Артуро Перес-Реверте

«День гнева»

Истины и химеры истории

Эпоха наполеоновских войн и вызванных ими национально-освободительных движений — одна из самых любимых тем литературы, будь то исторический роман, беллетризованная мемуаристика или психологическая проза. Казалось бы, что еще можно сказать об этом времени после Стендаля и Теккерея, Гюго или Толстого? Но чем ярче страница истории, тем интереснее разглядеть на ней то, что написано мелким шрифтом. И вглядеться в лица «незнаменитых» героев, которые вовсе не догадывались, что совершают подвиг и творят историю.

Артуро Переса-Реверте, автора бестселлеров и журналиста, которого знает вся Испания, привлекли именно этот феномен и именно эта эпоха, точнее — восстание против французских войск в Мадриде 2 мая 1808 года. Он не побоялся того, что его обвинят в поругании национальной святыни или, во всяком случае, в вольном с ней обращении. Писателю не впервой шокировать соотечественников: как обозреватель одной из ведущих газет, он частенько бывает демонстративно неполиткорректен. «День гнева» — вызов официозной историографии, своего рода «уточнение» национальной памяти.

Шокировать призван уже сам жанр, избранный автором. Это не просто по часам, по минутам восстановленная хроника кровавых событий — это «ожившие списки погибших и раненых», само перечисление имен которых (около 350) звучит грозным речитативом. В подавляющем большинстве это испанские «Карпы и Власы», люди из народа, о которых не известно ничего или почти ничего. О некоторых — чуть-чуть. О немногих — достаточно.

Казалось бы, прием не нов, отработан со времен Флобера, усовершенствован американцем Дж. Дос Пассосом и англичанином О. Хаксли: контрапункт, монтаж фрагментов, дробление и стык сотен эпизодов. Но Перес-Реверте прочно увязывает историю с географией, что намного усложняет его задачу. Восстанавливая события, он с точностью придерживается плана: весь Мадрид возникает перед глазами читателя — каждый простреливаемый угол, каждая площадь, прошитая картечью. Можно возразить, что и это уже было: блуждать сутки напролет с персонажами по городу, руководствуясь картой (а карту испанский писатель прилагает), пригласил еще Джеймс Джойс в «Улиссе» (1922)… Но Джойс ставил своей целью изобразить обычный день, сделать обобщение, а Перес-Реверте руководствуется прямо противоположными соображениями. Читатель может водить пальцем по карте и двигаться вместе с восставшими к парку Монтелеон. Но делать это придется в заданном автором особом ритме — напряженном и все убыстряющемся. Перес-Реверте подчеркивал, что хочет заставить читателя ощущать за спиной храп коней и топот преследователей.

Такого дня не было никогда больше и не будет. Кровью вписан он в историю Испании. Его запомнят навсегда, его напишет Гойя («Расстрел на горе Принсипе Пио 3 мая 1808 года», «Атака мамелюков 2 мая 1808 года»), ему посвятит испанский классик XIX века Бенито Перес Гальдос один роман из своих «Национальных эпизодов» (1873–1875).

Ирония судьбы заключается в том, что Испания буквально распахнула свои двери перед захватчиком. Французские войска вошли на ее территорию 18 октября 1807 года по соглашению, целью которого был раздел Португалии. «Высоких резонов» своего правительства народ не понимал, и недовольство французами выражал очень непосредственно. Наивный и патриархальный, народ-дитя мог возмутиться самодовольством французов и офранцуженной знати, и мародерством, и произволом. Но самое большое возмущение вызвали известия об обидах, чинимых Бонапартом королевской семье. Когда оказалось, что эти слухи имеют под собой основания, выяснилось, что на улицы Мадрида вышел народ-титан, народ-зверь.

Намерение завладеть испанским троном созрело у Наполеона еще в декабре 1807 года; историки утверждают, что именно тогда он предложил занять его своему брату Люсьену. Тот отказался. Но как же это вообще было возможно? Ведь трон принадлежал Карлу IV, давнему союзнику Наполеона. Династия испанских Бурбонов была одной из самых древних в Европе. По договору, заключенному в Фонтенбло, Карл IV участвовал в разделе Португалии; армия генерала Жюно прошла по дорогам Испании к Лиссабону. Испанской инфанте, королеве Этрурской, была обещана северная часть Португалии… В этих условиях посягнуть на трон, занятый легитимным монархом, было особенно сложно. Однако провести эту операцию быстро и блистательно Наполеону помогла сама испанская королевская семья.

Задолго до начала описываемых в романе событий королевскую семью начали раздирать вражда, зависть и страх. Наследник престола инфант дон Фернандо, будущий король Фердинанд VII, нелюбимый сын, пребывавший в опале, отстраненный от участия в делах, трусливый и закомплексованный, не выступал открыто против своих родителей. Возможно, он не без основания опасался, что между ним и будущим престолом стоит слишком значительная фигура — всемогущий фаворит королевы Марии Луисы Мануэль Годой (1767–1851).

Действительно, этот бывший гвардеец сделал головокружительную карьеру: за три года превратился в первого министра, а в описываемые времена простое перечисление его титулов и регалий заняло бы полстраницы. Звучит оно довольно забавно: и Князь Мира, и секретарь королевы, и протектор Королевской академии изящных искусств, и кардинал, и генералиссимус, и адмирал… Более того (именно это вынудило задуматься заинтересованных лиц), королевская чета устроила его брак с племянницей Карла IV и разрешение добавить к фамилии королевскую — Бурбон. Ему, как члену королевской семьи, по договору в Фонтенбло Наполеон обещал южные земли Португалии в наследственные владения…

Годой фактически правил страной. Слухи о коррупции невиданных масштабов, вызывающей роскоши двора, непоследовательная внешняя политика, фактически превратившая Испанию в зависимое от Франции государство, способствовали тому, что первый министр и «ближайший родственник» королевской четы был фигурой непопулярной. Прозванный в народе «колбасником», Мануэль Годой имел, однако, и своих приверженцев. Так сталкивались интересы двух дворцовых группировок — королевской четы и Годоя с одной стороны и инфанта — с другой.

Поводом для рокового взрыва страстей стало тайное обращение наследного принца к Наполеону в октябре 1807 года. В нем высказывались опасения насчет того, что Годой может занять испанский трон в случае ожидавшейся кончины Карла IV, и просьба инфанта выдать за него одну из племянниц Наполеона.

Далее события развивались буквально по часам. Письма и шифры были перехвачены. Родители призвали принца к ответу, Годой обвинил его в подготовке заговора с целью отцеубийства, перепуганный инфант покаялся и выдал всех сообщников и советчиков. Французскому послу в Мадриде Франсуа Богарне было предъявлено обвинение в интригах. Наполеон встал в позу человека, оскорбленного в своих лучших намерениях, и закончил гневную отповедь испанскому послу в Париже угрозой полностью оккупировать Испанию. Карл IV взял назад свои слова, и французско-испанская армия двинулась на Португалию.

Угрозы Наполеона не выглядели голословными, ведь в Байонне, совсем близко от испанской границы, были сосредоточены огромные военные силы французов.

Еще в марте 1808 года в Испании начались уличные беспорядки. Первое восстание произошло близ Мадрида в Аранхуэсе, где народ разгромил особняк ненавистного Годоя. Это вынудило Карла IV пообещать трон наследному принцу. Простодушные испанцы из низших сословий идеализировали Фердинанда, который рисовался им чем-то вроде сироты при живых родителях, жертвой Годоя, а позднее — Наполеона. С его грядущим воцарением связывались всевозможные наивные иллюзии. Поэтому в Мадриде после мартовских событий Фердинанда встретили всеобщим ликованием, и тот факт, что он вступил в город в сопровождении французских войск («для сохранения порядка» после аранхуэсских событий), пока не очень настораживал.

Именно в Байонне испанская монархия утратила трон. Историки называют произошедшее там катастрофой; но ирония истории в том, что тогдашняя катастрофа для Испании обернулась впоследствии катастрофой для самого Наполеона.

Он взял на себя роль третейского судьи, незаинтересованного и мудрого покровителя испанского королевского дома, стремящегося лишь примирить враждующие стороны. На жалобы Фердинанда он ответил дипломатично и сдержанно. Переписка с испанским королевским домом продолжалась, и вскоре замысел Наполеона увенчался триумфом: в разное время (но по собственной воле) в Байонну прибыли и король с королевой, и наследный принц, и братья короля, и Годой. Они приехали посоветоваться с дружественным монархом и даже сами не заметили, как превратились в пленников.

Ловушка захлопнулась, и Наполеон не без сарказма писал Талейрану, что испанская трагедия вступила в пятый акт. 10 мая 1808 года король Карл IV и Фердинанд отказались от своих прав на престол в пользу французского императора. Испанский трон занял брат императора Жозеф Бонапарт. 20 июня 1808 года он торжественно вступил в Мадрид, где его, по свидетельствам дипломатов, ожидали пышная встреча и приветствия испанских аристократов. В придворных кругах Европы невесело шутили, что Бонапарты скоро станут старейшей династией Европы.

Запертыми в Байонне оказались практически все члены испанской династии, кроме младших инфантов Франсиско и Антонио, которых, по свидетельствам историков, Наполеон тоже требовал к себе. У испанцев, как это и явствует из романа, не могли не возникнуть подозрения о том, что дом испанских Бурбонов планируется уничтожить вообще. Так или иначе, но Фердинанд, его братья и их свита с 1808-го по 1815 год по приказу Наполеона содержались в замке Балансе, принадлежащем Талейрану, — в почетном плену.

«Байоннская глава» закончилась; Наполеон считал это своим триумфом. Тем неожиданнее было известие о капитуляции 23 июля армии генерала Дюпона в Байлене. Ее разгромили отряды испанских партизан и полки генерала Кастельоса. Жозеф Бонапарт в ужасе бежал из Мадрида.

Восстание в Мадриде, вспыхнувшее 2 мая 1808 года и подавленное Мюратом, не очень обеспокоило Наполеона. Он благосклонно принял депешу Мюрата о том, что «мятеж ликвидирован». Но в ближайшие же дни восстанием были охвачены Севилья, Гренада, Сарагоса, Валенсия. То, что казалось мятежом, стало национально-освободительным движением.

Трагический день 2 мая 1808 года стал для испанцев незабываемой датой. События этого дня запечатлены на полотнах известных художников, воспеты в стихах и прозе. Никто и никогда не подвергал сомнению героизм восставшего народа, его мужество и жертвенность. Но вот интерпретировались они по-разному.

Артуро Переса-Реверте, досконально изучившего вопрос, не устраивают как минимум две трактовки событий 2 мая. Та, что предлагалась в годы франкизма и отводила решающую — или хотя бы организационную — роль армии, военным. Проштудировав архивы, Перес-Реверте приходит к выводу, что капитан Даоис и лейтенант Веларде — герои-одиночки, на свой страх и риск возглавившие доверившихся им людей из простонародья.

Очень скоро они осознают свое трагическое одиночество, но идут до конца. «Товарищи? Какие товарищи? Где они, твои товарищи?! — Даоис понижает голос до шепота. — Все попрятались, носу не высовывают из казарм… А если мы уцелеем здесь, нас поставят к стенке свои же. Наша песенка спета — в любом случае». То, что начинается как действие, продиктованное воинским долгом, в финале превращается в экзистенциальный акт: подвиг Даоиса и Веларде — осознанный выбор обреченных, этот выбор не оправдан прагматически.

Они не могут обмануть ожидания доверившихся им людей — тех, кто нуждается в их опыте и умении военных. И не отваживаются развеять иллюзии всех этих шорников и пекарей, ждущих подмоги артиллерии. Даоис и Веларде, «одни в поле воины», принимают на свои плечи груз ответственности за всю испанскую армию, не пришедшую защищать испанцев.

Вторая трактовка событий, с которой категорически не согласен Перес-Реверте, всегда предлагалась официальной историографией. Образ нации, охваченной 2 мая единым порывом, сама идея общенародной консолидации в трудный для родины час постепенно превратились в клише.

Ни о какой консолидации не может идти и речи, утверждает испанский писатель. На улицы Мадрида вышла чернь, против французов восстали торговки рыбой и пекари, трактирщики и лакеи, писари и слесари, уголовники и священники — кто угодно, только не знать. Маркиз де Мальпика в этом списке фигурирует как исключение. В одном из интервью, комментируя свой роман, Артуро Перес-Реверте с горечью недоумевает: где же были в тот день люди, которые могли направить толпу, люди, которые тогда формировали дух нации? Писатели, политики, ораторы? Те, кому по роду их деятельности полагалось бы объяснять, вести за собой? Они сидели дома, приводя в споре со своей совестью разумные аргументы в пользу этого решения, — и уцелели.

В «Дне гнева» показано, как провели этот знаменательный день те, чьи имена прочно связаны с историей испанской культуры первой трети XIX века: драматург Леандро Фернандес де Моратин, Антонио Алькала Галиано и Хосе Мария Бланко Уайт, ставший в будущем известным литературным критиком, властителем умов.

Позиция Моратина (1760–1828) вполне объяснима. То, что Перес-Реверте называет раздирающей драматурга двойственностью, неизбежно вытекало из роли культурного посредника, которую Моратин, продолжая дело своего отца, взял на себя. Задолго до байоннских событий он заявил о себе как неуклонный поборник Просвещения, переводчик французских авторов… XIX век в испанском театре начался с войны двух трупп, «Де Ла Крус» и «Дель Принсипе». У каждой был свой любимый автор, свой зритель, свои меценаты и собственные клакеры. Поклонники пьес Леандро Фернандеса де Моратина рукоплескали его комедиям «Старик и девушка» (1790), «Ханжа» (1804), «Когда девушки говорят „да“» (1803–1807). Камерный сюжет, отсутствие излишеств в языке и сценическом действии, сдержанность, апелляция к доводам рассудка и изящному вкусу — традиционные аргументы Моратина, которые он использовал в своем стремлении воспитать испанцев, изменить нравы.

Надо отдать должное Моратину — он был не из трусливых. Однако нелегкая жизнь приучила его лавировать, искать покровительства Годоя и двора, когда цензура годами не пропускала его пьесы. Недоброжелатели писали на него доносы, и тень инквизиции не раз нависала над драматургом. Он жил как в осаде и до 2 мая: противники его искусства освистывали его пьесы. А в «день гнева» выяснилось, что его патриотизм — разумный, просвещенный — не ко времени, а нужно совсем другое, то, на что способны лишь освиставшие его жестянщики и торговки. И отталкивающее лицо это простонародного патриотизма испугало его, как пугало оно интеллектуалов в другие времена, до и после Моратина. Такова одна из коллизий, которая выводит «День гнева» за рамки испанской истории — к общечеловеческой проблематике.

2 мая 1808 года он заперся в своем особняке (кстати сказать, этому особняку, как и особняку Годоя, досталось от восстания простонародья) и ждал французов. В 1814 году, после разгрома Наполеона и удаления Жозефа с испанского трона, Моратин бежит в Барселону, теряет почти все имущество, эмигрирует бесславно и доживает еще 14 лет в Париже. Его могила — на кладбище Пер-Лашез между могилами Мольера и Лафонтена…

Что же, в своем «непатриотизме» он был и последователен, и предельно искренен. Он действительно считал, что Испания получила шанс приблизиться к Просвещению, избавиться от «варварского», «безвкусного», от тяги к неправдоподобию и чрезмерности. Это он порицал в своих соотечественниках, в пьесе-памфлете «Кафе» высмеивая реки крови, нагромождения ужасов и чудовищные проявления жестокости, которой упивались зрители в пьесах его противников. И вдруг все эти вымыслы стали явью: выглянув на улицу, он увидел в жизни то, что ненавидел на сцене.

В «Дне гнева» Перес-Реверте не переписывает образ Моратина; нежелание и невозможность принять сторону «кривой молочницы» против французских штыков выглядят вполне логично.

А вот оценивая позицию Хосе Марии Бланко Уайта (1775–1841) он, наверное, более тенденциозен. Журналист и поэт, священник, снявший сутану, прославившийся как либерал и в дальнейшем как участник борьбы за независимость, Бланко Уайт немало сделал для испанской культуры. Его «Речь о поэзии» (1803), манифест романтизма «О наслаждении невероятным вымыслом» (1821), знаменитые «Письма из Испании» (1823), опубликованные в Лондоне в 1823 году на английском языке, принесли ему заслуженную славу.

Из этих-то писем частично и берет Перес-Реверте свидетельство о чувствах и поведении того, кого именует Пепе и расстригой. И уж совсем горькая ирония автора звучит, когда речь заходит об Антонио Алькала Галиано (1789–1865), который вскоре прославится как политик-либерал, участник заговора генерала Риего, оратор-златоуст и критик, законодатель литературных вкусов поколения 1830-1840-х годов. Акценты у Переса-Реверте ставятся так, что возникает образ «барчука и чистюли», в котором «плебейский вид» и «малопривлекательные лица» соратников погасили весьма слабый патриотический порыв.

Дело в том, что «голодранцы» в тот день руководствовались непосредственным чувством, «одной, но пламенной страстью». А люди культуры — еще и доводами рассудка. Как бы там ни было, те, кто ассоциировался у них с идеями Вольтера и Руссо, были им объективно ближе простолюдинов с разверстыми ртами, перекошенными лицами, черными от пороховой гари руками (такими их набросает Гойя в тот памятный день). И выбирать между своим по духу и своим по крови оказалось нестерпимо мучительно.

Перес-Реверте, рисуя портрет народа-исполина, верен традициям Гойи и далек от идеализации. Нерассуждающие, страстные, реагирующие спонтанно участники уличных боев не соблюдают правил и законов ведения войны: маха раскроит череп пленному французу, по врагу с белым флагом будет открыт огонь.

Особая, пограничная ситуация, сложившаяся в этот день, смешает и отменит привычные представления о кодексе чести, мужском поведении, офицерском долге и присяге. Точнее, представления об иерархии ценностей и запретов будут постоянно перетасовываться на наших глазах. И сильнее всего окажется закон инерции бунта, нарастающего как снежный ком, мрачное упоение мятежом. Поэтика Гойи как нельзя лучше подходит для того, чтобы живописать эту поднятую «дубину народной войны» — наваху, молоток, страшные ножницы торговки рыбой…

Ну что ж, таков и был замысел: демифологизация коснулась и сути, и частностей. Имея немалый опыт работы с историческим материалом, испанский писатель еще в своем культовом романе «Клуб Дюма, или Тень Ришелье» (1992) показал, как из сложения, сопоставления, сочетания фактов и текстов рождаются порой истины, а порой — химеры. Говоря о «Дне гнева», он не настаивает на том, что создал в полном смысле слова исторический роман, оставляет за собой право на домысливание и переосмысление деталей. В одном он непреклонен: если 2 мая 1808 года — день пробуждения национального самосознания, то пробудило его простонародье, оно и только оно.

Впрочем, он показывает, что «самосознанием» обуревавшие чернь чувства можно назвать с большой натяжкой. Поводом для взрыва стали и слухи о готовящемся увозе в Байонну младших инфантов, и сплетни о ждущей их там расправе. Так что скорее чувства, охватившие толпу у дворца, были верноподданническими. «Да здравствует Фердинанд!» — с этим криком идут на верную смерть в романе удалые махи и бесшабашные подмастерья.

И в этом заключается трагический парадокс, который Артуро Перес-Реверте ощущает постоянно, описывая героизм этих людей. В отличие от умиравших с именем Фердинанда на устах, он-то знает, что это был за монарх, что за несчастья своей стране принес он, воцарившись на долгие годы после бегства Жозефа Бонапарта. Слабый и мстительный, реакционер и обскурант, он, по словам Бенито Переса Гальдоса, «преследовал добродетель, доблесть, науку; он покровительствовал невежеству, лицемерию, трусости». Лучшие люди Испании на долгие годы отправились в эмиграцию; страна оказалась отброшена на многие годы назад.

Для сравнения нельзя не сказать, что Жозеф Бонапарт успел за время своего правления отменить инквизицию, сеньориальные суды, смертную казнь через гарроту, пытки в тюрьме и телесные наказания в армии. Ему Испания была обязана самой прогрессивной на тот момент европейской конституцией… А в оценке правления Фердинанда VII историки единодушны: плохим он был монархом, а наследство стране оставил еще худшее. Перес-Реверте показывает, как начавшийся из верноподданнических чувств мятеж простонародья перерастает в бунт против чужих, против захватчиков. Залп картечи по пока еще мирной толпе — и начинаются уличные бои. Масла в огонь подливает участие в подавлении мятежа мамелюков, ведь для испанского сознания за словом «мавр» стоит воспоминание о веках Реконкисты — и народная ярость и народное невежество принимают подчас трагикомический оттенок.

Выкладывая мозаику человеческих судеб, рисуя замысловатый узор этого майского дня, писатель чередует мрачные и светлые тона. Страшные повороты истории, втягивающей в свои жернова и двенадцатилетнего кадетика с почти игрушечной шпажкой, и швею, которая просто шла за хлебом, и старенького хирурга, который готов был перевязывать и своих и чужих, и в недобрый час подошедших к окну горожан. Ведь эти люди не должны были умереть… Но такие эпизоды причудливо чередуются со сценами, достойными испанского плутовского романа: отпрашиваются повоевать и, побив французов и помародерствовав, возвращаются в тюрьму уголовники… Положившие немало французских солдат швейцарские стрелки вечером благонравно направляются в казармы, где их отсутствия так и не заметили…

Десятки таких маленьких сюжетов, ответвлений от основного древа повествования, дополняют его, наполняют новыми смыслами. Словно внезапно укрупняется наугад выхваченный кадр, высвечивается лицо из толпы. Иногда Перес-Реверте посвящает нас в предысторию такого второстепенного или эпизодического персонажа, иногда позволяет заглянуть в его жизнь после мая. Но чаще всего трагический эффект возникает как раз из-за принципиальной установки на недосказанность, тайны: как в случае с загадкой красивой вдовы, подруги испанского лейтенанта, навеки исчезнувшей 2 мая 1808 года.

Подавленный мятеж, расстрел повстанцев на горе Принсипе Пио, который запечатлел на своем полотне Гойя, наводит на мысль о бессмысленности принесенной жертвы. Более того, автор вкладывает в уста Моратину собственную мысль о том, что на французских штыках в Испанию шел прогресс. С ней перекликается и ощущение Бланко Уайта, что у Испании в тот день был «единственный в своем роде шанс» вырваться из вековых оков отсталости, власти клерикалов, косности и предрассудков. И она его упустила, когда в дело вступили «испанские навахи и французские ядра». Свое — пусть с ничтожным, коварным Фердинандом у руля, пусть со средневековыми законами и запретами, пусть с вырождающейся и растленной знатью — свое было свято, и его удалось в конечном счете защитить в иррациональном и яростном порыве.

Перес-Реверте оценивает ситуацию из будущего, из XXI века, и видит трагический парадокс: волна национально-освободительного движения, поднявшаяся 2 мая, прославит испанский народ, но отбросит назад, заставит забуксовать поступательное движение испанской истории. Поэтому на поставленный на каждой странице, почти в каждой строчке романа вопрос о выборе ответ дается неоднозначный. Сам Перес-Реверте признавался, что, окажись он перед этим выбором тогда, в 1808 году, но с его сегодняшним знанием о дальнейшем пути Испании, он бы усомнился. Однако воссоздает-то он обстоятельства и людей, которые не знали, но жили чувством, стихийным и всепоглощающим — чувством справедливости и гневом.

День гнева — экстремальная ситуация, когда проявилась сущность тех, кто вышел на улицы, и тех, кто спрятался за шторами. Они не догадывались о подоплеке происходящего и не ведали о последствиях. То, как выглядит их деяние в исторической перспективе, остается «за кадром». В том-то и фокус — возможность двойного прочтения романа. Можно просто погрузиться в захватывающее и ужасное «здесь и сейчас» того далекого 2 мая, где каждый из 350 персонажей для себя определял смысл и меру своего участия в национальной трагедии. А можно переоценить и анализировать изображаемое, пропуская его сквозь призму нашего знания о последующих двух веках. В этом смысле символичны слова лейтенанта Аранго в финале: «Это мы еще посмотрим…»

Что ж, давайте посмотрим.

Елена Огнева

* * *

Ссылка на увеличенную карту: http://oldmaglib.com/p/Perez-Reverte_Arturo__Una_Dia_De_Colera_map.jpg

Это повествование нельзя счесть исторической хроникой, но в нем нет ни слова вымысла. Как нет, впрочем, и главного героя, ибо волею судьбы в мадридские события 2 мая 1808 года вовлечены оказались тысячи людей. Имена многих — храбрецов и трусов, палачей и жертв, — сохранившиеся в Истории благодаря сводкам боевых потерь, спискам убитых, раненых и без вести пропавших, военным бюллетеням, воспоминаниям тех, кто играл в этой трагедии роль заметную или проходную, дают точные сведения исследователю и кладут предел воображению романиста. Все персонажи, упомянутые на этих страницах, существовали на самом деле, все описанные здесь события и значительная часть произнесенных слов соответствуют действительности. Автор ограничился тем, что связал воедино полтысячи мелких, малоизвестных, частных историй, распыленных по архивам и страницам книг. И фантазия его, таким образом, есть не более чем смиренный цемент, скрепляющий отдельные кирпичи постройки. Позволяя себе минимальные вольности, извиняемые словом «роман», автор на этих страницах пытался вдохнуть жизнь в тех, кто на протяжении двухсот лет был всего лишь безымянным персонажем гравюр и живописных полотен или строчкой в сухом перечне безвозвратных потерь.

Они пренебрегли своей выгодой, всецело сосредоточившись на том оскорблении, которое им якобы нанесли. В негодовании от полученной обиды взявшись за оружие и противостав нашим силам, испанцы в большинстве своем вели себя как люди чести.

Наполеон

(слова, приведенные Лас-Казом в «Мемориале Святой Елены»[1])

Моим врагом оказался целый народ — двенадцать миллионов душ, пылающих яростью поистине неутолимой. Все, что творилось здесь 2 мая, было чудовищно. Нет, ваше величество, вы совершаете ошибку. И ваша слава будет погублена в Испании.

Жозеф Бонапарт

(из письма брату, императору Наполеону)

И те, кто решился на это, не принадлежали к числу просвещенных людей. Сии последние, подхватив наполеоновскую корь, во имя новых идей позволили забрить себе лбы, как рекрутам, и облачились во французский мундир. Испанию спасли люди невежественные, не умевшие ни читать, ни писать… И если Испания снискала себе какое-то уважение за роль, сыгранную ею в европейской политике, то лишь благодаря своему темному народу, запечатленному Гойей, столь же темным и столь же гениальным, в образе человека, который, раскинув руки, взглядом бросая вызов, грудью и звериным рыком встречает летящие в него пули.

Анхель Ганивет, «Прекрасная Гранада»[2]

Посвящается Этьену де Монтети,

Лягушатнику

1

В Мадриде — семь утра, восемь градусов по Реомюру.[3] Взошедшее два часа назад солнце четким контуром лучей обвело башни и колокольни соборов и через весь город наискось ударило в белокаменные стены дворца Орьенте. Ночью шел дождь, и сейчас на площади еще не просохшие лужи поблескивают под копытами лошадей, под колесами трех пустых дорожных карет, только что поданных к «подъезду принца». Флорентийский граф Сельватико — камергер вдовствующей королевы Этрурии, дочери прежних, отрекшихся от престола государей Карла Четвертого и Марии-Луизы, — сверкнув Большим Крестом Карла Третьего на придворном кафтане, выглянул на мгновение из дверей, оглядел экипажи и снова скрылся. Несколько праздных горожан — по большей части женщин — с любопытством наблюдают за этим. Их не больше десятка, и они хранят молчание. Один из двух часовых, охраняющих двери, сонно оперся на ружье с примкнутым штыком. Это, между прочим, его единственное оружие, ибо даже заступающим в караул начальство распорядилось патроны не выдавать. Когда на колокольне соседней церкви Санта-Марии раздается перезвон курантов, солдат косится на своего напарника, а тот широко зевает. До смены еще целый час.

Весь город объят дремотным спокойствием. Открываются первые лавки, хозяева раскладывают товар. Однако спокойствие это — кажущееся, и чем ближе к Пуэрта-дель-Соль, тем заметнее: на Сан-Фелипе, на улице Постас, на Монтере, у церкви Буэн-Сусесо, на улице Карретас, у застекленных витрин книжных магазинов, по раннему времени еще запертых, горожане собираются кучками, ручейками стекаются к дверям почтамта. А по мере того как город просыпается, зевает и потягивается, все больше людей выходит на балконы, выглядывает из окон. Прошел слух, будто наместник Наполеона в Испании маршал Мюрат, он же великий герцог Клеве-Бергский, сегодня собирается отправить королеву и инфанта дона Франсиско де Паула во Францию, где уже находятся низложенная августейшая чета и их сын, новый монарх Фердинанд Седьмой. Отсутствие вестей от него и о нем и тревожит людей сильней всего. Уже второй день нет почты из Байонны, и народ шушукается, что, мол, эстафеты перехватывают. И еще толкуют, что император, чтобы легче было покончить с ныне царствующей фамилией, намерен собрать всех членов ее в одном месте, а молодой Фердинанд противится этому и послал тайные инструкции Верховной хунте, возглавляемой его дядей, инфантом доном Антонио, сказав якобы так: «Корону с меня снимут только вместе с головой».

Три пустых экипажа ждут перед дворцом, а на другом конце Калье-Майор, у Пуэрта-дель-Соль, с балкона главного почтамта, опершись о железные перила, мичман королевского флота Мануэль Мария Эскивель наблюдает за скопищем народа. Больше всего тут жителей окрестных домов, лакеев, посланных их господами узнать, что творится в городе, мелких торговцев, ремесленников и прочего люда низкого звания, в немалом количестве присутствуют и так называемые маноло и чисперо — полууголовный сброд из южных, населенных простонародьем кварталов Баркильо, Лавапьес и других. Внимательный взор подмечает и троих-четверых явно не местных молодцов. Они помалкивают, держатся несколько поодаль от толпы и то ли вправду не знакомы друг с другом, то ли делают вид, а вид у них почти одинаковый — все молоды годами и крепки телом. Вероятней всего, они в числе многих других вчера, в воскресенье, приехали в столицу из Аранхуэса и других окрестных городков и по какой-то причине («Да какова ни будь она, достаточным основанием служить не может», — думает мичман) до сих пор не покинули Мадрид. Женщины с корзинками будто собрались, руководствуясь правилом «Кто рано встает, тому Бог подает», на рынок, без устали судачат, пересказывая слухи и толки, что ходят по Мадриду в последние дни и с новой силой стали распространяться вчера, когда Мюрата, отправившегося на Прадо принимать парад, освистали и ошикали. Его кирасиры и конные егеря, прокладывая маршалу дорогу через толпу, помяли нескольких горожан, так что обратный путь пришлось проделать под сильным кавалерийским эскортом при четырех пушках, причем народ улюлюкал и распевал по адресу императора французов куплеты самого оскорбительного и предерзостного содержания.

Эскивель, который командует взводом гренадер морской пехоты, со вчерашнего полудня отправленных охранять почтамт, по природе своей осторожен и благоразумен. Кроме того, железная дисциплина, которой славится военно-морской флот, уравновешивает присущую юности горячность. Ему приказано избегать столкновений. Французские войска приведены в боевую готовность, и есть опасение, будто они только ждут повода, чтобы задать острастку мадридцам и утихомирить город. Так вчера в одиннадцатом часу вечера сказал ему в караульном помещении дон Хосе де Секста, итальянец родом, генерал-лейтенант испанской службы, малопривлекательный субъект, сопредседатель смешанной комиссии, которая призвана разбирать все более и более многочисленные инциденты между горожанами и французской армией.

— Так вот, в боевой готовности, — сказал Секста. — Меня не хотели пропускать мимо казарм на Прадо-Нуэво, хотя я был при мундире… Уверяю вас, все это не к добру.

— А нет ли каких-нибудь определенных указаний?

— Какая может быть определенность, мичман? Не смешите меня. Правительство более всего напоминает курятник, куда забралась лиса.

В продолжение этого разговора они услышали стук копыт и, выбежав наружу, успели увидеть, как крупный отряд французской кавалерии под проливным дождем галопом скачет в сторону дворца Буэн-Ретиро на соединение с размещенным там двухтысячным гарнизоном при нескольких орудиях. Увидев конницу, генерал исчез, даже не попрощавшись, а Эскивель отправил к начальству еще одного солдата просить распоряжений, но ответа не получил. Вследствие этого он поднял свой взвод по тревоге и усилил караулы на весь остаток ночи, тянувшейся бесконечно. Совсем недавно, когда на площади Пуэрта-дель-Соль с самого рассвета стали собираться жители окрестных кварталов, он послал к ним капрала с четырьмя солдатами, чтобы уговорили толпу по-хорошему отойти подальше. Действия просьбы не возымели, народу с каждой минутой все прибывало. Убедившись в этом, лейтенант отозвал людей, а часовым приказал при первых признаках возмущения зайти внутрь и запереть двери. Делать нечего — во всех смыслах. Ни его гренадерам, ни кому иному. По приказу правительства и дона Франсиско Хавьера Негрете, губернатора Мадрида и Новой Кастилии, надеющихся умаслить Мюрата, испанским войскам не выдали патронов. Десять тысяч наполеоновских солдат в самом Мадриде, двадцать тысяч — в предместьях и еще двадцать — на расстоянии одного дневного перехода. Куда против них трем с половиной тысячам солдат столичного гарнизона? Решительно некуда. Тем паче что они не только малочисленны, но и безоружны.

* * *

«И если гостеприимство этого народа по отношению к чужестранцам безгранично, то поистине ужасна его мстительность по отношению к тем, кто предал его».

Жан-Батист-Антуан-Марселен Марбо, сын и брат военных, будущий генерал, барон, пэр Франции, герой бесчисленных войн за Империю, а в то утро, о котором идет речь, — всего лишь молодой капитан, прикомандированный к главному штабу великого герцога Бергского, захлопывает книжку — «История последнего из Абенсеррагов», сочинение виконта де Шатобриана,[4] — бросает взгляд на карманные часы, висящие у изголовья. Во дворец Гримальди, где он вместе с другими адъютантами Мюрата несет службу, сегодня нужно прибыть лишь к половине одиннадцатого, и потому можно не торопясь подняться с кровати, съесть завтрак, поданный слугой, и заняться бритьем, присев у окна и поглядывая время от времени на пустынную улицу. Солнце пронизывает оконные стекла, освещает разложенное на диване и стуле нарядное офицерское оперение — белый доломан, пунцовые рейтузы, короткие, так называемые ганноверские сапожки и меховой гусарский кивер. В свои двадцать шесть лет Марбо уже побывал в битвах при Маренго, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Иене и Фридланде и, стало быть, обладает должным опытом. Кроме того, он человек просвещенный и начитанный. И потому склонен видеть происходящее несколько в ином свете, нежели многие его товарищи по оружию, оружием же и предпочитающие решать все вопросы.

Молодой капитан продолжает бриться. Орава невежественных и грубых скотов, пляшущая под поповскую дудку. Так недавно аттестовал испанцев император Наполеон, имеющий все основания презирать этот народ за недостойное поведение его монархов, за бездарность его министров, за необразованность и глубокое безразличие к политике, присущие ему искони. Однако Марбо хватило четырех месяцев, проведенных в Испании, чтобы понять — так, по крайней мере, будет он утверждать в своих мемориях: затеянное предприятие пойдет не столь уж гладко, как мнилось всем поначалу. И напряжение только возрастало от бесконечных слухов о том, будто император намерен вывезти всю королевскую фамилию в Байонну и сменить вконец разложившуюся династию Бурбонов либо кем-то из своих братьев — Люсьеном или Жозефом, либо маршалом Мюратом, великим герцогом Бергским. По многим признакам можно судить, что император счел настоящий момент самым подходящим для исполнения своих замыслов. И не сомневается, что испанцы, которым до смерти опротивели инквизиция, скверное правление и вездесущие попы, бросятся, побуждаемые своими просвещенными соотечественниками, давно уже избравшими Францию образцом и идеалом, в объятия ему, ну, или новому королю, а уж тот распахнет двери разуму и прогрессу. Однако чем глубже императорская армия проникает на территорию страны под предлогом помощи в войне с Англией, захватившей Португалию и Андалусию, тем чаще в глазах здешних людей, за исключением кое-кого из офицеров и статских, особо приверженных французскому вольномыслию — таких здесь называют «обгаллившимися», и никак нельзя сказать, чтобы в похвалу, — видит Марселен Марбо не светлые упования, а злобу и недоверие. И радушная приязнь, с которой поначалу испанцы встречали императорскую армию, сменилась страхом — особенно после того, как французы захватили городок Памплону, крепости Барселоны и замок в Фигерасе, применив уловки, показавшиеся злокозненно-коварными даже тем, кто, подобно Марбо, почитает себя беспристрастным. Испанцы же — и военные, и гражданские, и даже сторонники теснейшего союза с императором — восприняли их как выстрел в спину.

«…Поистине ужасна его мстительность по отношению к тем, кто предал его».

Слова Шатобриана продолжают звучать в голове французского капитана, покуда тот бреется со всей тщательностью, приличествующей вылощенному штабному офицеру. И слово «мстительность», угрюмо думает Марбо, прекрасно подходит к враждебным взглядам, вонзающимся в него всякий раз, как он выходит на улицу; к длиннющим, в две пяди, навахам, неизменно висящим на поясе у всех и каждого в этой стране; к смуглым мужчинам с длинными бакенбардами, говорящим тихо, поплевывающим в сторонку; к сварливым женщинам, которые без обиняков обзывают его и его товарищей французишками, мусью и лягушатниками или демонстративно отворачиваются и прикрывают лицо мантильями, когда случается проходить мимо императорских орудий, стоящих на Прадо. «Предательство и возмездие», — с долей беспокойства повторяет Марбо. Эта мысль на миг отвлекает его, и вот, извольте, — правую намыленную щеку рассекает порез. Лейтенант с проклятием отдергивает руку, и по лезвию бритвы с мраморными накладками на рукояти скатывается на расстеленное перед зеркалом белое полотенце багряная капелька.

Это первая кровь, пролитая 2 мая 1808 года.

* * *

— И не забудь, что мы родились испанцами.

Лейтенант артиллерии Рафаэль де Аранго медленно спускается по ступеням, поскрипывающим под его начищенными сапогами, задумчиво останавливается на пороге, застегивая свой темно-синий с алыми выпушками мундир. Слова, которые только что произнес ему вдогонку его брат Хосе, отставной армейский интендант, порождают особое беспокойство. А может быть, дело не в словах, а в том, как стиснул старший его руку, как крепко обнял на прощанье, узнав, что младший отправляется получать задачу дня перед заступлением в караул в парке Монтелеон.

— Доброго здоровья, господин лейтенант, — приветствует его привратник, подметающий пол внизу. — Ну что там слышно?

— Вернусь, Томас, — расскажу.

— Знаете, вниз по улице, возле булочной, — пикет лягушатников… С вечера засели в кофейне.

— Чего ты всполошился? Они наши союзники.

— Вам, конечно, видней…

Обеспокоенный еще больше, Аранго надевает несколько набекрень черную двууголку с красной кокардой, пристегивает саблю и оглядывает улицу в оба конца, докуривая меж тем дымящуюся в пальцах сигару. Ему всего двадцать лет, но привычка курить свернутые из цельного табачного листа сигары усвоена давно. Он из хорошей семьи с баскскими корнями, родился в Гаване, там же поступил в кадеты, успел и послужить на Кубе и в Ферроле, и посидеть в плену у англичан, обменявших его в сентябре прошлого года. Основательный, даровитый, отважный — что удостоверено послужным списком — молодой офицер вот уж месяц как адъютант начальника артиллерии, полковника Наварро Фалькона. Сейчас он спрашивает себя, пойдет ли вчерашняя сумятица — манифестации против Мюрата, уличные беспорядки — дальше, вглубь и вширь, или же властям удастся обуздать ситуацию. Верховная хунта все больше слабеет, Мюрат и его люди все больше наглеют. Вчера вечером, когда Аранго уже собрался домой, по штабу округа разнесся слух, будто капитаны артиллерии Даоис, Консуль и Кордоба — лейтенант знает всех троих лично, благо первому вообще подчинен непосредственно — собрались драться на дуэли с французскими офицерами, и только благодаря решительному вмешательству сослуживцев и начальства удалось избежать несчастья.

— Ты же ведь знаешь, какой Даоис сдержанный человек, а тут просто взбесился, — рассказывал, ссылаясь на очевидцев этой истории, лейтенант Хосе Онториа. — Консуль и Кордоба его поддержали. Все трое хотели не сходя с места, прямо на улице Королевы устроить поединок с французами… Еле-еле уняли и разняли. Хотелось бы знать, что за выходку те себе позволили.

При упоминании имени Даоиса лейтенант Аранго нахмурился. Ибо, как сказал Онториа и как может подтвердить сам лейтенант, речь идет о человеке осмотрительном и хладнокровном, не склонном давать волю чувствам, в отличие от другого артиллерийского капитана, Педро Веларде, который всего лишь несколько дней назад носился по зданию штаба, предрекая скорое и неизбежное кровопролитие. Нет, севилец Луис Даоис, боевой офицер с безупречным аттестатом, пользуется неоспоримым уважением у всех артиллеристов, прозвавших его за неизменное спокойствие, выдержку и мудрое благоразумие Дедушкой, тем более что и годами он постарше других. Однако же вчера вечером Онториа верно заметил:

— Если уж Даоиса французы сумели вывести из душевного равновесия, значит, и впрямь дело дошло до точки.

Направляясь к резиденции военного губернатора, Аранго проходит мимо булочной и кофейни, о которых толковал привратник, и украдкой заглядывает внутрь, но видит лишь фигуру часового в дверном проеме. Еще вчера вечером заведение было пусто — значит, французы засели там ночью. Это тоже не сулит ничего хорошего, и юный офицер омрачается сильней. Улицы по большей части безлюдны, однако на тех, что ведут к центру, у распивочных, у ларьков и лотков, чьи хозяева больше заняты пересудами, нежели торговлей, собираются кучки горожан. Пустует сейчас и кофейня «Золотой фонтан» в переулке Сан-Херонимо, обычно во всякое время суток заполненная французскими и испанскими вояками. Завидев лейтенантский мундир, прохожие обращаются к его обладателю с вопросами о том, что, мол, слышно, но тот лишь прикладывает с улыбкой два пальца к полю шляпы и следует дальше. На душе тревожно, и он прибавляет шагу. Последние часы нарастало напряжение: правительство с инфантом доном Антонио во главе не знало, на что решиться, французы явно к чему-то готовились, и Мадрид гудел растревоженным ульем. Говорят, что многие склонны поддержать короля Фердинанда и вчера, якобы на рынок, в столицу из окрестных городков, окружающих загородные королевские резиденции съехалась прорва народу — все больше молодого, дюжего и к купле-продаже отношения не имеющего. Известно также — артиллерийские офицеры во главе с неугомонным Веларде, который всякой бочке затычка, и Хуаном Консулем, одним из зачинщиков вчерашнего скандала в ресторане, затевают что-то и будто бы среди них даже и Даоис, но лейтенант Аранго в это не верит: одно дело — повздорить, сцепиться, а то даже и скрестить шпаги с французскими офицерами, и совсем другое — замешаться в настоящий заговор, не пристало это такому ревнителю дисциплины, служаке до мозга костей, не похоже это на него. Впрочем, так или иначе, с участием Даоиса или без него, но Веларде и его друзья, в число коих лейтенант не вхож, а стало быть, достоверными сведениями не располагает, явно что-то готовят. А командующий артиллерией, неизменно благодушный полковник Наварро, — человек, конечно, славный, но угодил меж двух огней: тут — французы, там — собственные подчиненные, а потому предпочитает ни во что не вмешиваться и делать вид, будто ни о чем не осведомлен. И всякий раз, как Аранго на правах адъютанта пытается осторожно выведать у него что-нибудь, полковник отделывается недомолвками или переводит разговор на другое:

— Службу неси, юноша. Службу. Французы, англичане… да хоть ангельские рати! Твое дело — службу исполнять. И рот — на замок, не то муха влетит.

На пути в Главный штаб артиллерии лейтенанту попадаются трое мужчин, принаряженных, хоть сегодня и понедельник, по-воскресному — широкополые шляпы, вышитые жилеты под плащами с карминно-красным воротом, навахи за кушаком. Двое из них — родные братья: старшего зовут Леандро Рехон, и ему тридцать три года, младшему, Хулиану, — двадцать четыре. У Леандро есть жена по имени Виктория Мадрид и двое сыновей, Хулиан только что обвенчался с девицей Паскуалой Масиас. Братья живут в дальних окрестностях Мадрида, в городке Леганес, и привез их вчера в столицу испытанный друг, с которым они неразлучны уже полтора месяца, с той поры, как в Аранхуэсе низложен был первый министр Годой.[5] Этот самый друг принадлежит к челяди графа Монтихо, а про того толкуют, будто, храня верность молодому королю Фердинанду Седьмому, он от его имени и в его поддержку затевает новое выступление. Но мало ли что и про кого толкуют, дело известное, на чужой роток… ну и так далее. Одно братья Рехон знают наверное: вместе с деньгами на дорожные расходы и прокорм получили они требовательное наставление — при первой же возможности устраивать всякого рода заварухи. Поручение пришлось братьям — дюжим и ражим, охочим до драки малым в самом расцвете сил — как нельзя больше по нраву, ибо нахальство лягушатников им давно уж поперек горла, и всякий мужчина, если только он не пальцем делан — это высказывание принадлежит старшему, Леандро, — обязан показать, кто в Испании истинный король, что бы там ни говорил Наполеон Бонапарт, так и так его мамашу.

Спутника братьев Рехон зовут Матео Гонсалес Менендес, и он тоже вчера прибыл в Мадрид из городка Кольменар-де-Ореха, вняв призывам кое-кого из своих кумовьев, распалявших тех, кто держит сторону молодого короля Фердинанда и настроен против французов. Человек он заматерелый и сильный, егерь по роду занятий, а значит — умеет обращаться с оружием и привычен к нему, и под плащом, доходящим ему до подколенок, у него заряженный пистолет. Держится так, словно братьев Рехон знать не знает, но вчера они все втроем и купно с еще сколькими-то молодцами, вооруженными гитарами и бандурриями, вышли, хоть лило как из ведра, на площадь Доньи Марии-де-Арагон и устроили под балконами Мюратовой резиденции уличный, чтоб не сказать — кошачий концерт, горланя песенки свойства самого что ни на есть вольного, забористого и оскорбительного для достоинства маршала. При появлении патрулей разбегались и тут же появлялись вновь, продолжая глумление и издевательство. Все это — уже после того, как свистом и улюлюканьем проводили расфранченного француза с парада на Прадо:

Говорят, что в битве жаркой

Отличился, братец, ты:

Но когда служил кухаркой,

Жарче было у плиты![6]

— Сударыня моя, шагайте смело, ступайте твердо, не робейте, спотыкнетесь — подхватим, — эти слова Леандро Рехон обращает к хорошенькой горожанке, которая в бахромчатой баскинье и шерстяной мантилье, с корзинкой для провизии на руке входит в освещенный солнцем прямоугольник.

Женщина пренебрежительно дергает плечом, но все же усмехается польщенно: старший Рехон — видный и статный парень, меж тем как Матео Гонсалсс, проводив ее долгим оценивающим взглядом, оборачивается к своим спутникам и подмигивает. И с улыбкой мужского самодовольства все трое идут дальше. Они молоды, живы и здоровы, и встреча с красивой женщиной кажется добрым предзнаменованием. Хорошее начало, по мнению меньшого Рехона, — половина дела. И, дабы отметить его, парень извлекает из-под плаща бурдючок с красным «вальдеморо», после долгой ночи бесчинств у Мюратова дворца похудевший больше чем наполовину.

— Дернем малость?

— Что за вопрос? — Леандро якобы только сейчас заметил их спутника и осведомляется: — Составишь компанию, земляк?

— Со всем нашим удовольствием.

— В таком случае — держи.

Трое парней, которые неторопливо идут сейчас по мостовой в сторону Пуэрта-дель-Соль, поочередно прикладываясь к бурдюку, то есть закидывая голову и нажатием опытной руки прыская прямо в рот струйкой вина, и помыслить не могут, что три дня спустя обоих братьев Рехон французы выволокут из дома в Леганесе и расстреляют за участие в мятеже, а Матео Гонсалес еще через неделю умрет в госпитале Буэн-Сусесо от рубленой раны. Но в эти минуты и при бурдюке в руке подобные предчувствия их не томят. И не успеет еще скрыться за горизонт только что взошедшее солнце, как три навахи из Альбасете, сейчас заткнутые за пояс, вдосталь упьются французской кровью.

— За дождем солнце, — говорит старший из братьев, поглядев на небо, — а к вечеру опять дождь пойдет.

Наступающим днем за эти три будущие смерти, как и за множество других, воздано будет заранее и сторицей. И весь народ будет мстить еще очень долго.

* * *

Завтракая, Леандро Фернандес де Моратин обжигает язык горячим шоколадом, но сдерживает готовое сорваться с уст проклятье. И не потому, что он человек богобоязненный: бояться, по его мнению, следует не столько Бога, сколько людей. К тому же он не большой любитель святой воды, дароносиц и прочего. Просто определяющими чертами его характера давно уж стали сдержанность и благоразумие в сочетании с известной толикой застенчивости, впервые проявившейся года в четыре, когда, переболев оспой, он остался рябым. Может быть, потому все не женится, хотя два месяца назад ему исполнилось сорок восемь. Человек он спокойного нрава, образованный и просвещенный, чем весьма похож на героев своих пьес, принесших ему, как уверяют присяжные поклонники, славу первого драматурга страны. Премьеру комедии «Когда девушки говорят „да“», вызвавшую ожесточенную сшибку разноречивых мнений, и по сию пору вспоминают как главнейшее событие минувшего театрального сезона, но слава в Испании на вкус напоминает не столько мед, сколько желчь с уксусом, ибо неизменно сопряжена с завистью, зависть же человеческая безмерна. Таковы причины, по которым в теперешних обстоятельствах ужас перед миром со всеми его мерзостями заполняет душу этого человека, который, сидя в халате и домашних туфлях, прихлебывает — теперь уже мелкими глоточками — свой утренний шоколад. Если ты прославлен и знаменит да к тому же был обласкан первым министром Годоем, ныне впавшим в полное ничтожество, взятым под арест и в конце концов по приказу Наполеона вывезенным во Францию, — положение твое незавидно, особенно если в литературном мире ты нажил себе смертельных врагов. Еще хуже, если в соответствии с твоими собственными понятиями о хорошем вкусе и скорее эстетическими взглядами, нежели политическими убеждениями, которых у драматурга не имеется, если не считать его лояльности к законной власти, какова бы она ни была, тебе налепили — не без оснований, надо признаться — ярлык обгаллившегося, что в наши смутные времена сулит большие неприятности. Со вчерашнего дня, когда толпа освистала великого герцога Бергского, когда жители квартала стали собираться толпами, крича: «Долой французов!» — Моратин опасается за свою жизнь. Друзья, с которыми он иногда посиживает в ресторанчике «Сан-Эстебан», посоветовали ему не сидеть дома — в № 6 по улице Фуэнкарраль, что на углу Сан-Онофре и Десенганьо, — но и добровольное заточение безопасности не гарантирует. В довершение несчастий, в последнее время просто одолевающих его, у ворот дома напротив поставила свой ларек кривая торговка козьим молоком: эта языкатая горластая баба целыми днями призывает соседей задать жару богомерзкому писаке Моратину, выкормышу предателя Годоя — в полнейшем соответствии с тем, как повелось в народе, молочница называет низринутого министра исключительно Колбасником[7] — и прочих обгаллившихся, что продали Испанию и нашего доброго государя, дона Фернандо, храни его Господь, проклятому Наполеону.

Опустив фарфоровую кружку на подносик, Моратин поднимается и делает несколько шагов к балкону, выглядывает из-за гардины, благоразумно не отдергивая ее, и с облегчением видит, что ларек закрыт. Должно быть, хозяйка увязалась за толпой, собирающейся у Пуэрта-дель-Соль. Мадрид являет собой кипящий котел ненависти, неразберихи и слухов, и хорошим это не кончится ни для кого. Бог даст, думает литератор, ни правительство, ни французы — последним он имеет все основания решительно во всем доверять больше — не пустят события на самотек. Он еще не позабыл, каких ужасов насмотрелся в 1792 году на парижских улицах. И вся его натура человека просвещенного, повидавшего мир, учтивого, умеренного содрогается от страха, ибо он знает, на что способен остервенившийся народ: клевета запятнает самую безупречную репутацию, жестокость напялит личину добродетели, месть вырвет у Правосудия весы, а слава, если на свою беду оказалась не в пору и не к месту, повлечет за собой самые прискорбные последствия. И если все это стало возможно во Франции, прошедшей закалку идеями разума и просвещения, то поистине жутко представить, чем стихия народного бунта обернется в Испании, где невежественные дикие люди повинуются не велениям рассудка, но побуждениям сердца. Моратин еще в ночь на 19 марта, когда восстание в Аранхуэсе привело к падению его покровителя Годоя, имел счастье услышать у себя под окнами собственное имя, выкрикиваемое мятежниками, и веские основания опасаться, что его вытащат из дома и поволокут по улицам вешать. Уверенность в том, как именно сорвавшаяся с узды чернь распорядится внезапно обретенной верховной властью, едва лишь получит ее, приводит драматурга в ужас. «И, судя по всему, нынче утром давешний кошмар готов повториться», — думает замерший за полузадернутой портьерой Моратин. Лоб его в ледяной испарине, сердце тревожно колотится. Он ждет.

* * *

Драматург Моратин не одинок в своем недоверии к народу, подспудно обуреваемому темными страстями. В этот же час в одном из залов дворца, в полнейшей растерянности и глубочайшей подавленности проведя бессонную ночь, о чем свидетельствуют помятая одежда, несвежие, воспаленные лица с отросшей щетиной, настоятельно взывающей к вмешательству цирюльника, продолжают совещаться виднейшие государственные мужи, которым в отсутствие короля Фердинанда VII, удерживаемого в Байонне императором Наполеоном, вверено попечение о благе и процветании испанского народа. Лишь председатель хунты, инфант дон Антонио, брат прежнего короля Карла IV и дядя нынешнего — вышеупомянутого Фердинанда, пользуясь своим положением принца крови, по окончании последней беседы с послом Франции, monsieur Лафоре, удалился в свои покои и — не вернулся. Прочие промаялись всю ночь в креслах и на диванах под буйными зарослями паутины в углах потолка и сейчас, упершись кулаками в лоб, а локтями — в обширную столешницу, заставленную немытыми кофейными чашками и пепельницами с толстыми окурками сигар, держатся из последних сил.

— Господа, вчерашние события подвели нас вплотную к роковой черте, — высказывается секретарь совета граф де Каса-Валенсия. — Освистать Мюрата — уже есть дерзость непростительная, но крикнуть ему в лицо «Кочерыжка ты капустная!», а потом под всеобщий гогот и улюлюканье забросать камнями, так что его конь стал на дыбы, — это, знаете ли, уже ни в какие ворота… И, будто на смех, восторженная толпа тотчас устроила овацию инфанту дону Антонио, сидевшему в карете… Долго ли еще простонародье будет ставить нам палки в колеса?

— Неудачный оборот, — отзывается, позевывая, морской министр Франсиско Хиль де Лемус. — Это я насчет палок. Хорошо бы вообще без них, а то сегодня — в колеса, завтра — по голове…

— Ах, да не придирайтесь к словам! Вы же понимаете, о чем я!

Помимо графа де Каса-Валенсии и Лемуса, представлявшего то немногое, что осталось от Испанской армады после Трафальгара, в зале среди прочих сидят дон Антонио Ариас Мон, прежний председатель совета Кастилии; Мигель Хосе де Асанса, министр несуществующих испанских финансов; Себастьян Пиньуэла, ведающий правосудием, над которым трунят французы и в которое не верят испанцы; генерал Гонсало О'Фаррил — вялый радетель за интересы армии, обескураженной, обезоруженной и взбешенной чужеземным вторжением. Всю ночь они и призванные сюда же высшие должностные лица советов и верховных судов до хрипоты обсуждали ультиматум Мюрата, которого вчерашний инцидент на смотру совершенно вывел из себя: в том случае, если хунта откажется от плодотворного сотрудничества, читай — безусловного повиновения, он, маршал Мюрат, великий герцог Бергский, примет все ее властные полномочия на себя, благо обладает силами достаточными, чтобы обращаться с Испанией как с завоеванной страной.

— Численное превосходство не всегда приводит к победе, — изрек на рассвете прокурор Мануэль Торрес Консуль — Вспомните, что Александр с двадцатью тысячами македонцев разгромил трехсоттысячное войско персов. Недаром же сказано: «Audaces fortuna iuvat…»[8] и всякое такое.

От слов Торреса Консуля, проникнутых не вполне уместным в столь ранний час патриотическим жаром, испуганно вздрогнули несколько членов совета, клевавшие носами в креслах, и в особенности — те, кто не позабыл начатков школьной латыни.

— Да, разумеется, — выражая общее мнение, отвечал ему Ариас Мон. — Только кто у нас тут Александр?

Все взоры обратились к военному министру, который безразлично и отчужденно, так, будто все, о чем говорилось, не имело к нему ни малейшего отношения, раскуривал гаванскую сигару.

— А вы как полагаете, О'Фаррил?

— Я полагаю, что эта сигара меня доконает.

Вот так сейчас, при начале дня, обстоят дела. Оцепенение, сковывающее и без того запуганных, нерешительных членов Государственного совета — они давно уже пишут в своих робких декретах: «По указу его величества, милостью Божьей короля Испании…», не уточняя, какого именно — Карла или Фердинанда, — усиливается полным отсутствием новостей. Почты из Байонны нет, а значит, нет повелений юного монарха, который неизвестно почему — то ли по своей воле, то ли удерживаемый насильно — по-прежнему там пребывает. Впрочем, ясно одно: Испании грозит смена династии. Оскорбленный народ ропщет, надменные французы получают подкрепления. Отправив во Францию королевскую фамилию и Годоя, Мюрат намерен поступить точно так же — и в эту самую минуту намерение свое исполняет — со вдовствующей королевой Этрурии и с инфантом доном Франсиско де Паула, которому едва исполнилось двенадцать. Королева обожает Францию и едет с дорогой душой, а вот с малолетним принцем дело хуже. Так или иначе, для приличия малость посопротивлявшись этому последнему принуждению, хунта вынуждена склониться перед волей Мюрата, приняв неизбежное. Поскольку испанские войска удалены из столицы, а немногочисленный мадридский гарнизон заперт в казармах и разоружен, единственная сила, которая могла бы воспрепятствовать намерениям Мюрата, — народ. Однако по мнению присутствующих, мятеж, буде удастся его поднять, оправдает крутые ответные меры со стороны французов и отдаст беззащитный город Бонапартову наместнику, а тот, одержав легкую победу, пустит Мадрид на поток и разорение.

— Нам остается лишь запастись терпением, — говорит наконец осторожный, как всегда, генерал О'Фаррил. — Следует охлаждать разгоряченные умы, унимать разбушевавшиеся страсти, предупреждать народные возмущения, а если не удастся — пресекать их собственными средствами.

При этих словах морской министр Хиль де Лемус, вздрогнув, выпрямляется в кресле:

— То есть?

— Что есть, тем и пресекать. Войсками, сударь мой, военной силой. Не знаю, доходчиво ли я объяснил.

— Боюсь, что даже чересчур.

Члены совета значительно переглядываются. О'Фаррил превосходно ладит с французами и оттого-то, держа глухую — добавим: не только глухую, но еще слепую и параличную — оборону, удержит в руках и министерство оной и в этот только еще начинающийся день, и потом, когда войдет в правительство короля Жозефа Бонапарта.

Мало кто из членов хунты разделяет его взгляды, но по тому, как обстоят дела, почти никто не позволяет себе возразить. Лишь Хиль де Лемус упрямо продолжает гнуть свое:

— Только этого и не хватало, господа… Делать за французов грязную работу?

— Если они возьмутся за нее сами, грязи будет еще больше, — отвечает генерал. — И, уверяю вас, крови — тоже.

— А какими силами намереваетесь вы сдерживать мадридскую чернь? Дай бог, чтоб солдаты хотя бы не примкнули к мятежникам.

Воздев наставительно-воинственный перст, военный министр нанизывает на него колечко сигарного дыма.

— Не беспокойтесь, я за это отвечаю. Напоминаю вам, что отдан строжайший приказ держать весь гарнизон по казармам. И, как вам известно, солдатам не выдано патронов.

— Ну так вот и лестно было бы узнать, чем они будут сдерживать народ? — ехидно допытывается Лемус. — Голыми руками? Оплеухами?

Неловкая тишина следует за словами морского министра. Несмотря на выпущенные хунтой и Мюратом указы, которые предписывают, в котором часу питейные заведения должны закрываться, учреждают особые патрули, призванные следить за порядком, и возлагают на хозяев ответственность за их слуг, а на родителей — за детей, нанесших французам оскорбление словом или действием, в эти шесть недель, минувших со дня вступления Мюрата в Мадрид, количество происшествий возрастает неуклонно: уже назавтра, 24 марта, в Главный военный госпиталь доставили трех французских солдат, сильно пострадавших в столкновении с местными жителями, возмущенных их наглым и дерзким поведением, и с той поры утерян счет грабежам, вымогательствам, насилиям, осквернениям церквей, не говоря уж о нашумевшем убийстве торговца Мануэля Видаля, которое совершили на улице Кандиль генерал князь Сальм-Изембургский и два его адъютанта. И войну, начатую навахами против штыков, остановить уже невозможно: очагами розни сделались сперва низкопробные таверны, последнего разбора кабаки, всяческие притоны, где и прежде винные пары и близость доступных женщин постоянно приводили к поножовщине, однако вскоре уже не только в злачных местах, но и в фешенебельных кварталах стали находить под утро трупы французов, чересчур вольно поведших себя по отношению к чьей-то дочери, сестре, племяннице или внучке и по той причине зарезанных. Резко возросло число тех, кто в приказах по части именуется дезертирами, а на самом деле утоплен в колодцах или прудах, закопан втихомолку на пустырях и свалках. Довольно перелистать регистрационную книгу одного лишь Главного военного госпиталя, чтобы всполошиться: за одно только 25 марта сюда доставлены: гвардейский мамелюк — ранен; гвардейский артиллерист — убит; рядовой вестфальского батальона — в скором времени скончался от полученных ранений. На следующий день: двое с тяжкими телесными повреждениями, трое убитых, причем один — застрелен. С 29 марта по 4 апреля отмечена гибель трех гвардейских егерей, одного солдата-ирландца, двух гренадер и одного артиллериста. За минувший месяц количество раненых и убитых французов достигло в этом госпитале сорока пяти человек, а всего по Мадриду — ста семидесяти четырех. Неуклонно возрастали и потери с испанской стороны. Создана смешанная военная комиссия, призванная предотвращать и разбирать подобные происшествия, однако уже упомянутый Сексти явно играет на руку ее французскому сопредседателю дивизионному генералу Эмманюэлю Груши, так что почти все императорские солдаты, по вине коих обычно и вспыхивают конфликты, остаются безнаказанными. Зато в деле, например, карабанчельского пресвитера дона Андреса Лопеса, застрелившего капитана Мишеля Моте, правосудие мало того что оказалось сурово, но и было свершено самими французами, разграбившими дом священника-убийцы и весьма жестоко обошедшимися с его прислугой и соседями.

Так или иначе, убедившись в полнейшем своем бессилии, Верховная хунта, которая номинально все еще остается в Испании высшим органом государственной власти, утром в понедельник, 2 мая, приняла — вопреки мнению своих самых нерешительных членов — довольно отважное решение, позволившее ей сохранить в истории хоть лоскуток чести. Покоряясь воле Мюрата, она согласилась отправить в Байонну вдовствующую королеву с инфантом, воспретила войскам покидать расположение, но все же, признав, что «лишилась возможности свободно исполнять возложенные на нее обязанности» по предложению морского министра назначила себе преемницу. Новой хунте, состоящей исключительно из военных, переданы все полномочия прежней и рекомендовано избрать себе местопребывание вне Мадрида, в одном из тех испанских городов, куда пока еще не вступила французская армия. Городом этим суждено стать Сарагосе.

* * *

Когда приходской священник из Фуэнкарраля дон Игнасьо Перес Эрнандес, 27 лет, спускается по улице Монтера к Пуэрта-дель-Соль, мимо вихрем проносится всадник в мундире императорской гвардии. Он, видимо, очень спешит и гонит коня галопом, мало заботясь о том, что едва не сбивает с ног торговцев, только что поставивших свои лотки и палатки. Дон Игнасьо слышит летящие вслед французу негодующие крики и брань, но сам рта не открывает и, раз уж не ударил с небес огонь, тут же, на месте испепелив кавалериста заодно с конем и срочным донесением в сумке через плечо, сам прожигает его черными, живыми глазами. Руки сжаты в кулаки, сунуты в просторные карманы сутаны. В правом шуршит свежеотпечатанная брошюра «Письмо отставного офицера к старинному другу», которую нынче утром дал клирику приютивший его на ночь настоятель церкви Сан-Ильдефонсо. В левом, поскольку дон Игнасьо левша, он поглаживает костяную рукоять навахи: хоть это и противно его сану, падре держит ее при себе со вчерашнего дня, когда вместе с несколькими прихожанами явился в Мадрид, чтобы выступить против французов и за короля Фердинанда. В точности такой же навахой всякий испанец из простонародья режет хлеб, крошит табак, помогает себе при еде. По крайней мере, этот извинительный довод приводит дон Игнасьо своей совести в те довольно частые минуты, когда случается вести с нею мучительные беседы. Впрочем, справедливости ради надо признать, что прежде он ходил и обходился без ножа.

Дон Игнасьо отнюдь не склонен к фанатизму: до вчерашнего дня, подобно большинству испанских священников, он, следуя советам настоятеля, полученным в свою очередь от епископа, благоразумно помалкивал насчет мутных дел с августейшей фамилией и пребывания французов в стране. Даже когда пал Годой, даже во время событий в Эскориале клирик держал язык за зубами. Однако месяц унижений от французских солдат, размещенных в Фуэнкаррале, — и чаша христианского смирения переполнилась. Последней каплей послужила история с беднягой пастухом, который не желал отдавать своих коз французам и за это был зверски избит перед самой церковью, а дон Игнасьо, вздумавший заступиться за него, едва не напоролся на выставленный штык. Довершая издевательство, французы с гоготом помочились на ступени Божьего храма. И потому, когда вчера разнеслась весть о том, что в Мадриде затевается большое веселье, священник долго не раздумывал. После заутрени, слова не сказав настоятелю, отправился в столицу во главе десятка прихожан — из числа тех, кто покрепче и не дурак подраться. И до хрипоты наоравшись на вчерашнем смотру «Да здравствует наш король дон Фернандо Седьмой!» и «Долой французов!», нарукоплескавшись инфанту дону Антонио, они, перед тем как разойтись и заночевать кому где придется, договорились наутро встретиться здесь в условленный час, чтобы узнать, нет ли вестей из Байонны.

Содержимое второго кармана не хуже навахи мрачит душу дона Игнасьо, который снова и снова повторяет уже вытверженную наизусть фразу — одну из самых что ни на есть гнусных: «Смена прежней, растленной династии Бурбонов на исполненную воли и сил новую династию Бонапартов послужит на благо нашей нации». Ярость дона Игнасьо возросла бы еще больше, знай он — как узнает немного времени спустя, — что слова эти, вопреки заглавию брошюрки, принадлежат отнюдь не отставному офицеру, но некоему аббату Хосе Марчене, личности двоесмысленной и весьма известной в просвещенных кругах испанского общества: этот расстрига, вероотступник и предатель отчизны состоит на жалованье у Франции. Былой якобинец, водивший знакомство с Маратом, Робеспьером и мадам де Сталь, Марчена, которого побаиваются даже сами обгаллившиеся, поставил свое умение приспосабливаться к любым обстоятельствам, свой язвительный дар слова и брызжущее желчью перо на службу империи. И в эти бурные мадридские дни, когда верхи колеблются, пребывая в опасливых сомнениях и нерешительности, а низы кипят негодованием, доходящим до бешенства, печатное слою — потоки слов, запечатленных гутенберговым прессом в бесчисленных памфлетах, пасквилях, летучих листках, брошюрах и газетах и читаемых в кофейнях, тавернах, распивочных, винных погребках и на рынках перед дремуче невежественной, а часто и неграмотной публикой, — оказывается боевым и чрезвычайно действенным оружием как в руках Наполеона с Мюратом, устроивших, кстати, собственную типографию во дворце Гримальди, так и в руках Верховной хунты, сторонников Фердинанда VII да и его самого — молодого короля, особенно с тех пор, как он оказался в Байонне.

— А вот и наш дон Игнасьо!

— Мир вам, дети мои.

— Да здравствует король Фернандо!

— Верно, верно, да здравствует и да хранит его Господь! А теперь давайте-ка посмотрим, что происходит.

Паства дона Игнасьо, облаченная в ворсистые грубошерстные плащи и шляпы с опущенными полями, с узловатыми посохами в молодых крепких руках ждет его у фонтана Марибланка. Короткая стрелка на часах колокольни Буэн-Сусесо еще не коснулась цифры 8, а на Пуэрта-дель-Соль уже собралась тысячная туча народу. В воздухе висит напряжение, но все настроены довольно миролюбиво. Перелетают из уст в уста самые нелепые и вздорные слухи: дон Фернандо наконец-то освобожден и вот-вот прибудет в Мадрид… дон Фернандо, чтобы обмануть французов, женится на сестре Бонапарта. Тон задают, разумеется, женщины, снующие в толпе, где представлены люди всякого сословия, преобладает, однако, мадридское простонародье — чисперо и маноло из кварталов Баркильо, Растро, Лавапьес, ремесленники, мастеровщина, мелкие чиновники и мелочные торговцы, певчие, посыльные, слуги, нищие — а есть и явно не здешние. Почти не заметно хорошо одетых господ и совсем ни одной дамы, заслуживающей такого наименования и, значит, обращения: приличные люди не любят толчеи и сутолоки и сидят по домам. Есть еще несколько студентов и ватага мальчишек — уличных, разумеется. Жители окрестных домов, примыкающих к площади, и с соседних улиц теснятся в воротах, на балконах, в окнах.

Военных не видно — ни испанских, ни французских, только двое часовых в дверях почтамта да офицер на балконе. Кружат над площадью слухи, уснащенные немыслимыми подробностями и преувеличениями:

— Есть новости из Байонны?

— Пока нет. Но я слышал, наш государь дон Фернандо бежал в Англию.

— Ничего подобного. Он направляется в Сарагосу.

— Чушь мелете.

— Чушь?! Головой ручаюсь! Да у меня шурин в Государственном совете. Служит привратником.

Дон Инасьо издали замечает мелькнувшую в толпе сутану и тонзуру. Еще один священник. Похоже, что в этот час только они двое представляют на площади сословие духовенства, думает он и улыбается: и двоих-то много, если вспомнить, с какой тончайше выверенной неопределенностью ведет себя испанская церковь в эти смутные дни. Если просвещенные люди благородного происхождения, будь то сторонники французов или их противники, сходятся в неприязни к уличным беспорядкам и презрении к черни, то церковь умудряется искусно балансировать на тонкой грани, сочетая страх перед заразой французского вольнодумства со своим извечным умением — в эти дни, надо сказать, всерьез проверяется, чего оно, умение это, стоит — всегда держаться сильной власти, какова бы та ни была. За последние несколько недель епископы принялись чаще обычного призывать к спокойствию и повиновению, поскольку стихия безначалия пугает их гораздо сильней, нежели нашествие французов. За исключением совсем уж непримиримых патриотов или оголтелых фанатиков, которым под каждым императорским орлом мерещится лик сатаны, иерархи испанской церкви, как и большая часть духовенства, согласны окропить святой водой любого и всякого, кто уважает неприкосновенность церковного имущества, чтит святую веру и обеспечивает общественный порядок. Самые чуткие епископы уже открыто перешли к новым хозяевам, оправдывая свою переменчивость головоломной богословской казуистикой. Лишь потом, по прошествии времени, когда ураганом крови, зверства и выношенной, застарелой мести обрушится на страну всеобщее восстание, епископат объявит себя сторонником мятежников, а приходские священники начнут с амвона призывать к борьбе с французами, так что поэт Бернардо Лопес Гарсия,[9] несколько упрощая ситуацию в глазах потомства, сможет написать:

Война! — се грянул трубный глас

Исполненного гневом клира.

Война! — откликнулась тотчас

В святом негодованье лира.

Как бы то ни было, пока не пришел черед еще не родившимся строфам и патриотическим мифам, ничто не томит сомнениями душу молодого священника дона Игнасьо. Особенно в такое славное, свежее утро. Он знает только, что у него вскипает кровь от одного прикосновения к лежащей в правом кармане сутаны измятой книжонке — мерзости, сочиненной французами или их приспешниками, что, в сущности, безразлично, — и еще знает, что левый карман ему оттягивает наваха, и как ни старайся выбросить из головы слово «насилие», оно упрямо занимает все его помыслы И священник, ощущая особого рода душевный подъем, что, пожалуй, сродни греху гордыни — потом, когда все кончится, надо будет признаться в нем на исповеди, думает он, — повинуясь совершенно неизведанному доселе, жгуче-отрадному чувству, вскидывает голову, выпрямляется, выступает вперед своих прихожан, меж тем как люди вокруг смотрят на них и перешептываются: «Гляди, гляди — этих падре ведет!» Как бы то ни было, завершает он свои размышления, если дело сегодня плохо кончится, никто не вправе будет упрекнуть нас, что мы-де отсиделись по кельям да за алтарями.

* * *

Над шпилями колоколен кружат переполошенные птицы. Ровно восемь, и в перезвон колоколов вплетается барабанная дробь — это в казармах бьют зорю. В этот же час в доме № 12 по улице Ла-Тернеры капитан Луис Даоис-и-Торрес только что надел мундир и собирается на службу в Главный штаб артиллерии, размещенный на улице Сан-Бернардо. Даоис, человек большого ума, обширнейших знаний и спокойного нрава, превосходный знаток своего дела, свободно владеющий английским, французским и итальянским, в Мадриде — четвертый месяц. Рожденный в Севилье сорок два года назад, недавно помолвленный с барышней из хорошей андалузской семьи, капитан обладает приятной наружностью, хоть и не вышел ростом — всего-то пять футов. У него светло-оливковая кожа, отпущенные по моде бачки, а в уши он перед выходом на улицу вдел по две золотые сережки, которые из особого флотского щегольства носит с тех пор, когда плавал артиллерийским офицером на кораблях армады. Его послужной список, где слово «отвага» встречается на каждой странице с регулярностью столь же завидной, сколь и убедительной, есть верный оттиск с военной истории его страны и эпохи — за двадцать один год службы случалось оборонять Сеуту и Оран, под Руссильоном драться против Французской Республики, а при Кадисе — сражаться с эскадрой адмирала Нельсона и совершить два дальних похода в Америку на фрегате «Сан-Ильдефонсо».

Покуда Даоис пристегивает саблю, в голове у него черной тучей проплывает воспоминание о вчерашнем происшествии в ресторане, когда трое высокомерных французских олухов уничижительно отзывались по адресу Испании и испанцев, не давая себе труда понизить голос или усомниться, что офицеры за соседним столиком не понимают по-французски. Но ему не хочется вновь ворошить это в памяти. Слывя образцом самообладания, он терпеть не может терять власть над собой, а вот вчера был к этому близок. Вероятно, и на него оказывает действие общее умонастроение: нервы у всех натянуты, на улицах смутно, и завтрашний день тоже не сулит спокойствия. Так что надо по возможности держать себя в руках, здравый смысл — наготове, а саблю — в ножнах.

Спускаясь по двухпролетной лестнице, Даоис думает о своем товарище Педро Веларде. Дня два назад, когда они с подполковником Франсиско Новельей и еще несколькими офицерами собрались на квартире одного их общего друга, Веларде вопреки всякой логике продолжал пылко настаивать: с французами надо воевать.

— Они хозяйничают уже во всех крепостях в Каталонии и на севере! — бушевал он. — Захватывают провиантские магазины, цейхгаузы, арсеналы, казармы, госпитали, артиллерийские обозы и парки… Нас притесняют и оттирают повсеместно, и сносить это долее невыносимо! Помыкают как скотами и презирают как дикарей!

— Быть может, со временем научатся хорошим манерам, — заметил без большой уверенности Новелья.

— Черта с два они научатся! Я их знаю! Не зря таскался в Буитраго к Мюрату и его штабным щелкунам… Канальи!

— Надо, по крайней мере, признавать их превосходство.

