Анна МАЛЫШЕВА

ЗАПАСНОЙ ВЫХОД

Глава 1

Что, в сущности, я о нем знала? Мне казалось, что довольно много… Достаточно, чтобы думать, будто мы с ним близки. Достаточно, чтобы ошибаться.

Он высокий, можно даже сказать – длинный. Выше меня на две головы, и при этом весит на пятнадцать килограммов меньше меня. Но скелетом не выглядит. Скорее похож на манекен из витрины – размера этак сорок второго. Вообще в его облике всегда было что-то искусственное – слишком светлые волосы, слишком длинные черные ресницы, слишком яркие губы. Но я-то знаю – он не красился и не обесцвечивался. Таким он родился, так уж ему повезло. Но на него иногда с подозрением посматривали – принимали за голубого. Подруги задавали мне осторожные вопросы – а я смеялась. Пересказывала все ему, и он смеялся еще больше. А когда он улыбался, у него над верхней губой появлялась глубокая смешная морщинка – как префикс над буквой "и". Он обожал музыку. Прекрасно рисовал. Говорил, что хотел бы стать рок-музыкантом или художником…

В своих мечтах он и был и тем и другим. Он предал меня, что ж, сейчас я предам его. Этого о нем точно никто не знал, даже водная мать. У него была не одна жизнь, как у всех, а две, может, даже больше. В реальности, в этой, он продавал компакт-диски в одном из крупнейших музыкальных магазинов города. Был доволен своей работой. Жил со мной… Обожал шоколад, и во всех карманах у него вечно топорщились смятые фантики. До обморока боялся зубных врачей, и я его водила к стоматологу, как маленького, заручку. Ждала, когда он выйдет, сидя у кабинета, и ощущала какую-то странную гордость. Он доверял мне (я так считала). Не боялся показаться смешным и слабым. Рассказывал о своих фантазиях – только мне. Я знала, что в воображении он живет другой, параллельной жизнью. Что он – лидер хард-роковой группы. Кумир тысяч поклонников. Образец для подражания. Номер один. И его «карьера» стремительно развивалась. У него часто бывал остановившийся, блаженный взгляд. И я знала: он «ушел» туда. Я принимала это нормально. Чем это хуже алкоголя, наркотиков или Интернета? Я до сих пор думаю, что эти мечты были ему необходимы. Иначе он бы просто перегорел. Сломался. Как ломаются люди, когда понимают, что живут не в то время, не в том месте, не с тем человеком… Занимаются не своим делом. Он был от этого застрахован. Это было не безумие, а вполне мудрый выход. Отдушина. Или нет – что-то вроде страховки, запасного парашюта. Запасная жизнь, яркая подкладка, подшитая к нейтральной реальности. И я не ревновала его к этой жизни, хотя и догадывалась, что там у него совсем другие подружки. Еще бы – есть из чего выбрать! А в этой, жизни он любил меня. Я была уверена, что любил;;.

В детстве он был левшой, но его переучили, и почерк у него просто ужасный – я никогда не могла разобрать его каракули. Может быть, поэтому его последнюю записку читала почти полчаса. Вглядывалась в кривые безобразные буквы, шевелила губами, как полуграмотная, расхаживала по квартире, включала одну лампу за, другой, как будто дело было только в плохом освещении.

Но самое удивительное, что я, кажется, сразу поняла, что именно он мне написал. Иначе почему сразу разволновалась, едва увидела этот листок с шестью строчками? И теперь спрашиваю себя:

Неужели я что-то предчувствовала? А может быть, просто научилась разбирать его каракули куда лучше, чем полагала. Все-таки мы прожили вместе два года. Прожили так, что лучше не бывает.

Помню, я в конце концов заставила себя выпустить из рук эту записку. Вначале вцепилась в бумагу так, будто это был рукав его рубашки, будто так можно его удержать, притянуть к себе, заставить дать объяснения. Потом пробежала по квартире, осмотрела шкаф с одеждой, полки в ванной, подставки для компакт-дисков. Не знаю даже, встревожилась ли еще больше, или этот обыск меня немного успокоил. Все выглядело так, будто он уехал ненадолго – дня на четыре, скажем. Забрал только что выстиранные мною джинсы, майку, теплый свитер. Взял бритвенные принадлежности, туалетную воду «Драккар Нуар» (такую же, как у своего кумира Элиса Купера). Несколько дисков, CD-плейер. И все, понимаете, все! С текстом безумной записки это никак не вязалось. И я решила, что нужно подождать. Те самые четыре дня, на которые ему должно было хватить чистой одежды, туалетной воды (там оставалось совсем на донышке), пока ему не надоест крутить одни и те же диски – «Нирвана», «Содом», «Тиамат», последний альбом Дэвида Боуи. Тогда он вернется.

Вернулся – черта с два! Я ждала даже не четыре дня, а все пять. Самое противное, что надвигался Новый год. Сперва я, насмотревшись телевизор, решила, что наступает новый век, и с ним – тысячелетие, но Женя на пальцах мне разъяснил, что я поторопилась и люди с научным складом ума подождут еще годик. Дескать, ноль на конце даты всегда означает не начало, а конец. «Тебя что, не учили считать до десяти?» – горячился он, и я в конце концов согласилась. Но в глубине души продолжала считать, что наступает новое тысячелетие. При чем тут круглые десятки, мы же не в магазине. И у кого это научный склад ума – не у него ли?! Однако я предпочитала молчать – он и так раздражался все чаще, – по телевизору постоянно говорили про новое тысячелетие, и Женя каждый раз переживал, что журналисты обманывают кучу людей. А может, это раздражение имело совсем другую природу, может быть, он просто маскировал этим дурацким Новым годом что-то другое… Теперь мне так кажется, но тогда я только посмеивалась – какой он все-таки еще ребенок!

Я думала, он хотя бы позвонит. У меня было по крайней мере десять телефонов, по которым я могла позвонить сама, чтобы найти его… Или какие-то его следы. Но я не прикасалась к трубке. Что это было – не знаю. Обида. Идиотская гордость – в таких случаях говорят «женская гордость», но вряд ли это чувство имеет определенный пол. Так же, как и зависть. Или любовь. Одним словом, я решила дождаться, когда он сам сообразит, что записки совершенно недостаточно. Что так не поступают. Нормальные люди, во всяком случае.

Да и времени у меня совсем не было. Перед праздниками все будто с ума посходили. На радио, где я работаю внештатным корреспондентом, на меня навалили кучу разной ерунды. Казалось бы, перед Новым годом должны быть какие-то необычные задания, но меня посылали на абсолютно неинтересные тусовки. Да еще и браковали каждые два материала из трех. Я в самом деле халтурила, писала бог знает как, только бы отвязались. Хуже, чем обычно, хотя и раньше не блистала… Иначе бы меня взяли в штат, и жизнь стала бы спокойнее, определенней. Требовалось выдерживать шутливый, принятый у нас на радио тон, о чем бы ни шла речь. А мне было не до шуток. Ну совершенно… Потому что я никогда не ощущала так ясно, что потерпела поражение. Потому что у меня постоянно возникал вопрос: «За что?» Его поступок был похож на пощечину – неожиданную и несправедливую… И было очень больно.

Я сменила постельное белье, убрала вторую подушку. Она пахла его волосами, и от этого у меня начинались спазмы в горле, а моя собственная подушка начинала промокать. Классика. Наверное, такое бывает со всеми брошенными женщинами. И было ужасно, что теперь я могла приписать себя к этой армии, многочисленной и агрессивной. Настолько ужасно, что я в это не верила. Повторяла про себя – это шутка, очень дурная и глупая, он выкинул коленце и уже раскаялся, просто не знает, как мне позвонить, как прийти, что сказать, чтобы отменить свою безумную и жестокую записку. Наверное, он просто слишком заигрался в своей запасной жизни. Вообразил, что ему все можно. Что я все прощу. Впрочем… Разве бы я не простила? Если бы только он вернулся…

А он не возвращался. Вечером двадцать восьмого, разговаривая со своим редактором, я была в таком состоянии, что та наконец перестала меня распекать за испорченный репортаж и довольно ласково спросила, что у меня случилось. Я ничего не стала объяснять. Сказала только, что очень устала, и это тоже была правда.

– Мы все устали, – призналась она. – Однако, Наденька, нужно взять себя в руки. Ладно, из твоего репортажа сделаем информацию, что уж теперь. Спасибо, что он не заказной.

И не успела я удивиться такой снисходительности, как она добавила:

– Позвони мне завтра, вроде бы наклевывается интересная презентация шампанских вин. Заодно выпьешь там, расслабишься. Нам утром пришлют приглашение на два лица.

Я сказала что-то вроде «большое спасибо». Благодарить нужно было намного вразумительнее. Она могла вообще разнести меня в пух и прах и выгнать, а вместо этого посылала «пить шампанское». Только я не могла любезничать, «брать себя в руки», расслабляться. Меня добило приглашение на два лица. Второго лица у меня больше не было. Оно болталось бог знает где, черт знает с кем. И в тот вечер я наконец решила взяться за дело.

Для начала, вернувшись домой, я набрала номер телефона его родителей. Точнее, родительницы – отец Жени ушел из семьи, когда тому было лет восемь, давно воспитывал другого сына… Они созванивались с Женей по праздникам, и я решила, что вряд ли он в курсе последних событий.

Трубку взяла Шурочка, младшая сестра Жени. Ей двадцать пять, она моя ровесница, но кажется мне ребенком – очень наивным и легкомысленным. Своих приятелей она до сих пор называет «мальчиками», хотя какие уж там мальчики, под сорок.

– А я как раз собиралась вам звонить, – обрадовалась Шурочка. – Вы на Новый год куда? Может, будете встречать с мамой? А то…

И она быстро, выложила мне свой простенький эгоистичный план. Конечно, один из ее «мальчиков» пригласил ее на новогоднюю ночь в какой-то клуб, где будет шоу, дискотека, маскарадные костюмы и куча бесплатной выпивки. Но оставлять маму одну под елкой неловко, и Шурочка рассчитывала, что мы с Женей ее выручим. Я слушала ее и понимала, что сразу же сделала неверный шаг. Женя ушел вовсе не к ним. Иначе его мать позвонила бы мне в первый же вечер. А как же? Ведь она уже привыкла считать нас мужем и женой, хотя в ЗАГС мы не ходили, да и не собирались этого делать. Нет, я все-таки не в себе. Определенно теряю рассудок… Права моя редакторша на радио, нужно Держать себя в руках.

– Ну, так какие у вас планы? – наседала Шурочка.

Я уклончиво ответила, что пока мы ничего не решили. Что вариантов целая куча, но мы, конечно, обдумаем и ее предложение. Я говорила как можно спокойней, не хотелось выкладывать все Шурочке. Только не ей. Она обожает брата, относится к нему как к любимой игрушке и сразу поднимет панику. Перепугает мать. А та… Та тоже дрожит над своим единственным сыном. Красавец, умница, милый, добрый… Настолько добрый, что даже не поставил мать в известность, где находится.

Последняя мысль меня удивила. Я никогда не думала о нем с иронией или злостью. А теперь вот начала.

Может, потому, что оказалась в дурацком положении – Шурочка попросила к телефону брата. Я ответила, что он задержался у себя в магазине, у них перед праздниками запарка, пришла свежая партия дисков…

– Ну ладно, когда вернется, пусть сразу мне позвонит. Уговори его на Новый год идти к маме! Пока! – И первая положила трубку.

Я минуту приходила в себя и обдумывала ситуацию. Мать с сыном были очень близки. Рассказывали друг другу даже о самых незначительных происшествиях своей жизни. Он мог ей позвонить просто для того, чтобы поделиться впечатлениями от нового фильма. Редкий случай взаимопонимания. Идеальные отношения. У него даже голос менялся, когда он разговаривал с мамой. Казалось, что говорит мальчик лет десяти – отличник, паинька. Меня это смешило, но я помалкивала. Однако паинька, похоже, взбунтовался. Мне он хотя бы оставил записку. А матери – ничего. И уже завтра мне придется все выложить его маме и сестре. А что я им скажу, если сама ничего не понимаю?

Я решила, что самое разумное – отправиться в магазин, где он работал. От меня-то уйти можно, а вот с работы… Тем более, что никаких других источников дохода у него не было. Его отец ограничивался небольшими денежными подарками на дни рождения. Мать работала бухгалтером в какой-то загадочной конторе, которая то прогорала, то начинала процветать, но ни разбогатеть, ни окончательно разориться никак не могла. И доходы у нее были соответствующие – то густо, то пусто. Первое время, когда мы с Женей решили снять квартиру, она нам здорово помогала. Потом он сам отказался от ее помощи.

Все эти дни, когда я его ждала, меня тянуло отправиться в магазин. Но что-то мешало. Черт его знает что. Наверное, даже гордость тут ни при чем. Просто я боялась увидеть его, да еще в такой обстановке – при коллегах, при покупателях… А вдруг бы кто-то из нас не выдержал, начал скандалить… Или еще хуже – если он рассказал про свой уход кому-то из приятелей, те стали бы рассматривать меня, оценивать, как я держусь… Такая гадость! Но теперь мне стало на все наплевать. Магазин в это время, конечно, закрыт, но у меня был домашний телефон его приятеля.

Я его часто видела, когда заглядывала в магазин. А вот звонила всего один раз – когда у Жени среди ночи поднялась высокая температура и нужно было кому-то сообщить, что на работу он не выйдет. Зато была хорошо осведомлена обо всех подробностях жизни Мити – мне рассказывал муж…

Я оговорилась – «муж», и мне стало еще хуже. Точнее будет сказать, «одумалась», но это ничего не меняет. Когда я разговаривала с подружками, я называла Женю «мой друг», «мой жених», просто «мой»;.. Но про себя все чаще начинала называть его мужем. Мне даже казалось, что мы уже поженились… Конечно, за несколько дней от этого чувства не отвыкнешь. Что ж, тем хуже для меня.

Я знала, что Митя – продавец из отдела видеокассет – живет в однокомнатной квартире вместе о своей бабушкой – весьма суровой старушкой. Женя рассказал мне, что бабушка поставила внуку жесткое условие – жить с ней, если он хочет получить эту квартиру по наследству. Других претендентов на наследство было предостаточно… А вот иных возможностей обзавестись своей квартирой у Мити не было. Так что двадцатитрехлетний парень спал у бабушки за шкафом, отчитывался ей, почему задержался на работе, и никогда не смотрел телевизор после полуночи – бабушка этого терпеть не могла. Приводить девушек, естественно, ему запрещалось, да и как с ними общаться под суровым надзором старухи? Теоретически он мог, конечно, сам отправиться в гости к девушке… Но когда Митя решался переночевать в другом месте, бабушка устраивала ему такие сцены, что бедный «ухажер» заранее прикидывал, стоило ли идти на такие жертвы…

Я взглянула на часы – начало одиннадцатого. Набрала номер. Услышав мужской голос, извинилась за поздний звонок, назвалась и спросила о Жене. И уже по тому, как тот запнулся, поняла – ему все известно. Про то, что меня бросили, по крайней мере.

– Знаешь, Надя, – выговорил наконец он. – Ты это не принимай близко к сердцу. Он скоро вернется.

Ох, как же мне было плохо… Вот чего я боялась – этих утешений, наставлений, уговоров. Я знаю, кому-то как раз такие вещи и нужны, а вот я их просто не переношу. Если случается беда, то мне легче, когда люди делают вид, что со мной ничего не случилось. Может, это просто вид самовнушения, не знаю, но мне от этого и правда становится легче.

– А на работу он ходит? – спросила я, игнорируя его утешения.

– Пока да, – ответил Митя. – Но с нового года он увольняется. Надь, да ты не переживай. Я думаю, что он не уволится. Где Женька еще найдет такое место? Нормальная зарплата, кругом куча его любимой музыки… У него какое вообще образование?

Образование у Жени вообще-то было, но какое-то странное. Учился в нескольких местах, но ничего не закончил. Обычная школа, конечно, плюс музыкальная, да еще художественная, и два года музыкального училища (диплома не получил), и год какие-то странные курсы, не то актерские, не то режиссерские… Я и сама толком не знала. Митя меня снова успокоил:

– Кто. же его возьмет на нормальную работу без диплома, без знакомств… Куда он собрался-то, ты сама-то в курсе?

Пришлось ответить, что нет. Сама хотела бы знать, как он теперь собирается жить, чем заниматься. Я пыталась говорить спокойно, даже весело. Поймала себя на том, что у меня на губах появилась улыбка – напряженная, наверное, очень некрасивая. Митя, конечно, этого не видел, и слава Богу. Потому что он тоже приободрился, когда сообразил, что я не пала духом.

– Он домой не приходит? – по-деловому осведомился он. – И не звонит? Так что же ты – зайди завтра на работу, поговори с ним. А то ведь потом и концов не найдешь.

Ну вот, и проговорился. Стоило меня утешать, если он уверен: Женя ко мне не вернется. Я вежливо ответила, что подумаю. Может быть, зайду. Попросила его не сообщать Жене, что я звонила. Мне так хотелось спросить… Может быть… Все-таки должна же быть причина… Ну а вдруг та девушка (или женщина) заходила к Жене в магазин? Я очень подозревала – без девушки тут не обошлось. Или могла быть другая причина? Такая причина, о которой Женя мог умолчать? Ведь он же ничего не объяснял в своей записке. Я помнила ее наизусть.

Он писал, что если не уйдет сейчас, то уже не решится на это никогда. (О Господи, какой ужас, неужели ему было так невыносимо со мной!) Писал, что если останется, то рехнется или покончит с собой (что-то я не замечала, что ему так плохо! Или была слепа?!). Просил понять его (рада бы понять, а не могла!). Хорошо еще, что не просил простить… Сообразил, наверное, что это было бы уже наглостью. В последних строчках сухо обещал, что мы еще обязательно увидимся… Когда придет время. Точка. Подпись.

Про его ужасный почерк я уже говорила, но даже если я несколько слов не так поняла, общего смысла это не меняло. Ну и кем я чувствовала себя после такой записки? Полным ничтожеством, разумеется. Да еще и глупым, потому что ничего, ровно ничего не понимала. Ни куда он ушел, ни зачем, ни почему. Главное, конечно, почему.

Потому что еще накануне – я это потом вспоминала – мы лежали в постели, обнявшись, тихо слушали музыку. На полу возле кровати горела свечка – он сам укрепил ее в рюмке, накапав на донышко горячего воска. Подсвечника у нас не было. В нашем хозяйстве не было много чего, но разве от этого мы чувствовали себя несчастными? У нас даже не было собственного дома. А зачем, нам собственный дом? Мы ведь любили друг друга – мне казалось, что ничуть не меньше, чем два года назад, когда только начали встречаться. Во всяком случае, я его любила… Надо приучаться говорить только за себя.

– Надя, ты слушаешь, Надя?

Надо же, а я думала, что повесила трубку! Оказывается, сидела у телефона, зажав ее в руке, смотрела в пустоту… Я извинилась и услышала в ответ:

– Знаешь, к нему в последнее время на работу заходил какой-то мужик. Ничего не покупал, но долго с ним разговаривал. Вечно отойдут в уголок и шепчутся – чуть не по часу. Потом Жене сделали замечание, что он сачкует, и мужик перестал приходить. А как-то после работы я увидел, как Женя садится к нему в машину. Приличная, знаешь ли, тачка. Ты с этим человеком знакома?

Я ответила, что нет. Правду сказать, я испугалась. Все мои домыслы о какой-то девице, которая Увела моего жениха, тут же показались мне смешными. О девице я бы давно узнала. И он бы так прямо мне и сказал. Я переспросила Митю, что это была за машина. Оказалось – иномарка, синяя или черная – было уже темновато, Митя толком не рассмотрел. Мне стало еще хуже. Не знаю почему, но люди в иномарках меня всегда немного пугали. Они мне казались какими-то… Ну, инопланетянами, что ли.

– Он завтра будет на работе? – спросила я.

– Будет, наверное. – Митя неожиданно понизил голос. – Ну все, я больше не могу разговаривать. Увидимся! Ты зайди, поговори с ним! – И повесил трубку.

Я даже улыбнуться не смогла, хотя, конечно, это было забавно – взрослый парень, а боится, что бабушка будет его ругать за долгие разговоры по телефону. Каждый сходит с ума по-своему. Но со своим сумасшествием я решила подождать. По крайней мере, пока не узнаю, что случилось. Не могла же я оставить все, как есть! А что оставалось делать? Перечитывать по многу раз его записку? Обдумывать самоубийство? Завести любовника?

Я снова перелистала записную книжку. Можно позвонить Зыкиным – это, в конце концов, его друзья. Наши ровесники, семейная пара. Настоящая семейная пара, побывавшая в ЗАГСе и в церкви, даже устраивавшая шумную свадьбу. Они приходили к нам на его последний день рождения, только… пустой это номер. Зыкины сейчас ждут ребенка, заняты только этим и друг другом. Вряд ли Женя поделился с ними своими переживаниями.

Следующая страничка, на букву "И". Иван. Кто такой Иван? Явно не общий знакомый, понятия не имею, кто такой. Но почему он оказался записанным в моей книжке? Может быть, это зубной врач иди какой-то человек, у которого я брала интервью?.. Ну нет, были бы пометки, я всегда их делаю. Тогда кто? Я перевернула страничку, но и там не нашла никаких указаний на эту загадочную личность. Зато между страниц лежали два билета на электричку, от второго декабря этого года. Я рассматривала их, пытаясь сообразить, куда это мы ездили с Женей в этом декабре, и почему я этого совершенно не помню. И вдруг вспомнила!

Мы на самом деле никуда не поехали. Все изменилось в последний момент – когда Женя оставил меня на вокзале, в пригородных кассах, в очереди за билетами, а сам пошел звонить. Вернулся он, когда я давно уже взяла билеты и одиноко мыкалась под электронным табло.

– Все отменяется, – сказал Женя. – Поехали домой.

А когда я спросила, что случилось, он ответил примерно следующее: Иван приболел, и вечеринка отменяется. Значит, мы собирались ехать к этому самому Ивану! Я была с ним еще не знакома, а Женя познакомился совсем недавно, на рок-концерте. В Москву приезжали «Слэйды», и Женя, конечно, рубился в первом ряду танцевального партера. А я не пошла – не смогла, на меня навесили очередное задание, и отказаться было невозможно. Мне так хотелось, чтобы меня взяли в штат этой Радиостанции, что я была готова отказаться от многого. Слов нет, от удовольствий я отказываться Умею. Да вот только никаких плодов это самопожертвование пока не принесло. Может быть, я что-то делаю не так? Кстати, тот репортаж тоже зарубили. Нет, мне пора серьезно задуматься о свой судьбе. Если бы я пошла на концерт, я бы, по крайней мере, знала, что представляет из себя этот Иван.

Я попыталась припомнить все, что рассказал о нем Женя. Кажется, этот парень имеет отношение к какой-то московской группе, которая не то разогревала публику перед «Слайдами», не то просто тусовалась в качестве зрителей. Вот этого точно не вспомню. А вот что Женя пил пиво с этим парнем после концерта, в буфете, знаю точно. Он сказал, что их с Иваном свела судьба. Зрители после концерта были в приподнятом настроении, улыбались друг другу, братались… В общем, получили мощный положительный заряд. Так вот, оказавшись за одним столиком в буфете, парни сперва поделились друг с другом впечатлениями от концерта, потом завязался разговор о музыке. У них оказались общие пристрастия. Ох, я-то знаю, Женю хлебом не корми – дай поговорить о музыке. А когда он находит единомышленника, может болтать часами. Я прожила с ним два года и за это время научилась разбираться в разных стилях, по первым тактам узнаю многие песни, могу порассуждать об истории рок-н-ролла… Но где мне до Жени! Он плавает в этом, как рыба в воде.

Да, в тот вечер он здорово задержался. Я теперь вспомнила, что Женя приехал домой около часа ночи. А концерт окончился около десяти. Я не из тех, кто спрашивает своего парня: «Где ты был?!» – или дуется за опоздание… Но я все-таки тревожилась за него, мало ли что, на обратной дороге могли привязаться какие-то придурки… Я ведь уже говорила – на него иногда нехорошо посматривали, слишком уж яркая внешность, кому-то могло показаться, что он подкрашивает ресницы и губы. Но тогда все обошлось. А через две недели он заявил, что в воскресенье мы едем к Ивану – он нас пригласил в гости, к себе на дачу. Я согласилась – мне было все равно куда ехать, только бы с Женей. Но поездка не состоялась, и больше я об Иване не слышала. А его телефон переписала к себе в блокнот во время какой-то уборки – нашла на столике клочок бумаги с именем и номером. Бумажку я выбросила, чтобы не разводить в доме мусор, а номер сохранила.

В конце концов я решилась и набрала номер Ивана. Время было, конечно, позднее, но человек, который привык развлекаться на концертах, вряд ли уже спит. Этот вопрос меня как раз не волновал. Заботило другое – как представиться, если мы никогда не виделись, как спросить о Жене… Может, он даже его фамилию не знает? Вряд ли они обменялись паспортными данными… Пока в трубке звучали долгие гудки, у меня было несколько секунд, чтобы обругать себя за недомыслие. А потом на другом конце провода взяли трубку.

– Можно Ивана? – спросила я. И выругала себя еще раз, потому что к телефону подошла женщина, судя по голосу, молодая. Вот возьмет и не позовет… Но она даже не спросила, кто звонит. Я и сама никогда не спрашивала, когда к телефону просили Женю. Мне всегда казалось, что это невежливо.

Голос у Ивана оказался приятный – мягкий, хрипловатый. Он выслушал мои объяснения и не послал меня к черту. Наоборот, сразу принял такой тон, будто мы с ним давным-давно знакомы. И оказалось, что я позвонила ему не зря.

– Знаешь, последний раз, когда Женька ко мне заходил, он был какой-то сам не свой, – сообщил Иван.

Значит, Женя встречался с ним, и не раз? Ладно, я это проглотила, в конце концов он был не обязан передо мной ни в чем отчитываться. Я только спросила, когда это было?

– Двадцатого декабря, – тут же ответил Иван. – Женька мне позвонил с работы, я его позвал в гости, у моей подружки был день рождения, и мы как раз собирались… Кстати, я же вас обоих приглашал!

И это мне тоже пришлось проглотить. Меня, во всяком случае, никто никуда не приглашал. Женя предпочел пойти один… Ну ладно. Мне впервые пришло в голову, что, возможно, он меня стыдился?! Это была слишком неприятная догадка, и я постаралась не думать об этом. Сейчас, по крайней мере. Я сосредоточилась на рассказе Ивана. А тот рассказал, что, когда приехал Женя, он вел себя немного странно.

– Нет, сперва все было хорошо, – говорил Иван. – Он привез бутылку вина, правда, сам-то пил водку. Посидели, поболтали… Он курил и ничего не ел. И странно как-то на меня поглядывал, мне показалось, что он хочет поговорить. Но у меня была куча народу, уединиться негде. Я его даже прямо спросил: может, что случилось?

Женя ответил, что позвонит – завтра или на днях. Ушел одним из первых, когда веселье было в разгаре. Иван даже не заметил, – когда он исчез из-за стола.

– У меня остался какой-то осадок, – признался он мне. – Я даже думал, может, он обиделся, что я не нашел для него времени… Но ты же понимаешь, как бывает на вечеринках – дым коромыслом. Кстати, он мне так и не позвонил. Ты уверена, что с ним что-то серьезное?

– На работу он ходит, значит, жив и здоров, – ответила я, стараясь говорить спокойно. Меня больше всего задело, что я впервые слышу об этой вечеринке. – Ладно, извини, что побеспокоила.

Я хотела попрощаться, но тут он меня окончательно ошарашил. Думаю, попытался таким образом меня успокоить.

– Ты не бери в голову, – посоветовал мне Иван. – Я уж понял, что он человек непредсказуемый. Например, как он рвался ко мне на дачу, я же помню! Там собиралась вся наша группа, он хотел познакомиться. И в последний момент позвонил и сказал, что вы не приедете, все отменяется.

– Но ты же заболел! – вырвалось у меня. Иван очень удивился и заявил, что за эту осень, слава Богу, не болел ни разу. А я уже поняла, что Женя мне соврал. Послал меня брать билеты, которые нам так и не пришлось использовать, и отправился звонить… Зачем? Чтобы подтвердить, что мы приедем? Иначе зачем он заботился о билетах, зачем вообще потащил меня на вокзал? Но в последнюю минуту, видно, передумал, отказался от приглашения… А для меня выдумал историю с болезнью. И я ему поверила. Как верила в общем-то всегда.

– Надя, ты слушаешь? – донесся голос из трубки. – с тобой все в порядке?

И я ответила, что со мной все прекрасно. По благодарила его за участие, обещала перезвонить. Хотя, кладя трубку, не могла понять, зачем я это пообещала. Ему это не нужно, а мне – тем более. Мне было нужно только одно – понять, откуда взялось все это вранье. И очень некстати (хотя, может, как раз ко времени) я вспомнила слова своей мамы. Когда она впервые увидела Женю, то сразу сказала, что мы с ним не пара. Я, конечно, сразу завелась, потребовала объяснить, что ей в нем не понравилось.

– Дело не в том, что он мне не нравится, – ответила мама. Она, как всегда, говорила со мной слегка покровительственно, как будто мне все еще лет десять. – Беда в другом: вы с ним такие разные…

Конечно, тогда я ничего не поняла. Расплакалась (какая же я в самом деле была дурочка), сказала, что уже взрослая и могу сама выбирать, с кем знакомиться и проводить время. Он был моим первым парнем, так что я сразу решила: мама просто хочет, чтобы я подольше оставалась ребенком. Ей было неприятно, что у меня появился кавалер… Что я заинтересовалась еще чем-то, кроме учебы. И только сейчас я начала подозревать, что мама разглядела в нем куда больше, чем я. Особенно в первое время. Она, конечно, ничего не знала о его второй, запасной жизни, но сразу увидела, что эта, настоящая, жизнь не очень-то его волнует. А если я – часть этой настоящей жизни, значит…

Додумывать не хотелось. Я отключила телефон – если Шурочка захочет дозвониться, пускай попробует. Приняла душ, почистила зубы. Завела будильник – с утра нужно позвонить в редакцию. Презентация шампанских вин? Великолепно. Приглашение на два лица? Того лучше. Найду, кого позвать. У меня тоже есть друзья, а от такого мероприятия не отказываются. Я легла, погасила свет и пообещала себе, что все еще будет хорошо. Пожелала себе веселых праздников, счастливого Нового года, а еще спокойной ночи.

И в результате проворочалась с боку на бок до пяти утра.

Оказывается, моя редакторша слов на ветер не бросала. Уже в полдень у меня на руках оказалась симпатичная синяя открыточка, которая и являлась пропуском на презентацию. Наверное, я все-таки вызвала у этой женщины какие-то материнские чувства, иначе почему она послала на это мероприятие именно меня? Туда был бы рад пойти любой штатный сотрудник. На прощанье она очень выразительно напомнила, что репортаж заказной, и портить его – себе дороже.

– Короче, Наденька, или ты его делаешь, и делаешь хорошо, или мы расстаемся, – сказала она, разглядывая круги у меня под глазами. – Мне-то нравится, как ты работаешь. И стиль у тебя неплохой, и коммуникабельность есть. Вот только твоя расхлябанность меня немножко пугает. – И, очень выразительно глядя на меня, заключила:

– Если хочешь чего-то добиться – составь себе хотя бы расписание.

Я пообещала сделать это сегодня же. С трудом Сдавила из себя улыбку, спрятала приглашение в сумку и заодно проверила – на месте ли диктофон, есть ли запасные батарейки. Презентация начиналась в шесть вечера в крупном торговом центре на проспекте Мира. У меня была куча времени, чтобы привести себя в порядок, раздобыть недостающее «второе лицо», купить что-нибудь к Новому году – ведь я до сих пор не запаслась подарками…

Вместо этого я поехала в музыкальный магазин. В метро, когда я сидела в вагоне, закрыв глаза, передо мной несколько раз вставало лицо редакторши. Я ни на минуту не забывала о том, что она пообещала мне и что я пообещала ей. Мне нужно было сосредоточиться на работе и забыть обо всем остальном. О, это я очень хорошо понимала! Она говорила о расхлябанности и, наверное, была права. Хотя я вообще-то редко когда опаздываю, о чем-то забываю. Беда в другом – я, кажется, заразилась от Жени его болезнью и живу параллельно в двух мирах. Особенно с тех пор, как он пропал. В том, другом, запасном мире мы с ним все еще вместе. Оттуда он не уходил. Туда я возвращаюсь в своих мечтах, и там я счастлива. Я воображаю, как мы с ним гуляем по Москве, сидим в кафе, наряжаем елку, тайком друг от друга заворачиваем подарки… И всерьез пытаюсь представить, что он подарит мне, и придумываю, что же подарить ему…

А когда я прихожу в себя и возвращаюсь в реальность, то она кажется мне не такой уж и важной. Не такой обязательной. Не такой реальной – в конце концов! Какое мне дело до этих шампанских вин, например? У меня от шампанского изжога, я его терпеть не могу! И почему именно я должна идти туда, изображать искренний интерес к предмету презентации, с кем-то общаться, о чем-то говорить? Почему я должна жить в этом мире, если мне куда лучше в том?! Кажется, я начинала понимать Женю. Все лучше и лучше. А может быть, у меня просто всерьез начиналась депрессия.

– Девушка, вы будете выходить?! – рявкнул голос у меня над ухом.

Моя станция! И двери уже открылись, а я, оказывается, стою на пороге вагона, мешая другим пассажирам. Держать себя в руках…

На подходах к магазину я остановилась и вытащила сигарету. Надо признаться, что я трусила.

Трусила так ужасно, что готова была развернуться и уехать куда глаза глядят – подальше отсюда, Я стояла у стеклянной стены бистро, под навесом, чуть не по колено в коричневой халве растоптанного снега. Брюки, конечно, промокли, к вечеру на них проступят соляные пятна. И конечно, это случится как раз на презентации. Ну и пусть. Я ни перед кем не собираюсь притворяться, что приехала на машине. Мимо меня непрерывно шли люди – в этом месте их всегда очень много, в любое время дня. Вид у всех был ошарашенный, какой-то диковатый. Я смотрела на них и удивлялась – что это с ними? Потом до меня дошло. Конечно, Новый год на носу! По мнению многих – новое тысячелетие, вот они и не знают, как прыгнуть выше головы, отметить праздник как-нибудь необыкновенно… Но теперь я решила, что все-таки подожду с тысячелетием еще годик. Не из солидарности с Женей, вовсе нет. Просто в этом году я еще не готова к такому событию. Не тем занимаюсь, думаю не о том. Не так живу. И совершенно не ощущаю, что наступает праздник. Что через три дня – Новый год. У меня нет ни елки, ни даже еловой ветки. Ни игрушек, ни красивых свечей. Нет даже «второго лица», чтобы отправиться с ним на презентацию. А если я угроблю этот репортаж, работы у меня тоже не станет, а значит, я лишусь средств к существованию. Весьма скромных средств, конечно, но все же…

Тут я впервые подумала о том, как буду жить, если Женя все-таки не вернется. Квартиру мы снимали у его близких друзей и по знакомству – очень дешево. Что же будет теперь с этой квартирой? Оставят меня в ней, как бывшую невесту Жени и за ту же плату? Останусь ли я сама на таких условиях? Да и смогу ли оплатить эту квартиру? Ведь в основном зарабатывал Женя. Он платил из своей зарплаты за квартиру, за еду, за наши развлечения. Я оплачивала менее заметные статьи бюджета – покупала хозяйственные мелочи, платила за свет, приобретала кое-что из одежды – когда получала очередной гонорар. Это случалось нечасто. И если он не вернется, мне придется собрать свои вещи и вернуться к родителям. Вернуться с полным поражением. Мама, конечно, скажет, что заранее меня предупреждала. Она и в самом деле предупреждала… Но о чем можно предупредить человека, который счастлив? Который влюбился впервые в жизни, да так, что решил, будто это навсегда?

Я выбросила окурок и отряхнула брюки от снега. Приказала себе быть спокойной и сдержанной, иначе опозорюсь перед кучей народу – я ведь знаю всех продавцов в магазине. А затем прошла мимо бистро и потянула на себя знакомую стеклянную дверь, обклеенную афишами концертов…

Глава 2

…И сразу же повела себя донельзя глупо. Вместо того чтобы пройти к прилавку, за которым стоял Женя, я остановилась у входа и стала рассматривать витрину с музыкальными журналами. В этой витрине отражался отдел напротив – его отдел. И я видела Женю за прилавком – он стоял, опершись локтем о стекло, и водил по нему пальцем. Рядом с прилавком околачивалась какая-то девчонка, она тоже рассматривала витрину. Наверное, он помогал ей найти нужный диск. Я следила за ними, не оборачиваясь, делая вид, что целиком сосредоточилась на журнальных обложках. До чего это было нелепо – ведь меня в магазине все знали, по крайней мере в лицо… И конечно, у продавца журналов сразу возникли вопросы, как только он рассмотрел меня получше.

– Надя? – удивился он, тут же переводя взгляд на отдел компакт-дисков. – Ты что-то хочешь найти? Помочь?

Я попросила последний номер «Рок-Сити» и полистала его, совершенно не соображая, на что смотрю. Краем глаза я видела, что парень делает Жене какие-то знаки. Ну вот, меня наконец заметили. Глупее себя вести я просто не могла. Теперь сразу стало ясно, что я боюсь объясняться.

– Спасибо, – я вернула журнал продавцу. – С наступающим тебя!

– Тебя также, – откликнулся он, но довольно неуверенно.

Конечно, он понимает, что происходит. Если все ало известно Мите, то через него узнал весь магазин. Я подумала, что мужики все-таки сволочи, хотя имела в виду всего одного мужика. Неужели Женя не мог держать язык за зубами и не болтать о том, что бросил меня? Ведь все равно собрался увольняться – разве трудно было потерпеть несколько дней?

Девица все еще стояла возле прилавка. Подходя, я расслышала, что она спрашивает последний диск «Гарбадж», а Женя советует ей зайти ближе к вечеру – диски как раз привезут со склада. Девица вздыхала, томно облокачивалась на прилавок и снова начинала рассматривать полки. Мне было ясно, что она ничего не купит, просто зашла поболтать с симпатичным молодым продавцом. Но на нее я как раз не злилась. Зато была безумно зла на Женю.

Конечно, все это было написано у меня на лице, потому что он, похоже, испугался. Во всяком случае, в глазах мелькнул страх – на очень короткий миг. А потом Женя взял себя в руки и отошел в другой угол прилавка, оставив девицу рассматривать полки в одиночестве. Я поняла: ему не хотелось, чтобы нас подслушали. Мне даже стало смешно – неужели он думает, что я устрою ему сцену?

– Извини, я сейчас, – тихо сказал он мне и отвернулся к музыкальному центру у себя за спиной. Поставил какой-то диск, сделал звук погромче. Я следила за его руками – он все делал страшно медленно: раскрывал футляр, нажимал кнопки. Ясно, тянет время. Ох, как же ему не хочется объясняться!

Девица, наверное, удивлялась, глядя в нашу сторону, – а она то и дело сюда поглядывала. Если я покупательница, почему ничего не прошу показать? А если знакомая, почему тогда мы стоим по разные стороны прилавка, глядя друг другу в глаза, и молчим? Я-то молчала, потому что очень хотела послушать, что он сам мне скажет. А он… Ему было нечего мне сказать. Когда пауза затянулась дольше минуты, я решила действовать.

– Я хотела спросить, как быть с твоими вещами? – спросила я.

– С вещами? А, да… – Женя как будто ожидал чего-то другого и немного растерялся. – Я заберу их… Потом как-нибудь.

– Почему не сейчас?

– Сейчас времени нет.

Я хотела спросить, на что же у него уходит столько времени, но девица не вытерпела и подозвала Женю для консультации. Теперь ей понадобилось узнать, сколько стоит последний диск какой-то девичьей группы. Женя принялся искать этот диск, и даже по его спине я видела, что он мечтает о том, чтобы мы ушли. Обе – и навсегда. Я-то, конечно, могла так поступить – повернуться и уйти. И это было бы правильно и красиво. Потом, пару лет спустя, я, возможно, вспоминала бы об этом с гордостью, считала личной заслугой. И ничего бы не произошло…

Но я осталась. Минут через пять Жене удалось отделаться от девицы. Когда она спросила, есть ли у них диск какой-то русской группы, он с облегчением отправил ее на второй этаж. В его отделе представлены только зарубежные группы и исполнители.

– Голова совсем не соображает, – сказал он, снова подходя ко мне. – Перед Новым годом все будто с ума посходили. Тебе повез выдалось затишье. Самое худшее начнется к вечеру.

– Да, мне повезло, – язвительно ответила я.

Он, наверное, и сам понял, что сморозил глупость, но ни извиняться, ни поправляться не стал Казалось, Женя опять собирался замолчать, и я снова перехватила инициативу:

– Знаешь, я думала, что тебе дорога твоя коллекция. Ты же так с ней носился, а взял всего четыре диска. Остальное тоже заберешь позже?

Он измученно посмотрел на меня:

– Ты не поверишь, но в последние дни у нас такой наплыв покупателей, что мне уже не до музыки. Даже во сне я кому-то ставлю диски.

– А кстати, где ты спишь?

Он не стал уклоняться от ответа и коротко сообщил:

– У друга.

– А… – Я слегка задохнулась от обиды. Значит, по его мнению, с меня хватит и такого объяснения? Ладно, пусть! И я спросила, знает ли хотя бы его мама, где он проводит время.

– Ой, Надя, с мамой я разберусь сам, – пообещал он, и я видела, что он опять мечтает от мен;

Отделаться.

– Ну, знаешь ли, ни твоя мама, ни Шура не знают, что мы расстались. – Я заговорила громче, но тому что из динамиков понеслось соло на гитаре, и мне приходилось перекрикивать солиста. – Вчера я позвонила им, хотела узнать, может быть ты там…

– Ты сказала, что я ушел?

Да, теперь он точно испугался. Глаза как будто в тень – в такие минуты мне никогда не удавалось поймать его взгляд.

– Значит, ты боишься им это сообщить? – издевательски спросила я. – Думаешь, они очень расстроятся? Будут тебя ругать? Ладно, хочешь я возьму все на себя? Все равно уж – раз ты и от них скрываешь, куда переехал, общаться с твоей мамой придется мне.

И тут он сделал одну вещь… Он никогда раньше этого не делал. В общем-то тут не было ничего необычного… Многие мужчины так делают… Только вот он – никогда, да и время было неподходящее – мы все-таки расстались. Да и место – магазин… В общем, он поцеловал мне руку – схватил запястье и крепко поцеловал. Я опешила. Мне показалось, будто он сошел с ума – что это было, откуда, почему?! Никогда в жизни он не целовал мне рук. Может, потому, что у нас все началось с дружбы, а друзьям рук не целуют. И мы были почти ровесниками, он всего на год старше. И кстати, мне вообще не нравится, когда женщинам целуют руки. Ни в кино, ни в жизни. В этом всегда есть что-то очень фальшивое. Если мужчина поцеловал мне руку, да еще при первом же знакомстве, я сразу начинаю относиться к нему с подозрением. И то, что Женя выкинул такое под занавес…

– Надь, я тебя очень прошу… – Он оглянулся по сторонам, проверяя, не следят ли за нами другие продавцы. Но тех осаждали покупатели – только у нашего отдела было пусто. – Я умоляю тебя – пока ничего им не говори, ладно? Говори, что мы по-прежнему вместе! То есть вообще ничего на эту тему, договорились?

Он все еще сжимал мою руку.

– Ты с ума сошел? – спросила я.

Его пальцы сжались так сильно, что я почувствовала боль. Но у меня даже мысли не возникло вырвать у него руку – у меня вообще не осталось ни одной разумной мысли. В голове крутилось одно: с ним что-то происходит, что-то странное, нехорошее. Особенно мне не нравились его глаза, я по прежнему видела в них страх – глубоко загнанный, но такой явный!

– Договорились? – переспросил он. Диск прокрутился до конца, и стало неожидан тихо. Теперь я заметила, что на нас смотрят. И покупатели, и продавцы из других отделов. Покупатели должно быть, приняли меня за воровку – ведь Женя схватил меня за руку. А продавцы ждут, когда мы наконец подеремся… Или начнем целоваться.

– Отпусти, – попросила я, и он тут же отпустил мою руку. На коже, возле запястья, отпечатались все его пальцы. Значит, вечером у меня будет чудесный браслет из синяков. Такая уж у меня кожа – на ней все проявляется за несколько минут, как на снимке, сделанном «полароидом». Брюки в соляных пятнах, руки в синяках, опухшие от бессонницы глаза… Да, еще меня ждет изжога от шампанского. О, я буду просто неотразима!

– Почему ты собираешься это скрывать? – спросила я, осторожно массируя запястье. – Все равно твоя мама скоро узнает… Как ты себе представляешь мое вранье? Между прочим, Шура хочет знать, где мы с тобой собираемся встречать Новый год.

– О Боже мой, – пробормотал он. – Не знаю…

– Да я не требую ответа, мне как раз ясно, что мы его встретим в разных компаниях. Но твоя сестра хочет знать – пойдем ли мы к твоей маме. Да или нет? Она сама собралась в какой-то ночной клуб.

– Пускай идет, – рассеянно ответил Женя. – Я подумаю…

И он еще раз попросил меня делать вид, что мы не расставались. Видите ли, его мама не должна об этом знать, иначе…

– Иначе что? – поинтересовалась я.

– Она встревожится, впадет в панику, а я этого не хочу.

И тут я не выдержала. Бог знает, о чем мы говорили, что обсуждали! Какие-то технические вопросы – когда он заберет свою одежду и диски, сколько у него покупателей, как врать его маме! Ну, ни дать ни взять – супруги, давно обдумавшие вопрос о разводе! Мы не говорили только об одном, – как раз о том, что меня волновало больше всего.

Я открыла сумку, достала его записку и разгладила ее на прилавке – текстом к нему:

– Ну а это ты никак не прокомментируешь? Может быть, я тоже впала в панику, а? Как ты считаешь, может быть, я тоже немного встревожилась? Совсем чуть-чуть? Или ты уверен, что все сказано. здесь?

Его спасли покупатели – иначе я это просто не могу назвать. К прилавку одна за другой подошли две девушки, за ними – несколько подростков, мужчина в возрасте… Женя тут же поставил по чьей-то просьбе диск, открыл каталог, принялся копаться на полках… Я стояла со своей запиской прикрывая ее ладонью от посторонних глаз, и ждала. Я твердо решила никуда не уходить, пока не получу ответа.

Это продолжалось минут десять. За это время он мог урвать хотя бы секунду, чтобы посмотреть мою сторону. Он ни разу на меня не взглянул. Я чувствовала, что щеки у меня пылают. На глаза то и дело наворачивались слезы, я таращилась, чтобы их просушить, смаргивала… Наверное, выглядела странно, потому что ничего не просила, ничего не требовала послушать, только следила взглядом за Женей. Постепенно меня оттеснили в самый угол. Я скомкала записку, сжала ее в кулаке и отошла от прилавка. У меня больше не было сил ждать.

На улице меня догнал Митя – он схватил меня за плечо, подбежав сзади, я даже вскрикнула от неожиданности.

– Постой, Надь. – Он задыхался и торопливое запахивал куртку. – Я тоже…

– Что. – тоже? – удивилась я. – Куда ты собрался?

– На обед. Может, пообедаешь со мной? Тут рядом…

– Да, знаю. – Я взглянула на часы. В самом деле, нужно было перекусить, иначе вечером я буду совсем никакая. Только мне не очень хотелось общаться с Митей, который был свидетелем всего этого безобразия. – Знаешь, я лучше поеду домой, тем более надо переодеться к вечеру.

– Собираешься куда-то?

Я вяло похвасталась своим заданием. Если бы я рассказала такое Жене, он бы не стал меня особо поздравлять. Он-то хорошо понимал, что я не люблю ни шампанское, ни тусовки, где никого не знаю. Нет, все-таки не быть мне профессиональным журналистом… А Митя сразу восхитился:

– Здорово, я бы с удовольствием пошел на такое мероприятие! Все-таки разнообразие… А то – работа, дом, телевизор… Замкнутый круг.

Я взглянула на него внимательней. Митя всегда казался мне симпатичным, хотя был не в моем вкусе. Слишком… Как бы это сказать? Простой? Ясные серые глаза, короткая аккуратная стрижка, сытое лицо с правильными чертами. Он мне чем-то напоминал школьные годы и мальчиков-отличников, которые никому не доставляли хлопот. Но может, я несправедлива к парню – ведь ему приходилось жить с бабушкой, а та была бы против, если бы он отрастил волосы ниже плеч, проколол уши и нацепил заклепанные кожаные штаны.

– Знаешь, у меня приглашение на два лица, – сказала я, почти жалея о том, что раскрыла рот. Но что поделаешь – иногда слова опережают мысли. – Если ты к шести освободишься…

Он был в восторге! В таком искреннем восторге, что мне даже стало неловко. Ведь парень явно обрадовался не из-за шампанского – неужели он его никогда не пил?

А если хотел развлечений, то мог их себе позволить – все-таки в этом магазине продавцы не бедствовали. Мне впервые пришло в голову, что я ему нравлюсь. Может быть… Да нет, совершенно точно! Ведь Женя как-то сообщил мне, что Митя очень одобряет мою внешность и фигуру. Я произвела на него впечатление, когда явилась в магазин в ковбойских сапогах, бархатных брюках и блестящей черной курточке – мы с Женей собирались пойти на концерт. Это было весной. Совсем недавно, о Господи…

– Ну хорошо, пойдем перекусим, – согласилась я.

Обычно продавцы из музыкального магазина обедали в ближайшем бистро. Собственно, это было не настоящее бистро – так, огромная клеенчатая палатка, где стояли десять столиков и стойка бара. Там подавали горячие сосиски, а из прочей еды были только чипсы и шоколад. Ну и пиво, конечно. Пиво и кока-кола. Из-за этого бистро Женя возненавидел сосиски, и мы их никогда не ели дома. Ну а я, наоборот, соскучилась по ним – я-то в этом бистро не обедала.

Мы уселись за пластиковым столиком, и Митя взялся за еду. Он угощал меня пивом, а у меня вдруг пропал аппетит. Я чувствовала себя ужасно сиротливо, несмотря на то, что теперь была не одна и у меня нашелся спутник на этот вечер. Ужасное было чувство – мне приходилось такое испытывать до встречи с Женей. Так всегда бывало со мной – познакомишься с симпатичным парнем, и кажется, с ним можно даже о чем-то поговорить, он к тебе хорошо относится… И вдруг на дискотеке, или в кафе, или в театре на меня накатывало такое одиночество, что хотелось выть. В такие минуты мне вдруг совсем не хотелось быть рядом с ним, поддерживать беседу. Потому что я чувствовала: этот парень – не мой. Он – случайность, на его месте мог оказаться кто-то другой, и ничего бы не изменилось. Значит, я просто теряю время, делая вид, что мне хорошо. Снова веду игру, в которой хотела выиграть любовь, которой среди призов нет. С Женей все было по-другому. С самого начала. Всегда.

А сейчас я опять проиграла, еще более позорно и ужасно. Если бы хоть знать почему…

– Надя, ты слышишь?

Оказывается, он со мной говорил, а я и не слышала. Я тут же изобразила внимание. Митя слегка обиженно повторил:

– Говорю, что он еще об этом пожалеет.

– Женя?

– Ну конечно. Не знаю, какая муха его укусила, но, по-моему, он делает одну глупость за другой. Ладно, если его достала эта работа, можно понять, что он решил уйти. Но вот что он с тобой расстался…

Я хотела сказать, что это не его дело, но передумала. Это было бы грубо, хотя, наверное, Митя сам вел себя нетактично. Так или иначе, я промолчала. Всегда, когда не нужно, я молчу. А вот если лучше помолчать…

– Сегодня утром я с ним поговорил, – продолжал Митя, поливая сосиску кетчупом. – Рассказал, что ты звонила, искала его.

– Ну и зачем? – не выдержала я. – Я ведь не просила тебя вмешиваться!

– Я и не вмешивался, просто выложил ему все, что думал, – отрезал Митя. – Сказал, что такую девушку, как ты, ему уже никогда не найти и он ведет себя как клинический идиот. Это же правда!

Понятно, что это был скрытый комплимент моим достоинствам. Но мне вовсе не было приятно его услышать. Митя запальчиво продолжал:

– Я его прямо спросил: может, он нашел какую-то другую девушку? Он говорит – не в девушках дело. А в чем – не объясняет. Но если бы к нему на работу заходила девица, я бы знал.

– Откуда? – Я все-таки не выдержала и улыбнулась – уж очень энергично Митя отстаивал мои интересы. Себе же во вред, так что это было даже благородно с его стороны. Ведь я ему нравилась.

– Как откуда? – удивился Митя. – В нашей деревне все на виду.

– К его прилавку ежедневно подходит сто девушек, – возразила я. – Одна из них могла быть его новой подружкой. Ты ведь за всеми не уследишь, у тебя тоже бывают покупатели.

– И следить не стоит, – фыркнул он. – Сразу же видно что к чему. С ним, конечно, многие заигрывают, ты и сама замечала, наверное… Он девчонкам нравится, колоритная внешность. Да и некоторые мужики, между прочим, интересуются…

Митя сделал большие глаза, и я его поняла без слов. К Жене действительно пытались приставать мужчины определенной ориентации – видимо, их тоже вводили в заблуждение его черные ресницы и слишком светлые волосы. Он рассказывал об этом со смехом, но я-то знала, что ему это неприятно.

– Но чтобы он сам кому-то строил глазки – такого я ни разу не видел, – закончил Митя. – И я его прекрасно понимал. Когда у тебя такая девушка… Слушай, вы официально не женаты? Прости, что спрашиваю, но просто мне интересно.

– Не женаты, – ответила я, делая вид, что все эти вопросы мне совершенно безразличны.

– А, ну тогда…

– Что?

– Да ничего, просто у нас тут все считали, что ты его жена. Особенно наши продавщицы. Светка со второго этажа прямо клялась, что вы расписаны. Говорила, что сразу отличает, кто был в ЗАГСе, а кто нет. Сказала, что вы ведете себя как семья.

Я улыбнулась:

– А разве обязательно ходить в ЗАГС, чтобы быть семьей? Я и сама никогда этого не хотела. Зачем обязательно ставить государство в известность, что двое любят друг друга? Ну разве чтобы прописаться… Так у нас с ним этих проблем не было.

– Ну да, и расставаться легче, – поддакнул он и наконец слегка смутился. Видно, до него дошло, что он все время затрагивает больную тему. Наверное, у меня все-таки не очень хорошо получалась улыбка.

Митя расправился со своей порцией сосисок и достал сигареты. Я тоже закурила – чтобы хоть как-то отвлечься. Мне было очень неуютно в этом кафе, и даже не потому, что я дико замерзла, сидя на сквозняке. Тут все было какое-то временное, ненастоящее – бумажные тарелки, пластиковые стаканы, подогретые в микроволновке сосиски… И Митя. И я сама, если уж на то пошло. Мне страшно захотелось встать и бежать в магазин – обратно к Жене. Потребовать, чтобы он хоть на десять минут бросил своих покупателей. И задать наконец прямой вопрос: по какому праву он так поступил со мной? Чем я ему не угодила? И как он мог написать мне такую записку, чем я это заслужила?! Даже с нелюбимыми женами, я думаю, иногда расстаются помягче. А разве он меня совсем не любил?

Митя с жалостью рассматривал мое искаженное лицо – я опомнилась, ощутив, что страдальчески скривила губы. Торопливо погасила окурок и попрощалась с ним до вечера. Мы договорились, что я подъеду к магазину в начале шестого – иначе мы опоздаем на презентацию. Митя забеспокоился, сойдет ли на таком мероприятии его костюм – он был одет в свитер и джинсы. Я его успокоила:

– Мы же вроде как журналисты, а значит, нам все можно.

И он опять отвесил мне комплимент:

– Знаешь, Женя все-таки полный дурак! Бывают, конечно, красивые девчонки, но в большинстве своем это такие дурочки! Такую, чтобы еще интересную профессию имела, он никогда не найдет!

Я не стала объяснять бедному парню, что не состою в штате на радио и вряд ли туда когда-нибудь попаду. Зачем было его разочаровывать? Наверное, Митя теперь единственный человек на свете, который был обо мне такого высокого мнения. Потому что сама я ни во что себя не ставила. Не говоря уже о моем начальстве на радио.

Я еще успела заехать домой и переодеться. Торопилась как могла – еще не хватало опоздать сорвать задание! Я проверила диктофон, захватил запасную кассету, попутно вымыла голову и накрасила ногти быстросохнущим лаком. Времени осталось только на то, чтобы попудриться, накрасит губы и застегнуть на себе черный брючный костюм Я уже начала радоваться, что успела все на свете когда зазвонил телефон. Утром, убегая из дома, я снова подключила его.

– Да, слушаю! – Я схватила трубку. – Кто это, кто?

– Это Иван, ты что, не узнала меня? – удивленно повысился голос в трубке. – Надь, ты в порядке вообще?

– Да, только тороплюсь. – Я взглянула на часы. Мне нужно было выйти из дому пять минут назад.

– Слушай, отложи свои дела, если можешь, – оглушил меня Иван. – Сегодня вечером я встречаюсь с твоим парнем, неплохо бы и тебе там появиться.

– То есть? – Я настолько растерялась, что даже не смогла сказать, что мне правда очень некогда. – Где, во сколько?

Он велел мне взять ручку и записывать или уж просто запоминать. Ручка, конечно, не находилась – обычное дело, когда нужно срочно что-то записать. Зато на диване рядом со мной лежал готовый к работе диктофон. Я схватила его, нажала кнопку и поднесла к трубке, попросив Ивана говорить погромче. Он громко и четко продиктовал адрес – это было где-то в самом центре – и рассказал, как туда добраться. Попутно я соображала. От моего дома это полчаса в метро да еще с пересадкой на кольце. Потом, по словам Ивана, нужно еще ехать трамваем пару остановок… Не Успею. Ни за что никуда не успею!

– Это твой адрес? – спросила я, когда Иван продиктовал адрес со всеми подробностями, вплоть до да на подъезде.

– Это – частная студия звукозаписи, – отрезал он. – Прослушивание назначено на семь вечера, так что, если желаешь послушать, как поет твой любимый, поторопись.

Я едва не выронила диктофон – он все еще работал. Попыталась найти кнопку, чтобы выключить его, и впервые за все время пользования и смогла этого сделать. Кассета продолжала крутиться, записывая наш разговор. Впрочем, говорил в основном Иван. От меня толку было немного. Я едва нашла в себе силы, чтобы спросить: неужели Женя поет?

Иван опешил:

– А ты что, не слышала?

– Никогда…

– У него приличный голос, могу тебя порадовать, – с усмешкой произнес он. – Ну надо же, какой скрытный… Понимаю, что стихи можно писать втайне от жены, но как втайне петь! До меня что-то не доходит! Послушай, пение пением, это занятие безобидное, но мне кажется, что он слишком много о себе возомнил. Не знаю, что с твоим парнем, только он, по-моему, слегка повредился уме. Ты уверена, что он бросил работу?

– Бросает… – Губы меня почти не слушались Я ничего не понимала, совершенно ничего.

– Дурак! – И он прибавил еще несколько выражений покрепче, сообщив мне, что думает об умственных способностях Жени. – Вроде бы взрослый уже и, если интересуется музыкой, должен понимать, что сейчас можно сделать деньги только на попсе. А рокерам, да еще начинающим, приходится ох как туго! Сейчас не семидесятые, чтобы сразу срубить кучу баксов! Он же, я думаю, все свои сбережения вкладывает в эту группу!

У меня уже кружилась голова, к горлу подступала какая-то горечь… От волнения, наверное, а может быть, сосиски все-таки оказались не слишком свежие… Что это говорит Иван, о чем болтает! Мне казалось, что парень бредит – настолько неожиданно звучали его слова. Но он говорил так серьезно и напористо…

– Группа? – слабым голосом ответила я. – Он что, поступает в рок-группу?

– Если бы! Он набирает рок-группу! – рявкнул Иван. – И сегодня в семь он устраивает прослушивание музыкантов, дошло наконец? И ты должна приехать туда, слышишь, Надя?!

– Зачем?

– Да чтобы отговорить его! – рявкнул он. – Потому что такой глупости нельзя допустить! Твой Женя – хороший парень. И я понимаю, что он помирает – хочет стать звездой, но он никогда никем не станет – да только как ему это сказать, черт возьми! Если я скажу прямо, – мы просто подеремся! Он же теряет над собой контроль, когда речь заходит о музыке! Только ты, наверное, можешь на него повлиять!

– Но ты забываешь, что меня он тоже бросил! – крикнула я.

Иван на секунду осекся, но потом продолжал с прежним жаром:

– Да перестань, это все из одной оперы! Решил, наверное, круто поменять жизнь! Как бросил, так и подберет, главное – сейчас его остановить! Или он сынок богатых родителей?

– Нет, конечно, он…

– Я и говорю: он просадит все свои бабки на эту убогую идею!

– Да у него и не было никаких денег! – наконец сообразила я, и от этого мне стало еще хуже. – Откуда же он их взял?

– Может, занял? – Я услышала, как Иван шумно выдохнул в трубку. – Ну, дошло до тебя, что его нужно срочно остановить?! Парню кажется, что он самый умный и талантливый, но я-то кручусь в этой тусовке уже десять лет и знаю: чтобы вылезти наверх, ни ума, ни даже особого таланта не нужно! Нужно или раскрученное имя, как у старых групп, которые начали бог знает когда, или большие деньги – а откуда они у него?!

– Я все поняла. – Мне наконец удалось сообразить, как выключается диктофон, и я остановила запись. Щелканье красной кнопочки, казалось, вернуло меня в нормальный мир. Или почти в нормальный. – Я постараюсь приехать.

– Нет, ты не поняла! Стараться тут нечего – нужно обязательно приехать! – вздохнул Иван. – Ну, сама подумай… Конечно, если ты всерьез решила с ним расстаться, можешь не приезжать. Это будет хорошая месть, потому что тогда парню точно крышка.

– Приеду обязательно, – жалобно ответила я, глядя на часы.

Катастрофа… Меня могла спасти только машина, а значит, придется идти на непредвиденные расходы. Если предположить, что на дороге не будет ни единой пробки, я доберусь до магазина в половине шестого… Оттуда, опять же на машине, можно успеть на презентацию. Хотя я ведь могла вовсе не встречаться с Митей. Подумаешь, какие у меня перед ним обязательства?! Тогда я еще никуда не опаздываю… Хотя как же я расправлюсь с презентацией всего за час, ведь прослушивание назначено на семь?! Да еще нужно иметь запас времени на дорогу – ни одна машина не сумеет провезти меня через весь центр всего за пять минут…

И вдруг меня осенило, и я закричала в трубку:

– Иван, слушай, я сейчас же поеду в магазин и прямо там поговорю с Женей! Может, мне удастся его отговорить!

– В добрый час, – напутствовал он меня. – Главное – отнесись к моим словам серьезно. Потому что если ты его не остановишь, парня в самом деле будет жаль.

Я бросила трубку, быстро оделась, собрала сумку, застегнула сапоги и выбежала из квартиры. Поймать машину было несложно, но возле первого же светофора я начала сжимать кулаки и молиться, чтобы случилось чудо и я успела в магазин до того, как оттуда уйдет Женя. Про Митю я как-то почти не думала.

А между тем Митя уже давно меня поджидал. Когда я выскочила из машины и побежала к магазину, он бросился мне навстречу:

– А я боялся, что ты передумала!

– Женя еще там? – не останавливаясь обронила я и побежала дальше.

Митя на миг замер, потом повернул за мной с криком:

– Что случилось?!

Я не ответила. Ворвалась в магазин и увидела что мое горе стоит на своем законном месте – за прилавком. И даже работает – что-то объясняет двум девчонкам, рассматривающим диск.

– Надо поговорить, – с места в карьер заявила я, оттаскивая его от покупательниц.

Он заволновался, указывая мне глазами на девушек, и я его поняла. Ведь у них в руках был фирменный диск, недешевая вещь. Но сейчас мне было наплевать, украдут ли его девчонки, вычтут ли эту кражу из его зарплаты. Да и девушки на воровок не походили – они, похоже, даже испугались моей напористости и теперь не знали, что им делать. Женя шепнул:

– В другой раз, ладно? Мы ведь уже поговорили…

– Первый раз не считается, – отрезала я. – Мы говорили только о том, о чем хотел говорить ты. А теперь давай о том, о чем желаю я.

– Ну ладно, только…

– После работы? – поинтересовалась я. Ведь мне хорошо было известно, что никакого «после работы» он сегодня допустить не может. Если сказка с прослушиванием окажется правдой…

– Завтра, – лихорадочно предложил он.

– Нет, сейчас же!

Девушки оставили на прилавке диск и отошли в другой отдел. Женя молча закрыл пластиковый футляр и вернул диск на полку. Я заметила Митю – он стоял в дверях, глядя на меня такими детскими, недоумевающими глазами, что мне стало неловко. Обманула в общем-то неплохого парня. Но ведь и меня тоже обманули! Я схватила Женю за рукав:

– Что это за история с прослушиванием? Это правда?

Да, это было правдой. Я поняла это, хотя он не ответил ни да ни нет. Его глаза опять ушли в тень, губы чуть приоткрылись. Он получил удар – совершенно этого не ожидая.

– Кто тебе сказал? – наконец выдавил Женя.

– Не важно. Я узнала.

– Кто тебя просил вмешиваться?

– Я пока еще не вмешалась. – Я видела, что он в ярости, но сейчас меня ничто не могло остановить. Потому что я тоже была вне себя. – Но обязательно вмешаюсь! Ты что, решил создать группу? Откуда ты возьмешь деньги на музыкантов? На все прочее? Кто тебе их даст?!

– Не твое дело…

Он сказал это тихо, почти шепотом, а глаза метались, не находя, на чем остановиться. От природы у него очень светлая кожа, но тут он стал просто белым – будто в лицо направили мощный прожектор. Меня кольнуло: какая же я дура, если он до сих пор мне так нравится, если я не вижу и не хочу видеть, что кто-то может быть лучше, красивее… Для меня, во всяком случае. Какая же я дура…

– Жень, ты делаешь глупость. – Я попыталась говорить спокойней и тише – на нас опять глазели. Никто из продавцов не ожидал второго моего прихода. Явно считали, что меня припекло… Ну и пусть. Мне было уже наплевать на чужое мнение.

– Если это глупость – это моя собственная глупость, – также тихо ответил он. – Но я хочу знать, как ты узнала.

– Сперва скажи, где ты возьмешь деньги?! Займешь?! Кто же тебе даст?

– Уже дали, – ответил он, по-прежнему не встречаясь со мной взглядом. – Кому ты звонила? Или… Это тебе кто-то звонил?

Я кивнула и уже собралась назвать имя Ивана, но тут Женя схватил меня за плечи и сжал их так, что я почувствовала его пальцы даже сквозь стеганую куртку. Боли, конечно, не было, но я и без нее была потрясена – Женя не то что никогда себя так не вел… Даже попытки не делал! И хуже всего было видеть его бледное лицо и то, как на этом лице кривятся посеревшие губы, слышать, как из них вырывается шипение:

– Отвяжись от меня, говорю тебе в последний раз, отвяжись! Это моя жизнь, мое личное дело, хватит с меня, убирайся!

Он тряхнул меня еще сильнее, но тут подоспел Митя – видимо, сообразил, что долг повелевает ему вмешаться:

– Да ты что, сдурел, отпусти ее! Убери руки, говорю!

Меня Женя тут же выпустил, зато набросился на Митю – с силой толкнул его в грудь, да так, что парень отлетел на несколько шагов и чуть не упал. К нам бросился продавец из отдела напротив:

– А ну заканчивайте! Обалдели вконец?! Что не поделили?!

Митя, тяжело дыша, рвался в драку, теперь уж мне приходилось удерживать его и оттаскивать к выходу. Он выкрикивал какие-то невнятные угрозы обещал разобраться с Женей… Я наконец вытолкала его на улицу и потянула прочь:

– Пошли, опаздываем!

– Нет, постой, я ему сейчас покажу…

– Да пошли! – уже со слезами выкрикнула я. – Я запорю задание, потеряю работу, если мы опоздаем! Лови машину!

В машине, на заднем сиденье, я наконец заплакала. Плакала, то и дело поглядывая на часы, и одновременно прикидывала, успею ли я напудриться, прежде чем мы явимся на презентацию. Никогда бы не подумала, что способна делать сразу два таких важных дела… Митя пытался меня утешить, но я попросила его помолчать. Он мешал мне, ужасно мешал, но избавиться от него уже не было возможности. И в конце концов, парень пытался меня защитить…

От этой мысли мне стало жарко и больно – от кого защитить?! От Жени?! Ну, если мне понадобилась защита от любимого человека, значит, надеяться уже точно не на что… Еще вчера вечером я думала, что все может наладиться… Строила планы – вот выясню, почему и куда он ушел, и он одумается, вернется. А я прощу его… Нет, даже прощать не буду – просто сделаю вид, что не было этих дней одиночества, не было ужасной записки. Просто вычеркну это, постараюсь забыть. А теперь… Левое плечо еще болело – его он стиснул особенно сильно. А тряхнул меня так, что даже зубы застучали. Неужели он и правда так меня ненавидит?!

Мне пришлось давать указания шоферу, и волей-неволей я отвлеклась, вытерла слезы, достала пудреницу. Митя послушно молчал. Я тронула его за рукав, когда мы уже подъезжали к торговому центру:

– Дай слово, что ты не будешь завтра разбираться с Женей.

– Я тебе просто удивляюсь, – мрачно ответил он после короткой паузы. Сперва мне даже показалось, что он вообще не желает отвечать. – Ты еще его защищаешь?! Если бы я не вмешался, он бы просто врезал тебе.

– Все равно, дай слово.

Никакого слова он мне не дал. Мы вышли из машины в состоянии «холодной войны». Правда, шоферу заплатил все-таки Митя.

Я давно уже привыкла к тому, что на некоторые задания опоздать считается хорошим тоном, а на такие, как сегодня, очень не рекомендуется. Существуют тонкие градации – где с раскрытыми объятиями кидаются навстречу журналисту, а куда журналист сам должен бежать сломя голову. Сюда я как раз должна была прийти вовремя, а опоздала на семнадцать минут – это я заметила по своим часам и по лицу встретившей меня женщины-менеджера. Впрочем, мне ничего плохого не сказали. Говорила я – ссылалась на пробки. Митя молчал. Ну а потом я пыталась делать свое дело.

Наверное, презентация была хорошая. Наверное, даже очень хорошая. Только до меня это не доходило. Я стояла с бокалом шампанского в первых рядах, смотрела, слушала, пыталась сообразить, с кем мне лучше побеседовать… А где-то под этими деловыми мыслями крутились и крутились другие – будто привязчивая песня, котирую ставишь снова и снова. «Если бы я не навязывалась, все было бы хорошо. Если бы не приходила два раза в магазин… Если бы не пыталась что-то узнать… Если бы не вмешалась… Он бы все равно позвонил мне. Вернулся. Хотя бы чтобы соврать, успокоить. Попрощаться по-человечески. И не орал бы на меня при всех, не хватал за плечи. И у него не было бы таких ужасных глаз, таких искривленных губ. Такого чужого, белого лица. Я сама все испортила. Зачем я вмешалась, зачем, Боже мой…»

Кто-то осторожно взял меня за локоть, я обернулась.

– Ты все проливаешь, – шепнул Митя, указывая глазами на мой бокал.

Я действительно держала его криво, и шампанское пузырящейся белой струйкой бежало на пол, собираясь в лужицу возле моих ног. Слава Богу, на меня никто в этот миг не смотрел. Я допила то, что еще осталось в бокале, и потихоньку отошла от лужицы. Митя преданно пошел за мной.

– Тебе очень плохо? – таким же сочувственным шепотом спросил он.

– Ужасно, – честно ответила я. Прикидываться не было сил, врать, делать хорошую мину при плохой игре. – Только уйти нельзя.

– Может, сядешь?

– И сесть я не могу. Сейчас нужно брать интервью.

– Тогда выпей. – Он от чистого сердца протянул мне другой, полный бокал.

Митя взял его на подносе – девушки в изящной зеленой униформе постоянно обносили шампанским всех собравшихся, и можно было пить сколько душе угодно. Я бы не удивилась, если бы из симпатичного фонтанчика в углу тоже забило шампанское, вместо подкрашенной и подсвеченной воды.

Я выпила – зря, конечно. Это меня ничуть не подбодрило, и веселее не стало. В эту минуту я бы предпочла всему остальному чашечку крепкого кофе. Украдкой взглянула на часы. Без нескольких минут семь… Сейчас начнется прослушивание, и меня на нем, разумеется, не будет. Что ж, оно и к лучшему. Иначе Женя окончательно меня возненавидит… «Почему ты говоришь в будущем времени? – перебила я сама себя. – Он тебя уже ненавидит. Неужели хочешь услышать, как это будет сказано прямым текстом? Его взгляда тебе было недостаточно?»

Я вытащила диктофон и пошла посоветоваться с менеджером, у кого в первую очередь брать интервью. А что мне еще оставалось делать? Лечь на пол и разреветься?

Работа, как ни странно, немного привела меня в чувство. Всегда легче, когда беседуешь на отвлеченные темы, а уж тема шампанского, как традиционного новогоднего напитка, мне была безразлична. Я на ходу придумывала какие-то вопросы и, в общем, справилась. Во всяком случае, мне так показалось. Другое дело, как на все это посмотрит редакторша. Мне самой было смешно, как легкомысленно я отнеслась к своему последнему шансу получить штатную работу. В голову приходили какие-то бесшабашные, дурацкие мысли. Насчет того, например; что Женя тоже теряет свою работу и что его ждет дальше – неизвестно. Так что тут мы при мерно на равных. Я была почти уверена, что он не нашел себе другую девушку. И это тоже меня немного утешало: все-таки раненое самолюбие – вещь ужасная. Он просто решил поменять жизнь. В конце концов, на это имеет право любой человек… Нужно только иметь некоторую смелость…

«Какая уж там смелость, если он просит меня ничего не рассказывать его маме», – сообразила я, когда презентация уже подходила к концу. Я записала почти две кассеты. Женя рассчитывал на мое пособничество. А на что он может рассчитывать после того, как чуть не избил меня? Интересно, попробует он пойти на примирение? Ведь пока я ему нужна. Совсем немножко, но все-таки… Пока ему есть о чем меня попросить – еще не все пропало. На улице, после теплого, какого-то пьяного воздуха в зале, мне стало очень зябко. Я застегнула куртку, набросила капюшон. Было уже восемь часов вечера, и я ужасно устала – день показался мне бесконечным… Когда Митя заговорил со мной, я чуть не вскрикнула – до того забыла о его присутствии.

– Тебя проводить? – спросил он. – Ты такая бледная…

– Ничего, пройдет, – успокоила я его. – Это от шампанского. Не стоило мне его пить.

– Да что ты, классное шампанское! Я, наверное, бутылку выпил. Спасибо, Надь…

– Да мне-то за что? – улыбнулась я. Мы медленно пошли в сторону метро. По дороге я прикидывала – имеет ли еще смысл ехать в ту звукозаписывающую студию. Конечно, я ничего не понимала в таком деле, как организация группы, но предполагала, что всех музыкантов за один час Женя не подберет. Значит, процесс в самом разгаре. Может быть, поехать?..

– Тебя проводить? – уже в который раз повторил Митя. И особого энтузиазма в его голосе уже не слышалось. Наверное, он наконец понял, что я думаю вовсе не о нем.

И я решилась. Уж если в этот день мне выпало набивать шишки, надо набить их все до единой, чтобы ничего не оставалось на завтра. У меня бывают счастливые дни, бывают средненькие, которых будто и не замечаешь, бывают совсем невезучие. Этот день был просто ужасным! Но я всегда придерживалась принципа – исчерпать каждый день до конца. Уж если везет, надо срочно взяться за очень важное дело, которое без везения не осилишь. А если, наоборот, преследуют неудачи, пора забиться в уголок и сидеть там, пока часы не пробьют полночь. Сегодня мне нужно было действовать – пусть даже во вред себе. Потому что, несмотря на все обиды, я все еще переживала за Женю.

– Не надо. – Я повернулась к Мите и постаралась изобразить благодарную улыбку. – Я доеду сама, возьму машину. Спасибо тебе за компанию. За все спасибо!

И прежде чем он успел что-то ответить, я побежала к проезжей части, встала на обочине и призывно подняла руку. Меня подобрала вторая же остановившаяся рядом машина.

Глава 3

Адрес звукозаписывающей студии был у меня только в аудиоварианте – на кассете. В машине, устроившись рядом с шофером, я сперва сказала ему приблизительно, куда ехать, а потом достала диктофон и прослушала эту запись. Наверное, он принял меня за ревнивую жену, которая выслеживает неверного мужа, пользуясь услугами частного сыщика. В октябре я как раз делала материал о работе подобного сыскного агентства, а запись на моей кассете очень походила на компромат. Во всяком случае, водитель как-то странно ухмылялся, когда поглядывал в мою сторону. Но я не очень обращала на него внимание. Переписала адрес в блокнот и пожалела о том, что репортаж с презентации записан на той же кассете. Редакторша могла попросить прослушать материал и в таком случае оказалась бы в курсе моих личных дел. Я решила, что дома перепишу репортаж на другую кассету – наша аппаратура это позволяла. Я подумала «наша», и меня снова кольнуло – ведь музыкальный центр покупал Женя. Разве он мой? Да, теперь у нас все было отдельное. И где он, в конце концов, живет, если не скучает по своей музыке?

Иван очень толково объяснил мне, как найти нужный дом. Расплатившись с шофером, я сразу нашла подъезд, где стояла железная дверь с кодовым замком. Нажала поочередно четыре кнопки, услышала металлический щелчок и открыла Дверь. Прежде чем войти, я еще раз оглядела дом – уродливое здание невыгодно отличалось от старинных особняков, которыми был застроен весь переулок. Здание, наверное, построили для какого-нибудь учреждения еще в семидесятых – серый бетон, ничем не украшенный. Большие окна. Никаких излишеств. В переулок выходил главный подъезд – высокие стеклянные двери, слабо освещенные изнутри. Наверное, там сидел вахтер. Зато здесь, за этой железной дверью с торца здания, никакой охраны не было. Когда я вошла, никто меня не окликнул.

Согласно указаниям Ивана, мне нужно было подняться на четвертый этаж. За все время, пока я искала лестницу и одолевала длинные пролеты, мне не встретилась ни единая живая душа. Под потолком потрескивали длинные лампы дневного света – они горели через одну. Стены были выкрашены в скучный голубой цвет, как в больнице или школе. Мне было не по себе, и уже не потому, что я боялась снова поругаться с Женей. Меня что-то пугало в этом огромном, совершенно безлюдном здании. В нем было нечто от обстановки Ночных кошмаров, как, наверное, во всех пустых зданиях в вечернее время.

На четвертом этаже я увидела дверь туалета. Вошла, откинула капюшон, оглядела в треснувшем зеркале свое лицо. Да, вид у меня… Бледная, прямо зеленая, хотя, наверное, в этом виновато освещение. Круги под глазами, помада смазалась… Я достала носовой платок и начисто стерла помаду. Но нравиться себе от этого не стала. Нужно было идти – я знала, какой номер комнаты мне нужен. Четыреста одиннадцать. Но с каким лицом и с какими словами я войду туда…

Я все-таки пошла. Стены длинного коридора были выкрашены уже не в голубой, а в более приятный серый цвет, и лампы горели все до единой. Когда в глубине открылась какая-то дверь, я едва не вскрикнула – так успела отвыкнуть от человеческого присутствия. В коридор вышел длинноволосый парень в черной куртке и джинсах. У него за спиной я заметила гитару в чехле.

Поравнявшись со мной, парень оценивающе осмотрел меня. Он явно прикидывал, стою ли я того, чтобы со мной заговорить. Я отвела глаза и пошла дальше. На той двери, из которой он появился, красовались цифры – «411». Значит, мне сюда.

Только одна мысль немного подбадривала: там должен быть Иван. А он за меня. И пусть я даже не знаю, как он выглядит… А как он выглядит в самом деле?

В комнате, куда я вошла, стояли несколько офисных кресел, большой, заваленный журналами и какими-то бумагами стол, маленький кофейный столик. Кроме чашек, я заметила там полупустую бутылку водки и несколько пластиковых стаканчиков. В комнате никого не оказалось, зато за матовыми стеклянными дверями в дальнем конце комнаты слышалось сразу несколько голосов. Я прислушалась… Мужской голос, который я слышала впервые, недовольно сказал:

– Ну ладно, попробуй начать «Энджи», знаешь эту песню?

– Конечно, – ответил какой-то парень. Его голос тоже был мне не знаком. Через несколько секунд я услышала гитарные переборы. И конечно, узнала эту песню «Роллинг Стоунз». Мне она нравилась, а вот Жене – не очень. Он вообще не жаловал «Роллингов», бог его знает почему. Внезапно парень остановился, и минуту все молчали. Потом мужчин вяло его поблагодарил и попросил посидеть в приемной.

Стеклянная дверь отодвинулась, и вышел взмыленный, с пылающими щеками парень – совсем молодой, лет восемнадцати, наверное. Он упал в кресло, схватил с кофейного столика стаканчик и тут увидел меня.

– Привет, – сказала я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, потому что парень уставился на меня как на привидение. Хотя немудрено завестись и каким-то духам в этих пустых бесконечных коридорах.

– А… Привет, – опомнился тот. – Ты что, тоже на прослушивание?

Я видела, как он оглядывает меня с ног до головы, наверное, ищет гитару или что-то в этом роде. Я подошла к креслу и скромно присела на краешек сиденья:

– Нет, я к знакомому. Кстати… Ты бы не мог позвать Ивана?

– Ивана? Да он ушел уже.

У меня упало сердце – ну конечно, сегодня невероятно везучий день… Иван был тут в семь, пытался отговорить Женю. Наверное, последними словами вспоминал меня и мое твердое обещание непременно приехать. А потом, конечно, решил, что я так обиделась на своего парня, что решила не вмешиваться. А как еще можно все это понять? Прослушивание, видно, идет полным ходом, значит, Ивану ничего сделать не удалось. Но тогда…

Я вскочила и указала на стеклянные двери:

– А Женя там?

– Кто?

– Ну, певец! Тот, кто группу набирает! – Эти слова казались мне полной дичью, но парень меня сразу понял.

– А, ну ясно там. А ты что, к нему? – Он оживился и тоже встал. Поманил меня пальцем и выдохнул мне в лицо вместе с водочным духом:

– Слушай, замолви там за меня словечко.

– Не обещаю. – Я инстинктивно отодвинулась от него, хотя тоже была не вполне трезва. И, как всегда от шампанского, у меня болела голова.

Парень сделал гримасу, и, взглянув на него повнимательнее, я подумала, что он еще моложе, чем показалось вначале. Лет пятнадцати от силы… И на что он надеется?

Я отодвинула стеклянную дверь и вошла. Никаких речей я не готовила, по той простой причине, что не знала, как меня встретят. Иван говорил, что нужно увести отсюда Женю. Что ж, попробуем… " Его я заметила сразу. Женя сидел спиной ко мне, в углу большой комнаты, на корточках, и возился с динамиком. Кроме него, здесь оказалось двое мужчин, оба уже в возрасте, трое молодых парней и одна девушка. Она-то первая и заметила меня.

– Вы разве записаны? – Девушка взяла ей стола большой блокнот и пролистала его. – Что-то не вижу. А как вы сюда попали?

Женя, не оборачиваясь, возился с динамиком. Кроме него, на меня смотрели уже все. Я никого здесь не знала, но меня смущало вовсе не это. Как-никак, а я все-таки собиралась стать журналистом, а эта профессия как раз предполагает общение с абсолютно незнакомыми людьми. Меня задело другое. Все эти люди (парни в том числе) смотрели на меня как на какое-то инородное тело. На козявку, с которой высшим существам не о чем Разговаривать. А ведь парни явно явились на прослушивание – это я определила уже по их внешнему виду – все будто из одного инкубатора. Длинные волосы, бледные лица, в одежде преобладала кожа и джинса. Им-то что передо мной задаваться? Я уже хотела заявить, что хочу поговорить с Женей, но тут наконец обернулся он сам. Секунду Женя смотрел на меня непонимающими, рас-/ ширенными глазами, потом медленно встал. Мне показалось, что он не очень твердо стоит на ногах, но может, он их просто отсидел.

