Майкл Пауэлл

Последний поход «Графа Шпее». Гибель в Южной Атлантике. 1938–1939

Посвящается Кевину, Колумбе и их матери

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

В наши дни право писать книгу имеет только тот, кто может поведать миру по-настоящему интересную историю. Я считаю, что обладаю такой привилегией. Началом этой книги стало предложение Эмерика Прессбургера, последовавшее весной 1954 года, написать сценарий и снять по нему фильм о последнем сражении на реке Ла-Плата. В течение всего следующего года мы занимались подготовкой и созданием сценария. Мы встретились и поговорили со всеми оставшимися в живых участниками этого действа, мы дважды побывали в Монтевидео и при содействии адмиралтейства и военно-морских властей США воспроизвели все перемещения судов в море, имеющих отношение к нашему эпизоду. Являясь директором фильма, я понял, что имею уникальную возможность, которая никогда не появлялась раньше и вряд ли повторится впредь. Я лично знал всех главных участников драмы, конечно, кроме адмирала Харвуда и капитана Лангсдорфа, которых уже не было в живых. Я знал, что произошло и по какой причине. Стараясь как можно точнее воспроизвести события, я без труда представлял себя стоящим на мостике флагманского корабля адмирала Харвуда, в рубках «Эксетера» и «Ахиллеса» и даже самого «Графа Шпее». Я старался представить себя на месте капитана Лангсдорфа и капитана Дава. Я знал, что думали люди, находившиеся на месте событий, и знал само место событий.

И мне захотелось, чтобы этот яркий и уникальный опыт нашел свое воплощение в некой более стабильной форме, чем фильм. У меня есть два сына. Я хотел, чтобы они прочитали эту историю и прочувствовали ее. Я хотел, чтобы еще не рожденные мальчики и девочки когда-нибудь взяли в руки эту книгу и она обогатила их жизненный опыт. Фильм может скрасить досуг миллионов людей, но он редко овладевает их умами и сердцами, становится частью их жизни. А книга может это сделать. Поэтому я и написал книгу.

Я старался изобразить главных героев такими, как представлял их, тем не менее я не исключал и авторского вымысла. Приведенные в моей книге факты, даты и время настолько точны, насколько мне удалось их установить, но все же не забывайте, что перед вами не историческая хроника, а приключенческий роман.

Глава 1

«АФРИКА ШЕЛЛ»

Капитан Патрик Дав, шкипер танкера «Африка Шелл» грузоподъемностью 706 тонн, находившегося у португальского побережья Восточной Африки, даже не подозревал, какое тяжелейшее потрясение приготовила ему судьба. Часы показывали половину одиннадцатого. Воздух Восточной Африки был, как всегда, густым и влажным. Дождь, порывистый ветер и волнующееся море ухудшали и без того не слишком хорошую видимость, но все же не помешали разглядеть вырисовывавшийся на фоне дождевых облаков силуэт большого военного корабля, на полной скорости идущего прямо на «Африка Шелл». От высокого форштевня разбегалась мощная пенная волна.

Старший помощник, стоящий на мостике рядом с Давом, нажал кнопку, и по судну разнесся пронзительный сигнал тревоги. У штурвала стоял местный паренек. Он вел танкер строго по курсу, хотя и временами беспокойно поглядывал в сторону левого борта. Судно «Африка Шелл» совсем недавно вышло в каботажное плавание. И хотя мир был охвачен войной, никто и подумать не мог о том, чтобы попасть в переделку так скоро. На судне не было ни одного орудия. Повсюду раздавался громкий топот. Это команда занимала боевые посты, а офицеры бежали на мостик. Они появились практически одновременно, одинаково запыхавшись.

Дав опустил бинокль и задумчиво, словно вел светскую беседу, проговорил:

– На нас идет один из немецких карманных линкоров.

Офицеры заулыбались, а старший механик Лоу даже позволил себе пошутить:

– Вероятно, к линзе прилип комар? Да?

– Комар, – покладисто согласился Дав, – причем с длинным жалом. Посмотрите сами. – И он протянул свой бинокль чифу.

Второй помощник Джефкоут поспешно схватил свободный бинокль со стола. У старшего помощника Мэнсфилда был свой собственный. К этому времени гигантский военный корабль успел значительно приблизиться. Его квадратную надстройку невозможно было спутать ни с чем другим. Расстояние между кораблями быстро сокращалось. Несмотря на необходимость срочных действий, офицеры застыли в оцепенении, не в силах отвести глаз от приближающейся опасности.

Первым дар речи вернулся к чифу.

– Черт побери, вы правы, шкипер.

– Во всяком случае, – сказал Мэнсфилд, – это военный корабль. Он вполне может оказаться одним из наших, – с надеждой добавил старший помощник.

– Скорее всего, это француз, – сказал Джефкоут. – Он идет с Мадагаскара.

Не обращая внимания на пустопорожнюю болтовню, Дав рявкнул:

– Сэм! – В ответ снизу послышался голос цветного мальчика – юнги. – Сэм, принеси из моей каюты фотографию, ту, из «Нейвал ревью». Быстро! – Затем, повернувшись к Мэнсфилду, он нетерпеливо потребовал: – Наши координаты! Скорее! – Он опустил бинокль. Незнакомый корабль уже был прекрасно виден невооруженным глазом.

– Мы в тридцати милях севернее Мозамбика, – ответил Мэнсфилд.

– На корабле поднимают флаг. Взгляните, шкипер, – проговорил чиф, имевший репутацию неисправимого оптимиста, – разве это не французский флаг?

Дав скептически хмыкнул, но снова поднес к глазам бинокль.

– Как вы считаете, – спросил он, – какое расстояние до него?

– Миль семь-восемь, – прикинул Джефкоут.

На мостик прибежал Сэм и протянул капитану фотографию. Тот внимательно посмотрел на фото, потом в бинокль, потом снова на фото…

– Так, – бормотал он, – надстройка… экая махина… и чертовски похожа… хм… – Он обернулся в другую сторону и посмотрел на низкий берег, тянущийся в шести милях от танкера. – Когда мы войдем в трехмильную зону, мне будет все равно, даже если за нами увяжется весь военно-морской флот Германии. – Неожиданно он вздрогнул, вспомнив о необходимости действовать. – Поворачиваем к берегу, Джефкоут! Чиф! Мы должны сделать его, если ты когда-нибудь хочешь еще раз увидеть Тайн![1] Мэнсфилд, готовьте шлюпки. Поставьте человека на нос, чтобы высматривал мели. Шевелитесь!

Чиф поспешил вниз, остальные офицеры тоже засуетились. Приказы были отданы. Судно повернуло на запад и направилось прямо к берегу. Машинный телеграф лязгнул – полный вперед!

Очень скоро маленькое судно развило такую скорость, о которой и не мечтали его создатели. Оно торопилось в маленький мелководный залив. Насыщенная поднятым со дна песком вода пенилась и бурлила. Она приобрела коричневатый оттенок, и танкер «Африка Шелл» бороздил ее, словно трактор вспаханное поле. Дав смотрел в сторону кормы – на преследователя. Как и все офицеры, Дав носил тропическую форму – короткие белые шорты и рубашку с короткими рукавами, – которая делала его коренастую фигуру почти квадратной.

– Скорость! – выкрикнул он.

– Двенадцать узлов, – гордо ответил Мэнсфилд, – может быть, даже чуть больше.

Судно вибрировало всем корпусом – сказывалась непривычная скорость и бьющие в корпус волны.

– Они делают минимум в два раза больше, – простонал Дав. – Проверьте наше местонахождение, Джефкоут, и делайте это постоянно.

Второй помощник тут же устремился в рубку и склонился над штурманским столом.

– Возьмите пеленг на два маяка, – крикнул ему Дав, – Кейп-Завора и Квессико-Пойнт! – Потом он нагнулся к переговорной трубе: – Чиф, надо постараться. Выжми из нее еще узел или два, если можно. – Он снова взглянул на приближающийся вражеский корабль. – Они сигналят!

Мэнсфилд присоединился к капитану, и они вместе стали читать по буквам передаваемый сигнал:

– Это международный код! Приказываю – лечь – в – дрейф – я – поднимусь – на – борт.

Офицеры обменялись понимающими взглядами, и Дав проворчал:

– Чертов пират! Где мы сейчас находимся?

Из штурманской рубки донесся голос Джефкоута:

– Еще бы полмили, и все в порядке.

Дав обратился к Мэнсфилду:

– Поднимем флаг «Подтверждение»? Надо показать, что мы их видим. Только скажите юнге, пусть потянет время. Пойдите с ним и постарайтесь сделать вид, что вам что-то мешает.

Джефкоут прокричал:

– Они опять передают, сэр!

Два офицера поднесли к глазам бинокли и прочитали следующий приказ:

«Запрещаю – использовать – радио».

А тем временем Мэнсфилд и один из туземцев – членов команды весьма артистично изображали задержку с подъемом флага. Они подняли его на половину высоты, умудрились запутать и спустили снова. Теперь уже никому не нужен был бинокль, чтобы убедиться: преследователь – самый настоящий немецкий карманный линкор. Теперь до него было не больше мили, и он приближался. Неожиданно показалась оранжевая вспышка и клуб дыма. Одно из носовых орудий выстрелило! Капитан Дав выронил бинокль, и тесьма, на которой он висел, больно врезалась в его отнюдь не тощую шею. Через несколько секунд над головой моряков пролетел пятидюймовый снаряд. Он принес с собой воспоминания о Первой мировой войне. Перед носом судна взметнулся в воздух высокий фонтан воды и песка. Рулевой скосил глаза на Дава, но продолжал следовать прежним курсом. Остальные, разинув рот, уставились на капитана в ожидании приказа.

– Поднимайте флаг, чего копаетесь! – рявкнул Дав. – Хотите, чтобы нам всем голову снесли? Штурман, наше положение!

– Проверяю, сэр, – ответил Джефкоут из штурманской рубки.

А Мэнсфилд закричал:

– Они снова передают, сэр!

Дав поднял бинокль, прочитал сообщение и проворчал:

– «Приказываю лечь в дрейф, иначе я вас потоплю». Это я уже давно понял. Так что же, мистер Джефкоут?

– Мы сделали это! – воскликнул Джефкоут, выскакивая их рубки. – Мы находимся в пределах трехмильной зоны. Мы всего лишь в двух с половиной милях от берега.

Дав рванулся к машинному телеграфу и скомандовал малый вперед. Чиф моментально подтвердил получение приказа, казалось, даже раньше, чем прозвучал звонок. Было очевидно, что он не отходил от двигателей, выжимая из них все, на что они были способны, и даже немного больше, но был готов в любой момент снизить нагрузку. Шум и вибрация прекратились. Дав оглянулся на преследователя.

– Теперь можешь пожаловать на борт, парень, – сказал он и наклонился к переговорной трубе. – Мы сделали это, чиф. Поднимайся на палубу. – Потом он повернул голову и громко крикнул: – Юнга!

Маленький туземец пулей взлетел по трапу.

– И все-таки это может быть француз, – упрямо повторил Мэнсфилд. – Хочет что-то проверить.

– Этот снаряд совершенно не похож на «Марсельезу», – вздохнул Дав и обратился к юнге: – Волоки сюда джин, малец. Возможно, мистер Мэнсфилд прав, тогда мы поприветствуем наших ретивых союзников. Принеси заодно французский вермут.

Он снова поднес к глазам бинокль и с отвращением сплюнул:

– Французы? Поцелуйте меня в задницу! Они подняли нацистский флаг.

Он отчетливо видел флаг, развевающийся на ветру. Небольшая часть его еще была скрыта пеленой дыма, но сомнений не оставалось.

– Череп и кости, как и должно быть, – констатировал Дав. – Итак, будем готовиться к приему гостей. И потихоньку двигаемся к берегу. Мистер Джефкоут, принимайте вахту. Я пойду в каюту и принесу судовые документы.

Шкипер то ли спрыгнул, то ли скатился по трапу, забежал в свою каюту, открыл сейф и извлек заранее утяжеленный портфель с документами. Он поспешил на палубу, бросил его за борт и внимательно следил, пока тот не затонул. Потом Дав снова отправился в каюту, на сей раз уже не так поспешно, взял из ящика кольт сорок пятого калибра и коробку с патронами. Он вышел на палубу, держа их в руках, и оглянулся. Здесь уже было не меньше половины команды – люди ждали, что будет дальше. Личный слуга капитана – юркий туземный мальчишка, от возбуждения приплясывающий вокруг, увидев на нижней палубе приятеля, громко завопил:

– Том! Том! Иди скорее сюда! Здесь будет большая заварушка!

Секундой позже ему пришлось испытать горькое разочарование, потому что шкипер выбросил и оружие, и патроны за борт – вслед за портфелем. Как раз в это время Том высунул голову из двери камбуза и требовательно вопросил:

– Где? Где заварушка?

– Уже закончилась, – грустно ответил возмутитель спокойствия.

Двигаясь на самом малом ходу, танкер сильно раскачивался на волнах. Старший помощник Мэнсфилд спустился на шкафут, готовый встретить гостей. Остальные офицеры стояли на мостике, наблюдая за военным кораблем. К ним присоединился и капитан Дав. Карманный линкор был раз в тридцать больше, чем маленький танкер, и теперь находился от него всего лишь в полумиле. С гиганта уже спустили на воду катер. Это мощное плавсредство, полное людей, теперь направлялось к танкеру. А линкор медленно маневрировал, стараясь занять положение между танкером и берегом. Когда катер приблизился, офицеры переключили свое внимание на его обитателей. Это была абордажная партия.

Неожиданно до капитана Дава дошла холодная реальность. Он и Джефкоут одновременно опустили бинокли и взглянули друг на друга.

– Кажется, кому-то из нас предстоит бесплатное путешествие в Германию, – пробормотал Дав.

– Скорее всего, нам всем, офицерам, – кивнул Джефкоут.

Нахмурившись, Дав подозвал туземного мальчишку и вполголоса проговорил:

– Мистер Джефкоут и ты, Сэм. Возьмите с собой все ценное, что сможете. Мои вещи захватите тоже. Скажите остальным, чтобы сделали то же самое. Поспешите! Мне почему-то кажется, что эти ребята не захотят ждать.

Рядом с капитаном возник другой юнга – туземец с уставленным стаканами подносом в руках.

– Что это? – удивился Дав. – Сок лайма?

– Восемь склянок, сэр, – похоронным тоном сообщил юнга. – Кок сказал, что Гитлер Гитлером, а сок вы должны получать, когда пробьет восемь склянок.

– Давай, – нетерпеливо сказал Дав. – А теперь слушай: ступай в мою каюту, ты знаешь, где я держу свои золотые запонки?

Глаза юнги блеснули.

– Да, сэр.

– Достань их, – сказал он и бросил пристыженный взгляд на Джефкоута. – Это свадебный подарок моей старухи.

– Ой, – пискнул юнга, – они идут.

Оба офицера перегнулись через поручни и посмотрели вниз.

– Не похоже, что эти парни из воскресной школы, – заметил Дав.

Джефкоут кивнул:

– Крутые ребята.

Катер подошел к борту танкера. На нем прибыли «крутые парни» – два офицера и двенадцать матросов, одетые в самые разные одежды. Одни были в костюмах, которые обычно носят кочегары, другие в грязных белых штанах и черных матросских рубахах, на голове некоторых были фуражки (но, конечно, без опознавательных знаков) или вязаные шапочки, но в основном они были без головных уборов. Один из прибывших, одетый в чистые белые брюки и кожаную куртку, явно занимал главенствующее положение. Он первым поднялся на борт. «Гости» были вооружены: в руках – винтовки, на поясах – ножи. И у каждого какая-нибудь деталь одежды была украшена свастикой. В общем, настоящая пиратская команда. Их появление на борту тоже было сродни пиратскому. Специальные люди несли взрывчатку и детонаторы. Мэнсфилд хмуро наблюдал за происходившим. Кожаная Куртка, взмахнув револьвером, обратился к нему на хорошем английском:

– Где ваш капитан?

Мэнсфилд указал пальцем вверх:

– На мостике.

– Проводите меня в радиорубку.

– У нас ее нет.

Кожаная Куртка снова взмахнул револьвером, на этот раз с явной угрозой:

– Проводите меня туда сейчас же. Вам запрещено отправлять радиосигналы. Вам запрещено связываться с любой наземной станцией. Вы лично должны проследить, чтобы с вашего судна не было передано ни одного сигнала.

Мэнсфилд сделал шаг к нему.

– Послушайте, вы, мистер. Кто вы, корабельный офицер?

– Гестапо, – последовал ответ.

– Я так и подумал, – заметил Мэнсфилд. – Сухопутная крыса.

Пока офицеры обменивались «любезностями», каждый член абордажной партии занимался своим делом. Все знали, что должны делать. Совершенно очевидно, у них было время потренироваться при захвате других судов. Одни спустились в машинное отделение, другие побежали в носовую часть судна, третьи – в кормовую. Они, словно хорьки, расползлись по всему танкеру, оттеснив его команду. По приказу Мэнсфилда команда «Африка Шелл» подготовила к спуску шлюпки, собрав в них все необходимое, и теперь стояла ожидая команды покинуть судно. Теперь повсюду раздавались голоса немецких моряков. По их тону было ясно, что далеко не все занимались делом – многие искали добычу.

Лейтенант военно-морского флота, не теряя времени, направился прямо на мостик. Поднявшись по трапу, он был встречен громким приветствием капитана Дава:

– Привет, Херцберг, ты получил новую работу?

В течение нескольких секунд лейтенант Херцберг не мог произнести ни слова, потом взял себя в руки, ухмыльнулся и шагнул на мостик.

– Кого я вижу! Старина Дав. Очень рад встрече. – Его английский оказался безукоризненным.

– Не могу ответить тебе тем же, – мрачно усмехнулся Дав. – Но раз уж ты здесь, не хочешь ли выпить со мной? – И Дав указал на поднос со стаканами. – Это всего лишь сок лайма. Хотя лично я предпочел бы мышьяк.

– Спасибо, – сказал Херцберг, взял стакан и поднял его, словно желая произнести тост. – Ну что я могу сказать? На войне как на войне.

– Будем здоровы. – Дав тоже поднял свой стакан.

– И вы, капитан, – улыбнулся Херцберг.

Мужчины выпили сок. Поставив стакан на стол штурманской рубки, Херцберг покосился на Дава.

– Это немного не похоже на будни линии Гамбург – Америка, не так ли? Никакого флирта с хорошенькими пассажирками. Да и пива со стариной Давом теперь не выпьешь. – Затем он перешел на официальный тон: – Мне очень жаль, капитан, но я намерен потопить ваше судно.

– Это вряд ли, – ответствовал Дав. – Взгляни на карту, Херцберг. Мы находимся в португальских водах в границах трехмильной зоны.

Немецкий лейтенант встретил это заявление улыбкой.

– Я этого не признаю.

– Интересно, на каких основаниях?

Херцберг хитро подмигнул.

– Ваша карта не точна. И этот вопрос не обсуждается. У вас есть десять минут, чтобы спустить на воду шлюпки и вывезти команду. – На несколько секунд его тон стал более дружелюбным. – Кстати, Дав, ради доброго старого времени[2] вы и ваши офицеры тоже можете считать себя свободными. Тем более, – он махнул рукой в сторону берега, – здесь недалеко.

– Но здесь же меньше трех миль, – сказал Дав и пристально взглянул собеседнику прямо в глаза.

– Что вы, – холодно возразил Херцберг, – гораздо больше. А теперь, пожалуйста, проводите меня в свою каюту. Мне нужен судовой журнал.

Когда Дав и Херцберг шли в капитанскую каюту, они встретили чифа, несущего чемодан и судового кота.

– Поторопитесь, шкипер, – сказал он. – Они открыли кингстоны и установили бомбы с часовыми механизмами у топливных танков.

Часть шлюпок уже спустили. Абордажная партия закончила свою разрушительную работу, и теперь немецкие моряки сновали взад-вперед по палубам «Африка Шелл», перетаскивая трофеи: пишущие машинки, сигареты, бутылки, радиоприемники, инструменты и консервы.

– Пираты – вот вы кто! – возмутился Дав. – Самые настоящие проклятые пираты!

Послышался громкий голос Мэнсфилда, зовущий капитана.

– Иду! – крикнул Дав в ответ. Когда же Мэнсфилд появился в каюте, капитан неприязненно покосился в сторону Херцберга и сообщил: – Этот джентльмен желает изъять наш журнал. Но он мне напишет расписку!

– Конечно, – улыбнулся немец. Казалось, его развлекали нападки Дава.

Из-за спины Мэнсфилда высунулась улыбающаяся черная физиономия.

– Юнга, – сказал Дав, – сбегай за моими клюшками для гольфа и гражданской одеждой.

– С дороги, черная обезьяна, – проревел кожаная куртка и ворвался в каюту.

Херцберг нахмурился. Как и большинство кадровых военных моряков, он не любил гестаповцев. Кожаная куртка обратился к Даву:

– Где вы храните коды?

– Международные? – осведомился Дав. – На мостике, разумеется.

– Секретные! – сердито рыкнул гестаповец.

Дав показал пальцем за борт.

– В сундуке Дэви Джонса.[3]

А Херцберг тем временем торопливо писал расписку. Закончив, он протянул ее Даву и, перейдя на официальный тон, проговорил:

– Ваша расписка, капитан Дав. Прошу вас сдать журнал.

На палубе линкора замигала сигнальная лампа. К Херцбергу подбежал матрос и что-то доложил по-немецки. К этому времени все шлюпки уже были спущены, а абордажная партия заняла свои места в катере. Дав, Херцберг и гестаповец оставались на танкере последними.

Выслушав матроса, Херцберг резко вышел из каюты. Дав последовал за ним. Когда они спускались по трапу, Херцберг сказал:

– Извините, Дав, планы изменились. Вам придется отправиться с нами. – Потом он крикнул сидящим в шлюпках морякам: – Отходите! Судно будет затоплено немедленно.

Мэнсфилд, сидевший на корме, крикнул Даву, что его все ждут. Ему ответил немец:

– Ваш капитан отправится с нами. – Он сказал что-то по-немецки гестаповцу.

Дав запротестовал:

– Что это все значит, Херцберг?

Офицер ответил официально и без улыбки:

– Капитан нас отзывает. Замечено другое судно, требующее нашего внимания. Пошли!

– Я протестую! – упрямо заявил Дав, но подчинился приказу.

– Заявите свой протест капитану Лангсдорфу, – последовал ответ.

Катер на высокой скорости устремился к линкору. Вслед за ним над водой пронесся отчаянный крик. Это вопил туземный мальчишка, всем сердцем привязавшийся к капитану:

– Куда они вас увозят? Капитан!

Дав обернулся. Спасательные шлюпки раскачивались на волнах уже далеко позади. Он помахал рукой и крикнул:

– Удачи вам, парни!

В ответ раздался нестройный хор голосов, также желающих всего хорошего капитану.

Дав набрал в легкие побольше воздуха и прокричал:

– Мистер Мэнсфилд, доложите о случившемся ближайшему британскому консулу!

Гестаповец сделал движение в сторону Дава, словно хотел его остановить, но, заметив предостерегающий знак Херцберга, пожал плечами и снова сел.

Одна из шлюпок с «Африка Шелл» поднялась на волне, и Дав увидел своего туземного мальчишку, держащего в одной руке клюшки для гольфа, а в другой – сверток с одеждой. Ветер донес лишь обрывки его прощальной фразы:

– Капитан… Сэр… Ваши вещи…

Глава 2

ТИГР МОРЕЙ

Катер подошел к корме военного корабля. Надводный борт линкора имел высоту не менее тридцати футов, и потому корабль казался огромным. Кран уже был готов, и мощный крюк опускался навстречу катеру, который старшина-рулевой виртуозно подвел прямо к борту. Все операции были отработаны до мелочей. Не слышно было никаких приказов. Все делалось по свистку боцмана, который руководил операцией где-то высоко над головой сидящих в катере. На Дава без всякого стеснения глазели любопытствующие. В основном это были молодые люди, иногда очень молодые – мальчишки шестнадцати-семнадцати лет от роду. Они перевешивались через поручни, стараясь рассмотреть, какую добычу привезла абордажная партия, жирная ли рыба попалась в сети на этот раз.

Дав ожидал, что с борта упадет веревочный трап, но, к его удивлению, снова послышался свисток и катер вместе с людьми и грузом был аккуратно поднят. Подъем производился медленно и плавно, и вскоре катер поравнялся с главной палубой. Еще несколько секунд, и он взмыл высоко над ней. Дав видел артиллеристские расчеты, стоящие у орудий, дула которых медленно поворачивались – шло сканирование горизонта. Теперь он видел весь квартердек линкора и возвышающуюся над ним надстройку. Его цепкий взгляд успел заметить носовые орудийные башни и другое вооружение. В это время кран медленно повернул катер и теперь опускал его в открытый ангар. В поле зрения появился приземистый коренастый боцман – типичный выходец из Северной Германии – дородный и румяный. Между губами у него был зажат свисток. Пока катер опускался в темный трюм, боцман с ухмылкой разглядывал Дава, стоящие рядом матросы дружелюбно махали рукой.

– Я чувствую себя сардиной, которую укладывают в банку, – пробормотал Дав Херцбергу, пока катер опускался между гладкими стальными стенами.

Двигатели уже работали, и громкоговоритель изверг длинную отрывистую тираду по-немецки. Дав услышал топот тяжелых ботинок по палубе над головой. Катер с лязгом опустился на подпорки, установленные на полу ангара. Над головой людей раздался сильный грохот, и Дав, взглянув вверх, с изумлением увидел, как массивная стальная крыша пришла в движение и ангар закрылся. Открытое пространство люка быстро уменьшалось, и вот последний клочок голубого неба над головой исчез, крыша, громыхнув напоследок, заняла свое место, изолировав людей в катере от дневного света. На несколько секунд они оказались в полной темноте. Затем вспыхнул свет, и немецкие моряки стали выбираться из катера. За ними последовали Дав и Херцберг. Дав стал пленным на борту рейдера.

Херцберг вел Дава по корабельным лабиринтам, а линкор уже шел полной скоростью навстречу новым свершениям. Рев работающих на пределе мощности двигателей стал оглушающим – значит, рядом машинное отделение. Моряки прошли по нескольким палубам и коридорам. Дав с интересом смотрел по сторонам и прислушивался к сотням звуков, которые можно услышать только на большом военном корабле. Они подошли к двери каюты. Херцберг постучал и вошел. Дав за ним. За столом, заваленным бумагами, сидел человек в форме капитана. Херцберг сделал шаг вперед и произнес короткий доклад на немецком языке. Дав разобрал одну фразу: «Kapitan Dove von Tanker Africa Shell».[4]

Дав заметил большую вставленную в рамку фотографию линкора на переборке. Он подошел, чтобы лучше рассмотреть. На фотографии была надпись, сделанная по-французски: «Графу Шпее» от французского крейсера «Жанна д'Арк».

Где-то неподалеку прогремел глухой взрыв. Дав быстро отступил от фотографии и огляделся. Два офицера обменялись понимающими взглядами. Капитан вежливо проговорил:

– Боюсь, капитан, это ваше судно.

Дав пробормотал нечто в высшей степени неодобрительное о не признающих законов пиратах и, указав на фотографию, воинственно произнес:

– Итак, вы – карманный линкор «Адмирал граф Шпее».

Оба немца молча улыбнулись. Капитан кивком отпустил Херцберга, и старый знакомый Дава оказался настолько нечутким, что позволил себе, проходя мимо, насмешливо подмигнуть.

Капитан указал гостю на стул и вежливо проговорил:

– Пожалуйста, садитесь.

Дав проигнорировал приглашение и громко сказал:

– Капитан Лангсдорф, я хочу заявить протест.

Хозяин перебил его:

– Меня зовут Кей. Я имею звание капитана, но не являюсь капитаном этого корабля.

Дав остался на месте и упрямо повторил:

– Я хочу видеть капитана Лангсдорфа.

– Вашу просьбу ему непременно передадут, – вежливо ответил Кей. – Капитан Лангсдорф редко покидает мостик. У вас есть с собой какая-нибудь одежда? Если нет, вы замерзнете.

– Почему? – насторожился Дав. – Мы следуем на юг? – Не получив ответа, он продолжил: – Юный Херцберг не дал мне времени собраться. У меня есть только то, что вы видите на мне.

Кей явно решил быть терпеливым и приятным собеседником. Он сказал:

– Посмотрим, возможно, мы сумеем что-нибудь для вас подобрать. Прошу вас, капитан, сядьте.

И Дав позволил себя уговорить. Когда он устроился на стуле, Кей подвинул к нему коробку:

– Сигарету?

Дав не отказался и стал внимательно рассматривать сигарету. Кей улыбнулся:

– Да, она из Вирджинии. С английского судна «Ньютон Бич».

Дав прикурил, глубоко затянулся и констатировал:

– Значит, это вы потопили «Ньютон Бич».

Кей налил немного виски и сказал:

– Настоящий скотч. С парохода «Клемент».

– Да? – воскликнул гость. – А кто снабжает вас чаем?

Теперь настала очередь Кея удивляться.

– Чаем? – Сообразив, что имеет в виду гость, он рассмеялся. – Вы заметили банку «Оранж Пеко»? Это с «Хантсмена».

– Капитан «Хантсмена» был моим приятелем, – мрачно объявил Дав.

На лице Кея появилось обиженное, даже возмущенное выражение.

– На всех торговых судах, которые мы потопили, не было ни одной жертвы. Капитан Лангсдорф в этом вопросе сущий фанатик. Вы непременно увидитесь с вашим другом… однажды.

– Он на борту? – взволнованно спросил Дав.

– Не совсем, – уклончиво ответил Кей и спросил, чем Дав предпочитает разбавлять виски – водой или содовой.

– Предпочитаю чистое, – буркнул Дав.

– Тогда вы будете рады услышать, что у нас на борту большие запасы виски. У нас не хватает чая.

Дав посмотрел на большую банку чая, стоящую в углу каюты.

– Это рождественский подарок моей жене, – пояснил Кей, проследив взгляд гостя. – У них в Гамбурге чая еще меньше, чем у нас.

– Ах, значит, мы отправляемся домой на Рождество? – не замедлил отреагировать Дав. – Превосходно!

По кораблю разнесся сигнал тревоги. Ожили громкоговорители, выплевывая приказы и номера. Тяжелые ботинки затопали по стальным палубам и стальным трапам. Дав поинтересовался, что происходит. Вместо ответа, Кей нажал кнопку на своем столе. Раздался звонок. Дверь каюты открылась, вошел главный старшина корабельной полиции и поднял руку в нацистском приветствии.

Дав уже успел заметить, что на корабле очень немногие пользовались традиционным нацистским приветствием. Оно не только не привилось, но и оставалось чрезвычайно непопулярным на немецком военно-морском флоте до тех самых пор, пока после покушения на жизнь Гитлера в 1944 году его не сделали обязательным.

Кей встал и сказал главстаршине по-немецки:

– Отведите английского капитана в его каюту.

Взяв со стола фуражку, он надел ее, давая понять, что беседа окончена. Дав тоже встал, несколько секунд помедлил, затем пожал плечами и вышел. Корабельный полицейский направился вслед за ним и закрыл дверь. Громкоговорители продолжали изрыгать приказы. Главстаршина спустился по трапу в другой стальной коридор. По нему в разных направлениях спешили моряки. У каждого на шее болтался противогаз, а на голове красовался стальной шлем. Все чему-то радовались. Большинство матросов были юнцами семнадцати-восемнадцати лет. Дав и его сопровождающий снова спустились по трапу, пересекли какую-то палубу, потом опять спустились вниз, но на этот раз попали в длинный коридор, который заканчивался еще одним трапом. И везде люди торопились по своим делам, словно муравьи в гигантском растревоженном муравейнике. Звук работающих двигателей стал слышнее. Создавалось впечатление, что корабль содрогается от сдерживаемой силы.

Дав спросил:

– Будет бой?

Главстаршина, не замедляя шагов, переспросил:

– Пардон?

Он явно не понял вопроса на английском языке. Поэтому Дав призвал на помощь язык жестов и прокричал, живописно размахивая руками:

– Бой! Война! Бум! Бах! Пуфф!

Разобравшись, в чем дело, корабельный полицейский издал сдержанный смешок.

– Нет, нет. Не война. Как «Клемент», как «Хантсмен», как «Африка Шелл», да, капитан?

Дав понял.

– Еще одно торговое судно?

– Ja, ja! Merchant Shiff![5] – радостно согласился сопровождавший. – Не война.

Дав задумчиво проговорил:

– Возможно, все это от тебя и не зависит. Но как бы мне хотелось стереть эту наглую улыбку с твоей глупой физиономии.

– Пардон? – снова не понял главстаршина.

– Я понял, – вздохнул Дав.

Они уже находились ниже уровня ватерлинии. Иллюминатора, конечно, не было. В каюте горел яркий голубой свет. Она была очень маленькой, скромно обставленной и очень шумной. В углу крутился вентилятор. Каюта явно кому-то принадлежала – здесь висела чья-то одежда, валялись книги, с переборок смотрели фотографии. Корабельный полицейский объявил:

– Вы оставаться, я идти, – и ушел.

– Вы оставаться, – проворчал ему вслед Дав, – можно подумать, у меня есть выбор. – Он огляделся и подошел поближе к переборке, чтобы как следует рассмотреть фотографии. – Симпатичная девочка, – отметил он, словно продолжая разговор с невидимым собеседником. – Вполне. – Он сел на койку, потом лег и с наслаждением потянулся. – Веселее, приятель, – громко заявил он. – Скоро мы все умрем.

Очень скоро он мирно и крепко спал.

Прошел час. Щелкнул замок, и дверь открылась. В каюту вошел тот же главстаршина корабельной полиции и с ним очень молодой офицер. Их изрядно позабавил тот факт, что они обнаружили пленника спящим, и они даже позволили себе обменяться по этому поводу шутливыми репликами, правда, на немецком языке. Офицер начал собирать свои вещи, насвистывая популярную в Берлине песенку. Дав проснулся и сказал:

– Привет!

Молодой офицер щелкнул каблуками и поклонился. Это был симпатичный светловолосый парнишка, улыбчивый и слегка задиристый. Он представился:

– Лейтенант Фридрих. – Потом он перешел на хороший английский и продолжил: – Зенитный офицер. Извините, что потревожил вас. Я только хотел собрать вещи.

Дав сел на койке и зевнул:

– Так это ваша каюта?

– Теперь ваша, – улыбнулся Фридрих.

– Извините, что доставил вам неудобства, – сказал Дав.

Фридрих искренне расхохотался:

– Не стоит извиняться. Эта каюта расположена прямо на шахте гребного вала. А я перебираюсь выше. – Он стал открывать ящики и вынимать вещи, снова насвистывая любимую мелодию. А Дав со всей возможной язвительностью взглянул на своего стража и полюбопытствовал:

– Есть еще пленные? Или тому судну удалось уйти? – Он говорил медленно, сопровождая слова характерными жестами, и страж его сразу понял.

Немец ответил с явным чувством собственного превосходства:

– Нет уйти. Никто не может от нас уйти. Мы много скорости. Японец.

Фридрих поспешил на помощь и перевел:

– Это было японское судно.

– Японское? – воскликнул Дав с чувством праведного негодования. – Тогда почему меня не передали на его борт? Это же нейтральное судно!

Фридрих что-то сказал по-немецки главстаршине, тот пожал плечами и медленно проговорил, обращаясь к Даву:

– Вы много знать. Вы знать наш корабль «Граф Шпее». Вы знать, какие суда мы тонуть… утонуть… – В конце концов, отказавшись от бесплодных попыток найти нужное слово, он заявил: – Капитан, у вас прогулка на палубе.

Дав упрямо повторил:

– Я хочу видеть капитана Лангсдорфа.

Ответ был таким же уклончивым, как раньше:

– Может быть, он увидит вас, может быть, нет.

Когда Дав вышел на палубу, море вокруг было пустынным. День был ясным. Насколько Дав мог судить, корабль шел курсом юго-юго-запад, а до этого следовал юго-восточным курсом. Отсюда Дав сделал вывод, что после потопления «Африка Шелл» капитан Лангсдорф уходил от берега Африки до тех пор, пока не оказался вне зоны досягаемости береговой авиации. Затем он изменил курс, и теперь корабль следует, как и предупреждал капитан Кей, на юг, то есть в более холодные широты. Сделав этот вывод, правда, исключительно для собственного удовлетворения, Дав принялся ходить по палубе, с интересом рассматривая все, что попадалось на пути. На палубе работали молодые немецкие моряки. Они с интересом поглядывали на Дава, так же как и он на них. Один или двое приветствовали его неким подобием нацистского салюта, но явно не враждебно. Дав отвечал в том же духе – солидным поклоном и ни к чему не обязывающим «Как дела?».

Создавалось впечатление, что не существовало никаких ограничений на то, что он может видеть, а что нет. Страж не торопил капитана ни когда тот остановился, чтобы как следует рассмотреть мощные одиннадцатидюймовые орудия, стоящие под защитой брони орудийных башен, ни когда тот надолго замер у батареи скорострельных зенитных орудий. Никак он не отреагировал, даже когда Дав пересчитал башни 5,9-дюймовок, а также многочисленное второстепенное вооружение, которого на корабле было сущее изобилие. Дав снова остановился, подойдя к массивной башне управления. Ничего подобного ему еще не доводилось видеть ни на одном корабле. Одна вещь его очень удивила: высоко над башней управления на мачте был закреплен странный механизм, который постоянно вращался, словно обыскивая моря. Дав никогда не видел такого приспособления, равно как и большинство других людей того времени. Идущий впереди других в этом, как и во многом другом, карманный линкор «Адмирал граф Шпее» был оснащен рудиментарной формой радара.

Здесь было на что посмотреть.

Дав был очень впечатлен тем, в какой чистоте содержится корабль.

– Вы могли бы есть прямо на палубе, – сказал он своему стражу.

– Да, да, – поспешил успокоить тот пленника, как видно разобрав только одно слово, – скоро вы будете есть.

И Дав решил отказаться от попыток найти в нем собеседника.

Подошел посыльный и что-то сказал главстаршине. Тот радостно сообщил Даву, что капитан желает его видеть, и сразу же повернулся и пошел показывать дорогу. Но Дав не двинулся с места и крикнул вслед удаляющейся спине:

– Эй, вы, подождите!

Главстаршина и посыльный остановились и с удивлением уставились на хмурого пленного. Дав не шевелился.

– На этот раз он настоящий? – вопросил он и, заметив полное непонимание, добавил: – Вы ведете меня к капитану Лангсдорфу?

Мужчины синхронно кивнули и хором, как сиамские близнецы, ответили:

– Да, да, капитан Лангсдорф.

Каюта капитана была очень большой и очень современной. Даву сразу бросилась в глаза стерильная чистота и удивительная функциональность. Мебель была сделана из стали и удивляла современным дизайном. Но детали он рассмотрел позднее. А пока он жадно изучал человека, пожелавшего его видеть.

Капитан Лангсдорф был высоким худощавым мужчиной лет сорока. И это было единственное, что Дав сумел установить на первый взгляд, потому что хозяин каюты стоял спиной к посетителю. Все его внимание было приковано к большой карте Южной Атлантики. Было очевидно, что он только что пришел с мостика – даже бинокль все еще висел на шее.

Карта была крупномасштабной и чрезвычайно интересной. Она была поделена на квадраты со стороной примерно тридцать миль. Все они находились в пределах определенной широты и долготы. На каждом квадрате была проставлена дата. Жирная линия показывала курс «Графа Шпее» с момента выхода из Гамбурга до текущей даты. У западного побережья Африки она несколько раз изгибалась и пересекала саму себя. Здесь «Граф Шпее» некоторое время выжидал, прежде чем начать топить британские суда. Каждая акция была отражена на карте – небольшие значки с названиями потопленных судов наглядно показывали, с каким счетом капитан Лангсдорф обыгрывал англичан. Значок с именем «Африка Шелл» тоже присутствовал на карте именно в том месте, где он затонул, – в Мозамбикском проливе.

Главстаршина открыл дверь капитанской каюты без стука и вошел. Дав за ним. Посыльный остался за дверью. Громко объявив:

– Der Englische Kapitan Dove, Herr Kapitan,[6] – главстаршина вышел и закрыл дверь, оставив Дава наедине с хозяином.

Через несколько секунд капитан Лангсдорф выпрямился и обернулся. Его лицо имело правильные черты, глаза светились живым умом и воображением. Кончик подбородка украшала маленькая элегантная пиратская бородка. Капитан двигался стремительно, но удивительно изящно и выглядел очень уверенным в себе.

Очутившись перед виновником всех своих несчастий, Патрик Дав почувствовал, что горечь и негодование вернулись. Он был зол и не скрывал своих чувств. В глазах капитана Лангсдорфа заплясали веселые огоньки. Он заговорил первым.

– Итак, капитан Дав, – произнес он.

– Итак, капитан Лангсдорф, – не остался в долгу Дав. Он не желал сдаваться.

Еще несколько мгновений мужчины пристально рассматривали друг друга, затем капитан Лангсдорф приветливо улыбнулся, сделал несколько быстрых шагов вперед и протянул гостю руку. Даву пришлось ее пожать. Лангсдорф заговорил на превосходном английском – почти без акцента:

– Как вы себя чувствуете, капитан? Мой офицер абордажной партии доложил, что вы выразили протест относительно захвата вашего судна. По вашему утверждению, вы находились в территориальных водах. Если это так, меня ожидают трудности.

Дав не мог не почувствовать шарма своего собеседника, но это не помешало ему стоять на своем.

– Мне по вашей милости уже пришлось пройти через куда большие трудности, – ворчливо заметил он. – Я потерял свое судно и все, что на нем было. И у меня нет никаких сомнений, что мы находились в границах трехмильной зоны, и если бы здесь была моя карта, я бы…

– Вот ваша карта, капитан, – сказал Лангсдорф, разворачивая одну из карт, лежащих на столе. – Показывайте.

Дав был несколько удивлен, но взял себя в руки, разгладил карту и склонился над ней.

– Я покажу. Посмотрите. Видите линию? Это мой курс. Ничего не может быть нагляднее.

Лангсдорф смотрел на карту Дава вежливо и даже торжественно, он всем своим видом показывал, что относится к жалобам Дава со всей серьезностью, но в его глазах мелькали озорные огоньки. И Дав это в конце концов заметил. Тогда Лангсдорф улыбнулся и сказал:

– Капитан, скорее всего, мы не сумеем прийти к согласию. Вы хотите доказать, что вы правы, а я нет, в то время как я… Впрочем, ладно. – Он не закончил фразу и снова улыбнулся. Дав смотрел на него в упор. Сделав короткую паузу, Лангсдорф продолжил: – Давайте договоримся о компромиссе. Вы выразите ваш протест в письменной форме, а я его подпишу. Справедливо?

Дав понял, что больше ничего не получит, и, подумав о возможной компенсации после войны, согласился:

– Справедливо, сэр.

– Тогда за это стоит выпить, – весело объявил Лангсдорф. – Как насчет скотча?

Он прошел в другую часть каюты, и Дав, следуя за ним, ехидно полюбопытствовал:

– С «Клемента»?

Наливая виски, Лангсдорф бросил на Дава настороженный взгляд.

– Да, – ответил он, – с парохода «Клемент». – Протянув Даву стакан, он продолжил свою мысль: – Поверьте, капитан, мне вовсе не нравится отправлять суда на дно. Это не может понравиться ни одному моряку. Не нравится мне и вести войну с гражданскими лицами. Пока в этой войне страдают именно гражданские. Солдаты сидят в бетоне и броне, вещая друг другу по радио. Летчики проводят разведывательные вылеты. Что же касается моряков… взгляните на меня! Я командую прекрасным кораблем, новым, современным, пожалуй, лучшим из всех, в настоящее время спущенных на воду. Корабль быстроходен…

– Двадцать пять узлов, – высказал Дав свою догадку вслух.

– Больше. – Лангсдорф взмахнул сигарой. – Мы обладаем огромной огневой мощью…

– Шесть одиннадцатидюймовых орудий, – добавил его внимательный собеседник, – и восемь или десять 5,9-дюймовок.

– А вы наблюдательны, – усмехнулся Лангсдорф. – И теперь представьте: обладая такой мощью, я должен выполнять приказ – топить гражданские суда и не ввязываться в сражения.

– Никогда не знаешь наверняка, что тебя ждет впереди, – успокоил его Дав. – Вполне возможно, вы встретитесь с каким-то из наших кораблей и не сможете уклониться от боя.

Лангсдорф взял из коробки еще одну сигару и прикурил от дымящегося кончика, оставшегося от предыдущей. Даву еще не приходилось встречать людей, так куривших сигары – одну за другой. На последнюю ремарку Дава немецкий капитан ответил следующее:

– У вас есть только три корабля, сравнимые с моим по огневой мощи. Это «Репалс», «Реноун» и «Худ».

Дав спокойно добавил:

– На бумаге.

Лангсдорф бросил еще один быстрый, но явно уважительный взгляд на собеседника и продолжил:

– Но эти большие военные корабли недостаточно быстроходны, чтобы меня догнать.

– У нас много крейсеров более быстроходных, чем ваш корабль, – сказал безжалостный гость.

Лангсдорф, казалось, получал искреннее удовольствие от этого состязания умов.

– Ваши быстроходные крейсера не могут противостоять моим одиннадцатидюймовым орудиям, – сказал он, а Дав снова добавил:

– На бумаге.

На этот раз ремарка вызвала неприязненный взгляд, за которым последовала неожиданная улыбка, а за ней – взрыв откровенности.

– У меня есть еще одно преимущество, капитан, – сказал Лангсдорф, – меня очень трудно найти.

– Охотно верю, – согласился Дав, – и не понимаю, как вас находит ваше снабженческое судно.

– А оно и не находит, – ответил современный пират, просияв, как мальчишка. – Это я нахожу его.

– Разве это не так же трудно? – проявил проницательность Дав.

И добился того, чего хотел. Лангсдорф подвел его к большому столу с картами, на который Дав с любопытством посматривал с тех пор, как вошел в каюту. Оба капитана склонились над картой. Лангсдорф смахнул с нее упавший с сигары пепел и объяснил:

– Все очень просто. Детали, конечно, секретны, но система стара как мир. Океан поделен на квадраты, и я точно знаю, в каком именно квадрате найду своего снабженца в определенный день.

Дав склонился над картой и попытался как можно больше запомнить, одновременно бормоча, что все это очень интересно. Он поднял глаза и увидел, что Лангсдорф поглядывает на него с изрядной долей насмешки.

– Я знаю, о чем вы думаете, капитан, – сказал он, – но эта карта в безопасности, так же как и вы… и это надолго…

Лангсдорф выпрямился и взглянул на карту, на которой была обозначена линия курса «Графа Шпее», отмечены точки встречи со снабженцами и места потопления британских судов. Он окинул ее взглядом, как орел свои охотничьи угодья, и проговорил:

– Вы видите, капитан, я могу охотиться на необъятных просторах от Северного полюса до Южного.

– Надеюсь, – сухо заметил Дав, – так далеко вы все же не зайдете. У меня нет соответствующей одежды.

Странный немец неожиданно подошел вплотную к Даву, похлопал его по плечу и сказал тепло и дружелюбно:

– Наш портной этим займется. Я прикажу. – Потом он так же стремительно отвернулся, подошел к двери, открыл ее и крикнул: – Лемке!

В ответ тут же раздался голос главстаршины-полицейского.

Выказав уважение Даву, Лангсдорф сказал по-английски:

– Проводите капитана Дава в его каюту.

Встреча подошла к концу.

Самое любопытное заключалось в том, что оба капитана, официально являвшиеся врагами, почувствовали друг к другу дружеское расположение.

Глава 3

ТИГР И ШАКАЛ

– Wunderbar![7] – воскликнул маленький толстый человечек – корабельный портной.

Дав критически разглядывал себя в большом зеркале. Его новый костюм из толстой голубой саржи сидел превосходно. Дав настоял, чтобы на костюме не было никаких форменных нашивок, кроме наградных лент Первой мировой войны на груди. Он непроизвольно погладил дорогие для него награды. Портной, продолжая что-то бормотать себе под нос по-немецки, поправлял, одергивал пиджак. Дав решил, что портной – человек явно военный, но не моряк. Толстый человечек еще раз обошел вокруг своего неожиданного клиента, с откровенной гордостью взирая на свою работу, и повторил:

– Wunderbar!

– Вы имеете в виду покрой костюма или хвалите мою фигуру? – осведомился Дав.

– Bitte?[8] – растерялся портной.

Дав неожиданно насторожился:

– Мы замедляем ход! Что происходит?

Приоткрылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова китайца. Дав знал, что китайцы занимались на борту стиркой и прочими хозяйственными работами. Его желтая физиономия была одной большой улыбкой.

– Гел Винклел! – радостно завопил он. (Портного звали герр Винклер.) – Она здесь! – Он, пританцовывая, показал вверх на палубу, но стушевался, заметив английского капитана.

– Ну что, Джон? – дружелюбно спросил он. – Кто здесь?

Кто-то довольно сильно стукнул по спине китайца, и тот влетел в каюту, освободив проход для корабельного полицейского. Он тоже выглядел очень довольным и был одет в парадную форму. К этому времени он и Дав успели привыкнуть к обществу друг друга и даже стали испытывать взаимное уважение.

– Капитан Дав, вас зовет капитан Лангсдорф, – сказал он. – Мне приказано привести вас на носовую орудийную палубу – ту, что под мостиком. – Он оценивающе оглядел новый костюм Дава и вынес вердикт: – Это хорошо!

Дав медленно повернулся перед ним на 360 градусов, демонстрируя обновку со всех сторон. Маленький портной сиял, одобрительно щелкая языком и поминутно хватаясь за портновский метр, висящий у него на шее.

– Fertig?[9] – спросил главстаршина у портного.

– Jawohl,[10] – ответил тот и в последний раз одернул пиджак сзади.

Главстаршина пошел вперед, чтобы показать дорогу, но почти сразу обернулся:

– Вам понадобится теплое пальто на палубе.

Первое, что увидел Дав, выйдя на открытый воздух, – это большой черный танкер под норвежским флагом, покачивающийся на волнах всего лишь в нескольких кабельтовых. Он был специально оборудован для производства бункеровки судов в море, и со стрел кранов свисали толстые трубы, напоминающие сытых ленивых змей. На палубах суетился народ. Дав увидел, как одни партии матросов открывают крышки люков и достают из трюмов запасы, другие готовят все необходимое для их перегрузки с борта на борт. Не приходилось сомневаться, что это и есть судно-снабженец. Дав внимательно наблюдал, как корабли сближались. Оба шли со скоростью примерно пятнадцать узлов, и чем меньше становилось расстояние между ними, тем сильнее бурлила и пенилась разделяющая их морская вода. Дав заметил, как спустили норвежский флаг и его место занял нацистский, подъем которого прошел под бурное одобрение команды линкора.

На палубах «Графа Шпее» тоже жизнь била ключом. Рабочие партии вели подготовку к приему топлива. Другие партии – в них все моряки были в стальных шлемах – ожидали начала поступления грузов. Кроме того, на палубах собрались все свободные от вахты люди – на некоторое ослабление дисциплины офицеры явно смотрели сквозь пальцы. Восторженная реакция людей при встрече с судном-снабженцем выдавала напряжение, в котором они находились практически постоянно в течение многих месяцев в море, неукоснительно подчиняясь строжайшей дисциплине.

Корабли находились очень далеко на юге. Насколько далеко, Дав так и не смог выяснить. Небо было серым, а море – зеленым с белыми пятнами льдин. Это мог быть район Кергелена или острова Принца Эдуарда. Он бы не удивился, увидев обширные ледяные поля, принесенные от сплошного слоя паковых льдов, расположенного несколькими сотнями миль южнее. Стальные конструкции корабля были мокрыми и ледяными на ощупь. Люди были одеты в теплые одежды.

Теперь оба корабля разделяла какая-то сотня футов, и Дав не мог не восхититься мастерством обоих капитанов. Вода кипела, словно в гигантском котле. Неожиданно раздался громкий звук – с танкера выстрелили конец с грузом. Послышались крики и гиканье – под их аккомпанемент молодые матросы выскочили из укрытия – каждый старался схватить конец первым. На нос и корму полетели другие концы, и работа закипела. Через узкую полоску воды переправляли людей и грузы, а главное – неповоротливых змей топливных труб, которые стали извергать из своих разинутых ртов в пустые танки драгоценное топливо.

Высочайшая эффективность и превосходная организация работ потрясли Дава.

– Хорошо работаете, – не мог не сказать он своему стражу. – Похоже, вы, ребята, считаете Южную Атлантику своей вотчиной.

Дав вздрогнул, услышав над головой голос:

– Доброе утро. – Капитан Лангсдорф заметил своего вынужденного гостя и счел необходимым поприветствовать его.

Он тоже выглядел довольным и расслабившимся. За две недели, которые Дав провел в плену, капитан Лангсдорф обычно посылал за ним один раз в два-три дня, и моряки подолгу беседовали. За это время они успели лучше узнать и оценить друг друга. У Дава создалось впечатление, что Лангсдорфу остро необходим собеседник, с которым он мог забыть о своей власти и грузе ответственности. Возможно, Дав больше, чем кто-нибудь другой, мог оценить тяжесть ноши, которую взвалил на свои плечи молодой капитан. Лангсдорф был страстным патриотом и искренне верил, что престиж и военно-морская слава Германии зависят от успеха его миссии. Он считал своим святым долгом с победой привести свой корабль обратно в порт, вопреки всем охотящимся за ним флотам. Это стремление вкупе с желанием сохранить жизнь всех гражданских лиц, если только это в человеческих силах, а также острое чувство ответственности за жизнь своей команды вместе составили почти непосильную ношу для чувствительного человека, наделенного и живым воображением, и высокими принципами, принадлежащего к флоту, не имеющему вековых традиций.

Но сейчас он был радостным, излучал уверенность, а когда Дав поблагодарил его за возможность выйти на палубу, прокричал в ответ:

– Я решил, что вам будет интересно!

Дав оглянулся на танкер, топливные трубы, ящики с припасами и сказал, со значением взглянув на Лангсдорфа (что не ускользнуло от внимания последнего):

– Вы правы, мне очень интересно.

Он стоял возле одной из лебедок, и, когда один из мешков, с визгом проехавшись по подвесному тросу, лопнул и сухофрукты дождем посыпались на палубу, к происшествию отнеслись как к забавной шутке. Главные старшины с улыбкой наблюдали, как молодые моряки ползают по палубе, собирая изюм и чернослив. Один из юношей предложил горсть фруктов Даву. Тот мгновение помедлил и взглянул вверх на мостик, где только что видел Лангсдорфа. Его там уже не было, зато за спиной раздался знакомый голос:

– Не сомневайтесь, берите и ешьте.

Лангсдорф спустился с мостика с неизменной сигарой в зубах. В форменной одежде, лихо сдвинутой набок фуражке, с сигарой, свисающей над воинственно торчащей маленькой бородкой, он был больше чем когда-либо похож на пирата.

Дав принял совет (и горсть изюма) и спросил, с удовольствием прожевав первую порцию:

– Похоже, прибыл Санта-Клаус с подарками?

– Так и есть, – весело сказал Лангсдорф. – Он принес нам свежее мясо, овощи, фрукты и топливо. Хотите увидеть старика? – Он снял с шеи бинокль и протянул Даву.

Дав поспешил взять его, пока хозяин не передумал. Его изрядно заинтриговал тот факт, что он нигде не видел название танкера. Внимательно осмотрев борт судна сквозь мощный бинокль, он понял, что название имелось в средней части судна и было закрашено. Но внимательный глаз, вооруженный хорошей оптикой, мог прочитать проступавшие под слоем краски буквы. Дав взглянул еще раз, чтобы не ошибиться, и громко прочитал:

– «Альтмарк».

Название впоследствии приобретшего дурную славу тюремного судна еще не было широко известно, но тем не менее Даву почудилось в нем нечто неприятное и даже угрожающее.