— Какое, к черту, превосходство! Это басня! Теорию военного искусства не столько отменила, сколько отмела их революция, ну а практикой они овладели потому лишь, что ведут одну войну за другой — поневоле научишься! Если чем и превосходят других, то лишь своей непомерной спесью!

— Ты преувеличиваешь, Педро, — возражал Даоис. — Согласись, французская армия — лучшая в мире.

— Лучшая армия в мире — наша, особенно если испанского солдата разозлить да еще дать ему патроны к ружью!

Они часто вели подобные споры — никчемные и нескончаемые. Впустую было напоминать пылкому Веларде, что вынашиваемый артиллеристами заговор — взбунтовать для начала девятнадцать тысяч штыков, а потом вся Испания возьмется за оружие! — провалился, не успев возникнуть, ибо никто не поддержал самый замысел, и тот же Веларде окончательно поставил на нем крест, посвятив генерала О'Фаррила в подробности. И по-прежнему остается загадкой, чего же, в сущности, хочет король Фердинанд. Для одних этот юноша — воплощенная половинчатость и нерешительность; другие сами колеблются, не зная, поднять ли восстание немедленно или тщательно готовить мятеж в благоразумном и осторожном ожидании.

— Ожидании чего?! — срываясь на крик, горячился Веларде. — Дело же не в короле! А в нас самих! Речь идет о нашем достоинстве! Сколько же можно терпеть этот срам?!

Глухой к доводам, которые приводил ему рассудительный Даоис, он неизменно стоял на своем и твердил:

— Надо драться! Драться! Драться!

Так твердил он всякий раз, словно одержимый, и, выкрикнув напоследок это или схожее по смыслу слово, вскакивал, выбегал и, грохоча шпорами по ступеням, уносился домой или бог его знает куда, а остальные меланхолически переглядывались, пожимали плечами, после чего тоже рассаживались сверчками по своим шесткам.

— Делать нечего, — печально покачивая головой, говорил на прощанье добрый Альмира.

Даоис, скрепя сердце, соглашался. И нынче утром он не переменяет своего мнения. Однако следует признать — первоначальный план был вовсе не плох. В нем сумели учесть и предшествующие идеи того же Хосе Палафокса[10] о создании плацдарма между Байонной и Сарагосой, и предложение собрать в горах Сантандера армию сопротивления, состоящую из стрелков и егерей. Однако Палафокс разоблачен и принужден скрываться — сейчас, по слухам, готовит восстание в Арагоне, — а второй прожект, поданный на рассмотрение военному министру, без рассмотрения положен под сукно.

— Господа офицеры, соблаговолите уняться и не морочить мне голову, — так, в свойственном ему духе, высказался генерал О'Фаррил.

Однако, несмотря на все трудности и полнейшее отсутствие интереса со стороны Верховной хунты, несколько дней назад образовался новый, третий по счету заговор, душой которого на этот раз стали артиллеристы. План, разработанный на тайных сходках в кондитерской на улице Сан-Хинес, в ресторанчике «Золотой фонтан», на квартире у Альмиры, помещавшейся в доме № 31 по улице Пресиадос, ставил себе целью не победить французскую армию, что было совершенно неосуществимо, но высечь некую искру, призванную воспламенить народ и поднять общенациональное восстание. Пользуясь благорасположением полковника Наварро Фалькона, который покровительствовал заговорщикам, не вдаваясь в подробности заговора, в парке Монтелеон удалось наладить изготовление ружейных патронов, шрапнели и картечи, восстановление негодных орудий; удалось также скрыть последнюю, полученную из Пласенсии партию ружей, так что она, не в пример предыдущим, не досталась французам. Недавно, когда по требованию Мюратова штаба, заподозрившего неладное, испанское военное министерство велело прекратить работы, артиллеристы передислоцировали эту патронную мастерскую в некий частный дом. Также продолжали вербовать союзников во всех департаментах, имевших хоть какое-нибудь отношение к обороне, определяли пункты сосредоточения и развертывания войск и будущего ополчения, закладывали тайные склады оружия, намечали направления, по которым надо будет рвать коммуникации противника и перехватывать его курьеров. Чтобы осуществить все это, требовались ресурсы, значительно превосходящие те, что имелись в наличии у артиллеристов мадридского гарнизона, и потому Веларде со свойственной ему горячностью, на свой страх и риск, никому ничего не сказав, отправился к генералу О'Фаррилу и изложил ему свой замысел.

Луис Даоис, пересекая площадь Санто-Доминго по направлению к улице Сан-Бернардо, заново переживает то горькое разочарование, с которым слушал подробнейший и восторженный отчет Веларде о беседе с военным министром. Веларде по наивности своей пребывал в полнейшем упоении, уверясь, будто сумел склонить О'Фаррила на свою сторону. Однако проницательный Даоис, искушенный знаток человеческой природы, сразу понял, что заговор обречен. И, не тратя времени на уже бесполезные упреки и укоры, молча и печально выслушал своего пылкого друга, а потом лишь качнул головой:

— Все кончено.

Веларде сделался бледен.

— То есть как это «кончено»?

— Да вот так. Забудь об этой затее. Мы пропали.

— Ты с ума сошел! — Веларде порывисто ухватил его за рукав мундира. — О'Фаррил обещал помочь!

Помочь? Дай бог, чтобы в крепость не посадил.

Даоис оказался прав, и последствия несдержанности Веларде не замедлили сказаться тотчас: офицеров стали растасовывать по дальним гарнизонам, императорские войска изменили тактику, а в артиллерийском парке французы выставили свои караулы. Даоису делается еще грустней на душе при воспоминании о том, как в начале апреля, за четыре дня до отъезда в Байонну, король Фердинанд VII без свиты, всего с одним сопровождающим, побывал в Монтелеоне и в ответ на дружное «ура», грянувшее при высочайшем посещении, промолвил: «Вы — мои. И на вас я могу надеяться, ибо вы защитите мою корону». Да, так было сказано вслух, в похвалу ему, Даоису и его друзьям. Но сегодня, в первый понедельник мая, под воздействием ли приказов, их начальниками отданных по собственной, начальников этих, трусливой осторожности, или по недоверию к ним, они больше не Фердинандовы артиллеристы. И вообще ничьи. Они и друг другу больше не верят. Среди заговорщиков имеется всего один штаб-офицер — Франсиско Новейа, но и тот всего лишь подполковник да к тому же слаб здоровьем. Все остальные — а их наперечет — ходят в чинах не выше капитанского. И лично предпринятые Даоисом попытки вовлечь в заговор алебардщиков, волонтеров короны, размещенных в казарме на Мехораде, королевских карабинеров с площади Себада[11] успеха не принесли. Никто в лейб-гвардии, кроме немногих давних друзей, не решается выступить против властей. Так что заговорщики, вняв голосу разума и вопреки настояниям Педро Веларде и Хуана Консуля, требовавших немедленных действий, отложили дело до более благоприятного времени. Почти никого не смогли бы они увлечь за собой — особенно после того, как был отдан приказ не выпускать солдат из расположения и не выдавать патронов. «Что толку, — так выразился Даоис на последней сходке, перед тем как Веларде хлопнул дверью, — что толку, если нас перебьют, как куропаток, что толку без славы и без надежды на успех подставлять головы под пули или гнить в подвалах военной тюрьмы, если армия и пальцем не пошевелит ради нашей защиты».

Таковы вкратце те свежие воспоминания и горестные размышления, коим в это утро, следуя обычной своей дорогой из дому в Главный штаб артиллерии, предается капитан Луис Даоис, не ведающий о том, что еще не кончится этот день, а причудливое сцепление случайностей и совпадений — он и сам о них пока даже не подозревает — навсегда занесет его имя на скрижали истории. И, понуро шагая по левой стороне улицы Сан-Бернардо, не без тревоги наблюдая, как все полноводней делаются людские реки, текущие к площади Пуэрта-дель-Соль, он с беспокойством спрашивает себя, что делает в эту минуту Педро Веларде.

* * *

А Педро Веларде-и-Сантильян — уроженец Сантандера, имеющий от роду двадцать восемь лет, из которых половину он носит военный мундир, ибо на пятнадцатом году стал кадетом, — по своему обыкновению, не отправился прямо из своего дома на улице Хакометресо в Главный штаб артиллерии на улице Сан-Бернардо, а дает большой крюк и, свернув на Сан-Пабло, шагает по улице Эскориаль. В кармане у него письмо к невесте Конче — они обручены и скоро должны обвенчаться, — которое он позже отправит с почтамта. Тем не менее, проходя под неким балконом на четвертом этаже дома на Эскориаль, где все еще красивая дама в трауре поливает цветы в горшках, Веларде — опять же во исполнение ежеутреннего ритуала — снимает шляпу и кланяется, дама же стоит неподвижно, провожая его взглядом, пока офицер не сворачивает за угол. Дама, чье имя самим мелким шрифтом будет напечатано в подробнейшей сводке этого начинающегося дня, останется белым пятном в биографии капитана. Ее зовут Мария Беано, не так давно она потеряла мужа — какое совпадение! — капитана артиллерии, оставшись вдовой с четырьмя несовершеннолетними детьми — мальчиком и тремя девочками. Как потом расскажут соседи, живет на скромную пенсию, ни в чем предосудительном или могущем дать пищу для пересудов не замечена, однако же каждое утро Веларде проходит под ее балконом, а каждый вечер столь же неукоснительно наносит ей визит.

Среднего — пять футов два дюйма — роста, стройный, с приятными чертами лица капитан носит зеленый мундир, присвоенный офицерам генерального штаба. Умный и превосходно образованный, наделенный беспокойным нравом и немалыми амбициями, он снискал себе уважение сослуживцев несколькими техническими руководствами, штудиями в области баллистики и дипломатических отношений, однако в боевых действиях не участвовал, если не считать португальской кампании, на которой, впрочем, тоже был скорее сторонним наблюдателем, и оттого в его аттестате напротив графы «храбрость» написано «сведений не имеется». Зато французов изучил досконально. Когда ныне низложенный Годой был еще в полной силе, он включил капитана в состав делегации, отправленной приветствовать Мюрата, во главе императорских войск входившего в Испанию. Это поручение позволило Веларде превосходно разобраться в положении вещей, тем более что потом, уже в Мадриде, в качестве секретаря совместного комитета имея дело с Мюратом и его штабом, а особенно часто — с командующим французской артиллерией генералом Ларибуазьером, сумел познания свои укрепить и расширить. Благодаря такому привилегированному, можно сказать, положению, то есть наблюдая французов вблизи, Веларде, разделяя чувства своего друга Луиса Даоиса, ощущал: прежнее, почти братское восхищение, которое он, как артиллерист к артиллеристу, питал к Наполеону Бонапарту, сменяет глухая ярость человека, сознающего, что его беззащитная отчизна вот-вот окажется в когтях тирана, под пятой у его полчищ.

На углу Сан-Бернардо капитан задерживается, издали наблюдая за четырьмя французскими солдатами, обсевшими вынесенный за двери ресторанчика стол. По мундирам определяет, что они служат в 3-й пехотной дивизии, целиком, если не считать 9-го сводного полка, который размещен здесь, в этом квартале, дислоцированной в Чамартине и Фуэнкаррале. При этих молоденьких солдатах — мальчишках лет по девятнадцать, безжалостным рекрутским набором, алчным до юной крови, отторгнутых от родного дома и посланных на поля европейских сражений, — нет иного оружия, кроме штыков на ремнях. Тем не менее это захватчики. Казармы, постоялые дворы и частные дома в Мадриде переполнены ими, а весьма разнообразное поведение их колеблется от застенчивости заезжих путешественников, оказавшихся в незнакомом месте и силящихся правильно выговорить слова чужого наречия, до надменного высокомерия, приличествующего солдатам армии, которая без единого выстрела покорила эту страну. Трое за столом расстегнулись, а четвертый, привыкший, без сомнения, к суровому климату иных широт, и вовсе скинул мундир, наслаждаясь еще нежарким солнышком, пригревающим этот перекресток. Они громко хохочут, пошучивая с трактирной служанкой, подающей им. «Новобранцы, молодняк», — думает Веларде. Наполеон, ведя тяжкие, сменяющие одна другую кампании на европейском театре, явно не видит надобности посылать сюда, в загодя покоренную и едва ли способную восстать Испанию, кого-либо, кроме необстрелянных солдат и совсем желторотых новобранцев, призванных в нынешнем году, — у них, стало быть, срок службы исчисляется всего-то-навсего двумя месяцами, — разбавляя это море каплей закаленных ветеранов. Впрочем, чтобы маршал Мюрат в трудах своих чувствовал себя уверенно, стоят в Мадриде и отборные части. Да, из десяти тысяч французов, размещенных в самой испанской столице, и еще двадцати — в ее предместьях и окрестностях, примерно четверть составляют обстрелянные, испытанные в бою солдаты и превосходные офицеры; в каждой дивизии имеется по такому батальону — из Вестфалии, Ирландии, Пруссии, — составляющему ее костяк или, если угодно, ядро. Это все — не считая гренадер, моряков и кавалеристов императорской гвардии и двух тысяч армейских драгун и кирасир, занимающих дворец Буэн-Ретиро, парк Каса-дель-Кампо и квартал Карабанчелес.

— Ишь, расселись… — раздается за спиной капитана чей-то голос.

Веларде оборачивается. Перед ним стоит сапожник в кожаном фартуке, только что отперший дверь в свою полуподвальную мастерскую на углу.

— Расселась, говорю, сволочь французская. Поглядите на них — как у себя дома.

Веларде рассматривает его: лет, должно быть, пятидесяти, лысый, со светлыми водянистыми глазами, источающими презрение. Он смотрит на французов так, словно мечтает, чтобы здание, рухнув, похоронило их под обломками.

— А что вы против них имеете? — осведомляется капитан.

Сапожник меняется в лице. Он, без сомнения, подошел к офицеру, видя в нем единомышленника, ибо испанский мундир внушает доверие. И сейчас, не сводя с Веларде подозрительного взгляда, готов отпрянуть.

— То же, что и все, — фигу в кармане, камень за пазухой… — цедит он наконец сквозь зубы.

Веларде, хоть уже не первый день пребывает в сквернейшем расположении духа, не может сдержать улыбку:

— Подошли бы да и сказали им это в лицо. А?

Сапожник боязливо оглядывает его с головы до ног, задерживаясь на капитанских эполетах, на вышитых по углам воротника золоченых бомбах и явно пытаясь понять: «За кого он, этот прощелыга?»

— Может, и подойду…

Веларде рассеянно кивает и еще какое-то время стоит рядом с сапожником, рассматривая французов за столиком. И, не прощаясь, уходит вверх по улице.

— Трусы, — слышит он за спиной и понимает, что это относится не к французам.

И резко поворачивается на каблуках. Сапожник по-прежнему стоит на углу и глядит на него, подбоченясь.

— Что вы сказали? — спрашивает капитан, чувствуя, как прихлынула к лицу кровь.

Сапожник отводит глаза и, не отвечая, сам испугавшись собственных слов, спешит укрыться в подвале. Капитан открывает рот, чтобы выбраниться ему вслед, машинально стискивает рукоять сабли, борется с желанием наказать наглеца. Но вот он приходит в себя, стискивает зубы и стоит молча и неподвижно, ожидая, когда схлынет ярость, а сапожник меж тем, втянув голову в плечи, исчезает за дверью мастерской. Веларде в душевном смятении большими шагами уходит прочь.

* * *

В английском цилиндре на голове, в двубортном фраке с буфами на плечах и огромными лацканами, в жилете по моде, то есть едва доходящем до талии, с зонтиком под мышкой, литератор и отставной морской инженер Хосе Мор де Фуэнтес проходит по Калье-Майор. В Мадриде он оказался проездом к себе в Арагон, но предусмотрительно запасся рекомендательными письмами от герцога де Фриаса. Как и многие любопытствующие, только что побывал у почтамта, где справлялся, нет ли вестей из Байонны, однако никто ничего не знает. Выпив прохладительного в кафе на Сан-Херонимо, он решает осмотреть дворец. Крутом царит какая-то нервозная суета, и люди бегут навстречу ему, то есть в сторону Пуэрта-дель-Соль. Ювелир, отпирающий свою палатку, осведомляется: правда ли, что ожидаются беспорядки?

— Пустяки, — безмятежно отвечает Мор де Фуэнтес. — Сами знаете: собака, что лает, не укусит. Так же и народ.

Однако ювелиры с Пуэрта-де-Гвадалахара, судя по всему, не склонны разделять это спокойствие: многие лавки так и не открылись, а хозяева других стоят снаружи, не без тревоги наблюдая за все прибывающим народом. На Пласа-Майор и Сан-Мигеле — переливчатый многоголосый гомон зеленщиц и женщин с корзинками, а из нижних кварталов Лавапьес и Ла-Палома поднимается орава горластых и развязных молодцов с ухватками мадридской шпаны, галдящих: где, мол, тут она, шелупонь хренцузская, подавайте ее сюда, я у ней печенку выем. Но Фуэнтеса, который и сам склонен и к полету воображения, и даже к известному фанфаронству, это не тревожит, а лишь забавляет. В кратком мемуаре — или, верней будет сказать, наброске жизнеописания, опубликованном много лет спустя, он, вспоминая этот начинающийся день, упомянет и план обороны Испании, поданный на рассмотрение в Верховную хунту, и патриотического толка разговоры с капитаном артиллерии Педро Веларде, и даже свои призывы сегодня же обрушить на французов карающий меч святой мести, который, впрочем, сам он так в руки и не взял — и вовсе не потому, что случая не представилось.

— Куда вы, Мор де Фуэнтес? Посмотрите, какое столпотворение кругом.

Арагонец снимает шляпу. На углу улицы Консехос он только что повстречал знакомую — графиню де Хиральдели.

Да, я вижу. Не думаю, что это серьезно.

— В самом деле?.. Но французы собираются увезти инфанта дона Франсиско.

— Что вы такое говорите?

— То, что слышите.

Графиня, вся красная от злости, проходит, а литератор устремляется ко дворцу. Там сегодня несет караул еще один из его мадридских знакомцев — капитан гвардии Мануэль Хауреги, и уж он-то, надо думать, в курсе дела. День обещает быть насыщенным событиями, думает Мор. Кажется, пришел час расплаты. Несущаяся из толпы брань по адресу Франции, обгаллившихся и приспешников Годоя звучит для него райской музыкой. Собственное честолюбие — он только что в третий раз переиздал свою весьма посредственную «Серафину»[12] — и вкусы литературных кругов, в которых он вращается, заставляют его всеми силами души ненавидеть Леандро Фернандеса де Моратина, протеже недавно еще столь могущественного Князя Мира. Фуэнтеса просто убивает, что театральная публика с тупой бараньей покорностью внимает безвкусным, пошлым и к тому же заемным, хоть и бойким диалогам, эффектным репликам a parte[13] и прочим новомодным и чужеродным кунштюкам, глубоко противным национальному духу отечественной словесности, а всех прочих — и его, Мора де Фуэнтеса, тоже — почитает сущими пигмеями, лишенными драматического дара, чуждыми испанскому стиху и прозе. И по этой причине арагонец с упоением внимает, как кроют на чем свет стоит французов, а вместе с ними — Годоя и обгаллившихся, включая сюда и Моратина. И было б совсем недурно, если бы сегодня под шумок этому новоявленному Мольеру, любимцу муз, свернули шею.

* * *

Блас Молина Сориано, 48 лет, слесарь по роду занятий, оказавшись на площади перед дворцом, видит, что из трех карет, ожидавших у «подъезда принца», две уже катят по улице. А у оставшейся — она пуста — собралось немного народу: помимо кучера и форейтора там еще три женщины в шалях на плечах и с плетеными корзинами на руке да пятеро мужчин. Сколько-то зевак наблюдают издали, с широкой эспланады. Молина, желая знать, кого увозят удаляющиеся экипажи, подбирает полы плаща и пускается следом, однако догнать не удается.

— Кто там был? — осведомляется он по возвращении.

— Королева Этрурии, — отвечает одна из женщин, высокая и собой недурная.

— Уверена? — все еще с трудом переводя дыхание, спрашивает Молина.

— Еще бы! Своими глазами видела, как она вышла с детишками, а за ней следом — министр, не то генерал… Шляпа такая у него, вся в перьях. Руку ей подал. Сели — и унеслись как ветер. Верно я говорю, кума?

Вторая кивает, подтверждая:

— Под покрывалом была, лицо прятала, но лопни мои глаза, если это не Мария-Луиза.

— А еще кто-нибудь выходил?

— Вроде бы нет. Говорили, что инфант дон Франсиско де Паула, мальчишечка, тоже уехал. Но мы видали только сестру, врать не будем.

Одолеваемый дурными предчувствиями слесарь подходит к кучеру:

— Кого ждешь?

Покосившись на него с козел, тот молча пожимает плечами. Молина, укрепясь в наихудших своих подозрениях, озирается окрест. Кроме часовых — сегодня у «подъезда принца» караул несут испанские, а у «подъезда казны» — валлонские гвардейцы, — никакой охраны не видно. Немыслимо представить себе, чтобы высочайшие особы отправились в путь без надлежащей охраны. Но может, не хотели привлекать к себе внимания?

— А лягушатники уже здесь? — спрашивает он у кого-то из зевак.

— Не видать, — отвечает тот. — Только часовой торчит… Но далеко отсюда — у Сан-Николаса.

Молина в раздумье скребет щетинистый подбородок — утром было не до бритья. В казармах на улице Сан-Николас, в приходе церкви того же святого, разместилась ближайшая французская часть, и странно, что они ведут себя как ни в чем не бывало. Или прикидываются? И, только что проходя мимо Пуэрта-дель-Соль, он тоже никого там не видел, хотя площадь заполнена мадридцами, притом — весьма разгоряченными. А у дворца — ни единого лягушатника. И укатившие кареты, и та, что стоит наготове пустая, ничего хорошего не сулят. И где-то глубоко, в самом нутре у него будто горн сыграл тревогу.

— Обдурили нас, — заключает он. — Вокруг пальца обвели.

На эти слова оборачивается Хосе Мор де Фуэнтес, оказавшийся здесь на возвратном пути из-под арки дворца. Его не пропустили к капитану Хауреги. Блас Молина узнает писателя — две недели назад замок ему починял.

— А мы здесь ошиваемся, — горестно продолжает он. — Полтора человека и ни одного ружья.

— Как это ни одного? — в шутку переспрашивает Фуэнтес. — Вон там — Королевский арсенал.

Слесарь снова в задумчивости скребет подбородок. Шутку он понял буквально:

— Ни слова больше! Лишь бы духу хватило, а дверь-то уж я отомкну, ремесло мое такое.

Фуэнтес смотрит на него испытующе — неужто это сказано всерьез? Беспокойно озирается, качает головой, уходит — зонтик под мышкой — прочь, а слесарь остается, поглядывая на здание Арсенала. Ладно, думает он, забудем, проехали. Как бы то ни было, с ружьем или без, в Мадриде у короля Фердинанда VII нет приверженца более пылкого, нежели Блас Молина Сориано. Непостижимы причины, по которым сделался он столь ярым сторонником испанского царствующего дома, да он и сам их не знает. Позже, в поданной на высочайшее имя подробной записке о своем участии в событиях 2 мая, он назовет себя «человеком, слепо обожающим ваше величество и всю королевскую фамилию». Его, сына отставного кавалериста, воевавшего под началом инфанта дона Габриэля, взяли на казенный кошт обучать ремеслу, и с тех пор благодарность Молины, не пропускавшего ни одного публичного появления августейших особ, возросла до степени поклонения им всем. Всем, а больше всех — Фердинанду, которого он не то что обожает, а обожествляет и предан ему, как пес; случалось, что на Прадо, Каса-дель-Кампо или Буэн-Ретиро он бежал у стремени молодого государя, держа в руках бадейку холодной воды на случай, если тому благоугодно будет утолить жажду. Счастливейшая минута в жизни Молины случилась в начале апреля, когда ему выпала редкостная удача указать его величеству дорогу в парк Монтелеон, куда тот направлялся сам-друг. Слесарь не упустил такого случая, с изъявлениями верноподданнических чувств вызвался сопроводить короля и смог осмотреть в артиллерийском парке все эти пушки, ружья, боеприпасы, не подозревая даже, что сегодня припомнит об этом случайном посещении и оно обретет особое значение. Поистине судьбоносное, ибо от него в буквальном смысле слова зависеть будут жизнь и смерть и самого Бласа Молины, и еще многих других жителей города Мадрида.

Принимая во внимание такую вот предысторию, никто из тех, кто знает пламенного слесаря, не удивился бы, увидев его на площади у дворца, ибо где ж ему еще быть сегодня утром, как не здесь, точно так же, как полтора месяца назад — в Аранхуэсе, в первых рядах мятежников, требовавших голову Годоя, а вчера, в воскресенье, — на Прадо, среди тех десяти тысяч зрителей, которые улюлюкали Мюрату, после мессы принимавшему парад, и кричали «ура!» инфанту дону Антонио, проезжавшему в карете по Пуэрта-дель-Соль. Молина рассказывал друзьям, что места себе не находит, куска проглотить не может при одной мысли, что богопротивные лягушатники разгуливают по Мадриду, и готов на все, что в его силах, лишь бы оградить королевскую фамилию от их мерзопакостных поползновений. И во исполнение сих возвышенных замыслов он, чуть ли не всю прошлую ночь проторчав на углу улицы Нуэва, по собственному почину вел наблюдение за курьерами, скакавшими с донесениями взад-вперед, то из резиденции Мюрата на площади Доньи Марии-де-Арагон, то обратно, и ретиво доставлял собранные сведения Верховной хунте, причем его нимало не обескураживало, что никому они там были не нужны, а привратник всякий раз добром просил его освободить проход… И вот сейчас, вкусив отрады краткого отдохновения у домашнего очага и оставив испуганную жену в слезах, неугомонный слесарь находит на площади подтверждение своим тревожным догадкам и предчувствиям. То есть вдовствующая-то королева Этрурии может убираться куда подальше — скатертью дорога, если только французские харчи пойдут ей впрок: всем известно, она из самых что ни на есть обгаллившихся и только и мечтает воссоединиться с августейшими родителями в Байонне. Однако увозить маленького инфанта, последнего, если не считать дона Антонио, из всего королевского дома, кто еще остается в Испании, есть государственная измена. И вот, стоя у «подъезда принца» рядом с готовой тронуться в путь каретой, убогий мастеровой, невесть откуда взявшаяся опора трона и столп испанской монархии, решает препятствовать иродовым деяниям — пусть в одиночку, пусть голыми руками: даже навахи нет, ибо жена, наделенная здравым смыслом, вытащила ее у него из кармана, — пока хоть капля крови есть в жилах.

И вот, недолго думая, Блас Молина сглатывает слюну, делает несколько шагов на середину площади и, прокашлявшись, вопит во всю глотку, во всю силу легких:

— Измена!!! Принца увозят! Измена!

2

Еще нет девяти, когда лейтенант Рафаэль де Аранго появляется в парке Монтелеон, имея в кармане мундира два приказа на день. Один вручили ему в канцелярии военного губернатора, другой — в Главном штабе артиллерии, но оба звучат почти одинаково: не выпускать солдат из расположения и всемерно пресекать так называемое братание с населением. Ко второму полковник Наварро Фалькон от себя добавил в виде дополнительной инструкции:

— Ухо востро, я тебя прошу. Смотри за французами! Только сам ничего не предпринимай — ни-ни, боже тебя упаси! И чуть что не так — дай мне знать тут же, я скажу, что делать.

Полсотни гражданских лиц, сгрудившихся у парка, пока опасности не представляют — вот именно что «пока». И мысль эта сильно беспокоит юного лейтенанта, ибо хоть чин на нем и небольшой, но до прибытия кого-нибудь с эполетами погуще именно Аранго должен будет отвечать за главное оружейное хранилище в Мадриде — так получилось потому, что он оказался первым офицером, кто сегодня утром появился в ведомстве военного губернатора. И, пытаясь всемерно скрыть волнение, а лицу придать должное бесстрастие, он проходит сквозь негустую толпу, раздающуюся в стороны. По счастью, люди — пока, опять же — ведут себя с пониманием. По большей части они из квартала Маравильяс: ремесленники, мелкие торговцы, прислуга из окрестных домов, а среди них снуют женщины и родственники тех солдат, что несут службу в парке, окружающем дворец герцогов де Монтелеон, предоставленный ныне для нужд армии. Слышные вокруг речи свидетельствуют, что терпение на исходе и обстановка накаляется, раза два послышалось «ура артиллерии!», а потом мощно и звучно, всеми подхваченная, понеслась над толпой здравица королю Фердинанду VII. Раздаются и просьбы раздать оружие — пока, слава богу, недружные и единичные. Пока.

— Здравия желаю, месье лё капитэн.

— Bonjour, lieutenant.

Едва миновав кирпичную арку главного входа, Аранго сталкивается с французским капитаном, у которого под началом четверо субалтернов, семьдесят пять солдат артиллерийского обоза и барабанщик, охраняющие ворота, казарму, караулку и собственно Арсенал. Испанец отдает честь, а француз раздраженно и небрежно, будто отмахиваясь, козыряет в ответ: он сильно обеспокоен, а его люди — еще сильней. Эта шваль снаружи, объясняет он Аранго, беспрерывно выкрикивает оскорбления, так что придется разогнать ее огнем.

— Если не отойдут от ворот, j'ordonne les tirer dessus… Бум-бум! Comprenez?[14]

Аранго понимает даже слишком хорошо. Это выходит за рамки инструкций, полученных от полковника. Озираясь довольно растерянно по сторонам, он видит тревогу на лицах своего крошечного воинства — шестнадцати сержантов, капралов и рядовых артиллеристов. Они безоружны, ибо даже и те штуцеры, которые стоят в пирамиде, мало того что без патронов, но и без кремней. Безоружны и беззащитны перед французами, а с теми, по всей видимости, шутки плохи.

— Попробую уговорить их разойтись, — говорит он капитану.

— Попг'обуйте. У вас тшетверть тшаса. Pas plus.[15]

Аранго отходит от него, подзывает растерянных артиллеристов. Пытается как-то успокоить и подбодрить их. По счастью, среди них капрал Эусебио Алонсо, человек опытный, спокойный и очень надежный. Его и посылают к воротам — пусть попробует унять страсти и постарается, чтобы французские часовые не наломали дров. Случись такое — лейтенант не отвечает ни за толпу за воротами, ни за своих людей.

* * *

А перед дворцом меж тем дело принимает новый оборот. Некто в придворном мундире — отсюда, снизу, не узнаешь, что за птица, — сию минуту выскочил на балкон и принялся вторить Молине криками «Инфанта увозят!», подтверждая опасения тех, кто сгрудился вокруг пустой кареты: их теперь уже человек шестьдесят — семьдесят. Это меньше, чем требуется слесарю для решительных действий. Вне себя, в сопровождении самых разгоряченных сподвижников — среди них есть и та давешняя, высокая, собою недурная женщина, которая машет часовым белым платком, чтобы не стреляли, — Молина приближается к ближайшему входу во дворец — это «подъезд принца», — и растерявшиеся гвардейцы ему не препятствуют. Сам удивленный неожиданным успехом своего предприятия, он подбадривает свое воинство, славит королевскую фамилию, громовым голосом повторяя: «Измена, измена!» — и, одушевленный тем, что его боевой клич подхвачен, лезет по ступеням первой попавшейся лестницы — лезет, не встречая препятствий, если не считать таковым лейб-гвардейца по имени Педро де Тойсос, который попытался было заградить ему путь:

— Куда вас черт несет? Назад! Уймитесь! Успокойтесь! Дворец под охраной!

— Да пошел ты! — ревет Молина, отпихивая его в сторону. — Ни хрена вы не охраняете! Смерть французам!

Тут навстречу ему и его сподвижникам на площадку лестницы в сопровождении камер-юнкера и четырех лейб-гвардейцев неожиданно выходит мальчик лет двенадцати в придворном мундирчике. Высокая женщина из-за спины Молины пронзительно кричит: «Инфант! Дон Франсиско!» — и слесарь замирает в растерянности, оказавшись лицом к лицу с юным принцем. Но, тотчас опомнившись, обретает привычную развязность и, проворно преклонив колено на ступенях, подхватывает: «Да здравствует инфант! Да здравствует королевская фамилия!» — и возгласы эти поддерживает хор напирающих сзади. Мальчик, при виде толпы побелевший было как полотно, успокоился, вновь порозовел и даже улыбнулся, что еще сильней воодушевляет Молину и его воинство.

— Наверх! Наверх! — вопят они. — Хотим видеть дона Антонио! Никого отсюда не выпустим! Ура Бурбонам! Долой французов!

И так вот, перемежая здравицы проклятьями, они бросаются целовать принцу руки и, подхватив его на плечи, доставляют вместе со свитой к кабинету дона Антонио — его дяди. Оказавшись у самых дверей, мальчик, которому камер-юнкер что-то нашептывает на ухо, благодарит Молину и прочих за ревностную бдительность, заверяет, что вовсе не уезжает — ни в Байонну, ни вообще никуда, — просит их спуститься на площадь, успокоить собравшихся там, обещает через минуту сам выйти на балкон показаться народу. Слесарь на мгновение задумывается, но соображает, что упорствовать было бы чистейшим безрассудством, потому главным образом, что по лестнице уже звенит шпорами наряд испанских гвардейцев, торопящихся навести порядок. Он решает не испытывать больше судьбу и, беспрестанно кланяясь, уходит сам и уводит людей, чтобы, перескакивая через четыре ступеньки, слететь вниз и — таким удовлетворенным, торжествующим и счастливым, словно только что получил орденскую ленту через плечо, — оказаться на площади в тот самый миг, когда малолетний дон Франсиско де Паула, который держится как истый кабальеро, выходит под гром рукоплесканий на балкон, милостиво кивает в знак благодарности собравшимся внизу, где народу уже человек триста, и среди них, между прочим, несколько солдат из полка арагонских волонтеров, и все больше и больше людей стекается к площади из окрестных домов и заполняет их балконы.

Но тут снова события обретают непредвиденный поворот. Некий Хосе Луэко, житель Мадрида и владелец шоколадной фабрики, оказывается вплотную к пустой карете, которая по-прежнему стоит у «подъезда принца». При ней лишь возница да форейтор. В сумятице и толчее, возникших, когда инфант появился на балконе, Луэко при содействии Хуана Веласкеса, Сильвестре Альвареса и Торибьо Родригеса — первый служит в конюхах у графа де Альтамиры, двое других состоят в тех же должностях при португальском посланнике — взял и перерезал постромки.

— Теперь далеко не уедут! — ликует он.

— Смыться хотели! — добавляет Веласкес.

— Не выгорело дело! — завершает Родригес.

Народ рукоплещет им, как героям. Кто-то решает пойти еще дальше и выпрячь мулов. В этот самый миг, когда навахи еще не закрылись, в гуще толпы показываются два французских мундира: один — на плечах солдата легкой пехоты, другой, карминно-белый, со множеством шнуров и позументов, облекает стан Армана Лагранжа, эскадронного командира и адъютанта великого герцога Бергского, который и велел ему взять переводчика и выяснить, что за столпотворение такое видит он из окна своей недалеко отстоящей резиденции во дворце Гримальди. Лагранж хоть и молод, однако повоевал достаточно, чтобы считаться ветераном, душевное же его устройство и аристократические замашки таковы, что он на дух не переносит черни, а потому путь через толпу прокладывает себе весьма неосторожно, выказывая большую отвагу и еще большее презрение к тем, кого совсем неучтиво и, можно даже сказать, грубо, с хозяйской бесцеремонностью расталкивает, пока, на свое несчастье, не натыкается на Луэко и его сподвижников.

— Куда прешь? Чего толкаешься? — осведомляется тот. — Ты ведь не в свинарне своей французской, откуда на свет выполз.

Адъютант не знает ни слова по-испански, однако переводчик доводит до него смысл высказывания. Тем более что раскрытые навахи и лица тех, кто их держит, говорят сами за себя. И Лагранж, сделав шаг назад, хватается за свою кавалерийскую саблю. То же делает и солдат. Люди с гомоном расступаются в предвидении стычки, и тут появляется слесарь Молина, который при виде чужих мундиров снова заходится истошным криком:

— Бей их! Бей лягушатников! Нечего им тут делать! При этих словах толпа всем скопом бросается на французов, вцепляется в них десятком рук, рвет на них одежду и вот-вот в клочья растерзает обоих — но удивительно вовремя появившийся лейб-гвардеец Педро де Тойсос предотвращает смертоубийство. Бросившись к месту происшествия, он оттаскивает в сторону Мюратова адъютанта и солдата-переводчика, заставляет их вложить оружие в ножны, а Луэко и прочих — спрятать ножи.

— Только без крови! Ради всего святого, подумайте об инфанте доне Франсиско! Не оскверняйте убийством это место!

Испанский мундир и властный вид того, кто его носит, немного остужают страсти, а тем временем человек двадцать французов уже во весь дух поспешают по улице Нуэва на выручку своим и, подоспев, окружают их кольцом штыков. Блас Молина, в ярости от того, что добыча ускользает, громогласно призывает не выпускать ее. В эту минуту из «подъезда принца» выглядывает военный министр О'Фаррил. Поскольку слесарь продолжает орать, не выказывая никакого почтения к его чину и должности, генерал, не сумев сдержаться, отталкивает его:

— Расходитесь! Все по домам! Марш по домам, я сказал! Без вас обойдемся!

— Испанию продаете? Нас всех извести хотите? — не смущаясь и не робея, надрывно вопрошает Молина.

— Прочь отсюда все! Не уйдете — прикажу открыть огонь!

— Огонь? Огонь?! По кому? По народу?!

Люди, поддерживая Молину, напирают с угрожающим видом. Молоденький солдатик из полка арагонских волонтеров хватается за рукоять сабли, наступает на генерала, и тот благоразумно скрывается за дверью. Тут раздается новый взрыв криков: «Француз! Француз!» — и несколько человек срываются в сторону «подъезда казны». Молина, безуспешно ищущий, на кого бы излить праведный гнев, работает локтями, протискивается вперед — и опять поздно: перед караульным помещением уже разоружают этого француза — испуганного гренадера императорской морской пехоты, вероятно посланного с донесением и пытавшегося незаметно проскользнуть к Сан-Хилю. Капитан валлонских гвардейцев Александр Купиньи отнял у него саблю и вталкивает в караулку, спасая от разъяренной толпы. Молина, почти в отчаянье, что и эта добыча уплыла прямо из-под рук, вырывает у соседа суковатую дубину, размахивает ею в воздухе.

— Пошли бить французов! — орет он так истошно, что едва не вывихивает себе этим криком челюсть. — Смерть им! Смерть!

И, подавая пример остальным — солдату-арагонцу, шоколаднику Луэко, конюхам и прочим, в числе коих немало и женщин, — с неутоленной жаждой крови бегом бросается к выходящим на дворцовую площадь улицам и вот, едва лишь свернув за угол, находит себе жертву: французский солдат — тоже наверняка посыльный — пробирается к казармам на улице Сан-Николас. С ликующим улюлюканьем слесарь и арагонец несутся вдогонку за отчаянно удирающим французом и на углу Сан-Хуана настигают его. Молина раз и другой обрушивает ему на голову свою дубину, несчастный падает, и арагонец добивает его ударом сабли.

* * *

Испанский гранд Хоакин Фернандес де Кордоба, маркиз де Мальпика, с балкона своего дома, стоящего неподалеку от Паласио-Реаль и напротив церкви Санта-Мария, наблюдает за мельтешением толпы внизу. Когда крики нарастают и усиливаются, маркиз, не в силах больше выносить тревожную неопределенность и жгучее любопытство, решает все же взглянуть на происходящее вблизи. Чтобы не опорочить мундир, Хоакин Фернандес — капитан, хоть и отставной, Малагского пехотного полка — надевает цилиндр, фрак, лосины, «польские», то есть цветной кожи, сапоги, вооружается тростью со вделанной внутрь шпагой, кладет в карман вычищенный, смазанный и заряженный пистолет. И в сопровождении доверенного лакея выходит на улицу. Маркиз не относится к числу тех, кто сочувствует народным волнениям, однако присутствие французов его, офицера и испанца, задевает. Поначалу он, как и многие люди его круга, был горячим сторонником Бонапарта, положившего конец ужасам революции, которая залила кровью сопредельную страну, и восхищался его военным гением, но в последнее время все это уступило место досаде и раздражению патриота, увидевшего отчий край в чужих руках. Маркиз принадлежал к числу тех, кто приветствовал падение Годоя, отречение Карла IV и восшествие на престол Фердинанда VII. Хоакин Фернандес возлагал на молодого короля большие надежды, хотя, опять же как человек военный и сдержанный, никогда не позволял себе прилюдно высказываться по поводу нынешнего положения страны, оставляя свои суждения для домашних и узкого круга ближайших друзей.

В сопровождении лакея по имени Ольмос, еще в полку служившего у него вестовым, маркиз намеревается обойти квартал, посмотреть, что там творится, а затем подняться ко дворцу. И вот, обогнув сзади церковь Санта-Мария, он идет по улице Альмудена до площади Консехос и, обменявшись впечатлениями со знакомым книготорговцем — тот сомневается, стоит ли сегодня открывать лавку, — сворачивает налево на улицу Фактор, которая ведет на площадь Орьенте. Улица пустынна. Ни души на тротуарах, никого не видно в окнах и на балконах — и чутье военного человека подсказывает, что в этом странном безлюдье и безмолвии таится какая-то опасность.

— Знаешь, Ольмос, мне это совсем не нравится.

— И мне тоже.

— Давай-ка лучше вернемся. Пройдем через арку дворца. Custos rerum prudentia, что в вольном переводе значит: «Береженого Бог бережет». А? Ты как считаешь?

— Я буду считать так, как скажет ваше сиятельство. От внезапно раскатившейся барабанной дроби обоих пробирает озноб. Барабан все громче доносится из-за угла улицы Биомбо, и ему вторит мерный, грузный, частый топот по мостовой — людей идет много, и идут они быстро. Маркиз и его слуга прижимаются к стене ближайшего дома, ища укрытия в подворотне. Оттуда они видят, как пехотная рота полного состава, с оружием и в походном снаряжении, с офицерами впереди выворачивает из-за угла и беглым шагом движется в сторону дворца.

Французские войска вышли в город.

* * *

Около десяти утра на эспланаду вступают первые восемьдесят семь гвардейских гренадер из охраны резиденции Мюрата во дворце Гримальди. Блас Молина, после убийства француза возвращающийся на площадь, сразу замечает плотную колонну солдат в черных киверах, в синих мундирах с белыми жилетами. Это не новобранцы, сразу смекает слесарь, а отборная часть, сливки Великой армии. Как и у всех, кто стоит рядом, душевное состояние Молины маятником качается от глубочайшей растерянности до бешеной ярости к французам, чьи угрожающие намерения вполне очевидны. Расстояние от соседней площади Доньи Марии-де-Арагон они преодолели за считанные минуты, а когда вошли на дворцовую эспланаду, стало видно, что их сопровождают две орудийные запряжки, а следом движется остальная пехота, покинувшая казармы на улице Сан-Николас. Соединясь в виду «подъезда принца», отряд безупречно отработанным маневром разворачивается в боевой порядок. Офицер, которому поручено это дело, получил от Мюрата ясный приказ: повторить акцию устрашения, неизменно приносившую столь благодатные плоды в Каире, Милане, Риме и, наконец, совсем недавно — в Лиссабоне, где ее провел генерал Жюно. И, исполняя череду сухих отрывистых команд с быстротой и четкостью, присущими лучшей армии мира, артиллеристы снимают с передков 24-фунтовые пушки, наводят, заряжают картечью, а гренадеры, взяв на изготовку, становятся в две шеренги напротив полутысячной примерно толпы.

— Ну, держись, ребята, сейчас угостят… — замечает кто-то возле Молины.

Никакого предупреждения или уговоров разойтись. Едва лишь обе пушки обратились жерлами к толпе, а первая шеренга пехоты припала на одно колено, офицер, взмахнув саблей, командует: «Пли!» — и раздаются залпы: один — поверх голов, другой, как принято выражаться, — на поражение; оба орудия, одновременно рявкнув, изрыгнув огонь и дым, стегнули толпу картечным градом. На этот раз слышатся не патриотические возгласы и не брань по адресу французов, но лишь единый протяжный вопль, вырывающийся одновременно из нескольких сотен глоток, — люди, придя в ужас от такого жестокого отпора, разбегаются кто куда, топча раненых, корчащихся в лужах крови, сбивая с ног споткнувшихся, давя тех, кого свалили наземь ружейные залпы, которые следуют один за другим через равные, точно отмеренные промежутки. Пули и картечь свистят по площади, калеча, увеча, уродуя, убивая.

Пальба залпами по безоружному и перепуганному скопищу сбившихся в плотную кучу людей оказалась поистине смертоносной. Точное число жертв у Паласьо-Реаль неизвестно. В истории сохранятся имена павших там мадридских жителей — Антонио Гарсии, Бласы Гримальдо Иглесиас, Эстебана Милана, Росы Рамирес и Томаса Кастильона. Есть убитые среди придворных и дворцовой прислуги — лейб-медик его величества Мануэль Перейра, королевский свечник Космэ Миэль, камер-лакей Франсиско Мерло, королевский кучер Хосе Мендес Альварес, королевский конюх Луис Роман, старший дворцовый фонарщик Матиас Родригес. В числе тех, кто смог рассказать о случившемся, — прослуживший к этому времени во дворце дольше всех швейцар Хосе Родриго Поррас: картечина угодила ему в лицо, а отрикошетившая ружейная пуля — в голову; Хоакину Марии де Мартоле, гофмаршалу, оказавшемуся в той самой карете, чьи постромки перерезал Хосе Луэко с новыми товарищами, перебило руку, а дворецкому Родриго Лопесу де Айале, неосторожно высунувшемуся в окно, изрезало лицо осколками стекла, разбитого пулей, которая попала ему в грудь и стала по прошествии двух месяцев причиной его смерти.

Когда грянули ружейные залпы и на заволоченную дымом площадь пролилась кровь, Блас Молина, в ужасе закрывая голову руками, бросается бежать. В суматохе теряет плащ и, пока подбирает его, видит, как рядом падает замертво знакомец его и тоже замочных дел мастер астуриец Мануэль Армайор. Вроде бы узнает в лежащей навзничь женщине с размозженной головой ту высокую, собою недурную, что шла вслед за ним во дворец, размахивая белым платком. Задержавшись на мгновение, Молина хочет помочь Мануэлю, но французы ведут беглый огонь, и потому это свое намерение он оставляет и бежит вместе со всеми, пытаясь выбраться куда-нибудь в безопасное место. Что же до арагонца, сшибленного первыми выстрелами, то он все же сумел подняться, прошел, шатаясь, несколько шагов и упал на руки подхвативших его людей. Как и других, Мануэля волоком оттащили домой, на улицу Сеговия, но он истек кровью, потому что, пока выносили его из-под огня, получил еще три пули.

* * *

— Стреляют, — говорит капрал Хосе Монтаньо.

В парке Монтелеон лейтенант Рафаэль де Аранго, как и его люди, стоит неподвижно, прислушивается. В самом деле, похоже на отдаленные одиночные выстрелы. Артиллеристы переглядываются. Слышат выстрелы и французы, Аранго видит, как к нему, вроде бы требуя объяснений происходящему, поворачивается их начальник, о чем-то споривший со своим субалтерном.

— Наконец-то завязалось… — бормочет один из испанцев.

— Похоже, это развязка, — отвечает ему другой.

— Разговоры! — обрывает их Аранго.

Больше всего на свете ему хочется уйти в сторону, забиться куда-нибудь в угол, зажмуриться. Но нет, нельзя. Подумав немного, он приказывает Монтаньо и еще троим потихоньку пробраться к пирамиде и вставить кремни в ружейные замки.

— Как-то все же надежней, когда оружие пригодно для боя… — словно о чем-то незначащем, роняет он. — Мало ли что…

— А как с патронами, господин лейтенант?

Аранго колеблется. В приказе особо подчеркивается: караул нести с незаряженными ружьями. Но ведь неизвестно, что происходит. Растерянные лица обступивших его солдат, глядящих на лейтенанта доверчиво и уважительно, хотя кое-кто годится ему в отцы, — странно, что эполет на правом плече может внушать такие чувства, — заставляют его решиться. За своих солдат в ответе он — и не имеет права оставить их среди французов безоружными.

— Там, под ружейными козлами, спрятаны восемь ящиков. Вскройте один — только смотрите, чтобы не заметили! — потом возьмите каждый по десятку, спрячьте в патронные сумки… Но не заряжать!

Покуда капрал и прочие идут выполнять приказ, Аранго предпринимает еще кое-какие шаги — посылает двоих артиллеристов к воротам в помощь капралу Алонсо, потому что скопище людей за оградой все громче и злее требует оружия. Сержанту Росендо де ла Ластре велено глаз не спускать с французов и докладывать, даже когда они в сортир ходят. А рядовой Хосе Порталес отправлен на улицу Сан-Бернардо в Главный штаб артиллерии к полковнику Наварро Фалькону с приказом передать на словах, чтобы срочно прислали кого-нибудь из старших офицеров разрешить положение. Потом лейтенант глубоко вздыхает, набирая в легкие столько воздуху, словно собрался броситься в воду, и идет убеждать французского капитана, что все в порядке.

* * *

— Оружие! Оружие! Нам нужно оружие!

В ярости и отчаянье толпа несется по улицам, прилегающим ко дворцу, показывая голые руки, окровавленную одежду, оставляя раненых в воротах и подъездах. С балконов голосят, плачут женщины. Кто прячется, кто, наоборот, вспыхнув праведным гневом, выходит из дому, требуя мести, и общее безумие охватывает город, где слышно только: «Смерть французам!» — а если кто заикнется, что, мол, нет оружия, в ответ звучит: «Есть палки и ножи!» На площади Крус-Верде ватага парней набросилась на сержанта польских улан, квартировавшего неподалеку, ножами и камнями забила его насмерть, а раздетый догола труп повесила за ноги на фонарном столбе на углу улицы Дель-Рольо. И по мере того как по городу, из квартала в квартал, распространяется известие о бойне у дворца, начинается общая охота на французов.

— К оружию! К оружию! Обшарим весь Мадрид, переловим всех до единого!

Толпа мечется из стороны в сторону, ища, кому бы отомстить. Центр города вскипает ненавистью. С балкона Главного почтамта мичман Эскивель видит, как под градом камней, пригнувшись к самой гриве коня, галопом пролетает к проезду Сан-Херонимо драгун. Повсюду выкрикивают призывы вооружаться и убивать французов, и люди набрасываются на них, если те поодиночке выходят из дверей домов, отведенных им на постой, или возвращаются в казармы. Оказавшись на улице, многие офицеры, сержанты и рядовые императорской армии погибают под ножами. В первые же минуты кроме уланского сержанта двое солдат убиты у театра Каньос-дель-Пераль, троих зарезали на площади Конде-де-Барахаса, еще двоих закололи портновскими ножницами у таверны на Ботонерас. Еще одному поляку, стоявшему в карауле на маленькой площади Дель-Анхель, где находится резиденция генерала Груши, всадили из мушкетона заряд свинца в спину. Многие, многие из живущих грабежом и разбоем вдоволь в те дни половили рыбку в мутной воде, снимая с убитых французов цепочки и перстни, выворачивая карманы и унося все мало-мальски ценное, что у тех имелось при себе — и при жизни.

В возмущении принимало участие немало женщин. Когда улица Флор огласилась криком и топотом, Рамона Эскилина Оньяте, 20 лет, незамужняя, проживающая в 5-м нумере, вместе с матерью отправилась на угол Сан-Бернардо, призывая соседей выступить против французов.

— Богопротивные еретики, нечисть бесстыжая! — кричала при этом старуха.

И, завидев французского офицера, вышедшего из подъезда дома, где он квартировал, обе набросились на него, отняли шпагу и нанесли ею несколько ранений и, без сомнения, убили б до смерти, если бы несколько солдат, подоспев на выручку, ударами штыков и прикладов бездыханными не повергли обеих наземь.

Из кварталов, заселенных простонародьем, где вести передаются из уст в уста, перелетают с одного балкона на другой, толпами движутся к центральным улицам маноло, чисперо и прочий лихой мадридский народец в сопровождении множества женщин, всячески их побуждающих, чтобы не сказать — науськивающих, нападать на любого и каждого встречного француза. И ни один попавшийся навстречу солдат императорской армии, пеший ли, конный, не избегнет ударов ножом, камнем, дубьем, дрекольем, острым краем черепицы, обломком кирпича или молотком. И как раз таким вот молотком, пущенным с балкона дома по улице Баркильо, был убит и пал с коня на глазах своих спутников сын генерала Леграна — некогда паж самого Бонапарта. Неподалеку от этого места Хосе Муньис Куэто, астуриец, 28 лет, служащий в остерии на площади Матуте, возвращаясь с дворцовой площади в ужасе от того, что сию минуту увидел там, присоединяется к нескольким юнцам, гурьбой гонящихся за французом, который, впрочем, успел вскочить, спасаясь, в ворота кармелитского коллежа, и тамошние монахини приняли его, не отказали в защите и убежище. Воротясь в остерию, Хосе видит, как его брат Мигель и еще трое из прислуги — Сальвадор Мартинес, Антонио Аранго и Луис Лопес — вместе с хозяином заведения Хосе Фернандесом Вильямилем вооружаются чем под руку попало, чтобы идти искать французов. С кухни доносятся плач и причитания хозяйки и служанок.

— Пойдешь с нами? — спрашивает хозяин.

— Ну а то!

Все шестеро в жилетах, в сорочках с закатанными рукавами сосредоточенно и решительно выходят со двора. Помимо складных ножей-навах, своих у каждого, прихватили несколько больших кухонных резаков, топор, каким дрова рубят, заржавелую пику, вертел, а хозяин вдобавок снял со стены охотничье ружье. На улице Лас-Уэртас, где к ним присоединяются подмастерье из соседней портняжной мастерской и ювелир с улицы Горгера, — огромная лужа крови, хотя убитых не видно, и раненых тоже нет, ни испанцев, ни французов. Из окна кто-то объясняет, что здесь, мол, мусью защищался и пролил кровь мадридцев. Женщины с балконов кричат и голосят, другие бьют в ладоши при виде Вильямиля с его работниками, требуя отомстить. По дороге, пока отряд пополняют новые бойцы — помощник аптекаря, гончар, носильщик и нищий, что просит подаяния на улице Антона Мартина, — хозяева лавок запирают двери, закрывают витрины железными ставнями. Кое-кто приветственно машет вооруженным людям; уличные мальчишки бросают свои волчки и бабки и бегут следом.

— Во дворец! Во дворец! — кричит нищий. — Перережем французов всех до единого!

* * *

Таким вот образом по всему городу стали стихийно возникать подобные отряды, которым предстоит сыграть решительную роль — и уже в самом скором времени, когда беспорядки перерастут во всеобщее восстание и кровь хлынет по мадридским улицам рекой. Историки отметят существование по крайней мере пятнадцати таких партий, лишь пять из которых возглавили люди, знакомые с военным делом. Как и отряд с площади Матуте, поступивший под начало владельца остерии Фернандеса Вильямиля, почти все они состоят из людей низкого звания, простонародья — мастеровых, ремесленников, мелких служащих и мелочных торговцев, — а люди с положением почти не представлены, и известен лишь один случай, когда подобную команду возглавил человек, принадлежащий к аристократии. Один такой отряд собрался у винного погребка на Сан-Херонимо, другой — на улице Ла-Бола, где его ядро составили лакеи графа де Альтамиры и португальского посланника; третий вышел с проезда Сан-Пабло во главе с угольщиком Космэ де Морой, четвертый собрал на улице Аточа ювелир Хулиан Техедор де ла Торре вместе со своим другом, седельщиком Лоренсо Домингесом, учениками и подмастерьями, а пятым, самым просвещенным из всех, кому в этот день доведется драться на улицах Мадрида, командует архитектор и член академии изящных искусств Сан-Фернандо дон Альфонсо Санчес, вооруживший свою прислугу, соседей и коллег — профессора архитектуры Бартоломе Техаду и Хосе Аларкона, преподавателя в кадетском училище испанских гвардейцев; все эти господа, по единодушным отзывам очевидцев и вопреки немолодым летам, положению в обществе и далеким от военного дела склонностям и устремлениям, выказали истинную доблесть.

* * *

Не все преследовали французов. Да, разумеется, в нижних кварталах и на улицах, прилегающих ко дворцу, им жестоко мстили за учиненную на площади бойню, убивая всех, кто попадался под руку, однако многие семьи спасали квартировавших у них французов от народной ярости. И дело тут не только в христианском милосердии: для изрядного числа жителей Мадрида — особенно людей знатных, богатых, высокопоставленных, занимающих видное положение в обществе, крупных государственных чиновников — все происходящее в Испании до крайности туманно и неопределенно. Королевская фамилия находится в Байонне, взбунтовавшийся народ чрезвычайно переменчив и легко может приискать своей ярости иных жертв — а французы на сегодняшний день, когда правительства нет, армия же разбита параличом, остаются единственной реальной силой, все же до известной степени способной защитить от стихийного неистовства уличных беспорядков, которые по воле главарей бунта могут вылиться в кровавое побоище с самыми непредсказуемыми последствиями. Так или иначе, по этим ли, по иным ли причинам, немало в этот день было на улицах горожан, становившихся между оголтелой толпой и французами, если те оказывались безоружны или в одиночестве, — вот хоть мадридец с площади Ла-Ленья, который спас одного французского капрала, крикнув: «Испанцы лежачих не бьют!» — или женщины у церкви Сан-Хусто, не давшие прикончить раненого солдата и внесшие его в придел храма.

И это далеко не единственные примеры сострадания и жалости. В продолжение всего утра, включая и те самые жуткие часы, которые пока еще впереди, нет недостатка в случаях, когда солдат, бросивших оружие и попросивших пощады, щадят, прячут в погребах и подвалах или тайком переправляют в безопасное место, но нет и снисхождения к тем, кто оказывает сплоченное сопротивление у своих казарм или пытается отстреливаться в одиночку. И все же, сколь ни велико число убитых на улице, историк Тьер[16] позднее признает, что многие французы жизнью своей обязаны «человечности представителей среднего класса, укрывавших их у себя дома». Многочисленные свидетельства подтверждают это. Одно из них будет запечатлено в воспоминаниях, которые спустя годы оставит девятнадцатилетний юноша по имени Антонио Алькала Галиано, сын бригадира[17] Дионисио Алькала Галиано, в 1805 году погибшего при Трафальгаре вместе со своим «Монтаньесом», — сейчас он смотрит на происходящее с порога своего дома на улице Барко, что напротив улицы Пуэбло. Антонио, спускаясь по улице Дель-Пэс, видит троих французов — взявшись под руки, они идут по середине мостовой «в ногу, шагом твердым и даже неспешным, не теряя достоинства перед лицом грозящей им мучительной смерти». Они, без сомнения, направляются в свою казарму, а человек двадцать горожан следуют за ними, осыпая их бранью, но пока еще не решаясь перейти от слов к действиям. И в самую последнюю минуту, когда толпа уже готова наброситься на французов, какой-то хорошо одетый господин спасает их, вмешавшись и убедив своих соотечественников, чтобы отпустили их целыми и невредимыми, «ибо испанская ярость не должна обращаться на врагов, если те безоружны и малочисленны».

Не оставались чужды снисхождению и военные. Неподалеку от Пуэрта-де-Фуэнтекарраль капитанов Лаблуазьера и Легриэля, которые везли донесения генерала Монсея, спасло от горожан, собравшихся растерзать их, лишь заступничество офицеров из батальона волонтеров короны: они укрыли французов у себя в казарме. А на Пуэрта-дель-Соль мичман Эскивель, поднявший своих морских пехотинцев в ружье, хоть ружья у них по-прежнему без патронов, видит, как восемь-десять наполеоновских солдат пытаются пройти через клубящуюся на углу улицы Коррео плотную толпу, толпа же стягивает вокруг них кольцо все туже. И прежде чем случится несчастье, Эскивель с одним из своих гренадер опрометью несется вниз — ему удается разоружить французов и увести их в здание почтамта.

Майор Вантиль де Каррер, прикомандированный к обсервационному корпусу генерала Дюпона,[18] — один из двух тысяч девятисот восьмидесяти больных, проходящих лечение (в основном от сифилиса и оспы, которые буквально косят французскую армию) в Главном военном госпитале на углу улицы Аточа и проспекта Прадо. Заслышав крики и удары, майор встает со своей койки в офицерской палате, с трудом одевается, идет взглянуть, что случилось. Перед только что захлопнувшейся решетчатой дверью, с риском для собственной жизни сдерживая натиск разъяренной толпы, рвущейся внутрь, в здание госпиталя, чтобы перебить французов, стоит капитан испанских гвардейцев с несколькими солдатами. Вантиль просит его продержаться еще хоть немного и спешно занимает оборону, подняв с кроватей всех, кто может держаться на ногах. Дверь забаррикадирована железными койками, открыта оружейная комната, некогда устроенная в одной из пустующих палат, и майор, у которого под началом оказывается человек девятьсот в заношенных и ветхих больничных рубахах, посылает их держать выходы на улицу Аточа и проспект Прадо. Капитан-гвардеец, помимо этого, должен отбить нападение санитаров и поваров, которые ударили изнутри, намереваясь перерезать больным глотки. В результате свалки, возникшей в больничных переходах и коридорах, откуда грянуло несколько выстрелов, испанца-сапера, двоих поваров и двоих санитаров запирают на кухне. Ни один француз даже не ранен. Положение спасла подоспевшая на помощь рота императорских солдат — они рассеяли толпу и оцепили госпиталь. Майор Каррер ищет капитана, чтобы узнать его имя и поблагодарить, но тот вместе со своими людьми уже ушел к себе в казарму.

* * *

Другим французам повезло меньше, чем находящимся на излечении в Главном военном госпитале. 19-летний ординарец, спешивший с приказом на Пласа-Майор, убит жителями улицы Конфрерос; взвод солдат, которые, не зная, вероятно, что творится в городе, несли по улице Сареа в казарму вязанки дров, подвергся нападению и был перебит палками и камнями, а горожане завладели оружием убитых и раненых. Примерно в этот же час священник дон Игнасьо Перес Эрнандес, как и раньше стоявший со своими прихожанами на Пуэрта-дель-Соль, увидел двух мамелюков императорской гвардии — бешеным карьером они неслись по улице Алькала между церковью и госпиталем Буэн-Сусесо, придерживая сумки, в которых, как вскоре выяснилось, когда их содержимое попало в руки падре, везли донесения генерала Груши маршалу Мюрату.

— Мавры! Это мавры! — вскричала толпа при виде их тюрбанов, торчащих усов и живописных одеяний. — Держи мавров! Не давай уйти!

Оба всадника бросили сумки с пакетами и попытались пробиться через скопище людей, хватавших их коней под уздцы. На выезде к улице Монтера египтяне дали коням шпоры, врезались в толпу, стреляя из седельных пистолетов направо и налево. За ними погнались: одного сшибли выстрелом на улице Сан-Луис, другого — на улице Луна, откуда потащили волоком обратно, по дороге избивая и терзая, пока он не умер.

* * *

Мичман Эскивель, с балкона почтамта наблюдавший все это, шлет срочное донесение военному губернатору Мадрида дону Фернандо де ла Вера-и-Пантохе: положение ухудшается, Пуэрта-дель-Соль заполнена возбужденными людьми, есть убитые, а сам он ничего сделать не может, потому что его людям по приказу свыше не выдано патронов. Довольно скоро приносят ответ — справляйтесь сами, как можете, а если нет патронов, пошлите за ними в свою казарму. Эскивель, мало на что надеясь, отправляет туда другого солдата, однако боеприпасы, как и следовало ожидать, не прибудут никогда. Несколько пав духом, он приказывает запереть парадный вход, если же толпа выломает двери и ворвется в здание — открыть подвалы, где сидят французы, и выводить их на улицу черным ходом. Сам же возвращается на балкон и отмечает, что опустевшая было площадь, с которой люди по Калье-Майор и улице Арсеналь стекались ко дворцу, вновь заполняется мечущейся толпой. И слышит крики: «Там лягушатники лупят картечью по всем без разбора».

* * *

Капитан Марселен Марбо, встревоженный пушечными залпами и ружейной пальбой, доносящимися со стороны дворца, торопливо довершает туалет, пристегивает саблю, скатывается вниз по лестнице, крича испанцу-дворецкому — капитана определили на постой в небольшой особняк рядом с площадью Санто-Доминго, — чтобы поскорее седлали его коня и выводили в патио. Он уже собирается вскочить в седло и помчаться во весь опор на недальнюю площадь Гримальди, названную так по имени дворца, где сейчас находится ставка маршала Мюрата, но тут появляется хозяин дома — советник трибунала Индий дон Антонио Эрнандес. Одет он на старинный манер — в полукафтане поверх тафтяного камзола, но седеющие волосы уже не пудрит. Увидев, что его постоялец сам не свой, но собирается во что бы то ни стало на улицу, советник с дружеской заботой удерживает его за руку:

— Если выйдете, вас убьют… Ваши соотечественники сегодня на площади стреляли в народ. Весь город вверх дном, французов бьют всюду, где встретят.

Марбо не без растерянности вспоминает о больных и беззащитных солдатах в лазаретах, об офицерах, квартирующих в частных домах по всему Мадриду.

— Нападают на безог'ужных?

— Похоже на то.

— Тг'усы!

— Напрасно вы так считаете. Каждый находит свои резоны — или, по крайней мере, считает, что находит, — поступать так или иначе.

Марбо не склонен в эту минуту оценивать чьи бы то ни было резоны. И уговорам поддаваться не намерен. Место его — рядом с Мюратом, на кону стоит его офицерская честь, решительно заявляет он Эрнандесу. Прятаться в подполе, как крыса, не станет и пусть с боем, но постарается пробиться в штаб. Хозяин, покачав головой, подводит его к решетчатому оконцу в воротах, откуда видна улица:

— Взгляните. Там самое малое человек тридцать с мушкетами, палками и ножами… Вы и шагу не успеете сделать.

Капитан хрустит пальцами; он близок к отчаянью. Советник, разумеется, прав. Тем не менее Марбо движет столь свойственная молодости отвага. Блуждающими глазами глядя на своего амфитриона, он благодарит его за гостеприимство и любезный прием. Потом снова требует коня и сжимает рукоять сабли.

— Оставьте коня здесь, спрячьте саблю в ножны и ступайте за мной, — чуть поразмыслив, говорит дон Антонио. — У вас больше шансов выбраться пешим, нежели верхом.

И достойный советник, уговорив сначала капитана набросить плащ поверх мундира, так предательски бросающегося в глаза, со всеми предосторожностями выводит постояльца в сад, через дверку в стене — на улицу, а потом кружным путем, узкими переулками провожает до угла улицы Релох, соседствующей с дворцом Гримальди, — сам при этом идет на несколько шагов впереди, чтобы убедиться, все ли в порядке, — и там целым и невредимым передает Марбо французским часовым.

— Испания — место опасное, — говорит он на прощанье, пожимая ему руку. — А сейчас и подавно.

…Пять минут спустя капитан Марбо уже входит во дворец. Ставка его высочества великого герцога Бергского напоминает разворошенный муравейник: в залах и салонах толпятся генералы и офицеры, снуют, появляясь и исчезая, курьеры с донесениями, и в этой суетливой взвинченности угадывается подспудная тревога. На первом этаже, в библиотеке, где мебель сдвинута по углам, чтобы хватило места расстелить карты, разложить бумаги, у стола Марбо видит маршала Мюрата во всем блеске и великолепии нарядного гусарского доломана, густо расшитого золотом галунов, позументов и бранденбуров, в сиянии лакированных ганноверских сапожек, однако против обыкновения — хмурого и мрачного. Вокруг стоит его штаб — Монсей, Лефевр, Арисп, Бельяр, вьются адъютанты, ординарцы, порученцы и прочая свита. Цвет Великой армии, самые сливки ее, краса и гордость Империи, которая не промотала и не расточила бесценное наследство Французской Республики — самых даровитых во всей Европе генералов, самых толковых офицеров, самых храбрых солдат. И есть ли тому доказательство лучшее, нежели сам Мюрат, в 1792 году носивший сержантские нашивки, а всего шесть лет спустя надевший эполеты дивизионного генерала? Впрочем, маршал, сколь ни редкостно его бесстрашие, сколь ни велико умение одолевать препятствия на пути к цели и добиваться результатов, напрочь лишен способностей к хитроумному искусству дипломатии, равно как и не страдает излишком учтивости.

Пожаловали наконец, Марбо! Где вас черти носят?

Молодой капитан, став навытяжку, бормочет какие-то неубедительные и нечленораздельные извинения, но тотчас смолкает, прервав объяснения, которые на самом деле никого особо не интересуют. Видно с первого взгляда, что маршал пребывает в самом отвратительном состоянии духа.

— А скажет мне наконец кто-нибудь, куда запропастился Фредерик?

В эту самую минуту, почти столкнувшись с Марбо, входит полковник Фредерик, командир 1-го гренадерского полка императорской гвардии. Он в круглой шляпе, утренней домашней куртке — одним словом, в партикулярном платье, ибо получил известие о волнениях, когда принимал ванну, и не успел одеться по форме. В руке у него сабля, принадлежавшая корнету конных егерей, растерзанному толпой у порога дома, где полковник квартировал. Выслушав его рапорт, маршал гневается еще сильней.

— А куда, интересно знать, провалился Груши, будь он проклят? Ему давно уже пора было перебросить от Буэн-Ретиро кавалерию!

— Местонахождение генерала Груши, ваше высочество, пока установить не удалось.

— Тогда вызовите Приве!

— Генерала Приве также не можем найти.

— В таком случае — Домениля! Черта, дьявола, кого угодно!

Маршал вне себя. То, что замышлялось как стремительная, беспощадно-жестокая, а потому действенная карательная операция, перестало повиноваться его воле. Ежеминутно докладывают о новых и новых очагах мятежа, вспыхивающих по всему городу, о беспрестанных нападениях на французов, о неуклонно возрастающих потерях. Только что подтвердилось, что погиб сын генерала Леграна — подумать только, юному и многообещающему лейтенанту гвардейских кирасир проломили череп молотком, брошенным с балкона, перешептываются подавленные штабные, — что тяжело ранен полковник гвардейских жандармов Жакен, а командующий артиллерией генерал Ларибуазьер, равно как и еще полсотни высших и старших офицеров наглухо заперты в домах, отведенных им на постой, и выйти оттуда не имеют возможности.

— Гренадерам морской пехоты оцепить этот дворец, моим баскским егерям — площадь Санто-Доминго! Фредерик, возьмите два батальона фузилеров, перекройте выходы с дворцовой площади на Альмудену и Платерию! Полезут — огонь! Огонь и огонь! Никакого снисхождения! Задайте им жару всем — всем, без различия пола и возраста! Ясно? Никого не щадить!

Склоняясь над расстеленным на столе планом Мадрида — испанским, отмечает наблюдательный Марбо, снятым двадцать три года назад Томасом Лопесом, — маршал повторяет свои приказы вновь прибывшим. Замысел операции, разработанной несколько дней назад, состоит в том, чтобы, соединив в испанской столице двадцать тысяч штыков из предместий и пригородов с десятью тысячами уже имеющихся там, запереть все крупные проспекты, занять площади и другие ключевые позиции, рассечь город на части, отъединенные друг от друга, и таким образом исключить передвижение мятежников из квартала в квартал.

— …Маршруты следования пехотных колонн: первая — из Эль-Пардо через Сан-Бернардино, вторая — из Каса-де-Кампо по мосту и улице Сеговия через Пуэрта-Серрада, третья — по Эмбахадорес и четвертая — по улице Аточа… Драгуны, мамелюки, конно-егерские и конно-гренадерские части из Буэн-Ретиро выдвигаются по Алькала с выходом на проезд Сан-Херонимо, а генерал Риго с тяжелой кавалерией — от Карабанчелес через площадь и улицу Толедо… Оседлаете проспекты, перекроете выходы из казарм и соединитесь на Пласа-Майор и Пуэрта-дель-Соль. Если надо будет держать северную часть города, пустим еще две колонны — остатки пехоты из казарм Графа-Герцога и войск, которые размещались в треугольнике Чамартин — Фуэнкарраль — Фуэнте-де-ла-Рейна… Всем ясно? Тогда шевелитесь! Но сначала, господа, сверим часы. Ровно через час, то есть в половине двенадцатого, крайний срок — к полудню, все должно быть завершено. Ноги в руки, господа! Так, а вы, Марбо, слушайте внимательно! Вам надлежит вот что…

— Я без коня, ва… ваше высочество…

— Бесконяво — это что значит? Что вы там лепечете? Без чего? Без коня?! Прочь с глаз моих сию же минуту! Бельяр! Приведите эту мямлю в чувство!

Марбо, почти в отчаянье ожидающий крупных служебных неприятностей, вытягивается перед начальником штаба генералом Бельяром, который приказывает ему, если нет желания быть расстрелянным на месте, немедленно раздобыть коня — своего ли, чужого, какого угодно. Но сначала — взять взвод гренадер, расставить вокруг дворца Гримальди и сбить засевших на крышах соседних домов мятежников, повадившихся стрелять по окнам.

— Они плохо стреляют, мой генерал, — невпопад отвечает Марбо.

Бельяр, испепелив его взглядом, тычет пальцем в осколки разбитого оконного стекла и лужу крови на паркете.

— Стреляют, может, и плохо, но попадают — превосходно! У нас уже двоих ранило.

«Мне сегодня удивительно не везет», — думает Марбо, ожидая, что по совокупности провинностей его сейчас разжалуют. Чтобы оправдаться в глазах начальства, он очень рьяно принимается за исполнение задания: пользуясь предоставленной возможностью, берет команду над караулом, несколькими залпами очищает от мародеров улицу, ведущую к особнячку дона Антонио. И там наконец, к вящему своему облегчению и для восстановления едва не погибшей репутации, вновь оказывается на коне — как в прямом, так и в фигуральном смысле.

* * *

А покуда капитан Марбо со своим отрядом шел от площади Доньи Марии-де-Арагон к площади Санто-Доминго, горожане, вооруженные древними мушкетонами или охотничьими ружьями, пытаются отойти к Паласьо-Реаль или спуститься к нему с Пуэрта-дель-Соль, однако путь им перекрыт полевыми караулами полковника Фредерика, расставившего на прилегающих улицах пушки и пехоту. И потому стоит лишь горожанам этим показаться на Альмудене и Сан-Хиле, как вдоль этих улиц во всю их длину начинает свистеть безжалостная картечь. Так погиб Франсиско Санчес Родригес, 52 лет, работник каретной мастерской маэстро Альпедрете, получивший заряд в грудь, когда поворачивал за угол улицы Фактор вместе с двумя солдатами из полка арагонских волонтеров — Мануэлем Агрелой и Мануэлем Лопесом Эстебой. Оба тоже получили тяжелые раны и скончались несколько дней спустя. Шедшего с ними почтальона Хосе Гарсию Сомано картечь каким-то чудом не задела, но смерть свою он найдет через полчаса у сквера Сан-Мартин от мушкетной пули. Сверху, из окна дворца, где валлонские гвардейцы, раздобыв боеприпасы и заперев двери, собрались отбивать французов, если те попробуют сунуться, капитан Алехандро Купиньи в бессильном бешенстве видит, как польские уланы, вылетев с площади Гримальди, рубят и топчут бегущих в смятении горожан.

Из тех, кто спасся из-под огня, одни носятся по городу, с криками требуя оружия, другие прячутся где-нибудь поблизости, ожидая, когда представится случай отомстить. Именно так поступают Мануэль Антолин Феррер, помощник садовника из королевского замка во Флориде, отставной таможенник Николас Каналь и некто Мигель Гомес Моралес — все трое напали с навахами на передовой дозор гвардейских гренадер, выскочив на них из подворотни. Двоих убили и попытались уйти по крышам, однако оказались, на свою беду, в глухом дворе. Николасу удалось спастись, перескочив на соседнюю крышу, а Моралеса с Феррером схватили, измолотили прикладами и оттащили в каталажку. Обоих на рассвете следующего дня расстреляют на горе Принсипе Пио.[19] В числе казненных окажется и Хосе Лонет Риэско, галантерейщик с площади Санто-Доминго, которого арестовали после схватки у дворца, когда он бежал по улице Инквизиции с разряженным пистолетом в одной руке и ножом — в другой.

Больше повезло Антонио Варе, делопроизводителю курии и одному из тех немногих, кто, не принадлежа к простонародью, дрался сегодня на улицах. Появившись вместе со своим дядюшкой Клаудио Сансом, регистратором судебной палаты, сперва на Пуэрта-дель-Соль, а потом на дворцовой эспланаде с намерением сражаться, Вара намерение свое исполнил и участвовал в столкновениях, пока, погнавшись за отступавшими французами, не получил неподалеку от здания совета Кастилии пулю, выпущенную гренадером императорской гвардии. Дядюшка и вызвавшийся ему помочь дон Педро де ла Камара, податной инспектор, отнесли раненого в его дом на улице Толедо, где он переждал лихолетье, оправился от раны и выжил.