– Ты как здесь… – начал он, но я перебила его:

– Выйдем на пять минут. Это срочно.

– Ты как…

– Женя, если я нашла тебя, значит, это очень важно, – повторила я, стараясь не видеть никого, кроме него. – Сейчас объясню.

И он, слава Богу, послушался и вышел, пропустив меня вперед. Парня в приемной уже не было, наверное, ему надоело дожидаться и он отправился погулять по коридорам. Женя отвел меня ближе к двери и прошептал:

– Послушай, но это же просто глупо! Почему ты не оставишь меня в покое?! Просто кошмар какой-то!

– Женя, пойдем отсюда, – таким же страшным шепотом ответила я. – Просто надень куртку и пойдем.

– Господи, да ты же ничего не понимаешь! – простонал он, картинно закатывая глаза. – Давай я тебе все расскажу, только потом, не сейчас! Ты все узнаешь, не беспокойся!

– Я хочу знать, кто эти люди?

– Это мои знакомые.

– Где ты с ними познакомился? Что вы тут делаете?

– Да ты же видела – работаем! – зло ответил он. – Не пьем, не курим анашу, не развратничаем! Неужели ты хочешь все мне испортить?!

– Но у тебя все равно ничего не получится с группой, – прошептала я, глядя на стеклянные двери. Они все еще оставались задвинутыми, но за ними было очень тихо. Явно нас пытались подслушать. – Женя, ты вляпаешься в очень нехорошую историю, если занял денег под этот проект! Тебе никогда не отбить их! Ты не вернешь долг и чем расплатишься?! Подумай хотя бы о матери! У тебя же нет ничего, кроме ее квартиры!

Он слегка переменился в лице, но не перебил меня.

Я продолжала:

– Ты хочешь, чтобы дело дошло до того, чтобы твою мать и сестру попросили убраться из дома? А если и квартиры не хватит?! Чем ты будешь расплачиваться?

– Не каркай, – в конце концов ответил он. Голос у Жени срывался., – Если хочешь знать, пока все идет прекрасно.

– Да, я как раз хотела бы знать, кто эти люди, где ты с ними познакомился?

– Потом, потом. – Он взял меня за руку и сжал пальцы. – Ты можешь поверить мне на слово? Ничего страшного не случится. Я сам за все заплачу. Ни моя мать, ни Шура не пострадают. И еще раз прошу тебя – пока ничего им не говори. Не надо. Они будут волноваться.

Я хотела ответить, но не смогла. Комната задернулась горячей расплывчатой пеленой. Я поняла, что глаза у меня на мокром месте. А он шептал, все крепче сжимая мне запястье:

– И прости, что я на тебя сегодня наорал. Я просто очень нервничаю, понимаешь? Это мой последний шанс выбиться. И я его не упущу. Мне все равно, что будет потом, чем все кончится. Но в записке я написал правду. Если бы не нашел этот выход, покончил бы с собой.

– Почему? – выдавила я. Теперь слезы бежали у меня по щекам, и я никак не могла их остановить. – Неужели тебе было так плохо… со мной…

Он воровато оглянулся на стеклянную дверь и быстро вытер мне слезы тыльной стороной ладони. От этого прикосновения я заплакала еще горше – все эти дни мне так не хватало этой вот руки, которая сейчас быстро коснулась моего лица…

– Мне было хорошо, – прошептал он. – Но жить я так больше не мог.

– Ты вернешься? – всхлипывала я. – Ты меня не совсем бросил? Ты вернешься, скажи?

И он сказал, что мы обязательно будем вместе. Не знаю, правду он говорил или врал, чтобы я немного успокоилась и согласилась уйти… И даже не понимаю, поверила я ему тогда или нет. Но мне было важно это услышать.

А потом он быстро поцеловал меня, застегнул мне куртку, как маленькой, как будто я не могла сама найти пуговицы. И, взяв за плечи, выпроводил в коридор. Прощаясь, Женя обещал обязательно позвонить. И приказал напоследок, чтобы я не расстраивалась. И никого не слушала – особенно Ивана.

– Ведь это Иван все тебе разболтал?

Я глотала слезы и кивала.

– Как он нашел тебя? Сам позвонил? – допытывался Женя.

Я взглянула на него. Он был совершенно спокоен, и это меня сразу привело в себя. Я-то плакала, сходила с ума, а вот он не волновался. Ничуть. Ему было важно узнать то, что он хотел. Я даже испугалась – это было что-то новенькое. Мне несколько раз приходилось плакать при нем – все-таки, когда живешь с человеком, он видит тебя в самых неприглядных ситуациях. Своих слез я всегда стыдилась… А он меня при этом жалел. Всегда, только не сейчас.

– Это я позвонила ему. – Я насухо вытерла лицо носовым платком. – Когда поняла, что должна что-то о тебе узнать. Я вспомнила, что ты с ним много общался в последнее время. Помнишь, он пригласил нас на дачу, а ты передумал ехать?

– Он был болен, – с тревогой ответил Женя.

– Иван утверждает, что был совершенно здоров. – Я увидела, как его взгляд тревожно метнулся, и поспешила оправдаться:

– Я не собираюсь тебя допрашивать, мне все равно, почему ты передумал! Это твое дело, объяснишь как-нибудь потом… Я не ставлю условий…

– Уже ставишь, – жестко ответил он. И этого голоса я у него тоже раньше не слышала. Как он изменился за эти несколько дней! А может быть, эта мысль задела меня куда больнее, может быть, я его раньше очень плохо знала?

– Иван здесь был, – спокойно сказал Женя. – И едва не сорвал прослушивание. Я понимаю, что ему так и не удалось достичь успеха, но все равно – к чему так завидовать начинающей группе…

– Так все-таки у тебя будет группа? – Я все еще не верила. Это был какой-то бред.

Вместо ответа, он поднял палец, призывая меня прислушаться. И я услышала, как через две двери, в студии, кто-то начал на гитаре очень знакомую тему. И кажется, тихонько вступил ударник.

– Узнаешь? – шепнул Женя. – Можешь назвать, кто это?

О, это была наша старая любимая игра. Женя часто экзаменовал меня, ставя диск и заставляя определять исполнителя и название песни по первым тактам. И за эти два года я здорово научилась это делать, так что поймать меня было почти невозможно. Разве что если я очень волновалась… Как сейчас. А я разволновалась: будто от того, угадаю я правильно или ошибусь, зависит его возвращение ко мне.

– Кажется… Кажется, это песня Боуи «Человек, который продал мир»?..

Женя наклонился и быстро коснулся горячими губами моей щеки. Наверное, так прощаются с теми, кто лежит в гробу. Мир снова начал терять четкие очертания, и я быстро вытерла глаза.

– Мне, наверное, ни с кем не будет так хорошо, как с тобой, – тихо сказал он. – Только ты ошиблась. Это вовсе не Боуи, а Кобейн. И эту его песню ты хорошо знаешь.

Ох, как мне захотелось его ударить! Неужели имело какое-то значение, ошиблась я или нет, тем более что начало обеих песен так похоже! Я сдержалась. Ответила, что сегодня, видимо, просто не мой день. Поправила на плече ремень сумки, повернулась и пошла к лестнице. Все время, пока я шла по коридору, чувствовала спиной его взгляда и обернувшись, увидела, что дверь под номером 411 закрыта и никто на меня не смотрит.

В переулке на меня набросился ветер – погода резко переменилась за то время, пока я была в студии. Я поглубже надвинула капюшон и огляделась по сторонам. Ни души. Чтобы как-то выбраться отсюда, нужно идти на бульвар и ловить машину. А денег у меня осталось совсем немного.

При мысли о деньгах я наконец поняла, до чего устала. А когда вспомнила, что до гонорара за репортаж нужно еще поработать, мне стало совсем плохо. Как я могу сейчас думать о каких-то презентациях, если у меня осталось одно желание – разбежаться получше и удариться о стену головой? Никогда в жизни я не думала о самоубийстве и всех, кто говорил на эту тему, считала позерами… А вот теперь впервые думаю об этом сама. А что здесь такого, в конце концов? Одним махом можно решить все свои проблемы. А решать их как-то по-другому просто нет сил. И желания тоже. Правда, есть еще один выход. Приехать домой, лечь на диван и ждать, когда все решится само собой. Но уже на второй день мне ужасно захочется есть, а в холодильнике пусто. Денег у меня тоже не будет, потому что репортажа я не сдам. В то, что вернет-с" Женя, я почти не верю. Ну и что дальше? Мне придется встать с дивана и опять-таки браться за Дело. Идти на радио, падать в ноги начальству.

А если прогонят, придется искать, у кого можно перехватить денег в долг (это перед Новым-то годом?!). Или, скажем, попросить помощи у мамы…

Я так и увидела ее расстроенное лицо, услышала ее голос. Она обязательно скажет, что рада даже такому концу. Что никогда не верила, будто у нас с Женей получится семья. И что я уже не девочка и мне пора всерьез подумать о будущем. А потом поставит условие – чтобы я жила с ней, всерьез взялась за работу, на время забыла о парнях (как будто мне был нужен кто-то, кроме одного-единственного парня!). Ох нет. Лучше я все сделаю сама!

Машина, которая все это время стояла у противоположного дома, неожиданно осветилась изнутри. Я даже вздрогнула – никак не предполагала, что там кто-то есть. Затем дверца приоткрылась и оттуда высунулся мужчина, сидевший за рулем:

– Девушка, вас подвезти?

Я сразу узнала этот голос и махнула водителю рукой:

– Иван?!

– Точно. – Он продолжал рассматривать меня. – А мы что, знакомы? Или ты…

– Я Надя! – Я подбежала к нему и протянула руку. Он ее пожал и пригласил меня в машину, открыв дверцу рядом с собой.

Наконец-то мне удалось его увидеть! Честно говоря, мне думалось, что Иван должен Выглядеть как-то иначе. Я уже привыкла, что у многих знакомых Жени волосы ниже плеч, все пальцы в массивных кольцах, одежда – почти всегда кожаная. Иван был коротко подстрижен, одет в толстый серый свитер, черные джинсы и ничем особо не выделялся. Внешность у него была не слишком запоминающаяся, зато голос… Я подумала, что он, наверное, неплохо поет.

Он тоже с интересом разглядывал меня, так что мы были квиты. Закончив осмотр, мы невольно засмеялись.

– Я тебя как-то по-другому представляла, призналась я.

– Да и я тебя тоже, – заметил Иван. – Думал, ты такая роковая женщина, под стать своему приятелю…

Я сразу перестала улыбаться. Такое я уже слышала. Кстати, один из аргументов моей мамы был именно таков: Женя, дескать, слишком смазлив, чтобы стать хорошим мужем. Немужественная у него внешность, и я ему совсем не подхожу. Что и говорить, на меня, в отличие от Жени, на улице оглядывались редко. Но и уродиной я себя никогда не считала.

– В общем, ты лучше, чем я думал, – бесцеремонно заключил Иван.

– Спасибо, – сдержанно ответила я. – Знаешь… Я сейчас там была. Мне не удалось его отговорить. Он как обезумел! Так что прослушивание идет полным ходом.

– Я в курсе. – Иван повернул ключ в замке зажигания и взялся за руль. – Я тоже пытался объяснить твоему милому, что к чему, но он не желает слушать. Черт, и зачем я свел его с этими типами!

У меня дыхание перехватило.

– Так это ты?!

– Ну да, я, – признался он, не глядя на меня. Машина ехала вниз по переулку, и вдали уже показались фонари бульвара. – Кто же думал, что у него возникнут такие планы?! Я сейчас сидел в машине и казнился – как я вовремя его не разглядел? Мне казалось, парень просто любит музыку, а он рехнулся!

Час пик давно уже миновал, но движение все еще было довольно оживленное. Где-то впереди, видимо, возникла небольшая пробка, и Иван сбросил скорость. Теперь мы едва тащились. Он достал сигареты и протянул мне пачку. Я молча закурила, едва сознавая, что делаю, где нахожусь, куда еду. Значит, Иван познакомил его с этими типами… И все это происходило уже давно, ведь на концерт «Слэйдов» Женя ходил в ноябре. А мне – ни слова. Ни намека. Да он попросту подготовился хорошенько и сбежал, не желая ничего объяснять.

– Я пива купил, хочешь? – мрачно спросил Иван.

Я отказалась, с меня вполне хватило выпитого на презентации шампанского. Тогда он попросил меня открыть ему банку. Возвращая вскрытую банку, я спросила, не боится ли он пить за рулем.

– У меня слишком большой стаж, – ответил он, и я не поняла, что именно он имеет в виду – вождение или питие? Переспрашивать было неудобно, и я положилась на судьбу – разобьемся так разобьемся. И машина, в конце концов, не моя. Машина, кстати, была самая затрапезная – старые, изрядно потрепанные «Жигули». Иван явно не процветал…

– Вы часто виделись после концерта? – спросила я, когда машина вырвалась из пробки и светофор открыл нам навстречу свой узкий зеленый зрачок.

– Несколько раз. – Он отхлебнул пива и сунул мне банку. – Подержи. Понимаешь, парень он занятный. Мне он понравился. Если бы цела была моя собственная группа, я бы его пригласил. Голос у него оригинальный… Нет, ты правда не в курсе, что он поет?

– Даже в пьяном виде никогда не пел, – заметила я. – А уж тогда стараются все подряд!

– Да нет, он пел как раз трезвый, – задумчиво ответил Иван. – Только мне-то нечего было ему предложить. Да и не стал бы я сбивать парня с пути. Продает он свои диски в магазине – и пусть радуется, что хватает на жизнь. По крайней мере, он ничем при этом не рисковал. А моя группа… Смешно вспоминать, какие у меня были надежды. И сколько я денег в нее вложил! Все инструменты были куплены на мои деньги. Я продал квартиру, мне от деда осталась, в центре. Студию под Москвой оборудовал. Набрал классных ребят… – Он снова потянулся за пивом и отпил из банки, не обращая внимания на поравнявшийся с нами милицейский пост. – Мы с ребятами год в студии сидели, готовили альбом… Записали кассетку, дали послушать кое-кому… Нужно было найти продюсера, и вроде бы нашелся один… – рассказывал Иван. – А потом все рухнуло.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Да он сел.

– То есть как?!

– Да очень просто. За какие-то махинации с валютой. А когда освободился, уехал за бугор, сейчас где-то в Голландии, тюльпаны выращивает. И флаг ему в руки! – Он опять отпил пива.

Я отняла у него банку:

– Знаешь, я не хочу оказаться в больнице.

– Если тебе не суждено, не окажешься, – успокоил меня Иван и допил все, что еще оставалось в банке. Видимо, пиво его подбодрило, и теперь он заговорил быстрее:

– Номинально-то группа все еще существует, мы не объявляли о распаде… Но вот деньги кончились, а без них ничего не сделаешь. И вообще, таких идиотов, какими мы были, уже почти нет. Никто не вкладывает своих денег, ну разве чтобы гитарку купить. Ищут продюсера, спонсора. Это лотерея, понимаешь? Я в нее проиграл, и мои ребята тоже. А твой парень хочет выиграть. А что у него есть, кроме голоса? – Иван на секунду замолчал, вытаскивая из пачки новую сигарету. – Ну, еще внешностью его Бог не обидел, – чиркнув зажигалкой, уже спокойнее продолжал он. – На сцене это тоже важно. Но без денег он марионетка, неужели Женя воображает, что от него будет что-то зависеть?!

– Он уверен, что все получится, – нерешительно сказала я. Не то чтобы Жене удалось в чем-то меня убедить… Но сейчас, послушав Ивана, я вспомнила компанию, которая была с Женей в студии. – Мне показалось, что это люди довольно серьезные и они им заинтересовались…

Он выругался:

– Сволочи они серьезные, вот кто! И если Женя воображает, что они предоставят ему какой-то реальный шанс…

Иван не договорил. Я ждала продолжения, но, сообразив, что его не будет, взглянула на часы. Начало десятого… Он заметил этот жест, хотя, казалось, смотрел только на дорогу.

– Тебе куда? – спросил он.

– Домой. – Я назвала адрес и тут же поправилась:

– Но ты просто высади меня у метро, а дальше я сама доберусь.

– Ладно, довезу, – проворчал Иван и неожиданно спросил:

– Слушай, ты не обиделась?

– За что это?

– Ну хотя бы за своего парня. Я столько наговорил…

Я покачала головой:

– Ничуть. Я как-то все меньше ощущаю, что он мой. Такое впечатление, что я ему больше не нужна. Знаешь, если бы он познакомил меня с тобой, всего этого могло не случиться. Я бы вовремя сообразила, к чему идет дело.

Иван вопросительно взглянул на меня, и я пояснила:

– Мне-то хорошо известно, что Женя всегда мечтал о музыкальной карьере. Да что там мечтал… Он этим жил – правда, только в воображении… Могу себе представить, как он загорелся, когда ты стал рассказывать ему про свою группу!

– Точно, – согласился Иван. – Хотя я ему рассказывал как раз о трудностях… Ни до денег, ни до славы у нас просто не дошло. Все закончилось куда раньше. Я еще и в долги залез.

– А как он познакомился с этими людьми? Ну, с теми, кто сейчас в студии?

Иван рассказал, что Женя как-то подверг его настоящему допросу, выясняя, к кому сейчас можно обратиться, чтобы получить поддержку в создании новой группы. Иван описал ему ситуацию и упомянул, что лично знаком с одним таким человеком.

– Женя попросил его телефон. – Иван повернулся ко мне, почти не глядя на дорогу. Теперь на проезжей части стало совсем свободно. – Я дал, почему не дать? Еще и посмеялся, потому что не понимал, зачем ему это нужно… Помнишь, я тебе рассказал про вечеринку, на которой мы виделись в последний раз? Он, оказывается, пришел за советом. Мы это с ним только что выяснили. Но у меня просто не было времени с ним поговорить. Если бы я понял, в чем дело… – Он вздохнул:

– Короче, твой Женя решил обойтись без советов. Жить своим умом. Ум это, конечно, неплохо… Да только бывают ситуации, когда никакой ум не спасет. Самое плохое во всем этом… – Иван вдруг замолчал, и я с тревогой спросила:

– Что? Договаривай, ради Бога!

– Понимаешь… – медленно произнес он, – до меня никак не доходит – почему эти господа все-таки обратили на него внимание? Не из-за денег. Это я тоже сейчас выяснил. Вывел его в коридор и как следует с ним поговорил. Так вот – денег он не вкладывал.

Я выдохнула:

– Ну и прекрасно! Значит, он ничем не рискует!

Иван скривил губы:

– Он-то, может, не рискует, зато они… Уже это прослушивание означает, что они начали тратить на парня деньги. Свои деньги, ты понимаешь? Я-то думал, они просто решили обобрать дурачка, вытянуть из него все, что он припас на черный день. А он пришел к ним с пустыми карманами, и как видишь… Процесс все-таки пошел. А почему?

Я не могла ответить ему на этот вопрос. Мне даже не казалось, что вопрос такой уж важный. Самое главное я уже узнала – Женя своих денег не вкладывал. Точнее, чужих денег, потому что своих у него не было. У меня камень с души свалился – по крайней мере, от самого страшного он был застрахован! У меня даже появилась крамольная мысль: а вдруг Женя был прав, когда предположил, что Иван завидует его успешному началу? Ведь самому ему не повезло… Мало ли почему могли обратить внимание на такого парня, как Женя! Тем более я никогда не слышала его голоса. Настоящего голоса – я вовсе не считаю пением то мурлыканье, которое часто слышала на кухне или в душе. Он любил что-то напевать, будто про себя, и одно я могла сказать точно: Женя не фальшивил, слух у него был. А если еще интересный голос… И потом внешность…

Я вдруг представила себе невероятное – он все-таки добьется успеха. И я в таком случае увижу его на сцене – в окружении новой группы, среди света прожекторов, дыма, бог знает еще чего! Я вообразила, как он будет там выглядеть, и заранее почувствовала ревность – ревность ко всем поклонницам, которые у него обязательно появятся. Еще бы! Одно дело, когда такой парень стоит за прилавком и торгует пластинками, и совсем другое – когда он же, затянутый в блестящую кожу, накрашенный, причесанный, разжигает публику на сцене… Нет, все-таки это слишком невероятно!

– Рок-н-ролл мертв, а я еще нет, – вдруг произнес Иван, возвращая меня в реальность.

– Что?

– Я говорю, что рок сдох. По крайней мере, в наше время и в нашей стране. Ты видишь, что происходит? Экран забит попсой. Сцены – тоже. Если не попса, то рэп или альтернатива. Классический рок мертв, а ему почему-то подбирают группу. И я не понимаю почему! Может, ты ответишь?

Я сказала, что если он не знает, то где уж мне.

И нерешительно добавила:

– А может случиться такое… Ну, если только предположить… Что он им в самом деле понравился? Ну разве так не бывает? То есть разве это не должно быть именно так?

Иван коротко и невесело рассмеялся:

– Не здесь и не сейчас, Надя! Двадцать, тридцать лет назад, в Америке, в Европе – пожалуйста! Ты наивна, я понимаю. А вот он проста сумасшедший!

Я не стала возражать, хотя, надо сознаться, всем так не думала. Конечно, Иван говорил убедительно. Но ведь он – лицо пристрастное. Неудачник, как это ни грустно. И чужое везение воспринимает как пощечину. Должен воспринимать хотя бы подсознательно.

Иван довез меня до самого подъезда, хотя я несколько раз просила, чтобы он не утруждался и ехал домой. Парень только отмахивался. Уже на подъезде к дому я выяснила, что в тот день, когда мы с Женей были приглашены к нему на дачу, то есть в студию, неожиданно выяснилось, что туда должен был приехать представитель продюсера. Того самого, с которым сейчас встретился Женя. Утром, когда позвонил Женя, Иван предложил их познакомить, и вот тогда-то Женя неожиданно свернул разговор и сказал, что приехать не сможет. Точнее, мы не сможем – он отказался и от моего имени.

– Странно. – Я взяла из пачки последнюю сигарету и все еще медлила уходить, хотя машина уже стояла возле моего подъезда. – Если он хотел встретиться с продюсером, логичнее было поехать.

– Может, не желал говорить при тебе или при мне. – Иван смял и выбросил в окно пустую пачку. – Кто его поймет… Слушай, а он вообще нормальный? Ты говорила про какую-то двойную жизнь…

– Ну что ты, это бытовая шизофрения, – засмеялась я. – Как у всех у нас. Ладно, спасибо, что довез. Я бы тебя позвала на чай, да только, кажется, ничего к нему нет…

Я видела, что он заколебался, и испугалась – как бы Иван в самом деле не принял мое приглашение. А я-то позвала его только из вежливости… Но он все-таки отказался, сославшись на то, что ему еще нужно "куда-то заехать. Видимо, он привык к простым нравам, потому что на прощанье звонко чмокнул меня в щеку. И уехал, оставив меня у подъезда – с наполовину докуренной сигаретой, горящей щекой и полным хаосом в голове.

А между вторым и третьим этажом на лестничкой площадке стояла злая как черт Шурочка и наблюдала из окна все это безобразие. Что она все видела, я поняла из первых же ее слов.

– Это кто такой был? – Она даже не дала мне подняться на последнюю ступеньку. Весь подоконник был усыпан окурками ее сигарет, и я поняла, что она стоит здесь уже давно.

– Знакомый Жени, – ответила я, доставая из сумки ключи. – Зайдешь?

Она стала подниматься вслед за мной, продолжая возмущаться на ходу:

– Где вы шляетесь, я уже почти час тут стою! Звонила вам, звонила, никто трубку не берет! Будто вымерли! Мама сказала, чтобы я к вам съездила.

– И очень хорошо, что приехала.

Я открывала дверь, с трудом попадая ключом в замочную скважину. Меня уже ноги не держали, и смертельно хотелось пить.

– Сейчас поставлю чайник.

– А Женя где? – допытывалась Шурочка. – Он что, не с тобой приехал?

Я не ответила ей. Мне нужно было выиграть хотя бы несколько минут, чтобы все обдумать. Быстро раздевшись, я заперлась в ванной и крикнула Шурочке, чтобы она поставила чайник. Пустив в раковину воду, я посмотрела в зеркало. Да, Шурочка, конечно, заметила, что я плакала, хотя пока ничего мне не сказала. У меня после слез опухают веки, и раньше чем через несколько часов краснота не проходит.

Я умылась прохладной водой, причесалась. Нельзя было прятаться бесконечно, нужно выйти. И что-то соврать. Потому что Женя меня просил.

Еще час назад я вовсе не собиралась выполнять его просьбу и участвовать в обмане. В конце концов, это его мать, его сестра, и раз он так поступил со мной, то какое мне дело до их переживаний… Но теперь что-то изменилось. Может быть, я подпала под гипноз его уверенности – ведь он так уверенно говорил, что добьется успеха! А может быть, меня задело то видение в машине. И мне подумалось, что испортить дело я всегда успею. А вот если я ему немного помогу… Не может быть, чтобы он этого не оценил. И ведь он сказал мне, что ему ни с кем не будет так хорошо… Хотя я и не угадала песню.

Я вытерла лицо грубым полотенцем – так что кожа покраснела. Если Шурочка спросит, плакала я или нет, скажу, что просто устала. Что ей показалось. Что Женя…

– Женя сегодня задержался на работе, – самым беззаботным тоном заявила я, выходя на кухню.

Шурочка уже заваривала чай, отчаянно гремя посудой. Она все делала впопыхах, будто куда-то опаздывала. Чашки у нее бились ежедневно.

– Да ты с ума сошла, – нервно ответила Шурочка. – Кстати, где у тебя полотенце? Какая работа в такое время?!

– Им снова завезли новую партию дисков, нужно их маркировать. Полотенце прямо у тебя перед глазами.

Шурочка недоверчиво посмотрела на меня – видимо, я ее не слишком убедила.

– А ты откуда приехала?

– Оттуда же. Из магазина. Его знакомый предложил подвезти, ну я и согласилась.

Я сама налила себе чаю – если ждать, пока это сделает Шурочка, можно умереть от жажды. Села к столу, блаженно вытянула ноги. Чувствовала я себя не так уж плохо – может, вошла в образ. Ведь мне нужно было изобразить спокойствие и благополучие.

– А почему он тебя поцеловал? – осторожно спросила Шурочка.

Значит, она и это разглядела! Я поставила чашку:

– А почему бы и нет? Это был дружеский поцелуй, в щеку. И я давно его знаю.

– Слушай, у вас с Женей все в порядке? – также осторожно поинтересовалась она. – У меня такое чувство, что вы как-то…

– Все великолепно, – уверенно ответила я. – Все, как всегда. Ты что, не привыкла к тому, что у нас все хорошо?

– Не знаю… – протянула Шурочка. – Мне кажется… Вы не поссорились? Правда все хорошо?

Она успокоилась и начала наливать себе чай. Однако тут же оставила полупустую чашку, принялась шарить на полках. Нашла какую-то завалявшуюся карамельку и быстро, как белка, разгрызла ее пополам. Половинку съела, другую уронила на пол. И все она делала так – импульсивно, неаккуратно, ни дать ни взять – какой-то суетливый зверек с очень острыми зубами. Этим она была очень не похожа на брата, хотя внешнее сходство было поразительное. Только у Шурочки эта яркая, слегка манекенная красота была на месте – хорошенькая, даже очень хорошенькая девушка.

– Слушай, – обратилась она ко мне, когда умаялась разжевывать засохшую карамель. При этом Шурочка, как обычно, округлила глаза, будто собиралась сообщить нечто сенсационное. – Я на Новый год точно дома не останусь. Так вы идете к маме или нет?

– Ну, до Нового года еще далеко, – вяло возразила я. Мне все больше хотелось спать.

– Как далеко? О чем вы думаете?! Два дня осталось! Вы хотя бы елку купили?

– Успеем, – отмахнулась я.

– Нет, я вас не понимаю! – возмущалась Шурочка. – Ну ладно бы еще обычный Новый год, а то ведь новое тысячелетие наступает!

Я хотела возразить, но не стала этого делать. У Жени уже был крупный разговор с сестренкой на тему надвигающегося тысячелетия, и ему не удалось ее переубедить. Его мать в этом вопросе держалась нейтралитета. Ей, как она сама заявила, было все равно, что там наступает, жизнь от этого все равно краше не сделается.

– У меня уже вся ночь по минутам расписана, – увлеченно заговорила она. – Это будет нечто, хотя, конечно, хотелось бы поехать куда-нибудь за границу… Ну так что? Могу я сказать маме, что вы придете?

Я в сердцах ответила, что пока не знаю. Что, может быть, и придем. Во всяком случае, сперва мне надо каким-то образом встретиться с Женей и уточнить, что он собирается делать на Новый… Я не закончила фразу. Увидев изумленные Шурочкины глаза, я прикусила язык и поняла, что проговорилась.

Глава 4

Вода бежала в ванну, и пена поднималась все выше. Я слегка повернула кран, уменьшая напор.

Лучше, чтобы вода набиралась медленнее. Тогда проведу в ванной больше времени… Может быть Шурочке надоест ждать и она уйдет.

А пока она сидела в комнате и ждала, когда вернется Женя. Мне кое-как удалось замять свою неосторожную реплику, но окончательно успокоить Шурочку не удалось. Она почуяла неладное и заявила, что предпочитает дождаться брата. Что я могла ей возразить? Выбросить ее на лестницу, сказать., чтобы зашла завтра? Тем более Шурочка сразу позвонила маме и сказала, что задержится. Та ее полностью одобрила и попросила передать мне трубку.

– Наденька, что же он так задерживается на работе? – спросила она меня. – Ведь уже двенадцатый час! Когда вернется, пусть проводит Шуру до метро… А если вам не трудно, оставьте ее ночевать, ладно?

Я не смогла сказать «нет». Тем более у нас была раскладушка для засидевшихся гостей, и его мама прекрасно об этом знала. Раскладушка была ее собственная. Пожелав своей «свекрови» спокойной ночи, я отдала трубку Шурочке и заперлась в ванной. Меня немного утешало одно: Шурочка вряд ли знала телефон музыкального магазина. А то ведь могла позвонить туда, чтобы спросить, намерен ли братец ехать домой. Конечно, трубку в это время никто не возьмет, и это сразу наведет ее на мысль, что Женя вот-вот приедет. Она не уйдет. Как же ее выставить?!

Я лежала в ванне, по самый подбородок утонув пене когда Шурочка принялась стучать в дверь. Пришлось вынырнуть.

– Что такое? – крикнула я, надеясь про себя, что Шурочка хочет сообщить, что едет домой. Но дело было в другом – оказывается, меня просили к телефону.

– Пусть перезвонят, – сказала я.

– Это мужчина, – страшным голосом ответила Шурочка. – Он не представился, что я ему скажу? Просил срочно тебя позвать. Да открой ты дверь, я тебе суну телефон.

Я отодвинула задвижку и в щели увидела укоризненные глаза Шурочки и ее руку с трубкой. Мне звонил Митя. Я ушам своим не поверила и едва не спросила, как же ему бабушка разрешила занимать аппарат в такое позднее время, но вовремя опомнилась.

– Нормально доехала? – каким-то неестественным голосом спросил Митя.

– Прекрасно. Спасибо, что позвонил, только понимаешь… Я в ванне.

Он ответил что-то вроде «а-а, понятно», но не извинился и трубки не положил. Я стала замерзать и снова по горло опустилась в остывающую воду. Попутно я соображала, какой отчет получит мама от Шурочки. Та наверняка скажет, что я спуталась с каким-то мужиком, имеющим собственную машину. После этого от меня потребуют ответить, куда я дела их сына и брата… Митя наконец подал голос:

– Слушай, а Женя не с тобой?

– Нет, все по-прежнему. А почему ты думаешь, что он вернулся?

Парень откашлялся и сослался на собачий холод. Оказывается, он звонил из автомата рядом с дом Я удивилась:

– А что ты в такое время делаешь на улице?

– Меня твой Женя вызвал, – мрачно ответил тот. – Позвонил бабке и сказал, что с работы. А бы я и трубки не взял.

И я выслушала диковатую историю. Оказывается, Женя потребовал объяснений. По какому это праву Митя отстаивал мои интересы в магазине! И куда это мы потом вдвоем уехали? Я едва не расхохоталась, настолько невероятно все это прозвучало.

– В самом деле он ревнует? – спросила я. Наверное, громче, чем нужно, и Шурочка меня слышала… Но теперь мне было на нее наплевать.

– Похоже на то, – безрадостно ответил Митя. Во всяком случае, он мне только что заявил, чтобы я от тебя отстал. Он, видите ли, не потерпит, чтобы кто-то водил его девушку по разным кабакам и накачивал шампанским.

– Ты объяснил, что это была всего лишь работа? – перебила я его. – И что мы расстались сразу после презентации?

– Ну еще бы! Пришлось объяснять! Хотя я разве обязан давать ему отчет, как провожу вечер?! – рявкнул Митя. – И вообще, определитесь уже вы расстаетесь или нет? Я не собираюсь служить вам козлом отпущения. Если ты хотела, чтобы он поревновал…

Митя в самом деле злился, и мне нелегко было добиться от него толкового рассказа. В конце концов я все-таки выяснила, что их встреча произошла буквально минут двадцать назад, на автобусной остановке рядом с Митиным домом. Женя, оказывается, появился с шиком – на той самой иномарке, в которой Митя его как-то видел, да еще с приятелями. Правда, приятели из машины не выходили, Женя вел воспитательную беседу с глазу на глаз, отведя Митю за киоск «Роспечати».

«3начит, он позвонил Мите сразу после прослушивания, – сообразила я. – Интересно узнать, чем оно закончилось?» Хотя мне было куда важнее знать, куда после этого отправился Женя. И почему бы ему не дать мне хотя бы телефон, раз уж он так тщательно скрывает свой новый адрес?

Я извинилась перед Митей, наверное, раз десять. За все – и за причиненные неудобства, за Женину грубость. Я извинялась, а мне хотелось смеяться. Теперь я была почти спокойна за себя. Может быть, ревность не обязательно предполагает любовь… Но все-таки часто ей сопутствует!

Когда я накинула халат и вышла из ванной, Шурочка указала мне на часы:

– Почти двенадцать. Где он пропадает?! Только не говори, что на работе! Такого в жизни не бывало, магазин давно закрыт!

– Ну, видимо, он задерживается, – невозмутимо ответила я. – Он ведь обычный продавец, что ему скажут, то и делает. Ты-то нигде не работаешь, никому не подчиняешься. Тебе не понять.

Волосы в ванне слегка намокли. Я достала фен и хотела его включить, но Шурочка встала между мной и зеркалом:

– Слушай, мне ты можешь сказать все. Вы разбежались, верно?

– Ну что ты выдумала?

– Только, пожалуйста, не считай мня дурочкой, резко ответила она. – Может, в его делах на работе я не все понимаю, ты права, но что касается муж чин… Тут опыта у меня побольше, чем у тебя. Один мужик тебя домой подвозит, другой тебе в такое время звонит, а Жени нигде нет.

– Ты мне дашь в зеркало посмотреться? – осведомилась я.

– Потом посмотришься. Дай номер, я позвони ему на работу.

– У меня нет этого номера, – ответила я, дерзко глядя ей в глаза. – А ты, если в чем-то сомневаешься, поезжай завтра в магазин и сама поговори с братом. Послушай, что он тебе скажет.

– И поеду!

– И поезжай, если тебе делать нечего! А я весь день пахала и теперь ложусь спать.

Не обращая больше на нее внимания, я включила фен и принялась обрабатывать волосы щеткой! Волосы у меня вьются от природы, и если их вовремя не просушить, выпрямив щеткой, я становлюсь похожей на Мальвину. С той разницей, что волосы у меня не голубые, а рыжие.

Шурочка открыла рот и что-то сказала, но я не расслышала – фен заглушал ее голос. Потом он отошла от зеркала, и я, глядясь в него, увидела, что Шурочка берет свою сумку и выходит в коридор Когда я нажала кнопку и выключила фен, в тиши не раздался грохот захлопнувшейся двери.

Что ж, мы поссорились впервые за два года нашего знакомства. Честно говоря, давно пора было Разве я когда-нибудь пыталась диктовать ей, как жить? А она только этим и занималась, внушая что мне нужно сменить работу, цвет и длину колос пудру, которой я пользуюсь, стиль одежды… Я все это выслушивала с улыбкой, хотя согласитесь, кому это приятно?! Тем более подозреваю, что все чти советы давались не от чистого сердца. Она просто ревновала ко мне любимого брата и недоумевала – что он во мне нашел? Я взорвалась только один раз, когда Шурочка, от нечего делать зайдя к нам в гости, сообщила, что среди ее поклонников появился некий известный в Москве пластический хирург. Он, оказывается, может за недорого превратить мой вздернутый нос в идеальный – прямой. Говорилось это таким тоном, как будто она самоотверженно спасала меня от проказы.

Я тогда ответила, что своим носом совершенно довольна. Так же, как и карим цветом глаз, – она пыталась навязать мне и какие-то цветные линзы. А также не собираюсь менять ни свой рост, ни вес, ни объем груди. И сказала, что, если Шурочке так неприятен мой внешний вид, она может заходить к нам пореже. Но до ссоры тогда не дошло – вмешался Женя, который назвал сестрицу свихнувшейся курицей. Так что дальше они уже ссорились между собой, а я пошла на кухню готовить ужин. Теперь же нас некому было разнять.

Я улеглась в постель и погасила свет. Завтра с Утра нужно будет прослушать сделанные на презентации записи и заодно переписать с кассеты адрес студии. Это был единственный адрес, по которому можно найти Женю. Но у меня появилась твердая надежда, что он не станет слишком долго от меня Срываться. Уж если нашел время вразумить моего незадачливого кавалера… Странно только, что Женя ничего мне не высказал, когда я явилась в студию Но возможно, ему не хотелось, чтобы я знала, что он меня ревнует. С этой приятной мыслью я на удивление быстро уснула.

За последние дни я так намучилась, что теперь блаженно проспала до полудня. И спала бы еще дольше, но меня разбудила громкая музыка у соседей. Видимо, там уже царило новогоднее настроение. Пришлось встать, тем более пора браться за работу.

Я позавтракала и прежде всего позвонила своей редакторше на радио. Поблагодарила ее за интересное задание, и мы договорились, что я завезу материал ближе к вечеру. Заодно напишу вступление, Конечно, читать в эфире буду его не я – на это есть диктор. Но редакторша так дружелюбно со мной разговаривала, что у меня появилась слабая надежда: а вдруг мне все-таки улыбнется удача и я стану штатным сотрудником? А там уж, если повезет, смогу и в эфир выходить! Это было моей заветной мечтой – именно эфир, а вовсе не беготня по разным мероприятиям с диктофоном в руке. А что здесь невероятного?! Не боги горшки обжигают, а голос у меня приятный – Женя, знаток голосов как-то сделал мне комплимент. Это было еще в начале нашего знакомства. Тогда он мне признался, что голос для него всегда значил намного больше внешности человека. Как бы ни был человек хорош собой, общителен и обаятелен, если у него глухой или визгливый голос, Женя не сможет долго выносить его компанию. Я немного помечтала: если нам обоим повезет, я, возможно, буду вести какую-нибудь музыкальную передачу и ставить в эфире записи его новой группы…

А потом я посмеялась над собой и запретила себе думать об этом. Надо наконец работать. Сразу же обнаружилось, что вчера я была не в форме и вела на презентации много никчемных бесед. Поэтому пришлось заняться сведением нужного материала на чистую кассету. Я возилась с этим почти час, когда зазвонил телефон.

Женский голос назвал мое имя и попросил позвать к телефону. Я представилась.

– Я не узнала вас, – извинилась женщина. – Вы им как-то звонили, я брала трубку. Я подруга Ивана, меня зовут Ксения. Скажите, пожалуйста… – Она сделала паузу, и я поняла, что женщина волнуется, – в трубке ясно слышалось ее учащенное дыхание. – Он, случайно, не у вас? – спросила она наконец.

– Ну что вы… – Мне стало жарко от волнения. – Мы с ним, правда, виделись вчера, и он подвез меня до дома. Только мы расстались у подъезда. Он сразу уехал.

– Я верю, верю, – откликнулась Ксения, и голос у нее был очень усталый. – Просто я знаю, что вчера он собирался с вами встретиться в студии, и вот подумала… А он не говорил, что еще куда-то поедет?

Я попыталась вспомнить, но так. ничего и не припомнила, кроме того, что, расставаясь со мной у подъезда, Иван упомянул о каком-то деле. Я сказала об этом.

– Не знаю, может, я зря волнуюсь, – совсем уже тихо ответила она.

– А он не приезжал домой?

– Нет. Но не в этом дело. К такому я давно привыкла, – с горечью заметила Ксения. – Только он не позвонил, а это как-то странно… У нас уговор, что в таком случае звонить нужно обязательно…

Она вздохнула, еще раз извинилась за беспокойство. Я поняла, что Ксения собирается попрощаться, и остановила ее:

– Скажите, а он часто ездил за рулем… ну, скажем так, в подпитии? Вчера он выпил банку пива пока вез меня домой.

Ксения подтвердила, что ее приятель постоянно управлял машиной будучи «под мухой». И банка пива была для него что стакан родниковой воды – он этого и не заметил.

– Ну, может быть, он где-то потом добавил, заметила она, раздумывая вслух. – Ладно, что я вам надоедаю со своими проблемами. Извинив А кстати, – она немного оживилась, – ваш парень набрал себе группу?

– Вы об этом слышали?

– Конечно. Иван мне все уши прожужжал.

Ксения оживлялась все больше. Видно, ей было приятно отвлечься от своих тревог и поговорить о чужих.

– Иван за него переживает, а я говорю – оставь парня в покое, пусть делает что хочет. Ведь правда? Ивану однажды не повезло, так почему всем должно не везти?

Я полностью с ней согласилась и рассказала о вчерашнем прослушивании – во всяком случае, том, что видела и слышала за то недолгое время пока пробыла на студии. Ксения пренебрежительно заметила:

– Да это, собственно, не студия. Так, отстойник.

– То есть? – переспросила я.

– Ну, перевалочная база, для начинающих или ниших групп. И кому принадлежит, непонятно, и оборудования серьезного там нет. – В ее голосе появились снисходительные нотки. – Там собирается бог знает кто, потом никаких концов не найдешь. Ивану еще и этот адрес не понравился, вот он и поехал парня выручать. А я ему говорила – не ввязывайся, себе дороже выйдет. Как же, послушает он меня!

С нее слетела вся напускная солидность, и теперь мне показалось, что Ксения даже моложе меня – так быстро она щебетала.

– Да уж, с мужиками связываться – себе дороже, – сделала она вывод. – Вечно они куда-то вляпываются. Но и без них никак, согласитесь?

И засмеялась – видимо, отсутствие Ивана перестало портить ей настроение. Ксения бодро попрощалась и обещала как-нибудь пригласить нас с Женей в гости. Попутно она выразила сожаление, что я не смогла прийти на ее день рождения, хотя меня приглашали.

– А впрочем, там ничего особо интересного не было, – вздохнула она. – Все, как обычно, перепились и остались ночевать. Так что вы немного потеряли… Кстати, можно перейти на «ты»? Я сказала, что это будет прекрасно. Мы попрощались, и она первая положила трубку. Я ей даже позавидовала – как быстро некоторые переходят от уныния к веселью! Если бы научиться такому легкому отношению к жизни! Но не для этого пришлось бы родиться заново. Мне ничего так просто с рук не сходит. Я приказала себе прекратить заниматься самоедством и отправляться работать.

К трем часам сведение материала было закончено. Написание вступительного текста (в эфире он должен был занять минуты, полторы-две) заняло еще час. Я бы управилась быстрее, но никак не могла отвлечься от неприятных мыслей. Теперь я думала одновременно о Жене и об Иване. Еще не хватало заботиться о чужих парнях! Я ругала себя, но выбросить его из головы не получалось. Я снова и снова возвращалась к нашей вчерашней поездке. Теперь мне было стыдно, что я подозревала его в зависти. При чем тут зависть, завистливые люди так себя не ведут, не тратят драгоценное свое время на то, чтобы спасти кого-то от поражения! Ведь он искренне волновался за Женю. А если бы не он, я бы ничего до сих пор не знала. Ждала бы, когда мое горе само все объяснит… Объяснит он, как же! Наверное, желает дождаться, когда его начнут осыпать розами и деньгами, чтобы прикатить ко мне на шикарной машине.

Только вот… Когда к нему придет успех, вспомнит ли Женя обо мне? Наверное, претенденток на него будет предостаточно. Красивее меня, может, и богаче… И с очень острыми зубками. Удастся ли мне пробиться сквозь их толпу?

Я собрала сумку, оделась и поехала на радио.

На улице и в метро творилось что-то невообразимое. Толпы возбужденных людей с набитыми сумками, ошалевшими взглядами… Кое-где мелькали елки. Все вместе напоминало подожженный муравейник, когда муравьи беспорядочно бегают в разные стороны, спасая на себе все, что можно. у продуктовых лотков стояли очереди – я видела их своими глазами! Давно уже забыла, как выглядит очередь за продуктами, причем не за самыми дешевыми.

Вся эта суета навела меня на мысль, что у меня Новый год, кажется, будет самый скудный… Холодильник почти пуст. Все эти дни я посвятила личным переживаниям, и мне было недосуг сходить в магазин. Да и много ли нужно мне одной? Главным едоком в нашей семье всегда был Женя. Он умудрялся есть очень много, но при этом совсем не поправлялся. Я ему завидовала, а сама постоянно пыталась сесть на диету. При моем небольшом росте каждый лишний килограмм бросается в глаза. Что ж, в новогоднюю ночь я буду интенсивно худеть. Налью себе стаканчик водички, отрежу кусочек яблочка… Яблоки, кажется, еще оставались. Да и денег нет делать какие-то закупки. Словом, лучше всего отложить встречу нового тысячелетия! А то будет мучительно стыдно ее вспоминать.

На радио тоже все с ума посходили. Со мной не здоровались даже те, кто раньше звал Наденькой. Но я не стала делать из этого никаких выводов – люди в самом деле не в себе. Моя редакторша примчалась от начальства с замороченным видом и, не глядя, протянула мне руку:

– Давай сюда, я послушаю. Только потом, идет?

Уходить отсюда не хотелось. Мне всегда нравилась атмосфера студии. Работала здесь преимущественно молодежь, в рекламной заставке так и говорилось, что это молодежная волна. Здесь в кабинетах сидели девушки еще моложе меня, совсем дети. Но они были в штате и чувствовали себя здесь, как дома. Я ужасно им завидовала и ругала себя, что долгое время относилась к этой работе как к чему-то временному. Сколько всего я таким вот образом перепробовала и бросила! Некоторые места, конечно, мне совсем не подходили. Например, когда я училась в своем гуманитарном институте, я по вечерам подрабатывала раздатчицей в «Макдоналдсе». В результате поправилась на три килограмма и стала настоящей пышкой – гамбургеры мне впрок не пошли, а на газировку до сих пор смотреть не могу. Потом несколько месяцев я была «промо» – стояла в универсальном магазине за столиком и предлагала женщинам попробовать новые духи. Кончилось тем, что я вообще перестала ощущать какие-либо запахи, и обоняние восстановилось только через месяц после того, как я бросила работу. Пришлось даже к аллергологу ходить. Но ведь были места, где я могла закрепиться, например в одной еженедельной газете. Я упустила эту возможность только потому, что как-то с утра расхотелось идти на неинтересное задание. Просто взяла и не пошла. Ведь я была внештатницей и ни за что не отвечала.

Но сейчас, может, потому, что я осталась одна, мне очень захотелось получить постоянную работу.

Надоело жить начерновую, в конце концов, мне уже двадцать пять лет! Если, как выражается моя редакторша, я не возьму себя в руки, из меня получится полное ничтожество… Возможно, такая же мысль пришла в голову и Жене? Теперь я не осуждала его за легкомыслие.

На лестнице с сигаретой стоял мой знакомый., Это был местный ди-джей Толя. Я считала, что он зря тратит время на радио – с его внешностью ему нужно отправляться на телевидение. Он мне очень нравился, и если бы не Женя, я бы в него влюбилась. Очень изящный, черноглазый и белокожий, с блестящими черными волосами, подстриженными в стиле семидесятых. Мы с ним как-то разговорились, когда вместе ждали мою редакторшу, и с тех пор всегда здоровались. Я остановилась возле него и достала сигареты. Толя поднес зажигалку:

– Давно не заходишь. Я уже думал, ты нас бросила.

Я засмеялась:

– Будь моя воля, я бы отсюда вообще не уходила. Только вот пока на работу не берут.

Он зевнул, отворачиваясь и прикрывая рот ладонью:

– Ох, не думаю, что тебе здесь понравится. Может, снаружи все гладко, а вообще-то местечко змеиное. Я подумываю отсюда уйти.

– Да что ты? – огорчилась я. – Как же без тебя?

– У них другие найдутся. – Он сбросил пепел в урну. – Присматриваю себе новое местечко. Если понравится, я тебя там представлю. Они как раз набирают штат, им нужны люди.

– А что это такое?

Толя сказал, что пока это секрет. То есть он мне доверяет, но лучше, чтобы местные сплетники не знали. Иначе он упустит синицу, в руке и верный кусок хлеба. Я согласилась:

– Тогда лучше не говори. А то если пойдут слухи, ты будешь считать, что я разболтала. А я точно не разболтаю.

Мы обсудили надвигающийся праздник. Толя заметил, что не придает Новому году никакого значения. Не знаю, правду ли он говорил, но по его словам выходило, что он давно не встречал как следует ни единого Нового года.

– Я вообще-то сова, – признался он. – Но тридцать первого декабря ложусь спать в одиннадцать часов. Выпиваю стакан водки – и баиньки. И ты себе не представляешь, как это прикольно! Лежишь в постели, в темноте, а за стеной и на улице такой бардак делается! Музыка, хлопушки, ракеты, танцы… А тебе все это фиолетово. Если рассудить, чем эта ночь отличается от других? Тем более есть еще и старый Новый год. Так какой из них настоящий? Полный бардак! И потом, как его ни встречай, жизнь не меняется. Назавтра начинается та же чепуха, что и в прошлом году… Только на фоне похмелья.

Он сделал последнюю затяжку и выбросил сигарету. Я заметила, что в этом году, наверное, применю его рецепт. Толя оживился:

– Серьезно? Ты не веришь в этот миллениум, черт бы его взял?

– Конечно нет. Подожду еще годик, тогда, может, встречу как следует новое тысячелетие. А пока, всем назло, лягу спать в одиннадцать. Ничего другого и не остается. Я совсем не готова к встрече и поздно бить лапками… Вокруг такие очереди!

Мы поболтали еще несколько минут, в основном припоминая разные праздники. Толя уже взглянул на часы, явно собираясь меня оставить, когда мне в голову пришла одна мысль. У кого же еще спросить, как не у него? Все-таки он ди-джей!

– Послушай, а трудно раскрутить новую группу?

Мой вопрос застал его врасплох – он широко распахнул глаза и на секунду замер. Потом медленно раздвинул губы в улыбке:

– А в чем дело? Хочешь попробовать?

– Да что ты, это один мой друг хочет! Набирает себе группу, вчера было прослушивание музыкантов.

– А что они будут играть? – заинтересовался Толя.

– Рок.

– А что именно? Это слишком общее понятие. Хард-рок, поп-рок, брит-поп, металл…

– Хард-рок, насколько я уяснила, – неуверенно сказала я. – Ну, типа… Элиса Купера, наверное.

Купера я назвала потому, что он был кумиром Жени, и справедливо посчитала, что именно ему он и захочет подражать. Толя ошеломленно присвистнул:

– Елки-палки! Так твой приятель глэмстер? А краситься, как старина Купер, он будет? А голову в гильотину совать? А кукол на части рубить?

– Сомневаюсь, – ответила я. Теперь мы уже вместе смеялись. – Думаю, гильотина им пока не по карману… Разве что кукла…

– Ну знаешь, – подвел он итог, слегка посерьезнев. – Зачем нужен второй Купер, если и первый всем хорош? У него, кстати, скоро выйдет новый концерт. А твой друг просто авантюрист. Но если у него что-то получится, я обязательно схожу посмотреть. Как называется группа?

– Пока не знаю.

– А кто их раскручивает?

Этого я тоже не знала. В общем, Толя ничего нового мне не сказал. Он, как Иван, заявил, что те немалые деньги, которые требуются для серьезной раскрутки нового коллектива, вряд ли окупятся, если группа собралась работать в таком стиле. Среди подростков – а на рынке котируется именно их мнение – больше популярны другие стили.

– Испортили детям вкус, – вздохнул он. – Думаешь, у меня челюсти не сводит от того, что я тут ставлю в эфире? Попсня сплошная. Знаешь, у меня есть сестричка, ей четырнадцать. Так она всерьез считает, что никого круче Бритни Спирс и искать не стоит, все равно не найти. Слушает все мальчишеские группы, только бы парни были смазливые. Кстати, – остановился он, – у твоего приятеля внешними данными все в порядке?

Я ответила: с этим, мол, дело обстоит более чем хорошо. Толя пожал плечами:

– Что ж, вольному воля. Если им повезет с продюсером… Хотя в наше-то время, с нашими проблемами иногда никакой продюсер не поможет Пожелай ему удачи от моего имени. Скажи, что я ему очень сочувствую.

Я пообещала сделать это хотя, конечно, ; не собиралась передавать Жене ничьих соболезнований. Толя записал мой домашний телефон – на тот случай, если действительно потребуются мои услуги на его новой работе. И я ушла.

Телефонный звонок я услышала, когда начала отпирать входную дверь своей квартиры. Когда я наконец справилась с замками и ворвалась в комнату, телефон все еще продолжал звонить. Я сорвала трубку:

– Слушаю?

– Это Ксения, – донесся до меня какой-то очень далекий, заторможенный голос. Мне показалось, что она пьяна. – Я звонила утром…

– Конечно, я помню. – Не снимая куртки, я уселась с трубкой на постель. – Иван вернулся?

– Ох нет, – тихо ответила она. – Мне позвонили из милиции… Он погиб.

Ксения замолчала, а я тоже не могла произнести ни слова. «Погиб» – это звучало невероятно. Я совсем не знала этого человека, но вчера, меньше суток назад, я сидела рядом с ним, разговаривала и курила его сигареты. Ощущение у меня было жуткое – будто я проехалась в машине рядом с привидением.

– Ты слушаешь? – внезапно заговорила Ксения. – Я дала им твой телефон. Они тебе позвонят.

– Да? – откликнулась я. – Конечно, только… Я ведь ничего не знаю… Как это случилось?

Ксения вяло, постоянно запинаясь, рассказала, что машину Ивана нашли на обочине Ленинградского шоссе. На нее обратили внимание, потому что наступило утро, видимость была хорошей, а фары все еще горели. Тело обнаружили на пустыре, рядом с шоссе, в одной из канав, которые для каких-то своих целей недавно прорыли ремонтники.

– Больше я ничего не знаю, – тихо сказала Ксения. – Я не была там… Не видела его. Мне позвонили, потому что при нем был паспорт, там прописка… Я взяла трубку, и вот…

– Ксения, это ведь не катастрофа? – спросила Я, как только обрела способность говорить.

– Нет… Не думаю. Тогда он был бы в машине или рядом… И давно бы приехала милиция. Наверное, его убили ночью…

И вдруг словно плотина прорвалась, она зарыдала. Среди всхлипов я слышала обрывки каких-то слов, но не могла разобрать ни одного. Утешать ее? Как, какие найти слова? Да она и не услышит… Ксения плакала очень долго, а я сидела, слегка отняв от уха трубку, глядя в пространство. У меня все еще не укладывалось в голове, что именно произошло… Будь это крушение – я бы не так удивилась. Но убийство?

– Его ограбили? – спросила я, как только всхлипы стали раздаваться реже.

Ксения громко вздохнула и сдавленно ответила:

– А что у него брать? Только часы могли содрать, но не убивают ведь из-за одних часов!

– А как это случилось?

– Ударили по голове, так мне сказали… Меня спрашивали: может, он куда-то собирался, кого-то подвозил?.. Я назвала тебя. Ты, может, видела его последней!

По ее голосу я поняла, что она опять близка к истерике, и торопливо сказала:

– Ксения, я клянусь, что когда он расстался со мной, то был жив! Я видела, как он уехал! И у меня даже есть свидетель!

Я вспомнила о Шурочке, которая наблюдала из окна подъезда наш прощальный поцелуй в щеку. И невольно дотронулась до щеки, будто стирала это прикосновение.

– Да что ты, я же не говорю, что ты убила, – прерывисто вздохнула Ксения. – Он сам, дурак, виноват! Был на Ленинградском шоссе – значит, отправился на свою дачу! А кого он там посадил по дороге – один Бог видел! Может, вообще девку на обочине снял, это было бы не ново! Господи, как же я от него устала!

И, вряд ли осознавая абсурд своих слов, обращенных к мертвому, Ксения опять заплакала.

Глава 5

Я плохо помню, чем занималась после того, как положила трубку. Кажется, разбирала пакет с купленными по дороге домой продуктами. Я все-таки решила немного приготовиться к надвигающемуся празднику и угробила на это почти все оставшиеся деньги. Даже купила раскидистую еловую ветку с десятком крупных шишек. Кажется, уложив продукты в холодильник, я принялась искать, где у нас с Женей припрятаны елочные украшения. А потом, достав с антресолей кучу коробок с барахлом, бросила все это на пол в прихожей и уселась на корточки у стены.

Телефон молчал. Никто не желал мне звонить и выяснять, являюсь ли я последней, кто вчера видел Ивана живым. Я, наивная, полагала, что мне позвонят сразу же, и добросовестно пыталась восстановить в памяти все детали нашей встречи. Первой и последней. А потом, незаметно для себя, стала думать совсем о другом. Мне подумалось, что, если бы я все-таки пригласила Ивана на чай – как следует пригласила, – всего этого могло и не случиться. Но я ведь испугалась за свою драгоценную независимость – как же, а вдруг парень начнет делать мне какие-то авансы! Особенно повлиял на мое решение его прощальный поцелуй. Я не привыкла к такой простоте отношений. А пугаться было нечего…

И конечно, меня начала мучить совесть. Эти вечные «если бы да кабы»… И ничего не помогало, хотя я внушала себе, что это чаепитие все равно состоялось бы при Шурочке. И тогда она узнала бы всю правду о том, что Женя здесь больше не живет… Хотя… Может; она уже знает? Ведь она пригрозила, что поедет к брату в магазин.

Я заставила себя встать и подойти к телефону. Открыла блокнот, набрала номер магазина. Попросила позвать к телефону Евгения Зотова.

– Он занят, – нелюбезно ответили мне через несколько минут.

– Пожалуйста, передайте ему, чтобы срочно позвонил Наде, – попросила я и добавила:

– Это в самом деле срочно.

И стала ждать, пытаясь как-то отвлечься, доставая из коробки елочные украшения. Мы с Женей встречали Новый год всего два раза и оба раза наряжали елку самодельными игрушками. Я привыкла к этому с детства и считала, что только такой наряд на елке принесет в дом счастье. Уже за месяц до праздника шила звезды из блестящей цветной тесьмы, делала фонарики из старых бусин и шелковой бахромы… Получалось здорово. Женя тоже мастерил украшения, очень оригинальные. у его бабушки было несколько старинных будильников в жутком виде и нерабочем состоянии. Он их выпросил, когда был еще подростком, и тогда же разобрал на детали. И теперь увешивал елку этими деталями – бронзовыми зубчатыми колесами, пружинами, стрелками… Мне это очень нравилось: во-первых, красиво, во-вторых, символично. Все-таки в полночь начиналось новое время. Теперь, когда я достала все эти самодельные игрушки, у меня возникли сомнения. Вешать их на елку вместе или ограничиться собственными творениями? Пока я раздумывала, зазвонил телефон.

Это был Женя. В каком настроении – по голосу не определишь, так как он говорил очень сдержанно. Телефон стоял у заведующей, и хотя та, в общем, была довольно терпимой дамой, свой кабинет из деликатности не покидала.

– Случилось что-нибудь? – спросил он. Не похоже было, что Женя очень беспокоится.

– Кое-что, – сдержанно, в тон ему, ответила я, – Твой друг погиб.

Я услышала тихий, долгий выдох. Потом – пауза. И наконец все так же спокойно он спросил:

– Кто именно?

– Иван.

– Кто?!

О, наконец-то его прорвало! Он крикнул так, что я невольно отвела трубку подальше от уха.

– Иван, твой приятель, – повторила я. – Его убили.

– Не может быть, откуда ты это взяла?!

– Мне его подружка сообщила. А сама она узнала где-то час назад. И теперь со мной будет беседовать милиция.

– Постой-постой. – Я слышала, как у него садится от волнения голос. – Ты здесь при чем? Как это случилось?

Я объяснила ему ситуацию. Женя, окончательно перестав стесняться в выражениях, закричал:

– Блин, ну теперь ты понимаешь, что нечего всюду совать свой нос?! Если бы ты не заявилась вчера в студию, тебя бы никто не тряс!

Я возмутилась:

– Никто меня и не трясет! Я милиции не боюсь, ведь я простой свидетель! И кстати, у меня тоже есть свидетель, что мы с Иваном расстались у подъезда и он уехал от меня живой!

– Кто же это? Бабушка-соседка?

– Твоя сестра! – выпалила я. – Она ждала меня в подъезде и все видела в окно!

Он умолк. Где-то на заднем плане я расслышала недовольный женский голос. Видимо, заведующей не нравилось, что по служебному телефону ведут столь эмоциональные личные разговоры. Женя быстро извинился, явно не передо мной, и заговорил тише:

– Ты хочешь сказать, Шура вчера приезжала к тебе?

– А ты не знал? Она и к тебе собиралась, чтобы узнать, разбежались мы или нет.

– Ты проговорилась?

– Она сама догадывается. Это нелегко скрыть.

Женя вздохнул и еще раз извинился, видимо, заведующая окончательно потеряла терпение.

– Послушай, Надя, – быстро произнес он. – Сиди дома, никуда не выходи. И если будут звонить, трубку не бери!

– Но почему?

– Я приеду, и мы все обсудим, – отрезал он. – Дождись меня, слышишь?

– Да что обсудим? – удивилась я, но он первый повесил трубку. Перезвонить я не решилась, во второй раз его точно не пригласили бы к телефону. – Черт! – сказала я неизвестно кому и стукнула кулаком по дивану. Что-то больно кольнуло меня в ребро ладони. Я обнаружила, что ударила прямо по большой часовой стрелке – красивой узорной стрелке, которая когда-то отмеряла минуты. На коже выступила бусинка крови, я машинально ее слизнула.

Совсем как в детстве, когда ненавидишь йод, перекись и пластырь и думаешь, что никогда не станешь взрослым. Время мне отомстило.

Я так и не нарядила в тот вечер свою еловую ветку. У меня все из рук валилось после этих разговоров. Я только поставила ее в воду, в большую керамическую вазу, и через некоторое время меня стали пугать сухие отчетливые щелчки. Это, чешуйка за чешуйкой, стали в тепле раскрываться шишки.

Поужинала я всухомятку, готовить не хотелось. Потом сварила себе кофе, поставила первый попавшийся под руку диск из Жениной коллекции. И тут же выключила музыку. Я чувствовала себя такой же потерянной, как и в первые дни исчезновения Жени. А может быть/еще хуже. Да, теперь мы общаемся… Но я все меньше его узнаю. Я перестала его понимать, а он отказывается давать объяснения. Это было ужасно. Уж лучше бы я не ходила в музыкальный магазин, не звонила Ивану. В конце концов, я бы как-нибудь перетерпела все это. Я бы справилась…

Я не отнеслась слишком серьезно к запрету Жени выходить из дому и брать трубку. Скорее всего, он все преувеличил и всерьез решил, что у милиции будут ко мне какие-то претензии. Можно было даже радоваться, что Женя так за меня испугался…

Но радоваться почему-то не хотелось. Конечно, я никуда в тот вечер не пошла – незачем было. А трубку не брала по очень простой причине – мне никто не звонил. Ни одна живая душа. Даже Шурочка – хотя она так и не переговорила с братом. Впрочем, она на меня обиделась. Своим родителям я звонила вчера. Мама спрашивала меня, как мы с Женей собираемся встречать Новый год. Приглашала прийти к ним, хотя бы ненадолго. Я ответила, что сама еще не знаю, как все сложится. Кстати, своей маме я тоже ничего не рассказала. Не хотелось выслушивать упреки и соболезнования. Не хотелось, чтобы меня жалели.

Я бродила по квартире как неприкаянная и не знала, за что взяться. Дел по хозяйству за последние дни накопилось немало, но мне не хотелось ни стирать, ни прибираться. Мне хотелось только, чтобы он, наконец, приехал. Ведь Женя ясно сказал дождаться его! Вот только не уточнил, к какому часу его ждать.

В тот вечер он так и не приехал. А ранним утром следующего дня я проснулась от громкой музыки у соседей. Немного полежала, не включая света и чертыхаясь, – неужели обязательно начинать праздник в такое дикое время? Сняла с полки будильник, разглядела стрелки. С ума сойти, только начало восьмого! Но судя по многочисленным шумам, весь дом уже был на ногах. Значит, и мне заснуть не удастся. Слышимость здесь просто безобразная, я слышала даже, как храпит во сне сосед.

Что ж, придется вставать. Я накинула халат, сунула ноги в теплые тапочки из искусственного меха. Они изображали тигрят, это был подарок Шурочки на мой прошлый день рождения. Ведь по году я Тигр. В этих смешных тапочках я отправилась умываться и только в ванной, уже почистив зубы, вдруг поняла, что, проходя через прихожую, видела свет на кухне. Он пробивался сквозь толстое желтое стекло в двери. Неужели я его не выключила, когда ложилась?

– Доброе утро, – измученным голосом произнес Женя, поднимая голову от сложенных на столе рук. Глаза у него покраснели, светлые волосы растрепались и торчали вихрами.

Я прислонилась к дверному косяку.

– У тебя кончился кофе, – сказал он, видя, что я не двигаюсь с места.

– Знаю, – мне наконец удалось поверить, что он вернулся. – Вчера сварила остаток. Но у меня еще есть чай.

Он поморщился, давая понять, что чай – это не то, что ему нужно. Потом раскрыл стоявший у ножки стола пакет и достал оттуда, как из мешка Деда Мороза, бутылку коньяку, шоколадные конфеты, копченый рулет и пакет мандаринов. Прямо продуктовый заказ (с небольшими поправками на современный выбор продуктов). Такие заказы мои родители получали раньше к Новому году на своем предприятии. Я до сих пор помню, какие давали конфеты и как пахли те три-четыре мандаринки, которые входили в набор. Этот запах ледяных, принесенных с мороза мандаринов навсегда остался для меня символом новогодней елки.

– Давай выпьем, – сказал он, разложив на столе все это богатство.

– С утра? – поинтересовалась я. – Раньше у тебя, не было таких привычек.

Он попросил достать рюмки и не вдаваться в демагогию. Я послушалась. Коньяк оказался превосходный – довольно мягкий, душистый, чуть обжигающий. Я сразу сбросила с себя остатки сонливости. Да и пора – музыка у соседей уже гремела вовсю. Видимо, они решили увеличивать громкость с каждым часом, приближающим их к Новому году. Что же будет в полночь?

– Ты, как я понимаю, пришел в гости? – осторожно поинтересовалась я, когда он придвинул мне конфеты.

– Надя, я пока не могу тут жить, – не глядя на меня, произнес он. – Но потом обязательно сделаю так, что мы опять будем вместе.

– Если ты этого хочешь, так и будет, – как можно спокойней ответила я. – Потому что я тоже этого хочу.

Он выпил еще. Наверное, Женя пришел совсем недавно, потому что, когда я коснулась его руки, пальцы у него были совсем ледяные после улицы.

– Ты давно тут сидишь? – спросила я. – Почему ты меня не разбудил?

Вместо ответа он налил мне еще одну рюмку. Я отодвинула ее:

– Больше не хочу. До полуночи у нас еще будет время напиться.

– Но я не смогу остаться до полуночи. Он по-прежнему не встречался со мной взглядом. А я… Я могла собой гордиться. За эти дни я научилась сносить удары. Если не ждешь ничего хорошего, то перестаешь удивляться плохому. Я и бровью не повела, когда услышала его заявление. В общем-то я давно поняла, что у него подобралась другая компания на Новый год.

– Если позвонит твоя сестра или мама, что я им скажу? – спросила я, отворачиваясь к плите за спичками. – Посоветуй, что соврать. Где мы, по легенде, проводим эту ночь?

Он разогнал дым моей сигареты:

– Шура не позвонит.

– Почему?

– Я вчера вечером к ним ездил и все уладил. Они заранее передают тебе свои поздравления… И беспокоить тебя больше не будут.

– И все-таки, что ты им соврал?

Наконец мне удалось поймать его взгляд. Глаза у него были… какие-то больные. Но может быть, просто вторая рюмка оказалась лишней.

– Я сказал, что мы на несколько дней уезжаем кататься на лыжах, – без улыбки пояснил Женя. – По горящим путевкам.

Я засмеялась, представив себе Шурочкино удивление. Ладно, она вполне могла не знать, что я равнодушна к зимним видам спорта, но уж о своем брате она знала все!

– Как же она тебе поверила? – удивилась я. – Ты же, как школу окончил, на лыжи больше не вставал, сам говорил!

– Мы и поедем туда учиться, – хладнокровно возразил Женя. – И вообще, не переживай. Это не< твоя головная боль. Кстати…

Он сделал паузу, которая тянулась до тех пор, пока моя сигарета не дотлела до фильтра. Наконец я раздавила окурок, встала, приоткрыла форточку. На улице оказалось на удивление тепло. Я даже слышала, как капает с крыши. Новый год и оттепель…

– Я ведь пришел поговорить о другом, – сказал он наконец.

Я обернулась, а он, столкнувшись со мной взглядом, быстро отвел глаза в сторону. Интересная у него появилась манера. Раньше он столько не суетился.

– Скажи, тебе не звонили из милиции? – спросил он.

Я пожала плечами:

– Ты же запретил мне брать трубку.

– Значит, кто-то звонил?

Я его успокоила, сказав, что просто хотела проверить его реакцию. Мне в самом деле было интересно увидеть – встревожится он или нет? Он встревожился. Хотя очень старался это скрыть. Но Женя может обманывать кого угодно, только не меня. Я слишком долго любовалась его лицом, чтобы не выучить наизусть все оттенки его мимики.

– Если позвонят, ты скажешь, что ни с каким Иваном никогда не встречалась, – как бы между прочим произнес он. И взял мои сигареты.

В первый момент я ушам своим не поверила. А потом мне стало очень не по себе. Меня обдало какой-то ледяной волной, и в этом была виновата вовсе не приоткрытая форточка.

Но я все-таки ее закрыла. Поставила на плиту чайник. Достала чашки. Мне нужно было заняться чем-то очень обычным, чтобы удержаться на плаву. Потому что реальность начинала мне казаться все менее реальной. В какой-то момент меня даже посетила совершенно безумная мысль. Как-никак, а Женя сейчас живет своей долгожданной, второй жизнью. А если она стала явью, то, может, его первая жизнь для него – всего лишь сон? В том числе и я. Прямо как в той китайской головоломке, про человека, который уснул, и ему приснилось, что он бабочка. Причем бабочка, которой в это время снится, что она тот самый человек. Короче, когда тот несчастный проснулся, он так и не смог разобраться, где же правда, а где сон. Ему все казалось одинаково реальным.

– Что за чушь, – наконец сказала я. Надо было что-то сказать, потому что он снова замолчал. – Почему это я должна врать, что не встречалась с ним?

– Желаешь заполучить проблемы? – спросил он.

– Не понимаю… Ты что, угрожаешь мне?!

– Да я хочу спасти тебя от неприятностей, дурочка. – Он даже протянул руку, но я сделала вид, что не замечаю этого. Во мне что-то медленно вскипало, прямо как в чайнике, который уже начинал потихоньку шуметь на огне.

– Может быть, я и дурочка, – пытаясь сдерживаться, произнесла я. – Только не сумасшедшая. Пока еще. И врать милиции не собираюсь. И вообще… Какого черта ты меня просишь об этом?! Ты-то какое отношение имеешь к убийству?!

Женя поджал губы – я видела, что они у него подрагивают. Он тоже был на пределе.

– Никакого отношения, – ответил он. – Успокойся, я не убивал его. И не знал, что его убили. Ты же сама это поняла, когда позвонила мне в магазин.

В самом деле, тогда его реакция была вполне убедительна. Он впервые услышал о смерти Ивана. Однако… Он ведь мог и сыграть это удивление! Последняя мысль напугала меня еще больше. Если он столько врет, значит, у него есть веские причины… Господи, что он натворил?!

– Просто я навел кое-какие справки, – говорил Женя, гоняя по столу пустую рюмку. Вряд ли он сознавал, что делает это, потому что взгляд у него был абсолютно отсутствующий. – Иван вляпался в очень неприятную историю. Не знаю, рассказал он тебе или нет…

– Нет, – не выдержала я. – Мы говорили только о музыке.

– Но может, он тебе сказал, куда собирается ехать после того, как отвезет тебя домой? Он ведь сказал?

– Нет! Ничего он мне не говорил!

Женя внимательно посмотрел на меня:

– Точно?

– Да что ты прицепился?! Точно! Сказал, что ему нужно кое-куда заехать, и в самом деле уехал!

– Оно и к лучшему, – с видимым облегчением ответил Женя. – Чем меньше ты знаешь, тем спокойнее будешь жить. Так вот, я очень боюсь, что кто-то может подумать, будто Иван рассказал тебе нечто важное. Не касающееся музыки, разумеется. И опасаться в этом случае нужно будет не милиции. А совсем других людей.

Я присела за стол, поймала его руку. Пальцы все еще были ледяные. Я не знала, верить ему или нет. И кому вообще можно верить? Я понимала одно: он ужасно нервничает. Когда он в таком состоянии, у него руки всегда как у покойника.

– Но как же я могу переменить показания? – мягко спросила я.

– Никаких показаний ты пока не давала, верно?

– Да, но… Подружка Ивана, Ксения, знает, что он подвез меня до дома. Я же сама ей это рассказала!

– Не важно, – бросил он с какой-то непостижимой небрежностью. – Она может болтать что угодно, а ты не подтверждай. Что она скажет в другой раз? Что это ты убила Ивана? Все отрицай. Никто ничего не докажет. И не общайся с ней больше. Я знаю ее, она всегда была слегка не в себе!

– Но Шура видела, как я выходила из его машины! – воскликнула я.

– Она не скажет. То есть скажет, что это было такси, – поправился он. – это на случай, если кто-то из соседей видел, как ты подъехала на машине. А такси это было или нет – уже никто не вспомнит. Если будут спрашивать тебя о том вечере, говори, что никакого Ивана не видела, даже не знаешь, как он выглядит. Он ушел из студии задолго до того, как туда явилась ты. Так что никто ничего не докажет.

Я выпустила его пальцы, неподвижные, как у манекена. Наклонилась через стол, заглядывая ему в лицо. Жене все-таки пришлось встретиться со мной взглядом. Сперва он смотрел прямо, но потом не выдержал, и его глаза забегали, а потом он отвернулся.

– Так вот зачем ты ездил к своим? – спросила я. – Проинструктировать Шурочку?

Женя не ответил. Он зажег сигарету, встал и ушел в комнату. А я осталась на кухне. Чувствовала я себя ужасно. Если допустить, что он сказал правду и мои показания могут мне повредить… Тогда мне придется противоречить Ксении. Разве я решусь на такое?! Помимо позора, долгих разбирательств я еще навлеку на себя подозрения. И еще… Ксении и так уже хватило потрясений. А тут еще я заявлю, что никогда не встречалась с Иваном. Как я буду после этого выглядеть в ее глазах? Хорошо если просто трусихой, которая хочет поменьше общаться с милицией. Но скорее всего, я буду похожа на преступницу. Или сообщницу.

Я вошла в комнату и увидела, что Женя вытащил из-под шкафа дорожную сумку и складывает туда свои вещи. Подставка с дисками уже опустела. Он забрал почти все, оставив на местах дисков пять или шесть.

– Значит, едешь кататься на лыжах? – спросила я, останавливаясь над ним. Женя поднял голову:

– Как у тебя с деньгами?

– Мне хватит.

Я твердо решила ничего у него не брать. Еще ни хватало, чтобы мне платили отступного! Но он достал из внутреннего кармана куртки несколько сложенных купюр. Пятисотрублевых.

– А «зеленых» ты еще не срубил на своей новой работе? – спросила я, не прикасаясь к деньгам.

– Если повезет, будут и «зеленые», – пообещал он, снова принимаясь складывать вещи. Он брал только самое лучшее, а лучшего у него было немало. Женя всегда любил хорошо одеться. Деньги он положил на выступ серванта. Спокойно, не упрашивая меня, не обращая внимания на колкости. Как будто ничего особенного не произошло. Он даже спросил, как я собираюсь провести новогоднюю ночь.

– Со своим новым другом, – ответила я.

– То есть? – Он встал. Ну и пусть он на две головы меня выше, ну и пусть он мужчина… Но если он попробует влепить мне пощечину, я отвечу тем же самым! Я еще не забыла, как он тряс меня в магазине!

Но бить меня он, кажется, не собирался. Лицо у Жени сделалось какое-то растерянное. Мне это доставило удовольствие, что скрывать.

– Что ты имеешь в виду под словом «друг»? – опросил он наконец.

– То же самое, что имела, когда говорила о тебе своей маме, – ответила я. – Только я с ним еще не спала. Как раз собираюсь.

Он начал улыбаться! Он мне не верил! Конечно не верил, иначе вряд ли стал бы так спокойно застегивать набитую до отказа сумку. И даже не раздражался, когда заедала «молния». Я почти в отчаянии спросила:

– Ты, похоже, не думаешь, что я еще кому-то нравлюсь?

– Ну почему? Митя от тебя без ума. – Он взвесил сумку на руке, прикидывая, тяжело ли будет нести.

– Кстати, за что ты его так напугал? – осведомилась я, провожая Женю к двери. – Мальчик всего-то навсего проводил меня на презентацию.

– Да никто его не пугал. Это бабушка забила парня, и теперь ему везде мерещатся угрозы, – легко ответил он. – Митька страшно инфантильный, если разобраться, то ему на самом деле лет двенадцать.

Женя потянулся поцеловать меня, но я уклонилась. Он слегка повел плечом. На языке жестов это у него означало – «наплевать».

– Не скажешь, кто твой новый приятель? – спросил он, подыгрывая мне.

– Не скажу. А то ты и на него наедешь со своими крутыми дружками. Кстати… – я придержала входную дверь, которую он к тому моменту уже успел приоткрыть, – когда в милиции меня спросят, подвозил ли меня Иван, я отвечу правду. Твоя сестра может врать, если ей угодно, но тогда она ответит за свои ложные показания. Это наказуемо, между прочим.

Он снова сделал попытку открыть дверь, но я рванула ручку и захлопнула ее.

– Ты слышишь меня?! – Теперь я не сдерживалась и перешла на высокие ноты. – Я скажу всю правду! Я не собираюсь никого покрывать, даже тебя, если ты в этом замешан! И Ксения тоже скажет правду! Чем ты собрался меня купить?! Своим коньяком, мандаринами?! Или деньгами?! Подавись ты всем этим!

Я бросилась на кухню и смела обратно в пакет все принесенные им продукты. Потом вскочила в комнату и схватила деньги.

– Не делай глупостей! – крикнул он от двери, наблюдая за моими метаниями. – Я ничего не возьму.

– Нет, возьмешь, возьмешь! – Я уже кричала. – И я все равно скажу всю правду!

Ну и чего я добилась? Он хлопнул дверью. А когда я в халате и этих проклятых тигриных тапочках выскочила на лестницу, его шаги уже раздавались на первом этаже. Он бежал – он сбежал. Я видела в окно, как он сел в стоящую рядом с подъездом машину. Толком я ее не рассмотрела, но сдается мне, это была та самая иномарка, которая фигурировала в жалобах Мити. Не могла же я бежать за машиной по снегу и лужам…

Но одну вещь я все-таки сделала. Так, чтобы отвести душу. Махнула одной ногой, потом другой и сбросила в лестничный пролет тапки. Пусть их кто-нибудь подарит себе на Новый год! Я не желала носить подарок этой лживой девицы, которая открыто хамит мне и пресмыкается перед своим блистательным братцем! Думаю, он недолго ее убеждал, что я приехала на такси. Ради него она бы заявила, что меня привез розовый танк. Никаких проблем!

Пакет с продуктами я поставила на подоконник. Еще один подарочек. Кому-то повезет. А потом босиком вернулась в квартиру.

Деньги, которые я все еще сжимала в кулаке, сильно измялись. Я разгладила бумажки и положила их в сервант, на видное место за стеклом. Я непременно верну их Жене. При первой же встрече. Если будет еще хоть одна встреча.

Ну а потом… Что ж, этого мне уже никто не мог запретить. Да никто и не видел. Одним словом, я от души разрыдалась. Ревела так, что иногда переставала слышать музыку у соседей. Каждому свое.

А потом я как следует прибрала всю квартиру. Попутно делала еще одно дело. Как только обнаруживала какую-то вещь, принадлежавшую Жене, я откладывала ее в угол. Скопилась внушительная кучка. Его летняя одежда, зонтик, около десяти килограммов музыкальных журналов и книг, старые кроссовки. Туда же, в угол, я поставила любимую кружку Жени (подарок его мамы). Я посмотрела, какие диски он оставил. Тут было только то, что он дарил мне на заре нашего знакомства, когда только начинал за мной ухаживать. Самое смешное, что теперь мне вовсе не хотелось все это слушать. За последние два года мои музыкальные пристрастия сильно изменились. Я предпочла бы, чтобы он оставил кое-кого из своих любимцев…

Диски я тоже сложила стопочкой в углу. А затем накрыла всю эту кучу старым покрывалом. Все. Теперь я могу хотя бы сделать вид, что здесь от Жени не осталось ничего. Если он не заберет вещи сам, я возьму такси и отвезу все это барахло его родне. Свалю перед дверью, позвоню и уйду. Даже объяснять ничего не стану.

Легче мне не стало. Но по крайней мере я все-таки убила время и уже не плакала. Села на телефон, обзвонила всех, кого хотела поздравить. Кое-кого удалось поймать дома, но многие оказались в бегах. Еще бы, последние приготовления… Меня поздравляли, желали счастья, передавали горячие приветы Жене. Я эти приветы принимала. Никому, ни одной живой душе я так и не смогла сказать, что мы уже расстались. Не хотелось портить людям праздник – ведь нет ничего тяжелее, чем утешать кого-то, когда ты настроился повеселиться. Может быть, скажу потом. Когда мне будет не так больно. И я смогу улыбаться, рассказывая об этом – да-да – нелепом расставании.

Потом я набрала номер Ксении. Слушала долгие гудки и понимала, что она сейчас занята не очень веселыми делами. Скорее всего, сидит где-нибудь у следователя, дает показания или собирает какие-нибудь документы для похорон. И что за глупость подбивал меня сделать Женя! Глупость или преступление или то и другое вместе. Если бы я знала, кому нужно позвонить, чтобы тоже дать показания, я бы обязательно это сделала. Немедленно. Несмотря на все запугивания моего бывшего жениха:

Теперь я нарочно называла его бывшим. Теперь мне казались смешными все мои мечты о том, как он прославится и вернется ко мне. Мне даже стыдно было вспоминать. Размечталась. И с чего, спрашивается? Стоило ему ласково на меня посмотреть, коснуться моей щеки… Нет, такие, как я, видно, созданы, чтобы нами помыкали. Сто раз права была моя мама.

Я позвонила маме.

– А я думала, вы куда-то уехали, – сказала она, услышав мой голос. – Не звонишь и не появляешься… Чем занята?

– Работаю, – и, не давая ей задать другие, более опасные вопросы, я подробно рассказала ей о своих перспективах на радио. Мама осталась почти довольна. Я говорю почти, потому что абсолютного довольства она, наверное, никогда не испытывала.

– И сколько же ты будешь получать, если тебя возьмут в штат? – спросила она.

– Трудно сказать… Главное, чтобы взяли.

– Она согласилась. Поздравила меня с таким серьезным отношением к жизни. Спросила, как дела у Жени.

– Он уволился, – честно ответила я. Врать не имело смысла – мама работала неподалеку от этого магазина и иной раз заглядывала туда, передать что-нибудь Жене. Для меня, разумеется. К нам домой она приезжала редко. В основном с папой. Мне казалось, она всегда стремится окружить себя людьми, чтобы не общаться с Женей с глазу на глаз.

