками и заварник на столе.

И я стала рассказывать. Эти дни не прошли даром, мне было что рассказать. Я шпарила весь курс от начала до конца, останавливаясь, когда позволяли, и переходя к следующей теме. Я отвечала на все ее подковыристые вопросы, один раз чуть не попалась, но поправилась вовремя. Рассказывала и удивлялась: сколько ж всего я знаю-то! Пироги черствели на глазах, меня это только подстегивало. Я вспоминала все новые и новые детали, которых нет в школьном учебнике, а я сумела накопать в дополнительных.

Закончила я, наверное, часа через три и привычно вжала голову в плечи. Сейчас как скажет свое обычное: «Ты можешь лучше, позанимайся еще!» – я ж с ума сойду! Надежда это заметила. Она всегда замечает, когда я волнуюсь, и специально медлит с ответом, чтобы помотать нервы. Мне кажется, она ловит от этого кайф.

– Сдала! – Она звякнула крышкой заварника, наверное, вместо хлопка пробки от шампанского, звук получился не менее торжественный. Мне надлежало визжать и прыгать, что я и сделала.

– Тащи журнал и давай пить чай. А потом пойдешь в школу.

– А мама?

– Уже едет. К вечеру жди.

Я раскопала классный журнал на книжной полке, здорово удивилась: до чего он пыльный. Притащила, приплясывая, еще не веря толком, что наконец-то все получилось! И – да! Журнал не вывалился из рук. Я смотрела, как она выводит в журнале свое «зачет» ломаным стариковским почерком и подпись. Мне, наверное, впервые за последний месяц стало легко.

Потом мы пили чай и болтали, но мне не терпелось сбежать в школу подкинуть журнал, и Надежда это заметила.

– Иди! Чего тебе со мной время терять, у тебя дела!

И я знала, что она не лукавит и правда не обидится, если я уйду.

Подкинуть журнал в учительскую и убедить директрису, что так и было, после зачета казалось плевым делом. Я ни минуты не боялась, что меня застукают или там не поверят. Летела в школу только с одной мыслью: еще несколько минут – и все наконец-то кончится. Ну и еще останется летние экзамены сдать в сентябре, но это ерунда после того, что учинила мне Надежда.

В школе было по-летнему пусто. У охранника опять новый журнал с кроссвордами (надо же, умнеет!). В зале на втором этаже орет гитара (точно наши репетируют! Надо потом зайти!). Я влетела на третий этаж, постучала в учительскую, не думая, что я скажу, если там кто-то будет. Но никто не ответил. Толкнула дверь (не заперта), вошла – никого. Быстро положила журнал на полку к остальным и вышла. Осталось убедить Марлидовну, что так и было.

Кабинет директора у нас на отшибе в самом дальнем конце коридора. Я слушала собственные шаги, кажется, специально чеканила, как на параде, чтобы показать себе и миру: я ничего не боюсь, у меня все получится.

С лестницы выскочил Димка и бросился на меня, как будто сто лет не видел:

– Юлька! Здесь?! Где пропадала?! Чего не выходишь, мы тебя потеряли!

Надо же!

– Я думала, вы обиделись на меня тогда в парке...

– Когда? Нет, что ты, мы тебя потеряли! Ты так давно не выходишь...

– Занималась много... Слушай, мне к директрисе надо, а потом я зайду. Вы же в зале?

Димка кивнул, посмотрел на меня как-то странно:

– Ты не пропадешь опять? – Вот, наверное, так скучно человеку на каникулах, что даже моей компании так остро недостает.

– Не дождетесь! Все, пошла. – Я постучалась в директорскую дверь и вошла, не дожидаясь ответа.

Марлидовна стояла у открытого окна, заложив руки за спину. С улицы в кабинет летел тополиный пух, а мне казалось, он уже свое отлетал. Пол кабинета был устлан пушинками – необычно и как-то неофициально. Уже и кабинет директора не смотрится так строго, да и директор...

– Юля! Рада тебя видеть, садись! Рассказывай, как ты, что ты, мы тебя потеряли... – Да что ж меня все теряют-то! Стоило пропасть всего на неделю, как все начинают скучать. Этак я, пожалуй, зазнаюсь.