Другим не посчастливилось. По всему кварталу взбешенные гибелью товарищей французы открывают огонь по всякому, кто приблизится на выстрел, устраивают форменную травлю тех, которые спасаются бегством. В этих обстоятельствах были ранены Хулиан Мартин Хименес, житель Аранхуэса, и ткач из Вито Педро Кавано Бланко, 24 лет. Хосе Родригес, лакей дона Антонио Искьердо, члена совета Кастилии, получив пулю неподалеку от дома своих хозяев на улице Альмудены, отчаянно стучит в двери и зовет на помощь, однако французы уже настигли его: один наносит удар саблей по голове, другой добивает выстрелом из пистолета. На той же улице, совсем невдалеке, Мануэль Нуньес Гаскон, 10 лет, швырявший в солдат камни и пытавшийся скрыться, был заколот штыком на глазах у обезумевшей от ужаса матери, которая наблюдала все это из окна.

* * *

На другом конце улицы Альмудена, притаясь вместе со своим слугой Ольмосом в подворотне неподалеку от здания совета, маркиз де Мальпика видит, как мимо один за другим проносятся несколько всадников: нет сомнений, что это курьеры и ординарцы, посланные с площади Доньи Марии. Чутьем военного человека он понимает замысел французов. Все мадридские проспекты, начинаясь от пяти главных городских ворот, сходятся, подобно спицам колеса, в одной точке — на площади Пуэрта-дель-Соль. Испанская столица — не цитадель, укреплений в ней нет, и никакое сопротивление невозможно, если противник — да, пришло время называть французов именно так, и никак иначе — занял центр окружности и перерезал радиусы. Маркиз де Мальпика знает, в каких пригородах и предместьях стоят императорские войска, и предвидит, что в первую очередь они постараются взять эти пять ворот и основные проспекты — тогда возмущение можно будет счесть подавленным. При виде того, как бестолково мечутся из стороны в сторону горожане, лишенные оружия, навыка и командиров, маркиза осеняет: единственный способ сопротивляться — встретить французов на подступах к воротам, не дав их колоннам заполнить широкие улицы.

— Кавалерия, Ольмос. Вот он, ключ к успеху! Понимаешь?

— Нет, но это не важно. Ваше сиятельство прикажет, я все исполню.

Выскочив из ворот, Мальпика останавливает кучку отступающих мятежников, потому что лицо их предводителя ему знакомо. Это конюх из придворных конюшен, и он, в свою очередь узнав маркиза, снимает шапку. Свернутый плащ на плече, мушкет в руках, а следом — еще полдесятка людей, включая мальчика и женщину в переднике, держащую мясницкий топор.

— Под таким огнем держаться не было возможности, сеньор маркиз. Теперь люди разбежались, каждый дерется, где может, поодиночке.

— А вы-то намерены драться дальше?

— Зачем спрашивать, сеньор маркиз? Как же иначе?

Мальпика объясняет свой замысел. Кавалерия, самим Богом созданная для борьбы с беспорядками, — вот главная угроза для тех, кто сражается на улицах. У французов она сосредоточена в двух местах — на Буэн-Ретиро и в Карабанчелесе. Ретиро далеко отсюда, там уже ничего нельзя сделать, а вот остальная конница пройдет через Толедские ворота. Значит, здесь и надо ее остановить.

— На вас можно рассчитывать?

Все кивают, а женщина с топором громогласно зовет тех, кто убегает от дворца. Так их набирается человек двадцать, и среди них выделяются парень в желтом мундире лузитанских драгун и четверо — в синих, с красными отворотами: валлонские гвардейцы, стоявшие на карауле в «подъезде казны», удрали через окно, чтобы присоединиться к мятежникам. Драгуну по имени Мануэль Руис Гарсия — 24 года. Одного из гвардейцев, 19-летнего эльзасца, зовут Франц Веллер, другого — 26-летнего поляка — Лоренц Лелека, а двое остальных — венгры: Грегор Френцманн, 27 лет, и Паль Монсак, 37. Прочие — садовники, аптекарский ученик, парни из соседних кварталов, мальчишка-водонос 15 лет от роду с окровавленной повязкой на голове, привратник из совета Кастилии и удалец из Лавапьес, отзывающийся на имя Мигель Кубас Салданья, плотник по роду занятий, истый маноло по виду и поведению — нагловатый малый в сетчатой шапочке на голове, куртке со шнурами и с длиннющей, в две пяди, навахой за кушаком. В товарищах у него — настоящий висельник в буром плаще, а сам он очень бойко предлагает поднять в своем квартале десяток-другой надежных, как он выражается, ребят. И вот маркиз, задержавшись немного перед своим особняком и дождавшись, когда Ольмос приведет подкрепление в лице трех молодых слуг, прихватив два карабина и четыре охотничьих ружья, по самым тихим улочкам, чтобы не нарваться на французов, ведет своих волонтеров к Толедским воротам.

Маркиз де Мальпика был не единственным, кто додумался преградить путь французским войскам к центральным площадям. На северо-востоке столицы многочисленный, вооруженный карабинами и охотничьими дробовиками отряд, куда в числе прочих входили Николас Рей Канильяс, 32 лет, бывший кавалерист, Рамон Гонсалес де ла Крус, слуга генерала дона Хосе Хенаро Саласара, повар Хосе Фернандес Виньяс, бискаец Ильдефонсо Ардой Чаварри, сапожник Хуан Мальо, 20 лет, рабочий с маслобойни Хуан Гомес Гарсия, 26 лет, рядовой Павийского драгунского полка Антонио Мартинес Санчес, решает не выпускать Бонапартовых солдат из казарм Графа-Герцога на Сан-Бернардино, а для этого — притаиться поблизости. Первым суждено погибнуть Николасу Рею, который выстрелом из пистолета в упор свалил часового, но и сам был убит на месте. С этой минуты горожане, заняв позиции в соседних домах и за глинобитными оградами, начинают стрелять, и завязывается настоящий бой — настоящий, хоть и весьма скоротечный из-за неравенства сил: пятьсот французов против двадцати с чем-то испанцев. Моряки императорской гвардии, выскочив из ворот казармы, открывают по нападавшим беглый, меткий и, значит, губительный огонь, принуждая тех к отходу. Во время этой ретирады, пока время от времени останавливаются, паля в ответ, пока перелезают через заборы и ограды, гибнут Гонсалес де ла Крус, Хуан Мальо, Ардой, Фернандес Виньяс и солдат Мартинес Санчес.

* * *

Погибают, впрочем, не только в бою. Французы, доведенные до бешенства потерями, выцеливают теперь даже тех, кто стоит у окна или на балконе, бьют просто по кучкам зевак. Заслышав шум, из своего дома № 8 по улице Сильва, где он проживает уже два месяца, выходит посмотреть, что случилось, бывший священник Хосе Бланко Уайт, севильянец, 32 лет.

— Французы расстреливают народ, — предупреждает его сосед.

Если быть точным, в эту пору расстрига еще зовется Хосе Мария Бланко-и-Креспо, а Уайтом, вспомнив о своем ирландском происхождении и переведя на английский слово «бланко»,[20] он станет позже, когда изгнанником, нашедшим приют в Альбионе, будет писать свои «Письма из Испании», без которых не понять эпоху, когда выпало ему жить. А пока Пепе Креспо, душе дружеских севильских вечеринок и завсегдатаю мадридских кофеен, другу поэта Кинтаны[21] и горячему поклоннику пьес Моратина, человеку светлого ума и немалых знаний, чьи воззрения на свободу и прогресс куда уместней были бы за границей, чем в собственном отечестве, затянутом густой паутиной религиозного мракобесия, усердному читателю Руссо, Вольтера и Фейхоо,[22] невероятным кажется известие о зверствах, чинимых французами, бессмысленной — их жестокость. И он спешит удостовериться своими глазами. Так он попадает на площадь Санто-Доминго, куда, как реки в море, впадают четыре широкие улицы, из которых одна тянется прямо от дворца. По ней прокатывается барабанный бой, и Бланко Уайт подходит к стоящим на тротуаре людям — по всей видимости, мирным и благонамеренным обывателям из окрестных домов. В конце улицы меж тем показывается голова французской колонны — солдаты, взяв ружье «под курок», идут скорым шагом. Уайт желает разглядеть их поближе и не предчувствует никакой опасности, но замечает, как за двадцать шагов они приставляют ногу, вскидывают ружья, берут к прицелу.

— Берегись! Беги! Будут стрелять!!!

Залп грохочет неожиданно, и предупредивший Уайта человек падает наземь, не добежав туда, куда ринулась остальная толпа. Уайт с бешено бьющимся сердцем, задыхаясь, совершенно ошеломленный тем, чему стал свидетелем, бегом возвращается домой, взлетает по лестнице, запирает дверь. В полном смятении распахивает, но, заслышав гром выстрелов, вновь захлопывает окно. Не зная, что предпринять, достает из стенного шкафа охотничье ружье и некоторое время бродит с ним по комнатам, вздрагивая от каждого нового залпа. Это самоубийство, говорит он себе, соваться сейчас на улицу, неизвестно зачем, с кем и против кого. Чтобы успокоиться и тогда уж, на трезвую голову, принять решение, он хватает пороховницу, гильзы и принимается набивать патроны. Потом, чувствуя бессмысленность своих действий, прячет ружье в шкаф, садится у окна, меж тем как гром близкой ружейной пальбы разносится по всем окрестностям, перемежаясь через правильные промежутки раскатами орудийных залпов.

* * *

Капитан Марбо возвращается во дворец Гримальди в тот самый миг, когда оттуда со всем своим штабом выезжает великий герцог Бергский в сопровождении конвоя — полуэскадрона польских улан и роты гвардейских фузилеров. Положение осложняется, и Мюрат, опасаясь, что его отрежут от главных сил, переносит ставку к конюшням королевского дворца на склоне холма Сан-Висенте, куда к этому же времени уже должна прибыть двумя колоннами пехота: одна — из Эль-Пардо, другая — через Сеговийский мост с Каса-дель-Кампо. Преимущество нового места — хоть вслух об этом никто не говорит — в том, что если Мадрид будет перекрыт мятежниками и события окончательно пойдут вразнос, Мюрат и его штаб смогут уйти оттуда на север и расположить войска на Чамартине.

— Кавалерии уже давным-давно пора рубить эту сволочь на Пуэрта-дель-Соль! И полкам Годино и Обре — появиться там следом! Что происходит? Что там на Буэн-Ретиро творится?

Великий герцог Бергский яростно дергает поводья. У него есть причины для дурного расположения духа. Ему только что доложили, что больше половины его курьеров, посланных к войскам, «перехвачено». Именно это слово употребил генерал Бельяр. И капитан Марбо, который размашистой рысью догоняет раззолоченную кавалькаду, по улице Нуэва скачущую к Кампо-де-Гуардиас, кривит губы в усмешке, услышав это иносказание. «Что ж, — думает он, — можно и так выразиться по отношению ко всадникам, выбитым из седла градом камней или сваленным вместе с лошадью наземь, а потом растерзанным, зарезанным, приколотым на улицах и площадях».

— Вот пакет, Марбо. Доставите в Буэн-Ретиро. Духом! Или — махом, если вам так больше нравится!

— Кому прикажете вручить, ваше высочество?

— Генералу Груши. Его не найдете — передадите старшему в чине… Живо!

Молодой офицер принимает запечатанный конверт, отдает честь, шпорит коня и, оставляя позади усиленный до последней степени вероятия конвой маршала, уносится в сторону Санта-Марии и Калье-Майор. Генерал Бельяр, сознавая важность поручения, дал Марбо в сопровождающие четырех драгун, и тот, скача перед ними по улице Энкарнасьон, стискивает зубы, пригибается к самой гриве в ожидании удара черепицей или молотом, а то и пули. Он не новичок на войне и понюхал пороху, что тем не менее не мешает ему клясть свое невезение. Более чем сомнительное удовольствие — скакать с приказом через весь охваченный мятежом город на другой его конец, в Буэн-Ретиро, где размещены легкая гвардейская кавалерия и драгуны общей численностью в три тысячи сабель. Расстояние не так уж велико, но невозможно миновать Калье-Майор, Пуэрта-дель-Соль и улицу Алькала или Сан-Херонимо, а для француза эти места опасны смертельно. И от внимания Марбо не укрылось, что маршал Мюрат, правильно оценив эту опасность, отправил с пакетом его, временно прикомандированного к штабу капитана, а не кого-нибудь из своих штатных адъютантов, которые, очевидно, нужны ему живыми, здоровыми и в непосредственной близости.

…Еще не скрылся из виду дворец Гримальди, как откуда-то с балкона грянул по Марбо и его драгунам выстрел, по счастью никому не причинивший вреда. Дальше по пути будут еще не раз стрелять — но, вероятно, люди невоенные, к тому же из охотничьих ружей или из пистолетов — и швырять чем ни попадя из окон и с балконов. Грохоча коваными копытами по мостовой, кони мчат карьером; пятеро держатся друг к другу как можно ближе, и людям волей-неволей приходится расступаться, давая им дорогу. Так промахивают они всю Калье-Майор и влетают на Пуэрта-дель-Соль, где плотная толпа выказывает намерения столь недвусмысленно враждебные, что Марбо готов пасть духом. Но тотчас понимает: если хоть на миг замешкаться, замяться — всем конец.

— Ходу! Ходу! — кричит он своим. — Не то пропадем!

И капитан, с каждым скоком лошади все отчетливей представляя себе, как его сейчас стянут с седла и разорвут в клочья, вонзает шпоры, приказывает драгунам: «Кучней держись!» — и пятеро врываются в устье улицы Сан-Херонимо, сметая со своего пути не успевших шарахнуться в сторону, хоть иные все же пытаются ухватить лошадей за узду, вцепиться в поводья — двоих таких смельчаков сам Марбо отбросил грудью своей лошади, — но, бессильные задержать их, могут лишь выкрикнуть вслед ругательства, швырнуть камнем и палкой. Тем не менее между улицей Лобо и госпиталем Итальянцев скачка прервалась — человек, закутанный в плащ, выстрелом из пистолета в упор сваливает одну из лошадей, и та, прежде чем рухнуть замертво, встает на дыбы, сбрасывая всадника. В тот же миг целая орава выскакивает из домов, накидывается на упавшего драгуна, пытаясь перерезать ему горло, но Марбо и остальные круто осаживают и разворачивают коней, бросаются на выручку, отбивают саблями навахи и кинжалы нападающих — в большинстве своем молодых и оборванных, — троих свалив наземь, а остальных обратив в бегство, хотя и сами не сказать, чтоб остались невредимы: драгуны получили несколько царапин, а Марбо ударом кинжала распороли рукав доломана. Затем пятеро продолжают путь вниз по спуску Сан-Херонимо — к конюшням Буэн-Ретиро, а спешенный драгун бежит между двумя лошадьми, держась за стремя.

* * *

Покуда все это происходит, слесарь Блас Молина Сориано тоже бежит — но под стенами монастыря Санта-Клара, спасаясь от огня. Он хочет спуститься на Калье-Майор и Пуэрта-дель-Соль, чтобы присоединиться к собравшемуся там народу, но слышит частую пальбу и крики тех, кто беспорядочной толпой откатывается в сторону Платерии, и потому останавливается на площади Эррадорес вместе с еще несколькими горожанами, как и он убежавшими от стен дворца. Здесь же и шоколадник Луэко со своими приятелями, и еще один маленький отряд под командой седобородого человека с древней, сильно заржавевшей шпагой в руке, и трое юнцов, вооруженных короткими копьями с плоскими широкими наконечниками — старинному оружию этому уже больше ста лет, а раздобыли они его, по их словам, в лавке старьевщика. Две женщины выносят им воды, расспрашивают, что происходит, а из окон сверху молча смотрят, не вмешиваясь, другие жильцы этого дома. Молина, терзаемый жестокой жаждой, делает глоток, передает кувшин дальше.

— Эх, нам бы ружья! — сетует седобородый.

— Да, верные ваши слова, — поддерживает его кто-то. — Другой был бы коленкор…

В этот миг на слесаря Молина нисходит озарение — зарницей внезапно вспыхивает в мозгу воспоминание о том, как, сопровождая молодого короля Фердинанда VII в парк Монтелеон, он видел там пушки и ряды в порядке расставленных в своих гнездах ружей. И, звучно хлопнув себя по лбу, он кричит:

— Ах я тупица!

Прочие смотрят на него с удивлением. И тогда он объясняет: в артиллерийском парке есть оружие, есть заряды к нему, есть порох. Разжиться всем этим — и мадридцы смогут поговорить с французами по-мужски, на равных, как должно, это не то что безоружных на улицах картечью крошить.

— Око за око, — свирепо добавляет он под занавес.

Излагая свой замысел, Молина видит, как оживляются лица стоящих вокруг, как в потухших усталых глазах загораются жажда мести и надежда. И вот, воздев свою суковатую палицу, которой прикончил французского солдата, он решительно направляется к улице Илерас.

— Кто хочет драться взаправду — давай за мной! А вы, милые сеньоры, говорите всем, кого ни увидите: в Монтелеоне есть оружие!

3

В парке Монтелеон лейтенант Рафаль де Аранго с несказанным облегчением видит, как, протиснувшись в створку чуть приоткрывшихся ворот, спокойно направляется к нему капитан Луис Даоис.

— Ну что у нас тут? — осведомляется с полнейшим хладнокровием новоприбывший. — Доложите обстановку.

Аранго, едва сдерживаясь, чтобы не броситься в нарушение устава ему на шею, докладывает и без утайки выкладывает все, включая и свой приказ вставить кремни в ружейные замки и припасти хоть по несколько зарядов на ружье. Даоис принятые им меры одобряет.

— Это, конечно, попахивает контрабандой, — бегло улыбнувшись, говорит он. — Но ежели что, мы будем не с пустыми руками.

Положение довольно затруднительное, продолжает лейтенант, французский капитан и его люди с каждой минутой беспокоятся все сильней, а толпа за воротами становится все гуще и злее. Пока в центре города гремит пальба, новые и новые потоки разгоряченных мадридцев, среди которых немало женщин, пребывающих в крайне возбужденном состоянии духа, стекаются к Монтелеону с окрестных улиц, присоединяются к тем, кто уже барабанит в ворота, требуя оружия. Судя по докладам капрала Алонсо, который по-прежнему несет караул у входа, и сообщениям оружейного мастера Хуана Пардо, который живет как раз напротив и снует вперед-назад, принося вести с улицы, ситуация накаляется с каждой минутой. Да и сам Даоис, пока шел сюда по распоряжению полковника Наварро Фалькона, видел достаточно, чтобы это подтвердить.

— Ну да, — продолжает он все так же спокойно, — так оно и есть. Все же я полагаю, мы сумеем совладать… Как ваши люди?

— Очень встревожены, однако дисциплину помнят. — Аранго понижает голос. — Теперь, когда вы здесь, они будут чувствовать себя уверенней. Кое-кто из них говорил мне, что, если придется подраться, я могу на них рассчитывать.

Даоис улыбается еще безмятежней:

— До этого не дойдет. Мне как раз приказано следить, чтобы никаких столкновений и чтобы ни один артиллерист не покидал расположение.

— А насчет того, чтобы раздать оружие?..

— Об этом и речи нет. Это было бы просто безумием — толпа и так кипит… Ну а что французы?

Аранго незаметно показывает на середину двора, где французский капитан и его субалтерны весьма озабоченно смотрят на двоих испанских офицеров. Остальные — кроме тех, кто отправлен охранять ворота, — по-прежнему стоят «вольно» шагах в двадцати отсюда. Кое-кто присел на землю.

— Их капитан держался поначалу очень спесиво, но теперь, когда такая прорва народу собралась, — помягчел. Волнуется. Сейчас он, похоже, всерьез напуган.

— Пойду поговорю с ним. Напуганный и взволнованный человек может выкинуть невесть какой фортель.

В этот миг капрал Алонсо сообщает, что разрешения войти просят три артиллерийских офицера. Даоис, вроде бы не выказывая удивления, приказывает пропустить их, и вскоре во дворе, одетые по всей форме и с саблями на боку, появляются капитан Хуан Консуль и два лейтенанта — Габриэль де Торрес и Фелипе Карпенья. Они приветствуют Даоиса с такими многозначительно-серьезными лицами, что у Аранго создается впечатление, будто все трое уже виделись с ним сегодня утром. Хуан Консуль, как всем известно, состоит с Даоисом в теснейшей дружбе, и его имя, равно как имя капитана Веларде и еще нескольких лиц, чаще других упоминается в передаваемых из уст в уста толках о заговоре. Кроме того, он один из тех, кто вчера в гостинице Хениэйеса вызвал французских офицеров на дуэль — правда, так и не состоявшуюся.

«Здесь заваривается какая-то каша», — думает юный лейтенант.

* * *

Половина одиннадцатого. В одном из кабинетов Главного штаба артиллерии, помещающегося в доме № 68 по улице Сан-Бернардо, полковник Наварро Фалькон ведет спор с капитаном Педро Веларде, который сидит за письменным столом напротив своего непосредственного начальника. Капитан явился к нему, требуя разрешения немедленно отправиться в парк Монтелеон, и был до того возбужден, разгорячен и взволнован, что забыл все правила воинской вежливости. Полковник, который искренне ценит Веларде, отказал наотрез — мягко, ласково, но непреклонно:

— Там справится Даоис, а вы мне нужны здесь.

— Надо выступить, господин полковник! Ничего другого не остается! Даоис должен будет сделать это, а мы — вслед за ним!..

— Я вас очень прошу, во-первых, не говорить глупостей, а во-вторых, успокоиться.

— «Успокоиться»? Вы что, не слышите?! Там расстреливают людей картечью!

— Я исполняю приказ, извольте и вы делать то же самое. — Наварро Фалькон начинает терять терпение. — И не осложнять и без того запутанное дело! Ограничьтесь тем, что вам предписывает ваш долг.

— Мой долг призывает меня туда, на улицы!

— Ваш долг — повиноваться моим приказаниям. И все на этом!

Полковник, только что стукнувший кулаком по столу, жалеет, что все же не сумел сдержаться. Он старый солдат, сражавшийся и в бразильской Санта-Катарине, и на Рио-де-ла-Плата, в колонии Сакраменто, прошедший и осаду Гибралтара, и всю войну с Францией — тогда еще республиканской. И сейчас он с беспокойством оглядывается на письмоводителя Мануэля Альмиру и всех, кто из смежной комнаты невольно слышит этот разговор на повышенных тонах, а потом вновь переводит взгляд на Веларде, а тот сидит насупленный, чертит гусиным пером какие-то каракули и завитушки на разложенных перед ним листах. Полковник встает и кладет на стол капитана подписанный военным губернатором Мадрида генералом де ла Вера-и-Пантоха приказ, смысл которого сводится к тому, что, какой бы оборот ни приняли происходящие в городе события, частям столичного гарнизона надлежит пребывать в казармах безвыходно.

— Мы с тобой солдаты, Педро.

Веларде знает, что никого из своих подчиненных Наварро Фалькон никогда не называет по имени, однако, не тронутый этим признаком душевной приязни, качает головой и пренебрежительно отбрасывает приказ в сторону.

— Мы прежде всего — испанцы, господин полковник.

— Послушай, что я тебе скажу… Если гарнизон примет сторону восставших, Мюрат двинет сюда корпус Дюпона, а ему до Мадрида — один дневной переход. Ты что, хочешь, чтобы на город обрушились пятьдесят тысяч французов?

— Да хоть сто тысяч! Мы послужим примером для всей Европы и всего мира!

Утомленный бесплодным спором, Наварро Фалькон возвращается за стол.

— Слушать больше ничего не желаю! Ясно тебе?

Полковник усаживается, делая вид, что погрузился в изучение бумаг и не слышит тихого, как в бреду, бормотания Веларде: «Драться… драться… погибнуть за Испанию», — и думая про себя: «Дай бог Луису Даоису там, в Монтелеоне, сохранить здравомыслие и хладнокровие, а мне здесь — удержать Веларде за его столом. Ибо в таком состоянии выпустить капитана в артиллерийский парк — все равно что бросить горящий факел в пороховой погреб».

При всем своем исступленном патриотизме и необузданном нраве слесарь Блас Молина отнюдь не дурак. И понимает: идти в Монтелеон по широким улицам и проспектам — значит привлечь к себе всеобщее внимание, французы рано или поздно остановят. А потому, приказав своим людям — их набралось уже человек двадцать, и по пути к ним присоединяются новые и новые добровольцы — держаться потише и памятуя, что кратчайший путь не всегда самый верный, он направляет свой отряд задами собора Сан-Мартин, по улицам Ита и Тудескос по направлению к манежу Сан-Пабло.

— Не задирайтесь и не шумите, понятно? Успеете еще подраться. Сейчас самое главное — разжиться оружием.

В это же время идут к Монтелеону другие партии — увлеченные ли примером Молины или осененные собственным наитием, — идут через Каньос и Санто-Доминго на широкую улицу Сан-Бернардо или с Пуэрта-дель-Соль — по Сан-Луис на улицу Фуэнкарраль. Одни доберутся до цели через час, других, как того и опасался Молина, уничтожат или обратят вспять встретившие их французы. Именно такая судьба постигнет шоколадника Хосе Луэко и неразлучных с ним конюхов Хуана Веласкеса, Сильвестре Альвареса и Торибьо Родригеса, которые решили идти сами по себе, срезав путь по Сан-Бернардо. Однако на улице Бола отряд, насчитывавший уже человек тридцать благодаря тому, что примкнули слуги из ближней остерии и с постоялого двора, золотильщик, двое учеников плотника, наборщик из типографии и несколько лакеев, причем у многих откуда-то взялись карабины, дробовики, мушкетоны, наткнулся на взвод фузилеров императорской гвардии. После первой жестокой сшибки, когда раздались первые выстрелы в упор и нанесены были первые удары ножами, горожане, закрепившись на углу улиц Пуэбла и Санто-Доминго, начали и, явив немалую стойкость, вели весьма продолжительное время упорный бой, в ходе которого французы несли потери не только от пуль, ибо с балконов и окон в них швыряли цветочными горшками. Наконец, увидев, что будет вот-вот окружен подоспевшим с прилегающих улиц подкреплением, отряд рассеялся, оставив на мостовой несколько убитых. Сам шоколадник Луэко, которому рассекли саблей лицо, а в плечо засадили пулю, сумел все же уйти и укрыться в одном из соседних домов — лишь третьем по счету, ибо в первых двух на его призывы и стук в двери так и не отозвались, — где и прятался до вечера.

* * *

Как и этот отряд, другие, подобные ему, лишь начинают формироваться, и срок их жизни краток, ибо в самом скором времени их обнаруживают и рассеивают. Такая судьба ждет небольшую партию горожан, вооруженных ножами и палками: французы расстреливают ее из пушек на углу улиц Посо и Сан-Бернардо, ранив королевского хирурга Хосе Угарте и Марию Оньяте Фернандес, уроженку Сантандера, 43 лет. То же происходит и на улице Сакраменто, где кучка решительных юнцов во главе со священником доном Каэтано Мигелем Манчоном, где-то раздобывшим карабин, пытается пройти к Монтелеону. Разъезд польских улан напал на них врасплох — падре раскроили голову саблей, а устрашенные люди его кинулись врассыпную.

Не достигает цели и партия, над которой взял команду дон Хосе Альбарран, другой королевский медик, который после бойни на площади у дворца набрал сколько-то мадридцев с кольями, тесаками и дробовиками и повел их на Сан-Бернардо. Остановленные картечью, бьющей от дворца герцога де Монтемара, где французы поставили два орудия, повстанцы принуждены спасаться бегством на улицу Сан-Бенито, но тут же попадают под огонь выскочивших с Санто-Доминго французов. Первым, получив пулю в живот, погибает торговец глиняными поделками Николас де Ольмо Гарсия, 54 лет. Отряд рассеян и обращен в бегство, а с тяжелораненого доктора Альбаррана, который сочтен убитым и оставлен на мостовой, позднее же будет подобран друзьями и сумеет выжить, Бонапартовы солдаты содрали сюртук, разжившись часами и одиннадцатью золотыми. Рядом умирает двенадцатилетний кадет испанских гвардейцев Фаусто Сапата-и-Сапата, так и не выпустивший из рук оружия — маленькой парадной шпажки и карманного пистолета.

* * *

В одном из домов по улице Олива Рамон де Месонеро Романос, которому в ту пору всего четыре с половиной года, а в будущем суждено обрести славу едва ли не самого популярного и плодовитого писателя,[23] тоже становится случайной жертвой уличных беспорядков. Выбежав вместе со всем семейством на балкон — послушать, как внизу толпа кричит: «К оружию! Да здравствует наш король Фердинанд Седьмой! Смерть французам!» — маленький Рамон, поскользнувшись, рассадил себе лоб о перила. Много лет спустя в «Воспоминаниях семидесятилетнего» Месонеро Романос опишет, как матушка донья Тереса, встревоженная его здоровьем и тем, что творится в городе, зажгла лампадку перед образом Христа-младенца и с жаром молилась по четкам, пока отец — коммерсант Томас Месонеро — вел весьма жаркие споры с соседями. В доме тогда находился друг семьи, пехотный капитан Фернандо Бутрон, зашедший оставить здесь шпагу и форменный мундир, чтобы носящиеся по улицам смутьяны не попытались — в четвертый раз за день — заставить его к ним примкнуть или даже возглавить их толпу.

— Они рыщут повсюду совершенно ошалевшие, ищут, кто бы повел их в бой, — рассказывал Бутрон, оставшись в жилете поверх сорочки и в форменных брюках. — Но мы все получили приказ прибыть в казармы и находиться там безотлучно. Ничего не попишешь…

— И все послушались? — Донья Тереса, продолжая перебирать четки, протянула ему стакан холодного кларета.

Бутрон выпил вино одним духом и примерил английский редингот, поданный хозяйкой. Рукава коротковаты, но это лучше, чем ничего.

— Я, по крайней мере, намерен повиноваться. Но если это сумасшествие не кончится в ближайшее время, ни за что ручаться не могу.

— Иисус, Мария, Иосиф!..

Донья Тереса, заломив руки, бормочет двадцатую с утра «аве-марию». Рамонсито, уложенный с уксусным компрессом на лбу под образ Христа-младенца, плачет навзрыд. Время от времени вдали гремят выстрелы.

* * *

Десятитысячная толпа запрудила Пуэрта-дель-Соль, растеклась по окрестным улицам от Монтеры до Сан-Луиса, по Ареналю, Калье-Майор и Постас, а кучки людей, вооруженных удавками, ружьями и ножами, бродят вокруг, чтобы предупредить, если вдруг появятся французы. С балкона своей квартиры в доме № 15 по улице Вальверде, угол Десенганьо, угрюмо глядит вниз Франсиско де Гойя-и-Лусиентес, уроженец Арагона, 62 лет, член Академии Сан-Фернандо и королевский живописец с годовым доходом в пятьдесят тысяч реалов. Он уже дважды прогонял жену Хосефу Байеу, просившую его уйти с балкона и задернуть штору. В жилете, в сорочке с раскрытым воротом, скрестив руки на груди, склонив крупную, все еще густоволосую кудрявую голову с седыми бакенбардами, знаменитейший из всех ныне живущих испанских художников упрямо стоит у самых перил, наблюдая за творящимся на улице. Крики и одиночные выстрелы в отдалении едва достигают его слуха, которого Гойя почти полностью лишился еще много лет назад после тяжкой болезни: вместо них он слышит лишь невнятный гул, сливающийся с шумом в голове — в его измученном, неусыпно бдящем и настороженном мозгу. Гойя стоит на балконе с тех пор, как чуть больше часа назад его юный ученик Леон Ортега-и-Вилья попросил у него разрешения не приходить сегодня в мастерскую. «Мы должны ударить по французам», — в самое ухо и, как всегда, повысив голос почти до крика, сказал ему Леон, а потом с победной улыбкой на юношески свежих губах, с улыбкой, какая бывает только в восемнадцать лет, ушел, не слушая воркотни Хосефы, пенявшей ему, что он лезет на рожон, совершенно не думая, как волнуются за него дома.

— Вспомни, Леон, что у тебя есть мать!

— А кроме нее, донья Хосефа, еще стыд и честь.

И сейчас Гойя неподвижно и хмуро стоит на балконе, наблюдая за тем, как, словно муравьи из растревоженного муравейника, густые цепочки людей тянутся к Пуэрта-дель-Соль или поднимаются по улице Фуэнкарраль в сторону артиллерийского парка. Гениальный художник, чьи полотна составят гордость картинных галерей, а имя будет вписано в историю искусства, он пытается жить и писать, воспаряя над убогой действительностью повседневья, чему не помеха ни разделяемые им вольнодумные идеи друзей — актеров, художников, литераторов, в числе которых и драматург Моратин, за чью судьбу Гойя особенно тревожится сегодня, — ни умение ладить с королевским двором, ни откровенная неприязнь к мракобесию, попам и инквизиции. Именно эта триада несколько столетий кряду усердно обращала испанцев в невежественных, трусливых рабов, всегда готовых обличить и уличить ближнего, — и преуспела в этом. Но с каждым днем Гойе все труднее отстраняться от того, что творится рядом. Еще девять лет назад в серии офортов «Капричос» он показал остервенелых монахов, инквизиторов, неправедных судей, всеобщее разложение, одичание народа и прочие пагубы и язвы своей Испании. И сегодня ему невозможно отрешиться от дурных предчувствий, черными тучами нависающих над Мадридом. Смутный гул, проникающий сквозь глухоту, нарастает. Арагонец еще не утратил отваги и былой силы — в юности ему случалось играть и с быком на корриде, и с навахой — в кабаке, и с правосудием — в прятки, так что его никак нельзя счесть светским неженкой, малодушным салонным живописцем. Тем не менее этот почти неслышный для него рокот толпы, волнующейся внизу, как поле пшеницы под ветром или море перед штормом, несет в себе какую-то темную, неясную угрозу, которая тревожит художника несказанно сильнее сегодняшних беспорядков или вполне предсказуемых завтрашних мятежей. Эти распяленные в беззвучном крике рты, эти воздетые руки, сжимающие дубины и ножи, эти гремящие над площадью вопли, внятные Гойе так, словно он может различить их, пророчат грядущие реки крови. Позади него, на заваленном карандашами, угольками и растушевками столе, где, ловя свет из просторного венецианского окна, он делает наброски, лежит начатый сегодня на заре, еще в предутренних сумерках, рисунок — человек в разодранных одеждах, раскинув руки по перекладине креста, стоит на коленях, окруженный какими-то тенями, призраками, персонажами тяжкого кошмара. И внизу листа Гойя твердым почерком выводит: «Печальные предчувствия того, что случится».

* * *

Хасинто Руис Мендоса страдает астмой, а сегодня — так бывает с ним довольно часто — он проснулся в сильном жару и удушье. Слыша отдаленные одиночные выстрелы, доносящиеся с улицы, с трудом приподнимается в кровати. Снимает ночную рубашку, влажную от обильной испарины, чуть смачивает лицо водою из умывального таза, медленно одевается, неловкими слабыми пальцами с трудом просовывая пуговицы в тугие петли нового мундира — белого, с ярко-красными отворотами и обшлагами, недавно присвоенного 36-му пехотному полку волонтеров короны, где служит в лейтенантах. Одеваться самому трудно, но помочь некому — денщик, посланный узнать, что творится в городе, еще не возвращался. Наконец удается натянуть сапоги, и нетвердой поступью, чуть пошатываясь, он направляется к двери. Хасинто Руис, родившийся в Сеуте 29 лет назад, тонок и худощав, сложения хрупкого, однако наделен железной волей и неколебимыми понятиями об офицерской чести. Нравом он тих и почти робок, большой нелюдим — быть может, оттого, что рос слабогрудым и хилым. Патриот, ревностный служака, неукоснительно исполняющий обязанности и радеющий об армии и славе Испании, он, подобно многим своим однополчанам, в последнее время испытывает несказанные муки оттого, что его отчизна простерлась во прахе перед Наполеоном. Но, будучи по характеру человеком сдержанным, мнения свои высказывает не иначе как в узком кругу ближайших друзей.

На лестнице Рауль встречает бегущего навстречу денщика и от него узнает: французы стреляют в народ, горожане в поисках оружия рвутся к казармам. В сильнейшей тревоге Хасинто Руис выходит на улицу, ускоряет шаги, не отвечая на вопросы, которые на него, человека в офицерском мундире, так и сыплются с балконов и из окон. Не останавливаясь, идет в сторону казарм Мехорада, расположенных в доме под номером 83 на углу улиц Сан-Бернардо и Сан-Эрменехильдо, чуть дальше здания Главного штаба артиллерии. Безвестный пехотный лейтенант, каких тысячи в пространных списках офицерского корпуса, торопясь в расположение своего полка, поспешая что есть мочи, но при этом стараясь шагать размеренно, чтобы не пугать прохожих, задыхаясь, ибо столь скорая ходьба не под силу его больным легким, чувствуя, как пылает от жара лоб под форменной шляпой, даже и представить себе не может, что через много лет после этого нескончаемо долгого дня, только еще начинающегося, неподалеку от той улицы, по которой он идет сейчас, поставят ему бронзовый памятник.

* * *

В отдалении теперь гремят не залпы, а одиночные выстрелы, и это немного успокаивает Антонио Алькала Галиано, который бежит по бурлящим улицам своего квартала. Как ни молод он, но не может не замечать очевидное: отряды горожан вооружены так смехотворно, что тягаться с французами было бы чистейшим безумием. Однако, повинуясь безотчетному побуждению, порожденному юношеской пылкостью, Антонио увязывается за группой мадридцев, нестройно, с шумом и криком проходящих мимо церкви Сан-Ильдефонсо, и делает это прежде всего потому, что с балконов смотрят женщины. Он влюблен в одну сеньориту, так что хочется рассказать ей о каком-нибудь своем мало-мальски героическом деянии. Отряд состоит в основном из молодых парней, а командует — с ухватками настоящего офицера — какой-то дядя постарше, который время от времени выкрикивает: «Да здравствует наш государь Фернандо Седьмой!» Так доходят они до улицы Фуэнкарраль, где вспыхивает оживленная дискуссия по поводу того, какой путь избрать дальше: одни предлагают идти в казармы, влиться в какую-нибудь армейскую часть и воевать в строю по всем правилам, другие говорят, что надо мелкими группами подкарауливать французов, нападать на них, где встретишь, завладевать их оружием и, ударив, тотчас убегать по крышам и проходными дворами, чтобы нежданно появиться в новом месте. Диспут разгорается все жарче, грозя перерасти в потасовку, но тут один из тех, кто кипятится сильнее прочих, обтрепанный и неприглядный, вдруг оборачивается к Антонио Галиано:

— А ты, друг, чего пришипился?

Такая фамильярность не очень нравится воспитанному юноше из хорошей семьи, сыну трафальгарского героя, тем более что Антонио, хоть и одет в партикулярное платье, входит в число членов Севильского королевского кавалерийского общества. Благоразумно не показывая, как коробит его подобное обращение, однако самим тоном подчеркивая, что свиней с собеседником не пас, он отвечает, что не сумел еще выработать собственного мнения по этому вопросу.

— Но французов-то резать пойдешь?

— Ну да, разумеется. Только… я не предполагал, что именно резать… У меня и оружия-то нет…

— В том-то, брат, и закавыка — где оружие взять.

Алькала Галиано всматривается в малопривлекательные лица вокруг. Ясно, что все эти парни происхождения самого плебейского, а есть среди них и отпетый уличный сброд. Да и они весьма неодобрительно поглядывают на его фрак и круглую шляпу. «Барчук… Чистюля…» — доносится до него. Похоже, этой братии ему следует опасаться больше, чем французов.

— Знаете, я сейчас вспомнил, — говорит он, стараясь, чтобы его слова звучали естественно и непринужденно, — у меня дома есть оружие. Сейчас схожу… это здесь, неподалеку… и сразу вернусь… Принесу.

Обтрепанный, с головы до ног смерив его недоверчивым и уничижительным взглядом, отвечает:

— Да? Что ж, валяй…

Антонио, уязвленный таким тоном, хочет что-то сказать, но в этот миг подходит верховод: судя по въевшемуся запаху пота и могучим мозолистым ручищам — грузчик или носильщик.

— Катись отсюда, — говорит он. — На хрен ты нам сдался.

Юношу словно обдает жаром. В самом деле, зачем я здесь, думает он.

— Что ж, господа, в таком случае — всего вам хорошего. Желаю удачи.

Антонио поворачивается и идет к дому: самолюбие его уязвлено, но зато какое облегчение — избавиться от сомнительной компании. А там, сменив цилиндр на шляпу с серебряным галуном, прихватив шпагу, оставив мать в тревоге и слезах, снова отправляется на поиски более подобающих соратников, твердо решившись сражаться бок о бок с людьми своего круга, достойными и здравомыслящими. Но встречаются ему только разъяренное простонародье и офицер, пытающийся сдержать его; на углу улиц Луна и Тудескос он видит лейтенанта в конногвардейском мундире и обращается к нему за советом. По галуну на шляпе решив, что перед ним его гвардеец, тот спрашивает:

— Почему торчите на улице? Приказа не знаете?

— Я, господин лейтенант, из Севильи… Я член королевского кавалерийского общества…

— В таком случае — немедленно домой! Я сам иду в казармы. Приказано — носу из расположения не высовывать. А дойдет до крайности — открывать огонь, чтоб усмирить толпу.

— Как? По мирным жителям?

— Может, и придется. Вы же видите — чернь как с цепи сорвалась, остервенилась вконец… Перебито много французов, а теперь уже и наших… Вы, сдается мне, молодой человек из порядочных. Боже вас упаси якшаться с этими людьми — они себя не помнят…

— Но… Неужели наши войска не вступят в бой?

— Я вам все сказал, черт возьми! И повторяю — марш домой и не вздумайте примкнуть к мадридскому отребью!

Антонио Алькала Галиано, дав себя убедить и повиновавшись столь настоятельной рекомендации, справедливость коей успел проверить на собственном опыте, пускается в обратный путь — домой, где мать, с ума сходя от беспокойства, будет умолять его никуда больше не ходить. И в конце концов, совершенно сбитый с толку тем, что видел и слышал, он согласится не испытывать судьбу.

* * *

А покуда юный Алькала Галиано принимает решение не выходить на подмостки, где разыгрывается первый акт этой драмы, горожане по-прежнему рвутся к парку Монтелеон за оружием. Дав большой крюк, отряд Молины остановился, не дойдя до проезда Сан-Пабло, потому что увидел впереди французский пикет. И слесарь, памятуя о расстреле на дворцовой эспланаде, решает не рисковать.

— Каждому овощу — свое время, — цедит он сквозь зубы. — А в пост положено репу есть…

Без происшествий и помех добрались до ворот парка и присоединились к толпе прочие отряды. Один из них возглавляет тощий и деятельный студент-астуриец Хосе Гутьеррес, собравший вокруг себя человек шесть, и среди них — парикмахер Мартин де Ларреа и его подмастерье Фелипе Баррио. Здесь же — Космэ Мартинес де Корраль с улицы Принсипе, управляющий бумажной фабрикой и отставной артиллерийский солдат, явившийся предложить свои услуги былым однополчанам, если те, конечно, захотят драться. Рядом с ним — тезка его, угольщик Космэ де Мора, владелец лавки на проезде Сан-Пабло, и его приятель, привратник в здании окружного суда Феликс Тордесильяс с улицы Рубио. Все они умудрились беспрепятственно, нигде не повстречав французов, привести сюда один из самых многочисленных отрядов, к которому по дороге примкнули десятник Франсиско Мата, плотник Педро Наварро, Херонимо Мораса, цирюльник с улицы Сильва, погонщик мулов леонец Рафаэль Канедо и Хосе Родригес, содержатель винного погребка на Сан-Херонимо, вместе с сыном Рафаэлем. На улице Орталеса их догнали братья Амадор — Антонио и Мануэль, за которыми, как ни гнали его, увязался, не убоясь подзатыльников, третий, младший брат, одиннадцатилетний Пепильо.

* * *

Еще один отряд, который вот-вот прибудет к Монтелеону, сколотил Хосе Фернандес Вильямиль, хозяин постоялого двора с площади Матуте, а за ним движутся его слуги, несколько соседей и нищий с улицы Антона Мартина. Вломившись в ратушу, Вильямиль разоружил охрану, сопротивления не оказавшую: один из сторожей примкнул к отряду, — и разжился шестью ружьями со штыками и соответствующим огневым припасом. Изо всех горожан, ополчившихся сегодня в Мадриде на французов, на долю этого отряда выпало наибольшее число разнообразных передряг. Едва лишь раздобыли ружья и двинулись в сторону дворца через улицы Аточе и Калье-Майор, как неподалеку от здания кортесов нарвались на небольшой кавалерийский отряд. Уложив в скоротечной схватке французского офицера, испанцы отступили к аркаде на Пласа-Майор и стали отстреливаться, пока не появилась французская пехота, а уж тогда пришлось им под частым огнем переместиться по открытому пространству Пуэрта-де-Гвадалахара к Пласа-де-Дескальсас, где к ним присоединились замочных дел мастер Бернардо Моралес и казначейский чиновник Хуан Антонио Мартинес дель Аламо. Новую попытку прорваться к дворцу пресекла, едва лишь высунулись они из-за угла, картечь. Откатились назад, на Дескальсас, и, пока переводили дух и решали, как быть дальше, с балконов добрые люди рассказали, что много народу направилось к парку Монтелеон. И вот, после краткой остановки в таверне у Сан-Мартина, где немного освежились, а мех с вином вместимостью в целую арробу[24] взяли с собой, причем хозяин при виде ружей даже и денег за него не взял, Вильямиль и его люди, включая нищего, трогаются скорым шагом к Монтелеону, только на этот раз никто уж не кричит: «Бей французов!» Хотя постоянно встречаются им другие партии, которые требуют оружия, и жители окрестных домов подбадривают их, обращая к ним с балконов и из окон разные утешительные и приветные слова, Вильямиль — стреляный воробей или, если угодно, путаная ворона — велит двигаться, прижимаясь к стенам и фасадам, смотреть в оба, ружья держать наготове, рот — на замке и всячески стараться не привлекать к себе внимания.

* * *

Из окон Главного штаба артиллерии по-прежнему слышатся отдаленная пальба — выстрелы гремят теперь постоянно — и шум толпы, направляющейся в Монтелеон. В одиннадцать утра капитан Веларде, все это время продолжавший — к вящему беспокойству полковника Наварро — чертить бессмысленные арабески и бормотать себе под нос «драться… драться…», откидывается на спинку стула и вдруг резко, рывком, опершись обеими руками о столешницу, вскакивает.

— Погибнуть! — вскрикивает он. — Отомстить за Испанию!

Полковник тоже поднимается, пытается успокоить его, но Веларде явно не в себе: каждый выстрел, раздающийся на улице, каждый крик проходящих мимо людей будто разрывает ему нутро. Побелев как полотно, неверными движениями отстранив начальника, он на глазах испуганных офицеров, солдат, писарей, прибежавших на его крики, выскакивает из кабинета, скатывается по лестнице.

— Идемте сражаться с французами! Защищать отчизну!

Все в замешательстве. Полковник взмахом руки приказывает: никому ни с места. Веларде на миг останавливается взглянуть, последовал ли за ним кто-нибудь, поворачивается, бегом бросается по улице, расчищая себе путь прихваченным у ординарца ружьем.

— Всем стоять! — кричит Наварро. — Не сметь идти за ним!

Из полусотни людей, находившихся в тот миг в кабинетах, во внутреннем дворике и в подвале Главного штаба, приказ нарушили только двое — делопроизводитель Мануэль Альмира и Рохо Мартинес Доминго, вольнонаемный писарь, взятый на испытательный срок без жалованья. Поднявшись из-за столов, они бросают перья, отодвигают чернильницы, хватают каждый по ружью и молча, без единого слова, следуют за Веларде.

* * *

Едва ли не в тот самый миг, когда капитан Веларде покинул здание Главного штаба артиллерии, на другом конце города, возле фонтана Нептуна, капитан Марселей Марбо глядит на пологий склон холма, по которому он предполагает вести сейчас авангард кавалерийской колонны, направленной генералом Груши из Буэн-Ретиро на Пуэрта-дель-Соль, по-прежнему заполненную мятежниками: так уверяет курьер, только что сюда примчавшийся во весь опор и по дороге раненный в руку. Марбо горделиво выпрямляется в седле, оборачивается, глядит — и не может не залюбоваться мощью замершей у него за спиной громады.

«Нет на свете силы, — думает он, — способной противостоять этому».

Что ж, у Марбо есть основания так полагать. Это цвет императорской армии. Лучшая кавалерия в мире. Вдоль южной стены королевских конюшен, во всю ширь проспекта до самой площади Колисео, окружающей старинный Австрийский дворец, посверкивая на утреннем солнце наконечниками пик и гребнями касок, сияя золотом шитья и шнуровки, поэскадронно выстроились плотные шеренги. В авангарде — сотня мамелюков и пятьдесят драгун императрицы. За ними — по двести конных егерей и конногренадер Старой гвардии, а еще дальше — тысяча драгун из бригады Приве. Коннице поручено выбить восставших с Пуэрта-дель-Соль и Пласа-Майор и соединиться там с пехотой, которая подойдет по улицам Ареналь и Калье-Майор, и с тяжелой кавалерией — кирасиры от Карабанчелес двинутся по улице Толедо.

— Ваше слово, Марбо.

Старый полковник Домениль, которому поручено командовать атакой, подъезжает к капитану, ставит бок о бок с его конем своего — великолепного серого в яблоках жеребца. Домениль облачен в нарядный мундир гвардейских конных егерей — зеленый доломан, красный ментик, с щегольской небрежностью наброшенный на одно плечо; из-под медвежьего меха кивера глядят живые глаза, усы торчат до самого чешуйчатого ремня, идущего вдоль щек и туго охватывающего подбородок. «Воевать с ошалевшими мальчишками и полоумными старухами, — презрительно сказал он недавно, — недостойно солдата». Но приказ есть приказ. Марбо почтительно рекомендует следовать по широкой и просторной улице Алькала.

— И внимательней с переулками по левой стороне, господин полковник. Там могут быть засады.

Домениль тем не менее склоняется к мысли направить авангард более коротким путем — по Сан-Херонимо. А основные силы пусть идут по Алькала, таким образом будут расчищены оба проспекта.

— Пусть только попробуют нос высунуть… А вы — с нами или должны вернуться к маршалу?

— Предпочитаю остаться с вами. На Пуэрта-дель-Соль такое творится… Я видел, в каком виде добрался сюда последний курьер, и слышал, что он рассказывал. Мне с четырьмя драгунами просто не прорваться…

— Ну и ладно. Держитесь поближе ко мне. Мустафа!

Звероподобного вида командир египетских наемников — тот самый, что под Аустерлицем едва не взял в плен русского великого князя Константина — выезжает вперед, самодовольно расправляя пышные усищи. Он огромен и силен и очень колоритно смотрится в чалме, архалуке и алых шароварах, с поблескивающей на боку кривой саблей и заткнутым за пояс кинжалом.

— Ты со своими мамелюками пойдешь первым. Пощады не давать.

Смуглое лицо озаряется улыбкой свирепой радости.

— Иль-Алла Бисмалла, — отвечает он и, повернув коня, возвращается к своему живописному воинству.

Полковник Дюмениль кивает трубачу, и, когда раздается сигнал к атаке, тотчас потонувший в многоголосом реве «Да здравствует император!», первые шеренги шагом берут с места.

* * *

За двадцать минут до того, как гвардейская кавалерия выступила с Буэн-Ретиро, мичман Мануэль Эскивель с неизъяснимым облегчением видит, как в здание почтамта на Пуэрта-дель-Соль входит смена.

— Патроны принесли?

Грубоватое лицо начальника караула, немолодого лейтенанта, выражает явное беспокойство. Он качает головой:

— Нам и самим-то не выдали ни одного заряда.

Услышав такое, Эскивель не хватается за голову, не заламывает руки. Другого ответа он и не ждал. Стало быть, обратный путь в казарму через весь взбесившийся город придется проделать безоружными. «Будьте вы трижды прокляты, — думает он. — Вы все — и начальники, и французы, и ополоумевшая чернь, и те потаскухи, что вас на свет произвели».

— Какие будут последние указания?

— Все те же. Запереться и носа не высовывать.

— Ах вот как? Разумно, особенно если вспомнить, что творится снаружи.

Лейтенант безрадостно машет рукой:

— Мое дело маленькое. Да и твое тоже. Приказано — исполняй.

— Что приказано-то? Что приказано?! Ничего нам не приказано!

Лейтенант, не отвечая, смотрит так, словно просит поскорее оставить его в покое. Эскивель с беспокойством оглядывает свой взвод — двадцать морских гренадер выстроились в патио, взяв к ноге бесполезные ружья. В довершение ко всему прочему, из-за сине-красных мундиров, перекрещенных белыми ремнями амуниции, и меховых шапок эту отборную часть издали ничего не стоит спутать с императорской гвардейской пехотой.

— Ну а что французы?

Лейтенанту, похоже, очень хочется сплюнуть, однако он сдерживается. И лишь с полнейшим безразличием пожимает плечами:

— Готовятся выступить к центру города. Или вид делают.

— Но ведь это же выйдет настоящая бойня. Ты же видел, как люди настроены? Просто пышут злобой…

— Меня не касается. Пусть об этом у французов голова болит. А? Ты не находишь?

Вполне очевидно, что новоприбывшему этот разговор неприятен. И он не собирается осложнять себе жизнь. Бросает налево и направо нетерпеливые взгляды, явно мечтая, чтобы Эскивель поскорее убрался отсюда сам и увел своих людей, а он запер бы за ним двери.

— Я бы на твоем месте здесь не засиживался.

Эскивель кивает так, словно ему прозвучало божественное откровение.

— Раздумывать тут особенно нечего, — завершает лейтенант. — Счастливого пути.

— Счастливо оставаться.

Мичман, бодрясь и стараясь не думать о том, что впереди, подходит к шеренге гренадер, взирающих на него с надеждой и с тревогой. От почтамта до казарм морской пехоты на Пасео-дель-Прадо — путь неблизкий, и лучше бы, конечно, оставаться здесь с остальной ротой — особенно если последует наконец приказ выйти на улицу поддержать народ или, наоборот, разогнать его, — но раз уж нельзя, то делать нечего: надо этот путь проделать, преодолев препятствия в виде дальнего расстояния, взбудораженной толпы и французов. Самых больших неприятностей следует ждать именно от них, ибо из Буэн-Ретиро они двинутся как раз навстречу идущему той же дорогой взводу. И даже думать не хочется, что будет, если встреча эта произойдет.

— Примкнуть штыки!

«По крайней мере, — проносится у него в голове, — если вдруг чего, все же не с пустыми руками пойдем, как кур, не передушат».

— Приготовиться к выходу. Не останавливаться. Что бы там ни творилось, что бы ни увидели, слушать только мою команду. Готовы?

Сержант — выдубленное походами и годами лицо покрыто шрамами, оставшимися на память о Трафальгаре, — смотрит на мичмана так, словно хочет спросить: «Сам-то знаешь, что делаешь?» Эскивель, чтобы ободрить взвод, растягивает губы в улыбку:

— На руку! Шагом марш!

И, мысленно осенив себя крестным знамением, во главе смены выходит на улицу, до отказа заполненную необозримым морем людей. Узнав мундиры морских гренадер, толпа почтительно расступается, давая проход. Эскивель видит: это простонародье, много женщин из южных, бедных кварталов, балконы и окна заполнены зрителями, как на праздник. Одни улыбаются, выкрикивают приветствия, рукоплещут испанской армии. Другие, настроенные не столь дружелюбно, требуют, чтобы солдаты присоединились к ним или хоть ружья отдали. Эскивель невозмутимо, ни на кого не обращая внимания, ведет взвод дальше. Со стороны Санта-Аны слышатся несколько одиночных выстрелов. Мичман, стараясь ни с кем не встречаться глазами, левой рукой придерживая на бедре саблю, уставившись в устье улицы Сан-Херонимо, идет дальше и только молится про себя, чтоб Господь позволил вовремя и без приключений добраться до Пасео-дель-Прадо.

— Держать строй! Глаза прямо!

Взвод, не ускоряя шаг, доходит до Буэн-Сусесо, движется вниз по спуску Сан-Херонимо, и мичман замечает в этот миг, что толпа редеет, рассеивается, а люди по трое-четверо жмутся в воротах и на углах с палками, ножами, допотопными мушкетами. Трижды — пока проходили мимо переулков, выводящих на улицы Антона Мартина и Аточа, — звучали выстрелы, но кто стрелял — испанцы ли, французы — неясно, тем паче что свистнувшие над головой пули никого не задели, хоть и спокойствия не добавили. Когда его взвод, продолжая четко печатать шаг по мостовой, выходит туда, где Сан-Херонимо сливается с Прадо, Эскивель вдруг видит: не далее чем в нескольких сотнях шагов от них, медленно разворачиваясь и заполняя всю ширь пространства от самого Буэн-Ретиро, им навстречу по склону холма сползает плотная сверкающая масса кавалерии.

— Матерь Божья… — задавленно восклицает сержант за его спиной.

Эскивель, резко обернувшись, рычит:

— Рядов не разравнивать! Глаза прямо! Правое плечо вперед — марш!

И вот, за считанные минуты до того, как французский авангард миновал фонтан Нептуна, мимо оторопелых кавалеристов невозмутимо дефилирует маленький отряд — гренадеры маршируют, уставясь в пустоту, словно не замечая грозно нависающей над ними громады людей и лошадей, — и, четко завернув за угол, целым и невредимым скрывается под деревьями Пасео-дель-Прадо.

* * *

К половине двенадцатого, когда кавалерия по улице Сан-Херонимо выступила к Пуэрта-дель-Соль, императорские войска, размещенные в предместьях Мадрида, покинули расположение и двинулись к городским заставам, исполняя приказ: перекрыть проспекты и сойтись в центре. Увидев, как возросло число французов, убедившись, что их передовые части открывают огонь без предупреждения по любому скоплению горожан, оказавшемуся на пути, люди на улицах с новым рвением взялись за поиски оружия. Стали громить лавки, фехтовальные залы, палатки ножовщиков, ворвались в Королевский арсенал, где разжились кирасами, алебардами, аркебузами и шпагами времен императора Карла.[25] В это же время через заднюю стену казарм испанских гвардейцев солдаты перебросили им сколько-то ружей, а офицеры, несмотря на полученный приказ, старательно смотрели в другую сторону. Полковник дон Рамон Маримон, который не покидал казарм с самого начала волнений, появился очень вовремя и успел пресечь попытку гвардейцев выйти на улицу. Тем не менее пятеро — в том числе Мануэль Алонсо Алибус, уроженец Севильи, 25 лет, и Эухенио Гарсия Родригес, мадридец, 24 лет, — перемахнули ограду и примкнули к восставшим. Так образовался отряд человек в тридцать военных и гражданских: Хосе Пенья, сапожник, 19 лет, Хосе Хуан Баутиста Монтенегро, лакей маркиза де Пералеса, толедец Мануэль Франсиско Гонсалес Ривас с улицы Оливар, местные жители — Хуан Эусебио Мартин и кузнец Хулиан Дуке, 40 лет. Все они через сады Сан-Херонимо и Ботанический направляются к Пасео-дель-Прадо искать французов. Найдут и, проявив сверхъестественную стойкость, будут драться с ними и причинят немалый урон кавалеристам, спускающимся от Буэн-Ретиро, и пехоте, поднимающейся от Пасео-де-лас-Делисиас и Пуэрта-де-Аточа.

* * *

Покуда большей частью вдоль Прадо происходят стычки между горожанами и передовыми частями кавалерии, конюх королевских конюшен Грегорио Мартинес де ла Торре, 50 лет, и Хосе Доктор Сервантес, 32 лет, направляющиеся в казармы испанских гвардейцев за оружием, вынуждены повернуть обратно — путь им перекрывает колонна конницы. В скором времени они встречают знакомого по имени Гаудосио Кальвильо, служащего таможенного ведомства, — тот спешит к ним навстречу, таща четыре ружья, две сабли и патронную суму. Сообщает, что совсем близко, на Реколетос, его сослуживцы по таможне собирались напасть на французов, а может, и уже напали. А потому каждый берет по ружью и следует за ним. По дороге, увидев, что они вооружены и вид у них решительный, присоединяются к ним садовники герцогини де Фриас и маркиза де Пералес — Хуан Фернандес Лопес, Хуан Хосе Постиго, Хуан Торибьо Архона, причем первый несет собственное охотничье ружье, у прочих же имеются только навахи. Таким манером появляются они на Реколетос в тот миг, когда таможенники и еще сколько-то горожан вступают в бой с передовыми дозорами французов, там появившимися. Перескакивая через заборы и изгороди, пригибаясь, прячась за деревья парка, шестеро присоединяются к довольно значительному отряду, в рядах которого среди прочих бьются чиновники пограничной стражи Ансельмо Рамирес де Арельяно, Франсиско Рекена, Хосе Авилес, Антонио Мартинес и Хуан Серапьо Лоренсо, а также рабочие с черепичной фабрики на улице Алькала Антонио Коломо, Мануэль Диас Кольменар, братья Мигель и Диего Мансо-Мартин и малолетний сын последнего. Им удается напасть на нескольких французских разведчиков, беспечно продвигающихся по саду Сан-Фелипе Нери. Обстреляв их, мадридцы выхватывают навахи и устраивают форменную резню, столь кровавую и жестокую, что, сами устрашась содеянного и в предвидении неизбежной кары, разбегаются кто куда и прячутся. Таможенники решают укрыться в одном из зданий своего ведомства все на той же Реколетос, садовник Лопес, не расстающийся с дробовиком, увязывается за ними, и никто из них не подозревает, что уже очень скоро, когда французы всей силой нагрянут сюда, чтобы отомстить за своих зарезанных товарищей, убежище это станет для них смертельной ловушкой.

Начальник королевской тюрьмы отказывается верить своим ушам:

— Чего, ты сказал, они хотят?

Главный надзиратель Феликс Анхель, только что положивший ему на стол исписанный лист бумаги, пожимает плечами:

— Нижайше просят.

— Вот я и спрашиваю — о чем они просят?

— Чтобы их отпустили защищать отчизну.

— Ты издеваешься, Феликс?

— Боже меня упаси.

Начальник цепляет на нос очки и все еще недоверчиво пробегает глазами прошение, которое надзиратель, как предписано правилами внутреннего распорядка, представил ему на рассмотрение:

Паелику в городе наблюдаются безпорядки, а с балконов слышно, что нужны люди и оружие для защиты Родины и Короля, я, ниже падписавшийся. Франсиско Хавьер Кайон, от своего лица и от имени арестантов, отбывающих срок отсидки во вверенном вам исправительном заведении, нижайше прошу отпустить нас на свабоду, дабы палажить жизнь на алтарь борьбы с чужиземцами и на благо отчизны. Клятвенно обисчаем все вернуться в тюрьму.

Мадрид.

Мая второго дня, тыща васемсот васмова года.

Начальник, все никак не оправясь от изумления, смотрит на старшего надзирателя:

— Какой это Кайон? Номер пятнадцатый, что ли?

— Он самый. Грамотей, как сами изволите видеть. И слогом владеет.

— И что же — ему можно доверять?

— Можно-то оно конечно можно…

Начальник ерошит бакенбарды и бормочет с большим сомнением в голосе:

— Дело неслыханное… Ни в какие ворота… Даже в наших прискорбных обстоятельствах… И потом, среди них есть такие, кто отбывает срок за особо тяжкие… Как же можно их отпускать?

Надзиратель покашливает, глядя себе под ноги, а потом переводит взгляд на своего начальника:

— Еще сказали, что взбунтуют тюрьму, если их прошение не удовлетворят по-хорошему.

— Как? Они угрожают?! — Начальник стучит кулаком по столу. — И эти канальи осмелятся?!

— Тут ведь дело такое… Как посмотреть… Можно сказать, они уже осмелились… Собрались во дворе и забрали у меня ключи. — Надзиратель показывает на бумагу. — Это прошение, вообще-то говоря, формальность. Доказательство благих намерений.

— Они вооружены?

— Ну, опять же, как сказать… Обычное дело — заточки разного вида и фасона… Да, еще они обещают поджечь тюрьму.

Начальник утирает лоб платком.

— Это, надо полагать, тоже в доказательство благих намерений?

— Да я что, господин начальник… Это они так говорят…

— А ключи ты им отдал тоже по-хорошему?

— Чего было делать?! Вы же знаете, какой это народ. «По-хорошему» — это ведь так говорится…

Начальник поднимется из-за стола и раза два обходит его кругом. Останавливается у окна, озабоченно прислушиваясь к пальбе, доносящейся снаружи.

— Ну и как ты считаешь — они сдержат слово?

— Не имею на этот счет ни малейшего понятия.

— А если тебя поставить над ними старшим, так сказать? А? Что скажешь?

— Скажу, и притом со всем почтением, что если это шутка, то неудачная.

Начальник в замешательстве снова утирает лоб платком. Возвращается за стол, надевает очки, перечитывает прошение.

— Сколько у нас сейчас народу?

Старший надзиратель достает записную книжку:

— На утренней перекличке отозвалось восемьдесят девять душ. Это здоровые. И еще пятеро — в лазарете. Итого девяносто четыре. — Он закрывает книжку и добавляет многозначительно: — Было утром.

— И все желают воевать с французами?

— Нет. По словам Кайона, таковых имеется пятьдесят шесть. Остальные тридцать восемь, если считать и больных, предпочитают спокойно оставаться здесь.

— Безумие какое-то, не находишь, Феликс? Не тюрьма, а натуральный сумасшедший дом.

— День такой, господин начальник. Отчизна в опасности и всякое такое…

Начальник подозрительно смотрит на него:

— Ты что?.. Ты, может, тоже намереваешься… с ними?

— Я? Да ни за какие коврижки!

* * *

Покуда начальник и старший надзиратель королевской тюрьмы водят хоровод вокруг прошения заключенных, другое письмо — и совсем в другом тоне — доставлено в собственные руки членов совета Кастилии. Подписано оно великим герцогом Бергским и гласит следующее:

С настоящей минуты предписывается, прекратив всякого рода попустительство, незамедлительно восстановить в городе спокойствие, ибо жители Мадрида в случае неповиновения испытают на себе все пагубные последствия оного. Мои войска соединились. Суровые и неумолимые приказы отданы. Под страхом расстрела должны быть прекращены любые сборища. Каждый, кто будет застигнут на них, должен быть незамедлительно взят под стражу.

В ответ на обращение Мюрата вконец растерявшийся совет ограничился тем, что за подписью своего председателя дона Антонио Ариаса Мона издал этот вот примирительный указ, на который в обезумевшем и взявшемся за оружие городе никто, разумеется, не обратил внимания:

Да не дерзнет никто из верноподданных его королевского величества ни словом, ни действием нанести оскорбление французским солдатам, но, напротив, всякий обязан оказывать им всемерную помощь и поддержку.

Андрес Ровира-и-Вальдесоэра, капитан полка Сантьяго-де-Куба, не ведая ни о каких указах, уже изданных или только готовящихся, ведет взвод горожан, желающих сражаться с французами, и встречает хорошо ему знакомого капитана Веларде, который в сопровождении Рохо и Альмиры направляется по Сан-Бернардо в сторону казарм Мехорада, где размещаются волонтеры короны. Увидев, как решительно шагает Веларде, Андрес Ровира со своими людьми присоединяется к нему. И вот все вместе они оказываются в казармах, на плацу, где выстроен полк, а командир его, полковник дон Эстебан Хиральдес Санс-и-Мерино, маркиз де Каса-Паласьо, ветеран войн с Францией, Португалией и Англией, ведет в сторонке крайне неприятный разговор с офицерами — те рвутся на улицу, желая примкнуть к народу и вмешаться в драку, а Хиральдес не пускает, угрожая в случае неповиновения посадить под арест весь командный состав от лейтенанта и выше. Дело осложняется присутствием кое-кого из вожаков этого самого народа, равно как и жителей окрестных домов, знакомых и родни волонтеров — все они обещают довести гвардейцев в целости и сохранности до самого парка Монтелеон божась, что народ так нуждается в командирах, что охотно позволит обуздать себя самой строгой дисциплиной.

— Дисциплина прежде всего в том, чтобы исполнять приказы, которые я отдаю, — с трудом сохраняя остатки выдержки, сообщает полковник.

Позиция его ослаблена приходом Веларде, Ровиры и всех, кого они привели за собой. Лейтенант Хасинто Руис, который, несмотря на приступ астмы и сильный жар, все-таки явился в полк, слушает пылкие речи Веларде, убеждаясь, что они еще больше горячат всех — и его самого тоже.

— Мы не можем сидеть сложа руки, пока там убивают людей! — ораторствует артиллерист.

Однако полковник упорствует, и дело вот-вот кончится мятежом. И тем, кто уверяет, что полк, выйдя на улицу, увлечет своим примером всю испанскую армию, Хиральдес доказывает: это приведет лишь к еще большему кровопролитию и, придав событиям характер необратимый, не даст покончить дело миром.

— Позор так рассуждать! — настаивает Веларде, и словам его вторит одобрительный хор голосов. — Честь велит нам драться, не беря в расчет никакие соображения. Разве вы не слышите выстрелов?

Полковник начинает колебаться, и это замечено всеми. Градус дискуссии повышается. Теперь даже выстроенные во дворе солдаты подают голос, явно склоняясь к мятежу.

— Разрешите, по крайней мере, усилить караул в Монтелеоне, — просит Веларде. — Там всего горстка артиллеристов с капитаном Даоисом, и французы намного превосходят их численно. Если нападут, отвечать придется вам, господин полковник!

— Я не потерплю, чтобы со мной говорили таким тоном!

— Таким или иным, но вы понесете ответственность перед отчизной и перед Историей!

Он повышает голос так, чтобы и солдаты в первых шеренгах послушали в свое удовольствие. На плацу нарастает ропот. Побагровев от ярости — на шее, стиснутой высоким жестким воротом мундира, вздуваются жилы, — полковник указывает на улицу:

— Сию минуту покиньте расположение моей части!

— Если я уйду, то, клянусь честью, уйду не один! — отвечает Веларде еще громче, так что эти слова разносятся по всему двору.

Решение, устраивающее обе стороны, приходит в голову капитану Ровире: поскольку артиллеристам в парке Монтелеон и вправду угрожает опасность, туда следует направить небольшое подкрепление, чтобы оградить артиллеристов от враждебных поползновений. Кроме того, можно надеяться, что отряд регулярной испанской армии отрезвит беснующихся горожан.

— Если они ворвутся в парк, добра не жди… Но при виде испанского мундира должны будут прийти в себя.

И полковник — его, что называется, допекли, — который совсем не уверен, что сумеет и дальше держать своих людей в узде, соглашается на это предложение, видя в нем меньшее зло. Скрипя зубами, а сердце — скрепя, он называет тех, кто пойдет в Монтелеон. Один из самых благоразумных офицеров в полку капитан Рафаэль Гойкоэчеа, командир 3-й роты 2-го батальона, возьмет под свое начало тридцать три фузилера, лейтенантов Хосе Онторию и Хасинто Руиса Менлосу, младшего лейтенанта Томаса Бругету и троих кадетов — Андреса Пачеко, Хуана Мануэля Васкеса, Хуана Рохо. Устная инструкция, полученная капитаном, гласит: не предпринимать никаких враждебных действий по отношению к французам. После этого, получив патроны, взяв «на плечо», волонтеры короны, с командиром и офицерами впереди, покидают казарму и по Сан-Бернардо идут к фонтану Маталобос, а оттуда по улице Сан-Хосе — к парку Монтелеон. За ними следуют Веларде, Ровира и еще человек двадцать мирных, но до крайности разгоряченных жителей. Остальные рукоплещут, выкрикивают что-то приветственное, похлопывают солдат по плечу, а кое-кто увязывается следом. Последним, с трудом поспевая за строем, горя в жару и трудно дыша, одолевая слабость и головокружение, но стараясь держаться прямо, идет Хасинто Руис. С балкона одного из домов по улице Сан-Димас конногвардеец Хосе Пачеко, заметив сына, кадета Андреса Пачеко, торопливо сбегает вниз, на ходу опоясываясь саблей, и молча, без единого слова, присоединяется к отряду.

* * *

— Мавры! Мавры скачут!

Когда из устья Сан-Херонимо между госпиталем при церкви Буэн-Сусесо и монастырем Виктория на Пуэрта-дель-Соль выносятся головные всадники, первое побуждение безоружной толпы — броситься прочь, рассеяться по окрестным улицам, спасаясь от летящих галопом мамелюков, крутящих над головами в чалмах кривые сабли, рассыпающих направо и налево удары. В этом столпотворении падре из Фуэнкарраля дон Игнасьо Перес Эрнандес пытается поднять упавшего старика — сейчас ведь наскочат, затопчут, — как вдруг со всех сторон начинают звучать голоса, призывающие не отступать, держаться стойко и дать отпор:

— Бей их! Бей мавров-лягушатников! Не давай пройти! Не пропускай!

Испуганный священник слышит, как щелкают, раскрываясь, бесчисленные навахи. Роговые рукояти, семь пружин, высвобождающие лезвия длиной от пяди до двух, — люди достают их из карманов, из-за пазухи, из-под плащей и с ними, будто ослепнув от ярости, заходясь неистовым криком, бросаются навстречу мамелюкам.

— Да здравствует Испания и король! Бей мавров!

Схватка происходит с невиданным доселе ожесточением. Охмелев от злобы, не заботясь о том, чтобы уцелеть, люди лезут прямо под копыта, вцепляются в поводья, хватаются за вальтрапы и стремена, наносят удары, куда придется, докуда рука дотянется — в ноги, в живот, — поднырнув под лошадей, вспарывают им брюхо, и те, путаясь в собственных кишках, падают, бьются на мостовой.

— Режь их! Чтоб ни один не ушел!

С улиц на площадь волна за волной вылетает конница. Лошади спотыкаются о распростертые тела, прыгают, поджав ноги, шарахаются в сторону, встают на дыбы, вскидывая в воздух и волоча людей, которые гроздьями виснут на поводьях, упрямо и свирепо тянут с седел мамелюков, не обращая внимания на свистящую, полосующую воздух сталь, меж тем как со всех сторон набегают остервенившиеся горожане с ножами, с охотничьими пищалями, древними мушкетонами, в упор стреляют в морду лошадям, в грудь всадникам. А те, слетев наземь, получают по восемь-десять ударов ножом, и по мере того, как зеленые мундиры и блестящие шлемы французских драгун перемешиваются с пестрыми одеяниями египетских наемников, резня захлестывает всю площадь, а с балконов и из окон тоже гремят выстрелы, летят бутылки, черепица, кирпичи, порой даже столы или табуреты. Из домов выскакивают женщины с портновскими ножницами, с кухонными ножами, многие жильцы бросают оружие тем, кто дерется внизу, а самые смелые — у них дикие, жаждущие крови и кровью налитые глаза — с воем вскакивают сзади на круп лошадям, всаживают клинки в бок, перерезают глотку всадникам, убивают, умирают, валятся с разрубленными головами, ползают на коленях под топчущимися лошадьми, катаются там, обхватив и стиснув противника, захлебываются собственной кровью и кровью врага, вонзают, исторгая крики из своей и чужой груди, ножи, и кони со вспоротыми животами жалобно ржут, молотят в воздухе копытами. Вот так из восьмидесяти шести человек, составлявших эскадрон мамелюков, погибают под ножами двадцать девять — и в числе их герой Аустерлица легендарный Мустафа, которому каменщик Антонио Мелендес Альварес, уроженец Леона, 30 лет, перерезал горло, покуда Франсиско Фернандес, слуга графа де ла Пуэбло, и Хуан Гонсалес, слуга маркиза де Вильясека, держали. Под полковником Доменилем, командовавшим авангардом, убили двух лошадей, и от неминуемой смерти его оба раза спасали бросавшиеся на выручку драгуны и мамелюки.

— Держись, держись, еще скачут!.. Да здравствует дон Фернандо Седьмой!