Услышав голос Дава, Лангсдорф отобрал у него бинокль, сам посмотрел на название, нахмурился и пожал плечами:

– Не слишком хорошая маскировка, не так ли? Теперь мы делаем такие вещи лучше. – Он показал на палубу, где несколько человек увлеченно красили полосу металла шириной около фута и длиной футов пятнадцать. Они писали на стальной полоске название – «Дойчланд». По просьбе капитана офицер, надзиравший за работой, отдал приказ, и полосу перевернули. На другой стороне было название «Адмирал Шеер». Лангсдорф объяснил: – Это еще два наших имени. Мы иногда подвешиваем эту табличку для нейтралов, иногда одной стороной, иногда другой. Временами мы даже используем собственное имя. Нейтралы всегда докладывают, что и где они видели. Вот я и заставляю ваш флот считать, что… – Он бросил озорной взгляд на застывшее лицо Дава и сообщил: – Я совсем как симпатичная девушка. Я меняю шляпку, я меняю юбку – готово! Я уже совсем другая девушка!

В разговорчивости и напускной веселости капитана отчетливо ощущалась нервозность. Дав чувствовал, что так проявляется временное облегчение после постоянного напряжения. Лангсдорф предложил гостю прогуляться по палубе и продолжал болтать:

– Эти матросы сейчас ставят новую трубу – фальшивую, разумеется, сделанную из полотна, а те сооружают дополнительную орудийную башню. Из дерева. Я меняю силуэт. Мы научились это делать очень хорошо.

Другой главстаршина наблюдал за остальными малярами, смешивающими краски. Лангсдорф весело сообщил:

– Это наше гримерное отделение. Макс Фактор отдыхает. У нас здесь почти голливудская киностудия. А вот наш главный эксперт по гриму. Лейтенант Хирт! – окликнул он. Отозвался очень молодой и чрезвычайно серьезный офицер. Под мышкой он держал большую книгу. – Лейтенант Хирт – наш главный специалист по маскировке. Он настоящий волшебник в своем деле. – Затем он обратился к Хирту по-немецки: – Geben Sie mir bitte das Buch.[11]

Книга была хорошо знакома Даву.

– О-хо-хо, Джейн, – вздохнул он.

Лангсдорф довольно улыбнулся.

– Да, это «Боевые корабли», справочник «Джейн». Прекрасная публикация, да и сделана в Англии. – Он открыл соответствующую страницу в книге. – А это наш последний силуэт.

– Ах вот оно что, – догадался Дав. – Значит, тяжелый американский крейсер. Поэтому вы написали в носовой части цифры. Полагаю, это означает, что мы направляемся на запад? – Лангсдорф и его эксперт по маскировке обменялись заговорщическими взглядами. А Дав резко спросил: – Думаете, вам все это сойдет с рук?

– Мы довольно давно остаемся никем не узнанными, – сказал Лангсдорф, со словами благодарности вернул книгу и возобновил прогулку по палубе. Дав последовал за ним, и Лангсдорф принялся развивать свою мысль: – Пять минут при тридцати узлах – и ты уже вне зоны досягаемости. В современной войне на море основополагающими являются две вещи. Хорошая разведка на берегу, чтобы ты знал, чего ждать, когда это увидишь; и оперативное реагирование на своем собственном корабле, чтобы ты знал, что видишь, когда этого ждешь. А что касается новых силуэтов, – добавил он, оглядев Дава с ног до головы, – я должен вас поздравить.

– Спасибо, – ответил Дав, – у вас далеко не один превосходный специалист по маскировке.

Лангсдорф от души рассмеялся.

– Я хочу, чтобы вы выглядели лучше всех, капитан. Сегодня у вас появится компания. Я перевожу на этот корабль всех пленных офицеров с «Альтмарка».

Это была хорошая новость, и Даву, по логике вещей, следовало обрадоваться, что у него появится круг общения, тем более что по природе он был человеком общительным. Однако человек – настолько приспособляемое животное, что Дав, к собственному удивлению, почувствовал даже некоторое разочарование, осознав, что его одинокому путешествию на «Графе Шпее» пришел конец. Да и было ли оно одиноким? Две недели, проведенные на «Графе Шпее», он не сможет забыть до самого смертного часа. Вероятно, за всю его быструю, но, откровенно говоря, довольно однообразную карьеру на море ему не приходилось видеть столько интересного, никогда у него не было столько времени для размышлений, равно как и возможностей наблюдать за человеком, которым он, помимо воли, начинал искренне восхищаться. Дав неожиданно осознал, что это, возможно, его последняя личная беседа с Лангсдорфом. (Как мы увидим позже, в этом он ошибался.) Похоже, Лангсдорф догадался, о чем думает собеседник, потому что он не сводил с Дава проницательных глаз. Дав спросил:

– Насколько я понимаю, господин капитан, вы всегда переводили на «Альтмарк» пленных офицеров и команды потопленных кораблей, используя его как тюремное судно? – Лангсдорф молча кивнул, и Дав продолжил: – Могу я задать вопрос: почему вы решили изменить сложившуюся практику?

Лангсдорф, ни минуты не задумываясь, ответил:

– Конечно, капитан. У меня от вас нет никаких секретов. – При этом дружелюбная улыбка смягчила звучащую в словах иронию. – «Графа Шпее» сменит другой корабль. Мы выполнили свою задачу. – Неожиданно сквозь шутливую манеру общения прорвались настоящие эмоции, и Лангсдорф заговорил с большим чувством: – Три месяца в море! Нам давно пора домой. А по возвращении я должен доставить пленных офицеров. Это окажет благотворное влияние на моральный климат в обществе. «Альтмарк» вернется сам по себе и доставит в трюмах судовые команды. Так что с сегодняшнего дня вы будете не один. А теперь, надеюсь, вы меня простите, я скажу, чтобы вас проводили в ваше новое помещение. Лемпке! – Он отдал приказ, попрощался с Давом и исчез на трапе, ведущем к мостику.

На стальной двери, ведущей в новые апартаменты Дава, блестела металлическая табличка с надписью See Kadetten.[12] Лемпке приказал сопровождавшему их корабельному плотнику отвернуть табличку. Дав с ним мысленно согласился, решив, что теперь, когда помещение станет тюрьмой, было бы дурным тоном оставлять на двери такую табличку. (Курсантов на «Графе Шпее» не было.)

Это было довольно большое помещение, расположенное непосредственно под главной палубой. Иллюминаторы были задраены. Там имелось много стальных стульев и несколько привинченных к полу столов. Из комнаты вели двери в кладовую и туалет. Один из углов был помечен белым мелом. Горели голубые лампы дневного света. В помещении было чисто и пусто. Дав улыбнулся, одобрительно кивнул и изрек:

– Очень хорошо. Хорошо и просторно.

– Да, да, – закивал Лемпке, – здесь будет двадцать девять офицеров.

Улыбка Дава поблекла.

– Двадцать девять?

– Да, да, а потом еще больше. – Лемпке прошел в угол, отмеченный мелом. – Вы будете здесь, капитан. Приказал капитан Лангсдорф. Место зарезервировано для вас.

В помещение вбежали молодые матросы. Они начали втаскивать разнообразный багаж и складывать в центре у стальных пиллерсов. Потом они, смеясь и болтая, вышли. За ними последовали другие, и вскоре на полу образовалась изрядная груда всевозможных сумок, чемоданов, саквояжей, мешков, пакетов и свертков. Было даже два матросских рундука. Дав разволновался, прочитав написанные на ярлыках имена – среди них было очень много знакомых. Оценив размер груды, Дав вздохнул:

– Могу только сказать, что у них было больше времени на сборы, чем у меня.

В это время послышался топот бегущих ног, громкие голоса и в комнату ворвалась первая партия пленных. Зычный голос с выраженным йоркширским акцентом объявил:

– Сначала «Ньютон Бич». Пошли, парни.

Его поддержал другой голос:

– Быстрее! Занимайте один из углов!

– Конечно, – добавил выходец из Уэльса, – в углу уютнее.

Не обращая внимания на протянутую руку Дава, офицеры шумно протопали по комнате и заняли угол, предназначенный для Дава. Они развернули свои одеяла и сложили личные вещи. Капитан, вошедший в комнату первым, громогласно объявил:

– Это угол «Ньютон Бич».

Они лишь ненамного опередили остальных. Никто не обращал на Дава никакого внимания: у них не было на него времени – надо было позаботиться о себе. Представлялось очевидным, что жизнь на «Альтмарке» многократно усилила свойственное любому человеку чувство самосохранения. Пока Дав поворачивался то в одну сторону, то в другую, тщетно пытаясь представиться, люди продолжали прибывать. Они поспешно занимали лучшие места, устраивались в углах, на столах, под столами… Заняв место, каждый громко объявлял название своего судна и приглашал коллег присоединиться к нему. Следующим этапом становились поиски своего багажа в общей груде в середине комнаты. Звучали возбужденные голоса, скрип, стук и скрежет. Кто-то громко кричал:

– «Хантсмен», «Хантсмен»!..

Ему вторил другой голос:

– «Эшли», сюда!

– «Ньютон Бич»…

– «Треваньон»! Это стол «Треваньона»!

В конце концов Дав, устав от бесплодных попыток привлечь к себе внимание, схватил в охапку пробегавшего мимо него высокого человека, развернул его лицом к себе и проговорил:

– Добрый вечер, капитан!

– Как? Вы один из нас? – удивленно пробормотал вошедший, разглядывая наградные нашивки Дава.

Остальные офицеры тоже подошли поближе.

– Надо же, а я думал, что это фриц!

– У нас новенький!

– Кто вы?

– Капитан Дав, «Африка Шелл», – ответил Дав, чувствуя себя новичком в школе.

– Когда было потоплено ваше судно, Дав? – спросил капитан «Эшли».

– 15 ноября в Индийском океане.

– С вами кто-нибудь есть?

– Нет, они забрали только меня, и мое судно было последним, которое они потопили.

– Вы слышали, парни? – провозгласил старпом «Ньютон Бич». – Ни одной жертвы за три недели. Монстр, должно быть, проголодался.

Старший механик поинтересовался:

– А как они с вами обращались?

Вопрос был, безусловно, животрепещущий, и Дав с готовностью на него ответил:

– Очень хорошо.

Задиристого вида молодой ирландец спросил:

– А как вам показался их капитан?

Вопрос заинтересовал многих.

– Да, что представляет собой их старик?

– Он джентльмен, – коротко ответствовал Дав.

К этому времени к группе офицеров, окруживших Дава, присоединился Лемке. Он стоял молча и прислушивался к разговору. Ирландец неприязненно взглянул на Дава и прошипел:

– Джентльмен, говорите? Небось такой же, как наш приятель Даль на «Альтмарке». Настоящая свинья… ублюдок…

В разговор вклинился другой голос:

– Это сущий плавучий ад. Наши люди словно скот в трюме. Четыре стены и смердящее ведро.

Возбужденные голоса становились все громче, люди старались высказаться, перекричать друг друга, и неожиданно Лемке обнаружил себя центром разгоряченной группы. Обращенные к нему лица, даже обладая недюжинным воображением, трудно было назвать доброжелательными. Он вежливо проговорил:

– Auf Wiedersehen,[13] – и направился к выходу.

Раненый радист, которого устроили на одном из столов у двери, просипел:

– Это тоже будет отнюдь не развлекательным круизом.

Лемке ухмыльнулся и вышел. С громким стуком захлопнулась стальная дверь.

В это время Дав, обладающий острым зрением и уже привыкший к окружающему, заметил четыре отверстия в двери.

– Нам повезло, – заметил он, – что, когда плотник снимал табличку, он не забил дырки.

И действительно, в двери имелось четыре аккуратных отверстия от винтов. Дав и еще один офицер заглянули в них. Через эти своеобразные глазки открывался хороший обзор башни 5,9-дюймового орудия, рядом с которым расположился расчет.

– Это может пригодиться в дальнейшем, – заметил Дав, даже не подозревая, насколько он прав. – Можно вести наблюдение по очереди.

Он вышел на середину комнаты, подобрал свои немногочисленные личные вещи и огляделся.

– Когда я был здесь один, – грустно сказал он, – то мечтал о компании. Сейчас я уже не слишком в этом уверен.

– Мы двигаемся! – закричал стармех-уэльсец. – Да, мы двигаемся!

Офицеры прислушались. Наблюдатель у двери сообщил, что, судя по теням на палубе, корабль идет на север.

– Итак, – сказал Дав, – кто же мы все здесь?

И офицеры, один за другим, начали называть свои суда:

– «Хантсмен»…

– «Ньютон Бич»…

– «Эшли»…

– «Треваньон»…

Последним встал Дав и назвал свое погибшее судно:

– «Африка Шелл».

Одну из стен в этой новоявленной тюрьме занимала большая карта Северной и Южной Атлантики – вероятно, когда-то ее использовали для обучения курсантов. С тоской взглянув на нее, Дав прошептал:

– Кто следующий?

Глава 4

ОХОТНИКИ

Дав и его товарищи по несчастью почувствовали бы себя бодрее, если бы знали, как много людей в это время задаются тем же самым вопросом.

Глава военно-морской разведки в Лондоне делал доклад о ситуации перед весьма разношерстной группой людей. Одни были в форме, другие в гражданском, многие являлись людьми высокоуважаемыми, но были здесь и личности, пользующиеся дурной славой. Здесь были и мужчины и женщины. Одни делали записи, другие курили и смотрели в потолок. Только один или два человека с интересом поглядывали на карту, где был показан район операций «Графа Шпее». Главный военно-морской разведчик страны говорил таким тоном, словно обсуждал капризы погоды, а не охоту за кровожадным монстром, прошедшим уже полмира. «Треваньон», «Ньютон Бич», «Африка Шелл»… Все это были торговые суда, и все следовали своим курсом в одиночку. Их потопил один рейдер. Или два. Скорее всего, один, хотя доклады поступали о разных кораблях. У них хорошо работает разведка. Имеются агенты на берегу, владеющие новыми методами передачи информации.

Рядом с ним появился пожилой офицер в военно-морской форме. Его лицо показалось присутствующим смутно знакомым. В мирной жизни это был довольно известный драматург. Он передал докладчику сообщение, которое тот прочитал, прежде чем продолжить доклад. «…Я предупреждаю всех наших агентов, всех военно-морских атташе в посольствах и консульствах. Мы ищем людей, которые часто получают телеграммы из нейтральных портов». Он поднял руку с только что полученной бумагой. «Возьмите, к примеру, это сообщение. Оно от Стенли из Парижа. Французская полиция нам очень помогает…»

Той же ночью, но несколькими часами раньше в Париже готовился к отходу римский экспресс. У спального вагона, судя по табличке направляющегося в Женеву, курил нервный пассажир. Неожиданно он отшвырнул сигарету и вскочил по ступенькам в вагон. Тот факт, что пассажиров уже пригласили занять свои места в вагонах, вряд ли мог объяснить странную поспешность, с которой он ворвался в купе. Если бы его совесть была чиста, вид двоих людей, быстрым шагом идущих вдоль поезда, не заставил бы его броситься наутек. Ведь одним из этих людей был инспектор французской полиции по имени Лоран, второй, по имени Гассе, был инспектором Сюрте. Он был в штатском. У них при себе был список пассажиров. Полицейские подошли к женевскому спальному вагону, сверили список с имеющимся у кондуктора и поднялись в вагон. За ними тенью следовал сотрудник вокзала. Несмотря на то что официальное время отправления поезда давно миновало, он все еще стоял у платформы.

В коридоре спального вагона Лоран и Гассе постучали в дверь с цифрами 9–10. Она оказалась закрыта. Гассе вытащил из кармана пистолет и сделал знак кондуктору, который открыл дверь своим ключом. Но та оказалась еще и на цепочке. А в это время с другой стороны поезда, в узком задымленном проходе между экспрессом и местным поездом, стоящим на соседнем пути, из окна купе вылезал нервный пассажир. Он так спешил, что вывалился из окна, даже не посмотрев, куда прыгает. И угодил прямо в руки высокого англичанина, который крепко ухватил его за руки и вежливо представился:

– Меня зовут Стенли. А вы, полагаю, доктор Ливингстон?

Через два дня в лондонском клубе два человека сидели в соседних креслах и читали газеты. Одной газетой была «Таймс», другая газета была парижской. Прикрываясь этой не слишком надежной бумажной преградой, Стенли и глава британской военно-морской разведки вели тихий разговор. Стенли посмеивался:

– Его звали Эвергрин,[14] забавно, не правда ли? Мы отвезли его в контору Гассе. При нем ничего не было, и тогда мы увидели это. – Он передал разведчику парижскую газету и получил взамен «Таймс».

Разведчик знал, что Стенли обожает напустить побольше таинственности, поэтому только заметил:

– Страница скачек, я вижу, – и стал ждать разъяснений, которые не замедлили последовать.

– Именно. Страница скачек. Старина Гассе немного поколдовал над ней, но ему в голову пришло только одно: непонятно, почему французские заводчики не могут давать своим лошадям французские имена. Я спросил, какие имена вызвали его недоумение, и он ответил: Антсмен, Ньютон Бич… Посмотрите, сэр, они все здесь, под «Новыми поступлениями».

Главный военно-морской разведчик Британии внимательно изучил газетную страницу и пробормотал:

– Да, мы должны были заметить это раньше.

Стенли кивнул.

– И обратите внимание, в каждом случае указан порт отправления.

– Они чертовски аккуратны, – вздохнул разведчик.

– Мы его, конечно, задержали, – подмигнул Стенли. – Во Франции нет habeas corpus.[15] Им занимается Гассе.

А разведчик в это время внимательнейшим образом штудировал газетную страницу. Он сказал:

– Здесь упоминается много южноамериканских портов. Рэю Мартину это понравится.

Стенли зевнул и сказал:

– Настало время мартини. А где сейчас Рэй Мартин?

Разведчик ответил:

– Выпивка за мной, – и, позвонив в колокольчик, добавил: – В Монтевидео.

В Уругвае, расположенном на противоположной стороне земного шара, Майк Фаулер сидел на самой верхушке телеграфного столба. Именно с этим телеграфным столбом было связано по крайней мере три странности: первая – это непонятная металлическая вилка, установленная на поперечной перекладине, вторая – большой ком грязи, больше всего смахивающий на печь, а третья – сам Майк Фаулер. Он держал в руке микрофон и вдохновенно вещал, обращаясь к американским домохозяйкам:

– С вами Майк Фаулер. Благодаря любезности «Ред мит пэкинг компани» из Чикаго я имею возможность представить вам очередную серию записей живой природы – голосов зверей и птиц Рио-де-ла-Плата. Сегодня вы услышите голос печника – птицы, получившей свое название из-за своеобразного, напоминающего печь гнезда, сделанного из грязи. Такое гнездо я сейчас вижу прямо перед собой. В нем проделан хитроумный ход, и птица находится внутри, по крайней мере, я на это надеюсь. – Он постучал по кому грязи и спросил: – Кто-нибудь дома? – И после паузы воскликнул: – Да! Да! Я слышу особое шипение, такой звук издает это создание, если его побеспокоить. Послушайте! Сейчас я поднесу микрофон поближе к гнезду. – Но когда он это сделал, все звуки были заглушены проходящим мимо стадом. – Режем, – сказал он в микрофон, посмотрел вниз и простонал: – Поп, там еще много этих рогатых зверюг?

Человек, которого он называл Поп, был весьма живописным гаучо – высоким, худым и жилистым. Его иссиня-черные волосы уже местами начали седеть, и, быть может, по этой причине он ко всему происходящему относился с философским спокойствием. Вот и сейчас он неподвижно стоял, прислонившись к телеграфному столбу, аккуратно сворачивал сигарету. Всюду, насколько хватало глаз, он видел только скот – бесконечную вереницу коров, которых неторопливым шагом гнали в сторону Монтевидео конные гаучо, без всякого любопытства взиравшие на сидящего на столбе Майка. Некоторые из них перебрасывались испанскими словами со стоящим у столба Попом и проезжали мимо. Флегматичный гаучо провел кончиком языка по краешку папиросной бумаги, осмотрел свернутую сигарету, не нашел в ней изъянов и только потом ответил своему работодателю:

– Конечно! Это скот. Тут его еще очень много.

– Есть смысл попросить владельцев поторопиться?

Поп зажег спичку о ноготь большого пальца, прикурил сигарету и ответил:

– Нет, Майк. Скот теряет вес, если его гонят быстро. Ты же сам знаешь.

– Знаю, – вздохнул Майк. – А это еще кто?

Человек в форменной одежде ремонтника слез с мотоцикла и теперь пробирался между животными по направлению к столбу. Гаучо кричали, собаки лаяли, коровы ревели, а вновь прибывший что-то орал по-испански Майку. Поп между затяжками перевел:

– Он говорит, что ты перерезал телефонную линию на Монтевидео. Это важная линия. По ней осуществляется связь между почтой и радиостанцией.

Майк застонал.

– Он говорит, что наблюдал за тобой. Почему ты всегда говоришь «режем»? Он думает, что мы режем провод. У нас есть разрешение?

– Конечно, – вознегодовал Майк, – у нас есть все разрешения. – И он вытащил стопку бумаг из кармана. – Одно от уругвайского правительства на производство записей, другое от министра почт на производство записей именно на этом столбе. Есть даже специальное разрешение правительства Соединенных Штатов…

Но вновь прибывший и Поп больше его не слушали. Они снова обменялись несколькими фразами на испанском языке, потом Поп взглянул вверх и сообщил:

– Он говорит, что, если у тебя есть все эти разрешения, значит, все в порядке. Тогда это печник, а не ты перерезал телефонную линию. Эти птицы доставляют много неприятностей телефонной компании. Она даже устанавливает шипы на перекладины, чтобы не дать печнику свить гнездо, но печника ничто не останавливает. Этот человек просит тебя слезть, чтобы он мог подняться и проверить линию.

Майк грустно сказал:

– Конечно, я понимаю, – и сполз вниз, а почтовый служащий вскарабкался на столб.

В британской дипломатической миссии в Монтевидео человек ничем не примечательной наружности читал газеты. Он был гражданским лицом и, судя по высившейся в пепельнице перед ним горе окурков, заядлым курильщиком. Открылась дверь, и вошла молодая симпатичная секретарша. Она с сомнением взглянула сквозь пелену сизого дыма на читающего человека и взяла телефонную трубку.

– Переведите, пожалуйста, звонок сюда, – сказала она. – Британское посольство? Могу я поговорить с капитаном Макколом? Да, с военно-морским атташе. – Потом, прикрыв микрофон ладонью, она обратилась к читающему: – Мистер Мартин, вы можете говорить, Буэнос-Айрес на линии.

Непрезентабельный человечек молча протянул руку за трубкой. Девушка отдала ее и, окинув посетителя еще одним недоумевающим взглядом, вышла.

– Это ты, Маккол? – поинтересовался человечек. – Говорит Рэй Мартин. Есть кое-что важное. Думаю, тебе нужно прилететь. – Маккол явно не выразил желания немедленно бежать на самолет, поэтому, минуту послушав, Мартин продолжил: – Нет, извини, мне очень жаль твою дочь, но дело ждать не может. Завтра сюда заходит «Эксетер».

Очевидно, новость произвела должное впечатление, поскольку, еще немного послушав, человек удовлетворенно проговорил:

– Отлично, тогда увидимся здесь утром. – Он дал отбой и вернулся к чтению газет.

В холле одной из парижских квартир сидел мрачный французский детектив. Он тоже курил и читал газеты. Рядом с ним негромко бормотал радиоприемник, который он принес из кабинета, чтобы не было скучно. Парижское радио передавало новости.

В дверь позвонили. Детектив встал и приоткрыл входную дверь, которая была предусмотрительно заперта на цепочку. Обменявшись несколькими словами с визитером, он взял у него телеграмму и закрыл дверь. Затем он подошел к висящему на стене телефону, набрал номер, приглушил радио и развернул телеграмму.

– Surete trois cent dix… – сказал он в трубку. – Monsieur l'Inspecteur? Ici Lemaitre. Un marconigram… de Montevideo… adresse Evergreen. «Courses Montevideo stop Exeter va courir»… Oui, Monsieur Gasset, oui, c'est tout. Oui… Oui.[16] – Затем он еще раз повторил название – «Эксетер».

Крейсер «Эксетер» стоял у причала в гавани Монтевидео, залитый ярким утренним солнцем. Это был изящный 8400-тонный легкий крейсер, несущий шесть 8-дюймовых орудий. На квартердеке выстроился почетный караул и офицеры в ослепительно белой парадной форме со всеми регалиями, чтобы приветствовать почетного гостя.

«Роллс-ройс» британского посланника проехал через железнодорожные пути и остановился у трапа. Из машины вышел посланник в сопровождении капитана Маккола. Они поднялись по трапу и были встречены на борту со всеми подобающими церемониями. Произошел обмен официальными приветствиями, и господин Миллингтон-Дрейк приподнял шляпу.

Юджин Миллингтон-Дрейк, красивый, высокий и элегантный мужчина, выпускник Итона и Оксфорда, превосходный спортсмен, богач и большой испанофил, был невероятно популярен в Уругвае. И в тот момент, несомненно, был нужным человеком в нужном месте. Он был человеком публичным, немного актером, и состоял в прекрасных отношениях с коммодором Харвудом. По случаю официального визита на нем была визитка и цилиндр.

Коммодор Генри Харвуд-Харвуд, массивный, дородный и грубовато-добродушный человек, выглядел простаком, хотя таковым вовсе не являлся. Он был приверженцем строгой дисциплины, страстным патриотом, прилежно изучал стратегию и военно-морскую историю. Он прекрасно понимал политическую и дипломатическую важность для Англии высокопоставленного военно-морского офицера за границей, и за те два года, что он провел на южноамериканской базе, узнал практически всех официальных лиц Бразилии, Уругвая и Аргентины, во всяком случае, тех, кого считал полезными. Он был умным и очень проницательным человеком, любил поговорить о спорте и во время беседы на отвлеченные темы мог исподволь выяснить все то, что ему необходимо знать.

Капитан Хуки Белл, командовавший на «Эксетере», был неразговорчивым человеком и отличным офицером, а его чутью мог бы позавидовать и Юлий Цезарь, и Вильгельм Завоеватель. Он лишь недавно принял командование флагманским кораблем и еще не установил дружеские отношения с коммодором. Он был очень популярным капитаном. Именно такие люди стояли рядом с Нельсоном. И еще он обладал довольно мрачным чувством юмора.

Капитан Маккол, британский военно-морской атташе посольства, был деятельным и весьма язвительным человеком. Он неизменно шествовал с высоко поднятой головой, имел проницательные темные глаза и вообще был ярким индивидуалом.

После официальных приветствий Харвуд вышел вперед и обменялся рукопожатием с посланником. Затем он представил офицеров:

– Господин посланник, позвольте представить вам нового капитана «Эксетера». Мистер Миллингтон-Дрейк – капитан Белл. – Мужчины пожали друг другу руки. Затем Харвуд спросил: – Мистер Маккол, вы знакомы с капитаном Беллом, не так ли?

Белл кивнул и сказал:

– Привет, Хуки.

Харвуд весело проговорил:

– Что ж, теперь, когда с формальностями покончено, мы вполне можем спуститься вниз и выпить.

По палубе перед адмиральской каютой буфетчик нес поднос с напитками. К нему привязался Билл Ропер, один из капитанских посыльных.

– Раздобудешь чего-нибудь интересного для увольнения на берег?

На что буфетчик цинично ответил:

– Не беспокойся, она тебя уже забыла.

– Ты не знаешь Хулиту, – ответил Билл и пошел по трапу вниз.

– Пустомеля, – проворчал буфетчик, вошел в просторную светлую каюту и поставил поднос на край стола.

Каюта не была пустой. Там сидел спокойный и, как всегда, незаметный Рэй Мартин и читал свои вечные газеты. Снаружи донесся голос Маккола:

– …обычная программа, сэр. Официальные визиты к портовым властям и к министру обороны генералу Кампосу. В 17:00 прием для всех офицеров в Британском клубе. В 20:30 ужин с министром. Адмирал и генерал Кампос прибудут с ответными визитами утром – в 11:30 и 12:30.

Мартин поднял голову, когда мужчины вошли в каюту. Харвуд, безразлично слушавший программу Маккола, сказал:

– Да, да, конечно. Кстати, вы знакомы с Мартином? – Все были знакомы, Мартин кивнул, и Харвуд продолжил: – Меня интересует, что намечено между 15:00 и 17:00.

– Министр просил, – ответил Маккол, – оставить эти два часа свободными.

– Я на это и надеялся, – улыбнулся Харвуд. – Гольф! Дорогие мои, это гольф! Все придут, разве нет? – спросил он у Миллингтон-Дрейка.

– Да. Министр обороны, адмирал и министр иностранных дел синьор Гуани играют с вами.

– Великолепно. А как насчет моих людей?

Буфетчик, подававший напитки, навострил уши.

Маккол сказал Беллу:

– Специальные автобусы доставят желающих на британскую пивоварню. В 15:00 на местном стадионе состоится футбольный матч. Вы намерены отпустить в увольнение всех?

Белл вопросительно взглянул на коммодора.

– Если вы не возражаете, сэр, я бы разрешил, в сложившихся обстоятельствах, даже тем, кто отбывает наказание, сойти на берег.

Харвуд согласился, и у буфетчика заблестели глаза.

Маккол продолжил:

– Все пляжи открыты. К людям в форме будут относиться в высшей степени лояльно.

Харвуд взял стакан у буфетчика и сказал:

– Вы свободны, Уилкинс. – Затем он обратился к Макколу: – Ну а что с другим нашим делом?

Маккол ответил, понизив голос:

– Если говорить коротко, телефонная линия между министерством и посольством в Буэнос-Айресе прослушивается. Никто, кроме меня и Мартина, не знал о предполагаемом визите «Эксетера», но в тот же день, что он мне позвонил, об этом стало известно в Париже. Я прав, Мартин?

Мартин кивнул, взял еще одну газету и пробормотал:

– Это может быть полезно, если нам понадобится их дезинформировать.

Харвуд спросил:

– В порту есть наши торговые суда?

Мартин показал четыре пальца, и Харвуд заметил:

– Им придется изменить маршрут, или лучше их задержать здесь на несколько дней. Черт знает что. Даже простое упоминание об утечке парализует судоходство на много недель. Это мой первый визит в Монтевидео после объявления войны. Как по-вашему, здесь изменилась обстановка после того, как мы официально воюем?

Миллингтон-Дрейк ответил:

– Не могу сказать точно. Они соблюдают нейтралитет, но симпатизируют нам.

Харвуд повернулся к Макколу:

– А что в Аргентине?

– Они находятся под влиянием немецкой пропаганды, – ответил Маккол, – и желают победы немцам. Но пока соблюдают нейтралитет.

– Короче говоря, – подвел итог Харвуд, – мы окружены нейтралами, но одни более нейтральны, чем другие.

Раздался смех. Харвуд поднял стакан и произнес тост:

– Ну, за наших врагов. За то, чтобы они пришли сюда.

Лейтенант-коммандер Медли, офицер штаба Харвуда, обратился к Макколу:

– Какие последние новости, сэр?

– Никаких после потопления небольшого танкера «Африка Шелл», – последовал ответ. – Конечно, мы можем и не знать всех жертв. Далеко не всем удается послать сообщение в эфир.

Миллингтон-Дрейк задумчиво проговорил:

– Все это очень похоже на охоту на тигра-людоеда. Неизвестный убийца терроризирует всех на необъятных просторах семи океанов и морей.[17] Вы считаете, это «Шеер»?

Вопрос вызвал оживленную дискуссию. Точно известно было лишь одно: рейдер – карманный линкор. Крайне заинтересованный Миллингтон-Дрейк спросил:

– Если он придет сюда, вы с ним справитесь?

– Вести боевые действия мы, конечно, будем, – не задумываясь, ответил Харвуд, – а вот покончить с ним вряд ли удастся. Если это «Шеер» или «Граф Шпее», на нем шесть одиннадцатидюймовых орудий. А из двух моих крейсеров, имеющих восьмидюймовые орудия, «Кумберленд» на Фолклендских островах чистит котлы. Остается только «Эксетер», но и два маленьких крейсера с шестидюймовками – «Аякс» и «Ахиллес», чтобы патрулировать весь район от Пернамбуку до Фолклендских островов.

Миллингтон-Дрейк тяжело вздохнул и задумчиво проговорил:

– Три тысячи миль морского пространства. Немало.

– Да, – подтвердил Хартвуд, – это немало. – Но он вовсе не выглядел при этом удрученным. Продолжая беседу, он спросил: – Интересно, как поживают мои собаки в Пунта-дель-Эсте? Двадцать метисов. Бьюсь об заклад, Белл, вам никогда не приходилось видеть одновременно столько разных хвостов. Я непременно должен вывести их в следующем месяце на охоту.

Медли сказал:

– Позвольте вам напомнить, сэр, что по международному законодательству «Эксетер» не сможет заходить в здешние территориальные воды в течение следующих трех месяцев.

Харвуд ответствовал:

– «Эксетер» не может, но я-то смогу.

Все присутствующие, как по команде, опустили стаканы и молча уставились на Харвуда. Даже Рэй Мартин оторвался от газеты – а это уж совсем небывалый случай. Харвуд выдержал паузу и объявил:

– Я переношу свой брейд-вымпел на «Аякс». – Он сделал еще один глоток и обвел всех присутствующих поверх стакана торжествующим взглядом. Но больше ничего не сказал.

Глава 5

ИДИЛЛИЯ

Пустой автобус, на капоте которого развевался маленький британский флаг, стоял на краю Плайа-Покитос, одного из золотистых песчаных пляжей Монтевидео. Рядом топтался местный водитель, периодически наблюдая за купающимися в дешевый бинокль. В тот момент он любовался очаровательной девушкой по имени Лотте, на которой была легкая летняя юбка, развевающаяся на ветру. Она стояла на пристани и смотрела в море, где примерно в ста ярдах от берега качался на воде плот.

На плот из воды выбрался юноша и, повернувшись, втянул за собой молодую девушку. Они услышали приглушенный расстоянием голос девушки с берега:

– Хулита!

– Тебя кто-то зовет, – сказал Билл Ропер.

Хулита помахала девушке рукой и сказала:

– Это Лотте. Она работает со мной в магазине. Только в другом отделе.

– Хорошая девушка?

– Хочешь назначить ей свидание? (Строго.)

– Вовсе нет. (Лениво.)

– Ты можешь с ней встретиться, если хочешь. Она умнее меня. Она – начальница своего отдела.

– Не говори так, – сказал Билл и погладил обиженную девушку по руке. – А какой у нее отдел?

– Рабочая одежда. Ну, знаешь, все для рабочих. Джинсы, комбинезоны, пончо… В прошлый раз, когда твой корабль был в Монтевидео, ты обещал зайти в мой магазин.

– Я зайду в этот раз.

– Завтра?

– Сегодня. Завтра нас уже здесь не будет.

– Вы останетесь. Ваш коммодор любит играть в гольф.

– Откуда ты знаешь?

– Это все знают. Он здесь человек известный.

Билл искренне удивился:

– Правда? Наш старик? Но в военное время мы не можем оставаться здесь сколько пожелаем.

Хулита кокетливо поинтересовалась:

– А сколько бы ты пожелал?

– Ну, не знаю. – Биллу захотелось подразнить девушку. – Неделю… месяц… год… всю жизнь, но не в этот раз.

– Но почему?

– Вы не позволите.

– Почему? Почему? Почему?

– Вы нейтралы, – терпеливо пояснил Билл, – вот почему.

Из гавани донесся долгий гудок «Эксетера». Билл вскочил.

– Что это? – удивилась Хулита.

За первым гудком последовал второй.

– Это наш корабль, – сказал Билл. – Три гудка – это значит, все должны срочно собраться на борту.

Послышался третий гудок.

Билл заторопился:

– Мне пора. Пойдем, я провожу тебя на берег.

Он нырнул с плота.

– Санта Мария! – вздохнула Хулита и последовала за ним.

На большом футбольном стадионе три гудка тоже были слышны. Игра была в самом разгаре, но британские моряки встали и поспешили к выходу.

В кинотеатрах на экранах появились написанные от руки таблички:

«БРИТАНСКИЕ МОРЯКИ, ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИТЕСЬ НА СВОЙ КОРАБЛЬ». Моряки и их девушки сразу же поднялись со своих мест.

На расположенном в самом центре города поле для гольфа четыре джентльмена, одним из которых был коммодор Харвуд, состязались в умении загонять мяч в лунки на пятнадцатой площадке. Харвуд как раз готовился сделать удар, который должен был отправить мяч в лунку. Услышав гудки, все игроки повернулись в сторону гавани, где «Эксетер» поднял флаг, созывающий всех на борт. Харвуд сказал:

– Джентльмены, я вынужден вас покинуть, но у меня еще есть время покорить эту лунку. – Его легкий удар оказался точным. Выслушав аплодисменты, он добавил: – Мы закончим игру в следующий раз.

А в это время на пляже не успевшие толком одеться моряки поспешно грузились в автобус. Водитель, продолжавший стоять рядом с автобусом, протянув руку в открытое окно, непрерывно сигналил. Рядом с ним прохаживалась Лотте. Она нервно курила сигарету. Похоже, эти двое успели познакомиться. В очередной раз просигналив, водитель подмигнул девушке. Она в ответ улыбнулась и спросила:

– Ты водишь только автобус?

Водитель снова подмигнул и ответил:

– Иногда я вожу машину. Я работаю в британской миссии.

– Тебе нравится водить машину?

– Конечно, а что?

– А мне нравится, когда меня катают.

Ну что тут можно сказать? Только одно:

– Мы должны как-нибудь встретиться.

А с другой стороны автобуса стояли Билл и Хулия. Он был полностью одет, только волосы еще не успели высохнуть. В руках он держал мокрые плавки и полотенце. Она все еще была в купальнике и прилагала колоссальные усилия, чтобы не расплакаться. Билл тихо сказал:

– Мне пора, милая.

Девушка порывисто прижалась к нему и всхлипнула:

– Билли, о, мой Билли.

Билл сказал:

– Не расстраивайся, Хулия, я обязательно вернусь, и очень скоро.

Автобус издал еще один пронзительный гудок. Моряки, посмеиваясь, выглядывали из окон. Им было весело. Хулита попыталась улыбнуться, но появившуюся на ее лице вымученную гримасу никак нельзя было принять за улыбку.

– Я буду ждать тебя, – прошептала она, – только возвращайся, мой глупый маленький морячок.

– Клянусь тебе, я обязательно вернусь, – повторил Билл. Он нежно поцеловал девушку, и пятьдесят его товарищей, сидевших в автобусе, зааплодировали.

Билл отстранился и быстро пробормотал:

– Пока, малышка.

Мотор автобуса взревел, и Билл спешно забрался внутрь.

Водитель автобуса помахал Лотте и отъехал. А Билл изо всех сил работал локтями, стараясь протолкнуться к окну. Ему это удалось, только когда автобус уже удалился на довольно приличное расстояние, но он все же высунулся в окно и крикнул:

– Я обязательно вернусь!

Лотте и Хулия стояли рядом и смотрели вслед автобусу. Только мысли у них были совершенно разные. Лотте обняла подругу и спросила:

– Он сказал, куда они направляются?

Хулия не могла говорить, она просто покачала головой. Но Лотте не отставала:

– А почему их так срочно отозвали?

Хулия отвернулась и медленно пошла к месту, где оставила одежду. Лотте направилась за ней. Голосом полным слез Хулия проговорила:

– Он только сказал, что это срочно. – Она была слишком занята собственными мыслями, чтобы обратить внимание на тон подруги или на странное выражение ее лица. А Лотте напряженно думала. Вслух она повторила:

– Интересно, что за срочность? Как ты думаешь, это может быть связано с немецким рейдером?

Хулия пробормотала:

– Я буду молиться за него каждый день.

– Ты бы лучше молилась, чтобы он не встретился с немецким рейдером!

Хулия резко остановилась и недоуменно спросила:

– Почему?

– Потому что, – гордо ответила Лотте, – это самый мощный корабль в мире.

– Откуда ты знаешь? – продолжала недоумевать Хулия.

– Знаю, – отрезала Лотте. – Я видела картинки в журналах, которые отец привозил из Германии.

Хулия потрясенно уставилась на подругу, словно увидела ее впервые в жизни.

– Господи, Лотте, ты же немка! Я совершенно забыла, что ты немка!

Глава 6

РАЗНЫЕ ЛЮДИ ВСТРЕЧАЮТСЯ НА ЗАПАДЕ

1. КОММОДОР ХАРВУД

12 декабря в 9 часов утра эскадра коммодора Харвуда, состоящая из кораблей «Аякс», «Эксетер» и «Ахиллес», находилась примерно на тридцать пятой параллели в ста милях от Пунта-дель-Эсте – в устье реки Ла-Плата. Брейд-вымпел коммодора первого класса был поднят на корабле его величества «Аякс». «Ахиллес», срочно вызванный с севера, присоединился к эскадре только этим утром. Впервые с начала войны все три корабля коммодора Харвуда собрались вместе. И это было не случайно.

Вудхаус, капитан «Аякса», стоял на своем обычном месте – на левой стороне мостика. Это был высокий светловолосый человек, неторопливый в речи и движениях, взирающий на окружающих строгим бескомпромиссным взглядом. Когда-то давно его нос «столкнулся» с неким твердым предметом, возможно кулаком или боксерской перчаткой, и слегка изменил форму. Капитан оглянулся и посмотрел в сторону кормы, где за «Аяксом», соблюдая идеальную дистанцию, следовали еще два крейсера. Было великолепное ясное утро. Крейсера сверкали на солнце свежей белой краской, а море приобрело глубокий синий цвет. Вудхаус недоумевал, почему коммодор собрал свои корабли именно в это время в этом месте? И словно в ответ на немой вопрос моряка, на мостик вышел сам коммодор.

Его появление произвело небольшой переполох. Вахтенный офицер поправил фуражку, посыльные, словно по команде, замолчали. Штурман, удобно привалившийся к нактоузу, вздрогнул и выпрямился. Внешне сохранивший невозмутимость Вудхаус начал ходить взад-вперед по мостику, чтобы услышать, если его окликнут. Он чувствовал, что надвигаются какие-то события. Медли, оживленно болтавший в уголке с корабельным артиллеристом, поспешно свернул разговор и подошел поближе к шефу. Харвуд огляделся по сторонам, причем одного взгляда оказалось достаточно, чтобы заметить все, что его интересовало, включая погоду. Затем он прошел к своему высокому деревянному стулу, установленному на правом крыле мостика, сел, снял фуражку, повесил ее на нактоуз и негромко проговорил:

– Штаб!

– Сэр? – Медли уже был тут как тут, да и Вудхаус на всякий случай подошел ближе.

Харвуд сказал:

– Передайте на «Ахиллес» и «Эксетер», чтобы капитаны прибыли на борт флагманского корабля сегодня в 11:00.

Он покосился на Вудхауса, в полной мере насладился его изумлением и спросил:

– Карты готовы?

– Все готово, сэр, – отрапортовал Медли и обратился к сигнальщику, которому только что передал сообщение: – Не забудьте указать время.

Вудхаус мысленно улыбнулся. Интуиция его не подвела. Командир эскадры очень редко собирает капитанов в море. В этом процессе было что-то от Нельсона. И Вудхаус убедился, что у Харвуда есть нечто очень важное, что он должен сообщить капитанам именно здесь и сейчас. Причем это сообщение слишком сложное, чтобы быть переданным посредством визуальных сигналов, а радиосвязью нельзя воспользоваться из-за режима радиомолчания. Хотя Вудхаус сохранял обычную невозмутимость, он прибыл в назначенный час в адмиральскую каюту в большом волнении.

Три корабля двадцатью минутами раньше остановились, и с «Ахиллеса» и «Эксетера» спустили шлюпки. Вудхаус дождался, когда шлюпки полным ходом устремились к флагманскому кораблю, после чего оставил вахтенного офицера и Медли принимать гостей. Первым на борт поднялся капитан Белл. Медли объявил:

– «Эксетер», сэр.

Харвуд сидел за столом, просматривая сообщения.

– Доброе утро, Белл. Вы знакомы с Вудхаусом?

Белл проговорил:

– Сто лет не виделись!

А Вудхаус добавил:

– С той самой памятной игры в Твикенхаме.

Одновременно Белл взглядом спросил, что происходит, а Вудхаус пожал плечами, мол, скоро узнаем.

Подошел Харвуд, держа лист бумаги.

– Я позабочусь, чтобы не оставлять вас двоих наедине. Белл сможет слишком много рассказать о моих дурных привычках, которые он хорошо изучил, пока я находился на «Эксетере».

Медли объявил:

– «Ахиллес», сэр.

Капитан Парри был высоким, худощавым человеком. Он был старше двух других капитанов, и его остроумие, обаяние и находчивость позволяли ему без труда находить общий язык с самыми разными людьми. Харвуд сердечно поздоровался:

– Очень рад видеть вас, Парри, – после чего он обратился к Беллу: – Хуки, насколько мне известно, вы незнакомы.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Ну, – ухмыльнулся Харвуд, – и как ваши новозеландцы?

Парри мгновение подумал и ответил с улыбкой:

– Пятьсот человек, и все разные.

Харвуд сложил на столе сообщения и обратился к Беллу:

– Хуки!

Белл подпрыгнул.

– Как насчет дефектной ведомости и перечня запчастей для «Эксетера», который я просил составить и отправить на базу? Они отправлены?

Харвуд знал, что это никак не могло быть сделано, и Белл знал, что он это отлично знает, но за последние три дня он задавал этот вопрос уже второй раз.

Белл тактично ответил:

– Пока нет, сэр.

Но Харвуд решил не давать ему спуску:

– Какова причина задержки?

Два капитана, не участвовавшие в беседе, усердно разглядывали потолок и репродукции на стенах.

– Прошу прощения, сэр, – вытянулся Белл. – Списки еще не готовы. Я все закончу сегодня.

– Да уж, пожалуйста, сделайте это, – сухо сообщил Харвуд, не сводя внимательных глаз с самого младшего из капитанов, – и передайте на борт первого же торгового судна, которое сможет доставить его в Симонстаун.

Покончив с гневной речью, Юпитер обратил взор на других капитанов.

– Ну что ж, – сказал он, – давайте начнем. Если хотите, можете курить.

Три капитана и Медли расселись вокруг большого стола. Харвуд стоял во главе стола, держа в руке трубку.

На некоторое время воцарилось молчание, нарушаемое только гудением работающих вентиляторов. На корабле, застопорившем машины, было удивительно тихо. Мужчины даже слышали плеск бьющейся о борт воды. Парри и Белл достали сигареты и закурили. Вудхаус отказался. Медли не сводил глаз с шефа.

Харвуд довольно хохотнул и заговорил.

– Я выбрал несколько необычный способ организации сегодняшней встречи с вами, – сказал он, – потому что хотел собрать вас всех вместе и изложить свое видение ситуации. Я привел корабли именно сюда, в устье реки Ла-Плата, поскольку получил известия о последних передвижениях немецкого надводного рейдера, действующего в Южной Атлантике. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели на карты. Адмиралтейство располагает достоверной информацией о том, что карманный линкор – это может быть «Адмирал Шеер», «Граф Шпее» или «Дойчланд» – вышел из Киля 21 августа. Он занял позицию где-то в Южной Атлантике задолго до объявления войны. Вплоть до 30 сентября он не атаковал торговые суда. Могу предположить, почему нет. Гитлер рассчитывал, что после падения Польши Британия и Франция заключат мир. Однако 30 сентября карманный линкор потопил «Клемент», это произошло в районе Пернамбуку. Затем он покинул этот район и направился в центральную часть Атлантики, где между 5 и 10 октября его жертвами стали «Ньютон Бич», «Эшли» и «Хантсмен». После этого он направился к западному побережью Африки, где потопил «Треваньон». Далее он снова поспешил в новые охотничьи угодья и, обогнув мыс Доброй Надежды, вышел в Индийский океан, чтобы атаковать морские пути, связывающие юг Африки, Индию и Австралию, но здесь потопил только маленький танкер «Африка Шелл» – здесь, в Мозамбикском проливе. Затем линкор, предположительно, лег на обратный курс и через несколько дней потопил «Дорик Стар»… вот в этой точке. Немцы знали, что с «Дорик Стар» успели послать сообщение в эфир, поэтому рейдер поспешил как можно скорее покинуть этот район. Теперь, по моему твердому убеждению, события будут развиваться по одному из трех направлений. Во-первых, рейдер может вернуться обратно в Индийский океан, во-вторых, он может попытаться вернуться в Германию тем же путем, что ушел оттуда – через Датский пролив, и, в-третьих, он может прийти сюда, в эту часть света. Ведь именно здесь он находился довольно долго, прежде чем начал действовать. Здесь он сможет без труда найти последние жертвы среди судов, перевозящих зерновые и мясо из портов Южной Америки. Я уверен, что последний вариант развития событий наиболее вероятен.

Он закончил свою вдохновенную речь, и в каюте повисла пауза. Капитаны думали о том, что, наконец, им предстоит настоящее дело, ради которого они учились и которое может стать высшей точкой их профессиональной карьеры. Оценка ситуации Харвудом произвела на всех глубокое впечатление. Они поверили его словам и поверили, что враг направляется им навстречу.

Харвуд сел за стол и снова заговорил, но теперь тоном человека, занимающегося решением текущих проблем.

– Я прикинул возможную скорость карманного линкора и пришел к выводу, что если он идет в Рио, то будет там сегодня утром – 12 декабря. Если он направляется сюда – в реку Ла-Плата, а мне это представляется более вероятным, он будет здесь на двадцать четыре часа позже.

Белл с удивлением услышал собственное восклицание:

– Завтра?

– Да, именно завтра, – ответил Харвуд и, призвав всех присутствующих на совещании к особому вниманию, торжественно проговорил: – Моя цель – уничтожить врага. Я намерен атаковать немедленно, когда он будет обнаружен – не важно, днем или ночью. Мы должны отдавать себе отчет, что противник сильнее нас. Поэтому, как только зверь будет обнаружен, мы приблизимся на максимальной скорости и разделим его огонь, атакуя с трех различных направлений. «Аякс» и «Ахиллес» будут держаться недалеко друг от друга. «Эксетер» будет действовать самостоятельно.

Парри и Белл приняли приказ философски. Белл, как самый молодой, не смог скрыть довольной ухмылки при мысли о независимых действиях. А Харвуд тем временем продолжал:

– Таким образом, мы не только не позволим противнику обрушить всю мощь своих орудий на кого-то одного, но и сможем контролировать друг друга. – Заметив ухмылку Белла, он заговорил, чеканя каждое слово и глядя на него в упор: – Найдите любые, даже самые мелкие дефекты, которые могут снизить вашу огневую мощь, и немедленно устраните их. – Дождавшись, чтобы не понравившаяся ему ухмылка исчезла, он убрал с собственного лица выражение деревянного идола и закончил вполне человеческим тоном: – Я бы хотел, чтобы здесь быш «Кумберленд». Мне очень нужен еще один крейсер с восьмидюймовыми орудиями. Но он все еще ремонтируется на Фолклендах и присоединится к нам только недели через две. Скажите своим людям, что в ближайшие несколько дней они должны быть особенно внимательными. Мы испробуем мою тактику атаки на карманный линкор и днем и ночью.

Последние слова он произнес тоном главнокомандующего, напутствующего бойцов накануне сражения. Никто не произнес ни слова. Никто даже не пошевелился. От сигарет медленно поднимался дымок, уносимый вентиляторами. Взоры моряков быши прикованы к коренастой фигуре в белой форме, восседающей во главе стола, к широким рукам, барабанящим по столу пальцами, к густым волосам с проседью и проницательным глазам.

Харвуд обернулся к Медли и, не меняя тона, резко спросил:

– Штаб! Где солнце?

Медли вышел из транса, удивленно взглянул на своего шефа, увидел пляшущие в его глазах смешинки и уверенно ответил:

– Над нок-реей, сэр.

– Прекрасно, – сказал Харвуд. – Тогда откроем джин.

Утром 13 декабря ровно в 4:50 крейсера следовали в том же порядке. Перед рассветом люди заняли боевые посты. Так было заведено еще со времен Нельсона. Ведь никогда не знаешь, что увидишь, когда взойдет солнце. А радаров в те времена еще не было. Крейсера шли северо-восточным курсом со скоростью четырнадцать узлов, но все было готово к быстрому увеличению скорости, если на рассвете будет обнаружен противник.

Звезды уже начали тускнеть, но все еще было темно. На мостике флагманского корабля в тусклом свете были видны неясные силуэты. От штурманского стола исходило слабое свечение. Перед рассветом всегда было особенно холодно, и люди кутались во все, что попадалось под руку. Харвуд нервно мерил шагами мостик, хотя выглядел очень уверенно. В зубах он зажал трубку. Вудхаус старался согреть свои большие ладони, держа чашку с какао, и все время оглядывался в сторону кормы. Он скорее чувствовал, чем видел едва вырисовывавшиеся в темноте очертания двух других кораблей. Но небо на востоке быстро светлело.

На «Ахиллесе», шедшем вторым в строю, негромко переговаривались два впередсмотрящих. Один из них, по имени Арчер, одетый в непромокаемый дождевик, застегнутый до самого подбородка, и черную вязаную шапочку, которую он натянул на лоб до бровей, так что оставались видны только грустные глаза и рот, уголки которого были меланхолично опущены вниз, широко зевнул и пробормотал:

– Какой я видел прекрасный сон!

Его товарищ отнесся к словам с полным пониманием.

– Кто была она? – поинтересовался он.

– Это была не она, это был…

Прошедший мимо офицер тихо, но внушительно проговорил:

– Арчер, Барнс, прекратите разговоры.

Выждав некоторое время, Арчер продолжил свое тихое повествование, при этом его губы едва шевелились.

– Это был он!

– Он?

– Ну да, – продолжил Арчер шелестящим, почти загробным голосом. – Именно он. Я был в отеле «Риц» в Лондоне, а наш главный надсмотрщик, – он мотнул головой в сторону, – оказался там портье. Я отправил его под проливным дождем за такси, а когда он вернулся, послал за другим, сказав, что мне не нравится цвет приехавшей машины.

Его друг тихо фыркнул. Арчер был признанным остряком в своей вахте, а даже самая незамысловатая шутка помогает скоротать время, которое перед рассветом тянется особенно долго.

На «Эксетере», замыкавшем строй, Билл Ропер передал капитану Беллу чашку какао:

– Ваше какао, капитан.

Белл взял чашку с густым сладким напитком и вежливо сказал:

– Спасибо, Ропер. Как вы находите погоду сегодня утром?

– День будет хороший, посмотрите, небо просто-таки усыпано звездами.

Дул легкий ветерок. Белл остановился рядом со штурманом и посмотрел в бинокль.

– Будьте внимательны, штурман, – сказал он. – Флагманский корабль изменил курс на несколько градусов. Коммодор вполне мог сделать это специально, чтобы проверить наше внимание.

Два корабля впереди уже были отчетливо видны – черные силуэты на фоне серо-зеленого моря. Стала появляться линия горизонта.

– Ропер прав, – сказал Белл. – День, похоже, будет погожий.

Штурман кивнул, думая о том, что они увидят в течение этого погожего дня, пока солнце не сядет. Ведь следующего рассвета можно и не увидеть. Он сказал:

– Будет хорошая видимость, сэр.

На «Аяксе» находился небольшой «Сифокс». Он стоял на установленной в корме катапульте. Наблюдатель Дик Керни, крупный, хотя и очень молодой человек, уже сидел на своем месте. Он болтал с офицером, отвечающим за работу катапульты. Пилот Дранки Левин, усаживаясь в кресло, что-то бормотал себе под нос. Он немного поерзал, вздохнул и сказал:

– Доброе утро, Дики, доброе утро, Монк.

Предшествовавшая ночь в кают-компании оказалась горячей, и спать офицерам пришлось недолго.

Керни и Монк обменялись насмешливыми взглядами и хором сказали:

– Доброе утро, Дранки.

Левина звали Дункан. Но еще в самом начале своей карьеры на флоте он из Дункана стал Дранкеном, а потом уже и Дранки.[18] Это прозвище сопровождало его довольно давно, но иногда по утрам оно особенно резало слух. Механик начал свою обычную «молитву», и Левин давал ответы почти автоматически.

– Выключатели.

– Есть выключатели.

– Бензин.

– Есть бензин.

– Дроссель.