– Отдыхать ездила, к тетке в Питер, – пробубнила я, не рассказывать же про Надежду. Директриса как-то странно кивнула:

– Понимаю... Ой, а я думала, в санаторий, с мамой. – И молча уставилась, мол: «Чего тебе?» А Тоха говорил, она предлагала мне сама принять зачет... А вот я сижу, а она не предлагает. Хорошо, что я на нее не понадеялась.

– Марлидовна, у меня вопрос: я слышала... Мне сказали, что зачет-то Надежда Евгеньевна мне поставила! В смысле, в журнал. А мне самой не сказала, наверное, хотела, чтобы я выучила получше. Вы же знаете, она с меня много требовала. Помните, сколько я к ней ходила? – Я слышала, что мямлю, и это было нездорово. А Марлидовна смотрела очень странно: жалостливо и с любопытством. Я побоялась, что она мне не поверит, и от ужаса затараторила:

– Может быть, это ошибка, что меня не допустили до летних экзаменов? Может быть, вы перепроверите?

Марлидовна смотрела на меня все так же: странно-жалостливо. А потом с чего-то спросила:

– Юля, а где ты сейчас учишься?

– Как это где? Лето...

– Я понимаю, а в минувшем году ты где училась?

– В школе, общеобразовательной и здесь.

– Здесь ты уже не училась. Я думала, ты берешь частные уроки, потому и пропала... Бабушка записывала твои задания, мы тебя ждали и на пересдачу, и на зачет, на летний экзамен...

– Бабушка?! Погодите! – Похоже, на Марлидовну действует жара. – Как не училась, когда я половину минувшего года бегала на зачеты к Надежде Евгеньевне. И она мне поставила, я знаю! Посмотрите в журнал!

А Марлидовна смотрела на меня так, будто это на меня действует жара.

– Юля, скажи мне, что случилось? Я тебе звонила все прошлое лето и осень. Хотела сама принять этот зачет, да и экзамены ты бы сдала в лучшем виде, никто не сомневался. А твоя бабушка говорила, что тебя нет в Москве...

– Какая бабушка, в конце концов?!

Но Марлидовна не слышала:

– А теперь, год спустя, когда тебя давно отчислили, ты приходишь и говоришь, что зачет у тебя есть. Кстати, журнал тогда потеряли, так что, может, ты и права... Но где ты раньше была, Юля?! Я потому и подумала, что ты берешь частные уроки...

И вот тут мне стало дурно. Захотелось, как в кино, хлопнуться в обморок или наоборот: бегать по кабинету, орать и швыряться мелкими предметами.

– Год спустя?!

– Год. Да что с тобой, Юля?! Нет, если ты хочешь, я тебя восстановлю, досдашь летние экзамены – и пожалуйста. На год отстанешь, конечно, от своих, но... – Она тараторила, а я все еще пыталась осознать: какой год? Меня не было-то неделю! Или две? Или год?

Под ногами носился тополиный пух, когда мы с Надеждой уезжали из Питера, его уже не было. И это Димкино: «Ты где пропадала, мы тебя потеряли?» Новый журнал у охранника. Про журнал было думать уж совсем невыносимо. Значит, я убила год на эту свистопляску с зачетом, и за это время меня выгнали из школы. Убила, сама не заметила как... А мама?! Ее, получается, нет уже год?!

Я вылетела из кабинета прямо в хоровод мальчишек из группы: Тошка, Леха и Пашка с Димкой были уже здесь.

– Подслушивали? Моей мамы нет дома уже год...

– Да. Мы думали, ты знаешь. Тоха ее искал. Мы все искали. – Он замолчал, а я и спрашивать не стала: если бы нашли, сказали бы.

И тут я наконец-то вспомнила о Надежде: кто мне все это устроил. Я же ей доверяла, я думала, ей не все равно, а она...

– Мне нужно домой! – Я проскользнула между Димкой и Пашкой и рванула вниз по лестнице. Охранник со своим новым журналом только буркнул:

– Не бегать.