Окровавленные по самую рукоять навахи не ведают устали. Многие французы, придя в замешательство при виде этой живой стены, разворачивают коней и огибают Буэн-Сусесо в сторону улицы Аточа, где их встречает то же самое, но горловина Сан-Херонимо извергает новые и новые волны императорской кавалерии, и горожане начинают нести страшные потери. У фонтана Марибланка помянутому каменщику Мелендесу ударом сабли раскроили череп. Буэнавентуре Лопесу дель Карпьо, помощнику аптекаря с улицы Монтера, дравшемуся рядом со своим товарищем по имени Педро Росаль, пуля разворотила лицо; погибли под копытами хватавшие лошадей под уздцы Луис Монхе с Менорки, конюх Рамон Уэрто, неаполитанец Блас Фальконс, поденщик Басилио Адрао Санс и Мария Тереса де Гевара с улицы Хакометресо. Многие, дрогнув, отступают и бегут, ища спасения, и вот уж на Пуэрта-дель-Соль остается не больше трех сотен мужчин и нескольких женщин, которые продолжают драться, чем и как могут, время от времени скрываясь за углами, ныряя в подвалы, чтобы перевести дух или пропустить сомкнутый строй кавалерии, а потом вновь набрасываясь на одиночных всадников, снующих по площади в разных направлениях. В числе этих людей — братья Рехон и их неразлучный спутник Матео Гонсалес, егерь из Кольменара: они сражались отчаянно, но были вынуждены отступить к решетчатым воротам перед папертью, когда накатившая волна драгун рассеяла их малый отряд, огнем и сабельными ударами уложив Эзекиэлу Карраско, кузнеца Антонио Иглесиаса Лопеса и сапожника Педро Санчеса Селемина, 19 лет. Среди тех, кто, отбиваясь, успел укрыться в церкви Буэн-Сусесо, Матео Гонсалес, глазам своим не веря, узнает актера Исидоро Майкеса,[26] дравшегося, оказывается, с мадридским простонародьем плечом к плечу.

— Черт… Неужто это Майкес?.. Быть не может.

Знаменитый комедиант, которому в этом году исполнилось сорок, и одет как настоящий махо: короткая куртка, замшевые штаны, суконные гамаши, туго обтянутая платком голова. Услышав свое имя, он устало улыбается, тыльной стороной ладони вытирает с лица кровь — чужую, по всей видимости.

— Может, дружище, может, — приветливо отвечает он. — Собственной персоной и к вашим услугам.

У Матео Гонсалеса, недрогнувшего перед мамелюками, сейчас захватывает дух. Как жаль, сетует он, что в бурдючке у братьев Рехон не осталось больше вина, нечем отметить такую встречу.

— Я вас видел на сцене, дона Педро играли… Замечательно!

— Благодарю вас, но сейчас не до этого. Займемся делом.

Отдых недолог. Едва лишь мимо проносится плотный строй кавалерии, как все, включая Майкеса, выбегают, оскальзываясь на мокрых от крови торцах тротуара, на улицу. Хосе Антонио Лопес Рехидор, 30 лет, застрелен в упор в тот самый миг, когда, запрыгнув сзади на круп коня, всаживает наваху в сердце мамелюку. Залпы французов косят и других — Андреса Суареса-и-Фернандеса, счетовода королевской компании «Гавана», 72 лет, Валерио Гарсию Ласаро, 21 года, Хуана Антонио Переса Бооркеса, 20 лет, служащего при конюшнях конногвардейского эскадрона, Антонию Файолу Фернандес с улицы Абада. У баскского дворянина Хосе Мануэля де Барренечеа-и-Лапаса, который оказался в Мадриде проездом в родной Гипускоа и при первых же признаках возмущения вышел из дверей гостиницы с длинной шпагой, упрятанной в трость, парой дуэльных пистолетов за поясом и пятью кубинскими сигарами в кармане сюртука, ударом сабли глубоко разрублено плечо и сломана левая ключица. В нескольких шагах дальше, на углу улиц Коррео и Карртетас, босой и бесштанный Хосе дель Серо и Хосе Кристобаль Гарсия, соответственно 10 и 12 лет, камнями отбиваются от натиска гвардейского драгуна и один за другим погибают под ударами его сабли. Тогда-то священник дон Игнасьо Перес Эрнандес, придя в ужас от всего, что предстало его взору, достает из кармана и открывает дождавшуюся своего часа наваху. Подоткнув полы сутаны, он вступает в бой рядом со своими прихожанами.

4

Когда капитан Веларде с волонтерами и увязавшимися за ними горожанами прибывает на улицу Сан-Хосе к парку Монтелеон, там уже больше тысячи человек. При виде белых мундиров и капитана артиллерии во главе толпа взрывается ликующим ревом и рукоплесканиями, так что Веларде с большим трудом удается подойти к воротам. Обнаружив, что они заперты, капитан стучит — громко и требовательно. Ворота чуть приоткрываются, и часовые — двое французов и испанец-артиллерист, — разглядев капитанские эполеты Веларде, не чинят больше препятствий, но впускают только его и еще одного офицера, которым оказывается стоявший ближе всех лейтенант Хасинто Руис. Войдя, Веларде замечает выстроенных французов и, прежде чем доложиться Даоису, прямиком и очень решительно направляется к их командиру.

— Вам конец, — выпаливает он в упор без предисловий и околичностей. — Если немедленно не скроетесь со всеми своими людьми.

Французский капитан, несколько ошеломленный и тем, с какой грубой простотой изъясняется новоприбывший, и его зеленым мундиром Главного штаба, растерянно молчит.

— Первый батальон гренадер уже у ворот, — отважно блефует Веларде, указывая на держащегося чуть поодаль Руиса. — Остальные на подходе.

Француз пристально смотрит сперва на него, а потом на Руиса. Снимает кивер и рукавом утирает лоб. Веларде нетрудно догадаться, о чем тот думает: со вчерашнего дня не поступало никаких приказов, обстановка за пределами Монтелеона совершенно непонятна, ни один из посыльных, отправленных по начальству, не вернулся — и неизвестно даже, дошли они до казарм или были растерзаны по дороге.

— Сложите оружие, — требовательно произносит Веларде. — Сложите оружие, пока не поздно. Толпа вот-вот ворвется сюда, и я тогда ни за что не отвечаю.

Капитан оборачивается к своим людям — сбившись в кучу, как овцы перед закланием, они беспокойно переглядываются, меж тем как за воротами толпа все громче требует оружия и головы французов. Стараясь выиграть время, он бормочет нечто невразумительное на ломаном испанском. Непонятно, кто такой этот офицер, кого он здесь представляет и какая сила за ним стоит, но властность, с которой он говорит, фанатический огонь в глазах и исходящее от него возбуждение способны любого сбить с толку. Веларде, угадывающий, в каком состоянии духа его собеседник, закусил, что называется, удила. Опустив руку на эфес, он все тем же непререкаемо-уверенным тоном требует, чтобы француз добровольно сделал то, что в случае отказа его заставят сделать силой. Время драгоценно, и каждая минута на счету.

— Сложите оружие немедленно.

Когда Луис Даоис выходит во двор взглянуть, что происходит, вконец обескураженный французский капитан со своей командой уже сдался Веларде, а волонтеры вошли внутрь. Даоису, как старшему в чине, остается только отдать подобающие случаю распоряжения: ружья — в пирамиду, капитану и его субалтернам — отвести приличное помещение и обращаться с ними со всей учтивостью, а семьдесят пять солдат — разместить в другом крыле здания, как можно дальше от ворот, и приставить охрану из шести волонтеров. Потом он уводит за собой Веларде и, запершись с ним в знаменном зале, устраивает ему настоящую головомойку:

— Не сметь тут распоряжаться без спросу! Чтобы это было в последний раз! Понятно?

— Но обстоятельства…

— К дьяволу твои обстоятельства! Когда ты, черт тебя возьми, уразумеешь — это не игрушки!

Как ни взбудоражен Веларде, он извиняется вполне искренне и говорит примирительно — ибо питает к своему другу глубочайшее уважение.

— Ну прости, прости меня, Луис… Я хотел только…

— Мне отлично известно, чего ты хотел! Но пойми же ты наконец — ничего нельзя сделать! Ничего решительно! Когда ж ты это в толк возьмешь?

— Но весь город восстал!

— Какой там «весь город»?! Горстка безумцев! Они обречены заранее. Ты хочешь вывести против лучшей в мире армии кучку обывателей с допотопными пищалями? Не сошел ли ты с ума? Приказ полковника Наварро читал? — Даоис, достав из-за отворота мундира бумагу, тычет в нее пальцем. — Видал? «…Воспрещается предпринимать какие-либо самочинные действия, которые могут быть расценены представителями французской армии как враждебные, а равно также присоединяться к манифестациям гражданского населения».

— По тому, как идут дела, приказы ничего больше не стоят.

— Приказ всегда приказ! — Даоис возвышает голос и одновременно сам привстает на носки, пытаясь сделаться выше ростом. — И те, которые я отдам сегодня, — тоже!

Веларде эти слова не убеждают — и не убедят никогда. Он грызет ногти, яростно вертит головой. Напоминает другу: они ведь договорились насчет выступления артиллеристов.

— Несколько дней назад было решено, Луис… И ты согласился. А сейчас положение…

— Положение таково, что ничего невозможно сделать, — обрывает его Даоис.

— Надо приступить к выполнению плана.

— План давно пошел псу под хвост. Приказ капитан-генерала для тебя, для меня и еще для нескольких был как нож в сердце, а для людей нерешительных и трусливых — отличной отговоркой… Пойми, у нас недостаточно сил для восстания.

Веларде, не считая, что в этом споре потерпел поражение, подводит Даоиса к окну, показывает, как на плацу волонтеры обнимаются с артиллеристами.

— Я привел тебе почти сорок солдат. И ты знаешь, какая толпа горожан стоит за воротами, надеясь получить оружие. А здесь — наши надежные товарищи: Хуанито Консуль, Хосе Дальп и Пепе Кордоба. Если мы вооружим народ…

— Выбрось ты это из головы, Педро! Забудь раз и навсегда. Нас оставили одних, понимаешь? Бросили на произвол судьбы. И мы пропали. Ничего нельзя сделать.

— Но в Мадриде идут настоящие уличные бои!

— Идти им недолго. Без армии горожане обречены. Армия же не выйдет из казарм.

— Надо подать пример, и нас поддержат остальные!

— Пожалуйста, не говори глупости.

И, оставив Веларде бормотать бесполезные доводы, Даоис с непокрытой головой, заложив руки за спину, спускается во двор, начинает расхаживать по нему взад и вперед, приковывая к себе все взоры. С наружной стороны тяжелых запертых ворот, из-под кирпичной, крытой железом арки по-прежнему доносятся крики «Ура Испании!», «Многая лета королю Фернандо!», «Слава нашей доблестной артиллерии!», «Смерть французским собакам!» и чуть приглушенный расстоянием, но все равно перекрывающий голоса грохот ружейной пальбы. И каждый выкрик, каждый выстрел разрывает сердце Луису Даоису, переживающему горчайшие минуты своей жизни.

* * *

А покуда капитан Даоис ведет во дворе артиллерийского парка переговоры со своей совестью, на другом конце города, у южных его застав, у Хоакина Фернандеса де Кордобы, маркиза де Мальпики и его соратников пересыхает во рту при виде того, как к Толедским воротам поднимается французская конница. Несколько позже, когда будут подведены итоги этого дня, станет доподлинно известно, что из казарм в Карабанчелес бригадный генерал Риго вывел девятьсот двадцать шесть сабель — два кирасирских полка: они-то сейчас и идут на рысях по прямым, тянущимся на север до самого Мансанареса аллеям, чтобы затем, поднявшись по улице Толедо, выйти на площадь Себада и Пласа-Майор.

— Боже милосердный… — бормочет слуга Ольмос.

Маркиз, не питая особенных надежд на спасение, оглядывается вокруг. Толедские ворота, через которые французы с боем должны прорваться в город, обороняет около четырехсот человек. Сказать, что преобладают люди низкого звания, одетые как принято в кварталах Сан-Франсиско и Лавапьес — бурые куртки, головные платки с черной или белой каймой, широкие штаны без намека на чулки под ними, — значит ничего не сказать: большую часть составляет здесь настоящий уличный сброд — лихая мадридская голь и рвань, привыкшая все дела улаживать ударом ножа, женщины с окрестных улиц, пользующихся дурной славой, хотя, конечно, представлены и добропорядочные обитатели Паломы и ближних домов, мясники и дубильщики из Растро, слуги, горничные, кухарки из окрестных гостиниц и харчевен. Как ни старался маркиз де Мальпика привести оборону хоть в мало-мальское соответствие с правилами военного искусства, как ни настаивал и ни надрывался, они все сделали на свой вкус и по своему разумению, расположась по признакам дружбы и родства, так что каждый занял позицию, ему лично представляющуюся наиболее выгодной и благоприятной: одни, перегородив улицу телегами, тачками, земляными корзинами и кирпичом с ближней стройки, засели за этой баррикадой, беспредельно доверяя своим навахам, кухонным ножам, тесакам, топорам, вертелам, садовым ножницам. Другие — те, у кого были ружья, дробовики, карабины, пистолеты, — устроились в госпитале Сан-Лоренсо и на балконах или в окнах выходящих на площадь зданий, вместе со множеством женщин, кипятящих воду или масло. Маркиз — капитан запаса Малагского пехотного полка — единственный, кто обладает познаниями в военном деле и известным практическим опытом, с трудом сумел навязать своему воинству кое-какие тактические хитрости. Зная, что конница без больших усилий преодолеет слабую баррикаду, он расположил позади нее, на ступенях колоннады на углу улицы Кохос человек тридцать, готовых исполнять его приказы, — своих слуг, тех, кого привел с улицы Альмудена и кто пристал по дороге. Среди них выделяются женщина с топором и аптекарский ученик.

— Ваша задача, — объяснил он, — ударить во фланг кавалерии, когда она, разнеся баррикаду, выедет на площадь.

Тем, у кого есть ружья армейского образца — лузитанскому драгуну, четверым дезертирам-валлонам, лакею Ольмосу и привратнику из совета Кастилии, — он советует выцеливать офицеров, знаменосцев, трубачей.

— Короче говоря — бейте всякого, кто скачет впереди, отдает приказы и больше других машет руками. Если нас рассеют, уходите врассыпную, отступайте к площади Себада… Встретимся там.

Один из добровольцев — конюх дворцовых конюшен, вооруженный древним мушкетоном, — доверчиво улыбается. Для испанского народа, привыкшего слепо повиноваться религии и монархии, дворянский титул, сутана или мундир — суть единственное, на что можно опереться в переломные моменты. И это подтвердится в самое ближайшее время, когда начнут создаваться хунты, которые поведут с французами войну.

— А как вы полагаете, ваша милость, наше-то войско придет?

— Ну разумеется, как же иначе, — лжет маркиз, не питающий на этот счет ни малейших иллюзий. — Придут непременно. Только до их прихода надо будет продержаться, сколько можно.

— Рассчитывайте на нас, сеньор маркиз.

— Ну, в таком случае — по местам. И — помогай нам Бог!

— Аминь.

А по ту сторону Пуэрта-де-Толедо очень многозначительно играет на солнце сталь кирас, шлемов, сабель. Крики «ура!», которыми только что поднимали свой дух горожане, обрываются. Немеют по-прежнему открытые уста, и глаза, вылезая из орбит, смотрят на приближающуюся конницу. Припавший на одно колено за деревянным пилоном колоннады маркиз с карабином в руках, двумя пистолетами под рукой и тесаком за поясом надвигает шляпу пониже, чтобы солнце не било в глаза, вспоминает жену и двоих сыновей. Крестится. Он хоть человек и богобоязненный и набожности своей не скрывает, все же старается сделать это незаметно. Тщетно. Его лакей Ольмос, а за ним следом и многие другие, из тех, что поблизости, следуют его примеру.

— Вон они! — восклицает кто-то.

На мгновение маркиз перестает так пристально всматриваться в сторону Пуэрта-де-Толедо. Он пытается понять, почему все сильнее подрагивает его упершееся в настил колоннады колено, и вот наконец понимает: это ходуном заходила земля под коваными копытами надвигающейся кавалерии.

К полудню центр Мадрида являет собой сплошное поле непрекращающейся битвы. На пространстве, ограниченном улицей Алькала, проездом Сан-Херонимо, зданием королевского почтамта, площадью Сан-Фелипе и Калье-Майор, валяются трупы бойцов обеих противоборствующих сторон — зарезанные французы, распростертые на земле мадридцы; на четвереньках, оставляя кровавые следы, уползают раненые, ржут издыхающие кони. Сражение продолжается, пощады никто не просит и никто не дает. Немногие имеющиеся мушкетоны и дробовики уже по нескольку раз сменили хозяев, переходя из рук убитых в руки еще живых. После каждой атаки рассеянные было горожане собираются вновь, выскакивают из подвалов и подворотен, из-за стен монастырей Буэн-Сусесо, Виктория, Сан-Фелипе, с прилегающих улочек — и снова бросаются с навахами под сабли, с дробовиками на пушки, схватываясь и с кавалеристами, продолжающими накатывать от Сан-Херонимо, и с гвардейской пехотой полковника Фредерика, которая наступает от дворца по Калье-Майор и Ареналю, расчищая себе путь ружейным огнем и залпами полевых орудий — по мере продвижения вперед их выкатывают на перекрестки. Одним из первых ранен юный Леон Ортега-и-Вилья, ученик живописца Франсиско де Гойи, резавший поджилки кавалерийским лошадям. Неподалеку от здания кортесов, отступая вместе с прихожанами под натиском польских улан, получает заряд картечи и падре Игнасьо. Сделав несколько неверных шагов, он падает ничком. Несмотря на частый и губительный огонь, тяжелораненого священника все же удается вынести и доставить в безопасное место. Попав после многих передряг в Главный госпиталь, дон Игнасьо выживет.

И по всему городу пламя сражения распадается на множество отдельных очагов. Вот, например, у особняка герцогини де Осуна угольщик Фернандо Хирон, дубиной сшибив с коня и несколькими ударами ножа прикончив французского драгуна, завладевает его саблей, дерется с целым взводом гренадер, покуда не погибает от десятка штыковых ран. Житель Майорки по имени Кристобаль Оливер, служивший некогда в полку драгун короля, а ныне находящийся в услужении у барона Бенифайо и вместе с ним проживающий в остерии на улице Пелигрос, выходит оттуда, имея единственным оружием маленькую хозяйскую шпажку, направляется на угол улицы Алькала, а там, столкнувшись с четырьмя французами, вывернувшими навстречу, одного убивает, двоих ранит и, завязив в груди последнего глубоко, по самую рукоять всаженный клинок, возвращается как ни в чем не бывало домой. В позднейших воспоминаниях об этих единоборствах будут упомянуты в значительном числе безымянные мужчины и женщины: обитатели улицы Кармен запомнили, например, человека в перепоясанном патронташами охотничьем костюме, в хромовых крагах, который примостился в укрытии на углу улицы Олива и бил по французам, методически выпустив один за другим девятнадцать зарядов, когда же патроны вышли, отбросил ружье, встал спиной к стене и отбивался охотничьим ножом, покуда не пал мертвым. Безымянным остался и кучер шарабана, откликавшийся на прозвище Арагонец, который засел в подвале на улице Тернера и в упор валил проходивших мимо солдат, причем патроны его начинены были обойными гвоздиками. Неведомы имена и четверых чисперо, с навахами кинувшихся на польских улан, проезжавших по улице Бола. И той молодой еще женщины, которая на Пуэрта-Серрада с криком «Получай, собака!» сначала метко брошенным камнем выбила кавалериста из седла, а потом его же собственной саблей — зарубила. И того безоружного гренадера морской пехоты, сбежавшего то ли с почтамта, где взвод мичмана Эскивеля нес караул, то ли из казармы, который на улице Постас, защищая нескольких женщин и детей, голыми руками задушил спешенного французского драгуна, хотя, впрочем, несколько позже в списках потерь будут значиться трое, носившие этот мундир: каталонец Эстебан Касалес Риэра, валенсианец Антонио Дуран, мурсиец Хуан Антонио Себриан.

* * *

Зато и в памяти, и документах остались имена девятерых каменщиков, которые при начале возмущения восстанавливали церковь Сантьяго: десятника Мигеля Кастаньеды Антело, 62 лет, братьев Мануэля и Фернандо Мадридов, а также Хасинто Кандамо, Доминго Мендеса, Хосе Амадора, Мануэля Рубио, Антонио Самбрано и Хосе Рейеса Магро. Все они дрались на улице Лусон, отбиваясь и от конницы, появившейся со стороны Пуэрта-дель-Соль, и от пехоты, продвигавшейся по Калье-Майор и Ареналь. За полчаса до этого, завидев со своей верхотуры, как гонится за убегающими горожанами отряд польских улан, строители принялись швырять в них что под руку попало — от кирпичей до мастерков, а потом, сойдя по мосткам на улицу, вынули навахи, у всех оказавшиеся при себе, хоть и спустились работяги с лесов в чем были, а были иные даже без рубах, и вступили в борьбу со всем присущим их ремеслу твердокаменным упорством. Потом, обложенные со всех сторон, под плотным огнем, вынуждены были отступить и укрыться в церкви. Десятника Антело, раненного в живот и осевшего на тротуар, поднимает Мануэль Мадрид, взваливает на спину. Увидев, что церковь далеко, не донести, ищет убежища на Пласа-де-ла-Вилья, но так уж подгадала, а верней — подгадила злая судьба, что в этот самый миг гремит залп, звенит и щелкает о стены домов свинец. Сам Мануэль, по счастью, остался цел, а вот бедолаге десятнику одна из пуль перебивает руку. Падают оба, и, пока над головой свистят пули, Мануэль ползком, ухватив товарища за здоровую руку, волочит его за собой куда-нибудь в безопасное место.

— Брось меня, — слабо бормочет десятник. — Не дотащишь, тяжелый я слишком… Бросай, слышишь, чего говорю?.. Бросай и смывайся…

— Молчи. Пока не пристукнут меня эти суки мусью, буду тащить…

— И зря… Песня моя спета, долго не протяну…

Местный житель Хуан Корраль, из подъезда дома наблюдающий за этим, пригибаясь, подходит к ним, подхватывает Кастаньеду, помогает нести, и так вот, с десятником на руках, через заполненный врагами город, пробираясь пустынными улицами, припадая к земле, когда французы палят издали, Мадрид и Корраль все же ухитрились доставить раненого домой, на улицу Хесус-и-Мария, где была ему оказана первая помощь. Оказавшись через несколько дней в Главном госпитале, Кастаньеда проживет еще три года, пока полученные в этот день раны его не доконают.

С другими каменщиками, восстанавливавшими собор Святого Иакова, судьба обошлась покруче и дело в долгий ящик не откладывала — их, спрятавшихся в церкви, очень скоро окружил взвод фузилеров, намереваясь сквитаться за поляков. Хасинто Кандамо пытался оказать сопротивление и даже успел полоснуть ножом первого из приблизившихся французов, за что был смертно измолочен прикладами и брошен умирать с семью ранами. Фернандо Мадрида, Доминго Мендеса, Хосе Амадора, Мануэля Рубио, Антонио Самбрано и Хосе Рейеса Магро связали и увели, осыпая пинками и бранью. Все шестеро будут в числе тех, кого на рассвете следующего дня расстреляют на горе Принсипе Пио.

* * *

— Да здравствует Испания! Да здравствует король! Бей лягушатников!

У Толедских ворот, под копытами куцехвостых коней, под палашами французских кирасир обезумевшее от ярости мадридское простонародье — обитатели нижних кварталов — бьется с ожесточением тех, кому нечего терять, с ненавистью, которая застилает глаза тем, кто алчет лишь крови и мести. Когда передовые всадники, выехав из-под арки на площадь, наткнулись на баррикаду, толпа мужчин и женщин отчаянно ринулась на них с кольями, топорами, ножами, камнями, длинными иглами, какими корзины плетут, и со всякой домашней утварью, способной послужить оружием, а с крыш, из окон, с балконов пошла беспорядочная, однако частая пальба из ружей, карабинов, пистолетов. Кирасиры, захваченные врасплох, замялись, сломали строй и, сгрудившись в кучу, рубят нападавших: одни пытаются повернуть назад, другие, напротив, шпорят коней, чтобы одолеть препятствие, но оглушительно вопящие люди, всей оравой набросившись, не дают им двинуться с места: виснут на поводьях, колют коней ножами, вскакивают сзади на круп, обхватывают всадника, увлекают его с седла за собой, валясь вместе с ним наземь и всаживая ему, неуклюже барахтающемуся в тяжелой стальной кирасе, длинный изогнутый клинок в горло, повыше нашейника, или под ребро.

— Бей! Не давай пощады! Живыми не выпускай!

Эта резня кипит у самых ворот и у баррикады, меж тем как новые ряды кавалерии врезаются в толпу, стараясь пробиться к улице Толедо. Подоспевшие женщины льют из окон кипящую воду и масло — лошади отпрядывают, шарахаются, встают на дыбы, сбрасывая седоков, и крики обожженных обрываются, когда, толпой набросившись, их режут, рвут, раздирают в клочья. С балконов летят бутылки, цветочные горшки, мебель. Дырявя кирасы и каски, летят и пули — лузитанский драгун и валлонские гвардейцы действуют отчетливо и стреляют метко, показывая отменную выучку и навык, — и всякий раз, как француз, дав коню шпоры, пытается галопом прорваться к Пуэрта-Серрада, сутенеры из притонов, гулящие девицы, почтенные матери семейств и мирные обыватели в неистовстве бросаются под копыта коню, волочатся по земле, вцепясь в вальтрап или в подстриженный хвост, но не выпускают их из рук, не ослабляют мертвой хватки и, дотянувшись наконец до всадника, сдергивают с седла, прижимают к земле, сдирают с него кирасу и бесчисленными ударами выпускают ему кишки. Марии Дельгадо Рамирес, 40 лет, замужней, кинувшейся на француза с серпом, пистолетная пуля переламывает правую бедренную кость. Пуля попадает в рот Марии Гомес Карраско, сабельный удар убивает Анну Марию Гуттьерес, 49 лет, проживавшую на Рибере-де-Куртидорес. Рядом с ней смертельно ранен Мариано Кордова, 20 лет, перуанец из Арекипы, арестант, сбежавший сегодня с принудительных работ у Толедского моста, чтобы примкнуть к тем, кто сражается. Марии Рамос-и-Рамос, 26 лет, незамужней, проживавшей на улице Эстудио, палаш рассекает плечо в тот миг, когда она вертелом пыталась сбить с коня кирасира. В двух шагах от нее падают подсобник каменщика Антонио Гонсалес Лопес — человек очень бедный, но женатый и с двумя детьми, — угольщик-галисиец Педро Реаль Гонсалес и двое маноло — Хосе Мелендес Мотеньо и Мануэль Гарсия с улицы Палома. Торговка рыбой Бенита Сандоваль Санчес, 28 лет, дравшаяся бок о бок с мужем, Хуаном Гомесом, дико вопя: «Мразь французская!» — вонзает ножницы, которыми очищает от чешуи и разделывает свой товар, в шею коню, опрокидывает его вместе со всадником, не давая опомниться, несколько раз тычет упавшего остриями в лицо, в глаза и резко поворачивается к новым врагам. Неподалеку с ножами в руках, сплошь залитые французской кровью, режутся Мигель Кубас Салданья, плотник из квартала Лавапьес, и приятели его — портомой Мануэль де Олива со стекольщиком Франсиско Лопесом Сильвой. А еще один их дружок — поденщик Хуан Патиньо, не в добрый час подвернувшийся под кованое копыто, валяется на земле с мозгами наружу.

— За Испанию! За нашего короля Фернандо! Держись!

Маркиз де Мальпика, расстрелявший все патроны, хватается за тесак, покидает колоннаду и вместе с лакеем Ольмосом и еще несколькими из своего отряда бросается было в рукопашную, однако на полдороге замирает в ужасе. Ничего подобного он, человек повоевавший, прежде не видел. Мужчины и женщины с рассеченными, залитыми кровью лицами, спотыкаясь, выходят из боя, дикими зверьми воют под ножами скотобойцев сшибленные с коней французы, и, наступая на собственные кишки, мечутся из стороны в сторону, пока не упадут, распотрошенные лошади. Офицер-кирасир с обезумевшими от страха глазами, с непокрытой головой — каску с него сбили — шпорит своего коня, машет палашом, силится расчистить себе путь. Ольмос, женщина с мясницким топором и Кубас Салданья бросаются прямо под ноги коню, тот топчет их, лягается, бьет копытом, но плотник, улучив момент, все же всаживает под кирасу лезвие навахи. Всадник шатается в седле, и этого достаточно, чтобы один из валлонских гвардейцев — поляк Лоренц Лелека, — прежде чем самому свалиться с перерубленной шеей, успел дотянуться до него штыком. Кирасир со звоном и лязгом грузно обрушивается наземь, и маркиз скорее по наитию, чем в осознанном рыцарском побуждении, приставляет ему ко лбу тесак: «Сдавайтесь». Тот ошалело кивает, понимая, разумеется, этот красноречивый жест, а не слово, но в этот миг окровавленная и хромая женщина, подкравшись сзади, ударом топора надвое разваливает ему череп от макушки до челюсти.

— Когда же войско наше подойдет на подмогу, а, сеньор маркиз?

— Скоро, скоро… — бормочет Мальпика, не в силах отвести глаз от убитого.

Лишь когда на другом конце Пуэрта-де-Толедо запевают трубы и слышится тяжелый топот приближающейся конницы, маркиз, узнав кавалерийский сигнал к атаке, может взглянуть не на бойню вокруг себя, а выше — туда, где из-под арки ворот, искрясь посверкивающей на солнце сталью кирас, гребенчатых шлемов, обнаженных палашей, выползают плотно сбитые шеренги людей и лошадей. Тогда Мальпика понимает, что пока они имели дело всего лишь с авангардом. Атака главными силами начинается только сейчас. «Нас ненадолго хватит», — думает он.

* * *

Капитан Луис Даоис в глубокой задумчивости застыл во дворе, слушая, как за оградой парка Монтелеон кричит, требуя оружия, толпа. Он старательно избегает взглядов Веларде, лейтенанта Аранго и других офицеров, стоящих у входа в знаменный зал. За последние полчаса к воротам парка подтянулось еще несколько отрядов, и новости распространяются скорей, чем пламя бежит по запальному шнуру. И только глухой не узнает о том, что происходит, ибо трескотня ружейных выстрелов доносится уже с разных концов города.

Даоис знает, что сделать ничего нельзя. Что народ, сейчас сражающийся на улицах, останется один. Что в казармах выполнят приказ и никто из начальников не рискнет карьерой и репутацией, пока не получит от правительства или французов — смотря к кому он считает нужным быть лояльным — инструкций. Король Фердинанд — в Байонне, Верховная хунта во главе с инфантом доном Антонио пребывает в растерянности и лишена реальной власти, и едва ли кто-нибудь, кому есть что терять, выскажется напрямую раньше, чем выявится, чья возьмет. И по совокупности всех этих причин надежды нет. К успеху мог бы привести только и исключительно военный мятеж, охвативший все испанские гарнизоны, но с этим все давно уже пошло вкривь и вкось, и выправить положение не под силу кучке оставшихся офицеров. Если даже открыть ворота Арсенала для всех, кто бушует за оградой, раздать оружие народу и повести его против французов, едва ли это изменит положение вещей. Лишь усугубит резню, пустит ее вширь и вглубь. Кроме того, существуют приказы, воинская дисциплина, присяга и все прочее…

Да, приказы. Даоис машинально достает из-за обшлага бумагу, полученную от полковника Наварро Фалькона, перед тем как выйти из здания Главного штаба артиллерии. Разворачивает ее и в сотый раз читает:

Строжайше воспрещается без соответствующего письменного распоряжения предпринимать какие-либо самочинные действия, в особенности те, которые могут быть расценены представителями французской армии как враждебные, а равно также присоединяться к манифестациям гражданского населения.

И с горечью спрашивает себя, что же делают сейчас они все — военный министр, главнокомандующий, военный губернатор Мадрида, — чтобы оправдаться в глазах Мюрата? Капитану кажется, будто он слышит их речи: «Чернь, воспламененная низменными страстями… Невежественное простонародье, сбитое с пути истинного британскими агитаторами…» И прочее в том же роде. Лижут сапоги французу, хотя страна их оккупирована, король томится в неволе и повсюду льется кровь. Испанская кровь, и сейчас уже совершенно не важно, ради чего и во имя благой ли цели пролилась она, когда беззащитных людей расстреливали картечью. В памяти всплывает давешнее происшествие в ресторане, и Даоису делается нестерпимо стыдно. Была задета его честь офицера: ему, капитану артиллерии, нанесли тяжкое оскорбление, когда наглые чужеземные пришельцы глумились над его несчастным народом… Как раскаивается он теперь, что дал себя уговорить и не вышел на поединок!.. И как, вне всякого сомнения, будет он раскаиваться в этом завтра!

Даоис растерянно смотрит на бумагу, валяющуюся у ног. Он и сам не заметил, как разорвал приказ, — однако же вот они, клочки, лежат на земле. Наконец, словно очнувшись от тяжкого забытья, он замечает удивленные лица Веларде и других офицеров, нетерпеливое ожидание в глазах артиллеристов и волонтеров. И внезапно ощущает странную легкость, словно свалил с плеч неимоверной тяжести бремя. Ему даже хочется рассмеяться — никогда прежде не было у него на душе так спокойно, так ясно и светло. Выпрямившись, он проверяет, на все ли пуговицы застегнуты его мундир и жилет, выхватывает из ножен саблю, указывает ею на ворота парка.

— Будем драться! Оружие — народу! Разве там не наши братья?!

* * *

Кроме фуэнкарральского падре, тяжело раненного и вынесенного паствой из боя, на Пуэрта-дель-Соль сражается еще один священник, и зовут его дон Франсиско Гальего Давила. Он капеллан монастыря Энкарнасьон, на улицу вышел с первым светом зари, дрался у дворца и на Буэн-Сусесо, а сейчас с кучкой мирян, сжимая в руках ружье, бежит к улице Флор. Знакомей его, Родриго Перес, служащий при королевских конюшнях, встречает дона Франсиско — тот призывает народ к оружию ради защиты Бога, короля и отчизны.

— Право слово, шли бы вы отсюда, дон Франсиско… Место ли тут духовному лицу? Его ли это дело? Того и гляди убьют, что монашки ваши скажут?

— Плевать мне на них тысячу раз! А дело мое — как раз то, что на улице делается. Присоединяйся к нам, сын мой, или дуй домой, прячься.

— С вашего позволения, я лучше и правда пойду…

— Ступай, ступай с Богом, не путайся под ногами.

Ободренные тонзурой, сутаной и решительным видом священника, вокруг собираются люди. Среди них — служащий королевской почты Педро Линарес, 52 лет, с французским штыком в руках и разряженным пистолетом за поясом, сапожник Педро Иглесиас Лопес с улицы Оливар, вооруженный собственной саблей, которой полчаса назад убил на углу Ареналя французского солдата.

— Стойте, не бегите! — одушевляет их священник. — Пусть никто не посмеет сказать, что испанцы показали спину!

Набирается человек шесть мужчин и мальчик — с ножами, штыками и двумя карабинами, отбитыми у драгун, — и они решительно направляются на улицу Капельянес, а там возле фонтана видят троих примостившихся за тумбой солдат: чередуясь, двое целятся и стреляют, пока третий заряжает.

— Наши! — ликует дон Франсиско. — Наша армия вступила в бой!

Его ждет скорое разочарование. Один из стреляющих — младший сержант инвалидной команды Виктор Моралес Мартин, 52 лет, некогда служивший в драгунском королевы Марии-Луизы полку, и на улицу он с тремя сослуживцами, которых в сумятице вскоре где-то потерял, вышел на свой страх и риск, без разрешения покинув казарму на улице Бальеста. Двое других, сильно помоложе, носят синие мундиры с синими же воротниками и красными отворотами, а на шляпах — красную кокарду с белым крестиком посередине: отличительная особенность швейцарских полков на испанской службе. Солдат на ломаном испанском языке с грубоватым германским выговором тут же объясняет, что они с напарником — родные братья, Матиас и Марио Шлезеры из кантона Ааргау, и дерутся сами по себе, поскольку их 6-й швейцарский полк получил приказ носу не высовывать из казармы. Они как раз туда и возвращались, но попали в самую гущу уличной схватки, сумели разоружить нескольких убегавших врассыпную французов, ну и вот теперь — здесь. Воюют.

— Благослови вас Господь, чада мои.

— Укходите отсюда, фаше пр-реподобие. Идет еще мнок-ко францозен, ja.

И правда. От площади Селенке поднимаются, прячась за своими пущенными вперед конями, двое спешенных драгун, а позади маячат еще сколько-то синих мундиров. Чуть завидев скопление людей на углу, французы останавливаются и открывают огонь. Пули сбивают штукатурку со стен.

— Отсюда ничего не сделать! — кричит капеллан. — За мной!

И хотя солдаты пытаются удержать его, тотчас бросается на врага, ухватив ружье как палицу и увлекая за собой мирян. Новый залп, кучный и меткий, ударивший им навстречу, убивает сержанта Моралеса, смертельно ранит Матиаса Шлезера, которому два дня назад исполнилось двадцать девять лет, а его брата отрикошетившая пуля задевает по касательной. Ошеломленного капеллана люди оттаскивают в безопасное место. Французы бросаются в штыки, и уцелевшие горожане, в ужасе убегая по направлению к Дескальсас, пытаются укрыться в домах, стучат в двери — никто, однако, им не отпирает. Сапожнику Иглесиасу и почтарю Линаресу удается удрать к самому Сан-Мартину, а капеллан, повредивший ногу, успевает добраться лишь до главного входа в монастырь: он колотит в ворота прикладом, прося убежища, но никто не отзывается, и тут французы настигают его. Дон Франсиско поворачивается к ним и, готовый смиренно принять все, что ни пошлет Господь, и вверить Ему свою душу, читает сам себе отходную. Однако при виде тонзуры и сутаны немолодой офицер с седеющими усами вытянутой саблей преграждает путь своим солдатам, намеренным заколоть капеллана на месте.

— Богопротивные еретики, Люцифером отродье! — кричит тот.

Французы, ограничившись несколькими ударами прикладов, скручивают ему руки и уводят в сторону дворца.

* * *

Бегут не только с площади Дескальсас. Ближе к южной части города, на дальнем конце Пласа-Майор те, кто выжил и уцелел после атаки тяжелой кавалерии у Толедских ворот, тоже отступают в беспорядке вверх по склону, к Растро и площади Себада. Схватка вышла столь ожесточенной, резня — столь кровавой, что французы никого не щадят. Кирасиры рубят всех, кто попадается им на пути, и вконец измученный маркиз де Мальпика пытается уйти узкими улочками, соседствующими с Кава-Баха, и еще поддерживает своего слугу Ольмоса, который попал под копыта и теперь беспрестанно мочится кровью — причем хлещет из него, будто свинью зарезали.

— А куда мы теперь, ваше сиятельство?

— Домой, Ольмос.

— А французы как же?

— Не беспокойся. Ты сегодня сделал достаточно. И полагаю, я тоже.

На углу улиц Толедо и Сьерпе лузитанский драгун Мануэль Руис Гарсия, отступая вместе с тремя уцелевшими «валлонами» — Палем Монсаком, Грегором Францманном и Францем Веллером (знакомы они с утра, но кажется, будто полжизни прожили бок о бок), — останавливается и, с безмятежным спокойствием зарядив ружье, выставляет дуло, тщательно целится и сбивает с лошади скачущего вверх по улице француза.

— Последний патрон был, — сообщает он Веллеру.

И все четверо бросаются бежать, пригибаясь под огнем, уворачиваясь от пуль наступающих французов. Они выдохлись, и Руис предлагает спрятаться в казармах его полка — тут неподалеку, на площади Себада. Прибавляют шагу, потому что вокруг свистят пули, а кроме того, все громче слышится дробный перестук копыт — конница нагоняет. Только достигнув перекрестка улицы Велас, валлоны вдруг обнаруживают, что драгуна с ними нет, и, обернувшись, видят: он распростерт лицом вверх посреди мостовой.

— Scheisse[27], — цедит сквозь зубы эльзасец Веллер.

Не повезло. Сперва их однополчанин Лелека, теперь вот этот испанец. Минуту он раздумывает, не помочь ли — может, только ранило? — но кирасиры уже совсем близко, а выстрелы продолжают греметь, так что валлонский гвардеец спешит дальше.

* * *

Мимо убитого лузитанского драгуна, по-прежнему сжимая в кулаке ножницы, пробегает торговка рыбой Бенита Сандоваль Санчес, 28 лет, дравшаяся до последнего у Толедских ворот. В сумятице боя, еще до того, как все бросились врассыпную, спасаясь от кавалерии, она потеряла из виду мужа, Хуана Гомеса, и сейчас пытается через Пуэрта-де-Морос кружным путем вернуться к себе, в дом № 17 по улице Палома. Однако лошади преследователей все ближе, а бежать трудно — длинная юбка сковывает движения, хоть Бенита свободной рукой и приподняла подол. Поняв, что ее вот-вот догонят, она сворачивает на улицу Умильядеро, ныряет в подъезд, задвигает щеколду на двери и замирает в темноте, боясь перевести сбившееся от долгого бега дыхание и чувствуя, как колотится, чуть не выпрыгивает из груди сердце. Прислушивается к звукам, доносящимся снаружи, и понимает, что уловка не удалась: стук копыт стихает, звучат разозленные голоса французов, а затем на дверь струшиваются тяжкие удары. Не питая иллюзий насчет того, что ждет ее, зная, что смерть — далеко еще не самое скверное, Бенита несется вверх по лестнице, стучит в двери и вот, завидев открытую, врывается туда, меж тем как внизу трещит высаженная филенка и по ступеням гремят сапоги, звенит сталь. В квартире никого нет, и Бенита, пробежав по комнатам с тщетными криками о помощи, возвращается в прихожую и лицом к лицу сталкивается с несколькими кирасирами.

— Viens, salope![28]

Окошко слишком далеко — не выбросишься, и тогда Бенита остриями верных ножниц полосует лицо первого француза, попытавшегося ее схватить. Отбиваясь, отступает в глубь квартиры, и вконец разъяренные от этого сопротивления французы стреляют в упор и уходят, оставив ее в луже крови и сочтя мертвой. Она получила несколько тяжелых ран, но вернувшиеся хозяева обнаружили, что Бенита еще дышит. Едва ли не при смерти доставленная в лазарет при монастыре Третьего ордена,[29] она выживет, и еще много лет, до самой ее смерти весь квартал будет глубоко почитать героиню страшной битвы у Толедских ворот.

* * *

Еще одна кучка горожан, по пятам преследуемая кирасирами, бежит к холму Растро. Здесь маноло Мигель Кубас Салданья, его кумовья-приятели Франсиско Лопес Сильва и Мануэль де ла Олива Уренья, водонос Хосе Гарсия Кабальеро, 15 лет, Висента Релюс с улицы Мангитерос и ее одиннадцатилетний сын Альфонсо Эсперанса. Все они, не исключая и мальчика, дрались у Толедских ворот и теперь пытаются спастись бегством, однако поднявшийся от Эмбахадорес отряд кавалерии перерезает им дорогу и атакует. Водонос падает, зарубленный палашом, Мануэля де ла Оливу достают, когда он хотел перескочить через забор, а остальные мчатся к площади Себада, где еще продолжаются стычки между мадридцами и одиночными всадниками. Салданье, свернувшему на Сан-Исидро, удается уйти, но Лопеса французы настигли и прикладами переломали ему несколько ребер. На ступенях паперти несколько пуль убивают Альфонсо Эсперансу в тот миг, когда он оборачивается, чтобы швырнуть камень, и ранят Висенту, пытавшуюся закрыть его собой.

* * *

Продвигаясь к центру города, тяжелая кавалерия, идущая от Карабанчелес по улице Толедо, и пехота, поднимающаяся от Каса-дель-Кампо по улице Сеговия, встречают на Пуэрта-Серрада еще один очаг сопротивления. Там французов обстреливают с крыш и из окон, а с окрестных улиц бросаются на них толпы горожан. Это приводит к череде беспощадных залпов, положивших множество людей, к поджогу нескольких домов и к взрыву порохового склада на площади, где погибает тяжко обожженный сторож Мариано Панадеро. Убит в бою сапожник-галисиец Франсиско Досе, проживавший на улице Нунсьо, а также Хосе Гесурага де Айарса, уроженец Сорносы, Хоакин Родригес Оканья — подсобник каменщика, 30 лет, женатый, имеющий троих детей; раненому же Франсиско Планильясу удается уйти, но он, истекая кровью, умрет возле самого своего дома, ибо никто не оказал ему помощи. Погибает и астуриец Франсиско Тереса, холостой, имеющий на иждивении престарелую мать: этот отважный человек, дравшийся в свое время под Руссильоном, а ныне — коридорный в новой гостинице на улице Сеговия, вел стрельбу из окон и убил французского офицера. Когда же у него кончились патроны, французы ворвались в дом и, сильно избив астурийца, расстреляли его у дверей.

Наступление затрудняется, потому что не удается очистить от мятежников даже крупные улицы, ведущие к центру. Капитан Марселей Марбо, который после первой атаки на Пуэрта-дель-Соль должен снестись с генералом Риго и его кирасирами, вынужден, однако, остановиться и спешиться на маленькой площади Провинсиа, дожидаясь, пока расчистит дорогу пехота. Наученные горьким опытом предшествующих боев, солдаты идут медленно, прижимаясь к стенам домов, заглядывая в подвалы, вскидывая ружья к окнам и крышам и стреляя во всякого, кто появится там, будь то мужчина, женщина или ребенок.

— Пройдем? — спрашивает Марбо у капрала, наконец-то подающего ему знак следовать дальше. — Без сюрпризов?

— Пройти-то пройдете, — равнодушно отвечает тот. — А сюрпризы не в моем ведении.

Тронув коня рысью, молодой капитан со своими драгунами осторожно движется вперед. Проехать, однако, успевает не много — уже на улице Лечуга приходится снова остановиться при виде фузилеров, прячущихся за телегами, из которых до сих пор не выпряжены убитые лошади. Дальше нельзя, объясняют солдаты, там рукопашная, и на соседних улицах садят с крыш почем зря.

— Как же мне проехать?

— Да никак, — отвечает седоусый, черный от пороховой копоти сержант с серьгой в ухе. — Придется обождать, пока мы расчистим улицу. Рисковать не советую.

Марбо оглядывается. Прислонясь к стене, сидят трое наскоро перевязанных французов. Четвертый лежит навзничь в красновато-бурой луже, над которой роем вьются мухи. На каждом углу валяются трупы — их никто не решается убрать.

— Скоро ли появится наша кавалерия?

Сержант — похоже, он очень устал — морщит нос:

— Судя по крикам и пальбе, она где-то неподалеку. Я слышал, несет громадные потери.

— От женщин и мастеровщины?! Боже мой, ведь это же тяжелая гвардейская кавалерия!

— За что купил, за то и продаю. От этих скотов всего можно ждать. А чтобы перебить их всех, нужно время.

* * *

Покуда капитан Марбо пытается выполнить поручение, на кое-кого из жителей Мадрида обрушиваются первые организованные расправы. Если раньше французы прикалывали тех, кто попадался под горячую руку сразу после боя, добивали раненых, открывали огонь по безоружным зевакам, то теперь взятых с оружием в руках начинают расстреливать на месте, без суда и следствия. Такая судьба постигает Висенте Гомеса Санчеса, 30 лет, по роду занятий — камнереза, схваченного после боя на Сан-Хиле и поставленного к стенке у Леганитос. И двоих садовников герцогини де Фриас — Хуана Хосе Постиго и Хуана Торибью Архону, казненных после резни на Реколетос. Их вытащили из сада, где они надеялись спрятаться, и, препроводив вместе с братьями-гончарами Мигелем и Диего Мансо-Мартин и сыном последнего, малолетним Мигелем, за пределы Пуэрта-де-Алькала, к арене для боя быков, кого расстреливают, кого закалывают штыками.

К половине первого часа, если не считать все еще не подавленных очагов сопротивления между Пуэрта-Серрада, Калье-Майор, улицей Антона Мартина и Пуэрта-дель-Соль, французы, соединяясь в центре, продвигаются, не встречая особых препятствий и налаживая коммуникации, по крупным проспектам. К улице Аточа отступают многочисленные горожане, дравшиеся на Пасео-дель-Прадо. Делятся сообщениями о том, какие зверства чинили французы у Пуэрта-де-Алькала и в здании таможенного ведомства, где перебили находившихся там чиновников, не разбирая, принимали те участие в боях или нет.

— Увели всех, — рассказывает кто-то. — Рамиреса де Арельяно, Рекену, Парру, Кальвильо и прочих… Да еще садовника маркиза де Пералеса, не в добрый час вздумавшего прятаться вместе с таможенниками. Пришли лягушатники, разоружили, отняли лошадей и погнали, как скотину все равно, на Прадо… А когда бригадир дон Николас Галет — в мундире, как положено — пошел просить за своих подчиненных, ему всадили пулю, не скажу куда…

— Рамиреса де Арельяно я знаю. Он женат на Мануэле Франко, сестре Лукаса… Двое детей у них, третьего ждут. Вот бедолаги!

— Судя по всему, расстреляли много народу…

— И еще многих расстреляют. Нас с тобой, например. Если схватят.

— Гляди, гляди, возвращаются! Вон они!

Преследуемые эскадроном драгун, надвигающимся от Буэн-Ретиро, и колонной пехоты, идущей от Пасео-де-лас-Делисиас, полдесятка горожан и четверо солдат, сбежавших из казарм испанских гвардейцев, — было пятеро, да одного, Эухенио Гарсию Родригеса, убили возле ограды Ботанического сада — отступают с боем по прилегающим улочкам, но все они в конце концов окружены. Так погибает приказчик табачной лавки Доминго Бранья Бальбин, пытавшийся уйти по крышам. Трое гвардейцев, бывших с ним, сумели спастись, перескочив через заборы и глинобитные ограды, четвертого же, севильянца Мануэля Алонсо Альбиса, привлекшего внимание французов своим мундиром, ранят в щеку, а когда он, выронив ружье, обнажает саблю, вторым выстрелом укладывают у задней стены Главного госпиталя. Вскорости и погонщик мулов Бальтасар Руис будет схвачен, а потом и расстрелян на Аточе. Прочие же, за которыми после выстрела из пушки, уставя штыки, гонятся французы, отбиваются холодным оружием без надежды на успех и падают один за другим. Дальше других успел убежать музыкант Хуан Баутиста Коронель, 50 лет, уроженец Сан-Хуан-де-Панама, но и он, пересекая сквер Антона Мартина, попал под картечь, разворотившую ему бедро и живот. Остальные члены этого отряда — Хосе Хуан Баутиста Монтенегро, Хуан Фернандес де Чао, галисиец из Мондоньедо и сапожник Хосе Пенья, 19 лет, оставшись без патронов и видя, что окружены со всех сторон, поднимают руки. К вечеру ближе все трое окажутся в числе расстрелянных на склоне Буэн-Ретиро.

* * *

А в расположенный на углу улицы Аточа и одноименной площади Главный госпиталь, где две тысячи французов спаслись сегодня утром от народной ярости, санитар Серапьо Эльвира, 19 лет, только что привел своего напарника, которому пуля раздробила два ребра, когда подбирали раненых на улице Антона Мартина. Эльвира передает его в руки хирурга, а потом бежит по коридору, ища среди заполнивших его раненых и умирающих еще одного санитара, который решился выйти на улицу. И в этот миг на лестнице появляется студент-практикант с криком:

— Лягушатники хотят расстрелять пленных!

Серапьо Эльвира вместе с другими несется вниз, а там сержант во главе своего взвода выводит сапера, санитаров, поваров и больных, которые утром предприняли попытку перерезать лежащих в госпитале французов. Не раздумывая, Серапьо хватает резак и бросается на сержанта, однако тот успевает выхватить саблю и ударом свалить юношу. Остальные солдаты занимают оборонительную позицию, но на них толпою кидаются служащие при кухне — в большинстве своем астурийцы, — больные и несколько практикантов. Помимо Серапьо один человек — Франсиско Лабра, 19 лет — убит, а его товарищи — Франсиско Бланко Энкалада, 16 лет, Сильвестре Фернандес, 32 лет, и Хосе Перейра Мендес, 29 лет, — ранены, равно как хирург Хосе Кирога, портомой Патрисио Космеа, дворник Антонио Амат и санитар Алонсо Перес Бланко, который через несколько дней скончается. Тем не менее французов удается оттеснить. Помощник повара Висенте Перес дель Валье, дюжий малый из Кангас, с вертелом в руках так яростно наступает на унтер-офицера, что тот бросает саблю и спасается бегством со своими людьми. Вслед им несется отчаянная брань.

— Не вздумайте еще раз сунуться!

Французы тем не менее суются и берут реванш. Пострадавший в схватке сержант — голова у него наскоро перевязана, а сам он исходит бешенством — возвращается с подкреплением — ведет за собой еще один взвод гренадер, вламывается на кухню и указывает на всех, кто отличился в недавнем бою. Босых и полуголых, выводят из госпиталя Переса дель Валье и пятерых практикантов. В памятной записке, посвященной событиям этого дня, их свидетель и очевидец, судья Педро Ла-Эра, укажет, что «в госпиталь никто из них не вернулся, и дальнейшая их судьба неизвестна».

* * *

Капитан Луис Даоис размышляет над тем, как оборонять артиллерийский парк. Когда отворились ворота, значительная часть толпившихся у ворот людей, расхватав оружие, ринулась драться на улицах по собственному разумению, а многие вообще предпочли взять только сабли и штыки по причине слабого знакомства с устройством нарезного штуцера или гладкоствольной фузеи. Даоису, Веларде и прочим офицерам с трудом удалось задержать горожан, убедив их, что здесь они будут полезней. В завязавшемся пять минут назад живом споре, где холодная гордость Даоиса противоборствовала с пылкими доводами Веларде, сей последний выказал непреложную убежденность в том, что едва лишь в других казармах узнают про восставший Монтелеон, части испанской армии выйдут на улицу.

— Как можно драться с такими силами? — спрашивал артиллерийский капитан Хосе Кордоба. — Сколько нас? Раз-два и обчелся. Для чего все это?

— Мы подадим пример и воодушевим других! — отвечал ему преисполненный упований Веларде. — Если для испанских офицеров и солдат понятие «честь» — не пустой звук, они не станут сидеть сложа руки и смотреть, как нас уничтожают!

— Ты и вправду так считаешь?

— Я верю в это всей душой.

А вот осторожный Даоис, наделенный умом острым и скептическим, в этом сомневается. Ибо знает, какое вялое безразличие и разброд царят в испанской армии, знает и граничащую с трусостью моральную слабость высших чинов. И, принимая решение раздать народу оружие, был уверен, что в результате они останутся здесь одни. Движимые только честью — и ничем больше. И кроме того, мало есть в Мадриде мест, хуже приспособленных для того, чтобы держать в них оборону. Парк расположен в городской усадьбе герцогов Монтелеон, некогда давших ему свое имя, а потом по просьбе Годоя уступивших его для нужд испанской артиллерии: попробуйте отстоять от противника полмиллиона квадратных футов, обнесенных даже не стеной, а просто каким-то забором, высоким, но непрочным, раскинувшихся правильным прямоугольником на задах Рондас так, что с запада — улица Сан-Бернардо, с востока — улица Сан-Андрес, а с юга — Сан-Хосе. Парк, выражаясь военным языком, окружен господствующими над местностью высотами, и если из него увидеть что-либо, кроме отрезка улицы Сан-Хосе, можно только из окон третьего этажа, то вероятному противнику, поставившему наблюдателей на крышах соседних домов или просто на улице, весь Монтелеон предстанет как на ладони. Собравшиеся здесь люди, не считая, разумеется, горстки артиллеристов и волонтеров короны, понятия не имеют ни о дисциплине, ни о самых начатках военного дела, не обучены ни строю, ни стрельбе, не понимают команд. Но и это еще не все — как только что доложил сержант Росендо де ла Ластра, имеется лишь по десять зарядов на орудие, да еще двадцать впопыхах снаряжают сейчас, и, хотя пуль разнообразного калибра — в достатке, нет бумажных кульков-оболочек для картечи. Окинув безрадостным взором подобную перспективу, Луис Даоис должен признать, что возможность победы решительно исключена, а сопротивление не может быть продолжительным. Когда французы предпримут атаку, Монтелеон продержится столько, сколько позволит отчаянье его защитников.

— Разрешите обратиться, господин капитан, — прерывает его размышления лейтенант Аранго. — Согласно приказу, орудийная прислуга распределена. Капитан Веларде разводит людей по местам.

— Ну и сколько же их у нас, людей этих?

— Чуть больше двухсот горожан стоят на улице перед парком. И к ним подходят жители квартала… Артиллеристы, которые несли тут караул раньше, волонтеры короны и человек шесть господ офицеров, приданные нам в усиление…

— Стало быть, всего человек триста, — прикидывает Даоис.

— Да, примерно… Может, чуть больше.

Вытянувшийся перед капитаном Аранго ждет распоряжений. Даоис, замечая, какая тревога застыла у него на лице в преддверии того неимоверного, что готовится сейчас, чувствует нечто похожее на угрызения совести. Молоденький офицер, ни сном ни духом не причастный к заговору, утром оказался здесь исключительно по делам службы, и ощущения его укладываются, вероятно, в формулу «без меня меня женили». Капитан не знает даже, что думает тот о французской оккупации, каковы его политические воззрения да и как вообще относится ко всему происходящему. Впрочем, важно лишь, что он исправно и ревностно исполняет свои обязанности. Все прочее — его судьбу, его будущее — в расчет принимать нечего. В конце концов, не он один сегодня в Мадриде не может выбрать, как поступить.

— Прикажите выдвинуть поближе к воротам две восьмифунтовые и две четырехфунтовые пушки, — говорит Даоис. — Вычистить, зарядить, изготовить к стрельбе.

— Картечи нет, господин капитан.

— Знаю. Заряжайте обычными пулями. Всех калибров. И пошлите людей — пусть найдут старые гвозди, мушкетные пули или что там еще… Все годится. Даже ружейные кремни подойдут, а их у нас — гибель. Достаньте какие-нибудь мешочки, тряпочные или бумажные. Упакуйте в них этого добра примерно по полфунта в каждый.

— Слушаю, господин капитан.

Луис Даоис рассматривает женщин, снующих по двору вперемешку с солдатами и горожанами. Большей частью это их жены, матери, дочери, жительницы окрестных домов, увязавшиеся за мужчинами. Под руководством артиллерийского капрала Хосе Монтаньо они, притащив во двор простыни, покрывала, одеяла, рвут их на полосы, готовят перевязочный материал. Другие вскрывают ящики с огневым припасом, пригоршнями перекладывают патроны в плетеные из ивняка корзины, относят к тем, кто занимает позицию в окнах или на улице.

— Да, Аранго, вот еще что! Проследите, чтобы женщины покинули парк до прихода французов. Тут им совсем не место.

Лейтенант тяжело вздыхает:

— Я уж пытался прогнать их, господин капитан. Они только смеются мне в лицо.

* * *

Перед воротами Монтелеона неутомимо деятельный и пребывающий в совсем ином расположении духа Веларде, за которым тенью следуют писаря Рохо и Альмира, распределяет вдоль стены стрелков. Само его присутствие, источаемая им безоговорочная, сквозящая в каждом движении уверенность передается военным и гражданским, с жаром откликающимся на его слова и готовым, кажется, следовать за ним хоть в преисподнюю. Капитан генерального штаба — сегодня придется доказать, что это не пустые слова, — он относится к тем немногим командирам, которые обладают даром воспламенять людей, отданных ему под начало. Он мгновенно запоминает имена всех подчиненных и умудряется обращаться с ними, включая и самых неповоротливых и представления не имеющих о строе, так, словно они всю свою жизнь только и делали, что воевали.

— Зададим этим мусью жару! — повторяет он, переходя от одной группы к другой и потирая руки. — Они и не знают даже, что их ждет.

Его речи вселяют уверенность в людей, и выполнять его приказы кажется им святым делом. И вот, из упивающегося стихией безначалия нестройного, разношерстного и беспорядочного сборища, состоящего почти исключительно из простолюдинов — мелких торговцев, ремесленников, слуг, поденщиков, подмастерьев, иные из которых примкнули к валившей по улице толпе в безотчетном побуждении, сами не понимая, зачем и во имя чего, а многие впервые в жизни взяли в руки ружье, — капитану благодаря напористой решительности удается сколотить некую более или менее однородную, ощущающую себя единым целым общность, где одни помогают другим, где повинуются приказам и с веселой охотой идут туда, где нужны.

— У ограды возле ворот надо бы поставить мостки, вроде лесов, чтобы вести огонь сверху. Как вы считаете, Гойкоэчеа?

— Здесь уместятся всего четверо или пятеро.

— Четверо или пятеро стрелков — это очень много. Распорядитесь.

— Слушаю, господин капитан.

Договорившись с капитаном Рафаэлем Гойкоэчеа, Веларде разделил волонтеров короны на две группы: пятнадцать из тридцати трех фузилеров, пришедших из казарм Мехорада, вместе с присоединившимися по дороге горожанами отправил под командой лейтенанта Хосе Онториа и младшего лейтенанта Томаса Брутеры оборонять тылы парка — кухни, службы, мастерские, примыкающие к улице Сан-Бернардо и к Ронде. Остальные, поступив в распоряжение Гойкоэчеа и Франсиско Альверо, должны засесть в окнах главного здания и держать под прицелом ворота и улицу Сан-Хосе. Гражданские остаются под командой своих вожаков, но под наблюдением капитанов Консуля, Кордобы, Ровиры и Дальпа и размещаются поблизости от ограды и в частных домах на другой стороне улицы, с тем чтобы забаррикадироваться в подвалах, подъездах и окнах, заложенных мебелью ли, матрасами, или тем, что соблаговолят предоставить для этой цели хозяева. Кроме того, он высылает передовые дозоры на перекресток Сан-Бернардо и улицы Сан-Педро, выводящей к монастырю Маравильяс — обитель сестер-кармелиток стоит прямо напротив входа в Монтелеон — и на угол улицы Фуэнкарраль, приказав высматривать неприятеля и немедленно оповещать о его приближении. Туда Веларде направляет партию во главе со студентом-астурийцем Хосе Гутьерресом, парикмахером Мартином де Ларреей и его учеником Фелипе Баррио. Они должны будут известить о появлении французов и обстреливать его из окон окрестных домов.

— Но без команды не стрелять. Как только завидите — дадите знать, а сами быстро и тихо отходите. Не спугните их. Понятно?

— Да куда уж ясней, господин капитан. Увидеть, затаиться, пересчитать.

— Ну, в таком случае: «Да здравствует Испания!»

— Ура!

— А нам чего делать, господин капитан?

Веларде оборачивается к еще одному ожидающему указаний отряду под командой Хосе Фернандеса Вильямиля, содержателя остерии на площади Матуте. Его люди — Хосе Муньис Куэто и его брат Мигель, прочие слуги, кое-кто из соседей и нищий с улицы Антона Мартина, — завладев оружием сторожей в ратуше, пришли не с пустыми руками. Они едва ли не единственные здесь в парке, кто понюхал пороха и дрался сегодня в городе; обретенный опыт придает им уверенности в себе и позволяет держаться с достоинством.

— Знаете, — рассказывает Вильямиль капитану, — мой же работник, Хосе Муньис, застрелил французского офицера.

Веларде, услышав это, кивает, поздравляет смельчака. Ему известно, как дорого стоит, как много значит похвала из уст старшего, да еще офицера, да еще в таких вот обстоятельствах.

— Скажите-ка мне вот что… А на улице сойтись с французами, что называется, грудь в грудь — хватит духу? Не заробеете?

— Погодите немного и сами увидите, — отвечает Вильямиль.

— Обидное сомнение, — подхватывает кто-то из его людей.

Веларде одобрительно улыбается, стараясь сделать вид, что эти реплики произвели на него сильное впечатление. Он в своей стихии.

— Что ж, рассусоливать не будем, прямо к делу. Хочу вам поручить дело особой важности. Отправляйтесь-ка вперед, спрячьтесь в монастырском саду и не высовывайтесь, пока не начнется всерьез. Мы хотим выкатить пушки прямо на улицу, а без прикрытия — сами понимаете… Когда это произойдет, выйдете из сада, заляжете на мостовой, одна половина возьмет на прицел Фуэнкарраль, другая — Сан-Бернардо. Ясно?.. И не давайте французским стрелкам подойти ближе и перебить прислугу.

— А чего б сейчас пушки-то не выкатить? — осведомляется очень непринужденно нищий с Антона Мартина.

Рохо и Альмира, следующие за Веларде как пришитые, окидывают вопрошающего не слишком доброжелательным взглядом: красно-сизый от пьянства нос, грязные штаны, ветхий жилет поверх задубелой сорочки. Поблескивающее ружье странно выглядит в пальцах с обломанными черными ногтями. Однако Веларде улыбается ему приветливо — лишний человек никогда не помешает. И ствол, и штык, и две руки вдобавок всегда пригодятся, а особенно нынче утром, когда явная нехватка в людях.

— Это рискованно. Сперва надо узнать, откуда будут атаковать, — терпеливо растолковывает он. — Вот когда поймем, в какую сторону развернуть орудия, тогда и выкатим.

Фернандес Вильямиль и прочие смотрят на артиллериста с воодушевлением и верой — безграничной и безоговорочной.

— Армия-то нас поддержит, господин капитан?

— Ну разумеется, — не моргнув глазом отвечает Веларде. — Как только начнется стрельба… Неужто вы думаете, нас оставят одних?

— Да быть такого не может! А на нас рассчитывайте, сеньор… Да здравствует наш государь Фернандо Седьмой! Да здравствует Испания!

— Да здравствует она во веки веков. Ну, теперь все по местам.

Но, глядя, как они уходят прочь, шумно перекрикиваясь в боевом задоре, будто мальчишки, собравшиеся играть в войну, Веларде внезапно ощущает в душе укол тревоги. Он знает, что послал их на опасное дело, и, стараясь не замечать обращенных к нему взглядов Рохо и Альмиры — им-то хорошо известно, что никаких испанских войск ждать не стоит, — продолжает распределять людей, как было решено им и Луисом Даоисом.

— Так, кто тут у вас главный? Вы Космэ, верно?

— Истинная правда, сеньор… — отвечает владелец угольного погреба Космэ де Мора, глубоко польщенный тем, что капитан запомнил его имя. — Готов служить вам и отечеству.

— У вас все умеют обращаться с оружием?

— Да более или менее… Я, к примеру, на охоту хожу.

— Это не то же самое. Вот эти двое сеньоров объяснят вам самое основное.

Покуда писари показывают Море и его команде, как скусывать патрон, заряжать, забивать пыж, целиться, стрелять и все начинать сначала, Веларде оглядывает стоящих вокруг людей. Среди них много подростков, а один — совсем ребенок, но он не опускает глаз перед капитаном.

— А это что за мальчуган?

— Наш младший, сеньор капитан, — отвечает юнец, который держится рядом с другим, очень похожим на него. — Никакими силами не удается прогнать его домой. Не уходит, хоть ты что с ним делай.

— Здесь опасно. И мать, наверно, с ума сходит от беспокойства.

— Не можем совладать с ним, сеньор… Не идет ни в какую, уперся как все равно ослик.

— Как зовут?

— Пепильо Амадор.

Веларде недосуг заниматься юным упрямцем — много других дел, важных и неотложных. Это самый многочисленный отряд из всех подошедших к воротам Монтелеона, и на лицах людей читается смешение многообразных и противоречивых чувств — беспокойство, решимость, растерянность, тревога, надежда, дерзкий вызов… Есть и безоговорочная вера в него, стоящего перед ними капитана, а вернее — доверие к его чину и мундиру. Само слово «капитан» ласкает слух, внушает какое-то первобытное доверие этим отважным добровольцам, брошенным их королем и правительством на произвол судьбы и готовым следовать за каждым, кто поведет их за собой. Все они оставили семьи, дома, работу, рискнули прийти сюда, к воротам артиллерийского парка, движимые яростью, стыдом, любовью к отечеству, отвагой, обидой к высокомерной спеси французов. Многие скоро будут убиты, думает Веларде и от этой мысли погружается в минутное оцепенение, пока не замечает, что на него по-прежнему устремлены выжидательные взгляды. И тогда, стряхнув этот морок, возвышает голос.

— Ну а как управляются со штыком и саблей, — говорит он, — таким молодцам, как вы, объяснять не надо. Вы сами кого хочешь научите.

Реплика попадает в цель — лица вокруг расплываются в улыбках, слышатся одобрительный смех и рукоплескания. «Да уж, — отвечают ему, похлопывая по торчащим из-за кушаков костяным рукоятям, — ученого учить — портить. Кто не верит, пусть у лягушатников спросит».

— Достоинство этого оружия в том, — говорит Веларде, в свою очередь берясь за эфес, — что к нему патроны не нужны и порох не кончится. А уж лучше нас, испанцев, никто им не владеет.

— Никто! — прокатывается над толпой восторженный рев.

И капитан, несколько воодушевив свое воинство, ибо знает, что липуч, как зараза, не только страх, но и боевой задор, направляет угольщика с его отрядом на крыши и балконы примыкающих к парку домов, в монастырский сад — держать, когда начнется, выходы с улицы Сан-Хосе на Сан-Бернардо.

— Как вы считаете, капитан? — вполголоса спрашивает его, с сомнением покачивая головой, писарь Альмира.

Веларде только пожимает плечами. Важно подать пример. Быть может, это усовестит остальных и сотворит чудо. Вопреки мрачным ожиданиям Даоиса он продолжает верить, что, если Монтелеон окажет сопротивление, мадридский гарнизон в стороне стоять не будет, рано или поздно примкнет к мятежу.

— Я считаю, надо держаться во что бы то ни стало, — отвечает он.

— Да, но… сколько?

— Сколько сможем.

Негромко переговариваясь, они смотрят, как добровольцы идут на позиции. В этом отряде численностью человек в пятнадцать среди прочих — цирюльник Херонимо Мораса, привратник городского суда Феликс Тордесильяс, плотник Педро Наварро, хозяин винного погребка на улице Орталеса Хосе Родригес с сыном Рафаэлем и двое братьев Амадор, Антонио и Мануэль, за которыми, волоча по земле тяжелую корзину с патронами, неотступно следует третий — одиннадцатилетний Пепильо.

* * *

Получив ружье и горсть патронов, Франсиско Уэртас де Вальехо, 18-летний сеговиец из хорошей семьи, занимает позицию, где ему было сказано: на балконе второго этажа в доме, стоящем как раз напротив ограды парка. Оттуда ему виден угол улицы Сан-Бернардо. Вместе с Франсиско — еще двое. Один — молодой, тощий, очкастый, — протянув руку, церемонно представился Висенте Гомесом Пастраной, типографским наборщиком. Другой — жилец или владелец этого самого дома — улыбчивый сеньор средних лет, с полуседыми бакенбардами, в охотничьих гамашах, с перекрещенными на груди патронташами и с ружьем в руке.

— Отличное место, — говорит он. — Когда французы выйдут из-за угла, мы их будем бить косоприцельным огнем.

— Вы, я вижу, во всеоружии.

— Собирался с утра пораньше с моим легашом в Фуэнкарраль. А потом решил остаться. Не все же кроликов стрелять…

Кажется, что этот охотник, назвавшийся Франсиско Гарсией — для друзей и близких дон Курро, — постоянно пребывает в добром расположении духа и вроде бы совсем не тревожится за целость своей квартиры. При содействии Франсиско и наборщика он сдвигает мебель, освобождает проход на балкон, укладывает к железным перилам два скатанных матраса, устраивая нечто вроде бруствера или парапета для защиты от пуль. Потом убирает из шкафа кое-какой фарфор и образ Иисуса Назарянина, уносит это все для большей сохранности в спальню. Оглядевшись с довольным видом по сторонам, подмигивает соратникам:

— Дражайшую свою половину к брату отослал. Еле уговорил — ни за что не хотела. Надеюсь, все же не разнесут мое обиталище вдребезги… А то она вернется — чего доброго, без чувств брякнется.

Устроившись на балконе, трое наблюдают, как по монастырскому саду снуют вооруженные люди, как занимают позицию на противоположном тротуаре у самых ворот парка. Хватает и криков, и беготни, и противоречащих один другому приказов, но все же дисциплина, можно сказать, на высоте. В окнах единственного в Монтелеоне здания, стоящего невдалеке от улицы, мелькают белые мундиры волонтеров короны а у ворот — темно-бирюзовые, артиллерийские. Франсиско Уэртас следит, как отдает распоряжения у входа капитан в зеленом мундире. Он не знает, как его зовут, но видит — военные и гражданские повинуются ему беспрекословно. И это вселяет толику уверенности в юного сеговийца, приехавшего в Мадрид искать себе в какой-нибудь канцелярии место, на которое благодаря высоким родственным связям вправе рассчитывать, из дому же дядюшки своего, дона Франсиско Лоррио, вышедшего утром, исключительно чтобы поглядеть, что за столпотворение такое на улицах, но поддавшегося общему порыву. И когда отворились ворота Монтелеона и народ хлынул внутрь, требуя оружия, юноша счел постыдным оставаться на улице. Вот он и пошел со всеми, а потом не успел опомниться, как в руках у него оказалось сверкающее ружье, а карманы набиты патронами.

— Не выпить ли нам по стаканчику, пока ждем: одно другому не помеха? А? Составите компанию?

Дон Курро приносит бутылку сладкой анисовой настойки, три стакана и три «гаваны». Сделав глоток, юноша чувствует, как прибывает сил и бодрости.

— Хорошо бы завалить какого-нибудь француза, — мечтает вслух печатник.

— Выпьем за ваше похвальное намерение. — Хозяин вновь наполняет стаканы. — И — во здравие короля Фердинанда!

На улице начинается какое-то движение. Уэртас с незажженной сигарой во рту — курить сейчас было бы явно не ко времени — и с мушкетом в руках выходит на балкон, торопливо допив свою порцию. Люди залегли на мостовой, те, что на углу, навели куда-то ружья. Другие бегут к монастырю Маравильяс. Капитан в зеленом мундире уже скрылся за воротами Монтелеона; впустив его, они медленно закрываются, и от этого в душе юноши возникают странное одиночество и беззащитность. Взглянув на окна, он убеждается, что волонтеры короны скрылись, оставив на виду только стволы ружей.

— Мюрат приглашает нас, сеньоры, на первую кадриль, — говорит дон Курро, невозмутимо попыхивая сигарой.

Франсиско Уэртас замечает, как дрожат руки типографа, когда тот, притушив сигару, засыпает порох в дуло ружья, вставляет пулю, забивает ее шомполом. Юноша делает то же самое и, чувствуя, как ползет холодок по хребту, как сосет под ложечкой, вместе с товарищами становится на колени за доморощенным бруствером, приникает щекой к ложу приклада. Ощущает запах ружейного масла, дерева, железа и вдруг, будто спохватившись, думает с испугом: «Что я тут делаю?»

С соседнего балкона кричат, оповещая о приближении французов.

* * *

К Монтелеону до сих пор не вышел только отряд под командой Бласа Молина Сориано. Переусердствовав немного в предосторожностях, ибо свежи еще в памяти картины бойни у дворца, он повел своих людей самой кружной дорогой — не дай бог нарваться на французов. И ради того, чтобы пройти незамеченными, они с площади Тудеско поднялись по Сан-Пабло, оттуда — к площади Сан-Ильдефонсо и, проблуждав по улицам, выходят теперь на улицу Сан-Висенте, откуда уж рукой подать до Маравильяс. Желанная цель так близка, что они, отчасти утратив осторожность, кричат: «Ура Испании!» и «Смерть французам!» Но, повернув за угол, слесарь вскидывает руку и останавливает отряд.

— Тихо! — приказывает он. — Всем молчать!

Сгрудившиеся вокруг люди смотрят на уходящую вверх улицу. Слушают. Крики «ура!» и «смерть!» стихли, на лицах — убийственная серьезность. Как и Молина, каждый внимает звукам, которые ни с чем невозможно спутать: из-за домов зловеще и явственно, ни на миг не смолкая, доносится частая сухая трескотня ружейных выстрелов.

У парка Монтелеон идет бой.

5

От половины первого до часа дня Мадрид оказался разрезан надвое. Все главные проспекты от Пасео-дель-Прадо до Паласьо-Реаль заняты французскими войсками: кавалерия расчищает улицы опустошительными атаками; артиллерия бьет по всему, что шевелится, а пехота продвигается от одного перекрестка к другому, закрепляя успех. Успех, впрочем, сомнительный: хотя наполеоновская армия мало-помалу овладевает городом, никак нельзя сказать, что сопротивление полностью подавлено. Кирасиры из бригады Рига застряли на Пуэрта-Серрада; пушки бьют по Пласа-Майор, по площадям Санта-Крус и Антона Мартина, и горожане рассеиваются по прилегающим улицам, однако тут же собираются снова и упрямо нападают на французов из подворотен и подвалов. Многие потеряли надежду на успех, разочаровались, ужаснулись кровопролитию, опомнились и убежали куда глаза глядят, намереваясь вернуться домой. Однако есть еще те, кто намерен драться за каждую пядь, оспаривая ее у врага огнем и ударами навахи: это люди, которым нечего терять, люди отчаявшиеся и желающие лишь отомстить за гибель близких или друзей, обитатели нижних кварталов, готовые на все и мечтающие только о том, чтобы французы как можно дороже заплатили — око за око, зуб за зуб — за все потери этого дня.