– Есть дроссель.

– Контакт.

– Есть контакт.

Механик крутанул винт, и с третьей попытки двигатель возродился к жизни.

На мостике «Аякса» стояли рядом Харвуд и Вудхаус. Оба смотрели на восток. Они оба изучили карту Южной Атлантики и пришли к несколько различным заключениям. Но и тот и другой были уверены, что где-то на расстилающихся перед ними просторах рано или поздно появится враг. Светало. После долгой паузы Вудхаус проговорил:

– Что ж, сегодня наш день.

– Да, – коротко согласился Харвуд.

Обмен короткими репликами был внешним знаком их внутренней общности.

На «Ахиллесе» все были в боевой готовности. Горизонт уже стал отчетливой линией, разделяющей темное море и более светлое небо. Ни от кого не было секретом убеждение коммодора, что этим утром появится немецкий линкор. Бинокли обшаривали поверхность моря. Все имеющиеся на крейсере бинокли были при деле. Парри приказал:

– Пусть артиллерийский офицер просканирует горизонт.

Башня управления артиллерийским огнем находилась со стороны кормы от мостика и располагалась выше его. Если не считать гнезда впередсмотрящего на топе мачты, это было самое высокое место на корабле. Башня была бронирована и вмещала дюжину человек. Также она могла поворачиваться на 360 градусов вокруг своей оси. Кресло артиллерийского офицера находилось выше всего. Он сидел у переговорных труб, соединяющих его с мостиком и нижним помещением, перед смотровыми щелями. С его места открывался самый лучший обзор, но оно же было самым незащищенным.

Лейтенант Уошбурн, артиллерийский офицер «Ахиллеса», пользовался популярностью в команде. Под его руководством многие совершенствовали свое мастерство. Он также приучал людей к взаимозаменяемости, что впоследствии оказалось в высшей степени полезным. Он был большим, стремительным, красивым мужчиной, искренним и честным человеком и прекрасным офицером.

Из переговорной трубы раздался голос вахтенного офицера:

– Артиллерия, просканируй горизонт с обеих сторон.

Уошбурн подтвердил, что слышал команду, и сразу же отдал соответствующий приказ. В этот момент он заметил, что его собственный посыльный, который занимает пост у телефона, как обычно, отлынивает от своих обязанностей и болтает со своим приятелем в нижнем отделении. Офицер грозно крикнул:

– Дорсет!

И как следует отругал парнишку, который моментально материализовался на своем месте. Дорсет был очень молоденьким и очень симпатичным мальчиком, которого безбожно портила вся команда. Уошбурну нравилось наблюдать за мальчишкой, но он считал своим долгом быть с ним строгим и воспитывать его.

Башня управления начала медленно сканировать восточный горизонт – были задействованы все средства наблюдения. В любой момент могло появиться солнце.

Бородатый наблюдатель на «Эксетере» шумно вздохнул и проговорил:

– А вот и старина тигги-огги.

Этимологи были бы рады узнать, что тигги-огги в западной части страны называют корнуоллский пирог, а поскольку никто не знает, с чем может быть корнуоллский пирог, этим словом можно назвать все, что угодно.

Утренняя дымка ограничивала видимость примерно до двадцати тысяч ярдов, но в пределах видимости море оставалось совершенно пустынным. На «Ахиллесе» закончили сканирование горизонта, и Уошбурн доложил:

– Капитан, горизонт чист.

Парри, сидевший на мостике на своем любимом стуле, наклонился к трубе и проговорил:

– Спасибо.

Напряжение несколько уменьшилось. Люди расслабились, стали раздаваться голоса, смех. Штурман лейтенант Кобурн спросил капитана:

– А как насчет боевых постов?

– Подождем команды с флагманского корабля, – дипломатично ответил Парри.

На мостике «Аякса» тоже ощущалось ослабление напряжения. Все ожидали приказа Харвуда, но тот молчал. Он стоял прислонившись к нактоузу и, не отрываясь от бинокля, смотрел в море. Находившиеся на мостике офицеры не сводили глаз с коммодора. В то утро солнце встало в 5:56, то есть до обычной побудки оставалось добрых полчаса. В море лишние полчаса, проведенные в койке или гамаке, дорогого стоят.

Капитан Вудхаус уважал интуицию Харвуда, но его беспокоили укоризненные взгляды, которые все чаще бросали на него офицеры. В конце концов он не выдержал.

– Максимальная видимость, – доложил он. – Вокруг все чисто.

Харвуд хмыкнул и продолжал смотреть на восток.

Выждав некоторое время, Вудхаус снова заговорил:

– Готовность третьей степени?

Харвуд вздрогнул, потом неохотно кивнул. Вудхаус встал и громко объявил:

– Штурман, отбой боевой тревоги! Походная вахта!

На мостике все пришло в движение. В течение нескольких секунд были отданы все необходимые команды. Главстаршина-сигнальщик направился к переговорной трубе на сигнальном мостике. Секретари коммодора и капитана, облегченно вздохнув, спустились вниз. Вудхаус обошел свой стул и взял шерстяную куртку.

На «Ахиллесе» главстаршина-сигнальщик, не отрывая от глаз бинокль, доложил:

– На флагмане подняли сигнал. Третья степень готовности.

– Занять место по походной вахте, – распорядился Парри.

Вахтенный офицер крикнул:

– Горнист! – причем тоном человека, не ожидающего ответа. Забавный, но хорошо известный факт заключается в том, что горниста никогда нет, если он нужен. На повторный зов появился горнист.

– Сэр? – сказал он тоном, подразумевавшим, что на моряков всегда можно положиться.

– Сыграйте отбой! Походная вахта!

В тот же миг тонкий звук горна понесся от корабля к кораблю.

Дымка быстро рассеивалась. Капитан Белл записал в своем дневнике: «Этот день в Южной Атлантике быш воистину превосходным. Теплое солнце, на небе ни облачка, легкий ветерок, спокойное море и кристально чистый воздух».

Вахтенным офицером был лейтенант-коммандер Смит. Белл сказал:

– Я иду вниз умыться и побриться. Будьте начеку. – Он направился в сторону кормы, но по пути остановился и добавил: – И следите за действиями коммодора.

Смит усмехнулся и кивнул. Он всегда был начеку – хороший компетентный офицер.

А на мостике флагманского корабля Харвуд продолжал смотреть на восток, словно стремился неким колдовством вызвать врага из морской пучины. Вудхаус, собравшийся пойти вниз, остановился рядом с ним и проговорил:

– Перефразируя Шекспира, можно сказать: идут декабрьские иды.

– Да, Цезарь, – ответствовал Харвуд, – но не ушли.

На «Ахиллесе» Кобурн с упреком взглянул на Парри и сказал:

– Шесть десять, сэр.

Парри посмотрел на часы, потянулся, снял фуражку, потер глаза, смачно зевнул и пробормотал:

– Я буду в своей каюте.

Все три капитана не могли не проявлять беспокойство. Парри положил свой бинокль на штурманский стол и сказал, по твердому мнению Кобурна, без всякой нужды:

– Будьте повнимательнее.

– Конечно, сэр, – ответил Кобурн.

Прежде чем покинуть мостик, Парри добавил:

– И не спускайте глаз с флагманского корабля.

Между прочим, Харвуд все еще находился на мостике, хотя все ему вслух и мысленно желали убраться в свою каюту. Дранки Левин был вахтенным офицером и умирал от желания поболтать с наблюдателем Керни, который топтался неподалеку. Дежурным офицером был торпедист Пеннефазер. Старшим вахты левого борта был способный и остроглазый Свонстон. Когда Харвуд, погруженный в свои мысли, начинал мерить шагами мостик, его взгляд иногда останавливался на ком-то из них. Каждый, кому повезло ощутить на себе тяжелый взгляд коммодора, начинал немедленно припоминать все свои грехи. В какой-то момент этим несчастным оказался юный посыльный, которого Харвуд, скорее всего, никогда раньше и не замечал.

– Где ваш ремень? – требовательно вопросил коммодор и последовал дальше.

Сделав несколько шагов, он обернулся к застывшему на месте мальчишке, который только начал приходить в себя, и добавил:

– Кстати, постригитесь.

Харвуд обошел нактоуз, остановился рядом с Левиным и придирчиво осмотрел инструмент. Затем он сделал еще один круг по мостику, миновал покрытый картами стол и уселся на стул с таким видом, словно собирался оставаться на нем всю оставшуюся жизнь. Медли все время держался на заднем плане, но в конце концов решился сунуть голову в пасть льва и спросил:

– Принести вам бумаги на подпись после завтрака сюда, сэр?

Ему удалось остаться безнаказанным. Лев только рыкнул, и Медли исчез внизу. К всеобщему облегчению, Харвуд издал еще один рык:

– Торпс![19]

– Сэр? – последовал немедленный ответ.

Харвуд уже уходил с мостика и бросил через плечо:

– Дайте мне знать, если что-то заметите, – а проходя мимо впередсмотрящих, добавил: – И глядите тут в оба!

– Конечно, сэр, – ответил Свонстон и затем тоном «младшего пророка» сообщил другим впередсмотрящим: – Вы все слышали!

Торпс облегченно вздохнул и прошел в переднюю часть мостика. Левин и Керни немедленно приступили к беседе. Все было как обычно. Создавалось впечатление, что моряков ожидает обычный, ничем не отличающийся от прочих день.

Свонстон все же ощущал беспокойство. Очевидно, тревога Харвуда передалась и «младшему пророку». Он прошелся взад-вперед, извлек из чехла большую подзорную трубу и установил на подставку, снова сделал несколько шагов туда-сюда, потом подошел к Левину, обсуждавшему с Керни детали торпедной атаки, и доложил чрезвычайно значительным тоном, который должен был означать, что он, Свонстон, является единственным человеком на корабле, который держит глаза открытыми:

– Впередсмотрящие на местах, сэр.

– Очень хорошо, – безразлично сказал Левин и продолжил обсуждение интересующих его технических вопросов.

Недовольный тем, что никто не отметил его повышенного внимания, Свонстон взял бинокль и принялся осматривать горизонт. Но добродетель не всегда вознаграждается немедленно. Горизонт был пустынным, а видимость – превосходной. Он медленно двигал бинокль, сканируя горизонт сначала с севера на юг, потом в обратном направлении. Все было чисто. Свонстон опустил бинокль, задумчиво почесал подбородок и снова поднес бинокль к глазам. На этот раз он решил проверить северо-западное направление. И не поверил своим глазам. Над горизонтом поднимался дымок.

2. УЗНИКИ «ГРАФА ШПЕЕ»

Расставшись с «Альтмарком» 29 ноября, «Граф Шпее» пошел на север. Рандеву происходило далеко на юге, в удалении от судоходных путей, поэтому в течение нескольких дней на пути немецкого рейдера не встретилось ни одного судна. У Дава и его товарищей по несчастью было время устроиться. Все радовались переменам к лучшему – после «Альтмарка» условия на «Графе Шпее» казались идеальными. Судя по всему, капитан Даль с «Альтмарка» был мелким тираном, причем не только по отношению к пленным, но и по отношению к своим же собственным офицерам и команде. Никто не мог сказать о нем ни одного доброго слова. И отношение к людям на «Графе Шпее» было несравненно лучше. Да, все они были пленными, находились вместе и в весьма стесненных условиях. А каких еще условий можно ожидать на военном корабле? Но зато к ним относились по-человечески. Каждый день являлся офицер, выслушивал жалобы и принимал меры, если это представлялось возможным. Еда была качественной, ее хватало, и, что было очень важно для англичан, они могли пить чай, сколько желали. Чайник кипел постоянно. Отверстия от винтов в двери так и не закрыли, и приходилось только удивляться, как много давали эти маленькие глазки, позволяющие увидеть солнце, синее море и болтающий и загорающий орудийный расчет, людям, находившимся в стальной тюрьме.

Сигнал тревоги впервые прозвучал во второй половине дня 2 декабря – сразу после обеда. Как обычно, по корабельному радио транслировали граммофонные записи – в основном немецкие танцевальные мелодии, кипел чайник. Пленные спали, играли в карты, вели записи в своих дневниках или читали. Некоторые фанатики физической формы занимались физическими упражнениями. Сигнал тревоги заставил всех вскочить и ринуться к глазкам в двери. Капитан Дав и старший помощник с «Хантсмена» успели первыми, и, поскольку оба были мужчинами солидной комплекции, сдвинуть их с места было невозможно.

Они видели, как орудийный расчет занял свои места, и очень скоро другое 5,9-дюймовое орудие произвело одиночный выстрел, без сомнения, предупреждение преследуемому торговому судну. Моряки, уже прошедшие через все это, напряженно прислушивались. Они ожидали, что теперь услышат, как двигатели снижают обороты, и прозвучит приказ абордажной партии занять свои места и спустить катер. Но в этот раз события развивались по другому сценарию, и в сердцах людей зародились искорки надежды. Заговорили чужие орудия, «Граф Шпее» изменил курс и произвел несколько ответных выстрелов. Сразу возникло множество самых невероятных теорий насчет того, что происходит на воле. Самые отчаянные оптимисты высказали предположение, что «Граф Шпее» встретил эсминец, но более опытные люди знали, что орудия, которые они слышали в отдалении, стреляли снарядами весом не более трех-четырех фунтов. Преследование продолжалось, волнение и радость, надежда и отчаяние, огорчение и злость сменяли друг друга в среде пленных. Одна только мысль о том, что кто-то из их товарищей оказывает упорное сопротивление, сводила с ума. Люди метались по каюте, чертыхались, потрясали кулаками, выкрикивали угрозу, и даже самые сдержанные призывали на голову врагов ужасные проклятия. Как раз в это время Дав, не отходивший от своего поста у дверного глазка, доложил, что орудийный расчет, за которым он наблюдал, явно забавляется и вообще ведет себя чрезвычайно нахально.

В конце концов, перед закатом стрельба прекратилась. Скорость снизилась до средней, а потом корабль и вовсе остановился.

– Они потопили его, – с ужасом промолвил кто-то, и поднялся ужасный шум. Это была смесь стонов отчаяния и криков злости. Прозвучали приказы, которых давно ждали.

Миновало еще полчаса. Страсти накалились до предела, когда старпом «Хантсмена», так же как и Дав не отходивший от двери, предупредил:

– Внимание, идет старина Зунк.

Под этим именем всем пленным был известен корабельный полицейский. Он был в общем неплохой человек. К тому же являлся их главной связью с окружающим миром, и обычно его можно было втянуть в разговор. Его любимой темой был триумфальный круиз «Графа Шпее»: суда, которые он уже потопил и потопит в будущем. Он появился в дверях, сияя довольной улыбкой. Поскольку он не слишком твердо знал форму прошедшего времени своего любимого глагола, то и получил прозвище Зунк.[20] Не обращая внимания на встретившие его сердитые взгляды, он громко сообщил:

– Бой закончен.

Главстаршина Лемке был человеком толстокожим и не отреагировал на враждебные возгласы:

– Бой? Какой бой?

– Мы… это… зунк… – последовал ответ, который автоматически был встречен хором голосов:

– Зунк! Занк! Зонк! Неужели ты никогда не научишься?

Но только на этот раз немца не удалось лишить его законного триумфа. Он отмахнулся от своих мучителей и со значением объявил:

– «Дорик Стар» капут.

Новость действительно стала сенсацией. «Дорик Стар» был одним из современных рефрижераторов «Блю Стар» грузоподъемностью 12–15 тысяч тонн – стоящий приз. Это судно было знакомо всем присутствующим, а больше половины из них знали и его капитана – Уильяма Стабса. И неожиданно безликое сражение, продолжавшееся всю вторую половину дня, обрело лицо. Каждый представлял себе большое красивое судно, бросившее вызов охотнику, заставшему его врасплох. Моряки мысленно видели старину Стабса, стоящего на мостике и игнорирующего приказ застопорить машины. Вместо этого он попытался уйти на полной скорости, а в это время радист постоянно посылал в эфир сообщения о нападении, а единственное маленькое орудие, установленное в кормовой части судна, упрямо выплевывало снаряды, которые не могли причинить сколь бы то ни было значительного вреда громадному преследователю. Да, таков был Стабс. Возможно, он рассчитывал, что сумеет протянуть время до ночи и скрыться в темноте. И сдался, только когда понял, что иначе не спасти команду.

Кто-то вздохнул:

– Бедный старина Стабс.

Постоянно голодный радист практично заметил:

– Что ж, если он вез мясо, нас, по крайней мере, как следует накормят.

Многие реалисты согласились с ним, но общее мнение выразил старший помощник с «Эшли», враждебно заявивший Лемке:

– Подождите, когда-нибудь вам придется столкнуться с нашими военными кораблями.

Именно такого замечания и ждал корабельный полицейский. Он расплылся в улыбке и фыркнул:

– Хорошо, мы подождем.

Его спокойное чувство собственного превосходства сводило с ума.

Капитан «Треваньона» мрачно изрек:

– Как бы там ни было, надеюсь, вы не забудете о бутылке.

А капитан «Ньютон Бич» добавил:

– И о колоде карт.

Когда ты находишься в тюрьме, именно мелочи обычно имеют значение, и лейтенант Херцберг пообещал пленным раздобыть на следующей жертве линкора кое-что, способное скрасить их не слишком радостное существование. Лемке, искренне наслаждавшийся ситуацией, сказал:

– Скоро увидите. Скоро у вас будут новые товарищи.

– Новые? – возмутился Дав. – И куда вы намерены их поместить?

Но на Лемке все это производило впечатление не больше, чем на гуся вода.

– Здесь полно места, – заметил он.

Снаружи послышалась английская речь, и в помещение вошел капитан Стабс, за ним толпились офицеры. Их приветствовали громом аплодисментов. Другие капитаны поспешно организовали комитет по встрече, хотя капитан «Ньютон Бич» несколько испортил впечатление, проговорив:

– Добро пожаловать в арабский квартал.

Кое-кто из вновь прибывших имел поверхностные осколочные ранения, а у радиста оказалась сломанной рука. Капитана Стабса заставило сдаться прямое попадание 5,9-дюймового снаряда. Сам он был в пижаме, поверх которой был накинут китель, и форменной фуражке. На ногах были высокие ботинки. Он извинился за свой внешний вид, объяснив, что ему не дали взять с собой вещи в качестве наказания за использование радио.

– Да ладно вам! Вы молодцы, парни! Ваши действия выше всяких похвал! – наперебой заговорили офицеры.

А самые практичные обратились к радисту:

– Скажите, вам удалось передать сообщение?

Он довольно кивнул и показал два больших пальца.

Его голодный коллега протолкался сквозь окружавшую офицеров толпу к капитану Стабсу и жадно спросил:

– Им удалось захватить ваш груз?

Стабс ответил:

– Мы не дали им возможности поживиться и затопили судно.

Сообщение было встречено гулом восхищенных голосов, и только прямолинейный радист с глубокой грустью проговорил своему соседу:

– Мы снова остались без мяса.

Капитан «Ньютон Бич» официально проговорил:

– Капитан, добро пожаловать на борт.

Приветствие было подтверждено дюжиной крепких рукопожатий. Сцена произвела впечатление даже на толстокожего Лемке. Он сказал:

– Да, да, очень храбро. Но очень глупо.

И в ту же минуту разъяренный голос прошипел ему прямо в ухо:

– Выбирай выражения, парень. Тебе повезло, что ты не… зунк.

Корабельный полицейский намек понял и вежливо распрощался.

– До свидания, – сказал он и под раскаты хохота скрылся за дверью.

Махнув рукой в сторону единственного незанятого стола, Дав сказал прибывшим:

– Мы резервируем столешницы для капитанов. – Обернувшись к старшему механику, он сообщил, указав на пространство под столом: – Персонал машинного отделения размещается этажом ниже.

Высокий кудрявый стармех усмехнулся и извлек из кармана потрепанную колоду карт:

– Полагаю, этому найдется применение?

Колода была с благодарностью принята группой заядлых картежников.

– А где наша бутылка? – поинтересовался Стабс.

Искомое нашлось у второго помощника и было официально вручено капитаном Стабсом президенту кают-компании. Короче говоря, прибывшие начали именно так, как надо.

За следующие десять дней список жертв немецкого рейдера пополнили «Тайроа» (капитан Стар) и «Стреоншальх» (капитан Робинсон). Теперь в помещении для курсантов находилось более пятидесяти человек, и это стало представлять серьезные неудобства. Есть приходилось в три смены: пока одна смена доставляла пищу с камбуза, другая ела, а третья мыла посуду.

Наступило время завтрака. Утром пленным обычно давали слабый кофе и черный хлеб – это была худшая еда дня. Недавно прибывшие ели вяло и с удивлением поглядывали на старожилов, которые не только моментально расправлялись со своей порцией, но и предлагали помощь страдающим отсутствием аппетита.

– Не понимаю, – сказал капитан Стабс, отдав свою тарелку, – как вы можете есть эту мерзость.

– Вы бы попробовали пищу на «Альтмарке», – был ответ.

Стабс позволил себе усомниться, сказав, что хуже не бывает, но дюжина голосов заверила его, что он не знает, о чем говорит.

Старпом с «Тайроа», больше всего на свете любивший крепкий кофе, отодвинул чашку и в сердцах заявил:

– Я бы отдал годовое жалованье за то, чтобы здесь и сейчас оказался один из наших линкоров.

Офицер-радист с того же судна язвительно объявил:

– И будешь хохотать до смерти, когда наши военные корабли нас же и потопят, да?

– Пошел ты, – огрызнулся старпом.

– Вот это я называю настоящим патриотизмом, – добавил кто-то.

– Кстати, а куда подевался весь наш военный флот? Эти гады шляются где хотят и делают что хотят.

Капитан «Стреоншальха» сказал:

– А вот на этот счет я могу вам кое-что сказать. – Он на всякий случай понизил голос и продолжил: – За двое суток до того, как я попал в вашу компанию, я прошел мимо самого мощного скопления кораблей союзников, которое мне когда-либо доводилось видеть. – Он сделал паузу, чтобы посмотреть, какой эффект произвело его сообщение на присутствующих, и добавил: – Вы знаете, что наш флот совместно с французами создал специальные группы охотников? Это было сделано сразу, когда этот рейдер появился в Южной Атлантике. Их несколько, этих групп. Туда входят линкоры, крейсера, авианосцы – в общем, все, кто может потягаться силами с карманным линкором.

Информация явно произвела на слушателей впечатление, и лишь один Стабс усомнился:

– Если в деле участвует так много кораблей, чем можно объяснить тот факт, что нас пока не нашли?

На это ответил Дав:

– Дело в том, что Лангсдорф никогда не задерживается на одном месте. Он топит свою жертву у португальского побережья Восточной Африки и немедленно уходит оттуда. Вторую жертву он топит уже в сотнях миль оттуда.

Он говорил уверенно, вспоминая карту, которую видел на столе у Лангсдорфа. Однако теперь в разговор вступил капитан «Ньютон Бич»:

– Но ведь это экономически невыгодно! Никакой отдачи! Он топит пустяковый крошечный танкер в Индийском океане и проходит тысячи миль, чтобы…

– Пустяковый танкер? – взорвался Дав. – Это вы о моем судне?

Кто-то из офицеров весело проговорил:

– Но это же действительно пустяковый маленький танкер, разве нет?

– Семьсот шесть тонн, – важно ответствовал Дав.

Стабс сказал:

– Полагаю, я могу объяснить, какая от действий рейдера отдача. Дело не в том, какой тоннаж он отправит на дно, а в самом факте его присутствия в Атлантике. Если рейдер действует на морских путях, сотни торговых судов остаются в портах. Именно это и необходимо противнику. Для него это все равно как если бы они находились на дне моря.

– Вы уверены, капитан? – не поверил кто-то.

Стабс слабо улыбнулся:

– Ну, почти все равно… Это еще что?

Все прислушались. Снаружи доносилось пение. Все уже привыкли к передаваемым по корабельной трансляции песням всех времен и народов, но тут было что-то другое.

– Это же рождественский гимн! – воскликнул Дав.

Звуки приближались. Несколько голосов пели слаженным хором. Теперь всеобщее внимание было обращено на дверь. Она открылась, и на пороге появился Лемке.

– Вот оно что! – проговорил веселый голос. – Это же старина Зунк – зинк – зонк.[21]

Корабельный полицейский широко улыбался. На нем был фальшивый нос и бумажная шляпа. За ним шла группа молодых матросов. Все пели и смеялись. У них в руках были корзины с рождественскими украшениями и сувенирами. Пленные глядели на визите ров разинув рот. Когда корзины поставили на пол, Лемке произнес короткую речь:

– Капитаны и офицеры! Это подарок от капитана Лангсдорфа. Рождественские украшения. У нас только одна елка. Мы поставили ее для наших людей. Зато украшений очень много. Капитан Лангсдорф просил меня передать…

На этом речь была прервана пронзительным сигналом тревоги. По всему кораблю ожили громкоговорители и начали выплевывать отрывистые приказы. В течение нескольких мгновений даже многоопытный корабельный полицейский не мог прийти в себя от изумления. На его физиономии застыла улыбка. Первым отреагировал старший помощник с «Треваньона».

– Еще одно маленькое суденышко, – мрачно сказал он, – в чулок дядюшки Адольфа.

Лемке оглянулся и взревел:

– Achtung![22] – И матросы разбежались по местам. Сам он сдернул фальшивый нос и сказал: – Извините. Скоро вашего полку прибудет. – Потом он остановил смену, которая как раз собиралась идти на камбуз за завтраком: – Не выходить. Дверь будет закрыта.

Ему подчинились. Хотя не обошлось без протестов смены, занятой мытьем посуды. Она осталась без завтрака. А Дав направился следом за Лемке, на ходу выкрикивая:

– Вы не можете добавить сюда людей! Мы и так уже спим на рундуках! Ты слышишь меня, тощий сукин сын?

Дверь захлопнулась, и капитан «Африка Шелл» так и не получил никакого ответа. Он занял место у дверного глазка и доложил:

– Орудийный расчет выглядит чрезвычайно оживленным. Значит, это не «Реноун».

Стармех с «Эшли» приник к другому глазку и сказал:

– Мы замедляем ход.

– Старая песня, – горько констатировал Дав. – Абордажная партия. Доброе утро, капитан. Не возражаете, если мы потопим ваше судно? Капитан и офицеры, сюда, пожалуйста. И все это сладкоголосый ублюдок Херцберг. Сказал бы я ему все, что думаю…

Прошел час. Никакой стрельбы не было. Корабль снова увеличил скорость. Прозвучал отбой тревоги. Стармех спросил Дава:

– Как вы считаете, они его потопили?

Тот молча пожал плечами. Подошел Стабс.

– Мы должны вывесить знак «Полна коробочка», – проговорил он.

Дав набычился:

– Я буду жаловаться капитану Лангсдорфу.

– Внимание! – возвестил старший механик со своего наблюдательного поста. – К нам идет Санта-Клаус.

Моряки отошли в сторону и настороженно замерли. Открылась дверь, и вошел, как всегда улыбающийся, Лемке.

– Все в порядке, – сообщил он. – Камбуз уже открыт.

Оставшаяся голодной смена заторопилась за завтраком, но Дав остался стоять напротив главстаршины.

– Ну? – требовательно вопросил он. – Кто на этот раз?

Лемке был в хорошем настроении.

– Ложная тревога, – сообщил он. – Судно оказалось нейтральным. Но мы преследуем большой пароход «Хайленд Монарх».

– Но это же пассажирское судно! – удивился Дав.

– Нет, – покачал головой главстаршина. – Не сейчас.

– Именно сейчас, – вмешался стармех «Стреоншальха». – Мы встречали его только три недели назад.

Улыбка Лемке поблекла, но он ответил:

– Это не мое дело. И не ваше.

– Ты не прав, парень, – немедленно последовал ответ. – Его чиф должен мне полдоллара.

Дав не обратил никакого внимания на этот обмен репликами. Он был спокойным и беззлобным человеком, но если вбивал себе что-то в голову, то потом никак не мог от этого избавиться. Он заявил:

– Я требую встречи с капитаном.

– Капитан не будет встречаться с вами сейчас, – отрезал корабельный полицейский.

Дав упрямо взглянул ему прямо в глаза:

– Передайте ему, что капитан Дав настаивает на встрече. Если вы этого не сделаете, во время следующей прогулки по палубе я скажу ему, что вы отказались передать мою просьбу.

Двое мужчин некоторое время молча глядели друг на друга в упор. Немец первым проявил нерешительность.

– Я передам, – сдался он.

3. КАПИТАН ЛАНГСДОРФ

Он смертельно устал. Дав был прав, догадавшись, что его веселость при встрече с «Альтмарком» была результатом нервного напряжения, достигшего критической точки. Он плохо спал и слишком много курил. Сказалось напряжение трех месяцев постоянного нахождения в море.

Он погасил окурок сигары и взглянул на карту. На ней тянулась длинная линия: от Гамбурга до Индийского океана и обратно, которая обозначала его невероятное путешествие. На этой же карте были отмечены потопленные суда. Восемьдесят тысяч тонн британского торгового тоннажа его стараниями покоилось на дне. Это было немало, но все же не так много, как ожидало от него адмиралтейство, отдавая приказ. Он медленно прочитал одно за другим названия всех потопленных судов. «Клемент», «Эшли», «Ньютон Бич», «Хантсмен», «Африка Шелл» – тут он сделал паузу, улыбнулся, вспомнив негодующее лицо капитана Дава, и закурил новую сигару. Дальше шли «Дорик Стар», «Тайроа» и «Стреоншальх». Последняя жертва отправилась на дно 7 декабря.

Сколько раз за эти изнурительные недели он пересекал собственный курс? Сколько морских миль осталось за бортом? При этом ему постоянно приходилось запутывать следы, а после каждой акции и вовсе уводить ценнейший корабль за тысячи миль, чтобы запутать противника. Долгий переход в Индийский океан оказался потерей времени и топлива. Он бы ни за что не стал связываться с крошечным танкером Дава, если бы дождь и дымка не исказили его размеры, увеличив их в десять раз. Семьсот тонн топлива, перевозимых на «Африка Шелл», не стоили таких усилий. Да и его собственный гуманизм обернулся против него. Кто знает? Если бы он безжалостно уничтожал все и всех, встречавшихся на его пути, быть может, дело не дошло бы до создания групп охотников, о существовании которых он был предупрежден, которые теперь рыскали повсюду и искали его? Он снова взглянул на карту, на извилистую линию курса. Она причудливо изгибалась вплоть до точки потопления «Стреоншальха» пять суток назад. В тот день он принял решение. После этого линия курса стала прямой, как смерть. Рейдер направлялся на запад.

Где-то на корабле слышались веселые голоса – матросы репетировали рождественский гимн. «Stille Nacht, Heilige Nacht».[23] Лангсдорф тяжело вздохнул и взял со стола фотографию в красивой кожаной рамке. На ней были его дети и жена. Вдалеке матросы продолжали распевать гимны, и Лангсдорф, глядя на дорогие ему лица, тоже зашептал знакомые слова. Открылась дверь. (Он ненавидел, когда офицеры стучали в дверь, и приказал входить без стука.) Он аккуратно поставил фотографию на место и обернулся к вошедшему. Это был главстаршина Лемке. Он доложил:

– Капитан Дав с «Африка Шелл», господин капитан.

Дав вошел в каюту, держа фуражку в руке. Это был неофициальный визит – Дав пришел, чтобы выразить всеобщее недовольство. Лемке хотел остаться, но Лангсдорф его отослал. Главстаршина послушно вышел и закрыл за собой дверь. Лангсдорф со всем возможным дружелюбием предложил капитану сесть и проговорил:

– Итак, капитан Дав, вы хотели меня видеть. Что случилось?

Дав пришел как представитель пленных и поначалу был настроен весьма воинственно, но шарм немецкого капитана и собственное прекрасное к нему отношение в очередной раз его обезоружили. Он сел и заговорил:

– Меня попросили прийти к вам наши офицеры. Так что я выступаю от общего имени. Во-первых, мы находимся в чрезвычайно стесненных условиях. Помещение для такого количества людей слишком мало. А мы слышали, что есть намерение добавить нам еще людей. А нас и так пятьдесят человек. Лично я сплю на столе, и это считается большой привилегией.

Лангсдорф предложил гостю сигарету и с неподдельной симпатией произнес:

– Мне очень жаль, капитан. Поверьте, я последний человек, который желал бы дурно обращаться с пленными офицерами.

– Я это знаю, сэр, – поспешил сказать Дав, – и поэтому взял на себя смелость явиться…

Лангсдорф перебил гостя:

– Капитан Дав, не только у вас есть проблемы. Недавно кое-что произошло у побережья Исландии, что изменило все мои планы. – Он встал, нервно прошелся по каюте, потом приблизился к столу с картой. – Вы когда-нибудь слышали о «Равалпинди»?

Название задело некие струны в сердце Дава. Он пробормотал:

– «Равалпинди»? Ах, ну да, это же лайнер P. & O. На нем вроде бы установили пару старых орудий. Оно, кажется, несет сторожевую службу на западных подходах к Британским островам.

Лангсдорф остановился, задумчиво глядя на карту.

– Оно затонуло, – проговорил он и после паузы продолжил: – Несколько дней назад оно повстречалось в районе Исландии с двумя нашими тяжелыми крейсерами и приняло бой. Уже темнело, и оно приблизилось на десять тысяч ярдов. Его капитан – возможно, вы его знали, это капитан Кеннеди – отважно сражался. Четвертым залпом с наших крейсеров снесло мостик и радиорубку. Орудия были выведены из строя еще раньше, и весь корабль, кроме полубака и полуюта, был охвачен огнем. Корабль затонул, не спустив флага. На нем сражались истинные герои.

В тишине, воцарившейся после этих слов, Дав отчетливо услышал юные голоса, вовсю распевавшие рождественские гимны. Он молча слушал, завороженный словами Лангсдорфа. А тот, глубоко тронутый, словно в трансе повторил:

– Да, на нем сражались настоящие герои.

Дав сухо сказал:

– Это была бойня.

– Да, – кивнул Лангсдорф, – это была бойня.

– Жаль, – горько проговорил Дав, – зря терять хороших честных людей.

Лангсдорф, не сводя глаз с карты, покачал головой:

– Я не могу согласиться с вами, капитан. Нападение не было ошибочным. Эта акция обнаружила присутствие наших кораблей в Северной Атлантике. Им пришлось вернуться назад. И теперь море между нами и нашими родными портами кишит от множества британских и французских военных кораблей и самолетов. Поэтому, вместо того чтобы попасть домой на Рождество, мы отправимся совсем в другом направлении.

Дав принял информацию к сведению и, подумав, сказал:

– Так вот почему началась репетиция рождественских песнопений.

Лангсдорф кивнул:

– Это помогает молодым ребятам. Некоторые из них очень тоскуют по дому. Я и вам отправил кое-какие рождественские украшения. Вам принесли?

– Да, спасибо, – ответил Дав. – Мы только немного удивились, что подготовка к празднику началась так рано. В конце концов, сегодня только двенадцатое декабря.

Рано утром 13 декабря Лангсдорф прибыл к побережью Бразилии – немного севернее устья реки Ла-Плата. Харвуд точно просчитал его намерения. Немецкий капитан решил курсировать взад-вперед на безопасном расстоянии от берега, пока не обнаружит достойный приз. Он знал, что из Буэнос-Айреса и Монтевидео периодически уходят очень богатые конвои. Прежде чем о его присутствии станет известно, он сможет нанести серьезный урон, который вполне оправдает его путешествие на запад. А потом он растворится на просторах Южной Атлантики и при первой возможности вернется домой.

Ровно в 5:02 радар «Графа Шпее» зафиксировал наличие кораблей на юго-западе. Корабль изменил курс и пошел прямо на них. Вскоре были замечены четыре мачты, которые идентифицировали как корабль его величества «Эксетер». Чуть позже впередсмотрящий «Графа Шпее» доложил о присутствии еще двух судов, идентифицированных как эсминцы. Лангсдорф приказал идти на сближение. Он посчитал, что настал его звездный час и «Эксетер» и эсминцы сопровождают богатый конвой. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы осознать свою ошибку. Как раз в тот момент, когда Свонстон заметил над горизонтом дымок, Лангсдорф обнаружил, что его корабль со скоростью двадцать восемь узлов спешит навстречу трем вражеским легким крейсерам. Некоторое время он не мог решить, что делать. Он имел приказ избегать активных действий и привести корабль домой в целости и сохранности. Но если он идентифицировал все три крейсера, не приходилось сомневаться, что и они идентифицировали «Графа Шпее». Если он изменит курс и попытается уйти, представлялось маловероятным, что британские суда, имеющие меньшую огневую мощь, сделают попытку атаковать. Но его местонахождение перестанет быть тайной, а где именно находятся группы кораблей охотников, точно известно не было. Они вполне могли оказаться в непосредственной близости. Все эти мысли молнией проносились в голове Лангсдорфа, пока корабль шел со скоростью пятьдесят футов в секунду. Командир понял, что обречен на бой. Его единственный шанс – уничтожить противника и скрыться в Атлантике. Он снова изменил курс, приказал навести все орудия на противника и открыть огонь.

Утром 13 декабря, когда зазвучал сигнал к бою, пленные спали. Сигнал был не такой, как обычно, – назойливая серия из пяти отрывистых взрывов, повторяемых в течение нескольких минут. Пленные, проснувшись, недоуменно переглядывались. Ничего подобного им еще не приходилось слышать.

Стабс, завернутый в одеяло, словно языческий идол, сел и объявил:

– На этот раз произошло что-то из ряда вон выходящее.

Люди слышали громкие приказы, лязганье дверей, топанье ботинок по палубам и трапам. Затем раздалось подвывание силового привода орудийных башен. Старпом с «Тайроа» и Дав, наступая на лежащих, устремились к смотровым глазкам. Они подоспели к двери одновременно и взволнованно сообщили, что матросы разгружают поднятые из погребов снаряды.

Дав доложил:

– Больше никто не веселится. Все серьезны и сосредоточенны.

Пленные напряженно прислушались. Было слышно, как старшины выкрикивают приказы. Из громкоговорителей также раздавались истеричные команды. Старпом радостно доложил:

– На этот раз это не торговое судно!

Стабс, все еще сидя на столе, с чувством сообщил:

– Хочется верить, что это один из наших больших кораблей, который разнесет эту жестянку вдребезги.

– И нас вместе с ним, – добавил капитан с соседнего стола.

Стабс с уважением покосился на коллегу:

– Вы правы, об этом я не подумал.

Именно в этот момент «Граф Шпее» открыл огонь. Ужасный грохот не просто оглушал – он сбивал с ног. Корабль содрогнулся всем корпусом. На людей, сидевших на полу рядом с кладовой, посыпалась посуда. Вентиляционные отверстия извергли облака пыли, моментально заполнившей помещение. Люди начали задыхаться и кашлять. Кто-то закричал:

– В нас попали! Попали!

Только Дав и Стабс полностью сохранили самообладание. Оба занимали своеобразные командные посты – один у двери, другой на столе. Разобравшись, в чем дело, они почти в один голос крикнули:

– В нас не попали! Падайте на пол! Это был первый залп одиннадцатидюймовых орудий!

Глава 7

СРАЖЕНИЕ НА РЕКЕ ЛА-ПЛАТА

1. «АЯКС»

Заметив дымок на горизонте, Свонстон громко доложил:

– Вижу дым, пеленг красный 100.

Главный старшина-сигнальщик подошел и посмотрел в указанном направлении в свой бинокль.

– Ты видишь его? – спросил Свонстон.

Дым был очень далеко и казался миражом. Сигнальщик ответил:

– Да, наверное, какой-нибудь купец.

А тем временем Дранки Левин, который, как читатель, должно быть, помнит, был вахтенным офицером, подошел к переговорной трубе, соединяющей мостик с каютами капитана и коммодора, и доложил об обнаружении дыма. Первым он обратился к Вудхаусу:

– Капитан, впередсмотрящий докладывает о дыме на горизонте, пеленг красный 100.

Вудхаус принял информацию к сведению, но никак не отреагировал. Тогда Левин повторил то же самое Харвуду. Корабли находились в районе весьма напряженного судоходства и, если не считать необходимости особого внимания именно этим утром, не было никакого основания предполагать, что это и есть ожидаемый противник, тем более что появился он на северо-западе. Харвуд сказал:

– Передайте на «Эксетер», пусть разберутся.

Сигнал только начали передавать, когда с «Эксетера» поступило сообщение, что они тоже обнаружили дымок. Подчиняясь приказу Харвуда, крейсер изменил курс и пошел идентифицировать встречное судно. Не прошло и минуты, как из переговорной трубы прогремел голос Харвуда:

– Вахтенный!

Левин ответил, и Харвуд отдал приказ:

– Передайте на «Эксетер»: если это британское торговое судно, идущее на Ла-Плату, которое должно в ближайшие часы зайти в порт, пусть отдадут на него дефектную ведомость и список необходимых запчастей.

– Есть, сэр, – ответил Левин и с ухмылкой подмигнул главстаршине-сигнальщику. С тех пор как Харвуд перебрался на «Аякс», отсюда на «Эксетер» ежедневно передавали минимум один сигнал на эту тему. А тем временем дым на горизонте уже был виден вполне отчетливо.

«Эксетер» покинул строй и со скоростью двадцать узлов направился по направлению к дыму. Расстояние между ним и двумя оставшимися кораблями быстро увеличивалось.

Свонстон, первым заметивший дым, продолжал рассматривать его в бинокль. Неожиданно он напомнил о своем присутствии следующими словами:

– Мистер Левин, сэр, взгляните, уже видны верхушки мачт и часть надстройки. Это очень похоже на карманный линкор.

Напряжение предрассветных часов рассеяло яркое утреннее солнце. Моряки были заняты обычными делами. Главстаршина-сигнальщик как раз передавал приказ коммодора на «Эксетер». Левин, которому очень действовал на нервы добросовестный пессимизм Свонстона, досадливо отмахнулся:

– Ты везде видишь карманные линкоры, Свонстон. Это уже третий с воскресенья, – и увлеченно продолжил обсуждать конструктивные детали катапульты с Диком Керни.

Дежурный офицер лейтенант Пеннефазер подошел к сообщению Свонстона более серьезно, но пока было мало что видно. Пеннефазер прошествовал к подзорной трубе, заглянул в нее и тут же объявил:

– Я вижу башню управления. Я уверен, я бывал на больших кораблях.

– Ты всегда так говоришь, – усмехнулся Керни.

В этот момент на палубу вышел капитан Вудхаус.

– Ну что там, Пеннефазер? – спросил он.

Тот ответил, что дымка мешает обзору, и, повинуясь приказу командира, полез на мачту, откуда можно было увидеть больше. С этого момента события начали развиваться очень быстро. Главстаршина-сигнальщик доложил:

– Сигнал с «Эксетера», сэр.

На сигнальном мостике «Эксетера» замигал сигнальный прожектор. Сигнальщик прочитал вслух:

– «Я – думаю – это – карманный – линкор».

Раздавшиеся одновременно крики Пеннефазера и Свонстона подтвердили эту новость. Главный старшина-сигнальщик и два впередсмотрящих сообщили, что на «Экзетере» подняли сигнальный флаг – вижу противника. Вудхаус крикнул:

– Тревога!

Люди занимали боевые посты. Керни поспешно покинул мостик, за ним последовал Левин, сдавший вахту полуодетому и заспанному штурману. Пеннефазер скорее свалился, чем спустился с мачты, и уже отдавал приказы по телефону торпедистам. Вудхаус, не опуская бинокля, приказал:

– Подключить все котлы!

На палубу выскочил коммодор Харвуд в ярко-оранжевой пижаме. Он пытался на ходу засунуть руки в рукава форменного кителя. За ним следовал верный Медли. По палубе бежали матросы. Большинство из них были в пижамах или шортах. На вдохновенное лицо Харвуда стоило посмотреть. Он, наконец, справился с рукавами, застегнул китель на все пуговицы и теперь не сводил глаз с быстро приближающегося противника, действия которого так блестяще просчитал.

– Поднять боевые флаги! – приказал Вудхаус, и приказ продублировали на сигнальном мостике.

Харвуд распорядился:

– Штурман, курс на перехват противника. Скорость двадцать восемь узлов. – Потом он слегка повернул голову к Медли, всегда находившемуся рядом: – Передайте в адмиралтейство, что я вступаю в бой с карманным линкором, и сообщите наши координаты.

Старшина-сигнальщик, только что передавший приказы коммодора на «Ахиллес», доложил:

– Они подтвердили сигнал о скорости.

– Пусть выполняют, – отрывисто проговорил Харвуд и снова навел бинокль на карманный линкор.

– Вот те на! – воскликнул Вудхаус. – Вы только посмотрите на боевые флаги «Эксетера»!

Харвуд резко повернулся и взглянул в указанном направлении. «Эксетер» готовился атаковать в соответствии с планом и уже шел со скоростью двадцать пять узлов. Случай помог претворить в жизнь боевую тактику Харвуда. Крейсер быстро приближался к противнику. Боевые флаги развевались на топах мачт и нок-реях – их бышо четыре или пять. Орудийные башни синхронно поворачивались. Вудхаус вслух считал:

– Три, четыре, пять… Они расцвечивают корабль!

Как раз в этот момент, то есть в 6:18 по местному времени или в 14:18 по Гринвичу, «Граф Шпее» открыл огонь. Первым стал бортовой залп – три черных грибовидных дымных облака с яркими оранжево-красными центрами. Устрашающее зрелище. К этому времени уже все три крейсера шли со скоростью больше двадцати узлов, чтобы как можно быстрее сократить расстояние между собой и противником. По мере набора скорости пенные волны за кормами крейсеров становились все выше. Свист ветра заглушался оглушительным ревом вентиляторов в котельном отделении, работавших на полную мощность. Спустя несколько секунд упали снаряды, выпущенные с «Графа Шпее». Огромные фонтаны воды поднялись высоко в воздух недалеко от «Аякса» и взяли в вилку «Эксетер». По «Эксетеру» произвели выстрел две носовые башни, а по «Аяксу» кормовые. Харвуд навел бинокль на «Эксетер» и удовлетворенно заметил:

– Мы разделили его огневую мощь, как и следовало ожидать. – Он снова навел бинокль на немецкий линкор и проговорил: – Скоро он будет в зоне досягаемости наших орудий. Не понимаю, чего добивается его капитан. Если у тебя более дальнобойные орудия, чем у противника, зачем идти на сближение?

В башне управления артиллерийским огнем артиллерист приказал:

– Бортовые залпы! – Он наклонился и проследил, как на панели зажглись лампочки, извещающие о готовности орудийных башен. Как обычно, первой оказалась башня морских пехотинцев. – Молодцы, – пробормотал он и доложил через переговорную трубу на мостик: – Мы открываем огонь, сэр.

– Ну наконец-то, – послышался довольный голос Харвуда.

Звякнул колокольчик, и моряки непроизвольно затаили дыхание и прикрыли глаза. От залпа шестидюймовых орудий мостик вздрогнул. Лица людей озарились оранжевым свечением. Раздался грохот, словно захлопнулась гигантская стальная дверь, и по мостику поплыло облако дыма. Все то же самое продолжалось на протяжении следующих полутора часов с интервалом в пятнадцать секунд.

Расстояние между противниками составляло около восемнадцати тысяч ярдов, поэтому, прежде чем первые снаряды достигли цели, следующие уже находились в пути. Все имевшиеся в наличии бинокли были использованы. Курсант доложил Вудхаусу:

– Самолет готов, сэр.

Харвуд сказал:

– Хорошо работает «Эксетер». Удачи вам, парни. Удачи нам всем.

Вудхаус скомандовал:

– Приготовиться к катапультированию самолета!

Платформа катапульты располагалась в корме в очень неудобном положении. Левин и Керни уже находились на местах. Двигатель работал. С равными интервалами звенел колокольчик, орудия производили очередной выстрел, сотрясая корпус корабля и окутывая его оранжево-коричневыми облаками едкого дыма. Вудхаус старался подойти как можно ближе к противнику, и все орудия были наведены на него, в результате кормовая башня вела огонь так близко к платформе катапульты, что летчиков слепили вспышки и они ощущали жар, выделяющийся при взрыве кордита. Существовала немаленькая вероятность, что, взлетев, самолет окажется сбитым собственным орудием. Но Дранки Левину было наплевать. Он весело помахал рукой офицеру, ответственному за работу катапульты, и заорал, стараясь перекричать шум двигателя:

– Выбросишь нас между залпами! Приготовься!

Монк прокричал в ответ:

– У вас будет только двенадцать секунд!

Керни наклонился вперед и коснулся плеча Левина.

– С шестидюймовым снарядом на хвосте придется оперативно поворачиваться!

Взлет получился весьма зрелищным. Самолет был окутан облаком дыма. Свистел ветер. Ревел двигатель самолета. Грохотали орудия. Левин дал сигнал. Последовала вспышка, удар механизма катапульты, и самолет выбросило в воздух. Левин сразу сделал крутой вираж. У него не было времени набрать высоту – через несколько секунд последует очередной выстрел кормовой башни. Он почти скользнул на крыло, потом выровнял машину и начал набирать высоту. Самолет взял курс на «Графа Шпее», и вскоре поле сражения оказалось под ним.

Четыре корабля находились на большом расстоянии друг от друга, но «Эксетер» быстро приближался к противнику. Он успел удалиться на несколько миль от двух других крейсеров, набиравших скорость севернее. На этой стадии «Аякс» и «Ахиллес» еще не сконцентрировали свою огневую мощь. По сигналу тревоги оба крейсера стали действовать независимо. Их орудия вели огонь с максимальным углом возвышения быстро и точно. Противник отвечал не менее точно. Его зенитки открыли огонь по Левину, который был уже достаточно близко, чтобы к своему изрядному неудовольствию заметить, что на линкоре имеется два истребителя, один из которых готовится катапультироваться. Не имея даже пистолета для самозащиты, Левин чувствовал себя голым, словно Икар. Он внимательно взглянул на истребитель, который вот-вот взлетит, и, как человек, встретивший на горной тропинке медведя гризли, решил, что в такой ситуации очень пригодилось бы что угодно, пусть даже сложенная газета.

Как раз в это время снаряд одного из крейсеров попал, причем угодил очень удачно – в платформу катапульты. Истребитель был поврежден. Левин доложил об удаче на флагманский корабль и перевел дух. К этому времени зенитные орудия карманного линкора уже успели пристреляться, и он набрал высоту. Оглянувшись вокруг в поисках укрытия, он обнаружил тонкий облачный слой на высоте примерно 3000 футов. И Левин стал кружить несколькими футами ниже, готовый при первых признаках опасности нырнуть в спасительные облака. И пусть это укрытие столь же надежное, как прозрачная ночная рубашка для женщины, которой угрожает насильник, все равно за облаками как-то спокойнее.

Сверху Левину было хорошо видно, что немцы всерьез обеспокоены тактикой Харвуда. Лангсдорфу пришлось рассредоточить огонь по разным противникам, которые, хотя и были намного слабее, отвечали очень точно. Очевидно, командир оценил ситуацию и принял решение, потому что Левин увидел, как линкор изменил курс, а все башни повернулись в одном направлении. Теперь орудия главного калибра были направлены на «Эксетер». Левин тут же доложил об этом на флагманский корабль.

Стоя на мостике «Аякса», Свонстон доложил:

– Противник меняет курс и направляется к нам, сэр.

В ответ Харвуд воскликнул:

– Это нас вполне устраивает!

Но секундой позже Вудхаус получил сообщение от летчика, что главной целью стал «Эксетер». Выражение лица Харвуда изменилось.

– Проницательный, черт, – пробормотал он. – Мы не можем этого допустить. Меняем курс и все орудия на противника! Необходимо хотя бы частично отвлечь его внимание от «Эксетера».

– Поворачивайте, штурман, – спокойно сказал Вудхаус.

И немедленно последовал приказ:

– Право на борт двадцать.

И Харвуд, и Вудхаус встревоженно следили за «Эксетером». Сигнальщик доложил:

– «Ахиллес» следует за нами, сэр.

Прошло десять минут после начала сражения, и «Аякс» и «Ахиллес», как это предварительно планировалось Харвудом, теперь концентрировали огонь на противнике. Концентрация огня означает, что два корабля или более действуют как один. Один артиллерист отдает все необходимые приказы, передает расстояния, углы наводки и сигналы открыть огонь кораблям сопровождения, которые, соответственно, эти приказы выполняют, в свою очередь сообщая необходимые данные на главный корабль. Все артиллеристы предпочитают управлять огнем собственного корабля и лютой ненавистью ненавидят концентрацию, однако она увеличивает число попаданий и предотвращает путаницу. Мы услышим больше о концентрации от Уошбурна, артиллеристского офицера «Ахиллеса».

Грохот стоял ужасный. Оба маленьких крейсера изо всех сил старались отвлечь внимание немцев от «Эксетера». Впередсмотрящий доложил:

– Вижу попадание в носовую часть «Эксетера». Много дыма.

Почти сразу же после этого он сообщил о большом взрыве и резком повороте влево раненого корабля. Харвуд застонал. Если командиру «Графа Шпее» хватило ума сконцентрировать огонь на одном из крейсеров, не обращая внимания на остальные, он вполне может уничтожить их по очереди благодаря превосходству своего вооружения. Сквозь шум послышался испуганный голос Свонстона, кричавший:

– «Эксетер» полностью скрылся в дыму и пламени, сэр!

Вудхаус проскрипел сквозь зубы:

– Последнее попадание было очень близко к мостику и носовой башне.

Офицер-артиллерист доложил через переговорную трубу:

– Наблюдатель с воздуха докладывает, что немец разворачивает одну башню на нас, сэр.

Харвуд с облегчением вздохнул. Спустя полминуты снаряд разорвался в неприятной близости от «Аякса». Вудхаус, продолжавший наблюдать за «Эксетером», неожиданно позабыл о привычной сдержанности и радостно завопил:

– Боже правый, они снова открыли огонь! Две башни целы! Молодец, Хуки!

Наблюдатели левого борта в один голос сообщили:

– Противник меняет курс.

Харвуд сказал:

– Насколько я вижу, он тоже начинает дымить. Хороший признак.

Взорвался еще один снаряд, и Вудхаус доложил:

– Немец ведет огонь по «Ахиллесу» из 5,9-дюймовых орудий, сэр.

– И берет нас в вилку, – досадливо поморщился Харвуд, – одиннадцатидюймовыми. Давайте уйдем вправо, а через несколько минут вернемся на прежний курс. Это собьет их артиллеристов.

Несмотря на все усилия, «Эксетер» оставался главной целью противника. Немецкий линкор ни на минуту не прекращал обстрел. Наблюдатели постоянно докладывали:

– Прямое попадание в «Эксетер»…

– «Эксетер» меняет курс…

– Еще одно попадание… и еще одно…

– У них осталась только одна башня, сэр.

Часы показывали 6:40. «Эксетер» изменил курс, чтобы выпустить торпеды, и был подбит на повороте. Даже с флагманского корабля было видно, как сильно накренился крейсер на левый борт, хотя до него было более девяти миль. Наступил самый драматичный момент сражения. В нескольких ярдах от левого борта «Ахиллеса» одиннадцатидюймовые снаряды сдетонировали на поверхности воды. Корабль осыпало дождем осколков, ставших причиной нескольких ранений и повреждения связи – вышло из строя радио на башне управления огнем. Концентрация огня прекратилась, а если учесть, что «Граф Шпее» был очень трудной мишенью, поскольку находился очень далеко – на пределе дальности действия шестидюймовых орудий, огонь британских крейсеров в течение некоторого времени оставался неэффективным. А тот факт, что видимых повреждений на «Графе Шпее» не было, отнюдь не поднимал боевой дух моряков. «Эксетер», похоже, вышел из боя. Крейсер имел сильный крен и дифферент, и еще одно прямое попадание могло стать для него последним.

– Дистанция! – воскликнул Харвуд.

Вудхаус немедленно узнал особый тон коммодора и, взглянув на индикатор, ответил:

– Восемнадцать тысяч, сэр.