– Вот оно что! – воскликнула мама. – То есть его выгнали?

– Он ушел сам.

– Нашел более выгодную работу?

Я ответила нечто невразумительное. Конечно, про группу – ни слова. Если мама узнает такое… Первое, что она сделает, – позвонит Жениной маме и выразит свое отношение к этому сумасбродству.

– Короче, теперь у вас в семье главный добытчик – ты, – сделала выводы мама. – Может, это и к лучшему. Он уж слишком на тебя влиял. Может, станет потише. Ладно, передай ему привет и поздравь. К нам, я думаю, вы не приедете?

И кто меня дергал за язык? Я будто со стороны услышала свой голос, произносящий какие-то слова о лыжном курорте. Маме эта идея даже понравилась. Она-то сама всегда обожала зимние виды спорта. В отличие от меня – я на лыжах все равно что лягушка на коньках.

Положив трубку, я поздравила Женю с победой. Одно ему во всяком случае сделать удалось: я продолжала лгать по его сценарию. Уже не его маме, своей. Чтобы версии не различались… Чтобы его не поймали на обмане. Чтобы… А кто его знает, зачем? Может, только по той причине, что сама не могла выдумать ничего получше. А говорить правду не хотелось.

В седьмом часу вечера, когда я уже заканчивала наряжать еловую ветку (не используя, разумеется, деталей от будильников), зазвонил телефон. Это была моя редакторша.

– Надя, как у тебя со временем? – оживленно поинтересовалась она. И не успела я рот открыть, как она сама за меня ответила:

– Конечно, я понимаю, до полуночи осталось немного… Но если бы ты выкроила пару часиков и заехала, мы бы сделали тебе подарок.

Сперва я решила, что речь идет о каких-то маленьких сюрпризиках, которые во многих учреждениях раздают сотрудникам к Новому году. Только я-то никакой не сотрудник, но может, у них и с внештатниками так обращаются? А потом я поняла.

– Валерия Львовна, мой материал подошел? – спросила я.

– Очень живенько написала вступление, и сам материал качественный, – ответила она. – Помнишь, о чем мы говорили?

Еще бы не помнить! И Валерия Львовна сообщила мне приятную новость. Оказывается, буквально неделю назад ушла в декрет штатная сотрудница – девушка чуть старше меня. Ее обязанности поделили между другими, но на ее место все равно нужно было кого-то взять.

– Приезжай, у нас будет елка и небольшая пьянка, – говорила Валерия Львовна. Судя по ее голосу, пьянка уже началась. – Заодно представлю тебя начальству. Пора уже познакомиться. Хотя если у тебя другие планы на вечер…

– Нет-нет, – перебила я ее. – Я сейчас же приеду! Спасибо вам огромное!

Наверное, я еще немного повысила курс своих акций. Человек, который жертвует новогодним вечером ради знакомства с новым начальством, – это хороший кадр. А что других планов у меня не было – об этом никому знать не обязательно.

В подъезде я первым делом взглянула на подоконник. Мой пакет пропал. И тапочек на первом этаже не оказалось. Не знаю почему, но мне вдруг стало даже весело. Может, и от всех остальных неприятностей я избавлюсь так же легко. То, что совсем не нужно мне, кому-то очень пригодится…

Город оказался на удивление пустынным. Какой контраст с тем бедламом, который творился в последние дни! Понятно – люди уже всем запаслись, сидят по домам, готовят стол, наряжаются… В гости идти еще рано. Делать покупки – поздно. Я впервые оценила, какие в центре широкие тротуары.

Редакторша была уже сильно навеселе. Увидев ее раскрасневшееся лицо и мутные глаза, я вдруг испугалась – вдруг ее звонок был просто новогодним розыгрышем? Но оказалось, все правда. Мне даже показали мой стол, за который я должна усесться с первого января. Именно с первого – на радио выходных не бывает. Я сообразила, почему так поторопились с моим назначением. Ведь я буду на новенького, а новеньких, как правило, нещадно нагружают работой. И старые сотрудницы получат хорошую передышку во время череды праздников. Что ж, все закономерно. Я искренне благодарила всех, кого могла.

Знакомство с начальством оказалось очень коротким – оно заняло меньше минуты. Валерия Львовна просто назвала мое имя, напомнила, кто я такая, и мне было сказано, что надо явиться завтра к девяти утра (о Боже?..). Тогда обсудим все формальности.

– Готовы у нас работать? – спросило меня начальство (кстати, очень миловидная женщина, не старше сорока лет).

– Всегда готова, – по-пионерски ответила я.

И меня отпустили развлекаться.

Развлекаться, собственно, было трудновато. Здесь, вокруг большого стола с напитками и закусками, уже составились тесные группки. Меня почти никто не знал, а кто знал – нашел более интересную компанию. Стоять рядом с Валерией Львовной было тоже не очень здорово – она тут же углубилась в разговор на семейные темы с какой-то пожилой женщиной. Уяснив из ее страстного монолога, что обучение ее сына в университете стоит огромных денег, а помощи от бывшего супруга не дождешься, я потихоньку отошла в сторону.

А потом и вовсе вышла в коридор. Разумеется, я не обижалась, что на меня не обращают внимания. Внимания мне еще хватит! Я была счастлива. В одной руке – бутерброд с ветчиной, в другой – стаканчик с красным вином. И этот пустой полутемный коридор, украшенный гирляндами, – он теперь мой! Я каждый день буду являться сюда с утра, ездить на задания, возвращаться, обрабатывать информацию, писать тексты… Я научусь всему, чего не могла освоить будучи внештатницей. Стану профессионалом. А потом… Если допустить, что некоторые мечты все-таки сбываются… Может быть, стану выходить в эфир!

Двери всех кабинетов были закрыты. Заветная дверь тоже. За этой дверью располагалась аппаратная. Я побывала там всего два раза, в качестве гостя, и впечатления остались незабываемые. Как бы я хотела сидеть там, в наушниках, за стеклом, и читать текст, таинственно освещенный единственной лампочкой… Это так здорово! А когда я прочту все, звукооператор за стеклом поднимет вверх большой палец, показывая, что я молодец… Не такая уж несбыточная мечта, правда? Тем более, что первую победу я все-таки одержала.

Так я гуляла по коридору, распивая вино и строя грандиозные планы на будущее. Впервые за последние дни мне было очень хорошо. Пусть в личной жизни потерпела поражение, нужно же от чего-то получать положительные эмоции! Наверное, стану работоголиком.

Больше всего сейчас мне хотелось повидаться с Толей. Похвастаться перед ним. А заодно узнать, уйдет он отсюда или все-таки останется. Конечно, когда я выдала Жене тираду про то, как собираюсь провести новогоднюю ночь, я нагло врала. На Толю я вовсе не рассчитывала. Тем более, что он такой нелюдим! Да и если бы я ему нравилась всерьез, он бы уже дал понять. Но нет, я буду заниматься только работой! Хватит с меня приключений, по крайней мере пока…

Но Толи нигде не было, а спросить о нем было как-то неловко. Еще решат, что не успела устроиться, как сразу завожу служебный роман. Вино я допила, и стаканчик нужно было куда-то выбросить. Дверь на лестницу, где стояла урна, уже была заперта. Вернуться, что ли, в комнату?..

Но тут я заметила приоткрытую дверь. За ней горел свет. Я поколебалась и заглянула – все-таки я теперь тут своя, мне можно.

Видимо, тут было нечто вроде архива. Стояли метталлические стеллажи, сплошь уставленные коробками с пленкой. Окон не было – наверное, чтобы пленка не портилась от солнца, сделала я вывод. Из другой мебели – только стол и офисный вертящийся стул. А на столе – два телефона. Когда я их увидела, мое радужное настроение слегка поблекло. До Нового года я должна была сделать еще один звонок. Обязательно.

Я подошла, сняла трубку и услышала гудок. Судя по номеру, приклеенному на корпусе, телефон был городской. Я набрала номер Ксении, и на этот раз она мне ответила.

– Слушаю, – тусклым голосом произнесла она и сразу замолчала.

– Это Надя, ты меня узнала?

– А… Да.

– Я пыталась тебе дозвониться, но не могла застать…

– Да, я уезжала, – таким же потусторонним голосом подтвердила она. И снова молчание.

– Понимаешь, мне что-то никто не звонит из милиции, – сказала я, когда пауза слишком затянулась. – Может, мне самой им позвонить? Как ты считаешь?

И тут она меня убила – всего одним словом.

– Зачем? – спросила она.

– Как – зачем?! Я ведь должна дать показания!

– Перестань, – оборвала меня Ксения. – Никаких показаний ты давать не должна, – заявила она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ведь ты его никогда не видела.

– Но…

– Ты только говорила с ним по телефону о своем приятеле. И все. Ты с ним не встречалась в тот; вечер. Поняла?

Я онемела. Потом, опомнившись, закричала:

– Да ты что, ты же прекрасно знаешь, что он подвозил меня до дома! А встретились мы возле студии! Я же сама тебе все это рассказала! По-твоему, я вру?

– Нет, – сказала она.

– Тогда как тебя понимать?

Ксения помолчала секунды две, и вдруг я услышала, что она плачет. Где-то очень далеко. Наверное, Ксения опустила трубку на колени.

– Я приеду к тебе! – закричала я, стараясь, чтобы она меня услышала. – Прямо сейчас! Скажи куда, какой у тебя адрес?!

Я не думала, что она ответит. Но через минуту адрес у меня был. А через пять я уже отыскала свою куртку на переполненной вешалке, попрощалась с совершенно опьяневшей Валерией Львовной и помчалась на улицу. Ехать нужно было через всю Москву, но я прикинула и поняла – к Новому году все равно буду на месте.

Глава 6

В одиннадцать пошел снег. Огромными редкими хлопьями, при полном безветрии. Я стояла на автобусной остановке, рядом с окраинной станцией метро. Автобуса, номер которого мне назвала Ксения, нужно было ждать еще минут десять – я сверилась с расписанием на жестяной табличке. Настроение у меня было… Этот разговор по телефону окончательно выбил меня из колеи„.:Но все же меня взяли на работу… И через час наступит Новый год…

В магазине рядом с остановкой я купила бутылку сухого вина. Мне повезло – магазин закрывался. Продавцы запирали кассы и перекрикивались через, весь зал, сообщая, кто, где и как будет веселиться. Почти все уже успели выпить – судя по лицам и запахам. А я, расплачиваясь и получая вместе со сдачей поздравление «с наступающим», подумала, что все-таки никогда нельзя предугадать свое будущее. Например, еще неделю назад я была уверена, что встречу Новый год с Женей. Сегодня утром решила, что точно проведу праздничную ночь в одиночестве. И вот еду к женщине, которую и в глаза-то никогда не видала. И кажется, никакого праздника не будет вообще.

Автобус наконец пришел. В салоне я была одна, хотя у метро, где он делал кольцо, высадилась куча народу. Понятно, все ехали развлекаться в центр. Я проехала две остановки и вышла среди одинаковых, редко расставленных панельных башен. Все окна были освещены, на голых деревьях у ночного магазина висела гирлянда мигающих фонариков. Я долго блуждала, отыскивая нужный дом, и все это напоминало мне фильм «С легким паром.». Потом вошла в теплый, пахнущий подвальной сыростью подъезд, нажала кнопку вызова лифта. Он не работал. На восьмой этаж пришлось топать пешком. Два раза навстречу мне с криками и оживленным матерком спускались веселые компании. А я вот шла на похороны….

И поэтому, когда я остановилась перед дверью, за которой ясно слышалась громкая музыка и множество голосов, мне сперва подумалось, что я ошиблась домом. Однако спускаться на восемь этажей, чтобы проверить свою догадку, как-то не хотелось. И я надавила кнопку звонка.

.Открыл высокий мужчина лет пятидесяти, в классическом костюме, даже при галстуке.

– Заходите, – пригласил он меня, не задавая никаких вопросов.

– Мне Ксению, – уточнила я.

– Она на кухне, кажется.

Музыка гремела так, что я плохо его слышала. Что-то очень знакомое – Женя ставил этот диск в магазине. Я слышала, что в комнате пытаются перекричать друг друга несколько людей. Пахло пирогом и еще чем-то очень вкусным и горячим. Здесь явно собрались встречать Новый год по старинке. Несколько растерянная, я прошла на кухню.

– Надя, – представилась я, увидев там группку молодых женщин.

Все они курили, пуская дым в открытую настежь форточку.

– Садись, – откликнулась высокая, очень худая брюнетка в изумрудном свитере и ногой придвинула мне табурет. – Не думала, что ты приедешь.

– Но я же обещала. Ты Ксения?

– Да. Вот и познакомились наконец. А это моя сестра. – Она кивнула на девушку в переднике – та как раз обмазывала растопленным маслом готовый к выпечке пирог.

– Лиза, – представилась та.

Меня познакомили с остальными. Ксения говорила очень быстро, двигалась угловато, всюду рассыпая пепел своей сигареты. Я смотрела на нее и глазам своим не верила. В разговоре по телефону она показалась мне такой замученной, испуганной.

А теперь – обычная замороченная нашествием гостей хозяйка.

– Я хотела с тобой поговорить, – сказала я, когда Ксения за моей спиной потянулась к раковине – помыть яблоки.

Она оглянулась. Глаза у нее покраснели, но ведь это могло быть и от дыма – его на кухне скопилось предостаточно. И от пирогов, и от сигарет. Музыка в комнате стала тише – кому-то пришла в голову счастливая мысль убавить звук.

– До полуночи осталось минут двадцать, – быстро сказала она. – Не сейчас, хорошо? Посидишь за столом, поешь, а потом мы поговорим. – И не успела я возразить, как она объяснила:

– Я это делаю ради ребенка. Понимаешь, ребенок-то ничем не виноват. У него должен быть Новый год. И елка, и пироги, и подарки. Он так ждал, готовился, просил письмо написать Деду Морозу.

– Ему три года, – прибавила Лиза, которая слышала весь наш разговор. – Мы ему пока не говорим. Он думает, что отец уехал.

О ребенке я слышала впервые. И больше ни на чем не настаивала. Помогла отнести в комнату чистые тарелки. Познакомилась с гостями, сидевши? ми за столом. Телевизор работал с выключенным звуком и показывал встречу Нового года в разных странах мира. Из магнитофона теперь звучала медленная джазовая мелодия.

Оказалось, что дверь мне открыл отец Ивана. Так он сам мне и сообщил, спросив при этом, знала ли я его сына.

– Да, мы виделись один раз, – ответила я.

– Вот как? И давно? Я имею в виду, до того, к он бросил эту идею с группой, или после?

– После. Совсем недавно.

Мужчина повел подбородком – точно такой жест я видела у Ивана. Мне даже стало не по себе – как будто в комнату на миг заглянул призрак.

– Ваня изменился после этого, – сказал он. – до того был очень веселым парнем, вы не представляете…

Ну да ладно. – И он встряхнул на коленях маленького мальчика, старательно изображая улыбку. – А что будет скоро?

– Дед Мороз, – сонно ответил ребенок – кругленький, светленький, глазастый, ни дать ни взять – Колобок.

– А ты доживешь до полуночи? – обратился к нему парень с длинными рыжеватыми волосами в черной майке «Нирвана».

Все головы повернулись в его сторону, и парень страшно смутился. До него поздно дошло, что в этой ситуации безобидная шутка звучит зловеще.

– Я хотел сказать, парень-то засыпает… – виновато поправился он.

Какая-то женщина взяла ребенка на руки и принялась показывать ему игрушки на елке. Их явно вешали второпях, без любви и внимания. Они все сгрудились на нескольких ветвях с одной стороны, и от этого елка слегка покосилась. Но никто не обращал внимания на такие мелочи. Кроме, может быть, мальчика. Вряд ли он понимал, как нужно украшать елку. Но что это было сделано не так, он почувствовал. И, взглянув на деревце, равнодушно отвернулся.

Его звали Алеша. До Нового года он все-таки продержался, хотя последние несколько минут отчаянно зевал. Взрослые чокнулись – кто шампанским, кто водкой. Он выпил какой-то цветной газированной воды, начал было есть пирог, потом тут же попросил свои подарки. В половине первого, развернув все свертки и отдавив всем ноги тяжелой игрушечной машинкой, Алеша откровенно задремал. Ксения увела его в другую комнату, а гости заговорили тише.

Я ни с кем не разговаривала, только смотрела слушала. Что и говорить, после ухода ребенка разговоры стали совсем не праздничные. Речь шла об Иване – точнее, о том, что с ним случилось.

– Я просто уверен, что дело нарочно закрыли побыстрее, – горячился какой-то мужчина. По виду – ровесник Ивана. – Все-таки год кончается, зачем еще нераскрытое дело под занавес!

– А дело точно уже закрыли? – спросила девушка в черном поблескивающем разноцветными искринками платье.

– Уже, – мрачно ответила Лиза. Она сидела, облокотившись о стол, и ничего не ела. Только пила. – Ксении сказали сегодня, что нашли какую-то девицу с шоссе. Ну, понятно, о ком речь. – Она скривила губы и снова подставила свою пустую стопку соседу:

– Налей.

– Тебе не хватит?

– Налей, – почти угрожающе повторила Лиза и добилась своего. Она выпила, никого не дожидаясь, и с покрасневшими глазами продолжала:

– Получается, что Иван ни с того ни с сего мотанул к себе на дачу, по дороге посадил к себе девицу, а она, чтобы ограбить его, дала ему по голове. Сняла часы, забрала бумажник, попыталась достать магнитолу, но потом испугалась, что на машину обратят внимание. Машина-то стояла на обочине.

Спрашивается, кто же ее остановил? Сам Иван, что ли? Чтобы его удобнее было оглушить?

– Бред, – высказался парень, который так неосторожно пошутил. – И никогда бы Ваня не посадил к себе такой кадр. Я его знаю.

Лиза отмахнулась – движение получилось слишком размашистым, она была уже основательно пьяна:

– А я тебя знаю, праведник! Может, он и посадил к себе эту девку, раз собрался ночевать на даче! Кто вас, мужиков, поймет? Но спрашивается, какого же хрена она вытащила его из машины и перла несколько метров по полю? Прятала в канаве?! Могла же вылезти и убежать!

– А что милиция говорит?

– Ксении сказали, что девица не рассчитала силу удара. Хотела только оглушить, а получилось, что убила. Испугалась, попыталась замести следы… Потом убежала. Говорят, что она уже во всем призналась. Ее поймали во время рейда на шоссе – где-то через два часа после всего.

– А что ж она его грабила, раз могла заработать по-другому?

– Говорят, что она наркоманка, ей не хватало на дозу.

– А, ну тогда все может быть, – вмешалась другая девушка – тоненькая, светловолосая, похожая на модель. Она совсем не пила и отказывалась от всего, что ей предлагали положить на тарелку. – Ради дозы наркоман способен на все.

– Так что ж она не купила себе дозу, когда вынула у него бумажник, а пошла бомбить на шоссе других клиентов?

По этому поводу никто не высказался. Вернулась Ксения. Она не стала садиться, а, высмотрев меня среди гостей, глазами указала на кухню. Я встала и пошла за ней. Спиной я ощущала, что на меня смотрят. Смотрят и не понимают, кто я, зачем явилась и какие у нас могут быть секреты с хозяйкой дома.

На кухне Ксения сразу закурила. Глаза у нее были пустые и какие-то больные. Но слез не было. Я плотнее прикрыла дверь, и она кивнула:

– Да, так лучше. Я ужасно устала. Хотелось бы тишины… Хотя спасибо им, что пришли, что столько всего принесли к столу… И подарки, и елку… Все сделали за несколько часов. Я ничем не занималась. Мне было не до того, сама понимаешь.

– Да, – только и сказала я.

Она прошлась по кухне, потом остановилась у плиты, спиной ко мне. Я видела только, как подрагивают волосы, распущенные по ее узкой спине. Может быть, она плакала. Не знаю – Ксения не поворачивалась.

– За столом говорили, что дело уже закрыто. Правда? – осторожно спросила я.

– Сегодня мне выдали справку об этом, – подтвердила она. Протянула руку, стряхнула пепел в раковину. Из крана тонкой струйкой сочилась вода, но она не сделала движения, чтобы плотнее завернуть вентиль. – Несколько строчек. Какая-то уголовная статья. И все. Девчонку будут судить, она уже сидит в камере.

– Она сама призналась?

– Сама.

Еще одно движение руки к раковине. Хотя пепла на сигарете еще не наросло. Вряд ли она сознавала, что делает.

– Говорят, что сама, – повторила Ксения. – Я ее не спрашивала, не знаю.

– И ты веришь этому?

Наконец она повернулась. Глаза у нее были сухие, но губы слегка подрагивали.

– А кому какое дело, верю я или нет? – спросила она. – Если она наркоманка, то многое на себя возьмет, чтобы ей дали хоть одну дозу. Дело закрыто. Меня поздравили с наступающими праздниками и велели ждать суда. А что его ждать? Девке вкатят солидный срок. А Ивана все равно не вернуть.

– Но ты сама веришь всему этому или нет? – Я подошла к ней и осторожно отобрала окурок – сигарета дотлела до фильтра и могла обжечь ей пальцы.

Ксения резко взмахнула рукой:

– Меня поразило одно! Что он подсадил на шоссе проститутку. Может, я наивна, только… Мне кажется, это на него не похоже. Для таких развлечений он всегда мог найти какую-нибудь приятельницу. Желающих было хоть отбавляй! И совершенно бесплатно…

Она налила себе остывшего кофе из кастрюльки, стоявшей на подоконнике, сделала глоток, поморщилась:

– Я знаю, что он мне изменял. Много раз. Как не узнать? Найдутся добрые люди, сообщат… Что тебе сказать? Сперва я скандалила, грозилась забрать сына и уйти. Он даже не очень извинялся.

Предлагал, принять его таким, какой он есть. Легко сказать! – Она зажгла еще одну сигарету. – По – том я как-то зачерствела. Плохо, конечно, но для нашей совместной жизни – хорошо. Я легче все воспринимала… В общем, я знала, что он все равно ценит меня, любит сына. И бог с ними, с девчонками, от которых он не мог отказаться! Тем более, что он в последнее время остепенился. И пил намного меньше, чем прежде, когда у него была группа. Мы с ним тогда и познакомились…

Они познакомились на концерте – одном из первых концертов, в которых участвовала группа Ивана. Точнее, в баре, после того, как все закончилось. Ксения пришла с подругой, которая была фанаткой какой-то группы и мечтала взять автограф у своего кумира. Поэтому она сразу бросила ее и умчалась в дебри Дворца культуры – на охоту. Ксения сидела в баре одна. Автографов она брать ни у кого не собиралась. Сказала, что даже не очень рассматривала Ивана, когда увидела его на сцене. И когда к ней за столик подсели двое парней, она не сразу узнала солиста.

– Насчет девчонок у него всегда все было просто, – рассказывала она, странно оживившись. Казалось, воспоминания помогают ей преодолеть боль, хотя говорила она не о таких уж веселых вещах. – Сегодня одна, завтра другая. И его занятие весьма этому способствовало. Так что он просто решил заклеить одинокую девчонку, которая, похоже, не знает, чем себя занять.

В баре он понравился ей больше, чем на сцене. Она честно высказала ему это, когда поняла, с кем говорит. Иван не собирался разыгрывать из себя звезду, но похоже, слегка обиделся. А потом повез Ксению к себе на дачу…

– Парня у меня тогда не было, как раз рассталась с одним… Я подумала – почему бы и нет? Все-таки веселее. Тем более, что знала – всегда отобьюсь, если ко мне начнут лезть. В общем-то он и не лез. Все так естественно получилось… Потом встретились еще несколько раз, и он куда-то пропал. И тут я стала скучать. Позвонила ему, сама назначила встречу. Это было как в танго – сперва один наступает, потом другой… Но все-таки танец продолжается.

Она забеременела через полгода этих редких встреч. Сообщила Ивану эту новость, спросила, каковы его намерения. И заявила, что ребенка оставит в любом случае. Вскоре после этого разговора Ксения переехала к нему на квартиру. По-прежнему именовалась его подружкой, хотя смело могла бы называться невестой или женой. Расписываться никто из них не хотел. С рождением сына ничего не изменилось. И даже то, что группа по-прежнему не имела никакого успеха. Но Иван пил все больше, появились долги. У него началась депрессия – это было хуже всего.

– Тогда в основном зарабатывала я, можешь себе представить? – рассказывала Ксения. – Это с грудным-то ребенком на руках… Выручала мама – она брала Лешу к себе, кормила его искусственным питанием. Но ничего, он здоровенький, рос как на дрожжах. А я устроилась к прежним друзьям, на фирму. Ни Ивана не видела, ни сына – по Целым дням пахала. Мне вся родня говорила: брось ты своего рокера, он тебе даже не муж. А я не могла. Знаю, меня многие называли дурой. А я к нему привыкла. Насчет горячей любви уже не было речи, но привычка может быть сильнее… Как ты думаешь?

Я ответила, что не знаю. Ксения посмотрела на меня так, будто впервые осознала, кому именно изливает душу уже добрых полчаса. Она остановилась, поднесла руку к виску, будто стараясь поймать какую-то ускользающую мысль. Нахмурилась:

– Извини, я что-то разболталась. Это все нервы. Когда ты позвонила мне вечером, я только что приехала от следователя. Весь день угробила и в итоге получила историю о проститутке, наркотиках, бог знает о чем еще… Извини.

– Ты помнишь, о чем мы говорили? – спросила я, стараясь поймать ее взгляд. Она покачала головой:

– Конечно. Твои показания уже никому не нужны. Ты же слышала, дело закрыто. Совсем.

– Ты мне не говорила, что оно закрыто, – напомнила я. – Ты сказала нечто другое.

– Какая разница… – Она взглянула на подтекающий кран и плотно прикрутила его. Потянулась к сигаретам, но обнаружила, что пачка пуста. Смяла ее в кулаке, бросила в ведро и попыталась пройти мимо меня в комнату.

Я остановила ее, осторожно взяв за локоть, – он оказался таким острым под рукавом ее тонкого свитера:

– Ты сказала, что я не должна говорить, что когда-либо виделась с Иваном. Это были твои слова.

– Я и хотела сказать, что эти показания никому не нужны.

– Ты сказала совсем не это.

Я все еще сжимала ее локоть и почувствовала, как она вздрогнула. Один раз, потом другой. А потом ее вдруг затрясло, да так, что я выпустила ее руку. Не было сил ощущать эту страшную, непонятную дрожь. С глухим звуком, похожим на рычание, Ксения прислонилась плечом к стене. Ее длинные черные волосы упали на грудь, скрыли от меня ее склоненное лицо.

– Кто тебе велел говорить со мною так? – спросила я, произнося каждое слово по отдельности. Мне не хватало воздуха.

Она слабо подняла руку, будто защищаясь, потом повернулась ко мне.

– Почему тебя это так волнует? – спросила она. – Ты же приехала выяснить это, верно?

– Сегодня утром мне сказали то же самое. Что, если со мной захочет встретиться следователь, я должна сказать, что никогда не встречалась с Иваном. Что ушла из студии, никого не встретив, и никто меня не подвозил. Короче, что я даже не видела его в тот вечер.

– Вот-вот, – прошептала Ксения.

– Что – вот?! – Меня что-то душило, не давая вздохнуть. – Ты же сказала в милиции, что я была последней, кто видел Ивана! А потом взяла и отменила показания?! Мне никто не звонил, никто не допросил меня, дело закрыли, даже не поговорив со мной! А я думаю, что, если бы Иван собрался ехать на дачу, он бы как-нибудь об этом обмолвился!

– Необязательно… – это прозвучало как бы с вопросом.

– Может, и необязательно, но он этого не сказал! А время было позднее, поездка достаточно длинная! Он сам предложил подвезти меня до дома, я несколько раз просила остановиться у метро, но Иван сказал, что довезет! Он никуда не спешил! И даже заколебался – не выпить ли у меня чаю! Ни о какой даче и речи не было!

Ксения выпрямилась и впервые посмотрела мне прямо в глаза. Я увидела в этом взгляде вопрос. Явный, но непонятный мне. О чем она хотела спросить?

– Кто сегодня говорил с тобой? – прошептала она.

– А с тобой кто?

– Не знаю. Я видела его впервые в жизни, – шепнула Ксения, а в глазах метался страх. Страх и все тот же вопрос – смесь непонимания с недоверием. Недоверием ко мне?.. – Так тебе тоже угрожали? – сказала она наконец.

– Я подумала, что ты… Ты с ними заодно!

– Да я вообще ничего не понимаю! Но это было очень похоже на угрозу! – Ксения прикрыла глаза! заговорила быстро, чуть-чуть запинаясь:

– Это случилось сегодня… рано утром. Я спала, когда в дверь позвонили. Я встала, открыла. Думала, приехал отец он должен был отвезти меня к следователю. А вошел какой-то мужчина. Сказал, что он знакомый Ивана. И первое, что он спросил, – это рассказала ли я следователю, что Иван подвозил тебя до дома? Я ответила… что да. Я еще ничего не понимала. А он… – Ксения сжала кулаки, – он велел переменить показания. Сказать, что я ошиблась, что ты ни при чем. А когда я спросила, зачем все это нужно…

Ее кулаки были сжаты так, что кожа на косточках побелела. Будто в каждой руке она держала по крохотному злобному зверьку и хотела задавить их в своих ладонях.

– Он сказал, что у меня есть сын и чтобы я больше думала о нем. Ведь я же не хочу, чтобы с ним… – Ксения судорожно вздохнула и не договорила.

Дверь кухни распахнулась.

– Что вы здесь делаете, девочки? – спросил отец Ивана, оглядывая нас. Он пытался говорить добродушно, но я видела, что он встревожен. – Вы не слишком долго курите?

– Мы сейчас придем, – сухо оборвала его Ксения.

Он помедлил секунду, внимательно посмотрел на меня. Опять тот же самый жест, как у Ивана, – резкое движение подбородка. Будто он хотел опустить слишком высокий воротник свитера, хотя был в рубашке и при галстуке. Дверь закрылась.

– Опиши мне этого мужчину, – попросила я. Меня трясло. Мелькнула ужасная мысль – это мог быть Женя. Ее зачеркнула другая – Женю она бы узнала, он у них бывал. И конечно, описание, которое мне дала Ксения, совершенно не совпало с внешностью Жени.

– Среднего роста, даже чуть ниже меня. Пострижен коротко, волосы темные… Или темно-русые, не знаю. Я была сонная и вдобавок обалдела от страха. Но ты понимаешь, у него совершенно обычная внешность. Если увижу, узнаю, но как описать…

– Сколько ему лет?

– Около тридцати. Это он к тебе приходил утром?

Я покачала головой. Ксения наконец разжала кулаки и теперь растирала онемевшие пальцы.

– А как выглядел твой? – спросила она.

– Совсем по-другому… Это был… – И тут я услышала свой голос:

– Знаешь, я не успела его хорошо разглядеть. Тоже была спросонья.

– Господи Боже, их целая банда, – прошептала Ксения, продолжая разминать пальцы.

Хрустнула косточка. Ужасный звук, ненавижу его! Женя начинал хрустеть пальцами, когда волновался, и это была единственная черта, которую я в нем терпеть не могла… Это раньше была единственная, поправилась я. А теперь?

– Зачем им это нужно, как ты думаешь? – спросила она. – Почему они на нас давят? Я очень долго подбирала слова.

– Может, они боятся, что я что-то видела… Или Иван мне что-то рассказал в машине… Боятся, что я расскажу все следователю?

– Наверное, ты права! – Ксения была вне себя. – Но ты же не видела ничего!

– Это знаю я. А они могут думать иначе. Может, считают, что все-таки видела, но не поняла. Или поняла не так. Они боятся, что я кому-то это случайно выскажу.

– Но тогда… – Она посмотрела на меня как-то по-новому. Теперь в ее взгляде было нечто вроде уважения. – Тогда тебе стоит опасаться! Господи, я сразу не поверила в эту версию с проституткой на шоссе! Это был какой-то абсурд. Я думала, что-то здесь не так, что-то подтасовано. И теперь… Теперь мне кажется, что все это вообще вранье, фальшивка. Случилось что-то совсем другое.

Я молчала. Мне было очень плохо. Не стоило пить за столом, а я от волнения согласилась выпить водки. Утром коньяк, потом вино на радио, теперь водка… Что со мной будет завтра утром?

– Ты точно не видела ничего подозрительного? – настойчиво спрашивала Ксения. – Может быть, стоит повспоминать? И ты все же видела что-то важное!

– Мне нужно в ванную, – сказала я наконец. – Срочно.

Видимо, я выглядела неважно, потому что Ксения сразу перестала задавать мне вопросы.

Я заперлась в ванной, напилась ледяной воды прямо из-под крана, причесалась. Лицо, смотрящее на меня из зеркала, казалось мне каким-то чужим. Мысли тоже были чужими, бессвязными. Вроде я разучилась ими управлять, будто у меня в голове работало сразу несколько радиостанций, которые перекрывали одна другую. Дело закрыто… Заведено и закрыто за одни сутки. Иван отправился к себе на дачу, и по дороге… Остановился и взял кого-то, кто голосовал на обочине? Проститутку-наркоманку, которая ударила его по голове (чем, с какой силой?), чтобы разжиться часами и бумажником? Мне вспомнилось первое впечатление от Ивана. Он совсем не походил на слабака – широкоплечий, плотный, уверенный в себе. И у изнуренной ломкой девицы хватило сил, чтобы утащить его на себе в поле и спрятать? Невероятно и бессмысленно.

Эти мысли перекрыла новая волна. Куда более громкая, оглушающая. Я почувствовала панику. Женя сегодня утром заявил, что Иван связался с, какими-то подозрительными типами – вот зачем! нужна моя ложь, вот почему он старается меня уберечь! Я отказалась врать, но сама почти поверила ему – постаралась поверить изо всех сил, потому что иначе должна была допустить… что Женя сам с ними как-то связан. Но ни о какой проститутке не было и речи! Откуда он мог знать о ней ранним утром, если Ксения узнала это от следователя намного позже? Женю очень интересовало – не обмолвился ли Иван, куда собирается после того, как подвезет меня до дому? Я заметила, что этот вопрос его волнует больше всего. Ответила правду: что ничего об этом не знаю. И он сразу успокоился. Уже ничто другое не могло вывести его из равновесия. Даже мое глупое заявление, что я провожу новогоднюю ночь с новым приятелем. Это было уже не так важно! Он вряд ли принял мои слова всерьез. Главное он узнал. Узнал, что мне неизвестно, куда поехал Иван. Значит?..

Значит, он сам знал это! И в то время, когда он допрашивал меня, его сообщник запугивал здесь Ксению! Оба хотели, чтобы мои показания никак не фигурировали в этом деле! Чтобы я не ляпнула что-то, на мой взгляд, неважное, но это может навести милицию на их след!

Меня больше не мутило, но чувствовала я себя ужасно. Когда я вернулась в комнату, отец Ивана подвинулся, давая мне место на диване, и негромко спросил, не хочу ли я прилечь. – Нет, спасибо, – пробормотала я.

– Можно лечь в другой комнате, там есть свободная кровать, – настойчиво продолжал он.

– Мне не настолько плохо, – ответила я и постаралась улыбнуться. – Только мне, наверное, пора ехать.

– Вас где-то ждут?

– Нет, просто неудобно засиживаться.

Я нашла глазами Ксению. Она сидела рядом с сестрой и негромко с ней говорила. Лиза слушала ее, сфокусировав взгляд на полупустой бутылке, и слабо кивала.

Вскоре выяснилось, что большинство гостей тоже собрались уходить. Оставались только близкие родственники – отец Ивана, Лиза и мать Ксении. Остальные – то есть вся молодежь – стали подниматься из-за стола и прощаться. Я слышала, как они утешают Ксению и уточняют час похорон. Похороны должны были состояться второго января.

Я подошла к ней одной из последних. Ксения взглянула на меня опухшими от слез глазами. Последние несколько минут она плакала – тем больше, чем горячее ее утешали.

– На похороны придешь? – спросила она, вытирая глаза.

– Обязательно. Куда надо подъехать?

– Спроси у наших. – Она кивнула в прихожую – там возникла давка, все одевались. – И знаешь… Ты все-таки подумай о том, что я тебе сказала. Ты должна знать что-то важное.

– Да, я подумаю.

Ксения встала и выглянула в прихожую.

– Кто-нибудь подвезет Надю? Артур, у тебя есть одно место в машине?

– Да, конечно, – откликнулся парень с длинными, перехваченными в хвост волосами. – Не беспокойся. И ложись лучше спать!

– Без тебя разберусь, – буркнула Ксения и скрылась в комнате.

Во дворе взрывались петарды. Кто-то оглушительно палил из ракетницы, но грохоту было больше, чем огня. Артур авторитетно высказался, что товар дешевый, зато у него припасено кое-что получше этого барахла.

– Где? – поинтересовалась девушка, похожая на фотомодель.

– Да на даче, где еще? Мы же давно готовились. Слушайте, последний раз спрашиваю: кто поедет? Отправляемся прямо сейчас!

В конце концов выяснилось, что одна машина отправится в центр Москвы, а две остальные, в их числе машина Артура – на дачу. Из разговоров я поняла, что дача та самая, где располагалась студия Ивана. И что Артур – один из членов его бывшей группы. В последнюю минуту, когда все уже рассаживались по машинам, Артур вспомнил обо мне:

– Надь, а куда тебя забросить?

Я назвала адрес. Это, конечно, было совсем не по дороге. Артур с досадой мотнул своим хвостом и вдруг спросил:

– А может, поедешь с нами? Или у тебя свои планы?

– Никаких планов нет, – призналась я.

– Ну так поехали! Там куча жратвы, водки два ящика, есть шампанское…

Я никого из собравшихся не знала, и два ящика водки меня скорее испугали, чем обрадовали…

Но все-таки сказала «да». Мне хотелось увидеть эту дачу. Сама не знаю почему. Может, потому, что, вернувшись домой, я бы осталась наедине со своими мыслями. А это было невыносимо.

В машине меня стиснули на заднем сиденье между двумя парнями, которые переговаривались через мою голову. Девушка-фотомодель, которую звали Юлей, сидела рядом с Артуром впереди. Ко мне никто не обращался, но я была этим даже довольна. Их разговоры в основном касались смерти Ивана, и я жадно слушала. Продолжалась дискуссия о том, мог ли он посадить к себе в машину проститутку с обочины. Теперь высказывались куда смелее, чем за столом, в присутствии родственников.

– Скажешь, он раньше этого не делал? – запальчиво кричала Юля, поворачиваясь к своему соседу справа. – И ты этого не делал?

– Была бы тачка цела, делал бы – меланхолично отозвался он.

– Ты серьезно? – насмешливо переспросила девушка. – И не боишься что-нибудь подцепить?

– Подцепить можно и у себя дома, – отрезал парень.

– Артур, это где-то здесь случилось, да? Он указал за окно – мы уже выехали за пределы Москвы. Артур дернул плечом:

– Чуть подальше. Но мы уже близко. Юля притихла и стала смотреть в окно. Мимо, в оранжевом свете фонарей, проносились оттесненные на обочину сугробы из грязного, счищенного с шоссе снега. Где-то далеко чернел лес. Ночь была светлая, поля вокруг шоссе покрыл свежий снег.

– Ужасно, – сказала она наконец. – Ужасная смерть. Она ударила его по голове? А чем?

– Спроси у Ксении.

– Неловко. Ей и так досталось. Если бы они еще расписались, она бы получила дачу. А так все останется его первой жене.

– Есть еще первая жена? – удивился Артур. Это для меня новость!

– А он об этом особо не распространялся, – бросила она. – Там есть и ребенок. Тоже мальчик. Они развелись где-то за год до того, как вы сколотили группу. Иван все это время платил алименты. Может, поэтому не желал жениться второй раз?

Мужчины затеяли дискуссию. Муссировался вопрос: не могла ли первая жена подстроить это нападение, чтобы завладеть дачей? Ведь в том случае, если бы Иван все-таки женился на Ксении, наследство пришлось бы делить на две части. Юля отрицала возможность такого варианта:

– Да за кого вы ее принимаете? Она простая женщина, учительница в школе. У нее и денег-то не было киллера нанять! И не тот она человек.

– А чего они разбежались?

– Спросишь у Ивана, когда опять увидитесь, – мрачно ответила Юля. – Я говорю только то, что от Ксеньки слышала. Все равно понятно, что первая жена тут ни при чем.

Некоторое время все молчали. Потом Артур вспомнил про меня и, не оборачиваясь, спросил:

– Надь, я понял, ты подружка Жени?

– Да, – ответила я, охрипнув от долгого молчания.

– Ну и как у него дела с группой?

– Понятия не имею. Наверное, неважно. Артур хмыкнул:

– Ваня был просто в Шоке, когда узнал. Я ему говорил: ладно тебе, пусть парень разобьет лоб об стену. Тебе-то что? Пусть хотя бы попробует, не все же ему за прилавком торчать. Не получится – займется прежним делом. Но ему будто вожжа под хвост попала.

– Зависть, – жестко сказала Юля.

Никто не возразил, но и не поддержал темы. Ко мне тоже больше не обращались. Я поняла, что моя принадлежность к Жене была никому особенно не интересна. И была уверена – они уже пожалели, что пригласили меня на дачу. Завезти меня туда намного легче, чем отправить обратно. Я вспомнила, что в девять утра должна появиться на своей новой работе. И закрыла глаза, когда представила, как буду будить похмельного Артура и втолковывать ему, что надо садиться за руль…

Ключи были у рыжего парня в майке «Нирвана» – выходя из машины, он начал перетряхивать карманы своей потрепанной кожаной куртки. Я не спрашивала, почему он носил при себе ключи от чужой дачи. Было ясно, что все присутствующие привыкли воспринимать это место как некую общую собственность. Дом выглядел совершенно обычно – двухэтажный, бревенчатый, на вид еще крепкий. Участок был довольно просторный, но я его как следует не рассмотрела. Меня пригласили войти – на этот раз Юля. Она наконец почувствовала ко мне интерес.

– Сейчас напьются, – презрительно сказала она, оценив запасы, сложенные на кухне. Вход туда был сразу из застекленных сеней. – Начнут орать свои песни, потом плакаться на жизнь… Черт, и зачем я поехала!

– Ничего! – крикнул из соседней комнаты Артур, который расслышал ее последние слова. – Может быть, в последний раз собрались! Вот увидишь, первая жена предъявит свои права, и тогда хрен мы сюда еще раз завалим!

– Ну и прекрасно, что в последний раз! – крикнула в ответ Юля и кивнула мне на лестницу:

– Идем наверх? Там самое интересное. А здесь, внизу, он оставил все, как было. Это их фамильный дом. Иван как-то говорил, что тут его дед родился.

Наверху была студия. Весь второй этаж представлял собой одну огромную комнату, весьма скромно меблированную. Я сразу поняла, что здесь часто происходили гулянки – по углам поблескивали опустошенные пивные бутылки и в воздухе стоял кисловатый прокуренный запах. Юля со вздохом опустилась на потрепанный диван:

– Здесь они и маялись дурью. Я же была, можно сказать, у истоков группы. У них было полно надежд, планов… Всякого дерьма! – неожиданно выругалась она и отпустила еще более крепкое словечко. – Если бы они не угробили все силы на эту дурость, теперь бы хоть что-то из себя представляли! Ну, теперь поумнеют, надеюсь. Не будет студии, негде станет собираться и корчить из себя гениев.

Она говорила зло, с сердцем, но мне казалось, что эта злоба немного напускная. Как будто она бравирует передо мной. Я прошлась по комнате, отмечая, как четко отдаются под потолком мои шаги. Тишина, казалось, пряталась от меня по углам. Звуки снизу почти не долетали после того, как Юля закрыла ведущий на лестницу люк.

– Здесь классная акустика, – сказала она, заметив; что я поднимаю голову и прислушиваюсь. – Иван все заизолировал. А вообще, в деревянном доме музыка звучит совсем по-другому. Ты когда-нибудь слышала?

Я призналась, что никогда. Мне вообще редко приходилось бывать за городом. У моих родителей никогда не было дачи.

– Они записали здесь свой первый альбом. – Юля наклонилась и обхватила руками свои узкие колени. – А я все это время просидела тут на заднице и провосхищалась ими! Надо же, мол, какие молодцы! Ну а потом стала кое-что просекать. Сначала-то у них все пошло очень бойко. Иван вложил все свои бабки в эту студию, переоборудовал дом, чтобы он зимой не промерзал, купил инструменты, сам развозил по журналам и клубам кассеты, пытался устроить рекламу. Они участвовали в сборных концертах, пытались прижиться в одном клубе, но потом их оттуда попросили.

– Почему?

– Несовременно, неаппетитно, – отчеканила Юля. – Весь этот нафталин уже никому не нужен! Мало ли что им хотелось играть свой классический рок-н-ролл! Кому хотелось его слушать, скажи на милость?! Кому надо – купят нормальную пластинку. «Роллингов» там, или «Битлов», или «Лед Зеппелин». Тем более пиратский диск стоит копейки. Короче, сейчас не время и не место. А эти придурки до последнего на что-то надеялись. – Она вздохнула и потерла колени.

– Холодно, – заметила я.

– Сейчас протопят как следует. – Юля, не вставая, нагнулась к окну и пощупала радиатор. – А на что надеется твой друг, ты не знаешь?

– Понятия не имею, – ответила я. – К тому же мы с ним расстались.

– Из-за группы? – оживилась она.

– Да из-за всего. Так что его удачи и провалы! меня уже не волнуют.

– Может, зря ты так? – спросила она. – Вдруг он прославится, денег заработает?

Я пожала плечами, продолжая рассматривать плакаты. Ими были украшены все стены студии. Мне было приятно, что я знаю практически все группы на этих плакатах, хотя… Какое это имело сейчас значение? Ведь Женя меня не экзаменовал.

Я снова вспомнила эти наши смешные экзамены. И то, как он натаскивал меня по истории музыки. Как приносил домой новые и старые диски. И как мы лежали рядом на нашем раскладном диване, поставив рядом горящую свечу в рюмке, слушая музыку, сцепив руки. И чем все это кончилось.

– Ксения сказала, что твой приятель связался с какими-то крутыми товарищами, – заметила Юля, видя, что я не отвечаю. – Ты их сама-то видела?

– Да, в их собственной студии, – машинально! ответила я.

– А когда это было?

– В тот вечер… – Я слегка запнулась, я вспомнила, что уж этого-то никто не просил скрывать. Когда погиб Иван.

Юля внимательно на меня взглянула:

– А он тоже был в той студии, верно?

– Иван? Да. Тебе Ксения рассказала?

Она встала и, слегка приподняв крышку люка, прислушалась к тому, что творилось внизу. Оттуда доносились громкие голоса. Говорили все сразу, и понять ничего было нельзя. Девушка плотно закрыла крышку и повернулась ко мне:

– Ксения тут ни при чем. Скажи… Ты ведь не ее близкая подруга, нет?

Я покачала головой. Вопрос был странный, но взгляд, которым он сопровождался, еще непонятнее.

Мне показалось, что Юля чего-то боится.

– Дашь слово, что ничего ей не скажешь? – почти шепотом спросила она.

– Хорошо, – в тон ей ответила я. – А что такое?

– Эта версия с проституткой на шоссе – полная фигня! – Юля подошла ко мне, и ее дыхание, пахнущее мятной жвачкой, обдало мне лицо. – Никакой проститутки он не снимал, потому что я ждала его здесь! Понимаешь? Ксении – ни слова! Мне, в общем, все равно, но будет неприятно, если она перестанет со мной здороваться!

Я кивнула, не сводя с нее глаз. Юля высказалась, но было видно, что это смелое признание не облегчило ей душу. Ее мучило что-то еще.

– Мы уже несколько дней назад договорились, что встретимся тут, – сказала она наконец. – Иван хотел позвонить Ксении прямо отсюда и сказать, что заночует у друга. Когда он звонит и предупреждает, она уже не волнуется. Я ждала его тут с половины одиннадцатого. Он так и не приехал, зато позвонил. Ровно в одиннадцать. Я давно уже была здесь и, конечно, разозлилась, что он так опаздывает. А Иван мне сказал, что задержится в студии. Я спросила, какая может быть студия в такое время? А он ответил, что не собирался задерживаться так надолго и даже уехал… А потом вернулся, потому что обдумал одно предложение.

– Предложение? – перебила я. – Чье именно? Ему сделали какое-то предложение в этой студии?

– Да, я так поняла, – кивнула Юля. – Он звонил мне прямо оттуда. Сказал, что приедет в полночь, не раньше. И что если я не хочу ждать, то могу поступать как мне угодно.

Она отвернулась и подошла к окну.

– У меня своя машина, – глухо продолжала она. – Конечно, я могла бы плюнуть на все это и вернуться домой. Но мне лень было садиться за руль. На улице был такой ветер, а дом уже прогрелся. Я сидела на кухне до часу ночи и ждала его. Он не приехал и больше не звонил. Я разозлилась и отправилась домой. Весь следующий день проспала, как убитая. А вечером мне позвонили… Уж не помню кто, Артур, кажется. И сказали, что он погиб на шоссе. – Она криво прикусила нижнюю губу и замолчала. Потом дернула плечом:

– Так что какая уж там проститутка на шоссе!

. – Почему же ты никому ничего не сказала? – не выдержала я.

– А зачем? – с вызовом спросила она. – Я же понимаю, что случилось на самом деле. Его убил кто-то другой. Может, попутчик. Он мог взять кого-то, чтобы подзаработать. Но попробуй найди этого попутчика! А девка просто оказалась в нужное время, в нужном месте. Милиция как раз отлавливала их в ту ночь на шоссе. Кто бы его ни убил – Ивана уже не воскресить. А если бы я сказала правду…

Юля с треском распечатала пачку жевательной резинки и, сунув пластинку в рот, небрежно закончила:

– Ивана я уже и так потеряла, а если бы рассказала все, как есть, потеряла бы всех остальных друзей. И пользы от этого – никому. Так что лучше уж молчать.

Снизу донесся громкий голос, повторяющий наши имена. Юля резко повернулась ко мне и под – несла палец к губам:

– Никому, поняла?

– Никому… – машинально повторила я.

В дверцу люка постучали, раздался окрик Артура:

– Вы что там делаете, девицы? Уже все готово, спускайтесь.

Юля открыла крышку, и я увидела руку, ухватившую ее за колено, обтянутое тонким чулком:

– Попалась, Голдэн Леди!

– Пошел ты! – Она тряхнула ногой, пытаясь избавиться от его хватки, но ее буквально утащили вниз.

Я спустилась сама. Как я не свалилась на этой крутой лестнице – до сих пор не понимаю. Ступенек я, во всяком случае, под ногами не ощущала.

Глава 7

Я впервые присутствовала на таких своеобразных поминках, как те, что справлялись в этом бревенчатом доме, на краю поселка. Собственно, это были не настоящие поминки, ведь Ивана еще не похоронили… Но общий настрой застолья был именно таков.

Однако никто из ребят не плакал, не припоминал достоинств покойного. Здесь не было ни его жены, ни родственников. Только друзья – и они не собирались изображать безутешную скорбь. Я даже подумала, что они не так уж расстроены, но разве я могла об этом судить? Все вели себя так, будто Иван куда-то уехал и они ждут его в этом доме, распивая бутылку за бутылкой, беспрестанно ставя диски, зажигая во дворе фейерверки. Артур не соврал – он действительно припас очень эффектные петарды и ракеты, и они оглушительно взрывались над садом. По свежим сугробам пробегали резкие синие тени, снег становился то желтым, то алым, то зеленоватым. Я стояла на крыльце, завернувшись в куртку, и смотрела, как в небе рассыпаются дрожащие огни. Юля больше не разговаривала со мной.

Может быть, она уже пожалела о своем признании. Вряд ли ею владел какой-то расчет, когда она его сделала. Скорее всего, ей просто невыносимо стало молчать в этом доме, где она в ту ночь ждала Ивана. А я была почти посторонней, и она могла не опасаться, что я кому-то ее выдам. Но если она излила душу и ей стало легче, то мне, напротив, было очень тяжело.

Теперь, как мне казалось, я поняла все. Для Юли в ее рассказе самым важным моментом было, конечно, ее несостоявшееся свидание. Уж конечно, вовсе не какая-то студия, где почему-то задержался Иван. Но для меня… Иван, по ее словам, позвонил ей оттуда в одиннадцать вечера. То есть после того, как он расстался со мной, парень снова туда вернулся. А уж потом отправился за город и где-то в дороге встретил свою смерть.

Я вспомнила, как мы с ним встретились в переулке. В студии мне сказали, что Иван давно оттуда ушел. Но тем не менее он никуда не уехал, а сидел в машине, явно чего-то ожидая. Или что-то обдумывая? Какое-то предложение, которое ему сделали в студии? Может быть, он бы никуда и не уехал, а поднялся туда, но мое появление нарушило его планы. Он подвез меня до дома, а затем отправился в обратный путь. Иван явно колебался, как поступить.

Но если он туда возвращался, Женя это знал. И он очень боялся, что я тоже знаю это. Вот откуда все эти расспросы. Вот откуда угрозы, которые пришлось выслушать Ксении. Они. хотели убедиться, что никто не знал о возвращении Ивана на студию! Однако они не знали о Юле. К ее счастью, наверное…

Последний фейерверк, который взорвал Артур, взлетел криво и с шипением упал в сугроб. Юля, стоявшая на протоптанной дорожке, вздернула плечи и презрительно заметила:

– Ты уже хорош, больше не пей.

Он попросил ее оставить свои замечания при себе. Все вернулись в дом и продолжили пирушку. Я ничего, кроме чая, не пила и может поэтому чувствовала себя не в своей тарелке. Зато Юля, которая в гостях у Ксении не притрагивалась к водке, теперь дала себе волю. Уже через час, напившись, она принялась вытирать слезы. Рыжий парень обнял ее за плечи:

– Перестань, помнишь, что говорил Иван? Она оттолкнула его и всхлипнула:

– Вам, разумеется, все равно? Что я, поплакать права не имею?!

– Наплачешься на похоронах. – Артур потянул к себе очередную бутылку и принялся свинчивать крышку. – А лучше всего и там не надо. Иван же просил: если нам придется его хоронить, не устраивать никаких панихид. Кстати, нужно будет кое – что обсудить с Ксенией.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что как-то раз, когда вся группа пребывала в депрессии, парни говорили о своих будущих похоронах. Эта тема возникла спонтанно, и каждый высказался, ) как бы ему хотелось быть похороненным. Своеобразные инструкции друг для друга, что ли… Марш Шопена ненавидели все поголовно, и никто не желал, чтобы именно эта мелодия сопровождала их в1 загробный мир. И все ребята заранее заказали себе музыку к похоронам. Иван, например, заявил, что желает услышать композицию «Криденс» – «Кто остановит дождь?». Именно с этой мелодии когда-то началось его увлечение роком, и с этими звуками он желал уйти в мир иной. Кстати, он просил, чтобы его сожгли.

Юля твердила, что Ксения ни за что не даст согласие, чтобы в крематории поставили «Криденс».

– Они и жили не по-людски. Так что я думаю, что хотя бы похоронить его Ксения захочет нормально!

– Значит, траурный марш звучит, по-твоему, по-людски? – возмущался Артур. – Да ты рехнулась, мать! Никогда не думал, что ты такая затхлая особа!

– Я говорю не о своих вкусах, а о Ксении!

– Ксения сама за себя скажет! – отрезал он, и Оля, вскочив из-за стола, стала взбираться вверх по лестнице, в студию. Она явно обиделась, а может, больше не было сил сидеть за столом.

Я заколебалась – до рассвета оставалось еще немало времени, но, если все перепьются, кто же доставит меня домой?

– Артур, – выждав минуту, обратилась я к нему. – Мне к девяти на работу. Не хотелось бы тебя затруднять, но…

– Никаких проблем, – сонно ответил он. Глаза у него были красные, взгляд усталый. – Ложись, если хочешь, наверху, а в семь я тебя разбужу.

– А ты сможешь меня отвезти? – осторожно спросила я.

По-моему, он даже не понял моих сомнений. Видно, тут было принято гонять по дорогам в пьяном виде. Что ж, дареному водителю в зубы не смотрят. Я пошла наверх и устроилась там рядом с Юлей на диване. Он оказался достаточно широким, чтобы там поместились двое, но сон ко мне не шел. Снизу доносились глухие голоса. Они то поднимались до крика, то падали до еле различимого шелеста. Потом я услышала, что внизу кто-то играет на гитаре. Юля, которую я считала спящей, вдруг резко повернулась и громко сказала:

– Ты правда считаешь, что я должна все рассказать в милиции?

– Я уже не знаю, – тихо ответила я. – Может быть, ты права, что молчишь.

– А я уже не уверена, что права. Понимаешь, что я подумала… Вдруг его убил вовсе не случайный попутчик? – неожиданно спросила Юля. – Вдруг это было преднамеренное убийство? Понимаю, звучит глупо, с него нечего было взять. Разве что бывшая жена чем-то поживится, но на нее ни как не подумаешь… Черт, ну не верится мне в случайность! Ни в проститутку, ни в попутчика! Он бы справился, если бы на него напали, он бы так просто не. поддался! Вдруг это было обдумано заранее! Как ты считаешь?

Я приподнялась, опираясь на локоть, и попыталась разглядеть ее лицо. Но здесь, наверху, было темно, только с улицы проникал слабый снежный свет. Я видела только смутное пятно ее лица с глубокими провалами глаз.

– Почему ты вдруг об этом подумала? – спросила я.

– Не знаю, – прошептала она. – В последнее, время он как-то тревожился… Конечно, причин у него было полно. Например, вечно не хватало денег, он залез в долги, с группой был полный завал… А играть ему очень хотелось. Но мне казалось, что в последний месяц Иван стал какой-то странный. Нервный, задумчивый. И особенно нервничал, ты уж прости, когда разговор заходил о твоем Жене.

Она рассказала мне о той вечеринке на даче, на которую мы с Женей так и не приехали. Юля очень хорошо запомнила, как удивился и даже расстроился Иван, когда позвонил Женя и неожиданно отменил наш визит.

– Он тогда сказал, что твой парень, видно, еще не знает, чего хочет. Ведь здесь был представителе одного продюсера, а Женя очень хотел с кем-нибудь познакомиться. Зато потом Иван мне рассказал, что твой парень выпросил у него телефон этого самого продюсера. Понимаешь, Иван решил, что Женя хочет действовать через его голову, чтобы не быть ему обязанным… Ну, это было что-то вроде ревности…

– А зачем этот продюсер сюда приезжал? – спросила я. – У него с Иваном были какие-то планы?

– Черт его знает, я не интересовалась. Вряд ли он собирался взять группу под свое крыло. – Юля вздохнула, – Ребята совсем безнадежны, только они сами думают, что еще на что-то годятся. Ну ладно, спи. Раз ты разбежалась со своим парнем, тебя все это уже не касается.

Через некоторое время я услышала ее ровное дыхание и позавидовала ей. Какие бы мысли ее ни мучили, она все-таки уснула. А я лежала в темноте, глядя на серый квадрат окна, и так и не смогла отключиться. Время от времени я чиркала зажигалкой и рассматривала циферблат своих часов. И производила в уме кое-какие вычисления.

В одиннадцать вечера Иван позвонил на дачу и сообщил Юле, что задержится до полуночи, а то и дольше. Но уже в начале двенадцатого (какая оперативность!) Женя вызвал на автобусную остановив несчастного Митю, чтобы сделать внушение насчет его аморального поведения. Попутно он выяснил очень важную подробность: мы с Митей расстались сразу после презентации. Значит, Митя не провожал меня до студии, не видел Ивана… Теперь я понимала, что ревность была тут ни при чем. Напрасно я обольщалась на свой счет! Это была еще одна проверка возможного свидетеля.

И это лишало меня даже слабой надежды на невиновность Жени. Иван был еще жив, а они уже вычисляли, кто сможет свидетельствовать против них. Юля не побоялась произнести слова «преднамеренное убийство», потому что ее это никак не касалось. А я… Я даже про себя пыталась избежать этих слов.

В семь я, так и не сомкнув глаз, встала и спустилась вниз. Все выглядело так, как я и предполагала. Парни без задних ног спали кто где придется. Я с трудом отыскала среди этих неподвижных тел бесчувственного Артура и долго трясла его за плечо. Наконец он подал голос, проворчал, что уже давно не спит, и попросил чаю. Мы выехали из поселка только в начале девятого. В результате на работу я, конечно, опоздала.

Но жалеть об этом не пришлось. Где-то на окраине Москвы Артур остановил машину, чтобы купить в киоске пива. Пиво было ему просто необходимо – опустошив банку, он заметно посвежел и наконец смог говорить. До этого у меня было такое ощущение, что его рот забит ватой.

– Где же ты работаешь? – спросил он, очумело поглядывая на часы.

– На радио. – Я сказала название радиостанции. Артур одобрительно кивнул, и я впервые почувствовала некий интерес к своей персоне.

– Неплохая станция, – признался он. – Но ты ведь не ди-джей, нет?

Я скромно ответила, что собираюсь им стать. Артур присвистнул:

– Вперед, сестрица! Когда на самом деле станешь, не забывай старых друзей. Кстати, ты слышала, что мы играли? На концерте была?

Я ответила, что последний раз я была на недавнем концерте «Мановар» и жутко расстроилась: так здорово было то, что происходило на сцене, и кошмар, что творилось в зале. Артур тоже там побывал и согласился, что эта группа заслуживает лучшей публики и выстоять в первых рядах танцевального партера может либо обкурившийся до агонии наркоман, либо дипломированный боксер. После чего вставил в магнитолу какую-то кассету и предложил послушать.

Это и был первый и единственный альбом, записанный группой Ивана. Я не считаю себя таким уж специалистом, но все же могу сказать, что их неуспех был вполне закономерен. Акцент на тексты, а не на музыку, что погубило не одну группу. К тому же тексты – остро социальные, на грани рифмованной пропаганды. Но одна песня мне запомнилась:

Мой дед уцелел на большой войне,

А теперь оказался в чужой стране,

Он говорил, что знал, зачем жил,

А по-моему, давно забыл!

Мать когда-то дала мне кровь:

Важнее денег, ясно, любовь,

Говорит, что ради меня живет,

А по-моему, мама просто мне врет!

Меня

Отмазали от Чечни,

Живу под крылышком у родни,

Сыт, одет и хожу в кино,

По-моему, это все г…но!

Что-то в этом духе.

Когда кассета закончилась, я из вежливости сказала Артуру, что с удовольствием пошла бы на их концерт. Он невесело улыбнулся:

– Будешь ходить на концерты своего Жени.

Я промолчала.

На работе мне даже выговора не сделали – все были с тяжелого похмелья, и я незаметно проскользнула за свой стол. Начальство меня заметило только после полудня. К этому времени я уже успела выяснить, что Толя подал заявление об уходе – по собственному желанию. Услышала разговор двух сотрудниц, краем уха. А потом в коридоре, отправляясь на лестницу покурить, встретила его самого.

– Какими судьбами? – сонным голосом спросил Толя.

Я объяснила.

– А я вот, наверное, делаю глупость, – пожаловался он. – Но не могу я тут больше сидеть. Понимаешь, на том радио мне сразу дают весь музыкальный отдел.

Оказалось, что он собирается уходить на только что созданную радиостанцию. Зарплата пока маленькая, зато есть перспективы роста. Толя дружески похлопал меня по плечу и сказал, чтобы я выжала из своей новой работы все, что смогу.

– А когда выжмешь, переходи к нам, – заявил он. Тон у него уже был начальственный. Я поблагодарила и собиралась попрощаться, когда он спросил, как дела у моего знакомого, который создал группу.

– Я с ним больше не вижусь, – ответила я.

– Ну и зря, – заметил Толя, продолжая нервно позевывать. Еще ни разу я не видела его абсолютно выспавшимся. – Кто знает, как все сложится? Вдруг он добьется успеха? Кстати, ты не узнала, кто занимается его раскруткой?

И тогда я назвала адрес, где проходило прослушивание. Толя перестал зевать и внимательно выслушал меня. Я сообщила только самые общие сведения: адрес, этаж, где располагалась студия, да припомнила внешность людей, которых там встретила. Он оживился:

– Говоришь, там был маленький блондин, в очках, полный? Говорит как-то странно, шепелявит?

Я подтвердила. Он пришел в возбуждение и как-то странно на меня взглянул. А потом вдруг заулыбался:

– Слушай, твой друг… Он, часом, не голубой?

Я онемела. А он, веселясь, продолжал:

– Да я нормально к ним отношусь, милые ребята, без предрассудков. Если этот продюсер такого цвета, ничего дурного тут нет, конечно.

У меня едва хватило сил, чтобы открыть рот и пролепетать что-то невразумительное. Толя попросил у меня зажигалку, закурил и, попрощавшись, побежал вниз, перепрыгивая ступеньки. А я, постояв на площадке еще минуту, вернулась в свой кабинет. Черт знает что творилось у меня на душе. Я ведь, кажется, уже дала себе слово не принимать близко к сердцу подвиги своего бывшего жениха. Но что толку давать слово, если у тебя нет сил его держать. И все время, которое я провела за компьютером, разбираясь в «наследстве» ушедшей в декрет сотрудницы, я вспоминала один эпизод. Мне он казался смешным. Но это было тогда.

В конце августа я зашла к Жене в магазин. В это время наступает оживление в торговле. А летом, как правило, в магазине бывает намного меньше покупателей, чем всегда.

Женя скучал у себя за прилавком, перелистывая какой-то потрепанный журнал. Я подошла, он поцеловал меня в щеку и сообщил, что с утра продал всего два диска. И те – постоянным клиентам. Мы Поболтали немного, обсудили страшную жару, и я уже собралась было сбегать на улицу, купить нам по банке газированной воды, когда к прилавку подошел покупатель. Чтобы не мешать Жене работать, я слегка отодвинулась. Но не ушла – мы еще не обсудили, что будем пить.

Покупатель был похож на солидного отца семейства. Брюшко, обтянутое свежей белой рубашкой, хорошие брюки, сотовый телефон в нагрудном кармане, красноватое от загара лицо. Свежий запах одеколона. Женя с улыбкой обратился к нему и предложил помочь. Тот попросил показать диски какой-то старой группы – уж не помню, какой именно. Я запомнила другое – его взгляд, когда Женя отвернулся и присел на корточки, чтобы отыскать нужное на нижних полках. От затылка он перевел взгляд, какой-то странный, оценивающий, на его бедра, спину, обнаженные руки. Женя по случаю страшной жары надел майку без рукавов. Когда на прилавок были выложены все требуемые диски, мужчина с улыбкой завел разговор об этой группе. Ну, наконец, вспомнила! Он просил «Смоки».

Я отошла к прилавку с журналами – там были новые поступления. Время от времени я оборачивалась и видела, что мужчина все еще стоит у прилавка. Разговор был довольно оживленный, но Жене он удовольствия не доставлял: «Смоки» никогда не были в числе его фаворитов. Наконец их беседа завершилась – Женя покачал головой и застыл над прилавком, вызывающе опершись о стекло руками. Я видела на его лице выражение беспощадного упрямства. И еще насмешку – очень явную. Мужчина заколебался – я видела это по его спине – она как-то странно изогнулась. Потом он открыл кошелек, достал деньги. Женя подчеркнуто резко выбил ему чек, записал покупку в журнал и придвинул ему купленный диск. Мужчина спрятал его в багетку и, не прощаясь, ушел.

– Какая мерзость, – без выражения произнес Женя, когда я подошла к прилавку.

Я спросила, что произошло. Он дернул плечом (наплевать!) и ответил, что этот тип только что выяснял, не согласится ли Женя провести с ним вечер в одном ночном клубе? Дескать, он не против помочь молодому симпатичному парню. И эта помощь (материальная, по словам этого типа) намного превзойдет все самые смелые ожидания. Женя снова брезгливо дернул плечом. Да, это его здорово разозлило.

Я подумала: не на пути ли я к разгадке? Хотя многое остается неясным.

Пока что выяснилось одно: я ежедневно обязана являться на работу ровно в девять утра. Выход-рой день у меня был один – воскресенье, как у всех добрых людей. Я поняла, что как ни старайся, а завтра мне вряд ли удастся прийти на похороны Ивана. Я знала, что церемония обычно совершается утром, а с работы меня не отпустят – даже по такой уважительной причине. Наверное, нужно было позвонить Ксении. Наверное… Но я не сделала этого. Прежде всего потому, что очень хорошо помнила ее просьбу – вспомнить то, из-за чего нам с ней угрожали. Я вспомнила. Вернее, поняла. Но что я могла ей сказать? Что мой бывший жених заодно с убийцами ее мужа? Что ее подруга встречалась с Иваном, и далеко не затем, чтобы обсудить последние музыкальные новости?! Я решила, что горя у нее и без этого достаточно. И если в тот рабочий день я снимала телефонную трубку, то исключительно для того, чтобы ответить на деловой звонок.

А в шесть, когда мне разрешалось уходить, я отправилась по уже знакомому адресу – в ту самую студию, где проходило прослушивание. Другого способа встретиться с Женей я просто не знала. А встреча была необходима. После всего случившегося я решила, что терять мне уже нечего. И хотела хотя бы знать. Точно знать – виновен он или нет. Чтобы уж окончательно поставить на нем крест.

На этот раз здание показалось мне более населенным. На лестнице встречались люди, преимущественно молодежь. По обрывкам разговоров я поняла, что это студенты. Они обсуждали какую-то консультацию перед экзаменом. Да и все заведение стало наконец похоже на то, чем оно и являлось, – на институт. Однако на четвертом этаже по-прежнему было малолюдно. А когда я попыталась открыть дверь с номером 411, мне не удалось повернуть ручку. Комната была заперта. Я сделала еще несколько попыток, потом стала стучаться. Мне никто не ответил. Тогда я приложила ухо к двери и прислушалась – ни звука.

– Кого ищете? – услышала я и обернулась. Женщина лет сорока, в деловом костюме и очках оглядывала меня со сдержанным недоброжелательством. – Студия закрыта? – ответила я вопросом на вопрос.

Дама смерила меня взглядом, а затем спросила, что именно мне нужно в студии.

– Я ищу Евгения Зотова, он был здесь двадцать девятого декабря.

– Возможно, – ответила она. – Здесь многие появляются.

– А вы не могли бы дать телефон, чтобы с ним связаться?

Дама еще раз оглядела меня – на этот раз задумчиво. Я выдержала ее взгляд, хотя ее поведение стало меня всерьез раздражать. Похоже, у людей этой студии была общая манера – смотреть на людей как на пустое место.

– Девушка, я не уполномочена раздавать чьи-то телефоны, – заявила она все тем же тоном, далеким от доброжелательности. – Если вам что-то нужно, найдите другую возможность встретиться с ним. Или оставьте записку. Если увижу его, передам.

Я согласилась на этот компромисс, и дама повела меня в свой кабинет – это была следующая дверь по коридору. Там она выдала мне ручку и лист бумаги. Я присела к столу, написала несколько слов и тут же все зачеркнула. То, о чем я хотела спросить, нельзя было доверять ни бумаге, ни этой женщине. Она заметила мои колебания и поинтересовалась:

– Вы вообще-то с ним знакомы?

– Да, – ответила я. – Я его невеста.

– Кто вы?! – воскликнула она, и в ее голосе прозвучало искреннее изумление.

Я повторила. Она смотрела на меня как на привидение. Казалось, на меня уставились даже крупные пуговицы на ее твидовом пиджаке. Да и глаза у нее были похожи на слишком крепко пришитые к лицу серые пуговицы. Они были очень глубоко посажены и окружены мелкими морщинками – будто вокруг собралась ткань. Дама уселась напротив, все еще не спуская взгляда с моего лица. Я отложила ручку.

– Почему это вас удивляет? – спросила я.

– Почему? Да нет, – будто просыпаясь, ответила она. – Вы действительно его невеста?

Я повторила это еще раз, уже всерьез рассердившись. Дама неожиданно представилась:

– Елена Викторовна.

– Надя, – коротко ответила я. – А вы успели познакомиться с Женей?

– Я видела его пару раз, – сдержанно сообщила она.

– И как по-вашему, есть у него шанс пробиться?

Она пожала плечами – впервые в этом представительном манекене проявилось нечто человеческое. Это была растерянность.

– Начальные шансы почти у всех равны, – сказала она. – А вот то, что происходит потом, зависит от разных причин.

– От хорошего продюсера, я думаю?

– В основном.

– Жене попался хороший продюсер? – Я постаралась вложить в свой вопрос как можно больше простодушия.

Но Елена Викторовна совсем не обратила на это внимания. Она сидела о чем-то задумавшись и часто стучала кончиком карандаша по пустому стакану. Затем подняла на меня глаза:

– Знаете, Надя, мне довелось разговаривать с вашим женихом. Как раз двадцать девятого, когда он сюда приехал. Мы сидели вот в этом кабинете, пили кофе, беседовали. В основном о нем. Он рассказывал, чем занимался, как жил. О невесте не было ни слова.

Она подняла бровь, следя за моей реакцией. К своей чести могу сказать – никакой реакции не было. Я просто ее слушала.

– Вы ничего не преувеличиваете? – мягко спросила она. – Может быть, невеста – это слишком сильно сказано?

– Мы прожили вместе два года, и все называли нас семьей, – спокойно ответила я.

– А, ну раз так…

– А почему это имеет такое значение? – поинтересовалась я. – По-моему, всякий нормальный парень способен обзавестись семьей.

Она улыбнулась:

– Безусловно. Надя, вы можете как-то доказать, что вы именно та, за кого себя выдаете?

– Могу, – ответила я. – Скажем, я знаю о нем все.

– Ну, например?..

– Например? Он обожает сладкое и часто мучается зубной болью.

– Я этого не знала. Ну а еще?

– Он бывший левша, – засмеялась я. – Уж об этом он, я думаю, тоже не сообщал?

Стук карандаша о стакан прекратился. Елена Викторовна нахмурилась, глядя в одну точку, потом перевела взгляд на карандаш, который все еще сжимала в пальцах.

– Он и сейчас пишет левой рукой, – сказала она наконец.

– Не может быть!

– Я сама видела. – Ее тон по-прежнему был задумчивым. – Он подписывал в этом кабинете бумаги и держал ручку в левой руке.

– Я прожила с ним два года и никогда не видела, чтобы он писал левой рукой! – возмутилась я. – Он пишет правой, и почерк у него при этом ужасный.

– Значит, взялся за старое, – вздохнула она. – Все-таки у него сейчас важные перемены в жизни. Ладно, обсудите это при встрече.

– В том-то и дело, что я не могу с ним. увидеться! – не выдержала я. – Когда он занялся этим проектом, то ушел из дома. Я не знаю, где он живет, не знаю даже телефона, по которому можно с ним связаться. Это что, входит в условия его контракта?

Елена Викторовна засмеялась:

– Да что вы, конечно нет! Мы же не звери!

– А вы, простите, имеете прямое отношение к студии?

– Разумеется, – ответила она и, не дав мне уточнить, какое положение она тут занимает, стала рассуждать на тему: почему Женя так поступил со мной? Я слушала не перебивая и убедилась только в одном: от него не требовалось конспирации. Это было его собственное решение. Легче от этого не стало. Дама мне очень сочувствовала – не знаю, искренне или нет.

– Так вы дадите мне его координаты? – спросила я, уловив ее сочувствие.

– Если бы я их знала! – воскликнула она. – Что-то у меня записано, но это паспортные данные. Думаю, они и у вас имеются?

Я вздохнула.

– А вы поспрашивайте его родителей… – посоветовала дама. – Или друзей.

– От матери он вообще все скрыл, а друзья… – Тут я поняла, что не могу припомнить ни единого человека, к которому можно обратиться. Мне всегда казалось, что друзей у Жени предостаточно. Но кому из них он мог рассказать всю правду о себе? И кому вообще он теперь говорил правду?

– Неужели у него нет друзей? – любопытствовала дама. – Я лично видела одного – он явился в студию двадцать девятого, вечером. Правда, они с Женей не поладили и он вскоре ушел.

– Вы имеете в виду Ивана?

– Не знаю его имени, но это был такой плотный симпатичный парень, с очень приятным голосом. Я еще подумала, что он должен хорошо петь. При наличии слуха, конечно.

– Он и есть певец. Точнее, был… – Я смотрела в ее глаза-пуговицы и пыталась понять: знает ли она о смерти Ивана.

– Бросил петь? – спросила она, встав из-за стола и занявшись приготовлением кофе.

– Бросил жить, – ответила я ей в спину. Елена Викторовна продолжала наливать воду в кофеварку. Затем нажала кнопку, повернулась и с милой улыбкой спросила:

– Как это понять? Молодой человек покончил с собой?

– Его убили в собственной машине на Ленинградском шоссе. Ночью, с двадцать девятого на тридцатое декабря. В общем, вы видели Ивана в последний вечер его жизни.

Так знала она или нет?! Елена Викторовна только чуть повела плечами, будто сбрасывая с них неприятный груз этой новости:

– Бедняга… Даже до Нового года не дожил… Они с Иваном дружили?

И тут я не выдержала:

– Скажите, а почему я вас не видела в этой студии двадцать девятого? Я тоже сюда приходила!

– Когда?

– В восемь!

– А я ушла незадолго до восьми, – улыбнулась она, мельком взглянув на стенные часы. – Даже помню, что еще попала в магазин.

– Ну, тогда вы видели машину Ивана напротив института! Это были старые «Жигули», темные.

– Ох, Надя, да зачем бы я стала разглядывать «Жигули», старые или новые? – фыркнула она. – У меня есть своя машина, слава Богу!

– Но «Жигули» там стояли? Вы можете подтвердить в милиции, что Иван никуда не уехал?!

У меня сорвался голос. Елена Викторовна смотрела на меня как на сумасшедшую. Потом выключила кофеварку – кофе давно был готов.

– Почему это для вас так важно? – спросила она.

– Потому что его убили, и сразу закрыли дело! Нашли какую-то проститутку, пойманную во время облавы на шоссе, и она заявила, что ударила Ивана по голове, чтобы добыть денег на наркотики! Но все было совсем не так!

– О Господи, – пробормотала она. – А как все было? Вы-то откуда можете знать?

– Я знаю, что тем вечером он снова вернулся в студию, пробыл в ней где-то до полуночи, и это совершенно точно! А что с ним было потом – никто не знает! Но проститутку он к себе в машину точно не сажал! Абсолютно точно!

– Да почему?! – воскликнула она. Я видела, что ее изумление совершенно искренне, и мой рассказ ее заинтересовал.

– Потому что ему не нужна была проститутка! Он ехал к девушке на свидание! – вырвалось у меня.

Елена Викторовна помедлила и налила кофе. В две чашки. Одну она протянула мне, и я взяла. Но пить не хотелось, и руки у меня дрожали. Я держала чашку на весу и в конце концов облила ковровое покрытие. Елена Викторовна, примостившись с чашкой у своего рабочего стола, не упрекнула меня за небрежность. Да и, говоря по правде, пятен на ковре уже было предостаточно. Она смотрела поверх краев чашки и, казалось, ожидала продолжения. Я молчала. Меня не покидало ощущение катастрофы. Я не должна была этого говорить. Я должна была говорить об этом не так! Потому что, если к смерти Ивана причастны люди с этой студии, я только что подставила под удар и себя, и Юлю. И что с того, что я не назвала ее имени? Она просила никому не рассказывать, а я ее предала.

– И дело точно закрыто? – спросила в конце концов Елена Викторовна.

– Да. Вдове уже выдали справку. Похороны будут завтра.

Она покачала головой:

– Жаль парня… Только не он первый, не он последний.

– Но убивают далеко не всех!

– Да как сказать, – задумчиво ответила она, помешивая сахар в кофе. – Сердечный приступ не классифицируют как насильственную смерть… Но виновник приступа обычно имеется.

– Он умер не от приступа! Ему проломили голову, вытащили в поле и оставили там умирать на морозе!

– И поэтому я должна вспомнить, стояли ли его «Жигули» возле дома, когда я уходила с работы? – спросила она. – Надя, вы чего-то не договариваете. Машина могла там стоять. Он мог сюда вернуться. И уйти во сколько угодно – тут часто засиживаются допоздна. Но никто из наших людей не проламывал ему головы на Ленинградском шоссе среди ночи.

– Вы так уверены?

Она даже рот приоткрыла и перестала звенеть ложечкой о стенки чашки. А потом посмотрела на телефонный аппарат, стоявший на столе, рядом с ее локтем.

– Я не сумасшедшая, – предупредила я.

– А я не собиралась звонить в психушку, – хладнокровно ответила она. – Просто пытаюсь кое-что понять.

– Что именно?

За ее взглядом было трудно уследить – об этом я уже говорила. Но сейчас мне показалось, что она принялась разглядывать мои ботинки. Слов нет, они были не слишком чистые – на них уже проступили пятна соли. А может быть, она наконец обратила внимание на то, что я разлила кофе на ковер?

– Извините, – запоздало сказала я.

– За что? – Она вздрогнула, будто разбуженная.

– Я пролила кофе… Осталось пятно.

Елена Викторовна встала и подошла ко мне вплотную. Сомнений не было – она рассматривала именно ковер под моими ногами. На светло-сером жестком покрытии отчетливо выделялись гроздья темных пятен. Но на моей совести было только одно – светлее других, еще свежее.

– Странно, – сказала она, глядя вниз. – Я только что заметила… Собственно, праздники…

– Что?

– Тридцатого и тридцать первого я тут не появлялась, – объяснила она. – Сегодня впервые пришла, чтобы кое-что привести в порядок. До этого ковер был чистый… Или я просто не замечала?

Теперь и я не могла отвести взгляда от пятен. И даже встала и отодвинула стул, чтобы лучше их рассмотреть.

– У меня такое ощущение, что здесь что-то праздновали, когда меня не было, – проговорила женщина как будто про себя. – Я не приветствую, когда хозяйничают в моем кабинете. Тут вся документация, телефон, в конце концов! Наговорят с Америкой, а платить буду я! Я еще не успела никого расспросить, сегодня тут никто не появлялся… Как вы думаете, Надя, что это такое?

– Эти пятна? – Я присела на корточки и осторожно поскребла ногтем одно из старых пятен. На пальце осталась бурая пыльца.

– Кетчуп, может? – спросила она, присаживаясь рядом. Я услышала, как ее узкая твидовая юбка слабо затрещала по швам. Но Елена Викторовна не обратила на это внимания.

– Кто знает? – спросила я. – Вы только что увидели?

– Да, из-за вашего кофе. А думала я совсем другом… Дело в том, что, когда я сегодня вошла кабинет, телефон был не в порядке. Трубка снята и лежала рядом. Я точно помню, что положила ее на место, когда закончила последний разговор.! Двадцать девятого, конечно. Значит, потом тут кто-то побывал. Я переживала из-за междугородних звонков, такое уже случалось, тут ведь проходной двор, полно студентов. И мне не понравилось, что кто-то брал мои ключи. Копия у вахтера, на щите! Но он никому не должен их давать. Только в случае утери или нашему директору.

– А кто ваш директор?

Она встала, тяжело опершись рукой о колено! Отряхнула юбку, хотя та была совершенно чистая, Я смотрела на нее снизу вверх, и в этом ракурсе наконец сумела рассмотреть ее глаза. Нет, сейчас они не были похожи на тусклые пластиковые пуговицы серого цвета. В них плескался живой страх.

Глава 8

Она сняла телефонную трубку и по памяти набрала какой-то номер. Я видела, как быстро двигаются ее пальцы, прикасаясь к черным кнопкам, и как с каждым новым нажатием напрягается ее лицо. Оно стало очень официальным, когда Елена Викторовна услышала ответ и заговорила:

– Это Незванова из офиса. Можно поговорить с Романом Владиславовичем?

Выслушав ответ, она стала ждать. Я тоже ждала. Сама не зная чего. Все зависело от того, поверила она мне или нет. Знала она о смерти Ивана прежде, чем это сообщила я, или… Но тогда она не стала бы обращать мое внимание на эти пятна! Я невольно коснулась их кончиками пальцев. Кетчуп, вино, кофе, грязь… кровь.

– Роман? Это Лена, – заговорила она так напористо, что я вздрогнула. – Скажи, пожалуйста, кто хозяйничал у меня в кабинете?

Пауза. Она слушает. Затем снова говорит:

– Да я понимаю, но у меня такое чувство, что сюда заходили. Телефонная трубка оказалось снятой и… Что?

Елена Викторовна засмеялась – отрывисто и как-то натужно. С минуту вновь слушала то, что ей говорил собеседник, часто приоткрывая рот, будто хотела перебить его и никак не могла улучить момент, чтобы вставить слово. Наконец она воскликнула:

– Ну знаешь, один раз поговорят по телефону, а в другой утащат документацию из сейфа! Какого черта, Роман, я… Да?