— Бей их! Расквитаемся с лягушатниками! Пусть заплатят!..

Плата — чудовищна. На каждой улице в центре, на каждом перекрестке, в каждой подворотне валяются убитые. Французы не жалеют картечи, которая уже смела с балконов и крыш почти всех испанских стрелков, а гренадеры, егеря и фузилеры ведут беспрестанную пальбу залпами по крышам, террасам и чердакам. Так погибли несколько женщин, швырявших в неприятеля цветочными горшками, молотками, а то и табуретками. Среди убитых — Анхела Вильяпандо, 36 лет, уроженка Арагона, получившая пулю на улице Фуэнкарраль, а на улице Толедо та же участь постигла Каталину Кальдерон и Марию Антонию Монрой, 37 и 48 лет соответственно, на улице Сольдадо — Тересу Родригес Паласьо, 38 лет, а на улице Хакометресо — вдову Антонию Родригес Флорес. Торговец Матиас Альварес смертельно ранен в тот миг, когда стрелял по французам с балкона своего дома по улице Санта-Ана. На углу Толедо и Консепсьон-Херонима пуля попала в левое бедро Сегунде Лопес дель Постиго, которая бросала в проходивших внизу французов разной кухонной утварью.

Но многие из тех, кого убивают или ранят французские пули, участия в боях не принимали, а подвернулись под выстрел по чистой случайности или когда хотели спрятаться, укрыться где-нибудь. Так вот на улице Эспехо шальной — а может, пущенной после тщательного прицеливания, кто ж это знает? — пулей убита юная Каталина Касанова-и-Перрона — дочка алькальда дома и двора дона Томаса де Касановы — и малолетний брат ее Хоселито, а на углу улиц Роса и Лусон погибла перед самой своей свадьбой Каталина Пахарес де Карнисеро, 16 лет, и ранена была ее горничная Дионисия Арройо. Среди десятков тех, кто не сражался, но пал жертвой уличных боев — Эсколастика Лопес Мартинес, 36 лет, уроженка Каракаса; Хосе Педроса, 30 лет, оба — на площади Себада; Хосефа Дольс де Кастельяр — на улице Панадерос; Мария Франсиска де Партеарройо, вдова, — на улице Кордон, и еще немалое количество других, в том числе дети Эстебан Кастареа, Марселина Искьердо, Клара-Мишель Сазерви и Луис Гарсия Муньос. Передав сего последнего, семи лет от роду, в руки его матери и хирурга, отец и старший брат, до тех пор не принимавшие участия в охвативших Мадрид событиях, взяли старинную фамильную саблю, охотничий нож, два пистолета и пошли на улицы.

* * *

Французы стреляют без предупреждения и оклика. На улице Тесоро рота гвардейских гренадер, которой придано полевое орудие, дает залп по густой толпе, где смешались жители окрестных домов, зеваки и беженцы. На месте погибают Хуан Антонио Альварес, садовник из Аранхуэса, и семидесятилетний неаполитанец Лоренцо Даниэль, взятый ко двору учить инфантов итальянскому. Падает раненым Доминго де Лама, смотритель туалетных комнат королевы Марии-Луизы. Пытаясь поднять его, ползающего по земле в крови, учитель начальных классов Педро Бласкес, не имеющий иного оружия, кроме перочинного ножика в кармане, подвергается нападению гренадера. Преследуемый французом до внутреннего двора, Бласкес умудряется уйти от него и вернуться к раненому. Вверив его попечению соседей, он направляется домой, на улицу Орталеса, однако по злосчастному стечению обстоятельств, едва завернув за угол, сталкивается нос к носу с французским часовым. Не сомневаясь, что, если бросится бежать, солдат уложит его выстрелом в спину, Бласкес набрасывается на него и пытается всадить ему в шею свой ножичек, причем получает в ответ удар штыком в бок. Ему все же удается как-то отбиться от француза, убежать по улице Инфантес и скрыться в доме своей знакомой — Тересы Миранды, преподавательницы в пансионе. Напуганная тем, что творится вокруг, та открывает дверь лишь после настойчивых просьб Бласкеса, предстающего перед нею в крови, с ножиком в руках и, по собственному его признанию, сделанному несколько позже друзьям, — в столь брутально-героическом виде, «какой и Гомеру не снился». Впустив нежданного гостя и заставив его раздеться до пояса, дабы обработать рану, Тереса влюбится в учителя начальных классов до полного самозабвения. Выждав положенный законом и обычаем срок и оповестив о своем решении всех, кому это надлежит знать, Педро Бласкес и Тереса Миранда спустя год обвенчаются в церкви Сан-Сальвадор.

* * *

А покуда учитель Бласкес лечит свою колотую рану, в центре города продолжаются бои. Хотя главные проспекты заняты и перекрыты французами, однако ни атаки кавалерии, ни плотный огонь пехоты не смогли пока что очистить Пуэрта-дель-Соль, где все еще держатся, не смущаясь огромными потерями и силою напора, группы горожан. И то же самое происходит на Антона Мартина, Пуэрта-Серрада, в верхней части улицы Толедо и на Пласа-Майор. Там, под аркой, выводящей к улице Нуэва, на прислугу восьмифунтового орудия нападает до полусотни оборванных, грязных, косматых людей, вылезших из подворотен и подвалов и короткими перебежками, маленькими группами сумевших подобраться вплотную. Это бывшие заключенные королевской тюрьмы, расположенной недалеко отсюда, на площади Провинсиа. Вооруженные самодельными пиками-заточками, ножами и всем, что сумели подобрать по дороге, они с присущей их каторжной братии неустрашимой свирепостью ударяют на французов, набрасываются на них со всех сторон и буквально раздирают их в клочья возле пушки, завладев мундирами, саблями, ружьями. Облегчив трупы от всего ненужного покойнику достояния — включая и золотые зубы, — уголовники, которыми предводительствует некий галисиец по имени Соуто — по его словам, три года назад он служил в матросах на фрегате «Сан-Агустин» и был при Трафальгаре, — разворачивают пушку, наводят ее в створ улицы Нуэва и площади Гвадалахарских ворот и открывают огонь по французской пехоте, наступающей от здания кортесов.

— Картечью! Картечью сади, от нее самый урон!.. Только ствол остуди, не то порох взорвется… Вот так! Теперь подай пальник!

Горожане, ободренные отвагой этих во всех смыслах слова лихих людей, подтягиваются, присоединяются к ним и занимают позицию на северо-западной оконечности площади. Среди прочих здесь астурийиы: Доминго Хирон, 36 лет, женат, угольщик с улицы Бордадерос, и Томас Гуэрво Техеро, 21 года, лакей в доме французского посланника Лафоре. Отогнанные новой атакой с улицы Постас и рассеявшиеся было, вливаются в отряд мурсиец Фелипе Гарсия Санчес, 42 лет, рядовой 3-й инвалидной роты, сын его, сапожник по роду занятий, Пабло Поликарпо Гарсия Велес, пекарь Антонио Маседа, шорник Мануэль Ремон Ласаро и Франсиско Кальдерон, 50 лет, христарадничающий на паперти собора Сан-Фелипе.

— Ну а что ж там наши вояки-то? Выйдут подсобить? Или чего? Бросят нас одних корячиться?

— Выйдут они, как же! Держи карман… Никого, кроме лягушатников.

— Однако на площади Себада я самолично видел валлонских гвардейцев…

— Дезертиры, ясное дело. Их расстреляют, когда схватят или когда в казармы вернутся.

Постепенно на этом углу площади набираются довольно значительные силы, которые, хоть и плохо организованы и еще хуже вооружены, заставляют французов, надвигающихся от Гвадалахарских ворот, отступить к зданию кортесов. Одушевленные этим арестанты решаются, перебегая из подворотни к подворотне, погнаться за теми, кто прикрывает отход, сцепиться с ними в рукопашных схватках — навахи против штыков — в треугольнике между Платерией, Сан-Мигельским валом и площадью того же названия. Другие, пользуясь этой заминкой и тем, что часть Калье-Майор очистилась от французов, успевают отнести раненых на соседнюю улицу Сантьяго, в аптеку дона Мариано Переса Сандино, которую он держит открытой с той минуты, как в городе завязались бои. Среди получивших там должное лечение — Мануэль Кальво дель Местре, служащий в архиве военного министерства и ветеран руссильонской кампании: ему пуля, хоть и на излете, зацепила довольно сильно щеку. Вскоре туда же приходит шорник Рамон, которому французская сабля стесала пальцы на одной руке, и Томас Гуэрво — этот кричит от боли и придерживает вываливающиеся из вспоротого нутра кишки. По выражению приведшего его заключенного Франсиско Хавьера Сайона, парень похож на лошадь пикадора, после того как бык подденет ее на рога.

* * *

— Прекратить огонь! Патроны не трать!

Люди из отряда Хосе Вильямильи, содержателя остерии с площади Матуте, залегшие на углу Сан-Хосе и Сан-Бернардо, полуоглохшие от беспрестанной пальбы, с воспаленными от дыма глазами, почерневшие от пороховой копоти, продолжают заряжать, целиться и стрелять. Они по собственному почину раньше времени выбрались наружу из монастырского сада и теперь садят вслепую, попусту переводя заряды. Французы — двадцать солдат и офицер, — приближавшиеся к Монтелеону, только что исчезли, откатившись вниз по улице и оставив на мостовой возле церкви Виситасьон двоих убитых. Еще один раненый тащится на четвереньках к фонтану Маталобос. Вильямилье удается наконец заставить своих товарищей прекратить огонь. Они поднимаются, одурело оглядывая друг друга, озираясь по сторонам. После первых выстрелов они выскочили из-под деревьев монастырского сада, нарушив тем самым приказ капитана Веларде, велевшего сидеть и не высовываться. Настоящий бой длился не больше минуты, но вошедшие в раж добровольцы еще долго и азартно палят французам вслед и, не останови их солдаты, готовы ринуться за отступающими вдогонку по Сан-Бернардо.

— Беги, беги, мразь французская!

— Снеси поклон Бонапарту!

— А-а, сволочь трусливая! Не любишь, когда против шерсти!

Приоткрываются ворога, выпуская из парка капитана Даоиса, который в сильном гневе большими прыжками подскакивает к Вильямилю и его людям. Он выбежал без шляпы и при своем росточке, несмотря на эполеты, синий мундир, саблю и высокие сапоги, не сильно бы устрашил добровольцев, если бы не решительность, сквозящая во всем его облике, и не яростный взгляд, пронзающий ослушников.

— Еще раз нарушите приказ — всех выгоню вон! Слышите?! Или будете соблюдать дисциплину, или убирайтесь отсюда по домам!

Вильямиль пытается робко оправдываться: они, мол, хотели только помочь… как увидали французов, подумали, что надо бы присоединиться к тем, кто открыл по врагу огонь…

— Французами занимаются — и получше вашего! — капитан Гойкоэчеа и волонтеры короны! — обрывает его Даоис. — Здесь у каждого — свое место, свое дело. Вам сказано было — сидеть в монастырском саду, носу оттуда не показывать, покуда мы не выкатим пушки. Так ведь приказал вам капитан Веларде?

— Да, но мы ж прогнали французов. Они удрали как зайцы. Больше не сунутся!

— Это был всего лишь полевой караул. Сунутся, поверьте мне. И в следующий раз отогнать их будет уже не так просто. Патроны остались?

— Малость есть.

— Так вот, не тратьте без толку! Каждый заряд у нас на вес золота. Ясно? А теперь — марш все по местам!

— Слушаю, сеньор офицер.

— Вот именно. Слушать! Исполнять! Посмотрим, как это у вас получится.

С защищенного скатанными матрасами балкона на первом этаже дома напротив юный Франсиско Уэртас де Вальехо следит за беседой артиллериста и Вильямиля. Сидя на полу, спиной к стене, с мушкетом между колен, он испытывает неведомое до сих пор чувство, похожее на беспричинное ликование. В недавней стычке он истратил два из двадцати патронов, которыми набиты его карманы, и сейчас подносит к губам третий стаканчик анисовой от щедрот дона Курро. Чтоб отпраздновать боевое крещение, объясняет он себе.

— Прав, прав этот капитан, — философически замечает дон Курро, усердно дымя окурком «гаваны». — Без дисциплины наша Испания давно бы уже была в глубочайшей заднице.

На этот раз юноше удается лишь пригубить. С другого конца улицы бегут люди и что-то кричат, обращаясь к тем, кто засел в саду Маравильяс. Трое берут оружие, выпрямляются, высовывают головы из-за парапета. В бегущих они узнают студента Хосе Гуттьереса, парикмахера Мартина де Ларреа и его подмастерье Фелипе Баррио, отправленных в передовой дозор на угол Сан-Хосе и Фуэнкарраля. Судя по взволнованному виду, у них что-то срочное.

— Французы! Французы идут! На этот раз не меньше полка!

В одно мгновение ока улица пустеет. Капитан Даоис, отдав три-четыре отрывистых приказа, медленными шагами, с подчеркнутым спокойствием направляется к воротам парка. Студент и парикмахеры скрываются среди деревьев монастырского сада. Засевшие в окнах и на балконах солдаты и горожане прячутся.

— Желательно вам поплясать? Ну вот и музыка… — Дон Курро, с уже чуть посоловелым взглядом, приканчивает четвертый стаканчик анисовой и взводит курки.

* * *

Когда ворота Монтелеона закрываются за Луисом Даоисом, лейтенант Рафаэль де Аранго, который следит, как переносят и складывают в безопасном месте возле входа заряды пороха для пушек, видит, что Веларде идет навстречу начальнику и оба о чем-то негромко спорят, причем Даоис показывает подбородком на четыре выкаченных к воротам орудия на лафетах — недавно вычищенные и смазанные, они сияют надраенными до блеска стволами.

— Становись! — командует Даоис.

Несколько удивленные, Аранго, Веларде и остальные офицеры вместе с шестнадцатью артиллеристами и волонтерами короны из тех, что остались во дворе, выстраиваются возле пушек. Сверху, из окон, высовываются капитан Гойкоэчеа и его люди. Даоис делает три шага к шеренге, бесстрастно обводит ее взглядом, будто всматриваясь в каждого. Потом обнажает саблю.

— До этой минуты, — говорит он раздельно, отчетливо и громко, — за все, что происходило здесь, отвечал исключительно я один. Отвечал и отвечу перед начальством, перед отчизной и перед своей совестью… Но с этой минуты дело обстоит иначе. У тех, кто подхватит слова, которые я сейчас произнесу, путь назад будет отрезан. Ясно?

Повисшую на плацу тишину, которую принято называть мертвой, нарушает доносящая откуда-то издали барабанная дробь. И все знают, что это — французские барабаны.

— Да здравствует король дон Фердинанд Седьмой! — кричит Даоис. — Да здравствует свобода Испании!

Лейтенант Аранго, разумеется, кричит вместе со всеми. Он знает, что с этой минуты уже не сможет сослаться на то, что всего лишь исполнял приказы, но офицерская честь не позволяет поступить иначе. И из остальных не промолчал ни один — ни офицер, ни рядовой: в ответ Даоису по плацу дважды раскатывается громовое «ура!». Веларде, не в силах, как всегда, сдержать нахлынувших чувств, сломав строй, выбегает вперед, выхватывает шпагу, скрещивает ее с воздетой саблей Даоиса.

— Лучше смерть, чем рабство!

И третий офицер выходит из рядов. Лейтенант Хасинто Руис, пошатываясь от слабости, приближается к капитанам и, молча обнажив саблю, тоже пересекает лезвием их скрещенные клинки. Снова гремит «ура». А Рафаэль де Аранго остается в шеренге и саблю из ножен не вынимает. Он смиренно и безмолвно принимает свою судьбу. Во рту — сухо и горько, словно он жевал зернышки пороха. Да, конечно, если ничего другого не остается, он будет драться. Придется — сложит голову, если таков уж его долг. Но умирать здесь нет ни малейшего желания.

* * *

Разинув рты, оцепенев и онемев, угольщик Космэ де Мора и его люди в приливе сильных чувств наблюдают сквозь зарешеченные оконца в дверях, через отверстия в закрытых ставнях за приближением французов. Пятнадцать человек, среди которых братья Антонио и Мануэл Амадоры вместе с малолетним Пепильо, сидят на складе плетеных изделий, занимающем нижний этаж дома на улице Сан-Хосе, примыкающего к монастырю Маравильяс.

— Матерь Божья, Царица Небесная, спаси и помилуй… — бормочет, обретя дар речи, плотник Педро Наварро.

— Да заткнись ты, чтоб тебя…

Со стороны улицы Фуэнкарраль идут французы — много французов. Никак не меньше роты полного состава, прикидывает привратник Феликс Тордесильяс, в молодости получивший кое-какой боевой опыт. Идут они строем, под развернутым трехцветным знаменем, под барабан, неукоснительно держа равнение. Мадридцев, наблюдающих за солдатами из укрытия, больше всего удивляет, что они хоть и в высоких киверах, как все лягушатники, однако не в синих, а в белых мундирах. Впереди — несколько саперов с топорами, человек пять-шесть с ручными бомбами в руках и два офицера.

— Ну, эти дадут дрозда… — шепчет Космэ де Мора. — Смотри, ребята, не стрелять! Затаись как мышка, не то пропадем…

Барабан смолк. Сквозь щели видно, как офицеры подходят к воротам, кричат, стучат в них кулаком, потом оглядывают улицу из конца в конец. Один отдает приказ, и человек двадцать принимаются бить в них топорами и прикладами. Прильнув к щелке ставни, бельевщик Бенито Амехиде-и-Мендес, стоящий на коленях за грудой новых рогожных мешков, проводит языком по пересохшим губам, шепчет соседу — цирюльнику Морасе:

— Неужто те, кто внутри, не…

Оглушительный грохот обрывает его. Дух захватывает, когда ударная волна трех разрывов, прогремевших чередой, отдавшись о стены соседних домов, выбивает стекла в окнах, высоко взметнув и закружив в воздухе, далеко и во все стороны расшвыривает тучу обломков, щепок, осколков, кирпичной и гипсовой крошки. Космэ и его люди в ошеломлении выскакивают на улицу и замирают от неожиданности: ворота в парк Монтелеон исчезли, а из-под железной арки свисают на петлях измочаленные, раскуроченные доски. А перед ними на пространстве в пятнадцать — двадцать футов земля залита кровью, завалена обезображенными, разорванными на куски телами французов, тогда как уцелевшие нестройной толпой в полнейшем беспорядке, давя и толкая друг друга, убегают прочь.

— Они ударили по ним из пушек у входа!

— Да здравствует Испания! Давай вдогон! Не давай уйти!

Горожане, заполнив улицу, стреляют вслед французам, преследуют их почти до фонтана Нуэва-де-лос-Посос, что на углу улицы Фуэнкарраль. Вокруг царит бешеное ликование. Мужчины, женщины, дети выскакивают из домов, подбирают брошенное неприятелем оружие, палят вдогонку бегущим французам, ударами ножей и навах добивают раненых, сдирают с убитых все, что может пригодиться, — патронные сумки, перстни с пальцев или одежду, если не слишком пострадала, выгребают деньги из карманов.

— Победа! Победа! Мы их прогнали! Смерть лягушатникам!

Неискушенная в военном деле толпа, к которой присоединяются новые и новые горожане, рвется в погоню за французами и готова теперь преследовать их до самых казарм. Лейтенанту Аранго, посланному вместе с несколькими артиллеристами удержать людей, стоит большого труда привести их в чувство и убедить не трогаться с места.

— Поймите, — срывая голос, кричит он, — враг не разбит! Перестроится, подтянет свежие силы и вернется! Вернется!

— Ура, Испания! Да здравствует король дон Фернандо! Смерть Бонапарту!!! Долой Мюрата!!!

Наконец Аранго и его артиллеристам едва ли не силой удается восстановить порядок. Им помогает необыкновенно вовремя подоспевший отряд горожан во главе со слесарем Бласом Молиной Сориано, который после длительных блужданий по городу, дав кругаля, чтобы разминуться с французами, и благоразумно обождав на улице Пальма окончания схватки, привел наконец своих сподвижников на защиту Монтелеона. Его проводят к Даоису, и это от него капитан узнает, что поблизости находятся еще весьма значительные силы императорской армии — они очень спешно двигаются от Пуэрта-де-Санта-Барбара. А капитан Веларде, как офицер генерального штаба, знакомый с организацией наполеоновских войск, в свою очередь оглядев обмундирование и знаки различия десятка убитых на улице, определяет их принадлежность. Это солдаты первой гренадерской роты вестфальского батальона, насчитывающего в общей сложности полтысячи штыков. Того самого, который, если верить Молине, беглым шагом направляется сейчас к Монтелеону.

* * *

А на Пуэрта-дель-Соль, возле фонтана Марибланка, Дионисьо Сантьяго Хименес, который в окрестностях загородного королевского дворца в Сан-Фернандо, откуда он, кстати, и родом, известен под прозвищем Горбушка, видит, как французская пуля только что снесла полчерепа его другу Хосе Фернандесу Сальседо, 46 лет.

— Не лезьте на открытое место, чтоб вас!.. Залечь!

Горбушка и прочие вокруг него — из тех дюжих и на все готовых парней, что явились вчера в испанскую столицу высказаться в поддержку короля Фердинанда VII, а сегодня, оказавшись вдали от дома, сражаются на улицах с отчаянным упорством людей, которым бежать некуда и скрыться негде. Таков жребий этого довольно многочисленного — человек под сто — отряда, полтора часа кряду державшегося на подступах к площади, разбегавшегося врассыпную при каждой новой атаке французской конницы и вновь собиравшегося воедино. Здесь принарядившийся по случаю воскресного дня шестидесятилетний Хосе Перес Эрнан де ла Фуэнте, с сыновьями Франсиско и Хуаном прибывший вчера из Мирафлорес-де-ла-Сьерры, и садовник маркиза де Сантьяго — Мигель Факундо Ревуэльта Муньос, 19 лет, которого сопровождает отец и тоже садовник из Аранхуэса Мануэль Ревуэльта. Поблизости врукопашную отбиваются от французов братья Рехон — их бурдючок с вином давно уже пуст, а лезвия навах покрыты запекшейся кровью, — и плечом к плечу с ними у дверей в госпиталь Буэн-Сусесо дерутся актер Исидоро Майкес, типограф Антонио Томас де Оканья, вооруженный допотопным мушкетоном, Франсиско дель Посо и Франсиско Марото из Пералес-дель-Рио, Томас Гонсалес де ла Вега и Хуанито Виэ Анхель, соответственно 15 и 14 лет. Последний — не один, а с отцом, бывшим — и уж давным-давно — валлонским гвардейцем, Хуаном Виэ дель Кармен.

— Гляди, еще скачут!

Четверо польских улан и сколько-то драгун, крутя саблями над головой, во весь опор приближаются к ним с намерением в очередной раз рассеять этот маленький отряд, уже разогнанный и только что вновь соединившийся у фонтана Марибланка. Но печатник Оканья, выскочив из-за угла Буэн-Сусесо, разряжает мушкетон в грудь передней лошади, и та падает, придавив всадника. Он еще не успевает выпростать запутавшуюся в стремени ногу, как на него с ножами набрасываются братья Рехон, а перезарядивший пистолет Майкес стреляет в остальных кавалеристов. Полосуют воздух сабли улан и драгун, гремят слитные залпы французских пехотинцев, подбирающихся для броска в штыки на улице Алькала, и в криках, воплях, брани, проклятьях кипит свирепая скоротечная схватка. Сабельный удар выводит из строя Матео Гонсалеса, и он уползает, обливаясь кровью, к центральному входу. Трещат выстрелы, множится число французов, падает, сбитый пулей, типограф, с пронзительными воплями отступает Франсиско дель Посо, которому разрубили плечо, а остальные ищут спасения внутри монастыря Буэн-Сусесо, где истошно голосят, мечутся женщины, меж тем как французы штурмуют вход.

— Все, зарядов нет, — говорит Исидоро Майкес, — и, пожалуй, с меня хватит.

Выскользнув к монастырю Виктория, актер бежит к своему дому, невдалеке от Санта-Аны. Братья Рехон, которым он предложил спрятаться у себя, устремляются следом. Увязавшемуся за ними Франсиско Марото пуля попадает в спину, и он растягивается на мостовой, как раз напротив винного погребка Ла-Каноса. Бывший солдат Хуан Виэ дель Кармен, таща за руку сына, бросается в противоположную сторону, к улице Карретас, не обращая внимания на то, как жужжат в воздухе, щелкают о камни тротуаров, о стены домов пули.

— Наддай, Хуанито! Наддай! Подумай о матери! Живей, живей!

Взлетев вверх по Карретас и уже готовясь свернуть направо за зданием почтамта, мальчик вдруг разжимает пальцы, спотыкается, падает.

— Отец!

Похолодев, Хуан дель Кармен замедляет бег, оборачивается. Пуля пробила его сыну бедро. Отец, закрывая его собой, подхватывает на руки, хочет унести в безопасное место, но в тот же миг они оказываются в кольце французов, а те очень молоды, в перепачканных мундирах, с почерневшими от пороховой копоти лицами. С методической жестокостью они насмерть забивают обоих прикладами.

* * *

— Еще идут!

На улице Сан-Хосе, перед парком Монтелеон капитан Даоис сдерживает горожан, рвущихся навстречу французам, которые на этот раз идут хоть и без барабанного боя, но, по сведениям разведчиков, бегом вернувшихся доложить, — в изрядном количестве.

— Не торопись, ребята. Подпустим поближе и тогда уж…

Такое дружеское обращение приходится по сердцу добровольцам, которым лестно, что капитан разговаривает с ними как равный с равными. Слесарь Молина, прежде предлагавший устроить засаду возле фонтана Нуэва, теперь убеждает своих, что сеньор офицер дело говорит, надо его слушать. И Луис Даоис, еще раз посоветовав сохранять спокойствие, на рожон не лезть, патроны беречь, посылает Молину и еще нескольких человек засесть в домах на углу улицы Сан-Андрес. Считая с новоприбывшим пополнением, у капитана под началом чуть больше четырехсот человек: артиллеристы, волонтеры короны, мирные жители и примерно десяток решительно настроенных женщин. По приказу Даоиса на улицу вытаскивают четыре пушки, так славно поработавшие при штурме ворот. Их ставят так, чтобы перекрыть Сан-Хосе во всех направлениях: жерло одной смотрит направо, на Сан-Бернардо и фонтан Маталобос, второй — налево, на фонтан Нуэва, третью наводят прямо, в створ улицы Сан-Педро, которая от ворот парка идет перпендикулярно к самому монастырю Маравильяс. Беда в том, что имеется лишь по тридцать зарядов на орудие — пакетов же с самодельной картечью всего несколько штук — и, кроме того, придется вести огонь с открытых позиций, под огнем французов, не имея иной зашиты, кроме стрелков, засевших в окнах главного корпуса, на мостках у ворот и на балконах соседних домов, да при том следует учесть, что как ни торопятся волонтеры и артиллеристы под присмотром сержанта Ластры отмерять порох по картузам, пока у них выходит не больше двадцати — тридцати патронов на ружье.

— Жду распоряжений, Луис. Пушки готовы.

Даоис, озабоченно оглядывая перекресток улицы Сан-Хосе и пытаясь угадать, откуда появится неприятель, оборачивается на голос Педро Веларде. Тот, исполняя приказ, следил за установкой орудий: три поставили на возможных осях движения французов, четвертую пушку — так, чтобы в случае надобности развернуть в нужную сторону. Прислуга усилена горожанами, которым надлежит подносить заряды и ворочать лафеты. Замысел состоит в том, что Веларде будет руководить обороной изнутри парка, Даоис же при содействии лейтенантов Аранго и Руиса — тот сам вызвался, поскольку, как выяснилось, в свое время служил в крепостной артиллерии на Гибралтаре, — непосредственно управлять огнем на улице. В руках четырех фейерверкеров дымят пальники, и все взоры выжидательно обращены к Веларде и Даоису. Слепая, нерассуждающая вера, горящая в устремленных на него глазах этих людей, исполненные бравады и уверенности улыбки у них на устах и беспечность бойких женщин, которые, переходя от орудия к орудию, угощают вином солдат и подносят патроны тем, кто засел в монастырском саду или в окнах соседних домов, — все это тревожит капитана. Не знают, думает он с горечью, не ведают, что их ждет.

— Ну что, послал мальчугана? — спрашивает Веларде.

Даоис кивает. Скорее уступая настояниям друга, чем потому, что верит в успех затеи, он отправил кадета волонтеров короны Хуана Васкеса Афана де Риберу, дабы тот с мальчишечьим своим проворством промчался как олень по Сан-Бернардо и доставил капитан-генералу Мадрида донесение, в котором Даоис, в качестве коменданта Монтелеона, излагает, по каким причинам решил драться с французами, сообщает о намерении стоять до конца и просит прислать подкрепление «ради того, чтобы жертвы военнослужащих и гражданских лиц, оказавшихся под моим началом, были принесены не напрасно».

— Ступай внутрь, Педро, — говорит он Веларде. — И да поможет нам Бог.

Веларде с улыбкой вроде бы собирается что-то сказать — быть может, давно уже заготовленную про этот случай фразу. Даоис, зная его, как самого себя, не удивился бы, прозвучи она сейчас. Но тот лишь пожимает плечами:

— Желаю удачи, капитан.

— И я тебе, друг мой.

— Да здравствует Испания!

— Да будет так… Ну, давай отправляйся, не тяни…

— Слушаю.

Даоис смотрит, как скрывается в парке фигура Веларде. «Верен себе…» — думает он. Потом поворачивается к тем, кто ждет возле орудий. С балкона кто-то кричит, что французы вот-вот вывернут из-за угла. Даоис сглатывает слюну, вздыхает, обнажает саблю.

— По местам! — приказывает он. — Огонь по моей команде!

* * *

На углу улиц Пальма и Сан-Бернардо кадет 2-й роты 3-го батальона волонтеров короны Хуан Васкес Афан де Рибера останавливается перевести дух. С донесением капитана Даоиса за левым обшлагом мундира он вихрем, как и положено в двенадцать лет, промчался вниз от парка Монтелеон и сейчас должен будет пересечь открытое пространство. И то, что перекресток пуст — даже люди на балконах куда-то попрятались, — томит его дурным предчувствием. Однако Даоис, отправляя его с депешей, подчеркнул всю важность этого поручения.

— От вас, молодой человек, зависит, придут ли к нам на помощь.

Юный кадет проводит рукой по взмокшему лбу, по взлохмаченным волосам. Шляпу он оставил в казарме, чтобы не снесло на бегу, но прихватил тесак на ремне, полагающийся кадетам по форме. Хуан Васкес тревожно озирается, снова убеждаясь: никого, ни души. Двери закрыты, ставни на окнах задвинуты, все лавки заперты. И царит гнетущая тишина, время от времени прерываемая отдаленной стрельбой.

Нужно решиться, думает он. Депеша с просьбой о помощи, кажется, жжет ему рукав. Вспоминая, чему учили на занятиях по тактике, он соображает, как ему пересечь предстоящий отрезок пути: по улице — вон до той тумбы, оттуда — к брошенной у ворот постоялого двора карете. Дай бог, чтобы не оказалось поблизости французских стрелков. Он трижды глубоко вздыхает, пригибается, втянув голову в плечи, и вновь бросается бежать.

Сначала он ощущает толчок в грудь и лишь затем слышит негромкий хлопок. Но боли не чувствует. «Кажется, по мне, — думает он. — Надо выбираться отсюда. Боже, помоги». И внезапно сознает, что лежит лицом вниз и белый день вокруг стремительно меркнет. Донесение надо передать, с неясной тоской проносится у него в голове. Собрав остаток сил, он пытается привстать — и умирает.

* * *

По Сан-Херонимо и от дворца прибыло еще несколько пехотных батальонов, и держаться на Пуэрта-дель-Соль стало попросту невозможно. Земля завалена трупами людей и лошадей, засыпана обломками, залита кровью. Опустевшие балконы, побитые оспой картечи фасады — площадь переходит наконец в руки французов. В последних схватках, отступая по соседним улицам, огрызаясь, как свора зажатых в угол псов, погибают Андрес Кано Фернандес, угольщик, 24 лет, Хуан Тирадо, 80 лет, поденщик Феликс Санчес де ла Ос, 23 лет, а многие другие, не успевшие скрыться, ранены и взяты в плен. Ружейный залп укладывает бегущих вверх по улице Монтера ткача Хоакина Руэсгу, 70 лет, манолу из квартала Лавапьес Франсиску Перес де Паррагу, 46 лет. Последний выстрел со стороны испанцев произвел — из карабина, с балкона собственной квартиры, находящейся на углу улицы Ареналь и Пуэрта-дель-Соль, — Хосе де Фумагаль-и-Салинас, 53 лет, лотерейщик, и от ударившего в ответ залпа французов пал мертвым на железные перила, чему свидетельницей была его жена. А внизу, у самого фонтана Соледад, зарублен драгунами учитель фехтования Педро Хименес де Аро, двоюродный же брат его и коллега Висенте Хименес обезоружен и взят в плен. Французы, осыпая его пинками, гонят прикладами к подвалам собора Сан-Фелипе, где собраны другие пленные. И там он вместе с ними ожидает решения своей судьбы.

— Расстреляют нас, — слышится чей-то голос.

— Раньше смерти не умирай, — отвечает ему другой.

В полутьме подвала одни молятся, другие богохульствуют. Одни уповают на вмешательство испанских властей, другие — на то, что военные поднимут восстание против французов, но это предположение тонет в исполненном скептицизма молчании. Время от времени открываются двери, в подвал вталкивают новых пленных. Так оказываются там связанные, окровавленные и избитые счетовод из магистрата Габино Фернандес Годой, 34 лет, и маклер Грегорио Морено-и-Медина, арагонец родом, 38 лет.

— Расстреляют, непременно расстреляют… — твердит тот же голос.

— Ты бы помолчал, дружище, а? Ухаешь, как филин, беду накликиваешь.

* * *

Не всякий расстрел, однако, заставляет себя ждать. Кое-где французы переходят от одиночных казней к массовым, следствием и судом их не предваряя, а себя — не обременяя. В восточной части Мадрида, едва лишь сломлено сопротивление на широком проспекте Пасео-дель-Прадо, таможенников и чинов пограничной стражи, а равно и других горожан, взятых с оружием в руках, гонят прикладами к фонтану Хибелес, а там заставляют раздеться, чтобы не попортить одежду пулями, не испачкать кровью. На улице Алькала, с балкона особняка, принадлежащего маркизу де Альканьисес, один из счетоводов по имени Луис Антонио Паласьос наблюдает, как с Буэн-Ретиро ведут под сильным конвоем французов партию пленных. Прилегши на балконе ничком, чтоб и самому не схлопотать пулю снизу, вооружась подзорной трубой, чтобы лучше видеть, Паласьос узнает среди них нескольких знакомых таможенников и своего друга Феликса де Салинас Гонсалеса. С ужасом счетовод видит, как, сорвав с него сюртук, сняв часы, его ставят на колени и убивают выстрелом в затылок. Рядом падают один за другим таможенники Гаудосьо Кальвильо, Франсиско Парра, Франсиско Рекена и садовник герцогини де Фриас Хуан Фернандес Лопес.

* * *

А улица Сан-Хосе из конца в конец тонет в клубах дыма, грохочет пальбой. Трескотня ружейных выстрелов время от времени перебивается басовитым рявканьем пушки.

— В укрытие! — хрипло кричит капитан Даоис. — Всем, кроме орудийной прислуги, залечь, не высовываться!

Французы усвоили уроки двух неудавшихся штурмов и больше не пытаются взять Монтелеон с налету, а стягивают вокруг него кольцо с улиц Сан-Бернардо, Фуэнкарраль и Ла-Пальма, высылая вперед фузилеров, по одному выбивающих защитников парка. Время от времени, решившись завладеть каким-нибудь подвалом или очистить дом, они малыми партиями, по нескольку человек, прижимаясь к стенам, предпринимают точечные атаки, отбиваемые огнем горожан из окон, волонтеров короны — с третьего этажа главного корпуса и четырех пушек перед воротами, простреливающих улицы во всю их длину и во всех направлениях. Тем не менее и артиллеристы, и стрелки, залегшие на мостовой у входа, несут потери. И пока люди Фернандеса Вильямиля, полуослепшие от порохового дыма, донимаемые огнем французов — пули свистят над самой головой или щелкают по торцам, — отходят в глубь парка, убит нищий с Антона Мартина, так и оставшийся безымянным, и ранен Антонио Клаудио Дадина, ювелир с улицы Горгера: братья Мунис, закинув ружья за спину, ползут к нему под не стихающим ни на миг огнем и за ноги утаскивают в безопасное место.

— Картечи осталось два заряда, сеньор капитан!

— Заряжайте обычными пулями, россыпью… Пакеты оставьте на тот случай, когда французы подберутся совсем близко.

— Слушаю.

Дон Луис Даоис, с наружным спокойствием расхаживая между пушками с саблей на плече, как на параде, весьма умело управляет огнем, меж тем как вокруг свищут пули, явно предназначавшиеся ему. Фортуна покуда улыбается капитану, и ни один из смертоносных свинцовых шариков не задел его.

— Руис!

Лейтенант Руис, хлопотавший у восьмифунтового орудия, выныривает из клубов дыма. Лицо у него белее мундира, покрасневшие глаза лихорадочно блестят.

— Я, господин капитан!

Пуля вскользь чиркает по правому эполету Даоиса, и капитан на миг ощущает сосущий холод под ложечкой. «Это все ненадолго, — думает он, — не в эту минуту, так в следующую они со мной разделаются».

— Видите — вон там, на углу Сан-Андрес накапливаются для атаки? Сможете попасть?

— Если выдвинем пушку на несколько шагов вперед, можно попытаться.

— Давайте.

Еще две пули с жужжанием пролетают между ними. Лейтенант смотрит в ту сторону, откуда стреляли, с брезгливой досадой — так, словно какой-то неотесанный мужлан, не знающий правил поведения в приличном обществе, позволил себе некстати встрять в разговор. «Славный малый», — думает Даоис. Он прежде никогда не видал этого худосочного лейтенантика, но ему нравится, как тот ведет себя под огнем. Дай бог, чтоб уцелел.

— Алонсо! Порталес! Помогите выкатить? Берись!

Второй капрал Эусебио Алонсо и канонир-валенсианец Хосе Порталес Санчес, только что зарядившие пушку под командой лейтенанта Аранго, зигзагами, согнувшись, подбегают на зов, хватаются за колеса. На полдороге пуля попадает в Порталеса, который падает, не успев даже вскрикнуть. Увидев это, миловидная женщина подбирает подол своей баскиньи и, не обращая внимания на стрельбу, с двумя зарядами подбегает к пушке.

— Милая сеньора, сделай одолжение, уйди отсюда! — говорит ей капрал. — Не ровён час, попадут.

— Сам уйди! Только не каркай!

Эту маху, как впоследствии узнают артиллеристы, зовут Рамона Гарсия Санчес, ей тридцать четыре года, а живет она поблизости, на улице Сан-Грегорио. Уже через минуту капрал готов признать свою неправоту. Рамона не одна такая: в бою участвует еще Клара дель Рей-и-Кальво, 46 лет, проживающая в доме № 11 по улице Сан-Хосе, — вместе с мужем и тремя сыновьями она помогает Аранго и фейерверкеру Себастьяну Бланко заряжать и наводить их орудие. Другие подносят заряды, поят вином или водой. Среди них — шестнадцатилетняя девица Бенита Пастрана, отправившаяся воевать, когда узнала, что ранен ее жених Франсиско Санчес Родригес, слесарь с площади Гато. Здесь же и пятидесятилетняя Франсиска Оливарес Муньос с улицы Магдалена, и Хуана Кальдерон, которая, сидя в подвале, заряжает и подает ружья мужу, Хосе Беги, и девчушка лет пятнадцати, которая под пулями сновала по улице взад-вперед, поднося патроны отцу и его сотоварищам, засевшим в саду монастыря Маравильяс, пока не свалилась мертвой при очередной атаке французов. Имя ее с точностью установить не удалось, хотя очевидцы уверяли, что звали ее Манолита Маласанья.

* * *

— Что, я не понял, «артиллерийский парк»? — переспрашивает выведенный из себя Мюрат.

Стоящие вокруг великого герцога Бергского, который обосновался на Кампо-де-Гуардиас со всем своим штабом и под сильной охраной, сглатывают слюну. Потери ошеломительные. Капитан Марселей Марбо, сию минуту прискакавший с донесением о том, что гвардейская пехота полковника Фредерика взяла наконец Пуэрта-дель-Соль, но бои на Пласа-Майор, Пуэрта-Серрада и Антона Мартина продолжаются, видит, как маршал мнет и комкает рапорт командира Вестфальского батальона, завязшего у артиллерийского парка Монтелеон. Мятежники оказывают ожесточенное сопротивление: пушкари и примкнувшие к ним солдаты соединились с чернью, их орудия, заняв чрезвычайно удачную позицию на улице, ведут губительный огонь.

— Стереть их с лица земли! — говорит Мюрат. — Немедленно!

— Мы тем и заняты, ваше высочество. Однако несем весьма значительные потери…

— Да плевать мне на потери! Хоть всех до единого там положите — мне плевать!

Маршал, склоняясь над разостланным на складном походном столе планом Мадрида, тычет пальцем в некую точку в верхней части гравированного листа — четырехугольник, со всех сторон окруженный прямыми линиями улиц, до которого никому до сих пор не было дела. Монтелеон. Это название даже не обозначено на плане.

— Взять его любой ценой! Все слышали?! Чего бы это ни стоило! Этим канальям надо дать примерную взбучку!.. Лагранж, ну-ка взгляните… Кто у нас там есть неподалеку?

Жозеф Лагранж, который сегодня несет обязанности дежурного генерала, бросает взгляд на план и сверяется с бумагами, которые подает ему адъютант. И с явным облегчением убеждается, что неподалеку в самом деле кое-кто есть.

— Майор Монтолон, ваше высочество. Исполняет должность командира Четвертого пехотного полка. Находится с батальоном между Пуэрта-де-Санта-Барбара и Пуэрта-де-лос-Посос.

— Ну и прекрасно. Вот пусть и усилит вестфальцев! И немедленно! Полутора тысяч штыков довольно, чтобы раскатать это отребье, будь оно проклято!

— Я тоже так полагаю, ваше высочество.

— Вы полагаете? Чёрта ли мне в том, что вы полагаете?!

* * *

На площади Антона Мартина, находящейся как раз на полпути от Аточи до Пласа-Майор, кончается везение Мигеля Кубаса Салданьи, который после свалки у Толедских ворот сумел невредимым добраться до Сан-Исидро, куда пришел, отбиваясь, вместе с кучкой горожан, в конце концов рассеянной градом французских пуль. Салданья, ошеломленный близким разрывом, полуоглохший, залитый кровью, хлещущей из носа и ушей, приподнимает голову с земли и видит, что взят в кольцо штыков. Покуда его, едва стоящего на ногах, ведут, подгоняя прикладами, в сторону Прадо, он с горечью может убедиться своими глазами, что сопротивление на окрестных улицах мало-помалу затихает. Французы, заперев широкий проспект пушкой, идут от дома к дому, стреляя на всякий случай по каждому балкону, окну и в проулки. На мостовой и тротуарах валяются десятки убитых и раненых, и никто их не подбирает.

* * *

Вскоре после того, как попал в плен Мигель Кубас Салданья, были уничтожены два последних отряда, еще дравшиеся на Аточе и Антона Мартина. Прижатые к стене какого-то сарая на Магдалене, осыпаемые картечью, бьющей с площади, падают мертвыми поденщик Франсиско Бальсейро Мария, 49 лет, галисийка Мануэла Фернандес, 30 лет, — ей угодила в голову отскочившая рикошетом пуля — и астуриец Франсиско Фернандес Гомес, которому оторвало правую руку. Из всего отряда удалось спастись только смертельно раненному козопасу Матиасу Лопесу де Уседе — его вынесли сын Мигель и чернорабочий Доминго Родригес Гонсалес. Сколько ни стучат они в двери, как ни взывают о помощи, никто не открывает, и тогда кружным путем несут умирающего в Главный госпиталь.

— Бегите! Рассыпайтесь! Спасайся, кто может!

И другой отряд ждет та же участь. Рассеянные картечью, не успевают скрыться на улице Флор и падают, подстреленные, как зайцы, музыкант Педро Сессе-и-Масаль, 27 лет, служащий в сиротском приюте Мануэль Анвиас Перес, 33 лет, посыльный Фульхенсио Альварес, леонец родом, 24 лет. Последний ранен в ногу и отбивается от догнавших его французов навахой, покуда не приколот штыками. Ничем не лучше судьба восемнадцатилетнего юноши Донато Арчилья-и-Вальенте — пекарь Паскуаль Монтальво, успевший убежать по улице Леон, видит, как приятеля его, с которым все это время сражались они рядом, со скрученными за спиной руками уводят вниз по улице Прадо. Избавившись в подворотне от французской сабли, Монтальво крадется следом, в отдалении, чтобы узнать, куда ж его тащат, и попробовать, если вдруг получится, освободить. И вскоре, притаясь за изгородью на Пасео-дель-Прадо, он увидит, как у стены монастыря Иисуса Назарянина расстреляют Донато вместе с Мигелем Кубасом Салданьей.

* * *

Далеко не все, кто погибает на площади Антона Мартина, принимали участие в боях. Вот, например, хирург Фернандо Гонсалес де Переда, 82 лет, получил пулю в тот миг, когда с несколькими добровольцами, таскавшими самодельные носилки, пытался оказать помощь валявшимся у фонтана раненым с обеих противоборствующих сторон. И еще несколько лекарей и санитаров были убиты в этот день при исполнении своего долга: хирург Хуан де ла Фуэнте-и-Касас, 32 лет, погиб, когда с бинтами и корпией пытался пройти по площади Санта-Исабель; застрелен был Франсиско Хавьер Агирре-и-Ангуло, 33 лет, который склонился над ранеными, брошенными на улице Аточа; Карлосу Ногесу-и-Педролю, профессору университетской клиники в Барселоне, пуля попала в бедро после того, как, перевязав многочисленных раненых на Пуэрта-дель-Соль, он возвращался к себе домой на улицу Дель-Кармен. Убиты также Мигель Бланко Лопес, 60 лет, служащий погребального братства Сан-Луис, фельдшер Сатурнино Вальдес Регаладо, вдвоем с кем-то несший носилки все по той же улице Аточа, капеллан монастыря кармелиток Хосе Кремадес Гарсия, причем последний — в дверях церкви и в ту минуту, когда, преклонив колени возле умирающего, давал ему духовное напутствие.

* * *

И в этот день, когда столь обильную жатву собирала обрушившаяся на Мадрид смерть, погибает при обстоятельствах самых странных, загадочных, так никогда до конца и не проясненных еще одна женщина: Мария Беано — это под ее балконом каждое утро проходил капитан Педро Веларде, вечером наносивший ей неизменный визит. Еще молодая и красивая вдова артиллерийского офицера, оставившего ее с четырьмя малолетними детьми на руках — мальчиком и тремя девочками, — дама безупречной нравственности и строгих правил, она провела все утро у окна, расспрашивая прохожих о том, что творится в Монтелеоне. И когда наконец подтвердилось, что там идет бой с французами. Мария устремилась к зеркалу, причесалась, оделась, набросила на голову черную мантилью и, вверив детей попечению старой преданной служанки, устремилась, ничего не объясняя, на улицу. И вот, как показали впоследствии видевшие ее, «на ней лица от волнения не было», а побежала она к артиллерийскому парку, заметалась, пытаясь пройти туда то одной дорогой, то другой, но все прилегающие улицы оказались наглухо перекрыты и за оцепление никого не пропускали. Остановили на дальних подступах и Марию Беано: кое-кто из горожан удерживал ее, призывая одуматься и отказаться от своего намерения. Вдова, однако, вырвалась, пробежала за оцепление и, не слушая криков французских часовых, бросилась бегом вверх по улице Сан-Андрес, где ее и догнала пущенная вслед пуля. Женщину в черной мантилье оттащили на тротуар, и там пролежала она в луже крови целый день; причина же столь неистового стремления попасть в окруженный парк Монтелеон навсегда осталась окутана мраком неизвестности.

* * *

А капитан Веларде, не ведая о гибели Марии Беано, вот уже сорок пять минут командует теми, кто засел в окнах главного корпуса и под аркой ворот. Луис Даоис попросил его не выходить наружу, к пушкам, имея в виду, что, если его самого убьют, Педро примет на себя руководство обороной. И сейчас он стоит неподалеку от ворот, управляя огнем стрелков — часть их залегла под аркой, часть пристроилась на мостках над оградой, — прикрывающих прислугу всех четырех орудий. По прилегающим улицам французы пустили пока только пехоту, без пушек, и Веларде доволен тем, как идут дела. Артиллеристы и волонтеры короны дерутся упорно и умело, гражданские делают, что им говорят, и огонь их, не слишком, быть может, точный, все же удерживает французов на почтительном расстоянии. Тем не менее капитан озабоченно отмечает, что французские фузилеры, перебегая от дома к дому, из одной подворотни в другую, приближаются неуклонно, заставляя горожан отступить с перекрестка улиц Сан-Бернардо и Сан-Андрес. Французы засели на втором этаже в крайнем доме по этой улице и палят оттуда по тем, кто перетаскивает раненых в монастырь Маравильяс. Чтобы выбить неприятеля, Веларде собирает маленький отряд: писарь Альмира (Рохо встал заряжающим к орудию, которым командует лейтенант Руис), волонтеры Хулиан Руис, Хосе Ача и Хосе Ромеро, лакей с улицы Хакометресо Франсиско Маседа де ла Крус.

— За мной!

В затылок друг другу шестеро бегом пересекают улицу, минуют пушки и прижимаются к стене дома напротив. Оттуда Веларде знаками поясняет Даоису свои намерения. А тот, продолжая спокойно, словно на прогулке, расхаживать меж пушек, отвечает жестом, который можно истолковать как знак согласия, хотя Веларде и подозревает, что командир просто пожал плечами: делай, мол, что хочешь. Так или иначе, Веларде и его люди вдоль стены пробираются дальше, пока не оказываются у склада, где сидит угольщик Космэ де Мора со своими.

— Сколько вас?

— Пятнадцать, сеньор.

— Семь человек — за мной.

Они по одному, через промежутки времени, отмеряемые самим Веларде, вылезают на улицу и бегом устремляются через перекресток Сан-Хосе и Сан-Андрес, где отряд собирается воедино.

— Нас тринадцать, — бормочет Маседа. — Чертова дюжина… Это не к добру.

— Разговоры отставить! Примкнуть штыки!

Волонтеры короны заученно и споро исполняют приказ. Гражданские неуклюже повторяют их отработанные движения.

— А если у кого нет штыков, сеньор офицер? — спрашивает бельевщик Бенито Амехиде-и-Мендес.

— У кого нет штыка — бей прикладом. Вперед!

Веларде впереди, остальные следом за ним одолевают пролет лестницы, ведущей на второй этаж, в щепки разносят дверь, бросаются на засевших в доме французов:

— Да здравствует Испания! Да хранит ее Господь!

В тесном пространстве комнат, под грохот опрокидываемой мебели, крики и выстрелы идет короткая и беспощадная рукопашная схватка. Амехиде получает одиннадцать ран, рядом с ним падает волонтер Хосе Ача, которому штыком пропороли бедро, валится с пробитой грудью лакей Франсиско Маседа. Четверо французов убито, пятерым удается выскочить в окно. В самое последнее мгновение один из них с такого близкого расстояния стреляет в волонтера Хулиана Руиса, что тот умирает раньше, чем успевает погаснуть дымящийся на его мундире пыж.

* * *

Неприятельский огонь немного слабеет, испанцы тоже начинают рачительней расходовать патроны. Перед воротами, где наведены на три стороны света пушки — три, потому что у четвертой треснуло запальное отверстие, — лейтенант Хасинто Руис заряжает ту, чье жерло смотрит на улицу Сан-Хосе и дальше — на перекресток Сан-Андреса и Фуэнкарраля. Но стрелять не спешит, ища достойную цель. Ему помогают писарь Доминго Рохо, волонтер Хосе Абад Лесо и двое артиллеристов из команды Монтелеона — второй капрал Эусебио Алонсо и рядовой Хосе Гонсалес Санчес. От лихорадки у лейтенанта слегка мутится в голове, и потому он не вполне сознает опасность, какой подвергается. И двигается так, словно пелена порохового дыма застилает ему не глаза, а самый мозг. И, силясь рассмотреть что-либо сквозь эти клубы, Руис острием сабли указывает на цель, а пушкари наводят, ждут команды, заранее широко раскрыв рот, чтобы не оглохнуть от грохота.

— Вон там, там! Левей!

Капитан Даоис, стоя чуть поодаль и наблюдая за действиями остальных пушкарей, слышит частую череду внезапно грянувших выстрелов, видит, как целая россыпь пуль будто градом осыпает орудие Руиса — лейтенант ранен в левую руку, Хосе Абад и Санчес падают. Капитан в два прыжка подскакивает к ним — у одного размозжен череп, второй ранен в горло, но еще дышит. Капрал Алонсо, которому отскочившая пуля лишь оцарапала лоб, утирает кровь, готовится вернуться к обязанностям заряжающего. У Руиса сильно кровоточит широкая — в пядь — рана.

— Ну как вы? — перекрикивая грохот выстрелов, спрашивает его Даоис.

Лейтенант, пошатнувшись, опирается о ствол. Капрал тяжело дышит, вертит головой.

— Все в порядке, господин капитан, не беспокойтесь обо мне… Я в строю.

— У раны скверный вид. Надо бы перевязать.

— Сейчас… Сейчас пойду.

Трое мужчин и две молодые женщины: одна — Рамона Гарсия Санчес, та, что помогала выкатывать пушки, — утаскивают Гонсалеса и Абада, оставляющего за собой длинный кровавый след, к монастырю Маравильяс. Хосе Пачеко, вместе с сыном-кадетом Андресом принесший четыре картуза пороха, достает из кармана носовой платок, стягивает им руку лейтенанта повыше раны. От близкого грохота пушки у всех закладывает уши. Французы теперь перенесли огонь на ворота парка, и никто из артиллеристов не может прийти заменить выбывших у орудий. Даоису удается подозвать двоих горожан — Хосе Родригеса, хозяина винного погребка на Орталесе, и его сына.

— С пушкой никогда дела иметь не приходилось?

— Нет… Но дело-то вроде не такое уж хитрое — мы смотрели, как солдаты управляются.

— Тогда будете помогать здесь и делать, что скажет вон тот офицер.

— Ясно!

Впрочем, Даоис убеждается, что далеко не все откликаются с такой охотой. Пушкари и волонтеры выкладываются изо всех сил, но каждый раз, как французы усиливают огонь, все больше народу ищет убежища внутри Монтелеона или, оттащив раненых в монастырь, там и остается. Немудрено, отмечает капитан бесстрастно: чтобы сбить патриотический жар, нет средства лучше, нежели приправленная кровью картечь. И мало кто из тех офицеров, что еще сегодня утром рвались в бой, появился сейчас здесь. Так увлеченно ораторствовали в кофейнях, а теперь предпочитают вести себя потише. Даоис вздыхает, как бы с покорностью судьбе принимая неизбежное, и лезвием лежащей на плече сабли чуть поваживает взад-вперед по правому бакенбарду. Да, покуда он сам, Веларде и несколько других продолжают подавать пример, солдаты и добровольцы будут держаться — то ли из-за слепого доверия к офицерским эполетам на плечах у тех, кто взял на себя право вести народ — о, знал бы он, бедолага, куда его ведут! — то ли просто по привычке повиноваться и делать, что скажут, то ли из боязни показаться малодушным. Два слова — «кишка тонка» — по-прежнему производят поистине магическое действие на умы простонародья.

— Наводи! Хорош! Пли!

Руис продолжает распоряжаться у своего орудия. Даоис с удовлетворением отмечает, что и две другие пушки ведут огонь. Пули жужжат кругом, как осы, и севилец удивляется — как это он цел и невредим и почему не валяется на земле, как вон те несчастные с залитыми кровью лицами и широко открытыми, уставленными в никуда глазами. Или вон те, кого тащат к монастырю, чтобы отнять руку или ногу. Рано или поздно, заключает он, такая судьба постигнет нас всех, здесь ли, на мостовой, придется принять смерть или под сводами обители Маравильяс. И от этой мысли губы капитана кривятся в усмешке, горькой и безнадежной. На какое-то мгновение Даоис встречается глазами с Рафаэлем де Аранго — лицо у того почернело от пороховой гари, мундир расстегнут. Лейтенант ведет себя безупречно, делает, что надо, но в глазах его Даоису чудится упрек: должно быть, этот мальчик считает, что я этим всем наслаждаюсь. Странный он какой-то, странный во всем — недоверчивый, настороженный и непривлекательный. Вероятно, сознает, что если выйдет из этой переделки живым, если его не расстреляют и не сгноят в крепости за участие в военном мятеже, то все равно — карьера его испорчена навсегда, причем по нашей вине. Да ну его к черту. У каждого подсвечника — свой, как говорится, огарок. Лейтенанты, капитаны, рядовые — назад пути нет никому. И гражданским — тоже. А прочее — неинтересно.

Такие мысли проносились в голове у Луиса Даоиса, когда, повернувшись, он увидел перед собой Педро Веларде.

— Ты что?

Веларде, за которым неотступно, как тень, следует писарь Альмира, грязен и рван после схватки в доме на углу Сан-Андрес, куда он только что послал на усиление вторую половину отряда Космэ де Моры. Даоис замечает, что на элегантном, зеленого сукна мундире, присвоенном офицерам генерального штаба, не хватает нескольких пуговиц, а эполет на одном плече перерублен саблей.

— Как ты думаешь, к нам подоспеют на помощь? — спрашивает Веларде.

Ему приходится кричать, чтобы слова не заглушал беспрестанный грохот пальбы. Даоис пожимает плечами. Он сам сейчас не знает, что ему сейчас в большей степени чуждо — безмолвная укоризна лейтенанта Аранго или эта вот совершенно беспочвенная уверенность в благополучном исходе, сквозящая в словах Веларде.

— Никак не думаю. Мы одни… Чем богаты, как говорится, тем и рады.

— Но французы ослабили огонь.

— Как ослабили, так и усилят.

Веларде придвигается ближе, чтобы Альмира не слышал, что он говорит:

— Но ведь надежда есть, а? Есть? Твое донесение уже, наверно, доставлено капитан-генералу… Что-нибудь да сделают… поднимут войска… Если не последуют нашему примеру, то просто сгорят со стыда!..

Французская пуля, жужжа, пролетает как раз между этими двоими, глядящими друг другу в глаза. Один, как всегда, возбужден, другой — невозмутимо спокоен.

— Чушь не мели, — отвечает Даоис. — И ступай внутрь, а то убьют.

6

Изводя последние патроны, валлонские гвардейцы Паль Монсак, Грегор Францманн и Франц Велдер в порядке отступают через арку Кучильерос от Пуэрта-Серрада к Пласа-Майор. Они прикрывают друг друга, время от времени прячутся в подворотнях и подъездах и отбиваются, проявляя истинно германское упорство с той самой минуты, как очередная атака кирасир и пехоты вытеснила их с площади Себада, где они присоединились к оборонявшимся там горожанам, среди которых — житель Аргансуэлы Андрес Пинилья, холодный сапожник Франсиско Досе Гонсалес, сторож с Каса-де-Кампо Леон Санчес и ветеринар Мануэль Фернандес Кока. У подворья архиепископа Толедского убили французского офицера с двумя солдатами, и лягушатники ворвались внутрь, перевернули все вверх дном и разграбили. Сейчас, преследуемый кавалерией, отряд рассыпается в разные стороны: Санчес и Кока бегут к площади Кордон, остальные — к Кава-Альта, где пули перебили ноги Андресу Пинилью и наповал уложили сапожника Гонсалеса. Когда уцелевшие — трое валлонских гвардейцев, полковой лекарь Эстебан Родригес Велилья, 33 лет, подсобник Каменщика Хоакин Родригес Оканья и бискаец Кайетано Артуа, служащий у маркиза де Вильяфранка, — сделали попытку закрепиться, использовав для прикрытия две кареты, брошенные у нижних ступеней арки Кучильерос, сверху, от Гвадалахарских ворот появляется, стреляя во все, что движется, взвод императорских гренадер.

— Уходим! Уходим! Живо!

Оказавшиеся в буквальном смысле меж двух огней, гибнут бискаец и каменщик, а Монсаку, Францманну и Веллеру удается уйти по лестнице, Эстебану же Родригесу, раненному в ногу и пытавшемуся скрыться на своем постоялом дворе, нагнавший его кирасир наносит две раны — в голову и в шею. Полумертвый, истекающий кровью лекарь доползает до Пуэрта-Серрада, а там какие-то добросердечные люди поднимают его с земли, вносят во двор гостиницы, куда выбегает его молодая жена Роса Убаго. Но тут же появляются несколько французов, которые шли следом за раненым и теперь намерены добить его.

Солдаты осыпают лекаря ударами прикладов и пинками вперемешку с самой грязной бранью, прогоняют соседей, отбрасывают в сторону жену, грабят дом и уходят, сочтя, что Эстебан мертв. Он, однако, прожил, терпя несказанные муки, еще десять дней, после чего скончался от полученных ранений и увечий. Вдова его, Роса Убаго, вернулась к себе в Галисию и, если верить хранящемуся в семье письму, замуж больше не вышла, «почитая память супруга, погибшего как герой».

* * *

— Слава храбрецам! Да благословит вас Господь! Да здравствует Испания!

Все это выкрикивает сестра Эдуарда де Сан-Буэнавентура, которая вместе с игуменьей, еще пятью монахинями строгого обета и четырнадцатью послушницами живет в затворе во внутренней, недоступной посторонним части обители Маравильяс, стоящей прямо напротив парка Монтелеон. В отличие от своих товарок сестра Эдуарда не ходит за ранеными, которых приносят с улицы, не помогает капеллану дону Мануэлю Рохо причащать и соборовать умирающих. Она неотступно стоит у окна, выходящего прямо на ворота парка, и воодушевляет сражающихся, бросая им через прутья решетки ладанки и литографированные образы святых, а горожане и солдаты подбирают их, прижимают к губам, прячут за пазуху.

— Сестра, слезь ты с подоконника, ради бога, — умоляет ее мать-настоятельница Мария де Санта-Тереса, тщетно пытаясь увести монахиню в глубь кельи.

— Слава, слава! — продолжает выкрикивать та, не обращая внимания на уговоры. — Да здравствует Испания!

От пушечной пальбы давно вылетели стекла в окнах монастыря, превращенного в полевой госпиталь. Внутренний дворик, так же как приемная и ризница, переполнен ранеными, прибывающими бесперебойно, а в коридорах и переходах обители теперь стоят обширные кровяные лужи, которые монахини раньше замывали водой и швабрами. Позабыв обет затворничества, решетки и запоры, открыв калитку и ворота на улицу, кармелитки в перепачканном кровью облачении снуют взад-вперед с корпией, бинтами, горячим питьем, едой. Иные выходят даже к самым воротам встречать тех, кого несут или ведут под руки товарищи, кто сам ковыляет, шатаясь, хромая, зажимая чем придется причиненные пулями ли, картечью ли раны.

— Да здравствуют наши храбрецы! Славься во веки веков, Матерь Иисусова, непорочно зачавшая!

Люди крестятся, услышав эти выкрики. Луис Даоис, по-прежнему не отходящий от пушек, наблюдает за монашкой в окне, опасаясь, как бы шальная пуля не отправила ее в лучший мир без покаяния. Вот ведь какая пламенная патриотка… Капитан, хоть он человек и не слишком набожный и молится не усердней и не чаще, чем предписывает обычай, все же принимает ладанку с образом Пречистой Девы, протянутую ему кем-то из горожан по просьбе монахини:

— Передай, говорит, сеньору офицеру…

Он разглядывает лежащий у него на ладони металлический кружок. Что ж, у Бога всего много… Так или иначе, вреда от этого не будет, а пыл монашки в окне ободряет бойцов. И, придя к такому выводу, он, не стараясь, чтобы вышло незаметно, с серьезным видом целует реликвию, прячет ее во внутренний карман мундира и кланяется сестре Эдуарде, как и прежде, стоящей в окне. Это вызывает новый взрыв ее восторженных криков.

— Да здравствуют офицеры и солдаты испанской армии! — слышится из-за решетки. — Держитесь, Господь вас призрит! Господь на вас взирает с небес! Господь нынче же примет всех вас в лоне своем!

Прочищавший банником ствол капрал Эусебио Алонсо, черный от пороховой копоти, с запекшейся ссадиной на лбу и опаленными усами, разинув рот, долго глядит на монахиню, потом оборачивается к Даоису:

— Лично я бы с этим погодил… Как вы считаете, господин капитан?

— Я сам об этом подумал только что, Алонсо. На тот свет спешить не надо, это всегда успеется.

* * *

В двух кварталах оттуда, на том отрезке улицы Фуэнкарраль, которую с одной стороны пересекает Сан-Хосе, а с другой — Ла-Пальма, осторожно высовывается из-за угла и озирает местность исполняющий обязанности командира 4-го полка Сальм-Изенбургской бригады 1-й пехотной дивизии майор Шарль Тристан де Монтолон. Он осанист и молодцеват, происходит из хорошей семьи: отчим его, дипломат и сенатор маркиз де Семонвиль, в минувшие времена — неистовый республиканец, ныне принадлежит к самому ближнему кругу императора Наполеона. Такое родство сыграло не последнюю роль в тех успехах, коих достиг Монтолон, который в свои двадцать пять лет — уже в немалом чине, хотя в его аттестации штабная служба под началом весьма влиятельных генералов сильно преобладает над участием в боевых действиях. Разумеется, молодой офицер, стоящий в это бурное майское утро неподалеку от артиллерийского парка, чье название — Монтелеон — поразительно напоминает его собственную фамилию, даже не подозревает, что грядущее готовит ему не только маршальский чин и графский титул, но и предоставит редчайшую возможность наблюдать вблизи последние дни императора на острове Святой Елены и, более того, — закрыть ему глаза. Впрочем, до этого еще целых тринадцать лет. Сейчас он стоит на мадридском солнцепеке, сняв шляпу и утирая носовым платком пот со лба, а рядом — два офицера, горнист и переводчик.

— Карабинерам — очистить улицу и уничтожить орудийную прислугу… Атаковать будем одновременно с вестфальцами: они пойдут от Сан-Бернардо, а наша четвертая рота — по этой улице… Как, бишь, ее?

— Сан-Педро. Упирается прямо в ворота парка.

— Значит, по Сан-Педро. Вторую и третью пустим по Сан-Хосе. Пусть эта сволочь повертится, отбиваясь на три стороны разом. Ну, все! За дело!

Капитаны Гильер и Лабедуайер, сопровождающие Монтолона, переглядываются. Оба они повоевали достаточно и заслужили свои эполеты на изрытом ядрами поле сражения, а не на паркете генерального штаба.

— Не подождать ли нам, пока подтянется артиллерия? — осторожно осведомляется Гильер. — Было бы правильней сперва обработать инсургентов картечью.

Монтолон пренебрежительно кривит губы:

— Неужели сами не справимся с кучкой солдат и горсткой горожан? В худшем случае они только и успеют дать по нам один залп…

— Однако вестфальцам от них крепко досталось…

— Сами виноваты: надо было живей пошевеливаться, а не топтаться на одном месте, как беременным клопам… Все, господа! Не будем больше терять времени!

Майор оглядывает свое войско. Покуда выдвинутые вперед стрелки вели отвлекающий огонь по артиллеристам, штурмовые части накапливались для решительной атаки и теперь только ждут сигнала. Улица Фуэнкарраль на всем протяжении от Фуэнте-Нуэва до Пуэрта-де-лос-Посос заполнена сине-белыми мундирами, черными киверами императорской линейной пехоты. Солдаты в большинстве своем молоды и пороху не нюхали, однако рядом с ними — отлично обученные и опытные капралы и унтер-офицеры. Может быть, поэтому на трупы своих товарищей, устилающих мостовую на подступах к Монтелеону, первогодки взирают так спокойно и во взглядах их — не столько скорбь и ужас, сколько желание отомстить, а сознание того, что они многочисленны и служат как-никак в лучшей в мире армии, придает им уверенности. Не томят сомнения и их командира — майор уверен, что при первом же решительном натиске оборона мятежников будет в одно мгновение прорвана и смята.

— Ну, пошли!

— Слушаю.

Сигнал к атаке, поданный горнистом, подхвачен барабанщиками, капитан Гильер с возгласом «Да здравствует император!» обнажает саблю, и девяносто шесть солдат его роты начинают движение. Первыми перебегают от ворот к воротам стрелки, за ними рассыпным строем, прижимаясь к стенам по обеим сторонам улицы Сан-Хосе, — остальные. Меж тем стрельба становится чаше, пороховой дым затягивает улицу почти непроницаемой пеленой. Майор только по барабанной дроби может догадываться, что в это мгновение по улице Сан-Педро, мимо женского монастыря идут еще две роты, а по Сан-Бернардо наступают оправившиеся от поражения вестфальцы. Изюминка заключается в том, чтобы три штурмовые колонны одновременно сошлись в одной точке — у ворот парка.

— Что-то не то… — произносит стоящий рядом Лабедуайер.

Как ни трудно в этом признаваться, капитан прав. Несмотря на беспрестанный огонь, который обрушивают французы на испанскую батарею, она держится. В непроглядном дыму посверкивают частые вспышки ружейных выстрелов, от слитного грохота подрагивают фасады, и шальные пули расковыривают штукатурку, брызжут в разные стороны осколками кирпича, гипсовой крошкой. Кажется, только что французы двинулись вперед — и вот уже появились первые раненые: кто ковыляет сам, опираясь о стену, кого несут товарищи. Среди них оказывается и окровавленный Гильер, которому пуля на излете попала в голову, сбив кивер; покуда капитана наскоро перевязывают, он лаконически сообщает:

— Держатся… — и, утерев заливающую глаза кровь, со стоицизмом настоящего солдата уходит назад, чтобы тотчас раствориться в густом дыму.

— Мне кажется, это будет не так просто… — морща лоб, замечает Лабедуайер.

Монтолон прерывает его отрывистым приказом:

— Ведите свою роту.

Капитан, пожав плечами, тащит из ножен саблю, кивает барабанщикам, тотчас рассыпающим надрывную дробь, и, скомандовав своим людям: «Примкнуть штыки! Вперед!» — исчезает в пороховой пелене вслед за Гильером. Сотня солдат идет следом, втягивая головы в плечи всякий раз, как впереди сверкают вспышки выстрелов.

— Вперед! Да здравствует император! Вперед!

А оставшийся на своем углу майор в беспокойстве грызет ноготь безымянного пальца, на котором золотом поблескивает перстень с фамильным гербом. Не может быть, думает он, не бывает такого, чтобы победители при Иене и Аустерлице, занявшись подавлением уличных беспорядков — делом грязным, муторным и славы не сулящим, — не сумели бы справиться с кучкой взбунтовавшихся голодранцев. Однако капитан Лабедуайер прав: это будет не так-то просто.

* * *

Пуля, попав Хасинто Руису меж лопаток, проходит навылет. Луис Даоис, стоя в пяти-шести шагах от него, видит, как лейтенант вдруг вскидывается, словно вспомнив что-то очень важное. Потом разжимает пальцы, выпуская рукоять сабли, глядит непонимающе на выходное отверстие, вокруг которого расплывается по белому сукну мундира красное пятно, и, давясь хлынувшей изо рта кровью, падает на ствол пушки, соскальзывает с него на землю.

— Унесите его! — приказывает Даоис.

Несколько горожан подхватывают Руиса, бегом тащат внутрь парка, но капитану некогда оплакивать потерю. Двоих артиллеристов и четверых добровольцев уже свалил град пуль, обрушенный французами на батарею, а еще человек пять из тех, что помогали заряжать и наводить, ранены. Как только неприятелю удается продвинуться на шаг вперед, он, закрепляясь на новом рубеже, усиливает огонь, и все новые и новые рои свинцовых пчел с жужжанием вьются вокруг, щелкая по стволам орудий, состругивая длинные щепки с деревянных лафетов. Покуда Даоис оглядывается по сторонам, пуля по касательной задевает прижатую к плечу саблю, и та дрожит, издавая тонкий металлический звон, — на лезвии остается зазубрина в полпяди.

«Нет, живым я отсюда не уйду», — снова думает он.

Вокруг жужжит и щелкает. У Даоиса ноют одеревеневшие мышцы — так напряжено все его тело в ожидании неизбежной пули, которая прилетит если не в эту секунду, так в следующую. Со стоном схватившись за голову, падает замертво Себастьян Бланко, 28 лет, еще один артиллерист, хлопотавший у пушки лейтенанта Аранго.

— Эй, кто там есть? Сюда! Пушка без прислуги! Даоис удовлетворенно отмечает, что орудиям, стоящим посреди улицы без всякого прикрытия, частым и относительно метким огнем — хоть и бьют они пригоршнями рассыпных пуль, а не картечью — удается вкупе со стрелками капитана Гойкоэчеа, засевшими за оградой и в окнах главного корпуса, сдерживать французов. Из домов напротив, из монастырского сада тоже идет пальба, и добровольцы время от времени сообщают о передвижениях неприятеля. Даоис видит: вот один, выскочив из укрытия, пробегает шагов двадцать, обшаривает карманы убитого француза, лежащего у самых монастырских ворот, а потом целым и невредимым несется обратно к товарищам.

— Лягушатники готовят атаку! Сейчас бросятся в штыки!

— Картечь! Где картечь?! Шарахните по ним картечью!

Запас полотняных мешочков, набитых ружейными пулями и всякой железной дрянью, давно уже подошел к концу. Кто-то притаскивает пакет с кремнями для ружейных замков.

— Вот что нашли, господин капитан.

— Это все?

— Есть еще один.

— Всё лучше, чем ничего. Заряжай!

Даоис вносит свою лепту в усилия пушкарей, разворачивающих орудие в сторону Сан-Бернардо. Очередная пуля звонко щелкает металлом о металл, ударившись о ствол, и, расплющившись до размеров монеты, падает на землю. Капитану помогают канонир Паскуаль Иглесиас и Антонио Гомес Москера — видный, статный малый из мадридского простонародья. На булыжной мостовой колеса лафета застревают, и тогда к орудию бросается Рамона Гарсия Санчес, которая, как челнок, мотается туда-сюда, от парка — на огневую позицию и обратно, нося заряды и воду, чтобы охлаждать стволы пушек, утолять жажду пушкарей.

— Мало, я вижу, каши ели, сеньоры! — подначивает она, тяжело дыша, ощерившись от напряжения и налегая плечом на неподатливое колесо. От неимоверных усилий и толчков с головы слетает сетка, и волосы рассыпаются по плечам.

— Какие дамочки нынче неустрашимые пошли… — говорит Гомес Москера, как бы ненароком запуская глаз за полураспустившуюся шнуровку корсажа.

— Меньше слов, красавец… Больше дела! Ты бы лучше оборвал мне султанов с лягушатниковых шапок, я себе веер сделаю да на корриду с ним схожу…

— Заметано. Твердо рассчитывайте.

Но вот орудие выкачено, и канонир Иглесиас, зарядив его, поднимает руку:

— К стрельбе готов!

— Огонь! — командует Даоис, и остальные отшатываются от пушки.

Гомес Москера прикладывает дымящийся пальник. Подпрыгнув и содрогнувшись, пушка извергает заряд кремней, превращенных в картечь, и Даоис с облегчением видит, как французы, стоявшие шагах в пятидесяти, рассеиваются — одни падают, другие поспешно убегают, очищая улицу. Стрелки из окон и с мостков над оградой рукоплещут артиллеристам. Рамона Гарсия Санчес, утерев нос ладонью, с простонародной игривостью говорит капитану:

— Слава испанским офицерам — они хоть маленькие, да удаленькие!.. Дай бог здоровья тем, кто их, таких славненьких, на свет произвел!

— Спасибо. А теперь вам бы надо отсюда уйти, сейчас опять начнется…

— Мне? Уйти? Да меня отсюда не утащат все Мюратовы мавры, сколько их ни есть, ни сам На-бульон со своей императрицей Х-ху… хо… сефиной или как ее там… Соглашусь уйти разве что с доном Фернандо под ручку…

— Уходите, вам говорят, — мрачно, не поддерживая шутейного тона, настаивает Даоис. — Опасно здесь. Убить могут. Место открытое, простреливается.

Маха, осветив мимолетной улыбкой черное от пороховой гари лицо, убирает под платок волосы, туго обвязывает его вокруг головы. Даоис отмечает, что сорочка ее под мышками потемнела от пота.