И Харвуд понял: сейчас или никогда. Времени на раздумья не было. Следующие несколько минут покажут, чем закончится сражение – победой или поражением. Огромная разница в размерах между немецким линкором и британскими крейсерами больше не имела значения. Существует одна вещь, которой невозможно научить ни одну нацию или военно-морской флот, она может стать только результатом сотен лет традиций, неустанной работы и дисциплины – это наступательный дух. Построить и оснастить флот и обучить моряков можно за двадцать лет, но невозможно искусственно вдохнуть в новые корабли атмосферу доблести и отваги, создать этот самый наступательный дух, который помогает в нужный момент поставить на карту все и победить. Только чувствуя за спиной триста пятьдесят лет славных боевых традиций и грандиозных побед, Харвуд мог воскликнуть:

– Давай, Вуди! К черту все на свете приказы и инструкции! Мы должны отвлечь на себя его огонь. А с этого расстояния мы можем с тем же успехом забрасывать нашу зверюгу снежками!

Он не мог сказать ничего более приятного сердцу Вудхауса.

– Есть, сэр, – козырнул он и скомандовал штурману: – Идем на сближение с противником!

«Аякс» резко, как эсминец, повернулся на сорок градусов и устремился к «Графу Шпее». Вудхаус отошел на левое крыло мостика, чтобы лучше видеть, успевает ли за ним «Ахиллес». Он приказал:

– Шестьдесят градусов лево на борт.

Когда оба маленьких эсминца резво побежали на противника, Харвуд приказал:

– Передайте на «Ахиллес»: тридцать узлов!

Крейсера летели на немецкий карманный линкор почище иных эсминцев! Кормовые орудия больше не могли вести огонь по противнику и потому прекратили его. Но носовые орудия на обоих кораблях вели огонь непрерывно.

Прошло несколько минут. Расстояние сократилось до 13 тысяч ярдов, однако огонь с крейсеров все еще оставался недостаточно эффективным, чтобы отвлечь внимание противника от «Эксетера». «Граф Шпее» явно шел на сближение с крейсером, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Залп за залпом немцы упорно добивали раненый корабль. Все его орудия теперь молчали, во многих местах виднелись языки пламени, над палубой плыли клочья дыма. Было очевидно, что «Эксетер» потерял управление. Хотя двигатели, скорее всего, оставались целыми, поскольку крейсер продолжал двигаться на полной скорости с двадцатиградусным креном на правый борт. Из трубы валил черный дым, который вместе с пламенем пожаров делали его палубу и надстройку почти невидимыми. В 7:06 Харвуд приказал повернуть направо, чтобы навести все орудия на врага. И все же дистанция оставалась слишком большой. Снова был изменен курс, крейсера продолжали сокращать расстояние, одновременно ведя непрерывный огонь носовыми орудиями. Харвуд стоял на мостике и следил за процессом сближения. Вудхаус стоял рядом, смотрел на указатель расстояния и докладывал:

– Один три два… один ноль семь… девять два пять… восемь два шесть…

Это было великолепно. Моряками владела какая-то свирепая радость. И вот они подошли к противнику на дальность прямого выстрела. Теперь их огонь стал доставлять немецкому линкору заметное беспокойство. Было отмечено несколько попаданий в надстройку. «Граф „Шпее“» начал маневрировать, чтобы уклониться от летящих в него снарядов, и отвернул в сторону от «Эксетера». Он открыл огонь по двум маленьким крейсерам одновременно из 5,9-и 11-дюймовых орудий. Вудхаус приказал идти «змеиным курсом», и оба корабля, летя на полной скорости к противнику, стали одновременно крутиться и поворачиваться. Немец явно попал в затруднительное положение. Его огонь принял беспорядочный характер. И снова Харвуд приказал отвернуть вправо и навести все орудия на противника. На таком расстоянии промахнуться было невозможно. Одно попадание следовало за другим. Имея в своем распоряжении только шестидюймовые орудия, англичане не рассчитывали нанести тяжелобронированному линкору смертельный удар, но все же повреждения были изрядными. Насколько можно было определить, минимум два 5,9-дюймовых орудия уже были выведены из строя. Все это больше всего походило на действия эсминцев. Такая война была по душе Харвуду – не томительные, унылые прятки, а драка врукопашную, открытая встреча с противником лицом к лицу. Он азартно кричал:

– Получай, гад! Вот тебе еще! И еще! – Когда же после очередного попадания в башню 5,9-дюймового орудия появилась яркая оранжевая вспышка, за которой последовало облако черного дыма, он сорвал с себя фуражку, с размаху зашвырнул ее в угол и завопил: – Почем нынче снежки?

– Мы сделали это, – сказал Вудхаус. – Немец меняет курс.

«Граф Шпее» отвлекся от «Эксетера» и навел все орудия, кроме уцелевших 5,9-дюймовок, на маленькие крейсера. 5,9-дюймовые орудия продолжали вести огонь по «Эксетеру». «Аякс» и «Ахиллес» слегка увеличили дистанцию, но ни на минуту не прекращали огонь и продолжали идти «змеистым» курсом. Боевой дух команд теперь был настолько высок, что они с радостью разнесли бы немецкий линкор на кусочки голыми руками.

– Как вы считаете, сэр, – спросил Вудхаус, тщательно скрывая возбуждение, – он остановится и примет бой?

– Похоже на то, – сказал Харвуд.

– Торпеды готовы, – радостно отрапортовал Пеннефазер, с надеждой глядя на коммодора.

– Действуйте, – последовал ответ.

– Есть! – обрадовался Пеннефазер и добавил: – Необходим поворот на сорок градусов вправо, сэр.

Вудхаус отдал приказ. Пеннефазер побежал на свое место и сказал по телефону:

– Готовьте трубы левого борта. Дистанция максимальная, установки глубокие.

Штурман доложил:

– Еще десять градусов, сэр.

– Действуйте, – сказал Вудхаус.

Пеннефазер приник к биноклю и через несколько секунд проговорил:

– Готовность…

Штурман приказал:

– Руль прямо! Так держать!

И через мгновение, показавшееся вечностью, Пеннефазер скомандовал:

– Первая пошла… вторая пошла…

Матрос, не отходивший от телефона, доложил:

– Торпеды вышли, сэр.

И Вудхаус сразу же отдал приказ:

– Лево двадцать!

В тот же момент из переговорной трубы донесся голос артиллериста:

– Капитан, сэр!

– Да? – ответил Вудхаус.

– Летчик докладывает о приближении торпеды. Она пройдет перед нами.

Судя по всему, «Граф Шпее» выпустил свои торпеды одновременно с «Аяксом». Харвуд был общепризнанным торпедным экспертом, поэтому Вудхаус обратился с вопросом к нему:

– Отвернем влево?

Харвуд неохотно согласился:

– Только на несколько градусов. Она не может быть слишком близко.

Вудхаус бодро скомандовал:

– Лево на борт! – и сделал вид, что не заметил недоуменного взгляда Харвуда.

Через минуту или две из переговорной трубы раздался голос впередсмотрящего:

– Вижу след торпеды, сэр. Она только одна и проходит довольно далеко от нас.

Харвуд торжествующе покосился на капитана и проворчал:

– Ну, теперь мы можем вернуться на прежний курс?

Спустя несколько секунд, ровно в 7:25, когда расстояние между противниками составляло около четырех с половиной миль, «Аякс» получил прямое попадание одиннадцатидюймового снаряда, в результате чего оказалась выведена из строя башня X и повреждена башня Y. При такой дистанции снаряд пробил броню, словно это была тонкая бумага. В довершение всего он повел себя весьма странно и, прежде чем взорваться, прошелся по всему кораблю, причинив существенный ущерб. Это привело в ярость Харвуда, и он злобно заорал на офицера-артиллериста:

– Нечего ныть, у вас еще две осталось!

Рядом с Вудхаусом возник курсант.

– Капитан, сэр, – доложил он, – у башни Х горит снарядный элеватор.

– Отправляйтесь туда, – спокойно ответствовал Вудхаус, – и посмотрите, все ли под контролем.

Одиннадцатидюймовый снаряд разбил башню, без труда пробив ее броню. Здесь уже работала аварийная партия. Внутри находились люди. Все они были морскими пехотинцами. Они сидели и лежали на полу грязные, вспотевшие, но не могли выбраться наружу и задыхались от едкого дыма, распространяемого горящим снарядным элеватором. Лейтенант приказал включить оросительную систему, но она оказалась поврежденной. В эту минуту сверху на задыхающихся людей обрушился, словно дар небес, поток воды. С верхней палубы удалось подвести шланг.

К Харвуду подбежал запыхавшийся посыльный и сообщил:

– Это было прямое попадание в артпогреб башни Х, сэр.

Носовые башни продолжали вести огонь. Харвуд спросил:

– Есть потери?

– Да, сэр, – последовал ответ, – боюсь, что так. Снаряд прошел через каюты командира и секретаря, сэр, потом угодил на нижнюю палубу, натворил бед в артиллерийском погребе башни Х, снова взлетел наверх и взорвался в каюте коммодора.

– Хорошо погулял этот чертов кирпич, – заметил офицер-артиллерист.

Прибежавший Снотти доложил Харвуду:

– Коммодор, сэр, докладываю: одиннадцатидюймовый снаряд пробил вашу каюту и взорвался в спальне.

Харвуд спросил:

– Есть потери?

– Так точно, сэр, – ответствовал Снотти. – Он снес голову всем вашим клюшкам для гольфа, сэр. – В качестве доказательства маленькое чудовище продемонстрировало изувеченные клюшки.

Харвуд несколько секунд молча смотрел на них, потом изрек:

– Очень неспортивно.

Вудхаус заметил:

– Похоже, ваша каюта несчастливая, сэр.

– Но снаряд прошел и через вашу каюту тоже, капитан, – вставил Снотти.

– Сообщение с «Эксетера», сэр, – сказал главстаршина-сигнальщик.

Харвуд поспешил к нему, выхватил из рук бумагу и прочитал сообщение вслух:

– «Все орудия вышли из строя. Корабль держится на плаву и может идти своим ходом». – Он задумчиво взглянул на Вудхауса и проговорил: – Им, должно быть, здорово досталось. Интересно, смогут они без помощи дотянуть до Фолклендских островов?

Сообщение было отправлено, и через несколько минут поступил ответ: «От „Эксетера“ флагману. Могу добраться до Плимута, если прикажете. Прошу разрешения пересмотреть список необходимых запчастей».

Харвуд на несколько секунд прикрыл глаза. Оба моряка могли представить себе ситуацию на «Эксетере». Крейсер был хорошо виден – он все еще горел. К Вудхаусу подошел посыльный, и капитан доложил Харвуду:

– Боеприпасы подходят к концу, сэр.

Харвуд, грубо вырванный из мира грустных мыслей, резко крикнул:

– Что? Ну так поскребите по донышку! – Тут его мысли снова вернулись к капитану Беллу, и он сказал сигнальщику: – Передайте на «Эксетер»: «Следуйте на Фолклендские острова. Бог в помощь». – Затем он обернулся к Вудхаусу и энергично заявил: – Ладно, давайте продолжим.

Было 7:40. Гонка была слишком напряженной, чтобы продолжаться долго. Теперь расстояние между кораблями несколько увеличилось. «Граф Шпее» не мог выйти из боя, поскольку его противники оказались более быстроходными, но было очевидно, что ему изрядно досталось. Все же перестрелка длилась уже довольно долго. Харвуд сделал несколько быстрых шагов взад-вперед и обратился к Вудхаусу:

– Мы должны увеличить расстояние. Я собираюсь выйти из боя и атаковать еще раз после наступления темноты. Уходите и ставьте дымовую завесу. – И вслед за этим главстаршине-сигнальщику: – Передайте на «Ахиллес»: «Я выхожу из боя».

Вудхаус отдал приказ:

– Лево тридцать.

В этот момент раздался ужасный грохот в кормовой части корабля. Снарядом снесло главную стеньгу. Это был один из последних выстрелов этой фазы операции. Вудхаус с досадой заметил:

– Это значит, мы остались без антенн для радиосвязи. Надо сказать, чтобы срочно занялись установкой новых.

Харвуд, смотревший в бинокль на противника, сообщил:

– Как бы то ни было, немец не поворачивает за нами. А значит, мы будем преследовать его, но только зайдем с другой стороны.

Вудхаус, уже обдумывающий вопрос установки новой стеньги, мстительно добавил:

– И уж тогда немцам придется поломать голову насчет ремонта.

2. «АХИЛЛЕС»

Когда «Граф Шпее» двенадцатью неделями ранее впервые обнаружил свое присутствие в Южной Атлантике, «Ахиллес» работал у себя дома. Он являлся кораблем Новозеландского дивизиона Королевского ВМФ, и большинство членов его команды были жителями островов. Но с другой стороны, почти все офицеры и старшины были англичанами. Из четырех башен с шестидюймовыми орудиями три имели новозеландские орудийные расчеты, а на четвертой артиллеристами были морские пехотинцы. Дисциплина и мораль находились на очень высоком уровне. Капитан Парри пользовался заслуженной популярностью в команде. Матросы были энтузиастами своего дела, а капитану за период тренировок удалось научить их действовать быстро и эффективно. Почти сразу же после окончания обучения «Ахиллес» получил приказ присоединиться к эскадре коммодора Харвуда у берегов Южной Америки. После долгого путешествия через Тихий океан «Ахиллес» впервые зашел в материковый порт только в Сантьяго-де-Чили. Затем он проследовал через Магелланов пролив и присоединился к эскадре, патрулировавшей длинную береговую линию южного континента.

Непосредственно перед объявленным Харвудом сбором «Ахиллес» находился в районе Пернамбуку. Оттуда Парри проследовал к реке Ла-Плата, куда прибыл 10 декабря. «Эксетер» появился 12-го. Капитан Парри был горд высоким моральным духом своей команды. Он чувствовал, что неуправляемые элементы, должным образом направляемые, в нужное время только добавят перца в блюдо. Парри был человеком дальновидным, обладал живым воображением и по достоинству оценил политику великой морской державы, которая могла себе позволить посылать корабль из одного конца света в другой. Он гордился выпавшей на его долю возможностью работать и участвовать в сражении вместе с кораблями Королевского ВМФ. Бой на реке Ла-Плата был первым, в котором участвовал корабль из Новозеландского дивизиона. Вероятно, именно по этой причине из беседы с любым из двух миллионов жителей островов иногда казалось, что бой принял только один их корабль.

Лейтенант Уошбурн, замкнутый, но очень грамотный и опытный артиллерист «Ахиллеса», с которым мы уже встречались в башне управления огнем во время утренней боевой вахты, 13 декабря был главным командую щим офицером (ГКО) на утренней вахте. ГКО отвечает за корабль в отсутствие капитана. Когда в 6.10 была дана команда перейти к походной вахте, люди, как и на «Аяксе», разошлись по своим делам. Вахта Уошбурна еще не закончилась, поэтому он вернулся на мостик и стал обсуждать с капитаном Парри артиллерийские учебные стрельбы, которые предстояло провести в этот же день. Учитывая то, что должно было вот-вот случиться, в теме обсуждения была заключена тонкая ирония. Накануне Харвуд объявил о своих намерениях продолжать тактические учения, а это означало, что предстояла отработка процесса концентрации огневой мощи и системы бокового наблюдения и связи. Как уже было сказано, ни один офицер-артиллерист не любит, когда управлением его орудиями занимается кто-то другой, и Уошбурн не был исключением. Поэтому он много и весьма откровенно говорил об этом. Парри, занимавший совсем другое положение на корабле, лишь сочувственно улыбался и отмалчивался.

Система бокового наблюдения и связи – это другая составляющая разработанной Харвудом схемы разделения огня противника. Если две атакующие силы могут занять такое положение по отношению к противнику, что их линии огня располагались под прямыми углами, тогда каждый корабль может проинформировать, с каким недолетом или перелетом падают снаряды другого стреляющего корабля. До появления радаров и без воздушного наблюдения, на которое далеко не всегда можно было положиться, такая информация была очень важна. Иначе все, что мог сделать артиллерист, это корректировать огонь по тем залпам, которые попадали в одну линию с противником. Если противник скрыт вспышками, у вас недолет и необходимо было «взять повыше», если наоборот – у вас перелет, «берите пониже». По этим показателям и следовало ориентироваться. Если же некоторые вспышки перед противником, а некоторые за ним, вы взяли его в вилку, значит, все идет хорошо. Но удержаться на одной линии с противником, который, как и вы, очень подвижен, тяжело, и информация о других залпах представляется чрезвычайно важной. Уошбурн, конечно, это понимал. Но его безмерно раздражала необходимость вести огонь «в концентрации». Кто-то один всегда должен быть лучше, чем другой, и Уошбурн был убежден, что это обязан быть только он. Поэтому он неустанно жаловался всем, кто соглашался его слушать, включая капитана, мерившего шагами мостик, и штурмана лейтенанта Кобурна, высокого, худощавого и абсолютно невозмутимого типа, которого ничто не могло было вывести из состояния равновесия даже в столь ранний предрассветный час.

Примерно в пятнадцать минут седьмого впередсмотрящий сообщил:

– Вижу дым, пеленг красный 100.

В то же время они видели «Эксетер», который, как мы помним, шел последним в ордере и направился выяснить природу дыма. Парри и Уошбурн неспешно прошествовали на левое крыло мостика. Подобные доклады они уже слышали тысячами, и, несмотря на то что уважали интуицию коммодора, все же не надеялись встретить немецкий карманный линкор, который, когда они в последний раз слышали о нем, находился на три тысячи миль ближе к дому и Рождеству. Парри неторопливо поднес к глазам бинокль, Уошбурн воспользовался стационарным.

Обоим в ту же секунду стало ясно, что перед ними именно немецкий карманный линкор. Видимость была отменной, и уже можно было отчетливо рассмотреть башню управления, дальномер и тонкие перья оранжево-черного дыма. Но морякам больше ничего и не надо было. Они оторопело посмотрели друг на друга, и Парри проговорил:

– Боже правый! Это он! Вахтенный! Боевая тревога! Сообщите в машинное отделение, что мы скоро начнем увеличивать скорость до максимума.

Уошбурн немедленно побежал на свой боевой пост в башню управления огнем, воспользовавшись кратчайшим маршрутом – наружным трапом и запасным выходом, – снова взглянул на пришельца, теперь уже находясь в высшей точке корабля. Вне всяких сомнений, это был карманный линкор. Он опустился в кресло, скомандовал навести орудия на цель слева по борту, надел наушники и стал ждать указаний. А тем временем по кораблю разносились пронзительные звуки клаксонов, за которыми последовали сигналы горнистов. Команда сразу поняла, что это не учебная тревога. С помощью переговорных труб Уошбурн мог слышать все, что происходит на мостике. Старшина-сигнальщик доложил:

– «Эксетер» поднял сигнальный флаг: вижу противника.

Обязанности вахтенного офицера принял Кобурн. Парри сказал совершенно будничным тоном, словно предлагал поправить головной убор:

– Идем в трех-четырех кабельтовых от «Аякса». Строй свободный. Если противник откроет огонь, уклоняемся, но не слишком увлекаемся рулем.

Начали сбегаться на боевые посты артиллеристы: запыхавшиеся, одетые кое-как, еще не вполне проснувшиеся. Если учесть небольшие размеры башни управления огнем, в ней помещалось удивительно много людей. Все три башни управления на крейсерах были более или менее одинаковы, поэтому, описав одну, можно дать представление обо всех.

Офицер-артиллерист Уошбурн занимал место на самом верху и дирижировал оркестром.

Офицер Уотс – толстый, спокойный человек и очень опытный офицер – наблюдал за противником и постоянно рассчитывал его курс и скорость.

Офицер-прокладчик сержант Тимбл был очень крупным, краснолицым и медлительным человеком. Он был выходцем из Ольстера. Именно он следил, как падают снаряды вокруг вражеского корабля, и передавал данные. За тремя офицерами располагались два телеграфиста и юнга Дорсет, находившийся на прямой связи со всеми четырьмя башнями. В остальных башнях аналогичные посты также занимали юнги, которые обычно своей болтовней доводили всех до отчаяния. Этим утром им также было о чем поговорить.

Даже выше, чем три упомянутых офицера, располагался линейный дальномерщик Ширли, который, чтобы лучше видеть, становился на табуретку и высовывал голову наружу над башней управления и из этого положения мог прекрасно видеть все маневры «Аякса», чтобы иметь возможность корректировать положение при концентрации огня.

В нижнем помещении башни сидели наводчики, производившие наводку орудий в вертикальном и горизонтальном направлении. Горизонтальный наводчик вел огонь. Рядом с ними располагались два оператора, которые манипулировали рычагами и осуществляли корректировку расстояния, углов возвышения и поперечных уровней всех орудий. Их звали Шоу и Роджерс. Оба были новозеландцами. Также выходцами с далеких островов были Ширли, юнга Дорсет и наводчик старшина Стейси. Офицер-артиллерист, конечно, мог напрямую связаться с мостиком посредством переговорной трубы.

Немедленно по прибытии на боевой пост Уошбурн приказал закрыть все двери и люки, что заняло несколько минут. Далее последовал приказ всем башням зарядить орудия бронебойными снарядами.

Этот приказ, давший понять всем расчетам, что тревога вовсе не учебная, прозвучал в башнях и стал причиной обмена понимающими взглядами. После этого на «Аяксе» открыли огонь. Капитан Парри на мостике бросил взгляд на индикатор расстояний, на котором значилось 24 300 ярдов, и заметил:

– Максимальное расстояние.

– Ну, это не надолго, сэр, – ответил Кобурн.

И словно в доказательство над головой моряков засвистели одиннадцатидюймовые снаряды. Они огромными невидимыми птицами пролетели высоко в воздухе и с грохотом рухнули в воду, взметнув в небо мощные водяные колонны. Это был первый залп «Графа Шпее». Снаряды упали справа по курсу «Ахиллеса», и Парри отрывисто приказал:

– Право руля, штурман.

Удивленно взглянув на капитана, Кобурн подтвердил:

– Есть, сэр. Право двадцать.

Парри склонился к переговорной трубе:

– Артиллерия!

В ответ раздался голос Уошбурна. Парри медленно и отчетливо проговорил:

– Я всегда буду рулить в сторону последнего падения снаряда. Будьте готовы к соответствующей корректировке.

Уошбурн, сидя в башне, скорчил недовольную гримасу, которой никто не видел, и послушно ответил:

– Есть, сэр.

Парри медленно прошествовал в среднюю часть мостика и неожиданно обернулся к Кобурну, который все еще глядел на капитана разинув рот.

– Вы поняли?

Кобурн собрался с мыслями и ответил:

– Так точно, сэр. Надеюсь, противник не понял.

Парри сухо улыбнулся. Это правда, что подобный маневр всегда несколько рискован. В то же время поворот в сторону противника, если его огонь ведется с недолетом, и от него в случае перелета – это хитрость, имеющая глубокий смысл. Конечно, если такая тактика будет замечена противником, ему останется только оставить несколько залпов нескорректированными, и вы попадете прямо под огонь. При обсуждении сражения Парри всегда приписывал неуязвимость «Ахиллеса» мастерству Кобурна в выполнении этого плана.

В башне управления Уошбурн отдал команду:

– Бортовой залп!

Приказ прозвучал во всех башнях как сигнал привести заряженные орудия в полную боевую готовность. На панели рядом с Уошбурном замигали лампочки индикатора готовности орудий.

Из переговорной трубы донесся голос Парри:

– Артиллерия, открывайте огонь, как только будете готовы.

Пять лампочек уже загорелось, поэтому, не сводя глаз с индикатора, Уошбурн склонился к переговорной трубе и проговорил:

– Мы готовы открыть огонь, сэр.

– Действуйте!

Теперь горели уже все восемь лампочек, и Уошбурн сказал в микрофон:

– Огонь!

В это же мгновение звякнул огневой колокольчик, и секундой позже корабль вздрогнул от мощного удара – был произведен полный бортовой залп. И сразу все лампочки погасли. Артиллеристы перезарядили орудия, и лампочки вспыхнули снова. Меньше чем через двадцать секунд был сделан второй залп, потом третий…

В начале операции время полета снарядов составляло около пятидесяти секунд. В военно-морской артиллерии протяженность времени полета довольно трудно оценить. Уошбурн взглянул на часы. Ожидание, пока его «кирпичи» находятся в полете к цели, причем в воздухе находились одновременно снаряды трех бортовых залпов, было непосильным испытанием для его терпения.

Одним из устройств, расположенных в башне, было приспособление, издававшее серию вульгарных звуков в конце времени полета каждого залпа. Вот и теперь оно несколько раз коротко хрюкнуло. Это означало, что снаряды первого залпа уже на подлете к цели. Уошбурн и Тримбл приникли к биноклям. Единичный звук «отрыжки» проинформировал о моменте взрыва. В срочном порядке была произведена корректировка, и огонь продолжился. Уошбурн имел все основания быть собой довольным. Так продолжалось до тех пор, пока телеграфист, располагавшийся за его правым плечом, не проговорил ему прямо в ухо:

– Вызывает «Аякс». Подключаемся.

Потом он написал на листе бумаги, лежавшем под правой рукой Уошбурна, так что он мог легко все прочитать, расстояние и угол горизонтальной наводки, переданные флагманским кораблем. Так продолжалось следующие пятнадцать минут. «Аякс» и «Ахиллес» концентрировали свой огонь. Мы знаем, что Уошбурн думал по поводу того, что у него отбирали управление собственными орудиями, поэтому его мысли вряд ли стоит приводить в печати, и они ни в коей мере не умаляли профессиональных достоинств Десмонда Дрейера, артиллериста с «Аякса».

В 6:40, как уже было сказано, один из залпов «Графа Шпее» сдетонировал на поверхности воды в нескольких ярдах от «Ахиллеса» и засыпал его с левого борта осколками, большинство из которых обрушилось на башню управления огнем и на мостик. Следует отметить, что термин «осколки» является общим и может обозначать как небольшую щепку, так и крупный и весьма агрессивный кусок зазубренной стали. Несколько из таких осколков легко пробили пулезащитное ограждение мостика, ранив в обе ноги капитана Парри и в колено главного старшину-сигнальщика Мартинсона. Парри на несколько минут лишился сознания, потом пришел в себя, обнаружил, что лежит на палубе, и некоторое время соображал, что он там делает. Странно, но никакой боли он не чувствовал. Первым, что он услышал, был стон Мартинсона, которого санитары уносили в лазарет. Затем капитан поднялся и сел на край обезьяньего острова – платформы высотой около фута, идущей вокруг двух компасов. Что-то было не так, но он никак не мог сообразить, что именно. Неожиданно он понял, что орудия на корабле молчат.

В башне управления огнем шесть крупных осколков пробили дюймовую броню, часть которой влетела вместе с осколками внутрь. Уошбурн услышал громкий звук и лишился чувств. Вернувшись к реальности, он с удивлением понял, что в башне наличествует довольно много вентиляционных отверстий, которых не было ранее, а на полу распростерты чьи-то тела.

Парри встал на ноги и сделал несколько шагов в переднюю часть мостика. Он так и не понял, что ранен, пока ему не сообщил об этом санитар. Одного взгляда на носовые башни было достаточно, чтобы понять: орудия больше не наведены на врага. Оглянувшись через плечо, он увидел испещренную отверстиями башню управления. Он понял, что заполучил серьезные неприятности, и, приблизившись к переговорной трубе, сказал:

– Мостик вызывает башню управления. Говорит капитан. Артиллерия, вы в порядке?

В башне управления Ширли свалился с табурета, на котором стоял, из глубокой раны на бедре хлестала кровь. Оба телеграфиста были мертвы. Один из них провалился в нижнее отделение к наводчикам. Уошбурн получил два или три осколочных ранения головы и еще не вполне соображал, что к чему. Уотс спокойно проговорил в микрофон:

– Башня повреждена. Управление будет восстановлено. – Потом он повернулся к Уошбурну и сказал: – Идите сюда, сэр. Вам нужна перевязка.

– Что? Где? – забормотал Уошбурн. – Я в порядке.

Он провел рукой по голове и с искренним удивлением воззрился на окровавленную ладонь. С трудом сообразив, что к чему, он, наконец, выкарабкался из кресла и дал себя перебинтовать.

Примерно в это время подоспел запрос капитана. Уошбурн доложил обстановку и попросил прислать санитаров. Когда Уотс закончил свои манипуляции, к Уошбурну окончательно вернулась способность соображать. Он вернулся на свое место и огляделся. Оба наводчика на первый взгляд были в порядке. Шоу продолжал сидеть у своего инструмента, хотя и наклонился вперед. Орудийный огонь был периодическим и беспорядочным. С кормовым управлением было не все в порядке. Два человека, занимавшиеся этим, не могли продолжать выполнять свою работу, потому что подвергались постоянному негативному воздействию со стороны башни Х, которая вела огонь в непосредственной близости по цели, находящейся впереди. Оба оглохли, одурели от сотрясения, их все время рвало. Кстати, после боя оказалось, что больше всего на «Ахиллесе» была повреждена кормовая часть надстройки от огня собственных орудий.

Уошбурн решил, что надо брать управление в свои руки.

– Какие повреждения? – спросил он.

Старшина Хэден оторвался от телескопа и неуверенно проговорил:

– Приборы вроде бы в порядке, сэр.

Уошбурн громко объявил:

– Хорошо, посмотрим, что можно сделать. Переходим на управление из башни. Готовьтесь, Шоу!

Хэден подтвердил:

– Есть перейти на управление из башни, сэр.

Уошбурн еще раз окрикнул:

– Шоу!

Стейси, сидевший рядом с Шоу, тихо проговорил через переговорную трубу:

– Арчи отвоевался, сэр.

Уошбурн взглянул вниз. Шоу сидел на своем месте, но был мертв. Лейтенант приказал:

– Роджерс! Займите место Шоу!

Не говоря ни слова, Роджерс оттащил тело Шоу и занял его место. К этому времени уже прибыли команды санитаров и громко барабанили в дверь. Но только войти они не могли, потому что поврежденную осколками дверь намертво заклинило. И до самого конца сражения Уошбурн и его люди управляли огнем в компании с тремя мертвецами.

Антенны были сбиты, телеграфисты мертвы. В этих условиях Уошбурну не потребовалось много времени, чтобы сообразить: он снова сам себе хозяин и может управлять своим огнем самостоятельно. Огонь с «Ахиллеса» возобновился и снова велся постоянно и точно. Вот только не представилось возможности проинформировать «Аякс», что «Ахиллес» не может больше участвовать в совместных огневых действиях. Уошбурн вернул себе самостоятельность.

Парри, ноги которого начали неметь, сидел на подушке на высоком стуле, стоявшем на мостике, и оттуда командовал сражением. Старшина из корабельного лазарета занимался его ногами, но командир не обращал на это особого внимания. Именно в это время «Эксетер» получил серьезные повреждения, и всеобщее внимание бышо обращено к гибнущему кораблю. Парри как раз сообщал Кобурну, что «Эксетер» меняет курс, поворачивает на юг и скоро выйдет из боя, когда санитар закончил бинтовать одну ногу и сказал:

– А теперь, пожалуйста, другую ногу, сэр.

– А с ней-то что? – возмутился Парри и впервые соизволил опустить взгляд на собственные ноги. Только тогда он понял, что обе ранены.

Целеустремленные люди есть в любой профессии, особенно много их среди военных моряков. Пока на мостике происходила описываемая сцена, к дежурному механику лейтенанту Джасперу Эбботу подошел кочегар и сообщил:

– Я хочу заявить жалобу, сэр.

После каждого залпа из топок вырывалось пламя. Иногда кочегаров сбивало с ног. После каждой вспышки им приходилось заглядывать в котлы, чтобы убедиться, что горение продолжается. Задувало, как правило, верхние. Если это происходило, следовало их немедленно разжечь, вытащив с какой-нибудь стороны затычки и немедленно вернув их на место. Рев кругом стоял оглушающий.

Эббот, не сводивший глаз с датчиков, кивнул:

– Я вас слушаю.

– Сэр! – возмущенно заговорил кочегар. – Я уже пять минут пытаюсь сообщить на мостик обороты для внесения в журнал, а они отвечают, что их это не интересует. Когда же я стал настаивать, к телефону подошел штурман, велел мне заткнуться и послал… ну, в общем, далеко. – Его последние слова утонули в грохоте очередного залпа.

Эббот кивнул и сказал:

– Ничего страшного. Очевидно, они на мостике сейчас немного заняты.

В течение следующих сорока минут «Аякс» и «Ахиллес» вели упорный обстрел противника, сначала с дистанции шестнадцать тысяч ярдов, затем сократили ее до восьми тысяч. Так же как и на «Аяксе», на «Ахиллесе» все были изрядно разочарованы неспособностью нанести немецкому линкору серьезные повреждения. Британские крейсера выстрелили весь свой боезапас в течение часа, но не достигли видимых результатов. Тогда они, вероятно, еще не поняли, что отчаянная ярость атаки маленьких крейсеров лишила противника уверенности в собственной неуязвимости, заставила перейти к обороне, что немаловажно. После первых же минут боя «Граф Шпее» не показывал намерения схватиться с двумя маленькими крейсерами. После единственной серьезной атаки на «Эксетер» он на протяжении всего боя упорно двигался в западном направлении. И к этому его вынуждали «ничтожные» противники. За исключением короткого периода, когда его башня управления получила повреждения, Уошбурн грамотно управлял огнем. По его подсчетам, «Ахиллес» произвел около пятидесяти бортовых залпов. Действительное же их число оказалось двести десять.

Башни А и В на «Ахиллесе» произвели намного больше выстрелов, чем башни X и Y, которые могли вести огонь при угле поворота до тридцати пяти градусов. Орудия башен А и В так раскалились, что на них облупилась краска, они начали расширяться внутри кожухов и не могли «накатываться» после выстрела. Другими словами, они откатывались и оставались на месте. Расчеты довольно быстро поняли, что хороший удар по горячему казеннику быстро приводит их «в чувство».

В башне В возникла временная задержка с подачей снарядов. Расчеты продолжали вести огонь, забирая снаряды из штабелей. Когда же закончились бронебойные снаряды, дошла очередь до двух учебных снарядов, также хранившихся на стеллажах. Артиллеристами башни были новозеландцы, а они всегда были людьми действия. Командир расчета Сомервиль прикрикнул:

– Чего ждать! Заряжай их тоже!

Они также отправились по назначению, и Уошбурн, случайно встретившийся после войны в Гамбурге с артиллеристом «Графа Шпее», узнал, что один из учебных снарядов влетел в кают-компанию и закончил свой путь под койкой уоррент-офицера, немало озадачив последнего.

Насколько нам известно, примерно в 7:40 Харвуд прервал бой и под прикрытием дымовой завесы увел «Аякс» и «Ахиллес» – к изрядному разочарованию Уошбурна. В течение последних десяти минут у него появилось впечатление, что его снаряды наносят серьезные повреждения противнику, и он горел желанием продолжать бой. Правда, он позабыл, что очень скоро ему просто нечем будет наносить противнику повреждения. Он все еще ругался, когда его вызвал капитан Парри:

– Сколько снарядов осталось, артиллерия?

– Понятия не имею, – честно ответствовал Уошбурн. – Выясню и доложу.

Переговорив по телефону со всеми башнями, он записал полученные данные на спичечном коробке и сложил их в столбик. После этого он вызвал мостик и доложил уже гораздо более мирным тоном:

– Капитан, сэр!

– Да? – ответил Парри.

– Мы израсходовали двенадцать сотен снарядов. В погребах осталась одна треть боезапаса. Кочегары добровольно вызвались переносить боеприпасы от кормовых башен к носовым. Этим они сейчас и занимаются.

Парри сказал:

– Всем спасибо. С вами все в порядке?

– У нас есть потери, – ответил Уошбурн, – и это большая трагедия. Все остальное в порядке.

Кузнецы уже некоторое время усердно трудились над изувеченной дверью, и она, наконец, с визгом открылась. Санитары вошли в башню управления и стали выносить раненых и убитых. И тут Уошбурн впервые заметил, что сержант Тримбл, сидящий рядом с ним, странно побледнел. За все время боя он ни разу не открыл рот. Уошбурн спросил:

– Что с вами, Тримбл?

Тот медленно ответил:

– Ничего страшного, сэр. Сейчас я схожу в лазарет, и мне окажут помощь. У меня пара царапин на том месте, на котором сидят. – Он встал, кивнул и, никем не поддерживаемый, пошел к выходу. Сиденье его стула было разодрано осколком и все пропиталось кровью.

На корабле царило приподнятое настроение. На мостик и в башню управления один за другим шли морпехи, чтобы своими глазами увидеть разрушения. Верхняя палуба выглядела весьма неприглядно, не так из-за вражеских осколков, как от огня собственных орудий. К Кобурну прибежал посыльный – его карманы бугрились от избытка конфет и шоколада. Поспешно прожевав то, что было у него во рту, он доложил:

– Завтрак готов к раздаче, сэр.

Кобурн ответил:

– Очень хорошо. А откуда у вас столько шоколада? Украли ключи от кладовой?

– Никак нет, сэр, – последовал ответ. – Я вошел туда вполне легально. Дверь снесло взрывом.

Чуть позже от коммодора поступило предложение сыграть сигнал «Улучшение состояния» и выдать каждому члену команды порцию рома. Приказ был принят на ура, а Уошбурн был особенно впечатлен внезапно пробудившейся добротой своего главного помощника, который на протяжении трех часов являлся в башню каждые пятнадцать минут и спрашивал, не нужно ли что ему, Уошбурну. Впоследствии он обнаружил причину этого непривычного для упомянутого Джо Мосфорда состояния. Когда сей невысокий и чрезвычайно медлительный человек шел по палубе по своим делам, ему навстречу попался матрос, несший бутылку с изрядным количеством рома, причем явно не в том направлении, куда несли все остальные.

– Эй, сынок, – окликнул юношу Джо, – куда ты это тащишь?

– Обратно, – последовал ответ. – Нам больше не нужно.

– То есть как это не нужно? – возмутился Джо. – А ну, дай это мне! – И несколькими глотками прикончил бутылку.

Такими были моряки на «Ахиллесе».

3. ХУКИ БЕЛЛ

Вы, наверное, помните, что сразу после наступления рассвета капитан Белл ушел с мостика, оставив за себя лейтенанта-коммандера Смита. Его, конечно, проинформировали о замеченном дыме на горизонте и о двух сообщениях коммодора, но причин выходить на палубу у него, строго говоря, не было. Он лежал на койке и читал. Он снял только китель и ботинки и лежал на койке одетый.

Зажужжал сигнал тревоги – такой же звук издает разъяренная пчела. Капитан сразу сел и начал надевать ботинки, одновременно прислушиваясь к докладу. Голос Смита звучал отчетливо и неторопливо:

– Капитан, сэр, я полагаю, что «Шеер» находится у нас слева по курсу.

– Очень хорошо, – так же спокойно ответствовал Белл. – Играйте боевую тревогу.

Он аккуратно зашнуровал ботинки, взял китель и вышел на палубу. Через несколько секунд он уже стоял на мостике. Его каюта располагалась прямо под ним.

Еще на трапе он услышал визг боцманской дудки, крики помощников и возбужденные голоса юнг:

– Всем на боевые посты!

Горнист на мостике сыграл боевую тревогу. Белл слышал топанье множества ног по трапам и палубам, взволнованные голоса матросов. Повсюду раздавались громкие команды офицеров и старшин, приказывающие готовить орудия к бою.

На мостике также царила суматоха. Все бинокли были наведены на противника. По телефону и переговорной трубе передавались четкие и ясные приказы, словно тревога была не боевой, а учебной. Белл проследовал на свое место в передней части мостика, навел бинокль на противника, который уже был виден вполне отчетливо, и приказал:

– Поднять боевые флаги! Скорость двадцать восемь узлов.

Главный старшина-сигнальщик сказал:

– Есть, сэр, – и побежал в корму к переговорной трубе.

Штурман скомандовал:

– Двести сорок оборотов!

Белл снова взглянул на противника и сказал:

– Лево двадцать, – потом добавил, обращаясь к артиллеристу: – Открывайте огонь немедленно по готовности, – а потом к Смиту: – Передайте всем, что мы вступаем в бой с немецким карманным линкором.

В этот момент на мостике появился коммандер Грэхем. Он на бегу застегивал пуговицы на кителе. Бросив взгляд на противника, он переглянулся с Беллом, и тот взволнованно проговорил:

– Ну, наконец-то, коммандер, вот и он.

Грэхем кивнул и ответил:

– Я обойду всех и подбодрю людей.

Корабль уже достиг скорости двадцать пять узлов и продолжал ее наращивать. Вой вентиляторов котельного отделения теперь даже заглушал рев ветра. «Эксетер» поворачивал направо. Белл подошел к штурману, посмотрел на компас и сказал:

– Подходим как можно ближе к противнику, – потом спросил: – Время?

– 6:18, – последовал ответ.

Как раз в это время упали первые снаряда с «Графа Шпее». Сначала послышался резкий свист, потом взрыв. По обеим сторонам корабля в небо поднялись огромные фонтаны воды. Белл заметил:

– Они взяли нас в вилку первым же залпом. Нам лучше раскрыть зонтики, господа.

Дженнингс доложил из башни управления:

– Мы открываем огонь, сэр.

– Прекрасно, – ответил Белл, и уже в следующее мгновение звякнули колокольчики и в воздух взвились первые снаряды.

Смит неожиданно вспомнил о глубинных бомбах, уложенных на стеллажах на квартердеке. Как и торпеды, глубинные бомбы являются неудобными пассажирами, тем более когда тебя обстреливает противник. Прямое попадание – и корма будет начисто оторвана. Он попросил разрешения сбросить их за борт и получил ответ:

– Конечно, и чем быстрее, тем лучше.

Огонь не прекращался. На «Эксетере» было только три башни, но в них находились восьмидюймовые орудия, и весь корабль при каждом бортовом залпе содрогался. «Граф Шпее» находился в пределах дальности действия орудий «Эксетера», и британские моряки уже отметили два попадания. Крейсер шел со скоростью тридцать узлов, и в мачтах и фалах свистел на все лады ветер. «Эксетер» был намного ближе к «Графу Шпее», чем остальные крейсера, и значительно превосходил их размерами, поэтому не приходилось сомневаться, что очень скоро он станет главной целью немецкого линкора. Белл и его коллеги двигались спокойно и деловито в едком дыму горящего кордита. Каждые двадцать секунд или около того звон колокольчика возвещал об очередном залпе. И вот «Эксетер» действительно стал главным объектом атаки. Снаряды взрывались со всех сторон, и Белл приказал начать маневрирования, чтобы выйти из-под удара. «Граф Шпее» изменил курс и навел все свои орудия главного калибра на крейсер. Снаряды посыпались смертельным градом. Море превратилось в массу белой пены. В таких условиях «Эксетер» не мог оставаться невредимым долго. И вот раздался сильный взрыв, и из-под форштевня корабля вырвался длинный язык пламени.

Смит выкрикнул:

– Прямое попадание в малярную мастерскую! – Потом он наклонился к переговорной трубе и приказал: – Спасательные партии на нос!

Внизу на полубаке раздались крики. Пожарную партию возглавил лейтенант Морс. Из внушительной дыры в носовой части корабля вырвалось пламя и дым. Пока люди тянули шланг, Морс побежал вперед с огнетушителем. Он уже преодолел половину расстояния, когда раздался еще один взрыв, сильнее, чем предыдущий. Стена пламени скрыла Морса – с мостика его не было видно. Когда же дым рассеялся, на месте, где находился Морс, возникла рваная дыра такого размера, что в нее мог бы провалиться автобус. Носовая башня упорно продолжала вести огонь. Помрачнев, Белл приказал:

– Оповестите команду, что мы наносим такой же серьезный ущерб противнику, как и он нам.

Следующий залп упал в воду с недолетом. Пожарная партия занималась тушением двух пожаров. Белл как раз собирался приказать штурману изменить курс, когда раздался оглушительный взрыв, и языки пламени взметнулись прямо перед лицом офицера. Его ударило волной обжигающе горячего воздуха, и в первый момент он решил, что ему оторвало голову. Осознав, что голова на месте, он инстинктивно закрыл лицо руками, чтобы защитить глаза, и отшатнулся. Вокруг него люди падали на палубу. Воздух наполнился криками и стонами. По мостику пронеслась метель, только вместо снега она принесла осколки металла, сокрушившие все на своем пути. Там, где мгновение назад царило спокойствие и рабочая обстановка, остались куски искореженных труб и разорванного металла. Повсюду зияли пробоины. Белла отбросило назад на компас. Он продолжал прикрывать руками глаза. Куда-то делась фуражка. На несколько секунд повисло гробовое молчание.

Белл опустил руки, убедился, что они залиты кровью, и спросил:

– Штурман, как вы?

Ответа не последовало.

Он спросил:

– Главстаршина, вы здесь?

Никто не ответил.

Неужели все убиты или ранены? Повсюду на длинном узком мостике лежали люди. Белл слышал стоны умирающих и тяжелораненых. Сам он остался в живых разве что чудом. Вероятно, его спасло то, что он стоял в передней части мостика. Когда взорвался снаряд, осколки взвились в воздух, пролетели мимо него, ударили в крышу над его головой, срикошетили вниз и убили всех, кто находился за его спиной. Град стальных осколков пощадил командира крейсера. Он потерял фуражку, его лицо почернело и покрылось кровью из-за глубокой царапины на лбу. Крошечные осколки впились в радужную оболочку обоих глаз, но это он обнаружил значительно позже.

Билл Ропер, капитанский посыльный, стоял в шести футах за ним и был ранен в пах. Теперь он, сдерживая стон, старался подняться на ноги. Белл пытался докричаться до рулевого или до машинного отделения, но связь, судя по всему, была прервана.

– Слава богу, Ропер. Вы в порядке?

Ропер засунул руку в карман и молча кивнул.

Белл сделал еще одну тщетную попытку связаться с машинным отделением. Никто не ответил. Штурман был убит. Главстаршина-сигнальщик тяжело ранен. Корабль был неуправляем и при этом двигался со скоростью тридцать узлов. Он выписывал восьмерки, но огонь не прекращался. Восьмидюймовые орудия продолжали с равными интервалами выплевывать снаряды, сотрясая корпус корабля и заволакивая палубу и мостик едким дымом горящего кордита. Белл сказал:

– Пошли, Ропер, – и поспешил в корму, крича: – Спасательную команду на мостик!

У трапа его встретил коммандер Грэхем:

– Слава богу, с вами все в порядке, сэр. Между палубами сильный пожар. Мы пока справляемся.

На мостик снова посыпались осколки. Белл спросил:

– Что с башней В?

– Выведена из строя, сэр. Почти все убиты. Прямое попадание снесло практически всю броню. Вам тоже досталось от этого взрыва.

Белл кивнул и сказал:

– Если огонь распространится, затопите артпогреба.

На палубе царил сущий ад. Работали спасательные команды. Капеллан метался между умирающими. Крейсер несся вперед, словно взбесившаяся лошадь, завывал ветер, выбрасывая высоко вверх клубы дыма. Белл крикнул:

– Я иду на кормовой командный пост. Боже правый, что это?

Грэхем оглянулся, чтобы посмотреть, куда показывает командир, а Белл стянул с его головы шапку и напялил на свою. Ошарашенный моряк решил, что командир сошел с ума, но Белл ухмыльнулся, посмотрел на Грэхема вполне разумными глазами и спокойно проговорил:

– Извини, Бобби, но у капитана должен быть головной убор, а я свой потерял. Придется тебе извлечь свой парадный. Пошли, Ропер.

Идти приходилось очень медленно. Палуба была завалена обломками. Носовая башня была уничтожена, из нее вырывалось пламя, ослепляя всех, кто находился рядом. Огонь распространялся. Беллу приходилось перебираться через груды обломков, обходить пожарные партии, занимавшиеся тушением. У руля никого не было, и неуправляемый корабль летел вперед на высокой скорости, и все же кормовые башни продолжали вести огонь. Несмотря на отчаянное положение или, возможно, из-за него, люди были охвачены вовсе не паникой, а боевым задором, признаки которого были видны везде.

Белл пробирался на кормовой командный пост, и Билли тащился за ним следом. Он чувствовал, что слабеет с каждым шагом, но ничто на свете не могло заставить его покинуть капитана. У торпедных труб правого борта Белл встретил Смита. Оба были ранены, покрыты копотью и при этом непонятно чему радовались. Белл весело проговорил:

– Привет, Смитти. Мостик приказал долго жить. Я иду на кормовой командный пост. Как дела?

Не дождавшись ответа, он полез по вертикальному трапу вверх.

Смит бодро доложил:

– Почти все торпедные расчеты убиты или ранены, сэр.

Ропер полез за Беллом, который спросил через плечо:

– Свободные люди есть?

– Все при деле, сэр! – выкрикнул Смит и поспешил по своим делам.

В течение нескольких долгих мгновений, показавшихся ему вечностью, Билл Ропер кулем висел на трапе. Он был уверен, что не сможет подняться наверх. Пробегавший мимо санитар спросил:

– Порядок, парень?

Билл скрипнул зубами, кивнул и полез по трапу за капитаном.

Кормовой командный пост представлял собой открытую платформу, расположенную над верхней палубой между катапультой и главной мачтой. Ремонтники уже вовсю работали, чтобы восстановить связь. Ответственным был старшина. По платформе гулял ветер, поднимавшийся из трубы черный дым закрывал солнце, а сорванные снарядом антенны раскачивались, угрожая выколоть глаза работающим людям. К ногам капитана Белла рухнул большой семифунтовый изолятор. Прошествовав на платформу, Белл объявил:

– Я буду командовать кораблем отсюда.

– Все виды связи нарушены, сэр.

– Гирокомпас?

– Вышел из строя, сэр.

– Доставьте компас из катера!

Старшина сказал матросу:

– Принеси компас из вельбота левого борта.

А Белл добавил:

– Один сюда, один вниз, и поставьте рулевого. Я буду передавать приказы по цепочке людей. Поторопитесь!

Старшина подпрыгнул и скрылся из вида. Уже через несколько секунд стало слышно, как он кричит матросам:

– Эй вы, там, организуйте цепочку в нижний рулевой отсек! Найдите кого-нибудь из артиллеристского расчета.

Появился Грэхем и перелез через окружающие платформу поручни:

– Вы посылали за мной, сэр?

Их обдало мелкими брызгами. Белл сказал:

– Да. А это еще что такое, черт побери?

– Бензин из пробитого бака самолета. Мы пытаемся сбросить его за борт.

С грохотом и яркой оранжевой вспышкой выстрелило орудие кормовой орудийной башни. Белл сказал:

– Очень надеюсь, что у вас получится. Еще одна подобная вспышка, и нас тут всех постигнет судьба Жанны д'Арк.

Совсем рядом раздался чудовищный взрыв. В «Эксетер» угодило сразу два снаряда – друг за другом. Крейсер сильно кренился на правый борт, но тем не менее уцелевшие орудия продолжали вести огонь. Вокруг Белла, словно по мановению волшебной палочки, стали появляться люди. Они инстинктивно тянулись к капитану, надеялись на него. Старшина-сигнальщик доложил, что принял на себя обязанности главстаршины. Прибежал лейтенант Макбарнет с компасом в руке для выполнения функций штурмана. Цепочка для передачи приказов также была выстроена. Белл сказал:

– Приказы будут передаваться через моего посыльного. Приготовься, Ропер.

Небольшая группа людей заняла свои боевые посты. Все они смело смотрели в лицо противника. Макбарнет доложил:

– Вражеский корабль идет прямо на нас, сэр.

– Лево двадцать градусов, – скомандовал Белл.

Приказ был передан Макбарнетом Биллу Роперу, потом по людской цепочке вдоль по палубе, через квартердек, потом через люк тремя палубами ниже туда, где полдюжины раздетых до пояса людей осуществляли ручное управление рулем. Это была очень тяжелая работа, и, как бы быстро приказ ни передавался по цепочке, это отнимало время, и, когда он поступал к измученным рулевым, следующий уже находился в пути. Но это был единственный способ управлять кораблем.

Пока «Аякс» и «Ахиллес» на всех парах неслись к немецкому линкору, положение на «Эксетере» стало отчаянным. Враг явно вознамерился покончить с крейсером, его снаряды поражали цель с удивительной точностью. И все же крейсер сражался. Еще одна башня была разбита, но кормовая продолжала стрелять, а офицер-артиллерист лейтенант Дженнингс управлял огнем, возвышаясь над ней. Смит доложил, что в трубах осталось четыре торпеды, и получил приказ при первой возможности выстрелить их. Стоящих на маленькой, открытой всем ветрам платформе офицеров обжигало и оглушало то собственное орудие, то рвущиеся неподалеку снаряды противника. Но моряки не отступали, и приказы следовали по живой цепочке один за другим.

Неожиданно наступила странная тишина. Кормовая башня – последняя уцелевшая – прекратила огонь. Как раз в это время на платформу вышел стармех. Заметив его, Белл спросил:

– Привет, чиф, как дела внизу?

Механик был потрясен картиной разрушений, увиденной по пути наверх, поэтому мгновение помедлил с ответом.

– Двигатели и котлы целы, сэр.

– Противник быстро приближается, – доложил Макбарнет.

И Белл, впервые утратив обычную невозмутимость, воскликнул:

– А у нас ни орудия, ни торпеды! Лево десять!

Приказ был передан. Белл повернулся и посмотрел на немецкий линкор. В распоряжении английского капитана оставался только один снаряд весом шесть тысяч тонн, движущийся со скоростью тридцать узлов. Он подошел к Грэхему и тихо, так чтобы слышал только он, проговорил:

– Что ж, Бобби. Похоже, нам остается лишь одно. Немец твердо решил с нами покончить. Поэтому, если он мне даст хотя бы долю шанса, я буду его таранить.

Он слышал, как Грэхем судорожно сглотнул, и с грустью припомнил, что его коллега – женатый человек, имеет семью и детей. Но когда тот ответил, его голос звучал ровно и спокойно:

– Понимаю, сэр.

– Это будет нашим концом, – продолжил Белл, – но и его концом тоже. А сейчас значение имеет только это.

Макбарнет потрясенно воскликнул:

– Противник меняет курс, сэр!

– Это «Аякс», – радостно завопил Грэхем, – и «Ахиллес»! Они подошли на расстояние выстрела! Они отвлекают его!

Все офицеры, находившиеся на командном посту, не сводили глаз с «Графа Шпее». Неожиданно линкор оказался в окружении многочисленных водяных фонтанов – это падали снаряды с британских крейсеров. Британские офицеры были искренне изумлены скоростью маневрирования «Графа Шпее». Теперь, подвергшись яростной атаке маленьких крейсеров, немецкий линкор принялся маневрировать, чтобы под прикрытием дымовой завесы уйти из-под обстрела. Белл вцепился в поручни и воскликнул:

– Боже правый! Они всерьез его обстреливают! Они отвлекли его внимание! Мы можем уходить! Лево двадцать градусов!

По «Эксетеру» больше никто не стрелял. Беззащитный, разбитый, охваченный огнем крейсер направился в южном направлении, а «Граф Шпее» повернул на запад. Британские моряки вплотную подошли к последней черте, но не переступили ее.

Они чувствовали себя так, словно очнулись от ночного кошмара. Лейтенант-коммандер Смит сидел на искореженной торпедной трубе и жевал что-то зеленое. Грэхем глянул на него сверху вниз и спросил:

– Что ты ешь?

Смит радостно сообщил:

– Капусту. Хочешь кусочек? У меня еще есть. – И он бросил вверх лохматую половинку капустного вилка.

И неожиданно все осознали, что только что избежали верной смерти. Грэхем поймал капусту. Она была хрустящей, сочной и свежей.

– Хотите кусочек, сэр? – спросил он Белла.

Капитан взял капустный лист, и вскоре все стоящие на платформе сосредоточенно жевали. Беллу показалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел.

– Ммм… вкусно, – пробормотал он. – Уже, наверное, время ленча.

– 7:30, сэр, – сообщил верный Билл Ропер. Он говорил слабым голосом, парня сильно шатало.

Белл был потрясен:

– Неужели прошло только семьдесят пять минут с тех пор, как мы обнаружили противника? – Только теперь он заметил нездоровую бледность Билла и мягко спросил: – Ропер, ты ранен?

Билли ответил:

– Да, сэр.

– Тогда немедленно отправляйся к доктору, – приказал командир. – Кто-нибудь, проводите его.

Билли собрал в кулак всю свою волю и ответил довольно бодрым голосом:

– Я могу идти один, сэр.

– Ну так иди скорее, – сказал Белл, а когда юноша ушел, заметил, обращаясь к Грэхему: – Отличный парень!

А Билл тем временем спускался на палубу. Он думал о Хулии, о девушке, которой пообещал обязательно вернуться. «Я должен вернуться, – снова и снова повторял он себе, – и я непременно вернусь, я обещал».

Внезапно на него навалилась такая сильная усталость, что двигаться не стало никакой возможности. Ноги подкосились, в ушах зашумело, и юноша без сил опустился на палубу.

А на кормовом командном посту сигнальщик передал Беллу сообщение:

– С флагманского корабля, сэр. Просят доложить состояние.

Белл взял в руки листок бумаги и спросил:

– Какое наше состояние, Бобби?

– Все орудия вышли из строя, – отрапортовал Грэхем, – имеется несколько возгораний, но они нами локализованы:, мы быстро принимаем воду. Имеется крен около пятнадцати градусов на правый борт и дифферент на нос. Около сотни убитых и раненых. Двигатели и котлы в целости.

Белл кивнул и сказал сигнальщику:

– Передайте на флагман: «Все орудия вышли из строя. Корабль на плаву и может идти своим ходом».

Такое донесение получил Харвуд на «Аяксе». До Фолклендских островов было около тысячи миль, но Харвуд не сомневался: если это вообще в человеческих силах, Хуки Белл туда доберется. Когда пришел приказ, Белл кивнул, словно ничего другого и не ждал. Вокруг него кипела работа. Шла борьба за живучесть корабля. Вскоре механик доложил:

– Поступление забортной воды прекращено, сэр. Скоро выровняем посудину.

Одновременно старшина сообщил, что связь восстановлена и гирокомпас функционирует нормально. Тогда Макбарнет, указав на компас, извлеченным из вельбота, с негодованием воскликнул:

– Тогда заберите скорее отсюда эту рухлядь!

Белл сказал:

– Штурман, курс на юг, скорость восемнадцать узлов. – А потом подмигнул Грэхему: – Что ж, Бобби, пожалуй, нам пора заняться уборкой.

4. ОНИ ТОЖЕ СЛУЖАТ…

Узники «Графа Шпее» все, как один, были сильными активными мужчинами и потому во время сражения находились в особенно неприятном положении. Они были слепы и абсолютно беззащитны. Их жизнь подвергалась нешуточной опасности, но они ничего не могли с этим поделать. Они знали, что «Граф Шпее» атакован одним или несколькими кораблями, но не знали, кем были нападавшие. Патриотизм заставлял их верить, что это были англичане. Но все были согласны, что самым ужасным для них оказалась полная неопределенность, помноженная на отчаянное желание знать исход сражения, так же как и полнейшая беспомощность во время затянувшейся игры в кошки-мышки, которая велась за пределами стальных стен, в которых они были заключены. Сначала над головой свистели снаряды, затем последовала бесконечная гонка, когда минуты стали казаться часами, а часы днями.

Когда «Граф Шпее» открыл огонь из одиннадцатидюймовых орудий, единственное, что связывало пленных с внешним миром, были отверстия от болтов в двери. К одному из них намертво прилип Дав, докладывавший обо всем, что видел, и так же, как и все пленные, отчаянно кашлявший из-за поступающих через вентиляционные отверстия дыма и пыли. Потом начали обстрел британские крейсера, и карманный линкор был вынужден маневрировать, правда не прекращая огонь. Грохот стоял ужасный, а в замкнутом пространстве стальной коробки тюрьмы казался воистину адским. Гигантский корабль непрерывно поворачивался, качался и подпрыгивал. Дав сообщил, что видит невдалеке фонтаны воды. Неожиданно он увидел, как рядом с бортом взорвалось сразу несколько снарядов и на палубу хлынул дождь осколков. Дав отскочил от двери и бросился на пол, словно по волшебству оказавшись под столом со Стабсом и еще двумя капитанами. Пленные слышали, как куски металла ударялись в надстройку, падали на палубу. Раздался душераздирающий скрежет, за ним треск – это снесло часть радарной мачты. Такое попадание в начале сражения можно считать чрезвычайно удачным, потому что оно значительно снизило точность стрельбы «Графа Шпее».

Стабс сказал, отодвинув колено Дава, которое больно уперлось ему в ухо:

– Очень близко.

– Они пристрелялись, – согласился Дав. – О первом же прямом попадании мы наверняка узнаем.

Взрывы раздавались все ближе. По крыше тюрьмы стучали обломки. Слышались крики, топот ног. Из громкоговорителей неслись приказы. Происходило явно что-то серьезное, но времени строить догадки не было, потому что в надстройку «Графа Шпее» подряд угодило полдюжины снарядов. Всякий раз, когда стофунтовый снаряд с маленьких крейсеров или двухсотпятидесятишестифунтовый гость с «Эксетера» попадал в цель, линкор содрогался, раздавался скрежет разрываемого металла, крики раненых. Эти звуки тонули в грохоте залпов 11-и 5,9-дюймовых орудий, одно из которых располагалось непосредственно перед дверью тюрьмы. В адскую какофонию шумов вплетался треск зениток и вой двигателей несущегося на полной скорости линкора. Когда же он начинал маневрировать, людям приходилось хвататься за столы, стулья, стойки или друг за друга, чтобы удержаться на ногах.

Да и сами пленные создавали немало шума. Люди кричали, строили предположения, ругались, молились, угрожали и шутили. Уже произошло четкое разделение пленных на две партии: патриотов, кричавших: «Ура! Поддайте ему еще!» – и реалистов, не имевших желания отправиться на дно в компании с командой немецкого линкора от снарядов своих соотечественников. Последним очень не нравилось поведение стармеха и старпома «Дорик Стар», которые лежали на полу и пели «Нет ничего лучше дома».

Те, кому не хватило «естественных» укрытий – столов, стульев и ящиков, забились в углы и накрыли голову одеялом. Для пущей защиты все надели фуражки. Люди обычно чувствуют себя намного спокойнее, если могут хоть чем-то прикрыться. На британских судах расчеты четырехдюймовых орудий укрываются от залпов одиннадцатидюймовых орудий под полотняными навесами. Говорят, что казначей – младший лейтенант, некоторое время понаблюдав за ходом сражения, задернул занавеску, потому что так чувствовал себя в большей безопасности.

Неожиданно сверху что-то полилось – этакая «небесная роса». Дав недоуменно проговорил:

– Что за запах?

Люди начали принюхиваться.

Офицерам не потребовалось много времени, чтобы определить, что это такое. Раздался хор возбужденных голосов:

– Это же бензин… высокооктановый бензин… потуши сигарету, идиот!

Дав воскликнул:

– Подбили самолет, и он сейчас как раз над нашей головой!

Теперь взрывы и скрежет рвущегося металла следовали сплошной чередой. Капитан «Ньютон Бич» мрачно заметил:

– Пристрелялись. Если бензин загорится, все мы тут поджаримся до хрустящей корочки.

– Как тот йоркширский пудинг, который ты приготовил в прошлое воскресенье, – съязвил его друг.

Радист с «Тайроа», раненный при захвате его судна и не слишком ловко двигавшийся с забинтованной ногой, попросил:

– Мистер Мерфи, когда я буду готов с одной стороны, переверните меня, пожалуйста.

Те, кому доводилось переживать воздушные налеты, могут представить себе картину во всех деталях. Непрекращающаяся бомбежка продолжалась около ста минут. Дав по этому поводу заметил:

– Это не пикник.

Когда Харвуд прервал сражение, «Граф Шпее» на полной скорости направился в западном направлении. Как мы знаем, Харвуд вовсе не возражал против того, чтобы отпустить противника из зоны действия своих орудий, но не из виду. Он приказал «Аяксу» и «Ахиллесу» держаться вне зоны досягаемости орудий немецкого линкора, которая была намного большей, чем у британских орудий. Конечно, когда расстояние сокращалось, стрельба возобновлялась, причем далеко не всегда по инициативе немецкой стороны. Отрывочный огонь велся весь день. Таким образом «Граф Шпее» предупреждал своих преследователей, что подходить к нему ближе опасно, что же касается британской стороны, там имелись слишком импульсивные натуры, вроде Уошбурна, которые всегда рады при малейшей возможности бросить камень в противника.

А пленные на «Графе Шпее» находились в укрытиях, если, конечно, таковыми можно считать столы и одеяла. Пыль, обломки и разлетевшиеся личные вещи покрывали столы, пол и распростертые тела людей. Все молчали. Корабль двигался на полной скорости, и пленные прислушивались к натужному вою дизелей. Уже полчаса, как прекратился огонь. После адского шума битвы установившееся относительное спокойствие казалось чем-то необычным. Дав подал голос первым.

– Как вы считаете, все закончилось? – спросил он.

Стабс очень вежливо проговорил:

– Не будете ли вы так любезны слезть с моих ног? Уже минут пятнадцать, как не стреляют.

– Скорее полчаса, – сообщил другой голос. – Я посмотрел на часы, когда все стихло.

Люди начали садиться, вытягивать онемевшие конечности, выползать из-под столов. Капитан «Ньютон Бич» сказал:

– Я бы многое отдал, чтобы узнать, чем кончилось дело. Вы считаете, наши корабли потоплены?

– Не похоже, – ответило с полдюжины голосов одновременно.

Стармех с «Треваньона» пояснил:

– Прислушайтесь, корабль идет на максимальной скорости. Мы бы так не спешили, если бы потопили противника.

– Да и Лангсдорф обязательно бы остановился, – продемонстрировал лояльность Дав, – чтобы подобрать уцелевших.

Пленные медленно возвращались к нормальной жизни. Довольно быстро они вспомнили, что время завтрака уже прошло – в животе у многих громко урчало. Раздались недовольные голоса:

– Я голоден!

– Я подыхаю с голоду!

– Я жив, – объявил Дав. – Все остальное не имеет значения.

Стабс озабоченно потрогал свои круглые щеки и сообщил:

– Надо побриться. Я не чувствую себя человеком, пока не побреюсь.

– Чиф, я тоже умираю с голоду, – заныл раненый радист с «Тайроа». – Сходи посмотри, может быть, что-нибудь осталось в кладовой.

– Сходи сам, Ральф, – отмахнулся Мерфи.

– Что? В моем состоянии?

Мерфи ухмыльнулся и направился в сторону кладовой. В этот момент раздался страшный взрыв и в помещении погас свет. На голову людей посыпались осколки. Сквозь вентиляционные отверстия хлынули клубы пыли и едкого дыма. Все снова бросились в свои импровизированные укрытия. Некоторые спрятали голову под спасательными жилетами. Через некоторое время дым рассеялся, из отверстий в покореженной стали показался дневной свет. В верхней палубе появилась изрядная дыра. Дав и Стабс в один голос крикнули:

– Кто-нибудь ранен?

Все были целы.

Люди с опаской рассматривали груду покореженной стали, нависшую над их головой. Дав торжественно изрек:

– Должно быть, снаряд угодил в палубный бимс. Повезло. Иначе мы бы с вами тут уже не разговаривали.

Старший механик «Треваньона» был явно исполнен патриотической гордости. Он заявил:

– Кто сказал, что «Граф Шпее» потопил наши корабли? Они висят у него на хвосте!

– Ты имеешь в виду, у нас на хвосте, – язвительно уточнил кто-то.

Инженер из Уэльса выспренно сообщил:

– Мое сердце с нашими парнями.

– Жаль, что все остальные части твоего тела здесь, – заметил радист – представитель партии реалистов.

Дав взгромоздился на стол и смог дотянуться до разорванного потолка.

– Помогите мне, кто-нибудь, – попросил он, – я хочу посмотреть, что там творится.

Его подняли вверх так, чтобы он смог просунуть голову в дыру.

– Боже мой! – воскликнул он. – Что там творится! Попадание в еще одно 5,9-дюймовое орудие. Везде работают аварийные партии. Ущерб от взрывов и осколков изрядный. Левая сторона мостика превратилась в груду обломков. Стальные двери сорваны, везде развернуты шланги, поливают палубу. Наши парни хорошо поработали. По палубе разбросаны куски лееров, еще какие-то железки… Эй, да мы меняем курс. Все орудия наведены в сторону кормы. Похоже, что Лангсдорф убегает! Наших кораблей я не вижу, море совершенно пустынно. Кажется, мы…

Ослепительно яркая оранжевая вспышка заставила его со всей возможной прытью убрать голову. Он выпустил из рук бимс, за который держался, и мешком рухнул в помещение, где его подхватили товарищи по несчастью. Отдышавшись, он сообщил:

– Немцы ведут огонь в сторону кормы из носовой башни. С линкором еще далеко не покончено, но похоже, одна из кормовых башен выведена из строя.

Дав не знал, что наблюдательные моряки на британских крейсерах пришли к тому же заключению. Следующий залп упал с большим недолетом. Создавалось впечатление, что немецкий линкор не ведет прицельный огонь по своим назойливым преследователям, а огрызается, словно раненый тигр. Харвуд приказал увеличить дистанцию до двадцати двух тысяч ярдов. Не было смысла подвергать его маленькие корабли риску повреждения, пока в этом не было жизненной необходимости. Противник двигался в западном направлении, что вполне устраивало англичан. Вполне можно было держаться в отдалении. Люди на «Аяксе» пили чай и ели сандвичи с беконом. Настроение оставалось приподнятым. Охота продолжалась, только перешла в новую стадию. Харвуд сказал:

– Мы приблизимся и покончим с ним, когда начнет темнеть. Приблизимся так, чтобы немецкий линкор оказался между нами и закатом. На фоне западного неба он будет отлично виден, а нас защитит темнота.

Долгий день продолжался. Тигр морей подходил все ближе к земле. Охотники следовали на безопасном расстоянии. Если они позволяли себе неосторожно приблизиться, загнанный зверь начинал проявлять характер, и вокруг охотников начинали подниматься фонтаны воды. Подобные действия не оставались безответными. Взволнованные наблюдатели на берегу пришли к выводу, что поблизости происходит грандиозное морское сражение. Радиолюбители перехватили несколько донесений, и повсюду поползли слухи, что где-то в море в районе устья реки Ла-Плата ведут бой крупные силы немецкого и британского флотов. Везде от Рио до Баия-Бланка мирные торговые суда искали убежища в ближайших портах. Адмиралтейство рассылало шифрованные телеграммы военно-морским атташе Аргентины, Бразилии и Уругвая.

В тот же день, то есть в среду 13 декабря, когда солнце опустилось за горизонт, смотритель маяка в Пунта-дель-Эсте заметил в темноте силуэты кораблей, увидел вспышки, похожие на летние зарницы, и услышал грохот канонады.

А в тюремном помещении линкора день прошел как страшный сон. Те немногочисленные немцы, которые контактировали с пленными, наотрез отказывались отвечать на вопросы. Пища была холодной – в основном это были консервы. Очевидно, камбузы были уничтожены. Электричества не было. Только отдаленный гром орудий преследователей и голос орудий линкора, ведущих ответный огонь, свидетельствовали о том, что преследование продолжается. Наконец, день закончился. Через дыру в палубе пленные наблюдали, как небо сначала побледнело, потом порозовело и, в конце концов, потемнело. А «Граф Шпее» все так же двигался на запад. Среди пленных повисло молчание. У них были спички, и в темноте мерцали маленькие точки зажженных трубок и сигарет. Пленные слышали взрывы падающих невдалеке снарядов, стаккато бьющих в борт и палубу осколков, чувствовали, как содрогается корпус. Дав пошевелился и вполголоса заметил:

– Кажется, они собираются нас прикончить.

Стабс недовольно заворчал, извлек трубку и раздраженно спросил:

– Чиф, неужели нельзя наладить свет?

Выслушав в десятый раз заверения, что сделать ничего нельзя, потому что одним из снарядов, судя по всему, перебило кабель в корме, он затих. Мерфи без всякого энтузиазма предложил:

– Как насчет рождественских украшений?

– А что, – проговорил чей-то оживленный голос в темноте, – это идея. У нас есть бумажные фонарики и свечи. Дайте кто-нибудь спички.

Дав уже рылся в картонных коробках. Зажгли свечи. Один за другим появлялись огоньки в совершенно не соответствующих обстановке японских фонари ках. Извивающиеся драконы, демоны и распускающиеся в темноте цветы жасмина высвечивали напряженные усталые лица пленных офицеров. Мерфи зажег маленький фонарик и повесил в своем углу, проговорив:

– Здесь должен быть хотя бы какой-нибудь свет, иначе мой ангел-хранитель может меня не заметить.

Прошел еще час. Стрельбы не было. Создавалось впечатление, что теперь «Граф Шпее» шел медленнее. Свечи догорали, и причудливые китайские фигурки тускнели, а потом исчезали совсем. Начало сказываться напряжение. Люди молчали, но так старательно прислушивались, словно от этого зависела их жизнь. Неожиданно инженер из Уэльса прошептал:

– Он снижает скорость, парни.

Напряжение снова возросло. Несколько человек подошли к двери в надежде что-нибудь услышать. Другие столпились под дырой в палубе, с тоской глядя на звездное небо. Кто-то лег на палубу и прижал к ней ухо – вдруг раздастся какой-нибудь характерный звук. В темноте были видны силуэты людей, слышалось их дыхание, но только случайный огонек зажженной сигареты выхватывал из мрака лицо. Инженер из Уэльса снова сказал, на этот раз громче:

– Корабль останавливается.

Это была правда. Шум двигателей – биение сердца корабля – стих. Линкор бесшумно, увлекаемый инерцией, скользил по воде. Неожиданно Дав громко выругался:

– Вот что он задумал! Лангсдорф решил спрятаться в темноте и дать нашим кораблям проскочить мимо. А он ляжет на обратный курс и растворится в море.

Люди возбужденно зашевелились и заговорили все разом. Стабс крикнул:

– Дав прав! К утру он уже будет в сотнях миль отсюда!

Голоса стали громче, перешли на крик. Люди топали ногами, изо всех сил стучали по дверям и переборкам, набирали в легкие воздух и издавали отчаянные вопли ненависти, отчаяния и беспомощности. Неожиданно наблюдатели у двери призвали офицеров к спокойствию:

– Тише! Успокойтесь! Кто-то идет.

Шум постепенно стих и стал слышен топот тяжелых ботинок на палубе. Потом кто-то отдал приказ и в маленьких отверстиях от винтов мелькнул свет – на палубе зажгли электрический фонарик. Пленные уже окончательно успокоились и отступили на несколько шагов от двери, образовав полукруг. Послышался громкий стук – очевидно, снаружи пытались открыть дверь, поврежденную осколками. Попытки увенчались успехом. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился лейтенант Херцберг в сопровождении корабельного полицейского. За ними стояли двое вооруженных часовых.

Дав сделал шаг вперед и потрясенно выкрикнул:

– Херцберг, вы собираетесь!..

Немецкий лейтенант не дал ему договорить. Он вполне дружелюбно обнял его за плечи и громко сказал:

– Не волнуйтесь, Дав, все в порядке. – Потом он поднял фонарь и обратился ко всем присутствующим: – Минуту внимания, господа.

Уж что-что, а внимание он тут же получил. Медленно, словно взвешивая каждое слово, Херцберг проговорил:

– Господа, для вас сражение закончилось. Мы находимся во внутренней гавани Монтевидео… – Тут его голос утонул в удивленных возгласах. До офицеров дошел смысл сказанного. Херцберг заговорил громче, чтобы перекричать остальных: – Капитан Лангсдорф поручил передать вам, что мы находимся на территории нейтральной страны – Уругвая. В соответствии с международными законами вы все завтра будете освобождены.

Договорить ему все-таки не дали. Новости явно ошеломили англичан. Людей охватило некое радостное безумие. Херцберг, судя по всему, был вполне доволен и принялся жать протянутые ему руки. Среди них была и рука капитана Дава. Одни пленные выражали свою бурную радость криками, другие пели, третьи плакали. Дав пробился сквозь толпу, вышел на палубу и с наслаждением вдохнул свежий морской воздух. Ему хотелось побыть одному. Он не сомневался в информации Херцберга, но все же с трудом поверил своим глазам, увидев совсем рядом очертания Монтевидео с его огнями и небоскребами. Корабль продолжал медленно скользить вперед. Он был так близко к берегу, что были слышны автомобильные гудки. Немецкий карманный линкор действительно вошел во внутреннюю гавань Монтевидео.

Глава 8

ПУРПУРНАЯ ЗЕМЛЯ

Когда, благодаря связям чикагской компании «Ред мит пэкинг» с производителями мяса Уругвая, Майк Фаулер отправился в Монтевидео, он знал о Южной Америке и реке Ла-Плата столько же, сколько знает средний американец или англичанин, то есть ничего. Для него это было просто очередное задание.

До того как он прибыл в Монтевидео, где ему сказали обосноваться, он даже не удосужился отыскать этот город на карте. Да и зачем? Билет ему и так купили. Поэтому по прибытии он был приятно удивлен, обнаружив, что Монтевидео – большой и вполне современный город, расположенный на северном берегу реки Ла-Плата, которая в этом месте достигала ширины пятьдесят миль. В нем была самая большая и красивейшая в мире естественная гавань, а в непосредственной близости от делового центра с роскошными отелями, небоскребами и даже такими приятнейшими продуктами современной цивилизации, как ночные клубы и бары, располагаются километры чистейших песчаных пляжей. Один бар – «У Маноло» – находился прямо на пляже, открывался поздно и работал почти до утра. В нем Майк чувствовал себя как дома. Он здесь постоянно питался, заказывал еду заранее, и Маноло обналичивал его чеки. Оркестр был неплох, а певица по имени Долорес с фигурой, напоминающей песочные часы, чуть хрипловатым голосом и латиноамериканским темпераментом – и того лучше. Майку здесь нравилось, и знаний об Уругвае у него значительно прибавилось. Информацией он был обязан по большей части Попу.

Настоящее имя Попа было Мануэль Герерра Мактавиш, и он взял Майка под свое покровительство. Попу потребовалось пятнадцать секунд, чтобы понять: Майк – тот человек, кого он так долго ждал. Американцу предстояла трехмесячная работа в Уругвае, он имел в своем распоряжении внушительную сумму и собирался честно оплачивать услуги Попа. С тех пор гаучо регулярно каждую пятницу получал заработанное.

Поп называл себя «ушедшим на покой». В Уругвае можно прожить на очень небольшие деньги, если иметь друзей, а у Попа их были сотни. Но все же у него имелась небольшая работа, связанная неким не вполне ясным образом с администрацией порта. Очевидно, это была не слишком обременительная работа, потому что когда он взял над Майком шефство, то прилип к нему накрепко, стал ближе, чем Ангел к Тобиасу. Он понимал, что, завладев по-детски восторженным вниманием Майка в качестве гаучо, он должен продолжать играть роль такового. Поэтому, вернувшись со своим новым боссом в Монтевидео, он не переоделся, как намеревался, в нормальную городскую одежду, а продолжал везде ходить в полном облачении гаучо. При этом он откровенно наслаждался восхищенными взглядами изредка встречавшихся незнакомцев и грубым удивлением остальных жителей города, в основном являвшихся его друзьями или родственниками. Единственное, на что он жаловался (и Майк с сочувствием выслушивал его сетования), это что из-за глупых полицейских придирок ему нельзя носить на поясе большой нож – неотъемлемую и самую живописную часть костюма гаучо. «Когда я не чувствую здесь свой нож, – любил повторять он, выразительно похлопывая себя по бедру, – у меня начинается люмбаго».

Майк приобрел мощный, хотя и весьма потрепанный фургон, чтобы перевозить свою аппаратуру, и нанял восторженного юнца с местной радиостанции, который мог эту аппаратуру обслуживать. Это была современная передвижная записывающая установка, состоящая из множества частей, и юноша обычно проводил все свободное время в восхищенном созерцании этого дива. Когда Майку предстояла запись, он разбирал и раскладывал ее, потом снова собирал. Этот индивидуум никогда не разговаривал, редко ел и всегда выпивал два литра красного вина в день – не больше, но и не меньше. Звали его Тони, и он был итальянским эмигрантом во втором поколении.

Утром 13 декабря Майк и Поп находились в Монтевидео. Они делали сюжет в Конкордии – за Колоном, и уехали с ранчо на рассвете. Это был необычный оранжевый рассвет, за которым последовал небольшой дождь и легкая дымка. Это было не похоже на чистый прозрачный рассвет, который видели на своих кораблях британские моряки. Майк был рад дождичку – он прибил пыль. Дорога проходила по гладкой равнине, лишь иногда попадались холмы, невысокие, не более шестисот футов, но каменистые. Повсюду на ровных участках паслись бесконечные стада херфордских коров, среди которых разъезжали конные гаучо, державшиеся с большим достоинством и выглядевшие необыкновенно импозантно в своих развевающихся на ветру пончо. К тому моменту, как фургон Майка достиг Минаса – небольшого, но живущего напряженной жизнью торгового городка с широкими улицами и квадратными белыми домиками, солнце уже взошло, и дымка рассеялась. Майк решил сделать остановку в кофейне на углу и выпить эспрессо. Мимо, весело болтая, шли итальянки. Минас был похож на игрушечный итальянский город, по чьей-то прихоти построенный в центре пампы. До столицы оставалось восемьдесят миль, и Майк поспешил дальше. По дороге он весело распевал песню испанских гаучо, которой научили его временные служащие, Поп, по обыкновению, улыбался и курил, а Тони сидел сзади и держал на коленях самые хрупкие части аппаратуры. День был чудесный. Бело-коричневые коровы меланхолично жевали траву, лучась сытостью и здоровьем. Перед ними весело порхали стайки зеленых попугаев, на телеграфных столбах с решительным видом сидели птицы-печники.

Майк взглянул на часы. Было 7:30. «Эксетер» к этому времени уже вышел из боя и отправился в тысячемильный, полный героизма и человеческих трагедий поход на Фолклендские острова.

В девять часов Майк и его спутники добрались до отеля. После завтрака Майк, чтобы выполнить свое обещание, пошел на площадь Независимости. Это была очень большая площадь в самом центре города, обсаженная стройными пальмами. Здесь всегда было шумно из-за автомобильных сигналов. В Монтевидео не было запрета на подачу звуковых сигналов в городе, и автомобилисты с утра до ночи жали на клаксоны. Вокруг площади стояли длинные приземистые строения и сводчатые аркады. Только с одной стороны возвышался Паласио-Сальво – единственный в Монтевидео небоскреб. Это причудливое сооружение имело двадцать семь этажей и было украшено башенками, куполами, небоскребами и прочими несвойственными подобным сооружениям архитектурными элементами. Здание было в высшей степени уродливым, зато с верхних этажей открывался удивительный вид на реку Ла-Плата, и в ясные дни, когда дул памперо, их обитатели утверждали, что видят аргентинский берег. Они даже видели смог, поднимающийся над великим городом Буэнос-Айресом, расположенным в ста двадцати милях вверх по реке.

Майк купил в своем любимом киоске газету, прошел мимо здания, где жил и работал президент, и приблизился к гигантской конной статуе Артигаса,[24] установленной в самом центре площади. Майк никогда не носил головных уборов, но теперь держал в руках шляпу. Остановившись перед статуей освободителя, он водрузил шляпу на голову, потом торжественно снял ее и слегка поклонился. За действиями американца с интересом наблюдали четыре торговца открытками и два унылых фотографа, бездельничавшие у своих черных камер, напоминающих рахитичного мустанта с непристойной выпуклостью, свисающей между тремя ногами. Прежде чем они успели предложить свои услуги Майку, тот отошел от статуи и быстро зашагал к Паласио-Сальво. По дороге он встретил своего соотечественника и коллегу, который находился в Буэнос-Айресе и Монтевидео по заданию Юнайтед Пресс. Тот пребывал в большом волнении.

– Слышал новости? – воскликнул он. – Рано утром в море было большое сражение. Англичане с немцами. Оно, кажется, до сих пор продолжается. В Пунта-дель-Эсте слышна стрельба тяжелых орудий. Никто ничего толком не знает, но в ней участвует «Эксетер», это точно. Примерно в половине седьмого нарушено радиомолчание, и с тех пор эфир гудит от сообщений.

Выдав эту сногсшибательную информацию, репортер понесся через площадь. Майк побежал за ним.

– Куда ты? – крикнул на бегу Майк.

– В Пунта-дель-Эсте. Морское сражение проходит в постоянном движении. Может быть, они зайдут туда или что-то будет видно. Ты должен сообщить своей фирме, чтобы вы не остались в стороне.

Он вскочил в ожидающую его машину и уехал.

Только теперь Майк обратил внимание на группы людей, оживленно что-то обсуждающие. На угол площади, визжа тормозами, вылетел фургон с газетами и остановился. Его моментально окружила толпа мальчишек-разносчиков, которые хватали пачки и разбегались по сторонам. Определенно что-то происходило. Майку тоже передалось всеобщее волнение. Если, предположим, один из кораблей зайдет в реку Ла-Плата в поисках укрытия или даже сражение переместится сюда, он станет единственным американским радиорепортером на месте события. Такой шанс выпадает раз в жизни. Его шефы с ума сойдут от радости. Если повезет, его пошлют в Европу. Может быть, он станет вторым Квентином Рейнолдсом. Майк был знаком с одним уругвайцем, занимавшим квартиру на двадцать пятом этаже Паласио. Пришлось его разбудить. Вместе они вышли на просторный балкон. Ничего особенного не было видно, только все суда, находившиеся поблизости, явно спешили в порт. Из порта не выходило ни одно. Они долго стояли на балконе, вглядываясь в даль и вслушиваясь в доносившиеся со стороны моря звуки, и в конце концов услышали идущий с востока мерный гул, напоминающий далекий гром – канонаду тяжелых орудий.

Зазвонил телефон, и приятель Майка схватил трубку.

– Немецкое информационное агентство передало сообщение, – заявил он.

Послушав минуту, он сказал:

– Позвони мне, если узнаешь что-нибудь еще. – Потом он повернулся к Майку: – Это действительно большое сражение. Немцы объявили о грандиозной победе на море. Англичане все отрицают. Немцы сообщили, что сегодня утром один из карманных линкоров вступил в бой с «Эксетером» и двумя малыми крейсерами, идентифицированными ими как «Аякс» и «Ахиллес». Во время боя «Эксетер» был сильно поврежден и затоплен. Малые крейсера также получили существенные повреждения и вышли из боя. Вроде бы направляются сюда. Англичане пока не сделали никакого заявления. Впрочем, этого и следовало ожидать – обычная политика адмиралтейства. Но какая-то доля правды в сообщении немцев, несомненно, есть. Ты бы лучше сообщил своему начальству и забил для себя места, пока сюда не прислали одного из всесильных сладкоголосых репортеров.

Но Майк уже не слушал. Он со всех ног несся вниз по лестнице. Лифт в этом здании был местного производства, а значит, чрезвычайно медлительный. Ждать его не стоило. Было 11:30.

К полудню сообщение немецкого информационного агентства облетело весь мир и даже до лордов адмиралтейства дошло, что хранить секреты уже нет никакого смысла. Следовало сказать правду, даже несмотря на то, что сражение еще не закончилось. Поэтому было сделано официальное сообщение для информационных агентств, в котором кратко отмечалось, что произошло сражение между карманным линкором и британскими крейсерами, которое еще продолжается. Факт затопления «Эксетера» категорически отрицался. К этому времени волнение охватило население всего Западного полушария. Война подошла к их порогу. В городах на атлантическом побережье Южной Америки возникали и распространялись самые противоречивые и неправдоподобные слухи. Во второй половине дня стало очевидно, что сражение перемещается в район реки Ла-Плата. Население Буэнос-Айреса и Монтевидео пребывало в крайнем волнении. Уже стала известна правда о сражении, и жители нейтральных государств прониклись искренним уважением к отваге моряков трех маленьких крейсеров, вступивших в неравный бой с многократно превосходящим их по силе противником. С аргентинского побережья видели искалеченный крейсер «Эксетер», который шел на небольшой скорости с сильным креном на правый борт. Капитан Белл, опасаясь за живучесть корабля, старался держаться как можно ближе к берегу, чтобы в случае опасности можно было спасти корабль или хотя бы команду. Вдоль берега до Мар-дель-Плата и далее стояли толпы зевак, а конные отряды, симпатизирующие англичанам, даже организовали круглосуточные береговые вахты, целью которых являлось оказание помощи поврежденному кораблю. Аргентинцы, вовсе не бывшие настроены пробритански, искренне восхищались молчаливым мужеством британских моряков, ведших «Эксетер» на юг. Аргентинское правительство даже отправило капитану Беллу радиограмму, в которой в самых изысканных выражениях выразило восхищение отвагой моряков крейсера и предложило ему воспользоваться всеми средствами, имеющимися в Баия-Бланка, включая военно-морскую верфь и госпиталь. Сообщение было перехвачено адмиралтейством, которое тут же направило вежливое, но совершенно ненужное напоминание о международных законах, связанных с интернированием. Однако Хуки Белл уже успел выразить благодарность за щедрое предложение и отказаться.

Он все еще оставался на кормовом командном посту, где провел почти весь день. Выпустив последний снаряд, он вышел из боя, хотя пока находился в районе боевых действий. Как и Харвуд, Белл не знал намерений противника и мог только догадываться о них, представляя себя на его месте. Когда «Граф Шпее» направился на запад, никто из англичан и предположить не мог, что Лангсдорф следует в нейтральные воды, не говоря уже о заходе в нейтральный порт. С точки зрения преследователей, «Граф Шпее» не получил сильных повреждений. Они были уверены, что немецкий линкор попытается затеряться в море, направившись либо на северо-восток, либо на юго-запад. Скрывшись в Атлантике, он мог найти уединенный уголок, где отремонтировать повреждения, а потом пробираться к родным берегам – в Германию. Так считал и Белл – простой, бесхитростный человек. «Граф Шпее» легко мог снова наткнуться на «Эксетер», и, поскольку Беллу нечем было обороняться – разве что солеными морскими ругательствами, такая вероятность не могла не беспокоить британского командира, и по этой причине он также старался держаться ближе к берегу. Корабль дрожал, скрипел и стонал, совсем как человек, в носовые помещения продолжала поступать вода. Команда работала буквально на износ, чтобы обеспечить его живучесть. Переборки спешно укреплялись, для ликвидации пробоин использовались все доступные подручные средства. Люди тушили уже локализованные пожары, налаживали, насколько это было возможно, жизнь на корабле. Очень беспокоил фор-марс. Мачты «Эксетера» были обычными старомодными столбами с очень высокими деревянными стеньгами, и, поскольку все опоры были сбиты, при каждом крене корабля они гнулись и раскачивались, как молодые деревца. Казалось непонятным, почему они до сих пор не сломались у основания и не рухнули на палубу. Белл отправил артиллериста посмотреть, что можно сделать. При нормальных условиях наверх послали бы человека, который, закрепив подходящий канат, убрал или спустил стеньгу. Поскольку это было невозможно, оставалось подпирать ее. Мачта продолжала угрожающе качаться, но, к великому облегчению Белла, оставалась на месте.

Как раз перед получением предложения аргентинского правительства механики представили полный отчет о состоянии корабля. И хотя повреждения были очень серьезными, потери в живой силе ужасными, а на то, чтобы привести корабль в мореходное состояние для перехода на Фолкленды, требовалось двадцать четыре часа, информация вселила оптимизм. А учитывая, что Белл в душе сомневался, что «Эксетеру» удастся дотянуть до Фолклендских островов, с его души упал огромный камень, он приказал увеличить скорость до десяти узлов и отправился навестить раненых.

Перед оставшимися в живых членами команды стояла грустная и страшная задача – идентифицировать останки погибших. Перекличка выявила отсутствующих, но во многих случаях идентифицировать куски человеческих тел было невозможно. Место взрыва одиннадцатидюймового снаряда вполне можно было считать крематорием. Но тем не менее следовало сделать все возможное, и оставалось только удивляться, как человеческое горе и чувство долга способны помочь людям выполнить самую страшную задачу. Останки людей собрали и зашили в парусину, потом палубы и переборки тщательно вымыли. Белл послал за капелланом, и было решено провести погребальную церемонию перед рассветом. Молчаливые погребальные команды переносили людские останки на квартердек, где к страшным сверткам привязывали тяжелые грузы, готовя их к погребению.

Каюта Белла, расположенная в корме, была светлой и просторной. Белл приказал освободить ее от мебели и использовать в качестве помещения для госпиталя. Туда он сейчас и направлялся. Моряки лежали рядами. Одни были ранены смертельно и должны были умереть через несколько часов, ранения других были менее серьезны. Но все, кто мог говорить, утешали друг друга. Первым, с кем заговорил Белл, был Билл Ропер. Парень лежал на спине в ближайшем к двери углу. Он был очень слаб, цветом лица мог бы поспорить с привидением, но в полном сознании. Белл опустился рядом с ним на колени и спросил:

– Как ты, Ропер?

– Все хорошо, сэр, – чуть слышно прошептал тот. – Мне жаль, что я вас подвел.

– Не говори ерунды, Ропер, – резко ответил Белл. – Твоя помощь была неоценима. Я обязательно отмечу это в своем рапорте.

В глазах парнишки появился едва заметный огонек, и он слабо улыбнулся.

Белл спросил:

– Ты что-нибудь хочешь?

Билли покачал головой и что-то проговорил, но был так слаб, что Белл ничего не услышал.

– Что? – спросил командир и наклонился ниже.

По лицу раненого струился пот, но улыбка не исчезла. Он сделал над собой видимое усилие и прошептал:

– Вы только живите, сэр.

Несколько мгновений Белл не мог заговорить, боялся, что голос сорвется, но быстро взял себя в руки и уверенно сказал:

– Не волнуйся, с тобой все будет в порядке. – После этого он быстро встал и перешел к следующему раненому.

Он уделил каждому несколько секунд. Одни находились в полубессознательном состоянии, другие мучились от страшной боли, но стоически сносили все тяготы и встречали командира улыбками. Он не услышал ни единой жалобы – только вопросы об исходе сражения и новости о противнике. Это не могло не воодушевить командира.

После заката началась погребальная церемония. На западе всюду, насколько хватало глаз, тянулся низкий пурпурный берег. На квартердеке был уложен длинный ряд мешков – их было более шестидесяти. Все тела лежали ногами к морю и были накрыты флагом британского ВМФ. На заупокойную службу, которую вел священник в белом облачении, собрались все свободные от работ офицеры и матросы. Каждый при желании мог встать у тела своего погибшего друга и проводить его в последний путь, когда со словами «и мы придаем его тело морю» мешки упадут за борт. Когда подошел этот самый страшный момент, голос его преподобия Джорджа Гроувза на мгновение дрогнул, а когда последний мешок скрылся в водах Атлантики, зазвенел с новой силой.

– Их тела покоятся с миром, – возвестил он, – а имена будут жить вечно.

Во время службы коммандер Грэхем несколько раз искоса посматривал на капитана. Белл стоял, обнажив голову, рядом с капелланом, ветер шевелил его густые волосы, а его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Он выглядел очень расстроенным, но величественным и непобежденным. После окончания службы он, не говоря ни слова, вернулся на кормовой командный пост.

Стоя на небольшой высокой платформе, он смотрел туда, где за узкой полоской земли скрылось солнце. Боль разрывала его сердце. Кроме того, у него сильно болели глаза. Но он никому ничего об этом не сказал. Он считал, что у молоденького лейтенанта-хирурга, ни разу не сомкнувшего глаз до прихода на Фолклендские острова, есть более серьезные случаи. Как мы помним, у него были мелкие осколки в радужной оболочке обоих глаз. Сначала он чувствовал некоторое облегчение, закрывая глаза, но открывать их потом оказалось так больно, что легче было стараться не закрывать вообще. Когда наступила ночь, он приказал принести на командный пост матрас и временами ложился отдохнуть. Корабль медленно двигался на юг. Белл не мог ни спать, ни просто закрыть глаза, но звезды успокаивали его.

Когда Харвуду стал ясен невероятный факт, что «Граф Шпее» входит в реку Ла-Плата, он приказал «Ахиллесу» обойти с севера остров Лобос, а «Аякс» направился за немецким карманным линкором, который, как выяснилось, шел в Монтевидео. Командир британской эскадры все еще не мог поверить в тот очевидный факт, что «Граф Шпее» зашел в нейтральный порт.

Река Ла-Плата в устье имеет ширину сто миль и разделена на два канала большой песчаной отмелью, известной под названием Английская банка. Может показаться странным, но песчаным банкам, впадинам и океанским течениям, причудливо разбросанным по глобусу, моряки чаще всего дают англосаксонские имена. Только Бог (и адмиралтейство) знает, кто назвал эту банку Английской. Здесь бывали Себастьян Кабот[25] и сэр Фрэнсис Дрейк.[26] Спустя двести лет адмирал Джордж Энсон поднял здесь флаг против испанцев, и капитан Кук проводил картографические исследования. Чарльз Дарвин на «Бигле» искал здесь убежища от памперо. Иными словами, банка была известна британским мореплавателям задолго до того, как коммодор Харвуд поднял здесь свой брейд-вымпел.

Пунта-дель-Эсте – юго-восточная оконечность Уругвая. Это длинная, низкая и узкая полоска земли. С одной стороны река, стремящаяся к морю, протекает мимо золотых песков и движущихся дюн, с другой – атлантический прибой лижет пороги прибрежных отелей. Наиболее высоким сооружением на полуострове, покрытом маленькими белыми домиками, является водонапорная башня, а в самой крайней точке, где на полмили в море уходят острые зазубренные рифы, стоит небольшой маячок, словно уменьшенная копия его более крупного собрата, возвышающегося на другой стороне канала на острове Лобос. Там много опасных рифов и два островка, один из них низкий и лесистый, другой, наоборот, высокий и каменистый, на нем и стоит маячок. На скалах под маяком расположено лежбище тюленей, и при первых звуках орудий десятки массивных животных в панике поспешили вниз со скал и разбились об острые рифы, так что жертвы в этом сражении были не только среди людей. С наступлением темноты, когда силуэт вражеского корабля стал растворяться во мраке, преследователи сократили расстояние и подошли к загнанному зверю так близко, что он стал огрызаться в ответ. Имея в своем распоряжении только два корабля, которым предстояло блокировать огромную реку, Харвуд не желал потерять контакт с противником и дать ему возможность обойти Английскую банку и снова выйти в море. Поэтому перестрелка продолжалась с большей или меньшей интенсивностью до самого Монтевидео.

К этому времени на северном берегу реки Ла-Плата людей охватило форменное безумие. Дорога из Пунта-дель-Эсте в Монтевидео была заполнена автомобилями, пробивающимися к наиболее удобной смотровой площадке, с которой лучше всего видны вспышки орудий. На вершинах скалистых холмов, крышах домов и церковных колокольнях стояли люди, напряженно шарящие взглядами по водной глади великой реки. Быстро темнело. На кораблях не было огней, да и стрельба прекратилась. Люди на берегу – и во всем мире – замерли в ожидании. А в Монтевидео городская жизнь шла своим чередом. Гремели трамваи, гудели автомобили, улицы сияли неоновыми огнями, но везде ощущалось волнение и нетерпеливое ожидание. Сегодня, когда прошло уже много лет, трудно передать, что значил для Западного полушария и тем более для нейтральных стран Южной Америки тот факт, что война подошла к их порогу. На их глазах происходило первое важное сражение грандиозной войны. Английский клуб был переполнен, здесь одновременно работало шесть радиоприемников. Люди собирались вместе и задавали друг другу вопросы, на которые никто не знал ответов. Несмотря на поздний вечер, многие учреждения оставались открытыми, и офисные здания были ярко освещены. Свет горел в президентском дворце, здании портовой администрации и министерства иностранных дел. Британская и французская миссии, так же как и немецкое посольство, работали в авральном режиме. Несмотря на это, а может быть, как раз по причине этого все кинотеатры и рестораны, ночные клубы и бары были полны. Люди были слишком возбуждены, чтобы сидеть дома и слушать радио. Бар «У Маноло», расположенный на берегу, тоже не был исключением. Посетители танцевали и пили, ели и флиртовали, выбегали на берег, чтобы взглянуть на темную воду, возвращались и оживленно строили новые предположения. Майк, только что получивший телеграмму из своей компании, дающей ему все полномочия, – бумага жгла его карман, метался взад-вперед, словно пантера в клетке. Где сейчас «Граф Шпее»? Даже коммодор Харвуд так страстно не желал получить ответ на этот вопрос. И куда, черт возьми, запропастился Поп? Майк отправил его в гавань получить новое оборудование, доставленное из Буэнос-Айреса, наказав сразу возвращаться. Он уже опаздывал больше чем на полчаса. Майк в крайнем нетерпении мерил шагами бар, в досаде щелкая пальцами. Долорес, весь вечер не покидавшая сцену, следила за ним глазами.

Как отзвук далекой грозы,

Слышен приближающийся гром.

Это стук копыт скачущих гаучо

Эхом отдается от горизонта.

Вот появились гаучо!

Они скачут по пампе

Во весь опор.

Что они несут?

Слова оказались пророческими. Именно в это время появился, наконец, Поп с двумя друзьями. Они были ужасно возбуждены, поскольку несли действительно важные вести, и уже с порога, не в силах больше сдерживаться, хором завопили:

– Майк! Сеньор Майк! Быстрее! Идите за нами! Немецкий карманный линкор бросает якорь во внешней гавани!

Глава 9

СРЕДА. НОЧЬ

После треволнений дня следовало ожидать, что о большом военном корабле без флага и огней, входящем во внешнюю гавань Монтевидео, будет немедленно доложено портовым властям, которые, в свою очередь, передадут информацию главе правительства и военно-морскому командованию. Капитану де фрагата[27] Хосе Родригесу Вареле и капитану де корбета[28] Фернандо Фонтане было приказано разобраться. Им предстояло выйти в море на борту корвета «Лавальеха» и выяснить, что это за корабль, почему он зашел в порт, каковы его требования, а также уточнить количество убитых и раненых на борту. «Лавальеха» уже стоял наготове. Когда новости о погоне за немецким линкором достигли Монтевидео и стало ясно, что сражение уже затронуло нейтральную территорию и вполне может зайти дальше, военно-морское командование Уругвая с одобрения правительства начало готовиться к отпору вторжения и, если понадобится, намеревалось применить силу. При этом не имел никакого значения факт, что все военно-морские силы Уругвая, вместе взятые, с имеющимися береговыми батареями в придачу, и в подметки не годились ни немецкому линкору, ни британским крейсерам. Главное – принцип. Корабли и люди, которые на них служат, почитают закон. Нельзя командовать кораблем, не уважая обычаи и традиции и не ожидая того же от других. Поэтому, стоя на мостике своего крошечного корвета, капитан Варела хотя и испытывал непривычное волнение, но чувствовал за своей спиной авторитет суверенного государства и выступал в роли его полномочного представителя. Корвет приближался к гигантскому линкору, который еще не бросил якорь и медленно скользил по внешней гавани, словно уставший великан, ищущий место, где можно приклонить голову.

Когда корвет находился в сотне ярдов от линкора, Варела приказал включить прожектора и, взяв громкоговоритель, прокричал:

– Это корвет «Лавальеха», военно-морской флот Уругвая! Почему нет огней? Что это за судно?

После небольшой паузы с головокружительной высоты – мостика линкора – прозвучал ответ.

– Это немецкий линейный корабль, – сообщил капитан Кей. – Какова здесь держащая способность грунта? Мы можем бросить якорь?

И хотя капитан Варела имел все основания догадываться, что перед ним именно немецкий линкор, ответ заставил его сердце тревожно забиться. А капитан Фонтана, казалось, вообще лишился дара речи. Поэтому, когда Варела отвечал, его голос слегка дрогнул:

– Да, вы можете здесь стать на якорь. Грунт держит хорошо.

Соответствующие приказы были сразу же отданы людям, стоявшим наготове у якорных лебедок. На палубе корабля появились мелькающие огоньки – моряки зажигали фонари. Потом навигационные огни осветили всю носовую часть корабля. Корма еще была погружена во мрак. Корвет двигался рядом с линкором, и уругвайские офицеры взволнованно переговаривались между собой. Затем с мостика линкора снова раздался голос капитана Кея:

– Капитан приглашает вас подняться на борт. Мы спускаем трап с левого борта.

Варела отдал приказ обойти линкор с кормы. Неожиданно на мостике линкора послышался другой голос. Он преобладал над остальными, как один инструмент может доминировать над оркестром. Это был голос Лангсдорфа, и Варела без подсказок понял, что говорит именно капитан. Иначе и быть не могло. Он не повышал голос, но его приказы были слышны во всех уголках корабля. Казалось, к нему прислушивался и сам корабль, моментально излечиваясь от слепоты и неуверенности. У Варелы создалось впечатление, что этот голос может поднять бурю так же легко, как он нарушил ленивый покой внешней гавани Монтевидео. Раздался резкий скрежет, затем дребезжание якорной цепи и шумный всплеск ушедшего под воду якоря. На носу и мостике корабля замелькали белые и красные огни. Лангсдорф вытравил еще пятнадцать саженей и дал команду застопорить машины. Наступила тишина. Впервые за последние четыре месяца «Граф Шпее» бросил якорь. Почти сразу корабль стал потихоньку поворачиваться. Его путешествие подошло к концу.

Кормовая часть корабля оставалась неосвещенной – как мы помним, там был перебит электрический кабель. Когда корвет приблизился к корме, уругвайские моряки увидели вспышки фонариков в руках и работающих людей. Подойдя к квартердеку, они заметили голую электрическую лампочку, которую офицер спустил на длинном проводе вниз. Она осветила веревочный трап. Приказав своим людям ждать, Варела забрался по трапу наверх. За ним последовал Фонтана. На палубе офицеров ожидал Херцберг в сопровождении старшины-рулевого и двух вооруженных матросов. Была сделана попытка приветствовать уругвайцев со всеми необходимыми формальностями, но немцы выглядели измотанными, а у рулевого была забинтована голова. Варела и Фонтана официально поприветствовали незваных гостей. Херцберг извинился за свой внешний вид и за отсутствие электричества, а затем пригласил уругвайцев пройти к капитану. У всех встречающих в руках были мощные электрические фонари. Варела видел людей, без сил растянувшихся на квартердеке. Что и говори, сражение, длившееся весь день, – штука утомительная. Было уже одиннадцать часов ночи. Херцберг вел гостей по коридору, освещенному еще одной голой лампочкой. Коридор и прилегающие к нему каюты, судя по всему, использовались для оказания первой помощи пострадавшим. Здесь стоял резкий запах хлороформа и хлорки. Человек с красной повязкой на рукаве стоял на коленях рядом с распростертым на полу телом и обрабатывал культю ноги несчастного. Раненый лежал на простыне, рядом с ним стоял открытый докторский чемоданчик для оказания первой помощи. Херцберг шел быстро, хотя это было довольно сложно, учитывая, что повсюду лежали тела раненых и убитых. Впечатление было столь сильным, что мозг Варелы отказывался воспринимать увиденное. Однако он на всю жизнь запомнил картину, которую подсмотрел, случайно заглянув в открытую дверь, где в это время шла операция. В конце длинного стола стояла празднично освещенная рождественская елка. А на столе лежал человек, которого хирурги оперировали при свете рождественских украшений. В креслах и на полу другие моряки ожидали своей очереди.

Херцберг явно спешил. Коридор заканчивался стальной дверью, которая никак не открывалась. Рулевой и матросы вышли вперед и попытались применить силу. Тщетно. Взрывом повредило петли, и дверь намертво заклинило. Пришлось возвращаться тем же путем на палубу. В средней части судна перемещаться можно было только с большим трудом – все было завалено грудой осколков, наиболее внушительные из которых составили обломки самолета. Обойти ее не было никакой возможности – пришлось пробираться поверху. Зато теперь они подошли к освещенной части судна, где завалы были уже частично разобраны. Гости прошли по носовой надстройке, пересекли небольшую палубу, на которой стоял часовой, после чего Херцберг открыл дверь капитанской каюты и пригласил их войти.

Здесь их ожидал офицер в форме лейтенанта. Ему предстояло служить переводчиком. Он хорошо говорил по-испански. Варела его сразу узнал. Это был старший помощник с «Кап Полонио», перед войной совершавшего регулярные рейсы в южноамериканские порты. Не приходилось сомневаться, что в этих водах он выступил в роли штурмана и лоцмана, и Варела выразил восхищение его умением вести корабль в столь сложных навигационных условиях. На комплимент тот ответил лишь смущенным смешком – очевидно, ему приказали держать язык за зубами – и проинформировал уругвайцев, что капитан очень скоро спустится с мостика. Он еще не успел договорить, когда снаружи послышался негромкий голос и звук приближающихся шагов.

Вошел Лангсдорф. Весь день он не покидал мостик, поэтому оставался в той же одежде, что и утром: под форменным кителем на нем был свитер, пижама и ботинки. Он получил осколочное ранение головы, поэтому лицо было покрыто засохшей кровью. Помимо всего он был ранен в левую руку, и при оказании первой помощи ему оторвали рукав. Вслед за капитаном вошел старшина медицинской службы и во время беседы наложил на руку, перевязанную кое-как, капитальную повязку. Уругвайцы молча поклонились. Лангсдорф поклонился в ответ и сказал:

– Добрый вечер, господа. Я – капитан Лангсдорф, командир «Графа Шпее».

Он сел, и старшина приступил к перевязке.

Варела настолько был потрясен увиденным, что позабыл о приличествующих манерах и спросил:

– Так это действительно карманный линкор «Адмирал граф Шпее»?

Немецкий офицер кивнул, и Варела почувствовал, что у него голова идет кругом. Подумать только, как много удивительных событий сразу! Он с большим трудом собрался с мыслями и произнес короткую речь, сообщив, что они являются представителями уругвайского правительства и имеют поручения выяснить причины захода в их порт иностранного военного корабля. Он также поинтересовался числом убитых и раненых и предложил помощь. Лангсдорф ответил, что с раннего утра шло сражение между его кораблем и тремя британскими крейсерами, оно продолжалось весь день и только час назад, уже после наступления темноты, в его мостик попал снаряд и сам он получил ранение. В этот момент вошел офицер медицинской службы, за которым посылал Лангсдорф. Его одежда вся была в крови. После короткой беседы он исчез, а Лангсдорф сообщил Вареле, что на «Графе Шпее» более тридцати убитых и очень много раненых. Один из раненых нуждается в срочной квалифицированной медицинской помощи. У него повреждены глаза. Варела предложил немедленно отвезти раненого в госпиталь и подготовить места в больницах на берегу для приема остальных.

Далее Лангсдорф сообщил, что хочет как можно скорее увидеться с послом Германии. Ему необходимо время и помощь уругвайского правительства, чтобы вернуть кораблю мореходность. Испарители на корабле повреждены, а камбузы и вовсе уничтожены. К большому удивлению Варелы, Лангсдорф не отказался поговорить о сражении. Раздраженно отстранив санитара, он на пальцах продемонстрировал, как британские корабли разделили его огонь. Затем он сообщил, что не может однозначно оценить исход боя, хотя надеется, что потопил «Экзетер». Сложность в том, что у него было три противника, напавшие с разных сторон. Он мог без особого труда и быстро справиться с двумя противниками. Трех для него оказалось слишком много.

Лангсдорф произвел сильное впечатление на Варелу. Удивительно, но этот человек не оставлял равнодушным никого. Варела с волнением наблюдал за движениями его тонких рук, видел страсть в его глазах, улыбался тонкому чувству юмора. Если бы при беседе присутствовал Дав, он бы тотчас узнал достигшее кульминации нервное напряжение, стремление к общению с людьми, желание, объясняя другим, что произошло, разобраться в этом самому. Этот человек был до крайности измучен, но он оставался словно сжатая пружина. И Дав обязательно заметил бы то, на что не обратил внимания Варела: в уголках глаз Лангсдорфа поселилась неуверенность. Он имел вид человека, с которым случилось непоправимое, но он никак не может в это поверить.

Через некоторое время Лангсдорф замолчал. И как бы Варела ни был очарован личными и профессиональными качествами этого человека, он понял: пора уходить. Слепой немецкий моряк уже ожидал на борту корвета. На прощание Варела заверил Лангсдорфа от имени уругвайского правительства, что будет сделано все возможное, чтобы помочь ему. Официальные шаги будут предприняты утром, но, учитывая обстоятельства, если капитан Лангсдорф пожелает сойти на берег немедленно, ему будет предоставлен эскорт и машина до посольства Германии. В противном случае всем следует ожидать официального визита начальника порта ровно в девять часов утра.