Еще одна пауза. Ее брови сдвинулись, резко обозначилась морщинка на переносице. Я подумала, что ей уже очень далеко за сорок. И она чаще гладит свою юбку, чем наносит крем на лицо.

– Ну хорошо, – уже почти без выражения ответила она. – Ладно, я понимаю. Когда ты появишься?

Я встала и сделала ей знак. Елена Викторовна взглянула на меня.

– Спросите про Ивана, – громко шепнула я. – Спросите, возвращался он сюда или нет?

Она подняла указательный палец и резко провела им по воздуху – будто зачеркнула мою просьбу. И повесила трубку. Отбой.

– Надя, мне сказали, что никто в мой кабинет не заходил. – Она еще раз оглядела свой рабочий стол. – А также высказали мнение, что моя педантичность подставила мне подножку. Что я всегда кладу карандаш слева, ручку – справа, договора – в красную папку, печать – в верхний ящик стола. И, если, собираясь в тот вечер домой, я что-то второпях перепутала, это еще не значит, что ко мне обязательно кто-то врывался. – Она глубоко вздохнула:

– Я человек и могу ошибаться. Но одно я знаю: телефонную трубку я всегда кладу на место.

– Я верю, – невольно вырвалось у меня. Она посмотрела на меня очень пристально, будто пыталась решить – не издеваюсь ли я над ней Но я не издевалась. Я (сказать по правде) завидовала ее собранности. Если бы я всегда клала ручку справа, а карандаш слева, мне было бы намного проще жить.

– Ваш директор отрицает, что кто-то заходил в кабинет? – спросила я.

Елена Викторовна выдвинула ящик стола (я отметила, что это был верхний ящик) и достала пачку сигарет. Закурила, пошарила взглядом по столешнице и извлекла из ящика чистую стеклянную пепельницу. Курила она, видимо, редко – иначе зачем держала пепельницу в таком месте?

– Я звонила вовсе не директору, – ровно ответила она. – Но это значения не имеет. Он отрицает, что кто-то мог ко мне зайти. Я выслушала уже известные мне сведения о том, где хранятся ключи. И все.

– Но сами-то вы в это не верите! – воскликнула я. – Не может быть, чтобы вы положили трубку мимо аппарата!

Она кивнула, и тонкая струйка дыма вытекла из угла ее ненакрашенных губ. Я видела, как дым струится по лацкану пиджака, слабо цепляясь за твидовые ворсинки. Я стояла так близко к ней, что слышала ее учащенное дыхание. Она волновалась. Да, она очень волновалась.

– Я положила трубку на место, и раньше этих пятен не было, – сказала Елена Викторовна. И я не выдержала:

– Вы на моей стороне или на их? Резкое движение пальца – столбик пепла поле – тел в пепельницу.

– Я на своей стороне прежде всего, – ответила она. – Я знаю то, что знаю. И если кто-то хочет сказать, что я впала в маразм и стала промахиваться, опуская трубку, мне это не нравится.

Внезапно она раздавила в пепельнице едва начатую сигарету – яростно и нетерпеливо. И поднял на меня глаза:

– Что вы там рассказывали про парня, которого убили? Давайте-ка еще раз. И все-все, что знаете.

Я поколебалась. Сейчас она еще соблюдает нейтралитет, потому что ее самолюбие уязвили. Я поняла, что педантичность – ее конек и она никому не даст над этим издеваться. Ей нужно доказать что в кабинет заходили… А мне нужно знать, кто это был и что здесь произошло. Но все же… Она работает на эту фирму, и в любой момент ее взгляды могут перемениться. Иван ей безразличен, так Я как и я.

– Я рассказала все, что знала, – ответила я наконец. – Дело сфабриковано, вот и все. А почему другой вопрос.

– Тот же самый, – возразила она. – Надя, обманывать меня не имеет смысла.

– Я вас не обманываю, но я больше ничего не знаю… правда.

Мы смотрели друг на друга. Я чувствовала что-то странное: будто на меня нажимают – сперва легко, а потом все сильнее, будто пытаются продавить во мне дыру и увидеть то, что происходит внутри. Ее взгляд был неподвижен, и особого дружелюбия я в нем не ощутила. Она опустила руку в карман, и там что-то звякнуло. Ключи…

– Давайте уйдем отсюда, – неожиданно сказала она. – Если у вас есть время, съездим ко мне домой и там поговорим. Я живу недалеко.

И прежде чем я успела что-то ответить, она стала собираться. Да, теперь я поняла, почему Елена Викторовна так яростно защищала свое мнение насчет порядка на столе. Я видела, как она подравняла ручки, сложила все бумаги в папку, завязала тесемки и заперла ее в сейф. В том же сейфе я успела увидеть несколько таких папок. Ни денег, ни других ценностей я там не заметила. Зато увидела несколько коробок, похоже, с кассетами. Пепельница была вытряхнута в мусорное ведро и заперта в стол – вместе с сигаретами. Напоследок она прижала пальцем телефонную трубку, будто проверяла – плотно ли та лежит на месте. Это движение было автоматическим – я была уверена в этом. Елена Викторовна проделала его, не глядя на телефон, машинально.

– Ваш директор… То есть Роман… – решилась я спросить, когда она стала надевать шубу, – он был здесь в тот вечер, когда шел набор группы? Двадцать девятого?

– Разумеется, – ответила она. – Без него у нас и гром не грянет, и солнце не взойдет.

– А как он выглядит?

– Маленький блондин, – ответила она, глядя на себя в небольшое зеркало, висевшее у двери, – в очках.

– Полный, говорит шепеляво?

Ее отражение кивнуло. Я подошла и встала у нее за спиной. Наши взгляды в зеркале встретились.

– Кто он? – спросила я. – Продюсер?

– Да.

– Он занимается раскруткой Жени?

– Именно так.

Что-то нарушилось – я ощутила это. Она отвела взгляд и застегнула пуговицу на шубе. Хотя нужды в этом не, было – в комнате было очень тепло, даже жарко.

– Постойте. – Я ощутила нехорошую дрожь. Такое у меня бывает, когда я перестаю владеть собой, именно тогда я делаю страшные глупости. Но остановиться не могу. – Я слышала о нем, что он гомосексуалист.

Она отрывисто засмеялась и повернулась ко мне. Мы стояли лицом к лицу.

– Разве это преступление? – спросила она. – Это в самом деле так, но ничего криминального в этом нет. Зато он очень толковый мужик и на него можно положиться, когда речь идет о новом имени. У него есть нюх.

У меня горело лицо. Я чувствовала себя дурочкой, дурочкой с длинным языком, которая зашла посплетничать и получила по носу.

– Я понимаю. – Она смотрела на меня с легкой отстраненной жалостью. – Теперь я понимаю, почему вы сюда пришли. Узнали, кто именно занялся вашим женихом, и забеспокоились. Верно?

– Нет, я пришла…

– Из-за того несчастного парня?

– Конечно из-за него! – Господи, как же мне перестать краснеть – я выгляжу лгуньей. – Мне и в голову не приходило, что Женя мог… Ну, вы понимаете…

Говорить было трудно. Она смотрела на меня так, будто не верила ни единому моему слову.

– Я в самом деле понимаю, – мягко сказала она. – Ваш парень перестал с вами встречаться, живет неизвестно где, у вас даже нет его телефона. А тут еще эта новость… Понимаю, что вы могли подумать. Так вот, если вас интересует именно это, тут я ничем помочь не могу.

– То есть?

– Я не знаю, возникли у них какие-либо отношения, кроме деловых, – отчеканила она. – Я в это никогда не вмешиваюсь. Но все-таки я могла бы вас успокоить, потому что причин для беспокойства нет. Роман – не тот человек, который будет кого-то заставлять или добиваться своего силой. Ему достаточно простого «нет» – я слишком давно его знаю.

– А если он услышит «нет», он тоже может сказать «нет»? – с вызовом спросила я. – Когда дело касается раскрутки нового певца, например?

Она вздохнула с таким видом, будто ей надоело возиться с трехлетней сопливой девчонкой. Достала из сумки ключи.

– Я выхожу из кабинета и запираю его – раздельно произнесла Елена Викторовна. – Вы хотите тут заночевать?

Я вышла, вслед за ней. Только на улице, когда Елена Викторовна отпирала свою машину (очень эффектную, кстати, серебристо-серую иномарку), она снова обратила на меня внимание.

– Так вы найдете время заехать ко мне? – спросила она, уже открыв дверцу. – Если вас правда волнует судьба того парня. Потому что насчет вашего Жени я рассказала абсолютно все.

Я молча уселась в машину рядом с ней. Под ногами у меня оказалась небольшая, плотно набитая сумка, очень тяжелая на вид. Елена Викторов – заметила, что мне неудобно сидеть, и объяснила:

– Обычно я езжу одна, так что… Переставьте назад. Только на пол, пожалуйста.

Я так и сделала. Сумка оказалась просто неподъемной. Впрочем, я не привыкла поднимать тяжести и могла ошибиться, но думаю, в ней было килограммов десять. Я едва справилась, и после этого у меня неприятно заныли плечи.

– Там афишки, – пояснила она, хотя я не задавала никаких вопросов. – Маленькие глянцевые афишки – для музыкальных магазинов. Мы их рассылаем.

– Знаю, у Жени висели такие, – вырвалось у меня.

– Ну, пока это не его афишки, о нем писать нечего. Это еще впереди!

Она вела машину уверенно, словно не делая усилий. Мы углублялись в центр, петляя по пустынным кривым переулкам. Мимо промелькнула свежевыкрашенная оранжевая церковь, блеснули купола. Над садиком в конце улицы кружились вороны – я видела их силуэты в нежно-голубом небе, но будто сквозь мутное стекло – в этот момент я вдруг поняла, что начинаю засыпать. Ничего удивительного – прошлой ночью я не уснула ни на минуту. Это было так недавно, а мне казалось, что с тех пор прошла неделя. А сколько времени прошло с того момента, как исчез Женя? По моим внутренним часам, конечно? Год, не меньше.

– Расскажите мне про Ивана, – донесся до меня голос, – Вы сказали, что он занимался музыкой? Профессионально?

Свой короткий рассказ о рок-группе, так и не добившейся успеха, я закончила к тому времени, как машина остановилась перед старинным особняком. Это было так близко от студии, что я удивилась: к чему ехать на машине, если можно с удовольствием прогуляться? Но Елена Викторовна, видимо, была не из тех, кто тратит хотя бы полчаса на бессмысленные действия. Если есть деньги на машину, нужно ее купить. Если машина появилась, на ней нужно ездить.

– Я в жизни не слышала об этой группе, – сказала она, поворачивая ключ в замке зажигания и извлекая его. – Впрочем, за всем, не уследишь. Группы создаются, распадаются, это происходит каждый день. Ладно, пошли.

В ее голосе зазвучало что-то новое. Я бы сказала, расслабленное.

– Я умираю от голода, – призналась она, набирая код на двери подъезда. Дверь, кстати, была единственная на весь фасад, да и сам особняк невелик – в четыре окна в длину, в три этажа в высоту.

Подъезд очень отличался от всех виденных мною прежде. Изумительно гладкие, выкрашенные в пастельные тона стены, автоматически включившийся свет, цветы на окне площадки. Мы поднялись на второй этаж. Лифта не было. Елена Викторовна достала из сумки связку ключей и долго отпирала сложные замки на высокой, обитой серой кожей двери. Потом пригласила меня войти.

– Берите тапочки, – сказала она, указывая на подставку для обуви.

Я переобулась, продолжая разглядывать просторный холл. Квартира явно была перепланирована. Да и от всего особняка, я думаю, остались в неприкосновенности только внешние стены. Внутри все выглядело новеньким, свежим, с иголочки. И казалось, что еще пахнет краской и лаком.

– Удобства дальше по коридору, – сообщил! мне хозяйка. – А я разогрею ужин.

Я вымыла руки в изумительной ванной – здесь было так здорово, что не хотелось уходить. Похоже, на внутренность космического корабля. Серебристые стены и потолок, длинная ванна в виде торпеды под металл. Сантехника сверкала, краны – рукоятки пульта управления полетом. Я никак не могла себе представить, как Елена Викторовна в своем добротном скучном костюме заказывает дизайнеру подобный интерьер. Меня бы не удивил какой-нибудь дорогой кафель или зеркальный потолок, но подобный модерн… В одном я не ошиблась – на полочках возле зеркала не было никаких кремов. И никаких признаков косметики. Только мыло и шампунь.

Кухня выглядела более приземленно – плиточный пол, желтые стены и куча нового оборудования. Арсенал ножей просто поражал, и я невольно задержала на нем взгляд. На доске красовалось более двадцати предметов! И даю слово, что ни одним ни разу не воспользовались – такими они были новенькими. Да и к чему эти ножи, если Елена Викторовна в этот момент извлекала из микроволновки разогретую пиццу?!

– Я готовлю, когда есть время, а его никогда нет, – ответила она, поймав мой взгляд. – Чему вы удивляетесь? Кстати, Надя… – Она поставила передо мной тарелку. – Можно я перейду на «ты»? Ты все-таки очень молодая, мне в дочери годишься.

Я охотно согласилась, понимая, что это односторонний договор. Ни при каких условиях я не смогла бы называть ее просто «Лена».

– Надя, ты пиво пьешь? Лично я выпью.

Господи, кем я ее считала?! Это живой человек, а я – идиотка, которая никак не отучится судить о людях по внешнему виду! Я даже не успела сказать «спасибо», когда передо мной поставили запотевший стакан с темным пивом.

– Светлое терпеть не могу, – сказала Елена Викторовна, усаживаясь напротив и придвигая к себе тарелку. – Ешь, пока не остыло. Холодная пицца похожа на резину.

– Правда, – робко ответила я и принялась разрезать лепешку на кусочки. Про себя я прикидывала, как этой женщине при. таком рационе удается сохранять столь сухопарый вид? Если бы я питалась так хотя бы неделю, то не смогла бы застегивать джинсы.

Мы ели молча. Она то и дело прикладывалась к пиву, а я сделала всего несколько глотков. На одном из кухонных столов я заметила часы. Без нескольких минут девять. Торопиться мне некуда, никто меня не ждёт… Но… какого рассказа она ждала от меня, если пригласила домой? Я уже выложила почти все, что знала об Иване и о его смерти. Не назвала только имени девушки, с которой он должен был встретиться на даче. Ну и, конечно, ничего не сказала об угрозах, которые пришлось выслушать мне и Ксении. Об этом я говорить не могла. Потому что подозревала: человек, который тайком явился к Ксении, имел самое прямое отношение к студии. В скобках читай – к убийству. Я вспомнила о пятнах на ковре и отложила вилку. Пицца не лезла в горло.

– Несъедобно? – спросила Елена Викторовна, доедая последний кусок.

– Очень вкусно, только я наелась.

– Ну, вкусно – это преувеличение, – призналась она, убирая тарелки в раковину. – Мне, честно говоря, все равно, чем питаться. Желудок, слава Богу, переваривает все, а гурманом я никогда не была. Готовлю что-то особенное, когда приезжает сын.

Я сообразила, что она живет одна. Мужчины бывают разные, но кто выдержит такую пиццу изо дня в день? Квартира показалась мне огромной и пустой. Притаившейся. Как будто в комнатах засели тени и прислушивались к нашему разговору.

– Значит, проститутку Иван не снимал, это следует из твоих рассуждений? – Елена Викторовна вылила в свой стакан остатки пива.

– Да. Это меня и насторожило.

– И эта девушка, которая ждала его, уверяет, что он позвонил из студии в одиннадцать вечера?

– Она ждала его и постоянно смотрела на часы. Думаю, что она не ошибается насчет времени.

Елена Викторовна кивнула:

– Да, вряд ли она ошиблась. И девушка утверждает, что Ивану сделали некое деловое предложение? Потому он и вернулся в студию?

– Так он сказал ей по телефону.

Она задумчиво допила пиво. На кухне без пиджака, в домашней обстановке она выглядела моложе. Ее щеки слегка порозовели, утратив тот казенный зеленоватый оттенок, который я отметила в кабинете. А ее глаза, которые сперва произвели да меня такое гнетущее впечатление, теперь слегка блестели. Я вдруг подумала, что кто-то и когда-то, наверное, считал ее привлекательной. Ну, безусловно, ведь у нее был сын.

– Деловое предложение, – повторила она, разглядывая потолок. – Кстати, ты не куришь?

Я подняла с пола сумку и достала сигареты. Она взяла одну и усмехнулась:

– Я их сама от себя прячу, на работе. Когда-то дымила безбожно. Пока это не перестало сходить с рук.

Я протянула ей зажигалку и подумала, что свою лучшую часть она прячет здесь, дома. Интересно, от кого? Елена Викторовна выпускала дым и следила, как он тянется по направлению к колпаку над плитой. Потом вздохнула:

– Убей меня, Надя, но я не понимаю, кого он мог заинтересовать в нашей конторе.

– А вы действительно хотите понять? – спросила я.

– Представь себе. – Она по-прежнему наблюдала за сонным движением дыма. – Если ты рассказала всю правду, то что-то тут действительно не сходится. Две вещи мы вроде знаем точно: он не сажал в машину проститутку и ему никто не делал предложений. Ты уверена в первом, я во втором.

– Но зачем-то он все-таки вернулся? Она вздохнула:

– Мало ли зачем люди возвращаются. Забыл что-то или решил сказать еще пару слов твоему жениху. Кстати, они страшно ругались. Я все слышала, потому что была в предбаннике. Иван разорался так, будто его дверью прищемили, обозвал его… Ну, я это повторять не буду.

– Господи, как?! – воскликнула я. Мне не верилось, что Иван, такой спокойный и рассудительный, способен орать.

– Ну, выражаясь корректно, он назвал твоего жениха женщиной легкого поведения. Причем вы брал не самый уважительный синоним. Плюс прилагательное «дешевая». Достаточно?

Первым моим побуждением было спрятать лиц в ладонях. Я просто не донесла их до лица и прижала к груди. Сердце колотилось так, будто оскорбили меня. «Вот почему он потом так долго сидел в машине, – сообразила я. – Он просто хотел ус покоиться… А может, вернуться? Потому что еще не все высказал?»

– Не переживай, – небрежно заметила Елена Викторовна. – Твой жених ответил ему вполне достойно.

– Он… тоже ругался?

– Ничего такого, чего нельзя сказать при детях. Просто сообщил, какого он мнения об Иване. Я сразу поняла, что эти двое вряд ли снова станут друзьями. Дело не в этом. Я видела, как смотрели на Ивана те люди, которые могли сделать ему хоть какое-то предложение. Так вот, они явно сгорал от желания вышвырнуть его на улицу.

– Но Иван знал одного из них!

– Кого именно?

– Я не знаю, но это кто-то из помощников продюсера. Иван дал его телефон Жене, так они и встретились!

– Помощников-то много, – поморщилась она. – И нет гарантии, что этот человек был в студии в тот вечер. Ну ладно, это я попробую узнать. Если были какие-то контакты, я его найду.

– Он был у Ивана на даче в начале декабря!

Она посерьезнела:

– Точно?

– Абсолютно! Даже число помню – второго!

– Ну хорошо, еще легче… – Елена Викторовна отправила окурок в горлышко пустой бутылки. – А теперь самое главное, Надя. Что там ни говори, а одного факта, что Иван возвращался в студию, недостаточно, чтобы искать там убийц. Я права?

– Но…

– Погоди! – остановила она меня, и я буквально порезалась об ее взгляд. – Ты неглупая девушка, мне кажется, и способна рассуждать. Ты явилась ко мне с готовым убеждением, что Ивана убил кто-то из наших. Когда ты прицепилась ко мне с этими «Жигулями», я сразу поняла, что дело неладно. Так почему ты так убеждена, что это кто-то из наших?

Я не выдержала:

– Если я скажу, где гарантия, что вы никому не передадите?

Елена Викторовна откинулась на спинку стула. Она смотрела на меня, как кошка, которая увидела мышь и боится сделать резкое движение. Это был неподвижный и диковатый взгляд.

– Значит, все-таки было что-то еще, – произнесла она наконец. – Было. Но я не хочу рассказывать. Ты меня боишься?

– Я… – У меня появилось чувство, что кто-то пустил мне за шиворот кубик льда. – Я вам не вполне доверяю. Уж вы простите… Но вы же там работаете.

– А я тебя вообще первый раз вижу, – заметила она. – И у меня нет привычки приводить в дом незнакомых людей. Кто тебя знает? Вдруг ты вооружена и сейчас пульнешь мне в лицо из газового баллончика? И обчистишь мою квартиру? Ведь ты, я думаю, поняла, что я тут совсем одна.

Я медленно склонила голову. Она чуть-чуть передергивала карты, это было совсем не одно и то же. Думаю, меня трудно принять за грабительницу. Она же могла представлять настоящую опасность.

– Я тоже никогда не хожу в гости к незнакомым людям, – нашлась я наконец с ответом.

– Короче, мы обе друг другу не доверяем! – Она невесело улыбнулась. – Боже мой, иногда мне кажется, что я продираюсь через каннибальские джунгли. Нужно опасаться всего. Вообще всего. Сотрудников на работе, налоговой полиции, соседа по площадке, водителя в задней машине, старой подруги, мальчика, который слишком близко к тебе подошел… Сын говорит, что у меня развивается мания преследования. Но он просто слишком молодой. – Она прикусила нижнюю губу и улыбка погасла. – И наверное, пока счастливый, – закончила она. – А ты счастливая?

– Нет, – с ходу ответила я.

– Почему?. Потому что твой жених так мерзко себя повел? – Елена Викторовна смотрела на меня очень серьезно.

– Наверное, поэтому, – призналась я. – Но это еще не все. Например, то, что случилось с Иваном… Это мне покоя не дает. И я обязана разобраться, потому что…

– Ты боишься, что это Женя его убил, – договорила она за меня.

Кубик льда за шиворотом растаял. Теперь мне было очень жарко.

– Он никого не способен убить! – неожиданно для самой себя закричала я. – Я хорошо его знаю! Но он мог что-то видеть, и тогда почему он не говорит?!

– Кому? Милиции? Если люди хоть в чем-то замешаны, они боятся милиции. А он может бояться кого-то еще.

– Кого-то из ваших!

– Ну ладно, – неожиданно грубо оборвала она меня. – Или ты рассказываешь все, или отправляешься домой. А если тебя по-прежнему волнует, на чьей я стороне, то на этот вопрос я уже ответила. Я на своей стороне – причем всегда. До сих пор мои коллеги не связывались с криминалом, и я хочу знать, произошло это наконец или нет!

– Чтобы им рассказать?

– Чтобы вовремя свалить! – бросила она и неожиданно заулыбалась. – Так говорит мой сын, о господи… «Мать, я сваливаю, у меня забита срочная стрелка…» Давай рассказывай.

Я вспомнила мальчика, который никак не мог Дождаться Деда Мороза. И поняла, что забыла его имя. Но как бы его ни звали, угрожали не столько Ксении, сколько ребенку. Нет, о ней я рассказывать не должна. О себе – другое дело. И я рассказала о том, что произошло ранним утром тридцать первого декабря.

– Он называл какие-нибудь имена? – спросила она, выслушав меня до конца.

– Женя? Нет, никаких.

– А на какой машине он уехал?

– Темно-синяя иномарка.

– А точнее?

– Не знаю. Я видела ее только из окна подъезда, когда побежала догонять Женю. Н0 в принципе у кого-то из ваших есть подобная машина?

Она пожала плечами и ничего не ответила. Затем перевела взгляд на часы:

– Однако! Я пропустила новости… Ну ладно, давай договоримся. Я постараюсь что-нибудь выяснить. Ничего не обещаю, но сделаю что смогу. А ты постарайся держаться в тени. По-моему, твой же – них не совсем шутил, когда предупреждал тебя об опасности. Будут спрашивать насчет Ивана – отвечай, как тебе велели. Ничего не видела и никого не знаешь.

– Но…

Она устало взглянула на меня:

– Я ведь обещала что-нибудь узнать. Ты мне не веришь?

Я верила, что она сделает для этого все необходимое. Но расскажет ли мне о результатах? Вот5 в этом я уверена не была. Возможно, она просто мной воспользовалась, вытянула из меня все, что хотела. А когда я начну приставать с расспросами, просто укажет мне на дверь.

Наверное, все эти колебания отразились у меня на лице. Елена Викторовна, казалось, была раздражена.

– Волков бояться – в лес не ходить, – сказала она. – Если не доверяешь, давай забудем о нашем разговоре. Но я тебя предупреждаю: если ты сама явишься в студию и попробуешь действовать через мою голову, я просто выкину тебя за порог. А если не я, то кто-то другой. И это будет намного хуже, я уверена.

И так как я все еще молчала, она уже намного мягче добавила:

– Ты видишь какой-то другой способ узнать, что там на самом деле произошло?

– Нет…

– Его и в самом деле нет, – согласилась она. – А я все выясню.

– Но вы мне правда расскажете?

– Не сомневайся. И знаешь… – Мне показалось, что ее лицо приняло какое-то смущенное выражение. Слегка запнувшись, она попросила оставить ей пару сигарет и добавила:

– Кажется, сегодня я усну поздно.

Я вытащила сигареты из пачки. Не знаю, может быть, я делала очень большую ошибку, отказываясь действовать самостоятельно. Но при этом ощущала невероятное облегчение. Как будто последние дни таскала на спине тяжеленный рюкзак и не находила места, где его сбросить. А теперь чьи-то Руки сняли лямки, натершие мне плечи. Я сказала «спасибо» и пожелала Елене Викторовне спокойной ночи. Она ответила тем же и напоследок записала мой домашний телефон.

Глава 9

Я плохо помню, как добралась до дому. Единственное яркое воспоминание – это чья-то рука, которая теребит мое плечо, и голос, который кричит в самое ухо, что мы приехали на конечную остановку. Это было в метро – я заснула в теплом вагоне и проворонила свою станцию. А потом я помню, что никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Меня шатало, как пьяную, и уж конечно, не от нескольких глотков пива, которым меня угощала Елена Викторовна. Уснула я не раздеваясь, даже не почистив зубы. Сон был похож на глубокий обморок.

Несколько раз мне казалось, что звонит телефон. Но я была в таком состоянии, что не могла точно определить, в какой стороне он находится, где нахожусь я сама и даже на что я легла – на диван или на старенькую тахту, стоявшую в углу. И еще я совершенно потеряла чувство времени. Когда я открыла глаза в первый раз, в комнате было очень темно и я решила, что еще глубокая ночь. Во второй раз, когда я встала попить воды, у меня возникло желание посмотреть на часы. Но где стоял будильник, я понятия не имела. Больно ударившись о косяк, я пробралась обратно к дивану и подтянула к себе край подушки.

Когда я в третий раз открыла глаза, уже окончательно рассвело. Я полежала, блаженно размышляя, что давно уже не спала так глубоко. Потом стала соображать, чем бы мне сегодня заняться. И тут меня пронзило – работа!

Будильник остановился еще вчера вечером. Мои наручные часы тоже были не заведены. Я позвонила в службу точного времени и выяснила, что в настоящее время в Москве половина десятого. На работу я должна была явиться полчаса назад.

Мои чувства, наверное, очень напоминали раскаяние пьяницы, который в очередной раз дает себе зарок – никогда не напиваться. И сам не очень верит, что сдержит слово. Я сидела, вцепившись в волосы, и тихо гудела себе под нос. Хотелось топать ногами и плакать. Господи, в кои-то веки мне повезло и я устроилась работать именно туда, куда мечтала! И чем я занимаюсь?! Второй день подряд опаздываю, только потому, что никак не могу поделить дела на чужие и свои. В результате все время занимаюсь чужими.

Я сняла трубку. Набрала свой рабочий номер. Невнятно объяснила, что приеду через час (интересно, каким образом я успею все сделать за час? Умыться, переодеться, добраться до работы?!). Но Валерия Львовна меня оборвала:

– Надя, причина неявки на работу может быть только одна. Это собственные похороны.

– Да сегодня как раз похороны… – промямлила я, не зная, что еще ответить.

Она попросила объясниться. И я (куда деваться?) рассказала, что перед Новым годом у меня погиб друг, сегодня утром его должны хоронить, но я, конечно, не пойду, потому что прямо сейчас побегу на работу. И еще раз прошу меня простить. Такое больше не повторится.

Ее реакция меня удивила. Наверное, произвел впечатление мой замогильный, голос, потому что Валерия Львовна вдруг сказала:

– Ладно, до обеда можешь не являться, все равно начальства не будет. На этот раз я тебя прикрою. Но тебе придется остаться после работы. Так что, Надя, никаких поминок.

Я даже не нашла слов, чтобы ее поблагодарить. А Валерия Львовна напоследок сообщила, что они не звери. С этим трудно было не согласиться.

Я тут же перезвонила Ксении. Она, конечно, давно была на ногах. Единственное, чего я боялась, что церемония начнется слишком рано и я не успею. Но кремация была назначена на полдень. Я перевела дух.

– Ты приедешь? – спросила Ксения. Голос у нее был ровный, тон скорее деловитый, чем подавленный.

– Конечно! Только скажи куда.

Она объяснила, как добраться до крематория. И попросила не приносить цветов.

– Ведь могилы не будет, сама понимаешь, – сказала она. – Может быть, это и к лучшему. Не знаю. Он сам так хотел. Удивительно, что он успел подумать и об этом. Я вот, например, еще не знаю, какие бы хотела похороны. А стоило бы позаботиться заранее.

Еще она сообщила, что народу будет очень много – во всяком случае, прийти собиралось человек сто. Родственники, друзья, друзья друзей.

– Словом, вся его тусовка. Некоторых я даже вспомнить не смогла. – Она вздохнула. – Сомневаюсь, что и они его хорошо помнят. Да дело не в этом. Понимаешь, меня уже замучили вопросами: правда ли он посадил к себе в машину проститутку? Ты представляешь, каково это слушать?

Народу правда было очень много. Так что затеряться в этой толпе – пара пустяков, а затеряться хотелось. Я не могла встретиться глазами с Ксенией. И с Юлей. Я была виновата перед обеими. Одну я почти выдала, от другой все скрыла. И я стояла в сторонке, глядя на гроб, стоящий на кафельном постаменте. В первых рядах я рассмотрела Артура, рыжего парня, который сегодня сменил свою майку «Нирвана» на простую черную. Там же я заметила отца Ивана, нескольких пожилых женщин, плачущих навзрыд. Кульминацией, конечно, было прощание с покойным. Я видела, как Артур подошел к служащему морга и вручил ему кассету, сопроводив это каким-то напутствием. Тот пожал плечами и вставил кассету в казенный магнитофон. Я очень хорошо знала эту песню «Криденс», «И я удивляюсь, я все еще удивляюсь, кто же остановил дождь?»

Сегодня стоило остановить снег – он летел косыми липкими хлопьями и не давал даже вздохнуть, когда мы наконец вышли на улицу. Ксения плакала – я видела ее со спины, но все было понятно. Ее обнимал за плечи отец Ивана. Рядом стояла какая-то женщина, часто вытирающая лик скомканным голубым платочком. Мальчика я не заметила. Наверное, его оставили дома. Возможна! он все еще считал, что папа уехал. Рядом кто-то засвистел, и я удивленно оглянулась. Рыжий парень. Знаток этикета.

– Как дела? – спросил он меня.

– Так себе. – Я достала сигареты, а он поднес мне зажигалку.

– Артур сказал, ты работаешь на радио? – Парень заулыбался.

– Да, но всего два дня…

– Слушай, а сегодня вечером ты свободна?

Я ответила, что меня отпустили на похороны под залог – вечером придется задержаться на работе.

Парень представился. Его звали Олег.

– Ты что, действительно работаешь вечером? – настойчиво повторил он. – Или это отговорка?

– Отговорка – от чего?

– Да от меня!

В таких случаях я просто отворачиваюсь. Самый лучший способ избавиться от приставаний, – прикинуться бревном. Но Олег, кажется, сообразил, что я собираюсь сделать, потому что быстро перевел разговор на другую тему. Теперь его интересовало – в самом ли деле я разбежалась с Женей? Я не вытерпела:

– Да тебе-то что?! Я тебя видела всего один раз, что ты в душу лезешь!

– Да мне-то ничего, только он с тебя глаз не сводит.

– А он здесь?! Где?! – Я огляделась и в стороне, возле автобуса, в самом деле увидела своего бывшего жениха.

Он выглядел великолепно. Узкие кожаные брючки, замшевая куртка с бахромой, черный свитер с треугольным вырезом на груди. Новая стрижка – виски подрезаны очень коротко, почти подбриты. Волосы на макушке торчат тонкими белыми иглами, сзади на шею спускается светлая волна. Очень стильно, и ему идет. Я отметила это как-то неприязненно – он постригся так уже без меня… И не для меня. Он стоял в позе ковбоя: одна рука небрежно опирается на бедро, будто нащупывая кольт, другой он помахивал в воздухе, непринужденно ведя беседу. Говорил он с каким-то мужчиной – я его видела впервые. Но тот был вовсе не маленьким полным блондином. Рост под два метра, широкоплечий, с невыразительным плоским лицом. Женя говорил азартно, увлеченно, а тот, казалось, считал ворон.

– Он на меня не обращает никакого внимания, – сказала я, как следует его рассмотрев. – С чего ты взял…

– Только что пялился. – Олег достал сигареты. – Чуть дырку в тебе не сделал. Ты на поминки едешь? Устроим все на даче. Будет нечто грандиозное, небу жарко станет! Ему бы понравилось…

Я ответила, что не сомневаюсь в этом. Надо сказать, что мне и самой намного больше по душе такие вот похороны – без траурного марша, речей, мучительных пауз… Если, конечно, похороны вообще могут быть «по душе».

– Кстати, с дачей придется проститься, – приуныл Олег. – Я уже сдал ключи законной наследнице. Спасибо, она против этих раздолбайских поминок не возражала. Девчонка оказалась очень даже ничего! – И, бесцеремонно схватив меня за плечи, он заставил меня посмотреть направо, – Видишь девчонку с маленьким пацаном? Это первая жена Ивана…

Она показалась мне до ужаса старообразной – женщина принадлежала к тому типу, у которого нет возраста. Вытянутое лицо с острым подбородком, тускло-каштановые волосы, безвольно падающие вдоль щек, очки. Ребенок выглядел точной копией Ивана – только уменьшенной вдвое. Крепкий, плотный, с круглым лицом, порозовевшим от холодного ветра. Он сосал круглый леденец на палочке и довольно весело оглядывался по сторонам. Похоже, искал товарища для игры. Я так загляделась на этого мальчика, что не заметила, как к нам подошел Женя.

– Надя, можно тебя? – спросил он и послал мне свою коронную улыбку.

И мне, когда я взглянула ему в лицо, вдруг показалось, что мы ни единого дня не прожили вместе. Что это – наша первая встреча. Ведь именно с такой улыбки все начиналось.

– Как жизнь? – издевательски поинтересовался Олег, не выпуская моих плеч. Его пальцы даже сомкнулись крепче, и мне почудился в этом какой-то вызов.

– Нормально, – ответил Женя.

– Да уж, как бы паршиво не было, а все лучше, чем там. – И Олег кивнул в сторону крематория.

Женя настороженно взглянул на него и тут же снова обратился ко мне:

– Отойдем на пять минут. Мне нужно кое-что тебе передать.

Я осторожно высвободилась из объятий Олега – к этому времени он уже явно меня обнимал. Женя протянул мне руку, и я вложила пальцы в его раскрытую ладонь. Так, взявшись за руки, будто школьники, мы отошли в сторону. Я чувствовала, что на нас смотрят. Особенно остро я ощущала один взгляд. Там, у ограды, стояла Ксения. Я посмотрела на нее. В ее глазах был вопpoc – и недоверие. Наверное, теперь все мои обещания показались ей лживыми. Она отвернулась.

– Куда ты меня ведешь? – спросила я, когда поняла, что мы выходим за ворота, на дорогу.

Он крепче сжал мои пальцы и. повел дальше – мимо машин и автобусов, ожидающих окончания церемонии. Где-то во главе колонны остановился и свернулся ко мне лицом. От его губ поднимались облачка пара.

– Я хочу дать тебе свой адрес. И телефон. – Он достал из кармана куртки записную книжку.

– Наконец-то рассекретился? Не думала, что это доставит мне так мало радости..

Он не слушал. Достал клочок бумаги, подложил под него книжку и принялся писать, прорывая стержнем ручки бумагу. Я следила за корявыми буквами, которые он выводил, и внезапно поняла, что он пишет левой рукой.

– Что с тобой случилось? – спросила я.

Он поднял глаза:

– Ты о чем?

– Ты снова стал левшой?

Он смотрел на меня, будто не понимая. Затем перевел взгляд на свою левую руку, в которой все еще была зажата ручка. И с глубоким вздохом выпрямился.

– Слушай, как… В самом деле! – Он изумленно разглядывал ручку. – Я и не заметил!

– Когда это случилось? – Я не смогла удержаться от улыбки – уж очень комично выглядело изумление на его лице.

– Не знаю… Черт, я не знаю! – От удивления он даже слегка заикался, чего я вообще никогда за ним не замечала. – М-мне с-столько приходится делать, ч-что я…

– Да ты еще и заика?! – Я захлопала в ладоши. – Теперь можешь поставить крест на своей карьере!

Он разом помрачнел:

– А тебе бы очень этого хотелось? – На этот раз Женя заговорил нормально. Ручку он положил в карман и протянул мне листок бумаги:

– Возьми на всякий случай. Я хочу, чтобы ты знала, где я живу.

Я прочитала адрес. Центр. Бульварное кольцо.

Ну, разумеется, могло ли быть иначе.

– В гости ты, значит, не зовешь? – спросила я. – Зачем же тогда этот адрес?

– Извини, но пока не могу…

– Не извиняйся. Я бы и не пошла. – Я спрятала листок в блокнот и положила его на место, в наружный карман сумки. – Кстати, квартиру тебе купили или ты снимаешь?

– Ни то ни другое, – смущенно признался он. – Просто уехал один человек и пустил меня пожить.

– То есть ты там за сторожа? Что-то твой продюсер пока не расщедрился!

– О чем ты говоришь? – Женя скривил губы, как будто я дала ему пожевать ломтик лимона. – Я же еще ничего не сделал!

– А чем ты вообще занимаешься? Группу набрал?

– Ну, в общих чертах…

– Кто-нибудь из тех ребят, которые были в студии двадцать девятого?

Он покачал головой:

– Нет, те не подошли.

Я хотела спросить почему. Но кажется, и сама это уже знала. Те ребята были свидетелями безобразной сцены между Женей и Иваном. А возможно (если кто-то из них задержался подольше), видели кое-что еще. Я кивнула:

– Ну ладно, желаю удачи.

– Ты позвонишь? – Он опять взял меня за руку. Мне показалось, что, в его глазах мелькнуло что-то загнанное. Я осторожно высвободила запястье:

– Не трогай меня. Я не позвоню.

– Ты обиделась?! – Его голос возбужденно зазвенел.

На нас уже оглядывался шофер одного из автобусов. Наверное, соображал, какие проблемы могут волновать двух молодых придурков вроде нас. А мы и выглядели молодыми придурками – особенно Женя, со своей новой стильной стрижкой, в необычно изящном наряде. А шофер – мрачноватый дядька в пуховике и вязаной шапочке – наверняка задавался более насущными вопросами. Он смотрел на нас с явным презрением, а может быть, с завистью.

– Я ведь обещал тебе, что мы будем вместе! – Он уже почти визжал. – Неужели нельзя подождать, совсем немножко!

– Чего ждать? – перебила я. – Я уже дождалась этих похорон, твоих угроз, я два дня подряд опаздываю на работу, не высыпаюсь, и чувствую себя полным…

Он ударил меня по лицу. Прямо по губам. Не очень сильно, так что я даже не пошатнулась. На миг все стало очень ярким – невероятно ярким, как будто экран телевизора отрегулировали с ночного мягкого режима на контрастный, дневной. Я видела черные точки его зрачков, капли тумана на обесцвеченном ежике волос, дрожащие яркие губы и пар, вырывающийся из них… До меня донесся чей-то голос – какой-то мужчина желал знать, что тут творится.

Я оглянулась. Шофер. Он подошел совсем близко и, казалось, был готов вмешаться. Женя развернулся к нему, будто собирался драться:

– Не лезьте!

– Ты что ее бьешь, козел? – Тот подошел еще ближе.

Женю трясло. Я видела – сейчас он не отдает себе отчета, что делает, а этот мужик свалит его одним взмахом руки. И схватила его за бахрому куртки.

– Стой, не связывайся! – А шоферу крикнула:

– Все в порядке, правда!

– Да я убью его! – визгливо крикнул Женя.

– Ну да, одного ты уже убил! – вырвалось у меня. Может, потому, что он всерьез собирался драться, а я испугалась. За него, разумеется.

Женя замер. Он все еще смотрел на шофера, тот – на него. Мимо прошла группка людей, возвращающихся из крематория. Знакомых там не было, и слава Богу.. Все смотрели на нас. Было ясно, что здесь происходит что-то нехорошее.

– Ты что-то сказала? – повернулся ко мне Женя.

Шофер сделал еще один шаг. И сказал, что сейчас надерет этому сопливому щенку хвост. Что Женя – наркоман, ублюдок и что он таких ненавидит и готов душить голыми руками. Но вряд ли Женя его слышал. Он смотрел на меня, его трясло, и я видела, что он совершенно беспомощен. И поэтому схватила его под руку и потащила к обочине. Мы провалились в снег, но я не остановилась, даже когда почувствовала, что ботинки насквозь промокли. Я тащила Женю к лесопосадке возле шоссе, а шофер стоял и смотрел на нас, как на ускользнувшую добычу. Женя тяжело дышал, пошатывался, но вырваться не пытался.

Я прижала его к дереву, откуда-то сверху посыпались хлопья слежавшегося мокрого снега. Он тяжело дышал, не сводя с меня взгляда. Потом закрыл глаза. Мальчик, которого приперли к стенке в школьном коридоре и, кажется, будут бить.

– Ты убил Ивана?

Я схватила его за лацканы куртки и легонько тряхнула. Женя ударился головой о ствол дерева – он даже не собирался сопротивляться. И молчал. Ужаснее всего было, что он молчал и не открывал глаз. Я тряхнула его еще раз, чувствуя, что сила уходит из пальцев и сейчас я завизжу, сяду на он и начну плакать.

– Убил его?! – Повторила я. – Да что ты молчишь, гад, отвечай!

Он приоткрыл глаза:

– Нет.

– Ты врешь!

– Я его не убивал. – Слова как-то странно искажались, а может, слух меня подводил. Я уже плакала. – Я его не трогал.

– Но ты видел, как его убили? Ты должен был видеть!

– Нет! – Он закричал так, что нас, наверно услышали возле морга. – Отпусти, ничего не был Я ничего не знаю!

Он рванулся и с легкостью освободился. А затем бросился бежать – нелепо размахивая руками проваливаясь в снег по колено. Только бежал он не к шоссе, а в глубь посадки. Я бросилась за ним Сухая ветка зацепила мои волосы, и я рванулась оставив на сучьях рыжую прядь. Снег обваливал с деревьев, засыпая мне лицо, воздуха не хватало Я видела впереди Женю – он упал коленями в су роб и стоял на четвереньках, пытаясь отдышаться.

Я догнала его, прежде чем он встал, и навалилась сзади. Мы барахтались в снегу, вцепившись друг в друга, и я ощущала такую ненависть, что мне уже не было страшно. Я слышала свой голос – он твердил одно и то же;

– Ты его убил, ты убил, ты…

– О Господи… – Женя вдруг отвернул лицо и застыл, лежа на спине, глядя в серое небо между ветвей.

Я сидела рядом, задыхаясь и вытирая слезы. Помню, что, когда я бросилась его догонять, у меня в руках были вязаные перчатки. Теперь их не было. Я думала об этих дурацких перчатках и пыталась вспомнить, сколько пар я потеряла за свою жизнь. О Господи, сколько же их было, на каких дорогах они валяются и почему это так важно вспомнить… У меня появилось чувство, что я схожу с ума. Причем с поразительной скоростью.

– Я не убивал, клянусь тебе, – пробормотал он, продолжая разглядывать небо. У него на лице таял снег, но он не вытирал мутных, текущих по щеке капель. – Я пальцем его не тронул, да и не смог бы. Ты же знаешь меня, ты же понимаешь…

– Я ничего не знаю. – Я пыталась найти свою сумку. Неужели я ее тоже потеряла? В конце концов сумка обнаружилась за спиной. – Я больше не знаю тебя!

Он заплакал. Это было ужасно. Он плакал, и его лицо, которое я всегда считала красивым, морщилось, искажалось, становилось жалким и уродливым. Наверное, он сам об этом знал, потому что закрывался ладонями и пытался отвернуться. И ревел не переставая.

– Ты его убил! – повторила я. – Ты убил его, потому что он обозвал тебя дешевой шлюхой!

– Нет… – промычал он, не отнимая рук от лица…

– Что значит «нет»?! Я все знаю! Вы повздорили, он оскорбил тебя, ты его послал подальше, и он ушел! А потом он вернулся и вы его убили!

– Нет, все было не так! – взвизгнул он и сделал отчаянную попытку подняться.

Я навалилась на него сверху, прижав к сугробу, и силой заставила убрать руки от лица. Он морщился, будто его заставляли принимать горькое лекарство. Как же мне хотелось его ударить!

– А как все было?! – крикнула я. – Как все было, сукин ты сын?! Совсем голову потерял со своей карьерой, на все готов! Подожди, закончишь свой славный путь в тюрьме! «Взлет и падение Зигги Стардаста»<Зигги Стардаст – знаменитый сценический персонаж Дэвида Боуи.> – ты же мечтал об этом!

Он больше не плакал. Лежал на спине, даже не пытаясь меня сбросить, сопел и шмыгал носом, вытирал глаза. Потом сипло сказал, что замерз – куртка промокла на спине.

Я его отпустила. И сидела на снегу, глядя, как Женя поднимается, пытается отряхнуть одежду и жалко озирается по сторонам. Интересно, что он высматривает? Может быть, ждет, что кто-то придет на помощь?

– Как все было? – повторила я. – Если ты не скажешь, я прямо сейчас иду искать первого попавшегося милиционера. Звезда ты хренова!

И он заговорил. Прислонился спиной к дереву, сунул руки под мышки, пытаясь согреть закоченевшие пальцы, уставился в снег и заговорил. А я сидела возле его ног и слушала. И чувствовала себя Гердой, которая все-таки расшевелила заледеневшего Кая. Только никакой радости от этого не испытывала.

Все было не так… Иван действительно явился в студию ровно в семь часов. И пытался отговорить Женю от его намерений.

– Он все твердил, что я не добьюсь никакого успеха и пожалею, что ввязался… Твердил одно и то же, как попугай, и я уже не знал, что ему отвечать, как избавиться. Я не оскорблял его. Он начал первый, когда пришел…

– Кто? – спросила я, когда пауза затянулась. Оказывается, пришел продюсер. Все было готово к прослушиванию, в приемной ждали музыканты, которые хотели показать себя с наилучшей стороны. Аппаратуру настроили. Сварили кофе. Настроение было рабочее, просто замечательное. Все портил только Иван.

– Он ходил за мной по пятам и нудел, нудел… Не давал нам начать. В конце концов я сказал, что люди по одной мерке не кроятся, и, если он не смог добиться успеха, это еще не значит, что я тоже не смогу. Он пришел в бешенство! Да он просто сдурел!

Последние слова он произнес с неожиданной яростью. Я даже испугалась, что сейчас Женя сообразит, что я не так сильна, чтобы удержать его здесь, и попросту сбежит. А мои угрозы обратиться в милицию… Правду сказать, я говорила куда решительнее, чем могла поступить. Потом меня потрясли его слезы. Нужно было держаться, а расклеилась, В конце концов, он был мне не чужой. Пока не чужой.

– Мы наговорили друг другу гадостей, – признался Женя. – То есть в основном говорил Иван. Я просто пытался защищаться. Да, правда, он обозвал меня… Кстати!

Его глаза расширились и будто выцвели – он изумленно уставился на меня:

– А ты откуда об этом знаешь?

– Он сам мне рассказал, в машине, – отрезала я.

– Но ты же говорила, что…

– Мало ли что я говорила! Я тебе врала! Я тебя боялась!

– И он сказал тебе, что собирается вернуться в студию? – Женя пришел в страшное возбуждение.

– Да! – Это слово непросто было выпустить наружу. Мне было страшно. Но если не соврать, то придется выдать и Юлю, и Елену Викторовну. За Юлю, правда, я переживала больше.

– А что еще? Что он сказал еще?!

Я отчеканила:

– Он сказал, что ему сделали интересное предложение и он хочет вернуться, чтобы его обсудить. Он сказав это мне, когда прощался возле подъезда.

– Т-ты… – он снова начал слегка заикаться, – т-ты молчала?!

– А кому я должна была об этом сказать? Тебе?!

Он провел ладонью по лицу. На щеке остались грязные полосы. Растаявший снег стекал по подбородку, но он вряд ли это чувствовал. Его глаза странно расширились, Женя смотрел в пустоту.

– Ему сделали предложение, – вяло произнес он. – В самом деле.

– И что предлагали?

– Помочь его группе. Реанимировать их. Это сказал ему… – Он запнулся.

– Твой продюсер? Роман, как его там? Который говорит в нос? Этот гомик?

Женя дернулся и уставился на меня:

– Ты и это знаешь?

– Да, я многое знаю, – ответила я и, чтобы он не спрашивал откуда, вскочила и подошла к нему.

Ноги подгибались, и теперь я поняла, что ужасно замерзла. Где-то на краю сознания прошла мысль – автобусы наверняка уехали, машины тоже, и на такси, которым я сюда добралась, денег уже нет. Разве кто-то еще подбросит на своей машине.

– Это сделал твой продюсер? – И поскольку он молчал, я заметила:

– Ладно, можешь хранить тайну. Но я и так это знаю.

– Нет, не он! – вырвалось у Жени.

– Тогда кто? И что у вас там, в конце концов, случилось?! Откуда…

Я чуть не спросила про пятна в кабинете Елены Викторовны. Если бы я это сделала, легенду об откровениях от Ивана надо было забыть. Об этом он точно рассказать не мог. Поскольку к тому времени, когда появились эти пятна, был уже…

Женя судорожно глотнул воздух:

– Я ничего не знаю. Я не видел.

– Не видел, как вернулся Иван?

– Это да, но…

– Ты поехал к Мите выяснять отношения? – издевательски спросила я. – Ревность проснулась? Чувство собственности? Что это было, можешь объяснить?

Молчание.

– Или ты просто хотел убедиться, что Митя не провожал меня в студию? Не видел на улице машину Ивана? Ничего не знает обо всем этом?

– О Господи, – пробормотал Женя. – Чем ты занималась все эти дни? Я думал…

– Ты думал, я лежу на диване и плачу? – фыркнула я, хотя правда была почти такова. – Нет, милый. Плакать-то я плакала, но прежде всего не хотела чувствовать себя полным ничтожеством. И я хотела знать, почему ты так со мной поступил. А вот теперь… – Я постаралась изобразить как можно более лучезарную улыбку. Не знаю, получилось или нет. – А вот теперь мне куда важнее знать, почему ты так поступил с Иваном! Что вы с ним сделали? Где? Как?! За что, наконец?!

– Я ничего не видел, – прошептал он. – Когда я вернулся, Ивана уже не было…

– Ты вернулся на студию после того, как проведал Митю?

– Да. Мы там пробыли почти до часу ночи. По – том кто-то позвонил продюсеру, и он отвез меня…

– Куда это?

– На квартиру. Где я сейчас живу.

– И остался там с тобой?

Женя скривил губы и снова занес руку для удара. Я видела, что он близок к нервному срыву. Или, вернее сказать, давно пересек эту грань. Я понимала, что на этот раз он постарается ударить меня больно, очень больно. Потому что (это я уже знала!) я была права.

– Ну давай, – сказала я, – ударь меня. Хотя на самом деле ты должен был ударить его. Его толстую рожу. В тот самый миг, когда он тебе это предложил.

Я услышала очень глубокий вздох – как будто где-то в вершинах начинался ветер. А потом наступила тишина. В этой тишине все яснее звучали гудки разъезжающихся автомобилей. Я видела, как опускается его занесенная для удара рука.

– Этого не было, – каким-то мертвым голосом произнес Женя.

– Было.

– Я не согласился. Я правда не согласился.

– Тебе сделали это предложение до того, как вы убили Ивана, или уже после? Или в тот вечер? Ты уже знал, что Иван мертв? Или тебя убрали со студии специально, чтобы ты ничего не видел? А может, ты просто испугался, что тебя тоже прикончат? Потому и поддался ему?

Он оттолкнул меня и пошел прочь, к шоссе. Я глядела ему вслед. Он шел шатаясь, как пьяный, проваливаясь в сугробы, ставя ноги куда попало. И по пути пытался что-то вытащить из кармана куртки. Что-то, что никак не желало оттуда вылезать.

Меня посетила безумная мысль. Сейчас он достанет пистолет (да брось, никакого пистолета нет), не останавливаясь, поднесет его к виску (нет там пистолета, точно нет) и выстрелит. И упадет лицом вниз, и будет безвольно ждать, когда я подбегу к нему и переверну лицом к небу. Да нет же там никакого пистолета! – подумала я, уже собираясь икнуть, чтобы он этого не делал.

Он достал шоколадку. Большую шоколадку. С хрустом ее развернул и пошел дальше, откусывая куски на ходу. Так он шел, пока не пропал за стеной кустарника.

До работы меня подвезла Юля.

Когда я добралась до крематория, все, кто приехал проститься с Иваном, уже отбыли. Я не увидела ни одного знакомого лица – только участники следующих похорон.

Юля окликнула меня, когда я открыла кошелек и принялась подсчитывать наличность, решая, могу ли я себе позволить такси, чтобы успеть на работу;

– Надя, ты? – прозвучало у меня за спиной. Я оглянулась и едва узнала ее – холеную, красивую девушку, которая при первом знакомстве показалась мне фотомоделью.

Юля постарела за один день, который прошел после нашей первой встречи. Осунулась, подурнела, ее гладкая кожа приобрела какой-то нездоровый землистый оттенок. Она была не накрашена да и какая косметика выдержала бы потоки слез. А слез она пролила немало – глаза опухли, превратившись в щелочки. Я вдруг подумала, что она должно быть, старше Ксении, /хотя раньше казалась совсем девчонкой.

– Я не заметила тебя, – хрипло сказала она, подходя ближе. Голос у нее садился, как у простуженной. – Ты опоздала?

– Я была тут с самого начала.

– Значит, я тебя просто не разглядела. – Она достала носовой платок и яростно вытерла уже сухие глаза. – Боже мой, как же я поведу машину… У меня все расплывается, и голова… Голова болит ужасно.

Юля сказала, что сама не ожидала, что будет так убиваться в крематории. Если бы устроили нормальные похороны, все бы обошлось. Она к таким церемониям привыкла – ей уже приходилось хоронить родственников и знакомых. Но это…

– Как будто сожгли мусор, – прошептала она. – Под музыку отправили в топку. И все. Черт – это все! А все поехали на дачу и сейчас напьются напоследок. Все, Боже мой…

Она спрятала платок и взглянула на меня, кажется ожидая, что я стану ее утешать. Я не стала. И тут Юля заметила мой странный вид. Думаю, было на что посмотреть – мокрые волосы, горящие щеки, снег, набившийся в ботинки, вся одежда в пятнах. Снег был даже в карманах моей куртки, и теперь я его оттуда, выгребала.

– Господи, где это ты так уделалась? – воскликнула она прежним тоном, чуть язвительным. Вероятно, иначе говорить просто не умела.

– Была в лесу, – мрачно ответила я.

– Что – сейчас?

– Да, прямо сейчас. Грибы искала. – Я взглянула на часы – циферблат запотел изнутри, ох, они сломаются! – и спросила, не собирается ли Юля ехать в центр. Та подняла брови:

– В общем, нет, но если тебя надо подбросить… Идем.

Избавиться от снега, тающего в ботинках, мне удалось только в машине. Я уселась на переднее сиденье, открыла дверцу, разулась и долго вытряхивала обувь. Юля тем временем тщательно напудрилась, накрасила ресницы, губы. Но вид у нее все равно был странноватый и явно подавленный. Некоторое время мы молчали. Потом она сказала, что видела Женю.

– Я тоже его видела, – созналась я.

– Вы так и не помирились?

– Нет. И вряд ли помиримся.

Она стрельнула взглядом в мою сторону, пере хватила руль повыше и вздохнула:

– А он неплохо выглядит. И стрижка ему идет.

Я подумала: надо же, у Ксении горевала, а Женину стрижку успела заметить. Значит, скоро придет в себя. Юля вела машину не очень уверенно очевидно, ей редко приходится это делать. Да и машина, старая, непослушная «Волга», тоже чувствовала себя не очень комфортно. Внутри постоянно что-то скрипело, ухало, и мне начинало казаться, что мы растеряем по дороге половину деталей.

– Зачем он только приехал, не понимаю, – задумчиво сказала Юля.

– Ты о ком? О Жене? Она кивнула:

– Он даже попрощаться не подошел. И все время стоял в стороне.

Да, она всерьез им заинтересовалась! Я поймала себя на том, что немного ревную, и мне вдруг стало смешно. Впервые за все это утро. Какой смысл ревновать теперь?! Уж от этого я, наверное, избавлена навсегда…

– А уехал одним из последних, – продолжали Юля, не отрывая взгляда от дороги. – Заявился оттуда-то весь растерзанный, мокрый, и… Постой, а "то не с ним ты по лесу гуляла?! Она оценивающе оглядела мою куртку, пятнистые от влаги джинсы, взглянула мне в лицо. И сообщила, что мне нужно посмотреться в зеркальце. Я достала пудреницу. Под глазом алела длинная свежая царапина. Какая-то ветка хлестнула меня, когда я догоняла Женю. В волосах торчали скрученные мокрые листья и мелкие сучки. Ну прямо лесная дева из «Пер Гюнта»! Я стала причесываться и почувствовала острую боль в том месте, откуда ветка вырвала клок волос. На работе решат, что я участвовала в драке, а не в похоронах.

– Он тебя побил?! – живо поинтересовалась Юля.

– Это я его побила, – мрачно отшутилась я, борясь со своими волосами. Когда они спутываются, возникает желание отрезать все под корень. Но я этого не делаю. Еще один признак моей нерешительности. Женя всегда говорил, что хотел бы увидеть меня с короткой стрижкой. Зато мама предупреждала, что если я постригусь, то нанесу ей страшный удар. Волосы, дескать, это единственное, чего у меня в избытке. Под недостатком подразумевался, наверное, ум, как в народной поговорке: волос длинный – ум… и т. д.

– Помирились бы вы, – довольно неискренне посоветовала Юля. – Или… Ну, если тебе это сложно, дай мне его телефон, я сама вас сведу!

Я подумала, что если она получит телефон, то разовьет бурную деятельность. Сегодня Женя произвел на нее неизгладимое впечатление. Удивительно, что у нее было еще настроение плакать. Я покосилась на Юлю:

– Боюсь, что кое у кого возникнут возражения он живет не один.

– Да что ты? А с кем?

– С одним… Не важно. – Я взглянула на часы Кажется, на работу я успеваю. – Юля, ты помнит наш разговор на даче? Ты рассказывала, что Иван звонил тебе со студии и сообщил о выгодном предложении?

– Ну конечно. А что случилось? – Она сразу замкнулась и поскучнела.

– Ты точно не можешь припомнить, от кого исходило предложение? Имя называлось? Может быть, Роман?

– Если бы Роман, я бы запомнила, – раздраженно ответила Юля. – Если и было названо имя то совсем заурядное.

– Ну, тогда постарайся вспомнить, как звали тог человека, который явился на дачу второго декабре Представителя продюсера. Ты же видела его, вас должны были представить.

– Да это вообще была женщина, – ответила она, пренебрежительно скривив губы. – Может она и не одна пришла, но этого я уже не помню Черт, когда же я починю «дворники», ни черта я не видно!

Ветровое стекло в самом деле было покрыто полосами грязи. Судорожно двигающиеся «дворники» едва его касались. Я следила за их движением, напоминающим пьяный танец. Царапина под глазом неожиданно начала болеть. Наверное, когда отогрелась в тепле салона. Но я на это особого внимания не обращала. Было кое-что другое, более важное.

– Женщина? – спросила я, когда Юле удалось обогнать ползущий впереди автобус. – Как она выглядела? Как ее звали?

– Имени не помню, а выглядела обычно. Хороший костюм, косметики никакой. Лет ей, думаю, за сорок. А может, уже и за пятьдесят. Невыразительная внешность, я бы ее встретила – не узнала. – Юля снова вцепилась в руль и выругалась:

– Ненавижу эту тачку! Просто ненавижу!

Еще минут через пять, оправившись от приступа ненависти к своей машине, Юля Обратилась ко мне, спросила, нельзя ли все-таки получить телефон Жени. Что не вышло у меня, может получиться у нее. Дескать, нам с ним – лучше помириться. Я не ответила и услышала ее тревожный возглас:

– Слушай, ты в порядке?! Ты меня слышишь?!

Я слышала. Лицо горело огнем, царапина превратилась в пульсирующий источник боли. Я открыла рот, облизала пересохшие губы. А может, дать ей телефон Жени, гори оно все синим пламенем… Самое худшее уже позади. Да уж, если станет еще хуже…

Я вспомнила ироничный, немного грустный тон Елены Викторовны, когда она проповедовала, что, мол, мы живем в джунглях. С ума можно сойти, но я купилась именно на эту дешевую философию. Наверное, не желала казаться одним из обитателей этих джунглей. Решила довериться кому-то. Поделиться. С моей доверчивостью я даже не успею набить достаточно шишек, чтобы поумнеть. Все может кончиться куда раньше.

– Надя! – снова этот назойливый голос над ухом. Я с трудом повернула голову – подо лбом будто прокатился, кегельный шар, состоящий из чистой боли.

– Мне нужно в район Красной Пресни, – сообщила я.

– Да тебе в больницу надо! – перебила она. – Ты так странно выглядишь! Тебе плохо?

Мне было плохо, ужасно плохо. Потому что ощущала себя глупой доверчивой девчонкой, которая сделала всего одно доброе дело. Что бы я там ни болтала, а насчет Ксении не сказала ни слова. Зато почти выдала Юлю. Наивную, хотя и двуличную болтливую Юлю, которая сейчас с такой тревогой спрашивает, не нужно ли остановить машину.

– Зачем? – выдавила я из себя. – Я тороплюсь!

Она замолчала. Чем ближе мы подбирались центру, тем сложнее было управляться с непослушной машиной. Юля крутила руль, стиснув зубы время от времени отпуская короткие ругательств.

А я впала в какое-то оцепенение. Даже на час смотреть не хотелось. Я думала только о том, что раскрыла все свои карты врагу. Что стала под удар. Что теперь я представляю большую опасность для Елены Викторовны, если на даче и в самом деле была она. Но как убедительно она врала, что никогда прежде не видела Ивана! Зачем? Зачем она указала мне на пятна на ковре? Зачем рассказала про сброшенную трубку? Зачем привезла к себе домой? Неужели все это было нужно только для того, чтобы вытащить из меня побольше информации?

От этой мысли мне захотелось плакать. Я даже не заметила, что мы уже подъезжаем к зданию редакции. Юля притормозила напротив, у маленького ресторанчика, и сухо спросила, туда ли мы приехали?

– Спасибо, большое спасибо.

Я выбралась из машины и, не оглядываясь по сторонам, перешла дорогу. Меня чуть не сбили, а даже не заметила, что это была за машина. Постоянного пропуска у меня еще не было, я должна была получить его только сегодня. А сейчас нужно зайти в бюро пропусков, показать паспорт и взять временный талон…

В бюро я обнаружила, что сумки при мне нет. Милиционер, сидящий за стеклом, внимательно рассматривал мое лицо. В основном, конечно, его интересовала царапина, которая к тому времени сильно распухла. Вся щека горела, и даже больно было моргать.

Я выскочили на улицу и увидела, что Юлина «Волга» все еще стоит у ресторанчика. И даже разглядела за стеклом ее светловолосую голову, склоненную над чем-то. Я побежала к машине, на этот раз стараясь не попасть кому-нибудь под колеса.

Юля распахнула дверцу:

– Что случилось?

– Я забыла сумку! Если она не у тебя, тогда я ее потеряла в лесу или…

Юля хмыкнула и подняла с соседнего сиденья мою сумку – изрядно помятую после лесной пробежки:

– Держи. Твое счастье, что я решила посмотреть карту, а то бы…

Она хлопнула дверцей, давая понять, что разговор окончен. Наверное, Юля все-таки слегка обиделась, что я так и не дала ей телефон Жени. Я отправилась в бюро пропусков, по дороге убеждая себя, что поступила так вовсе не из ревности. Женя сейчас был опасен. Возможно, для меня. А уж для Юли – подавно! Проболтаться ей ничего не стоит, в этом я уже успела убедиться. А если он обнаружит, что Юля располагает сведениями о вечере двадцать девятого…

По спине бежал холодок – будто я снова валялась в том подтаявшем сугробе, в обнимку с Женей, и мое лицо обдавал пар его дыхания. Я подумала, что они могли разговориться во дворе крематория, после церемонии. Что и раньше были знакомы, так что Юля спокойно могла подойти к нему и в конце концов заполучить телефон. Какое счастье, что она была поглощена своим горем и не сделала этого! Какое…

Милиционер выдал мне разовый пропуск и еще раз пристально взглянул на царапину. Я поспешила пройти к себе.

Глава 10

На работе я чувствовала себя как двоечница я школе. Сидела тихо-тихо, не поднимая глаз, и делала вид, что увлечена делом. Я снова опоздала и заслуживала выговора. Мне так и слышался голос Валерии Львовны, которая упрекает меня в разболтанности.

А тут еще эта царапина. Сотрудницы, сидевшие в одном со мной кабинете, знали, что я была на похоронах знакомого музыканта, и теперь явно терялись в догадках: где мне удалось заполучить такую отметину. Может, я билась головой о гроб или что-то в этом роде. Взгляды, во всяком случае, были сочувственные. Я проработала за компьютером, не поднимая головы, часов до пяти. Потом вышла в туалет и там замазала царапину остатками тонального крема. Тюбик подошел к концу, денег на новый не было. Впрочем, нет, деньги были. Дома – те, которые оставил Женя. И их нужно было вернуть. Как можно скорее.

Я еще раз подумала, так ли уж важны для меня сейчас вопросы чести. Мне до сих пор не приходилось их решать. Или же я просто уклонялась от подобных решений, шла на компромисс. Но только не теперь. Я вспомнила его лицо там, в лесу, жал кое, загнанное, почти уродливое. Когда он говорил, у него дрожала верхняя губа и дергался кадык на шее. Женя размазывал по лицу слезы и растаявший снег, всхлипывал. И врал. Врал, я была уверена в этом. Пусть даже он отсутствовал в студии в тот момент, когда погиб Иван! Но в то, что Женя не знал о том, что ждет Ивана, я поверить не могла. Он должен был остаться и защитить Ивана! В конце концов, парень так хорошо к нему относился, переживал за него! И не зря – ведь он прекрасно знал, что за птица этот продюсер и почему так заинтересовался Женей! Голос?! С ума можно сойти от смеха! Да если никакого голоса и нет, хватило бы одной внешности!

Валерия Львовна сидела за моим столом и рылась в бумагах. Когда я вошла, она сочувственно Оглянула на мою пострадавшую щеку:

– Лучше бы ты смазала йодом, чем кремом.

Я пропустила ее совет мимо ушей, набралась смелости и спросила:

– Скажите, пожалуйста… Мне неудобно об этом спрашивать, но…

– Ты насчет зарплаты? – догадалась она. – Ох не раньше десятого февраля, милая. У самой в кармане пусто.

Я замолчала. Все это значило, что нужно просить денег у родителей. Ничего крамольного тут нет, но… С тех пор как я от них ушла и стала жить с Женей, все в наших отношениях переменилось И очень изменились они. Я догадывалась, чего они ждут, – ждут, что я приду к ним с протянутой рукой, сдамся, признаю, что на самом деле я всего лишь маленькая глупая девочка… И тогда они снова возьмут меня за руки – мама за правую, папа за левую. И поведут, куда захотят. И мне можно будет открывать рот и просить мороженого. Так было всю жизнь, пока я не встретила Женю.

И еще… Новый год. Черт бы побрал этот Новый год и подарки. Я ведь никому ничего не купила. А явиться с пустыми руками, даже без символического знака внимания, я не могла. Ну, значит, придется как-то обходиться. Хотя в кошельке осталось десять рублей. Ужас.

– У тебя что, совсем туго с финансами? – спросила Валерия Львовна.

Я смущенно призналась, что дело обстоит именно так.

– Но ты же москвичка? Родственники есть? Неужели никто не поможет?

– Я понимаю, что мне помогут, только не хочется просить.

Валерия Львовна склонила голову, и мне показалось, что она не слишком мне поверила. Догадалась, наверное, что у меня натянутые отношения с родителями.

– Хороший подход к жизни, – сказала она шутливым тоном. – Моему сыну бы такой… Ну ладно. В конце этой недели ты все равно получишь гонорар за свой репортаж. А пока придется набраться терпения. И кстати, для тебя есть интересное задание.

Как я была наивна, полагая, что мне с места в карьер доверят серьезно заниматься радиожурналистикой! Например, брать интервью у какой-нибудь знаменитости, приглашенной в студию. Или хотя бы участвовать в записи. Мне всучили огромную коробку с письмами. Мое первое задание состояло в том, чтобы их прочитать! А второе – отобрать наиболее интересные.

– Тут у нас был конкурс по поводу наступления нового тысячелетия, – объяснила Валерия Львовна. – Мы предложили слушателям написать речь, и начать ее словами: «Ну вот и наступил двадцать первый век!» А дальше – по усмотрению. Лучшие письма будем зачитывать в эфире. Акция – месяца на три. Закончим розыгрышем призов.

– Сколько же тут писем?! – пробормотала я, разглядывая туго набитую коробку. Она стояла в углу кабинета, прикрытая разорванным плакатом «Машины времени». Как выяснилось потом, этот конкурс был головной болью сотрудников станции, поскольку придумал его Толя и письма собирался отбирать самостоятельно. Теперь Толи нет, и отдуваться за чужие грехи придется, как новенькой, мне…

Я посопротивлялась. Мол, рассчитывала почаще выезжать на задания. Жаловалась, что плохо разбираю написанное от руки. Но Валерия Львовна неодобрительно подняла бровь:

– Ты теперь в штате, так что, будь добра, делай, что велят. Видишь, у нас тут не одни розы, есть и шипы. А с письмами, если взяться как следует, можно управиться за неделю.

Катя, журналистка, сидевшая напротив, подняла на нас глаза и покачала головой. Валерия Львовна раздраженно сняла очки:

– Ну ладно, за десять дней. И все. Работай. Компьютер можешь выключить, для начала просто прочитай все и отложи лучшие письма в сторону. У тебя филологическое образование, так что сама должна понять – где стоящий текст для эфира, а где…

– Дерьмо, – неожиданно сказала Катя.

Валерия Львовна предупредила, что мы все находимся в общественном месте, поэтому… и ушла Когда за ней закрылась дверь, девушка лениво поднялась из-за стола и подошла ко мне:

– С ума сойти, почему ты согласилась?!

– А я могла отказаться? – удивилась я. Катя мне нравилась, давно хотелось с ней поговорить, на почему-то казалось, что я ей глубоко безразлична. Теперь она проявила сочувствие. Помогла мне подтащить тяжелую коробку к столу и, сбросив плакат выгребла оттуда первую пачку писем.

– Господи, времени-то у людей сколько, пишу и пишут… Придется тебе брать работу на дом.

– А какие призы? – поинтересовалась Аня, девушка, сидевшая у дверей. Она не отрываясь смотрела на экран монитора и проворно щелкала «мышкой». Искала в Интернете информацию из жизни зарубежных звезд. Как бы я хотела оказаться на ее месте! Но, увы, Интернет-время предоставлялось только старым сотрудникам, которые уж точно не стали бы играть в сетевые игры и ходить в порносайты. Я, увы, такого доверия еще не заслужила.

– Призы такие же, как и вся эта муть, – фыркнула Катя. – Дерьмовые! Мы еще полгода назад получили по взаимозачетам кучу макулатуры по домоводству. Вот ее и разыгрываем.

– А, это «Обед без проблем», – без энтузиазма откликнулась Аня. – Господи, какое ж в самом деле дерьмо… Кстати, очень хочется есть.

– И кстати, рабочий день кончился. – Катя бегло просмотрела первое письмо, порвала его и бросила в корзину для бумаг. – Вот так и действуй! Я еду домой, кто со мной?

Я ответила, что останусь. Аня тоже сказала, что задержится. Никак не может пробиться в нужный сайт. Катя попрощалась и ушла.

Полчаса в комнате стояла тишина. Я читала третье письмо. Два первых потрясли меня кучей грамматических ошибок и беспросветной банальностью. Писавшие были до наивности искренне рады тому, что третье тысячелетие уже наступило… третье письмо было поинтереснее. То ли человек пытался изобразить похмелье, то ли в самом деле страдал от этого недуга. Я зачиталась и вздрогнула, когда ко мне обратилась Аня:

– Кажется, Валерия собралась на тебе пахать. Ты этого пока не замечаешь?

Я подняла голову:

– Сейчас начинаю замечать. Но пока… Мне как – то неловко протестовать. Тем более. Что я постоянно опаздываю.

– Мы все опаздываем, – заметила она. Сняла очки, с болезненным вздохом потерла переносицу. – Конечно, кроме тех, кто выходит в эфир. Знаешь, что я тебе посоветую? Спихни ты эти письма поскорее. Да и вообще не читай их. Напиши сама штук двадцать, возьми конверты от настоящих писем, а остальное выбрось.

– Да что вы! – испугалась, я. – А как же призы…

– Да кому они нужны! А тебе нужны деньги, я так поняла?

Я согласилась. Аня насмешливо кивнула:

– Конечно, ты можешь просидеть над письмами месяц, а потом Валерия отпустит тебя на репортажи. Тогда помимо зарплаты будешь получать и гонорары. Но через месяц. Расчет у нее простой – в январе она раздаст репортажи старым сотрудникам, а тебе, новичку, ничего не достанется. Ты у нас вроде как стажируешься, набираешься опыта! – Она презрительно кивнула на письма:

– Вот таким манером. Сизифов труд! Даже если наткнешься на приличные тексты, их все равно придется редактировать. А это все равно что писать самой. А что касается призов – им прямая дорога в мусорный ящик. Я читала этот «Обед без проблем». Там сплошные опечатки. – В ее голосе прорвалась. злость:

– Стыдно предлагать такие хреновые призы! И вообще, мне все это осточертело! И что ты сюда так рвалась, не понимаю! Ты же видела, Толя сбежал. А он нормальный парень, ему тут было просто душно. И ты задохнешься. Я уже вижу.

Я промолчала. У меня и так было тяжело на душе. Я надеялась, что хоть на работе смогу немного забыться, а тут… Эта коробка с письмами придавила меня своей нелепой тяжестью.

– Я не могу уйти, – сказала я наконец. – Это моя первая постоянная работа за последнее время. Если нужно прочитать миллион писем, чтобы тут закрепиться, я их прочитаю.

Аня вдруг улыбнулась:

– Правильный подход, ничего не скажешь. Ну и чего ты думаешь здесь достичь? Кроме зарплаты, конечно.

– Я хотела бы вести какую-нибудь программу, – призналась я. – Выходить в эфир… Я понимаю, что этого трудно добиться, но надеюсь…

– О Боже, – вздохнула она. – А знаешь, на что надеюсь я? Найти себе местечко получше и свалить отсюда. Кстати, этим я сейчас и займусь.

Она выключила компьютер, достала пудреницу. Разглядывая свое лицо в зеркальце, Аня поинтересовалась, где я заполучила эту царапину?

– Так, случайно свернула не за тот угол, – шутливо ответила я. И в общем-то была права.

Аня ушла в половине седьмого, посоветовав мне не выпрыгивать из кожи и тоже ехать домой. Я просидела за следующим письмом минут десять, и за это время до меня дошло, что его написал какой-то безграмотный шутник. Оно отправилось в корзину. Еще десяток таких писем – и впору лезть на стену. Нужно действительно взять работу на дом – там и стены помогают. А потом – это ведь вроде живые люди, что-то говорят, что-то думают. С ними повеселее будет.

Я открыла сумку, достала пустой пакет и затолкала туда писем пятьдесят. Привела в порядок стол, невольно поймав себя на том, что кладу ручку справа, а карандаш – слева. Меня передернуло. Как Елена Викторовна могла так правдоподобно лгать?! И ведь она мне в конце концов почти понравилась! Позвонить бы ей и спросить прямо… Но у меня не было ее телефона. У меня никогда нет под рукой нужного телефона. Я из тех, кто вечно ждет, когда; мне позвонят.

И тут до меня наконец дошло: Елена Викторовна никогда мне не позвонит. Она получила от меня все, что хотела. Теперь и не подумает проводить какое-то расследование в студии. Она уже провела расследование – в отношении меня. И выяснила, что я глупая, доверчивая идиотка, которая знает достаточное чтобы стать опасной. Тем более, что я хотела знать еще больше. Что же мне теперь делать?

Ответ пришел сам. Я должна встретиться с Женей. Еще раз. Объяснить ему все. Рассказать, кому я открылась, и узнать, насколько это для меня опасно. Возможно, не очень. А может быть, мне сегодня же нужно съезжать с квартиры. Они убили Ивана, возможно, захотят убрать и меня! Ведь я не выполнила главное условие, которое мне поставил от их имени Женя: я не молчала. Я все рассказала. Пусть сегодня кому-то из их же шайки, а завтра это может стать представитель милиции.

Я расстегнула кармашек сумки и достала записную книжку. Раскрыла ее и машинально перелистала. Хотя с первого взгляда стало ясно: того листка, на котором Женя записал свой новый адрес и телефон, там нет.

Я порылась в кармане. Потом, все больше нервничая, перетряхнула всю сумку. Результат тот же. Листок пропал.

И тут я начала смеяться. Я, наверное, хохотала минуты две, пока до меня не дошло, что мой смех зловеще Отражается от голых стен и высокого потолка. Так, наверное, смеются сумасшедшие, запертые в одиночке. Боже мой, ну до чего мне везет! Потерять именно то, что мне нужно больше всего именно в этот момент! И где?! Как я умудрилась?! Ну понятно, что я бегала с этой сумкой по лесу, валялась в сугробе, дралась с Женей, потом ехала в машине… И большую часть времени вообще не вспоминала, что у меня на плече что-то висит. Немудрено было потерять и сумку, а не только этот листок…

Но сумку-то я как раз сохранила. Как и записную книжку – она преспокойно лежала на своем обычном месте. Где же листок? Для очистки совести я обыскала свой рабочий стол и осмотрела пол в комнате. Чем черт не шутит… Заглянула даже в корзину для бумаг. Оставалось признать, что действительно черт пошутил.

Я оделась, заперла кабинет и сдала ключ на вахту. Попрощалась с милиционером у входа. Теперь У меня появился постоянный пропуск. Меня будут знать в лицо, здороваться, я буду обедать в буфете в подвальном этаже, заведу новых подруг. Новых Друзей. Пусть мне придется целый месяц читать эти проклятые письма – это ведь моя работа. И мне за это заплатят, пусть немного. А главное…

Главное я вспомнила, выйдя на крыльцо и достав сигарету. Вспомнила в тот самый миг, когда бросила взгляд на ресторанчик напротив. Со стоянки как раз отъезжала машина.

Юля просила у меня телефон Жени. И не один раз. Телефон был ей очень нужен. Что ее зацепило – бог знает… Теперь она получила его адрес и телефон. У нее было почти пять минут, чтобы покопаться в моей сумке. Ей повезло – наверняка она сразу открыла боковой карман, увидела записную книжку. Листок торчал из нее. Когда я возвращалась к машине, я видела, что Юля что-то разглядывает у себя на коленях. Она тоже увидела мен успела закрыть сумку. Но не успела переписать телефон. Она просто украла его.

– Ну и идите вы все к черту! – вслух произнесла я. – А у меня в пакете пятьдесят писем радиослушателей, и все хотят выиграть приз!

«Ну вот и наступил двадцать первый век! С работы меня уволили еще в двадцатом. Жена изменила в девятнадцатом. Зуб заболел еще в эпоху Возрождения, а машину я разбил в позднее средневековье. Когда варвары громили Рим, я за шумом не услышал будильника и не встретил тещу на вокзале. Если мне когда и жилось неплохо, то это было еще при первобытно-общинном строе. Жаль, что я почти ничего не помню…»

Я пришпилила письмо скрепкой к конверту и отложила его в сторону. Надо сказать, я немного сомневалась – те ли письма отбираю. Естественно, я ориентировалась только на свой вкус. Куча разорванных писем на полу, рядом с диваном, росла. Мне было немного совестно вот так расправляться с ними" люди все-таки старались как могли… И я делала что могла – каждое письмо дочитывала до конца. К одиннадцати вечера почти все были прочитаны. Это помогало, кстати, забыть о голоде.

Что все же есть в холодильнике? Парочка яиц, остатки масла и, как ни смешно, – пачка мороженого в морозилке! Когда я его покупала, почему не съела – это было уже за гранью понимания. Хотя, скорее всего, мороженое купил Женя. Он же у нас главный сластена.

Я достала каменной твердости пачку и положила на тарелку. Пальцы слегка прилипали к заиндевевшей тусклой фольге. Это был мой ужин. А на завтрак съем яичницу. Что будет потом, думать не хотелось. А те деньги были. По-прежнему лежали в серванте. Я пересчитала их сегодня, вернувшись с работы. Их хватило бы с головой, чтобы уплатить за квартиру, обеспечив себе спокойный январь, да еще протянуть до зарплаты. Но эти деньги нужно вернуть.

Какой-то подленький голосок время от времени нашептывал, что эти деньги я могу взять в долг. Ну и что, что у Жени? Если занимать только у кристально чистых людей, можно умереть с голоду. Я ведь все верну! Потом до меня дошло, что я понятия не имею, какая у меня зарплата! Альтруистка чертова! А вдруг мне положили смехотворный оклад?! Так, скорее всего, и будет, ведь основной источник дохода – это гонорары, мне это давно известно. А заданий ждать пока не приходится. Мне светят только письма.

– Начался двадцать первый век, и я опять села в лужу, – сказала я, делая попытку распечатать мороженое. Фольга схватилась намертво. Не оторвать. И тут зазвонил телефон.

Голос я не узнала, с этой женщиной я никогда не разговаривала по телефону.

– Это Елена Викторовна, ты что, забыла меня? – напомнила она о себе.

– Я помню, – прошептала я. Мне вдруг стало. страшно. А в следующий миг – почти весело. Она-то не знала, что я ее разоблачила. А значит, я могу ей подыграть и в конце концов отойти в сторону… Только вот, наверное, слишком поздно играть в дурочку.

– Мне удалось узнать, где живет твой парень, – сообщила Елена Викторовна – А также его телефон. Ты еще здесь? Ты слышишь меня?

Я ответила:

– Да.

– Что с тобой? – забеспокоилась Елена Викторовна. – Ты не можешь говорить?

– Могу, – у меня наконец прорезался голос. – Только… Елена Викторовна, я больше ничего не хочу знать.

Я услышала долгий вздох. А потом ироничный смешок. Она спросила:

– Что изменилось за сутки, Надя?

– Многое, – сдержанно ответила я. – Я больше ничего не хочу знать.

Короткая пауза. Я не хотела первой класть трубку. И не могла сказать ей прямо, что именно случилось. И она заговорила:

– Ты опять перестала мне доверять, Надя? Или тебя кто-то переубедил?

– Я сама себя переубедила, – ответила я.

– И как же, интересно? – В ее голосе по-прежнему звучала ирония, но я бы сказала, что появился какой-то новый оттенок. Растерянности, что ли?

– Я подумала, что Иван никем мне не приходился, – ответила я, старательно подбирая слова. – Что как бы он ни умер – дела уже не поправишь. А ввязываться во все это…

– Ты просто испугалась, – с неожиданной теплотой заметила она. – Неудивительно, ты такая молодая. Скажи… А твой парень уже совсем тебе безразличен?

– Это мое личное дело.

Она невесело засмеялась:

– Правильный ответ. Ты меня совсем не знаешь, а я лезу тебе в душу. И все-таки, Надя, я бы на твоем месте выполнила перед ним кое-какие обязательства. А потом делай что угодно.

От возмущения я едва не задохнулась:

– Что?! У меня перед ним обязательства?! Да о чем вы говорите, это он сам…

– Он сам, вероятно, сделал большую глупость, – отрезала она, не дав мне договорить. – И думаю, что уже понял это. О его уме я судить не могу, не успела его узнать. Но он… не испорченный, что ли? Мне так показалось. А может, наивность – худшая форма испорченности. Наивный человек иногда такого наворотит, что ни одному уголовнику не под силу. И ты должна его простить. Во всяком случае, попробовать.

Я молча слушала. И давала себе слово, что это наш последний разговор. И что я не позволю больше обманывать себя. Еще я обнаружила, что по телефону ее аргументы производили на меня куда меньшее впечатление, чем при личном общении. Наверное, в этой даме было что-то от горгоны Медузы. Ей было легче противостоять, глядя в ее отражение на щите, то есть слушая ее голос по телефону. Я решила перебить ее и вежливо попрощаться. Она меня опередила.

– У меня не очень хорошие новости, – сообщила Елена Викторовна. – Но прежде чем их тебе сообщать, я должна кое-что проверить. И будет лучше, если ты поедешь туда со мной.

– Куда? – оторопело спросила я.

– Туда, где живет твой парень. К нему на квартиру.

– Ну нет, я ни за что… – начала я, но она меня опять перебила:

– Можешь относиться к нему как угодно, но тюрьмы он, во всяком случае, не заслуживает. Надеюсь, что не заслуживает, – поправилась она. – Пока. Ну, так ты едешь?

– Прямо сейчас? – едва смогла уточнить я.

– Немедленно! – В ее голосе зазвучали командирские нотки. – Я заеду за тобой. Дай адрес.

Елена Викторовна пообещала приехать минут через сорок. Я положила трубку и взглянула на часы. Очень хорошо. Половина двенадцатого. Опоздание на работу мне опять гарантировано. Просто проклятие какое-то…

Эта мысль – единственная трезвая мысль – проплыла где-то на краю сознания. А потом я подумала, что меня, наверное, могут убить. Как сказала Елена Викторовна – «немедленно!». Откуда такая спешка?

Может быть, это последствия сегодняшнего разговора в лесу? Безволие Жени было мне хорошо известно. Если на него нажать, проболтается, мать родную выдаст, а потом будет плакать. Господи, зачем я дала ей мой настоящий адрес?!

Я одевалась, как сомнамбула. Про себя решала, что ни за что не открою дверь, когда приедет Елена Викторовна. Я уже не помнила толком, как мы договорились. Я буду ждать ее у подъезда или она поднимется ко мне? Ноги у меня были как ватные, руки не слушались. Я натягивала джинсы минут десять. Потом вышла на кухню, машинально выключила выкипающий на плите чайник. Мороженое основательно подтаяло – я положила его на тарелку рядом с плитой. Но есть уже не хотелось.

В пять минут первого в дверь позвонили. Звонок нажали один раз, но у меня в голове он отдался многократным болезненным эхом. «Не открою. А вдруг меня нет дома, – родилась трусливая мысль. – Или она адрес неверно записала…»

Но я посмотрела в глазок и открыла дверь. Елена Викторовна стояла, нетерпеливо прокручивая на пальце кольцо с ключами от машины.

– Ты готова? – Она окинула меня быстрым взглядом и повернулась ко мне спиной. – Идем.

И я пошла. У меня было такое же чувство, как этим летом, когда Женя затащил меня на «американские горки». Или на «мертвую петлю», вроде так называется этот ужас. Это было на ВВЦ, куда мы попали совершенно случайно. Горки были совсем невысокие, но вагончики неслись кверху колесами, и я видела, как болтаются головы у сидящих там людей. Прямо как у… ну да, у неживых. Женя купил билеты, прежде чем я успела запротестовать. Мы сели рядом, и контролер защелкнул нас массивными поручнями. Вывалиться, конечно, невозможно. Однако…

– Тебе завтра рано вставать? – не оборачиваясь, осведомилась Елена Викторовна. Она спускалась по лестнице, я медленно шла за ней. В доме было тихо, он уже уснул. Я поняла, что уже наступили следующие сутки. Было третье января. А четвертого я, возможно, не увижу…

…А потом вагончики рванули по рельсам, тут же завернули в какую-то висящую над землей петлю, отчего моя голова мотнулась влево и плотно прижалась к плечу, потом… с уханьем рухнули в пустоту… Я подумала, что умираю, сумела скосить взгляд на Женю и вдруг увидела на его лице странную, кривую улыбку. И совершенно безумный взгляд. Когда этот чертов поезд остановился и все выбирались на твердую землю, я еле смогла спросить: неужели ему понравилось? А он ответил…

– Сюда. – Елена Викторовна двинулась к своей машине, стоящей под фонарем, чуть поодаль от подъезда. Отключила сигнализацию, и я уселась рядом с ней. На этот раз под ногами ничего не лежало. – Пристегни ремень, – попросила она, и я вытянула его из пазов.

Щелкнул пластиковый карабин замка. Деваться было некуда.

– Можно было и раньше поехать, но я хотела дождаться верняка, – сообщила Елена Викторовна, выруливая со двора. – Что с тобой? Ты здорова?

…А Женя ответил, что ему понравилось, еще как, и что без острых ощущений и жить не стоит. Но я тогда и думать не могла. Что он окажется во власти этих острых ощущений. А я все еще сижу с ним в одном вагончике, несусь над пропастью и умираю от страха.

– Все в порядке, – ответила я. – Просто устала на работе. И потом, эти похороны утром…

– Ах да, – кивнула она, покосившись на меня. – Невежливо спрашивать, но что это у тебя под глазом?

Я невольно прикрыла лицо рукой. Царапина выглядела устрашающе. Как будто меня кто-то собирался зачеркнуть и остановился на полпути. И никаким тональным кремом этого скрыть не удавалось.

– Ветка хлестнула, – объяснила я. – Кстати… Сегодня утром я уже видела Женю.

– Да что ты? Где?

– Там, на похоронах. – Я помолчала и добавила:

– Поэтому не думаю, что нам нужно встречаться еще раз. Не сегодня, во всяком случае.

Она неодобрительно взглянула на меня:

– Ты, разумеется, говорила с ним об Иване? И так как я ничего не отвечала, Елена Викторовна повысила голос:

– И это несмотря на то, что я тебя просила!..

– Да какая разница! – вырвалось у меня. – Ни о чем таком мы с ним не говорили. Он сказал, что не убивал Ивана и вообще его при этом не было! Вот и весь разговор.

Она смотрела вперед, на дорогу. Руки спокойно лежали на руле. Если Елена Викторовна нервничала, то это было незаметно. Машина шла ровно и легко – какой контраст с побитой «Волгой», которой нервно управляла Юля! При мысли о Юле мне снова стало нехорошо.

– А вы не выяснили, какой именно представитель продюсера ездил на дачу к Ивану? – спросила я, стараясь говорить равнодушно.

Она объяснила, что дело осложнилось тем, что было воскресенье. А она, дескать, не может контролировать своих сотрудников в выходные. Тем более, что та поездка носила неофициальный характер. Никто никому не подотчетен.

– Жаль, – сказала я, когда она замолчала. – Хотелось знать, был ли этот человек в студии, когда убили Ивана. Потому что, я думаю, предложение исходило именно от него. Я что-то не думаю, что кто-то с ходу предложил сотрудничать незнакомому парню, да еще такому скандальному! Ведь он скандалил, вы говорите…

Елена Викторовна вздохнула опять:

– Ну да, еще как! А по-твоему, Наденька, получается так: кто сделал предложение Ивану, тот его и убил.

– Во всяком случае, заставил туда вернуться, – зло откликнулась я.

– Ты права, – неожиданно покладисто признала она. – Но тебе ведь намного легче узнать, кто это был. Он ездил на дачу к Ивану, значит, об этом знает кто-то из его друзей. А ты ведь с ними общаешься.

– Но вы же сами запретили мне что-то узнавать! – заорала я.

Она дотронулась до моей руки. Я содрогнулась от этого прикосновения. Холодное, как мороженое, которое я оставила на кухонном столе. А вот об оставленном мороженом подумала с сожалением.

– Почему ты на меня так злишься? – спросила она, не убирая руки. Смотрела Елена Викторовна по-прежнему только на дорогу. Мы давно уже были в центре и сейчас ехали по Садовому кольцу. – Должна же быть какая-то причина?

– Наверное, – я осторожно убрала руку и немного отодвинулась от нее, – причина такая – я больше не хочу во все это ввязываться.

Несколько минут мы молчали. Я вдруг смутно стала припоминать адрес, нацарапанный мне Женей. Кажется, мы были уже близки к цели. Елена Викторовна крутнула руль и остановила машину у невысокой кирпичной стены, наверное сохранившейся еще с прошлого века. За стеной смутно угадывался сад.

– Приехали, – сказала она. – Прежде чем мы поднимемся, я хочу тебе кое-что сказать. Сегодня я пришла на работу позже обычного. После полудня. Ну и как ты можешь догадаться, сразу взглянула на те пятна. Я взяла с собой специальный нож, для резки покрытия. У меня остался после собственного ремонта. Я хотела вырезать фрагмент ковра и сохранить его. До лучших времен, а может, до худших. Во всяком случае, будет что показать экспертам.

Я повернулась к ней. В этот миг я забыла про все свои подозрения.

– Пятен там не было, – спокойно продолжала она. – Я было решила, что не там ищу, но их не было нигде. Я потрогала ковер. Он был сухой. Почти. И пахло жидкостью для влажной уборки. Такой специфический запах, я его хорошо знаю.

– Значит, пятен больше нет? – переспросила я. Это известие вызвало у меня какое-то странное чувство. Словно меня обокрали.

– Нет, – подтвердила она. – Я поинтересовалась, делали ли у меня в кабинете влажную уборку. Мне ответили, что туда никто не приходил. Уборщица появляется у меня раз в две недели. И я всегда присутствую при этой процедуре. Во всяком случае, ключи от кабинета ей даю я. Свои собственные ключи. Кто убирал теперь? Уборщица, которую я нашла, начисто отрицала, что входила в мой кабинет.

Елена Викторовна достала пачку сигарет и закурила. Видимо, период самовоспитания для нее закончился. Она дымила очень жадно и вряд ли сознавала это.

– Я спросила у уборщицы, где она хранит свой моющий пылесос, – продолжала она, выпустив колечко дыма. – Пылесос оказался на месте, в чуланчике. Я его пощупала. А что тут поймешь, если корпус успел остыть. Кстати… – Еще одна затяжка. Ее глаза совсем ушли в тень, лицо стало неприятным, мертвенным. – После этого я спустилась на вахту и подробно поговорила с вахтером, который ведает запасными ключами. Наши ключи у него хранятся в отдельном ящике. Так вот, никто не брал ключей от моего кабинета. Ни сегодня, ни двадцать девятого. Он поклялся в этом и, кажется, даже не понял, почему это для меня так важно. Не знаю… – Она открыла дверцу и вышвырнула окурок на асфальт. – Я ему почему-то верю. Во всяком случае, пока.

Я сидела молча. В машину медленно вползал ночной промозглый холод, сменяя собой душноватое тепло салона. У меня сразу же замерзли колени.

– Но это все пустяки по сравнению с тем, что было потом. – Елена Викторовна повернулась ко мне. – Я побеседовала с теми людьми, которые были на прослушивании двадцать девятого. С каждым отдельно, разумеется. И всякий раз невзначай я упоминала об Иване. Не называя его имени, говоря о нем как о постороннем скандалисте. Так вот, Надя, все они утверждают, что никто скандала не устраивал. Ведь в течение часа, минимум, они видели его. Но все забыли. Все как один!

– Да как это может быть! – воскликнула я. – Он ведь там был, я точно знаю, да и вы…

– Вот именно, – отрезала она. – Это так же точно, как и то, что я всегда кладу трубку на рычаг. И знаю, что ничего на ковер не проливала. И что теперь пятна исчезли. Я не хочу, чтобы меня обвинили в маразме, и не настаивала на своем. Но хочу понять, что происходит? Надя, ты понимаешь?

– Все делают вид, что он вообще не приезжал в студию тем вечером. Они уничтожают следы. Теперь вы понимаете, что его действительно там убили?! Кто-то из них, а может, все вместе! – Я уже не чувствовала холода. По моему телу пробежала горячая волна.

Она содрогнулась:

– В то, что виновны все, я не верю. Кто-то один, ну двое могли действительно забыть об этом парне. На прослушивании всегда толчется много случайного народу. Я сама всех не помню. Но чтобы забыли все – так не бывает. Значит, кто-то говорит правду, но кто-то лжет.

И наконец она согласилась со мной: к убийству имел прямое отношение кто-то из студии. Другого объяснения случившемуся просто нет. Напоследок Елена Викторовна сказала:

– И только один человек никак не мог забыть Ивана – это Женя, – и сделала мне знак рукой.

Я выскочила из машины. Елена Викторовна неожиданно взяла меня под руку и, оглядевшись по сторонам, очень тихо сказала, что если Женя солжет, что Ивана в студии не было, значит – он один из убийц. А если скажет правду, тогда он их потенциальная жертва.

– Что тебя больше устраивает? – спросила она просто.

Что я могла ей ответить? Меня не устраивало ни то ни другое.

Мы шли к дому, маячившему в глубине двора. Это был старинный особняк в четыре этажа, довольно-таки аварийного вида. На третьем этаже светилось несколько окон. Мне показалось, что в одном из них я вижу чью-то тень. Занавеска шевельнулась, и тень пропала.

Глава 11

Елена Викторовна долго жала на звонок. Дверь, у которой мы остановились, была старинная – двустворчатая, деревянная. Я отчетливо слышала, как по квартире разносится назойливая трель. Был момент, когда я хотела повернуться и сбежать. Но нам в конце концов ответили – тихо и невнятно.

– Кто там? – послышалось из-за двери. Я даже не узнала голос.

– Это Незванова, – громко назвалась Елена Викторовна.

– А что случилось?

– Открой, пожалуйста. – Она говорила тоном, каким уговаривают непослушного малыша. – Не держи меня в подъезде.

Лязгнул засов, потом в замке долго проворачивался ключ. Я увидела в щели лицо Жени. Накинутая цепочка покачивалась на уровне его груди. В следующий миг он заметил меня и оторопел. Елена Викторовна вздохнула:

– Тебя что, всю ночь уговаривать надо? Есть разговор, пусти.

Цепочка слетела. Мы вошли в прихожую. Да, этот дом был совсем не похож на тот, где обитала Елена Викторовна. Такой же старинный, при этом потрепанный жизнью. В этой квартире, думаю, не было ремонта со сталинских времен. Оглушительно пахло плесенью – наверное, где-то в стене протекали трубы. Паркет буквально завизжал у меня под ногами, когда я переступила порог. Женя включил свет – под потрескавшимся высоким потолком тускло вспыхнула засаленная лампочка.

– Что случилось? – повторил он, глядя только на меня. – Почему вы…

– Ты один? – перебила его Елена Викторовна. Она брезгливо осматривала прихожую. Здесь стояло несколько старых шкафов, настолько грязных и покосившихся, что место им было только на свалке. Дальше тянулся неосвещенный коридор. Он казался бесконечным.

– Я один, но почему…

– Роман сегодня был? – Елена Викторовна по-прежнему не давала ему задать вопрос.

Женя вспыхнул. Он мучительно покраснел – я думаю, в этот миг ему даже стало больно. Я отвела взгляд и стала разглядывать свои руки. Елена Викторовна прошла дальше по коридору и открыла подряд несколько дверей. Во всех комнатах она зажигала свет, бросала туда беглый взгляд и морщилась. Наверное, зрелище было неэстетичное. Женя взглянул на меня и шепотом спросил:

– Почему вы вместе?

– Мы знакомы, – также тихо ответила я.

– Не может быть! Давно? – Он увидел, что Елена Викторовна безуспешно пытается открыть какую-то дверь, и заметно дернулся. С этого момента он уже на меня не смотрел.

– Нет, недавно…

Я не успела договорить. Елена Викторовна вернулась и поманила нас за собой:

– Идите сюда. Женя, почему тут заперто?

– Хозяин оставил там свои вещи, – пояснил он.

– И ключа у тебя нет?

– Конечно нет. Там хорошая мебель, телевизор, холодильник…

Она насмешливо взглянула на него:

– А ты ему доверия не внушаешь? Что же, у тебя даже холодильника нет?

Он поджал губы и открыл дверь напротив:

– Все есть. Заходите.

Он жил в этой комнате – я сразу поняла это, увидев кучу знакомых дисков на продавленном диване. Но больше ничто не указывало на то, что эта комната – жилая. Заставленная мебелью все тех же легендарных времен, когда в моде были массивные столы со слоновьими ногами и неудобные диваны-мастодонты. Обои грязно-желтого цвета, выцветшие и порядком ободранные, и пятирожковая люстра с двумя горящими лампочками отнюдь не украшали быт. Тусклый свет делал комнату похожей на погреб. Сходство усугубляла плавающая под потолком гирлянда паутины.

– Я не нашел стремянки, не смог вкрутить остальные лампочки, – пробормотал Женя.

А если бы и нашел, все равно бы не полез, подумала я. Он боится высоты. И в этот миг мне стало его жаль. Я по-другому представляла себе его новый быт. У нас-то все было иначе.

– Вы хотели со мной поговорить? – спросил Женя, обводя комнату растерянным взглядом человека, который впервые попал в такую обстановку.

Елена Викторовна прошлась по комнате, выглянула в окно и плотно задернула цветастые занавески. То, что от времени и солнца они выцвели, пошло им на пользу – аляповатая ткань приобрела приятные пастельные тона.

– Да, и разговор неприятный. – Елена Викторовна остановилась, достала из кармана сигареты. – Женя, ты помнишь того парня, который приставал к тебе на прослушивании?

Женя вздрогнул и весь как-то подобрался. Его взгляд метнулся ко мне, потом снова остановился на Елене Викторовне.

– Там была куча народу, – наконец выдавил он из себя.

– Ну конечно. – Она курила, продолжая демонстративно разглядывать стены. Ее взгляд задержался на нелепых пластиковых часах с давно остановившимися стрелками. – Ты ведь сразу понял, о ком я говорю. Об Иване. Твоем друге.

– Он мне не друг. – Женя дернул плечом. – Мы познакомились совсем недавно и виделись всего пару раз.

– Ну хорошо, – кивнула она. – Это твое дело, кем ты его считал. Да, ты был на его похоронах?

– Конечно. – Женя оправился от вопроса, хотя по-прежнему держался скованно. – А что, не надо было? – в вопросе уже прозвучал вызов.

Я присела на край дивана. Легонько хрустнул пластиковый футляр какого-то диска. Только бы. Женя этого не услышал – он трясся над своей коллекцией. От вопросов Елены Викторовны мне стало нехорошо. Когда я заметила его после кремации, мне даже не приходил в голову вопрос: зачем, он туда пришел? Или он в самом деле невиновен, или же это была маскировка. Убийца хоронил свою жертву…

– Ну хватит, – вдруг сказала Елена Викторовна. Ее голос прозвучал очень резко. – Я задала тебе простой вопрос. Ты помнишь, что Иван был на прослушивании?

– Нет, – дерзко ответил он.

– То есть как – нет? – зло прошипела она. – Почему же я его помню?!

– А мне откуда знать? – В его голосе прорвалась сдержанная злость. – Что-то странное у нас происходит! Предположим, он там был, вам-то что? Вы его видели в первый и в последний раз. Почему вы им так интересуетесь? Что вообще…

– Ты знаешь, как он умер? – перебила она. – Знаешь эту легенду, будто он посадил в машину проститутку и наркоманку, которая его и пришила?

Он кивнул. Я видела его со спины, слава Богу! Мы будто и не говорим с ним. Я не вижу его, он – меня. Ощущение кошмара продолжалось.

– И тебе известно, что это ложь! – бросила она. – Иван умер иначе и в другом месте. В нашей студии. В моем кабинете.

Женя развел руками:

– Не знаю. Да откуда вы это взяли?.. И почему обращаетесь с этим вопросом ко мне? Если у вас есть какие-то подозрения, шли бы лучше в милицию.

– До милиции еще дойдет, – пообещала Елена Викторовна. – Я хочу знать, что творилось на студии после того, как я уехала домой.

– Я скажу о том, что знаю, – успокоившись, начал Женя. – Мы продолжали прослушивание до тех пор, пока не убедились, что ни один музыкант нас не устраивает. – И заученным тоном продолжал:

– Потом разъехались по домам. Я, например, поехал сюда.

– Иван, значит, не возвращался?

– Он и не приходил. Так что возвращаться тоже не мог. – Теперь он откровенно издевался. Я слышала, как звенит его голос. И как ни смешно, в этот миг вдруг поняла, что петь он должен прилично.

– Слушай, дорогой мой. – Елена Викторовна подошла к Жене вплотную и ткнула в лицо сигаретой – будто указкой с огненным кончиком. – Ты роешь себе глубокую яму. Это слишком глупая затея – сговориться и утверждать, что Ивана в студии не было. Его видело слишком много народу. Кто-то мог не заметить, забыть, но кто-то помнит прекрасно. Я найду ребят, которые пробовались в тот вечер, и они подтвердят…

– Ищите. – Женя снова пожал плечами.

– Очень хорошо! – обрадовалась она. – Но между прочим, есть свидетель, которого даже искать не надо.

Я не узнавала ее лица – она преобразилась и помолодела. Ярость красила ее – глаза казались большими и выразительными.

– Надя, ты можешь подтвердить, что Иван на студии был? – повернулась она ко мне.

– Да, – ответила я. – Я это скажу где угодно.

Женя стремительно обернулся. Господи, чего бы я не отдала, чтобы никогда не видеть этой кривой улыбки – маски ненависти и насмешки.

– Ты можешь подтвердить только то, что Иван подвез тебя до дома, – бросил он. – Да и то не наверное, свидетелей-то нет! А ничего другого ты не. видела. Все с чужих слов.

– Ничего подобного, – начала я, но он меня перебил:

– Надя! Ты хоть понимаешь, что тебя водят за нос? Тебе наговорили бог знает чего, а ты хочешь повесить на меня убийство?! Ты разве видела, что он был в студии? Я спрашиваю – видела?!

Он меня поймал. Я его действительно на студии не видела.

Женя почувствовал свою силу и обернулся к Елене Викторовне со своей новой, зловещей, улыбкой:

– Вообще, кто его видел, кроме вас?

Из глаз горгоны Медузы посыпались молнии, но на Женю это не произвело никакого впечатления. Он не окаменел, напротив, еще пуще разошелся. Его, казалось, подзуживал какой-то бес.

– И никто его там не видел, потому что его там и не было! Да, проезжал по переулку, мог даже подвезти тебя, Надя. Но в студии его не было! – с язвительным торжеством заявил он.

– Его жена говорит, что он там был! – вырвалось у меня. – Он туда собирался! И ты мне это говорил, сегодня, в лесу!

И тут я поняла, что бьюсь в наглухо заколоченную дверь. Он от своего не отступится!

И в этот миг у меня в голове раздался слабый, но очень отчетливый щелчок. Будто кто-то нажал кнопку диктофона. Пленка! У меня была пленка. С доказательством, что Иван собирался поехать в тот вечер в студию! На пленке был зафиксирован весь наш разговор – он диктовал мне адрес, объяснял, как добраться, просил, чтобы я непременно приехала на запись. Кассета лежала дома, в моем письменном столе. Если только я не стерла запись. Но я была уверена, что не стерла. С того дня я не брала ни одного интервью.

– Что же ты замолчала? – поинтересовался Женя. – Пытаешься придумать, что именно я тебе говорил в лесу?

– Нет, – ответила я. Все нормально. Все теперь в порядке.

Наверное, я выглядела немного странно, потому что Женя осекся и сменил свой издевательский тон на более мягкий. Он спросил, как меня угораздило раздуть такую историю со смертью Ивана? И почему меня не устроило заключение следствия?

Но я его почти не слышала. Я хотела сейчас одного – добраться домой. И взять в руки эту самую кассету-доказательство. Я взглянула на свои часы.

Они все еще шли – купание в мокром снегу им не повредило. Половина второго.

– В общем так, Женя, – заявила Елена Викторовна. Она все это время что-то обдумывала. – Мне очень жаль, но с этого момента я считаю тебя соучастником убийства. Если не прямым исполнителем…

– Чепуха! – небрежно бросил Женя. Он даже не оглянулся на нее. Его куда больше интересовало то, что происходит со мной. А я заторопилась и встала.

– Елена Викторовна, вы меня не отвезете? – спросила я.

– Спускайся и жди возле машины. Я буду через пять минут.

Я вышла в коридор, прошла по визгливому паркету, с трудом отперла входную дверь. Разбухшая от старости, она едва поддалась. На лестнице у меня из-под ног выскочила бурая тень и скрылась под батареей центрального отопления – крысы. Наверняка множество крыс, и когда Женя остается в этой запущенной квартире один, ему страшно. Я вдруг подумала. что теперь ему будет страшно всегда. Он не может чувствовать себя иначе. Можно встать в наглую позу, можно лгать напропалую, можно даже поверить, что ты изменился и ничего не боишься. Но на самом деле ты все равно будешь бояться. Всю жизнь.

На улице меня встретил пощечиной ледяной ветер. Я с трудом пересекла двор, остановилась в подворотне. Здесь ветер гудел, как в трубе. Скорей выйти в переулок, там наверняка нет такого сквозняка. Но захотелось в последний раз увидеть окна его квартиры. Дело не в сентиментальности – я просто ощущала ноющую тревогу.

Вот третий этаж, вот окно той комнаты. Найти ее мне помогли цветастые занавески, освещенные изнутри неярким светом. Впрочем, светились все окна, выходящие во двор, – ведь Елена Викторовна сама зажгла свет во всех комнатах. Интересно, зачем? Хотела осмотреть квартиру? Вряд ли, ведь она не собиралась ее покупать. Вероятнее всего, хотела убедиться, что в комнатах никто не прячется. Например, тот же Роман.

В других комнатах не было занавесок. Я видела там немногое – часть стен и потолки. Возможно, в них просто не было мебели.

Свет не горел только в одном окне – в комнате рядом с той, где обитал Женя. Там, по его словам, находился склад ценных вещей. Я подумала, что скупость хозяина может обернуться для него большими убытками. В доме водились крысы, и наверняка они устраивали 1 игрища на мебели. Ключа у Жени нет, разогнать крыс он не сможет, и к приезду хозяина от мебели может ничего не остаться.

Я стояла в подворотне, дрожала от холода и время от времени делала безуспешные попытки закурить. Но ветер не позволял высечь из зажигалки даже самое крохотное пламя. У меня заледенели пальцы, зато царапина под глазом больше не болела. Холод, как известно, лучшая анестезия. Елена Викторовна все не появлялась. О чем они там говорят? Наверное, ссорятся. Или что похуже. Я волновалась все больше и в конце концов решила зайти обратно в подъезд. По крайней мере, согреюсь, тут я точно заполучу воспаление легких. А значит, снова пропущу работу. Но эта мысль уже не вызвала у меня никакого страха. Наоборот, мне стало смешно. Неужели это судьба дает мне знать, что я устроилась не на то место?..

К тому моменту, когда я направилась к подъезду и в последний раз взглянула на окна, наверху произошли некоторые изменения. Прежде всего погас свет в комнате с цветастыми занавесками. Разговор явно был окончен. А затем, с равными короткими промежутками, потухли все остальные окна. В квартире стало совсем темно.

Хлопнула дверь подъезда, и появилась Елена Викторовна. Она поежилась, подняла меховой воротник и, не глядя на меня, направилась к подворотне.

– Пойдем, – бросила она, поравнявшись со мной. – Уже поздно.

Я помедлила еще секунду, глядя наверх. Странно, почему свет погас везде? Может, Женя ушел на кухню, она, кажется, располагается с другой стороны коридора…

Сейчас все окна квартир, выходящих во двор, были темными. Фонаря во дворе-колодце тоже не было. И теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядела смутное светлое пятно в окне запертой комнаты.

Раньше я его не замечала. Я стояла, смотрела вверх, и вдруг у меня появилось отчетливое ощущение, что оттуда на меня тоже смотрят. И что это пятно – не что иное, как чье-то лицо. Я различила очертания плеч, руки, опирающейся на подоконник.

Моей первой мыслью было: Женя солгал. Ключ от запертой комнаты у него имелся, он просто предпочел это скрыть. Возможно, выполняя указания хозяина никого туда не впускать. И вторая мысль – там не Женя! Вокруг контура лица в окне я различила длинные светлые волосы. Да, это не он!

А потом я увидела, что позади этой фигуры в окне смутно замаячила другая. Теперь я убедилась: у окна стоял человек. Фигура меняла положение, а затем отошла в глубь комнаты. Остался пустой черный прямоугольник.

Я пробежала подворотню и выскочила в переулок. Елена Викторовна уже сидела в машине, слабо освещенной изнутри. Я забарабанила пальцами по стеклу – она меня заметила и открыла дверцу.

– В квартире есть кто-то еще! – выдохнула я. – В той запертой комнате!

Мне показалось, что она меня не услышала. Или не поняла. Елена Викторовна смотрела на меня без всякого выражения, и я поняла, что она потрясена. Наконец женщина процедила сквозь зубы:

– Черт, я что-то чувствовала! Как ты узнала?

– Я видела их в окне!

– Кого? Их там несколько?!

Тут я осеклась. В самом деле, кого я там видела? Точно не Женю. Я бы сказала, что эта бледная тень была скорее похожа на женщину. А кто подошел к ней сзади, я определить не могла.

– Значит, они все слышали, – пробормотала Елена Викторовна. – Это очень плохо. Ужасно.

– Давайте поднимемся туда, посмотрим! Теперь он не отвертится!

Ее рука, расслабленно лежавшая на руле, дрогнула и сжалась. Елена Викторовна подождала секунду, затем покачала головой:

– Нет, не стоит.

– Но почему?!

– Мало ли кто там может быть, – ответила она. – Дом почти нежилой, место глухое… И никто не, знает, что мы сюда поехали. Понимаешь, к чему я клоню?

– Вы боитесь! – поняла наконец я. – Вы боитесь туда идти?

Мне казалось невероятным, что она испугалась. Я-то не боялась совсем! Я забыла о своих страхах, когда приехала сюда. Впрочем, боялась я тогда не Жени, а ее…

– Сядь в машину, – приказала она. – Ты знаешь, который час?

Я ответила, что знаю. Она пожала плечами:

– Ты вроде работаешь, сама говорила. Спать осталось всего ничего.

– Вы думаете, что я усну? – удивилась я. – Елена Викторовна, я вас прошу – поднимемся!

Она нетерпеливо забарабанила пальцами по обивке руля:

– Не вижу смысла. Зачем это? Ты еще не поняла, во что ввязался этот парень? Хочешь сложить голову в этой квартире? А потом тебя найдут на другом конце Москвы, на обочине, с проломленной головой!

– Женя никогда не позволит меня убить, – уверенно сказала я.

– Ты так в этом уверена? Что-то ты заговорила иначе! – Елена Викторовна криво улыбнулась. – Раньше ты была убеждена, что твой жених вообще не способен кого-то убить! Теперь отвечаешь только за себя. Уже прогресс!

В конце переулка показалась машина, и мы замерли, глядя на приближающиеся фары. Горел дальний свет, но, заметив нас, водитель его погасил. Машина проехала мимо, чуть замедлив ход. За рулем сидел мужчина, и я заметила, что он повернул голову, рассматривая нас. Странное, должно быть, впечатление мы на него произвели. Богато одетая женщина в шикарной машине и замерзшая девушка в куртке, которая никак не решается к ней сесть. Два часа ночи, глухой переулок. Может, он подумал, что мне нужна помощь.

– Садись, – повторила Елена Викторовна, когда машина скрылась за поворотом. – Тут слишком безлюдное место. Мне оно не нравится. Ты собираешься сегодня спать или нет?!

В ее голосе неожиданно зазвучали истеричные нотки. И тут я приняла решение. Одно из тех решений, целесообразность которых бывает трудно объяснить. Но ты чувствуешь, что должен поступить именно так – иначе будешь очень жалеть.

– Я останусь.

Она посмотрела на меня и вдруг крутанула пальцем у виска:

– Ты рехнулась?! Останешься тут одна?!

– Да, я вернусь.

– Но зачем, чего ради?!

– Вы же сами сказали, что у меня есть обязательства перед Женей, – напомнила я. – Может, я хочу их выполнить.

Она всплеснула руками:

– Да это же романтическая чепуха! Тебе сколько лет?

– Двадцать пять.

– По-моему, в пять раз меньше! – рявкнула она, поворачивая ключ в замке зажигания. – Ну все, садись. Садись, говорю тебе, я немедленно уезжаю!

По-моему, она так и не поверила в серьезности моего решения. Наверное, ей казалось, что я обегу, машину, открою дверцу и сяду рядом с ней. Но повернулась и пошла прочь.

– Ты в самом деле идешь?!

Я обернулась:

– Да. Так будет лучше. В случае чего вы под твердите, что я туда пошла. Вы же подтвердите?

Она смотрела на меня и качала головой. Она все еще не верила. И тут я приняла еще одно решение Оно мне, далось тяжелее, чем первое.

– Вы не могли бы занять мне немного денег, февраля? – спросила я, возвращаясь к машине. У меня в кармане последняя десятка.

Она молча достала, из сумки бумажник – огромных размеров, наверное мужской. Вытащила несколько сотенных купюр, подумав, достала ещё одну – в пятьсот рублей. Я поблагодарила и взяла.

– Ты сумасшедшая, – сказала она уже тише, разглядывая мое лицо. – Чего ты хочешь добиться? Он стоит на своем и правды никому не скажет. Когда ты ушла, я постаралась на него надавить. Ему на все наплевать, Наденька. На все угрозы, на все мои обещания. Ты понимаешь, что это значит?

Я ответила, что не понимаю. Она вздохнула:

– Вряд ли он у тебя такой крутой. Ты бы об этом давно узнала. У меня только одно объяснение: его научили, как в случае чего огрызаться. Стоять на своем и не бояться ничего. Я, кажется, знаю, кто этот учитель. Иначе бы твой Женя так себя не вел. – Она поджала губы и нехотя добавила, будто сожалея:

– Особенно со мной.

– Вы думаете, это Роман? – спросила я. Она хлопнула дверцей, и машина тронулась с места. Я слегка отступила в сторону и посмотрела, как она сворачивает за угол. Теперь нужно поторопиться, если я не хочу замерзнуть насмерть. Я бегом вернулась во двор и перед тем, как открыть дверь подъезда, снова подняла глаза на окна третьего этажа. Все они были темны.

Я поднялась по лестнице. На этот раз никаких крыс я не заметила, зато меня стали пугать мои собственные шаги. Они звучали чересчур отчетливо, хотя я старалась не шуметь и ботинки у меня были без каблуков. Что сказала Елена Викторовна? Дом почти нежилой. Похоже на то… Многие двери выглядели так, будто их давно не открывали. На втором этаже отсутствовала лампочка. Сетчатая шахта лифта заросла какой-то странной жирной копотью – я испачкала рукав, когда, случайно задела сетку. Вот и третий этаж. Двустворчатая дверь.

Я подошла вплотную и прижалась к ней ухом. Сперва я ничего не расслышала. Потом до меня донесся какой-то слабый, едва различимый звук. Я стояла и слушала, наверное, минут пять, пока не поняла: эти звуки – далекая негромкая музыка. Женя поставил какую-то из своих пластинок. В его комнате я заметила магнитолу. Это была самая примитивная «мыльница», но проигрыватель дисков в ней, видимо, был.

Теперь нажать кнопку звонка. Или не нужно? Что произойдет, когда я сделаю это? Музыка наверняка смолкнет. Потом я услышу шаги. В двери нет глазка, и Женя спросит, кто это. Наверняка решит, что вернулась Елена Викторовна. А может, не будет подходить. Но предположим, он все-таки откроет мне дверь. Что я скажу ему? Спрошу, кто, кроме него, есть в квартире? Я вспомнила силуэт в темном окне. Кто бы там ни прятался, Женя предпочел его запереть. Ту дверь он запер еще до того, как отправился отвечать на звонок. Он не знал, кто стоит на лестнице. Значит, предпочитал спрятать своего гостя (или гостей) от кого угодно. Так же он поступит и на этот раз. Он даже не впустит меня в квартиру.

Я подняла руку и приготовилась нажать на кнопку звонка. Сейчас я их спугну. Они слушают музыку, значит, чувствуют себя неплохо. Женя и кто-то там еще торжествуют, что так ловко отшили меня и Елену Викторовну. Я была почти уверена, что там прячется не Роман. Маленький полный блондин. Скорее высокая стройная блондинка.

Мне вдруг стало смешно. Я вела себя как обычная ревнивая жена, которая выследила свое горе и теперь приготовилась застукать его на месте преступления. Рука опустилась сама собой. Нет, конечно, это бессмысленно. Мне даже порог переступить не дозволят. Все игры окончены. Ведь сегодня (уже вчера) утром, в лесу, Женя был откровенен. Я довела его до истерики, он многое мне рассказал. Правду или нет? Я все-таки не могла представить его в роли убийцы. Так что, вернее всего, он говорил правду. Его отослали со студии для разговора с Митей. Теперь мне казалось, что разговор этот был не так уж важен. Возможно, его просто хотели убрать подальше. Когда Женя вернулся, все было уже кончено. Возможно, это было для него потрясением. А если верить его рассказу, получается, что он так ничего и не узнал. Просидел на студии до часу. Потом был какой-то звонок (чей? откуда?), и Женя поехал сюда. Его отвез продюсер.

Это то, что он рассказал мне. А потом стал врать – в присутствии Елены Викторовны отказался от всего. Что тут сыграло роль? Что я явилась не одна? Или то, что ему намылили шею за вчерашнюю откровенность? Или… то, что в соседней комнате кто-то был и подслушивал?

Я снова приложила ухо к двери. Теперь не было слышно даже музыки. Может быть, там легли спать? Время позднее. А вот мне спать вовсе не хотелось. Я стояла, прислушивалась, и с каждой минутой мне все сложнее было заставить себя нажать на кнопку звонка. Дурацкая ситуация! Причем я добровольно в нее попала. Что же теперь делать? Расположиться на ночлег в подъезде, за компанию с крысами? Дождаться рассвета и идти голосовать на шоссе? Или сделать это прямо сейчас? Я взглянула на часы. Ну да, в половине третьего ночи! Мне гарантированы неприятные приключения.

Я спустилась на один пролет и выглянула в окно на лестничной площадке. Оно выходило в другой двор. Внизу горел фонарь, и я рассмотрела детскую площадку, более похожую на обломки авиакатастрофы, несколько старых деревьев, мусорные контейнеры. Все это припорошил снег. Снегопад начался, пока я стояла и подслушивала у дверей. Ветер неожиданно утих, и снег падал почти отвесно.

Где-то внизу, во дворе, глухо хлопнула дверь. Я подалась вперед, пытаясь разглядеть, откуда этот звук. И увидела – уже запорошенный свежим снегом двор неторопливо пересекал мужчина с двумя мусорными ведрами. Он остановился у контейнеров, выбросил мусор и тщательно выколотил оба ведра. А затем так же неторопливо двинулся обратно. И скрылся где-то под стеной дома. И тут я поняла – в этом доме у квартир существовали черные ходы!

Это было так просто, отчего же я прежде об этом не подумала? Я прикинула про себя, какой вход ближе к комнате, где обитает Женя, – черный или парадный? Получалось, что черный. И кроме того, та дверь наверняка выходит на кухню – так было во всех старых квартирах, где я побывала. Если все окна по фасаду темны, то все равно где-то должен гореть свет. На кухне, например. Там, где сейчас наверняка сидит Женя со своим гостем.

Я быстро сбежала по лестнице, пересекла двор-колодец и долго искала обходной путь, чтобы попасть на другую сторону дома. В конце концов нашла – это оказалось весьма непросто, пришлось обогнуть два соседних здания. Остановившись в тени деревьев, подальше от света фонаря, я сориентировалась. Свет горел только на пятом и на третьем этаже. На третьем светились сразу два окна, но видно было, что за ними одно и то же помещение. Кухня, видно, была огромная.

Черная лестница оказалась очень тесной – сплошь заставлена огромными мешками из грубой оберточной бумаги. Я заглянула в некоторые из них: ничего интересного – дранка, куски штукатурки, обломки паркета. Кто-то делал ремонт, а за вывоз мусора платить не желал. Я поднималась, шарахаясь от этих грязных мешков и от обросших грязью перил, и думала: стоит кинуть спичку, и дом выгорит от подвала до чердака. Наконец я подобралась к площадке третьего этажа. Облупленная, выкрашенная красноватой краской дверь была настолько грязной, что я побрезговала приложить к ней ухо. Но тем не менее услышала голоса.

– Так по-твоему, обе врут? – громко спросила женщина.

Визгливый голос показался мне знакомым. Я боялась нагнуться поближе к двери – вокруг стояли мешки, и если я свалю хотя бы один… Рука, которой я для равновесия опиралась о стену, затекла и дрожала от напряжения. А может, от волнения.

Д услышала Женю, он говорил очень быстро, невнятно. Мне показалось, заикаясь.

Женщина его перебила:

– Да зачем ей врать?

– Она просто меня ревнует! – уверенно ответил Женя.

Я прикусила нижнюю губу. Вот же гад! И с кем это он беседует? Голос был молодой – злой и уверенный. Может быть, постучаться? Не убьют же они меня, в самом деле!

– Надя ревнует, а эта вторая что, тоже?! – язвительно поинтересовалась гостья.

И тут я узнала голос. Это Юля. У меня дыхание перехватило, когда я это поняла. Хотя ничего удивительного тут не было, ведь она выкрала у меня адрес и телефон Жени. Могла созвониться с ним, договориться о встрече. А могла явиться и без предупреждения. Только вот зачем? Зачем?! Пока их разговор не казался мне интимным. И тем более не ощущалось, что собеседники испытывают друг к, другу симпатию. Особенно Юля – она рвала и метала, судя по яростной интонации:

– Да я же все слышала через стену! Ты им лапшу на уши вешал, и ревность тут вообще ни при чём! Они говорили только об Иване!

– Ты, значит, подслушивала, – сказал Женя, а потом произнес что-то неразборчивое. Юля с вызовом подтвердила:

– Ага, нехорошо себя вела! Использовала стеклянную банку, там их полно! Я приложила ее к стене напротив того места, где стоял ты, и очень хорошо тебя слышала! Как у тебя язык повернулся соврать, что Ивана в студии не было?!

– Да брось, Юль, – с раздражением ответил Женя. – Ты знаешь об этом не больше других.

– Как это не знаю?! Да он мне звонил оттуда!

– Откуда тебе знать, оттуда или нет? Наступила тишина. А потом я услышала ни с чем не сравнимый грохот бьющейся посуды. Громкий жестяной удар – наверное, Юля швырнула об пол миску. А затем нечто врезалось прямо в дверь, за которой я стояла, и у меня было такое чувство, что попали в меня. Я даже пригнулась и отпрянула, но, к счастью, не упала. Впрочем, за этим гроxoтом мое падение на мешки прошло бы незамеченным.

– Прекрати, сука! – крикнул Женя. Я слышала громкую ругань и звуки борьбы. Потом вскрикнула Юля, голос раздавался теперь совсем рядом с дверью, шел снизу – наверное, он в драке повалил ее на пол.

– Ты меня не одурачишь! – выкрикнула она с ненавистью. – Иван звонил мне со студии, и он бы никогда не посадил в машину шлюху, сволочь ты, Женька, потому что на даче его ждала я! Ты понял, я! И я пойду в милицию и все расскажу! Я теперь все поняла: вы его убили! За что? Скажи – за что?!

Раздался громкий шлепок, и ее голос сорвался Дна визг. Потом стало очень тихо. Я стояла под дверью, обмирая от ужаса. Он ее ударил! И давала себе клятву: если он попробует еще на нее напасть, я начну биться в дверь, заору на весь дом, побегу на пятый этаж и буду стучаться в ту квартиру, где еще кто-то не спит. Но стоять тут и слушать, как убирают Юлю, я не буду!

– Ну ты и дура, – рассудительно произнес Женя. – Ты что хочешь доказать? Что он звонил тебе из студии? И чем ты это докажешь, кроме слов?

– Слов достаточно!

– Кому как! – иронично произнес Женя. – Как ты это представляешь себе: кто-то будет возиться с новым следствием, затевать заново всю мороку, что. бы выяснить, как погибло такое ничтожество?

– Что-о? – изумленно протянула Юля. – Кто ничтожество? Да это ты – ничтожество, ноль, дрянь!

– Давай еще! – издевательски предложил Женя. – Приятно послушать!

Юля запнулась, а потом выкрикнула:

– Подстилка!

– Что?!

– Что слышал! Я знаю твой гнусный секрет!

Я думала, они сейчас снова подерутся. Но Юля вдруг осеклась и уже спокойно спросила:

– Кто это?

– Понятия не имею, – также тихо ответил Женя. – Может, эти вернулись? Ну-ка, быстро в комнату!

Послышалась возня и громкий хруст раздавленного стекла – видно, кто-то наступил на осколки чашки. Я ничего не понимала. В первый момент мне показалось, что они каким-то образом услышали мое дыхание за дверью, но теперь сообразила: это чепуха, такого быть не могло. Значит… Кто-то позвонил в парадное! Они это слышали, а до меня звонок долетел в виде слабого эха! Дверь была хоть и старая, но очень массивная.

– Ты что, откроешь? – Юля быстро переходила на шепот, и я все хуже различала слова. Женя что-то ответил, почти беззвучно. Снова зазвенели осколки, кто-то тихо ругнулся, и я перестала что-либо различать. Они ушли из кухни.

Я выпрямилась. Рука, которой я опиралась о стену, так затекла, что потеряла чувствительность. Шея болела. Я взглянула на часы. Мне было трудно представить, что Елена Викторовна где-то проездила целый час и вдруг решила вернуться, посмотреть, что со мной. Конечно, она сейчас думала обо мне. Но скорее всего, лежала в своей постели.

И тут я поняла, что смертельно устала. А замерзла и того пуще – своих ног я уже почти не ощущала. У меня началась очень знакомая головная боль – будто кто-то давит мне на лоб. Кажется, ко мне подбирался грипп. Нужно уходить, что я тут высижу? Но я хотела бы уйти вместе с Юлей. Нельзя оставлять ее тут одну. Одну – против Жени, а возможно, и против того, кто звонил с парадного.

Я зажгла сигарету в надежде хоть немного согреться. Но даже дым показался мне холодным и не доставил никакого удовольствия. Я бросила сигарету на пол и тщательно затоптала. Конечно, ноги замерзли, но не настолько, чтобы устроить ради них персональный пожар.

Я долго стояла под дверью. Прислушивалась, но не могла различить ровным счетом ничего. Я решилась опереться плечом о стену и ждать. Столько, сколько понадобится. А ждать я умею.

Глава 12

Никогда не думала, что можно создать такие удивительные декорации. Женя стоял на сцене в белом сверкающем костюме и пел. Пел как ангел. Голос у него был удивительный, хотелось протянуть к нему руки и плакать. А за его спиной медленно поднимались огромные серебряные крылья, состоящие из множества металлических планок. Казалось, что они давно уже расправлены, но при этом их размах продолжал расти, и постепенно крылья заполнили весь задник сцены. Я подумала, что ничего более удивительного не видела, и в тот же миг ощутила под щекой шероховатую холодную стену.

От цементной пыли нечем было дышать. Я умудрилась уснуть, нежно и бессознательно приземлившись на огромный пакет с обломками раздробленной перегородки. В первый момент я не сообразила, что со мной и где я нахожусь. Потом вскочила, пошатнулась и первым делом взглянула на часы. Было почти пять утра. А за дверью, которую я караулила во сне, раздавались приглушенные голоса. Думаю, они меня и разбудили.

– Я выйду и посмотрю, – тихо сказал Женя.

У меня сердце оказалось в горле – куда это он собрался выходить? Я оценила свои шансы. Когда услышу, что открывают дверь, нужно сразу бежать вниз по лестнице. А шум шагов? Они откроют дверь и схватят меня. Кстати, как открывается эта дверь?

Я впервые обратила внимание, что замочной скважины тут нет. Наверняка с внутренней стороны есть засов или крюк. За дверью снова послышались голоса, на этот раз чуть подальше. Я прислушалась. Незнакомый голос принадлежал мужчине! Я вслушивалась, но Юли с ними не было. Может, она ушла через парадное? А может, она спит? Но это вряд ли, она была так разъярена, даже дралась с Женей, когда явился этот ночной визитер!

– Подожди, – заговорил тот, другой. – Сначала помоги мне.

Он произнес «подошти». И задыхался при этом, словно долго бежал и запыхался. Женя невнятно что-то ответил, его голос неожиданно прозвучал тонко, плаксиво. Где-то, совсем рядом за стеной, зашумела льющаяся вода. Потом все смолкло. Я догадалась, что кто-то открыл кран – раковина наверняка рядом.

– Сиди здесь и жди. Я схожу перегоню машину, – сказал мужчина. Он произнес «шти» и «схошу». – Поднимусь с черного хода и постучу два раза. Тогда открывай.

Послышался удаляющийся голос Жени – он провожал его к парадной двери. Все смолкло. Я стояла, опираясь руками о дверь, и напряженно слушала. Что там происходит? В одном я была уверена: этот, второй, Роман. Он пришепетывал. Пришепетывал и задыхался – а он ведь маленький и толстый.

Снова зашумела вода. Сквозь ее журчание я различила какие-то новые звуки. Кто-то давился и всхлипывал, и мне показалось, что Женя сказал «ой, Боже!». У меня вдруг возникло совершенно (неодолимое желание постучать в дверь – два раза, как у нас условлено. Он должен мне открыть, что – бы я поняла, что там творится. А в следующий момент я услышала за окном ровный шум мотора.

И тут до меня дошло: я в ловушке. Путь вниз был отрезан. Сейчас сюда поднимется Роман – я услышала, как машина остановилась где-то прямо под окнами. И я приняла единственно возможное решение: стала пробираться вверх по лестнице.

Это оказалось непросто, потому что я вдобавок ко всему очень старалась не шуметь. А все ступеньки были заставлены этими треклятыми мешками. Об один из них я больно ушибла колено – под бумагой предательски выпирал острый кусок чего-то каменного. Я прикусила губу, чтобы не завыть – внизу уже открыли дверь. Наконец я добралась до четвертого этажа. Дальше лезть некуда. Вся площадка плотно уставлена мешками, остался только узенький проход, сквозь который без шума протиснуться невозможно. Выше, ближе к пятому, мешков уже не было.

Я присела на корточки, стараясь скрыться с головой, благо баррикада была солидная. Между двух огромных мешков оставался узенький просвет. В него я видела часть двери – той самой, за которой прятался Женя. Но если он выйдет и случайно посмотрит наверх – заметит меня.

Я услышала тяжелое сопение и шуршание мешков. Потом, прижавшись к щели, увидела со спины невысокого мужчину. Он остановился у двери и два раза постучал. Волосы у него были светлые, постриженные ежиком.

Лязгнула задвижка, и дверь приоткрылась. Блондин вошел в кухню, и я услышала его приглушенный голос:

– Теперь давай быстрее, пока там никого нет.

Через минуту в дверях показался Женя. Лицо у него было обморочно-бледное, а с подбородка капала вода. Глаза мутные и будто пьяные. Под мышкой он держал конец объемистого тюка, другой конец взгромоздил себе на плечо маленький блондин. То, что они несли, было похоже на средних размеров ковер, плотно скатанный в рулон. Тюк. был упакован в полинявшее голубое покрывало.

– Да спускайся ты, – прошипел блондин. – Что застрял?

– Сейчас… – промямлил Женя и стал протискиваться между мешками, Блондин последовал за ним.

Я следила за ними еще секунду, а потом потеряла из виду. Они спускались вниз по лестнице, и я слышала, как они то и дело наталкиваются на мешки. Однако никто не чертыхался, что было бы вполне естественно.

Потом внизу хлопнула дверь. Я встала и, растирая ушибленное колено, спустилась к окну на площадке. Светлая машина – какая угодно, только не синяя – стояла рядом с подъездом. Потом я увидела эту парочку. Они быстро свалили тюк на снег, блондин отпер заднюю дверцу и помог Жене затолкать его в салон. Дверцу закрыли, и еще с полминуты совещались. А потом блондин уселся за руль, а Женя вернулся к подъезду.

Дверь, ведущая на кухню, все еще оставалась открытой. Шаги Жени слышались далеко внизу. И тут я поняла, что должна воспользоваться случаем. Я не поняла толком, что они затеяли, но помнила одно – Юлиного голоса на кухне я не слышала. Я хотела знать, куда она делась, и поэтому быстро спустилась на один пролет и вбежала на кухню. Что меня побудило спрятаться, толком я не знача. Наверное, подгонял страх – противный, животный, который рождается не в голове, а в животе. Я выскочила в коридор, открыла первую попавшуюся дверь, предварительно убедившись, что это не та комната, которую занимает Женя. В тем ноте я различила только беспорядочное нагромождение мебели. Когда на кухню вернулся Женя, уже успела закрыть за собой дверь и притаиться стены.

Лязгнул металл – он набросил крюк. Потом завизжал паркет в коридоре – его шаги быстро удалялись. А затем я различила, как тяжело хлопнула дверь парадного. Несколько раз повернулся ключ в тугом замке. И все. Он тоже ушел.

Несколько минут я ждала, что он вернется. Потом поняла – не вернется, и решилась покинуть свое убежище. В любой момент я могла уйти отсюда, стоило только откинуть крюк и оставить черную дверь открытой. Наверное, Женя затем и вернулся, чтобы запереть квартиру изнутри, а потом присоединиться к своему продюсеру.

Я зажгла в коридоре свет – это было нелегко, пришлось долго шарить по стенам, нащупывая выключатель. Наконец под потолком вспыхнула мутная лампочка. Только теперь, оставшись в пустой квартире, я поняла, как она огромна. И запущена. К запаху плесени теперь примешивался другой – табачный. Женя почти не курил, так что, скорее всего, постарался продюсер.

Я прошла по коридору, открывая одну дверь за другой. Везде я включала свет, но только на минуту – осмотрев комнату, тут же гасила его. Завершив осмотр, я убедилась: в квартире я одна. И никаких следов Юли. Я вышла на кухню, постояла, оглядываясь по сторонам. В углу кучка осколков, вряд ли их замели веником, скорее просто отодвинули ногой. У меня под каблуками хрустели мелкие крошки стекла. Это были следы скандала. Но где же сама Юля? В этот миг я пожалела, что не взяла ее телефона. Позвонила бы и услышала ее голос. Спросить у Ксении? Но ведь не в такое время!

Раковина оказалась там, где и предполагалось. Я отвернула оба крана и с удовольствием вымыла руки. Ополоснула лицо, вытерлась носовым платком и посмотрела на свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем на стене. Да уж, до бывалого бомжа я еще не дотягивала, но все предпосылки у меня уже появились. Я как могла почистила одежду и отряхнула волосы. Теперь следовало подумать, что предпринять дальше. Я не знала, надолго ли уехала эта парочка. В любом случае отсюда надо уходить поскорее. Деньги на такси у меня теперь были. Доеду до дома, приму душ, попытаюсь немного поспать. Утром с работы позвоню Ксении и узнаю Юлин телефон. Самый разумный выход, чтобы завершить эту безумную ночь.

Но что-то мешало мне просто сбросить тяжелый. крюк с петли и выйти на лестницу. Страх. Все это время, хотя мне ничего не грозило, страх меня не покидал, я нервничала. Все больше. Я вспоминала, как они уходили из квартиры. Как старались не шуметь, управляясь со своим тюком. Что они делали? Тайком выносили из квартиры хозяйские вещи? Это же абсурд, к чему им воровать, у этого Романа явно нет нужды в деньгах. В чем же дело?

Единственное, что я точно знала о Юле, – Женя заставил ее вернуться в ту комнату, где запирал прежде. Я тоже вернулась туда и снова зажгла свет.

История о ценных вещах оказалась сплошной выдумкой. Вещей тут было в избытке, но общая их стоимость равнялась примерно ста рублям. Я думаю, даже намного меньше, ведь еще пришлось бы заплатить за их вывоз на свалку. Здесь стоял диван – почти точный близнец того, на котором мы в детстве пытались прыгать. Телевизор тоже был – древний и громоздкий. Оставшееся место занимали неуклюжие столы и детали сломанных стульев. Эта квартира представляла собой настоящую свалку. Я обошла комнату, пытаясь обнаружить какие-то следы пребывания здесь Юли. На пыльной полированной столешнице я заметила следы чьих-то пальцев. На мраморном подоконнике – несколько тонких окурков, чуть запачканных светлой помадой. Они вполне могли остаться после ее заточения во время нашего визита. Это было все… Впрочем…

В щели между диванной спинкой и сиденьем торчал какой-то черный пакетик. Он не слишком выделялся на ужасном свекольном фоне обивки, и я заметила его не сразу. Теперь же обратила внимание только потому, что пакетик блеснул на свету. Это оказалась модная плоская сумочка из искусственной кожи. Собственно даже конвертик на «молнии» – без ручки, даже без петельки, чтобы носить его на запястье. Этот конвертик я заметила у Юли, когда мы разговаривали около крематория. Тогда она достала из него ключи от машины.

Я осторожно извлекла сумочку из щели. Скорее всего, ее туда не запихивали нарочно, просто Юля положила сумку рядом, когда присела на диван, а потом задвинула туда локтем. И забыла…

Только вот на чем она в таком случае уехала? Я не сомневалась, что она заявилась сюда на собственной машине. Правда, рядом с домом я никакой старой «Волги» не заметила, но Юля могла припарковать ее где-то поодаль.

В сумочке оказался паспорт, записная книжка, водительские права, связка ключей. А также косметика, расческа и пустая пачка из-под сигарет «Вог». Это было все, не считая скомканных оберток от жвачки. Я задернула «молнию». Пальцы плохо меня вслушались, я заметила, что они слегка отекли. Сказывалась бессонная ночь, усталость, волнение. Но сейчас мне было на все наплевать. Я хотела понять только одно – почему Юля бросила свою сумочку, где было так много необходимых вещей? Если она просто забыла ее, то должна обязательно вернуться. Куда же она денется среди ночи без ключей от своей машины и квартиры!

И тут мне стало так плохо, что я была вынуждена откинуться на спинку дивана и закрыть глаза. Я ведь знала это, я ведь сразу все поняла. С того момента, как увидела этот тюк в голубом покрывале. Не с этого ли дивана было снято перерывало? Что они могли выносить с черного хода, среди ночи, тайком, рискуя испачкать одежду или сломать ногу, запнувшись об очередной мешок? И к чему этот шепот, и почему такая спешка, и отчего Женя плакал в кухне над раковиной? Ведь я же слышала, как он плачет, захлебываясь и пытаюсь сдержать истеричные рыдания. Совсем рядом со мной. За дверью. И так далеко.

Я спрятала свою находку в сумку, конвертик с легкостью уместился в одном из отделений. Потом заставила себя подняться и еще раз осмотреть комнату как можно тщательнее. Не знаю, что именно я искала. Никаких следов борьбы, ни капли крови. Ничего. На обивке осталось несколько длинных светлых волосков, но я их оставила на месте. Потом вышла из комнаты и погасила там свет.

Нужно уходить. Они могли вернуться в любую минуту, и тогда у меня не останется никаких шансов. Не поможет даже связь с Женей. Даже его заступничество. Нужно поскорее покинуть квартиру, добраться до телефона и из безопасного места позвонить в милицию. Все рассказать – описать тюк, свою находку, подслушанную перебранку на кухне. Это было все, что я могла сделать. Можно было позвонить и прямо отсюда, но тогда придется задержаться. Я не могла оставаться тут ни минуты.

И тут со стены, совсем рядом со мной, грянул телефонный звонок. Я шарахнулась, будто от выстрела. До этого момента я даже не представляла, где в этой квартире может быть телефон. Оказалось, он привинчен к стене в коридоре – наверное, еще с коммунальных времен. Аппарат очень старый, но звонил так, что уши закладывало. А может, так казалось из-за ночной тишины. Я нерешительно протянула руку, но тут же отдернула ее. Звонили явно не мне. Если возьму трубку, придется сказать, кто говорит, а этого делать нельзя. Кто это мог быть, в такое время?

Телефон умолк, и я уже собралась уходить, когда он затрезвонил опять. Кто-то очень хотел дозвониться, полагая, что хозяин дома. Я не выдержала и сняла трубку. Во всяком случае, пусть они заговорят первыми. Бросить трубку всегда успею.

Это была Елена Викторовна. Узнав ее голос, я чуть не заплакала от радости. Вот кто был мне нужен!

– Надя, ты? – спросила она. – Ты все-таки осталась ночевать?

В ее голосе звучало изумление, она говорила очень осторожно.

– Я ночевала на лестнице, – выпалила я. – здесь, в квартире, были Женя и Юля!

– Кто такая Юля?

– Девушка, которая ждала Ивана на даче в ту ночь, когда его убили! Я вам рассказывала о ней.

– Ах да, – протянула Елена Викторовна. – Но имя я слышу впервые. Погоди, она-то как сюда попала?! И говори громче, я плохо слышу! Ты одна? Или с ними?

Я боялась повышать голос. Если буду кричать, не услышу, как отпирают парадную дверь. Еще не хватало, чтобы меня застукали прямо у телефона!

– Юля выкрала у меня его адрес, – быстро сказала я. – Я думала, Женя просто ей приглянулся, так это и казалось. А выяснилось, что она пришла узнать правду об Иване! Она подслушала, как мы обвиняли Женю, она сидела в соседней комнате! А когда мы ушли, у них вышел скандал, а потом приехал ваш Роман!

– Не части, – испуганно перебила меня Елена Викторовна. – Ты-то откуда знаешь? Ты была при этом?! При чем тут лестница?

Я торопливо объяснила, что догадалась подслушать с черного хода. Рассказала о том, что задремала, собираясь дождаться Юли, и в конце концов Увидела вместо нее загадочный тюк. И в заключение упомянула о ее сумочке.

– Там были ключи от ее машины, она просто должна была вернуться за ними!

Елена Викторовна молчала. Я окликнула ее, чтобы убедиться, здесь ли она, и Елена Викторовна ответила каким-то невразумительным восклицанием.

– Вы меня поняли? – переспросила я. – Я боюсь, что они что-то с ней сделали!

– О черт, – произнесла она наконец. – Ты уверена, что они тебя не заметили?

– На лестнице? Нет, точно нет! Тогда бы я не говорила сейчас по телефону!

– Немедленно уходи оттуда! – приказала Елена Викторовна. – Господи, какие же вы дурочки, все берете на себя! Немедленно уходи!

– Но Юля… Нужно вызвать милицию! Вы можете сделать это? Вам легче, я боюсь тут задерживаться!

И тут она меня потрясла. Непререкаемым тоном Елена Викторовна заявила, что никакой милиции вызывать нельзя. Ни в коем случае.

– Но почему?! – Я забыла о своих предосторожностях и почти кричала. – Почему, ведь они наверняка убили ее! Пока следы свежие, можно их поймать!

– Да ты что, рехнулась? – Она тоже повысила голос. – Кого ловить? Их?! Они не будут прятаться, уверяю тебя! Завтра на студии начинается запись демо-альбома группы, там будут и Женя, и сам Роман! Ты думаешь, они чего-то не предусмотрели? Если они вынесли труп, то уже избавились от него! Возможности у них есть!

– Так вы что, собираетесь их покрывать? – У меня кружилась голова от ярости и страха. Рука, которой я сжимала трубку, дрожала. – Нет, я сама тогда позвоню, и немедленно!

– Не смей! Уходи оттуда!

– Вы используете меня! – От гнева я уже ничего не понимала. – Вы просто используете меня, чтобы узнать, что творится на вашей студии! А когда узнали, хотите, чтобы я молчала! Сделали из меня дурочку, девочку для битья! Юля погибла из-за вас, вы отказались подняться наверх! Если бы мы пошли вместе, я бы решилась позвонить в дверь!

– Да что ты, – ошеломленно перебила она. – Как я тебя использую? Я боялась за тебя… Я и позвонила, только чтобы узнать…

– Жива я еще или нет? Жива, на вашу беду! – Мне на память пришел последний аргумент, и я едва не задохнулась: да как можно ей доверять! Второй раз купиться на ее доверительный тон! – Это же вы были на даче у Ивана второго декабря! – выпалила я. – Вы! Мне все рассказали! Юля вас и вспомнила!

– Не правда! – выкрикнула она; – Какая чушь, да я его впервые увидела в студии…

– Врете! Все врете, она вас описала. И вы же еще согласились со мной, что Ивану сделал предложение тот, кто ездил к нему на дачу. Давно знакомый человек. Это тоже были вы! Он погиб из-за того, что вы втерлись к нему в доверие!

У меня в ушах звенело, я опустила трубку на уровень груди и почувствовала, что сейчас разревусь, затопаю ногами… Если бы Елена Викторовна стояла напротив меня, я бы бросилась на нее с кулаками.

– Успокойся, пожалуйста, успокойся, – твердила она испуганно. – Это не правда, это была не я, Как выглядела та женщина?

– Как вы!

– Как именно?

Я попыталась припомнить, что мне рассказывала Юля. Никакой косметики, между сорока и пятьюдесятью годами, в деловом костюме… Но ничего сказать не смогла. И какой в этом смысл? Она опять отговорится, на ходу сочинит легенду, назовет имя, которое возьмет с потолка. Разве я уже не попадалась на ее ложь?..

Я бросила трубку.

И в этот момент до моего слуха дошел некий посторонний звук – металлическое лязганье. Понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: отпирают парадную дверь.

Я бросилась на кухню. Меня преследовал вновь зазвонивший телефон – Елена Викторовна считала, что разговор не окончен. Из-за этого оглушительного звона я не слышала, вошел ли кто-то в квартиру или еще нет. И не было времени прислушиваться! Я откинула крюк, запиравший дверь черного хода, выбежала на лестницу и в этот момент, услышала за спиной окрик:

– Стой! Стой!

Я обернулась – Роман! Его лицо показалось мне каким-то призрачным, искаженным. Он задыхался, стоя на пороге и глядя на меня, а потом ступил на площадку…

Почему я рванула вверх, а не вниз – до сих пор не могу объяснить. Может, потому, что знала: внизу меня легче догнать, там все-таки меньше мешков. Зато наверху, на площадке четвертого этажа, была настоящая баррикада. Он, с его короткими ножками и лишним весом, быстро ее не одолеет. Я мчалась вверх по ступенькам, опрокинула огромный мешок, из которого с грохотом посыпались битые кирпичи… Второй мешок я опрокинула сознательно – чтобы отрезать им дорогу. Он тоже был страшно тяжелый, но в этот миг у меня невесть откуда появилась необыкновенная энергия. бы гору своротила, если бы это понадобилось. Крики «Стой!» по-прежнему неслись мне вслед, я, ожесточенно продираясь сквозь преграду, услышала еще один голос – это был Женя. Он видел меня со спины, но, конечно, узнал. Думаю, он обалдел, ведь я выскочила из запертой им самим квартиры!

Взобравшись на пятый этаж, я поняла, что попалась. Дальше была только металлическая лестница на чердак, но на крышке люка висел огромный амбарный замок. Можно было выброситься из окна, но это как-то меня не прельщало. Оставался один выход, точнее, два. Две двери на узенькой площадке. Одна – недавно окрашенная, другая, слева, – запущенная и облупленная. Я стала барабанить в обе поочередно, потом принялась бить ногами. Звонков не было. Я слышала, как Роман с Женей разгребают устроенный мною завал, и свесилась с перил посмотреть на них. Да, я выиграла минуты три, но сейчас Женя перелезет через эту баррикаду, и мне конец!

Они больше не окликали меня и сосредоточенно трудились. Именно это молчание испугало меня больше всего. Они всерьез решили до меня добраться! Я из последних сил ударила ногой по свежеокрашенной двери, и тут мне неожиданно ответили. Злой мужской голос, донесшийся из квартиры, прозвучал дивной музыкой:

– Вот я кому-то сейчас как врежу!

– Откройте! – крикнула я. – Пожалуйста, кройте, умоляю!

– Кто хулиганит?

– Я снизу, с третьего этажа, откройте, ради Бога!1 Судя по молчанию, он слегка заколебался… И тут я увидела через перила Женю – он все-таки преодолел завал и был совсем близко от меня. Я взвизгнула:

– Меня сейчас убьют, откройте!

– Стой! – раздался снизу голос Романа. Но мне уже открыли дверь.

Я влетела в квартиру, даже не взглянув на моего спасителя. И, обернувшись, рывком захлопнула дверь. Лязгнул автоматический замок. Я увидела цепочку и набросила ее. Все!

В дверь немедленно начали стучать. Я зажала рот кулаками, глядя, как содрогается и звенит цепочка. И вдруг наступила тишина. Удивительная тишина – после такого-то содома…

– Не открывайте, – сипло прошептала я, пер водя взгляд на хозяина квартиры.

Им оказался высоченный босой мужчина в стиранной пижаме. Его темные волосы были взлохмачены, ошалелый взгляд еще сонный.

– Не открывайте, ради Бога, – прошептала я еще раз. – Они меня сразу убьют.

Он поднял руку, делая знак замолчать. Потом прислушался. На лестнице было очень тихо. Но вскоре расслышала шарканье подошв по цементному полу, потом в дверь очень осторожно постучали.

– Не отвечайте, – шепнула я.

– Сам знаю, – еле слышно откликнулся он и громко спросил:

– Кто там?

Женя откашлялся – это был его голос. А потом уверенно заговорил:

– Извините, ради Бога. Это соседи снизу, из восьмой квартиры. С третьего этажа.

– Что нужно? – перебил его хозяин. – Вы знаете, что сейчас половина шестого?!

– Да, мы сейчас уйдем, – пообещал Женя. – Извините, ради Бога… Только откройте, пожалуйста. Эта девушка, она…

Он замолчал, и тут вмешался Роман. Надо сказать, голос у него звучал весьма авторитетно. Мешало только явное пришепетывание.

– Эта девушка наркоманка, у нее бред. Она сейшас вам вешь дом разнешет!

Я отчаянно замотала головой, показывая, что он врет. На глазах проступили слезы – мне хотелось рыдать в голос. Но хозяин едва взглянул на меня. Он громко и спокойно ответил:

– Оставьте меня в покое. Ее уже нет.

– Как нет?! – воскликнул Роман.

– Она убежала через парадное, – невозмутимо ответил хозяин. – Наверное, уже внизу.

Раздался тихий голос Жени. Он говорил быстро и нервно, не удалось разобрать ни слова. Потом – топот его ног по лестнице. Он спускался вниз. Роман очень вежливо попросил:

– Откройте на минутку, пошалуйста! Я только пошмотрю!

– Нечего тут смотреть, я сплю, – отрезал хозяин. – Устроили в доме притон! Еще раз поднимете ночью шум – я сам на вас посмотрю!

Роман сделал еще одну попытку его переубедить, но хозяин просто послал его подальше. Несколько веских слов заставили Романа замолчать. Ничего не скажешь, есть ситуации, когда без матерка не обойдешься… Вскоре я услышала удаляющиеся шаги и шорох раздвигаемых мешков. И тут слезы побежали у меня сами собой. Я даже не успела сказать «спасибо».

Мне протянули стакан воды. Я взяла, сделала один глоток и вернула стакан. Пить не хотелось. Хотелось только плакать.

– Я не наркоманка, – выдавила я, как только удалось перехватить глоток воздуха. – Правда, не наркоманка, я никогда…

– Да я вижу, – бросил он. – Ладно, я сейчас обуюсь, а ты садись. Вот сюда.

Он взял меня за плечи и буквально перенес на стул. Я ревела не останавливаясь. Может, это была реакция на всю эту ужасную ночь. А может, последней каплей стало предательство Жени. Теперь я знала: он меня не пощадит. И никогда не собирался щадить. Он стоял за дверью с этим… Убийцей! И хотел, чтобы меня выдали. А зачем он дал мне свой адрес и телефон? Может, надеялся заманить в ловушку? Кто знает, была бы я сейчас жива, если бы явилась сюда без Елены Викторовны?

Меня потрясли за плечо, и я подняла глаза. Хозяин успел накинуть длинный махровый халат. В нем он казался еще массивнее.

– Кофе будешь? – спросил он. – Я лично выпью. Все равно вставать.

Я сказала, что буду. И спросила, как узнать, не подслушивают ли «они» за дверью? Он узнал это очень просто – отпер дверь и выглянул на лестницу.

– Никого, – удовлетворенно произнес мой спаситель, снова запирая дверь на замок. – Думаю, они тебя ловят на улице. Что ты натворила, если не секрет?

– Ничего!

– Ну, так уж ничего? – Он внимательно разглядывал мое лицо, одежду…

Я и сама знала, что вид у меня не слишком презентабельный. И объяснила:

– Я всю ночь просидела на вашей лестнице.

– Да уж, – заметил он, наливая воды в маленькую кастрюльку. – Загадили весь дом, мусор вынести невозможно.

– Это вы выходили с ведрами среди ночи? Он удивленно взглянул на меня и засмеялся:

– Я! Точно, я! Как раз спать ложился и решил выбросить этот тараканий рай… А ты что, следила за мной?

– Я вас случайно увидела, в окно с парадного, – призналась я.

– Кстати, как тебя зовут? – поинтересовался он. – Меня – Павел.

Я представилась. Руки не протягивала, потому что не была уверена в ее чистоте. Павел открыл холодильник и вытащил несколько яиц.

– Я буду три, а ты?

– Одно, – попросила я. Хотя есть хотелось ужасно. Я вдруг вспомнила о пачке мороженого, забытой на кухне. Когда же это было? Миллион лет назад.

– Я положу два, – принял самостоятельное решение Павел. – К сожалению, больше ничего нет. В магазин пойду только завтра.

К этому моменту я сумела немного успокоиться и вытерла слезы. Его спокойный тон быстро приводил меня в чувство. По кухне распространялся запах закипающего кофе, в кастрюльке постукивали друг о друга яйца. Павел достал из кармана халата пачку сигарет:

– Хочешь?

Я поблагодарила и взяла одну. Пальцы у меня тряслись, и он заметил, что мне трудно прикурить. Сигарета так и плясала перед пламенем зажигалки. Наконец я сделала затяжку.

– Кто они были, Надя? – спросил он как бы между прочим.

– Они… Они правда с третьего этажа, – уклончиво ответила я.

– Из восьмой?

– Наверное. Я не смотрела на номер.

– Что-то я их раньше не видал, – задумчиво произнес он. – Там вроде какая-то пара жила, они собирались продать квартиру. А потом уехали.

– Женю пустили туда пожить, – объяснила я.

– Женя – это кто?

– Мой бывший парень. – Я сделала еще одну затяжку и погасила сигарету. – Он… Ну, в общем, мне нужно позвонить в милицию.

Павел слегка присвистнул и, схватив полотенце, рывком снял с плиты кастрюльку с выкипающим кофе. Потом открыл кран, залил сваренные яйца холодной водой. И только достав из холодильника масло и нарезая хлеб, осведомился:

– Так что там случилось? Что-то серьезное? На самом деле?

– Я думаю, что да, – ответила я. – Можно от вас позвонить?

Павел сделал предложение – я сперва поем и выпью кофе, а уж когда успокоюсь и соберусь с мыслями, могу позвонить в милицию с его телефона. Он не возражает.

Я его послушалась. Вымыла руки и уселась за стол. Когда я надкусила бутерброд с маслом и крутым яйцом, то вдруг сообразила, что точно такой же набор продуктов оставался и у меня в холодильнике. И если бы я ночевала дома, то примерно в это время завтракала бы – точно так же. Эта мысль меня неожиданно насмешила, и я улыбнулась. Павел с удивлением посмотрел мне в лицо:

– Что такое?

– Так, ничего. – Я отхлебнула кофе. – Просто творится что-то абсурдное… Я бы никогда не подумала, что встречу это утро вот так.

– Согласен, – не задумываясь ответил он. – Я тоже собирался поспать часов до двенадцати. Кстати, Надя… Что же, собственно, случилось? Может быть, не стоит беспокоить милицию?

Я покачала головой:

– Нет, стоит. Не хочу вас пугать, но, кажется, ночью в той квартире убили девушку.

Кружка дрогнула у него в руке, и кофе выплеснулся на стол. Павел поставил кружку и зачем-то пригладил взъерошенные волосы:

– Вот же… Что, правда?

– Похоже на правду, – ответила я. – И знаете, хочу вас попросить… Если они еще будут к вам стучаться – не открывайте. Они могут говорить что угодно, а вы все-таки не пускайте их в дом. Кто знает? Они на все способны.

Я допила кофе, и Павел проводил меня к телефону. Аппарат стоял в комнате, которая, скорее всего, служила кабинетом. Я сразу обратила внимание, что эта квартира намного меньше той, откуда я сбежала. И Павел явно жил тут один. Это меня немного успокоило. Не хотелось бы подставлять под удар целую семью… Правда, будь у него жена и дети, его бы отговорили впускать в дом незнакомую девицу, которой среди ночи вдруг потребовалась помощь…

– Вот телефон нашего отделения, – сказал Павел, перелистывая свою записную книжку. – Ну давай звони. Я не буду мешать.

Он вышел и прикрыл за собой дверь. Я собралась с духом, взяла трубку. Набрала семь цифр. И вскоре услышала ответ.

Глава 13

Это может показаться невероятным, но, когда приехала милиция, я мирно спала. Такое со мной случается: когда нормальный человек томится от бессонницы, меня вдруг валит в сон. Наверное, тоже что-то нервное. Павел едва меня добудился, я смутно слышала его голос:

– Надя, уже приехали, встань, поговори!

– Ага, сейчас, – пробурчала я. Совсем как в детстве, когда не хотелось вставать в школу. Потом до меня донеслись еще чьи-то голоса, и я заставила себя сесть на диване. Меня внимательно рассматривали два милиционера в кожаных куртках. Они представились, но я ничего не поняла.

– Кто звонил? – спросил милиционер что помоложе. – Вы?

Я призналась, что звонила. Попутно обратила внимание на то, что Павел к приходу милиции успел переодеться. Теперь на нем были потертые черные джинсы и клетчатая фланелевая рубаха. Он заметил, что я еще не пришла в себя, и вмешался:

– Эта девушка постучалась ко мне с черного хода, кричала, что ее убивают. За ней гнались двое. Я ее впустил и разрешил позвонить.

– Ну а теперь все в порядке? – поинтересовался молодой милиционер, не сдерживая насмешливой улыбки. Он как будто находил во всем этом что-то забавное.

– Со мной, конечно, все в порядке, – ответила я, пытаясь собраться с мыслями. – А в восьмой квартире что-то случилось.

– Вы там живете? Кстати, ваш паспорт можно посмотреть?

Паспорт, на счастье, у меня был при себе. Вместе с ним я показала и свой постоянный пропуск на радио. На него не обратили ни малейшего внимания. Их интересовали только моя фотография и прописка. К фотографии они и привязались.

– Что же у вас фото не вклеено? – спросил молодой милиционер. – Уже три месяца прошло, как вам исполнилось двадцать пять!

Я вздохнула. Блюститель порядка был прав, я никак не могла выбрать время и сходить в милицию. Тем более, что жила теперь совсем в другом районе. А фотография давно была готова.

– Я вклею, – пообещала я. – Ну, штраф заплачу… Знаете, в восьмой квартире убили девушку.

Теперь до них дошло. Кажется, до сих пор они думали, что я просто удирала от ночных грабителей или насильников. Удрала – мое счастье, что же их беспокоить?!

– То есть как убили? – воскликнул милиционер постарше. – Вы что же, видели это?

– Я видела, как вынесли труп!

И я рассказала, что сидела в это время на лестнице, пролетом выше, описала, как что-то выносили в голубом покрывале, описала машину. И – что уж теперь – Женю и Романа. Особенно не повезло Жене – ведь я знала все его паспортные данные. И не только.

Меня очень внимательно выслушали, а потом предложили объяснить: почему я уверена, что в свертке был труп девушки?

– Она находилась в квартире, – пояснила я. – Но когда я туда пробралась и все осмотрела, ее уже там не было. Осталось только это!

Я предъявила сумочку-конвертик и поспешила познакомить милицию со своими выводами насчет того, почему Юля должна была вернуться за своей потерей. Выслушать меня выслушали, но без особого энтузиазма.

– Может, она не на машине добиралась, – предположил младший. – И потом, там же два выхода, она могла уйти с парадного.

Наверное, у меня на лице было отчаяние… Мне не верили. Не хотели связываться. Тут опять подал голос мой ангел-хранитель в клетчатой рубашке:

– Я тоже думаю, что дело серьезное. Они очень хотели, чтобы я отпер и выдал им Надю. Сперва пытались выломать дверь, потом упрашивали. Я их отослал на улицу, сказал, что она ушла через парадное. – И добавил, что хозяева восьмой квартиры сейчас в отъезде. Квартиру они не продавали. Либо сдали, либо пустили кого-то пожить. И если в ней творятся такие дела, не мешает туда наведаться…

Мне наконец, отдали паспорт. Я уже начала бояться, что меня арестуют. Так, на всякий случай. – Ну что, пойдем вниз, – сказал старший милиционер. – Посмотрим, что там. Меня попросили пройти с ними. Павел отправился без приглашения, и я была очень этому рада. Рядом с ним было как-то спокойнее. Мы спустились по черной лестнице. Попутно Павел пожаловался на то, что дом совершенно загадили постоянные ремонты.

– Это в ЖЭК обращайтесь или к участковому, – меланхолично посоветовал младший милиционер. – Это здесь?

Я подтвердила, что дверь та самая, и он принялся стучать дубинкой. Ответа не было. – Может, они не вернулись? – прошептала я. – Ловят меня на улице?

– А кстати, – спросил старший, – что вы делали ночью на лестнице? Я понял, вы тут просидели несколько часов?

Я призналась, что подслушивала. Наверное, не слишком лестное для меня признание, но что поделаешь. Пришлось также пояснить, что Женя – мой прежний сожитель. Слово «жених» я произнести не решилась, уж слишком оно официальное. И я добавила, что теперь он ввязался в какие-то темные дела.

Пока я говорила, стук в дверь не прекращался. За окном все еще было темно, и мне казалось, что эта кошмарная ночь никогда не кончится, солнце уже не взойдет. И когда я уже собралась сказать, что в квартире никого нет, за дверью послышался голос:

– Кто там? Что надо?

Говорила женщина!

– Милиция, откройте, – приказал молодой милиционер.

– Я не вызывала! – откликнулась женщина.

– Другие вызвали. Откройте.

– А кто вызвал, чего ради?! – возмутилась она. – Знаете, придумайте другой предлог! Милиция в такое время! У нас все в порядке!

Вмешался Павел. Он громко заявил:

– Это ваш сосед сверху. С пятого. Дина, это ты?

– Что? – запнулась она. – Да, я… Там Павел, что ли? Что случилось?

Дверь, наконец, открылась. На пороге стояла женщина в длинном, до пола, красном халате. Одной рукой она придерживала расходящиеся полы, а другой пыталась пригладить завитые, растрепанные волосы.

– Извини, Дина, что мы так врываемся, – сказал Павел. – Тут у девушки проблемы.

У меня действительно были проблемы. Я видела эту женщину впервые, этой ночью ее тут не было, а между тем… Она выглядела так, будто ее только что подняли с постели, не дав досмотреть последний утренний сон! Я не выдержала:

– Откуда вы тут взялись?!

– Ничего себе. – Она еще раз провела рукой по своим искусственным черным кудрям. На вид ей было лет пятьдесят. Лицо помятое, припухшие глаза глядели подозрительно. – Как это – откуда? Это моя квартира!

Но тем не менее она впустила нас на кухню. Милиционер что постарше попросил ее принести паспорт. Женщина еще раз подозрительно нас оглядела и вышла в коридор. Я обернулась к Павлу:

– Ее тут точно не было! Она только что приехала! Клянусь, я все комнаты осмотрела!

– Ну, сейчас все выяснится, – неуверенно проговорил Павел. Хотя я отметила, что он как-то странно посматривает на меня. Наверное, ему пришло в голову, что мои преследователи могли говорить правду. Что, если я наркоманка и все это мне привиделось в бреду?! Я была в отчаянии. Меня обошли – обошли, пока я спала, ожидая приезда милиции! А стражи порядка ехали очень долго, почти сорок минут!

– Вот мой паспорт. – Хозяйка вернулась и протянула документ милиционеру. – Я постоянно здесь живу.

– Дин, я что-то в последнее время тебя не вижу, – сказал Павел.

– Уезжала печень лечить, – дружелюбно ответила она.

– А когда вернулась?

– Вчера.

Я хотела крикнуть, что все это вранье, но не смогла. Женщине вернули паспорт, она сунула его в карман халата и выразительно посмотрела на нас:

– Так в чем все-таки дело? Павел, зачем ты вызвал милицию?

– Понимаешь, тут у тебя были какие-то двое, – неуверенно начал он. – Вот за девушкой гнались по черной лестнице. Я ее у себя спрятал.

Она оглядела меня и фыркнула:

– Слушай, так ты бог знает кого в квартиру впустишь! Кто за ней гнался-то? Кому она нужна?

Я выдавила:

– Вы все врете. Вы только что приехали. Я все комнаты осмотрела, и вас тут не было, – и обратилась к милиционеру постарше – он, как мне казалось, с самого начала относился ко мне чуть серьезнее:

– Спросите ее про ту девушку! Спросите про нее!

Я держала в руках сумочку-конвертик – ее только осмотрели и сразу же вернули мне. Женщина тоже посмотрела на сумочку, потому что я ею размахивала. И пожала плечами:

– Слушайте, я вернулась вчера с лечения и легла пораньше спать. Никаких девушек тут не было.

Я огляделась по сторонам. Осколки битых чашек все еще лежали в углу. Я с торжеством указала на них:

– Вот! Это они разбили, когда дрались на кухне! Юля и Женя! Я все слышала, я была за дверью! Хозяйка посмотрела в ту сторону и нахмурилась:

– Это я случайно разбила, когда уезжала. Уронила поднос. Вообще, в чем дело? Почему вы ее слушаете, эту… Да она же под кайфом, не видно разве?! У нее же глаза красные, а вы послушайте, как она говорит! У нее язык не ворочается!

– Я просто не выспалась! – вырвалось у меня.

– Так иди и выспись в подворотне! – бросила она. – Там тебе и место!

Я повернулась к Павлу – теперь вся надежда была на него:

– За мной действительно гнались! Вы же слышали! Вы же с ними разговаривали!

– Это правда, – подтвердил он. – Двое мужчин. Я их, правда, не видел, разговаривал через дверь. Один, судя по голосу, вроде молодой. А другой как-то интересно разговаривал…

– Шепелявил! – перебила я. – Это Роман, продюсер, а молодой – Женя Зотов!

– Впервые слышу! – отрезала Дина. – Да откуда вы взяли, что они из восьмой квартиры? Могли быть и с улицы! Я сто раз собираюсь пройтись по подъезду, собрать деньги на тамбурную дверь! Подложат однажды бомбу в один из мешков, и мы все взлетим! – Она обратилась к милиционерам:

– Вы бы лучше об этом подумали, чем… Ну ладно. – Ее боевой задор неожиданно испарился. Она пожала плечами:

– Если вы верите этой девице, осмотрите квартиру. Но я тут одна. И предупреждаю – эта особа не в себе. Что тут могло случиться ночью, если я спала и ничего не слышала?

– У меня есть свидетель, что я была тут! – вырвалось у меня. – Мне сюда по телефону звонили!

Дина только вздохнула и жестом пригласила всех следовать за ней. Она показала все комнаты, одну за другой. Судя по тому, что милиционеры особо не утруждались осмотром, ограничивались беглым взглядом с порога, я поняла, что мне совсем не верят. В комнате, где я нашла сумочку, мне стало совсем худо. Тот самый диван теперь был застлан свежим постельным бельем. И даже подушка была примята.

– Вот тут я спала, – указала Дина. – Если бы в кухне дрались, как она рассказывает, разве бы я не услышала? Я снотворных не принимаю, мне нельзя.

– На этом диване я нашла сумочку! – крикнула я. – Это она специально устроила на нем постель, но тут никто не спал! Еще час назад я сама сидела на этом диване и никакого белья тут не было!

Дина взглянула на меня и крутанула пальцем у виска:

– Слушай, займись своим здоровьем, ладно? – и, обращаясь уже ко всем присутствующим, добавила:

– Может, ей психушку вызвать? Или эту… наркологию? Да вы послушайте, что она говорит! Это же полный беспредел! Так она будет утверждать, что у меня тут притон, проходной двор, а вы ей верите?!

Осмотр квартиры был закончен в пять минут. Я наблюдала, как милиционер (постарше) извиняется перед хозяйкой. Тот, что помладше, смотрел теперь только на меня. Мне захотелось сжаться и спрятаться где-нибудь в углу. Мы в полном составе вернулись на черную лестницу.

– Я рассказала правду, – еле слышно выдавила я. – Я не наркоманка и не сумасшедшая. Я все это видела. А они заметили меня и погнались… Хотели меня убить… Почему вы не верите? Эта Дина только что появилась в той квартире, ночью ее не было! И у меня есть свидетель! Ему можно доверять!

– Ну и куда ее? – спросил младший старшего с таким видом, будто меня тут и не было.

– Как – куда? – испугалась я.

– В отделение или?.. – все так же меланхолично продолжал милиционер.

– Я не поеду, я…

Павел неожиданно взял меня под руку.

– Знаете, за девушкой действительно гнались, – сказал он. – Мне-то вы верите? Я трезвый, абсолютно нормальный. Тут прописан. Дину знаю, конечно. Она и есть хозяйка. Но за девушкой гнались. И это я могу где хотите подтвердить. Я с ней поеду.

Нас попросили подняться в квартиру. Мы с Павлом шли впереди, милиционеры следовали за нами. Все перепачкались в строительном мусоре и чертыхались по этому поводу. Мне же любой мусор был нипочем. Меня пугало другое… Я чувствовала рядом локоть Павла и понимала – это единственная моя защита. Не очень надежная, конечно, но он искренне хочет помочь. И я еле слышно сказала ему:

– На самом деле я правду говорю. Только не могу доказать.

– Ты сказала, что есть какой-то свидетель? – так же тихо спросил он, отпирая дверь своей квартиры.

И я подумала, что не знаю этого точно. Захочет ли Елена Викторовна подтвердить, что приезжала сюда со мной и никакой Дины тогда и близко не было? Станет ли она это делать, ведь для нее так важно не иметь дела с милицией? Она прямо заявила, что отказывается звонить и делать заявление…

Нет, кажется, никаких свидетелей у меня нет. Ничего нет. Кроме сумочки Юли и полной уверенности, что с ней случилось нечто ужасное.

Кстати, эта сумочка тоже особого впечатления не произвела. Правда, Юдин паспорт и права милиционеры рассмотрели во всех подробностях. Потом о чем-то посовещались, посмотрели какие-то бумаги.

– Она не в розыске, – сообщил молодой, неуверенно вертя паспорт в руках. – Где вы взяли сумку?

– Там же, в той комнате!

– Ну а где еще?

Я похолодела:

– Что вы имеете в виду?!

– Нашли, подобрали… – монотонно перечислял старший, – или позаимствовали…

– Вы имеете в виду – украла?! – У меня сел голос. – Да что вы! Она моя знакомая, вы можете спросить у кого угодно! Мы с ней вчера утром были на похоронах… Вы… Позвоните ей!

Эта спасительная мысль давно крутилась у меня в голове. В самом деле, чего проще? Позвонить Юле домой и выяснить, там она или нет. А если она живет не одна, а с кем-то – еще лучше! Тогда мы будем знать, ночевала она дома или нет!

Я едва их уговорила. Минут десять милиционеры выясняли номер ее телефона, они куда-то звонили, проверяли его согласно Юлиной прописке. Потом, наконец, набрали.

Трубку никто не взял. Конечно, я бы предпочла, чтобы Юля сама взяла трубку и сказала, что у нее все в порядке.

– Говорила же! – Я торжествовала. – Ее нет. Юля не вернулась домой! Если поблизости поискать ее машину, то обязательно найдете! Серая «Волга», потрепанная такая… Я думаю, она поставила ее где-то ближе к шоссе.

– А кто твой свидетель? – спросил Павел. – Ему можно позвонить?

– Я не знаю телефона, – убито. ответила я. – Второй раз забываю спросить… Это женщина. Ее зовут Елена Викторовна, а фамилия… Незванова, кажется…

– Кажется! – раздраженно передразнил меня молодой милиционер. – Ну вот что, девушка. Сами-то как думаете, что с вами делать? У вас на руках чужие документы, права. Вам все это прикажете оставить?

– А вы заберите сумочку! – предложила я. – Это же вещественное доказательство!

На лицах милиционеров отразилось недовольство. Я поняла: раз не заведено дело, доказательства им не нужны. Но и оставить сумочку мне они почему-то не хотели. Павел незаметно подтолкнул меня локтем:

– Ты будешь писать заявление?

Ну да, конечно! Первым шагом должно быть заявление. Его обязан взять у меня следователь, и только потом можно будет отдать ему сумочку. Я уже собиралась сказать, что обязательно это сделаю, но меня остановили. Старший сказал:

– Давайте поступим так. Сумку отдадите нам… – и, выразительно глянув на молодого, добавил:

– Пока. Мы попробуем дозвониться вашей подружке. Сумку она, значит, потеряла, все равно нужно возвращать. Пусть она приедет к нам за вещами. – А если не приедет?! – воскликнула я.

– Ну, если не приедет, нигде за три дня не объявится и родственники подадут в розыск – тогда другое дело.

Мне не оставалось другого выхода. Старший милиционер быстро написал на. простом листе бумаги, что принял от меня сумку, перечислил ее содержимое и попросил подписать. Я это сделала, и они ушли.

– Поспи еще, – великодушно предложил Павел, после того как в очередной раз я отказалась от всего, что он предлагал. Стакан воды, подогретый кофе, валерьянка… Остановить меня было невозможно – я ревела еще хуже, чем в первый раз.

Павел вздохнул и сел рядом на диван.

– Ну, я тебе верю. Что, легче стало?

Я помотала головой и глухо ответила, не отнимая ладоней от лица:

– Они мне не поверили! Они решили, что я… что я… Не крала я этой сумки! Я нашла ее на диване, а теперь эта… эта…

– Дина, – подсказал он.

– Она постелила на диван белье и врет, что спала! А сама только что приехала! Они предупредили ее, что я вызову милицию! Я уверена! – Я отняла руки и выкрикнула ему в лицо; – А почему они гнались за мной? Почему решили, что я вызову милицию? Почему, если там ничего страшного не было?! Они обнаружили, что я выскочила из квартиры, и поняли, что я все видела! Разве это не доказательство?

Он смотрел на меня с жалостью. Это меня немного отрезвило. Я выпила воды. Истерика ничему не поможет. Да и к чему мне убеждать этого человека? От него ничего не зависит. Он и так уже мне помог. Заявил милиции, что спас меня от преследователей, что, по крайней мере, они не выдумка. И ему, думаю, поверили. Я вытерла слезы:

– Спасибо…

– За что? – грустно спросил он.

– Ну, вы меня защищали… Могли же просто не открыть дверь…

– Не откроешь тут, – вдруг улыбнулся Павел. – Ты ее чуть с петель не сняла!

– Вы успели в последний момент, – призналась я. – Он мне уже в спину дышал.

– Твой жених?

Я кивнула. Павел покачал головой:

– Не понимаю. Он-то почему против тебя? Ты… Не хочу тебя обидеть, но, может, ты немножко преувеличила? Может, они просто хотели поговорить?

– Ага, и разнесли в клочья все мешки, чтобы до меня добраться, – грустно усмехнулась я. – Нет, между нами все кончено. Он все пытался меня убедить, что… Ну, ладно. Это уже неинтересно.

Павел сказал, что ему интересно. И я впервые обратила внимание, что он действительно разглядывает меня с интересом. Вполне определенным интересом – несмотря на мои царапины, покрытые пылью волосы и заплаканные глаза. Я призналась:

– Все это случилось потому, что мой жених мечтал о карьере музыканта… Только я думала, что это так… детские надежды… Он от них. не избавился, вот и все. Откуда же я знала, что он решится все перевернуть? Ушел, бросил меня, связался с этим продюсером, а у того репутация… – Я махнула рукой. – И это уже не мечты, это реальность. И чем дальше, тем хуже. Не знаю, почему все так происходит… Ведь могло же ему чуть больше повезти? Другой продюсер, например. Никаких приключений… Если ему хотелось петь – неужели обязательно совершать убийство?! Во что он превращает свою жизнь? И свою, и мою тоже!

Я не заметила, как увлеклась, и заговорила, ничего не скрывая. Как мне было это нужно! Ведь я никому не могла раскрыть свою душу. Даже Елене Викторовне, хотя та была в курсе всех дел. Разве я могла пожаловаться ей на то, что потеряла Женю? Напротив, я старалась делать вид, что эта потеря меня не волнует. Что я только хочу знать правду о смерти Ивана…

В конце концов до меня дошло, что я откровенничаю с совершенно незнакомым человеком, и я осеклась. Павел меня подбодрил:

– Ну что ж ты? Я ведь слушаю.

– Да нечего больше рассказывать, – заключила я. – Женя сильно изменился. Раньше жил как все люди… Работал в музыкальном магазине, мы с ним ходили на концерты, в кино, собирали пластинки… Мне казалось, что он счастлив.

Павел с иронией хмыкнул, и я быстро поправилась:

– Нет, скорее почти счастлив, потому что мечтал-то он о другом! Он жил какой-то тайной жизнью, про себя, чтобы не впасть в депрессию… Воображал себя знаменитым музыкантом! Это была игра, вы понимаете? Игра!

Он мягко уверил, что понимает.

– Понимаете? – не выдержала я. – Не думаю, что понимаете! Ради игры не убивают! А с тех самых пор, как эта его запасная жизнь стала основной… Начался такой ужас! Ну, это как если бы… вам заколотили парадную дверь и заставили ходить только по черной лестнице, по которой вы прежде только мусор выносили!

Павел всплеснул руками:

– Слушай, хорошее сравнение! Можно я его использую?

– Где? – удивилась я.

– В какой-нибудь статье.

– А вы что… журналист?

Так выяснилось, что мы почти коллеги. Почти – потому что меня никак нельзя было назвать профессионалкой. А он работал сразу в нескольких изданиях. Павел заметил:

– Надо же, свои люди везде, даже на черной лестнице. Тебе что, еще на работу сегодня?

Я обреченно кивнула:

– Письма читать…

– А дома этого нельзя делать?

– Я новенькая, за мной там следят.

Он вздохнул и посмотрел на часы:

– Ладно. Тогда сделаем так. Ты ложись и спи, если сможешь уснуть. А в девять… Поздно? В полдевятого я тебя разбужу, выпьешь кофе и поедешь. Подвезти тебя не смогу, уж ты прости. Машина есть, но она не на ходу. – И, призадумавшись, Павел с сожалением добавил:

– И вряд ли когда-нибудь будет на ходу.

Он вышел и плотно закрыл за собой дверь. Я еще немного посидела на краю дивана. Чувствовала себя ужасно – глаза опухли так, что свет лампы был просто невыносим. Я ее наклонила как можно ниже, сняла куртку, бросила ее на стул, разулась и легла на диван. Накрылась краем пледа. Такие старые клетчатые пледы для меня лучшее снотворное. В каждой клетке, кажется, живет свой сон… Стоит накрыться таким пледом, как сразу начинаешь куда-то проваливаться, уплывать…

Я закрыла глаза и неожиданно для себя всхлипнула, Но это было уже в последний раз. Говорят, чистая совесть – лучшее снотворное. Не правда. Побегайте ночь напролет по холодной лестнице, поворочайте тяжелые мешки, поплачьте – и вам не понадобится даже чистая совесть. Уснете и без нее.

Часа полтора-два я проспала на лестнице, минут сорок – перед приездом милиции… И около двух часов – теперь. Одна моя институтская подруга рассказывала, что спит только так, урывками. И при этом великолепно себя чувствует и в период бодрствования успевает переделать кучу дел. На нее такой сон действовал превосходно. На меня – убийственно. Казалось, все силы ушли на то, чтобы открыть глаза. Ни на что другое меня уже не хватило.

Павел убрал руку с моего плеча:

– Ну и сон, завидую. Уже десять. Не смог тебя разбудить в полдевятого, просто жалко стало. Ничего страшного, между праздниками никто на работу вовремя не ходит. Опоздаешь разок.

– Oх… – Я попыталась сесть, но снова обняла подушку. Это было ужасно, но встать я просто не смогла. Голова трещала, в спине поселилась острая боль. Все признаки гриппа. Мне ли не знать!

– Кофе выпьешь? – спросил он. – Кстати, я сбегал в магазин. Есть колбаса, сыр… Да что с тобой? Ты на работу, вообще, собираешься?

Мне было очень стыдно, что я так разлеглась. Но сделать ничего не смогла. Есть не хотелось, при мысли о кофе я почувствовала тошноту. Ничего не хотелось. Только лежать тут долго-долго, накрывшись с головой пледом. А лучше двумя-тремя… Потому что меня бил озноб.

Павел осторожно наклонился, разглядывая мое лицо. Я шепнула:

– Кажется, я простудилась.

Он потрогал мой лоб. Рука была очень приятная, прохладная. Я хотела назвать ему свой адрес, сказать, что деньги на такси у меня есть, нужно только вызвать машину… Но он заговорил первым:

– Дай-ка мне свой рабочий телефон. Я позволю и договорюсь за тебя.

Я слабо отмахнулась:

– Меня уволят…

– Много тебе платят? – поинтересовался Павел. И, услышав, что я этого пока не знаю, пожал плечами. – Ну так что ты заранее расстраиваешься? Уволят, тебе же лучше. Давай телефон.

Я порылась в сумке, стоявшей у дивана, и протянула ему записную книжку. Павел нашел по моим указаниям нужную страницу и присел к телефону. Я смотрела на его спину, пока он набирал номер, и думала, что это очень хорошая спина. Клетчатая, широкая, надежная. Потом подумала о своей наглости. В самом деле, это нужно умудриться, принципиально избегая посторонней помощи, столько мучиться, деликатничать где нужно и не нужно… И в конце концов сесть на шею незнакомому человеку, заставить его даже объясняться с Валерией Львовной!

Но ее, к счастью, на рабочем месте не оказалось. Она сама опаздывала. Павел представился и попросил кого-нибудь из моего начальства.

– Болеет, да, – сказал он, выслушав ответ. – Пока неизвестно, похоже на грипп. Она даже сама говорить не может.

Послушав еще секунду, он совершенно серьезно сказал:

– Это ее отец.

Я уставилась на него:

– Это кто?

– Аня какая-то, трубку дать? – спросил он, прикрыв мембрану ладонью.

Я кивнула, и он поднес мне телефон. Анин голос звучал очень недовольно:

– Неплохо придумано, – сказала она.

– Что? – удивилась я.

– С конкурсом, – Аня понизила голос, – теперь поручат мне или Кате…

– Да я и не думала, я правда болею… – попыталась я оправдаться, но Аня перебила:

– Ну, в таком случае нужно было взять письма на дом. Всю коробку. Ты же понимаешь, что никто их тебе не привезет. Лежала бы и разбирала. Знаешь, так не делают! Я этим заниматься не буду!

Она отчитывала меня еще минуту, потом сбавила тон и без особого сочувствия спросила, правда ли я больна. Дескать, голос у меня странный.

– У меня температура, – ответила я. – До свидания… Я перезвоню.

Павел взял у меня трубку и поставил телефон на столик рядом с диваном.

– Хочешь еще кому-нибудь позвонить? – спросил он. – Настоящему папе, например? Я вздохнула:

– А что я скажу? Что заболела? Они захотят приехать… А куда? Сюда?

– А они привыкли, что ты всегда дома? Кстати, где ты живешь?

Я назвала адрес и плотнее закуталась в плед. Павел понял и достал из шкафа стеганое одеяло:

– Вот. Это будет эффективнее. Что же мне с тобой делать, Золушка? Аспирину тебе дать или водки выпьешь?

Я попросила, если можно, вызвать такси. Он пообещал это сделать, как только пожелает мне смерти. Я не стала настаивать и скоро задремала. Полностью я не отключалась и краем глаза все видела, краем уха слышала. Павел иногда появлялся в комнате, брал какие-то книги, бумаги, шелестел газетой, бесконечно ее просматривая… Потом уходил, и я слышала, как на кухне коротко и резко свистит вскипевший чайник. Пару раз он спросил, хочу ли я чаю. Я не отвечала. Было так чудесно лежать, не двигаясь, не откликаясь, ни к чему больше не стремясь. Я даже перестала думать о том, что случилось ночью. Все постепенно затягивалось каким-то чудесным, тонким, звенящим туманом. Внезапно мое лицо вспыхнуло, огонь пробежал по позвоночнику, опустился к ногам… Мне захотелось раздеться, стало очень жарко и неудобно, но я была не в силах пошевелиться. И наконец с головой провалилась в алый, мерцающий сон.

Помню, кто-то брал меня за руку и тут же отпускал. Потом стало легче дышать – мне под голову подложили подушку. Я попыталась нашарить одеяло, не открывая глаз. Одеяла не было. Меня посадили, и я чувствовала, что лица касается грубая шерсть. Мой свитер стягивали через голову, а я не могла даже помочь – руки падали, будто тряпичные. С меня стянули джинсы. Холода я не ощущала – тело горело, было очень приятно избавиться от тяжелой и такой неудобной, будто чужой, одежды. Потом моих губ коснулся холодный край чашки. Я сделала глоток. Что-то кислое, как хорошо…

– И вот эту таблетку, – донесся голос. – Попробуй проглотить.

Мне в рот буквально впихнули безвкусную капсулу. Я запила ее, все так же не открывая глаз. Мне было и очень плохо и очень хорошо. Все вместе. И уже совсем не стыдно. На какой-то миг мне показалось, что рядом Женя. Страха я не чувствовала, было только какое-то удивительное спокойствие. Так, значит, я заболела. Значит, я не могу сама раздеться, у меня высокая температура, ужасно болит спина, но больше ничего, ничего. И сейчас я опять буду спать. Сколько захочется.

Потом мне показалось", что я опять сижу на лестнице. Было ужасно неудобно, ноги упираются в мешки, мне холодно, на мне ничего нет, кроме нижнего белья. Вся моя одежда пропала. Сумка тоже. Я бы встала и ушла, но куда я пойду в таком виде, в таком состоянии… Нужно бы сделать усилие…

Я его сделала и вдруг открыла глаза. Окружающая реальность меня удивила. В первый миг я не узнала ни комнаты, ни человека, которого увидела рядом с собой.

– Слушай, ты меня пугаешь, – тревожно сказал Павел. Он сидел рядом с постелью и вертел в руках градусник. Когда он успел его мне поставить? Я и не заметила.

– Сколько? – выдавила я.

– Много, – признался он. – Хорошо бы вызвать врача… У тебя нет при себе страхового полиса?

Я задумалась, потом вспомнила, что полис остался дома. Отправляясь в ночную экспедицию, я не думала, что он мне понадобится.

– Так сколько у меня? – спросила я, натягивая одеяло до подбородка.

– Тридцать девять с копейками, – нехотя ответил он. – Температура поднимается. Час назад было тридцать восемь и пять.

Я огляделась. Горел ночник, за окнами было темно. Часы найти взглядом не удалось. Я не помнила, где они.

– А который час? – спросила я.

– Половина седьмого.

– Вечера?

– Разумеется. Все того же дня. – Павел резко тряхнул градусник и уложил его в пластиковый футляр. – Хочешь пить? Есть?

Я попросила его дать мне какой-нибудь халат и вернуться. Павел выдал мне не только свой халат необъятной длины и ширины, но и чью-то полосатую розовую пижаму, причем вполне приемлемого размера. Она даже оказалась мне узковата в груди. Я переоделась, с трудом встала, как в тумане, добрела до туалета. Меня пошатывало, но было даже приятно расхаживать вот так, с высокой температурой. Я с детства любила это ощущение. Похоже на опьянение – все кажется таким странным, забавным.

Потом я умылась прохладной водой. Кожа на лице немного остыла, но через секунду опять запылала жаром. Я посмотрела в зеркало. У меня; были совершенно пьяные глаза. Волосы спутались.

Наверное, их будет невозможно расчесать. Я неожиданно решила, что, как только поправлюсь, отрежу их. Всем назло.

Павел ждал меня в коридоре. Он признался, что боится за меня, как бы я не потеряла сознания. Взял меня под руку и довел до постели. Когда я легла, у меня появилось ощущение, что я сбросила с плеч тяжелый груз. Мне стало легко и хорошо. Он стоял надо мной с тревожным, отеческим видом. Я улыбнулась:

– От меня не так просто избавиться, да? Я у вас уже целый день валяюсь…

– Можешь валяться, сколько хочешь, – сказал он. – Мне только веселее.

– Вы живете один? – Я задала вопрос, который давно меня волновал.

– На данный момент – да. – Он достал было сигареты, но, посмотрев на меня, спрятал их. – Ничего трагического, не думай. Жена в командировке.

– Она тоже журналистка?

– Да, мы коллеги. – Он произнес это с легким оттенком пренебрежения. Я не стала спрашивать почему. Да и какое у меня было право?

Новость и обрадовала меня, и немного встревожила. Какое впечатление я произведу на эту женщину, когда она вернется домой? Некая рыжая девица с расцарапанным наглым лицом завладела ее диваном и, может быть, даже ее супругом… И явно – ее пижамой!

– Ты не беспокойся. – Он будто услышал мои мысли. – Она раньше второй половины месяца не приедет. Надеюсь, ты уже поправишься.

Я сказала, что не собираюсь болеть так долго. И уж во всяком случае, переберусь к себе домой. Павел неожиданно пересел ко мне на диван. Я подумала, что сейчас последует самое неприятное. Точнее, самое банальное… Что в общем-то одно и то же.

Но ничего такого не последовало. Он даже до моего одеяла не дотронулся.

– Знаешь, пока ты спала, я сходил в магазин и заодно прошелся по окрестностям, – сообщил Павел. – Искал побитую серую «Волгу». Это все равно что искать черную кошку в темной комнате. Тут, у кольца, машин видимо-невидимо, натыканы вдоль всех тротуаров. Номера не помнишь?

Номера я, разумеется, не помнила. Павел развел руками:

– Будем надеяться на милицию. Кстати, позвонила бы ты сама этой твоей Юле. Номер-то знаешь?

– Сейчас узнаю. – Я попросила дать мою записную книжку, набрала номер Ксении. Ее дома не оказалось, она гуляла с ребенком. Трубку взяла молодая девушка, наверное ее сестра. Я представилась и попросила телефон Юли. Мне его дали, не задавая лишних вопросов. Повезло – я была не в состоянии лгать и придумывать безобидные причины.

По этому номеру никто не отвечал. Павел взял у меня листок, просмотрел цифры.

– Это какой-то другой номер, – сказал он. – Милиционер набрал сперва 325, а этот начинается на 754… Может, она жила на съемной квартире?

Я согласилась, что это вполне может быть. И призналась:

– Думаю, все это бесполезно. Она не ответит ни по какому телефону. Ужасно, что они ждут, когда пройдет три дня! Ну а вдруг за три дня никто ее не хватится? Я поняла, что она самостоятельная девушка, сама на себя зарабатывала, жила отдельно от родственников… И парня постоянного не имела. Кто же подаст в розыск? Кто, кроме меня?

. – Ну да, – кивнул Павел. – А тебя милиция уже знает. Нет, ты сейчас не боец. Нужно найти какого-то близкого ей человека. И вообще, твоя Юля может быть цела-невредима…

Он говорил как-то рассеянно. Я чувствовала, что его мысли заняты чем-то иным, и спросила, в чем дело. Павел некоторое время молчал. Потом протянул руку и осторожно коснулся моего плеча под одеялом. Я слегка отодвинулась. Он понял и убрал руку.

– Извините, – тихо сказала я.

– Ты меня извини, – с достоинством ответил он. – Это не то, что ты думаешь. Или считаешь, что у меня нет другой возможности найти девушку?

Я не стала развивать эту щекотливую тему. Кто его знает? Может, и нет. Насчет своей внешности я не очень обольщалась, но слишком уж провоцирующая создалась ситуация… Однако страшно мне не было. Скорее грустно. Грустно, потому что теперь точно нужно будет вызвать такси и уехать домой. Так и надо поступить. Нельзя злоупотреблять гостеприимством и ничем не отблагодарить. А что я могу сделать? Заплатить за постой? Так он денег не возьмет…

– Понимаешь, что меня беспокоит, – вдруг сказал Павел, не глядя на меня. Я видела его четкий профиль, обведенный мягкой светлой чертой, – ночник располагался у него за спиной. – Когда я возвращался домой, то увидел во дворе Дину.

Я вздрогнула. Он покосился в мою сторону:

– Не бойся. Я сказал, что тебя забрали в милицию. Она не знает, что ты здесь.

– Она поверила?!

– Не знаю. Я сделал вид, что мне все равно. – Павел покачал головой. – Сказал, что ты ворвалась ко мне, заставила вызвать милицию… Извинился за вторжение. Она меня извинила. С милой такой улыбкой. Она, честно говоря, всегда была ничего… Разговорчивая, общительная. Дело-то в другом…

И он объяснил мне свои опасения. Если я говорю правду и Дину вызвали мои преследователи, то им уже стало ясно – я вовсе не покинула эту квартиру через парадное, а задержалась тут, у Павла. Причем надолго. Почти на час, пока не спустилась с нарядом милиции вниз, в восьмую квартиру.

– Я им тогда соврал, а они поверили, – сказал Павел. – Так почему они должны верить мне теперь, когда я говорю, что ты уехала? Ну, в милицию они могут не сунуться. А как найти тебя в другом месте, они знают?

Они знали, конечно. Я сказала это Павлу.

– Проверят квартиру, которую ты снимаешь, потом твоих родителей, знакомых, – вздохнул он. – На работу позвонят, если найдут телефон. А найти его несложно, ты же говоришь, Женя в курсе всех твоих дел.

Я с этим согласилась. Я уже понимала, к чему он клонит. Сейчас он попросит меня встать, одеться и уматывать. Ему не нужны лишние проблемы. И визитеры, которые способны вынести из квартиры труп, завернутый в голубое покрывало…

Но я ошиблась.

– В общем, они подозревают, что ты у меня, – продолжал Павел. – Я бы на их месте подозревал. Так что прошу тебя: если будет звонить телефон – трубку не бери. В дверь постучат – прикинься, что никого нет дома. И даже в глазок не смотри. Поняла? Нет тебя.

У меня пересохло в горле. Я схватила стакан и выпила все, что там еще оставалось. Теперь я узнала вкус напитка, которым меня поил хозяин. Смородиновое варенье, разведенное водой.

– А дальше что? – хрипло спросила я: голос начинал садиться. – Мне нужно скорее от вас уехать.

Он взял пустой стакан, убрал подальше и мягким движением заставил меня лечь. Я послушалась. Павел склонился надо мной:

– Пока у вас температура тридцать девять с копейками, мадам, вам лучше полежать здесь. Тем более у вас имеется охрана в моем лице. А то… Куда ты поедешь? Где они тебя не найдут?

Павел сменил тон с театрального на сочувственный. Я молча с ним согласилась. Спрятаться мне было негде. Женя знал обо мне все. Всех моих родственников, подруг. А больше мне не к кому было обратиться. Была еще одна женщина, которая могла мне помочь… Но, думаю, Елена Викторовна не стала бы этого делать.

А может… От этой мысли у меня опять пересохло в горле, но стакан был уже пуст. А может, в эту минуту ей и самой была нужна помощь!

Глава 14

В дверь постучали, когда я снова начала дремать. Павел заглянул ко мне и сообщил, что мое дело – лежать и не подавать признаков жизни. Остальное он уладит сам. Я лежала и слушала, как он с кем-то переговаривается через дверь. Квартира, как я уже успела рассмотреть, была двухкомнатная. Но при этом очень большая, одна кухня чего стоила. Коридор тоже был длинный, так что я плохо слышала, о чем идет речь. Но зато звук отпираемых замков заставил меня насторожиться.

– Нет, не туда, – громко сказал Павел, обращаюсь к своему собеседнику. – На кухню.

– Ты что, не один? – спросил низкий мужской голос.

– Иди-иди.

Мужчины прошли мимо моей плотно прикрытой двери, и их голоса затихли на кухне. Я снова легла. Пришел приятель, ничего страшного. Но Боже мой, как же мне хотелось в этот миг оказаться дома! В квартире, которую я хотя и не могла назвать своей, но все-таки была там хозяйкой… Грустно и нелепо лежать вот так – с температурой, в чужой пижаме, в чужой постели, и даже не иметь возможности выйти в коридор… Не дай Бог, скомпрометируешь хозяина.

Я почувствовала себя маленькой и заброшенной. Наверное, поэтому рука сама потянулась к телефону. Я набрала номер родителей. Ответила мама.

– Слава Богу! – воскликнула она, услышав мой голос. – Где ты пропадаешь?!

– Я не пропадаю, я просто все эти дни работала и не могла позвонить…

Видимо, температура лишила меня не только сил, но и памяти. Я начисто забыла о нелепой легенде насчет лыжного курорта! Напомнило мне oб этом мамино ошеломленное молчание. Когда пауза затянулась почти на минуту, я стала понимать, что сказала что-то не то. И тут до меня дошло…

– Значит, ты никуда не ездила? – спросила наконец мама. – Я почему-то так и думала.

– Мам, я правда была в Москве, я не смогла поехать…

Врать было стыдно. И тяжело. Еще и потому, что у меня всерьез начинало болеть горло. Но мама обиделась всерьез. Я слышала ее сдержанный голос и понимала: этого она мне долго не простит. Если родители чего-то мне не прощали, то это были, как правило, две вещи. Мои попытки стать взрослой и моя ложь. Наверное, в их сознании это как-то перекликалось.

– Надя, ты можешь сказать правду? – спросила мама таким тоном, что было ясно: она в это ни капельки не верит.

А я даже ответить не могла. Если сказать правду, придется говорить слишком долго… И еще я думала, что правда маме не понравится. Но она обо всем догадалась сама.

– Вы расстались с Женей? – довольно официально поинтересовалась мама.

– Ты знаешь? – Это меня даже как-то разочаровало. – Мам, а откуда?

– Он мне сейчас звонил и спрашивал, где ты, – так же сдержанно ответила мама. – Сказал, что дома тебя нет, и он думает, что ты ушла к кому-то. Спрашивал, может, к нам?

Повисло нехорошее молчание. Мама, кажется, ждала объяснений. А я…

– Он что, на нашей квартире? – спросила я, как только смогла заговорить.

– Да. И беспокоится о тебе. – Мамин голос звучал чуть насмешливо. – Я всегда думала, что этим кончится. Но знаешь, почему-то предполагала, что это он тебя бросит. Ты меня удивила.

– Я не бросала его!

– Значит, он бросил тебя?

– Никто никого не бросал, – соврала я. – Просто я там больше не живу…

Еще одно вранье. Зачем я это сказала? Чтобы мама передала эту новость Жене?

– Но вы с ним расстались? – нажимала она. – Окончательно? Или так, детские ссоры?

– Окончательно, мама. – Я не смогла удержаться и подвела черту:

– Ты можешь радоваться.

И тут же я прокляла себя за эту фразу. Потому что мама вовсе не обрадовалась. Голос ее стал расстроенным, и мне захотелось плакать. Она сказала, что не заслуживает таких слов. Что никогда не мешала мне делать то, что я хочу. Что другая мать на ее месте регулярно бы приезжала к нам на квартиру и проверяла, как он ко мне относится… А она этого не делала.

– И кстати, – вдруг сказала она, немного успокоившись, – Женя говорил со мной очень доброжелательно. Я никогда не имела ничего против этого парня! Он по крайней мере, воспитанный! А его мама знает? Может, ты с ней поссорилась?

Я ответила, что никто ни с кем не ссорился. Вдребезги разбила легенду о лыжном курорте: выдала Женю, рассказала, что он соврал своим родственникам, будто уезжает со мной на праздники. И заявила, что он ушел из дома первый. Десять дней назад. Не оставив мне ни нового адреса, ни телефона. Что на контакты не шел. Что я сама его отыскивала по всей Москве. И напоследок добавила:

– Как бы ты поступила на моем месте? Вежливый парень, да? Так вот, пусть его берет кто-нибудь другой!

Мама была потрясена. Она впервые слышала, что я говорю о Жене в подобном тоне. Я услышала в трубке папин голос – он хотел со мной поговорить. В конце концов он завладел трубкой:

– Так вы правда расстались? Надя, что же ты к нам не приехала? Мы тебя всегда ждем!

– Я знаю, папа, только…

– Откуда ты звонишь?

Ну вот. Я-то думала избежать этого вопроса. Мама так увлеклась подробностями нашего с Женей разрыва, что не спросила, где я. Папа, как всегда, больше интересовался бытовыми проблемами. Где я живу, чем питаюсь, сколько зарабатываю. Знаю, что обычно такими проблемами интересуется женщина. Но у нас в семье всегда было именно так.

– Я сейчас у подруги, – пробормотала я наконец.

Если бы папа знал, что у меня почти не осталось подруг! Я их всех забросила, когда стала встречаться с Женей…

– К нам не переедешь? – спросил он. Я молчала. Папа хорошо знал, что мне не хочется возвращаться. У нас как-то был разговор на эту тему. Он тогда очень обиделся.

– Тогда, может, перевезти твои вещи к подруге? – предложил он. – Или ты уже сделала это? Кстати, почему ты не хочешь дать телефон?

Мама вырвала у него трубку:

– Ты же понимаешь, что мы беспокоимся?! Что это за манера скрывать, где живешь? Женя прав, он уверен, что ты куда-то вляпалась!

У меня ужасно болела голова. Я уже жалела, что позвонила им. У меня не было никакой охоты объяснять, что Женя обо мне совсем не беспокоится, просто хочет узнать, где я скрываюсь. Начал с моих родителей, гад… Потом возьмется за подруг. Но думаю, тут его ждут трудности – моя записная книжка была при мне, в сумке. Да и не знал он большинства моих знакомых. Не очень ими интересовался. Теперь я отчетливо поняла, что все два года это я интересовалась Женей. Его вкусами, друзьями, делами. Так изначально распределились наши роли. И все получали от этого удовольствие. Несправедливости в этом я не видела… Впрочем, ее вообще не видишь, пока любишь. Мамины слова.

– Надя, скажи правду! – Мамин голос звучал тревожно, и мне было очень ее жалко. – Где ты живешь?

Я подумала, что сказала бы… Почему бы нет? Но они это обязательно передадут Жене. В надежде, что мы. помиримся. Меня напугало новое отношение к нему, которое невольно проскользнуло в маминых речах. Теперь, когда мы расстались, Женя казался ей не таким уж плохим. Естественно, мой новый парень мог оказаться намного хуже…

– Я скажу, – пообещала я. – Только не сегодня.

И повесила трубку. В ушах звенело, язык стал таким горьким, будто я не глотала аспирин, а разжевывала его. В комнату без стука заглянул Павел:

– С кем ты говоришь?

– Звонила маме, – шепотом ответила я. – Я не дала ей ваш адрес, не бойтесь.

– Да я не боюсь, только не бери трубку сама, если кто-то позвонит.

Он закрыл дверь и удалился на кухню. Я прислушалась. Судя по отдаленным звукам, там шла дружеская застольная беседа. А Павел, как мне показалось, слегка подвыпил.

Я набрала свой собственный номер. Точнее, уже не свой… Трубку взяли немедленно.

– Роман? – нарочно спросила я. Мне хотелось уколоть Женю – я ведь сразу узнала его голос.

– Что?! – воскликнул он. – Надя, ты?! Это ты? И тут же замолчал. Неудивительно. Что он мог мне сказать?

Я заговорила сама:

– Искал меня у родителей? Ты за дурочку меня считаешь?

Молчание.

– Думаешь, я поселюсь в таком месте, где ты сразу меня найдешь? – спросила я. – После того, что было ночью? Кстати, откуда вы выкопали эту Дину? Это настоящая хозяйка, как я поняла. Где же она пряталась все остальное время?

– Надя, ты все поставила с ног на голову, – тихо проговорил он. – Ты все поняла не правильно.

– Что именно? – поинтересовалась я. Сердце начинало покалывать – то ли от высокой температуры, то ли от возбуждения. Но мне было наплевать на боль. – Я ошиблась, когда от вас убегала? Нужно было остаться и посмотреть, что вы со мной сделаете? Может, вы мне хотели конфетку подарить?

– Надя, – перебил он. – Никто тебе не угрожал. Ты можешь припомнить хоть одну угрозу?

– Твое присутствие для меня – самая настоящая угроза, – отрезала я. – И пошел ты знаешь куда? Я все поняла верно! Если бы вы меня догнали, я бы отправилась вслед за Юлей! Ногами вперед вниз по лестнице!

Он испуганно воскликнул:

– Но ты же знаешь, что этого не было! Ты ошибалась, что-то себе напридумывала, откуда ты…

– Болван! – бросила я. В сердцах я начала кричать. Наверное, на кухне было хорошо меня слышно. – Я слышала через дверь, как ты ссорился с Юлей на кухне, как явился твой Роман! Я сидела на лестнице, пока вы там с ней возились, видела, как вы вынесли из квартиры тело. Я нашла ее сумочку на диване. Там все ее документы, ключи. Скажешь, она ее просто забыла?! Почему же она до сих пор не спохватилась, что потеряла ключи от дома?

Он попытался что-то ответить, но я не дала ему такой возможности:

– Я не верю ни одному твоему слову! Ненавижу тебя, ненавижу! А ее сумка теперь в милиции, они согласились ее взять. И я все им рассказала. Ваша Дина их не обманула, они поверили мне, а не ей!

Я перевела дух. Сердце болело уже по-настоящему. – Никогда не знала, что это такое…

Женя некоторое время молчал. Потом отрывисто произнес:

– Какой бред… Полный бред. Все было не так.

– Теперь вы ищете меня, чтобы убить, – устало заключила я. – Господи… Как же я вас ненавижу… Как я ненавижу тебя…

– У меня сегодня был такой хороший день, – будто не услышав меня, произнес Женя. – Я наконец занимался тем, о чем давно мечтал… Я работал… Выкладывался. Ты меня в убийцы записала? Неужели ты думаешь, что я мог убить Юлю, спрятать ее труп, а потом спокойно заниматься музыкой?

– Почему нет? – воскликнула я.

– Все, о чем ты говоришь, – выдумки. Ты все не так поняла. Я только хотел тебе объяснить…

Он говорил еще что-то, а до меня вдруг дошло – кассета! Кассета, где был записан наш с Иваном разговор! Она так и осталась в магнитофоне!

– Надя, нам обязательно нужно встретиться, – продолжал он, не слыша моих возражений. – Я объясню тебе, как все было на самом деле… Юля ушла, уверяю тебя. Мы просто поговорили, и она ушла.

– А сумка? – буркнула я.

– Насчет сумки ничего не знаю, – с сожалением произнес Женя. – Кстати, зачем ты отдала ее милиции? Совершенно напрасно! Юля рано или поздно вспомнит о ней, захочет забрать… Что я ей скажу?

– Что ей скажет Дина? – язвительно поправила я. – Тем более, что она утверждает, что всю ночь провела в квартире совершенно одна.

– Ну да, мы позвонили ей, попросили приехать, – признался он. – Мы же поняли, что ты подняла панику… Нужно было как-то приготовиться…

– Если она вернется за своей сумкой, пусть обратится в здешнее отделение милиции! – отчеканила я. – Там ее уже ждут!

– В какое именно отделение? – вкрадчиво уточнил Женя.

Я хотела ответить, что ему это лучше знать, он жил в этом доме… Но мне что-то не понравилось в его внимательном, спокойном голосе. До этого мы с ним были на ножах, и вдруг Женя успокоился, заговорил нормально… Что случилось?

– Ты как-то странно разговариваешь, – сказал он. – Простудилась? Послушай, мне страшно жаль, что ночью все так получилось, но…

И тут я поняла, что проговорилась. Я сказала «здешнее отделение милиции». Здешнее. То есть я тоже «здесь». В этом доме. А в какой квартире – вычислить нетрудно.

– Мне ничуть не жаль! – перебила я его. Нужно было срочно спасать положение. – Учти, я сейчас живу у подруги, и она согласна долго меня терпеть. В нашу квартиру я не вернусь, к родителям тоже. А с нею ты, слава Богу, не знаком. Так что не рассчитывай меня найти!

Не знаю, поверил он или нет. Во, всяком случае, Женя не предпринял ни единой попытки выяснить, кто такая эта подруга…

Он только сказал «ладно, увидимся» и первым повесил трубку. Я отодвинула телефон подальше и взглянула на часы. Без нескольких минут десять. Какая долгая ночь впереди! Вдвойне долгая для того, кто болеет. А для того, кто еще и боится? Неужели они решатся залезть в чужую квартиру? Или просто будут следить за выходами из нее? Но рано или поздно они поймают меня. Потому что уже догадались, где я прячусь.

Когда ко мне опять заглянул Павел, он сразу понял – что-то случилось. Мне кажется, должен был понять. Я прятала от него глаза. Однако Павел ни о чем меня не спросил. Он только посмотрел на меня внимательнее и поинтересовался, как я себя чувствую.

– Лучше, – соврала я.

– А выглядишь хуже, – честно сообщил мой спаситель. – Послушай, сейчас у меня в гостях приятель, его интересует твоя история.

Я в ужасе оглянулась на дверь. Мне показалось, что приятель уже стоит на пороге, желая со мной побеседовать. Но его там не было.

– История-то загадочная, – объяснил Павел. – А это его специальность. Он тоже журналист, только пробавляется на телевидении. Я ему в общих чертах рассказал, что тут было ночью, и он заинтересовался. Да к тому же твой Женя – музыкант… Может получиться интересный сюжет!

Меня вдруг затрясло. Озноб был ужасный – я чувствовала себя примерно как на «американских горках». Сжалась в комок, пытаясь успокоиться, но тело все равно продолжало содрогаться, мне было ужасно холодно.

– Нет, – еле выдавила я, стараясь не стучать зубами. – Этого нельзя д-делать…

– Ну вот, – расстроился Павел. – Почему же? Тебе не хочется выставляться напоказ? Так это можно устроить…

– Н-не поэтому… – Мне становилось все хуже, ноги, казалось, превратились в куски льда. – Я б-бо-юсь, они опасны… Они хотят меня убить… Этим не шутят…

Павел подошел ко мне, наклонился и тронул за плечо. Он сразу ощутил, какая дрожь меня сотрясает, и встревоженно поднял брови:

– Тебе так плохо?! А я-то пристаю… Сейчас, погоди!

С кухни он вернулся не один. За ним шел тот самый приятель. Когда он остановился посреди комнаты, это довольно обширное помещение с высоким потолком вдруг показалось мне низким и очень тесным. Приятель был гигантом. Особенно бросался в глаза его «пивной» живот, вызывающе обтянутый красной фуфайкой. Другой примечательной деталью была его прическа – длинный рыжеватый хвост. В сущности, если его переодеть в черную рваную кожу с заклепками и добавить необходимое количество татуировок, он бы походил на карикатурный образ байкера. Вот только какой мотоцикл выдержит его вес…

Приятель, ничуть не смущаясь, представился:

– Володя.

Павел сунул мне чашку, от которой остро пахло водкой и поднимался пар:

– Выпей, испытанное средство. Кипяток, мед и водка.

Я выпила полчашки, и озноб действительно стал утихать. Не знаю, что в этой смеси было основным ингредиентом, но я сразу опьянела. Я не ела уже вторые сутки, но аппетита при этом так и не появилось. Никогда в жизни я не сидела на такой строгой диете.

– Понимаешь, Вова, девушка не хочет поднимать шумихи, – обратился Павел к приятелю. – Она боится.

Тот задумчиво погладил себя по животу и авторитетно изрек:

– А не поднимать шумихи, может, еще опаснее.

Павел с ним согласился и принялся меня переубеждать. Дескать, только обнародование всей этой истории может связать руки моим преследователям. Конечно, они станут отпираться. Судя по всему, у них есть для этого возможности. Но убить меня в такой ситуации слишком рискованно. Все равно что подписаться под всеми моими обвинениями.

Я возразила:

– Да ведь они могут убить меня потом! Не сможете же вы постоянно устраивать ажиотаж вокруг этой истории! Да и особых материалов против них нет.

– Кстати, о материалах. – Володя придвинул к дивану стул и присел. Стул слабо охнул, звук был какой-то жалобный. – Что у тебя конкретно есть против них?

Я задумалась. Что у меня в действительности было? Они лгали, что Ивана не было в студии. Я могла их опровергнуть. Своими показаниями, а также показаниями Елены Викторовны (спорный вопрос, все еще спорный), Юдиными показаниями… Только где она сама… Наконец, Ксения тоже знала, что ее муж поедет на студию. И наконец, у меня была кассета.

Я сказала об этом. Володя был очень доволен:

– Кассета – это просто класс! Людям нравятся такие факты! Она у тебя с собой?

– К сожалению, она на нашей съемной квартире, – пожаловалась я. – А там сейчас Женя… И мне думается, не один. Они ждут меня…

Мужчины переглянулись. Павел развел руками:

– Надо бы забрать кассету, да как это сделать? Тебя туда не потащишь. Ключи у тебя есть?

– Конечно.

– Мы бы могли сами, как думаешь? – обратился он к Володе. Тот кивнул:

– Можно съездить. Хотя бы прямо сейчас. Я хотела возразить, предупредить их, что это может быть опасно… Но не стала этого делать. Кассета – это было главное свидетельство против Жени. Не думала, что когда-нибудь стану с таким упорством собирать улики против него…

– Хорошо. Еще что имеется? – спросил Володя. – Про сумочку пропавшей девушки уже знаю. Молодцы, что все-таки всучили ее милиции! Жаль, только, что нашли ее без свидетелей. В случае чего эти типы могут отпираться, говорить, что вы эту, сумку взяли совсем в другом месте.

Я согласилась, что «типы» обязательно станут отпираться. Дина, хозяйка квартиры, подтвердит их показания, а милиция… Милиция и так мне не поверила. Видно, мой внешний вид не вызвал у них теплых чувств.

– А больше ничего нет, – уныло подытожила я. – Только свидетельские показания… Юли… И Елены Викторовны.

Павлу я про Елену Викторовну почти ничего не рассказывала. Меня останавливало какое-то инстинктивное опасение. Я и сама не могла его объяснить. За кого я боялась? За себя бояться было поздно, я навредила себе, как только могла. Значит, за нее?

Мне были известны ее расчетливость и осторожность. В конце концов, эта женщина из тех, кто остро чувствуют опасность и не переступают некую критическую черту. Она отказалась вернуться вместе со мной в квартиру Жени. Предпочла послать меня одну. Я нисколько не обижалась на нее за это – кто знает, как бы поступила я сама… Но Елена Викторовна беспокоилась обо мне. Ведь позвонила же она среди ночи, хотела знать, что со мной происходит… Мне вспомнился этот последний разговор. Если не считать уговоров не связываться с милицией, Елена Викторовна была на моей стороне. Правда, ей не удалось убедить меня, что она не ездила на дачу к Ивану. Свидетельство Юли по-прежнему очень меня тяготило. И вместе с тем… Я говорила себе, что существует множество женщин, которым подойдут названные Юлей приметы. Точнее, отсутствие примет. Деловой костюм – все равно что шапка-невидимка. Редко кто может припомнить даже цвет ткани, из которой сшит такой костюм. Единственной приметой, которая могла бы мне помочь, были глаза Елены Викторовны. Они в самом деле были у нее очень глубоко посажены…

– О чем задумалась? – поинтересовался Павел. – Я тебя спросил: кто такая эта Елена Викторовна? Твой свидетель?

– Да. Но она не желает связываться с милицией. И думаю, что журналистов тоже испугается.

Мужчины переглянулись. Володя ответил солидным басом:

– Однако, как не везет! О ком можно что-то снять – не хотят выставляться. А кто помирает, хочет в телевизор – о тех приходится сюжет из пальца высасывать…

– Она точно сниматься не будет, – уверенно сказала я. – Дело в том, что она сотрудничает на той студии, куда устроился Женя. Мне она помогала только потому, что хотела выяснить, что происходит у нее под носом. Потому что ее в курсе дела не держали. Думаю, эта женщина не горит желанием, чтобы ее начальство посадили… А может, и ей достанется…

– И все-таки нужно с ней связаться! – загорелся Павел. – Надя, пойми, ты ведь не можешь вечно прятаться! Нужно что-то предпринять!

И они оба набросились на меня. Забросали вопросами – я едва успевала отвечать то одному, то другому. О чем именно говорили на кухне Женя и Юля? Когда явился Роман? (Володя предложил его пока называть «третьим».) Я видела, что в его голове уже созрел завлекательный сюжет. Телерасследование, на которые была большая мода. И чем конкретнее становились вопросы – о форме голубого свертка, росте Юли, ее внешности, подробности об убийстве Ивана, – тем труднее мне становилось отвечать. Я видела, что им важнее всего поинтереснее оформить сюжет. Постепенно у меня возникло ощущение, что мною, как таковой, и моей судьбой они не очень интересуются. Дело не в том, что я желала стать главной героиней сюжета! Я вообще не хотела, чтобы об этом снимали страшную развлекаловку – этакую острую приправу для семейного ужина перед телевизором! Для меня-то это была настоящая жизнь, моя и только моя!

Наступил момент, когда я не выдержала и сорвалась. Это произошло, когда они уловили в моем рассказе об отношениях Жени и Романа некую недомолвку. Володя прямо спросил: может, парня соблазнили? Я уверена, что это так? И добавил, как бы про себя:

– Хорошая фишка.

– Хватит! – вырвалось у меня. – Это не предмет для шуточек! Я не желаю, чтобы вы снимали какие-то сюжеты!

Мой протест не произвел на них никакого впечатления. Володя только скользнул по мне беглым взглядом и направился к телефону. Стоя прямо за моим изголовьем, он снял трубку, быстро набрал номер и громогласно сообщил кому-то, что сегодня вернется поздно. Да, работа. Да, срочная. Судя по его нетерпеливому, раздраженному тону, собеседницей была жена.

– Ну все, отделался, – радостно сообщил он, кладя трубку на место. – Надя… э-э-э… так как насчет кассеты?

Вмешался Павел; он видел, в каком я состоянии, и говорил намного мягче. Он популярно объяснил мне, что снимать или не снимать сюжет – в конце концов буду решать я. Дело может обернуться так, что мне ничего другого не останется, как согласиться. Но кассету с таким важным материалом, безусловно, нужно получить как можно скорее.

С этим невозможно было спорить. У меня у самой кошки скребли на душе. Не думаю, что у Жени сейчас было настроение слушать музыку, да и дисков там почти не осталось… Но он мог случайно поинтересоваться, что за кассеты стоят в магнитофоне. А вдруг он нажмет кнопку и услышит голос Ивана, объясняющего мне, как добраться до студии?

– Вы что, правда хотите туда поехать? – спросила я. – Вы не боитесь?

И тут же поняла абсурдность своего вопроса. Против этой парочки Женя и Роман ничего бы сделать не смогли. Разве что с помощью оружия? Но эту возможность я отвергла. Они сейчас слишком напуганы моим контактом с милицией, чтобы пойти на открытый конфликт.

– Дайте сумку, – попросила я. Достала оттуда свои ключи, затем подробно написала, как добраться до моего дома. – Надеюсь, они уже ушли, – сказала я, передавая ключи Павлу. – Все-таки Женя должен был понять, что я туда не вернусь.

Так выяснилось, что я с ним только что разговаривала. Павел поинтересовался: о чем? Я вкратце объяснила, что Женя уговаривал меня встретиться. Но ни слова не сказала о своей оговорке. Я до сих пор ощущала острую вину за то, что так глупо проговорилась… Но, может, Женя меня не понял? Вся надежда была на это.

Когда мужчины стали одеваться, собираясь уходить, я впервые сообразила, что останусь в квартире совершенно одна.

Это меня очень встревожило, хотя Павел меня успокаивал:

– Замки у меня, конечно, не ахти какие сложные, но ведь и они не профессиональные воры… Дверь выбивать не решатся. А ты, если заметишь что-то подозрительное, сразу звони в милицию!

И они ушли. Когда за ними закрылась дверь, я испытала новый приступ тревоги. Совсем как в детстве – тогда я очень боялась оставаться дома одна. Жар, как мне показалось, немного спал. Неудивительно, ведь я принимала аспирин. Чувствовала я себя совершенно измочаленной, но тем не менее встала, натянула халат и подошла к окну. Во дворе мне удалось рассмотреть силуэты двух мужчин, они что-то обсуждали, стоя рядом с машиной. Потом они сели, хлопнули дверцами и выехали со двора. Фары на миг осветили подворотню – ту, где я стояла всего сутки назад, ожидая, когда выйдет из подъезда моя спутница. Где она теперь? Что думает обо мне? Что делает?

Я отошла от окна и уселась в кресло. Ложиться не хотелось. Лежа я чувствовала себя беззащитной. На всякий случай я решила сидеть. По крайней мере, так труднее заснуть. Во сне я не услышу, как кто-то вламывается в квартиру…

Мои мысли вернулись к событиям прошлой ночи. Теперь меня волновал один момент, о котором я вовсе не думала. Ведь когда я убегала от Романа и Жени, телефон в прихожей опять зазвонил. Конечно, это была Елена Викторовна. Наш разговор оборвался на полуслове, и она обязательно должна была перезвонить… Взял ли кто-нибудь трубку? Роман бежал за мной, значит, это мог сделать только Женя. Впрочем, он почти сразу же оказался на лестнице. Но узнать голос Елены Викторовны он мог легко. А также догадаться, что она только что говорила со мной…

Да уж, свидетель у меня был. Но он был известен не только мне. На Елену Викторовну уже могли нажать. Чем все это закончилось? Я не могла себе простить, что так и не обзавелась ее домашним телефоном. Оба раза, когда мы с ней виделись, что-то отвлекало меня от этого… Казалось, что я успею его спросить в конце встречи… Но в последний раз мы расстались слишком внезапно. Как же ее найти? Ведь я сейчас нахожусь в таком месте, куда она сама никак не может позвонить!

Я ничего не смогла придумать. Единственное, что можно было сделать, – попросить телефон у кого-то, кто ее знал. У Жени, например. Но это, разумеется, было неосуществимо. Хотя бы потому, что я не знала, где теперь сам Женя.

Мои мысли переключились на Дину. Осталась ли она в своей квартире? Ведь она явно туда не переезжала, это была грубая инсценировка. Потребовалось только постельное белье и домашний халат. Да немного праведного гнева… Я с возмущением вспомнила, как она заявила, что впервые слышит о Романе и Жене. Уж Романа она должна была знать! Ведь он поселил в ее квартиру своего протеже!

Температура у меня стремительно спадала, так же стремительно, как недавно поднималась. От этого побаливала голова, но в общем я чувствовала себя куда лучше. У меня даже появилась рискованная мысль принять ванну. Но я запретила себе это удовольствие – по крайней мере, пока не сгоню температуру до обычной. Сидеть не хотелось. Несмотря на упадок сил, я принялась бродить по квартире. Мне хотелось действовать, что-то предпринимать.

Очень беспокоили мысли о том, чем увенчается экспедиция моих новых покровителей. Добудут они кассету, встретятся ли с Женей? Может быть, он решил снова там обосноваться?

Я могла просто-напросто позвонить туда и все узнать. Но боялась это делать. На кухне на разделочном столе я нашла упаковку аспирина, в ней не хватало двух таблеток. Я выпила еще одну, поставила чайник. На обеденном столе заметила полупустую коньячную бутылку, остатки лимона на блюдечке, одинокий пирожок явно не домашнего приготовления. И неожиданно ощутила зверский аппетит. Да, мое здоровье решительно шло на поправку! Пирожок оказался безвкусным – сплошное тесто казенного замеса и тонкая капустная про-. слойка. Но я съела его с наслаждением, запивая очень сладким чаем.

Когда я, облизывая пальцы, решала нравственную проблему – можно ли взять что-нибудь из холодильника, в дверь неожиданно и сильно постучали.

Я замерла. От страха у меня даже в ушах зазвенело. Я не привыкла к тому, что на кухне имеется так называемый черный ход, и почти забыла о нем! Стук раздался, казалось, рядом с моим плечом, будто стучали по нему. Что было делать? Павел запретил мне реагировать…

Стук повторился. Кто-то стоял за дверью, стучал и прислушивался к тому, что делается внутри. Внутри, впрочем, ничего не делалось. Я замерла и даже не решалась поставить на стол пустую чайную чашку. Так и держала ее на весу.

Потом за дверью раздались негромкие голоса. Один, несомненно, женский. Женщина очень тихо сказала что-то о свете. Я не сразу поняла, что имеется в виду, но до меня быстро дошло. Разумеется, окна кухни были освещены. С улицы сразу было понятно, что в квартире кто-то есть.

Постучали еще раз. А затем – я никогда не забуду, что испытала в этот миг – раздался высокий, напряженный голос:

– Извините, мне нужна Надя!

Голос принадлежал Юле – или же у меня начались галлюцинации! Я по-прежнему не собиралась отвечать, но чашку все-таки поставила. У меня задрожали руки.

– Надя? – повторила она. – Надя? Ты здесь? Ты слышишь меня?

Это точно была она. Никаких сомнений. Но она пришла не одна, я ведь ясно различила второй голос. Это была первая мысль. А вторая – почему она явилась с черного хода? Парадный наверняка был почище…

– Пожалуйста, скажите что-нибудь, – просила Юля. – Надя здесь?

И я не выдержала. Встала, ощущая неприятную слабость в коленях, и стала поворачивать круглую ручку замка. Цепочку я снимать не стала. Приоткрыв дверь, я увидела Юлю. Она стояла, плотно запахнувшись в легкое коротенькое пальто, – живая, целая и невредимая! Я была так потрясена, что даже не сразу обратила внимание на Дину. Эта женщина маячила за Юлиной спиной, пытаясь что-то разглядеть в образовавшейся щели.

– Мне нужна моя сумочка, – сказала Юля, не сводя с меня какого-то странного, отчужденного взгляда. – Я зашла в восьмую квартиру, и мне сказали, что сумочка у тебя.

Это был какой-то бред. Возможно, у меня опять поднялась температура – и по законам бреда, Юля задала самый неожиданный вопрос. И самый банальный.

– Сумочка… Я отдала ее милиционеру, – ответила я наконец.

– Зачем?

Юля задала этот вопрос без злости, без раздражения. Ее тон, как и взгляд, поражал меня каким-то удивительным равнодушием. Она была так не похожа на себя – и все-таки это была она!

Вмешалась Дина – она громко заявила, что я была уверена, будто Юлю убили у нее дома. А теперь, пожалуйста, выяснилось, кто был прав! Юля продолжала неподвижно смотреть на меня. Точнее, сквозь меня. Я сняла цепочку:

– Зайди. Нет, только ты! – Я заметила движение Дины, та явно собиралась последовать за ней.

– Да как знаете, – буркнула хозяйка восьмой квартиры и, не прощаясь, принялась спускаться по лестнице. Я видела, как ее завитая голова постепенно исчезает за перилами. Только тогда, убедившись, что она ушла, я заперла дверь.

Юля стояла посреди кухни, как манекен, продолжая придерживать на груди борта незастегнуто-г6 пальто. Она оглянулась на меня. Про сумочку больше речи не было.

– Ты… – Я села. Ноги отказывались меня держать. – Ты жива… А я думала…

– Все в порядке, – ответила она все с тем же пугающим равнодушием. – Я просто забыла сумочку. Ты как-то странно выглядишь… Ты что, поселилась здесь?

– Да нет, простудилась и просто не могу уйти, – ответила я.

Юля кивнула. Видимо, ее устроило бы любое объяснение.

– Но я же слышала, как вы с Женей ссорились! – воскликнула я. – Вы даже подрались, били посуду, а потом пришел Роман! А потом они вынесли из квартиры что-то очень похожее на труп! Юля покачала головой:

– Нет, все было совсем не так. Мы действительно поругались с Женей. Я хотела… – Она прикусила нижнюю губу и уставилась в пространство. – Не важно. А потом ушла. Да, сумочку я забыла. Только сегодня хватилась и вернулась…

– Я вызвала милицию, – сообщила я.

– Знаю.

– Ты что же, будешь утверждать, что не столкнулась с Романом? Я слышала, как Женя отправил тебя прятаться в ту комнату, с бордовым диваном!

И она ответила, что я что-то не правильно поняла. Что, если я задремала на лестнице, мне многое могло присниться. А если заболела, то тем более. По ее словам, все обстояло очень просто. Она спокойно ушла через парадный ход, спустилась по лестнице, и вскоре ей удалось поймать машину.

– Где же ты ночевала? – спросила я.. – Дома тебя не было.

– У меня есть много мест для ночевки, – ответила Юля. – Поехала к подружке, она живет неподалеку. Утром хватилась сумочки… Ну ладно!

Она неожиданно направилась к двери и принялась отпирать замок. Я вскочила:

– Как! Ты уходишь?!

– Ты же сказала, где моя сумочка. Она мне нужна.

Юля уже приоткрыла дверь. Напоследок она обернулась и опять посмотрела куда-то поверх моей головы:

– Знаешь, напрасно ты подняла панику. Я не могу тебе за это сказать спасибо. Теперь придется объясняться, в милиции.

– Но как же так! – Я стояла в полной растерянности. – Это все, зачем ты пришла? Спросить, где твоя сумочка?

Она не ответила и стала спускаться по лестнице, даже не прикрыв за собой дверь. Я стояла на пороге, глядя ей вслед. И пыталась по звуку шагов определить, где она находится в данный момент. Вот она миновала площадку четвертого этажа, вот спустилась на третий… Юля там не задержалась, шаги звучали все глуше. Потом хлопнула внизу подъездная дверь, и все стихло. И мне опять стало казаться, что всего этого на самом деле не было. Просто у меня в очередной раз резко поднялась температура. И начинается бред.

Глава 15

Незадолго до полуночи двое мужчин отперли дверь чужой квартиры и, выждав несколько секунд и убедившись, что никто не поднимает шума, вошли. В квартире нигде не было света. Прежде всего они зажгли его в прихожей. Потом в комнате.

И первое, что они увидели, был спящий на раскладном диване белокурый парень. Он лежал ничком, по-детски обняв подушку, и глубоко дышал. Свет его не потревожил.

Мужчины постояли на пороге комнаты, наблюдая за ним. Потом один из них, тот, что был решительнее настроен, двинулся к музыкальному центру, стоявшему в углу комнаты прямо на полу. Он поочередно нажал кнопки на обеих кассетных деках и достал две кассеты. Потом стал искать другие кассеты в картонной коробке, стоявшей тут же рядом с динамиком.

Тогда парень впервые зашевелился. Он вздрогнул, крепче вцепился в подушку и повернул голову, устраиваясь поудобнее. Визитеры выжидали, замерев и не сводя с него глаз.

Тот, что искал в коробке нужную кассету, собрался было продолжить свои изыскания, но тут парень резко перевернулся на спину и открыл глаза. А в следующую секунду сел, машинально пытаясь прикрыться одеялом.

– Спокойно, все в порядке, – сказал ему Павел. Он стоял у двери, одновременно отрезая путь к выходу и к телефону.

Парень, по их словам, так перепугался, что не мог и слова вымолвить. Все, на что он оказался способен, – это переводить взгляд с одного ночного гостя на другого и ловить воздух приоткрытым ртом. Он даже не вскрикнул.

– Сейчас мы уйдем, – пообещал Володя, извлекая из коробки несколько подходящих (соответствующих моим описаниям) кассет.

– Ты Женя? – спросил парня Павел, Он знал его только с моих слов, в лицо же не видел ни разу. Позже Павел признался мне, что хорошо понял, почему я так цеплялась за своего бывшего жениха. «Смазливый парень», – произнес он с каким-то странным выражением. То ли завистливым, то ли огорченным.

– А вы кто такие? – воскликнул Женя, продолжая тянуть на себя край одеяла. – Вы как сюда… Что вам нужно?!

Он с недоумением смотрел на Володю, который как раз набивал кассетами карманы своей необъятной куртки. Гигант спокойно объяснил:

– Да ничего не нужно, лапочка. Все в порядке. Сейчас мы уйдем.

Он сделал шаг, и Женя отпрянул к стене. Володя коротко засмеялся, его позабавила такая заячья реакция. Павел крутанул на пальце кольцо с ключами – тут-то все и переменилось. Женя оглянулся на звон ключей, увидел связку, но главное – узнал брелок! Он сам когда-то подарил его мне, хорошенький «золотой» брелочек в форме гитары. Когда-то гитара умела издавать писк, если над ней посвистишь, но батарейка давно села, а я так и не собралась ее сменить.

– Где Надя? – воскликнул он, отбрасывая одеяло, и выскочил из постели. На нем были красные пижамные штаны – то есть я думаю, что он надел именно их. Других спальных принадлежностей не осталось после того, как Женя забрал всю свою одежду.

– А при чем тут Надя? – спросил Павел, спрятав ключи в кулак. – Кстати, это тебя бы следовало спросить, где она? Почему не решается вернуться домой? Боится тебя?

– Еще чего! – Женя был страшно возбужден, и страха как не бывало. – Откуда у вас ключи? Это ее ключи!

– Ну правильно, – согласился Павел. – Не буду утверждать, что они мои.

– Где она сама? – настойчиво спрашивал Женя. – Что это значит? Что вам тут нужно? Почему она сама не пришла?

Володя посоветовал ему изложить все вопросы в письменном виде и послать на Главпочтамт до востребования на мое имя. Может, я и отвечу. Они ушли, и Женя не смог их остановить. Он выкрикнул вслед им угрозу вызвать милицию, но она про – звучала как-то не всерьез.

– Не было настоящего запала, – пояснил Павел. – Да и хотелось бы, знать, как он на это решится.

– Ни за что не решится, – уверенно заявил Володя.

– Ну что, послушаем? Надя, какая кассета? Я взял все, где не было надписей.

Они выжидательно смотрели на меня. А я молчала. Все это время говорили только они. Мужчины вернулись из своей экспедиции страшно довольными собой. Они были возбуждены, обменивались шуточками, и в воздухе носился отчетливый запах пива. Видно, по дороге они отметили победу.

А я слушала их молча. Ко времени их возвращения я проглотила очередную таблетку аспирина, заставила себя выпить чаю и лечь в постель. Но все это делалось только для проформы. На самом деле собственное здоровье меня не очень волновало. Я снова и снова вспоминала, невероятное явление Юли. Живой Юли. И совершенно новой. Новым было все – отчужденная манера держаться, равнодушие к тому, что еще сутки назад так ее волновало… Отношение ко мне, наконец. Она смотрела сквозь меня, как будто я сделала ей какую-то гадость… или… представляла для нее определенную опасность.

Ни Павлу, ни Володе я ничего не сказала. Просто не успела их разочаровать. Они уже искали магнитофон, а Володя вывалил на мое одеяло кучу кассет. Я вяло их перебирала, пока не поняла, что пошла по второму кругу.

– Ну что с тобой? – не очень заботливо спросил Павел. В его голосе послышалось раздражение. – Опять температура поднимается?

– Скорее падает, – ответила я.

– Ну и прекрасно. Какую будем слушать?

Я сгребла кассеты в кучу и прикрыла их руками:

– Стоит ли вообще начинать?

Мужчины уставились на меня. Мне пришлось объяснить свое поведение:

– Дело в том, что Юля жива. Так что вторая часть вашего сюжета отпадает. А она, кажется, интересовала вас больше всего…

Они продолжали смотреть на меня – молча, выжидающе. Может, думали, что я все это только что выдумала? Испугалась, когда дошло до дела.

– Я понимаю, что все это можно было интересно снять, – сказала я. – Черная лестница, мешки, инсценировка, как из квартиры выносят увесистый голубой сверток… И меня бы кто-нибудь сыграл. Девушка на лестнице подглядывает за бывшим женихом и нехорошим дяденькой, который его совратил… Только все это не имеет никакого смысла. Юля жива. Она только что сюда заходила, искала свою сумку.

В качестве последнего аргумента я добавила, что ее сопровождала Дина. Павел так и взвился:

– Так это что, правда?

– Если не верите мне – идите к ней и спросите, сами, – мрачно проговорила я.

– Черт, – задумчиво произнес Володя. – Я прямо чувствовал, что-то у нас не сложится. Уж слишком все было хорошо…

– Хорошо?! Что, по-вашему, тут хорошего? – возмутилась я.

– Успокойся, – нервно попросил Павел. – Это в самом деле была та девушка? Кого же они вынесли из квартиры?

– Может, не кого, а что! – бросила я. – Может, это был просто голубой ковер. Как бы то ни было, Юля жива. Какого мы сваляли дурака!

– Или с нами сваляли дурака. – Павел совсем сник. Он упал в кресло и принялся терзать и без того взъерошенные волосы. В конце концов он стал похож на дикобраза. – Какого ж черта они за тобой погнались, если вынесли всего-навсего ковер?!

Я пожала плечами. Этот вопрос уже меня не волновал. Я знала только одно – половина моих обвинений оказалась ложной. Жертва, чьих убийц я страстно хотела разоблачить, была жива. Женя уверял меня по телефону, что я все поняла не так… И говорил правду! На миг у меня мелькнула крамольная мысль: а вдруг он все время говорил мне только правду? И не было никакого убийства Ивана в студии! Тот погиб, согласно заключению следствия, на Ленинградском шоссе по воле случая… И его присутствие в студии отрицалось только затем, чтобы не создавать себе лишних проблем. Не фигурировать в случае чего в качестве свидетелей…

Тогда я в самом деле сваляла дурака. Испортила себе жизнь. И не только себе.

Напряжение разрядил Володя. То ли характер у него был более устойчивый, то ли этот человек просто умел идти к своей цели. Он настоятельно попросил меня отобрать ему ту кассету, где был записан разговор с погибшим музыкантом. Я это сделала без всякого труда. На двух кассетах карандашом было записано: «Шампанское». Это и были кассеты с моим репортажем о презентации. На первой из них в самом начале был записан телефонный разговор. Я прокрутила ленту на нужное место и нажала кнопку.

Пока они слушали, я вылезла из постели и сгребла в охапку свою одежду, кучей валявшуюся на стуле в углу. Они не обратили на это особого внимания, только Павел скользнул по мне отсутствующим взглядом. Я унесла одежду в ванную и там переоделась. Розовую пижамку аккуратно сложила и, подумав, сунула в стиральную машину. Попыталась расчесать свалявшиеся волосы. Сломав несколько зубьев в хозяйской расческе, оставила эту затею. Осталось только попрощаться с хозяином и вызвать такси.

Когда я вернулась в комнату, запись разговора с Иваном плавно перешла в репортаж с презентации. Я наклонилась к магнитофону и нажала кнопку «стоп». Только теперь они заметили, как, я одета.

– Ты куда собралась? – удивился Павел.

– Домой. – Я протянула руку. – Отдайте мне ключи, пожалуйста.

– Ты что, поедешь к нему?!

– Да. – Я продолжала держать перед ним пустую, будто для подаяния протянутую ладонь. – Мне нет смысла тут оставаться. Если Дина знает, что я здесь, знают и все остальные. Дайте мои ключи.

Он отдал ключи, я поблагодарила. Павел не сводил с меня взгляда и, кажется, думал, что я его разыгрываю и никуда не уйду. Володя так явно не считал. Он встал, и я снова почувствовала себя очень маленькой, ничтожной.

– Да ты что, девочка? – преувеличенно-заботливо сказал он. – Ты же сама говоришь, что он хотел тебя прикончить!

– Теперь я думаю, что не правильно его поняла.

– Из-за того, что твоя подружка осталась жива? Кстати, как они это объяснили? Как объяснила она сама?

– Юля говорит, что после ссоры и битья посуды она преспокойно ушла из той квартиры через парадный ход. Потому-то я больше ее и не видела. А сумку попросту забыла.

Я добавила, что кассету с «компроматом» они могут оставить себе. А вот остальные я заберу. Там есть записи, которые еще могут мне пригодиться. И я сложила остальные кассеты в свою сумку. Сумка показалась мне очень тяжелой, но на самом деле я просто ощущала страшную слабость. Даже пришлось присесть на стул, чтобы отдышаться.

– Вызовите, пожалуйста, такси, – попросила я. – А там уж я сама доберусь.

Павел пожал плечами, порылся в записной книжке и принялся накручивать номер. Я слышала, как он заказывает машину, и думала, что Женя сейчас не спит. Не должен спать после такого-то визита. Я так и видела его – он сидит на кухне, спрятав лицо в ладонях, и пытается понять, что же, собственно, произошло.

– Машина будет через десять минут, – сообщил Павел, опуская трубку на рычаг. – Ты уверена, что хочешь к нему вернуться? Почему ты вдруг решилась?

– Я его больше не боюсь, – ответила я.

– И это – единственная причина? Мне показалось, что в его голосе звучит легкая насмешка. Но мне было все равно, над чем он иронизирует. Я никому не собиралась ничего объяснять. Я знала одно – никакого сюжета у них теперь не получится. Одной истории Ивана маловато для эффектного репортажа. Разве что Елена Викторовна поведает им про кровавые пятна на ковре и их загадочное исчезновение. И про круговой сговор сотрудников студии, которые клялись, что не видели Ивана. Но она ничего бы им не сказала. Значит, точка. Все.

Мне помогли спуститься по парадной лестнице, меня сопровождали оба. Поддерживали под локти, как будто я не могла идти сама. А может, и не смогла бы. Стоило, конечно, попробовать, но ноги были какие-то ватные.

На прощанье, усаживая меня в такси, Павел расстроенно сказал:

– В случае чего ты позвони. Вот мой телефон. – Он сунул мне визитную карточку. Я не глядя спрятала ее в сумку. Павел попросил дать на всякий случай свой телефон. Я сказала его наизусть, он кивнул и махнул на прощанье рукой.

– Пока. – Володя протянул мне руку, я нерешительно ее пожала. – Жаль, что напрасно съездили. Ты уверена, что насчет того музыканта тоже ошиблась? Даже из него одного может получиться интересный сюжетец…

Я ничего ему не ответила и захлопнула дверцу. Назвала шоферу адрес и откинулась на спинку заднего сиденья, чувствуя невероятное блаженство оттого, что можно просто посидеть, ни с кем не разговаривая, ни о чем не думая. Спуск по лестнице. очень меня утомил. Я была совершенно разбита, и опять начинало покалывать сердце.

А всего через полчаса я вошла в знакомый, ставший почти родным подъезд. Поднялась по лестнице, передыхая на каждой площадке. Отперла дверь и еще с порога сказала, обращаясь в темноту:

– Женя, это я.

Мне никто не ответил. В комнате слабо скрипнули пружины дивана. Я не стала включать свет. Так было проще, темнота была мне просто необходима. Я заперла за собой дверь, медленно разделась, прошла в комнату. Присела на край дивана – в этой комнате я ориентировалась и без помощи зрения.

– Это я.

Мне захотелось услышать его голос, но Женя молчал. Однако я слышала рядом его дыхание – сдавленное, отрывистое, такое знакомое.

Потом я почувствовала прикосновение его руки – он протянул ее наугад и коснулся моего локтя. Обернулась, наклонилась к нему. Все это время я боялась передумать, сбежать, но теперь, когда я слышала его дыхание, чувствовала его тепло, мне было уже безразлично, прав он или виноват. Я сломалась. Я больше не могла.

– Ложись, – шепнул он. – Иди сюда… Я стянула свитер и джинсы, забралась под одеяло. Он сразу обнял меня. Я узнавала и не узнавала его тело – оно казалось мне едва знакомым, непривычным. Меня лихорадило, голова кружилась, и мне было так хорошо… И ужасно плохо.

– Замерзла? – еле слышно спросил он.

– Да, – таким же шепотом ответила я. – Знаешь, мне нужно кое-что объяснить. Эти двое…

– Потом, – быстро сказал он. – Потом. Я уткнулась лицом в его шею. Там стремительно билась какая-то беспокойная жилка – я нашла ее губами и замолчала. А потом начала плакать.

Он не пытался меня утешать. Просто крепко держал в объятиях и время от времени гладил по голове. Я от этого плакала еще пуще. Его плечо стало совсем мокрым, но он не отодвинулся, его рука продолжала перебирать мои спутанные волосы.

– Юля вернулась, – выдавила я наконец. – Прости меня. Я дура. Я такая дура!

– Я знаю, что ты дурочка, – тихо ответил он и вдруг издал легкий смешок. – Разве я не говорил, что ты ошибаешься?

– Я дура, – повторила я. – Скажи мне только одно: с Иваном тоже все не правда? Он не возвращался в студию? Его там не…

Он быстро поцеловал меня в мокрую щеку:

– Ничего там не случилось. Честное слово, я не вру! Он туда вернулся, что было, то было. Но потом сразу уехал. И погиб, потому что посадил в машину какую-то девицу. Вот и вся правда. Тоже страшно, но ничего не поделаешь. Думаешь, я об этом не жалею?

Он немного отодвинулся и лег на спину. Я облокотилась на подушку, пытаясь разглядеть его лицо. Голос был спокойным, но он делал длинные паузы между предложениями. Будто обдумывал каждую фразу, прежде чем ее произнести.

– Понимаешь, если бы не Иван, я бы никогда не решился начать… Он рассказал мне, как взяться за дело… Дал нужный телефон. Но я все равно не думал, что решусь… Даже когда первый раз встретился с продюсером и тот сказал, что со мной можно бы поработать…

Женя вздохнул и положил ладонь на глаза. Он всегда так делал, когда вспоминал какие-то тягостные моменты. Будто пытался защититься.

– Просто как-то вечером, – отрывисто сказал Женя, – я понял… что дольше не выдержу. Что все нужно изменить. Я боялся только, что потеряю тебя, ты не захочешь ждать, когда у меня что-то получится… Сколько было таких случаев!

Я обиженно напомнила, что он даже не предоставил мне выбора! Просто ушел, оставив эту жуткую оскорбительную записку. Неужели он так мало в меня верил?

Женя резко повернулся и обнял меня:

– Я боялся, что сам не решусь уйти, понимаешь? Поэтому сделал все очень быстро. В один момент. Как будто сбежал… Да я и правда сбежал.

Он сказал, что с этого момента уже никто бы нет смог его остановить. И когда Иван явился в студию и стал читать какую-то смешную мораль, намекая на какие-то грязные сплетни… Тогда ни о какой дружбе, ни о какой благодарности уже и речи не было.

– И все-таки когда я узнал, что с ним случилось, мне было тяжело, – признался Женя. – А тут еще ты подбавила… Зачем приходили эти двое?

Вопрос неожиданно вернул меня к реальности. «Эти двое» были целиком на моей совести. Ведь это я их натравила. До сих пор Женя ни в чем меня не упрекнул. А мог бы, конечно…

– Я только попросила, чтобы они забрали одну кассету, – призналась я.

– А они взяли много!

– Да, но я все принесла обратно.

– А зачем была нужна кассета? – усмехнулся Женя, нежно прижимая меня к себе. – И кстати, какая кассета? По музыке соскучилась?

Я тоже засмеялась. Смех получился немного смущенным, но Женя, кажется, этого не заметил. И больше о кассете не заговаривал. Я была этому очень рада. Краем уха я слушала, как он продолжает оправдываться, – Женя объяснил, почему пошел на попятный, когда я явилась к нему на квартиру вместе с Еленой Викторовной.

– Вот при ней я вообще не мог говорить, – признался он. – Ты же ее совсем не знаешь! Она только прикидывается такой скромненькой, серенькой, а на самом деле она там второй человек после Романа.

Это имя он произнес без всякого смущения, просто и естественно. Мне стало неуютно, но я ничего не сказала. Что я почувствовала? Укол ревности? Нет, это глупо, он же поклялся, что ничего не было…

– Я, конечно, до конца еще не разобрался, – рассказывал Женя, – но у них там сейчас идет какая-то глухая борьба. То ли она хочет выжить Романа, то ли он ее. А может, у них это постоянно происходит. Во всяком случае, у них каждый компромат друг на друга на вес золота. Ну и пойми, я же не могу стать на ее сторону!

Я ответила, что понимаю. И спросила, как Роману удалось убедить всех, кто был в студии двадцать девятого декабря, утверждать, что они не видели Ивана.

– Это же очень рискованно, – заметила я. – И подозрительно. Зачем он это сделал? Елена Викторовна ни за что не признает, что не видела Ивана!