А я бежала. Бежала и думала, что если мамы нет дома уже год, что если мальчишки искали – не нашли, как бы не опоздать мне, припирая к стенке Надежду. Я ей верила... Я ничего ей не скажу. Ни про потерянный год, ни про что: пусть только маму вернет, если это еще возможно. Потом я думала, что это, наверное, глупо – ничего не говорить, она небось сама знает, что она мне устроила, и сейчас злорадно потирает руки. Господи, ей-то это зачем?! Ах да: дух обретет плоть и вытеснит того, кем был вызван. Она вон и в группе уже за меня петь пыталась... Так, а мать при чем? По логике, она должна была избавиться от меня, а не от нее. Наверное, она ей просто мешала. Попробуй при матери поселись у нас дома да потретируй меня за плохо выученный урок! Мать не позволит, это ее прерогатива. А я... Да от меня она уже избавилась! Я год просидела, зубря историю музыки, пока Надежда жила моей жизнью. Интересно, что она будет делать сейчас? И зачем она вообще поставила мне зачет и сама отправила в школу? Держала бы дальше дома над учебниками... Нет, что-то она задумала. Я уже говорила, что это было самое длинное и самое дурацкое лето в моей жизни?

Я позвонила в дверь, гадая, как-то она меня встретит. Хотя неважно, лишь бы не поздно было заставить ее вернуть мать.

– Кто там?

– Сами-то как думаете?

– Кто там хамит? Сейчас милицию вызову! – Иногда она такая смешная!

– Надежда Евгеньевна, это я. Я не собираюсь с вами скандалить, просто верните маму, ладно?

– Чью? Твою? Я тебя не знаю...

– Хватит придуриваться! Ну-ка откройте! – Надежда неожиданно послушалась и даже не встала на пороге, а сразу меня впустила. Ее было не узнать, с утра она переменилась еще больше. Она стала ярче, стройнее и куда-то пропали ее бородавки. Если бы Иван Юрьич не предупредил, я бы не догадалась, а так сразу поняла: Надежда становится мной.

Можете смеяться, но я побежала к зеркалу. Несколько секунд рассматривала себя, не дай бог что-нибудь такое заметить!.. Нет, вроде нет. Бородавки не выросли, все на месте... уф!

– Что ты еще от меня хочешь? – Она стояла у двери с таким траурным лицом, как будто это ее выгнали из школы из-за меня. – Ты получила, что хотела. Дай теперь мне получить то, что хочу я! Скоро мама приедет, а ты здесь...

Потрясающая простота, правда? Но у меня отлегло: мама едет, значит, все в порядке.

– А мне куда деваться прикажете?

Надежда только плечами пожала:

– Твои проблемы. Ты сама позволила занять твое место. Пока ты здесь пыталась изменить прошлое, я жила за тебя. Я ведь хочу тебе только добра...

Ой, как она меня достала этой фразой! Под нее она заставляла меня пересдавать зачет сорок раз, лишала прогулок и репетиций, под эту фразу мы с Марлидовной взорвали библиотеку, и меня чуть из школы не выгнали. И выгнали в итоге-то. Потому что кто-то целый год пропустил, выслушивая это: «Я ведь хочу тебе только добра!» Рекорд по прогулам, а?

Вообще она права: я сама виновата. Я целый год терпела рядом с собой деспота, мертвяка, духа, инфернала, как хотите называйте, но мразь я терпела редкую, теперь вижу. Все – ради глупого желания изменить прошлое. Поквитаться или что-то доказать тому, кому уже ничего не докажешь. И кто из нас двоих сумасшедший? Надежда, скачущая по сцене в моей короткой юбке, по сравнению со мной – вполне здравомыслящий человек. Что я получила в итоге? Я сделала хуже. Пытаясь исправить прошлое, я пропустила уйму времени в настоящем, которое могла потратить на ту же учебу. Сейчас бы училась спокойно, не пропустив год...

– Это жестоко!

– Это жизнь.

– Это моя жизнь, а вы... Да над вами все ребята смеются! Тоха мне писал, как вы на сцене отожгли! До сих пор вспоминает! А в сквере! От вас же там все бегали, не знали, куда деваться!