Беседа закончилась. Лангсдорф встал и обменялся рукопожатиями с гостями. После этого уругвайские офицеры ушли.

Когда они вышли на палубу, оказалось, что вокруг «Графа Шпее» собралось уже множество маленьких суденышек, буксиров, катеров и даже гребных лодок. Большинство торговых судов, стоявших на расстоянии нескольких кабельтовых от немецкого линкора, зажгли все навигационные огни, и внешний рейд оказался залит бледным призрачным светом. На мол начали подъезжать машины и направляли на линкор свет своих фар. Людям очень хотелось разглядеть его получше. Новости разнеслись по городу со скоростью лесного пожара. Кинотеатры, рестораны и ночные клубы моментально опустели – народ высыпал на улицы. В кинотеатре, где сидела со своим приятелем Лотте, на экране появилась надпись, извещающая о прибытии в порт «Графа Шпее». Лотте, как и все остальные зрители, выскочила на улицу, и фильм закончился в пустом зале. (Это были «Гроздья гнева».) На улице приятель Лотте поинтересовался:

– Куда пойдем?

– Как куда? – возмутилась Лотте. – Конечно, в порт.

Такая идея возникла не только у нее. По улицам в сторону порта тек нескончаемый людской поток. Люди желали хотя бы одним глазком взглянуть на «Графа Шпее».

Только один человек бежал в обратном направлении. Запыхавшись, он остановился у двери расположенного напротив кинотеатра магазинчика и постучал. Окно на втором этаже резко распахнулось, и из него высунулся человек в ночной рубашке. Его физиономия была злой и заспанной. Но при первых же словах гонца злость исчезла, уступив место напряженному вниманию. Лотте прислушалась и побледнела.

– Быстрее! – воскликнула она. – Мы должны как можно скорее попасть в порт! Мне необходимо повидать родителей и Хулиту.

В магазине вспыхнул свет, и дверь открылась. Это был магазин похоронных принадлежностей.

Хулия была сиротой и делила комнату с Лотте в доме ее родителей. Она уже спала. Лотте довольно часто приходила поздно, и ждать ее не было никакого смысла. Сквозь сон девушка слышала, как хлопнула входная дверь, и поняла, что подруга, наконец, вернулась. Не вполне проснувшись, она удивилась, почему та не идет в постель, и решила не беспокоиться по этому поводу. Уже совсем засыпая, она услышала возбужденные голоса родителей Лотте и почувствовала, как кто-то тормошит ее. Потом знакомый голос Лотте проговорил:

– Хулита, проснись.

Эти простые слова были сказаны таким тоном, что у Хулии замерло сердце и в жилах застыла кровь. Она мгновенно проснулась и села на кровати. Включив настольную лампу, она взглянула в бледное лицо подруги. Лотте повторила:

– Хулия, ты должна быть сильной.

Девушка с трудом открыла рот и скорее выдохнула, чем выговорила:

– Что случилось? Плохие новости о Билли?

Лотте кивнула:

– В районе Пунта-дель-Эсте произошло морское сражение.

– Сражение? – простонала Хулия.

– Да. Три британских крейсера против немецкого карманного линкора. Одним из крейсеров был «Эксетер». Наш… немецкий линкор сейчас бросил якорь в гавани. Там много убитых и раненых. Хулита, крепись. Говорят, что «Эксетер» затонул и вся команда погибла.

Было 3:30 утра. Но в Кабильдо все окна были освещены.

В кабинете доктора Гуани находилось трое. Сам доктор Гуани стоял у окна и смотрел на сверкающий огнями город. Он был очень маленького роста, зато имел самую большую и мудрую голову, которая когда-нибудь сидела на тщедушных человеческих плечах. Космополит, последние двадцать лет живший в Париже, он приобрел известность благодаря созданию после войны 1914 года Лиги Наций, став одним из ее первых президентов. На его рабочем столе стояли фотографии Штреземана, а не Риббентропа и Кроче,[29] а не Муссолини. Сделав весьма впечатляющую дипломатическую карьеру, он стал министром иностранных дел своей страны, причем для его страны это стало большой удачей.

Вторым человеком в кабинете был маститый немецкий дипломат, сидевший очень прямо на неудобном диванчике. Он выглядел успешным бизнесменом, каковым и был на самом деле. Кроме того, он был проницательным, находчивым человеком и с толком применял эти качества на дипломатическом поприще. Несмотря на то что до рассвета было еще несколько часов, он был чисто выбрит и безукоризненно одет – в сюртук, цилиндр, перчатки и все остальное, чего требовал его статус. Трость также была при нем. Он смотрел прямо перед собой. Это был посол Германии доктор Лангманн.

Третьим был капитан Лангсдорф. Он сидел рядом с послом. Он прибыл прямо с корабля. Раненая рука была забинтована и висела на аккуратной повязке под форменным кителем. Порезы на лице были заклеены пластырем, но один из них опять начал кровоточить, поэтому в его некогда щегольской бородке виднелись капли засохшей крови. Он устало привалился к спинке дивана, являя разительный контраст с чопорным дипломатом. Он отчаянно устал и готов был отдать все богатства мира за несколько часов сна, но не утратил внимания и теперь не сводил горящих глаз с доктора Гуани, в руках которого оказалась судьба корабля.

Гуани вздохнул, отошел от окна и медленно направился к своему столу. На стене над ним висел большой портрет Артигаса, освободителя, ставшего символом независимости Уругвая. Заложив руки за спину, он несколько секунд внимательно разглядывал портрет. Накануне вечером состоялся большой прием для дипломатических представителей американского континента, и маленький министр иностранных дел был в вечернем костюме с орденами и медалями. Обернувшись, он вежливо и серьезно проговорил, обращаясь к немцам, в первую очередь к Лангманну:

– Все, что я могу сейчас обещать, ваше превосходительство, это самым внимательным образом рассмотреть запрос вашего правительства, учитывая, разумеется, все нормы международного законодательства. – Затем он обратил свой взор на Лангсдорфа и сказал:

– Утром я отправлю на ваш корабль комиссию экспертов, которые оценят полученные повреждения. Можете не сомневаться, что члены комиссии будут действовать в духе полного нейтралитета и что вам будет дано время, необходимое для ремонта.

Он учтиво поклонился, и немцы встали. Гуани нажал на кнопку звонка, расположенную на его столе, и в приемной прозвучал зуммер. Заботливый секретарь распахнул массивные двойные двери. Лангсдорф попрощался военно-морским салютом, а Лангманн – нацистским, сопроводив его никому не нужным «Хайль Гитлер».

В приемной немцы проследовали мимо высокой и очень элегантной фигуры в вечернем костюме. Это был Юджин Миллингтон-Дрейк. Он и Лангманн отлично знали друг друга, но, поскольку их страны находились в состоянии войны, они друг друга проигнорировали.

Секретарь, не привыкший находиться в гуще международных событий, запинаясь, объявил:

– Его превосходительство британский посланник.

Миллингтон-Дрейк вошел с видом человека, не сомневающегося в радушном приеме. Он знал Гуани с войны 1914 года, когда тот был уже министром, а Миллингтон-Дрейк – молодым секретарем. Между ними установились отношения как между дядей и племянником. Поэтому он направился к хозяину кабинета с приязненной улыбкой, не соответствующей официальности миссии, и сказал:

– Господин министр. Уругвайское правительство, хорошо известное своими демократическими принципами, поступит в соответствии с международным законодательством и интернирует «Графа Шпее» на время войны, разве не так?

Глаза Гуани сверкнули. Он наклонил голову и ласково произнес:

– Присядьте, мой дорогой мальчик.

Только что закрывшаяся дверь отворилась снова, и секретарь проговорил:

– Его превосходительство французский посланник.

Месье Жантиль вошел в кабинет, держа в руках документ, запечатанный весьма впечатляющей на вид массивной красной печатью. Как и Миллингтон-Дрейк, он был профессиональным дипломатом, однако его нельзя было назвать сильной личностью. Он поклонился Гуани и проговорил:

– Господин министр. – Потом повернулся к Миллингтон-Дрейку и сказал: – Ах, это вы, уважаемый коллега, – и поклонился еще раз.

Миллингтон-Дрейк поклонился тоже. Они расстались всего лишь двадцать минут назад. Гуани, сидя за столом, переводил взгляд с одного дипломата на другого. Французский посол сделал шаг вперед и передал ему запечатанный конверт, предварительно извинившись за столь поздний визит.

Гуани взял конверт и поинтересовался у французского посланника:

– Полагаю, это очередная нота?

Жантиль развел руками:

– По условиям Гаагской конвенции…

Гуани вскинул руки, словно шутливо защищаясь от готового выплеснуться на него потока слов.

– Снова Гаагская конвенция! Господа, прошу садиться.

Он дождался, пока посетители сядут, затем сам устроился на стуле и сказал:

– Статья 17 Гаагской конвенции гласит, что военные корабли воюющих стран не могут проводить ремонт в портах нейтральных стран, помимо минимально необходимого для обеспечения безопасности на море. Также они не могут повышать огневую мощь своих кораблей. Другая сторона тоже цитировала Гаагскую конвенцию, и я заверил ее, как и вас, что нам не нужно подсказывать, как следует действовать нейтральной стране. Гаагская конвенция будет соблюдена.

Миллингтон-Дрейк кашлянул и сказал:

– Господин министр, позвольте мне привлечь ваше внимание к тому факту, что после сражения «Граф Шпее» прошел три сотни миль.

– Причем на максимальной скорости, – добавил французский союзник. – Кто тут говорит о немореходном состоянии?

Гуани подавил зевок и вежливо проговорил:

– Господа, начиная с полуночи, а сейчас уже без десяти минут четыре, я получил три дипломатические ноты от немецкого посла, две – от британского посланника и две – от французского. Мы – маленькая страна, взвалившая на себя тяжелое бремя нейтралитета. Прошу вас, не делайте эту ношу еще тяжелее.

Миллингтон-Дрейк взглянул в потолок, после чего явно махнул рукой на дипломатический этикет, поскольку тихо, но с полным пониманием серьезности вопроса спросил:

– Извините за нескромный вопрос, но вы сможете повлиять на решение вашего правительства?

Гуани всем телом повернулся к англичанину и уже открыл рот, чтобы ответить резкостью, но тут встрепенулся француз.

– Вот именно! – воскликнул он. – Куда сейчас направлены орудия «Графа Шпее»? Не на врага! Нет! Они наведены на мирный город Монтевидео. А это не что иное, как форс-мажор, мой дорогой Гуани, самый настоящий форс-мажор.

Это было грубо. Глаза Гуани запылали яростным огнем. Он перестал быть спокойным космополитом и нейтральным дипломатом и стал горячим патриотом своей страны. Запретные слова были произнесены вслух, и это его устраивало. Его ноздри затрепетали, а губы изогнулись в странной улыбке.

– Господин Жантиль, господин Миллингтон-Дрейк, за свою короткую историю моя маленькая страна знавала немало угроз. Нам они шли только на пользу. Всякий раз, когда нам угрожали, мы делали шаг вперед. Мы – простые люди. Нас всего два миллиона. Быть может, мы знаем и понимаем не все, но некоторые вещи усвоили прочно. Закон мы понимаем. Справедливость мы понимаем тоже. Угроз мы не понимаем и не приемлем.

Он встал и выглядел при этом чрезвычайно значительным. Великий маленький человек говорил с искренней страстью и достоинством:

– Взгляните на меня. Я вовсе не большой человек. Зато у меня два миллиона голов.

Все было сказано. Посланники откланялись и ушли. Небо над восточным горизонтом быстро светлело. Занимался рассвет.

Глава 10

ЧЕТВЕРГ

Майк Фаулер видел в своей жизни много рассветов. Обычно он именно в это время отправлялся спать. Но на сей раз ему было не до сна. В прохладные предутренние часы, когда спокойные воды реки Ла-Плата становятся из черных свинцовыми, когда дует холодный, хотя и не слишком сильный ветер, а современные многоэтажные здания, выстроившиеся вдоль длинных пляжей Монтевидео, окрашиваются ярким светом, льющимся с полыхающего рассветным заревом неба, Майк вел свой фургончик по дороге, тянущейся вдоль пляжа. Перед ним тряслись три грузовика, принадлежащие телефонной компании. Процессия подъехала к бару «У Маноло». Маноло, как и сам Майк, не был любителем ранних подъемов, на что американец и рассчитывал. Везде было темно и тихо. На полуразвалившейся террасе, единственным достоинством которой был великолепный вид, открывающийся на гавань, город и реку, были сложены столы и стулья. Нигде не было никого, кроме маленького покрытого веснушками мальчика, который шел рыбачить. Он тотчас остановился и принялся с большим интересом наблюдать за работой инженеров, которые выгружали и монтировали оборудование, разматывали кабели – в общем, делали все, чтобы Майк мог напрямую вести разговор с Нью-Йорком. Он уже получил оборудование от записывающей компании и готовился к своему звездному часу. Нужно было только найти хорошую точку обзора Монтевидео, и Маноло этим располагал. Майк неплохо знал Маноло и был почти уверен, что тот возражать не будет. Почти, но все же… Он строго-настрого предупредил своих помощников о необходимости соблюдения молчания, и все общались между собой знаками. Майк и Поп сняли стулья со столов и установили батарею микрофонов на самом удобном угловом столе, откуда хорошо просматривался пляж и гавань.

Бар «У Маноло» располагается на склоне Серро – возвышавшегося над Монтевидео холма. В маленькой, но тем не менее холмистой стране Уругвае только его называют просто и незамысловато – Холм. На его каменистой вершине расположился старый форт. Длинноствольные французские пушки, на которых любят сидеть верхом детишки, направлены на высокие здания современного города. Гавань является естественной и представляет собой почти правильный круг диаметром две мили. К северу, на стороне города, здания спускаются почти до самой воды, где у глубоководных причалов постоянно грузятся или разгружаются торговые суда. На другой стороне высится Серро, по склонам которого вьются длинные пыльные дорожки, протоптанные бесчисленными стадами скота. На берегу стоит консервный завод – конечный пункт назначения херфордских коров. Сюда их пригоняют гаучо после многомильных путешествий. Фургон Майка нередко был вынужден ждать по нескольку часов, пока пройдут нескончаемые стада крупных неторопливых животных. Поп за это время успевал свернуть и выкурить больше дюжины сигарет.

За пределами гавани величаво катила свои спокойные воды река Ла-Плата. Далеко, насколько хватало глаз, видна была только водная поверхность. Картину нарушали только две выступающие из воды каменистые глыбы, которые можно было назвать скорее рифами, чем островами. На одном стоял маячок, а на другом – старая карантинная станция. Перед рассветом Майку показалось, что он разглядел пятнышко дыма и две черные точки, которые вполне могли быть британскими крейсерами, но когда взошло солнце – огромный оранжевый круг, искаженный миражем до формы песочных часов, – они исчезли. Майк вполне мог быть прав. В ту ночь Харвуд так стремился не потерять контакт с противником, что в темноте подвел крейсера почти к самому входу в гавань и отвел их, только когда начало светать.

До Монтевидео река широка и судоходна, а неизбежные отмели и банки нанесены на карты, но выше судоходный фарватер уже обозначен буями, а для судов с большой осадкой приходится вести дноуглубительные работы. Реки Парана и Уругвай, собирающие воды четырех стран, ежегодно приносят огромное количество ила с Мату-Гросу и Гран-Чако. Эти две реки и их притоки образуют гигантскую массу воды, известную латиноамериканцам как Рио-де-ла-Плата, а жителям Северной Америки и консервативным англичанам как река Ла-Плата. Тысяча миль – сущий пустяк для американской реки, речные пароходы легко проходят это, и даже большее расстояние, особенно по высокой воде. Но хотя линейные суда и даже крупные танкеры доходят до самого Буэнос-Айреса, очень немногие военные корабли рискнут зайти в эти воды, чтобы посетить аргентинскую столицу. По этой причине аргентинская военно-морская база располагается в Баия-Бланка, по этой же причине англичане, флот которых базировался в порту Стэнли на Фолклендских островах, сделали своим основным портом захода в Южной Америке Монтевидео. А поскольку их в Монтевидео всегда хорошо принимали, они привыкли чувствовать себя здесь как дома и считали этот порт своим.

Эти мысли, так же как и многие другие, вертелись в голове у Джока Маккола, когда он несколькими часами позже летел из Буэнос-Айреса в Монтевидео на гидросамолете, совершающем регулярные утренние и вечерние рейсы между двумя городами. В Буэнос-Айресе бышо посольство, а в Монтевидео только дипломатическая миссия, поэтому военно-морской атташе постоянно находился в Буэнос-Айресе, хотя многие вопросы часто требовали его присутствия в Монтевидео. Это означало, что ему приходилось много ездить. Макколу нравилось летать на гидросамолете, тем более что единственной альтернативой было ночное путешествие на одном из двух паромов, волшебных творений в стиле Эдуардов, построенных Кэмелом Лэрдом в 1905 году. Основной их чертой была богатая отделка и вычурные, вульгарные украшения. Там был выполненный в соответствующем стиле китайский салон, а также роскошная каюта для новобрачных, пребывание в которой способно было превратить брачную ночь в бесконечный кошмар. Эти трехпалубные суда были построены из лучшего тика и красного дерева, их двигатели были в нормальном рабочем состоянии, и создавалось впечатление, что они будут ходить по реке вечно, являясь неотъемлемой частью пейзажа. Если бы какой-нибудь ретивый хозяин судоходной компании вдруг решил их заменить современными судами, скорее всего, общественное мнение стало бы на их защиту. Если не считать коротких периодов политических бурь, два города были так же тесно связаны между собой, как, к примеру, Гамбург и Куксхафен. Что же касается романтических историй, ссор и драм, начавшихся и завершившихся в стенах этих плавучих отелей, их число было невозможно даже представить. Если когда-нибудь они завершат возить людей, их следовало бы сохранить по одному в каждом порту в качестве памятников истории для будущих поколений.

Маккол хорошо знал маршрут полета, поэтому предусмотрительно занял место по правому борту, откуда открылся великолепный обзор на стоящий на внешнем рейде карманный линкор. Пассажиры, сидевшие вдоль левого борта, подскочили и нетерпеливо заглядывали за плечи счастливчикам, имевшим места справа, которым все происходящее внизу было видно гораздо лучше. Маккол, обязанный местом исключительно собственной прозорливости, ни за что не соглашался ни на сантиметр отодвинуться от иллюминатора. Он из влек из портфеля морской бинокль и жадно рассматривал немецкий линкор.

– Ну дайте же мне посмотреть, – дернула его за рукав дама, сидевшая напротив. – Боже мой, как он красив!

– Да, сеньора, – пробормотал Маккол, не сдвинувшись с места, – смотрите оттуда.

– Могу я посмотреть? – с победной улыбкой обратилась к нему другая дама, ни секунды не сомневавшаяся в ответе.

– Извините меня, сеньора, – рассеянно проговорил Маккол, не отрываясь от бинокля. Он как раз занимался подсчетом количества пробоин в надстройке «Графа Шпее», – но у меня особый интерес к этому кораблю.

– Да? – удивилась дама и с сомнением уставилась на невежу. На нем был легкий костюм с галстуком Американского клуба. На полке лежала шляпа. В общем, ничего особенного. И только цепкие пальцы, ястребиный профиль и проницательные черные глаза выделяли его из толпы.

Дама окинула его неприязненным взглядом, но любопытство все же победило.

– Этот корабль, он очень большой? – спросила она.

– Да, – ответил Маккол и тихо добавил: – И стоит в нашей гавани.

Весьма упитанная дама, сидевшая впереди, очевидно партизанка одной из стран оси, с обожанием взиравшая на карманный линкор, не смогла сдержать эмоций:

– Что за корабль! Вы только посмотрите! Какая роскошь! Какая мощь! Какая красота! Друзья! В мире нет людей, подобных немцам! Они непобедимы!

Подобные заявления всегда вызывали у Маккола чувство неловкости. Он понимающе улыбнулся и вновь поднес к глазам бинокль. Зато его сосед воспринял эскападу в штыки:

– Что вы имеете в виду, сеньора? Разве это не англичане загнали немецкий корабль в Монтевидео?

– Это был стратегический отход! – взвизгнула дама и, решив перейти от слов к делу, нанесла немецкой газетой, которую держала в руке, удар, который, несомненно, обратил бы в бегство самого коммодора Харвуда.

– Вы говорите как Гитлер, – изрекла соседка Маккола, которой так и не удалось взглянуть в бинокль. – Полагаю, ваши непобедимые немцы сами прострелили в своем корабле побольше дыр, чтобы произвести впечатление на нас, нейтралов.

– Нейтралов? Ха-ха-ха! Вы только послушайте ее. Где ее нейтралитет, хотела бы я знать?

– А где ваш? – сдержанно улыбнулась дама.

– Да как вы смеете? Я – гражданка Уругвая!

– А как смеете вы? Я тоже.

К этому времени пассажиры разбились на два лагеря (забавно, но обошлось без нейтралов), и Маккол, на берегу вполне мирный человек, уже приготовился нырнуть под сиденье, видя, что дело идет к рукопашной. К счастью, вмешался стюард, сообщив, что необходимо пристегнуть ремни. Самолет начал снижение.

Политическую дискуссию временно прекратили (позднее, в помещении таможни, она снова разгорелась), и гидросамолет, сделав круг над гаванью, пошел на посадку. Маккол не сводил глаз с «Графа Шпее» с тех самых пор, как он появился в поле зрения. Но только сейчас, когда самолет летел над заполненными людьми молами и причалами, когда стали видны сотни лодок и маленьких катеров, словно магнитом притянутых линкором, он понял, какую сенсацию произвел вошедший в нейтральные воды «Граф Шпее». Перед глазами Маккола разворачивалась настоящая международная драма, в которой ему предстояло быть одним из главных актеров. Самолет сделал вираж. Он летел на высоте нескольких сотен футов, а прямо под ним располагался склон холма, на котором находился бар «У Маноло». На склоне было полно народу, но Маккол успел заметить радиокомментатора с микрофонами и записывающей аппаратурой и лениво подумал, как этот шустрый парень успел так рано занять превосходную позицию.

Примерно то же самое, хотя и в более сильных выражениях, думал Маноло. Утром, зевая и потягиваясь, он вышел на солнышко и обнаружил, что на террасе змеятся, как лианы, кабели, а Майк устроился со своими микрофонами в лучшем углу – с видом на гавань – и теперь проверял прямую линию с Нью-Йорком. Полиция сдерживала натиск толпы. Маноло не слишком жаловал полицию, да и какой владелец бара или ночного клуба ее любит? Поэтому вид целого отряда полицейских, охраняющего Майка, привел его в ярость. Он решительно направился к захватчику, который на разные голоса вещал в микрофон:

– Привет, Нью-Йорк! Привет, Нью-Йорк! Здравствуй, Нью-Йорк! Говорит Майк Фаулер. Я нахожусь в гавани Монтевидео. Проверка. Проверка. Проверка. Проверка. Раз. Два. Три. Четыре. Вы меня слышите? Вы слышите?.. Эй, Поп, ты чем занимаешься? Работай, черт возьми! Что говорят технари? Нас слышат?

В фургоне раздался взрыв возбужденных голосов, потом Поп высунул голову из двери и меланхолично сообщил:

– Говорят, пока нет. Продолжай проверку.

Майк подчинился и снова затянул:

– Привет, Нью-Йорк…

В это время подошел Маноло и, к немалому удовольствию толпы, разразился яростной тирадой на испанском языке.

– Привет, Маноло, – не меняя интонации, сказал Майк, – рад тебя видеть. Как дела? Эй, Поп, тащи свою задницу сюда и растолкуй Маноло, что происходит. Я занят. Привет, Нью-Йорк. Это ваш репортер Майк Фаулер передает из гавани Монтевидео. Проверка. Проверка…

Он продолжал бубнить, а Поп неспешно выбрался из фургона и подошел к Маноло, который уже кипел от ярости. Пока тот демонстрировал безукоризненное владение ненормативной лексикой, Поп прислонился к ограждению террасы и принялся сворачивать сигарету. Чем громче кричал Маноло, тем преданнее становилось выражение лица Попа. Он всем своим видом демонстрировал полное согласие с хозяином бара. Несколько минут он молча кивал, потом доложил Майку:

– Маноло говорит, что мы должны выметаться из его бара.

Майк сказал:

– Здравствуй, Нью-Йорк… Скажи ему, что я веду репортаж о «Графе Шпее» для всех Соединенных Штатов. Скажи, что здесь лучшая точка обзора во всем Монтевидео. Скажи, что у нас есть разрешение от почтового ведомства. Скажи, что у нас есть все необходимые разрешения. Черт! Говори, что хочешь, только пусть заткнется и не мешает!

Последовал еще один длинный испанский монолог Маноло, в который Поп вставил две или три реплики и сообщил:

– Маноло говорит, что у нас нет разрешения от него.

К этому времени на террасе появилась Долорес в халате. Она красила ногти и с интересом прислушивалась к разговору. Официант в зеленой рубашке, лениво махавший веником, даже перестал мести, чтобы было лучше слышно. Майк с ангельским терпением повторял:

– Проверка. Проверка. Проверка. Скажи, что я упомяну о Маноло в своем репортаже. Скажи, что он станет знаменитым и ему это понравится… – Краем глаза он следил за восхитительными ногами Долорес, которые представали во всем великолепии, когда ее халат распахивался при ходьбе. Маноло проследил взгляд американца и злобно уставился на певицу, которая зевнула и потянулась, как кошка на солнце. – Скажи ему, что в Монтевидео съедутся американские туристы, которые станут фотографировать «Графа Шпее» и заказывать у Маноло напитки. Он станет не только знаменитым, но и богатым.

На красивом лице Долорес отразилась явная заинтересованность, она придвинулась ближе к Майку, который продолжал тестировать аппаратуру, которую уругвайцы никак не могли наладить. Поп доложил:

– Маноло говорит, что англичане потопят «Графа Шпее» раньше, чем американцы успеют сюда доехать, а столик, который ты занял, может приносить доход уже сейчас. Здесь могли бы заказывать напитки четыре, а то и шесть человек.

Он подмигнул Майку. Дальше, как говорится, дело техники. Теперь последуют переговоры и, конечно, комиссионные. Толпа затаив дыхание следила за развитием событий. Майк сказал:

– Хорошо, скажи ему, что он может приносить мне по шесть порций скотча каждые полчаса все время, что я буду здесь. Покажи ему деньги.

Последовавшее совещание дало Майку три минуты спокойной работы, и Поп сообщил результат:

– Сеньор Майк, шесть двойных скотчей каждую четверть часа. Думаю, ничего лучшего мы не добьемся.

Майк раздраженно взглянул на Маноло, который стоял с протянутой рукой и застывшей на лице обворожительной улыбкой. Но глазки его беспокойно бегали: хитрый уругваец явно опасался, что перегнул палку. Но американец сказал:

– Ладно. Только, Поп, проследи, чтобы он принес пустые бутылки, куда можно сливать виски. Я не пью на работе, но не намерен разбрасываться хорошими напитками. Возьму с собой.

Маноло теперь весь являл собой одну большую улыбку. Он похлопал Майка по плечу и что-то сказал по-испански.

Поп перевел:

– Договорились.

– Он выторговал себе неплохие условия, не правда ли, Поп? Впрочем, ладно. Давайте работать. Здравствуй, Нью-Йорк. Проверка. Проверка. Проверка. Майк Фаулер ведет репортаж из Монтевидео. Вы меня слышите? Сейчас одиннадцать часов местного времени. Сегодня утром в девять часов начались официальные переговоры, и техническая комиссия, назначенная уругвайским правительством, поднялась на борт немецкого линкора, чтобы оценить ущерб.

Если бы Майк только знал, что одна из самых больших сенсаций развернувшегося действа вот-вот станет известна миру, который пока не ведал о присутствии на борту «Графа Шпее» капитана Дава и его коллег. Британский консул был предупрежден о том, что на борту имеются британские пленные, и за ними был послан буксир, однако на борт карманного линкора не допускали никого, кроме официальных представителей уругвайского правительства и военно-морского флота, а также немецкого посла. В сравнении с плачевным состоянием «Эксетера» ущерб, нанесенный «Графу Шпее», мог считаться незначительным, а его потери низкими. Но в период, когда Германия вместе с зависимыми от нее государствами считалась величайшей силой в Европе, было бы немыслимо позволить другим, не столь раболепным нациям увидеть, что она так же уязвима, как все остальные представители человеческой расы.

Иллюзия абсолютной власти и необходимости ее сохранения повлияла на все действия немцев в политической баталии, которая шла на протяжении следующих четырех дней. В тоталитарном государстве тон всегда задают политики, они же пишут музыку. Именно они и воздействовали на все решения, которые был вынужден принять Лангсдорф. Об этом также следует помнить при анализе событий, приведших к финальному акту трагедии.

При хорошем руководстве немецкая нация представляет собой удивительно благодатный человеческий материал. Но что происходит с нацией, которая неизбежно выбирает себе в качестве руководителей безумцев? Команда «Графа Шпее» не была исключением. Большинство моряков были очень молоды и верили всему, что вещали Гитлер и Геббельс. Море, его суровая реальность и вековые традиции не являются плодородной почвой для политиков и их лозунгов. Но на «Графе Шпее» была язва, которая за несколько дней в порту получила подпитку в виде сомнений и расцвела пышным цветом. В море Лангсдорф был капитаном, за которым люди следовали везде. На протяжении четырех месяцев они были сплоченным коллективом. Они вместе жили, радовались, тревожились и сражались. Они были хорошо подобранной, сработавшейся командой под началом пользовавшегося всеобщим доверием капитана. Они работали всю ночь напролет, стараясь привести все в порядок, заделать пробоины, ликвидировать самые заметные повреждения. Перед завтраком люди получили приказ позаботиться о своем внешнем виде. Капитан, офицеры и подвахтенные тоже переоделись, чтобы принять первых официальных визитеров. Корабль преобразился. На палубе были установлены белоснежные навесы, на мачтах подняты флаги. Таким его увидели капитан Дав и его товарищи по несчастью, когда их, наконец, выпустили на палубу. Пленные держали в руках свои пожитки. Все они были в неплохой форме, только бледны после долгого заточения и с непривычки щурились от яркого солнечного света. Их сопровождали в последний раз лейтенант Херцберг и старшина корабельной полиции Лемке, с которыми пленные уже успели подружиться. Британцы с удивлением разглядывали высокие здания Монтевидео, отчетливо выделяющиеся на фоне голубого неба, мелкий флот, окруживший линкор, и потрясенно молчали. Даже Дав не открыл рта. Только спустя много недель они сумеют найти слова, чтобы описать свои приключения и их чудесное окончание. Но репортерам, осадившим их на берегу, они почти ничего не могли рассказать. Да и что они могли поведать? Слишком много или, наоборот, слишком мало. Они были капитанами своих кораблей и потеряли все. Они были беспомощными пленниками. Они пережили страшное сражение, в котором чудом уцелели. И теперь они были свободны. Британские офицеры стояли на палубе, тихо переговаривались между собой или с лейтенантом Херцбергом и ждали прибытия буксира. Они не принадлежали этому кораблю, как не принадлежали и никакому другому месту на этой земле. Должны были пройти недели свободы и чтения писем из дома, написанных дрожащими руками и закапанных слезами радости, чтобы эти люди пробудились ото сна.

Подошел посыльный и что-то сказал Херцбергу.

– Капитан Дав, – проговорил лейтенант, – наш капитан хочет с вами поговорить.

Дав вздрогнул от неожиданности, но, поразмыслив, понял, что ждал этого. Он отдал свой сверток Стабсу и пошел за Херцбергом в каюту Лангсдорфа. И снова два капитана стояли друг напротив друга, и оба понимали, что, скорее всего, они видятся в последний раз. Немецкий капитан смотрел на дородного англичанина с большой симпатией, Дав отвечал ему тем же. Лангсдорф выглядел бледным и измученным. Он был в парадной форме с эполетами, ремень с пристегнутой к нему шашкой лежал на столе. Он сумел продеть раненую руку в рукав, и только некоторая скованность говорила о том, что этот человек испытывает боль. Раны на голове и лице были тщательно обработаны и заклеены. Лангсдорф сбрил бородку и теперь выглядел намного моложе. Его манеры изменились, и в глазах застыл немой вопрос.

Немецкий капитан вгляделся в лицо Дава и на минуту забыл о множестве ожидающих его неприятностей – очень уж приятно было вновь увидеть этого прямого честного человека. Вспомнив об их предыдущих встречах, он сказал:

– Итак, капитан Дав.

– Итак, капитан Лангсдорф, – как и прежде, не остался в долгу Дав.

На лице Лангсдорфа заиграла дружеская улыбка. Он сделал несколько быстрых шагов вперед и протянул руку, которую Дав с удовольствием пожал.

– Очень рад, что с вами все в порядке, – с неподдельной теплотой в голосе сказал Лангсдорф.

С такой же искренностью Дав ответил:

– Спасибо вам за все, капитан Лангсдорф. Вы сделали для нас все, что было в ваших силах в создавшихся условиях. Я от всего сердца желаю вам всего самого хорошего.

Лангсдорф поблагодарил и попросил передать его наилучшие пожелания остальным пленным. Он особенно настаивал, чтобы Дав не забыл пожелать им от его имени всего наилучшего. Неожиданно он вспомнил о чем-то и добавил:

– Обязательно пожелайте им счастливого Рождества. Да, счастливого Рождества.

На мгновение он унесся мыслями куда-то далеко, потом, вздрогнув, вернулся к реальности и спросил:

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

Дав кивнул:

– Если не возражаете, господин капитан, я бы хотел узнать названия наших кораблей, которые вас атаковали.

Глаза Лангсдорфа загорелись, и он ответил:

– Их было три: «Эксетер», «Аякс» и еще один корабль такого же класса. Полагаю, это был «Ахиллес».

– Что с ними произошло? – встревоженно спросил Дав. – Они были потоплены?

Лангсдорф удрученно покачал головой:

– Мы сильно повредили «Эксетер», но, когда я его видел в последний раз, он оставался на плаву. Мы могли справиться с двумя вашими кораблями. Трех для нас оказалось слишком много.

Дав помедлил, но все же осторожно спросил:

– Вы не могли бы рассказать мне, как все было?

Лангсдорф кивнул и сказал:

– Да.

Но заговорил он далеко не сразу. Он прошел к столу и склонился над картой реки Ла-Плата. Дав ждал. Через несколько мгновений Лангсдорф тихо заговорил. Он снова переживал в уме сражение.

– Все развивалось по классическим канонам. Обе стороны хорошо сражались. Мои люди – мои молодые парни – творили чудеса. Их отвага оказалась выше всяких похвал. Обе стороны могут считать себя победившими, и обе будут правы. Британский командир оказался великолепным стратегом. С первого момента он заставил меня разделить огонь. Я повел огонь по самому большому крейсеру. Я мог его потопить, но два других давили с такой силой, что мне пришлось снова разделить огонь. Мне приходилось вести бой с тремя кораблями одновременно, и я не мог отвести глаз ни от одного из них. – Его голос изменился – в нем зазвучало откровенное восхищение. – «Эксетер» был великолепен. Я вывел из строя носовые башни. Я снес его мостик. Он загорелся, потерял управление и стал выписывать восьмерки. Но капитан овладел ситуацией, вернул кораблю управление и продолжил бой. У них осталось одно орудие, и они атаковали меня им.

Потрясенный Дав не шевелился.

Лангсдорф надолго замолчал, потом сделал рукой какой-то неопределенный жест и продолжил:

– Когда ведешь бой с такими отважными людьми, враждебности не ощущаешь. Совсем наоборот, хочется пожать сопернику руку. «Аякс» и второй крейсер атаковали меня, как эсминцы. Они не могли причинить мне большого ущерба своими шестидюймовыми орудиями, поэтому попытались меня торпедировать. Они выпустили десять торпед, и должен признаться, некоторые прошли очень близко. И тогда я сказал себе: «Они ни за что не осмелились бы на такое, если бы их не поддерживали большие корабли». – Он снова сделал паузу и тяжело вздохнул: – Да, я считал, что они пытаются меня загнать под дула тяжелых орудий.

Лангсдорф замолчал, продолжая смотреть на карту. Дав немного подождал, но, очевидно, капитан сказал все, что хотел. Тогда он спросил:

– Что вы теперь будете делать, капитан?

Впервые за все время их знакомства в голосе Лангсдорфа зазвучала фальшь. Он резко выпрямился и проговорил, словно делая заявление для прессы:

– Я обратился к уругвайскому правительству с просьбой дать мне возможность выполнить необходимый ремонт. Подобные процедуры регламентируются международными нормами. Сейчас на борту находится комиссия технических экспертов. Мои камбузы уничтожены, запасов нет, я не могу кормить людей. – Он помедлил и добавил тем же тоном: – Я не собираюсь вести людей в море на погибель.

Неожиданно он вспомнил, с кем разговаривает, взял себя в руки и проговорил очень официально:

– Полагаю, вам пора?

Дав кивнул. Лангсдорф взял со стола две ленты с золотыми буквами «Адмирал граф Шпее», на мгновение сжал их в руках, а потом отдал Даву.

– Возьмите, – тихо сказал он. – Это ленты с фуражек моих людей, погибших в этом сражении… На память…

Дав принял подарок и торжественно проговорил:

– Спасибо, большое спасибо.

Открылась дверь, и вошел капитан Кей. Он кивнул Даву и сказал Лангсдорфу по-английски:

– Уругвайская техническая комиссия закончила работу и собирается уезжать.

Лангсдорф кивнул, подозвал слугу, который помог ему застегнуть ремень. Дав стоял, ожидая возможности попрощаться. Но Лангсдорф, казалось, позабыл о его присутствии. И, лишь надев фуражку, он бросил через плечо:

– Прощайте, капитан. Думаю, мы больше не увидимся.

Он ошибся.

Техническая комиссия состояла из двух офицеров, которые уже побывали на корабле накануне ночью: капитанов Варелы и Фонтаны. И хотя их доклад и рекомендации были жизненно важны для Лангсдорфа, значительную часть повреждений от них скрыли. Это было сделано по требованию гестапо и ради функционирования пропагандистской машины Геббельса. Немецкая гордость и престиж не могли смириться с неприятными фактами. Накануне уругвайские офицеры успели заметить немного, и наибольшее впечатление на них произвели человеческие жертвы, вид раненых и мертвых. Специально для них были построены декорации грандиозной пьесы. Их внимание акцентировали на повреждении камбузов и кладовых, но ничего не сказали о куда более серьезных повреждениях испарителей. Несколько пробоин, находившихся ниже ватерлинии, которые невозможно было замаскировать, сами немцы назвали несерьезными. Покинув корабль, комиссия была убеждена, что повреждений намного меньше, чем было в действительности.

Уругвайских офицеров встретили и проводили с должным уважением и церемониями, оказываемыми представителями одной державы другой. Как бы ни стращал немецкий посол на берегу доктора Гуани, капитан Лангсдорф, воспитанный в традициях имперского военно-морского флота, знал, как себя вести. Он и его офицеры построились на квартердеке у трапа, где стоял почетный караул. Отдав комиссии должные почести, Лангсдорф позволил себе сказать несколько слов Вареле. Он отметил, что для ремонта ему необходимо две недели, просил сообщить, сколько времени ему позволят провести в порту, и в заключение дал понять, что от выводов комиссии зависит жизнь корабля и судьба людей.

У Варелы уже сложилось собственное мнение. Он уважал Лангсдорфа, но, не зная всех фактов, не видел причины что-либо менять. Он был принципиальным человеком и, как и члены его правительства, старался действовать в духе строгого нейтралитета. Он всегда заботился о том, чтобы на него не оказывалось никакого давления со стороны иностранной державы. Уругвайский офицер ответил Лангсдорфу, что не в его власти сказать, сколько времени ему будет дано. Он может только представить объективный доклад своему правительству, которое примет решение. Лангсдорф кивнул и вернулся к своим офицерам. Две группы снова отсалютовали друг другу, после чего уругвайцы вернулись на «Лавальеху», где еще раз заняли положение по стойке «смирно» и отдали честь. Как и немецкие офицеры, уругвайцы были в парадной форме и с шашками.

После того как гидросамолет из Буэнос-Айреса сел, возникла утомительная задержка, прежде чем пассажирам удалось попасть на берег. Катер, который должен был доставить их к причалу, повез зевак, желающих посмотреть вблизи на «Графа Шпее». Ступив на твердую землю, Маккол тотчас взял такси и отправился в британскую миссию, расположенную в красивом особняке с прилегающим к нему садом. Он обнаружил Миллингтон-Дрейка за столом, заваленным книгами по международному праву. Пока работала уругвайская техническая комиссия, англичанин спешил выработать свою тактику.

– Все сводится к следующему: в соответствии с международным законодательством ни один воюющий корабль не может оставаться в нейтральном порту больше, чем двадцать четыре часа, не подвергаясь интернированию. Далее вступает в силу статья о чрезвычайных обстоятельствах. Если немцы попытаются применить ее и попросят время на ремонт для приведения корабля в мореходное состояние, я буду этому противиться всеми силами.

Маккол спросил:

– Думаю, французы помогут?

– Конечно. В этом можно не сомневаться. Мы консультируемся по поводу каждого действия, однако действуем независимо. – Миллингтон-Дрейк улыбнулся. – Ты же знаешь месье Жантиля. Престиж Франции находится в его надежных руках. Было бы идеальным, если бы уругвайцы пригрозили интернированием и выгнали корабль из порта туда, где его с нетерпением поджидает Харвуд. Но полагаю, на это надеяться нет смысла. Они, без сомнения, продлят его пребывание в порту, а вот насколько, зависит от выводов комиссии.

– Хотел бы я знать, – задумчиво проговорил Маккол, – чего хочет Харвуд.

– Адмиралтейство каждый час обменивается с ним шифрограммами через Фолклендские острова. Ты можешь сделать то же самое.

– Это не годится. Я должен его увидеть.

Брови Миллингтон-Дрейка удивленно поползли вверх.

– В море? Тебе не кажется, что это будет сложно?

– Рэй Мартин найдет способ, – пробормотал Маккол.

Британский посланник забеспокоился.

– Только, пожалуйста, не втягивай меня в махинации рыцарей плаща и шпаги. Мне необходимо позаботиться о политической стороне… Вы наблюдаете за линкором?

– Этим занимается Рэй Мартин.

В дверь постучали, и на пороге появилась мисс Эстер Шоу – «серый кардинал» британской политики в Уругвае.

– Господин посланник, вы видели толпу на улице? Я думаю, нам следует попросить защиты у полиции.

Мужчины подошли к окну, и Миллингтон-Дрейк сделал шаг на балкон. Его приветствовали восторженными возгласами, какими обычно встречают кинозвезд. Он инстинктивно отшатнулся, потому что, хотя и привык к своей удивительной популярности, оставался человеком скромным. Он безо всякого энтузиазма помахал рукой, на мгновение ощутив себя членом королевской семьи, приветствующим подданных, и поспешно вернулся в тишину своего кабинета. Зазвонил телефон, и мисс Шоу взяла трубку:

– Да. Да… Но кто это?.. Не говорит?.. Да, капитан Маккол здесь… Ладно, соедините.

А тем временем Миллингтон-Дрейк закрыт балконную дверь и покачал головой:

– Кто эти люди? Я в жизни не видел ничего подобного в Монтевидео, тем более в такой час.

– Это награда за вашу прекрасную работу здесь, господин посланник, – заявила мисс Шоу.

При этом бышо очевидно, что в этой работе есть и ее немалая заслуга.

– Я навела справки. Это люди, симпатизирующие Великобритании. Они пришли, чтобы сообщить вам об этом лично и предложить свои услуги делу союзников.

Больше сказать было нечего. Компетентная помощница, давно варившаяся в дипломатическом котле, сумела описать ситуацию несколькими обтекаемыми фразами.

– Ах вот как, – промямлил Миллингтон-Дрейк, не придумав, что добавить.

– Запишите их имена, мисс Шоу, – добавил Маккол. – Возможно, они нам пригодятся. Нам придется вести круглосуточное наблюдение за «Графом Шпее», так что добровольные помощники не помешают.

Мисс Шоу кивнула и сказала в трубку:

– Да, это кабинет посланника… Да, капитан Маккол здесь… Кто говорит?.. Да, но все-таки, кто говорит?.. Очень хорошо. – Она прикрыла ладонью микрофон и проговорила недовольным тоном матери, дети которой разыгрались в полицейских и воров: – Звонит мистер Мартин, капитан Маккол. Он не назвал свое имя, но я узнала голос.

– С меня причитается, – усмехнулся Маккол. – Что вы предпочитаете, сигару или пакетик орехов?

Общаясь с мисс Шоу, Маккол всегда чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. К счастью, она питала слабость к военно-морским офицерам.

– Орехи, – ответила она и протянула военно-морскому атташе трубку, – бразильские.

После этого она покинула комнату с таким же деловым видом, как вошла в нее.

Рэй Мартин был в порту. Как и Майку, ему удалось найти место с великолепным обзором. Собственно говоря, его интересовал не столько «Граф Шпее», сколько посещающие его люди. Он обосновался в лачуге, единственным достоинством которой было большое окно, и мог наблюдать за всеми передвижениями между карманным линкором и берегом. Очевидно, это было помещение судового поставщика, табельщика или таможенника, а может быть, и всех троих, сказать трудно. Все-таки Мартин состоял на тайной службе и мемуаров не оставил. Известно только, что эта хижина стала наблюдательным пунктом Мартина на четыре дня и три ночи. Оттуда он и его коллеги по секретным операциям вели постоянную слежку за противником.

Как всегда незаметный, Рэй Мартин сидел окруженный морем газет и курил одну сигарету за другой. Бычки он бросал в консервную банку, поставленную в некотором отдалении, и потому все время промахивался. Он принадлежал к категории людей, которые курят везде – на прогулке, в постели, в ванне. Он не был застрахован от опасностей – ни коллегами, ни невидимыми работодателями, но каким-то образом выходило так, что с ним никогда ничего не случалось. В те дни всем желающим установить телефон в Монтевидео приходилось ожидать шесть месяцев. Мартину удалось получить его ровно через два часа после того, как он обосновался в хижине. На столе перед ним стояла морская подзорная труба, наведенная на трап, спущенный с правого борта «Графа Шпее». Именно по нему на борт поднимались самые значительные гости. С него Мартин ни на минуту не сводил глаз, прижимая плечом к уху трубку в ожидании ответа Маккола.

– Это ты, Маккол? Наши друзья уже передали соответствующую ноту. Сейчас ее рассматривают… Две недели, как сообщают мои информаторы… Полагаю, тебе лучше как можно скорее приехать. Наш старый друг Лангманн уже второй раз прибыл в гости… Лангсдорф? Да, я как раз смотрю на него. По-моему, классный парень.

– Я приеду перед ленчем, привезу сандвичи, – сказал Маккол и дал отбой. Опустив трубку на рычаг, он задумчиво проговорил: – Мартин утверждает, что они официально попросили на ремонт две недели. Как ты считаешь, они их получат?

– Нет, если я смогу этому помешать, – последовал ответ. – Интересно, какова их стратегия?

– На мой взгляд, – задумчиво проговорил Маккол, – для них возможно только одно: усыпить всеобщую бдительность и прорваться на свободу. Наши два крейсера – не конкуренты орудиям «Графа Шпее». Зато они более быстроходны. Они уже получили топливо. «Граф Шпее» тоже выйдет в море с полными танками, но на этот раз рядом с ним не будет «Альтмарка». Харвуд ни за что не выпустит его из виду, если будет знать, когда он уйдет из порта. Так что единственный шанс Лангсдорфа – иметь несколько ночей на выбор и попробовать прорваться под покровом темноты. Может получиться. Нельзя забывать и о человеческом факторе. Вахтенные испытывают колоссальное напряжение, а противник может выбрать любой момент для прорыва. Да, я уверен, что план немцев именно таков. Наша задача – выставить его из порта через двадцать четыре часа или подтолкнуть уругвайцев к интернированию… Кстати, а есть новости о «Кумберленде»? С ним ситуация упростилась бы.

Накануне сражения трехтрубный крейсер «Кумберленд» чистил котлы на Фолклендских островах. Ожидалось, что он выйдет в море не раньше, чем через десять дней. Это был единственный большой корабль, находившийся недалеко от реки Ла-Плата, и он, имея восьмидюймовые орудия, стал бы серьезным дополнением к эскадре Харвуда.

– Ничего нового, – вздохнул Миллингтон-Дрейк. – Крейсер соблюдает радиомолчание. Известно, что адмиралтейство приказало ему уходить с Фолклендов еще вчера вечером, но, насколько я понимаю, даже по самым оптимистичным прогнозам, он подойдет сюда только к концу недели, разве не так?

– Боюсь, что так, – буркнул Маккол. – Но вы не ответили на мой вопрос: будет ли правительство его величества оказывать давление на доктора Гуани, чтобы вышвырнуть немецкий линкор из порта?

– Вы задаете слишком много вопросов, – сухо заметил Миллингтон-Дрейк. – Поверьте, мы сделаем все, что возможно. Ноты вручаются каждый час, от обеих сторон, конечно. Пока рассматривается заключение технической комиссии. Решающая встреча между Лангманном и Гуани назначена на семь часов. – Здесь он позволил себе довольную улыбку. – В пять часов у Гуани встреча с нашим французским коллегой, а в шесть – со мной. Так что он будет хорошо подготовлен к беседе с немцем.

Замечание Миллингтон-Дрейка, конечно, отдавало цинизмом, но ни для кого не было секретом, что самое сильное давление на уругвайское правительство, направленное на выталкивание немецкого линкора из порта, оказывают именно союзники. Такое же давление, но только в обратном направлении – чтобы линкору позволили остаться и дали время на ремонт, – оказывала на Уругвай Германия. Альтернативой оставалось только интернирование. С другой стороны, Уругвай желал избавиться от непрошеного гостя как можно скорее и по возможности вежливо. Но хотя в строгом соответствии с международным законодательством «Граф Шпее» должен был покинуть порт по истечении двадцати четырех часов (после захода солнца в этот же день), существовали сложившиеся нормы взаимоотношений между странами, которые тоже следовало соблюдать. Миллингтон-Дрейк несколько прихвастнул, заявив Макколу, что на доктора Гуани оказывается постоянное давление. В общем-то так оно и было, но Миллингтон-Дрейк был очень тактичным человеком, и никто не знал лучше, чем он, что, хотя симпатии Гуани хорошо известны и влияние Германии в Южной Америке довольно сильно, на маленького министра можно положиться. Он – человек смелый и ответственный и будет претворять в жизнь решение своего правительства с такой же строгостью и неукоснительностью, как если бы был министром великой державы. Уругвай – маленькая, но законопослушная страна, и ее правительство не сомневалось, что принятое им решение будет тотчас претворено в жизнь их коллегой.

В тот же вечер за несколько минут до семи часов, когда Миллингтон-Дрейк, попрощавшись, вышел из кабинета доктора Гуани, доктор Лангманн и капитан Лангсдорф уже находились в приемной. И хотя британскому посланнику было по статусу положено игнорировать представителей врага, он не удержался и украдкой взглянул на немецкого капитана. Будучи приверженцем изучения человеческой природы, он просто не смог устоять перед искушением. Лангсдорф произвел на него сильное впечатление. Это был явно первоклассный служака и моряк каждой клеточкой своего тела. Капитан был одет в парадную белую форму, которая необыкновенно ему шла. Немецкий посол сидел, а Лангсдорф стоял очень прямо и смотрел прямо перед собой. И только нервное постукивание кончиками пальцев по эфесу шашки выдавало его волнение. Миллингтон-Дрейк прошествовал прямо перед ним, но тот ничем не показал, что заметил англичанина. А может быть, Лангсдорф и действительно его не видел. Взгляд его был совершенно отсутствующим. Видимо, мыслями немецкий капитан находился где-то очень далеко. Миллингтон-Дрейк был впечатлен и, как он позже признался, глубоко тронут. Но это было по прошествии долгого времени, ведь в дипломатии эмоции являются тем, что следует максимально использовать в своем противнике и подавлять в себе. Гуманность, душевные качества и мастерство этого человека уже давно были известны всему миру, но британский посланник впервые его увидел своими глазами. Лангсдорф был силен духом, но худ, бледен и выглядел гораздо моложе, чем ожидал Миллингтон-Дрейк. Интересно, что сейчас происходит в его голове? – подумал англичанин.

До назначенного часа оставалась минута или две. Раздался звонок, секретарь министра встал и вошел в кабинет. Из-за двери послышались голоса. Немцы терпеливо ждали. Они молчали и даже не смотрели друг на друга. Все уже было сказано. Ровно в семь часов распахнулась дверь, и секретарь объявил о приходе немецких гостей. Лангманн вошел в кабинет, Лангсдорф следовал за ним. Последовал обмен приветствиями.

Доктор Гуани встал, чтобы принять посетителей. Лангманн слегка взмахнул рукой – сей жест сходил за нацистское приветствие для малых народов – и сказал:

– Господин министр, вы уже встречались с капитаном Ганцем Лангсдорфом, командиром «Адмирала графа Шпее».

Лангсдорф отдал честь. Гуани поклонился и проговорил:

– Пожалуйста, садитесь, господа. Давайте отбросим формальности.

Лангсдорф улыбнулся, но не сел, а принялся ходить взад-вперед по кабинету, словно по квартердеку своего корабля, держась на некотором расстоянии от политиков. Лангманн аккуратно опустился на тот же неудобный диван и проговорил:

– Итак, теперь ваше превосходительство знает все факты.

Гуани мягко прервал его:

– Давайте посмотрим, все ли я правильно понял. – Он надел очки, переложил несколько бумаг на столе, нашел ту, которая была нужна, и прочитал вслух: – «Вчера рано утром в районе Пунта-дель-Эсте состоялось морское сражение. Немецкий карманный линкор „Адмирал граф Шпее“ был атакован тремя британскими крейсерами: „Эксетер“, „Аякс“ и „Ахиллес“. Немецкий карманный линкор одержал победу. Имеются свидетели, видевшие, как „Эксетер“ взорвался, а остальные британские крейсера вышли из боя и скрылись. „Граф Шпее“ получил незначительные повреждения…»

Лангсдорф резко остановился, прервав свою прогулку по квартердеку, и вопросительно взглянул на посла. Тот поспешил вмешаться:

– Это не совсем так.

– Не так? – переспросил Гуани.

– Нет, – последовал уверенный ответ. – «Граф Шпее» получил серьезные повреждения и в таком состоянии не может выйти в море.

С напускным изумлением Гуани воскликнул:

– Но я зачитал отрывок из официального коммюнике вашего собственного правительства, переданного вашим же официальным агентством – Дойчес нахрихтен бюро – сегодня в 13:15 по Гринвичу.

Лангманн выдавил улыбку, показав, что оценил небольшую шутку уругвайского министра, и пустился в объяснения:

– Ваше превосходительство знает, что в военное время официальные новости должны принимать во внимание психологию людей, заботиться об их морали… Но конечно же ваше превосходительство шутит.

Гуани вежливо улыбнулся и подождал, не скажет ли немецкий посол еще что-нибудь, но тот молчал. Тогда министр иностранных дел повернулся в другую сторону и обратился к Лангсдорфу, который молча наблюдал за словесной дуэлью двух дипломатов. В упор глядя на немецкого капитана, Гуани задал прямой вопрос:

– Капитан Лангсдорф, как вы оцените ущерб, причиненный вашему кораблю?

Лангсдорф подумал, прежде чем ответить:

– У меня уничтожены камбузы, и я не могу кормить людей. Что касается других повреждений, вы присылали на борт техническую комиссию. Ей показали все.

Гуани кивнул и, также обращаясь к Лангсдорфу, сказал:

– Да, у меня есть отчет комиссии. Сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы вернуть ваш корабль в мореходное состояние?

Прямой вопрос требовал столь же прямого ответа. Лангсдорф нахмурил брови и произвел в уме быстрые подсчеты. Но Лангманн не дал ему ответить, заявив:

– По моим подсчетам, от двух до трех недель. – Он сделал паузу и еще раз повторил: – Хотя бы две недели, господин министр.

Гуани заметил:

– Моя комиссия предлагает сорок восемь часов.

Удар был прямым и неприкрытым. Лангманн лишился дара речи. А Лангсдорф резко проговорил:

– Ваше превосходительство, только в надстройке корабля шестьдесят четыре пробоины.

Гуани заглянул в лежащие перед ним бумаги и поправил:

– Шестьдесят пять.

Немцы потрясенно переглянулись. Маленький министр встал и официально объявил:

– Учитывая выводы комиссии и просьбу вашего правительства продлить двадцатичетырехчасовой период по статье о чрезвычайных обстоятельствах международного соглашения, мое правительство решило продлить ваше пребывание в порту на семьдесят два часа для приведения вашего корабля «Адмирал граф Шпее» в мореходное состояние. Этот срок истекает ровно в восемь часов вечера 17 декабря.

Гуани сделал паузу. Лангманн неожиданно рванулся вперед. Вскочив на ноги, он в дикой ярости взглянул на маленького человека за широким столом, который позволил себе обойтись с жизненно важными интересами великой немецкой нации, как с повседневной рутиной, не стоящей внимания. Он хотел заговорить, но Гуани взглядом остановил его и, не повышая голоса и не меняя тона, закончил:

– Согласно статье тридцатой Гаагской конвенции вам запрещается производить какой бы то ни было ремонт с целью повышения огневой мощи вашего корабля.

Лангсдорф слушал, опустив голову. Для него это был смертный приговор.

Лангманн и Гуани долго смотрели друг на друга. Немец отвел глаза первым. Он взглянул на Лангсдорфа, потом снова на Гуани. Он пытался что-то сказать, но не мог найти слов. Он попал в ситуацию, которую не предвидели его руководители, и не мог найти выход. Привыкший запугивать других, он не был готов к такому сокрушительному удару со стороны маленького министра. Глаза Гуани смотрели на немца в упор. Взгляд был спокойным, но несгибаемым. За его спиной находился не только портрет Артигаса на стене, но и вся сила закона и демократии. Немецкий посол сделал глубокий вдох и медленно глухо произнес:

– Я решительно протестую.

– Я приму ваш протест к сведению, – холодно заметил Гуани и позвонил секретарю, чтобы тот проводил посетителей.

После ухода немцев Гуани долго стоял у окна, заложив руки за спину. Солнце садилось, в городе зажигались фонари. Только что произошло событие, которое, несомненно, оставит свой след в истории. Разные мысли теснились в голове у министра, пока комната медленно погружалась в темноту. А в это время на просторной глади реки Ла-Плата появились темные силуэты двух крейсеров. Два охотника тихо приближались.

Последний случай этого богатого событиями четверга произошел в 22:00, когда остроглазый Свонстон, прекрасно видевший в темноте, доложил:

– Пеленг красный три восемь.[30] Темный объект. Пеленг красный три восемь.

Оба крейсера приблизились к гавани Монтевидео вместе до расстояния примерно четырех миль, позволяющего наверняка заметить немецкий линкор, если он выйдет в море. Расстояние между ними составляло около восьми кабельтовых. Ночь была темной, но ясной, и видимость при использовании бинокля достигала двух миль. Замеченный Свонстоном, острота зрения которого была выше нормальной, объект находился на расстоянии трех-четырех миль. «Граф Шпее» никак не мог проскользнуть мимо, но этот корабль, если, конечно, это был корабль, без огней приближающийся с юго-востока, мог быть только военным. Ночью звуки над водой разносятся далеко, поэтому Свонстон докладывал шепотом, что сделало его слова более зловещими.

Хотя была объявлена походная вахта, капитан Вудхаус находился на мостике. Все ночи, проведенные вблизи Монтевидео, он спал прямо на мостике. Так же поступил и Парри, но у него так окоченели ноги, что спать он все равно не мог. На мостик «Ахиллеса» принесли стул, на котором он периодически дремал, если удавалось. Его раны были болезненными, но заживали хорошо. Он был несколько ограничен в подвижности, но во всем остальном в полном порядке.

После сообщения Свонстона все на мостике немедленно повернулись в указанном им направлении. Башня управления огнем тоже начала поворачиваться. Сообщение подтвердилось. Это действительно оказался большой корабль, подходящий с юга от Английской банки. О появлении неизвестного корабля сообщили Харвуду, который немедленно явился на мостик.

Вудхаус отдал приказ:

– Тревога! Неизвестный объект справа по борту. Пеленг красный три восемь. – Потом он обратился к старшине-сигнальщику: – Передайте то же самое на «Ахиллес».

Между кораблями произошел обмен световыми сигналами. Пришли в движение орудийные башни. Все происходило очень быстро, приказы отдавались шепотом, а корабли продолжали тихо скользить по темной глади со скоростью двенадцать узлов. Напряжение достигло высшей точки. Все, как могли, напрягали зрение, пытаясь в темноте идентифицировать приближающийся корабль. В башне управления офицер-артиллерист сообщил на мостик:

– Цель, – и приказал привести орудия в боевую готовность.

Харвуд стоял рядом с Вудхаусом и, как и все, смотрел в бинокль. Все приготовления заняли не больше минуты.

– Капитан, сэр, – зазвучал в переговорной трубе голос артиллериста, – орудия к бою готовы.

Вудхаус взглянул на Харвуда, дождался его кивка и сказал:

– Хорошо, артиллерия. – Покосившись на сигнальщика, стоявшего, словно верный терьер, у его правой руки, он приказал: – Вызывай.

Офицеры на мостике затаили дыхание. Старшина держал в руках сигнальную лампу, которой только что пользовался, чтобы передать сообщение на «Ахиллес». Он поднял ее, направил на неизвестный корабль и передал короткий сигнал. В повисшей тишине щелчки лампы казались удивительно громкими. Сигналь щик опустил лампу и затаил дыхание. Ответом вполне мог стать мощный бортовой залп.

Артиллерист поднес палец к кнопке, нажатием которой мог открыть огонь. В этот момент в темноте замигала сигнальная лампа. С неизвестного корабля передавали ответ. Он был на английском и нес следующую информацию:

«Кумберленд Аяксу. Извините, но я не знаю здешних порядков».

В то же самое время артиллерист доложил, что неизвестный корабль идентифицирован как трехтрубный крейсер.

После того как стихли первые взрывы восторга, Харвуд с чувством проговорил:

– Это чудо.

– Чудо или нет, сэр, – заметил Вудхаус, – но «Кумберленд» нам здесь не помешает.

Ту же мысль, только под несколько другим углом, высказали и на «Ахиллесе», где романтический реалист Уошбурн сообщил Парри:

– Добрый старый «Кумберленд». Он станет мишенью номер один, когда «Граф Шпее» выйдет в море. И пока немец будет швыряться кирпичами в «Кумберленд», мы подойдем поближе и торпедируем его.

– Спросите его, – не унимался Харвуд, который никак не мог поверить, что снова получил под командование крейсер с восьмидюймовыми орудиями, – как ему удалось пройти тысячу миль за тридцать пять часов.

Сигнал передали. Харвуд с нетерпением ждал ответа.

Капитан «Кумберленда», безусловно, был приверженцем лаконичного стиля, поскольку его ответ состоял всего лишь из одного слова:

«Предчувствие».

Глава 11

ПЯТНИЦА

– Уже полночь, Билл, – сказала миссис Томпсон мужу, – пора звать генерала Боуса.

Билл Томпсон, по профессии инженер-пивовар, опустил бинокль, устало потер глаза, кивнул, зевнул и выбрался с водительского сиденья своего автомобиля. Он обошел машину спереди, оценил яркость зажженных фар и сказал:

– Аккумулятор садится. Заведи двигатель, дорогая.

Миссис Томпсон передвинулась на сиденье водителя, и через несколько секунд двигатель «доджа» мерно затарахтел. А Билл медленно пошел вдоль длинного ряда частных машин, выстроившихся на причале и освещавших фарами «Графа Шпее». Вечером в четверг он перешел из внешней гавани во внутреннюю, чтобы ускорить ремонтные работы, которые велись день и ночь, и теперь находился в нескольких сотнях ярдов от причала. На немецком линкоре ремонтировали электропроводку, поэтому электричество подавали со стоящих вокруг буксиров и лихтеров. Во многих местах на палубе велись сварочные работы. Фары стоящих на причале машин освещали линкор с носа до кормы. Он казался звездой некоего грандиозного шоу, стоящей на сцене в свете прожекторов. Владельцы машин сидели внутри и вели наблюдение. Одни сидели с биноклями в руках на передних сиденьях, другие по очереди отдыхали на задних. Все они были британскими добровольцами. Билл Томпсон подошел к старомодному «роллс-ройсу», приткнувшемуся на самом краю, и заглянул внутрь вычурно украшенного салона, где на красном кожаном сиденье, в окружении сверкающих серебром переговорных труб, ножниц для обрезки сигар, ящичков, зеркал и цветочных ваз дремал генерал Боус – тучный отставной военный. Билл несколько секунд полюбовался забавным зрелищем, но долг превыше всего, поэтому он наклонился к микрофону переговорной трубы и сымитировал звук, отдаленно напоминающий сигнал горниста к подъему.

– Вставайте, генерал, – сказал он, – труба зовет, ваш черед стать часовым.

Генерал уже выбирался из машины, бодрый и свежий, словно и не спал вовсе. Билл передал ему бинокль и сообщил:

– Ваша вахта до двух часов, потом разбудите миссис Этуотер.

– Боже мой, – вздохнул генерал, – никогда не думал, что стану вытаскивать мамашу Этуотер из постели в два часа ночи. Вот что с нами делает война. Все спокойно?

– Работы идут, – доложил Томпсон. – Только что на борт поднялся немецкий посол.

– Да? – задумчиво переспросил генерал. – А вы сообщили парням из секретной службы?

– Конечно, – сказал Томпсон и кивнул в сторону наблюдательного пункта Рэя Мартина. – Но они и сами видят.

Мартин и Маккол ели сандвичи с беконом и пили крепкий чай, который вскипятили себе на примусе. Подзорная труба была наведена на «Графа Шпее». Была очередь Маккола вести наблюдение. Рэй Мартин, полулежащий в потрепанном плетеном кресле и изучающий трещины на потолке, продолжая закусывать, делился впечатлениями:

– Он сидел в своем кабинете и совершенно не был склонен к сотрудничеству. Я сказал, что хочу снять его верфь до воскресенья. Он ответил, что она не сдается. Тогда я предложил заплатить вдвое больше любого полученного им предложения. Тогда он посмотрел на меня так, будто собирался дать по морде, и процедил сквозь зубы: «В этом нет необходимости, мистер Мартин, немцам я уже отказал».

– Бравый малый, – ухмыльнулся Маккол. – Ты спросил, почему он так настроен?

– Нет, – ответил Мартин, – какое мне дело, если он уже всем отказал? – Он откусил изрядный кусок сандвича, прожевал его, проглотил и добавил: – Но он сам объяснил. Причины у него две.

– Какие же?

– Во-первых, его дед был французом. Я решил подразнить его и напомнил, что он-то не француз, а уругваец. Тогда он хитро взглянул на меня и сказал: «А это моя вторая причина».

Маккол кивнул:

– Да, уругвайцы молодцы. Они любят нацистов не больше, чем мы. Какие новости из Буэнос-Айреса?

– Сюда подходит буксир. Везет сварочное оборудование и листовой металл. Будет здесь завтра утром.

– Будь я уругвайцем, – мечтательно проговорил Маккол, – наложил бы арест на весь груз, как только судно войдет в порт.

– Хорошая идея, – пробормотал Мартин и через несколько секунд добавил: – Меня беспокоит «Такома».

– «Такома»? – в первый момент не понял Маккол. – Ах да, это немецкое торговое судно, которое уже давно здесь стоит.

Мартин кивнул.

– А что тебе не нравится?

– Они могут его использовать, причем для разных целей. Скажем, как подсадную утку, или для передачи сообщений, или даже для того, чтобы тайком провести кого-то на борт. Оно может оказаться очень полезным. Его капитан – сущий головорез и сделает все, что от него потребуют. Я приглядываю за ним. Если удастся найти повод, можно будет интернировать его за активное содействие военному кораблю воюющей страны. – Интриги такого рода были хлебом Мартина.

– Лангманн уходит, – сообщил Маккол.

– Вероятно, он приходил, чтобы обсудить приготовления к похоронам. Они собираются устроить грандиозное зрелище. Нельзя их за это винить. Что ж делать, если нет ничего, кроме похорон, чтобы завоевать народные симпатии, – сказал циничный Мартин.

– Когда состоится церемония? Завтра?

– Сегодня, – ответствовал Мартин, – в 16 часов.

Последовало долгое молчание. Маккол наблюдал, как Лангманн вышел на берег, сел в машину и уехал. Мартин упорно смотрел в потолок.

– Мы должны придумать что-нибудь еще, – вздохнул он.

– Согласен, – оживился Маккол. – Харвуд ждет от нас решительных действий. Он выиграл свое сражение благодаря боевому наступательному духу и вправе требовать от нас того же.

– De l'audace, et encore de l'audace et toujours de l'audace![31] – проговорил Мартин.

Маккол задумчиво повторил фразу с выраженным дартмутским акцентом.

– Кто это сказал? – спросил он.

– Дантон.[32]

Маккол заметил:

– Слыша новое иностранное изречение, я всякий раз прихожу к выводу, что англичанин сказал бы лучше. – Подумав, он добавил: – И короче.

Мартин ухмыльнулся:

– Например?

Британский военный атташе не был намерен уступать.

– Харвуд сказал лучше, – ответил он. – «Моя цель – уничтожение».

– Уел, – мирно согласился Мартин.

В семь часов утра подошел буксир и пришвартовался к причалу таможни для досмотра. Через час владелец похоронного бюро привез из города тридцать шесть гробов, которые переправили на линкор. За всем этим наблюдал Маккол.

– Скоро я должен буду уйти, – сообщил он.

– Действуй, – меланхолично заметил его товарищ, – а я пока посмотрю. Возвращайся, когда сможешь. Кстати, ты бы лучше побрился и привел себя в порядок, а то коммодор отметит твою неопрятность в корабельном журнале.

Одеваясь, Маккол заметил:

– Лангсдорф тоже всю ночь на ногах.

Человек, который делал все от него зависящее, чтобы уничтожить немецкого капитана, кивнул и с искренним сочувствием заметил:

– Бедолага…

Маккол находился вместе с Миллингтон-Дрейком. Причем попасть в здание миссии ему удалось с изрядным трудом. Его все еще осаждали добровольцы. Люди вели себя спокойно, соблюдали порядок, но толпа блокировала улицу и вход в миссию. Машина военно-морского атташе была припаркована на противоположной стороне улицы под деревьями, и водитель – приятель Лотте прогуливался рядом с обеспокоенным выражением лица. Он обернулся, чтобы посмотреть, не идет ли Маккол, потом взглянул на часы и нахмурился. Вздохнув, он снова принялся мерить шагами улицу. Неожиданно его лицо прояснилось. Он украдкой оглянулся на посольство, не наблюдает ли кто за ним, и радостно замахал рукой.

По улице бежала Лотте в легком летнем платье. Когда девушка приблизилась, он сказал:

– Я думал, что уже не увижу тебя.

– Почему? – улыбнулась она. – Ты сейчас занят?

Парень кивнул.

– Увидимся вечером? – с надеждой спросил он.

– А может быть, днем? Сходим на пляж.

Юноша удрученно покачал головой:

– Очень жаль, но сегодня не получится. – Краем глаза он заметил Маккола, выходящего из дверей миссии, и забеспокоился: – Осторожно, он идет.

– Кто?

– Английский капитан. У него специальное задание, и я должен его отвезти.

Лотте надулась.

– Ты часто приглашаешь меня на пляж, и я всегда соглашаюсь. Единственный раз я пригласила тебя, и ты отказываешься…

Тактика оказалась верной, и девушка получила информацию, которая была ей необходима. Водитель пробормотал:

– Но ведь мы едем в Пунта-дель-Эсте.

Теперь она могла позволить себе приветливо улыбнуться.

– Это меняет дело. А зачем вы туда едете?

– Ты считаешь, он мне докладывает? Сказал, что хочет искупаться и подышать воздухом.

Маккол был уже близко, и парень поспешно спросил:

– Так как насчет вечера?

Лотте очаровательно улыбнулась и сказала:

– Конечно.

Она удалилась, одарив капитана внимательным взглядом, который он не мог не заметить. Забравшись на сиденье, он спросил:

– Кто это?

– Моя девушка, сэр, – гордо ответил водитель.

Машина вздрогнула, лязгнула, подпрыгнула и резко рванула с места. Маккол хотел было выразить надежду, что у парня рука легче с девушками, чем с машинами, но воздержался и только поерзал на сиденье, стараясь занять более удобное положение. Ехать предстояло два часа.

Когда машина вывернула из переулка на главную дорогу, водитель стал высматривать на улице Лотте, но девушки не было видно. Она находилась в аптеке на углу – звонила по телефону. Монета исчезла в прорези автомата, и Лотте сказала в трубку:

– Алло, это немецкий клуб? Я бы хотела поговорить с господином фон Риттером. Он меня знает…

Каждую ночь, пока длилась его вахта у Монтевидео, Харвуд подводил свои корабли к гавани, а на рассвете они уходили на расстояние около сорока миль. В эту пятницу, имея снова под командованием три корабля, Харвуд впервые почувствовал, что может перевести дух. Все корабли находились в устье реки. «Кумберленд» патрулировал водное пространство к югу от Английской банки, «Ахиллес» нес дежурство в северном канале, а «Аякс» стоял в нескольких милях от Пунта-дель-Эсте на южной стороне острова Лобос. Харвуд хотел совместить два дела: принять на борт запасы и обсудить положение с Макколом. Военно-морской атташе также стремился переговорить с командиром эскадры.

Прибытие катера коммодора с «Аякса» в маленький порт Пунта-дель-Эсте произвело на берегу большой переполох. Капитан Родригес – капитан порта, прекрасно говоривший по-английски, слышал два разных и в корне противоречивших друг другу рассказа о сражении. По прибытии в порт Маккол счел необходимым нанести визит вежливости капитану порта, прежде чем отправляться на катер командира эскадры. Родригес, конечно, знал, что Маккол приехал на встречу с Харвудом, и, хотя умирал от любопытства и волнения, оказался хорошо воспитанным человеком и, к немалому облегчению Маккола, не задавал вопросов. Сообщив капитану последние новости из Монтевидео, военно-морской атташе пошел на катер, стоящий у причала. Катер сверкал на солнце свежей краской и начищенными медными деталями. Война войной, сражение сражением, но капитан Вудхаус любил, чтобы на корабле было чисто и красиво. Команда тоже была подтянута и одета очень аккуратно. Моряки, заметив приближающегося Маккола, спокойно ждали, игнорируя вопросы на разных языках, которыми их забрасывали рыбаки, портовые рабочие и зеваки. Маккол был в гражданской одежде, но, очевидно, что-то в его внешности подсказало, что он и есть военно-морской атташе. При его появлении рулевой подтянулся и спросил:

– Капитан Маккол, сэр?

Тот кивнул и через несколько секунд уже был на борту.

– Можно отправляться? – снова осведомился рулевой.

– Да, пожалуйста, – ответил вежливый Маккол.

Под взглядом военно-морского атташе и половины прибрежного населения Пунта-дель-Эсте, к тому же сознавая, что все они настоящие герои, только что участвовавшие в смертельном поединке с противником, моряки «Аякса» показали класс, который редко демонстрируется даже на королевских маневрах. Приказы выполнялись раньше, чем рулевой успевал их выговорить. К счастью, двигатель не подвел (в последние несколько дней он временами капризничал), и катер отошел от причала и устремился в море с лихостью и блеском, как и приличествует транспортному средству, везущему военно-морского атташе.

Обогнув маяк у острова Лобос, Маккол увидел «Аякс» и почувствовал, что его сердце забилось быстрее. Харвуд не бросил якорь, и крейсер стоял без движения, носом навстречу слабому бризу. Когда катер изменил курс и стал быстро приближаться к флагманскому кораблю, Маккол увидел, что на нем кипит работа. Одни чистили орудия – соскабливали облупившуюся краску и оставляли длинные дула голыми, другие трудились на палубе, где взрывами сорвало обшивку. Разбитую грот-мачту убрали, и антенны, расположенные между фок– и грот-мачтой, аккуратно прикрепили к обломку, так что они выглядели вполне нормально. Все разрушенные элементы восстанавливались, приводились в божеский вид. Только носовая башня, выведенная из строя снарядом с «Графа Шпее», оставалась под углом к остальным. Ее орудия имели разный угол возвышения.

Трап был спущен с левого борта, и вахтенный офицер, очевидно, уведомил командование о подходе катера. Маккол увидел фигуры в белой форменной одежде, выходящие на квартердек. Не каждый день военно-морской атташе в звании пост-капитана[33] после важного морского сражения наносит визит коммодору. Харвуд постарался, чтобы встреча прошла на высшем уровне, и Маккол не мог этого не оценить. Катер плавно подошел к борту, Маккол взбежал по трапу на квартердек, где его встретили коммодор Харвуд, капитан Вудхаус, коммандер Эверет, лейтенант-коммандер Медли и вахтенные офицеры, застывшие в военно-морском приветствии. Маккол стянул с головы шляпу, машинально подумав, что на ней слишком яркая лента, затем снова надел. Было бы хорошо, если бы его первые слова заняли достойное место в Оксфордской книге цитат, а если бы он был французом, у которых врожденная склонность к таким вещам, он бы наговорил для этой книги не меньше чем полстраницы. Но Маккол, подумав, сказал Харвуду:

– Здравствуйте, сэр.

Харвуд, похоже, был вполне удовлетворен. Он ответил:

– Приветствую вас, Маккол. Очень рад вас видеть. Вы знакомы с Вудхаусом, не так ли?

Тут у Маккола появилась еще одна возможность сказать что-нибудь особо запоминающееся. Он сказал:

– Здравствуйте, Вудхаус. – И мужчины обменялись рукопожатиями.

Харвуд продолжил знакомство:

– А это Медли, мой штабист.

Маккол повторил манипуляции со сниманием и надеванием шляпы и сказал:

– Здравствуйте, Медли.

Поздоровавшись со всеми, Маккол вернулся и внимательно посмотрел на Харвуда. Этот момент запомнился им надолго. Глаза Харвуда блестели, и Маккол почувствовал, что его захлестывают эмоции. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Его спас Харвуд, схватив за руку и потянув в сторону.

– Идите сюда, скорее! – воскликнул он и увлек за собой на другую сторону квартердека.

Остальные офицеры остались на месте.

– Ну а теперь, Маккол, – возбужденно заговорил он, – вы должны остановить его.

У Маккола в полном смысле отвалилась челюсть, и он потрясенно уставился на коммодора.

– Остановить? – воскликнул он, едва к нему вернулся дар речи. – Но мы из кожи вон вылезли, чтобы заставить уругвайцев вышвырнуть его из порта!

Харвуд только отмахнулся.

– Да, конечно, я все понимаю. Ваши действия вполне естественны при создавшихся обстоятельствах, но абсолютно неправильны.

Маккол возвысил голос ровно настолько, как может позволить себе пост-капитан в беседе с коммодором:

– Мы уже убедили их!

– А теперь разубедите, – невозмутимо ответствовал коммодор. – Вы обязаны сделать все возможное, чтобы не дать ему выйти в море.

У Маккола закружилась голова.

– Но как мне это сделать? – только и смог вымолвить он.

Но Харвуд оставался таким же напористым и безжалостным.

– А вот это уж дело ваше и Мартина. Используйте любые средства. Вспомните о правиле двадцати четырех часов, наконец. Короче, делайте что хотите, но «Граф Шпее» должен задержаться в порту.

Харвуд, наконец, заметил, как расстроен и удивлен Маккол, и сменил тон. Теперь он излучал спокойствие и уверенность. Он сказал:

– Дело вот в чем: трех моих кораблей недостаточно, чтобы действовать наверняка. Вы же знаете, как много потребовалось времени, чтобы загнать немца в угол? – Маккол кивнул, и Харвуд настойчиво продолжил: – Река Ла-Плата имеет ширину в устье более ста миль. Если немец прорвется, – он махнул рукой в сторону открытого моря, – а он может это сделать… может, черт возьми!.. Поймите, тринадцатого мне очень повезло. И я совершенно не уверен, что везение будет сопутствовать мне и дальше.

Маккол потерянно проговорил:

– Понимаю.

Харвуд видел, что доказал свою правоту, и снова изменил тон. Теперь он возвысил голос:

– Адмиралтейство приказало сконцентрировать все группы кораблей-охотников в районе Монтевидео. Они все уже на пути сюда. Но взгляните на карту! – Он сделал знак Медли и Вудхаусу подойти, и Медли, повинуясь только ему понятному жесту шефа, развернул карту. Харвуд ткнул толстым пальцем в район севернее Южной Америки и сказал: – Группа К…

– «Реноун» и «Арк Роял», – пробормотал Медли.

– …находится в шестистах милях к востоку от Пернамбуку, – закончил мысль Харвуд, – то есть в двух с половиной тысячах миль от нас.

Вудхаус добавил:

– А им еще предстоит бункеровка в Рио.

Харвуд кивнул:

– Да, и это значит воскресенье… понедельник… вторник, да?

– Совершенно верно, – сказал Вудхаус.

Харвуд продолжил:

– Вторник – самый ранний срок, когда они могут появиться здесь. «Нептун» и французская группа Х еще дальше! «Дорсетшир» в среду вышел из Кейптауна… ему предстоит пройти четыре тысячи миль. Понимаете?

Маккол понимал.

– Вы просто обязаны задержать линкор здесь по крайней мере до вторника, – вдохновенно закончил коммодор.

Маккол философски заметил:

– Пожалуй, мне лучше начать прямо сейчас.

– Вот это правильно! – одобрил Харвуд и сказал Медли: – Предупредите команду катера. Ах да, и… – Он шепнул что-то в ухо Медли. Тот улыбнулся, кивнул и поспешил прочь.

Три офицера еще несколько минут поговорили, а потом направились к трапу. Маккол уже справился с первой растерянностью и торопился вернуться в Монтевидео, чтобы начать действовать.

– Бедный Миллингтон-Дрейк, – сказал он. – Я представляю его физиономию, когда он узнает, что должен дать задний ход.

– Он, должно быть, не скучает без работы, – заметил Харвуд.

– Совершенно верно. Он сделал все, что от него зависело, обработал морское министерство, министерство обороны, иностранных дел… Он там дневал и ночевал, потрясая Гаагской конвенцией.

– Я понимаю, – задумчиво проговорил Харвуд. – Гуани, Луизи, Кампос – только пару дней назад я играл с ними в гольф, а теперь от них зависит решение жизненно важного для всех нас вопроса.

По трапу поднялся курсант со странными палками в руках. Маккол не понял, что это такое, и перевел вопросительный взгляд на Харвуда.

– Кстати, о гольфе, – сказал Харвуд. – Взгляните на мои клюшки!

Медли продемонстрировал разодранную сумку и обезглавленные палки. Маккол окинул их сочувственным взглядом:

– Это действительно клюшки?

– Это зубочистки! – с чувством воскликнул Харвуд. – Иначе их теперь не назовешь. Один снаряд снес им все головы! Неплохая меткость, вы не находите? В ярмарочном тире они бы выиграли плюшевого мишку!

Они уже подошли к трапу. Катер стоял у борта. Харвуд и другие корабельные офицеры приготовились проводить Маккола так же торжественно, как встретили. Солнце ярко светило, спокойное голубое море слегка покачивало крейсер, парадные формы офицеров белели на солнце, и никто еще не знал, что смерть подошла очень близко.

За спиной Харвуда вахтенный офицер передал Медли какое-то сообщение и странным тоном, заставившим Медли поднять на него удивленным взгляд, проговорил:

– Сообщение для коммодора, сэр.

Медли взял бумагу и прочитал сообщение. Затем, обменявшись понимающим взглядом с вахтенным, который теперь широко улыбался, и заметив, что коммодор все еще беседует с Макколом, он передал сообщение Вудхаусу. Тот прочитал и молча отдал его коммандеру. После ознакомления с содержанием сообщения на всех лицах отражались одинаковые чувства, но проявившиеся в разной степени – удивление, радость, ликование. Ничего не замечающий Харвуд как раз говорил Макколу:

– Смотрите, чтобы вас не арестовали за контрабанду. Передайте Родригесу, что за мной джин. Привезу через пару недель.

Маккол взглянул прямо на Харвуда и, подчеркивая каждое слово, проговорил:

– Вы знаете, сэр, что южноамериканские государства считают реку Ла-Плата территориальными водами на всем протяжении между Пунта-дель-Норте и Пунта-дель-Эсте.

Харвуд ответил таким же прямым взглядом:

– Да.

– А если, – продолжил Маккол, – «Граф Шпее» пойдет вверх по реке к Буэнос-Айресу, вы попытаетесь его остановить?

Выпущенная стрела, как говорится, попала не в бровь, а в глаз, и Харвуд не мог этого не оценить. Но ответа он не дал. Возможно, он его просто пока не знал, однако дипломатическими способностями он обделен не был и сказал:

– Маккол, я никогда не был искусным наездником, но знаю правила игры: не стоит преодолевать препятствия впереди лошади.

Маккол улыбнулся и сказал:

– До свидания, сэр.

Они пожали друг другу руки. Харвуд отдал честь, остальные офицеры последовали его примеру. Маккол в очередной раз поднял шляпу и направился по трапу вниз.

Вудхаус все еще держал в руках бумагу с сообщением для коммодора и только ожидал подходящего момента, чтобы ее отдать. Харвуд стоял у поручней и наблюдал, как катер, плавно отойдя от борта, устремился к берегу. Военно-морской атташе возвращался к работе, которую должен был выполнить. Последние слова Маккола касались проблемы, которая мучила Харвуда в течение последних сорока восьми часов. Он давно служил в Южной Америке и был хорошо знаком с местными особенностями и специфическими проблемами. Во время погони по реке Ла-Плата они уже вторглись в территориальные воды, и Харвуд не сомневался, что канцелярии посольств и консульств разных американских государств, включая США, гудели от новостей. Он размышлял, барабаня пальцами по поручням, пока катер с военно-морским атташе на борту не скрылся за выступающим в море мысом острова Лобос, после чего обратился к Медли:

– Передайте донесение в адмиралтейство от коммодора…

Вудхаус воспользовался моментом и вмешался:

– Извините, сэр, но это сообщение ошибочно.

Харвуд настолько удивился, что несколько секунд взирал на Вудхауса молча, но потом возмутился:

– Я же еще ничего не сказал!

– Сказали, сэр, – ответствовал Вудхаус с раздражающей вежливостью.

На шее Харвуда вздулись вены, он никак не мог понять, с чего вдруг его капитан лишился рассудка.

– Я только сказал, чтобы передали донесение в адмиралтейство. Что здесь ошибочного?

Вудхаус явно наслаждался происходящим.

– А потом вы сказали «от коммодора», ведь так?

Харвуд окончательно потерял терпение и взревел:

– Ну да, я коммодор Харвуд, а вы не знали?

– Никак нет, сэр, – заулыбался Вудхаус, – теперь вы контр-адмирал сэр Генри Харвуд, кавалер ордена Бани 2-й степени.

Он передал сообщение Харвуду, который машинально взял его одной рукой, вторую схватил Вудхаус и с чувством пожал:

– Примите мои поздравления, сэр.

Новоявленного адмирала окружили улыбающиеся офицеры, они пожимали руки и поздравляли командира. Что касается самого Генри Харвуда, он впервые в жизни полностью лишился дара речи. Но страдать пришлось не только ему. В этот момент Вудхаусу передали еще одно сообщение, которое он прочитал и воскликнул:

– Ну надо же! – после чего тоже надолго умолк. Подняв взгляд на Харвуда, он увидел устремленные на него глаза командира, в которых плясали насмешливые огоньки, словно он уже знал содержание.

– Плохие новости? – поинтересовался тот.

Вудхаус ответил слабым и почему-то тонким голосом:

– Меня наградили орденом Бани 3-й степени… И еще Парри и Белла.

И тут Харвуд начал смеяться. Он долго хохотал, а Вудхаус молча стоял и потрясенно взирал на командира. Продолжая смеяться, Харвуд схватил Вудхауса в медвежьи объятия и потащил за собой в разгромленные жилые помещения, где группы механиков и водопроводчиков разбирали мешанину из сорванных проводов и труб. Указав на то, что осталось от двух ванных комнат, Харвуд с трудом выповорил, задыхаясь от хохота:

– Вы только посмотрите, два кавалера ордена Бани, а у нас даже самой захудалой ванной не осталось.

Читатель может подумать, что эти офицеры слишком легкомысленно отнеслись к великой чести, оказанной им за подвиги на поле брани, чести, которой удостаивались немногие со времен рыцарства. Поэтому я считаю необходимым привести текст сообщения, переданного в тот памятный день контр-адмиралом Харвудом на все корабли, находившиеся под его командованием:

«Мне и вашим капитанам его величеством королем оказана высокая честь, и в этом есть заслуга каждого из вас. Ни один командир эскадры не может пожелать себе лучших капитанов. Ни я, ни ваши капитаны не могли бы рассчитывать на более грамотные, смелые и решительные действия, чем проявленные всеми участниками сражения на реке Ла-Плата».

На Королевском военно-морском флоте имеется собственный стиль изложения документов – прямой, энергичный, живой, краткий, мужественный и очень англосаксонский. Это запоминающаяся проза, и, вероятно, читателю будет небезынтересно ознакомиться с текстом другого мастера прозы, знакомого с делами военно-морского флота не понаслышке, в то время руководившего работой адмиралтейства. Это сообщение получил адмирал Харвуд:

«Из адмиралтейства.

В признание храбрый и успешных действий кораблей его величества „Аякс“, „Ахиллес“ и „Эксетер“ против немецкого броненосца „Адмирал граф Шпее“ первый лорд поручил мне сообщить вам, что его величество имел удовольствие произвести коммодора Генри Харвуда в кавалеры самой почетной награды Великобритании – ордена Бани 2-й степени, а капитана Парри (корабль „Ахиллес“), капитана Вудхауса (корабль „Аякс“) и капитана Белла (корабль „Эксетер“) – в кавалеры того же ордена 3-й степени. Коммодору Харвуду также присваивается звание контр-адмирала флота его величества, новое звание вступает в силу с 13 декабря – даты сражения».

Рискуя наскучить читателю, я все же повторюсь: стиль военных моряков особенный. Они знают, что говорят, и знают, как это сказать. Нашим политикам, да и многим писателям стоит у них поучиться.

Возможно, читатель помнит, что в беседе Маккола с адмиралом последний предложил, чтобы для задержки «Адмирала графа Шпее» в порту использовалось правило двадцати четырех часов. Поскольку о нем далее часто будет идти речь, позволю себе дать некоторые разъяснения. Известно, что военный корабль воюющей страны может находиться в нейтральном порту только двадцать четыре часа, если этот срок не будет продлен по уважительным причинам. Но если за это время торговое судно, принадлежащее стране, с которой его правительство находится в состоянии войны, выйдет в море, тогда военному кораблю не разрешается выходить из порта в течение двадцати четырех часов после этого, и правительство нейтральной страны обязано его задержать. За этим правилом стоит очень старая идея о даче беглецу времени оторваться, и, кроме того, таким образом можно избежать неприятных инцидентов «на пороге» нейтральной державы. И Маккол стал немедленно претворять это разумное предложение Харвуда в жизнь. Перемолвившись несколькими словами с Родригесом, он отбыл в Монтевидео. Его водитель был очень рад столь быстрому возвращению хозяина – у него снова появилась надежда встретиться с Лотте на пляже, – поэтому они вернулись в город в рекордно короткий срок. Британская дипломатическая миссия располагалась как раз по дороге, и Маккол сразу же заехал туда, чтобы доложить о разговоре Миллингтон-Дрейку. К радости водителя, он задержался у посланника всего на десять минут, после чего попросил, чтобы его высадили у ворот в порт.

В наблюдательном пункте Мартина было очень жарко, хотя сам хозяин, похоже, этого не замечал. Он был тепличным растением и любил жару. Он внимательно и совершенно спокойно выслушал Маккола и подвел итог:

– Короче говоря, мы даем задний ход.

– Да, надо задержать его здесь до вторника.

Мартин кивнул:

– Правило двадцати четырех часов? Хорошая идея. Здесь стоит французский рефрижератор с мясом, уже под парами. Тебе надо будет повидать французского консула и капитана… А ты доложил Миллингтон-Дрейку?

Маккол восхищенно заметил:

– Он и бровью не повел! Вот кто истинный мастер вязать морские узлы! Я по сравнению с ним простой матрос.

Мартин медленно заговорил:

– Я тут тоже кое-чего накопал, пока тебя на было. Ерунда, в общем, но информация может оказаться полезной, особенно в свете последних пожеланий Харвуда. – Он заулыбался, словно сиамский кот.

Маккол тоже ухмыльнулся и спросил:

– Ну и чем ты тут занимался? Выглядишь очень довольным собой.

Мартин улыбнулся еще шире, при этом стал похож не просто на кота, а на кота, объевшегося сметаны, и начал рассказывать:

– Ты сам мне подал идею. Я имею в виду, о наложении эмбарго на груз из Буэнос-Айреса. После твоего ухода я позвонил Гримли и предложил ему перестать на некоторое время играть с железнодорожными поездами (Гримли был британским менеджером, среди множества обязанностей которого было и управление движением поездов) и подменить меня на несколько часов. Потом я начал действовать. Немцы отправили своего человека на берег для таможенной очистки груза, но таможенники не появляются до девяти, и было нетрудно задержать инспекцию, а затем и очистку. Если же присутствует добрая воля… – Он хитро подмигнул и продолжил: – Короче, я удовлетворился тем, что они не получат свой листовой металл до ленча. Оставив фрица гулять по набережной и смотреть на часы, я поехал в город. Ты знаком с главным таможенным инспектором? – неожиданно спросил он.

– Это такой большой увалень с роскошными усами?

– Да, это он. Большой любитель женщин – понимаешь, горячая испанская кровь, и все такое. Каждый день в двенадцать его можно найти в кафе «Ринкон». Ну, я туда и пришел, причем с дамой, назовем ее мадам Х. Это одна из наших добровольных помощниц. Она переводчица, работает на радиокомпанию. Леди не слишком хорошо говорит по-английски, но всех уверяет, что чистокровная англичанка с обоих боков. Кстати, бока у нее что надо, это я могу авторитетно заявить. У нее такие формы, что просто притягивают взгляд, тем более взгляд латиноамериканцев. Понятно, что мы пришли не вместе – когда я появился, она уже сидела в кафе с тремя или четырьмя новенькими немецкими фотоаппаратами и кого-то ждала.

– Тебя? – восхищенно полюбопытствовал Маккол.

– Ну конечно. Зайдя в кафе, я увидел, что сеньор Пышные Усы уже бросает страстные взгляды в ее сторону. Все шло хорошо. Я подошел, учтиво поклонился и сел за столик. Должен признаться, она держалась великолепно. Ей было сказано сыграть роковую красотку. И эта женщина, кстати образцовая жена и мать, изобразила такую диву, что даже у меня… поднялась температура. Я заметил вожделенные взгляды нашей жертвы, кивнул ему, он подошел, а остальное уже дело техники. Я попросил разрешения встретиться с ней в другой раз, оставил их вдвоем, и через полчаса дама уже была за решеткой, а таможня наложила эмбарго на все грузы, следующие на или с «Графа Шпее». Запрет остается в силе.

Маккол почесал затылок и смущенно проговорил:

– Извини за настырность, но почему твоя красотка в тюрьме?

– За покупку контрабандных немецких фотоаппаратов у моряков «Графа Шпее» и попытку продать их сеньору Усы по двести песо за штуку, – холодно объяснил Рэй Мартин. – Ему пришлось выбирать между любовью и долгом, но, могу с радостью сообщить, долг победил. Конечно, Лангманн пойдет к Гуани и заявит протест, в конце концов, эмбарго будет снято и мадам Х освобождена, только не им, а мною, но все это потребует времени. А мы пока успеем придумать что-нибудь новое. А ты пока подсуетись и навести французского консула. Пароход с мясом должен уйти в 18:00.

Пока шли эти партизанские стычки, на «Графе Шпее» готовились к погребальной церемонии. Все тяжелораненые, а их было около пятидесяти человек, уже были перевезены на берег и лечились в больницах Монтевидео. К делу подключилась вся немецкая колония – до единого человека, – и за молодыми матросами ухаживали лучше, чем за собственными детьми. После ухода «Графа Шпее» все они, конечно, были интернированы, но это было великодушное интернирование. Молодость немецких моряков вызвала удивление и жалость в Уругвае. Хотя в войнах сражаются молодые, не они являются зачинщиками, и когда военные действия завершились, многие из этих мальчиков остались в Уругвае, обретя там новую родину. Тем вечером тридцать шесть их мертвых товарищей должны были быть похоронены на британском кладбище, где для этой цели выделили на время войны специальную площадь. Длинные ряды гробов, покрытых нацистским флагом, были доставлены лихтерами на берег в сопровождении почетного караула. Собралось много людей, и огромные черные катафалки, в испанском стиле украшенные коронами и крестами и блестели на солнце, словно эбонит, казались мрачными островами в море людских лиц. Волнение и симпатия толпы усилились, когда буксиры начали привозить с линкора сотни молодых матросов, прибывших, чтобы проводить своих товарищей в последний путь. Они выглядели очень юными и трогательными – в белых шапочках, белых рубашках с черными повязками, синих брюках и черных ботинках. Затем на берег сошли капитан Лангсдорф и офицеры корабля. Все они были в парадной форме и с кортиками на поясе. Немцы получили разрешение проследовать до кладбища процессией, которая и была организована прямо на причале. У каждого засыпанного цветами гроба маршировало по шесть матросов, а между ними – по одному старшине. Сотни уругвайцев, имевших немецкие корни или просто симпатизирующих этой стране, присоединились к процессии или собрались на кладбище. А тысячи людей, мужчин и женщин, не имевших ни пробританских, ни пронемецких симпатий, но искренне сочувствовавших людскому горю, уважавших отвагу и молодость любой национальности, выстроились вдоль улиц, по которым проходила процессия. Конечно, были и обычные любопытные, такие есть всегда.

Даже в подготовке к похоронам не обошлось без пропагандистских расчетов. Было сделано все, чтобы вызвать сочувствие населения. Повсюду виднелись пронырливые фото– и кинорепортеры. Но под руководством Лангсдорфа церемония с первого до последнего момента велась с достоинством и хорошим вкусом. Только позже, когда нацистская пропаганда наложила руки на фотографии и репортажи, появилась клевета, грязь, ложь. В тот день в Монтевидео не было лжи, не было ненависти. Немецкие моряки думали только о своих погибших товарищах. Зрители были очень тронуты, заметив, что в процессии идет большая группа британских офицеров торгового флота, которые были пленными на «Графе Шпее». Капитан Дав, капитан Стабс и многие другие пришли потому, что таково было их желание. Они сами были моряками и хотели отдать дань уважения юным морякам, с которыми долгое время находились на одном корабле и которые погибли, выполняя долг перед своей страной. Решение прийти на похороны нигде не обсуждалось. Бывшие пленные ни с кем и ни о чем не договаривались. Никто ничего не организовывал. Просто один моряк спросил у другого: «Ты пойдешь?.. Я тоже… Возможно…» И вот все они стояли на британском кладбище, маленькая группа мужчин, уважавшая погибших. Те, кому удалось после всех превратностей судьбы сохранить парадную форму, были в ней. Остальные, среди них капитан Дав, надели обычные костюмы. Доктор Геббельс, уже поведавший миру историю об использовании англичанами в сражении на реке Ла-Плата отравляющих веществ – снарядов с ипритом, после похорон распространил слух о том, что британские моряки плевали на могилы павших немецких матросов. Но в тот день, когда британские офицеры стояли рядом с Лангсдорфом у открытых могил, никому не было дела до бредовых измышлений свихнувшегося параноика. Людьми владела только грусть и чувство общности друг с другом, объединяющее все народы на земле.

Внешний облик и личность Лангсдорфа, как обычно, произвели сильное впечатление. Вместе с офицерами он шел в конце процессии, предоставив почетное место погибшим морякам. После церемонии он сел в машину немецкого посла и уехал в посольство, где в течение нескольких часов шло совещание.

Как и предсказывал Рэй Мартин, Лангманн устроил бурную сцену в кабинете невозмутимого доктора Гуани, упрекнув уругвайского министра в пробританском и антигерманском настрое его подчиненных, из-за которого затягивается ремонт. Он потребовал немедленно снять эмбарго на оборудование и материалы, которые были доставлены как раз для того, чтобы уложиться в лимит времени, им же, доктором Гуани, и установленный. Маленький министр, желающий как можно скорее избавиться от «Графа Шпее», пообещал лично поговорить с начальником таможни. К вечеру листовой металл был освобожден, но не успел доктор Гуани облегченно вздохнуть, решив эту проблему, ему доложили, что срочной аудиенции требует французский посланник. Тот сообщил, что, поскольку французский рефрижератор «Котэ Дазур» вышел в море из Рио-де-Жанейро сегодня в 18:00, французское правительство обращается с просьбой к уругвайскому министру иностранных дел задержать выход в море «Графа Шпее», если потребуется, силой, до истечения двадцати четырех часов после ухода торгового судна. Это, как его превосходительству, безусловно, известно, соответствует положениям Гаагской конвенции и т. д. и т. п.

Утомленный и встревоженный Гуани ответил, что, насколько ему известно, у немцев нет намерения отплыть в течение ближайших двадцати четырех часов, но, если бы таковые и были, он не обладает возможностями задержать линкор. Это правда, что у борта «Графа Шпее» находится уругвайский патрульный корабль, но моряки всего лишь наблюдают, чтобы не было никаких технических нарушений соглашения. Однако, к немалому удивлению министра иностранных дел, месье Жантиль особенно настаивал, чтобы капитана Лангсдорфа проинформировали об изменении ситуации, и что Уругвай будет являться ответственным за любое нарушение правила двадцати четырех часов. Гуани оставалось только недоуменно пожать плечами и отправить требуемую ноту в немецкое посольство для препровождения капитану «Графа Шпее».

– Хорошая работа, – одобрил Мартин, когда вечером в его наблюдательном пункте появился Маккол. – Значит, сегодня они не могут уйти, не нарушив закон. Завтра в это же время мы отправим судно «Хаулдер-лайн», а в воскресенье в 13:00 – зерновое судно. Если Гуани сделает свою работу, Лангсдорф останется здесь до понедельника. К этому времени мы придумаем что-нибудь еще. Единственная проблема – к понедельнику закончатся готовые к выходу суда. Тебе следует озадачить Джонстона, пусть подыщет что-нибудь подходящее в Буэнос-Айресе.

Маккол кивнул и добавил:

– Если группа К может подойти сюда не раньше вторника, полагаю, можно пустить слух, что она уже здесь.

Произнеся эти слова, он явно не имел понятия о возможных последствиях. Рэй Мартин поднял на него взгляд и задумчиво пробормотал:

– Ты подал мне неплохую идею.

Уже почти стемнело, и военный корабль был ярко освещен, в свете фар стоящих на причале машин не было никакой необходимости. Ремонтные работы велись днем и ночью, и линкор был окружен буксирами, плавучими кранами и лихтерами.

– Несмотря ни на что, мы собираемся сделать максимальный акцент на правиле двадцати четырех часов, – сказал Маккол Мартину. – Сегодня вечером в 11:30 Миллингтон-Дрейку и мне назначена внеочередная аудиенция в доме правительства. Мы собираемся потребовать от доктора Гуани, чтобы на борт «Графа Шпее» был поставлен уругвайский пикет. Вряд ли немцы выйдут в море с иностранными военными на борту, а если они их вышвырнут с корабля, это будет безусловный акт насилия. Конечно, все это не слишком эффективно, но, по крайней мере, демонстрирует серьезность наших намерений.

Когда они изложили свои требования уругвайскому министру иностранных дел, тот не стал связывать себя никакими обязательствами и только терпеливо и устало проговорил:

– Господа, все, что я могу сейчас сделать, это проконсультироваться с министром обороны, если, конечно, мне удастся его найти в столь поздний час.

В беседе с министром он прямо не поддержал требования англичан, но высказал мнение, что оно представляется ему разумным. Но генерал Кампос наотрез отказался, сославшись на то, что у борта немецкого линкора и так стоит уругвайский военный корабль и что к большему он, министр, не готов.

Доктор Гуани передал англичанам отказ министра обороны, и в кабинете воцарилось молчание. Маленький министр что-то обдумывал – его глаза смотрели на посетителей с немым вопросом. Было без пяти минут двенадцать. Больше ничего нельзя было сделать, англичане встали и начали прощаться. Гуани тоже поднялся со своего стула и тоном доброго дядюшки, который никак не может понять шалопая племянника, обратился к британскому посланнику:

– Мой дорогой Миллингтон-Дрейк!

– Сеньор министр? – вежливо отозвался англичанин.

– Почему вы и ваши агенты теперь стараетесь задержать выход в море «Графа Шпее»? Объясните мне, пожалуйста, столь резкое изменение отношения.

– Но, ваше превосходительство, – ответствовал Миллингтон-Дрейк, – это вовсе не изменение отношения.

– Нет? – Несколько секунд доктор Гуани, казалось, пробовал ответ на вкус, как дегустатор, набравший в рот вина, чтобы оценить его букет. Потом в его глазах появились смешинки, а губы растянулись в слабой улыбке.

Такая же улыбка появилась на обычно бесстрастном, холеном лице британского посланника, который тихо проговорил:

– Нет, сеньор министр. Это изменение стратегии.

Глава 12

СУББОТА

Утром гражданское наступление продолжилось, и, как это обычно бывает, вместе с виновными страдали невинные.

Телефонная линия, связывающая британского посланника в Монтевидео и посольство в Буэнос-Айресе, прослушивалась, и хитроумный Мартин решил извлечь из этого выгоду. В результате несчастный Маккол на следующее утро ни свет ни заря оказался в британской миссии. Он сидел на стуле как раз под плакатом «Будь бдителен! Враг слышит тебя везде!» и чувствовал себя актером-любителем, которому предстояло сыграть Гамлета, а мисс Шоу пыталась дозвониться до Буэнос-Айреса. Они находились в кабинете Миллингтон-Дрейка. Сам посланник, всем своим видом демонстрируя неодобрение, но вынужденное смирение, сидел за столом. Мисс Шоу стояла рядом, прижимая к уху телефонную трубку. Рэй Мартин устроился на диване и с любопытством наблюдал за Макколом. Оба рыцаря плаща и шпаги не спали две ночи и выглядели несколько помятыми, но были настроены по-боевому.

Маккол заметил коварную ухмылку Мартина и нервно заерзал.

– После этого, – сказал он, – я никогда не смогу себя почувствовать обычным военно-морским атташе.

Мартин вытянул ноги, скрестил их, потянулся и пробормотал:

– Кому какое дело?

Раздраженный таким откровенным проявлением бесчувствия, Маккол возбужденно заговорил:

– Ты хотя бы понимаешь, что заставляешь меня нарушить один из… – Он замолчал, услышав голос мисс Шоу.

Она вежливо проговорила:

– Доброе утро, ваше превосходительство, с вами хотел бы поговорить посланник. – Она передала трубку Миллингтон-Дрейку, который вопросительно взглянул на женщину и, заметив, что она не собирается уходить, сказал:

– Оставьте нас, пожалуйста. – Дождавшись, когда она плотно закроет за собой дверь, он проговорил: – Это вы, Ови? Маккол рвется сказать вам несколько слов… Что-что?.. Ну да, мы только этим и занимаемся. – Рассмеявшись, он закончил: – Очень любезно с вашей стороны заметить это. Передаю трубку Макколу. – И он протянул трубку мающемуся посткапитану.

Тяжело вздохнув, Маккол покосился на нее и, ни к кому конкретно не обращаясь, трагически воскликнул:

– Плакала моя профессиональная репутация! – Потом он взял трубку и сказал уже вполне нормальным голосом: – Говорит Маккол, сэр. У нас экстренная ситуация с «Графом Шпее».

Миллингтон – Дрейк откинулся на спинку стула и пробормотал:

– Боже правый, что я делаю?

Посол предупредил:

– Будьте осторожны, Маккол, не забывайте о безопасности.

Маккол залился краской и продолжил:

– Я помню, сэр, но дело не терпит отлагательств. – У телефона имелась отводная трубка. Мартин взял ее и стал внимательно слушать. Маккол продолжил: – Я получил информацию из адмиралтейства, что два наших военных корабля…

Посол закричал так, что его голос услышали все сидящие в комнате:

– Вы в своем уме, Маккол?! Я вешаю трубку!

Мартин ехидно покосился на несчастного атташе, который в отчаянии тоже возвысил голос:

– Но, сэр! Я вынужден настаивать! В этом случае срочность перевешивает соображения безопасности!

Он удостоился одобрительного взгляда Мартина и судорожного вздоха сэра Эсмонда Ови, который все же не повесил трубку, и Маккол получил возможность договорить:

– …Оба корабля в течение следующих нескольких часов зайдут в Баия-Бланка для бункеровки. По прибытии у них не будет ни капли топлива. По понятным причинам к реке Ла-Плата они шли на полной скорости. Они просят, чтобы мы организовали для них две тысячи тонн топлива в танкерах сегодня после полудня.

Маккол замолчал. Пот ручейками струился по его несчастной физиономии. Немедленного ответа не последовало, но в трубке был слышен гул голосов на другом конце провода. Он взглянул на Мартина и снова проговорил в трубку:

– Вы меня поняли, сэр? Или, может быть, повторить сообщение?

Посол отозвался немедленно:

– Я все понял, Маккол. Не надо повторять.

Атташе уже собрался повесить трубку, когда в ней опять послышался голос посла:

– Маккол?

– Да, сэр.

– Когда вы в следующий раз решите сделать нечто подобное, лучше предупредите меня. – И сэр Эсмонд Ови повесил трубку.

– По-моему, он все понял, – сказал Маккол и вытер лоб.

Миллингтон-Дрейк молча смотрел в потолок, словно желая показать, что не имеет никакого отношения к происходящим безобразиям.

Рэй Мартин усмехнулся:

– Не переживай, старина. Лжецом нельзя стать. Им можно только родиться.

– Какого результата вы ожидаете от этого действа? – полюбопытствовал Миллингтон-Дрейк.

– Я считаю, что сегодня же вечером разносчики газет будут на всех углах кричать о прибытии в Пунта-дель-Эсте по меньшей мере половины флота метрополии, – ответил Мартин. – Но я намерен подкинуть им некоторые подтверждающие детали. Маккол, ты помнишь девушку, которая приходила вчера узнать новости об «Эксетере» и сказала, что знает смотрителя маяка?

Маккол кивнул.

– Она ждет в соседней комнате. Думаю, мы сможем ее использовать.

Мартин, наскоро кивнув Миллингтон-Дрейку, уже спешил в соседнюю комнату. Маккол, старательно не замечая выразительного взгляда посланника, заторопился следом.

– Ладно, мне пора, спасибо, Миллингтон-Дрейк. Надеюсь, вы не забыли, что сегодня в 18:00 должно отойти судно «Хаулдер-лайн»?

Посланник медленно покачал головой, и Маккол с радостью ретировался.

В другой комнате Рэй Мартин уже разговаривал с Хулитой. Маккол вошел как раз когда девушка горестно воскликнула:

– Но я знаю, что «Эксетер» потоплен!

– Откуда ты знаешь? – полюбопытствовал Мартин.

– Мой кузен работает в Пунта-дель-Эсте в службе смотрителей маяков. Его маяк расположен на острове Лобос. Он видел только два корабля после окончания сражения, но «Эксетера» среди них не было.

Хулита была одета в черное. Она очень похудела и побледнела, но держала себя в руках. Рэй Мартин сказал вошедшему Макколу:

– У нее друг на «Эксетере». Парень по имени Ропер.

Маккол мягко спросил:

– И вы очень любили друг друга?