Женя перестал гладить меня по голове и отодвинулся:

– Слушай, я уже слышать об этом не могу! Давай закроем эту тему, ладно?!

Но закрывать ее самостоятельно он, кажется, не собирался. Я задела его за живое, и Женя заговорил громко и возбужденно:

– Ты бы знала, каких собак на меня спустили за то, что пришлось придумывать эту легенду! Ну конечно, все шито белыми нитками, и в конце концов можно доказать, что Иван там был! Найти ребят, которые приходили пробоваться, то, се, другое, пятое… Хлопотно, конечно, но если эта стерва захочет – она и это сделает! Но вот если бы не ты, Надь, она бы и не вспомнила, что был какой-то там Иван! Она же его впервые видела!

– Точно впервые? – спросила я. – Это не она ездила к нему на дачу второго декабря?

– Второго? – небрежно переспросил он. – Нет, Иван сказал, там была какая-то семейная пара. А у Елены мужа нет, кто бы с ней ужился… Да не в этом дело! Роман меня чуть не убил, когда узнал, что вы с Еленой стакнулись! Сегодня мы почти не разговаривали! – В его голосе зазвенели отчаянные нотки, я чувствовала, как он напряжен. – Ты понимаешь, как это сейчас для меня опасно! Я же ничего не могу сделать сам, я целиком от него завишу. Особых затрат на меня он пока не сделал, так что при любой ссоре может дать ногой под зад – и я вылечу прямо на улицу. У меня даже старой работы уже никогда не будет, на мое место уже наверняка кого-то взяли!

Я молчала, но не потому, что чувствовала себя виноватой. Когда я пришла сюда, то действовала, повинуясь какому-то инстинкту. Животной потребности вернуться в свое гнездо, увидеть Женю, вернуть все на круги своя. Потому что уже не знала точно, виновен ли он… Потому что Юля была жива. И вторая половина ужасов оказалась моим вымыслом, а первая – связанная с Иваном – могла им оказаться… И наконец, я просто устала. Ужасно устала прятаться, что-то расследовать, носиться по городу, как затравленный зверь или, напротив, как охотничья собака, которая травит… Кого? Да единственного человека, с которым я хотела быть рядом!

Я устала, выбилась из сил. Была ни в чем не уверена. И когда он обнял меня и не стал упрекать, мне показалось, что так и должно быть. Что это теперь я молчала по другой причине – мне хотелось задать слишком много вопросов. Откуда взялись подозрительные пятна в кабинете Елены Викторовны, куда они пропали? Какое предложение было сделано Ивану на студии? И наконец, не такой уж важный вопрос, скорее всего… Что же было в том большом голубом свертке, который с такими предосторожностями, в такой тайне вынесли ночью из квартиры номер восемь? Последний вопрос показался мне самым безобидным. Почти повод для шутки – ведь я думала, что там труп! Но Женя к тому времени высказал мне столько упреков, что я не решилась спросить даже об этом… Тем более, что он внезапно попросил особого моего внимания.

Естественный конец всей истории. Что-то вроде морали: «Милые бранятся – только тешатся».

Какое-то время мне даже казалось, что он ничуть не изменился. Напротив, стал терпимее, не бросился сразу упрекать меня за провинности. Но теперь… Женя рассказывал о своем первом рабочем дне, и я понимала, что он изменился. Изменились даже его движения – он то и дело дергался, пытался жестикулировать, и вряд ли это замечал. Я выслушала еще несколько упреков, несколько наставлений. Упрекали меня за то, что я действовала за его спиной, а значит, мне безразлична его карьера. Упрекнул за то, что я подслушивала, а разобраться как следует не постаралась.. И вот результат – Роману пришлось ни свет ни заря искать хозяйку квартиры, будить ее, что-то объяснять… И все из-за чего? Из-за того, что я не" пожелала объясняться и спряталась в квартире у какого-то подозрительного типа! Наставления сводились к одному – нужно слушать своих людей, а не чужих. Под чужими подразумевалась, понятно, Елена Викторовна.

К тому времени я успела понять, что Женя был осведомлен о том, где я провела последние сутки. Разумеется, он вряд ли бы смог определить, кто из двоих мужчин, обыскивавших ночью его квартиру, был Павлом. Но что это был кто-то из двоих, он знал. Потому что Женя обмолвился:

– Слава Богу, ты все-таки вовремя одумалась, нельзя жить бог знает у кого!

Я молчала, но уже не оттого, что мне было хорошо. Эйфория, которую я испытала в первые минуты, оказавшись рядом с ним, давно прошла.

– Я звонил сегодня вечером твоим родителям, – сказал он. – И просил, чтоб они помогли нам помириться.

Об этом можно было догадаться, слишком уж ревностно его защищала мама. Но я ничего не сказала. Не стала утверждать, что это мне неприятно. Хотя… Обращаться с такой просьбой к родителям – самое ; последнее средство.

– Они обещали помочь. – Женя вылез из постели и нашарил в потемках сигареты. Чиркнула зажигалка. В свете пламени я увидела его растрепанные светлые волосы, освещенное снизу лицо, опущенные ресницы. В любом лице, на которое свет падает откуда-нибудь снизу, появляется что-то инфернальное, проще говоря – дьявольское. Из Жени получился очень грустный, усталый дьявол. Я заметила глубокие тени у него под глазами, горькие складки у губ. Потом зажигалка милосердно погасла.

– Если бы я не захотела, они бы все равно ничего не сделали, – сказала я.

– Знаю, – устало откликнулся он. – Но я знал, что ты придешь. Надя… может, мы поженимся?

Некоторое время мы молчали. Я осторожно села, кутаясь в одеяло. Озноба не было, жара я тоже не чувствовала. Но все казалось каким-то странным, чужим. Даже собственное тело – мне трудно было дышать, не то что двигаться. Женя стоял посреди комнаты, и его лицо время от времени слабо освещалось сигаретными вспышками, когда он глубоко затягивался.

– Поженимся? – медленно проговорила я. – Ты что, хочешь, чтобы мы пошли в ЗАГС?

– Ну да, – ответил он, вынув сигарету изо рта. Как все нормальные люди. В конце концов разве этим должно кончиться?

– А что скажет твой продюсер?

Женя принялся давить сигарету в пепельнице. Потом нашарил свечной огарок, зажег его, обернулся;

Да, за эти дни он очень устал. И как мне казалось, стал старше. До этого он выглядел мальчиком – едва оперившимся, почти подростком. Теперь казался лет на десять старше.

– Он ничего не скажет, – спокойно ответил Женя. – И ничего не имеет против. Пункта о семейном положении в нашем контракте нет.

– Но ведь ты с самого начала старался держаться от меня подальше! – воскликнула я. – Я вообще не верила, что ты вернешься! Думала, ты меня просто бросил, я тебе мешаю!

Женя попросил меня не говорить глупостей. Это тоже было что-то новое. Раньше он не обрывал меня с такой легкостью. Женя заявил, что просто боялся моего влияния. Боялся, что я отговорю его от этого «безумия», как отговаривал Иван.

– И ты явилась вслед за ним в студию, – язвительно произнес он. – Тогда я, конечно, засомневался, будем ли мы когда-нибудь вместе… Ты в меня не верила, я же видел! А мне так нужна была поддержка! Твоя поддержка, можешь ты понять?! Да что там поддержка… Мне нужно было, чтобы ты хотя бы не мешала мне на первых порах! Понимаешь, почему я ушел?

Я это понимала. Понимала его страх, мнительность, неуверенность в себе. Понимала многое. Не понимала только одного – чем вызвано внезапное желание жениться на мне? Два года мы прожили вместе, не поднимая этой темы. Наше положение казалось нам вполне естественным, оно не шокировало и никого из окружающих. И вдруг в самый неподходящий момент, сразу после ссор, угроз – такая перемена!

– Я не хочу тебя потерять, – очень серьезно произнес он, подходя ко мне и усаживаясь рядом. – Я не желаю, чтобы меня отговаривали, пели тебе всякие гадости… Я ведь знаю, что тебе могла наговорить эта стерва Елена! Ну, признайся, наговорила она тебе? Сказала, например, что мы с Романом – любовники?

Он выговорил это без признаков прежней истерии, почти весело, предлагая разделить шутку. г Я осторожно ответила:

– Нет, она этого не утверждала. Просто сказала, какая у него ориентация.

– А я думаю, что утверждала, – бросил Женя. – Ты просто не хочешь меня огорчать. Так вот, тебе еще не то про меня расскажут, если мы по-прежнему будем бегать друг от друга. А когда не знаешь правды – веришь всему. Тебе вбили в голову столько разной ерунды! Все, начиная с Ивана, кончая Еленой! – И горько добавил:

– Только я не ожидал, что ты всему поверишь. А меня будешь считать вруном. Ну ладно. Так согласна?

Я не отвечала. Меня, как неудачливого новичка, решившего прокатиться на доске для серфинга, накрывало то одной волной, то другой. Мне представлялась свадьба со всеми непременными атрибутами, в которых нуждаются скорее друзья и родственники, чем сами жених с невестой. Длинная фата, роскошное длинное платье, букет невесты, лимузин, неизбежные пошлые тосты и столь же неизбежные обручальные кольца. И конечно, марш Мендельсона. Для меня это то же самое, что похоронный марш Шопена – нечто, может быть, красивое само по себе, но слишком обезличенное заезженное, даже пугающее. А то представлялось совсем другое. Зал крематория, где звучала песня «Криденс» – вместо похоронного марша. Драка в сугробе – и лицо Жени, по которому вперемешку текли слезы и растаявший грязный снег. Лестница, заставленная мешками, темная подворотня. Белое лицо, неожиданно появившееся в окне. Крик Романа – яростный и бессильный – «Стой!». И то, как я билась то в одну дверь, то в другую, – загнанная в ловушку, уже почти ни на что не надеясь. И на Женю в том числе.

– Ты выйдешь за меня замуж или нет? – настойчиво повторил он. – Неужели нельзя ответить?

Я облизала пересохшие губы. Они показались мне горячими, язык был непослушным, будто чужим. И ответила, что пока не решила. Что это слишком неожиданно. Нужно подумать.

Женя рассмеялся:

– Неожиданно?! Ну ты даешь! Да ты два года могла об этом думать, неужели мало?

– Я не знаю, – вымученно проговорила я. – Многое изменилось, неужели ты не понимаешь? Он схватил меня за плечи и сильно тряхнул:

– Ты до сих пор мне не веришь?! Думаешь, я убил Ивана?! Какая чушь!

– Откуда тогда кровь в кабинете? – спросила я, пытаясь поймать его взгляд. Огарок свечи, до сих пор горевшей ровно, расплылся в яркую восковую лужицу. Пламя вытянулось и прерывисто задрожало. В комнате стало светлее. Его глаза неожиданно показались мне очень светлыми и злыми. Потом раздался легкий хлопок, и стало темно. Женя отпустил меня:

– Рюмка лопнула.

– Да, – шепнула я. Мне было страшно. – Женя, ответь мне на один вопрос. В кабинете Елены Викторовны была кровь. Несколько пятен на ковре. Она не выдумала это – я видела их сама. Они появились вечером двадцать девятого. А после Нового года исчезли, хотя уборщица говорит…

– С чего ты взяла, что это была кровь? – перебил меня Женя.

– А что же еще?

– Да что угодно. Вино, например.

– Это было не вино, – как можно спокойнее ответила я. – Елена утверждает, что в кабинет никто не мог войти, не получив ключей у вахтера. Вахтер говорит, что никто их не брал. Никто.

В комнате сильно пахло гарью от фитиля. Женя помотал головой, встал и открыл форточку. Хлынула струя морозного воздуха, и я сразу закашлялась. Он обернулся:

– Я уже сказал тебе, что из себя представляет твоя ненаглядная Елена. Ей нельзя верить.

Я кашляла и не могла остановиться. Пришлось лечь и укрыться с головой. Но даже под одеялом, вдыхая теплый воздух, я продолжала кашлять. Женя тронул меня за плечо, спросил, не заболела ли я. Потом закрыл форточку. Отдышавшись, я сказала, что завтра весь день проведу в постели.

– Ну и хорошо, – согласился он. – Я, правда, уеду, но постараюсь вернуться пораньше.

Он снова лег рядом. Но я уже не чувствовала того блаженства, которое захлестнуло меня в первый момент, когда я ощутила его знакомое тепло рядом с собой. Мне было очень холодно.

– Давай договоримся, что завтра ты все обдумаешь и дашь ответ, – предложил Женя. Он лежал на спине, подложив руки под затылок. Его острый локоть касался моего плеча. Я немного отодвинулась. Впервые его прикосновение было мне неприятно. – Договорились? – повторил он. Голос прозвучал вяло, я слышала, что он засыпает. А через несколько минут его дыхание стало ровнее и глубже. Потом Женя застонал, резко перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Он спал.

А я еще долго не могла заснуть. Итак, мне сделали предложение. Наконец-то. Первый раз в жизни. Именно тот человек, которого я любила. И что же? Разве я чувствовала себя счастливой, окрыленной? Ничего подобного. Единственно, что ощущала, был страх. Уже привычный, но от этого не менее противный. Женя велел мне подумать и завтра дать окончательный ответ. А что я могла ответить? Что десять дней назад, до его ухода, я бы ответила «да» не раздумывая ни секунды? Что в последнее время у меня часто появлялось желание выцарапать ему глаза? Что были минуты, когда я ненавидела его по-настоящему? И что теперь я совсем ему не верю?

Я пыталась себя уговорить. Хотела, чтобы утром, когда он проснется, можно было обнять его, поцеловать и сказать, что я согласна. Я приводила себе все аргументы «за».

Но все они разбивались о стену – я слишком хорошо помнила то утро перед Новым годом, когда Женя явился ко мне с условием: никому ни слова об Иване. И в это же самое время Ксении угрожал какой-то представитель студии. Ей и ее ребенку. Разве это можно забыть? Разве можно забыть, как Роман и Женя ломились в дверь, за которой я едва-едва успела спрятаться? Что бы со мной было, если бы я вышла? А если бы мне попросту не от-, перли эту дверь?

Я не выдержала и резко растолкала Женю, тряся его за плечо:

– Слушай, я хочу тебя спросить!

Он что-то сердито пробормотал и наконец неохотно откликнулся:

– Ну в чем дело? Мне вставать в семь утра!

– Что вы вынесли в том свертке? Ну, из восьмой квартиры?

– О Господи! – рявкнул он, обнимая подушку и не поднимая головы. – Да это было обычное барахло, Роман хотел отвезти его к себе домой!

– Барахло? Почему тогда с черного хода? Вы что, не знали, сколько там мусора? Почему нельзя было выйти с парадного?

– О мама, – простонал он. – Да случайно так получилось, у него машина стояла с той стороны!

– И Юля не сталкивалась с Романом? Как же так? Когда он пришел, она была в квартире!

Женя пообещал, что даст мне по голове, если я немедленно не замолчу и не дам ему выспаться. Раньше такая угроза прозвучала бы шутливо. Теперь я не могла воспринимать ее с прежней легкостью. И больше к нему уже не приставала.

Глава 16

Утром вопрос о будущей свадьбе не поднимался. Я проснулась от шума воды в ванной – Женя принимал душ. Потом засвистел чайник на кухне, по квартире распространился запах горячий бутербродов. Женя всегда завтракал основательно. Перед уходом, уже одевшись, он заглянул ко мне, но я притворилась спящей. Лежа с закрытыми глазами, я чувствовала, что он смотрит на меня. Кажется, Женя догадывался, что я не сплю, но ничего не сказал. За ним захлопнулась входная дверь, и я проспала еще несколько часов.

Очень трудно было заставить себя встать. Щеки горели, голова была мутная. Я с обидой подумала, что Женя даже не догадался, что мне нездровится. Раньше было по-другому. Конечно, я могла сколько угодно упрекать его в эгоизме, но когда я чем-то болела, он ухаживал за мной, как родная мать. Измерял температуру, бегал в аптеку, по первому требованию приносил в постель горячий чай, таблетки… И даже читал мне вслух, если я просила. Я, надо сказать, ухаживала за ним куда хуже. Наверное, мне просто не верилось, что ему может быть плохо, – он даже при температуре выглядел бодрым и здоровым. Женя очень на меня обижался.

Я умылась, заглянула в холодильник. Отметила, что там появились какие-то продукты. Значит, вчера, заселяясь сюда, он еще успел сходить в магазин. Мое мороженое, конечно, уже отправилось в мусорное ведро. Для меня был оставлен один бутерброд с колбасой и уже застывшим расплавленным сыром, заботливо прикрытый бумажной салфеточкой. Я его съела, не ощутив никакого вкуса. И никакой благодарности.

– На кухонном столе аккуратной стопкой лежали письма, которые я читала… Когда же? Уже позавчера. Письма радиослушателей. Думаю, за завтраком Женя просмотрел их и позабавился. «Ну вот и наступил двадцать первый век…»

«Ну вот и наступила прежняя нормальная жизнь», – могла сказать я. По крайней мере, по видимости нормальная. Как всегда, Женя спозаранку ушел на работу. Правда, на другую, но какая разница! Я осталась дома. Могу заняться чем угодно: послушать музыку, включить радио, попробовать помыть посуду. Все как прежде, даже работы у меня больше нет. Если меня не уволят с радио после такого-то финта, это будет чудо. Я вяло подумала, что надо бы туда позвонить. Объяснить, что я в самом деле заболела. Может, у них найдется желающий отвезти мне письма на дом? Тогда я могла бы читать их, лежа в постели.

Но звонить никуда не хотелось. Моя новая работа мне разонравилась. Все, чего добиваешься слишком долго, быстро теряет свою ценность. Этот вывод я сделала сегодня ночью, выслушав предложение руки и сердца. Оно не доставило мне никакой радости. Я была почти уверена, что сегодня отвечу «нет». В крайнем случае предложу Жене жить по-прежнему – не оформляя отношений.

Ближе к полудню он позвонил. Женя беспокоился обо мне, спрашивал, как я себя чувствую.

– Так ты все-таки заметил, что я больна?

– Конечно, – ответил он. – Это что, серьезно?

Я ответила, что чувствую себя неважно, но ничего страшного нет. Таблетки в аптечке еще имеются, как-нибудь перебьюсь.

– Я постараюсь вернуться пораньше, – заявил Женя. – Как только освобожусь. – И намного тише добавил:

– Знаешь, Елены сегодня нет. Кажется, она перетрусила…

В его голосе зазвучало, плохо скрываемое торжество. Я не выдержала:

– Слушай, это ведь ты взял трубку, когда Роман за мной погнался?

– Трубку?

– Ну да! Когда вы отперли дверь, как раз звонил телефон.

– Что-то не припомню, – безмятежно ответил он. – Ну ладно, я вообще не хочу об этом вспоминать! Задала ты нам жару в ту ночь! Кстати… Тот мужик с пятого этажа… – Он сделал паузу и с насмешкой спросил:

– Он к тебе не приставал?

Я засмеялась:

– Нет. Он только меня спрятал. Кстати, он уверен, что вы хотели меня убить.

Женя тоже засмеялся, как будто это была бог весть какая смешная шутка. Сказал, что целует меня, попросил лежать в постели и положил трубку.

Потом звонила мама. Она не очень удивилась, застав меня дома. Говорила так, будто ничего необычного тут не было. Вскользь упомянула о том, что собирается навестить нас. Я даже подумала, что Женя намекнул ей на серьезность своих намерений, рассказал о том, что хочет на мне жениться. И спросила ее об этом.

Мама очень обрадовалась;

– Ну, тогда давай начистоту! Я никогда не имела ничего против Жени! Мне только не нравилось, что вы запустили свои отношения… Если уж люди живут вместе два года, пора подумать о свадьбе.

– А может, пора разойтись? – спросила я.

Мама сказала, что цинизм мне не идет. И что во всяком случае после ЗАГСа мы станем серьезнее относиться друг к другу. И даже открыла мне «страшную» тайну – оказывается, они с моим отцом тоже прожили какое-то время не регистрируясь.

– Тогда на это смотрели иначе, чем теперь, – сказала мама. – И я очень страдала. Конечно, я и за тебя переживала. И очень рада, что у вас все уладилось. Ты молодец!

Я была поражена; когда мама призналась, что мой уход из дома она восприняла как попытку сдвинуть наши отношения с мертвой точки.

– Иногда мужчине полезно дать понять, что он не единственный на свете, – заметила она. Папы, конечно, дома не было, она бы при нем так не говорила. – Женя забеспокоился, и вот пожалуйста – сделал предложение. Мы приедем вечером, не возражаешь?

Я попыталась отговориться, сказала, что больна, и этим окончательно убедила ее, что нужно приехать. Кладя трубку, я в ужасе подумала, что мне придется-таки сделать выбор. Причем при родителях… Что же я скажу? Неужели нужно согласиться?

Я думала, что у меня еще будет время, чтобы спокойно подумать. Несколько часов, по крайней мере. Однако вышло иначе.

Когда позвонили в дверь, я лежала в постели и равнодушно слушала собственную радиостанцию. Новости политики, спорт, погоду… Сперва я решила, что это вернулся Женя – ему удалось освободиться пораньше. Но потом сообразила, что у него есть собственные ключи. Он знает, что я болею, так что звонить не будет. Это могла быть мама… Но так рано?

Я с трудом встала, закуталась в халат и пошла открывать. Взглянув в глазок, я увидела там… Ксению. Та как раз подняла руку, чтобы позвонить еще раз.

– Как, это ты? – Я открыла дверь и впустила ее. – Вот не ждала…

Она вошла не поздоровавшись и сразу спросила:

– Ты одна? Никого больше нет?

– Одна, а что случилось?

Ксения отмахнулась и, усевшись на табурет в углу, неожиданно заплакала. Я стояла над ней, тупо смотрела и не знала, что теперь делать. Это выглядело как-то театрально, надуманно…

– Это какой-то кошмар! Ужас! – всхлипывала Ксения, вытирая щеки обеими руками. – Ну почему они во всем обвиняют меня!

– Кто, кто? – Я наклонилась и тронула ее за плечо. – Что случилось? Тебе что, опять угрожали?!

Она помотала головой:

– Нет, теперь другое… Тот тип больше не приходил, теперь кое-что похуже!

– Еще хуже?!

Она кивнула и снова принялась всхлипывать. Перемежая слова рыданиями, она пожаловалась, что не знает, к кому обратиться. Все против нее! А чем она виновата? Мне с трудом удалось отвести ее в комнату и усадить на диван. Ксения решительно отказалась от воды и продолжала вытирать слезы. Мне по-прежнему казалось, что она ломает какую-то плохо поставленную комедию.

– Мне от него ничего не нужно! – охрипшим от слез голосом заговорила она. – Никогда я ничего не просила. Не хотел на мне жениться – и не надо. Я и сама не хотела. Не хотел, чтобы у нас было что-то общее, – и не нужно. Я-то думала, он боится алиментов, если мы разведемся, и поэтому на мне не женится. Разве я когда-то его упрекала? Давила на него? Разве я на что-то рассчитывала? Да я сама больше его зарабатывала, я всю семью содержала!

– Господи, так ты об Иване? – догадалась я наконец. – Что произошло?!

– Да все эта стерва Таня воду мутит!

– Таня?

– Его первая жена! – раздраженно бросила Ксения. Слезы у нее уже высохли, и она заговорила более связно и менее театрально.

Оказалось, что Таня, которую все считали кроткой женщиной, страдалицей, бессребреницей, повела себя после похорон по меньшей мере странно. Началось все на поминках – тех самых, на которые я так и не попала. Когда гости собрались на даче, Татьяна сперва вела себя тихо. Сидела с ребенком во главе стола со всеми родственниками, но голоса не подавала. Больше заботилась о сыне: накладывала ему в тарелку куски повкуснее и беспокоилась о том, чтобы рядом с мальчиком никто не курил.

– Он, видите ли, не переносит табачного дыма! – ядовито сказала Ксения. – Ну, я тоже помалкивала в тряпочку. Можешь себе представить, как я выглядела? Вроде бы жена, вроде бы тоже мать его ребенка… Но все как-то не взаправду! И только потому, что эту Танечку сводили в свое время в ЗАГС! Хотя, видит Бог, мне это было совсем не нужно!

Когда гости подвыпили, разговоры стали более откровенными. И в конце концов была затронула самая щекотливая тема – наследство.

– Какое, казалось бы, наследство… – вздохнула Ксения. – Я ни тряпочки не рассчитывала получить. Но вот эта дача… Особенно участок! Там же огромный участок, при желании можно заблудиться! А сам дом больших денег не стоит. Он старый, бревенчатый. И хотя там был сделан ремонт, но все равно развалюха развалюхой и останется. Кстати, – оживилась она, – все студийное оборудование, которое там на втором этаже, было куплено уже при мне, частично на мои деньги! То есть я могла бы предъявить какие-то претензии… И тут эта стерва подала голос!

Оказалось, что Таня уже составила план, как распорядиться наследством. Наследницей, разумеется, являлась она, представляя интересы малолетнего ребенка. Всплыл еще один малоприятный факт… То есть Ксения об этом знала, но никогда не считала удобным поднимать этот вопрос. Все это время она с сыном жила в квартире Ивана. Однако прописана была у своих родителей – там же, где и ее маленький сын. А первая, законная, жена была приезжей. Когда Иван женился на Тане, та жила в общежитии. Своего жилья в Москве у Татьяны не было, и она до сих пор была прописана в квартире Ивана. Как и ее ребенок.

Все эти сложные имущественные отношения Ксения объясняла мне с горящим взглядом и нервной жестикуляцией. Ее голос гневно зазвенел:

– Я всегда говорила, что эта серенькая тихоня на самом деле не так проста! При первом удобном случае наложила на все лапу! Ты только подумай – они же сто лет. назад развелись! Ну почему бы ей за эти годы не выписаться от него?

Я робко возразила, что вряд ли у учительницы была возможность купить квартиру. Ксения страшно возмутилась:

– Да на черта покупать квартиру, могла бы просто другой раз выйти замуж!

Я вспомнила Таню, ее унылое старообразное лицо, и у меня возникли сомнения, что она могла рассчитывать на второе замужество. Ксения продолжала возмущаться:

– И ты понимаешь, она все эти годы молчала, не подавала признаков жизни! Конечно, Иван иногда ее навещал, отвозил ей какие-то деньги. Она жила у подружки, старой девы, тоже учительницы. Вместе воспитывали сына, можно сказать… Ну, нашелся же какой-то выход, правда? Нашла она бесплатное жилье? Неужели нельзя было выписаться по-человечески? Встать в очередь на квартиру? Ну, я не знаю! – Ксения нервно передернула плечами. – А на поминках она так прямо и заявила, что продаст этот дом! А сама будет жить в Ивановой квартире! Нет, ты только подумай! Кто мог такое предположить? Мне было просто неловко смотреть на его родителей… Они, бедные, не ожидали такой подлости… Уж выбрала бы что-то одно, а то подавай ей и хлеб, и масло, и черную икру! Как я говорила, так и вышло – она все захапала!

Мне был понятен и гнев Ксении, и ее искреннее возмущение. В самом деле, ее положению не позавидуешь. Теоретически она имела равные права с первой женой Ивана. Что же касается закона… Я спросила, признавал ли Иван ее ребенка официально?

Ксения отмахнулась:

– Фамилия у Алешки моя, а отчество, конечно, Иванович.

– А почему твоя фамилия?

– Да кто из нас об, этом;; думал? – нервно бросила она. – Когда я родила, я совсем не собиралась прожить с ним еще несколько лет! Думала, мы скоро разбежимся… Рожала для себя. Я хотела ребенка. Если бы он предложил дать ему свою фамилию, я бы согласилась, конечно… Но он о таких вещах не думал. Его только музыка волновала. Гребаная музыка! – Она ударила кулаком по дивану:

– Ну ладно, я поеду жить к своим! Ничего, не сирота, родственников у меня достаточно. Не пропадем! Мне обидно за Ивановых родителей. Квартиру-то они сыну устроили, когда он женился в первый раз. Ну ты подумай, какая она подлая. Я как-то намекнула Ивану, что этот вопрос лучше утрясти, а он мне сказал, чтобы я не лезла не в свое дело. Ну я и заткнулась. Дура была!

Ксения достала сигареты и, оглянувшись в поисках пепельницы, впервые обратила внимание на мой внешний вид. Из-под халата выглядывла ночная рубашка. Она удивилась:

– Ты спишь в такое время?

– Нет, просто лежу. Простудилась.

Она извинилась за свое вторжение. Это были запоздалые и не слишком прочувствованные извинения. Сдается, моя болезнь вообще мало кого волновала. Даже меня саму. Я придвинула ей пепельницу.

– Значит, тебе придется оттуда съехать? Оставь свой новый адрес и телефон. Вдруг потребуется связаться.

– Ладно, – буркнула она. – Правда, я еще сама не знаю, у кого буду жить. Может, вообще никуда не поеду. – Она воинственно взмахнула сигаретой. – Вот назло; не поеду! Нет, это надо же такое выдумать! Теперь ее подружка, эта засушенная старая дева, наехала, на меня и говорит, что я угрожаю ее любимой Танечке! Это же надо такое придумать! Может быть, я се похитила?!

– Похитила? – переспросила я. Мне показалось, что я ослышалась. И Ксения все с той же ядовитой улыбкой сообщила, что сегодня спозаранку к ней домой явилась целая делегация. Танина покровительница и подруга привела за руку ребенка и потребовала отчета: куда делась его мать?

Ксения всплеснула руками и выронила сигарету. Я быстро ее подняла и положила в пепельницу. Но моя гостья этого даже не заметила – она продолжала жестикулировать и возмущаться:

– Оказывается, наша Танечка куда-то пропала! Вот уже сутки, как ее нету дома! Дите, видите ли, плачет, требует найти маму! Откуда я знаю, где шляется эта мамашка?! – И, совершенно неожиданно перейдя от агрессии к депрессии, Ксения снова прослезилась и принялась вытирать глаза. – Господи, ну почему все лезут ко мне со своими проблемами? Как будто мне собственных бед не хватает! Эта дура расселась у меня в квартире с ребенком, напугала Алешку, ничего не слушает, говорит, что никуда не двинется, пока я не скажу, куда дела Таню. Она, видите ли, решила, что я пожадничала, пожалела отдавать дачу и квартиру. И якобы что-то сделала с Таней. Да разумный человек сразу поймет, что мне от этого никакой выгоды нет. Как ни крути, а я Ивану не жена. И никаких прав на наследство не имею. Что мне прикажете делать, устраивать генетическую экспертизу, доказывать, что Лешка – сын Ивана? А как ее устраивать, если Ивана-то и нет? Даже тела нет, его сожгли! – И она снова расплакалась.

Ксения сидела, обхватив голову руками, ее плечи сотрясались, она разом обмякла и потеряла всю свою воинственность. Я слушала ее молча и не пыталась утешать. Я чувствовала себя слишком усталой, больной и, как она сама, могла спросить:. почему именно на меня валятся все шишки? Например, почему она явилась со своими жалобами именно ко мне? Неужели не нашлось подруги поближе? Мы и виделись-то всего два раза, причем последний раз на похоронах Ивана.

– Я все бросила и убежала, – всхлипнула Ксения. – Позвонила маме, чтобы она приехала и забрала Лешку к себе. И удрала… Я не могла больше видеть эту глупую стерву!

– Ты оставила с ней сына?

Ксения отмахнулась:

– Она ему ничего не сделает. Сама напугана насмерть, а когда я убегала, она ревела как корова. Я обозвала ее старой лесбиянкой… – Ксения неожиданно хохотнула и вытерла глаза. – Кто знает, вдруг она правда лесбиянка? Она да Таня – чудесная парочка! Но какова Татьяна?! Тихоня, а всю Ванькину кодлу сделала! Отобрала у Олега ключи, Артуру заявила, чтобы он забрал из студии свое барахло – записи, плакаты:.. Дескать, дом продается немедленно! Ё-мое, какая спешка! И сколько лет она сидела в тени, не высовывалась! Думаешь, я не знаю, что все ее жалели? Бедненькая, несчастненькая, зарабатывает копейки, перебивается с хлеба на воду! А я, значит, богатая и счастливая, да?! – Ксения потянулась за своей сигаретой, но та давно истлела до фильтра! Она стряхнула пепел с пальцев и взглянула на меня. – Я сразу подумала о тебе, когда удрала оттуда. Ты ничего не узнала? Не узнала, кто тогда ко мне приходил?

Я покачала головой. Ксения расстроилась:

– Я рассчитывала, что ты узнаешь… Понимаешь, все это ужасно подозрительно! После поминок мне все ребята стали намекать, чтобы я приглядывалась к этой Татьяне. Она слишком уж напористо себя повела. Как-то не по-людски… Такая хватка! Артур даже намекнул, что, может, Танька его и пришила, чтобы получить наследство? Если разобраться, то кусочек жирненький – общая стоимость дачи и квартиры, даже по теперешним ценам, потянет тысяч на восемьдесят. Одна земля чего стоит! Там престижный поселок!

– Неужели ты думаешь, что она могла его убить? – изумилась я.

– А почему нет? Может, ей надоело у подруги жить, о ребенке решила позаботиться… – Ксения зажгла новую сигарету. – Материнская любовь и не на такое подвигнет. – Она вздохнула и выпустила дым. – А я, наверное, плохая мать… Если бы я посильней надавила на Ивана, он бы как миленький на мне женился и Таньку выписал из квартиры… В любом случае наследство делилось бы пополам. А так все получит она! Но кто же думал, что он так рано умрет?!

Я согласилась, что единственным заинтересованным лицом, которое что-то выиграло от смерти Ивана, была его первая жена. Законная жена с законным ребенком от него. Я помнила ее замкнутое, неподвижное лицо, ее взгляд за стеклами дешевых очков – она все время прятала глаза, старалась ни на кого не смотреть. Способна ли она на убийство? Во всяком случае, мне в это не верилось. Ксения пояснила свою мысль:

– Я же не говорю, что она сама на него напала! Могла кого-то нанять!

– На какие деньги? Ты же говоришь, что она совершенно нищая!

– Ну, могла им пообещать рассчитаться после убийства. Когда получит наследство.

Я ответила, что все равно в это не верю. Если Иван легко поддавался влиянию, его можно было попросту уговорить продать дом и отдать ей деньги. Ксения нахмурилась:

– Продать дом? О чем ты? Для него очень много значил этот дом! Он бы никогда на такое не пошел! Иван его получил в наследство, там была его студия, и у него до сих пор оставалась какая-то надежда реанимировать группу… И в конце концов, он больше слушал своих дружков, чем меня или ее… А дружкам было бы негде собираться и выпивать, если продадут дом!

Она настойчиво убеждала меня, что Татьяна вполне могла подстроить это убийство. Именно поэтому так важно узнать, кто был тот тип, который явился к ней угрожать и велел изменить показания. Я встрепенулась:

– Ты же знаешь, что он был со студии! Разве Таня имела какие-то контакты с этими людьми?!

Я чуть было не ляпнула, что Женя точно с этой женщиной не знаком, но осеклась. Ксения ничего Не знала о том, кто именно явился ко мне с требованием не давать никаких показаний. Эта пауза была слишком явной, и Ксения ее заметила. Она вопросительно посмотрела на меня и медленно проговорила:

– Ты мне все рассказала? Ничего не скрываешь?

– Ничего, – ответила я. – Хочешь чаю?

– Я бы лучше чего-нибудь выпила, – призналась она. – Голова не на месте… Дай-ка позвоню, узнаю, доехала мама или нет?

Она подошла к телефону, а я отправилась на кухню. Найти что-нибудь из алкоголя я не рассчитывала. Честно говоря, мне хотелось только одного – чтобы Ксения ушла. Чем я могла ей помочь? Даже расскажи я всю. правду, все, что удалось узнать об Иване, ничего бы не изменилось. Мне казалась дикой ее версия. Просто Ксении очень хочется обвинить кого-то во всех своих несчастьях. Татьяна была идеальным объектом. Не слишком симпатичным, легко уязвимым.

Я поставила чайник на огонь, стала рыться в холодильнике. Мне послышался какой-то шум в прихожей, и, выглянув, я увидела Женю. Веселого, румяного, с букетом белых роз.

– Это тебе. – Он торжественно вручил мне цветы.

Я взяла букет и без сил прислонилась к стене. Он встревожился:

– Ты такая зеленая, тебе что, плохо? Может, вызвать врача?

Из комнаты выглянула Ксения. Увидев Женю, она остолбенела. Перевела взгляд на меня, задержала его на цветах. Потом опять посмотрела на Женю. Тот опомнился первым.

– Привет, – осторожно произнес он. – Не ожидал тебя увидеть…

– Да и я тебя, – ответила она. – Ты, кажется, ушел из дома?

– Вот вернулся. – Женя уже совершенно справился с неожиданным потрясением. Он даже сумел изобразить довольно естественную улыбку. – Может, посидишь с нами? Я кое-что купил.

Он вручил мне тяжелый пакет. Я взяла его и вместе с цветами унесла на кухню. В пакете звякали бутылки. Я заглянула туда… Ну конечно, закуски и коньяк. Мне вспомнился тот широкий жест, когда я выставила его новогодние подношения в подъезд, на подоконник. В сущности, что изменилось теперь? Почему я не могла поступить точно так же?

Но я не могла. Чувство вины – страшная сила. Я была виновата перед ним за то, что зря обвинила в смерти Юли. И это останавливало меня. В прихожей было тихо, и это меня насторожило. Я выглянула. Там осталась одна Ксения. Женя прошел в комнату.

– Я ухожу, – мрачно сказала она, увидев меня. – Что же ты не сказала, что опять с ним сошлась? Я бы ни за что не пришла…

– Это случилось только что, – шепотом ответила я, косясь в сторону двери. В комнате работало радио, но Женя, я думаю, все равно нас слышал.

– Ну понятно, – презрительно бросила она. – Я так и думала, что ты долго без него не выдержишь. Красивые цветочки… Ладно, счастливо!

Она двинулась к выходу. Я молча проводила ее, заперла за ней дверь. Теперь мне было стыдно, что я пыталась оправдываться. Какое ей дело до моей личной жизни?

Я вошла в комнату и стада доставать с серванта вазу. Мне пришлось встать на цыпочки. Женя подошел и без всякого труда достал вазу с верхней полки.

– Ты что, попросить не можешь? – спросил он, вручая мне вазу. – Ну хоть скажи, понравились ли цветы?

– Очень, – ответила я. – Это в честь чего?

Мгновение мы смотрели друг другу прямо в глаза. Это очень легко, когда нечего скрывать, и очень трудно, если… Женя едва заметно пожал плечами и отвел взгляд:

– А ты будто не знаешь?..

– Я знаю… Но ты уверен, что нам есть что праздновать?

Я унесла вазу на кухню, вымыла ее и наполнила водой. Опустила туда промерзшие, с почерневшими листьями розы. Даже не дала им времени опомниться в тепле, не бросила в воду сахар… Мне было все равно, как скоро они завянут. За спиной раздался голос Жени:

– Значит, ты решила не выходить за меня замуж?

– Я пока ничего не решила.

В этот миг он обнял меня сзади и прижался головой, к моей спине. Я замерла, вцепившись в спинку стула, не оборачиваясь. Женя пробормотал:

– Ты меня больше не любишь.

Я молчала.

– Скажи, что ты меня больше не любишь, – настойчиво повторил он.

– Люблю. – Никогда еще это слово не давалось с таким трудом. Губы просто сопротивлялись ему.

Женя потерся щекой о мою спину:

– Если бы любила…

Я с трудом освободилась от его объятий. Обернулась – он стоял безвольно опустив руки, с неописуемо растерянным лицом.

– Я просто боюсь, – честно ответила я. – Ты очень изменился.

– Тебе не нравится, что я занялся музыкой! – с вызовом и обидой бросил он. – Если бы я по-прежнему продавал диски, ходил, как все люди, на работу, ты бы согласилась за меня выйти?

– Не в музыке дело.

– Ну а в чем тогда?

Я перевела дух:

– Если ты честно расскажешь, что случилось с Иваном…

– Но я уже все тебе рассказал!

– Где? В лесу? Или когда я приходила с Еленой Викторовной? Когда ты говорил правду? Я хочу знать, что случилось в студии вечером двадцать девятого! Откуда те пятна на ковре? Кто ударил Ивана? Какое предложение ему сделали?

Женя схватился за голову:

– Когда ты отстанешь от меня с этим Иваном?! Ты же его совсем не знала, какое тебе дело, что с ним случилось?!

– До Ивана мне дела нет, меня беспокоит, что творится с тобой!

– Ну, понятно. Здесь же была Ксения! Кстати, с каких пор вы с ней дружите? Это что, очередной объект твоих забот? О ней ты тоже беспокоишься? – зло допытывался он.

. Я сняла с плиты чайник. Стала доставать из холодильника закуски, порезала колбасу, достала из шкафа рюмки. Женя молча наблюдал за мной.

– Что ей было нужно? – спросил он наконец. Он изо всех сил старался говорить спокойно, но я чувствовала, что он на грани очередной истерики. – Какого черта она приперлась? Это она воду мутит, рассказывает тебе об Иване, а ты терзаешь меня!

Я возмутилась:

– Ну знаешь ли! Ко мне может прийти кто угодно! Если ты так разговариваешь, пока мы еще не женаты, что же будет потом?!

– Я тебе скажу, что будет потом! – заявил Женя. – Потом она тоже не будет сюда приходить! Эту дуру я видеть не желаю!

– Так зачем ты ездил к ней на день рождения? Зачем приехал на похороны?

– Ну и что? Я ездил не к ней, а к Ивану! И ты не ответила, что ей было нужно? Я выпалила:

– Помощь ей была нужна, понял? Ее из дома выгоняют!

Женя слегка опешил и разом сбавил напор:

– Кто выгоняет? Родители Ивана?

– Его первая жена!

Я вкратце описала ситуацию. Женя больше не перебивал меня, не пытался внушить, что все это нас никак не касается. Он слушал очень внимательно и задавал неожиданно дельные вопросы, касающиеся наследства. Я даже удивилась – он знал о таких вещах, например, как право давности. Он сказал, что, по его разумению, Ксении ни в случае нельзя покидать квартиру, оставлю ее н явленной наследнице.

– Она там прожила несколько лет, родила ребенка, все могут доказать, что у них было совместное хозяйство, – авторитетно сообщил он – что пусть обращается в суд. В крайнем случае квартиру разделят пополам.

Я оторопела:

– Слушай, откуда ты все это знаешь?

– Откуда и все люди, – ответил он. – Родственники попали в похожую ситуацию. Кстати о родственниках!

Он слегка замялся и в конце концов сообщил, что звонил маме и Шурочке, Они сегодня придут к нам в гости.

– Мои тоже приедут, – призналась я.

– Вот и хорошо! – обрадовался Женя. – А я у хотел им звонить… Ну что с тобой? Тебе неприятно, что приедет Шура?

Я ответила, что Шура мне глубоко безразлична. Но я хотела бы знать, по какому поводу собирается такая большая компания. Неужели Женя все-таки решил устроить помолвку?

– Если ты надеешься, что я не смогу от ответить «нет» при свидетелях, то ты ошибся – заявила я. – Тебе же будет хуже, если опозоришься перед всеми… Я все еще ничего не решила, учти это!

Женя с неожиданной кротостью пообещал это учесть и не давить на меня. Я насторожилась – было нечто новенькое.

– Тогда в чем дело? Зачем мы собираем столько народу? У нас не убрано, я больная, на стол подать нечего…

– Я все купил! – возразил Женя. – А насчет уборки можешь не переживать, все же свои! Только оденься, а там можешь просто лежать на диване. Я сейчас уберу постель.

Нужно было что-то делать. Я приняла ванну – такую горячую, как только смогла вытерпеть. Вымыла и с трудом расчесала волосы. Надела теплый свитер и выходные черные брючки. Потом подумала и переменила свитер на тонкий, более нарядный. Хотя меня раздражало все: подмерзшие розы, которые абсолютно не пахли и выглядели какими-то мертвыми, собственное лицо в зеркале – неузнаваемое, с запавшими щеками и тоскливым взглядом, раздражал энтузиазм, с которым Женя готовился принять гостей. Он даже вытер пыль и прошелся по паркету влажной тряпкой. В другое время я бы с ума сошла от радости – Женя в жизни не занимался уборкой. Но теперь… Я с ногами уселась на сложенный диван и наблюдала за ним без всякого интереса. Женя с улыбкой на меня взглянул:

– Я выслуживаюсь, видишь? Из меня получится хороший муж!

Я даже улыбнуться в ответ не смогла. Лицо было будто замороженное – мышцы не двигались. И тут, в этот миг, я вдруг поняла, что больше его не люблю. Совсем.

Это было так просто, что я даже не удивилась. Только проверяла себя снова и снова. Смотрела, как он суетится, передвигает стулья, раздвигает раскладной стол, достает чистую скатерть… Пыталась вызвать в себе прежние ощущения – ведь раньше я любовалась каждым его движением, была счастлива, что могу просто на него смотреть. Теперь все исчезло.

Наконец Женя покончил с приготовлениями. Он в последний раз переставил на столе рюмки, нахмурился, оглядывая результат своих трудов, и спросил:

– Как ты считаешь, не очень убого выглядит?

– Убого, – равнодушно ответила я. – Посуда плохая.

– Да, посуда… – расстроился он. – Знаешь, нам нужно будет купить хороший сервиз. В конце концов, ты должна этим заняться! Расходы я беру на себя.

Я оглядела стол. Сервировка в самом деле оставляла желать лучшего. Большая часть была хозяйской – разрозненные тарелки, вилки с погнутыми зубцами, тупые ножи… Рюмки, правда, одинаковые, но уж очень базарного вида – с перламутровым отливом. Впрочем… Одна рюмка была из другого набора – простая, белого стекла.

Я еще раз сосчитала приборы. Их было семь.

– Один лишний, – сказала я. – Твоя мама, Шура, мои родители, ты и я… Кто седьмой?

– Роман должен заехать, – откликнулся он. Я спустила ноги с дивана:

– Роман?! Ты привезешь его сюда?!

– Он сам приедет. – Женя делал вид, будто предмет разговора его ничуть не занимает. Он что-то передвигал на столе, подравнивал вилки и ножи. – Адрес у него есть.

– Слушай, если он приедет, я буду сидеть на лестнице! – предупредила я. – Видеть его не могу!

– Да почему?! – воскликнул он. – Какого черта ты опять все портишь? Тебя настроила против него Елена, это же смешно. Он столько для меня делает, он классный мужик. Когда ты познакомишься с ним поближе, сама пожалеешь, что плохо о нем думала!

– Да не желаю я с ним знакомиться! – взорвалась я. – Вообще, что за комедию ты устраиваешь! Кого ты собираешь? Твоя сестрица спит и видит, что ты меня бросишь, нос у меня, видите ли, курносый. Твой Роман вообще убить меня желает! Твоя мама…

Тут я осеклась. Татьяна Васильевна никогда мне слова худого не сказала. Как она относилась ко мне на самом деле, я, разумеется, не знала… Но тут следовало замолчать. Потому что глаза у Жени сделались совершенно дикими – как обычно, если посмеешь упомянуть о его матери в неуважительном тоне.

– Извини, – мрачно сказала я. – Я не хотела никого обидеть… Кстати, как ты решился его пригласить? Ты же просил скрывать от твоей мамы, чем занимаешься. Или тайна раскрыта?

– Я рассказал ей в общих чертах, – признался он. – Она, конечно, беспокоится… Вот и решила приехать, повидаться с Романом. Понимаешь, мама… – Он грустно усмехнулся:

– Ей все еще кажется, что я маленький.

Женя отвернулся и принялся раскладывать возле приборов бумажные салфетки. Я его поправила:

– Вилку кладут слева, нож справа. Ты что, забыл?

Он молча принялся менять местами приборы. И тут я обратила внимание на то, что теперь он действовал в основном правой рукой.

– Так ты опять стал правшой? – поинтересовалась я. – Случайно получилось или ты нарочно за этим следишь?

– Когда как, – бросил он. – Это тебе не нравится?

– Мне все равно.

Он бросил через плечо, едва обернувшись:

– Тебе, кажется, уже все стало безразлично. Все, что касается меня.

В этот миг явились первые гости. Шурочка и Татьяна Васильевна. Они тоже принесли цветы. Мороженые гвоздики и ледяные улыбки. Я не стала с ними целоваться, сославшись на болезнь. Иногда бывает очень выгодно немного поболеть.

Шурочка двинулась к зеркалу и придирчиво исследовала свое отражение. Она, как всегда, выглядела великолепно. Стильная прическа, облегающее черное платье, безупречный макияж. Меня она демонстративно не замечала. Зато Татьяна Васильевна поинтересовалась симптомами моей болезни и дала несколько советов: что есть, что пить, чем растираться.

– Мы кого-то ждем? – спросила Шурочка, убирая в сумочку губную помаду.

– Моих родителей, – сухо ответила я.

– А что, у вас сегодня какой-то праздник? – Шурочка наконец встретилась со мной взглядом. О, в этих глазах было все! Она, вероятно, считала, что демонстрирует холодность и неприступность, но глаза ее выдавали. Она ненавидела меня – может, и не той ненавистью, которая толкает на преступление… Но на мелкие скандалы – точно. Видимо, никто и никогда не выставлял ее за дверь, как это сделала я в последний раз.

– Ну, как вы провели время на курорте? – спросила Татьяна Васильевна. Она дружески улыбнулась мне, слегка мотнув головой в сторону дочери. То есть молчаливо предложила не обращать внимания на ее «штучки». Я подозревала, что она сама сыта ими по горло.

– Лично я на курорт не ездила. – Я поймала взгляд Жени – он сделал большие глаза и тут же обратился к матери:

– Мы не ездили. Остались в Москве.

– Что же вы не звонили? – расстроилась она. – Я-то надеялась, что вы отдохнете… Шура, слышишь? Они никуда не ездили!

Та ничего не ответила. Пренебрежительно оглядела стол, взяла пачку старых журналов и уселась на диван. Шурочка быстро перелистывала страницы, едва глядя в журнал, выражая свою непричастность ко всему происходящему.

Пришли мои родители. Новая серия приветствий, поцелуев… Мама выглядела очень довольной. Отец держался немного настороженно, будто не верил до конца в то, что его тут ждали.

– Дети, кажется, хотят нам кое-что сообщить, – заявила моя мама.

«Дети» – я и Женя – тут же стали объектом всеобщего внимания. Даже Шурочка прекратила листать журнал и уставилась на нас. Татьяна Васильевна секунду рассматривала меня, а потом воскликнула:

– Вы ждете ребенка?!

Я содрогнулась:

– Нет!

И едва не добавила «слава Богу!». Женя вовремя успел вмешаться – видно, понял, что сейчас я все испорчу. Он заявил, что сегодня у нас помолвка. Завтра мы пойдем подавать заявление в ЗАГС.

Моя мама сияла. Мне показалось, что она даже слегка прослезилась. Отец держался чопорно, не выдавая своих чувств. Зато Шурочка несколько раз хлопнула в ладоши – медленно, почти издевательски.

– Ну, дождались, – проговорила она, в основном обращаясь к Жене. – Удивили, тоже мне!

– Прекрати! – рявкнула на нее Татьяна Васильевна. Она подошла ко мне и заглянула мне в лицо:

– Надя, что ж ты молчишь? Это правда, тебя можно поздравить?

Это было последней каплей. Меня? Меня поздравить?! С чем это?! С таким бесценным приобретением?! Ее драгоценный сын – умница, красавец, отъявленный лжец?! Я обернулась к Жене:

– Послушай, зачем ты это устроил?!

– Надя…

– Мы же ни о чем не договорились! Ты сделал мне предложение, но я не давала согласия! Никакой помолвки нет!

Меня трясло от ярости – вся эта родственная комедия была невыносимо унизительна. Меня просто хотели поставить перед фактом, поймать в ловушку. Я резко отодвинула стул от накрытого стола:

– Мы просто решили посидеть в кругу семьи! Присаживайтесь!

Никто не собирался следовать моему приглашению. Татьяна Васильевна переглянулась с моей мамой. Та перевела взгляд на отца. В этом взгляде была немая просьба: «Сделай что-нибудь». Папа заявил:

– Это капризы.

Шурочка театрально рассмеялась. А потом встала, подошла к столу и уселась напротив меня.

– Лично я буду есть, – заявила она. – А вы там сами решайте, помолвка это или вечеринка! – И ядовито добавила:

– Если свадьба будет в том же роде, я заранее отказываюсь приходить.

– Шура! – крикнула Татьяна Васильевна. Мне было очень ее жалко – она выглядела совершенно потерянной. Переводила взгляд с дочери на сына, с Жени на меня и явно ждала, что кто-то ей объяснит, что тут происходит.

– Извини, – неожиданно сказал мне Женя. Он был совсем белый, его серые глаза будто выцвели. – Я думал, у нас все давно решено.

Я встала и вышла на кухню. Закрыла за собой дверь и от души пожалела, что нет задвижки. Конечно, насчет лестницы я сильно преувеличила. В своем теперешнем состоянии я не решилась бы выйти на сквозняк. Значит, буду сидеть на кухне. Тем хуже для меня. Да и для всех, наверное. У меня появились первые признаки угрызений совести, но я постаралась их задушить. Я никому ничего не обещала! Меня поставили в идиотское положение, это сделал Женя, пусть сам и отдувается!

Я думала, гости начнут расходиться. Ничуть не бывало! Из комнаты поплыл сигаретный дым, я расслышала слабый звон рюмок. Они сели за стол! Без меня! Чокались и произносили тосты за здоровье – кого, друг друга?

От ярости я чуть ногами не затопала. Они отнеслись ко мне как к капризной маленькой девочке, которой надо дать выплакаться в уголке… А там она сама раскается и придет извиняться. До меня донесся визгливый смех Шурочки и тут же – звон битого стекла. Эта умница опять что-то уронила.

На кухню вошла моя мама. Вид у нее был… воинственный, мягко выражаясь.

– Где у тебя веник и совок? – резко бросила она.

Я указала под раковину:

– В шкафчике. Извини, что испортила вам праздник, но я правда не хочу за него замуж.

– Дура! – заявила мне мама. – Какая же ты дура, Наденька! Тебе не пять лет, пора подумать о будущем! Чем он тебе вдруг не угодил! Ты два года на него молилась, отец даже удивлялся: что ты в нем нашла?!

О том, что сама она удивлялась ничуть не меньше, мама, похоже, напрочь забыла. Я промолчала. Она забрала веник и скрылась в комнате. И тут позвонили в дверь.

Я дала себе слово, что не выйду отсюда. Романа я не боялась – что он может мне сделать при стольких свидетелях! Но я не желала его видеть. В прихожей раздавались громкие голоса, радостный смех Жени. Я давно не слышала, чтобы он так смеялся, и снова почувствовала укол ревности.

– Тешновато у вас, – услышала я уже знакомый шепелявый голос. – Вы это за сколько шнимаете?

Через минуту Женя явился ко мне на кухню. Сунул в холодильник две бутылки итальянского шампанского и шепотом попросил выйти к гостям. Я отказалась:

– Выйду, когда они все уйдут.

– Надя, это невежливо! – с укоризной произнес он. – Что тебе сделал Роман?

– Он гнался за мной!

– Ну и что? Он тоже испугался, увидел, что кто-то забрался в квартиру! Естественно, погнался!

– Я не выйду!

Женя присел на край стола. Носком ботинка он нетерпеливо выстукивал по ножке какой-то нервный ритм. Потом перестал стучать.

– Так ты не выйдешь?

– Я уже сказала, что нет.

– Слушай, а тогда зачем ты сюда вернулась? – резонно поинтересовался он. – Я тебя не звал, не ждал, никто тебя не заставлял! Ты сама пришла! Залезла в постель, начала извиняться!

Я вспыхнула:

– Еще скажи, что я тебя изнасиловала!

– Да ты знаешь, сколько он для меня делает?! – страшным шепотом спросил Женя. – Я пришел к нему с улицы, он мог сразу выставить меня за дверь! Вместо этого поговорил, расспросил, чем я интересуюсь, предложил спеть. Под караоке, представляешь? – Он принялся ерошить волосы, забыв о том, что теперь они коротко острижены. Потом опустил руки, нервно сцепил пальцы. – Знаешь, сколько таких мальчиков, как я? И более способных, я думаю! С музыкальным образованием, с хорошим голосом. У меня не было никакой надежды, что он будет мною заниматься, я решился просто от безысходности. Понимаешь, я подумал: если есть хотя бы единственный шанс, я должен его использовать. Иначе никогда себе этого не прощу. И что? Он согласился, он меня взял!

Я отмахнулась:

– Так иди и поцелуй ему ручки! Я не желаю этого видеть!

Он неожиданно схватил меня повыше локтя, сжал руку, будто тисками, и вытащил из кухни. Я даже сопротивляться не смогла, так растерялась. Женя буквально вытолкнул меня на середину комнаты и с лучезарной улыбкой объявил:

– Роман. Владиславович, это моя Надя, познакомьтесь!

Мне было отвратительно все – и то, что он про меня сказал «моя», и эта его улыбка, и лицо Романа, когда он на меня посмотрел… Приятное в общем-то лицо, несколько невыразительное. На нем был светло-синий свитер с треугольным вырезом на груди, джинсы… На запястье блеснул массивный золотой браслет часов. Я сразу заметила, как рассматривала эти часы Шурочка. У нее была страсть к таким вещам, она с первого взгляда определяла истинную стоимость любой вещи.

– Очень приятно, – приветливо сказал Роман. – Много слышал о вас.

Глаза у него были слегка навыкате, живые, будто подернутые влажной пленкой. Улыбка – широкая, обезоруживающая. Зубы вставные – его дантист явно перестарался, придавая им слишком безупречную белизну и форму.

– Я тоже много о вас слышала, – сказала я, вдруг усаживаясь за стол.

– Ну? – ласково удивился он. – Знаете, Надя, вы скоро станете женой знаменитости!

И этот про жену! Я украдкой взглянула на Женю. Он не сел за стол, а прохаживался по комнате с зажженной сигаретой. Очень нервничал.

– Вы думаете, Женя прославится? – спросила я, накладывая в свою тарелку оливки. – Я до сих пор не слышала, как он поет.

Роман очень развеселился. Он явно стремился завладеть всеобщим вниманием, стать душой компании. Спросил Женину маму: неужели и она никогда не слышала голоса своего сына? Та застенчиво ответила, что в детстве Женя превосходно пел, но, к сожалению, квартирка была такая маленькая, что…

– Знаете, как бывает в наших хрущобах, – пояснила она. – Стоит повысить голос – и начинается стук по батарее.

Шурочка заявила, что лично она всегда считала, что ее брату место на сцене. Но она надеялась, что он станет актером театра. Или будет сниматься в кино. Роман завел с ней оживленную беседу на тему поступления в театральный институт. Шурочка поглядывала на него все ласковее, и я начала подозревать, что она рассчитывает что-то от него получить. Бедная, знала бы она, что его интересуют только парни!

Разговор мало-помалу стал всеобщим. Роману удалось завести даже моего отца, который сообщил, что в ранней юности он как-то участвовал в школьном спектакле, играл Буратино. Женя остановился у меня за спиной, положил руку мне на плечо. Я почувствовала легкое, едва заметное пожатие его пальцев. Это, наверное, была благодарность за то, что я так хорошо держалась. И я не выдержала:

– Роман Владиславович, у нас с вами есть общая знакомая. Нельзя узнать, как она себя чувствует?

Тот как раз трудился над бутылкой «Асти мондоро» – шампанское принес Женя. Роман поднял на меня невнимательный взгляд:

– Кто именно?

– Елена Викторовна.

В этот миг пробка, которая слишком туго шла, оказалась у него в ладони и пенная струя побежала на паркет. Роман брезгливо отодвинулся, его лицо исказила гримаса… И он тут же засмеялся:

– Потерял квалификацию. – Разливая шампанское по граненым хозяйским стаканам, он весьма непринужденно переспросил:

– Елена? Вы что же, познакомились?

– Вы это хорошо знаете, – невежливо ответила я. – Я с ней приезжала к Жене, на ту квартиру… Мы хотели кое-что выяснить, насчет погибшего музыканта.

Женя все еще сжимал мое плечо. Его пальцы стали ледяными, он стиснул меня так, что мне стало трудно терпеть боль. Я дернула плечом:

– Отпусти меня! Я буду говорить, о чем хочу!

На меня смотрели все. Кто испуганно, кто выжидательно. Роман смотрел на меня ничего не выражающими глазами. Просто ждал продолжения.

– Иван заходил в кабинет к Елене Викторовне? – спросила я.

– Не понимаю, – бесстрастным голосом ответил он, ставя на стол опустевшую бутылку.

– Он заходил к ней в кабинет, – повторила я. – И там с ним что-то случилось. Почему телефонная трубка оказалась сброшенной? Он хотел позвонить?

Роман слегка приподнял бесцветные брови, перевел взгляд на Женю. Тот зло тряхнул меня за плечо:

– Надя, ты с ума сошла?! Ничего этого не было!

– Заткнись! – Я вскочила, с шумом отодвинув стул. – Его убили в том кабинете, я уверена! А потом, после праздников, вы догадались, наконец, почистить ковер! Слишком поздно! Ему проломили голову там, а не на шоссе! Он никого не сажал в машину, слышите, никого! Его убили у вас! Его убили вы!

До меня будто издалека донесся испуганный мамин голос. Я обернулась, чтобы объяснить ей… Лица поплыли у меня перед глазами, превращаясь в цветные туманные пятна. Визг Шурочки. Чьи-то руки не дали мне упасть, а потом я будто сквозь сон почувствовала, что меня укладывают на диван, и смутно услышала шепот:

– Она потеряла сознание.

Глава 17

Эта женщина, чью внешность можно было вежливо назвать «обыкновенной», носила несколько претенциозное имя – Жанна. Странная прическа, с натяжкой напоминающая отросшее каре. На мясистой переносице Глубоко въевшийся след от очков. Очки она сняла и теперь держала в футляре, которым беспрерывно щелкала, то открывая, то захлопывая его. Тесно сдвинутые полные колени, массивная грудь, золотой кулон, затерявшийся в складках малинового трикотажа… И неожиданно очень красивые руки – изящные кисти, заостренные тонкие пальцы, белая холеная кожа. Никаких колец, тщательный маникюр.

То ли она хлопала футляром, сознательно привлекая внимание к своим рукам, то ли делала это машинально. Так или иначе, звук раздражал, и Ксения резко посоветовала ей прекратить шум.

Жанна подняла глаза – усталые, потемневшие от недавно пролитых слез.

– Извините… Я просто не знаю, что делать.

– Сидеть здесь и плакать – это не выход, – бросила та. – В конце концов, она взрослый человек и могла просто отправиться в гости!

– Взрослый человек? – Жанна беспомощно сложила руки на коленях. – Нет, только не она… И она бы никогда не оставила ребенка одного на двое суток… Гена никогда с ней не расставался! Он переживает…

Ребенок, кстати, не выглядел обеспокоенным. Скорее скучающим. Он без интереса наблюдал за попытками своего младшего сводного брата вовлечь его в игру. Игрушки, которыми забавлялся Алеша, у него никакого энтузиазма не вызывали. Ксения изредка бросала взгляд в сторону детей, и я понимала, что она сравнивает их. Кто красивее, здоровее, кто больше похож на отца?

Я, например, считала, что тут первенство принадлежит старшему. Гена был удивительно похож на Ивана. И выглядел таким же непробиваемо спокойным. Обманчивое впечатление, скорее всего.

…Вчерашняя буря, которую я так неожиданно вызвала, закончилась мертвой тишиной. Когда я пришла в себя – минут через двадцать, не больше, – то в квартире не оказалось никого, кроме Жени. Он сидел на кухне, курил и не собирался приводить меня в чувство. На столе стояли нетронутые стаканы, до половины налитые шампанским. Оно уже успело выдохнуться. Я отпила из своего стакана, съела оливку, прошла на кухню и потребовала, чтобы Женя немедленно дал мне телефон Елены Викторовны.

Он ответил отказом. Цедил слова сквозь зубы, не глядя на меня. Я повторила просьбу и пригрозила, что в случае чего знаю, как ее найти.

– Ищи, если желаешь, – заявил он. – Я никогда тебе этого не прощу.

Я спросила, чего именно он не хочет прощать. Того, что я прошу телефон, или того, что я высказала Роману? Женя заявил, что я делаю все, чтобы разрушить его карьеру.

– Роман прекрасно к тебе относится, – сказал он. – А ты вела себя, как…

Он не договорил, но слово, которое было готово сорваться у него с языка, можно было угадать. Я пожала плечами и сказала, что помолвка во всяком случае расстроена. И ни о каком браке и речи быть не может. Женя воспринял это сообщение без удивления. И больше не стал меня уговаривать. Я думала, что он опять исчезнет, но этого не произошло.

Вечер прошел в гробовом молчании. Мы даже радио не включали. Я давно заметила, что Женя не принес с собой никаких вещей, ни единого компакт-диска. Где он их оставил? На квартире у Дины? Почему же тогда не возвращается туда? Здесь не было ничего, – ничего, кроме бритвенных принадлежностей. Однако он даже не собирался уходить. Вечером я не выдержала и спросила: что он собирается делать дальше? Останется здесь или все-таки уедет?

– Не знаю, – бросил он, даже не взглянув на меня. – Сама-то останешься?

Я прикинула свои возможности. Какая у меня зарплата, до сих пор оставалось загадкой. Так же как и то, есть ли у меня работа или нет. Версия насчет моей болезни могла и не пройти. Как сказала Валерия Львовна, единственной уважительной причиной прогула могли быть только собственные похороны. Завидная причина – тогда точно не придется ничего объяснять, и всем заботам придет конец.

– Думаю, что останусь, – сказала я наконец. – Арендная плата не слишком высокая, заработаю как-нибудь.

Женя косо на меня посмотрел:

– Ты заплатила за январь?

– Заплачу на днях, еще можно подождать.

– Откуда у тебя деньги?

Значит, до него все-таки дошёл смысл моей демонстрации – деньги, которые он дал мне в последний раз, так и лежали на полочке в серванте. Я к ним даже не притронулась. Думаю, что он их пересчитал и убедился, что я не взяла ни рубля.

– Это уже не твоя забота, – независимо заявила я. – Подумай лучше о том, где сам будешь жить. Учти, я не собираюсь быть твоей соседкой.

В эту ночь он спал на раскладушке. Сам нашел постельное белье, отыскал на антресолях запасную подушку. Я и пальцем не шевельнула, чтобы ему помочь: Меня все больше удивляла эта явная демонстрация – зачем он остается, когда все кончено? Потом мне в голову пришла неприятная догадка: возможно, он просто за мной следит…

Нам никто не звонил. Ни мои родители, ни его родственники, ни Роман. Никто. То ли боялись это делать, то ли решили, что с них достаточно и связываться со мной себе дороже. Я тоже не подходила к телефону. Единственный человек, которому я хотела позвонить, был пока для меня недостижим. Телефона Елены Викторовны у меня все еще не было. Когда Женя принимал вечерний душ, я второпях порылась в карманах его одежды, перелистала записную книжку. Никаких результатов. Только визитная карточка Романа. Я переписала все имеющиеся там телефоны и решила, что это уже кое-что.

А наутро, когда Женя отправился штурмовать вершины шоу-бизнеса, мне опять позвонила Ксения. Голос у нее был измученный, а тон – просительный.

– Она все еще у меня сидит, – мрачно заявила Ксения. – Эта училка вместе с пацаном. Таня так и не нашлась. Моя мама тоже тут… У нас полный бардак…

Я спросила, чем могу помочь. К перепадам Ксениного настроения я уже успела привыкнуть. Вчера она была готова плюнуть мне в лицо, сегодня просила о помощи.

– Можешь приехать? – спросила она. – В самом деле творится что-то странное…

Я ответила, что неважно себя чувствую. Хотя тут я преувеличила. Эту ночь я спала прекрасно, несмотря на соседство Жени. И наутро почувствовала себя на удивление бодрой. Наверное, это все-таки был не грипп…

– Приезжай, сама все услышишь, – настаивала Ксения. – Боюсь, что дело серьезное.

– От меня ведь ничего не зависит, – попробовала отговориться я. Но у меня ничего не вышло. Ксения сообщила, что, если я не приеду, они сами все ко мне заявятся. И я быстро собралась.

…Жанна отреагировала на мое появление Несколько странно. До моего прихода она явно плакала. Когда же я вошла в комнату и нас представили друг другу, она поджала губы и принялась вытирать глаза носовым платком. Я не могла взять в толк, какую пользу можно извлечь из моего участия. Мне было очень неловко. Особенно смущало то, что я не знала отчества этой женщины. Она годилась мне в матери, и к тому же я не так давно закончила школу и не могла называть учительницу просто по имени.

Ксения объяснила:.

– Вот, мы уже сутки тут заседаем. Жанна все звонит домой, но там никто не берет трубку. Я ей говорю, чтобы она возвращалась – вдруг Татьяна приедет.

– Она не приедет, – глухо и враждебно ответила Жанна. – Я это чувствую.

Дети к тому моменту перешли в другую комнату. Алеше было пора спать, и мать Ксении укладывала его. Старший брат, похоже, заинтересовался этой церемонией. У него-то не было заботливой бабушки, которая стала бы с ним возиться.

– Жанна все еще думает, что я приложила руку к исчезновению Тани, – ничуть не смущаясь, заявила Ксения. У нее был такой вид, будто она провела ночь без сна. Возможно, так оно и было. В комнате царила какая-то наэлектризованная атмосфера. Ругань и взаимные упреки остались во вчерашнем дне, но и сегодня эти женщины, обе измученные, злые, не собирались сдаваться.

Я присела на диван. Отметила про себя, что голова стала ясной, и если не считать общей слабости, то чувствую я себя неплохо. Даже Ксения отметила, что у меня бодрый вид.

– Я тут пытаюсь втолковать Жанне, что ничего не выиграла ни от смерти Ивана, ни от исчезновения Татьяны, – несколько официально сказала Ксения. – Меня не слушают.

– Я вас в его смерти не обвиняю, – тихо ответила Жанна.

Ксения нахмурилась:

– Еще бы обвиняли! Я весь тот день сидела дома, с Алешкой!

– Я вас не виню, – повторила та, будто ничего не услышав. – И я понимаю, что вы лишились всего…

В ее голосе прозвучала какая-то странная нотка – мне показалось, что она злорадствовала, хотя очень старалась это скрыть.

– Да, я лишилась всего, – нервно ответила Ксения. – Что же вам еще от меня нужно? Татьяна получит И дом с участком, и эту квартиру. Тем более она тут прописана. Да ради Бога, пусть хоть завтра приезжает сюда, со всеми вещами… Да хоть бы и с вами за компанию!

Жанна подняла на нее растерянный, близорукий взгляд:

– У меня есть своя квартира, не беспокойтесь.

– Я не беспокоюсь. Это вы беспокоитесь! – бросила Ксения. – Да вы посудите здраво: даже если с Татьяной что-то случилось, что я выигрываю?. Остается ее сын, и тогда он – наследник. А моему Алешке все равно дадут фигу с маслом! Что же мне беспокоиться? На поминках я своими руками передала ей папку с документами на дом и участок.

Жанна беспокойно заерзала на стуле и вдруг обратилась ко мне:

– Мне сказали, что вы последняя видели Ивана живым… Это правда?

Я подтвердила. Но все-таки добавила:

– Последним его видел убийца. Мы расстались за несколько часов до его смерти… За час, как минимум.

– Да, я знаю… – Она продолжала разглядывать меня, неожиданно беззастенчиво. Потом достала из футляра очки и наконец надела их. Теперь ее лицо приобрело законченность – этой детали явно ему недоставало. Она даже разговаривать стала уверенней. – Я знаю, кое-кто думает, что Таня была заинтересована в его смерти, – сказала она, нарочито не глядя в сторону Ксении. Та только хмыкнула. – Но я вас уверяю, у нее и в мыслях такого не было!

Жанна горячо заговорила о том, каким бескорыстием и отсутствием практичности отличалась её подруга. Она все время упоминала о ней в прошедшем времени, и мало-помалу мне стало казаться, что с Татьяной в самом деле что-то случилось. Уж очень она была в этом уверена!

– Она никогда не думала о деньгах, – сказала Жанна. – У нас в школе есть платные классы, с углубленным изучением предметов… Так вот, Татьяна вполне могла взять себе старшие классы, по литературе… Руководство ее ценит, она очень талантливый преподаватель. Но она отказалась. Из-за щепетильности.

Жанна с восторгом, но как бы и с сожалением сообщила, что у Татьяны были несовременные представления о деньгах. И она не ценила в людях так называемые деловые качества, ей казалось, что они Портят человека. И сама была начисто их лишена.

– Я это к тому говорю, чтобы вы поняли:

Татьяна и думать не могла что-то получить от бывшего мужа! Она даже от алиментов хотела отказаться!

– Вот как? – снова фыркнула Ксения. Она стояла у притолоки в наполеоновской позе, скрестив руки на груди. – Почему же не отказалась?

Жанна почти зашептала, опуская глаза:

– А вы будто не знаете? Как же ей содержать ребенка на свою зарплату?

Ксения вздернула плечи и перевела взгляд на меня. Я недоумевала. Моя роль в этом представлении оставалась для меня загадкой. Жанна с вызовом заметила, что все деньги, которые привозил Иван, Татьяна всегда тратила только на сына. На себя – ничего.

– А вот когда Иван погиб, все изменилось, – еще тише, как-то безнадежно произнесла она.

– Еще бы, – заметила Ксения. – Сразу появился интерес к жизни!

– Прекратите на нее наговаривать! – повысила голос Жанна. Ее очки угрожающе блеснули. – Ей самой ничего не нужно! Но с ней стало что-то происходить. Потому я и думаю, что теперь с ней что-то случилось. Я хотела поговорить с кем-нибудь, кто видел Ивана перед его гибелью. Происходит что-то странное.

И Жанна начала рассказывать… Татьяна узнала о смерти бывшего мужа тридцать первого декабря. Она с детьми из старших классов как раз наряжала елку в школе, когда в учительскую позвонили.

– Я была там и взяла трубку, – сказала Жанна. – Звонил какой-то мужчина. Он не представился, только сказал, что ему срочно нужна Татьяна Чугайнова. Я сбегала за ней и, когда она разговаривала по телефону, была рядом. Таня выглядела так странно!

Положив трубку, Татьяна замороженным голосом сообщила, что с Иваном случилось несчастье. И что ей срочно нужно куда-то ехать. Она бросила и неубранную елку, и сына, сказала, что неизвестно когда вернется. Приехала перед полуночью, машинально села за праздничный стол, но ничего не ела.

– Зато выпила два бокала шампанского, – с убитым видом сообщила Жанна. – Это так на нее не похоже! Она же вообще ненавидела алкоголь!

Татьяна сообщила, что ее бывшего мужа убили. А потом, выслушав соболезнования, Татьяна сказала, что теперь нужно вплотную заняться имущественными вопросами.

– Меня это сразу удивило, – призналась Жанна. – Она была немножко не от мира сего… И хотя Иван давно ее бросил, я думала, что эта смерть заставит ее переживать… Но ничего этого не было! Она сразу заговорила об участке – о том, что нужно скорее его продать!

Ксения улыбнулась уголками губ, но комментировать не стала.

– Я спросила, к чему такая спешка, это же не срочно… – Жанна почему-то смотрела только на меня. – А она ответила, что срочно и даже очень. Была какая-то… сама не своя. Может, потому что выпила. Она сказала, что нужно заняться делами, и поэтому она возьмет в школе отпуск за свой счет. Понимаете, хотя у нас и каникулы, но мы все равно заходим в школу – ведь постоянно идут утренники, да и кружки работают. Она вела кружок, получала за это небольшую приплату… Так любила своих ребят! А тут вдруг все бросила ради этого участка… Я ничего не понимала! Мы даже поговорить толком не могли, она замыкалась в себе, молчала… Звонила кому-то, когда я была в ванной, а стоило выйти – сразу вешала трубку. И все время нервничала ужасно… Я не была на похоронах, хотя предлагала ей: давай пойду, поддержу тебя, там же все чужие… Она отказалась. А вечером вернулась очень поздно. Ребенок прямо на ходу спал. Она его мне передала и даже чаю не выпила, сразу убежала.

Жанна неожиданно сорвала очки и быстро вытерла глаза. Тяжело переведя дух, она призналась:

– Татьяна опять говорила только об участке, как сумасшедшая. Сказала, что ей нужно встретиться с одним человеком, по поводу продажи… Я ей сказала: зачем ты так надрываешься, для кого? Все сделается постепенно…

Татьяна ответила на это, что ждать нельзя, что все нужно делать быстро. У нее вырвались слова: «Я стараюсь не для себя!»

– Я спросила: для кого же? Она ответила, что от этого зависит судьба ее ребенка и еще чья-то… И убежала. Больше я ее не видела.

. Жанна все еще вытирала глаза. Ксения отделилась от притолоки и подошла к ней:

– Ну и конечно, вы решили, что она продала участок мне? Рехнулись вы, что ли? У меня и денег нет, чтобы его купить! Дураку ясно, что мне это не по карману! Мне тут знакомые говорят: не сдавайся, обратись в суд, пусть поделят имущество… А я не уверена, что смогу оплатить адвоката. А без хорошего адвоката мое дело не решить!

– Постойте, – вмешалась я. – Вы говорите, она исчезла вечером после похорон? Но в таком случае пошли уже третьи сутки!

– Да-да, это ужасно… – Жанна растерянно комкала смятый носовой платок. – Я даже не знаю, где ее искать. В школу не являлась, знакомых у нее вне школы нет… Я была ее единственной подругой!

– А что говорит мальчик? – спросила я. – Он ведь был вместе с матерью в тот вечер! Может, они куда-то ходили после поминок? Она с кем-то разговаривала?

– Гена говорит, что мама с улицы звонила кому-то из автомата, – сообщила Жанна. – Он не слышал, о чем был разговор, потому что отошел в сторону, рассматривал какие-то журналы на лотке… Меня еще удивило, что она не могла потерпеть с разговором до дома, ведь звонила с остановки, совсем рядом с нами!

– Может, она не хотела, чтобы вы слышали этот разговор? – предположила я. Жанна судорожно кивнула:

– Да, я тоже так подумала, когда стала все собирать воедино. Самое ужасное, что она стала все от меня скрывать. – И она извиняющимся тоном сказала Ксении:

– И я сразу подумала о вас.

– Ну конечно, – бросила та, но уже без прежней злобы, – первый кандидат в убийцы.

– Я ведь этого не говорила… Я понимаю, вам никакой выгоды нет, только…

– Только вы сидите тут уже сутки! – заметила Ксения. – На что вы надеетесь? Что она сюда придет?

В комнату заглянула мать Ксении. Она небрежно поздоровалась со мной и раздраженно заявила, что мы так кричим, что Алеша никак не засыпает.

– Ему уже скоро вставать пора, – с упреком произнесла она. – Извините, Жанна, но так ли уж необходимо тут сидеть? И ваш мальчик уже устал, ему тут спать негде. Может быть, все-таки поедете домой?

Жанна, ничуть не смутившись, ответила, что у нее есть кое-какие вопросы, которые хотелось бы решить. А потом она, может быть, уйдет. Мать Ксении с грохотом закрыла за собой дверь. Уложить спать внука она, видимо, уже не рассчитывала – через минуту из соседней комнаты донесся пронзительный визг. Ксения встрепенулась и тоже вышла. Мы с Жанной остались одни. Она подняла на меня влажные глаза:

– Я хотела поговорить с вами… Насчет Ивана.

– Ивана? Но я его совершенно не знала. Мы виделись-то всего один раз…

– Не важно. Ведь это был его последний вечер… – Она замялась, покусывая уголок платка, поглядывая на дверь. И вдруг спросила:

– Он ничего вам не говорил о своих долгах?

Я опешила. Это было несколько неожиданно. Попыталась припомнить подробности нашего разговора с Иваном. Но все, что мне удалось восстановить в памяти, – это его жалобы на неудачи группы. В том числе и на их материальные затруднения. Я передала это Жанне, но та только рукой махнула:

– Ну, это кому не известно… Они с Таней были странной парой… В каком-то смысле очень друг на друга похожи. Трудно поверить, да? Я ведь их знала, когда они еще не развелись. Он иногда заходил к нам в школу, встречал ее.

И, понизив голос до шепота, призналась, что всегда поражалась, как Иван, разумный в общем человек, может быть настолько беспечен в финансовых вопросах.

– Послушаешь его иногда – и кажется, он многое делает ради денег. А на деле получалось наоборот – его обирали все кому не лень, а он совершенно этого не замечал. Сколько он перевел денег, сколько вложил в эту группу! Продал великолепную квартиру в центре, она ему от деда досталась! Остался без жилья… Родители с трудом набрали ему денег вот на эту хрущевку… – Она обвела рукой стены:

– Вот из-за чего теперь идет драка! А тогда он за бесценок отдал огромную квартиру, я ее видела, мне показала Таня… Рядом с Садовым кольцом, пять либо шесть комнат, огромный коридор, кухня невероятная, в два окна… Настоящая барская квартира! Только в очень запущенном состоянии, покупатель на этом и сыграл, мерзавец. Внушил парню, что ремонт будет слишком дорого стоить и потому больших денег он дать не может… Мы отговаривали его, я лично пыталась объяснить, что этот человек – жулик… Но все напрасно. Я насторожилась:

– Где, вы сказали, эта квартира? Адрес не помните?

– Отчего же, это Малый…Или Нижний?.. – вслух задумалась она. – Малый… Да как же его! – уже раздраженно воскликнула она.

И вдруг, просияв, вспомнила. И я почти не удивилась, услышав название переулка, куда привезла меня ночью Елена Викторовна. Я попыталась уточнить номер дома, но таких деталей Жанна не помнила, так как была там всего один раз. Но внешний вид дома, этаж, описание квартиры – все сходилось. Я перевела дух:

– О Господи, так это была квартира Ивана?!

– А что, она вам известна? – настороженно спросила она.

– Кажется, да. Кому же он ее продал?

– Я этих людей, слава Богу, не знаю, – был от – нет. – Одно могу сказать: оба мерзавцы. Муж какой-то уголовник, и, разумеется, Иван его оправдывал. Продал бы он эту квартиру чужим людям – дали бы намного больше! Но нет же, его уговорил этот мерзавец, который потом и обокрал его группу! Не то менеджер, не то продюсер… Главное, что потом он же и присвоил себе все деньги, которые заплатил Ивану за квартиру! Получается, что жилье Иван ему просто подарил!

У меня перехватило дыхание.

– Это был его продюсер? Тот самый, который проворовался и сбежал в Голландию?

Жанна некоторое время молчала. Я видела, что ее мучают какие-то сомнения, – она то и дело порывалась заговорить, но делала усилие и снова замыкалась. Наконец она с опаской произнесла:

– Вы же говорили, что не знали Ивана. Откуда такие подробности?

– О продюсере он мне сам сказал, а эта квартира… Я в самом деле побывала там, но только не знала, что она принадлежала Ивану. Хозяйку я тоже видела. Ее ведь звать Диной?

Та пожала плечами:

– Не помню. Произносились какие-то имена, но я не вникала… Это было уже перед тем, как они расстались. И я больше думала не о квартире, а о другом… Хотя, когда Иван продал квартиру, я сразу поняла: на сына ему наплевать.

Она сказала, что все происходило, можно сказать, на ее глазах. Семейная жизнь Ивана и Тани, рождение ребенка, создание группы, надежды на успех, первые радости и неудачи… А потом скоропалительный развод. Она с горечью заметила, что Татьяна безропотно подписала все бумаги, которые требовались, чтобы продать ту шикарную квартиру. Отговорить ее не удалось.

– Оба как дети, – мрачно сказала она. – О будущем не думали. А Таня вообще думала только о нем. Только бы ему было хорошо! Когда Иван решил уйти, для нее все кончилось. Вы себе не представляете, что с ней творилось! Первые месяцы я просто глаз с нее„не спускала, боялась, что она покончит с собой.

Я перебила ее:

– Скажите, вы собираетесь подавать в розыск?

Жанна развела руками:

– Не знаю… Если она и сегодня не вернется…

Я встала:

– Во всяком случае, здесь вы ничего не дождетесь. Хотите – верьте мне, хотите – нет, но Ксения к этому не причастна.

Каменное лицо – но какой выразительный взгляд! Я даже слегка позавидовала Тане, хотя в настоящей ситуации это было просто нелепо. Но у меня самой никогда не было подруги, которая так бы за меня переживала. Кто из моих подружек стал бы мне искренне сочувствовать, узнав о разрыве с Женей? Пока мы были вместе, я часто натыкалась на их тщательно замаскированную зависть. А Жанна, когда я попыталась оправдать Ксению, вся ощетинилась.

– Я постоянно звоню домой, – резко ответила она. – Татьяна не вернулась. Как только она там появится, я немедленно отсюда уйду.

– Но какой смысл в том, что вы здесь сидите? – воскликнула я. – Думаю, ее нужно искать совсем в другом месте!

– Где? – Она безнадежно махнула рукой. – Я останусь здесь. А отсюда пойду прямо в милицию.

Я вышла и заглянула в другую комнату. Мать Ксении одетая лежала на кровати и смотрела по маленькому телевизору какую-то мыльную оперу. Дети играли. Точнее, играл один маленький Алешка. Гена пролистывал книжку с картинками, вид у него был скучающий и равнодушный. Я почему-то подумала, что мать и Жанна его избаловали – с таким превосходством, без тени смущения держался парень. Мать Ксении подняла на меня глаза:

– Ну что? Когда она уйдет, наконец?

– Я попробую ее увести, – пообещала я. Та снова уставилась на экран и, поджав губы, сурово произнесла:

– Я бы сама ее вышвырнула, эту дуру, да рука не поднимается… Если с Татьяной в самом деле что-то случилось…

Ксения была на кухне. Она курила, уставившись в окно, и едва обернулась, когда я вошла.

– Ну что? – совсем как мать, спросила она.

– Слушай, ты была на даче второго декабря? – ошарашила я ее.

Она изумленно обернулась:

– При чем тут… нет, не была. Мне выше головы хватило этих пьянок. Только это и видела, пока с ним жила. Да что такое?

– А кто из ребят там был? – спросила я. – Артур? Олег?

– Эти точно были.

– Дай мне их координаты. Мне нужно им позвонить, и как можно скорее.

Через несколько минут она принесла в кухню записную книжку и телефон:

– Звони. Мне уйти?

Я сказала, что в этом нет нужды. Пока я накручивала номер, все время ощущала на себе ее настороженный взгляд. Ответил Олег – Артура дома не оказалось. Олег несказанно удивился, даже, кажется, обрадовался моему звонку.

– А кто тебе дал телефон? – полюбопытствовал он.

– Ксения, – сухо ответила я. – Олег, у меня к тебе важный вопрос. Ты был на даче второго декабря, если да, то не припомнишь ли, как выглядели представители студии?

– Кто?!

– Да те люди, с которыми Иван собирался познакомить Женю. Ты их помнишь? Он изумленно протянул:

– Ах, эти! Да это никакие не представители студии. Вообще левый народ. Мужика я вообще впервые видел. А бабу знаю, это Динка, жена нашего суки-менеджера.

– Дина? Такая крашеная брюнетка, лет под пятьдесят, в деловом костюме?

Он фыркнул:

– Разыскивается милицией? Давно пора!

– А мужчина, как он выглядел? Это был ее муж?

– Этот типчик до сих пор отсиживается в Голландии, паршивец. Иван здорово с ним погорел… А у Динки ни стыда ни совести – явилась в гости. Правда, Ваня говорил, что сам ее позвал… С трудом верится! Ну да все равно, никто с ней особо не целовался. Они побыли часок, принюхивались, прислушивались… Как две крысы. Потом уехали.

Олег с трудом смог припомнить, как выглядел тот мужчина. Лет тридцати или чуть больше. Намного моложе Дины, во всяком случае, по этому поводу еще было немало злых шуточек. Внешность неприметная. Волосы вроде бы светлые. А может, рыжеватые – никто с него фотографий не делал.

– Как его звали?

– Да откуда мне знать? – бросил Олег. Его хорошее настроение быстро портилось. – Ты что, только за этим мне и звонишь?

Я сказала, что больше мне от него ничего не требуется. И поблагодарила за ценные сведения. Он обозвал меня маньячкой и бросил трубку.

– Так, значит, это была Дина… – задумчиво произнесла Ксения, которая все это время внимательно прислушивалась к разговору. – Я так тебя поняла?

– Да. Ты с ней тоже знакома?

– Лично не знала, а вот слышала многое… Только в основном не про нее, а про ее муженька. – Ксения передернула плечами. – Мерзкая парочка. Иван их звал кот Базилио и лиса Алиса. Только вот себя не догадался назвать Буратино… Тащил и тащил им денежки, пока окончательно не обнищал.

– Зачем же он им платил?

– Да этот тип крутил ему мозги, говорил, что подготовил классный проект, как раскрутить группу. Только нужны большие деньги. Якобы он вложил свои, кровные… Видишь ли, так, в виде дружеского одолжения. Мой дурак верил. А я уверена: ни черта он не вкладывал. Иван написал ему расписку, тоже по дружбе. Тот его убедил, что никаких денег по этой расписке никогда не потребует, просто хочет быть спокоен, что в случае успеха Иван не переметнется к другому продюсеру. Улавливаешь, какой ход?

Оказалось, что никаких финансовых документов, подтверждающих вложения в группу, Иван никогда не видел. Единственным документом, который там фигурировал, была его расписка, на весьма крупную сумму. К тому же с ограниченным сроком выплаты, по истечении которого наматывались проценты. Иван, который превыше всего ценил «джентльменские соглашения», ничуть не беспокоился, подписывая эту бумагу. Когда же с него потребовали деньги, пришлось продать доставшуюся ему в наследство квартиру.

Ксения грустно улыбнулась:

– Свобода, равенство, рок-н-ролл… Иногда он был таким наивным… Как будто жил не в наше время, не в этом месте. Мне-то наплевать было на ту квартиру, я тогда и замужем за ним еще не была… – Она запнулась и еще печальней поправилась:

– Да и вообще никогда не была… Но мне все равно обидно за него. Обдурили парня, наобещали с три короба, ограбили… Конечно, никакого проекта не было. Тот тип сам и купил у него квартиру за бесценок. При "этом продолжал вешать лапшу на уши: вот еще день-другой, и группу покажут по телевизору, пригласят на престижный фестиваль… Какие-то деньги Иван за квартиру подучил, но тут же отдал их обратно. За ту же легенду. А тот просто взял денежки и свалил. И между прочим, никакой расписки так и не вернули.

Она рассказала, что неоднократно пыталась заставить Ивана отобрать назад эту расписку. Тот уверял, что с этим долгом расплатился, так что расписка никакой силы не имеет. Ксения утверждала обратное. Иван не желал ничего слышать.

– И это уже после того надувательства! – горестно сказала она. – Ну, я и отстала от него. Кто хочет быть обманутым – того обманут. Он еще ждал… Ждал, что тот гад опомнится и выполнит свои обещания. По-моему, до него так и не дошло, с кем он связался… – Она гневно раздавила окурок в переполненной пепельнице. – А может, он все давно понял, просто не хотел об этом говорить. Не знаю.

– Почему же ты мне раньше об этом не говорила?! – воскликнула я.

– Тебе?! А зачем?

Я осеклась. В самом деле… Зачем? Ксении было нужно от меня одно – чтобы я разузнала подробности о последних часах жизни Ивана. Считала, что ни на что другое я не способна. Я снова схватила телефон:

– А теперь ты не могла бы выйти?

Она молча ушла и прикрыла за собой дверь. Я набрала номер Юли. Та оказалась дома. Голос звучал сонно и несколько заторможенно.

– А… – протянула она, услышав мое имя, и на секунду запнулась. Потом сообщила, что сумочку ей вернули. Правда, пришлось долго дожидаться в очереди, подписывать какие-то бумаги…

– Хорошо, что вернули, но дело не в этом, – перебила я поток ее жалоб. – Скажи, ты в самом деле ушла из той квартиры, ни с кем не столкнувшись?

Юля помолчала, а потом осторожно спросила:

– Ты где?

– Что значит – где?

Опять молчание. Я нетерпеливо потребовала прямого ответа – да или нет? Видела она кого-то, уходя из квартиры?

– Юля, зачем ты врешь? – спросила я, снова услышав отрицательный ответ. – Я прекрасно поняла, что кто-то пришел. Почему вы так всполошились, если никто не звонил в дверь? Зачем Женя стал тебя прятать? Вы же до этого дрались! Почему вдруг прекратили?

Юля неохотно ответила:

– Ничего ты не поняла… Ты же была за дверью. Я просто ушла.

– Так вдруг? Без причины? И забыла сумочку?

И тут ее прорвало. Она высказала все, что думает обо мне, о Жене, о моем звонке в милицию и даже об Иване. Она почти кричала, что ужасно жалеет, потратив столько времени на этого придурка Ивана, который ни о чем, кроме своей неудачливой группы, и думать не мог! И если бы не это, она бы жила, как все люди, а не бегала сейчас, как безумная, пытаясь узнать правду.

– Тебе тоже нужна правда? – крикнула она. – Только Иван тебя как раз не волнует! Ты с ума сходишь по своему Женечке! Ну, если тебе это нужно – получи! Да, в дверь позвонили, твой Женя запихал меня в комнату, куда и раньше прятал. А через пять минут вывел оттуда и выставил с парадного хода. Так быстро, что я забыла о сумочке! И это все! И что ты получила от этой правды?!

– Да ты мне то же самое и раньше говорила! – возмутилась я. – Только врала, что никто не звонил в дверь!

– Ну а теперь не вру! И что, легче тебе стало?

– А кто пришел, ты видела?

Опять молчание. И снова этот странный, сводящий с ума вопрос:

– Ты где?

– О Господи, я дома!

– Одна?

– Да! – рявкнула я. – В чем дело? Ты что, боишься, думаешь, нас подслушивают?

– Я тебе сейчас перезвоню, – пообещала она, и я едва успела ее остановить:

– Постой, я, в общем, у родителей, но нас все равно никто не слышит.

– Тогда дай телефон родителей, – заявила она. – Не дашь – я кладу трубку. Я не желаю, чтобы рядом с тобой сидел и слушал кто-то еще.

Мне пришлось признаться, что я у Ксении. Как я и ожидала, это Юле не понравилось. Она хмуро спросила, зачем я туда явилась.

– Ей нужна помощь. Пропала первая жена Ивана, – ответила я. – И ее подруга вторые сутки тут сидит. Привезла ее сына… В общем, ужас. Она считает, что Ксения могла куда-то спрятать эту несчастную женщину, чтобы та не продавала участок. Какой-то бред.

– Бред… – растерянно повторила Юля. – Пропала первая жена Ивана? Таня?

– Ты знала ее?

После короткой паузы она безжизненным голосом сказала, что знала все, что касалось личной жизни Ивана. В том числе его первую жену.

– Значит, она пропала, – повторила Юля. А мне показалось…

– Что?

– Когда она исчезла?

– Вечером после похорон. Ушла из дому и до сих пор не появилась. И не дала о себе знать. Уже почти трое суток прошло.

И тут Юля будто проснулась. Первым делом она потребовала, чтобы я дала ей слово никому ничего не передавать. И во всяком случае, на нее, Юлю, не ссылаться. Я пообещала.

– Понимаешь, мне не то чтобы угрожали, но дали понять… – зачастила она. – Сперва твой Женя, когда выпихивал меня на парадную лестницу… Потом, когда я вернулась за сумкой, эта баба, в бигудях… Сказали, чтобы я меньше болтала – здоровее буду. Без церемоний, знаешь ли.

– Ты что-то видела?

– Я слышала, – понизив голос, призналась Юля.

…Когда в дверь позвонили, они разом прекратили драку и, лежа на полу, прислушались. Женя очень испугался – Юля сказала, что у него даже лицо исказилось. Он потребовал, чтобы Юля встала и немедленно исчезла в той комнате, куда он спрятал ее во время нашего визита. Юля послушалась. Страх Жени автоматически передался ей. Тем более, что она сразу поняла: Женя этого звонка в дверь никак не ожидал.

– Сыграть такое невозможно, он весь дрожал, – заверила она.

Женя втолкнул Юлю в комнату и запер за ней дверь, как и в первый раз. Она приникла к двери, стараясь расслышать то, то делается в коридоре. Женя отпер входную дверь, потом зазвучали негромкие голоса. Говорили двое – Женя и какой-то мужчина. А потом, когда шаги поравнялись с ее дверью, к мужским голосам присоединился еще один – женский. Появление женщины ее немного успокоило – она и сама не знала почему. Но вот ее голос… Услышав его, она почему-то вздрогнула, будто он был ей знаком. Но уверила себя, что ошиблась, откуда тут возьмется ее знакомая? Тем более женщина больше ни слова не сказала:

– А что именно она сказала? – спросила я.

– Что-то вроде «вы так и не сделали ремонт». Я поняла, что она тут раньше бывала.

А еще через несколько минут Женя неожиданно отпер дверь, вытащил Юлю из комнаты и буквально поволок по коридору к парадному ходу. Вытолкнул на лестницу, бросил ей в лицо пальто и прошипел, чтобы она немедленно уходила и больше никогда тут не появлялась. И забыла о том, что сейчас было…

– Вот и все, Надя. На этот раз – правда. Я никого не видела, – сказала она. – Ну а сумочка… Я о ней вспомнила уже около полудня. Деньги у меня были в пальто, моя машина в тот вечер не завелась… Короче, я опомнилась, только когда хватилась ключей от квартиры. А ночевала я у приятеля… – Она помолчала и добавила:

– Клин клином вышибают. Забыть одного мужика можно, только если другого заведешь. Ксения тоже это знает и наверняка сейчас пьет. Хоть какой-то выход. Пьет ведь?

Я повесила трубку. Вернулась в комнату, где сидела Жанна – на том же стуле, в той же позе, так же щелкая футляром как заведенная. Я потребовала, чтобы она немедленно встала, позвала мальчика и вместе со мной ушла отсюда.

Жанна покачала головой:

– Я уже сказала вам, что не желаю…

– Слушайте, я не знаю, жива ваша подруга или нет, но если жива, нам нужно поторопиться! – Я больше не могла с ней церемониться – ее бессмысленное упорство меня раздражало. – Таня сговорчивый человек или нет?

– Что? Нет, то есть… иногда… – залепетала она, разом потеряв свое каменное упрямство.

– Если она не согласилась отдать дачу даром или за бесценок, ей может грозить серьезная опасность! Она хотела продать участок дорого?

– Да, она говорила, что главное – не продешевить! А что случилось?

Я думала, что наверняка уже случилось самое страшное. А может быть, и нет, но… Не могла я обмануться насчет формы того голубого свертка! То, что было внутри, слишком напоминало связанное человеческое тело!

Глава 18

Я еще раз помянула добрым словом Елену Викторовну – не будь ее, у меня сейчас не оказалось бы денег на такси. А если бы я не взяла машину, Жанна сто раз успела бы передумать и вернуться обратно. Но в машине она присмирела. Сидела на заднем сиденье, нервничала, но не говорила ни слова. Гена пожелал сесть впереди, рядом с водителем. Я устроилась рядом с Жанной. Мы ехали к ней домой.

Ее квартира сочетала в себе, казалось бы, несовместимые вещи – запущенность и чистоту. Ремонта не было давно, обои где выцвели, где засалились, потолок требовал срочной побелки, на кухне звонко и дробно капало из крана. Но старая отполированная мебель сияла, на истрепанных, протертых до основы коврах не было заметно ни пылинки. Жанна суетливо осмотрела обе крохотные комнаты.

– Она не возвращалась, – упавшим голосом сказала хозяйка. – Я же знала! Нельзя было оттуда уезжать.

– Она все равно туда не приехали бы, – пережила я ее. – Оставьте мальчика, и поедем.

– Куда?

Она, казалось, побаивалась, меня, но все-таки слушалась. Когда я уводила Жанну из оккупированной ею квартиры, Ксения послала мне благодарный и одновременно недоверчивый взгляд. Она явно не понимала, как мне удалось уговорить подружку Тани.

А я и не уговаривала ее. У меня просто и в мыслях не было, что она сможет мне сопротивляться. И она не смогла. Зато теперь ею овладели сомнения – как только она оказалась на своей законной территории.

– Почему вы спрашивали меня про цену участка? – почти капризно спросила она. – Что вам об этом известно? Гена, иди к себе и почитай! – неожиданно приказала она.

Мальчик неохотно удалился. Он слушал нас с большим интересом, но я никогда бы не поверила что он всерьез переживает исчезновение своей матери. Что это было – равнодушие или детское непонимание случившегося, – я судить не решалась.

– Я думаю, что поначалу Татьяна вовсе не собиралась продавать этот участок, – сказала я. – Но ее могли вынудить это сделать.

– Кто?!

– Да уж не Ксения, во всяком случае!

Жанна недоверчиво на меня взглянула:

– Вы уверены, что она захотела бы отдать Татьяне все наследство? Я вовсе так не думаю!

– Да помолчите вы!

Это вырвалось у меня неожиданно, и вышло очень грубо. Жанна смотрела на меня расширенными глазами, потом медленно сняла очки:

– Зря я вас послушалась…

– Скажите лучше, голос того мужчины, который звонил в школу, не показался вам знакомым?

Она колебалась – явно считала, что я пытаюсь заговорить ей зубы. Наконец неохотно ответила:

– Я уже думала об этом. Нет, не показался.

– Может, вы слышали его давно и успели забыть?

– Ну, не знаю. Только я думала, что это был следователь или какой-то работник милиции. Он же сообщил Татьяне о смерти мужа!

– Он представился работником милиции?

Жанна задумалась и покачала головой:

– Нет… Но говорил так резко, знаете, тоном приказа… Я даже и не сомневалась, кто он, когда узнала, что произошло.

– А сама Татьяна что вам сказала? Кто это был?

– Она не говорила, кто, – после очередной, весьма долгой паузы призналась Жанна. И с удивлением воскликнула:

– Правда, с чего я взяла, что это из милиции?

– А вам домой этот человек не звонил?

– Нет, но Татьяна сама в последнее время кому-то звонила… – Жанна вздохнула. – Мне хотелось подслушать, что уж скрывать… Она никогда не болтала по телефону, это скорее мой грех. У. нее и знакомых-то не было. Только учителя, а с ними и. в школе можно поговорить.

– Но подслушать вам не удалось? – подвела я черту. – Знаете, у меня есть кое-какие мысли напечет того, к кому можно обратиться… Но боюсь, те люди не захотят с нами разговаривать… Если они сделали то, что я думаю.

– А что они сделали?! – Теперь в ее взгляде появился настоящий страх.

Я не ответила. Кусочки головоломки, которые, казалось, ни к чему не подходили, сложились в маленький фрагмент. Пугающий фрагмент, надо сказать. Юлин рассказ оказался правдой – она никого не встретила. Ее немного припугнули, и она чуть-чуть исказила истину, заявив мне, что никого не слышала. Возможно, в какой-то миг у нее в самом деле появилось желание забыть об Иване и начать обычную жизнь. С другим человеком. Без утомительных поисков правды, которая может оказаться опасной.

Юле показалось, что она узнала женский голос в коридоре. Правда, она слышала слишком мало, чтобы быть уверенной. Но такая мысль у нее все же возникла. Кроме того, женщина сказала о ремонте, который так и не сделали. То есть в этой квартире она бывала, и проблема ремонта когда-то волновала и ее тоже. Что сказала Жанна9 Что Ивану предложили мизерную цену за квартиру именно потому, что требовался дорогостоящий капитальный ремонт!

Этой женщиной могла быть Таня. Только Таня! Она договаривалась с кем-то о срочной встрече очень торопилась, исчезла вечером после похорон, Это была Таня, и ее привез туда Роман. Насчет него я ничуть не сомневалась. Был ли с ними кто-то еще, кроме Жени? Если кто-то и был, в выносе тела он не участвовал, за мной не погнался, ничем себя не проявил… Нет, скорее всего, они действовали вдвоем.

– Я вас спрашиваю, кто те люди? О ком вы говорите?

Я словно издалека услышала голос Жанны и опомнилась.

– Скажите, Татьяна не называла в последние дни никаких имен? Роман? Дина?.. – Я слегка запнулась и через силу добавила:

– Евгений?

– Никаких имен она не называла! – все больше нервничая, ответила Жанна. – Думаете, я не спрашивала, кому она звонит?! Она говорила, что это касается имущественных вопросов, вот и все.

– Звонки начались только после смерти Ивана?

Она подтвердила.

– Ксения говорит, что передала ей папку с документами на участок. Где у вас лежат документы?

Жанна была так подавлена, что даже перестала задавать вопросы. Она безропотно подошла к старому комоду, выдвинула средний ящик и достала большую лопнувшую по швам коробку из-под печенья.

– Все тут, – сказала она, снимая крышку. – Но я не видела, чтобы она клала сюда какую-то папку. Я же говорю, она даже чаю не выпила, когда вернулась с поминок…

Тем не менее ее холеные пальцы продолжали торопливо перебирать документы. Чего тут только не было: старые квартирные книжки с выдранными корешками, товарные чеки и гарантийные талоны бог знает за какой год, бежевая от старости инструкция к швейной машинке… Внезапно она остановилась и стала перебирать документы вновь.

– Странно, – сказала Жанна. – Нет его свидетельства…

– Чего нет?

– Свидетельства о рождении Гены. И ее паспорта тоже нет…

– Но паспорт она наверняка носила при себе?

– Да что вы, никогда, – протянула Жанна. – Она боялась его потерять. Вы ее не знали, она вечно все теряла, могла оставить сумку без присмотра… Я сама настаивала, чтобы она оставляла паспорт дома. И зачем он ей? Ее никогда не останавливала милиция.

Жанна закрыла коробку и задвинула ящик. Вид у нее был растерянный, руки дрожали. Я попыталась настоять, чтобы она еще поискала папку, но Жанна покачала головой:

– Я не видела никакой папки. Она ее просто не доставала. Даже не знаю, какого она была цвета. Надя, как вы думаете, что все это значит?

– Думаю, она очень торопилась продать участок?

– На ночь глядя? Да ведь нотариус в такую пору не работает.

Я ничего не ответила. Меня мучил другой вопрос. Татьяна была согласна продать участок – она говорила только об этом и даже торопилась это сделать. Тогда почему же она до сих пор не объявилась? Если от нее требовали этой сделки и она была согласна из-за чего мог произойти конфликт?

– Ох, с ней случилось самое плохое, – невыразительно произнесла Жанна. – Я это точно чувствую!

– За сколько она хотела продать участок, не помните?

Жанна махнула рукой:

– Сумма не называлась. – Она вдруг подняла руки и прижала пальцы к вискам. Постояв так с минуту, глядя в пол, она медленно проговорила:

– Таня сказала, что за бесценок ни за что не отдаст. Да, я вспомнила. Она сказала это так возмущенно, как будто…

– Как будто ей как раз это и предлагали? Жанна опустила руки и кивнула:

– Да, это прозвучало именно так, будто она с кем-то спорила…

Я попросила пустить меня к телефону. Жанна провела меня в коридор, такой тесный, что, когда она встала рядом, стало нечем дышать.

– Вы собираетесь звонить в милицию? – спросила она.

Этого я как раз не собиралась делать. Я хорошо помнила, чем увенчалась моя первая попытка. Меня обвинили чуть ли не в краже сумочки, и только заступничество Павла спасло меня от путешествия в отделение. Хороша я буду, когда начну уверять, что труп из квартиры все-таки вынесли, но девушка в тюке была другая!

Меня передернуло, и я достала из бумажника визитку Павла. Только бы он оказался дома!

Он был дома и, кажется, обрадовался, услышав мой голос.

– Надюша? – воскликнул он с фамильярностью, от которой я уже успела отвыкнуть. – Жива-здорова? Все в порядке?

– Жива, – невольно улыбаясь, ответила я. – Только порядка нет… Знаете, кажется, у нас все-таки получится сюжет. Точнее, у вас. А мне нужна помощь.

– Сюжет? – переспросил он, будто не понял, о чем речь. У меня даже сердце похолодело. Но в следующий миг оказалось, что недавние события просто успели потерять для него значение. Он сейчас занимался совсем другими делами – мое приключение было только одним из многих эпизодов… – Что-то новенькое появилось? – без прежнего интереса спросил он.

– Да, это насчет тюка. Помните?

– Ну конечно. И что там было?

– То, что я и думала.

Он немного помолчал, усваивая информацию, а потом недоверчиво спросил, неужели Юля все-таки оказалась…

Я перебила:

– Нет, с ней все в порядке, но зато пропала другая женщина.

– Ну, знаешь. – Он ответил именно так, как я и опасалась. – Ты как тот мальчик, который все кричал «Волки, волки!». Ты уверена, что волки в самом деле есть? Если каждую пропавшую знакомую ты будешь запихивать в этот несчастный тюк…

– Но она точно пропала! И была в ту ночь в восьмой квартире! Юля сама рассказала мне это.

– Почему же она сразу не призналась?

– Ее запугала Дина.

Он снова замолчал. Я слышала его тяжелое дыхание и очень боялась, что сейчас он попрощается и скажет, что у него просто нет времени на глупости.

– Кстати, насчет Дины… – откликнулся он наконец. – Заходила она ко мне. Спрашивала, как жизнь… В общем, несколько неожиданный визит. Я-то понял, она хотела убедиться, что мы с тобой больше не контактируем.

– Убедилась?

– Вполне. Я был нем как рыба.

– Но она же знала; что я весь день просидела у вас… Не спрашивала почему?

– Спросила, конечно. Я ответил, что ты была очень больна, почти в бреду, так что я просто не смог выставить тебя за дверь. Только знаешь, – его голос неожиданно зазвучал серьезней, – мне как-то не верится, что Дина кого-то убила.

Я не стала ему противоречить. Тем более насчет Дины и у меня уверенности не было. Я только сказала, что появились новые факты, касающиеся так же Ивана. Даже если моя версия с рулоном опять не подтвердится, материал для репортажа все-таки есть.

Павел с некоторой неохотой разрешил мне приехать и предупредил, чтобы я поторопилась – вечером он должен быть в одном месте… Я положила трубку и велела Жанне одеваться.

– Куда это вы меня тащите? – строптиво спросила она. – И кому вы звонили?

– Одевайтесь, – велела я.

– Но я не могу оставить ребенка одного!

– Незачем его туда тащить, – отрезала я. – Гена не маленький, может и один посидеть. Запрете его, и все.

– Запереть? – в ужасе воскликнула она. – Да что вы, сюда же кто угодно может прийти!

Я на секунду задумалась и спросила, есть ли у Тани ключи от квартиры. Та взглянула на стену – над телефоном, на гвоздике, висела связка ключей.

– Это ее. Опять забыла, – с некоторой досадой заметила Жанна. – Она все забывает…

– Ну, значит, вам нечего бояться. Раз у нее не было ключей, никто не мог их взять. Заприте Гену, и все будет в порядке. В случае чего он сам сможет открыть дверь и уйти.

Я ничего не сказала о том, что дверь этой квартиры, самая обыкновенная, оснащенная простыми замками, не могла представлять надежной защиты для мальчика. Жанна и сама это, должно быть, понимала. Однако, поколебавшись, она решилась:

– Ладно, запру. Все равно его не на кого оставить.

Дверь парадного оказалась оснащена кодовым замком. Когда Павел с Володей выводили меня из подъезда, я не обратила на это внимания. Сейчас же нам пришлось долго дожидаться случая, чтобы попасть в подъезд. Нас туда пустили с большой неохотой – старушка, которая вышла нам навстречу, очень подозрительно нас оглядела и долго не решалась окончательно уйти.

– Куда вы меня ведете? – твердила Жанна.

Я молча поднялась на пятый этаж. Ей ничего не оставалось, как последовать за мной. Павел открыл дверь, на ходу что-то дожевывая. Улыбка, которую он послал мне, моментально исчезла, как только он заметил Жанну. Такого он явно не ожидал.

Я подтолкнула женщину вперед:

– Это подруга девушки, которая пропала в ту ночь. О ней до сих пор ничего не известно.

– А… Очень приятно. – Он представился и протянул ей руку.

Жанна испуганно ее пожала и назвала свое имя. Она озиралась, будто попала в змеиное гнездо. Павел провел нас в комнату, вопросительно на меня взглянул, и я объяснила:

– На этот раз, думаю, я не ошиблась. Да я и раньше не ошибалась, просто Юля сбила меня с толку. Когда Женя запер ее в комнате, она расслышала в коридоре голоса. Один голос был женский, и ей показалось, что она его знает. – Я взглянула на Жанну и осторожно добавила:

– Судя по всему, там была Татьяна.

Жанна слабо ахнула, сунула в рот дужку очков и застыла, не сводя с меня глаз. Павел поинтересовался, кто такая Таня, и еще раз напомнил мне, что во времени он сегодня весьма ограничен. Я кратко поведала ему о семейной и деловой жизни Ивана, о расписке, проданной когда-то за бесценок квартире и истории с участком. Он слушал все более внимательно, а Жанна несколько раз порывалась меня прервать, но сдерживалась. Когда я замолчала, она не выдержала и воскликнула:

– Если это те же самые люди, тогда Таня ни за что не стала бы с ними общаться! Она была очень сердита на них! Они ведь обманули Ивана!

– Ее могли заставить, – возразила я. – Конечно, она не сама на них вышла. Заметьте, ей позвонили буквально сразу после гибели Ивана.

– Но почему они не обратились к нему, когда он был еще жив? Раз уж нацелились на участок, то логичнее договориться с хозяином, – быстро уловил суть моего рассказа Павел.

– Возможно, с ним они договориться не сумели, – предположила я. И тут меня осенило.

Теперь сходилось все! Некое предложение, которое было сделано Ивану в студии. Предложение, над которым он решил подумать и в конце концов вернулся туда… От кого оно исходило? От знающих его людей. От Дины? От ее спутника, который вместе с ней приезжал на дачу? Возможно… От ее мужа, который, судя по словам Ксении, до сих пор обитал в Голландии? Но ведь он мог и приехать…

Что это было за предложение? Реанимировать группу? Никому не нужную, невыгодную группу, которая заведомо была обречена на нищенское существование? Я, благодаря Артуру, слышала их песни и могла поклясться: ни одна радиостанция не заинтересовалась бы ни единой их песней. Для клуба – слишком агрессивно. Для андеграунда – довольно банально. Но Иван верил в свой успех, потому что… хотел верить. И не желал верить в то что его попросту обманули. Ксения предполагала что он давно понял, как сильно обжегся. Удалось бы обмануть его еще раз, поймав на ту же ложь?

Вопрос: сколько раз можно наступать на одни и те же грабли?

Ответ: сколько захочется.

Он колебался, пока вез меня домой. Колебался, принять ли сделанное ему в студии предложение. Не случайно у него с языка не сходили слова о трудностях, преследовавших его группу. Не случайно он упомянул своего проворовавшегося продюсера. Он все время думал об этом. И в последнюю минуту, уже прощаясь со мной, уже собираясь ехать на дачу, на свидание с Юлей, он вдруг принял решение. Возможно, не окончательное. Но он решился использовать последний шанс, который ему дала судьба.

За что же его убили? Убили до того, как что-то с него получить. Это же попросту невыгодно, не Д имеет никакого смысла… Но если он был несговорчив, если Иван стал агрессивен… Если он вернулся не затем, чтобы еще раз попасть в те же самые сети, а затем, чтобы окончательно разобраться со своим продюсером… Может быть, они решили, что его вдова – законная вдова – окажется более сговорчивой? Женщину легче запугать. Такую, как Таня, – если я правильно поняла ее подругу – запугать еще легче.

– О чем задумалась? – поинтересовался Павел. – Я спросил: доказательства у вас есть?

– Расписка в самом деле была, – вмешалась Жанна. – Я ее своими глазами не видела, но она была!

– И у кого она может быть теперь? – вздохнул Павел. – Все этот очень хорошо и интересно, но, прости, Надя, писать тут пока не о чем.

– Расписка была с ограниченным сроком выплаты, – вспомнила я. – Возможно, Иван до сих пор оставался что-то должен. Думаю, его могли принуждать к тому, чтобы отдать участок в качестве процентов…

– Но это уже беспредел! – заметил Павел.

– Это и есть беспредел! – воскликнула Жанна. – Просто невероятно, до чего может дойти наглость! Я знала об этой расписке, но думала, она уничтожена!

– Ксения так не считает, – ответила я. – Павел, что нам делать? Не можешь посоветовать? Ты же общаешься с этой Диной.

– Ну и что? – насторожился он.

– Ее мужа ты когда-нибудь видел? Павел сказал, что муж Дины – лицо несколько загадочное, и некоторое время он считал, что Дина вообще не замужем. Но как-то, случайно разговорившись с соседкой, он услышал от нее, что приезжает супруг. Павел понял, что тот живет где-то за границей.

– Я еще удивлялся, что они обитают в этой развалюхе, – заметил Иван. – Деньги у них вроде водились, так почему не сделать приличный ремонт? Я спрашивал Дину, а она только смеялась. Говорила, что для них двоих такие хоромы все равно слишком велики. Собиралась их выгодно продать. Но теперь цены упали, и, мол, до продажи дойдет не скоро.

Он сказал, что соседка появлялась в квартире только время от времени. Так Павел понял, что у нее есть какое-то другое жилье, где она обитает постоянно. А вот теперь, после последних событий, она поселилась тут постоянно. Павел, возвращаясь домой, часто видел свет в окнах той квартиры. Да и сама Дина мелькала – то во дворе, то в окне.

– Я, конечно, могу зайти и поговорить с ней начистоту, – неохотно предложил Павел. – Но ты сама посуди, Наденька, скажет ли она мне правду? Держи карман шире! Если действительно была какая-то зверская расписка и она с муженьком пыталась выбить деньги из твоего музыканта… стали бы они в этом признаваться? Это замкнутый круг. Пока не будет реальных доказательств, что Ивана убили именно на студии, пока не будет вещественных доказательств… на все это дело можно, грубо говоря, положить.

– Кассета у тебя?

– Унес Володя. Но она в сохранности, у него такие вещи не пропадают.

– Мы можем доказать, что Иван был на студии, – сказала я. – Нам нужно доказать еще, что там были Дина или ее супруг.

– А он, как окажется, спокойно сидел в своей Голландии, – мрачно ответил Павел. – У нее тоже, думаю, найдется алиби. Да и не представляю я себе, что она проломила ему голову. Не в ее стиле. Такая скорее отравит или наймет какого-нибудь амбала… Нужно найти того, кто его убил, понимаешь?

– Не только! Еще и тех, кому это было выгодно!

Жанна внезапно впала в истерику. Она расплакалась, повторяя, что просто не может все это слышать, потому что теперь она абсолютно уверена – Таню убили, завезли в этот ужасный дом и убили… Она рыдала и под конец начала страшно задыхаться. Ее грудь ходила ходуном, а золотой медальончик так и подпрыгивал. Павел побежал за водой, а я схватила ее за руки:

– Ну подождите ее хоронить, может быть, все обошлось, они просто увезли ее куда-то…

Но в глубине души была уверена – случилось самое худшее. Павел вернулся со стаканом воды. Мы потратили уйму времени, чтобы заставить Жанну сделать хотя бы глоток, в результате облились сами и облили ее платье. Но то, что оставалось на дне стакана, она все-таки выпила. И вытаращила глаза. Павел объяснил:

– Я туда коньяку налил. Легче?

Она перевела дух и снова заплакала – на этот раз тихо, без рыданий. Мы с Павлом переглянулись, и он кивком пригласил меня выйти на кухню.

– Слушай, ты мне скажи: какой им был смысл убивать эту несчастную вдову? – спросил он, понизив голос. – Кто же тогда оформит на них участок?

– Другие наследники, – предположила я.

– Но слушай, это же глупо, – фыркнул он. – Это может тянуться бесконечно! С ним не договорились – убили, с ней не договорились – ее туда же… Так они всю семью перебьют и останутся ни с чем. Только с хорошим сроком в перспективе, если все раскроется.

Его веселый тон как-то не соответствовал словам, но меня это уже не шокировало. Я привыкла к тому, как он выражает свои соболезнования.

– Может быть, она еще жива, – сказала я. – Убивать ее в самом деле выгоды нет… Но ведь всякое бывает. Не думаю, что убийство Ивана тоже тщательно планировалось… Они могли попросту перевезти ее в другое место, подальше от людей. За город, например.

– Ага, на ту же дачу, – фыркнул он. – Слушай, Надя, я очень ценю твое человеколюбие… Но неужели ты не можешь предоставить им самим разбираться? Это, в конце концов, опасно.

– Кому – им? – мрачно возразила я. – После Тани остался сын, ему еще и десяти лет нету. И эта несчастная подружка. Она только плачет и подозревает вторую жену Ивана.

– Ну ладно, а эта вторая жена не может сама разобраться?

– А какой ей смысл это делать? Она обижена на Ивана, на Таню, вообще на всех. Ее только тронь – сразу начинает скандалить.

Он вздохнул и как-то загадочно посмотрел на меня. Я смутилась:

– В чем дело?

– Ты стараешься из-за своего парня, я угадал? – спросил он.

Павел угадал, конечно. Единственной причиной, почему я до сих пор не бросила все это и не занялась вплотную своими делами, был Женя. Но Павел ошибался, считая, что все дело в нежных чувствах. Сцена почти насильственной помолвки многое для меня прояснила. Сомневаюсь, что Женя до сих пор был в меня влюблен. Да и был ли вообще? Я очень подозревала, что помолвка была затеяна с одной-единственной целью – заткнуть мне рот. Значит, он меня боялся, если так хотел на себе женить. Жена простит и покроет многие грехи, которых не потерпит невеста. Тем более такая строптивая, какой оказалась я.

– Кстати, как вы с ним уживаетесь? – спросил Павел. – Он же вроде собирался тебя убить?

– О нет, он собирался на мне жениться. Прямо сейчас, – усмехнулась я.

Его взгляд стал растерянным, но, возможно, мне показалось. Павел с запинкой спросил, когда свадьба.

– Никогда, – легкомысленно ответила я. – Сперва я посажу его в тюрьму, а потом подумаю, носить передачки или оставить умирать с голоду.

Он хохотнул:

– Ты так разозлилась? Да на что? Парень вроде имеет серьезные намерения!

– Не знаю, кто убил Ивана, но без Жени тут точно не обошлось, – ответила я. – И ради Бога, перестаньте шутить. Дело очень серьезное. Один человек уже погиб, а что с Татьяной, одному Богу известно.

Он враз посерьезнел:

– Ну ладно, а чего ты хочешь от меня? Никакого репортажа я делать не собираюсь, сразу предупреждаю. Почему бы просто не обратиться в милицию?

Я пожала плечами:

– Лучше, если это сделает кто-то еще.

– Ты хочешь, чтобы я пошел к Дине и посмотрел, нет ли там следов насилия? Да за то время, Которое прошло, они давно успели бы все убрать. Мы были там сразу после… ну, убийства, если ты настаиваешь. И ничего не обнаружили.

– Я хочу, чтобы ты выяснил, нет ли в Москве ее супруга.

– Так она мне и скажет! – резонно возразил он.

– Во всяком случае, она насторожится, что ты об этом спрашиваешь. Может, это как-то поможет Татьяне… Уверена, еще никому не приходило в голову, что он может иметь отношение к убийству Ивана.

– Проще узнать, был ли он в студии, – заметил Павел. – У тебя же там есть знакомства. Эта твоя свидетельница… Ну ладно, я схожу. Тем более, что мешки уже убрали. Не знаю, кто пожаловался, скорее всего, просто пришло время вывезти мусор.

Он вышел с черного хода и захлопнул дверь. А я направилась к телефону.

Жанна так и сидела, вся мокрая, закрыв лицо руками. Ее очки лежали у нее на коленях. Я не стала ее беспокоить. Достала записную книжку и набрала номер телефона, переписанный с визитки Романа. Ответил мелодичный девичий голос.

– Мне нужно связаться с Незвановой Еленой Викторовной, – сказала я решительным и, как мне казалось, деловым тоном.

Девушка слегка растерялась:

– Извините, вы не тот номер набрали.

– Тогда, если можно, Романа Владиславовича, – попросила я.

– Он на работе. Кто его спрашивает? Я поняла, что попала к нему домой. Интересно, кто эта девушка? Учитывая его ориентацию, это было несколько странно. Но девушка неожиданно мне помогла:

– Оставьте сообщение, и, когда папа вернется, я обязательно ему передам.

Голос у нее был мелодичный и чистый. Судя по тембру, ей никак не могло быть больше двадцати лет. Люди постарше обычно настораживаются, если звонивший не представился.

– Лучше дайте его рабочий номер, – попросила я. – А еще лучше, номер Незвановой. Можно и домашний.

И девушка (какая милая!) выполнила мою просьбу. Через минуту я получила все, что просила. В том числе и все имевшиеся у нее телефоны, по которым можно было найти Елену Викторовну. Но не нашла ее – ни на работе, ни дома.

Я набирала то один номер, то другой. Хотя бы раз гудки «занято»! Хоть бы автоответчик! Но ничего, ровным счетом ничего. Тогда я с тяжелым сердцем набрала рабочий номер Романа.

– Да? – торопливо ответил мужской голос. Я попросила Незванову. После короткой, почти незаметной заминки он ответил, что ее в ближайшее время не будет. Если нужно что-то передать, он передаст.

– А где она? – спросила я.

– Уехала в отпуск. Вы будете оставлять сообщение? – довольно грубо спросил он.

Я поблагодарила и положила трубку. Жанна подняла неузнаваемо опухшее от слез лицо и сипло спросила:

– Что происходит? Я хочу знать, что происходит.

– Я тоже хочу, – резко бросила я. – Пока не знаю. Дождемся Павла, он пошел вниз.

Он вернулся через пятнадцать минут. У Жанны оказалось достаточно времени, чтобы выплакать последние слезы. Павел выглядел раздраженным. Оказалось, что Дина задала ему слишком много вопросов сама и не ответила ни на один из тех которые задавал он.

– Когда я спросил про ее супруга, она поинтересовалась, зачем это мне. С такой милой улыбочкой… – хохотнул он. – В общем, не раскололась.

– Это можно считать ответом, – заметила я.

– Нельзя! – рявкнул Павел. – Слушай, это все твои домыслы, никаких фактов у тебя нет! А она, между прочим, поинтересовалась, не встречаемся ли мы. Дескать, ты симпатичная девушка, почему бы и нет?

Я неожиданно покраснела. Ну почему я никогда не могу удержаться! Жанна растерянно теребила в руках очки. Она попросила разрешения позвонит домой – волновалась за мальчика.

С мальчиком все было в порядке. Он смотрел! телевизор. Никто не звонил, никто не приходил. Жанна дала ему строгие указания – открывать только родной матери, да и то, если она явится одна. Весьма разумный совет, что уж там… Только я не думала, что Татьяна вернется. Надежд на это оставалось все меньше. Я спросила у Жанны, есть ли какие-то близкие родственники у ее подруги. Родственники были, но все жили далеко от Москвы, в небольшом областном городе.

– У нее там престарелые родители и старший брат, – плаксиво ответила Жанна.

– Кстати, Дина сказала кое-что интересное, – вспомнил Павел. – Я высказался насчет мусора на лестнице, порадовался, что его убрали. А она засмеялась и ответила, что скоро там опять появятся мешки. Она собирается делать капитальный ремонт. Перепланировка и все такое прочее.

– У нее появились на это деньги? – заинтересовалась я.

– Сама понимаешь, таких вопросов не задают. Но раз она вдруг решилась на такие крупные расходы, значит, дела пошли на лад.

Жанна не слушала нас, и слава Богу. Мы с Павлом понимающе переглянулись. Если Татьяна все-таки переписала участок на Дину и ее супруга, неудивительно, откуда деньги. Тем более если участок достался им бесплатно.

– Слушай, почему бы тебе просто не прижать к стенке своего парня? – вдруг спросил Павел. – У меня такое ощущение, что это можно сделать. Он не очень-то смелый.

– Это с вами, а со мной…

– Но я могу помочь, – великодушно предложил Павел. – Поедем и разберемся. Он же у тебя живет? Ой, дамочка, потише! – обратился он к Жанне, которая громко всхлипнула. Правда, уже без слез.

– Если Таню убили, я добьюсь, чтобы их всех посадили, – буквально завыла она. – Я добьюсь! Я их в покое не оставлю!

Этот вой производил ужасающее впечатление. Остановить ее было невозможно, уже с первой попытки я убедилась в этом. Жанна стряхивала мои руки, содрогалась и в конце концов выдавила стекло из своих очков. Я подняла с пола линзу и подала ей:

– Ну вот Что вы наделали…

Она вырвала у меня линзу:

– А вы-то, вы-то что понимаете? Как будто вам есть дело до Тани!

Мы с Павлом наскоро посовещались в коридоре. Он настойчиво предлагал свою помощь в выбивании информации, но я отказывалась. Как он себе представлял допрос, который собирался учинить? Женя отопрется от всего. Он, конечно, не герой, но и не дурак. И признаваться в убийстве или в соучастии не станет.

– Ну ладно, – разочарованно сказал Павел. – Жаль, что ты так уперлась… Я бы на твоем месте плюнул на все это и занялся личной жизнью. Кстати… Неплохо выглядишь!

Я приняла комплимент с вымученной улыбкой. О своей болезни я забыла, а она, похоже, благополучно забывала обо мне. Вот только все время хотелось прилечь и поспать. Но… Где я могла это осуществить? При одной мысли, что Женя все еще находится у меня дома, начинала колотить нервная дрожь.

Я ждала Елену Викторовну у подъезда. Смотрела вверх, на окна ее квартиры, но окна не осветились. Было холодно, но я говорила себе, что в худшем случае я просто неделю проваляюсь в постели с температурой. В лучшем – я все-таки увижу, как подъезжает ее машина, серый «крайслер».

Машина так и не подъехала. Я своим ходом добралась до метро, спустилась в переход. Сделала несколько звонков из автомата. Жанна давно была дома и рвалась позвонить в милицию. Судя по тому, что она пока этого не сделала, женщина продолжала на что-то надеяться. Она попросила моего совета. Никаких советов я ей не дала.

У меня дома трубку никто не брал. Жени, во всяком случае, там не было. Но он мог появиться в любую минуту. Я догадывалась, что ему велели не спускать с меня глаз.

Ксения, услышав мой голос, не обрадовалась. Она спала – видимо, наверстывала упущенное, ведь при Жанне она вряд ли могла спокойно выспаться. Мой вопрос поставил ее в тупик. Она сказала, что получала свидетельство о смерти Ивана, находясь в невменяемом состоянии. Но с ней была мама, и та может что-то вспомнить.

Та вспомнила. Не вдаваясь в медицинские подробности, которых эта женщина попросту не запомнила, а частью и не поняла, смысл заключения сводился к следующему: Ивана ударили сзади, в левую затылочную часть головы. Прободное ранение, часть осколков попала в мозг.

– Сзади? – уточнила я.

– Да, – мрачно подтвердила та. – Именно поэтому Ксюша до сих пор думает, что никакой девки в машине не было. Кто же сажает проститутку сзади?

Она сказала, что милицию такая подробность, видимо, не смутила. Спросила, что случилось, я ответила, что ничего, и повесила трубку. Рядом, в переходе, маленький мальчик невероятно фальшиво играл на флейте. Мимо плотной толпой шли люди – кто с работы, кто в театр, кто на свидание. Мне было тепло, ноги наконец согрелись. Не хотелось никуда уходить. Я достала сигареты.

Сзади, слева. Тот, кто это сделал, стоял у Ивана за спиной. Когда тот вел машину (поднял телефонную трубку), кто-то (ты же знаешь, кто) поднял руку (заметь, левую, левую) и с силой нанес удар. Была ли та проститутка левшой? Потому что иначе она никак не могла его ударить, да с такой силой, чтобы убить. В тесном салоне машины (в кабинете Елены Викторовны) ей (ему) просто негде было размахнуться.

Флейта издала противную, ничуть не трогательную ноту. Я затянулась сигаретой, бросила ее под ноги, растоптала. Никогда не замечала, чтобы Женя действовал левой рукой. Однако о том, как его переучивали в детстве, он рассказывал неоднократно. Я всегда писала только правой рукой, как все нормальные люди, и не понимала, в чем тут заключается трудность. Может ли бывший левша неожиданно снова им стать? Так же, как бывший курильщик – внезапно закурить? Да, наверное. Но для этого должны быть веские причины.

Были они у Жени или нет? Кому пытался звонить Иван? А может, никому и не звонил, а задел трубку, когда падал… Или ее случайно сбросил Женя. Но что-то у них произошло. С глазу на глаз или при свидетелях… Иван хотел сделать нечто, а это могло помешать планам Жени. И Женя этому помешал…

Я вспомнила, как он сервировал стол для нашей несостоявшейся помолвки. Ножи – слева, вилки – справа. Он задумался, не контролировал себя и внезапно начал действовать, словно был левшой. Елена Викторовна утверждала, что документы он подписывал левой рукой. Тоже, конечно, волновался. Еще бы, решалась его судьба. Запасная жизнь становилась настоящей, и в дело была пущена «запасная» рука.

Я снова достала телефонную карточку. Единиц оставалось немного, но, если Елена Викторовна вернулась, я успею хотя бы услышать ее голос.

Никто не отвечал. Все по-прежнему. Я снова позвонила в студию и попросила позвать Евгения Зотова. Немного удивились, но все-таки позвали. На карточке оставалось четыре единицы. Когда ответил Женя, они превратились в три.

– Это Надя.

– Понял, – коротко ответил он. – Что случилось?

– Ничего. Ты приедешь домой? Пауза. Осталось две единицы.

– Приеду, – сказал Женя. – А разве ты меня ждешь?

– Я хочу тебе кое-что сказать.

– Могу даже догадаться что, – вымученно засмеялся он.

Осталась одна единица, и тогда я сказала, что согласна выйти за него замуж. Он разом оборвал смех, произнес нечто нечленораздельное, с вопросительным оттенком. Попросил повторить. Я послушно повторила:

– Если хочешь, мы поженимся.

– Надя…

Единица превратилась в ноль. Кредит был исчерпан. Я повесила трубку и ушла, оставив карточку в, прорези автомата.

Глава 19

Торт, который принес на помолвку Роман, уже не был таким свежим, как вчера. Но мы все-таки съели почти половину. Торт безе – или это было удивительное совпадение, или Роман знал даже о таких подробностях моего вкуса. На столе стояло все, к чему не притронулись вчера гости, – ветчина, оливки, сыр, шампанское «Асти». Это напоминало те пирушки, которые мы всегда устраивали после ухода гостей, доедая то, что осталось. На этот раз осталось все.

Женя, конечно, был ошеломлен. Обращался со мной сверхбережно и предупредительно, опасаясь неожиданностей. И только спросил, не пошутила ли я.

– Нет, я в самом деле согласна, – ответила я.

– Но еще вчера ты…

– Вчера было вчера, – простенько объяснила я.

Это его не убедило и не успокоило. Я видела? Женя сидит будто на иголках, явно не понимая что произошло. Но против брака не возражал. Мне было очень тревожно. Если бы он в самом деле меня любил, то не согласился бы так легко.

После всего, что устроила я, да и он сам… Нет, эта женитьба просто способ заткнуть мне рот. По крайней мере, на время. Пока я не успокоюсь и не перестану интересоваться Иваном. А там… Кто знает, что меня ждет?

А пока он меня пугал – ведь я невольно наблюдала за движениями его рук. И часто, слишком часто замечала, что у него проявляется естественный порыв что-то взять левой рукой. Правда, большей частью Женя успевал спохватиться. Но мне было ясно: ему приходится себя контролировать.

– Что с тобой происходит? – не выдержала я наконец. – Почему ты не можешь выбрать?

– Выбрать? – Женя как раз переодевался и застыл, не успев расстегнуть до конца рубашку. Его левая рука так и застыла, вцепившись в пуговицу. Он резко ее опустил.

– Выбрать, какой рукой действовать.

Женя занервничал и сказал, что, в конце концов, какая разница. Я согласилась, но заметила:

– Однако раньше ты не колебался. Тебя же переучили, ты мне сам рассказывал! Почему ты вдруг опять начал все хватать левой? И даже писать левой!

Он пожал плечами:

– Да откуда я знаю! Ты слишком часто об этом говоришь!

Я оставила эту тему, тем более что видела – сегодня его лучше не доставать. Женя был угрюм, замкнут и задавал куда меньше вопросов, чем я ожидала. А спросить он мог о многом. Например, где я была весь день? Он пришел домой первым – из перехода метро я вернулась к дому Елены Викторовны и попыталась все-таки ее дождаться. Но в студии, видно, говорили правду: она куда-то уехала. Окна ее квартиры не осветились, машины нигде не было.

Он мог также допросить меня с пристрастием о причине, по которой я вдруг переменила свое решение. Упрекнуть за вчерашнюю безобразную сцену. Даже я сама, когда вспоминала о вчерашнем, испытывала острое чувство стыда. Конечно, Роман заслуживал и не такого. Но в чем провинились мои родители? Я испортила им не только один вечер, думаю, они всерьез задумались о том, как я буду жить дальше с таким взрывным и неуживчивым характером. И мама Жени никак не заслуживала такой помолвки… А Шурочка… Думаю, тут я достигла обратного эффекта и доставила ей несказанное удовольствие. Так что гордиться было нечем.

Женя опять улегся на раскладушке. Я в одиночестве легла на диване и погасила свет. В темноте было слышно, как Женя ворочается и сдавленно вздыхает. Наконец я не выдержала и тихо спросила:

– Ты не спишь?

– Нет, – ответил он после короткой паузы.

– Не хочешь ничего мне сказать?

– А что именно? – тусклым голосом произнес он. – Завтра нужно сходить в ЗАГС и подать заявление. Кстати, завтра ты уже пойдешь на работу? Как ты себя чувствуешь?

Обычный супружеский разговор.

– Я думала, ты скажешь что-нибудь другое, – произнесла я.

– А ты не думай, а спроси, – посоветовал он.

– Елена Викторовна уехала?

– Ага, – легко ответил Женя. – К своему сынку, в отпуск. Парень учится в Англии, ты только подумай. Кому-то все достается само собой.

– Она точно уехала?

Раскладушка заскрипела, потом раздался легкий, знакомый звон – опять отцепилась одна из пружин. Женя чертыхнулся и спросил, почему я никак не могу выбросить из головы эту стерву Елену?

– Скажи, ты взял трубку, когда она звонила? Тогда, ночью?

– Ну взял; – раздраженно бросил он. Женя, конечно, понял, о какой именно ночи я говорю. – Взял, чего тебе еще?

– И что она тебе сказала?

– А что она могла мне сказать, как ты считаешь? Удивилась, услышав мой голос, и бросила трубку. Вот и все.

– Вы ей перезванивали?

Раскладушка буквально завизжала. Я различила в темноте белую тень – Женя сел.

– Лично я никому не перезванивал, – ответил он.

– Ну, значит, звонил Роман. Думаю, это он и вынудил ее уехать.

Белая тень сидела неподвижно. Я смотрела на нее, и мне вдруг показалось, что там сидит вовсе не Женя. Ощущение было пугающим, и даже когда он заговорил, звук его голоса показался незнакомым.

– Вынудил уехать? Какая чушь! Она сама кого хочешь вынудит… Кстати, ты, вероятно, не знаешь… – В голосе прозвучала странная, ироничная нотка. – У Романа есть дочка.

– Ну и что?

– А. то, что ее сын и его дочь друг к другу неравнодушны. Пока, во всяком случае. – Он, по-моему, улыбался, во всяком случае, голос зазвучал именно так. – Поэтому Роман и Елена никак не могут поругаться окончательно, – сказал он, продолжая улыбаться. – И не тебе их ссорить, Надя. И не мне. Они сами друг с другом разберутся. Они бог знает сколько занимаются общим делом. Конечно, накопились счеты друг к другу… Но когда что-то случается, они предпочитают утопить чужака, чем друг друга.

Я тоже села:

– Намекаешь на меня, да? Елена решила забыть о пятнах на ковре?

Белая тень встала и выпрямилась. Вспыхнул огонек зажигалки, в темноте засветился кончик пылающей сигареты.

– Ну, если и были какие-то пятна, то ведь именно в ее кабинете. Ей пришлось бы слишком многое объяснять.

– Так ты признаешь, что они там были? – воскликнула я.

Огонек снова вспыхнул и померк. Наступило молчание.

– Ты даже не спрашиваешь, как у меня дела, – горько сказал он после паузы. – Тебе на это наплевать.

– А как у тебя дела? – Я в самом деле не чувствовала к этому особого интереса.

Огонек вспыхнул ярче, потом подернулся пеплом. Женя тихо сказал, что сегодня Роман старался с ним не общаться. Смотрел поверх его головы, говорил сквозь зубы, а чаще делал вид, что просто его не замечает. И никакой работы, разумеется, не было.

– Я слонялся там как неприкаянный, – нервно рассказывал Женя. – Докурился до того, что охрип, а он… Роман даже внимания не обратил. А ведь у нас с ним был разговор о том, чтобы я вообще бросил курить.

– И ты хочешь сказать, что это все из-за меня? – спросила я.

– Ну а из-за кого? Ты же в глаза назвала его убийцей! Так красиво расписала, где и как погиб Иван! Скажи, пожалуйста, как ты вообще решилась такое ляпнуть?!

Он прошелся по комнате и остановился прямо напротив меня. Устремил сигарету мне в лицо, будто обвиняющий перст:

– Ты же попросту опасна! Он может вообще меня выгнать, если ты не успокоишься! Кому охота связываться с сумасшедшей?!

– Но почему тогда ты решил на мне жениться? Давно бы бросил меня. Я думаю, что это Роман посоветовал тебе приручить меня. Чтобы не болтала лишнего.

Сигарета описала огненный полукруг и снова застыла. Огонек был едва различим. Женя упавшим голосом произнес:

– А перед тем, как ты позвонила, я все-таки выловил его и попросил объяснить: чем я буду сегодня заниматься? Знаешь, что он мне ответил? Что у него возникли сомнения в рентабельности моего проекта. И он хочет сперва подумать. Слишком большие требуются вложения.

Я встревожилась:

– Только не подписывай никаких обязательств! Если он прогорит, ты не обязан ему возмещать убытки. Так случилось с Иваном, его же просто надули!

– Знаю, – раздраженно ответил Женя. – Иван из кожи вон лез, пытаясь меня отговорить. Но я не такой дурак, каким был он.

– Из-за чего вы – все-таки поругались? – как можно мягче спросила я. – В студии оказался какой-то старый его знакомый? Один из тех, кто его обобрал?

– Нет, – бросил Женя. Он отошел к окну, нашарил на подоконнике пепельницу и раздавил окурок. – Иван просто узнал, что этот человек опять появился в Москве, и захотел встретиться.

– Ну и как? Встретился?

– Откуда мне знать? – раздраженно бросил Женя. – При мне, во всяком случае, этого не было. Это Роман сказал Ивану, что его ищет старый знакомый. А тот сразу запсиховал.

– Этот знакомый хотел сделать ему какое-то очередное «выгодное» предложение? Он назначил ему встречу в студии поздно вечером? Женя, что там было? Иван вернулся… И что дальше? Его старый знакомый ждал его в студии? Они поссорились? Как Иван оказался в кабинете у Елены Викторовны? Кто его туда провел? Ключи были… у Романа? У него есть запасные, о которых она не знала?

– Ну разве ты не сумасшедшая, – упавшим голосом проговорил он. – И нечего надеяться, что ты выздоровеешь. Зачем тебе все это нужно?

– Я только хочу знать, за кого выхожу замуж.

– За будущую звезду. Давай спать, – предложил он. – Завтра сходим в ЗАГС. Если, конечно, ты не передумала.

Я ответила, что не передумала и вряд ли передумаю. Разговор прервался, и я все яснее понимала: если устранюсь, никогда ничего не узнаю. Женя взял с раскладушки одеяло и перенес его на диван. Улегшись рядом и несколько минут помолчав, он спросил, как же все-таки понимать меня.

Почему я соглашаюсь?

– Мне просто надоело, – неопределенно ответила я.

– Надоело что?

– Все это. – Я заставила себя погладить его по плечу. Женя совсем замерз, я ощутила его дрожь. – Нельзя до бесконечности заниматься чужими делами. Пора подумать о себе.

Он полностью со мной согласился. Не знаю, кто из нас уснул первым. Ни он, ни я больше не заговаривали друг с другом. Я слушала его ровное дыхание и пыталась определить, спит он уже или нет, а если не спит, о чем думает? Если уснул, что ему снится? Наверное, Женя так же караулил меня, прислушиваясь к моему дыханию.

Заявление у нас приняли без проволочек. Мы заполнили бланки, устроившись в приемной регистраторши под сенью искусственной пальмы. Пальма была почти как настоящая, разве что излишне зеленая. В графе «род занятий» я написала «журналист». Указала место своей работы. Перегнувшись через плечо Жени, я увидела, что он пишет «музыкант». Еще месяц назад мы бы написали «продавец» и «домохозяйка».

– Какой прогресс, – шепотом сказала я, указывая на эти строчки.

Женя меня не понял.

Валерия Львовна встретила меня соответственно погоде – в тот день резко похолодало, мела метель.

Я уселась за свой рабочий стол и уткнулась в письма радиослушателей. Ко мне почти не обращались, вели себя так, будто я была пустым местом. Я и чувствовала себя пустым местом: мои мысли блуждали далеко, и я по десять раз перечитывала одни и те же строчки, прежде чем сообразить, что письмо следует порвать и выбросить в корзину.

Однако об увольнении речи не было.

В обеденный перерыв я спустилась в буфет в полуподвальном этаже и взяла кофе с бутербродом. На стене в коридоре висел телефон-автомат, и я сделала оттуда несколько звонков. Звонить из своего кабинета не хотелось – меня бы обязательно подслушали.

Елены Викторовны все еще не было. Ничего другого я и не ожидала. Как сказал Женя, они предпочтут сдать чужака, чем друг друга. Что ж, рука руку моет… И возможно, меня в самом деле попросту использовали, чтобы узнать правду о ненавистном друге-партнере. Ковер был чист, телефонная трубка водворена на место, а запасные ключи… Ничего удивительного, если Роман имел дубликат. В конце концов, это еще не преступление…

Я также позвонила Жанне, но там никого не оказалось дома. Возможно, она и Гена ушли в милицию подавать заявление. У меня мелькнула мысль, что стоило бы еще немного подождать… Почему я так подумала? Потому что все еще опасалась за судьбу Жени? Я повесила трубку и сказала себе, что если с ним что-то случится, удар все же нанесу не я.

В тот же день я узнала, наконец, сколько мне будут платить. Цифра оказалась намного меньше, чем я рассчитывала. Немудрено было впасть в уныние, но я сама удивилась, как мало это меня тронуло. Сотрудницы – Аня и Катя – с любопытством поглядывали в мою сторону, видимо, хотели понять, почему я так равнодушно отнеслась к своей зарплате. Я читала письма и часть работы взяла на дом – будет чем занять долгий вечер.

Домой я вернулась первая. Жени еще не было. Я прибралась, замочила белье для большой стирки, вытащила из морозилки курицу. Сварила себе кофе и уселась на кухне с письмами слушателей. К этому моменту весь этот конкурс казался мне грандиозной чепухой, и я от души издевалась над своими прежними честолюбивыми ожиданиями. Если моя работа и дальше будет носить такой характер, я там долго не задержусь.

Женя не пришел ни в восемь, ни в девять. Я по привычке поглядывала на часы, как всегда, когда он задерживался в своем магазине. Потом сообразила, что теперь у него ненормированный рабочий день, так что не стоит и переживать. Немного подумав, я позвонила маме и сообщила, что мы с Женей подали заявление в ЗАГС.

Она не обрадовалась, но и не удивилась. Только сказала, что пока подождет нас поздравлять.

– Ты еще сто раз передумаешь, – убитым голосом произнесла она, – Кстати, этот Роман, как его там… Он действительно замешан в чем-то подозрительном? Ты говорила такое, что мороз по коже!

Я ответила, что это был просто бред. Роман, разумеется, никого не – убивал. Мама заметила, что в таком случае я весьма подло поступила с Женей. Испортила ему отношения с начальством. Чего я добиваюсь? Чтобы его выгнали и он опять вернулся в свой магазин?

– Может, оно бы и к лучшему, – заметила мама. – Но твои методы все равно слишком радикальны…

Я ответила, что не возражаю стать женой новой звезды. Хотя роль жены продавца меня бы тоже устроила. Мама немного успокоилась, но поздравлять нас все равно отказалась. Она даже заявила, что пока ничего не скажет отцу.

– Он, кстати, хотел увезти тебя домой, – сообщила она. – Решил, что ты попала в какую-то подозрительную компанию. Я с трудом его увела.

Женя вернулся в одиннадцатом часу. К тому времени я уже всерьез переживала, хотя пыталась себя уверить, что мне абсолютно все равно, где он находится и что с ним случилось.

Он прошел в комнату, не разуваясь и не сняв куртки, рухнул на диван, сжал в объятиях подушку и несколько минут лежал молча. Я посидела на кухне, выдерживая характер. Затем подошла к нему, присела рядом на корточки и заглянула ему в лицо. Женя лежал, закрыв глаза, и яростно кусал губы. Плотно сомкнутые ресницы дрожали и, как мне показалось, были влажными. Я осторожно тронула его за плечо – он содрогнулся, да так, что я отдернула руку.

– Что случилось? – тихо спросила я. – Женя, что?

– Отстань.

– Но я же вижу, что-то случилось!

Он зажмурился и вдруг перевернулся на спину, хватая воздух приоткрытым ртом. Его щеки загорелись, будто их обожгли.

– Все из-за тебя, – выдавил он.

– Тебя выгнали?!

– Нет! Лучше бы выгнали! – рявкнул он, с ненавистью уставившись на меня.

– Ты можешь сказать по-человечески, что с тобой произошло?! – Я тоже начала кричать.

– По-человечески?! Да разве ты понимаешь, что это такое?! Ты же дура, сумасшедшая дура, ты все мне испортила! – Он задыхался, и мне было страшно видеть, как он хватает воздух искусанными, пересохшими губами. – Ты меня убила, убила, дура, ненавижу тебя, убирайся!

Я медленно поднялась. Колени онемели, голова казалась невероятно пустой. Страшнее всего было то, что мне стало больно. Он гнал меня, оскорблял, и мне было больно. Я могла сколько угодно уверять себя, что больше его не люблю… А мне было больно. Я в самом деле оказалась дурой. Но наверное, нельзя поумнеть по заказу.

– Ты еще здесь? – Он открыл глаза. Они потемнели от слез, в зрачках плавало отражение ярких лампочек люстры. – Убирайся, я сказал!

– Я уйду, только скажи: что случилось?

Эти слова и спокойный тон дались мне нелегко. Меня трясло, я сама готова была заплакать. Женя приподнялся на локте и бросил мне в лицо:

– Мне предложили место в мальчиковой группе! Вот чем это кончилось, дура!

И, упав на подушку, он снова заплакал, уже тихо, бессильно, как обиженный ребенок. Я присела рядом на диван. Ноги меня не слушались. Встать и уйти. Разве это легко – уйти? Дело не в том, что некуда. Меня ждал отец – я знала, что он ждет. Что он один, вероятно, не верит, что мы все-таки поженимся. Мама верила. Иначе она уже приехала бы за моими вещами. И за мной в их числе.

– Расскажи, – попросила я, касаясь его руки. Он отдернул пальцы, будто его укусили:

– Пошла вон!

Я заставила себя встать. Вышла из комнаты. Куртка висела у двери. Мои ботинки – вот они. Нужно только одеться, взять сумку. Что дальше? Поехать к родителям? Сказать, что я буду жить в своей прежней комнате. Мне постелят чистое белье, накормят вкусным ужином. Я никогда не научусь готовить так, как мама. Первая ночь пройдет в слезах, вторая, наверное, так же. Потом мне станет легче. В ЗАГСе сказали, что за два дня до бракосочетания мы должны, явиться еще раз, подтвердить свои намерения и оплатить услуги. Ну и что, они просто нас не дождутся. Тысячи пар не являются к назначенному сроку. Есть, думаю, и такие, которые не приходят даже на собственную свадьбу. И ничего. Все живы-здоровы. Как-то устраиваются.

Я вытерла глаза. Из комнаты доносились глухие рыдания.

Я никуда не ушла. Через час он перестал плакать. Через два все мне рассказал, судорожно вздыхая и прижимаясь лицом к моему плечу. Я обнимала его, гладила по голове и уговаривала, что все будет хорошо. И сама плакала, заливая слезами его великолепную стрижку. Волосы у него на макушке слиплись и встали дыбом. Ему предложили место в мальчиковой группе – новый проект, перспективный и модный. Практически беспроигрышный. Роль красавчика – как раз требовался такой. Уже нашли паренька с приятной «рабочей» внешностью, а также мальчика, который выглядел «экзотически» (татарина), а также «дурачка» и «качка». Нужен был еще и «красавчик», соответствующий европейским стандартам: немножко «не наш» и все же свой, родной. Эту должность и предложили Жене.

– И больше ничего, ничего. – Он крепче прижался к моему плечу. – Я сказал, как же так, мне же обещали группу… А он, он….

– Роман? – Я гладила ершик на его затылке, волосы кололи мне пальцы. – Это все придумал Роман, я уверена…

– Конечно он, кто же еще! – выдохнул Женя. – Сказал, что, если меня это не устраивает, я могу катиться ко всем чертям. Что для меня и это слишком хорошо. У меня, видите ли, голоса нет! А когда я пришел, у меня почему-то был голос!

– Я так и не слышала, как ты поешь, – осторожно проговорила я.

– И не услышишь! – Он оттолкнул меня и повернулся на бок, уставившись в стену. – Я все это бросаю к чертовой матери. – И вдруг застонал, сжимая промокшую подушку:

– Боже мой, что я наделал, что я наделал…

Он повторял это как заведенный, и не было средства его остановить. Сейчас я могла вытянуть из него что угодно. Он повторял «что я наделал», а я не решалась спросить – что? Истерика продолжалась почти до утра. Я пыталась поить его валерьянкой, извела, наверное, ведро воды, стараясь влить в него хотя бы полстакана… Соседи несколько раз стучали нам по батарее, но мне было на них наплевать. Пусть они явятся сюда и я им покажу!

На рассвете он затих. У него уже не было сил плакать; Женя попросил погасить свет – его опухшие глаза болели от ярких лампочек. Я погасила люстру и уселась на диване. Сигарета тлела и периодически гасла. Что-то бормотало радио. Когда я успела его включить? Женя лежал неподвижно, будто мертвый. И все это очень напоминало похороны.

– Брось все это, – сказала я. – Вернешься в магазин. Если там нет места, устроишься куда-нибудь еще. У меня есть знакомый на одной новой радиостанции. Хороший парень. Может, он найдет тебе какое-нибудь место.

Женя молчал.

– Это еще не конец света. – Я склонилась над ним, пытаясь понять, спит он или все же слышит меня. – Все будет в порядке. Ты мне скажи только одно…

Он шевельнулся. Не спит.

– Скажи правду, и я сделаю все, что захочешь, – пообещала я. – И больше никогда об этом не спрошу.

Диван скрипнул – но, может, это я неловко повернулась. Женя молчал.

– Если я где-то ошибусь, останови меня, поправь, – сказала я. – Договорились?

Молчание. Но он меня слушал.

– Иван узнал, что в Москву вернулся его бывший продюсер. Так? Тишина.

– Узнал он это, наверное, от Романа. Или еще от кого-то в студии. Он испугался. Потому что у него на руках все еще не было расписки. И еще за тебя. Он понял, что тебя тоже могут обмануть. Он этого не хотел.

Женя повернулся, я не различила его лица в темноте, но голос прозвучал сдавленно:

– Я ничего не знаю про расписку.

– Может быть. – Я погладила его по плечу. – Но он пытался тебя остановить, так? Ты не слушал его. Вы повздорили. В первый раз или уже не в первый… Потом он ушел. Я встретила его на улице. Он проводил меня до дома и вернулся в студию. Уж не знаю зачем. Может, его бывший продюсер собирался туда приехать?

Молчание. Он меня не останавливал.

– Там… Что было там, Женя? Ты можешь мне сказать?

И так как он по-прежнему молчал, я продолжила сама. Я предположила, что Ивану понадобилось сделать какой-то звонок. Куда он хотел звонить и кому, я не знала. А Женя не сказал этого. Он слушал меня молча.

– Главное, скажи, кто провел его в кабинет Елены Викторовны? Роман? Ну почему ты не отвечаешь? Ты пойми, тот, кто это сделал, и замыслил убийство. Если ты с ним туда не заходил, все в порядке, – тихо продолжала я. – Ты… Ты не заходил вместе с Иваном в тот кабинет?

– Нет! – неожиданно откликнулся Женя. А я уже потеряла надежду услышать его голос.

– Тогда кто это сделал? Роман?

Женя снова отвернулся к стене. Дышал он неровно и будто боялся вдохнуть воздух полной грудью.

– Его ударили слева, сзади, и если ты…

– Замолчи… – сдавленно произнес он.

– Его ударили левой рукой, а ты…

Он вскочил, едва не наткнувшись на меня, и вылетел на кухню. Хлопнула дверь, зазвенело неплотно пригнанное стекло. Я сидела на краю дивана, босые ноги заледенели, в руке почему-то оказалось мокрое, отвратительно холодное полотенце. Я бросила его на пол, оно тяжело шлепнулось о паркет. Ах да, я же ставила компресс, когда у Жени воспалились заплаканные глаза. Я пыталась его успокоить.

Остаток ночи Женя просидел на кухне, положив голову на стол, скрестив под щекой сложенные руки. Возможно, он спал в такой позе, но я не проверяла. Только один раз зашла на кухню попить воды. Утром он оделся и ушел. Я не спрашивала куда, а он не сказал.

На работу я в тот день просто не пошла. Болезнью отговориться было невозможно, ведь вчера я выглядела абсолютно здоровой. Я просто не явилась. Когда звонил телефон, я чуть приоткрывала глаза и играла в неинтересную игру – пыталась угадать, кто звонит. На третий или четвертый раз решила проверить, правильно ли угадываю. Оказалось, правильно.

Валерия Львовна рвала и метала. Я выслушала вполне цензурные, но очень обидные высказывания о моей работоспособности, ответственности и прочем. Меня все это совсем не задело. Она удивилась, услышав мое вялое «а-а-а» в ответ на известие об увольнении.

– Ты поняла, что я сказала? – все еще агрессивно, но немного растерянно переспросила Валерия Львовна.

– Я поняла. Когда прийти за документами?

Она окончательно растерялась. Даже спросила, не рано ли я вышла на работу. Это был путь к цивилизованному отступлению – если бы я пожаловалась, что грипп вернулся с новой силой, меня, может, помиловали бы… Но я только уточнила, когда мне отдадут трудовую книжку с соответствующей записью. И повесила трубку.

Спала я урывками. Часов в восемь, открыв глаза и посмотрев на остановившийся будильник, решила подняться и разогреть вчерашний ужин. Мы так и не притронулись к нему. А когда я ела жаркое из курицы – подгоревшее с одной стороны, холодное с другой, – телефон снова зазвонил.

Это была Ксения. Она сообщила, что ее по-прежнему можно найти по старому телефону. Она никуда съезжать не собирается.

– Очень рада, – вяло ответила я. – Договорилась с Жанной?

– С Татьяной, – сообщила она.

– Как с Татьяной? Она что же…

– Да вернулась, разумеется! Благополучно притащилась обратно. А что я говорила?

И Ксения непередаваемо победоносным, тоном, сообщила, что Татьяна все-таки продала участок. Казалось, эта новость вызывает у нее самые радостные чувства.

– Она сама сегодня звонила и минут десять извинялась за то, что не может – мне ничего дать, – сообщила Ксения. – Дескать, сама ничего не получила, хотя и торговалась как могла. Но зато она золотце наше, разрешила мне остаться на этой квартире. – Ксения фыркнула; – Бывают же люди… Сделают подлость да еще хотят прилично выглядеть! Я сказала «большое спасибо», но могу и сама о себе позаботиться.

И уже менее воинственно добавила, что бесконечно там сидеть не собирается. Наверное, будет думать о возможности снять дешевое жилье. В конце концов, у Ивана было много друзей, ей помогут.

– Знаешь, что еще она мне сказала? – добавила Ксения. – Расписка теперь порвана. Мне-то что до этого! Как будто это когда-то меня волновало! Да и не верю я в это. Вот если бы она показала мне клочки, тогда… Ты слышишь меня? Я ответила, что слышу.

– Как там у вас дела? – поинтересовалась Ксения. – Карьера у Жени двигается?

Я ответила, что очень скоро она увидит его по телевизору. Повесила трубку и тут же перезвонила Жанне. Мне ответил мальчик. Сказал, что мама спит, Жанна в школе, и пусть я перезвоню часа через два. Я попросила все-таки разбудить маму.

Сперва Татьяна со мной разговаривать не пожелала. Она даже не поняла, кто я такая, что, впрочем, было совсем неудивительно. Голос у нее был сонный и какой-то вялый.

Когда я спросила об участке, она насторожилась и потребовала объяснить, какое мне до этого дело. Участок по праву принадлежал ей, и она могла его продать, кому и за сколько угодно.

– Но ведь вас заставили отдать его даром? – спросила я.

– Ничего подобного!

– Ну, не даром, а за расписку Ивана. Или за спокойствие вашего ребенка?

Она начала заикаться от волнения:

– Вы та девушка, о которой говорила Жанна? Вы ничего не поняли, вы… Все было не так!

– Я уже слышала что-то подобное, – перебила я ее. – Куда они вас увезли? Это были те двое – Женя и Роман? Скажите хотя бы это!

Она крикнула, чтобы я оставила ее в покое, и бросила трубку.

* * *

Самое нелепое, что мы поженились в день святого Валентина. Нам и в голову не пришло подгадывать свадьбу именно к этому дню. Тем более, что желающих было предостаточно, можно сказать, ЗАГС в тот день работал без передышки. Нам просто повезло – если можно говорить о везении. Тем более, что мы с Женей очень разочаровали регистраторшу в ЗАГСе. Нам предложили множество свадебных радостей – строго по прейскуранту. Машины, вплоть до белых лимузинов, видеосъемку, живую музыку и черт знает что еще. Мы от всего отказались наотрез. Отказывалась в основном я. Женя держался так, будто все происходящее вообще его не касается.

Свадебного платья у меня, кстати, тоже не было. В день святого Валентина я была самой неинтересной невестой, какую только можно выдумать. Другие изощрялись как могли. Я без зависти любовалась на развевающиеся шелковые, шлейфы, километры фаты, белые венки и букеты. А на мне было светло-зеленое платье, правда нарядное и совершенно новое… Но его можно было надеть в любой другой день, и никто бы не заподозрил, что это бывшее платье невесты. Меня украшал только белый цветочек в волосах – на нем настояла мама, и я нацепила его, чтобы она не очень расстраивалась.

Но мама все-таки расстроилась. Потому что Женя (которому очень шел новый серовато-голубой костюм) даже часа не просидел за праздничным столом. Он послушно выпил шампанского, несколько раз поцеловал невесту (то есть, меня), а потом быстро исчез. Как раз в эти дни шла интенсивная работа над подготовкой первого альбома группы. Ребята – я уже знала их всех – усиленно занимались хореографией, поскольку в самом ближайшем будущем планировались сценические выступления.

Ребята, кстати, были неплохие. Они мне почти понравились. Почти – потому что текст той песни, которую мне довелось услышать в их исполнении, был невероятно, термоядерно глупым. Голоса – заурядными до тошноты. Ну а если постараться не слушать, а только смотреть… Тогда я не смогла бы их отличить от десятков других мальчиковых групп. Да и смотреть не хотелось.

Женя был среди них самым старшим. И он единственный из них теперь был женат. Вот и все отличие.

– Я не так представляла твою свадьбу, – сказала мама, отведя меня в сторонку и стараясь, чтобы нас не подслушали.

Празднество проводилось в небольшом, специально арендованном для этой цели кафе. Роман, кстати, не приехал, хотя обещал. Думаю, он просто не мог меня видеть.

– Твой муж как-то демонстративно ушел, – сетовала мама. – Я от Жени такого не ожидала… В день своей свадьбы…

Я еще раз объяснила, какой плотный график у Жени. Призналась, что сама почти его не вижу. Сделала все, чтобы ее успокоить, но мама твердила, что ничем хорошим это не кончится, потому что она видит – Женя думает совсем о другом.

Я никаких прогнозов не строила. С тех пор как Толя представил меня руководству своей радиостанции, у меня тоже не оставалось свободного времени. Приходилось задерживаться на работе допоздна, а то и возвращаться среди ночи. Так что Женю я почти не видела.

Странно, как быстро изменяются события, оставшиеся в прошлом. Еще вчера они казались такими значительными, застилали весь горизонт. А потом… Как будто кто-то начинает задергивать занавес. Постепенно, каждый день закрывая новый фрагмент воспоминаний. И, неожиданно обернувшись, ты вдруг видишь, что почти все затянулось серой пеленой. И возвращается нормальная жизнь, в которую уже не верилось.

Почти нормальная – при нашем-то графике. Обычно я поднимаюсь очень рано. Торопливо пью кофе и убегаю на работу. Иногда меня у подъезда ждет в своей новенькой машине Толя. Он живет в нашем же районе и, если успевает, захватывает меня по дороге на работу.

Женя видел его один раз и нашел симпатичным. Признаков ревности, однако, не выказал. Надо сказать, что и я совершенно перестала его ревновать. Мама предупреждала меня: погоди, начнутся концерты, появятся поклонницы, и тебе придется встречать Женю у запасного выхода, чтобы его не утащила с собой какая-нибудь предприимчивая девица. Я только смеялась.

Мне несколько раз звонил Павел. Сперва домой, но застать меня теперь было сложно. Я похвасталась своими профессиональными успехами, он воспринял эту новость довольно кисло. Я дала ему свой рабочий телефон, и с тех пор Павел стал звонить мне на работу. Мы вели с ним ни к чему не обязывающие разговоры. И мне все чаще казалось, что он принял во мне участие вовсе не потому, что надеялся сделать интересный репортаж. Думаю, его интересы носили иной характер… Но я все равно была ему благодарна. Мне трудно было забыть о том, как он открыл мне дверь и впустил в квартиру, когда я уже ни на что не надеялась. Так что знакомство не обрывалось.

Каждый раз, когда мы с ним разговаривали, у меня появлялось искушение попросить его связаться с Володей и отдать мне кассету. Но каждый раз я вешала трубку, так и не высказав своей просьбы. Я говорила себе: в следующий раз. В следующий раз, когда я буду точно знать, что сделать с этой кассетой. Стереть ее, записать туда что-то другое, например один из репортажей, которыми я занималась в последнее время. Или…

Или оставить ее как страховку. Как запасной парашют. Как единственный факт, которым я на самом деле обладала. Потому что Татьяна так и не рассказала, где провела более чем трое суток и почему продала участок. Жанна видела договор купли-продажи и сообщила мне по телефону, что сумма там стояла ничтожная. Думаю, что Татьяна и этой суммы не получила – во всяком случае, Жанна никаких денег у нее не видела.

В следующий раз, говорила я себе и вешала трубку. Пусть кассета остается там, где она сейчас – подальше от Романа, от Жени и даже от меня самой. Потому что бывали минуты, когда я испытывала к Жене острую жалость. И тогда мне хотелось стереть эту запись – дать ему прослушать и на его глазах стереть. Потому что он не был счастлив. У него больше не было запасной жизни. Она стала реальностью, карикатурно исказившись. Лучший способ расправиться с мечтой – пойти на компромисс. Женя теперь это узнал, как и я. Он был только одним из мальчиков в посредственной, слепленной по шаблону группе. А я… Я была его женой.

Группа была обречена на успех – скорее, всего, не очень громкий. Во всяком случае, не такой, о котором он когда-то мечтал. А о чем он мог мечтать сейчас? О месте продавца в музыкальном магазине? А я? О чем я могла мечтать сейчас? О том, что когда-нибудь снова смогу посмотреть на него с прежним обожанием? Но для этого нужно было ослепнуть, а удастся ли это… Возможно, понадобится еще один компромисс. Или просто немного времени. Интересная штука – время.

В следующий раз, говорила я себе. Оставлю кассету на тот случай, если Женя снова напугает меня, взяв ручку или ложку левой рукой. Потому что этого я просто видеть не могла. Он напарывался на мой взгляд и тут же молча менял руку. Но ошибался до сих пор. И каждый раз, видя это, я думала о том, о чем хотела бы забыть.

Я говорила себе, что он это сделал не нарочно. Потому что Женя начинал орудовать левой рукой, совершенно этого не замечая. Как и тогда, когда нанес тот удар… Если этот удар все-таки был… Если он был…

Тогда мне рано или поздно понадобится запасной выход.

Content

Анна МАЛЫШЕВА
ЗАПАСНОЙ ВЫХОД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19