– Это неправда! Мы друзья.

– Да?! Вы же сами читаете мою «аську». Помните, что про вас Тоха писал?

– Это было давно, он с тех пор передумал.

– Когда? Когда вы уселись на его гитару? Или песенку спели про овцу?

– Ты неблагодарная!..

– А вы – глупая. Вот зачем вам моя жизнь?! Школа эта, сквер... Сами не научились?

– Затем, девочка, что у меня своей больше нет.

Черт, правда. Я и забыла. Уселась на тумбочку в коридоре: что тут возразишь?

– А там совсем плохо?

– Там нет вас. Школы, ребят. Я скучала.

– И поэтому теперь хотите занять мое место? Идиотизм. – Я перевела дух и сказала: – Знаете что? Хватит. Свою жизнь я вам не отдам. Нам пора в Питер.

И, представляете, она согласилась! Как миленькая переоделась и покивала: «Едем». Даже принесла мой рюкзак. Я не знала, как с ней говорить и о чем, поэтому молчала всю дорогу, боясь то ли обидеть, то ли спугнуть (вдруг передумает!). Я отчего-то чувствовала себя виноватой, но жить хотелось больше.

Глава X

Про то, какая Юлька молодец

Димка влетел в зал, крикнул: «Юлька в школе!» – и улетел обратно. Предполагалось, что мы побежим за ним смотреть на живую Юльку. Мы и побежали, не сразу, конечно: пока дошло... Димка стоял один у кабинета Марлидовны и, со значением вытаращив глаза, показывал нам на дверь.

– Там?

Димка кивнул:

– Сказала, что пришла восстанавливаться.

– А про Надежду?

– Ничего. – Он беззастенчиво прислонил ухо к двери, а палец к губам. Если бы он этого не сделал, это сделал бы я. Или даже Леха. В школе никого нет, нас никто не заметит.

Молча стоять и смотреть, как Димка подслушивает, было скучно. Я пытался гадать, что такого случилось, что Юлька пришла восстанавливаться. Неужели образумилась и отвезла свое привидение обратно, откуда взяла? Если честно, мне уже не верилось в это. Та Юлька, которую последний год я изредка видел в окне, просто не могла в одиночку противостоять никакому злу, даже Надежде. Мы пытались помочь, но она же и разговаривать не хотела! Значит, что остается?

Димка на секунду отлип от замочной скважины:

– Ха! Она, по ходу, не в курсе, что год прошел. Ей там с привидением казалось меньше.

– Как?

– Тихо, идет!

Она не вышла, она вылетела. Ошалевшая и какая-то... серая.

– Подслушивали? Моей матери нет дома уже год...

– Да. Мы думали, ты знаешь. Тоха ее искал. Мы все искали.

– Мне нужно домой! – Она рванула мимо нас вниз по лестнице. Пашка ей что-то кричал, хотел догонять, но Леха его удержал:

– Тихо ты! Если она бежит домой, значит, Надежда еще там. – Я не понял, почему он так решил, но про себя согласился. Куда ж она денется-то по доброй воле, Надежда?!

– Мы должны ехать в Питер. – Вот за это мы и ценим Леху. С ходу все решил. Хотя, наверное, это надо было сделать давно...

– Едем! У меня где-то есть визитка того клуба! Юлька давала еще той весной...

Билеты мы взяли на тот же вечер. Как отпрашивались дома – отдельный разговор. Что нам пришлось наплести, чтобы нас отпустили! Леха придумал какую-то экскурсию по Питеру, куда школьников пускают бесплатно. Нужно только приехать самим и в тот же вечер уехать. Звучало правдоподобно, если бы еще найти объявление или какую листовку... И Леха его нашел! У себя дома залез в Интернет, отыскал подходящую рекламку, распечатал. С ней мы родителей и уламывали, еле отпросились!

Почти все восемь часов мы молчали. Что учудила Юлька и что за фрукт этот дух Надежды, мы обсудили еще раньше. Возвращаться на второй круг не хотелось, а обсуждать что-то другое было глупо. Что еще можно обсуждать, когда тут такое творится?! Музыку? Кто куда поедет на каникулы? Это все казалось такой чепухой, что мы молчали.