Хулия потерянно кивнула:

– Да, очень. Я бы хотела… Я бы очень хотела знать правду. Раньше, когда он уходил, он всегда обещал вернуться и всегда возвращался. В этот раз он тоже пообещал… но его корабль затонул… я теперь совсем одна…

Маккол сказал:

– Сеньорита, вы знаете, что на войне нужно уметь хранить секреты? – Хулия молча кивнула, и он продолжил: – Я должен молчать, но все же скажу вам: «Эксетер» не затонул. Там много убитых и раненых, но корабль остался на плаву и сегодня утром благополучно прибыл на Фолклендские острова. – Последнее оказалось новостью даже для Мартина. Маккол завершил сказанное: – Вы должны надеяться. И если вы мне дадите письмо для вашего друга, я позабочусь, чтобы он его обязательно получил.

Лицо Хулии просветлело – в ее душе вновь ожила надежда. Тут вмешался Мартин:

– А вы окажете нам небольшую услугу?

Хулия, не задумываясь, кивнула и приготовилась слушать.

Полуденные газеты, как Мартин и предсказывал, были полны слухов о крупных военно-морских силах, собирающихся в устье реки Ла-Плата, чтобы перекрыть выход «Графу Шпее». Часто упоминались названия «Реноун» и «Арк Роял», впрочем, так же как и названия полудюжины других крупных кораблей. Но больше всего порадовал Мартина и Маккола доклад смотрителя маяка на Лобосе: он сообщил, что заметил и идентифицировал линкор «Бархам» и несколько других кораблей британского флота, действующих вместе с эскадрой адмирала Харвуда.

– Вот что я называю уточняющей деталью, – с чувством глубокого удовлетворения сказал Рэй Мартин.

Маккол сказал:

– Этот кузен Хулиты, должно быть, обладает очень хорошим зрением. «Бархам» – это сухой док в Гибралтаре.

Новость, которую капитан Маккол по секрету сообщил Хулите, была абсолютно достоверной. Именно в тот день капитан Белл на корабле его величества «Эксетер» заметил скалистый безжизненный берег Фолклендских островов. Часом позже корабль вошел в порт Стэнли, где моряков восторженно приветствовали губернатор и местные жители. На протяжении всего трехсуточного перехода механики не прекращали работу, восстанавливая электрооборудование, компасы и внутрикорабельную связь. Вечером накануне прибытия на Фолкленды объем выполненных ремонтных работ позволил Беллу вернуться на капитанский мостик. Там уже работали компасы и действовала нормальная связь. Люди очень хотели, чтобы во время первого захода в порт капитан стоял на мостике, и делали для этого все, что было в их силах.

В порту Стэнли Белл получил приказ первого морского лорда привести корабль в мореходное состояние и возвращаться в Великобританию. На островах британские моряки провели в общей сложности шесть недель, первые тридцать шесть часов из которых и капитан Белл, и губернатор, и все жители Фолкленд провели у радиоприемников, затаив дыхание слушая рассказ о разворачивающейся в Монтевидео драме. В основном в эфире звучал один и тот же голос – голос Майка Фаулера.

«Мы с вами находимся в городе Монтевидео. Сегодня суббота, 16 декабря, часы показывают пятнадцать минут десятого. Говорят, в Нью-Йорке метель, но на этой стороне земного шара чудесный летний вечер, и большая часть населения on paceo – то есть за городом. Я вижу везде толпы народа – здесь собралось, наверное, не меньше полумиллиона человек. Они заполнили причалы и пирсы гавани, пляжи, а также крыши всех высоких зданий города. Я вижу, что постоянно прибывают новые люди. Очень многие хотят стать свидетелями следующего акта драмы „Графа Шпее“. Я беседовал со многими жителями Монтевидео, некоторые из них сейчас находятся рядом со мной и хотят поделиться своими впечатлениями с миллионами радиослушателей. Позвольте вам представить сеньора Казуэло, работающего садовником в немецком посольстве. Подходите ближе, сеньор Казуэло, скажите несколько слов слушателям в Соединенных Штатах…»

После затянувшейся паузы сидящие у приемников слушатели смогли услышать лишь сдавленное «Привет» и какую-то быструю испанскую фразу. Майк поспешно вмешался:

«Сеньор Казуэло уверяет нас, что, когда капитан Лангсдорф, командир „Графа Шпее“, прошлой ночью приезжал в немецкое посольство, он и посол долго разговаривали с Берлином, возможно даже с самим Гитлером. Политические дискуссии ведутся на самом высоком уровне, поскольку сейчас, когда стало известно, что союзники собирают в районе устья реки Ла-Плата крупные военно-морские силы, судьба немецкого карманного линкора, гордости флота Германии, висит на волоске. Только что ко мне подошел радиолюбитель… Как вас зовут, сеньор?»

Новый оратор робостью не страдал. Он ухватился за микрофон так крепко, словно намеревался унести его с собой, и затараторил:

«Я сеньор Торрес. Приветствую вас, американцы, слушатели коротковолновых станций. Я передаю каждый вечер на…»

Когда Майку удалось вернуть микрофон, его голос звучал несколько раздраженно.

«Спасибо, спасибо вам. Это был сеньор Торрес, радиолюбитель, настроивший свой собранный вручную приемник на волну, которую использует немецкое посольство для ведения переговоров с Берлином. Его жена Минна имеет немецкие корни. Скажите несколько слов радиослушателям, Минна».

Супруга сеньора Торреса тоже оказалась не из робкого десятка.

«Приветствую вас, уважаемые радиослушатели, – бойко начала она. – Я – гражданка Уругвая во втором поколении и хорошая демократка. А мой дедушка приехал сюда из Линца, это в Австрии. Привет, кузина Теа из Миннеаполиса, ты меня слышишь?»

Майк поспешно вмешался:

«Спасибо, Минна. Эти молодые люди знают немецкий язык, но сигналы, которые они перехватили, оказались зашифрованными, поэтому их никто не понял. А теперь я приглашаю к микрофону знаменитую певицу Долорес дель Монте, звезду сцены. Она согласилась появиться… – Последовал возбужденный шепот, переросший в ожесточенную перебранку, потом снова раздался голос Майка: – Да… согласилась, но не появилась. Что поделаешь, даже в Монтевидео нельзя заставлять покупателей ждать. Ха-ха! Итак, прошло уже больше часа после захода солнца, которое величаво опустилось в темные воды реки Ла-Плата. Но все еще довольно светло, а самое светлое место, видное мне отсюда, – это участок, на котором стоит немецкий карманный линкор „Граф Шпее“. Здесь и днем и ночью кипит работа. Всю вторую половину дня я следил за кораблем в бинокль. Люди трудятся не покладая рук. Я видел, как на кормовой палубе собралось много матросов и офицеров – их было несколько сотен человек. Наверное, это был какой-то митинг, причем, как мне показалось, о дисциплине никто не позаботился. Никто не знает, какое решение было принято на этом митинге. Никто не знает, что было сказано Гитлеру вчера и что будет сказано сегодня. Но между „Графом Шпее“ и пароходом „Такома“ – немецким торговым судном, которое уже стояло в Монтевидео, когда сюда пришел линкор, постоянно снуют лодки и катера. Сейчас торговое судно пришвартовано в нескольких сотнях ярдов от линкора. Отсюда мне не видно, везут ли они что-то на „Графа Шпее“ или, наоборот, увозят оттуда… Что вы говорите, сеньор? Что вы видели? Да?.. Мне сейчас сообщили, что с „Графа Шпее“ сгружают какое-то тяжелое оборудование на два буксира, пришвартованные к борту. Конечно! Это же сварочное оборудование, прибывшее из Буэнос-Айреса. С его помощью на линкоре залечивали полученные в бою раны. Это значит, что ремонт окончен! Это значит, что линкор готов выйти в море! Но когда? Его единственный шанс – прорваться в открытое море под покровом темноты. А сделать это можно, только нарушив международное законодательство. Сегодня в шесть часов вечера из гавани Монтевидео вышло британское грузовое судно, и в соответствии с правилом двадцати четырех часов, применяемым нейтральными странами, оно должно получить двадцать четыре часа, чтобы оторваться от военного корабля страны, с которой Британия находится в состоянии войны, который может попытаться его догнать. Итак, „Граф Шпее“ не может на законных основаниях выйти в море до шести часов вечера в воскресенье, а это время заканчивается всего с разницей в два часа со сроком, установленным уругвайским правительством. Таковы законы. Но я, друзья, нахожусь здесь, в Монтевидео, в самой гуще событий, в центре разворачивающейся здесь величайшей морской драмы, и могу сказать вам вот что: международное законодательство – это одно, а позиция капитана Лангсдорфа – другое. И неизвестно, что важнее. Известно, что двигатели и вооружение „Графа Шпее“ практически не получили повреждений. Он остается одним из самых быстроходный и грозный в мире линкоров. Капитан Лангсдорф вполне может попытаться прорваться в море в любое время, которое он сочтет подходящим, и британский адмирал Харвуд это прекрасно понимает. Днем и ночью, каждый день, каждую минуту все здесь задают себе один и тот же вопрос: осмелится ли „Адмирал граф Шпее“ пойти на прорыв?»

Глава 13

ВОСКРЕСЕНЬЕ

В ту ночь участники событий почти не спали. С наступлением темноты британские крейсера приблизились к гавани Монтевидео настолько, чтобы иметь уверенность: «Граф Шпее», если он выйдет в море ночью, не проскользнет незамеченным. Но немецкий линкор оставался на месте якорной стоянки. Всю ночь за ним наблюдали тысячи глаз с берега. В три часа утра Лангсдорф сошел на берег. Он побывал в немецком посольстве, где имел еще один, последний разговор с Берлином. Получив приказ, он вернулся на корабль, и наблюдатели сразу же отметили всплеск активности. На палубе состоялся еще один общий митинг, причем по звукам, разносившимся над водой, было ясно, что это политический митинг, а вовсе не обращение капитана к своей команде. Очень странные вещи происходили в ту ночь с душой корабля и сердцем его капитана.

На рассвете того дня, когда линкор должен был выйти в море или подвергнуться интернированию, Харвуд отвел свои крейсера на сорок миль вниз по реке – за пределы видимости. Возможно, этот маневр он выполнял в последний раз. Право решать принадлежало не ему. До вторника он не мог рассчитывать на подкрепление, но это его не волновало. Его единственной заботой было не допустить, чтобы «Граф Шпее» проскользнул между пальцами. Не допустить этого можно было только одним способом: день и ночь вести наблюдение. Конечно, существовала слабая надежда, что правило двадцати четырех часов, о котором неустанно напоминал Миллингтон-Дрейк, задержит немецкий линкор в порту, но Харвуд не слишком на это рассчитывал. И оказался прав. Рано утром доктор Гуани срочно вызвал в свой кабинет британского посланника. Он узнал, что на час дня назначен отход еще одного торгового судна, и настоятельно потребовал от Миллингтон-Дрейка воздержаться от этого. Уругвайский министр стремился во что бы то ни стало избавиться от непрошеного гостя, причем в установленные его правительством сроки. Поскольку тактика Миллингтон-Дрейка была разоблачена, ему оставалось только подчиниться. «Граф Шпее» стоял на якоре на внутреннем рейде, срок истекал на закате, а значит, вечером он должен был либо покинуть территориальные воды, либо быть интернирован. Весь мир, затаив дыхание, ожидал развязки, следя за развитием событий по сообщениям Майка Фаулера.

«Дамы и господа. Сегодня воскресенье 17 декабря, на часах 10:15 утра. Сегодня истекает время, отведенное немецкому линкору „Адмирал граф Шпее“ на ремонт. Если быть точным, в восемь часов вечера корабль должен покинуть территориальные воды, в противном случае уругвайское правительство его интернирует. Ходят упорные слухи, что в устье реки Ла-Плата его ожидают пять или даже семь британских военных кораблей. Также появились слухи о том, что немцы якобы выслали подкрепление и после выхода линкора в море начнется морское сражение, причем еще более крупное, чем уже произошло. Мы полагали, что „Граф Шпее“ пойдет на прорыв накануне ночью, однако уже рассвело, а он все еще здесь. Всю ночь капитан Ганц Лангсдорф работал с немецкими нацистскими дипломатами. Они вырабатывали самое важное решение из тех, что приходилось принимать немцам с начала войны. Поведет ли он свой корабль в ад сражения? Или, быть может, попробует уйти вверх по реке к Буэнос-Айресу? На это уйдет всего лишь четыре часа. Состоится ли сражение и будет ли это бой не на жизнь, а на смерть? Никто не знает. Час назад капитан Лангсдорф вернулся на корабль. Он провел на берегу много часов. До причала его сопровождал немецкий посол доктор Лангманн. Когда они прощались, люди слышали, как он сказал: „До завтра“. То есть, конечно, он произнес эти слова по-немецки, а я вам их перевел…»

Его отчетливый голос, яркую образную речь слушал весь мир. И адмирал Харвуд не был исключением. Уже давно была разработана и опробована сложная система шпионажа и передачи информации через Фолклендские острова и адмиралтейство. Но судьба распорядилась так, что именно Майк, вещающий на Америку, после ретрансляции на Би-би-си и обратно на край света держал британского адмирала в курсе событий. Он ежеминутно информировал общественность о действиях противника. В течение семи секунд голос Майка облетал земной шар и возвращался, чтобы сообщить новости морякам трех английских крейсеров по системе внутренней трансляции. Майк, безусловно, был талантливым человеком, и его голос обладал некой гипнотической силой. Его невозможно было не слушать. Люди автоматически выполняли свою работу, прислушиваясь к доносившемуся из динамиков голосу. Когда передача заканчивалась, все начинали с нетерпением ждать следующей. Иногда он не сразу выключал микрофон, и все слушали возбужденные голоса толпы, звуки музыки, исполняемой оркестром Маноло, а один или два раза к ним присоединился далекий вой корабельной сирены. Драматизм нарастал. Монтевидео и противник оставались далеко за пределами видимости, но всем казалось, что за ними тоже следит некое невидимое око. Наверное, британские моряки не слишком бы удивились, если бы Майк начал описывать их действия тоже.

Три корабля находились на большом расстоянии друг от друга. Они патрулировали устье реки Ла-Плата в районе Английской банки и поддерживали между собой визуальный контакт. Флагманский корабль патрулировал в районе острова Лобос. День был солнечным и очень жарким. Харвуд и Вудхаус находились на мостике, прислушиваясь, как и все остальные, к голосу Май ка Фаулера. Медли принес Харвуду сообщение. Адмирал прочитал его, тронул руку Вудхауса и кивнул в сторону дальномера правого борта. Он стоял на крыле мостика и являлся подходящим местом для беседы, не предназначенной для посторонних ушей. Свонстон, изнывающий от безделья, с ожесточением начищал медные части прибора. Харвуд сказал:

– Оставьте его в покое, Свонстон, – и ступил на площадку, где к нему тут же присоединился Вудхаус. Адмирал передал ему сообщение со словами: – Это от нашего посла в Буэнос-Айресе.

В сообщении было сказано, что ходят упорные слухи о выходе в море линкора «Адмирал граф Шпее» после наступления темноты.

Вудхаус кивнул и вернул бумагу адмиралу.

– Значит, он все-таки выходит, – удовлетворенно сказал он.

– Да ну! – фыркнул адмирал. – Интересно, а что бы вы сделали, если бы командовали этим линкором?

Вудхаус уважал прямые вопросы и обычно давал на них столь же прямые ответы. Несколько секунд подумав, он медленно проговорил:

– Я, пожалуй, вышел бы из порта с наступлением темноты и попытался обмануть поджидающие меня корабли и прорваться в открытое море. Если бы это не удалось, я бы принял бой и сражался до конца. Разве вы поступили бы не так же, сэр?

Харвуд кивнул:

– Звучит просто и ясно. Я только не уверен, что Лангсдорф думает так же.

– Но почему? – В голосе Вудхауса звучало искреннее удивление.

Харвуд ответил не сразу. Когда же он заговорил, создалось впечатление, что он размышляет вслух.

– У него слишком много проблем. Головная боль номер один – он не знает, какие силы мы здесь собрали. Головная боль номер два – он, наверное, допустил бы интернирование в Монтевидео, но Уругвай позже может вступить в войну на нашей стороне, и тогда «Граф Шпее» попадет в наши руки… Он бы наверняка попытался добраться до Буэнос-Айреса, здесь недалеко, но фарватер слишком узкий…

– …и мелкий, – добавил Вудхаус.

Харвуд кивнул:

– …и к тому же еще и илистый. Если засорятся всасывающие устройства, корабль превратится в неподвижную мишень. – Неожиданно Харвуд что-то для себя решил и стукнул кулаком по переборке. – И все же он будет прорываться! – заключил он.

Вудхаус спокойно поинтересовался:

– Как вы думаете, когда он поднимет якоря?

– Сейчас! В полдень! На закате! В любое время! Он выберет его сам. Но у него не будет преимущества внезапности, потому что этот ушлый американец расскажет нам обо всех его движениях. – Он махнул рукой в сторону динамика на мостике, из которого лились ритмичные звуки самбы.

– Ну, так, может быть, не будем искушать судьбу и подойдем поближе, так сказать, подождем его на пороге? – вкрадчиво сказал Вудхаус.

Идея явно показалась Харвуду весьма соблазнительной. Он ухмыльнулся, присвистнул, но потом разочарованно простонал:

– Не стоит меня искушать. Капитаны военных кораблей, мой дорогой Вуди, это не только военно-морские офицеры. Все, что мы делаем или не делаем, постоянно так или иначе интерпретируется друзьями, врагами или нейтралами.

Последнее не показалось Вудхаусу проблемой.

– Если мы его потопим, это может быть интерпретировано единственным образом.

Харвуд ожесточенно потряс головой:

– Я в этом не уверен. Если мы откроем огонь на реке Ла-Плата, нас обвинят во вторжении на нейтральную территорию. Могу себе представить, как такой инцидент будет раздут малышом Геббельсом.

Но только Вудхауса не так легко было заставить изменить свою точку зрения. Перед ним был вражеский корабль, который следовало отправить на дно, и все остальные аспекты казались ему второстепенными.

– Что ж, решать вам, сэр, – демонстративно заявил он, тем самым всецело переложив груз ответственности на плечи старшего офицера.

Харвуд встряхнулся, словно медведь, и проворчал:

– Совершенно верно. Спасибо за напоминание.

Вудхаус покосился на командира, заметил, что он ухмыляется, рассмеялся и отошел. А Харвуд еще раз развернул бумагу с сообщением посла. Внезапно музыка смолкла, и в динамике снова раздался привычный голос Майка Фаулера:

«Внимание, Майк Фаулер снова с вами. Я веду репортаж из Монтевидео. Здесь у всех сложилось мнение, что немецкий карманный линкор попытается сегодня прорваться в другой нейтральный порт – Буэнос-Айрес или Баия-Бланка, держась при этом в территориальных водах. На „Графе Шпее“ работа идет вовсю. Сейчас немцы натянули полотняный навес над сходней правого борта, предположительно чтобы никому не было видно, что грузится на буксиры, которые непрерывно снуют между линкором и пароходом „Такома“. Одну минуту… Только что подошел господин и сказал мне, что с „Графа Шпее“ увозят людей, десятки людей. Извините, сеньор? Да, спасибо, я понял. Позвольте внести уточнение. С линкора перевозят сотни людей. Все они имеют при себе личные вещи. На борту „Такомы“ их сразу же отправляют куда-то вниз, с глаз долой. Знаете, господа, мы здесь имеем возможность следить за каждым движением на корабле, но никто не может сказать, что будет дальше. Напряжение колоссальное! Все строят догадки, одна невероятнее другой. Самым правдоподобным представляется выход линкора в море с урезанной командой. Я бы сказал, с командой самоубийц, которая постарается нанести максимально возможный ущерб и… – Неожиданно его голос прервался, и раздался громкий треск, вслед за которым послышались крики и даже стоны. Несколько сотен миллионов слушателей затаили дыхание у своих приемников. Последовало еще несколько странных звуков, а затем снова зазвучал голос Майка. Создавалось впечатление, что он запыхался. – Приношу свои извинения, – сказал он. – Дело в том, что я стоял на столе, чтобы лучше видеть, он подо мной сломался, и я не сразу сумел выбраться из-под обломков. Больше ничего не произошло. Жаль, если я кого-то испугал. А вы-то небось подумали, что „Граф Шпее“ вышел в море?»

Услужливые горожане помогли Майку разобрать обломки и установить микрофоны на другом столе. Поп первым делом вытащил и пересчитал бутылки виски, стоявшие под столом. Их было тридцать семь. Все они были заполнены напитком и аккуратно заткнуты пробками Попом лично. Когда Майк сделал паузу, он заметил, что рядом с Попом стоит Маноло и в чем-то его убеждает с чрезвычайно серьезным видом. Гаучо явно оставался глух к увещеваниям.

Майк решил вмешаться:

– В чем дело, Маноло?

Маноло широко улыбнулся, развел руками и сообщил:

– Виски нет.

– Маноло утверждает, – объяснил Поп, – что больше нет виски, потому что сегодня никто и ничего не доставляет. Слишком много народу.

Маноло кивнул, снова расплылся в улыбке и сказал:

– Да, – потом повернулся к Попу и на одном дыхании выпалил длинную испанскую фразу.

Поп сухо проговорил:

– Маноло сказал, он хочет купить виски у тебя. – Переведя слова хозяина бара, он напряженно уставился на Майка, который надулся и приосанился. Это был великий момент. Для Попа тоже.

Майк беззаботно выпалил:

– Что ж, скажи ему, что мы, пожалуй, можем продать ему полдюжины бутылок по цене…

Поп перевел:

– Seis botellas.[34]

Маноло нетерпеливо подпрыгнул, показал рукой на небывалое скопление народа и завопил:

– Seis? Tu tonto? Para todas?[35]

Но Майк отрицательно покачал головой и показал шесть пальцев.

– Только шесть! И спроси его, сколько он заплатит.

Шесть сотен голов повернулись к Попу, который переводил вопрос. Затем они, как на теннисном матче, дружно повернулись в Маноло, который, довольно убедительно изобразив изумление, ответил:

– Lo mismo.[36]

Поп засиял. Все получилось даже слишком просто. Он взглянул на Майка и с сожалением в голосе сказал:

– То же, что ты заплатил ему.

Маноло кивнул и подтвердил:

– Veinte-cinco pesos.[37]

Майк ангельски улыбнулся и покачал головой. Маноло смотрел американцу прямо в глаза. Майк сказал:

– Я удваиваю цену. Cincuenta pesos.[38]

Для Маноло это бышо уже слишком. Деловая хватка покинула несчастного. Он воскликнул:

– Cincuenta! – И его голос сорвался. Потом он твердо сказал: – Нет.

Майк улыбнулся.

– Нет, нет, нет.

Майк заулыбался еще шире.

– Нет, нет, нет и еще раз нет!

Майк громко расхохотался, потом очень серьезно, пожалуй, даже торжественно взглянул на Маноло и спросил:

– Договорились?

Толпа молча ждала ответа.

Не говоря ни слова, Маноло упал на колени, схватил шесть бутылок и вскочил.

– Договорились, – буркнул он и стал проталкиваться через толпу к стойке.

Уже наступил полдень – время воскресного обеда, который в Монтевидео является таким же серьезным мероприятием, как и везде, но гораздо более продолжительным. За обедом в латиноамериканских странах следует священный час сиесты. Никто и ничто, даже немецкий карманный линкор «Граф Шпее», не мог этому помешать. Постепенно набережные, пляжи, крыши зданий и даже бар «У Маноло» опустели. Майк остался в одиночестве, если не считать Попа, который, увидев, что шесть бутылок виски принесли стопроцентную прибыль, теперь был занят подсчетом возможного дохода от продажи остальных тридцати одной. Майк зевал, потягивался и озирался по сторонам. Вблизи не было никого – только несколько полуголых ребятишек.

На «Графе Шпее» работа шла своим чередом. Фигуры продолжали сновать между палубой линкора, катерами и буксирами, которые совершали челночные рейсы от линкора до берега или до парохода «Такома». Прошло немного времени, и матросы стали сворачивать полотняный тент. Определенно команда самоубийц готовилась к выходу в море.

Однако многие события того дня оставались скрытыми от глаз вездесущего Майка. В частности, как раз в послеобеденное время состоялась встреча, оказавшая большое влияние на историю Западного полушария. Министр иностранных дел Уругвая доктор Гуани собрал всех дипломатических представителей стран американского континента. (Жители Южной Америки относят слово «американский» к обоим американским континентам.) Было примерно 3:30 после полудня – самое жаркое время дня, и Миллингтон-Дрейк изнывал от жары, сидя за столом в своем кабинете, когда вошла мисс Эстер Шоу. Она доложила о звонке из консульства, проинформировавшем, что наблюдателями замечено, как главы американских дипломатических миссий, а также послы США, Аргентины и Бразилии съехались в Кабильдо и вошли через боковой вход. Следует отметить, что Миллингтон-Дрейк заранее знал о предстоящей встрече. Представляется интересным напомнить о типичном складе ума северо– и южноамериканцев того времени. Из женевского опыта Гуани знал, как велика ценность совместных действий, и он также не сомневался, что ковать железо следует горячим. Момент, когда Западное полушарие пошатнулось, неожиданно обнаружив себя на поле сражения, является самым подходящим для высказывания мнения и согласования действий. Он ничего не скрыл от собравшихся. Он прямо и откровенно изложил позицию уругвайского правительства и ее причины. Доктора Гуани с уважением выслушали бы в любое время. Но факт, что, пока он излагает свои откровения, никто из присутствующих не знает, что в этот момент происходит и что случится в восемь часов вечера, придал его словам дополнительный вес и заставил слушателей внимать маленькому министру с напряженным вниманием. Встреча, должно быть, оказалась необычной во всех отношениях. Дипломаты получили пищу для размышлений, когда Гуани поведал о давлении, оказанном на Уругвай обоими правительствами – его величества короля и господина Гитлера, и подчеркнул, что оно временами становилось непереносимым. Улыбнувшись, он признал, что давление со стороны англичан было несколько легче терпеть, поскольку его оказывал личный друг Гуани и очень тактичный человек – Юджин Миллингтон-Дрейк. Признание вызвало смех собравшихся, хорошо знакомых с доктором Лангманном и его методами. Но вежливая шутка не ослабила напряжение и не отвлекла от основной мысли: необходимо что-то делать. Позволю себе напомнить, что через несколько недель было опубликовано соглашение, подписанное всеми американскими странами, включая США, о том, что любое морское сражение, происходящее на обширном пространстве вдоль побережья американских континентов (около двухсот миль), будет являться нарушением нейтралитета. Конечно, это было только развитие доктрины Монро,[39] которая, хотя и не присутствовала в тексте конституции Соединенных Штатов, обязывала эту страну действовать совместно с другими американскими государствами против актов агрессии. Но факт, что соглашение пыталось расширить традиционную трехмильную зону почти в семьдесят раз, показывает впечатление, произведенное на Америку того времени происшедшими событиями. Оглядываясь назад сегодня, когда Америка является не только признанным лидером в политическом влиянии, но и в боевой мощи, нам, очевидно, следует ощутить удовлетворение. То, что Киплинг в свое время назвал «узами общего страха», когда-то связавшими вместе Британскую империю, теперь объединяет весь мир.

Встреча завершилась в шесть часов вечера. К этому времени закончилось и время сиесты. На набережные и пляжи снова выплеснулись толпы людей, и радиоприемники, работавшие за каждым окном, начали выдавать свежие слухи и новости. Голос Майка слышал и Миллингтон-Дрейк, который вместе с семьей и служащими поднялся на восемнадцатый этаж Паласио-Сальво в надежде увидеть что-нибудь интересное. Оказалось, что с балкона отчетливо видны три черные точки – британские крейсера. Майк, расположившийся несколькими сотнями футов ниже, их не видел.

– Я продолжаю свой рассказ о событиях в Монтевидео. Несколько минут назад мне пришлось ненадолго прервать свой репортаж, потому что толпа прорвала оцепление и меня едва не смели, да еще и оборвали провод моего микрофона. Сейчас благодаря умелым действиям уругвайской полиции порядок восстановлен и все технические проблемы устранены. Как вам известно, лимит времени, установленный для «Графа Шпее», истекает в 8:00. До этого часа он должен покинуть территориальные воды страны. Сейчас мои часы показывают 6:50. До истечения срока остается час. Корабль пока на месте. Мне трудно описать, что творится вокруг. Напряжение возрастает с каждой минутой. Солнце садится, но еще светло, и видимость составляет больше двадцати миль. Однако я не вижу ожидающие немецкий линкор британские крейсера. Недавно прошел слух, что в устье реки Ла-Плата «Графа Шпее» ожидает тринадцать военных кораблей союзников, среди которых «Реноун» и «Арк Роял».

«Молодец, Маккол, не подвел, – подумал Вудхаус, – все сделал как надо».

Три крейсера двигались вверх по реке борт в борт с флагманским кораблем. Приближался заход солнца, и Харвуд собирал свои силы. Все были на боевых постах. Люди понимали, что следующий час станет решающим. Они были уверены: что-то произойдет, но никто не знал, что именно. Большинство склонялось к мысли, что «Граф Шпее» попытается прорваться с небольшой командой смертников на борту, которые будут драться до последнего.

Когда Вудхаус заговорил, Харвуд взглянул на него, сердито сверкнув глазами, но не ответил. Он тоже должен был принять решение. На мостике был слышен только один голос – Майка Фаулера.

«Буксиры и лихтера отошли. Только один буксир остался у борта „Графа Шпее“. Люди что-то делают… кажется, они поднимают якорь. Да! Они запустили двигатели! Мне видно, как винты пришли в движение».

– Ну вот, Вуди, – громко сказал, почти выкрикнул Харвуд, – пришел и наш черед. Сигнальщик, передайте на «Ахиллес» и «Кумберленд»: строй кильватера!

Главстаршина-сигнальщик лихо ответил:

– Есть, сэр, – и побежал к переговорной трубе.

Вудхаус довольно улыбнулся, но ничего не сказал.

На мостике все слушали, как сигнальщик закричал:

– Сигнальный мостик, поднять ордер один!

Медли уже стоял рядом с Харвудом с биноклем в руках. Он надел ремешок на шею, как раз когда Харвуд опустил свой бинокль на грудь. Как только с «Кумберленда» подтвердили приказ и крейсера выполнили поворот, чтобы занять места в ордере, он сказал Вудхаусу:

– Хочется верить, что все получится.

Харвуд принял решение и все же продолжал слушать Майка. Он не мог удержаться от этого. И никто не мог. На несколько часов Майк стал самым известным и самым важным человеком в мире. Его упорство и энергия завораживали. Он прекращал все и все начинал. Он диктовал политику и поворачивал ее вспять. Временами казалось, что именно он приказал британским крейсерам увеличить скорость до восемнадцати узлов и запустил двигатели «Графа Шпее». И его чарующий, гипнотический голос все звучал и звучал…

«Солнце садится. Наступил чудесный теплый вечер. Толпы людей, собирающихся на набережных, пляжах и крышах высоких зданий, давно превзошли по численности болельщиков самых популярных футбольных команд. Весь вечер мы следили, как на „Такому“ перевозят людей. На борту остались только смертники. Только что мы услышали первый начиная с четверга звук машин „Графа Шпее“. Дизели линкора снова ожили, якоря подняты, из трубы повалил дым. Извините, я на секунду прервусь, мне необходимо выпить воды: от волнения в горле пересохло».

Медли судорожно сглотнул.

– У меня тоже, – сообщил он.

«Люди так шумели в первой половине дня, что, похоже, к вечеру все, как один, потеряли голос. Сейчас толпа безмолвствует. На набережных царит полное молчание. Да!.. Нет!.. Да!.. Дамы и господа! Карманный линкор „Адмирал граф Шпее“ двигается!»

Вудхаус вопросительно взглянул на Харвуда, и тот скомандовал:

– Скорость двадцать пять узлов! Подходим к гавани.

Штурман отдал соответствующий приказ. Вудхаус сказал:

– Курс два семь ноль. Прямо на запад.

– Лево руля десять, – приказал штурман, стараясь не упустить ни приказов командира, ни повествования Майка, который как раз говорил:

«Да! Огромный линкор действительно пришел в движение. На своих машинах он направляется к выходу из гавани. За ним следует пароход „Такома“. Боже мой! Сейчас может произойти все, что угодно».

Вудхаус приказал:

– Катапультируйте самолет!

Приказ начинали повторять едва ли не раньше, чем его успевал договорить офицер. Вудхаус довольно засмеялся. К этому времени все три корабля уже набрали скорость, от их форштевней разбегались пенные буруны. Завывали вентиляторы котельного отделения. Свистел ветер. С грохотом и лязгом катапульта выбросила в воздух самолет. Дранки Левин и его наблюдатель взяли курс на запад. Им предстояло первыми увидеть все, о чем рассказывал Майк, своими глазами. Через несколько секунд стал виден силуэт городских построек Монтевидео на фоне вечернего неба. Высокая башня Паласио-Сальво, за которую опускалось солнце, казалась черной.

Когда немецкий линкор взял курс к выходу из гавани, Миллингтон-Дрейк направил бинокль на британские крейсера и увидел, что они значительно увеличили скорость. Он также заметил, как в небо поднялся самолет, как на «Аяксе» поставили дымовую завесу, на какое-то время скрывшую из вида все крейсера. Тогда он снова направил бинокль на «Графа Шпее». Карманный линкор, медленно и величественно направляющийся к выходу из гавани, являл собой впечатляющее зрелище. Он уже приближался к внешнему волнолому. «Такома» следовала за ним на расстоянии нескольких кабельтовых. Большинство людей на берегу следили за кораблем молча. Но были и те, кто не скрывал своих эмоций.

Одни махали ему вслед руками, другие выкрикивали проклятия, многие женщины, опустившись на колени, молились. Корабль вышел из гавани и оказался в глубоководном канале, ведущем к Буэнос-Айресу. Голос Майка зазвенел от восторга, когда он сообщил об этом публике. Все выглядело так, словно линкор направлялся в другой нейтральный порт, как Майк и предсказывал. Удалившись на несколько миль, линкор повернул на восток и направился к крейсерам, дым которых был ясно виден на горизонте. На часах было 7:30. «Граф Шпее» находился за пределами трехмильной зоны, когда Майк сообщил всему миру, что линкор остановился. Спустя минуту Левин сообщил ту же удивительную новость на «Аякс». «Граф Шпее» остановился! Минуты шли, а он все стоял на спокойной воде реки Ла-Плата. Мир замер в ожидании. Затем Майк сообщил, что с линкора спустили катер, потом еще два, и все они направились к «Такоме». В бинокль Майку было видно, что на катерах много людей.

Было 7:55. Немецкий карманный линкор «Адмирал граф Шпее» стоял без движения.

Солнце почти скрылось за горизонтом.

В тот самый момент, когда огненный диск исчез в волнах, послышался страшный взрыв, и откуда-то из недр линкора вырвались языки пламени. В воздух поднялись гигантские столбы дыма. Затем послышались новые взрывы. Люди на берегу закричали. В их возбужденных голосах слышался испуг и волнение, страх и ликование. Город наполнился рокочущим гулом. С гибнущего корабля доносились все новые и новые взрывы. Очевидно, на нем взрывался весь боезапас. Прошло всего несколько минут, и пламя охватило его целиком – от носа до кормы. Майк изо всех сил вцепился в микрофон. Он то орал, то запинался, пытаясь описать словами то, что описать невозможно, передать непередаваемое:

– Еще один взрыв!.. Еще один! Из него валит дым. И пламя… Боже, я никогда не видел столько огня! Красные и желтые языки пламени. Прислушайтесь!

Вы услышите грохот взрывов. Зрелище воистину фантастическое! Гигантский ведьмин котел огня!

А на мостике «Аякса» все, включая Харвуда, молчали. Лицо Харвуда сначала налилось кровью, потом резко побелело. Неожиданно он прошагал в переднюю часть мостика, положил руки на поручни и опустил на них голову. Никто не проронил ни слова. Далеко впереди в небо поднимался непередаваемо огромный столб черного дыма. Из динамиков доносился срывающийся голос Майка, фоном которому служили крики толпы и грохот взрывов, доносящийся с гибнущего корабля. Когда Харвуд повернулся, его глаза были красными, и он хрипло пробормотал:

– Вот так, Вуди.

Вудхаус спокойно ответил:

– Так точно, сэр.

Харвуд с трудом взял себя в руки. Теперь все взоры были обращены на него. Он сделал несколько шагов взад-вперед, потом остановился и сказал:

– Сигнальщик, передайте на «Ахиллес» и «Кумберленд»… – Он надолго задумался, пытаясь найти нужные слова, потом сказал: – Да, передайте на «Ахиллес» и «Кумберленд» следующее: «Сегодня спасено много человеческих жизней».

Сигнальщик молча отсалютовал и отправился выполнять приказ. А Харвуд добавил:

– Верните самолет. – После этого он отвернулся и замер, глядя на столб дыма вдалеке.

Вудхаус сочувственно посмотрел в спину адмирала и проговорил:

– Штурман, готовьте «площадку» для самолета справа по борту.

Медли подошел к переговорной трубе и сказал:

– Артиллерия, передайте, пусть самолет возвращается и садится по правому борту.

Подцепить самолет с «площадки» на крюк – операция весьма непростая, и в процессе ее выполнения было потеряно немало самолетов. Но Дранки Левин был знатоком своего дела и сумел посадить самолет на воду точно в том месте, где нужно, поэтому его подцепили и извлекли из воды с первой попытки. К моменту завершения маневра «Аякс» был практически неподвижен, слева быстро приближался «Ахиллес». В течение нескольких секунд два одинаковых крейсера находились борт к борту, но только их разделяло несколько кабельтовых. На обоих кораблях всем морякам, свободным от вахты, было разрешено выйти на палубу. Разрешением воспользовались все без исключения. Все старались найти место с наиболее выгодным обзором. Артиллерийские расчеты столпились в верхней части орудийных башен. Все возвышенные места были заполнены людьми. А потом команды двух кораблей начали приветствовать друг друга и приветствовали, пока не охрипли. На «Аяксе» запели «Выкатывай бочку». На «Ахиллесе» маори на верхушке одной из башен танцевали танец войны. Новозеландцы распевали песни маори – их подхватывали все члены команды и аккомпанировали на гитарах. На «Аяксе» тоже моряки, как могли, выражали свой восторг. Люди почувствовали облегчение после невероятного напряжения последних четырех дней, и их никто и не думал останавливать.

Самым находчивым оказался персонал столовой команды «Ахиллеса», где распахнули двери для всех, выставив на столы припрятанные запасы.

Постепенно восторги стихли, матросы начали расходиться. Харвуд крикнул:

– Сигнальщик!

– Да, сэр.

– Передайте на «Ахиллес» и «Кумберленд»: «Следуйте за папой». Штурман, видите костер в западном направлении?

– Так точно, сэр.

– Идем прямо на него!

Стоя на балконе Паласио-Сальво Миллингтон-Дрейк глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Было ровно восемь часов вечера. Солнце только что скрылось, и небо было залито багрово-красным светом.

– Время рассчитано до секунды, – сказал он. – Ровно восемь. – Потом помолчал немного и добавил: – Сумерки богов…

С наступлением темноты зрелище полыхающего корабля стало воистину устрашающим. Сильные взрывы продолжали терзать стального гиганта, раздирая его на части, и корабль по всей своей длине превратился в один пылающий костер. Вода вокруг него кипела и пузырилась. Когда огонь добирался до артпогребов, расположенных в разных частях корабля, страшные взрывы следовали один за другим. Куски искореженного металла взлетали в воздух и рушились в кипящую воду. Стальная надстройка разваливалась на куски. Корабль стоял на мелководье и уже опустился на дно переломанным килем. Палубы находились в воде. А взрывы продолжали сотрясать его измученное тело; находясь на смертном одре, корабль бился в агонии. Он горел трое суток.

«Такома» стояла в полумиле от него в окружении катеров с «Графа Шпее», аргентинского буксира и нескольких открытых лихтеров, на которых находилась команда линкора. Темные силуэты судов были озарены багряным заревом пожара. Звуки взрывов чередовались с отрывистыми приказами на испанском и немецком языках. Это была странная, дикая сцена. К судам подлетела уругвайская канонерка, ее прожектора были направлены на «Такому». На маленьком мостике рядом с командиром стоял капитан Дав. Командир крикнул в рупор:

– Капитан, капитан «Такомы»!

– Здесь, – откликнулся низкий голос.

– Мне приказано задержать вас от имени Республики Уругвай. Вы активно помогали военному кораблю воюющей страны в уругвайских территориальных водах.

– Я протестую! Это торговое судно и не является частью военного резерва моей страны.

– Вы покинули порт без таможенных документов и без лоцмана. Считайте себя под арестом. Спустите катер!

Последовала пауза. На мостике торгового судна совещались. В конце концов капитан ответил:

– Хорошо, но что мне делать с офицерами и матросами?

– Вы можете привезти их обратно, и они будут интернированы, – был ответ. – Или можете отправить их в Аргентину, и они будут интернированы там. Полагаю, именно таково было ваше намерение. Капитан Лангсдорф на борту?

Вперед выступил человек, до этого стоявший в тени на нижней палубе мостика «Такомы».

– Да!

– Я поднимаюсь на борт.

Командир канонерки и Дав перешли на катер и поднялись на борт немецкого судна. Первым делом они очутились на нижнем мостике. Там вполоборота к визитерам стоял капитан Лангсдорф, его взгляд был прикован к горящему кораблю. А тем временем на борт «Такомы» поднялась охрана, и команда «Графа Шпее» начала переходить на лихтера. Командир канонерки отсалютовал капитану Лангсдорфу и сказал:

– У меня приказ не задерживать вас, господин капитан, так же как и ваших людей.

Лангсдорф тоже отсалютовал и кивнул, но ничего не ответил. Дав сделал шаг вперед:

– Капитан Лангсдорф!

Лангсдорф вздрогнул и резко повернулся к гостю. Их глаза встретились. Последовала длительная пауза. В конце концов Лангсдорф нарушил молчание:

– Итак, капитан Дав.

Дав сказал:

– Мне разрешили повидаться с вами. Я очень обрадовался предоставленной возможности. С тех пор как мы расстались четыре дня назад, многое изменилось… – Он замолчал.

– Да, – констатировал Лангсдорф, не сводя глаз с британского капитана.

Дав продолжил:

– Меня послали к вам, неофициально конечно, потому что в Монтевидео появились слухи, что вы погибли вместе с кораблем.

Лангсдорф, наконец, отвел взгляд, отвернулся и отошел к поручням.

– Безопасность команды – самое главное для меня.

Но Дав не закончил мысль. Он сделал шаг к немецкому капитану и снова заговорил, тихо и проникновенно:

– Я хочу, чтобы вы знали, капитан, что все, кто когда-нибудь с вами встречались, вас очень уважают, даже, это я вам говорю как частное лицо, ваши враги.

Лангсдорф медленно кивнул. А Дав продолжил свой монолог:

– Мне очень жаль видеть вас в таком положении… и в одиночестве.

Лангсдорф снова взглянул на свой горящий корабль.

– Любой командир одинок, капитан, – ответил он. Неожиданно он схватил руку капитана Дава и крепко ее пожал. – Прощайте, капитан, – тихо сказал он, – на этот раз уж точно навсегда. И… спасибо вам.

Потом он отвернулся, сунул в рот сигару – свою вечную сигару – и поднес к глазам бинокль. Он стоял на мостике неподвижно, словно изваяние, и не сводил глаз с пылающего линкора. Таким он и остался в памяти капитана Дава.

Около полуночи три британских крейсера подошли к горящим обломкам вражеского корабля и описали вокруг него круг. Теперь уже никто бурно не радовался. Люди молча смотрели на полыхающий корпус линкора. Несмотря на поздний час, вокруг суетилось много маленьких суденышек, и Харвуд приказал эскадре уходить и вернуться к патрулированию, пока не поступит новый приказ. Один враг был уничтожен, но оставалось еще много других, готовых к сражениям. У британских моряков было достаточно работы.

Глава 14

ЛЮДИ И КОРАБЛИ

Рано утром 20 декабря капитан Лангсдорф, находясь в своей комнате в Военно-морском арсенале, набросил себе на плечи флаг имперского военно-морского флота и застрелился. Он убедился, что его люди благополучно прибыли в столицу Аргентины, где их приняли со всеми почестями, которых достойны храбро сражавшиеся солдаты, волею судьбы ставшие беженцами и ищущие убежище. Первые несколько дней они жили в военно-морских казармах. Позднее их перевели в лагерь для интернированных, но это было необременительное и весьма почетное интернирование. После войны многие члены команды остались в Аргентине. Офицеры, помещенные под слабый надзор в течение следующих восемнадцати месяцев, по большей части сумели тем или иным способом вернуться в Германию.

Но их капитан, с которым они прошли через триумф и трагедию, остался лежать в чужой земле, а корабль, который он уничтожил собственными руками, все глубже погружался в илистое дно реки Ла-Плата. Ни у кого не хватило ума или воображения похоронить его, истинного моряка, в море, опустить его тело в речной поток рядом с обломками корабля. Уверен, он бы хотел лежать рядом со своим детищем.

Приняв решение искать убежище на реке Ла-Плата, капитан Лангсдорф совершил ошибку. А уж когда он отошел от традиций военно-морского флота и позволил политикам с грязными руками решать судьбу корабля, когда он позволил подвергнуть сомнению непреложную истину «Иди и сражайся, победи или проиграй», когда он подчинился постыдному приказу Гитлера затопить корабль и интернировать команду, оказалось, что его карьера закончена и ему незачем больше жить. Лангсдорф превыше всего ставил свой долг, поэтому он первым делом позаботился о безопасности своей команды. Другой человек, руководимый такими же принципами и традициями и принявший такое же решение, но больше думающий о себе, чем о других, предпочел бы уйти на дно вместе со своим кораблем. Тогда ему не пришлось бы смотреть в глаза своим людям, выносить навязчивые расспросы репортеров, бесконечные объяснения с послами и консулами, терпеть презрение врагов и, что стократ хуже, жалость друзей. Но не таков был Лангсдорф. Он сказал Даву, что командир всегда одинок, но ни один человек еще не был более одинок, чем этот немецкий капитан в свои последние часы. В сражении и во время последующего преследования он совершил ряд ошибок, но это были человеческие ошибки, причиной которых стал недостаток боевого опыта и отсутствие на флоте его страны вековых морских традиций. Никто не умаляет заслуг Харвуда Вудхауса, Парри и Белла, утверждая, что, когда они в бою принимали решения, им помогали и подсказывали Нельсон, Энсон и Фрэнсис Дрейк. Наступательному духу нельзя научить. Его можно только впитать с материнским молоком. Королевский военно-морской флот, благодаря политикам, пережил немало взлетов и падений, но его капитаны имеют за спиной 350-летний опыт морских походов и сражений.

У Лангсдорфа, человека, несомненно, знающего, благородного и обладающего множеством достоинств, этого не было. Но он обладал другими качествами, которые ему очень пригодились в страшные часы того воскресного дня, когда он вернулся на корабль после последнего телефонного разговора с Гитлером. Он собрал офицеров, отдал им приказы и, с характерной для него дотошностью, проследил, чтобы они были выполнены до мельчайших деталей. Он приказал уничтожить корабль, разрушив его полностью и окончательно, без возможности последующего восстановления. Надо сказать, что эта задача была почти невыполнимой для такого отлично бронированного корабля, каким был «Адмирал граф Шпее». Не зря его считали непотопляемым. Весь день, пока основная часть команды эвакуировалась на «Такому», оставшиеся готовили корабль к последнему плаванию. Смертоносный груз извлекался из артпогребов и распределялся по кораблю. На всех палубах фугасные снаряды были складированы на емкостях с кордитом. Взрывчатка была положена рядом с каждым топливным танком. К танкам с бензином и дизельным топливом были присоединены шланги таким образом, чтобы в нужный момент палубы оказались залитыми легковоспламеняющейся жидкостью. Сначала люди работали спустя рукава, но потом ими овладела некая одержимость. Корабль, который все они боготворили, о котором заботились, следовало уничтожить. Это никого не радовало, но долг есть долг. Невыполнимую миссию нельзя было не выполнить. Человеческая изобретательность способна творить чудеса. Человек – существо, имеющее свои пределы, только его способность к разрушению беспредельна. К тому же был приказ. Как известно, приказ освобождает исполнителей от любой ответственности, моральной или этической. В тот бесконечный, жаркий и душный воскресный день Лангсдорф сидел в своей каюте и писал рапорт. Майк держал радиослушателей в напряжении у приемников. Адмирал Харвуд со своей эскадрой патрулировал устье реки Ла-Плата. Политики колдовали над законами, пытаясь подогнать их под факты, и внимание людей всего мира было приковано к роскошному красавцу линкору «Адмирал граф Шпее», который стоял на внутреннем рейде порта Монтевидео. В это время глубоко в теле величавого броненосца кипела работа. Люди, которые любили его и считали своим домом, делали все возможное, чтобы его уничтожить.

Полумиллионная толпа, наблюдавшая за выходом «Графа Шпее» из порта, не подозревала, что великолепный корабль, спокойно покинувший гавань и направившийся вверх по течению реки Ла-Плата, был не чем иным, как огромной плавучей миной замедленного действия, которой предстояло взорваться ровно в 7:55, за пять минут до истечения срока, установленного уругвайским правительством. Над каждым снарядным элеватором с правого и левого борта были подвешены боеголовки торпед с дистанционным взрывателем. В назначенное время полторы тонны металла и взрывчатки пролетели через пять палуб и взорвались в артпогребах, взметнув на полмили вверх столбы огня и дыма. Такое адское оружие создавалось, так же как и обезвреживалось, только храбрыми людьми. Один из часовых механизмов не сработал, и, когда много дней спустя механики проникли внутрь все еще дымящегося корпуса, боеголовка продолжала висеть. Ее обезвредили. (То, что сделано человеком, другой человек может повторить.) Карманный линкор «Адмирал граф Шпее» прекратил свое существование. Вместо него капитан Лангсдорф оставил гигантский погребальный костер.

Таким образом Гитлер решил спасти лицо Германии в первом морском сражении Второй мировой войны. Затянувшийся бой, который при определенном везении мог обернуться грандиозной победой Германии, закончился сокрушительным поражением. На этом театральном действе пышно расцвела пропаганда, а основные причины и решения, приведшие к такому концу, ответственность и вина разных участников – иными словами, правда оставалась скрытой для широких масс до наших дней. По чисто политическим соображениям Гитлер обрек честного и преданного солдата на смерть, а великолепный корабль – на нелепую гибель. Он нанес смертельный удар по традициям немецкого военно-морского флота, которые с таким трудом создавались его адмиралами, уничтожил их доверие к нему. Военные корабли могут рассматриваться политиками как инструменты политики, но они вовсе не являются политическими инструментами для людей, которые на них служат и ими командуют. Они бы не оставались так долго на плаву, будь все иначе. И когда «Граф Шпее» не принял бой, а вместо этого был взорван собственной командой, когда Лангсдорф сам отвел своих людей в военно-морские бараки Буэнос-Айреса, заверил, что сделал все возможное для их благополучия, поблагодарил за прекрасную службу и попрощался, когда устроил ужин для офицеров, на котором шутил и смеялся, пожелал всем спокойной ночи и после этого пустил себе пулю в лоб, отшвырнув в угол нацистский флаг и завернувшись во флаг ВМФ, флоту других объяснений не требовалось. Решение Гитлера было понятно, но одобрить его было невозможно. Оно стало первым из длинной череды подобных крайне непопулярных решений, принятых фюрером нацистской Германии вплоть до весны 1945 года, когда он бесславно погиб среди развалин того, что сам сотворил, проклинаемый людьми, для которых служил идолом, и преследуемый призраками десяти миллионов мужчин и женщин, которых лично отправил на убой.

В декабре 1939 года, когда мрачная тень Германии заслонила всю Европу и половину остального мира и не было, да и не предвиделось отважного воина, способного возглавить борьбу за свободу, вывод Миллингтон-Дрейка был правильным: наступили сумерки богов.

Примечания

1

Тайн – река в Великобритании. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Доброе старое время» – шотландская песня на стихи Р. Бернса.

3

Дэви Джонс – капитан «Летучего голландца», его сундук на дне морском.

4

Капитан Дав с танкера «Африка Шелл» (нем.).

5

Да, да, торговое судно (нем.).

6

Английский капитан Дав, господин капитан (нем.).

7

Чудесно! (нем.)

8

Здесь: извините, не понял (нем.).

9

Готово? (нем.)

10

Так точно (нем.).

11

Дайте мне, пожалуйста, книгу (нем.).

12

Морские кадеты (нем.).

13

До свидания (нем.).

14

Evergreen – вечнозеленый (англ.).

15

Английский закон 1679 года о неприкосновенности личности.

16

Сюрте, триста десять… Господин инспектор? Это Леметр. Радиограмма… из Монтевидео… для Evergreen. «Курс Монтевидео тчк „Экзетер“ скоро отплывает»… Да, месье Гассе, да, это все. Да… Да (фр.).

17

Северная и южная часть Атлантического океана, северная и южная часть Тихого океана, Северный Ледовитый океан, северная и южная часть Индийского океана.

18

Слова Duncan (имя Дункан) и drunken (пьяный) в английском языке созвучны.

19

Торпедист! (жарг.)

20

Sink – топить (англ.), sunk – прошедшее время этого глагола. Главстаршина Лемке употребляет слово zoonk – искаженное sunk.

21

Зунк поет песню (искаж. англ.).

22

Внимание! (нем.)

23

Тихая ночь, святая ночь (нем.).

24

Артигас Хосе Хервасио (1764–1850) – национальный герой Уругвая, один из руководителей Войны за независимость испанских колоний в Америке 1810–1826 годов.

25

Кабот Себастьян (1479–1557) – итальянский мореплаватель, участник экспедиции через Атлантический океан, открыл Гудзонов залив и Гудзонов пролив, исследовал нижнее течение рек Парана и Парагвай.

26

Дрейк Фрэнсис (1540–1596) – английский мореплаватель, вице-адмирал.

27

Капитан де фрагата– капитан 2-го ранга.

28

Капитан де корбета – капитан 3-го ранга.

29

Кроче Бенедетто (1866–1956) – итальянский философ, литературовед, политик. Противник фашистского режима.

30

Речь идет об относительных пеленгах – углах, составляемых с линией нашего перемещения, при этом красный обозначает слева по курсу, а зеленый – справа.

31

Отвага, снова отвага и всегда отвага! (фр.)

32

Дантон Жорж Жак (1759–1794) – деятель французской революции, один из вождей якобинцев.

33

Пост-капитан – капитан 1-го ранга.

34

Шесть бутылок (исп.).

35

Шесть? Ты дурак? На всех? (исп.).

36

То же самое (исп.).

37

Двадцать пять песо (исп.).

38

Пятьдесят песо (исп.).

39

Доктрина Монро – внешнеполитическая программа правительства США, провозглашенная в 1823 году в послании президента Дж. Монро конгрессу. Декларировала принцип взаимного невмешательства стран американского и европейского континентов во внутренние дела друг друга. Доктрина препятствовала приобретению европейскими державами колониальным территорий на американском континенте и их вмешательству во внутренние дела независимых американских государств.

Content

Майкл Пауэлл
Последний поход «Графа Шпее». Гибель в Южной Атлантике. 1938–1939

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Глава 1 «АФРИКА ШЕЛЛ»

Глава 2 ТИГР МОРЕЙ

Глава 3 ТИГР И ШАКАЛ

Глава 4 ОХОТНИКИ

Глава 5 ИДИЛЛИЯ

Глава 6 РАЗНЫЕ ЛЮДИ ВСТРЕЧАЮТСЯ НА ЗАПАДЕ

Глава 7 СРАЖЕНИЕ НА РЕКЕ ЛА-ПЛАТА

Глава 8 ПУРПУРНАЯ ЗЕМЛЯ

Глава 9 СРЕДА. НОЧЬ

Глава 10 ЧЕТВЕРГ

Глава 11 ПЯТНИЦА

Глава 12 СУББОТА

Глава 13 ВОСКРЕСЕНЬЕ

Глава 14 ЛЮДИ И КОРАБЛИ

Примечания