— Позвольте, ваше превосходительство, еще побыть под вашим превосходным водительством… Вот у меня сестра двоюродная, незамужняя девица, всегда говорит: подцепила молодца — пойдешь с ним до венца, а с храбрецом — так и на край света.

— В самом деле? Так прямо и говорит?

— Этими самыми словами.

И, прихорошившись еще немного, Рамона Гарсия Санчес под сочувственные смешки артиллеристов вполголоса поет две-три строчки каких-то куплетов.

* * *

Последняя схватка в центре Мадрида происходит на Пласа-Майор, куда отступили последние отряды из тех, что еще сопротивлялись французам. Закрепившись в подворотнях и подвалах, вооруженные только саблями и ножами люди ведут безнадежную борьбу и гибнут или попадают в плен. Пекарь Антонио Маседа, на Паньерос загнанный в угол французским патрулем, не желает бросить свою старую ржавую шпагу и поднят на штыки. Нищий Франсиско Кальдерой, пытавшийся уйти по переулку Инферно, получает пулю в спину.

— Все! Держаться больше нечем и некому! Разбегайся, ребята! Пусть каждый пес сам себе под хвостом лижет!

Начинается общее бегство. На углу улицы Нуэва заключенные королевской тюрьмы в последний раз стреляют из пушки по французским гренадерам, наступающим от Платерии, и, по совету галисийца Соуто сделав ее непригодной для дальнейшего использования, а проще говоря — вогнав гвоздь в запальное отверстие, разбегаются по окрестным улицам. Раненого Доминго Палена подбирают с земли и тащат товарищи. Во время этого отступления, едва лишь выскочили, все в мыле, на улицу Амаргура, угольщик-астуриец Доминго Хирон и арестанты Соуго, Франсиско Хавьер Кайон и Франсиско Фернандес Пико сталкиваются нос к носу с шестью польскими уланами, принуждающими их сдаться. Они уж готовы побросать на мостовую ножи и пики, но в дело неожиданно вступает Фелипа Викальваро Саэс, 15 лет, которая со своего балкона принимается швырять в кавалеристов чем попало и метко пущенным молотком сбивает одного с коня. Гремит выстрел, девочка падает мертвой, арестанты же, воспользовавшись заминкой, со страшной бранью вновь берутся за ножи.

Перерезав глотку спешенному, четверо несутся по Калье-Майор. Поляки преследуют их, стреляя на скаку, и на углу улицы Бордадорес пуля догоняет угольщика. Другая еще через несколько шагов, уже на Лас-Агуас, разбивает коленную чашечку Фернандесу Пико.

— Помоги! Не бросайте меня!

Но подковы звенят уже совсем близко. Ни Соуго, ни Кайон не оглядываются. Раненый пытается доползти до подъезда, однако улан нагоняет, резко осаживает коня и, перегнувшись с седла, медленно полосует упавшего саблей. Так окончил жизнь Франсиско Фернандес Пико, 18 лет, по роду занятий — пастух, осужденный за то, что пырнул ножом кабатчика, подавшего ему разбавленное вино.

* * *

Под аркой Кучильерос собрались в прежнем составе те, кто последним ушел с Пласа-Майор: Теодоро Арройо со спуска Лас-Анимас, кондуктор почтовых дилижансов Педро Линарес, выживший в нескольких предшествующих схватках, валлонские гвардейцы Монсак, Францманн и Веллер, неаполитанец Бартоломе Печирелли, рядовой 3-й инвалидной роты Фелипе Гарсия Санчес и сын его, сапожник Пабло Гарсия Велес, Николас Каналь и Мигель Гомес Моралес, служащие в иностранных посольствах, портной Антонио Гальвес и остатки отряда, собранного ювелиром с улицы Аточа Хулианом Техедором де ла Торре и другом его, шорником Лоренсо Домингесом. Всего набирается у арки семнадцать человек, и французский взвод, посланный за брошенной у выхода на площадь пушкой, замечает их. Поскольку стрелять бессмысленно — испанцы прячутся за толстыми колоннами аркады, — французы бросаются в рукопашную. Падает, пропоротый штыком, Теодоро Арройо, а почтарь Линарес катается по земле, обхватив сержанта.

— Паль! Берегись, Паль! Сзади!..

Валлонский гвардеец Франц Веллер слишком поздно подал сигнал тревоги, и товарища его, Монсака, уже закололи штыками. Вне себя от бешенства, Веллер и Францманн бросаются на французов. Те и другие орут во всю мочь, подбадривая себя и наводя страх на противника. Падают люди, брызжет во все стороны кровь. Поле боя остается за инсургентами — французы оттеснены.

— За ними! — вопит Пабло Гарсия Велес. — Отступают! Не давай уйти! Кончай их!

Веллер и Францманн, легко раненные — у одного глубоко рассечена бровь, у другого проколото плечо, — знают, что почтарь в данном случае выдает желаемое за действительное, пребывая в плену иллюзий, под сенью химер, а потому понимающе переглядываются, отбрасывают ружья и бегут сквозь колоннаду, пригибаясь под пулями, летящими с площади. Так достигают они Провинсии и там сталкиваются с несколькими французами, которые, к несказанному удивлению гвардейцев, при виде двоих в мундирах и без оружия не проявляют враждебных чувств, более того — даже помогают перевязать раны. Мешая французские и немецкие слова, Веллер и Францманн объясняют, что получили их, когда пытались разнять сражающихся.

— Но с испанцами этими, vous savez,[30] никакого сладу нет, — говорит Францманн. — Форменные зверюги, все до одного. Ja.[31]

Вслед за тем, руководствуясь указаниями французов, растолковавших, как идти, чтобы не влипнуть в беду, оба валлонца направляются вниз по улице Аточа к Главному госпиталю, где намерены излечить свои раны. Спустя несколько часов, уже ближе к вечеру, венгр и эльзасец вернутся в казармы — без приключений, но в тягостном предчувствии столь же неотвратимой, сколь и суровой кары за самовольное оставление части, сиречь дезертирство. И с несказанным облегчением убедятся, что из-за всеобщей неразберихи никто их отсутствия даже не заметил.

* * *

Гораздо меньше повезло портному Антонио Гальвесу, который после того, как рассеялся отряд, дравшийся у арки Кучильерос, попытался спастись бегством. Когда он несся с улицы Нуэва на площадь Сан-Мигель, вслед, дробя облицовку тротуаров, хлестнула картечь, и портной рухнул наземь — несколько пуль попало ему в ноги. С неимоверным трудом поднявшись, вновь бросается было бежать, шатаясь, спотыкаясь и хромая, — люди с балконов кричат и подбадривают, — но, сделав всего несколько шагов, валится как подкошенный. Ползет, но настигающие французы, несколькими залпами очистив балконы от сочувствующих, нагоняют его и зверски избивают прикладами. Он сочтен мертвым и оставлен валяться на мостовой, но несколько позже добросердечные женщины подбирают его, переносят в дом по соседству, приводят в чувство и выхаживают. Антонио Гальвес выжил, но остался до конца дней своих калекой.

* * *

Неподалеку от этого места, благополучно покинув Пласа-Майор, ищет своего отца сапожник Пабло Гарсия Велес, 20 лет. Когда на подмогу французам, снова бросившимся в штыки, прискакали с улицы Империаль сколько-то кирасир и под их палашами погибли остатки отряда, дравшегося под аркой Кучильерос, сапожник с отцом — сорокадвухлетним мурсийцем Фелипе Гарсией Санчесом — потеряли друг друга в суматохе. И сейчас, сунув нож за пазуху, утирая кровь, сочащуюся из неглубокого разреза на, как сказали бы лекаря, «волосистой части головы», в изнеможении от боя и бега, он, припадая к стенам, прячась в подворотни, сторожко кружит по окрестностям, отыскивая отца и того не зная, что в эту минуту Пабло Гарсия Велес, сумевший добежать только до угла улицы Пресиадос, уже распростерт на мостовой с двумя пулями в спине.

— Берегитесь, сеньор, дальше не ходите. Там французы!

Гарсия Велес оборачивается, вздрогнув от неожиданности. В полутьме подъезда, на деревянных ступенях он видит девушку лет шестнадцати.

— Подымайся, барышня, домой. Опасно здесь.

— А это не мой дом. Я пережидаю, когда можно будет выйти.

— Ну, тогда сиди. Жди, пока не стихнет.

Гарсия стоит на пороге, оглядывая улицу в оба конца. Все вроде бы тихо, если не считать одиночных выстрелов, доносящихся с Пласа-Майор. Шагах в пятнадцати от подъезда на мостовой навзничь лежит убитый.

«Господи, сделай так, чтобы отец успел уйти целым и невредимым», — думает сапожник.

И тотчас вспоминает о других. Обо всех, кого разметала последняя атака французов. Убегая, он оглянулся и увидел, что многие товарищи его поднимают руки, сдаваясь. Едва ли их помилуют, мелькнула в голове мысль, если трупы стольких лягушатников устилают подступы к площади.

— Хотите хлебца кусочек?

У Гарсии Велеса во рту маковой росинки не было с тех пор, как он рано-рано утром вышел из дому. И, присев на ступени рядом с этой девушкой, он принимает от нее половину краюхи из тех двух, что лежат у нее в корзинке. Девушка не блещет красотой, но вовсе и не дурна. Называет свое имя — Антония Ньето Кольменар, объясняет, что швея, живет в этом квартале, в доме по соседству с церковью Святого Иакова. Вышла за покупками на площадь, а тут нагрянули французы, вот она и спряталась в ближайший подъезд.

— Гляди, подол в крови выпачкала, — говорит сапожник.

— У вас тоже кровь на руках, да и на лице.

Гарсия Велес с улыбкой оглядывает темные запекшиеся сгустки на пальцах и рукояти ножа. Потом дотрагивается до здоровенной ссадины под волосами и кривится от боли.

— На руках-то — это французская кровь, — слегка напыжившись, говорит он.

— А я испачкалась, когда наклонилась вон над тем убитым, хотела как-то ему помочь, да ничего не смогла. И прибежала сюда… А оттого что я в крови, меня не впускают никуда. Как увидят, так и захлопнут дверь перед носом. Если вообще, конечно, отворят… Неприятностей никому не надо.

Сапожник слушает вполуха, жадно откусывая хлеб. Но уже третий кусок проглотить не получается — во рту сухо. «Жизнь бы сейчас отдал за кварту вина», — думает он. И с этой мыслью поднимается по лестнице, стучит в три-четыре ближайшие двери. Никто не открывает и не откликается, и Гарсия Велес, смиряясь с неудачей, идет вниз.

— Трусы проклятые, сатанинское отродье… Хуже лягушатников, ей-богу!

Девушка меж тем, подхватив на руку корзинку, выглядывает из дверей на улицу:

— Стихло все… Пойду…

Гарсии Велесу эта мысль не кажется удачной.

— Повсюду французы, — отвечает он. — И они не щадят никого. Выжди еще малость.

— Да я уж и так из дому ушла — и запропала. Мать, наверное, с ума сходит.

И, боязливо поглядев в обе стороны, девушка подбирает немного подол и торопливо уходит. Гарсия Велес провожает ее глазами. В этот миг от здания кортесов слышится цокот копыт, сапожник оборачивается и видит пятерых кирасир, которые мелкой рысью едут вверх по улице. Заметив впереди девушку, они шпорят коней и с криками радости проносятся мимо подъезда. Гарсия беззвучно загибает в три господа мать. Девушке нипочем не скрыться — даже и думать нечего.

«Ну, вот тебе и конец пришел, Гарсия Велес».

Так говорит он сам себе, готовясь принять неизбежное. И, семижды щелкнув тугой пружиной, раскрывает наваху.

Из окна второго этажа, выходящего на Калье-Майор, прячась за шторой, служитель королевской библиотеки Лукас Эспехо, 50 лет, проживающий с престарелой и обезножевшей матерью и незамужней сестрой, видит, как пятеро кирасир скачут за убегающей девушкой и вот, настигнув, передовой всадник грудью своего коня сбивает ее с ног. Трое рысят дальше, а двое остаются и заставляют лошадей выделывать вольты вокруг поднявшейся на ноги перепуганной девушки. Она снова пытается ускользнуть, но кирасир, перегнувшись с седла, грубо ухватывает ее за волосы. Девушка отчаянно отбивается, выворачивается и впивается ему в руку зубами. Тогда кирасир наотмашь обрушивает на нее удар палаша.

— Боже милостивый… — бормочет Лукас Эспехо, отстраняя сестру, которой тоже охота посмотреть.

Библиотекарь и сам готов в ужасе отпрянуть от окна, однако из ближайшего подъезда появляется молодой человек в сандалиях-альпаргатах, в перепоясанных кушаком коротких штанах, в одном жилете поверх сорочки и, с навахой в руке метнувшись к французу, несколько раз вонзает клинок в шею лошади, а когда у нее подгибаются передние ноги, рывком притягивает к себе седока и всаживает ему под стальной нагрудник длинное — пяди в две — лезвие. Тут второй кирасир, оказавшись сзади, выстрелом в упор укладывает юношу наповал.

* * *

Пальба идет такая, что трое стрелков, засевших за матрасами на балконе, который выходит на улицу Сан-Хосе и смотрит прямо на ограду парка Монтелеон, вынуждены скрыться в комнате.

— Тухловатое наше дело, — высказывается хозяин дон Курро Гарсия, дымя окурком гаванской сигары.

Анисовая, опорожненная бутылка которой катается под ногами, ему нисколько не мешает — рука тверда, как и прежде, и взгляд зорок. Он без промаха бил из своего мелкокалиберного ружья по французам, едва лишь те показывались из-за угла Сан-Бернардо. Но ответный огонь усилился до такой степени, что головы не поднять. Сидящий рядом с доном Курро восемнадцатилетний Франсиско Уэртас де Вальехо ощущает во рту сухость, горечь и неприятный вкус пороха. Губы и язык покрылись сероватым налетом, ибо всякий раз перед тем, как сплюнуть в дуло пулю, надо скусить патрон в вощеной бумаге, и процедуру эту он повторил семнадцать раз, так что из двадцати выданных ему перед боем зарядов осталось у него всего три. Из артиллерийского парка, густо заволоченного дымом, в котором посверкивают вспышки ружейных выстрелов, огневого припаса не доставляют. Наборщик Висенте Гомес Пастрана, недавно истративший свой последний патрон, сейчас прислонился к стене в гостиной, где все вверх дном, а на потолке и шкафах следы от пуль, и — руки в карманы — смотрит, как стреляют его товарищи. Он хотел было отправиться за ружейными зарядами, но на улицу лучше не соваться: французы очень близко и лупят из ружей, что называется, почем зря. Внизу никого уже не осталось, и типограф с тревогой говорит, что французы могут с минуты на минуту объявиться на лестнице.

— Уходить надо.

— Куда?

— Через задние дворы к монастырю Маравильяс.

Франсиско Уэртас скусывает очередной патрон, ссыпает порох и сплевывает пулю в ствол, используя провощенную бумажную оболочку как пыж, утрамбовывает заряд шомполом. И качает головой в сомнении. Все это очень мало похоже на то, что рисовалось его воображению, когда, заслышав гул толпы, он выскочил из дядюшкиного дома и пошел сражаться за отчизну. Теперь он, по совести говоря, сражается за самого себя — ради того, чтобы выжить.

— Я полагаю, мы должны соединиться с теми, что сидят в Монтелеоне. Там сможем драться дальше.

— По улице не пройти, — возражает Гомес Пастрана. — Мусью в двадцати шагах. Лучше всего задними дворами добраться до наших пушек. А здесь мы все равно что в мышеловке.

Франсиско Уэртас вопросительно переводит взгляд на хозяина. Дон Курро ерошит полуседые бакены и беспомощно озирается. Ему совсем не хочется отдавать семейный очаг неприятелю.

— Ну, вот что, — угрюмо произносит он наконец. — Вы оба идите, а я останусь.

— Лягушатники скоро будут здесь.

— Именно поэтому. Что жильцы мои скажут, если брошу дом?

— Они-то ведь бросили… И — ничего.

— Каждый сам за себя решает.

Не представляется возможным определить, проистекает ли отвага дона Курро от желания защитить свой дом или из опорожненной ныне бутыли анисовой. Уэртас осторожно, хоронясь за матрасами, выползает на балкон, чтобы взглянуть напоследок, что же творится вокруг. На углу Сан-Бернардо — все больше синих мундиров, по которым с верхних этажей Монтелеона бьют волонтеры короны. Внизу, на улице Сан-Хосе, установленные напротив главных парковых ворот три орудия ведут огонь, а из окон примыкающих домов горожане поддерживают их ружейной пальбой. Возле пушек толпится довольно много мужчин и несколько женщин, не обращая внимания на то, что стоят на открытом месте, посреди улицы, вдоль которой свищут неприятельские пули.

— Я ухожу.

Типограф отлепился от стенки:

— Куда?

— К тем, кто сражается внизу.

Гомес Пастрана хватает ружье, прилаживает штык, проводит языком по пересохшим, почерневшим от пороха губам.

— Ну, идти так идти, — говорит он после недолгого размышления. — Дон Курро, вы с нами?

Хозяин, наклоняясь, чтобы раскурить новую сигару, качает головой:

— Сказал ведь — с места не стронусь, — и выпускает густой клуб дыма. — Здесь падет Самсон со всеми филистимлянами.

— А ваша жена?

— Ради нее и стараюсь. — Новое облачко дыма вырывается из округленных губ. — Ради нее. И ради детей, если б они у меня были. Да Бог не дал.

Франсиско Уэрта перекидывает ремень через плечо.

— Что ж, тогда — храни вас Господь.

— И вас, юноши, и вас.

Гомес Пастрана и Франсиско спускаются по лестнице и, повернувшись спиной к парадному, выходят черным ходом — через патио, где цветут герани в кадках и стоит бадья с дождевой водой. Пропевшие высоко над головами пули заставляют их поспешно пригнуться. У Гомеса от резкого движения слетают очки.

— Ах ты, чтоб тебя! Разбилось! И как назло, правое! Как теперь целиться?

Подсаживая друг друга, перебираются через стену и оказываются возле монастырского сада. Над крышами стелется дым. На улице и вокруг по-прежнему трещат выстрелы.

— За нами кто-то идет, — шепчет печатник.

— Французы?

— Похоже…

Он еще не успевает договорить, как над его штыком, уставленным к ограде, появляется побагровевшее, взмокшее от натуги лицо в седоватых бакенбардах, ружейный ствол за плечом.

— Поразмыслил… — тяжело отдуваясь, говорит дон Курро. — И перерешил.

* * *

Набив карманы патронами, слесарь Блас Молина Сориано, помогавший унести лейтенанта Руиса, возвращается к воротам парка. И там, примостившись за разбитой в щепки створкой, открывает огонь по французам, наступающим от Фуэнте-Нуэва и улицы Фуэнкарраль. Ему кажется, что несколько дней минуло с той минуты, как ранним утром он взбунтовал зевак у дворца. Постепенно им овладевает смутная растерянность: людей, вышедших драться с французами, очень мало, особенно если сравнить с тем, сколько в Мадриде жителей. Армия же, не считая тех, кто сражается здесь — и хорошо, надо отдать им должное, сражается, — не спешит ввязаться в драку, прийти на помощь. Молина, впрочем, не теряет надежды, что солдаты столичного гарнизона все же сиднем сидеть не будут, выйдут из казарм. Не может такого быть, твердит он про себя, чтобы испанцы, если в жилах у них кровь, а не жижица какая-то, позволили чужеземцам крошить из пушек испанцев и пальцем бы не пошевелили в их защиту. Но что-то уж больно долго они раскачиваются — и это, вкупе с полным отсутствием новостей, есть дурной знак. И по мере того как идет время и французы подступают все ближе, а вокруг все больше убитых, слесарь чувствует, что его надежды тают и улетучиваются. Не видно желанного подкрепления, а горожане и солдаты мало-помалу уходят из-под огня, перебираются на зады парка или ищут укрытия в соседних домах — оно и понятно: измучились многочасовым боем или смерти испугались, — меж тем как французы прямо-таки роятся, будто пчелы над ульем. И вот, выждав, когда немного стихнет стрельба, Молина подходит к артиллерийскому офицеру, который с саблей в руке управляет огнем.

— Когда же наши-то на выручку подойдут, а, господин капитан?

— Скоро.

— Неужто правда?

Даоис смотрит на него невозмутимо и рассеянно, и впечатление такое, будто смотреть-то смотрит, но не видит.

— Как Бог свят.

Молина с усилием сглатывает слюну — глотка и нёбо сухи, как вяленая рыба.

— Ну, если вы так говорите…

Рамона Гарсия Санчес, стоящая у ближайшего орудия, утирает грязной ладонью нос и переводит на Молину припухшие, воспаленные от порохового дыма глаза:

— Сказали тебе «скоро», значит, так оно и есть. Сеньор капитан зря говорить не станет. И все на этом. Делом займись или уйди ради Христа, под ногами не путайся. Не время сейчас тары-бары разводить.

— Да откуда вы только взялись, милая сеньора?

— Оттуда, откуда и все. Сам, что ли, не знаешь, из какого места люди берутся? Проходи, не отсвечивай.

Последнее слово тонет в грохоте выстрела. Торец орудийного ствола, отброшенного отдачей назад, едва не задевает Молину, но тот успевает отскочить. Гремит, словно бы в ответ, несколько залпов подряд. В дыму, в свисте пуль кто-то из прислуги кричит, обернувшись к воротам парка:

— Пороха! Пуль! Несите! Живо!

И к ним от Монтелеона, пригибаясь под огнем, неся в плетеных корзинах завороченный в кульки боеприпас, устремляются горожане, среди которых и две женщины — юная Бенита Пастрана и Хуана Гарсия с улицы Сан-Грегорио. Первым на их пути оказывается направленное в створ улицы Сан-Педро орудие лейтенанта Аранго, вокруг которого хлопочут с банником и аншпугом канонир Антонио Мартин Магдалена и добровольцы — Хуан Гонсалес с женой Кларой дель Рей и сыновьями Хуанито, Сеферино и Эстанислао, соответственно 19, 17 и 15 лет. Затем — пушка, стреляющая по Фуэнкарралю и Фуэнте-Нуэва: поскольку лейтенант Руис выбыл из строя, командует ею Эусебио Алонсо, а под началом у него — писарь Рохо и содержатель винного погребка на Орталесе Хосе Родригес с сыном Рафаэлем. Получает заряды и третья пушка, которая держит под прицелом улицу Сан-Бернардо и фонтан Маталобос: ее обслуживают артиллеристы Паскуаль Иглесиас, Хуан Доминго Серрано и волонтер короны Антонио Луке Родригес. Здесь же поблизости еще несколько солдат и гражданских, растянувшись на земле, припав на одно колено, а кто посмелей — стоя в полный рост, палят во все стороны, огнем прикрывая орудия от французов. Прочие прячутся за лафетами, в воротах Монтелеона, сами перезаряжают ружья и пистолеты либо передают дальше полученные от тех, кто внутри. Каждую минуту кто-нибудь да падает. Здесь обрываются жизни кожевника Хуана Родригеса Льерены, уроженца Картахены-де-Леванте, и рядового Эстебана Вильминдаса Килеса, 19 лет, а Франсиска Оливарес Муньос с улицы Магдалена убита пулей в горло в тот миг, когда с бурдюком вина торопилась к орудию. Кровью залиты стволы и лафеты, и на мостовой тоже бурые лужи и подтеки, оставляемые ранеными, которых волоком перетаскивают за ограду Монтелеона или в монастырь Маравильяс, где в одном из окон по-прежнему стоит сестра Эдуарда, ободряя бойцов и оделяя их ладанками и образками:

— Благослови вас всех Господь! Да здравствует Испания!

«Благословит ли, нет ли, но защитников парка щелкают одного за другим, как кроликов», — с горечью думает Луис Даоис. Эти слова он вполголоса и сквозь зубы повторяет вслух, обращаясь к капитану Веларде, который вышел взглянуть, как дела снаружи.

— Во что мы с тобой втравили этих несчастных, Педро…

Веларде эти слова будто пробуждают от какого-то блаженного сомнамбулического забытья.

— Надо продержаться еще немного, — отвечает он, пытаясь приладить разрубленный эполет. — Наши товарищи по оружию нас не оставят.

— Товарищи? Какие товарищи? Где они, твои товарищи?! — Даоис понижает голос до шепота. — Все попрятались, носу не высовывают из казарм… А если мы уцелеем здесь, нас поставят к стенке свои же. Наша песенка спета — в любом случае.

Несколько французских пуль пролетают, жужжа, совсем близко. Веларде, спокойно оглядев улицу из конца в конец, придвигается к другу:

— А я тебе говорю — к нам придут на помощь!

— Черта лысого они придут!

Веларде возвращается в Монтелеон, а Даоис, осмотревшись по сторонам, снова чувствует, как гложет его нестерпимое чувство вины под взглядами, исполненными веры и доверия: его мундир, его спокойствие по-прежнему действуют на сражающихся благотворно. Ладно, думает он, что бы там ни было, назад пути нет. Дают себя знать утомление, большие потери, губительный огонь французов… Даоис старается не представлять себе, что будет, когда французы бросятся в штыки и горожане сойдутся грудь в грудь с умелыми, обученными вояками. Впрочем, все это — в том случае, если вообще останется кому от них отбиваться. Плотная кучка людей вокруг пушек вызывает на себя всю силу неприятельского огня, а фузилеры, похоже, пристрелялись и бьют метко. Вот еще одна пуля, звонко щелкнув о ствол пушки, отскочила рикошетом, чиркнула в воздухе в пяди от капитана и попала в горло канониру Паскуалю Иглесиасу — и тот, не выпуская из рук банник, падает: кровь хлещет, как из зарезанного харамского быка, когда его приканчивают кинжалом на корриде. Даоис кричит, чтоб унесли раненого, однако никто из артиллеристов, укрепившихся в воротах парка, не решается занять его место. Наконец к пушке становится Мануэль Гарсия из батальона волонтеров короны — горбоносый смуглый ветеран с густыми бакенбардами.

— Не толпитесь у пушек! — кричит Даоис. — Рассредоточьтесь! Спрячьтесь в укрытие!

Бесполезно, понимает он. Горожан-добровольцев, которые еще не успели изнемочь и испугаться и не обладают даже самыми зачаточными сведениями в военном деле, то есть понятия не имеют о началах тактики, собственный боевой задор заставляет без нужды лезть на рожон. Очередной залп скашивает Висенте Фернандеса де Эросу — он как раз подносил патроны, — подручного пекаря Амаро Огеро Мендеса, 24 лет, а хозяйка его, Кандида Эскрибано, наблюдающая за схваткой из окна своей булочной, видела, как он дрался бок о бок с товарищами — Гильермо Дегреноном Дербером, 30 лет, Педро дель Валье-Прието, 18 лет, и Антонио Виго Фернандесом, 22 лет, — и рухнул, ужаленный двумя пулями. Подхватив упавшего, хлебопеки тащат его в монастырь, и не их вина, что не донесли: по дороге, ручьями крови заливая им руки, Амаро умер. А когда шли обратно, прозвучал новый залп: Гильермо Дегренон тяжко ранен в голову, Антонио Виго — в грудь, а Педро дель Валье убит на месте. За каких-то десять минут хлебопекарня на улице Сан-Хосе лишилась четверых работников.

* * *

Шарль Тристан де Монтолон, исполняющий обязанности командира 4-го пехотного полка императорской армии, убедившись, что все пуговицы на его мундире застегнуты по форме, поправляет шляпу и обнажает саблю. Он не может больше смотреть, как одного за другим убивают его солдат. И потому, получив донесения от командиров рот и неутешительные сведения о вестфальцах, которые по-прежнему окружены на углу Сан-Хосе и Сан-Бернардо, решает, как говорится, ухнуть в котел все мясо сразу. Одновременная атака по трем направлениям успеха не приносит, потери огромные, а каждый новый приказ, поступающий из главного штаба, звучит раздраженней и требовательней предыдущего. «Хватит валандаться!» — лаконично гласит самый последний, нацарапанный и подписанный собственноручно Иоахимом Мюратом. Так что майор, оставив для прикрытия своего тактического маневра только вестфальцев и подразделение фузилеров, чтобы беспокоили противника огнем с крыш и балконов, собирает все прочие силы в один кулак.

— Наступать будем сомкнутым строем и бросимся в штыки, — сказал он офицерам. — От Фуэнте-Нуэва по улице Сан-Хосе — и к самому парку. Примкнуть штыки и не мешкать… Я пойду впереди.

Офицеры выстраивают своих людей, занимают места. Монтолон убеждается, что плотная штурмовая колонна, ощетинившись восемью сотнями штыков, занимает всю улицу и что в этом многолюдстве молодые солдаты, чувствуя плечо товарища, глядят уверенно и бодро. В голову колонны майор поставил лучших гренадер полка, тем паче что штыковая атака — фирменное, можно сказать, и к тому же весьма острое блюдо наполеоновской кухни и не всякому по силам его переварить. Поля сражений по всей Европе могут засвидетельствовать, как трудно выдержать напор сомкнутого строя, который хоть и несет значительные потери, когда выдвигается для лобового удара, однако при хороших офицерах и вымуштрованных, спаянных воедино солдатах способен врезаться в боевые порядки противника на манер сокрушительного тарана, ведущего при том сосредоточенный огонь. Десятки битв были выиграны именно так.

— Да здравствует император!

Горнист подает сигнал к атаке, тотчас подхватываемый барабанами.

— Вперед! Вперед!

Синяя, густая, внушительных размеров, блистающая штыками колонна под мерный топот сотен подошв по мостовой приходит в движение и втягивается на Сан-Хосе. Монтолон идет перед строем, испытывая, как всегда при начале боя, странное ощущение — будто все это происходит не с ним и не на самом деле, ибо собственную его волю и какие бы то ни было чувства вытесняет подчинение этому механическому движению, выучке и дисциплине. Однако опасение получить пулю все же присутствует, как он ни старается загнать его куда-нибудь в самый дальний и темный угол сознания.

— Вперед!.. Шире шаг!

Топот подошв становится чаще и заполняет всю улицу. Монтолон слышит за спиной прерывистое, частое дыхание солдат, а впереди — ружейную трескотню тех, кто прикрывает атаку. Глаза его не упускают ни малейшей подробности: он видит валяющиеся на мостовой трупы солдат, кровь, выщербленные картечью и пулями фасады домов, разбитые стекла, ограду парка, чуть дальше, на пересечении с улицей Сан-Андрес, — монастырь Маравильяс, а еще дальше, у ворот Монтелеона, — пушки и суетящихся вокруг них инсургентов. Выстрел — и заряд, свистя над головами, уходит в козырек крыши, обрушивая на французов кирпичную крошку, обломки алебастра, битую черепицу. Вслед за тем от ограды и ворот гремит частая ружейная пальба.

— Шире шаг!

У испанцев нет картечи, радостно догадывается майор. И, полуобернувшись к своим, убеждается, что, хотя выстрелы свалили нескольких солдат, колонна не дрогнула, не замялась и продолжает движение.

— Бегом марш! — кричит майор, готовясь бросить свою колонну в штыки. — Да здравствует император!

— Да здравствует император!

Теперь им конец, проносится в голове у Монтолона, победа у нас в кармане.

* * *

Собрав вокруг себя в патио всех, кого можно, Педро Веларде с обнаженной саблей выводит их на улицу.

— Примкнуть штыки! Вон они идут!

Многие остаются у завала возле ворот, многие стреляют из-за высокой изгороди, и капитану вслед идут пять волонтеров короны и еще полдюжины горожан, среди которых — слесарь Молина и остатки отряда Фернандеса Вильямиля: ювелир Антонио Клаудио Дадина и братья Муньис-Куэто.

— Не пропустим их! — кричит охрипший от ярости и пороховой гари Веларде. — Ни пяди земли лягушатникам! Слышите?! Да здравствует Испания!

В трескотне беспорядочной стрельбы отряд усиливается людьми из партии Космэ де Моры, нестройной толпой отступивших из дома на углу Сан-Андреса — того самого дома, который недавно взяли штурмом, — и одиночными горожанами: студентом Хосе Гутьерресом, цирюльником Мартином де Ларреа и его учеником Фелипе Баррио, наборщиком Гомесом Пастраной, доном Курро Гарсией и юным Франсиско Уэртасом де Вальехо, добравшимися сюда от монастыря Маравильяс. И вокруг пушек собираются, считая артиллеристов, человек пятьдесят, и среди них, разумеется, Рамона Гарсия Санчес, ни на шаг не отходящая от капитана Даоиса, а также Клара дель Рей с мужем и сыновьями.

— Держись! Держись! Готовь ножи! Пойдем врукопашную!

Люди жмутся друг к другу, облепляют пушки на радость французским фузилерам, на выбор бьющим с крыш и из-за углов. Так получает пулю в ногу юная Бенита Пастрана, которая несколько дней спустя умрет от заражения крови. Ранены поденщик Мануэль Ильина, 16 лет, солдат-астуриец из батальона волонтеров короны Антонио Лопес Суарес, 22, и пильщик Антонио Матарранс-и-Сакристан — 34 лет.

Луис Даоис вытирает рукавом пот со лба, поднимает саблю. Два из трех орудий заряжены, их поспешно выталкивают вперед, наводят в створ улицы Сан-Хосе, откуда беглым шагом, уставя штыки, надвигается огромная колонна французов, и их ровный, безостановочный, неотвратимый ход не замедляют пули, которые шлют им из окон главного корпуса стрелки капитана Гойкоэчеа. Прочих испанских офицеров — если сравнить с тем, как обстояло дело утром, — осталась горсть. «Должно быть, — едко думает Даоис, — все прочие героически удалились прикрывать нам тыл». Что же касается неприятельских войск, готовых вот-вот обрушиться на Монтелеон, то капитан повоевал на своем веку достаточно, чтобы с непреложной отчетливостью представлять себе: сдержать их невозможно и, когда вымуштрованные французы придвинутся на расстояние штыкового броска, защитники парка будут смяты и опрокинуты. И ничего поделать с этим не возможно. Остается либо капитулировать, либо умереть с честью, обменяв свою жизнь на сколько-то французских. Даоис понимает: если возьмут живым, от казни его не избавит никакая сила. А чем стоять у стенки перед расстрельной командой, лучше уж погибнуть в бою, с оружием в руках. Он предпочитает именно такой конец: только так, и никак иначе, должен поступить человек в его положении, если, конечно, не расположен сам себе размозжить череп пулей в висок. Нет уж, сперва надо выпустить мозги двоим-троим французам. И потому, отрешась от всего на свете, капитан готовится стать покрепче, взмахнуть саблей, скомандовав «пли!» своим артиллеристам — ах, если бы, по крайней мере, картечь была, в бессчетный раз сетует он, — а потом продать свою жизнь подороже, взяв за нее столько, сколько отмерят его отвага и отчаянье. На мгновение глаза Даоиса встречаются с лихорадочно горящим взглядом Педро Веларде, который из пистолета стреляет по французам и при этом отчаянно кричит, удерживая своих людей, готовых устремиться назад. «Черт бы тебя взял, милый мой сумасброд… — думает капитан. — Это наш с тобой патриотизм завел нас сюда, и он заслуживал бы точки приложения получше, чем эта убогая, несчастная страна, заставившая нас завидовать тем самым французам, которые порабощают нас и убивают».

— Что-то наши припозднились малость, как по-вашему? Когда же выручать-то нас придут, а, сеньор капитан? — спрашивает Рамона Гарсия Санчес, которая стоит рядом с Даоисом, держа в одной руке нож, а в другой — штык.

— Скоро.

Черная от гари маха улыбается с неженской свирепостью:

— Что ж, минутки этак полторы у них еще есть. Глядишь, поспеют.

Французы, выдвинувшиеся за угол Сан-Андреса, уже не далее чем в сорока шагах, и в тот самый миг, когда Даоис открывает рот, чтоб скомандовать канонирам «пли!», звучит труба и на перекрестке появляется человек в мундире испанской армии. В высоко поднятой руке у него сабля, к которой привязан белый платок.

* * *

— Стойте! Не стрелять!

Искушение избежать дальнейшего кровопролития велико. Майор Монтолон знает, что, когда его солдаты ринутся на приступ артиллерийского парка, потери будут велики. А испанский офицер под флагом парламентера предоставляет возможность прекратить бой, и не воспользоваться ею было бы чистейшим и самоубийственным безрассудством — уже потому хотя бы, что сам майор идет в голове штурмовой колонны. И он приказывает своим остановиться и взять ружья дулом к земле, как на погребальной церемонии с воинскими почестями. Острое, надо сказать, положение — испанцы еще постреливают и намерения их неясны. В воротах парка вразнобой, противореча друг другу, звучат выкрики команд, а приземистый офицер в синем мундире, вскинув руки, снует между пушками, сдерживая своих людей. Выстрел — и французский солдат валится навзничь, а вслед за тем слышатся негодующие крики его товарищей по шеренге. Монтолон, справившись с замешательством, уже готов дать команду двигаться дальше, но вот, после еще двух одиночных выстрелов пальба прекращается полностью. Офицер с белым платком на сабле подошел к самым пушкам, где тотчас поднялся многоголосый крик. Майор не понимает ни слова и приказывает переводчику, следующему за ним по пятам вместе с горнистом и барабанщиками, переводить все, что сумеет услышать, а колонне — двигаться дальше, держа ружья, как и прежде, дулом вниз. Так оказываются они в десяти шагах от пушек. Но тут наперерез колонне бросается еще один испанец — в зеленом мундире и с полуоторванным эполетом — и, всем видом своим выказывая явную враждебность, на очень скверном французском разражается гневной тирадой:

— Si continues, ye ordone vu tirer desus… Compri о по compri?[32]

— Он говорит… — начинает было переводчик.

— Не надо, — обрывает его майор. — Я прекрасно его понял.

Остановив колонну, он в сопровождении переводчика, горниста и капитанов Гильера и Лабедуайера направляется туда, где рядом с парламентером стоят двое: один, судя по синему мундиру с красными выпушками и эполетами, капитан артиллерии, а другой — давешний его собеседник, тоже капитан, но в зеленом мундире, вокруг же толпится полдюжины примерно солдат и горожан, вышедших вперед. Остальные сидят и лежат за лафетами, в воротах парка, на крышах и в окнах главного корпуса, не выпуская из рук оружия, поглядывая на французов с враждебным любопытством. От монастыря Маравильяс идут взглянуть, что случилось, новые и новые инсургенты, а иные взирают на происходящее из-за ограды. Новоприбывший ведет жаркий спор с двумя другими офицерами. Монтолон замечает капитанские знаки различия на его белом мундире с красными обшлагами и отворотами — таком же, какие носят и несколько солдат, обороняющих парк. Стало быть, они из одного полка. А кроме них мелькают и синие мундиры артиллеристов, которыми командует, вероятно, низкорослый капитан. Золоченые бомбы, вышитые на воротнике у другого — того, что повыше, — удостоверяют его принадлежность к тому же роду оружия, однако носит он зеленый мундир генерального штаба. Сбитый с толку француз спрашивает себя, с кем же ему придется иметь дело и кто же тут, черт возьми, все-таки главный.

* * *

Мельчор Альварес, капитан волонтеров короны, не только обливается потом и тяжело дышит, но и раздражен до последней крайности. Он взмок и запыхался оттого, что бегом бежал сюда от самых казарм на Мехораде во исполнение приказа полковника дона Эстебана Хиральдеса, который четверть часа назад послал его сюда, наказав потребовать от тех, кто самочинно распоряжается в артиллерийском парке, чтобы немедленно прекратили огонь и сдали Монтелеон французам. А раздражен — оттого что смертельно рисковал, оказавшись меж двух огней и не имея от пуль с обеих сторон иной зашиты, кроме белого платка на острие сабли, но никто из распоряжающихся здесь офицеров в переговоры с ним не вступает. Капитан Луис Даоис, выслушав его, кратко посоветовал возвращаться туда, откуда пришел, а его сподвижник Педро Веларде нагло расхохотался в лицо:

— Полковнику Хиральдесу мы не подчиняемся.

— Это приказ не Хиральдеса, а Верховной хунты, — настаивает Альварес, показывая документ. — И подписан лично военным министром… Он возмущен вашим самоуправством и приказывает сию же минуту прекратить огонь.

— Министр ваш понапрасну теряет время, — заявляет Веларде. — Да и вы тоже.

— Вы же одни! Никто не придет к вам на помощь. Во всем Мадриде восстановлено полное спокойствие.

— Оглохли, что ли? Я же сказал — зря время тратите.

Капитан Альварес мрачно смотрит на офицера генерального штаба. Вручая ему предписание, полковник Хиральдес предупредил, что Педро Веларде — известный сумасброд и человек одержимый, но это, пожалуй, уже чересчур. Тревожит и то, что Даоис, всем известный своей рассудительностью и спокойствием, тоже замешался в это дело. Да, заключает про себя Альварес, оглядев взбудораженных людей, выбоины и кровяные подтеки на мостовой, все зашло слишком далеко.

— Вы лишились всякого чувства ответственности, — продолжает он тем не менее весьма суровым тоном. — Подстрекаете простонародье, разжигаете самые низменные страсти, а последствия могут быть поистине чудовищны… Неужели не довольно и той крови, что уже пролилась с обеих сторон?

Капитан Даоис разглядывает французов. Командира колонны, стоящего в четырех шагах, сопровождают два офицера и горнист. Рядом переводчик доводит до его сведения смысл неприятной беседы. Майор слушает внимательно, склонив голову, нахмурившись, теребя пряжку портупеи, — в другой руке он держит саблю, которую так и не спрятал в ножны.

— Кровь проливают, расстреливая народ картечью, эти вот господа, — отвечает Даоис, кивнув в сторону французов. — Правительство же и лично вы, капитан Альварес, сидите сложа руки и спокойно смотрите на это истребление.

— В лучшем случае! — пылко подхватывает Веларде. — А в худшем — вступили с врагом в сговор.

Альварес, и от природы-то мало расположенный к голубиной кротости, чувствует, как вскипает в груди ярость. Он не сторонник французов, но всего лишь военный человек, верный долгу, присяге и королю Фердинанду VII. И сюда пришел не только потому, что послали, — нет, он и сам считает, что сопротивление императорским войскам есть авантюра, причем не только безрассудная, но и совершенно бесполезная. Ни народ вместе с военными, ни Испания, даже если она вся поголовно возьмется за оружие, не сумеют справиться с самой могучей армией мира — нечего даже и думать об этом.

— С врагом?! — уязвленно вскидывается он. — Враг здесь один — остервенелая, сорвавшаяся с узды чернь! А ваши слова о сговоре я расцениваю как личное оскорбление.

Педро Веларде, закаменев лицом, делает шаг вперед, пальцы судорожно стискивают эфес.

— Ну так что же? Требуете удовлетворения? Желаете драться со мной?.. Отлично! Уберите эту позорную тряпку со своей сабли, примкните к этим господам — и мы скрестим оружие!

— Успокойся. — Даоис примирительно берет его за руку.

— Успокоиться?! — Веларде грубо и резко высвобождается. — Мне успокоиться? Пусть убираются отсюда к дьяволу!

Альварес сдерживается из последних сил. Все впустую. Да черт бы с ними, пусть гибнут, если глухи к голосу разума. Пусть все идет, как идет! И все же, переглянувшись с французом — тот, несмотря на молодость, производит впечатление человека воспитанного и разумного, не чета грубым и наглым солдафонам, которых у Бонапарта такое множество, — решает зайти с другой стороны: попытка не пытка. Луис Даоис кажется все же рассудительней своего неистового друга, и потому капитан обращается к нему:

— Вы ничего не хотите сказать? Проявите толику благоразумия, ради всего святого!

Артиллерист, похоже, раздумывает.

— Слишком далеко зашло… — отвечает он наконец. — Спросите его, — тут он показывает на француза, — на каких условиях мы можем прекратить огонь.

Все оборачиваются к Монтолону, а тот, наклонившись к переводчику, очень внимательно слушает его. Потом, качнув головой, что-то произносит по-своему. Капитан Альварес не знает французского, но еще до того, как прозвучал перевод, по жесткому тону, по самому звуку голоса догадывается, что ответил командир штурмовой колонны.

— Господин майор сожалеет, но никакие условия предложены быть не могут, — подтверждает его правоту переводчик. — Вы должны немедленно, целыми и невредимыми, отпустить наших солдат, взятых вами в плен, и сложить оружие. Он убедительно просит вас подумать о том, какая судьба ждет мирных жителей — в Мадриде и без того уже погибло слишком много людей… Речь идет о безоговорочной капитуляции.

— Капитуляция?! Больно жирно будет! — взвивается Веларде.

Луис Даоис поднимает руку. Альварес видит, что они с французом смотрят друг другу в глаза, как истые профессионалы понимая суть дела.

— Вот, значит, как, — спокойно произносит испанец. — И никаким иным способом это дело не уладить?

Монтолон, выслушав перевод, снова качает головой. Даоис переводит взгляд на Альвареса, но тот лишь пожимает плечами.

— В таком случае вы нам не оставляете выхода… — говорит Даоис, в странноватой улыбке кривя губы.

Капитан волонтеров короны снова предъявляет приказ, подписанный министром О'Фаррилом.

— Будьте благоразумны. Здесь все сказано.

— Эта бумага даже на подтирку не годится! — говорит Веларде.

Альварес, не обращая на него внимания, ждет ответа от Даоиса. Тот глядит на приказ, но не берет его в руки.

— И в любом случае, — просит Альварес, — позвольте увести отсюда моих людей.

По выражению лица Даоиса кажется, будто эти слова были произнесены по-китайски.

— Ваших людей?

— Я имею в виду капитана Гойкоэчеа и рядовых моего полка. Они прибыли сюда не для того, чтобы драться. Полковник Хиральдес особо подчеркивал это.

— Нет.

— Виноват, что — «нет»?

— Не позволю.

Даоис говорит суховато и отчужденно, озираясь по сторонам с таким видом, будто все происходящее перестало его касаться, а сам он перенесся отсюда в какую-то дальнюю даль. «Да, может, они просто рехнулись оба?» — думает Альварес, сам пугаясь своего нежданного умозаключения. Может, и пребывающий в каком-то горячечном возбуждении Веларде, и этот второй, со своей мертвенно-ледяной холодностью, — просто безумцы? На мгновение ему кажется, что он благодаря своему чину и званию сможет воззвать к волонтерам короны и вывести солдат из боя — это ослабит позиции двух маньяков и, как знать, заставит их сдаться на милость французам? Но уже в следующий миг, будто прочитав его мысли, Даоис все с той же странной, блуждающей улыбкой говорит почти вежливо, как бы по секрету и еле слышно:

— Вздумаете здесь воду мутить — застрелю самолично.

* * *

Франсиско Уэртас де Вальехо вместе с другими горожанами, толпящимися у пушек, наблюдает за этими переговорами. Юный доброволец стоит рядом с доном Курро и наборщиком Гомесом Пастраной, упершись прикладом в землю, а руки сложив чуть пониже штыка. Не все из того, что говорится, отчетливо доносится до его ушей, однако позиция начальства представляется ясно благодаря выкрикам капитана Веларде, который говорит громче остальных, и тому, как ведут себя обе стороны. Студент в душе уповает, что они достигнут соглашения, не наносящего урона чести. Полтора часа боя заставили его взглянуть на все происходящее несколько иначе. Прежде он не представлял себе, что защищать отчизну — значит скусывать патроны, скорчившись за наваленными на балконе матрасами, или по-заячьи мчаться зигзагами, перемахивая через изгороди и слыша за спиной топот нагоняющих французов. Пропасть отделяет это от раскрашенных батальных гравюр, запечатлевших героическую красоту сражений. Не воображал он себе и луж засохшей крови на земле, вытекших мозгов, неподвижных изуродованных тел убитых, жалобных воплей и стонов раненых, зловония, исходящего от вспоротых животов. Не представлял, какое жестокое удовлетворение будет охватывать при мысли о том, что ты еще жив, а многие — уже нет. Жив и здоров, и сердце бьется, и руки-ноги на месте. Краткая передышка позволяет ему поразмыслить, а итог этих размышлений до того прост, что даже становится немного стыдно: Франсиско хочет, чтобы все кончилось, а он вернулся в дом к дядюшке. С этой мыслью он озирается по сторонам, ища отражение ее на лицах тех, кто стоит рядом, — однако не находит или, по крайней мере, не замечает ничего, кроме твердой решимости и враждебности к французам. И, опасаясь, как бы товарищи не прочли в его глазах, о чем он думает, Франсиско выпрямляется, расправляет плечи, сдвигает брови, стискивает челюсти, придавая себе сурово-непреклонный вид. И по примеру остальных старается с гордым презрением взирать на стоящих в строю французов, среди которых много таких же безусых юнцов, как и он сам. «Вблизи они не кажутся такими грозными», — думает он, хотя не может не отметить, сколь внушителен вид их плотно сбитых и безупречно выровненных шеренг, их нарядных синих мундиров, перекрещенных белыми амуничными ремнями, их ружей, взятых на плечо прикладом вверх, — особенно по сравнению с нестройной, разношерстной, молчаливо-угрюмой толпой испанцев.

— Добра не жди, — бормочет рядом дон Курро.

Капитан Даоис, отведя чуть в сторону капитана волонтеров короны с белым флагом на кончике сабли, что-то говорит ему, а тот, похоже, не слишком доволен услышанным. Франсиско видит, как переводчик, прежде стоявший рядом с французским офицером, придвигается поближе, ловя доносящиеся слова, но тут опершийся о пушку чисперо — Антонио Гомес Москера, как выяснится потом, — отпихивает его так яростно, что тот падает навзничь.

— Сволочь! — кричит этот малый. — Да здравствует Фернандо Седьмой!

Все последующее происходит неожиданно и с чрезвычайной стремительностью. Канонир у пушки сам, без приказа — то ли в смятении чувств не соображая, что делает, то ли, наоборот, действуя осознанно, на свой страх и риск, — прикладывает дымящийся пальник к насаленной затравке на оконечности орудия. Отдача отбрасывает назад громоподобно рявкнувшую пушку, а россыпь пуль, просвистев совсем рядом с французским майором и испанскими офицерами, прорубает широкую кровавую брешь в неподвижной и беззащитной колонне. В единый многоголосый крик растерянных испанцев, ошеломленных французов вплетаются вопли раненых, корчащихся на земле в крови и ошметках человеческого мяса. Ломая строй, французы бросаются назад. Стряхнув с себя оцепенение, Франсиско Уэртас, а за ним и все остальные, вскидывает ружье, в упор стреляет в мечущихся врагов, а потом, в грохоте пальбы, слышит, как капитан Даоис кричит: «Прекратить огонь!» — но тщетно: его приказ никто не исполняет. Капитан Веларде, обнажив саблю, подбегает к Монтолону и предлагает ему и его офицерам сдаться. Полуоглушенный выстрелом, грянувшим так близко, что опалил ему одежду, француз, стоя на коленях, видит перед самыми глазами сверкающее острие — и поднимает руки, так до конца и не понимая, что происходит, а его офицеры, трубач и переводчик следуют его примеру. То же самое делают и солдаты, составлявшие авангард штурмовой колонны и потому не успевшие броситься прочь по улицам Сан-Хосе и Сан-Педро. Они бросают ружья наземь, поднимают руки, прося пощады, меж тем как толпа горожан, артиллеристов и волонтеров тесно обступает их, окружает со всех сторон, наставив штыки, подталкивая пинками и прикладами, и под ликующие крики и здравицы Испании, королю Фердинанду и Пречистой Деве уводит за ограду парка, облепленную, как и все окна, заборы и решетка монастыря, гроздьями военных и штатских, которые рукоплещут и радостно горланят, празднуя нежданную победу. Только тогда Франсиско Уэртас, вместе с доном Курро и печатником Гомесом Пастраной потрясающий воздетым на ружье окровавленным французским кивером, осознает наконец всю немыслимую грандиозность случившегося. В одно мгновение защитники парка взяли в плен сотню французов во главе с их командиром и еще несколькими офицерами. И потому так поражает его отсутствующий вид капитана Луиса Даоиса, который задумчиво и неподвижно стоит посреди этого столпотворения, странно противореча всеобщему ликованию своим угрюмым лицом — столь мертвенно-бледным, словно у самых ног его сию минуту ударила молния.

7

С часа дня над центром Мадрида висит зловещая тишина. Вокруг Пуэрта-дель-Соль и Пласа-Майор слышатся лишь одиночные выстрелы да шаги французских патрулей, расхаживающих взад-вперед, то и дело вскидывающих ружья во всех направлениях. Императорские войска заняли все крупные проспекты и главные площади города, сопротивление же им оказывают горожане, которые разрозненными кучками и поодиночке ищут где-нибудь укрытия и стучат в двери, — но те остаются заперты. Жильцы, притаясь за шторами и ставнями или, кто посмелей, прижавшись к стенам в подъездах и подворотнях, видят, как французы ведут по улицам вереницы пленных. Вот по улице Миланесес несколько вольтижеров гонят, подталкивая ударами прикладов, троих со скрученными за спиной руками. В одном ювелир Мануэль Арнаэс, который, несмотря на мольбы жены, стоит в дверях своей лавки, узнает Хулиана Техедора де ла Торре, тоже хозяина магазина на улице Аточа.

— Хулиан! Куда тебя ведут?!

Конвойные кричат ювелиру, чтоб не смел трогаться с места, а один даже грозит ему ружьем. Арнаэс видит, как Техедор поворачивается, показывая связанные руки, и возводит глаза к небу, всем видом своим демонстрируя покорность судьбе. Позднее ювелир узнает, что Техедор, дравшийся на улицах вместе со своими приказчиками и подмастерьями, попал в плен на Пласа-Майор. Одной веревкой с ним связан Лоренсо Домингес, шорник с площади Матуте.

Третьего в цепочке зовут Мануэль Антолин Феррер, и он служит помощником садовника в загородной королевской резиденции во Флориде, откуда вчера и прибыл в столицу для участия в готовящихся волнениях. Человек он коренастый и дюжий, и природная сила пригодилась ему в стычках на Пласа-Майор, на Пуэрта-дель-Соль и у здания кортесов, где он получил контузию и был схвачен французами. Упрямо набычившись, хмуро сдвинув брови, опустив голову — правый глаз заплывает кровоподтеком от удара прикладом, — он молча идет вслед за товарищами по несчастью и гадает, какая судьба его ждет. Впрочем, душу ему греет то, что он собственноручно зарезал навахой двух французских солдат.

* * *

Нечто подобное происходит и на других улицах. Французы продолжают забивать пленными подвалы Буэн-Ретиро и домов на Калье-Майор. Под ступенями собора Сан-Фелипе их набралось уже больше полутора десятков, когда прикладами вталкивают к ним неаполитанца Бартоломе Печирелли-и-Фалькони, 22 лет, служащего во дворце маркиза Серральбо на улице Седасерос. Именно оттуда вышел он поутру вместе с другой челядью бить лягушатников, которые схватили его, когда были подавлены последние очаги сопротивления на Пласа-Майор.

Неподалеку, на площади Санто-Доминго, еще один пикет императорских войск ведет связанных Антонио Масиаса де Гамасо, 62 лет, проживающего на улице Толедо, дворцового конюшего Хуана Антонио Алисеса, каретника Франсиско Эскобара Молину, бандерильеро Габриэля Лопеса, попавших в плен в ходе последних столкновений. Стоя в дверях королевских конюшен, Лоренсо Гонсалес видит, как от Санта-Марии несколько гренадер ведут в числе прочих и его приятеля — Мигеля Гомеса Моралеса: часа три назад тот с ним вместе наблюдал расстрел на дворцовой площади и после этого, не в силах стерпеть такое, пошел сражаться на Пласа-Майор. Проходя со связанными руками мимо Гонсалеса, он кричит ему:

— Сделай что-нибудь, дружище! Помоги! Эти скоты расстреляют нас!

Сознавая свое бессилие, конюх видит, как французский капрал звонкой оплеухой заставляет Моралеса замолчать.

* * *

Той же дорогой следует еще одна вереница пленных, среди которых — Доминго Бранья Кальбин с королевской таможни и Франсиско Бермудес Лопес. Оба они относятся к числу тех, кто отважно сражался на мадридских улицах, а о постигшей их судьбе имеется множество свидетельских показаний, подробных и точных. Астуриец Бранья, 44 лет, выказывая отменное мужество, дрался в рукопашной возле Главного госпиталя. Что же касается Франсиско Бермудеса, жившего на улице Сан-Бернардо, то он при самом начале возмущения вышел из дому с собственным карабином и все утро сражался в самой гуще схватки — «с беспримерной храбростью», как отмечают очевидцы, — и был схвачен лишь после того, как получил рану, вконец выбился из сил, но, окруженный врагами, так и не выпустил из рук свой карабин. Антонио Сане, привратник одного из правительственных зданий, видел, как его провели мимо, в сторону Санта-Марии. Несколько позднее со своего балкона на улице Нуэва и Хулиана Гарсия, благо прежде была с ним знакома, заметила его в толпе пленных: он «шел, сильно припадая на раненую ногу, волосы и брови у него были опалены порохом».

* * *

Другим повезло больше. Так произошло, например, с юным Бартоломе Фернандесом Кастильей, который на площади Дель-Анхель спасся поистине чудом. Он, один из прислуги маркиза де Арисы, в чьем доме квартировал французский генерал Эмманюэль Груши, при первых же признаках мятежа взял мушкет и тоже пошел драться. Принимал участие в схватках на Пуэрта-дель-Соль, на узких улочках, отходящих от Сан-Херонимо и Аточи, и был задет пулей, прилетевшей с Пласа-Майор. Трое сотоварищей довели его до маркизова особняка, оставили у ворот, где гвардейцы из охраны Груши совсем уж было собрались приколоть его штыками. Однако это заметила горничная, подняла крик, и сбежавшаяся челядь набросилась на французов, сумев отбить раненого и внести его в дом. Свалку прекратило только вмешательство генеральского адъютанта, который приказал пощадить юношу и отправить его в подвал Буэн-Ретиро, где содержались другие пленные. Прислуга, однако, повиноваться отказалась, Бартоломе не выдала, и к схватке присоединились даже кухарки. Кончилось тем, что сам маркиз, дон Висенте Мария Палафокс, убедил французов отказаться от своего намерения и принял живейшее участие в судьбе юноши, который четыре месяца провел в постели, оправляясь от ран. Спустя несколько лет, когда кончилась война с Наполеоном, маркиз по собственному почину представил в соответствующую комиссию ходатайство о том, чтобы в вознаграждение услуг, оказанных отчизне, его слуге был назначен пенсион.

* * *

А покуда у дома маркиза решается, жить или умереть Бартоломе Фернандесу Кастилье, неподалеку, на площади Провинсиа, Феликс Анхель, главный надзиратель королевской тюрьмы, слышит стук в задние ворота и спешит узнать, кто там. Это наконец начинают возвращаться выпущенные поутру арестанты — прокопченные пороховым дымом, почерневшие от гари, в рваной одежде, они идут кучками, парами, поодиночке, все еще переводя дух после долгого бега, поддерживая друг друга, но тем не менее — своими ногами.

— Вот не думал не гадал, что обрадуюсь своей шконке, — замечает один.

Кое у кого еще хватает задора похвастаться своими подвигами, тем паче что многие успели заскочить в таверну под аркой Ботонерас и промочить там горло. У многих одежда перепачкана кровью, хоть и не всегда — своей собственной, иные несут отбитые у врага сабли, ружья, пистолеты, оставляя оружие при входе во двор, и надзиратель торопливо сгребает его в кучу, убирая с глаз долой. Среди арестантов — и галисиец Соуго, напяливший мундир французского артиллериста, и улыбающийся Франсиско Хавьер Кайон, тот самый, что составлял прошение отпустить их из-под замка с клятвенным обещанием вернуться, когда все кончится.

— Солоно пришлось?

— Не без того.

Ограничившись этим кратким ответом, Кайон с бесцеремонностью простолюдина прямиком направляется к бурдюку, опрометчиво забытому на столе, и, запрокинув голову, прыскает себе в рот длинной струей вина. Потом передает бурдюк Соуго.

— Все целы? — осведомляется надзиратель.

Кайон утирает рот тылом ладони:

— Насколько я знаю, Пико убили.

— Фраскито? Пастушонка из Ла-Паломы?

— Его. И Доминго Палена тоже поволокли в лазарет, только не знаю, успели донести или нет… Еще вроде бы видел, как двое наших свалились. Но точно сказать не могу.

— Кто именно?

— Кико Санчес и Цыган.

— А где остальные?

Арестант обменивается со своим напарником плутовским взглядом и пожимает плечами:

— Не знаю. Придут, наверно.

— Они обещали вернуться.

Кайон лукаво прижмуривает глаз:

— Ну, раз обещали — дело святое. А? Я так считаю.

Предсказание Франсиско Хавьера Кайона исполняется. Последний из заключенных постучит в главные ворота королевской тюрьмы на следующий день в полдень и будет гладко выбрит и чисто одет, ибо всю ночь мирно проспал, можно сказать, под отчим кровом на Растро, в окружении семейства. А в рапорте, который еще через два дня главный надзиратель подал начальнику тюрьмы, будут представлены следующие сведения:

Общее число заключенных — 94

Отказались покинуть тюрьму — 38

Вышло — 56

Убитых — 1

Раненых — 1

Пропавших без вести (предположительно погибли) — 2

Бежало — 1

Итого вернулось — 51

Маршал Иоахим Мюрат пребывает тем временем в полнейшем исступлении. Из-под падающих на лоб завитков глаза мечут молнии, густые баки топорщатся от негодования. Адъютант докладывает ему о состоянии дел в артиллерийском парке.

— Что? В плену? — Маршал отказывается верить своим ушам. — Быть этого не может! Сколько?

Адъютант сглатывает. Он и сам не верил, покуда самолично не убедился в достоверности этих сведений. И только что, едва не загнав коня, вернулся от Монтелеона.

— Взяли в плен майора Монтолона, нескольких его офицеров и около сотни солдат, — произносит он как нельзя более мягко, видя, как при каждом слове все сильней багровеет лицо Мюрата. — Если сложить с количеством раненых, которых отнесли внутрь, и с теми семьюдесятью пятью, которые находились в парке при начале возмущения, выходит… Округляем. Получается около двухсот человек.

Глаза великого герцога Бергского наливаются кровью: он хватает его за шнуры на груди расшитого золотом доломана.

— Двести?! Вы хотите сказать, что эта рвань и голытьба захватила в плен двести военнослужащих Великой армии?!

— Ну да. Примерно столько, ваше высочество.

— Ах засранцы! Ах сукины дети!!!

Мюрат обращает слепой от дикой ярости взор туда, где в сторонке, не присаживаясь и с непокрытыми головами, уже довольно давно дожидаются, когда герцог соблаговолит принять их, двое испанских сановников. Это министры: финансов — Асанса и военный — О'Фаррил. Незадолго до полудня Мюрат послал в совет Кастилии требование привести народ в повиновение, не то худо будет, совсем худо. И вот министры, походив по прилегающим ко дворцу улицам и не добившись ни малейшего толку, если не считать таковым риск физической расправы, предстали пред ясные очи французского главнокомандующего с просьбой смягчить по мере возможности суровость возмездия.

— Смягчить?! Я вам всем покажу, что такое настоящее возмездие!!!

Вслед за тем Мюрат, полностью утратив самообладание, то и дело срываясь на крик, отдает приказы, в том числе, например, о немедленном, на месте, расстреле всякого мадридца, повинного в гибели французского солдата, об ускоренной процедуре суда над опять же всяким — без различия пола и возраста, — кого возьмут с оружием, будь то огнестрельное или холодное: обыкновенная наваха, ножницы или любой колющий и режущий предмет. И о немедленном же аресте всякого, кто будет заподозрен в участии в беспорядках. И о разрешении французским войскам входить в дома, откуда по ним был произведен хоть один выстрел.

— А что делать с мятежниками в артиллерийском парке, ваше высочество?

— Расстрелять всех до единого.

— Но сначала надо… Гм. Сначала нам надо будет взять парк.

Мюрат резко оборачивается к дивизионному генералу Лагранжу:

— Вот что, Жозеф: примите команду над Шестым полком бригады Лефранка. Полк следует сейчас к парку Монтелеон с проезда Эль-Пардо и Сан-Бернардино. Возьмите артиллерию, соберите остатки вестфальцев и Четвертого сводного и вообще все, что вам понадобится, — и подавить сопротивление в Монтелеоне! Ясно?.. Истребить их там всех до единого.

Генерал, старый вояка, закаленный боями и походами в Египте, Пруссии и на Пиренеях, вытягивается, щелкнув каблуками.

— Будет исполнено, ваше высочество!

— И не трудитесь слать мне рапорты, донесения, доклады. Ясно? Ничего не желаю получать, кроме сообщения о том, что мятежники полностью уничтожены. Вы поняли меня?

— Вполне, ваше высочество.

— Тогда отправляйтесь.

Лагранж еще не успевает сесть в седло, как Мюрат подзывает к себе Огюстена-Даниэля Бельяра, тоже дивизионного генерала и начальника своего штаба:

— Слушаю, ваше высочество.

Маршал пренебрежительно кивает в сторону двух испанских министров, смиренно ожидающих аудиенции. Спустя несколько недель оба без долгих раздумий перейдут на службу к воцарившемуся в Испании Жозефу Бонапарту. А сейчас продолжают ждать, когда на них наконец обратят внимание. Даже егеря и гренадеры из личной охраны Мюрата открыто смеются над ними.

— Займитесь этими олухами, Бельяр! Пусть побудут здесь, но так, чтобы я их не видел! Уберите их куда-нибудь. Руки чешутся расстрелять обоих!

* * *

Капитан Луис Даоис стоит, привалившись плечом к стене. Он не питает иллюзий. После разгрома, постигшего штурмовую колонну, новых атак французы больше не предпринимают, однако стрелки продолжают вести частый огонь. Парк окружен со всех сторон, и артиллерийская прислуга по большей части прячется в укрытии, спасаясь от вражеских пуль. В треугольнике, образованном Монтелеоном, монастырем Маравильяс и соседними домами, передвигаться можно только бегом, то и дело припадая к земле. Кроме того, капитан Гойкоэчеа, который со своими волонтерами и изрядным числом горожан по-прежнему сидит на верхних этажах главного корпуса, только что сообщил: от Сан-Бернардо, мимо фонтана Маталобос выдвигаются неприятельские пушки. Налицо явные признаки того, что французы готовят новый штурм — по всем правилам — и на этот раз твердо надеются на успех.

— Ну, как ты оцениваешь положение? — спрашивает, попыхивая трубкой, Педро Веларде.

Даоис переводит на него взгляд: сабля в ножнах, два пистолета за поясом, на мундире не хватает нескольких пуговиц, полуоторванный эполет болтается на плече, лицо в грязи и копоти — Веларде больше напоминает сейчас контрабандиста из Ронды, нежели штабного офицера. Впрочем, едва ли я выгляжу презентабельней, думает Даоис.

— Скверное, — отвечает он.

Оба офицера некоторое время молчат, чутко прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам. Если не считать щелкающих время от времени ружейных выстрелов, в Мадриде стоит тишина.

— Что лейтенант Руис? — осведомляется Даоис.

— Очень плох. Он в сознании и мучается ужасно… Отважный малый, а? Молодец.

— Может быть, надо перенести его в монастырь, пусть бы сестры попробовали как-нибудь облегчить его страдания?

— Его лучше не тормошить. Он потерял много крови и вполне может умереть по дороге. Лежит в офицерской комнате вместе с другими ранеными, нашими и французскими.

Веларде кратко вводит друга в курс дела. Защитники Монтелеона насчитывают теперь не более пяти-шести офицеров, десяти артиллеристов, тридцати примерно волонтеров короны и около трехсот гражданских лиц — человек пятьдесят обслуживают пушки и прикрывают парк огнем из окон и с балконов окрестных домов; еще сколько-то во главе с Веларде стоят в воротах или засели с Гойкоэчеа в окнах третьего этажа; и остальные обороняют заднюю часть парка — впрочем, там наибольшее количество дезертиров. К этому следует еще прибавить тех, кто выделен охранять тринадцать французских офицеров, запертых в караульном помещении, и двести солдат, размещенных в казарме и мастерских. Что же касается боеприпасов, то патроны на исходе, количество пороховых зарядов наводит на самые печальные мысли, а картечи нет вовсе: в том случае, если удастся подпустить французов достаточно близко, ее должен будет заменить один-единственный мешочек с кремнями для ружейных замков.

— Пусть только сунутся, — угрюмо замечает Даоис.

Веларде, посасывая мундштук, как-то беспокойно поводит плечами. «Потерял кураж», — отмечает про себя Даоис. При всей своей восторженности даже Веларде теперь не под силу обманывать себя.

— Сколько еще атак мы сумеем выдержать? — спрашивает он.

Впрочем, это не столько вопрос, сколько размышление вслух. Даоис скептически качает головой:

— Хватит с нас и одной — если будет проведена толково и грамотно…

Оба они какое-то время молча наблюдают за тем, как солдаты и горожане, пользуясь затишьем, стараются защитить пушки от стрелков — прикрывают их двумя выкаченными из парка передками и какой-то мебелью из окрестных квартир. Веларде морщится:

— Думаешь, поможет?

— Немного поднимет боевой дух.

Из-за ограды парка появляется молоденькая девушка — юбка перепачкана и разодрана, руки голы, волосы убраны под туго завязанный платок — с двумя бутылями вина и предлагает капитанам освежиться. Оба отвечают, что, мол, нет, спасибо, лучше солдат угостите, и она, наклонив голову, торопливо идет к стоящим возле пушек. Даоис так никогда и не узнал, что живет она по соседству, на улице Сан-Висенте, зовут ее Маноли Армайона-и-Сейде и от роду ей тринадцать лет.

— Боюсь, в Мадриде все уже кончено, — вдруг произносит Веларде. — И ты был прав. Никто и пальцем не пошевелит в нашу защиту…

— А чего ты ждал?

— Чего ждал? Порядочности. Мужества. Патриотизма. Сам не знаю… Позорная страна, эта наша Испания… Еще ждал, что наш пример вдохновит других.

— Ну вот и убедился.

— Я хочу спросить тебя, Луис… Скажи, когда мы вели переговоры с французами, ты думал о том, чтобы сдаться?

Даоис долго молчит и наконец пожимает плечами:

— Думал, наверно.

Веларде, продолжая посасывать трубку, искоса и задумчиво оглядывает его. Потом, качнув головой, говорит:

— Ладно… В любом случае это уже не имеет значения. После того как мы повели себя хуже последних дикарей, обстреляв парламентеров под белым флагом, о капитуляции можно забыть. Так?

Даоис улыбается через силу:

— Да, едва ли это имело бы успех.

Веларде в свою очередь отвечает ему улыбкой, кривой и вымученной:

— Разумеется, лучше погибнуть здесь, в бою, чем ждать, когда тебя на рассвете выведут к крепостному рву и хлопнут.

Даоис, устало приподняв голову, показывает подбородком на мужчин и женщин, скорчившихся за утлой баррикадой, которая прикрывает пушки.

— Скажи это им.

Пот, перемешанный с пороховой копотью, превратил лица людей в серые маски. Солнце шпарит, как ему и положено в эти часы, и вполне очевидно, что усталость, напряжение, близость смерти берут свое. Тем не менее большинство поглядывает на офицеров с надеждой и доверием. У ограды монастырского сада, в кучке вооруженных горожан, устроивших себе краткую передышку здесь, куда не долетают французские пули, Даоис замечает мальчика лет десяти-одиннадцати — кажется, его зовут Пепе Армадор, — того самого, что пришел сюда, увязавшись за старшими братьями. Сейчас он нахлобучил на голову французский кивер. Чуть подальше, прямо на земле, между Гомесом Москерой и сержантом Эусебио Алонсо уселась с огромным кухонным ножом в руке Рамона Гарсия Санчес. Встретившись с капитаном глазами, она посылает ему лучезарную улыбку.

— Они по-прежнему верят тебе, — говорит Веларде. — Нам.

Даоис снова пожимает плечами.

— Если бы не это, — отвечает он искренне, — я давно бы уже сдался.

* * *

Между часом и двумя с балкона одного дома по улице Фуэнкарраль литератор и отставной морской инженер Хосе Мор де Фуэнтес, вместе со своим другом Венансио Луной и его шурином-священником, наблюдает, как через ворота Санта-Барбара с барабанным боем и развернутыми знаменами входят в город французские войска. Мор де Фуэнтес, покружив по городу, собирался было вблизи посмотреть, что же такое делается у парка Монтелеон, но на углу улицы Пальма его остановил пикет. По счастью, хорошее знание французского языка помогло ему выпутаться из более чем вероятных неприятностей.

— Что видели по дороге? — интересуется падре.

Мор де Фуэнтес, держа в одной руке бокал вина — букет, надо сказать, превосходный, — другой делает пренебрежительное движение, долженствующее обозначить, вероятно: ничего такого, что было бы достойно его боевого духа и патриотического жара.

— Французы на каждом углу. Горожан почти не видно, а какие есть — те полумертвые от страха. Почти все мятежники стянулись к Монтелеону или разбежались.

— Говорят, что на Прадо идут расстрелы, — замечает Луна.

— Это мне неизвестно. Знаю только, что как ни старался, не смог пройти к фонтану Сибелес, потому что наткнулся на французскую кавалерию… Хотел вернуться к казармам испанских гвардейцев — у меня там знакомые офицеры. Для того, естественно, чтобы стать в ряды нашей армии, если бы она решилась вмешаться. Но не вышло.

— Но до казарм добрались?

— Да как бы вам сказать… Не вполне… По пути я узнал, что полковник Маримон распорядился запереть ворота и никого не выпускать из расположения… Зачем же мне было туда идти? Судя по всему, гвардейцы ограничились тем, что через стену перебросили мятежникам несколько десятков ружей.

— Вероятно, в других казармах было то же самое.

— Слышал, что оружие раздали народу только испанские гвардейцы и инвалидная рота. Ну и гарнизон артиллерийского парка, само собой… О «валлонах», конногвардейцах и прочих ничего не знаю.

— Как вы полагаете, войска все же выйдут на улицу? — осведомляется священник.

— Сейчас, когда Мюрат занял весь город? Едва ли. Очень сомневаюсь… Слишком поздно.

— Ежели вам угодно знать, я ничуть об этом не жалею. Этот сброд, да еще вооруженный, куда страшней французов. И в конце концов, кто, как не Наполеон, восстановил те алтари, которые во Франции осквернила революция… Важно лишь прекратить бесчинства и хаос, навести порядок. Порядочные люди, умеренные и благонамеренные, хотят общественного спокойствия и в мятежах участия все равно не примут.

Откуда-то с улицы гремит очень близкий ружейный выстрел, и трое собеседников спешат покинуть балкон. В гостиной, усевшись на диван, Мор де Фуэнтес отпивает еще глоток вина:

— Уж кто-кто, а я с вами спорить не буду.

* * *

Полковник Хиральдес, маркиз де Каса-Паласьо и командир линейного пехотного полка волонтеров короны, судорожно хватается за свой письменный стол, словно бы для того, чтобы не рухнуть на пол.

— Это ваш парк, черт побери!.. И это ваши артиллеристы первыми все начали!

— А ваши что устроили?! — отвечает полковник Наварро.

— Они поступили в ваше распоряжение, и, стало быть, отвечать за них вам, а не мне!

Препирательство это продолжается уже добрых четверть часа. Полковник Наварро, начальник штаба артиллерии и прямой начальник капитанов Веларде и Даоиса, напуганный сведениями из парка Монтелеон, поспешил в казармы Мехорада. Хиральдес встревожился не меньше, узнав, что два взвода волонтеров, которые он под командой капитана Гойкоэчеа отправил в парк, перешли на сторону бунтовщиков и приняли участие в боевых действиях. И нанесли французам очень значительный урон. В таких обстоятельствах обоим полковникам стоит крепко задуматься о том, каковы для них будут последствия.

— Как вы могли доверить отряд Педро Веларде?! Ведь он же был в невменяемом состоянии! — вопрошает полковник Наварро.

— Он сбил меня с толку, — ответствует полковник Хиральдес. — Этот ваш полоумный капитан угрожал взбунтовать весь полк!

— Надо было его арестовать!

— Чего ж вы его сами-то не арестовали — своего-то подчиненного?! Зачем воду в ступе толочь? Не арестовал, потому что мои офицеры тоже были разгорячены донельзя и хотели вывести полк на улицу. Чтобы не допустить этого, мне не оставалось ничего иного, как отрядить Гойкоэчеа с тридцатью тремя волонтерами… И, как выясняется теперь, я правильно сделал! Никакого братания с чернью, никаких стычек с французами! Однако то, что происходит в Монтелеоне, — это катастрофа! Сущее бедствие. Уверяю вас, честью своей клянусь — это самое настоящее несчастье.

— Вот и признайтесь в этом. Всем скажите.