Моя мать звонила только до ночи, чтобы убедиться, что я жив-здоров, послушать в трубку стук колес, переспросить, действительно ли мы едем в Питер или, может, передумали. А Димкина позвонила еще и утром, чтобы нас разбудить, хотя спал только Леха. Его одного отпустили быстро и без разговоров и в поезд не звонили, вот он и спал до звонка Димкиной матери. Бегущая строка над креслами сообщила, что времени шесть утра, и через каких-то полчаса мы наконец приедем. Вряд ли этот спиритический клуб открывается так рано.

Леха потянулся, глянул на неспавших нас, на табло и прочел мои мысли:

– Что полдня будем в Питере делать? Клуб небось рано не открывается?

– Сначала возьмем билеты обратно! – выпалил Пашка. Настоялся вчера в очереди, бедный.

И мы пошли за билетами... А потом на Невский, а потом – к реке, она же там повсюду, река. Даже прокатились на катере, чтобы хоть было что дома рассказать, и вообще. В какой-то момент я и забыл, зачем мы здесь, так было здорово. Мы весь день гуляли, бездельничали и смеялись над скульптурами. А потом как-то быстро наступил вечер, и Леха скомандовал: «Едем в клуб!»

Мы были еще взвинченные, после долгой прогулки, и, наверное, никто не думал, как-то нас встретят в клубе, что мы скажем, а главное – что скажут нам. Юлька мне успела рассказать про потерю контроля: вдруг это уже невозможно – избавиться от духа? Надо было сразу ехать сюда, не ждать, пока Юлька образумится...

А когда мы спустились к подвалу и встали у двери с плакатом, все как-то разом переменились в лице. Димка посмотрел на Пашку, Пашка – на меня, я – на Леху. Потянуть ручку двери никто не решался, даже Леха.

– Ну и где этот клуб? – Леха смотрел на дверь с плакатом – ту самую, которую нам описала Юлька, и делал вид, что не видит.

– Может, мы дом перепутали? – пожал плечами Димка.

– Или подъезд? Здесь даже дверь заложена. – Пашка провел пальцами по ручке двери, как по ровному месту. Они что, меня разыгрывают?

– Струсили, так и скажите! Мне одному идти?!

– Куда?

– В клуб.

– Ты его видишь?

– Ну да, вот он. – Говорил и не верил ни словам, ни глазам своим. Надеюсь, они меня все-таки разыгрывают. – Вот же плакат с кошкой, э!

Парни мотали головами, а я подумал, трусят, ну и ладно.

Я зажмурился, толкнул дверь и... Кубарем слетел вниз по ступенькам!

Ступенек было всего три-четыре, но ругался я так, будто вывалился из самолета, а парашюта не взял. Наверное, с перепугу. Войти не успел, а чертовщина уже начинается, как тут промолчать?!

– Кто здесь ругается? – В полутемном коридоре блеснула лысина.

– Иван Юрьич? – Я его узнал, Юлька мне описала этого Иван Юрьича. И хорошо, что с лысины начала. Кроме нее, в этом освещении было мало что видно.

– Я...

– Молодой человек, вы в спиритическом клубе! Здесь нельзя сквернословить, пить и курить. Найдите себе другое место!..

– Нет-нет, я по делу! Я к вам специально из Москвы приехал!

Иван Юрьич махнул рукой куда-то вправо:

– Тогда проходите, я сейчас.

В маленькой комнатке было столько народу, что Иван Юрьич-то вошел, а я остался топтаться в коридоре. Там хотя бы место было. Стоял и во все глаза рассматривал тех, кто в комнате. Вроде люди как люди, одеты нормально, без шаманских бубнов и колец в носу, что их сюда понесло духов вызывать? Если бы я встретил на улице любого из них, я б не поверил, что они проводят вечера в спиритическом клубе. И еще мне вот что непонятно: как эту лавочку до сих пор не прикрыла налоговая? Юлька говорила, что этот Иван Юрьич денег не берет. Странно: люди вытаскивают духов на землю, чтобы те закончили земные дела – документы там подписали, завещания всякие... А этот денег не берет, и налоговая его не трогает. Странно.

– Или давайте здесь поговорим, там шумно. – Этот, который не берет денег, вышел ко мне в коридор. Он смотрел нетерпеливо, я решил не рассусоливать:

– Я от Юли. Она не может приехать, у нее это... Потеря контроля! Ведь можно что-нибудь сделать? – Я слышал собственный голос как чужой, казалось, что я оправдываюсь. Хотя мне-то чего оправдываться? А все равно неловко. Я, кажется, даже покраснел. А этот, который денег не берет, в лице не переменился. Я почему-то думал, что он будет орать или хоть расстроится. Нет. Он спокойно припоминал:

– Юля, Юля... Учительница, насколько я помню? Зачет?

– Она!

– Надо же... Целый год. Что ж, пусть подъезжает, что-нибудь придумаем.

– Но я же говорю: не может она подъехать! Ее училка не пускает! Дома заперла! Мать ее куда-то сплавила, дозвониться не можем!..

Иван Юрьич пожал плечами:

– Я говорил: потеря контроля – неприятная штука. Но она должна справиться сама. Сама прийти, привести духа...

– Она в Москве живет!

– Значит, привезти духа. На расстоянии я ничего не сделаю...

– Тогда едем с нами! Вы же помогли Надежду вызвать, вам и отвечать!

Я думал, этот спиритик лысенький разорется, а он ничего, спокойно так:

– Я что ей велел? Вернуть духа через сутки. О потере контроля предупреждал, так что моей вины тут нет... Пойми, я правда не смогу без нее ничего сделать! Даже если все брошу сейчас и поеду с тобой. Юля должна сама справиться. Хотя бы привезти духа сюда. Он будет сопротивляться, это нормально. Битва духа и духа – это и есть спиритизм, как его понимают в нашем клубе.

– А если Юлька проиграет?

– Дух учительницы поглотит ее. Не буквально, конечно. Просто вытеснит из жизни, займет ее место. Юля будет жить, но ты ее даже замечать перестанешь. Будет целыми днями сидеть в углу, смотреть в одну точку, ничего не делать. Или наоборот: возьмет отвергнутые черты вызванного духа. Уроки будет у вас проверять, ругаться или какая она там, ваша учительница?

Я представил, как Юлька стучит указкой по столу: «Вы ничего не знаете!» – и подумал, что лучше бы уж ей победить Надежду. Или хоть обманом привезти сюда. Вообще не понравился мне этот Иван Юрьич, о своих взглядах на спиритизм предупреждать надо.

– Точно ничего не можете сделать?

– Только если Юля сама привезет ко мне духа... – Из комнаты кто-то позвал, и Юрьич начал быстро сворачивать разговор: – Все, мне некогда. Понял? Она должна приехать сама. Погоди, а ты чего здесь? Зачем?

Я не понял, о чем это он: вроде уже обсудили.

– Затем и приехал. Там еще ребята, но они боятся.

– Не боятся, а не видят. Если ты вошел в клуб, это нужно тебе самому, не Юле.

– Ну да, мне тоже...

– Нет, ты не понял: ТЫ здесь зачем? У тебя кто умер, оставив незаконченное дело на земле?

Я бы долго чесал в затылке, но мне не дали. За спиной хлопнула дверь, и в подвал спустились Юлька с Надеждой.

– Все-таки приехали!

Надежда улыбнулась, как будто я обрадовался именно ей, и нехорошо подмигнула:

– Тоха, ты помнишь, что я обещала тебе новую гитару?

Content

Мария Некрасова
Учительница с того света

Глава I Про Юлькино больное самолюбие и Надежду

Глава II Все можно исправить. Даже непоправимое

Глава III Взорвать школу оказалось на удивление просто

Глава IV Про то, что Юлька – дура

Глава V Все чего-то боятся. А я – не скажу!

Глава VI В полночь она обретает плоть. Старую

Глава VII Про то, о чем я догадывался, но не мог проверить

Глава VIII А днем она была прежней

Глава IX Дурацкая надежда изменить прошлое

Глава X Про то, какая Юлька молодец