— Да? А кто выпустил из Главного штаба этого сумасшедшего?! Кто направил в Монтелеон капитана Даоиса? Не вы ли? И не ваш ли это парк? А? Ваш, полковник Наварро, и люди эти — ваши! Повторяю вам: мои волонтеры могли только подчиниться, другого выхода у них не было!

— Почем вы знаете?

— Я предполагаю.

— Ах, предполагаете?! И в своем рапорте капитан-генералу тоже предполагаете предположить это?

— С вашего позволения, я именно это уже и написал! — отвечает Хиральдес, воздев палец. — Я отправил донесение Негрете, где указал, что не имею ни малейшего отношения к этому беспримерному безобразию! Вам, может быть, любопытно будет узнать, что он мне на это ответил? Что умывает руки. И это еще не все! — Хиральдес хватает со стола исписанный лист бумаги и тычет его под нос артиллеристу. — Вместе с распиской о получении он направил мне копию письма, которое Мюрат прислал сегодня утром в Верховную хунту. Читайте, читайте… Только что получено.

С настоящей минуты предписывается, прекратив всякого рода попустительство, незамедлительно восстановить в городе спокойствие, ибо жители Мадрида в случае неповиновения испытают на себе все пагубные последствия оного.

— Ну, как вам это нравится? — спрашивает Хиральдес, забирая бумагу. — Ясней выразиться просто невозможно… Мало того, когда я послал одного из моих адъютантов в Монтелеон, чтобы привел этих дикарей к покорности (замечу, что это должны были бы сделать вы, полковник!), они в разгар мирных переговоров выпалили из пушки и перекрошили множество французов… Впрочем, как там обернется с Монтелеоном, мне уже не слишком интересно. Меня больше занимают сейчас последствия…

— Вы имеете в виду себя и меня?

— Ну да, в известной степени… Мы ведь с вами отвечаем за это… Но не только — тут речь обо всех. Вы же читали, что пишет Мюрат… Как не вовремя все это, Наварро, ах как не вовремя!

Полковник Фалькон, испытывая перемешанную с глубочайшей растерянностью досаду, откланивается. Оказавшись на улице, решает сам взглянуть, что происходит у парка Монтелеон, и направляется вверх по улице Сан-Бернардо, однако уже на углу Ла-Пальмы французы, невзирая на мундир и густые эполеты, останавливают его грубым:

— Arretez-vous![33]

Полковник, с трудом складывая французские слова — начатками языка он овладел во время пиренейской кампании, — просит вызвать начальство, но добивается того лишь, что к нему подходит прыщавый юнец с маленькими усиками. По знакам различия Наварро видит, что это младший лейтенант 5-го полка 2-й пехотной дивизии, которая еще утром была расквартирована в Эль-Пардо. Французы двинули в город все наличные силы, понимает он.

— Пюиж пассэ… иси… сильвупле…[35]

— Interdit! Reculez![36]

Наварро Фалькон показывает на золоченые бомбы, вышитые у него на воротнике:

— Я — начальник штаба…

— Reculez!

Двое солдат вскидывают ружья, и полковник благоразумно отступает. Ему известно, что бригадира пограничной стражи Николаса Галета-и-Сармьенто, нынче утром пытавшегося заступиться за своих подчиненных у Портильо-де-Реколетос, французы застрелили. Так что лучше не испытывать судьбу. Для Наварро Фалькона годы безрассудно-отважной юности давным-давно остались позади — где-то в Бразилии, Рио-де-ла-Плата, Сакраменто, у Гибралтара и там, где на Пиренеях шли сражения против Французской Республики. Сейчас ему светит — или, по крайней мере, светило до сегодняшнего полудня — производство в генеральский чин, сейчас у него двое внуков, которых он желает вырастить. Удаляясь от кордона и стараясь не прибавлять шагу и сохранять достоинство, Наварро Фалькон слышит позади себя ружейные залпы. А пока его не прогнали прочь, он еще успел заметить у дворца Монтемар, перед фонтаном Маталобос крупные силы пехоты при четырех орудиях. Два из них смотрят жерлами на Сан-Бернардо и склон Санто-Доминго, и многоопытный полковник понимает предназначены они для того, чтобы к инсургентам, взятым в плотное кольцо, нельзя было перебросить подкрепления. Два других наведены в створ улицы Сан-Хосе — на артиллерийский парк. И вскоре полковник, уходя и уже не оглядываясь назад, слышит за спиной их первые выстрелы.

* * *

Первый залп картечи обдает осажденных тучей пыли, алебастровой крошкой и обломками кирпича.

— Берегись! Бьют с Маталобоса!

Предупрежденные о передвижениях французов — капитан Гойкоэчеа и его люди наблюдают с верхних этажей главного корпуса, — защитники парка успевают укрыться, и ранены только двое — Бернардо Рамос, 18 лет, и Анхела Фернандес Фуэнтес, 28, которая увязалась за мужем, Анхелем Хименесом, торговцем углем с улицы Ла-Пальма. Их уносят в монастырь Маравильяс.

— Канониры, к орудиям! Залечь, не высовываться! — кричит капитан Даоис. — Остальным — в укрытие! Живо! Живо!

Приказ весьма своевременный. Следом за первым выстрелом гремит второй, а за ним — третий, и, давая артиллерии время пристреляться и повести беглый прицельный огонь, с крыш, балконов и из окон французы поднимают частую ружейную пальбу. Даоис, единственный, кто, не обращая внимания на пули, остается на ногах, прекрасно понимает замысел французов: не дать инсургентам поднять голову, выбить их, сколько получится, а потом предпринять массированный штурм. И потому он кричит, чтоб прятались и берегли патроны, пока неприятельская пехота не придвинется на расстояние выстрела. И капитану Веларде, подобравшемуся к нему под огнем за распоряжениями, он приказывает держать своих людей за воротами парка и быть готовым бросить их в штыки, когда французы подойдут вплотную.

— И ты тоже будь там. Слышишь, Педро? Здесь тебе делать нечего, а если меня убьют, кто-нибудь должен будет взять командование…

— Если так и будешь торчать в рост на открытом месте, мне очень скоро придется заменить тебя.

— Уходи отсюда! Я приказываю — за ворота!

Спустя совсем немного времени жестокий непрекращающийся обстрел — взрывные волны одна за другой накатывают по улице, отдаваясь в груди каждого; от грохота разрывов и треска выстрелов закладывает уши — начинает приносить свои плоды. Льется кровь, множатся потери, и немало тех, кто прятался в подворотнях и подъездах соседних домов или в монастырском саду, вскакивают и бегут куда глаза глядят. В их числе — юный Франсиско Уэртас де Вальехо и неразлучный с ним дон Курро, которые притаились за оградой Маравильяс после того, как осколок рассек яремную вену их третьему спутнику, типографу Гомесу Пастране, и тот истек кровью. Ранены также слесарь Франсиско Санчес Родригес, священник дон Бенито Мендисабаль Паленсия, 36 лет, — он был в мирской одежде и с карабином в руках — и лезший сегодня в самое пекло студент из арагонского города Ковадонга Хосе Гутьерес, которому пуля оторвала мочку. Эта рана у него — уже четвертая, а всего ему суждено будет получить их сегодня тридцать девять, но при этом остаться в живых. Гутьерес на своих ногах отправляется в монастырь сделать перевязку, а потом возвращается. Впоследствии он расскажет, что больше всего потрясен был количеством крови — «казалось, на пол опорожнили десятки ведер», — лужами стоявшей в переходах обители.

Покуда ему оказывают первую помощь, очередной залп почти полностью уничтожает в самых воротах парка остатки отряда, с которым студент пришел в Монтелеон: убиты двое из последних троих, что еще оставались на ногах, — парикмахер Мартин де Ларреа и его ученик Фелипе Баррио. Тяжело ранен канонир Хуан Доминго Серрано, чье место занимает кучер маркиза де Сан-Симона, дюжий и крепкий Томас Альварес Кастрильон. Очень скоро падает у пушки, которую обслуживала с мужем и сыновьями, Клара дель Рей — картечина попала ей прямо в лоб. Еще одна, быть может самая горькая, потеря этого дня — погибает и тот одиннадцатилетний мальчик Пепильо Амадор Альварес, который ни на шаг не отходил от своих старших братьев Антонио и Мануэла, помогая им чем мог в бою. Когда в очередной раз он с бесстрашием, свойственным его юному возрасту, бегом пересекал улицу, неся из парка корзину, полную патронов, французская пуля пробила ему голову. Так окончил жизнь самый юный из защитников Монтелеона.

Тот французский солдат, который умирает сейчас в монастыре на руках сестры Пелагии, всего на несколько лет старше Пепильо Амадора.

— Ma mere! — срываются с его уст последние слова.

Монахиня прекрасно понимает, что произнес этот мальчик перед смертью, ибо она сама — француженка, в 1794 году вместе с несколькими другими кармелитками бежавшая в Испанию от ужасов революции. Сегодня утром, когда при грохоте первого пушечного залпа лопнули стекла в окнах и под крестовым сводом, монашки в страхе выбежали из келий и принялись молиться, уверенные, что пришел конец света. Главный капеллан монастыря Маравильяс дон Мануэль Рохо, успокоив их и несколько приободрив, воззвал к их человечности и христианскому милосердию и вслед за тем распорядился отпереть клаузуру,[38] отворить решетчатую дверь в храм и ворота во внутренний двор. Потом, призвав на помощь нескольких горожан, начал вносить внутрь раненых, не делая различия между испанцами и французами — последних сначала было больше, — поручая их заботам монахинь, приготовивших к этому времени корпию, полотно для перевязок, согревающее и укрепляющее питье. И теперь двор, приемная, ризница и монастырская церковь содрогаются от стонов и криков, а монахини — все, кроме сестры Эдуарды, которая продолжает воодушевлять сражающихся через окно своей кельи, — пытаются облегчить их страдания, меж тем как дон Мануэль по кровавым лужам переходит от одного изувеченного тела к другому, давая умирающим духовное напутствие. Последними из защитников Монтелеона принесли сюда тяжелораненую женщину по имени Хуана Гарсия из дома № 14 по улице Сан-Хосе и юного чисперо Педро Бенито Миро, который обеими руками придерживает вываливающиеся из распоротого живота кишки. Его опускают на пол рядом с другими ранеными и перебинтовывают — больше ему помочь нечем.

— Падре! — зовет сестра Пелагия, закрыв глаза французу.

Капеллан подходит и, пробормотав молитву, осеняет его крестным знамением.

— Католик был?

— Не знаю.

— Ну ладно. Все равно.

Монахиня поднимается и идет к другим своим соотечественникам. Настоятельница, Мария де Санта-Тереса, памятуя о ее происхождении, попросила заняться французами из колонны Монтолона и теми, кого вносят через южные ворота обители, через двери церкви, выходящей на улицу Ла-Пальма. Ибо в Маравильясе создалось единственное в своем роде положение, возможное лишь в той хаотической схватке, что кипит снаружи: покуда французские орудия крушат сад, разносят послушнический флигель, прошибают стены и заполняют дворы и галереи монастыря обломками и картечью, с улиц Сан-Хосе и Сан-Педро вносят раненых испанцев, а с Ла-Пальмы — французов, причем обе противоборствующие стороны, будто по негласному уговору, считают этот лазарет ничейной землей или чем-то вроде святилища. Подобная деликатность — совсем не в духе императорских солдат, которые и прежде оскверняли, и впредь не намерены будут щадить храмы в Мадриде и по всей Испании. Однако то обстоятельство, что монахини ходят за ранеными, равно как и умиротворяющее присутствие сестры Пелагии, сотворило чудо.

* * *

Стоя перед дворцом Монтемар, дивизионный генерал Жозеф Лагранж, будущий граф империи, имя которого в числе других будет высечено на Триумфальной арке в Париже, наблюдает за обстрелом Монтелеона.

— Думаю, взгрели их достаточно, — замечает стоящий рядом бригадный генерал Лефранк, глядя на улицу Сан-Хосе в подзорную трубу.

— Нет. Подождем еще немного.

Ощущая на загривке горячее дыхание великого герцога Бергского, генерал Лагранж, славящийся своей невозмутимой обстоятельностью — именно ее приняв в расчет, Мюрат и поручил ему развязать этот узел, — не хочет ненужного риска. Мадридцы, столь мало подготовленные к военному делу, что не обзавелись даже собственной национальной гвардией, не привыкли находиться под методичным артиллерийским огнем, и генерал уверен, что чем дольше гвоздить по ним из пушек, тем меньшее сопротивление встретит штурм, который должен быть решительным и окончательным. Лагранж, пятидесятипятилетний боевой генерал — бледный, с орлиным носом и бачками по принятой в Империи моде, — опытен и сведущ в деле подавления восстаний: во время египетской кампании он картечью расстрелял в Каире мятежную толпу.

— Не пора ли выступить? — спрашивает Лефранк, нетерпеливо пощелкивая ногтем по окуляру подзорной трубы.

— Не пора, — сухо отвечает Лагранж.

На самом деле он уже готов отдать приказ к атаке, но белобрысый, суетливый, плохо владеющий собой Лефранк раздражает его, и генералу хочется помучить своего подчиненного. Он, впрочем, сознает: тот едва ли счастлив, передав ему командование, что само по себе унизительно, однако сколь ни сильно ущемлено его самолюбие — дело понятное и отчасти даже простительное для военного человека, — но все же прием, оказанный дивизионному генералу генералом бригадным, сквозь зубы доложившим ему обстановку, был столь неприязненным, что Лагранж, который терпеть не может недомолвок и недоразумений на службе, принужден был без экивоков напомнить Лефранку, что не напрашивался на это дело и действует исключительно во исполнение прямого устного приказа маршала Мюрата, приказы же в императорской армии, как, впрочем, и во всякой другой, обсуждению не подлежат.

— Ну, пошли! — произносит он наконец. — Артиллерии — продолжать огонь, пока передовые части не дойдут до угла. Оттуда ударим в штыки.

Генералам подводят коней, ибо Лагранж считает, что все должно быть как должно. Поет рожок, стучат барабаны, разворачивается трехцветное полотнище с императорским орлом на древке, и офицеры, выкрикивая команды, строят в штурмовую колонну тысячу восемьсот человек из 6-го сводного пехотного полка. Еще примерно столько же — это остатки полка Монтолона, угодившего в плен, и вестфальского батальона — стягивают кольцо вокруг парка, отрезая его защитников. В ту же минуту, повинуясь сигналам рожка и барабанов, усиливается ружейный огонь. Вдоль колонны проносится всегдашнее «Да здравствует император!» — крик, которым французская армия привыкла бодрить себя перед боем. В атаку генерал Лагранж первыми решил пустить саперов — им надлежит разобрать баррикады и завалы — и подразделение усатых гвардейских гренадер. Он не сомневается, что те, дорожа своей репутацией непобедимых, сумеют проложить путь новобранцам и увлечь их за собой. Не без зависти оглядев напоследок играющего под Лефранком серого в яблоках красавца, которого две недели назад реквизировали manu militari[39] в Аранхуэсе, усмиритель Каира влезает на коня. Вид плотной, сбитой, поблескивающей штыками колонны, протянувшейся от площади Монсеррате до самой Комендадорес-де-Сантьяго, тешит ему взор, греет душу, и, поудобней устроившись в седле, покрепче упершись в стремена, он просит Лефранка занять место рядом.

— Ну-с, генерал, — суховато произносит он. — Теперь, с вашего позволения, покончим с этим раз и навсегда.

* * *

Уже десять минут спустя вся улица Сан-Хосе от угла Сан-Бернардо до монастыря Маравильяс являет собой разворошенный муравейник. Завивающийся спиралями пороховой дым прорезают вспышки выстрелов, пение рожков и барабанный бой заглушаются неистовой трескотней ружейных выстрелов. Пытаясь замедлить продвижение французов, в эту пелену палят наугад люди капитана Гойкоэчеа с верхних этажей главного корпуса, и, если нет зарядов, швыряют камнями, обломками черепицы, кирпича те, кто засел на ограде. Россыпью пуль по неприятельской колонне бьют пушки у ворот, и вокруг них собираются выведенные капитаном Веларде из парка, чтобы отразить штыковую атаку.

— Держись! Держись! Да здравствует Испания! Да здравствует Фернандо Седьмой!

Артиллеристы, волонтеры короны, горожане обоего пола, сжимая ружья, штыки, сабли, ножи, видят, как, выныривая из дыма, неумолимо приближаются топоры и крючья саперов, черные кивера и штыки грозной императорской пехоты. Но вместо того, чтобы замяться, дрогнуть, отступить, испанцы стойко держатся вокруг пушек, которые стреляют едва ли не в упор, а когда кончаются заряды, последний залп дают ружейными кремнями — те вырубают широкую просеку в рядах атакующих, и генерал Лефранк, упав вместе с конем, у которого вспорото брюхо, тяжко ударяется о землю. Обескураженные таким отпором французы на миг ослабляют натиск, и это придает защитникам парка новые силы.

— За Испанию! За короля!

И самые смельчаки бросаются на гренадер, и закипает рукопашная — грудь в грудь — схватка, сыплются удары штыком и прикладом, и схваченным за ствол разряженным ружьем орудуют как палицей. В этой свалке падают убитыми Томас Альварес Кастрильон, поденщик Хосе Альварес, волонтер Мануэль Веларте Бадинас, 22 лет. Ранены приказчик мясной лавки Франсиско Гарсия, солдат Ласаро Кансанильо и Хуана Кальдерой Инфанте, 44 лет, дравшаяся рядом с мужем. Французы тоже несут немалые потери. Смутившись от этой яростной контратаки, они под частым огнем из окон и с крыш отступают, оставляя на земле убитых и раненых. Но тотчас, перестроившись, дают залп, выкашивающий ряды горожан, и вновь бросаются в штыки. Пули сбивают с мостков за стеной Клементе де Рохаса и капитана из полка Сантьяго-де-Куба Андреса Ровиру, который сегодня утром пошел следом за направлявшимися в Монтелеон волонтерами во главе с Веларде. У самых ворот парка изувечена губительным огнем Маноли Армайона — та самая девочка, что недавно угощала артиллеристов вином, — и смертельно ранены у пушек Хосе Аснар, дравшийся бок о бок с сыном, Хосе Аснаром Морено — тот отомстит за его смерть, с новой яростью бросившись в схватку, — шорник Хулиан Лопес Гарсия, Доминго Родирес Гонсалес с улицы Сан-Андрес и двое юношей по двадцати лет: водонос Антонио Мартин Родригес и каменщик Антонио Фернандес Гарридо.

— Вон они, опять лезут! Держись, упрись — пощады никому не будет!

Вторая волна атаки накатывает с такой силой, что выносит французов почти к самым пушкам. Времени заряжать нет, и потому капитан Даоис, крутя над головой саблей, собирает вокруг себя всех, кого можно:

— Ко мне, ко мне! Пусть заплатят подороже!

И рядом с ним в отчаянной решимости сбиваются в кучу последние, кто уцелел из отряда Космэ де Моры, — лихой малый Гомес Москера, канонир Антонио Мартин Магдалена, писарь Главного штаба артиллерии Доминго Рохо, манола Рамона Гарсия Санчес, студент Хосе Гутьерес, несколько волонтеров и десяток горожан, не кинувшихся в отличие от прочих врассыпную. Педро Веларде, тоже с саблей в руке и вне себя от гнева, мечется из стороны в сторону, возвращая в боевые порядки тех, кто думал спрятаться в монастыре Маравильяс или в глубине парка. Так выталкивает он из-за ограды юного Франсиско Уэртаса де Вальехо, дона Курро, троих-четверых легкораненых, предполагавших найти там укрытие, и заставляет их присоединиться к стоящим у пушек.

— Кто сделает шаг назад — зарублю! Да здравствует Испания!

Французы, выставив штыки, продолжают напирать. Никто из защитников не успевает скусывать патроны и забивать их в ствол, а потому слышны лишь негромкие хлопки пистолетных выстрелов — в ход идут только штыки, ножи, навахи. В такой плотной свалке преимущество французов только в их многочисленности, ибо каждый шаг вперед приходится с боем брать у остервенелых, хмельных от ненависти и крови мужчин и женщин.

— В геенну их!!! Пусть платят! Пусть платят!

И здесь полегло немало французов, заколотых или сбитых с ног прикладами разряженных ружей, но пали, сраженные пулями или ударами штыков, канонир Мартин Магдалена, чисперо Гомес Москера, волонтеры короны Николас Гарсия Андрес, Антонио Лусе Родригес и Висенте Грао Рамирес галисиец Педро Дабранья Фернандес и содержатель винного погребка на Сан-Херонимо Хосе Родригес, убитый в тот миг, когда вместе со своим сыном Рафаэлем он набросился на вражеского офицера.

— Остановились! — протяжно кричит капитан Даоис. — Держись, держись, мы их остановили!

Так и есть. Уже во второй раз атака штурмовой колонны генерала Лагранжа захлебнулась у самых пушек, где груда тел с обеих противоборствующих сторон громоздится так, что не дает ступить. Неожиданный артиллерийский залп, грянувший с улицы Сан-Педро, отшвыривает в сторону студента Хосе Гутьереса, продырявленного тридцатью девятью картечинами, но, как ни удивительно, живого. Рядом валится наземь Анхела Фернандес Фуэнтес, 28 лет, проживавшая на улице Ла-Пальма и дравшаяся под самой аркой у входа в Монтелеон, и кума ее, Франсиска Оливарес Муньос, и местный житель Хосе Альварес, и некий Хуан Оливера Дьоса, 66 лет.

— Держись! Опять лезут!!!

Но на этот раз напор остановить не удается. Изрыгая страшную брань вперемежку с криками «Вперед! Вперед!», гвардейские гренадеры, саперы и стрелки, спотыкаясь на трупах, сумели все-таки пробиться к воротам парка. В пороховом дыму и вспышках выстрелов — кое у кого еще остались патроны — звучат крики и вопли, проклятия, божба, ругань, мольбы о пощаде, треск ломающихся костей, хруст расходящейся под лезвием плоти. Обезумев от этой резни, перейдя за границы отчаяния и отваги, последние защитники Монтелеона убивают и умирают. Даоис, размахивая саблей, видит, как рядом падает замертво писарь Рохо. Капрал Эусебио Алонсо, лишившись ружья, пускает в ход кулаки, лягается, но вскоре, тяжело раненный, тоже оказывается на земле. Рамона Гарсия Санчес, отважно размахивавшая своим огромным кухонным ножом, падает, пропоротая несколькими штыками. Пуля настигает и капитана Веларде в ту минуту, когда он выводит из ворот подкрепление. Слесарь Блас Молина, следовавший за ним вместе с писарем Альмирой, трактирщиком Фернандесом Вильямилем, братьями Муньис Куэрто и несколькими волонтерами, видит это, в растерянности застывает на месте, потом пятится и убегает. Альмира и десятник из Флориды Эстебан Сантрисо — только они двое — склоняются над убитым капитаном, за руки пытаются перетащить его куда-нибудь в безопасное место. Еще одна пуля навылет пробивает грудь Сантрисо. И Альмира отказывается от своего намерения, убедившись, что капитан Веларде — мертв.

* * *

Юный Франсиско Уэртас де Вальехо с улицы видит гибель Веларде. Видит он и то, что первые французы уже ворвались внутрь.

«Пора смываться», — думает он.

Пятясь — потому что не решается повернуться к врагам спиной, — прикрываясь ружьем с примкнутым штыком, он пытается выбраться из кровавой рукопашной схватки, кипящей вокруг пушек. Так отходит он вместе с доном Курро и еще несколькими горожанами, к которым постепенно присоединяются братья Антонио и Мануэл Амадоры, несущие безжизненное тело Пепильо, типограф Космэ Мартинес дель Корраль, волонтер Мануэль Гарсия и Рафаэль Родригес, сын недавно убитого содержателя распивочной на улице Орталеса. Все они пытаются добраться до задних ворот монастыря Маравильяс, но у ограды сталкиваются с французами. Рафаэль Родригес схвачен, Мартинесу дель Корралю и братьям Амадорам удается убежать, а дон Курро падает — французский офицер ударом сабли раскроил ему череп. Кто отбивается, кто удирает, а Франсиско Уэртас в порыве слепой ярости бросается на офицера, мстя за товарища. Штык легко и плавно входит в податливое тело француза, и мурашки бегут по хребту студента, когда он ощущает, как сталь с глухим звуком проникает между костями, вонзаясь в бедро офицеру, а тот с диким криком падает, бьется на земле. Высвободив штык, Франсиско Уэртас, сам испуганный тем, что сделал, поворачивается и, пригибаясь под жужжащими пулями, мчится в монастырь.

Капитан Даоис, взятый в плотное кольцо штыков, оглушенный беспрестанным грохотом выстрелов, продолжает отбиваться. На улице остается не более десятка испанцев — капля в море неприятеля, — скорчившихся у орудийных лафетов с единственной теперь уже целью — выжить любой ценой. Даоис полуслеп от едкого порохового дыма, почти оглох от грома пальбы, сорвал голос, отдавая команды. Он утратил способность думать и движется как в тумане. Ему не удается даже придать необходимую точность движениям своей руки, машущей саблей, и не разумом, но наитием он сознает, что еще мгновение — и какой-нибудь из стальных клинков, мелькающих вокруг, наконец вонзится в его тело.

— Держись! — кричит он, не зная сам, к кому обращается.

И внезапно ощущает тупой удар в правое бедро, отдающийся во всем теле — даже в позвоночнике — и вмиг лишающий его сил. Отупело смотрит вниз и, сам не веря своим глазам, видит отверстие, откуда течет, заливая брючину, кровь. «Конец», — думает он и, припадая на раненую ногу, отступает, пока не упирается спиной в ствол орудия. Озираясь по сторонам, тихо говорит: «Несчастные».

* * *

Дивизионный генерал Жозеф Лагранж, пробравшись сквозь ряды своих солдат, подъезжает к голове колонны, спешивается и приказывает прекратить огонь. В нескольких шагах позади, рядом с генералом Лефранком, который сильно расшибся при падении с коня, держится важный испанский вельможа маркиз де Сан-Симон — благодаря мундиру полного генерала со всеми регалиями и орденами ему в последний момент удалось все же прорваться за оцепление, чтобы воззвать к разуму защитников Монтелеона, привести их к повиновению и уговорить опомниться. А Лагранжа, обескураженного огромными потерями, понесенными французами при штурме, вовсе не прельщает идея очищать пядь за пядью, корпус за корпусом артиллерийский парк, выкуривая из него мятежников, вот потому он и пошел навстречу престарелому испанскому гранду, тем более — своему хорошему знакомому, и согласился на его посредничество. Заполоскавшиеся в воздухе белые платки и прозвучавшие раз и другой сигналы трубы возымели наконец действие на вымуштрованных императорских солдат: они прекратили огонь и не стали добивать кучку уцелевших испанцев, еще стоящих у орудий. Смолкают выстрелы, стихают крики, и по мере того, как рассеивается дымная пелена, противники в некотором ошеломлении разглядывают друг друга: несколько сотен французов вокруг пушек и во дворе Монтелеона и испанцы, засевшие в окнах и на мостках за выщербленной картечинами оградой. И посреди улицы стоят еще несколько человек, грязных и рваных до такой степени, что не вдруг поймешь, военный мундир на них или партикулярное платье, — черные от пороховой гари, в коросте запекшейся крови, они смотрят блуждающими, одичалыми глазами тех, кому на самом пороге смерти вдруг объявили об отсрочке приговора.

— Немедленно сдавайтесь, или будете перебиты на месте! — кричит переводчик генерала Лагранжа. — Бросайте оружие, не то всех прикончим!

Проходит несколько томительных мгновений — и почти все испанцы замедленными, будто во сне, движениями, свидетельствующими, до какой степени они измучены, исполняют требование. Лагранж пробирается между рядами своих солдат, и маркиз де Сан-Симон, двигаясь следом, с нескрываемым и непритворным ужасом оглядывает улицу, заваленную трупами и телами раненых, которые корчатся и стонут. Поражает его и количество гражданских — особенно женщин, — стоящих вперемежку с военными.

— Вы все объявляетесь пленными! — громко повторяет переводчик слова своего генерала. — Артиллерийский парк переходит в ведение командования императорской армии по праву взятого с бою!

В нескольких шагах маркиз замечает офицера и указывает на него Лагранжу. Мертвенно-бледный артиллерийский капитан стоит на коленях, прислонившись к лафету орудия, одной рукой зажимая кровоточащую рану на бедре, другой — все еще держа саблю. Должно быть, это и есть Луис Даоис, думает маркиз, который не знаком с ним, но, как к этому часу и все в Мадриде, слышал, что именно он поднял мятеж в Монтелеоне. Покуда престарелый вельможа, любопытствуя, пробирается поближе, он слышит несколько слов, произнесенных на высоких тонах и на невообразимой смеси французского и очень скверного испанского, — их обращает к раненому генерал Лагранж, подавленный зрелищем этой резни. Он говорит о безумии, о безответственности, о гибельно опрометчивых шагах, а капитан бесстрастно и пристально смотрит на него, не опуская головы. Лагранж кончиком своей сабли дотрагивается до одного из эполет на плече капитана и с видом крайнего презрения роняет:

— Traître![40]

Вполне очевидно, что капитан — теперь Сан-Симон уже не сомневается, что видит перед собой Луиса Даоиса, — знает французский или, по крайней мере, угадывает смысл оскорбления. Потому что лицо его, меловое от потери крови, вдруг вспыхивает багровым румянцем. Молча, кривясь от боли, опираясь на здоровую ногу, он с яростным усилием поднимается и всаживает клинок генералу в грудь. Лагранж без чувств падает на руки своих адъютантов, кровь течет у него изо рта. Раздается всеобщий разноголосый крик, и сразу несколько гренадеров, оказавшихся позади капитана, бросаются к нему и со спины поднимают его на штыки.

8

Полковник Наварро Фалькон появляется в парке Монтелеон около трех часов дня, когда там все уже кончено. Картина, открывшаяся его взору, поистине ужасна. Стена — вся в выбоинах от пуль, а улица Сан-Хосе и двор парка завалены обломками и трупами. Французы выводят на эспланаду десятка три горожан и отдельно — разоруженных артиллеристов и волонтеров короны. Несколько человек хлопочут над Лагранжем, которого ранил Даоис. Представившись генералу Лефранку, отвечающему крайне неприветливо, чтобы не сказать — грубо, полковник обходит Монтелеон, желая узнать судьбу остальных. Первые сведения предоставляет ему капитан Хуан Консуль.

— Где Луис Даоис? — спрашивает Фалькон.

Консуль, по измученному лицу которого можно судить о том, сколь тяжко дались ему несколько последних часов, с видом безмерной усталости неопределенно машет рукой:

— Унесли домой… Он очень плох… При смерти. Носилок не нашли, положили на лестницу, покрытую попоной…

— А Веларде?

Капитан показывает на сложенные в глубине двора трупы:

— Вон там.

Веларде легко опознать — он раздет догола: победители польстились на его зеленый мундир. Наварро Фалькон застывает в оцепенении. Действительность превосходит самые мрачные ожидания.

— А мои делопроизводители, увязавшиеся за ним? Где Рохо?

Консуль смотрит на него так, словно смысл слов доходит до него с большим трудом. Воспаленные, покрасневшие глаза мутны. Лишь спустя какое-то время он, медленно мотнув головой, отвечает:

— Убит, кажется.

— Боже… А Альмира?

— Он сопровождал Даоиса.

— Ну а что сталось с остальными? С артиллеристами? С лейтенантом Аранго?

— Аранго жив. Я видел его где-то здесь, среди французов… У артиллеристов семеро убито и ранено. Больше трети списочного состава.

— А у волонтеров?

— Тоже очень большие потери… Самое малое половина. А гражданских — около шестидесяти человек.

Полковник не в силах отвести взгляд от капитана Веларде: веки убитого опущены, рот полуоткрыт, на голубовато-белой груди особенно четко выделяется ранка напротив сердца.

— Вы все сумасшедшие… Как вы могли пойти на это?

Консуль указывает на лужу крови у пушек, на том месте, где, ткнув саблей французского генерала, упал Даоис.

— Он принял на себя команду, — отвечает он, пожав плечами. — А мы последовали за ним.

— Последовали? Куда «последовали»?! Ваше безумие очень дорого обойдется нам всем!

Разговор прерывает появление адъютанта генерала Ларибуазьера, который командует французской артиллерией. Вежливо осведомившись на приличном испанском языке, имеет ли он честь говорить со старшим по должности, он просит немедленно вручить ему ключи от арсеналов и складов, от военного музея и от несгораемого шкафа. Поскольку Монтелеон взят с бою, добавляет он, все имущество принадлежит теперь императорской армии.

— Нечего мне вам вручать, — хмуро отвечает Фалькон. — Взяли так взяли, и на кой дьявол сдались вам ключи?!

— Простите?

— Отвяжитесь, а, сделайте милость!

Сбитый с толку француз в растерянности смотрит на него, потом — на Консуля, будто беря его в свидетели такой вопиющей неучтивости, и, резко повернувшись, удаляется.

— Ну а с нами что будет? — спрашивает Консуль полковника.

— Не знаю. У меня инструкций нет, а французы заняты своим делом… Постарайтесь при первой возможности выбраться отсюда вместе с нашими артиллеристами…

— Но, капитан-генерал… Верховная хунта…

— Не смешите меня.

Консуль показывает туда, где в углу двора, разоруженные и смертельно усталые, стоят волонтеры короны с капитаном Гойкоэчеа.

— А с ними?

— Понятия не имею. У них свое начальство, пусть оно ими и занимается… Полковник Хиральдес, надо думать, вмешается… А я подам рапорт капитан-генералу и объясню, что мои артиллеристы были против воли, насильно вовлечены в это дело Даоисом, на котором и лежит вся ответственность. На нем и на Веларде.

— Это не вполне так, господин полковник.

— Ну и что? — Наварро Фалькон понижает голос. — Ни тому ни другому терять уже нечего. Один убит, другой — при смерти. Вы, может быть, предпочитаете расстрел?

Консуль молчит. Похоже, он не в силах сейчас рассуждать здраво.

— А с гражданскими как поступят? — спрашивает он наконец.

Полковник морщится.

— Они-то ведь не смогут сослаться на то, что исполняли приказ. И вообще это тоже меня не касается. Наша ответственность ограничивается…

Он осекается на полуслове, заметив в тусклых глазах своего подчиненного искорку презрения.

— Ладно, — резко обрывает он себя. — Я ухожу. Помните, что я вам сказал только что. Выбирайтесь отсюда при первой возможности.

Хуан Консуль, которому уже довольно скоро суждено будет пасть при обороне Сарагосы, кивает с отсутствующим видом, рассеянно озираясь по сторонам.

— Попытаюсь. Хотя, наверное, кто-то должен остаться здесь за старшего…

— За старшего здесь теперь, как видите, французы, — едко замечает полковник. — А за младшего пусть будет лейтенант Аранго, он подходит и годами, и чином…

* * *

Не только капитана Консуля тревожит судьба горожан, взятых в плен в Монтелеоне, — им самим она тоже далеко не безразлична. Собранные вначале в глубине двора под сильным караулом, а теперь запертые в конюшнях, где они пытаются как-то устроиться среди навоза и вонючей соломы, эти тридцать человек — число их постоянно возрастает, по мере того как французы приводят сюда обнаруженных в парке или арестованных в своих домах на соседних улицах, — ждут решения своей участи. Здесь те, кто не успел перелезть через ограду, юркнуть в подворотню, затаиться на чердаках и в подвалах и был взят у пушек либо где-то в службах парка. И то, что содержат их отдельно от военных, томит пленных горожан недобрым предчувствием.

— Отдуваться за все придется нам одним, — замечает десятник Франсиско Мата.

— Может, все-таки не убьют? — возражает ему один из товарищей по несчастью, привратник Феликс Тордесильяс.

Взгляд Маты исполнен безнадежного скепсиса:

— С какой бы это стати им щадить нас?! Мы их много щадили?!

Мата и Тордесильяс — среди тех, кто, засев в окнах главного корпуса, вел огонь по французам. Здесь же среди прочих находятся слесарь Бернардо Моралес, плотник Педро Наварро, казначейский чиновник Хуан Антонио Мартинес дель Аламо, житель одного из соседних домов Антонио Гонсалес Эчеварриа, которому осколок стесал кожу на лбу, и Рафаэль, сын хозяина винного погребка на Орталесе Хосе Родригеса — он мертвый лежит у пушек, и сыновняя скорбь не простерлась дальше того, чтобы закрыть ему лицо носовым платком.

— Кто-нибудь знает, где Педро-пекарь?

— Убили его.

— А Кико Гарсия?

— Тоже. Я видел, как он свалился у пушки. Как раз рядом с женой Беги.

— Бедная… Она дралась, как бесами обуянная… А муж где?

— Мужа не видел. Может, успел вовремя уйти.

— Ох, глаза бы мои не смотрели на это на все…

— То ли им еще предстоит увидеть…

Открываются двери, и французы вталкивают в конюшню новых пленных, взятых и сильно избитых, когда те пытались перелезть через стену на задах парка. Здесь цирюльник Херонимо Мораса, погонщик мулов из Леона Рафаэль Канедо, портной Эухенио Родригес — тот ранен в ногу и едва ковыляет, опираясь на руку сына, Антонио Родригеса Лопеса, — и хозяин угольной лавки Космэ де Мора: тот, хоть и отделан прикладами на славу, выказывает живейшую радость при виде Тордесильяса, Маты и плотника Наварро, вместе с которыми и явился несколько часов назад оборонять Монтелеон.

— Что же с нами сделают? — дрожа всем телом, спрашивает Эухенио Родригес, пока сын пытается платком перевязать ему рану.

— На все воля Божья, — смиренно отвечает угольщик.

Франсиско Мата, полулежа на вонючей соломе, негромко матерится. Остальные крестятся, прикладываются к ладанкам и образкам, вытянутым из-за воротов рубах. Кое-кто молится вслух.

* * *

Блас Молина Сориано с саблей в руке, перемахивая стены и изгороди с внешней стороны Фуэнкарральских ворот, сумел все-таки выбраться из Монтелеона. Упрямый слесарь ускользнул через заднюю часть парка в последнюю секунду, уже после того, как рядом с ним свалился замертво капитан Веларде, а французы с уставленными штыками ворвались во внутренний двор. Поначалу с ним вместе были трактирщик Хосе Фернандес Вильямиль, братья Хосе и Мигель Муньис-Куэто и чисперо по имени Хуан Суарес из квартала Баркильо, но, пробежав всего несколько шагов, они должны были разделиться, ибо их заметил французский пикет и под выстрелами его упал раненым старший из братьев Муньис. Прокрутившись дворами и садами до улицы Сан-Димас, Молина издали видит, как французы тащат скрученного Суареса, однако все остальные будто сгинули. Немного подождав, он — по-прежнему с саблей в руке, потому что преисполнен решимости так просто не сдаваться, — решает направиться домой, тем более что жена, наверно, места себе не находит от беспокойства. Он проходит по Сан-Димасу до самой молельни Дель-Сальвадор, однако видит, что переулки, выводящие на площадь Капучинас, перекрыты французами, и по улице Куадра добирается до дома прачки Хосефы Лосано. Хозяйка вешает во дворе белье.

— Сеньор Блас, вы зачем здесь, да еще с саблей? Хотите, чтоб лягушатники нас всех перестреляли?

— Я затем и пришел, донья Пепа. Хочу от нее избавиться.

— А куда ж я ее дену, скажите на милость?!

— В колодец.

Прачка поднимает крышку, и Молина с облегчением опускает саблю в колодец. Потом, почистившись немного и приведя себя в мало-мальский порядок, идет дальше. И, приняв самый что ни на есть беззаботный и невинный вид, проходит как ни в чем не бывало мимо нескольких французских фузилеров — судя по их беретам и говору, это баски — на площадь Санто-Доминго, а потом мимо гвардейских гренадеров на улицу Инкисисьон, причем никто его не окликает и не задерживает. Уже возле самого дома встречает соседа Мигеля Орехаса.

— Откуда ты, дружище?

— Откуда ж мне идти?! Разумеется, из артиллерийского парка, где я дрался за родину.

— Ну да?! И как же?..

— Геройски.

И, оставив соседа с открытым ртом, слесарь входит к себе, где видит ревущую в три ручья жену. Заключив ее в объятия и немного успокоив, он требует чашку бульону, выпивает ее залпом и вновь устремляется на улицу.

* * *

Разбрызгивая штукатурку, ударяет в стену несколько пуль. Слыша их посвист, Франсиско Уэртас де Вальехо поспешно отступает по улице Санта-Лусия. Он остался один, и ему очень страшно. Он не знает, с тем же ожесточением стреляли бы французы, не будь при нем ружья, однако, превозмогая страх, травящий его, как оленя, не собирается выпускать оружие из рук — пусть оно без патронов, но было выдано Франсиско в артиллерийском парке, и с ним он сражался сегодня целое утро, и на штыке его запеклась вражеская кровь, и жуткий скрежет стали о кость до сих пор звучит в ушах, гонит по спине мурашки. Неизвестно, когда оно понадобится, так что лучше не расставаться с ним. Вот он юркнул в подворотню, пробежал, вспугивая копошащихся на земле кур, через патио мимо остолбеневших жильцов, глядящих на него, как на черта с рогами, выскочил в переулочек и здесь пытается перевести дух. Он устал и не понимает, где оказался, ибо эта часть города ему незнакома. Остановись, смекни, что к чему, говорит он себе, не то пропадешь ни за грош. Несколько раз глубоко вздыхает, стараясь успокоиться. В груди колет, рот горит, губы стали серыми от пороха. Франсиско решает вернуться тем же путем. Вновь оказавшись в патио, он хрипло, сам не узнавая собственного голоса, просит у женщин воды. И те, напутанные поначалу ружьем, но тотчас тронутые измученным его видом и юностью, подают ему напиться.

— Да вы ранены, — говорит одна.

— Ах, бедный-бедный, совсем молоденький, — подхватывает другая.

Франсиско Уэртас мотает головой, но тут же замечает, что рубаха на правом боку распорота и уже вымокла кровью. При первой мысли о том, что он ранен, у него подкашиваются ноги, но беглый осмотр вносит некоторое успокоение. Это всего лишь царапина — задела на излете одна из тех пуль, что свистели вслед ему на улице. Женщины наскоро унимают кровь, помогают умыться, приносят ломоть хлеба с вяленым мясом, в который он жадно впивается зубами. Мало-помалу вокруг собираются другие обитатели дома, расспрашивают, и парень рассказывает о виденном в Монтелеоне, однако народу с каждой минутой стекается все больше, так что Франсиско опасается, как бы это многолюдство не привлекло внимания французов. Дожевав хлеб и мясо, он прощается, узнает дорогу до Баллесты и госпиталя Лос-Алеманес и снова выходит на зады дома в переулочек. Идет почти крадучись, сторожко оглядываясь на каждом углу, прежде чем свернуть. Но ружье так и не бросает.

* * *

С трех часов пополудни бои в городе прекращаются. Императорские войска окончательно заняли все площади и главные проспекты, а посланные Мюратом миротворцы обходят Мадрид, призывая граждан соблюдать спокойствие, воздерживаться от враждебных манифестаций и ни в коем случае не собираться кучками, дабы не подстрекать французов к отпору. «Мир, мир, все улажено», — твердят эти комиссии, состоящие из высокопоставленных судейских и магистратских чиновников, военного министра О'Фаррила и французского генерала Ариспа. Каждую из них сопровождает подразделение испанских и французских войск, и на каждой улице снова и снова, как заклинание, повторяется призыв к миру, спокойствию и согласию, и несколько воспрянувшие духом горожане выходят из дому, чтобы разузнать о судьбе родственников или знакомых, собираются у казарм и правительственных учреждений, ищут своих среди трупов, которые французские часовые не позволяют убрать. Мюрат желает, чтобы все видели, какая кара постигла инсургентов, так что иные, пролежав несколько дней там, где настигла их смерть, начнут разлагаться.

И дерзнувший нарушить приказ Мануэль Портон дель Валье, 22 лет, который все утро искал по улицам раненых, получает пулю в тот миг, когда вместе с несколькими приятелями пытается унести убитого с Пласа-Майор.

И покуда миротворцы ходят по Мадриду, маршал Мюрат, покинувший склон Сан-Висенте, чтобы перед возвращением к себе в ставку во дворце Гримальди самолично взглянуть на Паласьо-Реаль, диктует своим адъютантам воззвание к жителям и приказ войскам на день. В воззвании, выдержанном в энергичном, но примирительном духе, членам Верховной хунты и всем законопослушным мадридцам гарантируется неукоснительное соблюдение их прав, тем же, кто будет нарушать общественный порядок и спокойствие, покушаться на жизнь французов или ходить с оружием — строжайшая кара. В приказе войскам говорится прямо:

Мятежники дошли до прямых убийств. Знаю, что мирные обыватели Мадрида сами пострадали от бесчинств и беспорядков, и даже не думаю смешивать их с отщепенцами, которые не помышляют ни о чем, кроме убийства и грабежа. Однако была пролита французская кровь. А потому приказываю:

1) генералу Груши созвать сегодня вечером заседание смешанного военного трибунала;

2) расстрелять всех, кто участвовал в беспорядках и был взят с оружием в руках;

3) Верховной хунте разоружить граждан Мадрида; всякий, у кого после вступления настоящего приказа в силу будет обнаружено оружие, подлежит расстрелу на месте;

4) всякий дом, возле которого был убит французский солдат, подлежит сожжению;

5) всякое скопление людей, число коих превысит восемь человек, признавать мятежным сборищем и уничтожать огнем;

6) полнейшая ответственность за поведение слуг возлагается на их хозяев; за поведение ремесленников и мастеровых — на старшин и синдиков соответствующих цехов и гильдий; за поведение детей — на их родителей; за поведение прихожан — на приходских священников.

Французские войска тем не менее, не дожидаясь этого приказа, действуют в полнейшем соответствии с ним. Покуда миротворцы обходят город, а успокоенные горожане либо возвращаются по домам, либо, напротив, высовывают наконец нос на улицу, патрули и пикеты задерживают всех, кого можно счесть участником недавних столкновений или заподозрить в ношении оружия, каковым считаются теперь даже наваха, ножницы или иглы для парусины. Так схватили людей, не имевших с недавним возмущением ничего общего: хирурга-практиканта Анхеля де Рибакова — за найденный в его лекарском наборе инструментов ланцет, замочных дел мастера Бернардино Гомеса — за подпилок в кармане, монастырского садовника Доминго Мендес Валадора — за перочинный ножичек, сапожника Хосе Пенью, 19 лет, — за кривой нож, каким подметки выкраивают, и погонщика мулов Клаудио де ла Морену — за воткнутую в берет иглу для мешковины. Всех пятерых расстреливают на месте: первых двоих — на Прадо, третьего — на Буэн-Сусесо, двоих последних — на склоне Буэн-Ретиро.

Та же судьба постигает Фелипе Льоренте-и-Карденаса, 23 лет, уроженца Кордовы, юношу из хорошей семьи, несколько дней назад вместе с братом Хуаном приехавшего в столицу для участия в торжествах по случаю восшествия Фердинанда VII на престол. Братьев, которые утром если и попадали в какую-либо сумятицу, то лишь в качестве зрителей, но отнюдь не участников, а теперь, когда город притих, шли через галерею, выводящую с Пласа-Майор на улицу Толедо, задержал французский патруль. Хуан успел скрыться в соседней подворотне, Фелипе же схватили и, обыскав, обнаружили у него в кармане маленькую наваху. О том, какая участь постигла юношу, стало известно лишь по прошествии нескольких дней, когда среди трупов тех, кто был расстрелян на Прадо и в Ретиро, а потом собран монахами обители Святого Иеронима в одном месте, семейство Льоренте по фраку и сапогам опознало своего Фелипе.

* * *

Иные все же сумели спастись. Бывали случаи, когда и французы проявляли милосердие. Так вышло с теми семерыми, которых драгуны, связав одной веревкой, конвоировали по улице Антона Мартина и освободили благодаря появлению какого-то элегантного господина, сумевшего убедить французского лейтенанта, будто пленные служат в его подразделении. Или с теми сорока горожанами, которые, сбившись в кучу наподобие овец возле дворца маркиза де Вальдекарсаны на улице Алькала, ожидали, когда их погонят на Буэн-Ретиро. Тут-то очень вовремя и появилась миротворческая комиссия во главе с военным министром О'Фаррилом и французским генералом Ариспом. Высокие чины уговорили начальника караула отпустить их.

— Вали отсюда, — тихо сказал министр одному из них, — во весь дух, пока эти сеньоры не опомнились.

— Вы называете эту сволочь сеньорами?

— Не испытывай, дурень, их терпения. И моего тоже.

Повезло в самый последний миг и еще одному счастливцу — Доминго Родригесу Карвахалю, слуге Пьера Беллока, секретаря-переводчика посольства Франции. Родригеса, которому в схватке на Пуэрта-дель-Соль всадили пулю, рассекли палашом плечо да еще отрубили три пальца на левой руке, друзья принесли в дом его хозяина, стоящий на улице Монтера под № 32. Хоть ранами занимался дон Грегорио де ла Преса, сведущий хирург из госпиталя Дель-Кармен, пулю извлечь так и не удалось, и Родригес носил ее в теле до конца дней своих. Хозяин же, мосье Беллок, вывесив над подъездом французский флаг, воспользовался своим дипломатическим статусом, чтобы оградить слугу от враждебных поползновений.

Сегодня не многим удается обеспечить себе такую защиту. Французы по доносам жильцов, желающих подольститься к победителям или сводящих с недругами давние счеты, врываются в дома, грабят их и уводят тех, кто пытался после боя скрыться там, — причем не делают различия между здоровыми и ранеными. Такая участь постигла Педро Сегундо Иглесиаса Лопеса, тридцатилетнего сапожника, который вышел из своего дома по улице Оливар с саблей в руке, в схватке на Калье-Майор зарубил француза, а по возвращении к престарелой матери был выдан соседом и задержан императорскими солдатами. И Космэ Мартинеса дель Корраля, ухитрившегося целым и невредимым выбраться из артиллерийского парка, взяли дома, на улице Принсипе, и препроводили в Сан-Фелипе, не дав даже вынуть из кармана облигаций на 7250 реалов. И покуда подвалы на Сан-Фелипе, на Пуэрта-де-Аточа, на Буэн-Ретиро, в казармах на Пуэрта-де-Санта-Барбара, улице Конде-Дуке и Прадо-Нуэво и даже в самой резиденции маршала Мюрата продолжают безостановочно пополняться новыми и новыми арестантами, смешанная комиссия, с французской стороны возглавляемая генералом Эмманюэлем Груши, а с испанской — генералом Хосе де Сексти, собирается судить их всех чохом и без прения сторон, руководствуясь приказами и декретами, которых большинство обвиняемых в глаза не видело.

Впрочем, многие французы действуют и по собственному почину. Пикеты, патрули, разъезды, караулы уже не ограничиваются тем, что задерживают и отводят куда следует подозрительных, но и сами прямо на месте отправляют правосудие, грабят и убивают. Пастух Хуан Фернандес, не в добрый час оказавшийся на Пуэрта-де-Аточа, может почесть себя в рубашке родившимся, ибо солдаты, отобрав у него тридцать коз, двух ослов, все деньги, что имелись при себе, одежонку, какая была на нем, и одеяла, отпускают с миром. Приободренные попустительством, а иногда и прямым подстрекательством своих командиров, сержанты, капралы и рядовые сами предъявляют обвинение, сами выносят приговор, сами приводят его в исполнение. В упоении победы и безнаказанности они расстреливают на месте, а местом этим становятся окрестности Каса-де-Кампо, берега Мансанареса, ворота Сеговийские и Санта-Барбары, пустыри невдалеке от Аточи и Леганитоса — и все это в городской черте. И многие, многие мадридцы гибнут там, хотя еще не смолк на улицах отзвук ликующих восклицаний: «Мир! Мир! Все улажено!» И на перекрестках, в тупиках и на пустырях пали мертвыми или тяжелоранеными равно и те, кто утром дрался с французами, и совершенно непричастные люди, имевшие неосторожность выйти из дому или просто проходить мимо. Так среди прочих было поступлено с Факундо Родригесом Саэсом, которого поставили на колени и застрелили перед домом № 13 по улице Алькала, где он работал; с лакеем Мануэлем Суаресом, бежавшим мимо, торопясь передать записку своего хозяина; с управляющим палатой алькальдов дома и двора доном Адрианом Мартинесом, который, впрочем, отделался переломанными ребрами; с женатым на испанке швейцарцем-гравером по имени Пьер Шапоньер, забитым насмерть французским патрулем на улице Монтера; с конюхом из конногвардейских казарм Мануэлем Пелаэсом, которого обнаружили неподалеку от Буэн-Сусесо распростертым на земле лицом вниз и с размозженным затылком друзья его, портной Хуан Антонио Альварес и повар Педро Перес, отправленные женой Мануэля на поиски; с посыльным Андресом Мартинесом, стариком 70 лет, который, будучи полностью непричастным к возмущению, погиб на Пуэрта-де-Аточа, куда на пару с приятелем своим Франсиско Понсе де Леоном доставлял из Вальекаса заказанное вино, — патруль обнаружил у одного из них наваху; с Эусебио Хосе Мартинесом Пикассо, погонщиком мулов, которых французы у него отняли, а ему самому всадили пулю возле ограды монастыря Хесус-Насарено.

Те, кто сражался на улицах, а потом купился на заверения миротворцев, жизнью заплатили за свою доверчивость. Так получилось с торговым агентом Педро Гонсалесом Альваресом, который входил в маленький отряд, державший оборону на Пасео-дель-Прадо и у Ботанического сада, а потом прятался в монастыре капуцинов. Когда монахи убедили Альвареса, что провозглашен мир, он вышел на улицу, попался патрульным, а те, обнаружив в кармане его сюртука маленький пистолет, дочиста обобрали его, раздели и безо всяких церемоний расстреляли на склоне Буэн-Ретиро.

* * *

Полным ходом идут и грабежи. Французы, ставшие полновластными хозяевами улиц, врываются в те дома, откуда в них стреляли, которые выглядят зажиточными или просто им приглянулись, вышибают двери, все переворачивают там вверх дном, грабят, увечат, убивают. На улице Алькала вмешательство французских офицеров, расквартированных в особняках маркиза де Вильямехора и графа де Талара, воспрепятствовало бесчестным намерениям солдат, однако всего в нескольких шагах оттуда ничто не остановило толпу мамелюков и пехотинцев, вломившихся во дворец маркиза де Вильескаса. Сам он находился в отсутствии, и некому было внушить должное почтение ораве грабителей, которые заполнили дворец под тем предлогом, что якобы из окон его утром по ним стреляли, и, покуда одни перерывали комнаты, унося оттуда все ценное, другие волоком вытащили на улицу мажордома Хосе Пелигро, его сына — слесаря Хосе Пелигро Угарта, привратника — отставного солдата-инвалида по имени Хосе Эспехо, и капеллана домовой церкви. Последний благодаря заступничеству французского полковника, случившегося неподалеку, сохранил жизнь, но трое прочих погибли от пуль и сабельных ударов прямо на пороге, на глазах перепуганных соседей, которые наблюдали за этой бессудной расправой из окон и с балконов. Достоверные свидетельства случившегося представил впоследствии типограф Дионисио Альмагро, проживавший на улице Уэртас и, напуганный возмущением, прятавшийся в те дни в доме своего родственника, полицейского чиновника Грегорио Самбрано Асенсио, который еще полтора месяца назад служил Годою, через три месяца будет служить королю Жозефу Бонапарту, а шесть лет спустя — жестоко преследовать либералов во исполнение воли короля Фердинанда VII.

— Заварили кашу — расхлебывайте теперь, — говорит Самбрано, из-за шторы осторожно выглядывая на улицу.

* * *

Подобное же повторяется и в других местах — громят, грабят и поджигают и роскошные дворцы аристократии, и богатые дома купцов и негоциантов, и лачуги бедняков. В пять вечера мичман Мануэль Мария Эскивель, который утром со своим взводом морских гренадер сумел невредимо выбраться с почтамта и дойти до казарм, предстает перед капитан-генералом, доном Франсиско Хавьером Негрете, чтобы получить пароль и отзыв на вечер и ночь. Мичмана вводят в кабинет военного губернатора, и тот приказывает Мануэлю взять двадцать человек и выставить караул у дома герцога де Ихара, подвергающегося нападению французов.

— Дело, судя по всему, обстояло так, — объясняет Негрете. — Когда сегодня утром генерал Как-его-там, квартировавший в особняке, выезжал оттуда, привратник выстрелил в него из пистолета почти в упор. Во француза не попал, а лошадь под ним убил. Ну, привратника тотчас поставили к стенке, а дом отметили… Сейчас под этим предлогом намереваются все растащить…

Губернатор еще не успевает договорить, а Эскивель уже в полной мере прочувствовал всю тяжесть того, что готово на него обрушиться.

— Слушаю, — отвечает он с наружным спокойствием. — Прошу только принять в расчет, что, если они будут упорствовать и окажутся глухи к моим доводам, мне придется применить силу.

— Кто «они»?

— Французы.

Негрете молча и хмуро смотрит на него. Потом отводит взгляд и принимается перелистывать бумаги на столе.

— Вам прежде всего надлежит внушить им уважение, мичман.

Эскивель, сглотнув слюну, мягко замечает:

— По нынешнему положению дел — это задача почти невыполнимая. И я не уверен, что…

— Постарайтесь не ввязываться ни во что такое… — сухо прерывает его генерал, не отрывая глаз от документов.

Эскивель чувствует, как тугой ворот мундира становится влажным от пота. Письменного приказа, значит, не будет. Двадцать солдат и мичман брошены на растерзание по устному распоряжению начальства.

— А если обстоятельства сложатся так, что все же буду вынужден ввязаться?

Негрете, не размыкая губ, продолжает листать бумаги, всем видом своим показывая, что разговор окончен. Эскивель снова пытается сглотнуть, но во рту пересохло.

— Могу ли я, по крайней мере, раздать моим людям патроны?

Военный губернатор Мадрида и Новой Кастилии даже не поднимает голову.

— Больше не задерживаю.

Спустя полчаса во главе двадцати гренадер морской пехоты, которым Эскивель приказал примкнуть штыки, зарядить ружья и взять по два десятка патронов, мичман прибывает на улицу Алькала, к особняку герцога Ихара. Расставляет своих людей вдоль фасада. По словам перепуганного дворецкого, французы обшарили весь нижний этаж, выгребли все мало-мальски ценное и ушли, пригрозив вернуться и довершить начатое. Он показывает на труп привратника Рамона Переса Вильямиля, 36 лет, валяющийся в патио в луже крови, — лицо убитого прикрыто салфеткой. Рассказывает, что лакей Педро Альварес, вместе с покойным напавший на генерала, сумел убежать по улице Седасерос, намереваясь спрятаться у своего родственника-обойщика, однако обнаружил, что двери заперты, а дом покинут по причине того, что у подъезда убили французского драгуна. Тут его и взяли, пинками погнав на Прадо. Уличные мальчишки, увязавшиеся следом, своими глазами видели, как Альвареса вместе с другими расстреляли.

— Сеньор офицер, возвращаются! Идут сюда!

Эскивель вскидывается как ужаленный. На другой стороне улицы и вправду собирается с самыми недвусмысленными намерениями человек десять императорских солдат. Офицеров не видно.

— Ни с места без моей команды! Но глаз с них не спускать.

Французы, присев в тени, довольно долго не могут решиться и перейти улицу — внушительный вид вымуштрованных морских гренадеров в синих мундирах и высоких меховых шапках действует отрезвляюще. Они ничего не предпринимают и вот наконец, к вящему облегчению мичмана, уходят прочь. Дворец герцога Ихара пробудет в целости и сохранности следующие пять часов, по истечении коих взвод Эскивеля сменят солдаты Вестфальского батальона.

* * *

Немногим зданиям в Мадриде будет обеспечена такая защита. И жители в страхе перед французами покидают свои дома. А за нежелание последовать их примеру Мигель Карранчо дель Пераль, портной по роду занятий, а некогда — солдат, отслуживший восемнадцать лет отчизне и королю, поплатился жизнью — французы заживо сожгли его в доме на Пуэрта-Серрада. Та же плачевная участь едва не постигла слесаря-астурийца Мануэля Армайора, раненного еще в самом начале возмущения, когда на площади у дворца французы открыли огонь по толпе. Принесшие его домой, на улицу Сеговии, обнаружили на мостовой трупы двух французских солдат и побоялись оставлять его там, хоть он и грозил истечь кровью, ибо ранен был в нескольких местах. Дали знать жене, которая спустилась вниз со всевозможной быстротой, и супружескую чету в окружении соседей и просто знакомцев доставили на Морерия-Вьеха, в дом, где проживал один из слуг князя Англона. Подобная дальновидная предусмотрительность спасла Мануэлю жизнь. Французы, придя в бешенство при виде своих убитых товарищей, принялись допрашивать соседей, и один из них указал на слесаря, выдав его участие в утренних столкновениях. Солдаты высадили дверь, обшарили дом и, никого там не найдя, подожгли его.

* * *

— Французы поднимаются!

Этот крик переполошил весь дом на Пласа-Майор, № 4. Там живет крупнейший мадридский маклер Эухенио Апарисьо. И его роскошно обставленную уютную квартиру, заполненную великолепными картинами, коврами, бронзой и фарфором, в прежние времена охотно посещали генералы и офицеры наполеоновской армии. Никто из ее обитателей не принимал участия в беспорядках. После первой же атаки французской кавалерии Апарисьо велел своим домашним уйти в задние комнаты, а прислуге — наглухо затворить все окна. Тем не менее, как рассказывает горничная, в ужасе прибежавшая снизу, во время боя у самых дверей убили мамелюка — пригвоздили к стене, исполосовали бесчисленными ударами навах. И сам генерал Гийо — один из тех, кого еще совсем недавно так радушно принимали в этой квартире, — распорядился учинить в ней форменный погром.

— Спокойно! — приказывает Апарисьо своим домочадцам и прислуге, собираясь выйти на площадку. — Я сам поговорю с этими господами и все улажу.

Слово «господа» плохо вяжется с толпой остервенившейся солдатни: не менее двух десятков французов — под их тяжкими сапогами гудят и постанывают деревянные ступени, от зычной брани ходят ходуном стены — высаживают двери в квартирах нижнего этажа, врываются в них, все сметая и разнося на своем пути. Апарисьо с первого взгляда оценивает ситуацию, понимает, что добрым словом и уговорами с ними не совладаешь, а потому, сохраняя присутствие духа, поспешно возвращается к себе в кабинет, торопливо достает из ящика секретера узкий длинный кошель, плотно набитый звонкой монетой, и, вновь выскочив на площадку, швыряет в солдат пригоршнями золотых. Но это не задерживает французов. Они лезут по лестнице вверх, прикладами и кулаками сбивают его с ног. На помощь маклеру бросаются его племянник, 18-летний Валентин де Оньяте Апарисьо, и доверенный конторщик Грегорио Морено Медина, 38 лет. Солдаты закалывают юношу штыками, сбрасывают в пролет его тело, волокут вниз по ступеням Эухенио и Грегорио, и там, у входных дверей, какой-то мамелюк, поставив последнего на колени, перерезает ему горло. Маклера вытаскивают на улицу, молотят прикладами, отбивая ему все нутро, а потом приканчивают несколькими ударами сабли. Потом снова поднимаются в квартиру, приискивают себе новых жертв. Но к этому времени жена Апарисьо с четырехлетней дочкой на руках, вместе с горничной и несколькими слугами уже успела убежать по крышам и найти убежище в монашеской обители Соледад на улице Карретас. Французы, обшарив дом, забирают все деньги и ценности, а мебель, картины, фарфор и все прочее, что нельзя унести с собой, разбивают, ломают, крушат, растаптывают.

* * *

— Господин майор говорит, что сожалеет о гибели стольких ваших соотечественников… Выражает вам самое искреннее сочувствие.

Выслушав слова переводчика, лейтенант Рафаэль де Аранго переводит взгляд на Шарля Тристана де Монтолона, исполняющего должность командира 4-го сводного пехотного полка. После отхода главных сил, в которых нет теперь необходимости — артиллерийский парк взят и занят, — под началом майора остается около пятисот солдат. Он, разумеется, старается вести себя с пленными и ранеными как можно более гуманно. Человек воспитанный и великодушный, он вроде бы не затаил зла на тех, у кого побывал в плену, пусть и недолгом. «Военное счастье переменчиво», — заметил он недавно, а при виде таких ужасных потерь на лице его появляется благородно-задумчивая скорбь. Чувство это кажется вполне искренним, и лейтенант Аранго благодарит его легким поклоном.

— Еще господин майор говорит, что вы сражались доблестно, — добавляет переводчик. — Вели себя, как подобает истинным храбрецам, каковы все испанцы.

Аранго оглядывается: лестные слова Монтолона едва ли могут ослабить впечатление от жуткой картины, предстающей его глазам — покрасневшим, с запекшимися от порохового дыма черными гноящимися корками в углах. Его командиры и товарищи оставили лейтенанта одного, поручив ему заниматься ранеными и убитыми, а сами были отправлены в распоряжение своего начальства после того, как в споре между Мюратом, желавшим немедленно расстрелять их всех, и возражавшим против этого инфантом доном Антонио, главой Верховной хунты, возобладала точка зрения последнего. Здравый смысл восторжествовал. Может быть, французы и это самое начальство снимут с уцелевших мятежников ответственность, возложив ее на погибших? О, тут выбор, надо сказать, богатый. До сих пор опознают трупы французов и испанцев. Во дворе казармы, где в ряд выложены покойники, либо покрытые простынями и одеялами, либо — во всем ужасе своих изуродованных тел, большие лужи лишь чуть подсохшей на солнце крови пропитали землю так, что она сделалась красноватой и топкой.

— Прискорбное зрелище, — говорит майор.

Мало сказать, думает лейтенант Аранго. Зрелище ужасающее, даже если не брать в расчет тех, кто умрет от ран в ближайшие несколько часов и дней. На глаз, по самым беглым прикидкам, французы потеряли при штурме Монтелеона свыше пятисот человек убитыми и ранеными. Число погибших защитников парка тоже очень велико. Аранго насчитал в патио сорок четыре трупа и двадцать два раненых, а ведь неизвестно еще, сколько лежит в монастыре Маравильяс. Помимо капитанов Веларде и Даоиса и лейтенанта Руиса убито и ранено семеро артиллеристов и пятнадцать волонтеров короны, приведенных в парк капитаном Гойкоэчеа, и неведомо, какая участь ожидает сотню гражданских, попавших в плен в конце боя. Но, судя по распоряжению французского командования — расстреливать всех, кто будет взят с оружием в руках, — ничего хорошего ждать не приходится. По счастью, пока французы входили в Монтелеон через главные ворота, большая часть защитников успела перелезть через ограду с тыльной стороны и спастись бегством. И прежде чем уйти вместе с капитанами Консулем и Кордобой, уцелевшими субалтернами и остатками артиллеристов и волонтеров — разоруженные, они зябко поеживаются при мысли о том, что вот сейчас или в следующую минуту французы передумают и возьмут их под стражу, — Гойкоэчеа по секрету сообщил Аранго, что на чердаках и в подвалах прячется еще очень много мадридцев разного звания. И это сильно тревожит лейтенанта, который старается, впрочем, не выказывать своей озабоченности перед майором. Он не знает, что с наступлением темноты почти всем удастся скрыться — лейтенант волонтеров короны Онтория и каретник Хуан Пардо тайно выведут их из парка.

Несколько раненых сидят чуть поодаль от других, в тени под навесом караульного помещения. Рафаэль де Аранго, покинув Монтолона и переводчика, направляется туда, меж тем как французские и испанские санитары начинают одного за другим переносить и переводить их на улицу Сан-Бернардо в дом маркиза Мехорады, где развернут полевой лазарет. Это выжившие артиллеристы и волонтеры. Отделенные от гражданских, они ожидают отправки, раз уж добрая воля французского майора облегчила дело.

— Как себя чувствуешь, Алонсо?

Второй капрал Эусебио Алонсо, распростертый в луже липкой подсыхающей крови — бедро у самого паха перетянуто жгутом, замотано уже набухшими кровью бинтами, — обращает к лейтенанту помутнелый взор. Его очень тяжело ранило в последние мгновения схватки за орудия.

— Да бывало и получше, господин лейтенант, — еле слышно отзывается он.

Аранго, присев рядом с ним на карточки, разглядывает его — лицо старого солдата осунулось и выпачкано грязью, глаза воспалены усталостью и страданием, волосы растрепаны, на лбу, в усах, на губах запеклась кровь.

— Сейчас мы тебя отнесем в госпиталь. Там тебя живо поставят на ноги…

Алонсо, качнув головой, слабым движением руки показывает на низ живота:

— Рана в пах, как у тореро… Сами знаете, что это такое… Отчаливаю… Неспешно, но неуклонно…

— Глупостей не говори. Заштопают тебя, будешь как новый. Я сам прослежу, чтобы все было сделано по чести.

Капрал слегка морщится, словно эти слова причиняют ему какое-то беспокойство. Спустя много лет, занося на бумагу подробности этого дня, Рафаэль де Аранго точно воссоздаст все, что сказал ему тогда Алонсо.

— Лучше займитесь теми, кому еще можно помочь… Видите — я не жалуюсь, никого не зову… Разве что смерть, чтобы отдохнуть наконец. Ничего… Умираю за моего короля и при исполнении, как говорится…

Позаботившись, чтобы Алонсо доставили в лазарет (где тот скончается уже в самом скором времени), Аранго приближается к лейтенанту Руису, которого как раз в эту минуту кладут на носилки. Лейтенант, до сих пор не получивший никакой помощи — не считать же таковой наскоро сделанную перевязку, — мертвенно-бледен от потери крови. Дышит с трудом и перебоями, и Аранго, не знающий, что он страдает астмой, с ужасом думает, что у Руиса разворочены легкие.

— Сейчас, сейчас, Руис, — склоняясь над ним, говорит Аранго. — Сейчас тебя унесут, вылечат.

Раненый смотрит на него, явно не понимая, что происходит.

— Меня… расстреляют? — слышится наконец его замирающий, слабый голос.

— Да ну, полно тебе… что за чушь?! Все уже позади.

— Погибнуть вот так… Обезоруженным… На коленях… — Грязная кожа на лице лоснится от обильной испарины. — Срам какой… Смерть, не достойная солдата…

— Поверь мне, никто тебя не собирается расстреливать. Нам дали гарантии.

Правая рука Руиса, обретя на миг удивительную силу, стискивает руку Аранго.

— Казнь — это позорный конец…

Двое санитаров поднимают носилки. И от этого движения голова Руиса падает набок, покачивается в такт шагам. Аранго, проводив его взглядом, снова озирается по сторонам. Больше ему тут делать нечего — гражданских уже уносят в монастырь Маравильяс, — а слова лейтенанта Хасинто Руиса порождают в его душе какую-то тяжелую непонятную досаду. То, что он пережил в последние часы, и то, как обращаются с мадридцами, и неслыханные потери, понесенные французами, — все это томит и тревожит. Он знает, чего стоят их гарантии и сколь мало упорства и жара проявят испанские власти, если дело дойдет до необходимости защитить своих граждан. В конечном счете все будет зависеть от прихоти маршала Мюрата. И если тот решится примерно наказать мятежников, широко проведя кары и громко оповестив о них, то уж не рыцарственно-щепетильным дворянам, подобным майору Монтолону, удастся удержать своего главнокомандующего. «Уноси ноги, Рафаэль», — шепчет лейтенант, чувствуя, что на душе кошки скребут. И пустое пространство безлюдного артиллерийского парка внезапно кажется ему смертельной ловушкой, готовой вот-вот захлопнуться.

И, приняв решение, Аранго возвращается к майору. По дороге оправляет и застегивает на все пуговицы мундир, чтобы выглядеть по возможности так, как требует устав. Представ перед Монтолоном, через переводчика обращается с просьбой отпустить его домой:

— На несколько минут, господин майор… Только успокою своих — и вернусь.

Монтолон отказывает наотрез. Лейтенант, говорит переводчик, его подчиненный и обязан оставаться здесь впредь до особого распоряжения.

— Так что же, выходит, я военнопленный?

— Господин майор сказал «подчиненный», а не «пленный».

— В таком случае передайте ему, прошу вас, что у меня есть старший брат, заменивший мне отца… И быть может, если у вашего майора есть близкие, он сумеет понять и разделить мои чувства… Передайте — я ручаюсь своим честным словом, что вернусь сюда в самом скором времени.

Покуда переводчик доводит смысл высказывания до Монтолона, тот не сводит глаз с испанского офицера. Они с ним в разных чинах, но почти одного возраста. И нет сомнения, что, несмотря на немыслимо высокую цену, которую уплатили его соотечественники за то, чтобы взять парк, мужество защитников Монтелеона не могло не произвести на него впечатления. Должное действие производит и свежее воспоминание о том, как обращались с ним испанцы, когда он со своими людьми оказался у них в плену, хотя легко было представить, что взъярившееся простонародье зарежет его, растерзает, разорвет в клочья…

— Господин майор спрашивает — насколько серьезно ваше обещание вернуться?

Аранго, у которого нет ни малейшего намерения сдержать данное им слово, вытягивается по-строевому, щелкает каблуками, не сводя глаз с Монтолона.

— В полной мере.

«Нет, его не проведешь», — с тоской думает он, приметив мелькнувшую в глазах француза искорку недоверия. Затем с долей растерянности замечает улыбку, появившуюся на губах Монтолона, и слышит перевод его слов, сказанных негромко и спокойно:

— Господин майор говорит, вы можете идти… Он понимает ваше положение и принимает ваше слово на веру.

— Situation familale, — поправляет майор.

— …Ваше семейное положение… — поправляется переводчик. — И принимает ваше слово.

Аранго, неимоверным усилием сдерживая ликующую улыбку, глубоко вздыхает. Потом, не зная толком, что говорить, что делать, неловко протягивает французу руку. После секундного колебания Монтолон пожимает ее.

— Господин майор желает вам удачи, — говорит переводчик. — В доме вашего брата или где бы то ни было…

* * *

Хосе Бланко Уайт, проведя несколько часов взаперти, решается вновь выйти из дому по улице Сильва, № 21. Он движется осторожно, внимательно следит за французскими пикетами, перекрывающими площади и проспекты. Минуту назад на Пуэрта-дель-Соль, окончательно занятой крупными силами императорских войск — жерла двенадцатифунтовых орудий смотрят теперь на Калье-Майор и улицу Алькала, все магазины и кафе закрыты, — Уайту пришлось вместе с другими зеваками припустить бегом, когда французы-артиллеристы пригрозили открыть огонь, если толпа немедля не рассеется. Усвоив урок, севильянец юркнул в проулок за церковью Святого Людовика и теперь уходит прочь от опасного места. Впрочем, и то, что он успел увидеть, тяжко мрачит его душу: валяющиеся на мостовой трупы, дрожащие от страха мадридцы, выспрашивающие друг у друга, что слышно, и — повсеместное, грозное и гнетущее присутствие французов.

Хосе Бланко Уайт и всегда-то был человек с измученной душой, а с сегодняшнего дня страдания его только усилятся. Еще совсем недавно, когда корпус Мюрата только приближался к Мадриду, он, подобно другим вольнодумцам, воображал, как падут цепи, которыми растленная монархия и всемогущая церковь сковали невежественный и суеверный народ. Ныне надежды на это рассеялись как туман, и Бланко Уайт уже не знает, которую из двух сил, столкнувшихся на столичных улицах, бояться больше — наполеоновских ли штыков или ослепленную яростным фанатизмом толпу своих сограждан? Севильянец знает, что самых просвещенных, самых светлых разумом испанцев Франция вправе числить среди своих сторонников и что лишь скудоумие и необразованность аристократии и среднего класса, их непобедимая душевная вялость и полное пренебрежение общественными интересами мешают им поддержать и выступить на стороне тех, кто намерен стереть с лица земли старую королевскую чету и их необузданного отпрыска Фердинанда. Тем не менее сейчас и здесь, в Мадриде, раздираемом варварской жестокостью противоборствующих начал, Бланко Уайт своим тонким умом постигает: единственный в своем роде шанс, предоставленный Историей, упущен и только что загублен совместными усилиями французских ядер и испанских навах. И сам он, просвещенный человек, умеющий мыслить и судить непредвзято, скорее англофил, нежели галломан, мечется меж двух идей, переживая горчайшую драму своего поколения, решая мучительный вопрос — примкнуть ли к врагам папства, инквизиции и самой подлой, самой презренной европейской династии или следовать простой и прямой линии поведения, которая велит порядочному человеку, отринув и позабыв все прочее, не колебаться в выборе между армией чужеземных захватчиков и своими соотечественниками.

Взволнованный этими мыслями, Бланко Уайт сталкивается у ворот Сан-Мартина с четырьмя солдатами-артиллеристами, которые, взвалив на плечи лестницу, несут на ней человека. При повороте за угол она слегка накреняется, и севильянец видит искаженное мукой, бледное от потери крови и страданий лицо хорошо знакомого ему капитана Луиса Даоиса.

— Что с ним? — спрашивает Уайт.

— Кончается, — отвечает один из солдат.

Уайт, потеряв от неожиданности дар речи, застывает на месте с открытым ртом. Спустя много лет в одном из своих знаменитых писем, посланных из британского изгнания, он припомнит, как в последний раз видел Даоиса живым: «…когда, спотыкаясь на выбоинах мостовой, солдаты встряхивали самодельные носилки, его мучения, проявлявшиеся в слабом подергивании тела и еле слышных стонах, усугублялись».

* * *

Артиллерии подполковник Франсиско Новелья-и-Асабаль, человек, близкий к Луису Даоису, но по нездоровью не сумевший прийти к парку Монтелеон, тоже видел из окна печальное и немногочисленное шествие. Новелья так слаб, что не может присоединиться к нему и, томясь от горя и бессилия, принужден оставаться в стенах своей квартиры.

— Эти негодяи оставили его одного! — сетует он, покуда домашние пытаются уложить его в постель. — Мы все, все бросили его…

А Луис Даоис, доставленный домой, проживет всего несколько минут. Он сильно мучается, но не жалуется. Нанесенные штыками раны столь обширны и глубоки — оба легких пробиты и заполнены кровью, — что его смерть для всех есть вопрос решенный. Капитан, которому первую помощь оказал прямо в парке французский полковой лекарь, был потом перенесен в особняк маркиза де Мехорада, и приведенный туда монах брат Андрес Кано исповедовал его и причастил, но не соборовал — из-за отсутствия елея. Доставленный наконец — и все на тех же носилках, изготовленных из лестницы, матраса и одеяла, — к себе на квартиру, помещавшуюся в доме № 12 по улице Тернера, защитник Монтелеона уложен в спальне на кровать, вокруг которой собираются кроме духовника Мануэль Альмира и еще несколько друзей, сумевшие — и не побоявшиеся — прийти сюда в этот час. Здесь капитаны артиллерии Хоакин де Осма, братья Варгас и Сесар Гонсалесы и капитан-знаменосец полка валлонских гвардейцев Хавьер Кабанес. Поскольку брат Андрес опасается, что Даоис умрет, так и не пройдя миропомазание, Кабанес отправляется в приходскую церковь Святого Мартина за священником и приводит падре Романа Гарсию со всем необходимым для таинства. Однако прежде чем новоприбывший успевает умастить елеем лоб и губы умирающего, Даоис, с неожиданной силой стиснув руку Андреса, глубоко вздыхает и умирает. Верный письмоводитель Альмира, упав на колени возле его смертного одра, рыдает безутешно и горько.

* * *

Через полчаса полковник Наварро Фалькон, только что извещенный о кончине Дайоса, у себя в кабинете диктует писарю оправдательный рапорт, который будет представлен военному губернатору Мадрида, а потом дальше по инстанциям — Верховной хунте и французскому командованию:

…Хотя я совершенно уверен, ваше превосходительство, что ни один из офицеров вверенного мне корпуса артиллерии не имел ни малейшего касательства к недавнему возмущению и, более того — воспринимал его с чувством глубочайшей горечи, но действия капитанов дона Педро Веларде и дона Луиса Даоиса, совершенные не иначе как в помрачении рассудка, способны тем не менее бросить тень на всех прочих офицеров, даже не подозревавших, что вышеуказанные лица окажутся способны пренебречь постоянными предостережениями.

Этот доклад по тону и смыслу резко отличается от других донесений, которые тот же самый Наварро Фалькон напишет в последующие дни, когда и в испанской столице, и по всей стране грянет череда известных событий. И последний из этих документов, подписанный полковником в Севилье в апреле 1814 года, то есть уже по окончании войны, будет завершаться такими словами:

2 мая 1808 года упомянутые выше герои Даоис и Веларде стяжали себе бессмертную славу, отсвет которой заставит гордиться и их семьями, и всей испанской нацией.

А пока начальник штаба артиллерии пишет свое донесение, в здании почтамта на Пуэрта-дель-Соль уже заседает трибунал под председательством генерала Груши, которому великий герцог Клеве-Бергский, он же маршал Мюрат, поручил судить мятежников, взятых с оружием в руках. Верховная хунта, то есть испанская сторона, представлена в ней генерал-лейтенантом Хосе де Сексти. Эмманюэль Груши, чья небрежность семь лет спустя станет причиной катастрофы при Ватерлоо, — человек, весьма поднаторелый по части репрессалий: в его послужном списке черными буквами значатся пожар Стреви и казни в Фоссано во время пьемонтского восстания 1799 года. Что же касается Сексти, то он с первой минуты решил самоустраниться, предоставив французам решать судьбу пленников, которых ведут со связанными руками, по одному или малыми группами, но которых не выслушивают и более того — не видят судьи. Груши и его офицеры, превратившиеся в членов трибунала, холодно и бесстрастно решают одну судьбу за другой, вынося смертные приговоры, торопливо оформляемые секретарями. А когда миротворцы, обходившие улицы со словами «Мир! Мир! Все улажено!», возвращаются по домам, уверившись в том, что их убогое посредничество восстановило в Мадриде спокойствие, отделавшиеся от этой докуки французы усиливают размах арестов, и убийства, теряя черты случайности, обретают характер неотвратимого и планомерного возмездия.

Первыми, кому доводится испытать эту беспощадность на себе, становятся запертые в подвалах Сан-Фелипе пленные, к которым сию минуту присоединились печатник Космэ Мартинес дель Корраль, взятый у себя дома, на улице Дель-Принсипе, слесарь Бернардино Гомес, 26 лет, пекарь Антонио Бенито Сиара, 30 лет, арестованный невдалеке от Пласа-Майор. Покуда французский патруль вел двоих последних к месту заключения, встретившийся с ними разъезд испанских конногвардейцев предпринял попытку освободить арестантов. Последовали ожесточенная перепалка и пререкания, к французам подоспело подкрепление, и испанцам в итоге ничего не осталось, как отступить, не добившись толку. Сейчас пленные сидят под замком, и французский унтер-офицер уже представил список содержащихся в этой камере, где помимо трех вышеперечисленных значатся еще учитель фехтования Висенте Хименес, счетовод Фернандес Годой, рассыльный Морено, юный слуга Бартоломе Печирелли и прочие, общим числом девятнадцать душ. Генерал Груши подписывает смертные приговоры, даже не читая, а генерал Сексти не возражает против этого ни единым словом. И через минуту осужденных, к несказанной печали друзей и родственников, осмелившихся стоять на улице, уводят в кольце штыков на Буэн-Сусесо. По дороге — весьма, надо сказать, недолгой — они минуют заполненную пехотой и орудиями Пуэрта-дель-Соль, где на мостовой в огромных лужах засохшей крови валяются лошади со вспоротым брюхом — память об утренней схватке.

— Нас всех убьют! — кричит неаполитанец Печирелли людям, встретившимся процессии возле Марибланки. — Эти сволочи ведут нас убивать!

Сдержанный ропот отчаянья и протеста, прокатившийся по всей веренице осужденных, подхвачен бредущими в отдалении родными и друзьями. На крики и плач прибегают другие французы — они оттесняют толпу, прикладами гонят связанных людей дальше, в Буэн-Сусесо, а там солдаты заводят осужденных в одну из пустующих комнат, обыскивают их, отбирая то немногое, что представляет какую-то ценность, снимая хорошую одежду, если та еще каким-то чудом осталась на них. Затем четверками выводят в подвал, ставят к стенке, и полувзвод фузилеров расстреливает их в упор. Грохоту залпа отзывается отчаянный крик тех, кто ожидает снаружи или в коридорах дворца.

* * *

Казни в Буэн-Сусесо знаменуют начало организованного, систематического истребления, предписанного герцогом Бергским вопреки тому, что он сам обещал хунте. После трех пополудни сухой ружейный треск, предсмертные крики жертв и гогот палачей вгоняют в столбняк тех немногих смельчаков, что решаются выйти в поисках сведений о родных и близких в окрестности Буэн-Ретиро и Пасео-дель-Прадо. Аллея и пустырь между монастырем иеронимитов, фонтаном Сибелес, оградой обители Иисуса Назорея и Пуэрта-де-Аточа превращены в обширное место казни, где по мере того, как день клонится к вечеру, все выше громоздятся горы трупов. Расстрелы, утром начавшиеся словно бы самопроизвольно и стихийно, сейчас проводятся по приговорам и продлятся до ночи. Только с Прадо могильщики наутро вывезут девять телег с трупами — число казненных огромно. Среди них и сапожник Педро Сегундо Иглесиас, выданный соседом после убийства французского солдата, Дионисио Сантьяго Хименес, паренек из обслуги загородной королевской резиденции в Сан-Фернандо, толедец Мануэль Франсиско Гонсалес, кузнец Хулиан Дуке, лотерейщик Франсиско Санчес де ла Фуэнте, житель улицы Пьемонте Франсиско Иглесиас Мартинес, слуга-астуриец Хосе Мендес Вильямиль, рассыльный Мануэль Фернандес, погонщик мулов Мануэль Сарагоса, 15-летний Грегорио Ариас Кальво — единственный сын плотника Нарсисо Ариаса, стекольщик Мануэль Альмагро Лопес, Мигуль Факундо Ревуэльто, 19-летний садовник из Гриньона, приехавший в Мадрид вместе с отцом и бок о бок с ним сражавшийся утром. Расстреляны и другие несчастные, не принимавшие участия в боях, — каменщики Мануэль Ольтра Вильена и сын его Педро Ольтра Гарсия, взятые у Пуэрта-де-Алькала, когда оба, не обращая внимания на происходящее вокруг, направлялись за город на работу.

* * *

— Sortez! Все на выход!

В патио дворца Буэн-Ретиро сторож Феликс Манхель Сенен, 70 лет, ловит взглядом пепельно-серый, набухающий скорым дождем свет небес на западе. Французы только что вытащили его из превращенного в тюрьму сарая, где прежде был склад фабрики фарфора. Там вместе с другими арестантами он провел последние несколько часов. Постепенно привыкая к дневному свету, сторож видит, что наружу извлекли также возчика Педро Гарсию и двоих конюхов из королевских конюшен — Грегорио Мартинеса де ла Торре, 50 лет, и Антонио Ромеро, 42, — все трое под его началом дрались с французами, пока не попали в плен у Ботанического сада. За ними выходят гончар Антонио Коломо, прежде работавший на черепичной фабрике у Пуэрта-де-Алькала, коммерсант Хосе Доктор Сервантес и писарь Эстебан Собола. Все они измождены, ранены или контужены в бою или были избиты, когда их брали в плен. Французы сорвали злобу на Антонио Коломо, вздумавшем сопротивляться, когда за ним пришли в мастерскую, где он прятался, и ему крепко досталось — он весь в крови и едва держится на ногах, так что остальным приходится поддерживать его.

— Allez! Vite![41]

По тому, как солдаты держат ружья, можно догадаться безошибочно об участи арестантов. И, предчувствуя скорую развязку, они разом принимаются молить и кричать. Коломо валится наземь, когда Манхель и Мартинес де ла Торре, отпустив его, пятятся с яростной бранью, пока не упираются лопатками в стену. Рядом с гончаром, который на коленях, шевеля разбитыми губами, беззвучно шепчет молитву, Антонио Ромеро просит о пощаде надрывным криком:

— У меня трое малолетних детей!.. Я оставлю их сиротами… а жену — вдовой!.. И мать-старуху!

Солдаты невозмутимо делают свое дело, завершают приготовления. Лязгают шомпола, забивающие в ствол пули. Писарь Собола, вспомнив, что знает французский, взывает к унтер-офицеру, командующему экзекуцией, твердит, что все они ни в чем не виноваты. На его счастье, юный белокурый сержант вдруг словно бы замечает его.

— Est-ce que vouz parlez notre langue?[42] — удивленно осведомляется он.

— Oui! — вскрикивает писарь с вдохновением отчаяния. — Je parle français, naturallement![43]

Сержант в задумчивости еще некоторое время разглядывает его. Потом молча выдергивает из кучки приговоренных и, подталкивая в спину, уводит назад, в подвал. Солдаты тем временем вскидывают ружья, берут к прицелу. Спускаясь по ступеням, Эстебан Собола — завтра он выйдет на свободу, чудесным образом сохранив жизнь, — слышит за спиной раскат ружейного залпа, обрывающий последний крик его товарищей.

* * *

Темнеет. Слесарь Блас Молина Сориано, завернувшись в плащ, пониже натянув берет, сидит на скамье возле фонтана Лос-Каньос, и фигура его постепенно тонет во тьме, окутывающей улицы Мадрида. Сидит неподвижно: душа его буквально кровоточит от всего, что предстало сегодня его глазам. Сюда, в этот уголок безлюдной площади, он забился после того, как кавалерийский разъезд разогнал кучку горожан — среди них был, разумеется, и неуемный слесарь, — требовавших освободить пленных, которых по улице Тесоро вели в это время в Сан-Хиль. Весь остаток дня, с той минуты, как, вернувшись из артиллерийского парка, снова вышел из дому, Молина, терзаясь бессилием и горькой досадой, бродит по городу. Бои стихли, сопротивление сломлено, задушенный императорскими войсками Мадрид тонет во тьме. Те, кто осмеливается высунуть нос на улицу, чтобы сменить убежище, пробраться домой, укрыться у родственников или друзей, идут крадучись, торопливым шагом, готовясь в любую минуту услышать оклик, а то и выстрел французского часового, выпускающего пулю без предупреждения. Улицы освещены только пламенем костров, которые на перекрестках и площадях разводят французы, вместо дров подбрасывая в огонь разломанную мебель из разграбленных квартир. И красноватый, зыблющийся, зловещий свет выхватывает из темноты то поблескивающие штыки, то стволы и лафеты орудий, то выщербленные пулями стены, то битое стекло, то распростертые на мостовой трупы.

Блас Молина зябко вздрагивает под плащом. Из окон доносятся плач и причитания — там, наверно, оплакивают уже совершившуюся или неотдалимо скорую гибель близких, а может быть, судьбу тех, кто ушел и домой не вернулся, сгинул где-то, пропал без вести. Направляясь сюда, в эту часть города, он встречал родственников арестованных и пропавших. Стараясь держаться порознь, чтобы не навлечь на себя ярости Бонапартовых солдат, эти несчастные стягиваются ко дворцу или к зданию кортесов, требуя посредничества — а оно совершенно невозможно, ибо давно уже разошлись по домам министры и советники, если же кто из них и пытается ходатайствовать перед военной администрацией, попытки эти оказываются бесплодны и никчемны. В ночи там и сям по-прежнему слышатся одиночные выстрелы и залпы — для того ли, чтобы показать, что казни продолжаются, или чтобы заставить устрашенных горожан сидеть по домам. По дороге Блас Молина своими глазами видел четыре свежих трупа возле монастыря Сан-Паскуаль и еще три — между фонтаном Нептуна и оградой Сан-Херонимо: как рассказали ему, это те, кто решил под шумок пограбить Ретиро, да попались французам, то есть по шерсть поехали, а вернулись стрижеными. Верней сказать, вообще не вернулись. И это не считая множества одиночных тел, разбросанных там и сям, и девятнадцати расстрелянных во дворе Буэн-Сусесо: целая груда их лежит вповалку у стены.

Осмысляя все это, Блас Молина плачет от невыносимой душевной муки, от стыда и ярости. Сколько храбрецов пало. Сколько людей полегло в артиллерийском парке да и по всему городу — и все для того, чтобы все кончилось под мрачным покровом этой непроглядной ночи, во тьме, прорезаемой лишь мечущимся пламенем костров, вокруг которых пьяно хохочут победители, оглашаемой залпами — это добивают тех, кто совсем еще недавно, презирая опасность, дрался за свободу и за своего короля.

«Клянусь отомстить, — говорит он, неожиданно для самого себя вскочив на ноги. — Клянусь отомстить французам за все, что они натворили. Французам и тем предателям, которые бросили нас одних. И пусть Господь меня покарает, если струшу и ослабею».

Блас Молина клятву свою сдержит. История смутных времен, имеющих наступить уже совсем скоро, впишет на свои страницы и его негромкое имя. Скрывшийся из Мадрида от расправы, вернувшийся после битвы при Байлене, чтобы оборонять испанскую столицу, снова бежавший оттуда после капитуляции, этот упрямец в конце концов примет участие в герилье. А потом, прося у короля какую ни на есть должностишку при дворе, напишет свой мемориал, начинающийся со слов: «Покидая на произвол судьбы супругу свою, дабы служить его величеству и отчизне…» Однако Фердинанд VII, который, пересидев всю войну в Байонне, принесет Бонапарту поздравления по случаю побед и вновь воцарится в Испании, его ходатайство оставит без ответа.

9

Астурийцу Хосе-Марии Кейпо-де-Льяно, виконту де Матарроса и будущему графу де Торено, — 22 года. Изысканный и образованный вольнодумец, придерживающийся либеральных взглядов, которые при других обстоятельствах поставили бы его ближе к французам, нежели к соотечественникам, и со временем сделают одним из тех, кто примет Кадисскую конституцию,[44] а после возвращения Фердинанда VII — послужат причиной бегства за границу, где он напишет фундаментальную «Историю возмущения, войны и революции в Испании». Но сегодня ночью юный виконт даже и вообразить не в силах ни дальнейшего хода событий, ни того, что через двадцать восемь дней на борту британского капера отплывет из Хихона в Лондон, чтобы просить помощи для взявшихся за оружие испанцев.

— Мы не смогли вызволить Антонио Овьедо, — подавленно говорит он, опускаясь на диван.

Дом, куда он сию минуту вошел, принадлежит его друзьям — братьям Мигелю и Пепе де ла Пенья, которые тоже пребывают в весьма мрачном состоянии духа. Хосе Мария вместе со своим кузеном и тоже астурийцем Марсиалем Моном всю вторую половину дня рыскал по Мадриду, пытаясь освободить их общего друга Антонио Овьедо, которого французы, хоть он ничем их не спровоцировал, никакого участия в возмущении не принимал и даже оружия при себе не имел, все же арестовали прямо посреди улицы.

— Расстреляли? — упавшим голосом осведомляется Пепе де ла Пенья.

— Сейчас уже в этом нет сомнения.

Кейпо де Льяно рассказывает друзьям, как было дело. Пытаясь проследить путь Антонио, они сумели выяснить, что его в толпе пленных увели на Прадо, где их всех вопреки обещаниям Мюрата и вразрез с утверждениям о том, что кровопролитие прекращено и мир восстановлен, наверняка расстреляли без суда и следствия, не сделав и попытки отделить правых от виноватых, а участников мятежа — от непричастных к нему никаким боком. В тревоге оба друга кинулись к дону Антонио Ариасу Мону, члену Верховной хунты — родственнику юного Марсиаля Мона и самого Кейпо де Льяно.

— Бедный старик, умирая от усталости, как раз лег вздремнуть после обеда… Он, как и все, был убежден, что Мюрат сдержит свое слою. Когда нам удалось разбудить его и поведать о случившемся, он ни за что не хотел нам верить… Такая непостижимая подлость не укладывалась у него в голове!

— И что же он сделал?

— То же, что и любой порядочный человек. Убедившись наконец, что мы говорим правду, принялся горько сетовать на свое легковерие, побудившее его обратиться к народу с просьбой сложить оружие. Затем дал нам собственноручно написанный приказ о немедленном освобождении Овьедо, где бы тот ни находился. С этой бумагой мы опять понеслись по городу, где, кажется, никого уже не осталось, кроме французов…

— …от которых мы натерпелись страху, — вставляет Марсиаль Мон.

— И очутились в конце концов в здании королевского почтамта, — продолжает Кейпо де Льяно. — Там распоряжался генерал Сексти, сопредседатель смешанной комиссии. Впрочем, как выяснилось тотчас, ничем он не распоряжался.

— Я знаю этого Сексти, — говорит Мигель де ла Пенья. — Надутый спесью и чванством итальянец на испанской службе…

— …которую несет из рук вон скверно. Принял нас с ледяной холодностью, мельком проглядел документ и сказал весьма неприязненно: «Обращайтесь к французам». И напрасно мы твердили ему, что именно он вместе с генералом Груши отвечает за действия военного трибунала. Он только сказал, что во избежание нареканий и жалоб передал всех арестованных всецело в ведение французов и умывает руки.

— Ах негодяй! — восклицает Пепе.

— Я сказал ему то же самое и почти теми же словами, а он повернулся ко мне спиной. Хотя была минута, когда я опасался, что он прикажет взять нас под караул.

— А что Груши?

— Тот вообще нас не принял. Его адъютант обошелся с нами совершенно по-хамски… Счастье еще, что сумели унести оттуда ноги… Так что, боюсь, бедного нашего Овьедо сейчас уже…

Четверо сидят в молчании. За ставнями окна гремит отдаленный раскат ружейного залпа.

— Слышите — шаги на лестнице, — говорит Мигель де ла Пенья. — Кто-то идет.

Все привстают в тревоге — нынче вечером в Мадриде никто не может быть уверен в своей безопасности. Решившись наконец, Марсиаль Мон направляется к двери, открывает ее — и вдруг отшатывается, как если бы вдруг увидел перед собой призрака.

— Антонио! Это Антонио Овьедо!

С криками радости все бросаются к вошедшему — тот мертвенно-бледен, волосы взлохмачены, одежда в беспорядке. Его почти на руках переносят на диван, усаживают, наливают водки — и лишь после этого щеки его обретают естественный цвет, а уста — дар речи. Затем Овьедо рассказывает свою историю, не отличимую от той, что случилась сегодня со множеством обитателей Мадрида, для которых последним впечатлением бытия стали ружья расстрельной команды, но — не в пример всем остальным — увенчанную счастливым финалом: распоряжавшийся казнью французский офицер, узнав в нем одного из завсегдатаев ресторана «Золотой фонтан», смилостивился и подарил ему жизнь.

— А остальные?

— Погибли… Все погибли.

Антонио Овьедо, с блуждающим взором, затерянный в сгустившейся над Мадридом тьме, залпом допивает остаток водки. А юный Кейпо де Льяно, с сердечным участием взирающий на друга, к ужасу своему, замечает, что тот за одну ночь стал наполовину седым.

* * *

Другие от переживаний минувшего дня повредились в рассудке. Так произошло с уроженцем Сарагосы Хоакином Мартинесом Валенте, который на паях с 27-летним братом Фернандо, членом Королевской коллегии адвокатов, и дядюшкой Херонимо Мартинесом Маспуле содержал торговое заведение на самой Пуэрта-дель-Соль. Лавка, простоявшая запертой весь день, открылась лишь под вечер, когда все стихло. Тут возле нее и появились несколько французских гренадер и двое мамелюков. И, уверяя, что из окон по ним утром велась стрельба, окружили и дядю, и племянника. Первому, впрочем, удалось убежать, юркнув внутрь и задвинув за собой щеколду. Второго же, избивая, поволокли к соседней лавке. И там, несмотря на усилия приказчиков втащить адвоката в помещение и тем самым спасти, разнесли ему голову пистолетным выстрелом на глазах у брата, спешившего на помощь. Сейчас, помешавшись от зрелища этой ужасной расправы, тот сидит под крепким замком в доме дядюшки, издавая пронзительный вой, от которого соседей бросает в дрожь. И несколько месяцев спустя, так и не оправившись от потрясения и не придя в разум, Хоакин Мартинес Валенте, перевезенный в Сарагосу, окончит свои дни в одном из тамошних домов скорби.

* * *

Жертвами репрессалий становятся многие из тех, кто не имел никакого отношения к мятежу, но уверовал в перемирие, о котором, кстати, было объявлено официально. Мадридцев убивают не только в ходе организованных казней, которые продолжатся до самого рассвета, но и в тех случаях, если люди имели неосторожность выйти на балкон или к дверям своего дома или оставить свет в окне. Так получает французскую пулю 18-летний пастух Антонио Эскобар Фернандес, гнавший своих овец берегом Мансанареса; так выстрел французского часового обрывает жизнь вдовы Марии Вальс де Вильянуэва, направляющейся к дому № 13 по улице Бордадорес, где проживает ее дочь. От пьяной солдатни, поднимающей пальбу беспричинно, в отместку невесть за что или с намерением спровоцировать столкновение, гибнут люди и у себя дома. Такова участь Хосефы Гарсия, 40 лет, смертельно раненной у своего окна в доме на улице Альмендра, Марии Раймунды Фернандес де Кинтана, поджидавшей на балконе возвращения мужа, дворцового камердинера Кайетано Обрегона; Исабель Осорио Санчес, сраженной пулей в тот миг, когда она поливала цветы в доме по улице Росарио. Погибают также на улице Леганитос Антонио Фернандес Менчирон, 12 лет, и две его соседки — Каталина Гонсалес де Альяга и Бернарда де ла Уэльга; на улице Ториха — вдова Марианна де Рохас-и-Пиньеда; на улице Сольдадо — Тереса Родригес Паласьос, 38 лет, разжигавшая керосиновую лампу; на улице Молино де Венто — вдова Мануэла Дьестро Нублада. На улице Толедо бельевщик Франсиско Лопес садился ужинать с семьей, когда от ружейного залпа дрогнули стены и, разбив стекло, в комнату влетела пуля, оказавшаяся роковой.

* * *

После десяти часов вечера, пока люди еще гибнут у себя дома, а к местам казни еще движутся вереницы осужденных, инфант дон Антонио, глава Верховной хунты, который направил герцогу Бергскому просьбу помиловать нескольких человек, получает ответ от Иоахима Мюрата:

Дорогой кузен![45]

Я получил уведомление Вашего Королевского Высочества о намерении некоторых военнослужащих французской армии предавать огню те дома, из окон и с балконов коих по ним велась стрельба. Спешу сообщить Вашему Королевскому Высочеству, что делами подобного рода с моего ведома и по моему указанию занимается генерал Груши, получивший приказ предоставить мне все необходимые сведения по этому вопросу. Ваше Королевское Высочество обратилось ко мне с ходатайством о смягчении участи граждан Мадрида, взятых с оружием в руках. Согласно моему приказу и дабы воспрепятствовать повторению подобных случаев, эти лица будут подвергнуты казни. Не сомневаюсь, что таковое мое решение найдет полное понимание и одобрение Вашего Королевского Высочества.

И в этот же час военный губернатор Мадрида капитан-генерал Франсиско Хавьер Негрете, перед тем как пойти спать, тоже пишет письмо Мюрату. Он сочиняет его при свете двух канделябров, сидя за столом в домашних туфлях и шлафроке, меж тем как в соседней комнате камердинер чистит щеткой мундир, в котором Негрете завтра с утра предстанет перед маршалом, чтобы приветствовать его и получить дальнейшие указания. В письме, которое позднее опубликует парижская «Монитёр», командующий испанскими войсками, расквартированными в столице, исчерпывающе высказал свою точку зрения на события минувшего дня:

Ваше Высочество, Вы, без сомнения, поймете, сколь горькие чувства испытывает испанский офицер при виде крови, обильно пролитой на улицах этого города представителями двух наций, самой судьбой предназначенных к единству и теснейшему союзничеству и не могущих иметь иных целей, помимо борьбы против общего врага. Ваше Высочество, соблаговолите принять изъявления моей искренней благодарности не только за лестные отзывы по поводу состояния вверенного мне гарнизона и за милости, коими я осыпан сверх меры, но и прежде всего за Ваше обещание смягчить суровые меры воздействия так скоро, как это будет позволено обстоятельствами, каковое обещание лишний раз подтверждает всю справедливость мнения, сложившегося в нашей стране о Вашем Высочестве в справедливое воздаяние Ваших заслуг и признание добродетелей, коими Вы одарены столь щедро. Я в полной мере осведомлен о благородных намерениях Вашего Высочества и предвижу несомненные выгоды, долженствующие воспоследовать для моей страны при исполнении их. Примите, Ваше Высочество, уверения… и т. д.

* * *

В подземной часовне церкви Сан-Мартин, где помимо могильщиков Пабло Ньето и Мариано Эрреро собрались лишь пятеро — Хоакин де Осма, братья Варгас и Сесар Гонсалесы, капитан полка валлонских гвардейцев Хавьер Кабанес и писарь Альмира, — идет бдение над телами капитанов Даоиса и Веларде. Их доставили под вечер к задним дверям, выходящим на улицу Бодегилья, спустили по лестницам, расположенным за главным алтарем: Даоиса в том самом мундире и сапогах, что были на нем в Монтелеоне, — с улицы Тернера, а Веларде, донага раздетого французами после боя, а потому завернутого в грубую палаточную парусину, четверо солдат принесли из артиллерийского парка. Чтобы придать усопшему пристойный вид, где-то раздобыли францисканскую сутану, и вот теперь оба капитана лежат рядом: один — в мундире, второй — в монашеском облачении. Голова Даоиса слегка запрокинута, голова Веларде повернута вправо — трупное окоченение наступило, когда он валялся на земле, — и кажется, будто он все еще ждет от своего командира последнего приказа. В изголовье безутешно рыдает Мануэль Альмира; вдоль сырых и темных стен, слабо озаряемых двумя восковыми свечами у гробов, стоят в молчании те немногие, кто отважился прийти сюда; все прочие, опасаясь мести победителей, либо где-то прячутся, либо покинули Мадрид.

— Известно ли что-нибудь о лейтенанте Руисе? — спрашивает Хоакин де Осма. — Он из полка волонтеров короны.

— В доме маркиза де Мехорада его пользовал французский хирург, — отвечает Хавьер Кабанес. — Сейчас отнесли на квартиру. Мне недавно рассказал об этом дон Хосе Ривас, профессор из Сан-Карлоса. Он мельком видел его…

— Плох?

— Очень плох.

— По крайней мере, пока он в таком состоянии, его не арестуют французы.

— Это еще неизвестно. И уж во всяком случае, рана его из разряда смертельных… Едва ли он выкарабкается.

Офицеры тревожно переглядываются. Прошел слух, будто Мюрат переменил свое решение и теперь намерен арестовать всех, кто сражался в артиллерийском парке, — и военных, и гражданских. Известие подтверждают капитаны Хуан Консуль и Хосе Кордоба, сию минуту спустившиеся в часовню. Оба явились без сабель и закутанные до самых глаз.

— Своими глазами видел, как по улице провели нескольких связанных артиллеристов, — говорит Консуль. — Кроме того, разыскивают тех волонтеров короны, которые были в Монтелеоне… По всему видно, Мюрат задумал примерно покарать всех.

— Я думал, расстреливают только горожан, взятых с оружием в руках, — удивляется капитан Варгас.

— Как видишь, круг расширяется.

Офицеры снова обмениваются многозначительными взглядами, понижают голос. В Монтелеоне были только Консуль, Альмира и Кордоба, но и остальным едва ли даром пройдут дружба с главарями бунта и участие в бдении. Французы расстреливают еще и не за такое.

— А что же делает полковник Наварро Фалькон? — шепотом спрашивает Сесар. — Он ведь обещал не дать своих людей в обиду.

При этих словах он устремляет беспокойный взгляд наверх, на ведущую в склеп лестницу, где стоят могильщики. Сегодня ночью опасаться следует не только французов, но и тех, кто постарается выслужиться перед ними, а таких в смутные времена всегда будет в избытке. Спустя несколько месяцев, когда против Наполеона восстанет уже вся Испания, даже один из офицеров, доблестно дравшихся в Монтелеоне — а именно лейтенант артиллерии Фелипе Карпенья, — присягнет королю Жозефу и перейдет на сторону французов.

— Уж не знаю, что там Наварро даст, чего не даст, — отвечает Хуан Консуль. — Он твердит одно — что ответственности ни за что не несет и понятия ни о чем не имеет. Но случись ему сегодня быть в Монтелеоне, завтра он постарался бы оказаться за много-много миль от Мадрида.

— Стало быть, мы пропали! — восклицает Кордоба.

— Если схватят — разумеется, — замечает на это Хуан Консуль. — Я сегодня же скроюсь из города.

— И я. Сейчас забегу домой, заберу кое-что…

— Будьте осторожны, — предупреждает Кабанес.

Офицеры обнимаются, в последний раз бросают взгляд на покойников.

— Прощайте, господа. Дай вам бог удачи.

— Вот именно. Господи, спаси и сохрани нас… Ты с нами, Альмира?

— Нет. — Писарь показывает на тела Веларде и Даоиса. — Кто-то должен проводить их…

— Но французы…

— Не тревожься. Я сумею с ними договориться. Ступайте с богом.

Остальные не заставляют себя упрашивать. Утром, когда могильщики спешно и скрытно предадут земле тела капитанов, присутствовать при этом будет один только Альмира, до конца сохранивший им верность.

Даоис будет погребен здесь же, в склепе-часовне, под алтарем капеллы Пречистой Девы Вальбанерской, а Веларде вместе с другими убитыми накануне — снаружи, в церковном дворе, рядом с колодцем. Спустя много лет могильщик Эрреро засвидетельствует: «Мы озаботились захоронить тела вышеозначенных дона Луиса Даоиса и дона Педро Веларде как можно ближе к поверхности земли, с тем чтобы по прошествии времени их прах можно было перенести в иное, более приличествующее им место».

* * *

Ильдефонсо Иглесиас, санитар госпиталя Буэн-Сусесо, в ужасе останавливается в проеме арки, отделяющей патио от монастырской галереи. Свет фонаря в руке его товарища Тадео де Наваса выхватывает из темноты гору полуголых трупов — это зрелище способно потрясти любого. За минувший день оба они навидались всякого, ибо, рискуя собственной жизнью, перевязывали раненых, выносили убитых, едва лишь стихал огонь и французы приостанавливали атаки. Тем не менее от жуткой картины, представшей их взорам в часовне и госпитале на Пуэрта-дель-Соль, волосы становятся дыбом. Нескольких покойников вечером унесли домой родственники и друзья — из тех, что посмелей и не побоялись подвернуться под шальную французскую пулю, — но основная часть расстрелянных в три пополудни остается здесь, грудой бледной мертвой плоти громоздится в засохших кровяных лужах, смердит развороченными внутренностями, вывалившимися потрохами, первым тленом.

— Шевелятся, смотри! — шепчет Иглесиас.

— Глупости не говори.

— Да нет же, смотри: кто-то ворочается вон там.

Оба санитара осторожно подходят ближе, поднимают повыше фонарь, освещая груду мертвецов. Остекленевшие глаза, полуоткрытые рты, сведенные предсмертной судорогой руки — четырнадцать человек застыли в тех позах, как застигла их смерть или оставили французы, обшаривавшие карманы еще не успевших остыть покойников.

— Да, ты прав, — с нескрываемым испугом шепчет Навас. — Кто-то в самом деле шевелится.

Они подходят еще ближе, но тотчас слабый, еле слышный стон, доносящийся точно из другого мира, заставляет обоих отпрянуть в ужасе. Вымазанная бурой кровью рука поднимается над кучей мертвецов.

— Живой!

— Да быть этого не может.

— Гляди сам… Живой! — Иглесиас дотрагивается до руки. — Пульс бьется.

— Матерь Божья!

Оттащив в сторону окоченевшие ледяные тела, санитары извлекают из-под них того, кто еще дышит. Это печатник Космэ Мартинес дель Корраль, пролежавший здесь восемь часов, пронзенный четырьмя пулями, ободранный дочиста французами, которые среди прочего завладели и теми облигациями на 7250 реалов, что были у него в кармане, голый, с ног до головы покрытый коростой запекшейся крови, своей и чужой. Его спешно выносят наверх, и хирургу Диего Родригесу дель Пино удается вернуть его к жизни, а спустя какое-то время — и добиться полного излечения. Весь остаток дней своих, проведенных в Мадриде, типографщик Космэ будет пользоваться едва ли не суеверным уважением соседей и знакомых как человек, который второго мая дрался с французами, был расстрелян и сумел вернуться с того света.

* * *

Мануэль Гарсия, рядовой полка волонтеров короны, со связанными за спиной руками идет по улице Флор под конвоем французов. Моросящий с черного неба мелкий дождик, зарядивший с полуночи, успел вымочить его мундир и непокрытую голову. После боев в Монтелеоне, где он обслуживал одно из орудий, Гарсия вместе с капитаном Гойкоэчеа и уцелевшими товарищами спрятался в казармах на Мехораде. А днем, когда разнесся слух, что расстреливать будут не только горожан, но и военных, замешанных в мятеже, ушел оттуда в компании с кадетом Пачеко, его отцом и еще двумя однополчанами. Думал отсидеться дома, где от страшной тревоги места себе не находила вдовая мать, но кто-то из соседей, заметивших, как он возвращается, полумертвый от усталости, весь как есть драный и рваный, донес. Пришли французы, к несказанному ужасу матери, высадили дверь и увели его. Даже не скажешь «не говоря худого слова», ибо прозвучало их предостаточно.

— Живей, живей! Allez vite! Шевелись!

Гарсию прикладами заталкивают в недостроенные казармы на Прадо-Нуэво — позднее они получат название «польских», — где во дворе в зыбком свете шипящих под дождем и разбрызгивающих искры факелов он различает множество связанных арестантов. Вымокшие, избитые, затравленные, они лежат на голой земле, под открытым небом, сидят, привалившись к стене. Время от времени французы выдергивают кого-нибудь, отводят в угол двора, записывают имя-фамилию, допрашивают, нещадно избивают. Беспрестанно звучат крики, от которых бросает в дрожь ожидающих своей очереди. Среди них в полутьме Гарсия с трудом узнает одного из тех, с кем вместе был в Монтелеоне. Это Хуан Суарес, чисперо из квартала Баркильо.

— Что же с нами сделают? — спрашивает солдат.

Суарес, который сидит на земле, прижавшись спиной к спине другого арестанта, пожимает плечами:

— Может, расстреляют, а может, и нет. Не поймешь — каждый свое твердит… Одни считают, что раз уж нас так много тут собралось, к стенке поставят каждого десятого. А другие — что, мол, всем нам конец пришел. Пойди разбери…

— И наше правительство допустит такое?

Чисперо глядит на Гарсию, как будто солдат сморозил несусветную глупость. В дрожащем свете сально лоснится его лицо — обросшее щетиной, грязное, мокрое от дождя: губы растрескались от жажды, разбиты зуботычинами.

— Оглянись по сторонам, братец. Кого ты видишь? Простых людей. Голодранцев вроде меня и тебя самого. Нет здесь ни одного офицера, ни одного богатого торгаша, ни маркиза. Что-то незаметно было сегодня, чтоб хоть кто-нибудь из чистой публики лупил французов на улицах. А кто нынче командовал в Монтелеоне? Двое капитанов, постарше чином никого не нашлось. Как спокон века повелось, за всех отдувалась беднота. Те, кому нечего терять и у кого нет ничего, кроме разве что отца с матерью, пары медяков на хлеб да стыда… И мы же сегодня расплатимся, как всегда платили. Это я тебе говорю. И знаю, что говорю. А у меня матери — шестьдесят четыре, жена и детишек трое…

— Я солдат, — возражает Гарсия. — Присягу принимал. И мои командиры вытащат меня отсюда. Это их святой долг и прямая обязанность.

Суарес, обернувшись к соседу, бандерильеро Габриэлю Лопесу, который прислушивается к их разговору, корчит ему насмешливую гримасу: послушай, мол, что он только несет. А потом смеется натужно и горько.

— Офицеры? Да они сидят сейчас в тепле, пережидают… А тебя бросили. Да и меня тоже. Да и всех нас…

— Но родина…

— Ох, да не смеши ты меня! О чем ты? Посмотри на себя, посмотри на меня! Посмотри на всех этих простаков, что вышли сегодня утром на улицы, вроде как мы с тобой. Вспомни, как корячились с утра в Монтелеоне, как жилы рвали, кровь проливали, мерли и гибли… И никто пальцем не пошевелил, чтоб помочь! Начхать на тебя этой родине!

— Зачем же тогда ты пошел драться?

Суарес в задумчивости чуть склоняет голову; капли дождя скатываются по щекам.

— Сказать по правде, сам не знаю, — отвечает он наконец. — Скорей всего, затем, чтоб лягушатники не думали, будто испанцы все как один готовы лизать им сапоги… Не люблю, когда плюют в лицо и утираться не велят.

Мануэль Гарсия, мотнув головой, показывает на французских часовых:

— Эти вон не только что плюют…

Суарес щерит зубы в волчьей ухмылке, свирепой и безнадежной.

Эти? Да пусть себе плюют. А вот те, кому мы выпустили кишки в Монтелеоне… Те свое отплевали, уж поверь мне.

* * *

Покуда Хуан Суарес и Мануэль Гарсия сидят в ожидании невесть чего во дворе недостроенных казарм на Прадо-Нуэво, вереница пленных под беспрестанно сеющимся с небес дождиком дрожит от холода на северо-востоке Мадрида. Это горожане, взятые в артиллерийском парке и других кварталах испанской столицы: тридцать насквозь промокших и полумертвых от голода людей, у которых после боя в Монтелеоне не было во рту ни крошки хлеба, ни капли воды. Из конюшен парка их доставили на черепичную фабрику у Пуэрта-де-Фуэнкарраль, а оттуда — в Чамартин. На них наставлены штыки, обрушиваются удары и брань французов, выбежавших из своих палаток поглядеть на пленных, которые пересекают весь лагерь и останавливаются на полутемной эспланаде, призрачно освещенной воткнутыми в землю факелами.

— Что они с нами сделают? — спрашивает цирюльник Херонимо Мораса.

— Перережут всех до единого, — с ледяной покорностью судьбе отвечает Космэ де Мора.

— Зарезать могли бы и раньше, еще когда мы сидели на черепичной фабрике…

— А им спешить некуда. У них вся ночь впереди… Позабавиться желают, время провести с пользой и удовольствием.

— Taisez-vouz! — обрывает их окрик часового.

Пленные замолкают. Мора и Мораса — двое из тех шестерых, кто уцелел в отряде, сколоченном угольщиком. Остальные — плотник Педро Наварро, Феликс Тордесильяс, Франсиско Мата и Рафаэль Родригес — тоже здесь. Они жмутся друг к другу на манер испуганных овец, стараются спрятаться за спину соседа, меж тем как французский офицер с фонарем в руке, подойдя вплотную, обводит их долгим взглядом, пересчитывает. Каждый раз, когда он начинает новый десяток, солдаты по его знаку выволакивают из толпы человека, на котором остановился подсчет. Так вытащили слесаря Бернардо Моралеса, Рафаэля Канедо, погонщика мулов из Леона, табельщика из казначейства Хуана Антонио Мартинеса дель Аламо.

— Чего это они удумали? — испуганно спрашивает плотник Наварро.

Космэ де Мора, ловя дождевую влагу, проводит языком по губам. Он бодрится и старается держаться прямо, но чувствует, как предательски слабеют колени. И, отвечая на вопрос Наварро, не может совладать с дрогнувшим голосом:

— Отбирают каждого десятого…

* * *

Юный Антонио Алькала Галиано, опершись о перила балкона, слушает, как грохочут в отдалении ружейные залпы. Улица, выходящая одним концом на Пуэбла-Вьеха, другим — на Сан-Ильдефонсо, тонет во мраке под черным и хмурым небом, где за тучами не видно ни луны, ни звезд. Сын трафальгарского героя сильно разочарован: то, что утром горячило кровь как патриотическая эскапада, окончилось к вечеру нагоняем от матери и досадой обманутых ожиданий. К мятежу не примкнули ни представители высшего сословия, ни офицерство — словом, за редкими исключениями, никто из людей его круга. Только простонародье, которому нечего терять, не раздумывая, очертя голову ринулось в стихию мятежа. И славы себе не стяжало: возмущение, насколько известно, французы подавили весьма жестоко. И Антонио Алькала Галиано хвалит себя за то, что не поддался первоначальному порыву присоединиться к восставшим, к людям грубым и бедным, скверного воспитания и дурного нрава, в чем утром, попытавшись присоединиться к отряду мятежников, имел случай убедиться на собственном опыте. А вернувшись днем домой, оказался невольным свидетелем разговора, многое для него прояснившего. Обитатели улицы Дель-Барко, населенной людьми исключительно законопослушными и хорошего общества, вышли на балконы своих домов, пытаясь понять, что же происходит в городе, — уличные бои гремели где-то в стороне. С балкона на балкон переговаривались графиня де Тилли, живущая напротив, и ее матушка, обитательница четвертого этажа в том доме, где семейство Алькала занимало первый. По улице же в эту самую минуту проходил Николас Морфи, офицер полка испанских гвардейцев, знакомый им еще по Кадису.

— Ну, что там слышно о возмущении, дон Николас? — спросила сверху Тили.

— Да ничего уже не слышно, сударыня. — Морфи остановился, снял шляпу. — Вы же сами говорили — «чернь взбунтовалась».

— Но здесь не так давно пробегал кто-то и кричал, что взяли в плен целый батальон французов, и мы все отбили себе ладони, рукоплеща. Разве мы не испанцы?

Морфи презрительно отмахнулся:

— Нечему там было рукоплескать, уверяю вас. Все это вздорные россказни, досужие выдумки… Мюрат уже навел порядок, как это ни печально. Самое лучшее — сидеть тихо и доверять властям, которые на то и поставлены. Если этот сброд разнуздается, всего можно ждать… Как бы не оказались хуже французов.

— Ну что же, дон Николас, вы меня немножко успокоили.

— Целую ручки, графиня.

Вскоре после того, как отзвучал этот диалог, Антонио Алькала Галиано, надев форменную шляпу, чтобы придать себе уверенности, предпринял прогулку — в чем, кстати, никто ему не препятствовал — до самой улицы Дель-Пэс, где проживала некая барышня, в доме коей был принят официально. И там, сидя с нею у окна на втором этаже, провел вечерок за игрой в бриску, меж тем как французские патрули останавливали и досматривали редких прохожих, которым с недавних пор велено плащи носить свернутыми на плече, чтобы нельзя было спрятать под них оружие. На обратном пути под мелкой моросью, сочащейся с небес, юноша несколько раз сталкивается с патрулями, чья бдительность возрастает по мере наступления темноты. Дома его ждет ужин, а мать с облегчением произносит:

— Твоя вечерняя прогулка, Антонито, стоила мне пять росарио.[47] И обет совершить пожертвование для собора Иисуса Назарея…

…Горничная убирает со стола, Антонио Алькала Галиано стоит на балконе, и меж пальцев у него дымится севильская сигара, которыми он наслаждается по одной ежевечерне, впрочем, в присутствии матери не позволяя себе удовольствия закурить.

— Сынок, уйди лучше с балкона… Мне страшно, когда ты там.

— Иду, мама.

В отдалении вновь раскатывается залп. Антонио прислушивается, но больше ничего не слышит. Город тонет во тьме и в безмолвии. На углу улицы Сан-Ильдефонсо смутно виднеются силуэты французских часовых.

Да, бурный выдался денек, думает юноша. Но все равно — вскорости все в любом случае забудется. А он вытянул жребий не осложнять себе жизнь.

* * *

В это самое время, всего лишь в квартале от дома, где на балконе курит сигару Антонио Алькала Галиано, другой юноша — его сверстник Франсиско Уэртас де Вальехо, который-то как раз жизнь предпочел осложнить, причем изрядно, приводит в порядок разбредающиеся мысли. Племянника, чудом сумевшего скрыться из Монтелеона, дядюшка, дон Франсиско Лоррио, встретил с ликованием, которое было немного омрачено тем, что ружье в руках у Франсиско грозило навлечь беду на них всех. Когда же его надежно запрятали в шкафу, доктор Ривас, их семейный врач, промыл и продезинфицировал рану, к счастью не представляющую опасности для жизни: пуля на излете лишь скользнула вдоль ребер.

— Кровотечения нет, и кость цела. Главное — через несколько дней не прозевать, если вдруг начнется нагноение. Считай, что дешево отделался.

Франсиско Уэртас провел остаток дня и начало вечера в постели, заботливо укутанный и обихоженный теткой и двумя кузинами — девочками 13 и 16 лет, приносившими ему бульон. Они смотрели на него, как на ожившего Ахиллеса, снова и снова выспрашивая малейшие подробности его приключений. С наступлением ночи, когда девочек услали в детскую, он забылся ненадолго беспокойным сном, однако вскоре был разбужен появлением дядюшки, который вошел к нему с изменившимся лицом, держа в руке лампу. Его сопровождает Рафаэль Моденес, друг семьи, секретарь графини де ла Корунья и второй алькальд Сан-Ильдефонсо.

— Французы обыскивают дома тех, кто принимал участие в мятеже, — говорит он.

— Ружье! — Франсиско Уэртас вскидывается на кровати и тотчас кривится от боли.

Дядюшка и Моденес снова укладывают его на подушки, успокаивают.

— Сюда, я уверен, не придут, — говорит первый. — Никто не видел, как ты входил сюда, и про оружие никто не знает.

— Однако если начнутся повальные обыски, могут нагрянуть… — замечает скептический алькальд.

— Да, в том-то и дело. Так что нам бы на всякий случай надо избавиться от ружья…

— Это невозможно, — жалобно отвечает юноша. — Любого, кто выйдет с ним за порог, сейчас же арестуют.

— Я сначала хотел было разобрать его и запрятать по частям, — говорит дон Франсиско Лоррио. — Но потом сообразил: если начнется серьезный обыск, будет то же самое, если не хуже…

Франсиско Уэртас в отчаянии делает новую попытку подняться:

— Я во всем виноват. Мне и отвечать. Сейчас я покину ваш дом, дядюшка.

— Никуда ты не пойдешь, — останавливает его тот. — Дона Рафаэля осенила счастливая мысль…

— Мы оба в большой дружбе с полковником арагонских волонтеров, — объясняет алькальд. — Попросим его прислать сюда четверых солдат — предлог пусть сам придумает, — и пусть они решат эту задачку. У них французы объяснений не потребуют.

План немедленно приводится в действие. Дон Рафаэль лично занимается всем и добивается более чем благоприятных результатов: спозаранку, едва ли не на рассвете, в доме появляются четверо испанских солдат (причем один — без ружья), и дядюшка Франсиско Уэртас любезно подносит им по стаканчику вина. Когда они возвращаются в казармы, в карманах у них лежит по серебряной монете достоинством в один дуро, а ружье за плечом висит теперь у каждого.

* * *

Не у всех, однако, находятся влиятельные друзья, чье заступничество может обеспечить жизнь или свободу. Около часу ночи под проливным дождем через погруженный во мрак город идет под сильным конвоем вереница арестантов — вымокших до нитки, измученных до последней степени вероятия, по большей части босых и полураздетых. Среди них — Моралес, Канедо и Мартинес дель Аламо, из которых никто, по счастью, не замкнул роковой десяток и, значит, не остался лежать на пустыре, примыкающем к лагерю Чамартин, а также писарь Франсиско Санчес Наварро. Из других тюрем и подвалов к ним по пути присоединяют Антонио Масиаса де Гамасо, 60 лет, Доминго Бранью, служащего королевской таможни, офицеров пограничной стражи Ансельмо Рамиреса де Арельяно, Хуана Антонио Серапьо Лоренсо и Антонио Мартинеса, дворцового камердинера Франсиско Бермудеса, а уже почти в точке назначения, на площади Доньи Марии-де-Арагон, — берейтора Хуана Антонио Алисеса, каретника Франсиско Эскобара, дона Франсиско Гальего Давилу, настоятеля церкви Энкарнасьон, которого после боя схватили и сунули в подземелье дворца Гримальди. И там маршал Мюрат сразу после возвращения из Сан-Висенте пожелал своими глазами взглянуть на него. Мюрат пребывал в растерянности, смешанной с дикой яростью: хотя точное число потерь установить пока не удалось, но уже ясно, что они — более чем значительны.

— Это тебе Бог велел, чег'тов поп? Кг'овь пг'оли-вать?

— Истинно так, — отвечал священник. — Господь Бог повелел вас всех до единого в пекло отправить.

Француз, задержавший на нем уничижительный и высокомерный взгляд, не мог знать, как парадоксально сложится его собственная судьба. Не мог даже и предположить, что семь лет спустя, в Неаполе, он, Иоахим Мюрат, позабыв обо всем, в том числе и о достоинстве, не сумеет сдержать слез, когда ему прочтут смертный приговор. Но сейчас маршал, представляющий в Испании особу императора французов, видит перед собой всего лишь остервенелого фанатика в рваной и грязной сутане, с разбитым лицом, на котором дикой ненавистью горят воспаленные усталостью и страданием глаза. Как такого не поставить к стенке?

— А ты Писание читал, святоша? Там сказано: «Взявший меч, от меча и погибнет». Так что, уж пг'о-сти, мы тебя сейчас расстреляем.

— Бог простит, француз. А я не прощаю.

И вот, поливаемые дождем, дон Франсиско Гальего и прочие добираются до садов Леганитоса и казарм на Прадо-Нуэво. У дверей еще долго мокнут, дрожат от холода, ожидая, когда французы выведут оттуда новую партию арестованных. Среди них каменщики Фернандо Мадрид, Доминго Мендес, Хосе Амадор, Мануэль Рубио, взятые утром у церкви Святого Иакова, и полуголые, избитые Мигель Гомес Моралес, галантерейщик, Габриэль Лопес, бандерильеро, и рядовой полка волонтеров короны Мануэль Гарсия, с которого перед выходом содрали сапоги, форменный мундир и пояс. Выведя арестованных из здания казармы, французский офицер при свете фонаря пересчитывает их и, оставшись недоволен, что-то коротко бросает солдатам. Те скрываются за дверью и через минуту вновь появляются, подталкивая в спину еще четверых — Хулиана Техедора, ювелира с улицы Аточа, Лоренсо Домингеса, шорника с площади Матуте, поденщика Мануэля Антолина Феррера и чисперо Хуана Суареса. Их ставят в ряды, офицер отдает приказ — и скорбное шествие движется к глинобитной стене, расположенной невдалеке — между склоном Сан-Висенте и Леганитосом. Место это называется гора Принсипе Пио.

* * *

В ту самую минуту, когда священник дон Франсиско Гальего идет в веренице мятежников, его начальство готовит документы в доказательство того, что церковь не имела отношения к утренним инцидентам. Впрочем, впоследствии — и особенно после разгрома французов при Байлене — ход событий, вылившихся во всеобщее восстание, заставит князей испанской церкви примениться к новым обстоятельствам, хотя к концу войны девятнадцать епископов будут все же обвинены в сотрудничестве с правительством Жозефа Бонапарта. Так или иначе, но официальное отношение церкви к событиям этого только что завершившегося дня весьма красноречиво отражено в пастырском послании Совета инквизиции:

Прискорбное выступление представителей низов общества против войск императора французов делает необходимым впредь усилить наблюдение за паствой, придав ему большую действенность и тщательность… События, подобные нынешним народным волнениям, цели коих столь далеки от воплощения идеалов истинной любви и законопослушания, способны лишь привести нашу отчизну к потрясениям и разбить те узы подчинения, которые скрепляют общество и обеспечивают духовное здоровье народов.

Впрочем, самым красноречивым из всего написанного церковными властями по поводу мадридского восстания следует признать пасторское послание дона Маркоса Кабальеро, епископа Гуадикского. В нем, выразив одобрение «карам, которые по заслугам постигли смутьянов и безначальных крамольников», его преосвященство предупреждает:

Столь пагубный и достойный лишь всяческого сожаления эпизод никогда больше не должен повториться в Испании. Господь не допустит, чтобы отчизна наша вновь была низринута в гибельный хаос смуты и безначалия. Пусть же всякий, кто наделен разумом, отчетливо различает, сколь чудовищно безобразный мятеж, возмущение или восстание слепой и невежественной черни.

Леандро Фернандес де Моратин не выходит из дому на улице Фуэнкарраль. Утром он оделся без обычной тщательности, довольно небрежно: всего лишь на тот случай, чтобы встретить смерть в пристойном виде, а не в халате на голое тело, не в пантуфлях на босу ногу, если, как рисует ему воображение, вломится к нему разъяренная толпа под предводительством кривой молочницы, выволочет его из квартиры и потащит по улицам. И в этот вечер, небритый и нечесаный, даже не прикоснувшись к ужину, поданному старой служанкой, он уже который час сидит, снедаемый тревогой, в своем кресле-качалке; время от времени пытается работать, но так и высыхают на кончике пера чернила, чистым остается лист бумаги, а если Моратин берется за книгу, то не может прочесть ни строки. Весь день он снова и снова выходил на балкон, с бьющимся сердцем ожидал известий от друзей, однако навестить его отважился лишь один из них, самый близкий, — аббат Хуан Антонио Мелон. Тоску одиночества и дурные предчувствия усиливает страх перед громом выстрелов, ором взбудораженных толп, грохотом копыт французской конницы, скачущей по улицам. Аббат, пробывший у него недолго, пытался по мере сил успокоить друга и рассказал, что французы подавили мятеж, а Верховная хунта провозгласила мир. Но сейчас, когда за оконным стеклом угрожающе сгустилась черная тьма, Моратин, вновь томясь тревогой, не знает, что и думать. Несмотря на свою громкую драматургическую славу, он не чувствует себя своим среди простонародья, которому этой славой и обязан: по воспитанию, равно как и по складу своего робкого характера, он чурается опасного и гибельного напора невежественной, вышедшей из повиновения черни, столь склонной к насилию и слепой жестокости. Но с другой стороны — оскорблено его патриотическое чувство, сомневаться в искренности которого нет оснований, и гром французских ружей, расстреливающих беззащитных соотечественников, больно ранит его самосознание просвещенного испанца.

— Несчастная, жестокая, любимая, ненавистная страна, — с горечью бормочет он.

Потом захлопывает книгу и начинает мерить гостиную неверными шагами из конца в конец, выходит на балкон и долго стоит, опершись о перила, устремив взгляд в пустоту. Он чувствует, что прожитый день прояснил его мысли: ни душа его, ни разум, неизменно обращенный к тому, что происходит по ту сторону Пиренеев, не могут отыскать иного решения, кроме подчинения Франции. Нет сил противиться ее неколебимой мощи, нельзя ни свернуть, ни отстать. Ибо если не влачиться за этой триумфальной колесницей, то навсегда окажешься на обочине Истории, Искусства и Прогресса: так считают он и ему подобные — столь ненавистные черни обгаллившиеся. Вот по этой причине драматург Моратин доводами рассудка смиряет душевное волнение, усиливающееся от ружейных залпов, которые то и дело громыхают в отдалении, исцеляет сердечную боль бальзамом разума, постигающего, что эти расправы, как ни жестоки они, призваны все расставить по своим местам. Ничем иным, как этой непримиримой двойственностью, невозможно объяснить, почему самый блистательный испанский литератор того времени поставил свой дар на службу Мюрату и вскоре воссевшему на престол Жозефу Бонапарту, льстил им и самому Наполеону, как некогда — Карлу IV и Годою. Точно так же, как потом, пройдя вслед за разбитыми французскими войсками — единственными, кто может гарантировать ему жизнь, — печальной тропой изгнания, он будет восхвалять равно и Кадисскую конституцию, и короля Фердинанда VII, пытаясь добиться невозможной политической реабилитации. И по прошествии двадцати лет после этой ночи умрет в Париже в горьком творческом бесплодии, терзаясь мыслями о том, что предал свой народ: он отдал ему литературный дар, но не смог и не захотел разделить с ним его жертвы. А спустя еще очень много лет один из биографов Леандро Фернандеса де Моратина определит характер драматурга словами, которые стоило бы выбить на его надгробной плите: «И если он изменял свои воззрения, то лишь потому, что их у него никогда не было».

* * *

С непроглядно-темного неба по-прежнему льет. Четыре утра. На пустыре перед казармами возле Прадо-Нуэво два стоящих на земле фонаря слабо освещают людей, сгрудившихся на склоне и у глинобитной ограды. Их здесь много — десятка четыре с лишним: у одних просто скручены руки, другие связаны попарно или по четыре-пять человек, будто цугом запряжены. Среди них, приткнувшись между Мануэлем Гарсией и бандерильеро Габриэлем Лопесом, сидит и Хуан Суарес, с опаской поглядывает на выстроенный в три шеренги взвод французов. «Гренадеры морской пехоты», — говорит Гарсия, обязанный разбираться в тонкостях форменной одежды. В киверах без козырьков, с тесаками на широких портупеях, солдаты прикрывают от дождя замки своих ружей. В свете фонарей поблескивают капли влаги на серых шинелях.

— Что будет? — испуганно спрашивает Габриэль Лопес.

— Да то и будет, что нас не будет, — сохраняя присутствие духа, отвечает Мануэль Гарсия.

Многие, уже догадавшись, что произойдет сейчас, падают на колени — молят, молятся, проклинают. Другие вскидывают вверх связанные руки, взывая к милосердию французов. В разноголосье жалоб и проклятий Хуан Суарес слышит, как один из арестантов — единственный здесь священник — громко и внятно читает Confiteor,[48] и ему вторят еще несколько человек. Другие, менее склонные к покорности, бьются в своих путах, барахтаются на земле, силясь подняться и кинуться на палачей.

— Сукины дети! Паскудные лягушатники!

Несколько гвардейцев, подгоняя штыками, оттесняют арестантов к ограде. Здесь и там, озаряя вспышками искаженные ужасом или яростью лица, гремят разрозненные выстрелы — это кто-то из французов, взбешенных несмолкающими криками, открыл огонь по самым буйным. Падают первые убитые — поодиночке или сразу целыми кучами. Звучит команда, и первая шеренга солдат в серых шинелях разом вскидывает ружья к плечу, целится, и вот грохочет слитный залп, скашивая первую партию казнимых.

— Нас убивают! Бей их! Бей французов!

И несколько самых отчаянных — их очень мало — кидаются прямо на штыки. Кому-то удалось высвободить связанные руки, и он вскидывает их, грозя и бросая вызов солдатам, кто-то делает шаг или два вперед, кто-то пытается убежать. Ударами прикладов и штыков следующую партию оттесняют к ограде, объятые ужасом люди шагают вслепую, прямо по телам своих предшественников. В одно мгновенье вторая шеренга занимает место первой, снова раздается приказ, и гремит новый залп, дробя и множа в струях отвесного ливня вспышки выстрелов, обрывая крики, вопли, мольбы о пощаде, бешеную брань. И снова громоздится у стены груда тел. Французы, отодвинувшись, чтобы освободить место, дают третий залп, и теперь уже дым и пламя отражаются в лужах крови, успевшей натечь под трупами и смешавшейся с дождевой водой. Связанный с Габриэлем Лопесом и Рафаэлем Гарсией одной веревкой, Хуан Суарес, которого прикладами и уколами штыков подогнали к стене, заставили опуститься на колени, спотыкается о тела убитых и умирающих, оскользается на размытой глинистой земле и крови. Из-за дождя, что струится по лицу, его помраченный взор едва различает перед собой серые фигуры — они снова вскидывают ружья, целятся. Его трясет от холода и страха.

— Feu![49]

Ослепленный яркой вспышкой, Суарес слышит, как свинец ударяет в землю у него за спиной, щелкает, врезаясь в плоть тех, кто вокруг. Судорожно изогнувшись всем телом, чтобы уклониться от пуль, спрятаться от них, он внезапно чувствует, что руки у него свободны — вероятно, пуля перебила веревку или кто-то из его товарищей, падая, так натянул ее, что она не выдержала и лопнула. Так или иначе, но он, оглушенный грохотом смертоносного залпа, по-прежнему еще стоит на ногах — стоит, пока рядом валятся навзничь или на колени, сбиваются в кучу, падают ранеными или погибают на месте. В каком-то отчаянном и безотчетном порыве, пронизавшем все его тело, Суарес пятится назад, пока не оказывается на крутом спуске, а там, недоверчиво оглядев свои освобожденные запястья, со внезапной решимостью начинает распихивать и отталкивать стоящих поблизости и, наступая на тела мертвых и раненых, увязая в раскисшей от крови и дождя земле, себя не помня, мчится куда-то во тьму. Он так стремителен или ему так везет, что смутные силуэты своих и врагов, руки, протянутые, чтобы задержать его, вспышки выстрелов в упор, едва не обжигающие ему кожу, — все это остается позади. Мрак, тьма, чавканье глины под ногами — он доверил им свою жизнь, и они несут его будто сами собой, без малейшего участия рассудка. Внезапно земля уходит из-под него, и Суарес катится по склону глубокой ложбины, пока, больно ударившись несколько раз, задыхаясь, не оказывается у высокой стены. Слышны голоса французов, которые гонятся за ним и вот-вот настигнут:

— Arrête, salaud! Viens ici![50]

Гремят выстрелы. Две пули просвистывают совсем рядом. Чисперо, застонав от неимоверного усилия, подпрыгивает, хватается за гребень стены, подтягивается, скользя башмаками по мокрому камню. Французы пытаются стянуть его вниз за ноги, он лягается и все же успевает наконец вскарабкаться наверх. Чувствует, как сталь тесака впивается в бедро, в плечо, рассекает кожу на голове, но живым спрыгивает на ту сторону, встает и без оглядки, вслепую, под дождем, идет навстречу узенькой сине-зеленой полоске зари, едва начинающей проступать на горизонте.

* * *

В четыре минуты шестого над Мадридом рассветает. Дождь перестал, и мглистое свечение дня мало-помалу разливается по улицам. На перекрестках онемевшего от ужаса города угрожающе проступают неподвижные силуэты завернувшихся в шинели часовых. Пушки на площадях и проспектах по-прежнему уставлены жерлами туда, где у стен в лужах недавно прошедшего дождя еще валяются груды трупов. Звонкий цокот кованых копыт особенно гулко разносится в притихших узких улочках — под окнами медленно проезжает кавалерийский патруль: это драгуны в блестящих от дождя шлемах, в темно-серых плащах на плечах, с карабинами поперек седла.

— Ведут пленных?

— Нет. Одни.

— Я боялся, что тебя будут искать.

Лейтенант Аранго из окна своего дома смотрит вслед удаляющимся французам, одновременно завязывая галстук. Он не спал всю ночь, готовя свое бегство из Мадрида. Мюрат в конце концов все же распорядился арестовать всех артиллеристов, принимавших участие в мятеже, и Рафаэль счел за благо не дожидаться, когда за ним придут. Его брат, отставной армейский интендант Хосе де Аранго, в доме которого лейтенант живет, убедил его покинуть город и сделал все необходимые приготовления, покуда лейтенант укладывался в дорогу. В качестве первого шага оба предполагают покончить хотя бы с одной формальностью — посетить военного министра О'Фаррила, с которым семейство Аранго связано узами родства и землячества, и осведомиться у него о дальнейших шагах. Предвидя, что министр не станет беспокоиться о судьбе лейтенанта артиллерии, старший брат с помощью нескольких друзей-военных разработал одновременно и план бегства: Рафаэль спрячется в казармах испанских гвардейцев, а потом, переодевшись в мундир их полка, сможет выбраться из города.

— Я готов, — говорит юноша, надевая сюртук.

Хосе окидывает его долгим взглядом. Он старше брата почти на десять лет, очень любит его и, в сущности, заменил ему отца. Рафаэль замечает волнение отставного интенданта.

— Медлить не стоит.

— Да, разумеется.

Лейтенант рассовывает по карманам — из предосторожности он сменил мундир на партикулярное платье — кошелек с золотыми, часы, только что подаренные братом, фальшивый паспорт на имя прапорщика испанских гвардейцев и миниатюрный портрет матери, стоявший прежде у него в спальне. Смотрит мгновение на короткоствольный пистолет на столе, раздумывая, брать его с собой или не надо, — осторожность вступает в спор с привычкой военного человека к оружию. Вопрос решает старший брат.

— Опасно. Тем более что он ничем тебе не поможет, — говорит он, качнув головой.

Они смотрят друг на друга молча, ибо сказать надо слишком многое. Рафаэль де Аранго, взглянув на часы, произносит:

— Прости, что доставил тебе столько хлопот.

Старший меланхолично улыбается:

— Ты сделал то, что и должен был сделать. И слава богу, остался жив.

— Помнишь, что ты сказал мне вчера утром, чуть больше суток назад? «Не забывай, что мы родились испанцами».

— Хотелось бы, чтобы никто и никогда не забывал этого. Хорошо бы, чтобы все мы помнили, кто мы такие.

Оба направляются к дверям, но лейтенант вдруг останавливается, берет брата за руку.

— Погоди минутку.

— Надо спешить, Рафаэль.

— Погоди, говорю. Я еще не все тебе успел рассказать. Знаешь, вчера в парке Монтелеон я испытывал какие-то странные чувства. Никогда прежде такого со мной не было. Мне казалось, будто я всем и всему чужой… понимаешь?.. не причастный ни к чему, кроме этих людей, этих пушек, с которыми делали невозможное… Так непривычно было видеть, как дрались эти мужчины, женщины, дети — не обученные военному делу, плохо вооруженные, без нужных боеприпасов, без пехотного прикрытия и редута, — как они в буквальном смысле грудью встречали французов, три раза отбивали их, а один раз даже взяли в плен отряд атакующих… А ведь их было втрое больше, и когда мы ударили по ним из пушек, они не подумали отступить, потому что были не столько разбиты, сколько ошеломлены… Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать.

— Понимаю, — с улыбкой отвечает Хосе де Аранго. — И ты вправе гордиться собой, как я сейчас горжусь тем, что у меня такой брат.

— Ну, пусть будет так… «Вправе гордиться»… Я гордился, когда был среди этих горожан… Я чувствовал себя, как вмазанный в неколебимую стену камень, понимаешь? Потому что мы не сдались, заметь! Даоис не разрешил капитуляцию, и ее не было. А была только неисчислимая сила, море, море французов, затопившее нас, так что уже не с кем было драться. И мы прекратили сопротивление, лишь когда просто потонули, захлебнулись… понимаешь, о чем я? Ну, вот как стена, которая выдерживает одно половодье за другим, и бьющие в нее потоки, и удары волн, а потом больше уже не может выдержать… и рушится.

Юноша замолкает, невидящим взглядом созерцая совсем еще недавнее прошлое. Он стоит неподвижно. Потом, чуть наклонив голову, поворачивается к окну.

— Камни в стене, — говорит он. — На какой-то срок мы сами себе показались народом… Гордым и непокоренным народом.

Брат, видимо растроганный, ласково кладет Рафаэлю руку на плечо.

— Теперь ты понимаешь — это был мираж… Вскоре он исчез.

Рафаэль де Аранго, по-прежнему замерший на месте, неотрывно глядит в окно, за которым предвестием неведомых перемен все шире разливается свет нового дня — наступило третье мая 1808 года.

— Это мы еще посмотрим, — шепчет лейтенант. — Это мы еще посмотрим.

Примечания

1

Эммануэль-Огюст-Дьедонне, граф де Лас-Каз (1766–1842) — камергер Наполеона, последовавший за ним на остров Святой Елены и оставивший свидетельства о последних годах жизни императора. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Анхель Ганивет (1865–1898) — испанский писатель и дипломат.

3

Около 10 градусов Цельсия.

4

Сознательный или случайный анахронизм: роман Франсуа-Рене де Шатобриана (1768–1848) был создан лишь в 1810 г. и опубликован в 1826 г.

5

Мануэль Годой (1767–1851) — испанский государственный деятель; фаворит королевы Марии Луизы и короля Карла IV, фактически управлявший Испанией в 1792–1808 гг. Способствовал вовлечению Испании в войну с Французской республикой (1793–1795); после поражения испанских войск заключил мирный договор (Базель. 1795), за что был удостоен титула Князь Мира, а в 1796-м — военный союз с Францией, в результате которого Испания начала войну с Англией. В результате народного восстания 17–18 марта 1808 г. был арестован и после вступления в Мадрид французских войск (23 марта 1808 г.) по приказу Наполеона выслан во Францию.

6

Намек на то, что один из виднейших сподвижников Наполеона Иоахим Мюрат (1767–1815), маршал Франции (1804), великий герцог Клеве-Бергский (1806), король Неаполитанский (1808), был сыном трактирщика.

7

Это прозвище объясняется тем, что Годой был родом из провинции Эстремадура, славившейся своими колбасами.

8

«С теми Фортуна, кто храбр…» (Вергилий, «Энеида», X, 284, перевод С. Ошерова).

9

Бернардо Лопес Гарсия (1838–1870) — испанский поэт, прославившийся одой «2 мая».

10

Хосе Ребольедо де Палафокс-и-Мельси, герцог Сарагосский (1776–1847) — испанский военный деятель, непримиримый противник союза и сотрудничества с Наполеоном.

11

Здесь и далее упоминаются части и подразделения королевской лейб-гвардии, созданные в разное время и сохранившие свои исторические наименования: помимо названных, в описываемую эпоху имелись также испанские и валлонские гвардейцы (по батальону соответственно) и конногвардейский эскадрон личного конвоя.

12

Хосе Мор де Фуэнтес (1762–1848) по воле автора представлен здесь как литературное ничтожество и завистник. Между тем упоминающийся в тексте роман в письмах «Серафина» (1797) был очень популярен и за краткий срок выдержал несколько изданий.

13

Реплика в сторону (ит.).

14

…я отдам приказ стрелять в воздух… Понимаете? (фр.)

15

Не больше (фp.).

16

Луи Адольф Тьер (1797–1877) — французский государственный деятель, в 1871–1873 гг. — президент Франции; историк, автор «Истории Французской революции» (1823–1827).

17

Бригадир — чин в испанском военно-морском флоте, соответствующий контр-адмиральскому.

18

Так называемый 2-й обсервационный корпус Жиронды был сформирован в начале 1807 г. и в ноябре того же года (т. е. за полгода до описываемых событий) вступил в пределы Испании под предлогом войны с Португалией.

19

Гора получила свое название в честь принца Савойского Пия, которому принадлежали земельные владения в этой части Мадрида.

20

Бланко (blanco), Уайт (white) — белый (исп., англ.).

21

Мануэль Хосе Кинтана (1772–1857) — испанский поэт, крупнейший представитель революционного патриотического классицизма.

22

Бенито Жеронимо Фейхоо-и-Монтенегро (1676–1764) — испанский ученый-энциклопедист, ратовал за освобождение науки от схоластической догматики, развитие научно-философской мысли, коренные реформы в педагогике и научной работе, важность изучения естественных наук, историческую критику.

23

Рамон де Месонеро Романос (ум. 1882) впоследствии стал виднейшим представителем костумбризма.

24

Арроба — мера объема; для вина — 16,137 л.

25

Карл V Габсбург (1500–1558) — император Священной Римской империи из династии Габсбургов, правил Испанией (Кастилией и Арагоном) как Карл 1.

26

Исидоро Майкес (1768–1820) — испанский актер, возглавлял в Мадриде несколько театральных трупп. После описываемых событий был арестован и выслан во Францию, но вскоре амнистирован. После реставрации монархии подвергался преследованиям за демократические убеждения.

27

Дерьмо (нем.).

28

Сюда, сволочь (фр.).

29

Монашеский орден, учрежденный святым Франциском около 1221 г., а в 1401 г. получивший собственный устав и название Третьего ордена устава св. Франциска.

30

Знаете ли… (фр.)

31

Да (нем.).

32

Еще шаг — и я прикажу открыть огонь… Понятно или нет? (искаж. фр.)

33

Стоять! (фр.)

35

Я хочу пройти… туда… пожалуйста… (искаж. фр.)

36

Запрещено! Назад! (фр.)

38

Здесь: внутренняя, недоступная посторонним часть монастыря.

39

Manu militari (лат.) — насильственно, принудительно; термин римского права.

40

Предатель! (фр.)

41

Живо! (фр.)

42

Вы что — говорите по-нашему? (фр.)

43

Да! Разумеется, я говорю по-французски! (фр.)

44

Кадисская конституция 1812 г., принятая учредительными кортесами в Кадисе 18 марта 1812 г. и обнародованная 19 марта 1812 г. в ходе Испанской революции 1808–1814 гг., объявляла, что «суверенитет воплощается в нации и поэтому ей принадлежит исключительное право устанавливать свои основные законы». По ней Испания провозглашалась наследственной монархией, в которой законодательная власть принадлежала кортесам и королю, исполнительную власть представлял король. Провозглашала свободу личности и неприкосновенность жилища, но объявляла католичество официальной религией Испании и запрещала исповедание какой-либо другой религии. Ее отменил 4 мая 1814 г. вернувшийся в Испанию король Фердинанд VII.

45

Не следует считать, будто Мюрат состоял в родстве с принцем из дома испанских Бурбонов; здесь «кузен» — титул, применяемый лицом королевского рода в обращении к другому лицу королевского рода. Мюрат имел на него право не только как маршал Франции, но и как государь формально суверенного герцогства Клеве-Бергского.

47

Молитвы, обращенные обычно к Деве Марии и читаемые по числу бусин в четках.

48

Краткая покаянная молитва, начинающаяся со слова «confiteor» — «исповедую» (лат.).

49

Огонь! (фр.)

50

Стой, сволочь! Иди сюда! (фр.)

Content

Артуро Перес-Реверте
«День гнева»

Истины и химеры истории

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания