Савако Ариёси

Кинокава

l

Тоёно уверенно поднималась по каменным ступеням, бежавшим к вершине холма. Три дня тому назад ее седые волосы, давно позабывшие, что такое рука парикмахера, были тщательно уложены мастером, специально выписанным из города Вакаямы. Пряди по обеим сторонам лица подобраны как полагается, а надо лбом слишком сильно выдаются вперед для женщины ее возраста – ведь ей уже почти семьдесят шесть. Любой, кто бросал взгляд на эти пусть поседевшие, но все еще густые и блестящие волосы, ясно представлял себе их былую красоту. Одетая в кимоно с изысканным набивным рисунком, Тоёно шла рука об руку с внучкой. Глава рода Кимото держалась с таким достоинством, что складывалось впечатление, будто старая женщина помогает молодой, а не наоборот. В тот день Тоёно была как никогда полна решимости, ибо настало время ее внучке выйти замуж и навсегда покинуть семью.

Утренний туман ранней весны белым облаком лег на Кудояму. Хана молча поднималась по склону, ощущая исходившую от бабушки силу. Сияющие волосы девушки были собраны в высокую прическу, лицо пламенело под толстым слоем белил. Декоративные кисти сумочки, спрятанной в рукаве пурпурного фурисодэ,[1] тихонько позвякивали на ходу. Напряженная, словно струна, Хана прислушалась к этой нежной мелодии и вдруг почувствовала, как бабушка изо всех сил сжимает ей ладонь. Этим крепким рукопожатием Тоёно как будто бы говорила Хане, что, стоит ей выйти замуж, она перестанет считаться членом семьи Кимото, а дом, в котором она провела двадцать лет, уже не будет ее домом. Но в то же время бабушка хотела показать, как жаль ей расставаться с любимой внучкой.

Настоятель храма Дзисонъин, которому накануне сообщили об их визите, ожидал дам у входа в павильон Мироку.[2] Однако он не стал облачаться в обрядовое одеяние, поскольку Тоёно особо подчеркнула, что они с внучкой не собираются выслушивать заунывные сутры. Настоятель вежливо поклонился, чего, собственно говоря, и следовало ожидать, ведь он принимал у себя не кого-нибудь, а главу одного из самых высокородных семейств префектуры.

– Какой удачный сегодня день! примите мои искренние поздравления.

– Спасибо. Просим прощения за столь ранний визит, – поклонилась Тоёно.

Настоятель сказал дамам, что церемониальный зал в их полном распоряжении и, если им вдруг понадобится помощь, они могут в любой момент вызвать служителей, хлопнув в ладоши. После этого он удалился в свои покои, расположенные в северном крыле храма, ибо Тоёно загодя попросила оставить ее с внучкой наедине.

Тоёно поглядела настоятелю вслед, повернулась, подняла глаза на высокую Хану и удовлетворенно кивнула. Они проследовали в павильон Мироку – место упокоения матери Кобо Дайси.[3]

– Женщинам не дозволено подниматься на вершину горы Коя,[4] но в Дзисонъин приходить можно. Вот почему это место называется «Коя женщин». Вы ведь знаете об этом, Ханако-сан?

– Да.

– А вам известно, что Кукай явился во сне Кисину и сказал: «Вместо того чтобы возносить мне хвалу десять раз, молитесь девять моей матери»?

– В общих чертах…

– Быть женщиной – не оправдание за невежество.

– Да, простите меня…

Тоёно тихо сложила руки в молитве и смежила веки. Хана тоже прижала ладонь к ладони, но ее внимание привлекли свисающие с колонны амулеты в виде женских грудей, и она забыла закрыть глаза. Амулеты представляли собой скатанные из хлопка шарики, завернутые в шелк хабутаэ, на каждом ниточкой был завязан сосок. Будущие матери сами делали эти амулеты – отголосок очень популярного среди местного населения культа женской груди – и вешали их здесь, в храме, посвященном матери Кобо Дайси и бодхисаттве Мироку, вымаливая себе легкие роды. Шарики свисали с вершины колонны, некоторые в натуральную величину, другие крохотные, чуть ли не в полсуна[5] диаметром; пара-тройка совсем белые, остальные потемнели от времени. Хана видела эти обереги с самого детства, но сегодня, в день свадьбы, они особенно впечатлили ее, скорее всего, потому, что девушка знала: в скором времени она сама принесет сюда такой же амулет, как делала в период беременности ее мать, а за несколько десятилетий до той – Тоёно, вынашивавшая в своем чреве отца Ханы. Получившая образование в Вакаяме, главном городе бывшей провинции Кии,[6] Хана твердо верила, что предназначение женщины заключается в том, чтобы рожать детей, дабы не дать прерваться линии рода. Мать Ханы умерла рано, и воспитанием ее занималась бабушка. Девушке казалось, что она понимает, отчего Тоёно захотелось побыть с ней наедине в Дзисонъин в этот знаменательный день.

Хана молча закрыла глаза. Она была девственницей, а потому у нее не имелось особых просьб к хранителям храма, дарующим защиту беременным женщинам, но она всем сердцем стремилась ощутить душевное родство с Тоёно.

– Настоятель милостиво пригласил нас в зал церемоний. Идем?

– Конечно.

Тоёно и Хана вошли в зал, опустились перед алтарем на соломенную циновку и снова сложили руки в молитве. Справа от алтаря висел портрет Кобо Дайси, слева – его матери. Легенда гласила, что картины принадлежат кисти самого Кукая: первая – автопортрет, который он написал, смотрясь в зеркало пруда во время уединения на горе Коя; второй – мандала, нарисованная после того, как он увидел во сне мать, заново рожденную бодхисаттвой Мироку. Как и о многом другом, Хана узнала о происхождении этих свитков от бабушки.

– Больше у меня нет для вас советов, – тихонько проговорила Тоёно, обернувшись к Хане. – Берегите себя.

– Не волнуйтесь за меня, бабушка.

– Мы будем редко видеться, ведь вы далеко уезжаете. Мне нечего вам сказать, но я хотела прийти сюда с вами, чтобы мы могли немного побыть одни.

С самого утра Тоёно обращалась к Хане с большим почтением, чем обычно, словно уже считала ее членом другой семьи. Но вполне возможно, этой учтивостью Тоёно просто хотела выразить невыносимую тоску, охватившую ее при мысли о прощании с любимой внучкой. Хана почувствовала на себе взгляд бабушки, но промолчала. С первых дней Тоёно делала все, чтобы ни на секунду не отпускать от себя внучку; ее любовь к девочке граничила с одержимостью. Молва утверждала, что хозяйка дома Кимото никогда не нянчилась ни с родным сыном Нобутакой, ни с внуком Масатакой, но пришла пора, и она излила все свои нерастраченные чувства на внучку. Идея послать Хану, как и ее брата, на несколько лет в школу в Вакаяму принадлежала именно ей – крайне необычный поступок для тех времен. Несмотря на то что Тоёно не привыкла к городской жизни, все эти годы она тоже провела в Вакаяме, лишь бы быть рядом с девочкой. Никто не сомневался, что Тоёно примет мужа Ханы в свою семью, иначе она не стала бы давать внучке образование, которое годится скорее для ученого мудреца, – разумно рассуждал народ. Кроме того, в свое время муж Тоёно тоже вступил в семью жены. Бабушка наверняка собиралась выбрать для внучки самого лучшего мужчину из восточных земель, ибо юная девица Кимото отличалась красотой, умом и покладистым нравом. Положа руку на сердце, когда-то Тоёно действительно вынашивала такие планы. Она никак не могла забыть мать Ханы, Мио, которая умерла совсем молоденькой; бедняжка так боялась свекрови, что вся трепетала в ее присутствии. Тоёно не хотела, чтобы Хану постигла та же участь. Хана была единственной дочерью Мио, и Тоёно свято верила в то, что, передав внучке все свои знания, она обеспечит ей богатую и достойную жизнь. Хана была редкой красоты цветком,[7] какого еще не приносило родовое древо знаменитого клана Кимото из провинции Кии, и Тоёно тщательно ухаживала за ним. Хана изучила все премудрости чайной церемонии и искусство каллиграфии, у нее имелось письменное свидетельство о том, что она освоила хитрости игры на кото,[8] а под чутким руководством Тоёно девушка овладела основами изысканной речи и достойного поведения. Таким образом, она постигла все, что полагалось знать дочери прославленного семейства, больше учиться было нечему. Неудивительно, что брачные предложения из Кудоямы, Дзисонъин и других ближних и дальних деревень поступали нескончаемым потоком. Но Тоёно отвергла все до единого. Она ни словом не обмолвилась о готовности принять мужа Ханы в свой дом пли позволить им основать младшую ветвь семейства, всегда находила в женихе какой-нибудь изъян и отклоняла предложение. Чаще всего ее не устраивало общественное положение кандидатов, но она неизменно придумывала какой-нибудь благовидный предлог для отказа. К примеру, когда руки Ханы попросил второй сын Осава, старинного рода из деревни Дзисонъин, Тоёно не дала согласия на том основании, что ее младшая сестра вышла замуж за представителя той же семьи, а следовательно, молодые люди приходятся друг другу двоюродными братом и сестрой, то бишь состоят в слишком близком родстве. Нобутака, формальный глава дома Кимото, был скромным человеком, послушным сыном и находился в беспрекословном подчинении у Тоёно. У него не хватало смелости не только вступить с матерью в спор, но даже спросить, действительно ли она хочет привести мужа Ханы в их дом.

В прославленном княжестве Кии

Растет немало деревьев,

Но коли решил жениться,

Выбирай самый яркий цветок.

Девица Кимото из Кудоямы

Прелестнее не сыскать!

Дети обожали эту песенку. Матери тоже частенько напевали ее у колыбели. Мотивчик старинный, слова передавались из поколения в поколение, и только имя девушки постоянно менялось. Во времена молодости Тоёно последние строки звучали так:

Сакаэ-сан из Суданосё

Прелестнее не сыскать!

Чаровницу звали Сакаэ. Своенравная и гордая Тоёно сгорала от ревности к этой красавице, которую и в глаза-то не видела. Сама она была девушкой привлекательной, но конечно же не шла ни в какое сравнение с Сакаэ из Суданосё.

Хана с лихвой возместила все былые огорчения Тоёно, и бабушка возлагала на внучку огромные надежды. Она настолько привязалась к Хане, что неохотно отпустила бы ее от себя, посватайся к ней родственник самого отставного сёгуна.[9] Бедная Тоёно никак не могла решиться на ответственный шаг. А тем временем дети распевали песенку о ее внучке по всему уезду Ито.

В 31-м году Мэйдзи[10] когда Хане должно было вот-вот исполниться двадцать, поступили два предложения, заполнив собой брешь, образовавшуюся в непрерывном потоке кандидатов на роль мужа. Первое – от рода Суда, который некогда владел Суданосё, да и теперь считался одним из самых богатых в округе. Предложение было сделано через семейство Ниу, дальних родственников Кимото. Несмотря на то, что Сакаэ-сан из Суданосё прославилась своей неземной красотой, социального статуса она никакого не имела, а точнее, была простой служанкой у Суда. И вот теперь Хану желает заполучить этот клан!

– Прошу вас, дайте согласие, ведь Хана скоро выйдет из брачного возраста, – как бы между прочим сказал однажды Нобутака. Он впервые осмелился поинтересоваться планами матери. В то время девушек выдавали замуж лет в четырнадцать – пятнадцать, а поскольку Хане исполнялось двадцать – самый предпочтительный для брака возраст давно миновал, – у отца имелись все основания для волнений. – Не дайте своей безмерной любви к внучке стать причиной ее будущего несчастья, – повторял он снова и снова.

Но Тоёно продолжала упорствовать:

– Я не могу позволить Хане уйти к Суда.

– Почему?

– Почему?! Да вы сами подумайте! Кинокава течет с востока на запад. Если девушка из рода Кимото отправится к Суда, ей придется путешествовать с запада на восток, то есть против течения. Невесты с берегов Кинокавы ни в коем случае не должны подниматься вверх по реке. Я ни за что не позволю Хане выйти за Суда.

– Если вы будете продолжать в том же духе, мы попадем в беду. Ваши доводы неразумны! – выпалил отчаявшийся Нобутака.

– Еще как разумны! Моя мать прибыла сюда из Ёсино. Ваша мать – из Ямато. Обе путешествовали вниз по течению. Идти против природы – тяжкое преступление!

– Хана никогда не выйдет замуж, если вы будете выдвигать подобные доводы. Что станется с бедной девочкой? Неужто вы совсем не думаете о ее будущем?

– Разумеется, думаю! Я собираюсь отослать ее к Матани.

Неожиданная новость застала Нобутаку врасплох. Кимото действительно получили предложение от семейства Матани из деревни Мусота, что в бывшем уезде Кайсо, земли которого лежат в нижнем течении Кинокавы. Матани просили руки Ханы через клан Кита из Рюмон.

Дочь Кимото отправится в Мусоту – не прошло и нескольких дней, как эта весть разнеслась по всем окрестным деревням. Народ не понимал, почему Хана должна уйти в Мусоту, ведь люди, живущие в верховьях реки, издревле считались выше рангом. Да и деревня Мусота не шла ни в какое сравнение с Кудоямой. Хотя, с другой стороны, никто не мог отрицать, что Матани слыли самым важным семейством в Мусоте. К общественному положению жениха никаких претензий не имелось, особенно если учесть, что запрос исходил от главной ветви рода. И все же местные жители упрямо верили, что Матани недостойны дочери Кимото.

Как глава семейства, Нобутака счел своим долгом возразить матери.

– Неразумные речи ведете, матушка. Ну нельзя же, в самом деле, дать Суда от ворот поворот и отослать Хану к Матани!

– Отчего же? Суда не имеют никакого отношения к тому, что Хана выходит за старшего сына Матани.

– Даже если рассматривать оба предложения отдельно одно от другого, Матани надо дать отказ по тем же причинам, что и остальным.

– По каким таким причинам?

– Вам не кажется, что статус их семьи не слишком высок?

– Почему?

– Почему?! Да вы только сравните Кудояму и Мусоту!

– Вы говорите, словно старик, Нобутака-сан.

(У Кимото имелось правило, по которому даже родители обращались к старшему сыну почтительно.)

Тоёно обвинила сына в консерватизме и категорически заявила ему, что Хана выходит за мужчину, а не за социальный статус.

– Ваши сын и дочь учились в Вакаяме. Я поверить не могу, что вы никогда не слышали о Кэйсаку Матани. Окончив Педагогическое училище в Токио, он сразу начал помогать отцу, Тахэю, управлять деревней. Теперь, в свои двадцать четыре, Кэйсаку уже сам староста. Хоть всю Кинокаву вдоль и поперек пройдите, лучшего мужа для Ханы не сыскать. В конце концов, все зависит от мужчины, который заправляет домом.

Нобутаку настолько обезоружили доводы матери, что он не сумел вымолвить ни слова. Будучи старостой Кудоямы, он действительно был наслышан о Кэйсаку Матани, предприимчивом и перспективном молодом человеке, чья энергия била ключом. Но сам Нобутака предпочел бы иметь в родственниках Суду, нежели заполучить в зятья одного из Матани, какого-то там жалкого старосту захудалой деревушки. Обычно покорный, Нобутака на этот раз проявил невиданное доселе упрямство:

– Если невесте нельзя отправляться вверх по течению, то и пересекать реку она тоже не должна, потому что воды разделяют людей. Помните, какая приключилась трагедия, когда наша побочная ветвь взяла в дом девушку из Мёдзи?

В свое время дядя Тоёно основал младшую ветвь рода Кимото. Как только невеста его сына пересекла реку, семья начала приходить в упадок, и вскоре все ее члены умерли.

– Невесту ни в коем случае нельзя было перевозить из Мёдзи в Кудояму. А вот если наоборот – вреда не будет. Вы же помните строки о горах Имосэ из «Манъёсю»,[11] не так ли? Брат-гора высится в Касэданосё, а Сестра-гора – на противоположном берегу, то бишь на нашем. Так что невеста должна происходить с нашего берега Кинокавы. Младшую ветвь постигли несчастья, потому что они пошли против старинной традиции – перевезли невесту с берега Брата-горы на берег Сестры-горы. Ничего плохого не случится, только если девушка с берега Сестры-горы войдет женой в дом на берегу Брата-горы.

Тоёно была мастером споров и непременно давала отпор любым доводам, даже если в этом не было необходимости. И еще у нее ни одна словесная баталия не проходила без упоминания о Реставрации Мэйдзи. Ma сей раз она подвела итог, сказав:

– Феодализм остался в прошлом. И нечего так суетиться только потому, что девушка выходит замуж.

Однако Нобутака не собирался сдаваться. Он послал за дочерью и осведомился о ее желаниях. Хана подняла на отца глаза и проговорила:

– Мне бы хотелось выйти за господина Матани, потому что Мусота ближе к Вакаяме, чем Суданосё.

Тоёно рассмеялась, прикрывая рот рукой, когда узнала от внучкиной служанки Току, какой ответ Хана дала отцу. Годы, проведенные в главном городе провинции Кии, явно не прошли для Ханы бесследно. Похоже, девочка уже наслышана о Кэйсаку Матани. Тоёно осталась довольна внучкой.

На брачное предложение Матани было дано официальное согласие, семьи обменялись подарками, и теперь женщины жили в предвкушении самой свадьбы. И все же Матани пришлось ждать почти два года – именно столько времени потребовалось Кимото, чтобы как следует подготовиться к брачной церемонии. Тоёно вместе с Ханой и Току отправилась в Киото и принялась собирать приданое. Почти год ушел на то, чтобы ремесленники изготовили на заказ изысканные лакированные изделия, которыми славится древняя императорская столица. Тоёно строго за всем следила, давала подробные указания насчет качества лака и позолоченного рисунка на свадебном паланкине Ханы, внешнего вида кото, подставки для зеркала и сундуков. Она также договорилась, что внучка возьмет несколько уроков у мастеров чайной церемонии школы Урасэнкэ и икэбаны школы Корю. Нобутака был поражен переменами, произошедшими с матерью, которая всегда отличалась прижимистостью, а тут в мгновение ока превратилась в транжиру. Он беспомощно вздыхал, убежденный в правоте древней поговорки: коли в семье три дочери (как, например, у Матани), готовься потуже затянуть пояс. Тоёно, чей муж переехал в ее собственный дом, тоже знала о финансовых трудностях Матани, а потому решила дать внучке все, что недополучила сама, и замыслила для нее роскошную брачную процессию.

Это была последняя возможность пожить вместе с Ханой, и Тоёно около трех месяцев провела с внучкой в Киото. Все это время две женщины посещали сады и храмы. Однажды, когда они любовались красными кленовыми листьями в саду Рёандзи, Тоёно повернулась к Хане, чтобы выразить свое восхищение. И попутно высказала одно серьезное замечание:

– Твоему будущему мужу пришлось ждать почти два года, но он ни разу не пожаловался. Я нисколько не сомневаюсь, что он человек исключительный. Тебе не стоит бояться этого брака.

Две осени прошло с тех пор, как Тоёно решила отправить Хану к Матани, и все два года она пыталась убедить себя в том, что приняла верное решение.

– Да, я знаю, – подняла голову Хана.

Тоёно поглядела на ее блестящие волосы, забранные в высокую прическу. Через некоторое время она поправила воротник кимоно Ханы и прошептала:

– Как же ты прелестна!

В глазах старухи блеснули слезы. Хана тоже была готова разрыдаться и задержала дыхание, чтобы не выдать своих чувств.

Тоёно молчала. Сказать больше было нечего. Более двадцати лет ее жизнь была крепко-накрепко переплетена с жизнью внучки, и вот теперь Хану навсегда отрывают от Кимото, даже на место упокоения предков она не вернется, когда настанет ее час умереть…

Хана же при мысли о том, что она вскоре освободится от кровных уз и станет самостоятельной женщиной, вдруг особенно остро ощутила свою близость с бабушкой.

Дамы вышли из павильона Мироку и начали спускаться по ступенькам, бегущим вниз по восточному склону горы. Утренний туман растаял без следа под лучами жаркого солнышка.

– Посмотрите на реку! Какой восхитительный оттенок зеленого!

Перед ними раскинулась водная гладь Кинокавы цвета морской волны.

– Красиво! – восхищенно выдохнула Хана.

– Красиво! – эхом повторила Тоёно, крепко вцепившись в левую руку внучки.

Рука об руку они добрались до подножия, где их тотчас обступили провожающие. Лодки были готовы тронуться в путь. Казалось, все жители Кудоямы и Дзисонъин пришли проводить невесту.

Сакико, парикмахер, кинулась поправлять прическу Ханы. Току открыла дверцу паланкина, стоявшего у пристани. Несмотря на то что в Японии совсем недавно появилось новое и очень удобное средство передвижения – рикша, – согласно древнему обычаю, который не могло не соблюсти семейство столь высокого положения, невеста должна была прибыть в дом жениха в лакированном паланкине.

– Мои наилучшие пожелания, – официально поздравила внучку Тоёно.

Хана молча склонила голову, подобрала рукава и села в паланкин. Току заботливо уложила на колени хозяйки куклу – в соответствии с традицией, бытовавшей в этой части страны, невеста отправлялась в новый дом с куклой Итимацу.

Вызванные из Вакаямы носильщики, залихватски ухнув, оторвали паланкин с Ханой от земли и доставили его на лодку. Аккуратно устроив паланкин в центре судна, мужчины разместились на корме.

– А она красавица! – сказал один из них.

– Прямо куколка, – прошептал другой. Тем временем лодочники устроили перекличку.

– Все готово?

– Готово!

Ладья невесты отчалила от пристани. И хотя провинция Кии отличается довольно мягким климатом, свежий воздух раннего мартовского утра холодил кожу женщин, одетых в украшенные гербами кимоно из китайского небеленого шелка с надлежащими поясами-оби. Свахи, нахохлившись, что твои оранжевые уточки, сидели рядышком в первой посудине, доверху нагруженной подношениями для родственников жениха и дарами, полученными невестой при заключении брачного договора. Пятидесятилетняя Току с сильно набеленным по случаю торжества лицом, на котором застыло выражение сосредоточенности, прислуживала хозяйке в лодке с паланкином, второй по счету в процессии.

На третьей и четвертой лодках плыли Нобутака, Масатака, члены главной и младших ветвей рода Ниу, ранее хлопотавшего за сына семейства Суда, и родственники Кимото. В последней бок о бок сидели Сакико и слуги. Не успел караван тронуться в путь, как пассажиры завели оживленную беседу.

– Какая роскошь, Кимото-сан! – сказал один из гостей, обращаясь к Нобутаке. – Такой изысканной свадебной процессии не было со времен Реставрации Мэйдзи!

– Взгляните только: люди стоят по обоим берегам реки! – добавил второй. – А эти девять огромных сундуков с приданым, которые несут вдоль кромки воды! Неудивительно, что вся округа только и делает, что говорит о свадебной процессии Кимото!

У Нобутаки не было причин обижаться, несмотря на ехидный тон замечаний старших членов семейства Ниу. К тому же всю предыдущую ночь он предавался возлияниям и до сих пор еще не совсем протрезвел. На красном от сакэ лице появилась улыбка.

– Никто и никогда не забудет Кимото из Кудоямы! – добродушно отозвался он.

Жемчужно-зеленые воды Кинокавы хранили внешнее спокойствие, но течение было быстрым, и пять лодок неслись вперед без помощи весел. Жители деревень приветственно махали с берега руками. В те времена свадебные процессии чаще всего представляли собой вереницу рикш, а тут – целых пять лодок и невеста в паланкине! Есть от чего прийти в изумление.

– Току!

Услышав хозяйку, Току подошла к паланкину.

– Помоги мне отворить дверцу, пожалуйста, – тихо проговорила Хана. Хоть маленькое окошечко и было открыто, бамбуковый полог загораживал панораму.

– И как я сама не догадалась! – смутилась служанка и поспешно открыла дверцу снаружи. У нее появилось такое чувство, будто своей нерасторопностью она подвела и Хану, и Тоёно, которая до сих пор стояла на пристани и смотрела внучке вслед. – Вот так хорошо?

– Да, спасибо.

Теперь Хане стало намного лучше, чем в запертом душном паланкине. Фигурка бабушки стремительно исчезала из виду. Все мысли Ханы крутились вокруг расставания, она была напряжена и не замечала ничего вокруг.

Кукла Итимацу взирала на нее широко раскрытыми глазами, кичась парадным мужским нарядом: накидочка-хаори из шелка хабутаэ, поясок, маленькие белые таби.[12] Гладкие пухлые щечки и приоткрытые красные губки делали ее похожей на развитого не по годам ребенка. Хана подняла куклу и поправила хаори с гербом семейства Матани.

Игрушечный мальчик в руках невесты на пути к ее новому дому словно говорил: став женой, ты должна будешь рожать детей и делать все возможное для процветания семьи. Прижав Итимацу к груди, Хана попыталась представить, какие у нее будут дети. Она припомнила, как всякий раз, когда отклонялось очередное брачное предложение, Тоёно повторяла ей, что, в конце концов, дело женщины – продолжать род, и при этом многозначительно смотрела на внучку – не за тем ли, чтобы подчеркнуть: надо внимательнее подходить к выбору мужа, который станет отцом малышей? В итоге был избран Кэйсаку Матани. Молодые люди видели друг друга всего лишь раз два года тому назад, но Хана полностью доверяла мужчине, которого выбрала для нее бабушка. Тоёно даже удалось убедить внучку, что она любит Кэйсаку, и теперь Хана нисколько в этом не сомневалась. Юная невеста судорожно прижимала к груди куклу Итимацу, словно это был символ расставания с семейством Кимото.

На южном берегу несколько прачек как раз опускали в воду корзинки из зеленого бамбука. Весело перекрикиваясь, женщины принялись махать руками величаво проплывающим по реке лодкам.

– Это, случайно, не приветственная группа Касэда?

– Похоже, что так!

Одетые в хаппи[13] слуги старинного рода Касэда вышли встречать свадебный караван из Кудоямы. Узнав их, Току и носильщики замахали руками. Здесь процессия должна была остановиться, чтобы немного отдохнуть и перекусить. Время близилось к полудню.

Главная ветвь семейства Касэда, построившая свою новую резиденцию у реки, тщательно подготовилась к встрече. Госпожа Касэда была поражена богатым фурисодэ Ханы и отдала должное красоте невесты.

– Кто выбирал этот рисунок из цветов сливы, хризантем и бамбука? Твоя бабушка? У нее всегда был превосходный вкус!

Потягивая чай, Хана спросила:

– Брат-гора виден отсюда?

– Ты, должно быть, имеешь в виду гору Нарутака? – растерялась госпожа Касэда.

– О, нет, Брат-гора не такая высокая.

Госпожа Касэда вежливо покивала, но тему развивать не стала.

Припомнив, что она, Хана, – главное действующее лицо в свадебной процессии и ей не пристало много болтать, девушка больше не заговаривала о поэзии. И все же она не могла избавиться от мысли о том, насколько прискорбно подобное невежество. Хоть семейство Касэда и считалось одним из самых влиятельных, его представители не считали нужным давать женщинам образование. Хана решила, что не стоит объясняться с госпожой Касэда по поводу песен из «Манъесю» и «Синкокинсю»,[14] в которых говорится о горах Имосэ. Разочарованная до глубины души, она окончательно осознала, что навсегда лишилась своей бабушки.

Следующей на очереди была Кокава, где они причалили и поели в полдень. Хозяева принадлежали к семейству Кодзима. в этой деревне, положение которой значительно ухудшилось с течением времени, располагался храм Кокава, третий на пути путешествующих по западным провинциям паломников, и местных жителей свадебная процессия совершенно не впечатлила – видали и не такое. Отсюда Хане удалось хорошенько разглядеть грациозно взмывающую в чистое небо гору Рюмон, которую часто называют Фудзиямой провинции Кии. На самой ее вершине сверкала небольшая шапочка снега, склоны полого спускались вниз.

– Отсюда гору Рюмон видать! – восхищенно воскликнула Току.

– Скажи спасибо хорошей погоде, которая нам сопутствует, – ответила жизнерадостная сваха госпожа Кита.

По небу плыли похожие на свадебный покров невесты облачка, свежее утро уступило место теплому весеннему денечку.

Время летело, словно на крыльях. В три часа дня процессия прибыла в деревню Ивадэ, где ее с нетерпением ожидали Ёсии. Это семейство разбогатело после японско-китайской войны 28-го года Мэйдзи.[15] Довольные оказанной им честью принять у себя высокородную невесту и ее провожатых, все жители деревни вышли поприветствовать гостей. Хане и в голову не приходило, что Тоёно не просто так выбрала старинные достопочтенные кланы, проживающие на северном берегу реки. Однако она не могла не заметить, что чем дальше они продвигались вниз по течению Кинокавы, тем беднее становились земли, и хотя на южном берегу семьи не бедствовали, сравниться с Кимото, Касэда и прочими они не могли. Хана также открыла для себя, что все деревни сильно отличаются друг от друга, и задумалась над тем, как выглядит Мусота.

Сгустились сумерки. Слуги зажгли на лодках фонарики с гербами Кимото.

В Мусоте на берегу толклась огромная толпа. В полумраке танцевали фонарики с монами[16] Матани в виде айвы. Как только гербы двух семейств соединились, слуги затянули песню.

На ветках юной сосны

Иглы слепят глаза…

Свадебная процессия с девятью огромными сундуками с приданым медленно тронулась в путь по темной дороге и вскоре добралась до усадебных земель Матани в Агэногайто. Тщательно приготовившиеся к празднеству Матани немедленно препроводили Хану в маленькую комнатку и поручили Току и Сакико облачить ее в свадебный наряд. Кукла Итимацу заняла место в токонома[17] гостиной.

Току испустила вздох облегчения, облачив Хану в свадебное кимоно из набивного белого шелка и длинную белую накидку.

– Я на многих свадьбах бывала, но ни разу не видела такой красивой невесты, – заметила Сакико.

Току, которая восхищенно взирала на свою хозяйку, приосанилась и бросила снисходительный взгляд на товарку:

– Еще бы! Это ведь о ней поют все дети в округе.

Хана очаровала обеих женщин. Они неохотно опустили на нее свадебный покров – уж больно жалко было прятать такое милое личико!

Свадебная церемония прошла во внутренней гостиной. Госпожа Кита в бледно-зеленой кацуги[18] («Само очарование», – отметила про себя Хана) поднесла жениху с невестой сакэ, и молодые люди обменялись чарками – брак был заключен. Тахэй Матани и его жена Ясу, согласно традиции, повторили тот же ритуал с Ханой – они стали ей свекром и свекровью. Кэйсаку выпил сакэ с Нобутакой. Стоило Хане бросить взгляд из-под свадебного покрова на мужа, молодой человек тут же расправил плечи и посмотрел ей прямо в глаза. По телу Ханы прошла теплая волна, а сердце обожгло огнем. Наверное, все дело в сакэ, которое пришлось выпить, решила она.

Хана сняла свадебный покров. когда она вернулась в гостиную, где уже началась праздничная трапеза для мужчин, все поприветствовали ее, подняв чашечки с сакэ. Гейши из «веселых кварталов» Вакаямы словно бабочки порхали меж обеденными подносами тридцати восьми приглашенных.

У Кимото были церемониальные мисочки к обеденным подносам, изготовленные на заказ ремесленниками-глазуровщиками Вадзимы. Изысканная глазурь посверкивала на темных боках сосудов, и создавалось впечатление, будто золотистые гербы с айвой взмывают над подносами.

Родственники Ханы гордо восседали бок о бок, выкрикивая поздравления. Стоило Хане уйти, чтобы переодеться,[19] они тут же начали перешептываться.

– Разве она не прелесть?

– Кэйсаку, должно быть, счастлив, что дождался ее.

– Она такая тихая для девушки, которая училась в школе…

– В конце концов, она ведь Кимото, а это кое-что да значит!

Хана появилась в накидке-хаори, серой с розовыми цветами зимней сливы, поверх кимоно из узорчатого шелка с золотистой вышивкой. Забыв о гостях, гейши изумленно взирали на великолепный наряд новобрачной.

– Дайте мне еще выпить! – закричал Косаку, младший брат Кэйсаку, и, повернувшись к гостям спиной, бросился к жениху.

Члены семейства Матани побледнели, испугавшись, что Косаку напился и не сможет вести себя прилично. Кэйсаку же лишь улыбнулся и протянул брату тёко,[20] в которую гейша проворно налила сакэ.

Миски с супом из морепродуктов накрыли крышечками, и гостям подали официальный обед. С каждой минутой мужчины пьянели все сильнее. Когда новобрачная снова покинула свое место, сидевший рядом с Косаку гость прошептал:

– Ты брату не завидуешь?

– С чего бы это? – Косаку сделался белым как полотно, лоб прочертили морщинки.

Гость тут же пожалел о своих неосторожных словах и виновато пробормотал:

– Ну, невеста-то настоящая красавица…

Залпом проглотив сакэ, Косаку протянул тёко гейше и велел плеснуть ему добавки.

– И что в ней такого особенного? – Он еле ворочал языком, опрокинув в себя очередную порцию.

Гейши начали поздравительное представление. Среди завсегдатаев «веселых кварталов» было немало деловых людей, но таковых на этом торжестве не оказалось. Похоже, избалованные ойран[21] Вакаямы чувствовали себя немного неловко, прислуживая богатым крестьянам и землевладельцам.

За вечер невеста несколько раз меняла наряды. Каждое кимоно было темнее предыдущего, поскольку темный оттенок считается благоприятным. Под конец она предстала перед собравшимися в черном кимоно с рисунком по низу. Было уже поздно, и в гостиной царил кавардак.

Когда Хана вышла в последний раз, сидевший напротив Кэйсаку молодой человек неожиданно спросил:

– Вы действительно закончили школу для девочек?

– Да. Гость широко распахнул от удивления глаза – настолько отчетливо и откровенно прозвучал ответ, в котором не было и намека на смущение. Он пьяно покачал головой, откинул волосы со лба и зловеще проворчал:

– Даже образованная женщина – не больше чем обычная дурочка. Я вам вот что скажу: муж ваш – человек особенный. Хорошенько о нем заботьтесь, не то придется отвечать передо мной!

– Ну и язва! – расхохотался Кэйсаку и, утихомирив товарища, робко улыбнулся Хане, которая оцепенела под его взглядом.

Муж снова открыто смотрел ей в глаза. Теперь она нисколько не сомневалась: этому человеку действительно можно довериться. Взволнованная до глубины души, Хана опустила голову, стараясь сдержать обуревавшие ее эмоции. Она устремила взгляд на айвовый герб на обеденном подносе (к еде взволнованная невеста даже не прикоснулась). На подкладке одной из свадебных накидок, которые она надевала в тот вечер, тоже была изображена белая айва. Хана припомнила, как Тоёно, внимательно осмотревшая этот наряд, когда он прибыл из Киото, воскликнула: «Надо же, какой безобразный узор!» Будь герб даже крохотным, он все равно ужасно смотрелся бы на женском кимоно.

Свахи потихоньку увели из гостиной сначала невесту, потом жениха. Один наблюдательный Матани заметил это и закричал:

– Давай, Кэйсаку, не подведи!

Родственники невесты нахмурились. Даже без этой вульгарщины Кимото пришли к выводу, что Матани совершенно не умеют вести себя на людях. Весь вечер Нобутака и остальные представители семейства сгорали со стыда за своих хозяев. Девять сундуков с приданым, которые тоже проделали путь из Кудоямы в лакированных паланкинах, своевременно прибыли в Мусоту, но сумеют ли эти люди по достоинству оценить их содержимое? Нобутака оказался прав: Суда и Матани отличались друг от друга, как холмы от моря. У отца жениха, Тахэя Матани, причесанного на самурайский манер, волосы растрепались, под глазами набухли мешки от чрезмерных возлияний. В те времена владельцы горных угодий смотрели сверху вниз на обладателей рисовых полей, и Нобутака не являлся исключением. Для него Тахэй был и останется простым крестьянином. Тоёно тоже относилась к общественному положению семьи куда серьезнее, чем прочие, и уж тем более уважала приличия. Стань она свидетельницей царившего в гостиной Матани беспорядка, сердце ее наверняка наполнилось бы раскаянием. Нобутака хотел, чтобы Тоёно поехала с ними, потому что ей все равно предстояло нанести внучке визит на следующий день. Однако та отказалась, и впервые в жизни он обиделся на мать, которая всегда все делала по-своему. Что ж, было уже поздно рвать на себе волосы – в этот самый момент Кэйсаку и Хана обменивались брачными чарками сакэ во внутренних покоях дома.

Токонома в опочивальне была украшена благими символами – сливами и сушеными каракатицами. Невозмутимая сваха, обращавшаяся с женихом и невестой, словно с малыми детьми, заставила их поднять чарки, после чего извинилась и удалилась со словами:

– Желаю хорошо отдохнуть.

То, что произошло потом, Хана помнила плохо. Впервые в жизни она осталась наедине с представителем противоположного пола, и для девушки строгого воспитания это уже само по себе стало серьезным психологическим потрясением. Тоёно перед расставанием подарила ей шкатулку, в которую вложила «весеннюю картинку» Утамаро,[22] сказав, что это амулет на счастье. Даже не вспомнив об этой картинке, Хана вся напряглась, когда муж заключил ее в объятия. Боль пронзила ее стрелой, и она прижала затылок к подголовнику, при этом не забыв позаботиться о том, чтобы не испортить сложную прическу. Что и говорить, незатейливое напутствие бабушки совершенно не помогло новобрачной, но она изо всех сил старалась не ударить в грязь лицом.

У самого Кэйсаку было слишком мало опыта общения с женщинами, чтобы подумать о чувствах Ханы. Он был всего лишь мужчиной двадцати шести лет, очарованным красотой своей невесты.

– Я так долго ждал! – прошептал Кэйсаку, излив на нее всю свою страсть.

Хана, которой строго-настрого приказали исполнять любое желание мужа и господина, молча сгорала со стыда. Прикрыв в темноте глаза, юная жена вознесла хвалу богам и бодхисаттвам за то, что сумела справиться с собой и муж не заметил ее неловкости.

В провинции Кии женщины, по обычаю, приходили поздравить невесту на следующее утро после свадьбы. На торжественном пиру, состоявшемся накануне, мужчины открыто разглядывали Хану, а та сидела опустив голову, и все гости слились для нее в безликую толпу. Теперь же она внимательно смотрела на каждую женщину, которую ей представляли, и старалась изо всех сил запомнить ее внешность и имя. Дамы были поражены умом и благовоспитанностью молодой супруги господина Матани.

После ухода одной из посетительниц Ясу, свекровь, обратилась к Хане со словами:

– Ее семья отделилась от нашей три поколения тому назад. Все младшие ветви носят фамилию Ханда; мы единственные Матани в Мусоте. Давным-давно, когда эта земля принадлежала храму Нэгоро, глава дома Матани стал одним из Ста богов-покровителей Нэгоро и семье была пожалована фамилия Тёфуку-ин, сокращенно Тёкуи.

Хана конечно же была в курсе родословной Матани, но, когда семейную историю рассказывает свекровь, она звучит совсем иначе. Тёкуи – в этом самурайском имени слышался отзвук седой старины; Хане трудно было представить, что род, удостоенный такой чести, пришел в упадок. Припомнив, как отец насмехался над Матани, называя их Мусота, Хана не смогла сдержать вздоха.

Женщины из младших ветвей семейства Кимото тоже пришли навестить новобрачную. Ma каждой было кимоно с мелким рисунком, как будто они заранее договорились одеться одинаково. Дамы сильно удивились, увидев, что Хана спокойно сидит рядом со свекровью, словно уже много лет прожила в этом доме.

– Госпожа Кимото не придет на торжество, – сказала хозяйка младшей ветви. Сославшись на свой преклонный возраст, Тоёно попросила ее передать внучке официальные поздравления.

Значит, Тоёно не собирается появиться завтра на званом обеде для женщин, даже несмотря на то, что присутствовать будут одни дамы…

– Прошу вас, передайте ей мои наилучшие пожелания, – поклонилась Хана.

Эти холодные вежливые слова любимой внучки Тоёно поразили не только хозяйку младшей ветви Кимото, но и свекровь Ханы. Не было бы ничего страшного, вырази Хана свое сожаление или печаль.

«Полагаю, из нее выйдет очень почтительная невестка… Она чрезвычайно мудра… Бабушка держала ее в строгости, знаете ли». Эти замечания в адрес Ханы высказывали дамы на торжестве. Сама новобрачная, облаченная в алое кимоно и желтовато-зеленую катагину[23] с рисунком из сосновых шишек, степенно восседала под их любопытствующими взглядами.

– Поглядите! Ma ней алое кимоно.

– Какое милое создание! Прямо куколка.

Катагину Ханы, подбитая алым узорчатым шелком, гармонировала с кимоно из той же ткани, а щечки юной жены загорались алым огнем, когда она опускала голову, выражая смущение. Новобрачная являла собой воплощение изысканной свежести.

– Какой Кэйсаку молодец! Выбрал девушку, у которой приданое занимает девять сундуков, да к тому же красавицу! Невесте тоже невероятно повезло, – перешептывались гостьи.

Согласно местным традициям, на пятый день после свадьбы молодоженам надлежало посетить дом невесты. Однако было заранее решено, что Хана и Кэйсаку не станут следовать этому обычаю, поскольку Кудояма находилась слишком далеко от Мусоты. Идея конечно же принадлежала Тоёно. А сама Тоёно, которая должна была первой навестить внучку, так и не приехала.

– О чем только думает госпожа хозяйка?

Току, единственный человек из дома Кимото, оставшийся с Ханой, очень расстроилась. Парикмахерша Сакико задержалась еще на пять дней, чтобы помочь невесте с нарядами. Теперь же настало время прощаться, и Току не хотелось отпускать ее.

– Тебе обязательно так рано уезжать, Сакико-тян?

– Да, обязательно заходи в гости, когда будешь в городе.

– Спасибо, непременно. Кстати, Сакико, тебе не кажется, что моя хозяйка как-то странно себя ведет?

– Откуда такие вопросы?

– Мне становится дурно при одной мысли о том, что ты уезжаешь, а она ни разу не вспомнила ни бабушку, ни Кудояму.

Сакико улыбнулась:

– Но разве это для нее не лучшее время в жизни? Ты ведь и сама наверняка помнишь, что значит медовый месяц.

– Все равно, она ведь попала к людям, которые до недавнего времени были ей совсем чужими. Мне кажется, она должна хоть немного тосковать по дому, – вздохнула Току, провожая товарку до моста Мусота.

Мост располагался в нижнем течении реки неподалеку от дамбы Синроцукай. Люди называли его Мостом одного рина[24]по размеру пошлины, которая на нем взималась. Воды Кинокавы с шумом низвергались с дамбы, такого рева на всем течении реки больше не услышишь.

По возвращении в дом Току встретили звуки игры на кото, доносившиеся из оранжереи, окружавшей комнату ее хозяйки. Току пересекла дворик, самодовольно улыбаясь по пути слугам и служанкам Матани. Вне всякого сомнения, ее хозяйка была единственной женщиной в My соте, прекрасно игравшей на кото. Току хотелось закричать так, чтобы все услышали: Хана получила письменное свидетельство о том, что освоила это искусство в школе Ямада! Совершено не задумываясь над тем, что могут о ней подумать, Току обращалась с остальными слугами как с людьми низшего сорта. Эта преданная женщина страшно гордилась службой в доме Кимото. Будь ее воля, она с утра до ночи похвалялась бы тем, что руки ее хозяйки добивались куда более знатные и достойные семьи.

Прислушайся Току повнимательнее, она наверняка поняла бы, что чувствует Хана, наигрывая печальную мелодию, но, к несчастью, служанка была напрочь лишена музыкального слуха.

Хана сняла с пальцев плектры и отложила кото в сторону. Ее терзали угрызения совести за то, что она бездельничает дни напролет сразу после свадьбы. Ей и в голову бы не пришло усомниться в главных принципах поведения жены. Она прекрасно понимала, что в настоящее время ее долг – изучать и впитывать традиции и обычаи дома Матани. Но по какой-то неведомой причине ее сразу же поставили на ступень выше всех остальных членов семейства.

Кэйсаку, в свое время получивший образование в Токио, а ныне исполняющий обязанности старосты деревни Мусота, был очень перспективным молодым человеком. Даже упрямые старики внимательно прислушивались к его советам. Дни Кэйсаку проходили в заботах и хлопотах. Будучи землевладельцем, он частенько в свободное время навещал арендаторов, стараясь привить им новые методы ведения сельского хозяйства. На своих землях он постоянно экспериментировал с помидорами и другими овощами, совсем недавно завезенными в Японию с Запада. А еще водил посетителей из других деревень по выстроенным за домом теплицам. Трудно представить, как этому человеку удавалось в одиночку справляться со всеми делами.

Тем временем Хана сидела сложа руки. По утрам ей надлежало привести себя в порядок до того, как встанет муж, подать ему завтрак, за которым он неизменно читал книги и журналы на английском языке, и проводить его на работу. Тахэй весь день дремал на солнышке, а Ясу тихонечко сидела на татами, коротая время за шитьем и штопкой старой одежды. И еще Тахэй развлекал гостей. Ясу временами приходила обменяться с ними любезностями, но тотчас снова возвращалась на свое излюбленное место. Невестке никаких обязанностей не вменили. Току убирала и стирала, Ясу приглядывала за кухней. Казалось, Хане не было места в хозяйстве Матани.

Под вечер домой возвращался Кэйсаку. Лучшего мужа Хана и пожелать не могла.

– Поиграть вам на кото? – спросила она однажды.

Кэйсаку, который только что принял ванну и теперь читал газету, непонимающе уставился на жену, – явно не привык к подобным развлечениям. Он вежливо отказался, напомнив, что уже поздно. Похоже, в этом доме никто не нуждался в покрытом золотистым лаком, изысканном кото.

«Это все равно что метать бисер перед свиньями», – сетовала Току. И хотя саму ее высоким ценителем музыки назвать нельзя было, она служила у Тоёно и гордилась своей образованной молодой хозяйкой.

Рассерженная Току как могла выказывала Матани свое презрение, ей было очень обидно, что ни один из членов этой семьи не может отдать должное музыкальным способностям Ханы.

Однажды Косаку и Току переполошили весь дом криками.

– Что ты сказала?!

– Я сказала: в Кудояме ни одному мужчине не придет в голову заходить на кухню!

Току оскорбилась до глубины души, когда Косаку сам пришел налить себе воды. Стоит хлопнуть в ладоши, отчитала она его, и слуга принесет ему чаю. В конце концов, разве он не второй сын Матани?

– Что за чушь! Мы же не благородные господа, или ты забыла? Ни одна служанка в доме не обратит на меня внимания, хоть я обхлопайся в ладоши!

– Я обращу!

– Чай из твоих рук – яд!

Хана молча наблюдала за этой перепалкой. Току дала волю эмоциям, стараясь поднять уровень дома Матани до Кимото, и при этом повела себя слишком дерзко.

– Току!

Служанка низко поклонилась хозяйке.

– Извини, но не могла бы ты съездить в Кудояму по моему поручению? – сказала Хана.

Она быстро черкнула несколько столбцов, опустила письмо в конверт и попросила Току доставить его Тоёно. А еще распорядилась собрать с собой все вещи, которые могут ей понадобиться.

– Но разве вам не будет одиноко? – забеспокоилась Току.

Хана побледнела, но велела выполнять приказ.

«Ох, не хочется мне уезжать. Нельзя ли просто послать письмо по почте? Зачем доставлять его лично?» – жаловалась Току другим служанкам. И не зря. Предчувствия ее не обманули. Не успела Тоёно дочитать до конца написанное изысканным почерком послание, как не удержалась и рассмеялась.

– Тебя уволили, – поглядела она прямо в лицо Току.

– Как?! За что это? Что я не так делала?

Тоёно с улыбкой попыталась утешить верную служанку:

– Не переживай, все будет хорошо. Теперь ты снова сможешь служить у Кимото.

В конце концов, ты же не невеста, которую с позором отправили домой.

Тоёно подвинулась поближе к обиженной Току:

– Скажи, она не в положении?

– Пока еще нет. У нее недавно были месячные.

На дворе стоял чудесный летний денек. Тоёно рассеянно пробежала взглядом по пышной листве хурмы, росшей в самом центре сада Кимото, и по раскинувшемуся под деревом зеленому ковру.

– Понятно.

Ей хотелось не столько стать прабабушкой, сколько повидаться с Ханой, которая должна была приехать в храм Дзисонъин с амулетом в виде женских грудей.

– Хватит дуться. Лучше расскажи мне о свадьбе, – попросила она служанку.

«Все прошло как полагается, за исключением одного-единственного промаха. Это моя вина. Нет слов, чтобы выразить вам мои извинения. Я благополучно получила негодный предмет, который вы вернули обратно.

Искренне ваша Кимото».

Хана мысленно улыбнулась, прочитав это официальное послание Тоёно, но на лице ее не отразилось никаких эмоций, когда она передала его Кэйсаку.

– Не слишком ли жестоко ты обошлась с Току?

– Нo я вполне могу взять на себя ее обязанности. Разве я сумею по-настоящему почувствовать себя вашей женой, если кто-нибудь вроде Току будет все за меня делать?

Кэйсаку удивленно поглядел на Хану, но предпочел промолчать. Он снова включился в работу на следующий день после свадьбы. По ночам страстно сжимал в объятиях юную супругу, но никогда не обсуждал с ней своих дел. Это считалось вполне естественным, и Хана не ощущала себя уязвленной или заброшенной.

– Теплая нынче ночь, да?

– Действительно. Дождик бы совсем не помешал.

Ответ Ханы заставил Кэйсаку опять оторваться от статьи. Он совсем недавно раздумывал о судьбе урожая – уж слишком долго стояла засуха, – однако отложил газету вовсе не для того, чтобы обсуждать с женой проблемы сельского хозяйства.

– Ты знакома с Ёсии из Ивадэ?

– Знакома, – кивнула Хана, постеснявшись сказать, что останавливалась в Ивадэ во время своего свадебного путешествия в Мусоту.

– Они подумывают устроить брак старшего сына с дочерью Ханда из Нисидэгайто.

– Вы имеете в виду главное семейство Ёсии?

– Нет. Они находятся с главным семейством в очень дальнем родстве, но оно тоже одобряет этот брак.

– Отличные новости!

Хана неожиданно припомнила слова Тоёно – невеста не должна подниматься по течению Кинокавы. Однако она не смогла заставить себя сказать об этом мужу, поскольку считала, что жена обязана быть покладистой и не имеет права перечить своему господину.

– Нам тоже пора подумать о невесте для Косаку.

– Вы правы.

Хана вспомнила, что у младшей ветви клана Осава из Дзисонъин есть дочка на три года моложе ее самой. Осава наверняка обидятся, если Хана обратится к ним напрямую, ведь в свое время она отвергла предложение главного семейства. Однако, если в роли свахи выступит кто-то другой, они скорее всего сочтут Косаку хорошей партией.

Хана предложила этот вариант Кэйсаку, а тот в свою очередь попросил одного из своих знакомых разведать обстановку. В провинции Кии дела делаются медленно, без спешки, поэтому ответ был получен только к концу года. Осава были не против. Тоёно тоже одобрила этот брак, и все в один голос восхищались Ханой. У людей сложилось мнение, что из юной госпожи Матани со временем выйдет отменная сваха.

– Пожалуйста, обсуди этот вопрос с Косаку, – как бы между прочим попросил Кэйсаку жену в присутствии родителей.

Свекровь закивала:

– Правильно! Пусть Хана с ним поговорит. Так будет лучше.

Тахэй вообще не имел привычки высказывать протесты – он соглашался на все, что бы ни решил его сын.

Хана низко поклонилась и пообещала, что все обсудит со своим деверем. Она и виду не подала, но подобное нетактичное поведение сильно ее смутило, ведь Матани прекрасно знали о натянутых отношениях между ней и Косаку. Возможно, поначалу виной всему была несдержанность Току, однако, так или иначе, Косаку определенно относился к своей невестке с прохладцей. Более того, сами члены семьи Матани избегали вступать в конфликт со вторым сыном. Хана понятия не имела, что кроется за таким отношением. Сама она, едва услышав о будущем девере, почувствовала к нему расположение. Кэйсаку, человек деятельный, целыми днями носился по округе, Косаку же, тоже служивший в местной администрации, почти все время проводил дома за чтением книг, которые частенько получал по почте из Токио. Тоёно, сама обожавшая литературу, привила эту любовь внучке, и та в свою очередь была очень рада узнать, что в семействе Матани есть книгочей.

– Ты пишешь вака,[25] Косаку? – В один прекрасный день Хана задала этот вопрос, заметив на энгаве[26] забытое деверем издание «Кокинвакасю»,[27] но Косаку даже не удостоил ее ответом.

Кэйсаку тоже выписывал книги из Токио, но то была исключительно узкоспециальная литература по сельскому хозяйству и животноводству. Стоявшие на полках научные труды по экономике и политике тоже не прельщали Хану. Ей хотелось развеять тоску стихами какого-нибудь современного поэта, вроде Китамуры.[28] Но когда она попросила у Косаку что-нибудь почитать, тот довольно резко ответил ей, что не любит отдавать свои книги в чужие руки.

Хана прекрасно понимала, что деверь настроен к ней враждебно, и это не давало молодой женщине покоя, потому выполнить просьбу мужа и поговорить с Косаку насчет свадьбы было не так-то просто. Но не дело жене вносить в семью разлад, и Хана все-таки побеседовала с Косаку о дочери Осава, тщательно подбирая каждое слово. Тот внимательно выслушал невестку и даже переспросил, желая уточнить, правильно ли он ее понял:

– Вы имеете в виду младшую ветвь клана Осава из деревни Дзисонъин?

– Как он отреагировал?

– Похоже, он слышал о них.

– Сразу не отказался, так?

– Нет, не отказался.

Кэйсаку кивнул и попросил Хану послать Тоёно официальное письмо с просьбой прощупать почву, поскольку для начала полагалось намекнуть обществу о том, что семья Матани интересуется девушкой из рода Осава. Хана вздохнула с облегчением. Отчего-то она была уверена, что отношение Косаку изменится, стоит ему увидеть невесту, ведь дочка у Осава хорошенькая и очень приятная в общении.

Ответ Тоёно пришел вместе с новогодними поздравлениями. Характер девушки и статус ее семьи идеально подходит Косаку. Было бы чудесно, если бы семью из этих земель провинции Кии связали с Матани крепкие узы. В конце письма она не преминула добавить: раз невеста поплывет вниз по течению реки, брак будет счастливым.

Тоёно была настолько сильна духом, что ни словом не обмолвилась о том, как скучает по Хане, как ей хочется увидеть внучку и насколько она одинока со дня ее отъезда.

Во время новогодних праздников Ханда и младшая ветвь Ёсии из Ивадэ обменялись подарками в честь помолвки. Тахэю не терпелось женить Косаку, однако Кэйсаку заявил, что торопиться некуда, хотя сам поднял этот вопрос. Хана начала беспокоиться по поводу возникшей заминки.

– Надо было давно разделить собственность семьи, тогда Косаку не стал бы так упрямиться. Ужасно думать, что дележ начнется сразу после моей смерти, – посетовал Тахэй.

Хана пришла в ужас, что после свадьбы Косаку должен будет отделиться и основать младшую ветвь. Конечно, не он первый, не он последний, такова судьба всех вторых сыновей, но Хана, у которой был всего один родной брат, никогда не задумывалась о том, что этот ужасный обычай может коснуться ее.

– Хана говорит, что мы должны попросить ее отца устроить прием, на котором сможем взглянуть на дочку Осава, – сказал Кэйсаку 15 января за завтраком.

Раньше Хана три раза в день ела с Тоёно, садиться за стол вместе с мужчинами у Кимото было не принято. Здесь же, в My соте, Тахэй, Ясу, Кэйсаку, Косаку и Хана завтракали вместе. Перед каждым членом семьи ставили черный лакированный поднос. Прислуживала им Киё, которой было за сорок. Когда-то она накрывала стол на восьмерых, включая трех старших девочек, которые теперь вышли замуж, и отца Тахэя, дожившего до весьма почтенного возраста. Кэйсаку и Косаку были младшими из пятерых детей Матани. Киё считалась самой толковой из работавших в доме служанок и никак не могла ужиться с Току во время ее короткого пребывания в Мусоте.

Косаку шумно отхлебнул мисо[29] и, вперив взгляд в свой поднос, процедил сквозь зубы:

– Спасибо, не надо.

– Что не надо, Косаку? – подняла голову Ясу.

– Ты имеешь в виду смотрины? – нахмурился Кэйсаку.

– Да. Я соглашусь присутствовать на смотринах только в том случае, если у меня будет право отказаться от женитьбы.

Прозвучавшая в словах Косаку злость неприятно поразила Хану. Сваха несомненно потеряет лицо, если свадьба сорвется на этой стадии. Кроме того, девушка из дома Осава может получить душевную рану и до конца дней не забудет обиду.

– Так нельзя! – возмутился Кэйсаку. – Никто не может сказать ничего плохого о господине Осава, и, как правильно отметила Хана, дочка у него очень красивая. – У двадцатишестилетнего Кэйсаку была прекрасная репутация, его уважали как человека справедливого, и он терпеть не мог несерьезного отношения к делу.

Однако Косаку был тем еще упрямцем.

– Осава – младшая ветвь, не так ли?

– Так.

– Они не могут позволить себе громкую свадебную процессию с девятью сундуками с приданым, паланкинами и ладьями. Хорошо еще, если пять сундуков наберется. А невеста наверняка поедет по берегу на рикше. В конце концов, я ведь всего-навсего второй сын, и мне придется уйти из дому… Тахэй, не в силах сдержать обуявшего его гнева, закричал:

– Немедленно прекрати нести чушь, Косаку! Неужели ты не понимаешь, что чувствует сейчас твой старший брат?

До сих пор Хане ни разу не доводилось слышать, чтобы свекор повышал голос. Она отложила палочки-хаси в сторону, в горле застрял ком.

– Что чувствует Кэйсаку?! Он получил образование в Токио и является старостой деревни, он женат на красавице из Кудоямы и станет следующим главой дома Матани. О да! Я прекрасно понимаю его чувства!

– Дурак! – взревел Тахэй.

Косаку бросился вон из комнаты. Уже выскочив за фусума,[30] он обернулся и тихонько процедил сквозь зубы:

– Хорошо хоть старший сын не дурак! Кэйсаку грустно посмотрел ему вслед.

Тахэй потряс кулаком, не зная, как еще избавиться от напряжения. Расстроенная Ясу подняла глаза на Тахэя, потом покосилась на Кэйсаку. И вдруг Хана застонала.

– Извините…

Киё бросилась на кухню за полотенцем. Свекор и муж пронзили взглядами бедную Хану, которая пыталась унять тошноту, прикрывая рот рукавом кимоно. Без дальнейших объяснений молодая женщина побежала в уборную, чувствуя, что продолжение вот-вот последует: мисо пробивал себе дорогу обратно.

Хана и подумать не могла, что брачная процессия, которую с таким старанием и любовью устроила для нее Тоёно, может задеть гордость младшего сына Матани. С самого рождения Косаку знал, что когда-нибудь ему придется отделиться от семьи, вследствие чего рос замкнутым и угрюмым ребенком. В семье девочки покорно принимают главенствующую роль мальчиков. Но Хана не только получила такое же образование, как и ее брат, но и целиком завладела бабушкиным сердцем. Она не могла припомнить, чтобы с ней когда-либо обращались как с существом низшего сорта, а потому слова Косаку произвели на Хану тяжелое впечатление.

Прошло несколько дней, и Кэйсаку заметил, что жена его по-прежнему выглядит неважно. Однажды ночью, когда они были в своей спальне шести татами,[31] примыкающей к гостиной, он нежно поинтересовался у нее:

– Тебя все еще волнует то, что сказал Косаку?

– Ничего не могу с собой поделать. Кроме того, я не представляю, как извиниться перед отцом за то, что меня чуть не вырвало прямо за столом.

– Не тревожься об этом.

– Косаку никогда меня не любил. Мне не стоило вмешиваться…

– Постарайся больше не думать о нем. Я собираюсь дать ему гораздо больше собственности, чем он ожидает. И еще я намерен положить конец традиции, согласно которой младшая ветвь принимает фамилию Ханда. Я уступлю ему фамилию Тёкуи.

– Тёкуи?!

– Да. В здешних краях мы единственные прямые наследники буси.[32] Я уступлю ему древний ранг самурая и стану простым человеком.

Хана с ужасом внимала словам мужа. Чтобы младшая ветвь принимала самурайский ранг – дело для 34-го года Мэйдзи[33]неслыханное. Воспитанная в семье, которая придавала огромное значение общественной иерархии, Хана потеряла дар речи, настолько чудовищной показалась ей эта идея. В животе началось брожение, она снова прижала рукав ко рту.

– Не утренняя ли это тошнота? – осведомился Кэйсаку.

Хана удивленно посмотрела на мужа и вспыхнула под его проницательным взглядом. Она и сама уже заподозрила это, но ничего не ответила.

– Теплая сегодня ночь, да? – прошептал Кэйсаку, откидывая одеяло.

Зима в провинции Кии действительно выдалась на редкость мягкая, и было трудно поверить, что скоро наступит Новый год. В глубинке по-прежнему поддерживалась традиция праздновать лунный Новый год, несмотря на то что в 6-м году Мэйдзи[34]был официально введен западный календарь. В Мусоте всего несколько семейств, в том числе Матани, отмечали этот праздник и 1 января, в один день с государственной начальной школой, и по старому обычаю. Для местных крестьян гораздо важнее был приход нового сезона, возвещавший посевную или сбор урожая, а все это было связано с лунным календарем. В конце января или в феврале, в первые праздничные дни лунного Нового года, Кэйсаку навещал крестьян, а старейшины приходили поздравить Тахэя и Ясу и неизменно получали угощение.

– Сегодня наш Новый год, друзья мои, – радостно заявил Тахэй. Он закашлялся, и присутствующие увидели, что зубов у него заметно поубавилось. – Недолго мне осталось праздновать, – добавил он. Несмотря на теплую погоду, Тахэи, который успел отметить и западный Новый год, и лунный, подхватил жестокую простуду. Он сильно сдал, едва ему перевалило за семьдесят.

Вскоре после Нового года газеты объявили о помолвке наследного принца. Мититаку Кудзё официально поставили в известность, что его дочери Садако предстоит стать принцессой. Хана снова и снова перечитывала эту статью, и сердце ее наполнялось радостью за семью императора. Забеременев, она стала смотреть на мир сквозь розовые очки. Матани всячески выказывали ей свое внимание и заботу. Ясу, которая с первой встречи была очарована изысканной речью и безупречными манерами невестки, не отходила от нее ни на шаг. Стена между старой женщиной, выносившей пятерых детей, и будущей матерью окончательно рухнула.

– Почему бы тебе не наведаться в Кудояму и не помолиться в Дзисонъин за удачное разрешение от бремени? – добродушно предложила Ясу. – Я недавно ходила в Дайдодзи в Мусоте, отнесла амулет и помолилась за свои слабеющие глаза.

– Спасибо. Я с радостью повидаюсь с родными, – ответила Хана. Она не навещала Кимото со дня свадьбы.

В мае Хана в сопровождении Кие вернулась в Кудояму. Будучи на пятом месяце беременности, она вела себя очень осторожно и все время следила за погодой, путешествуя по Кинокаве. От красоты раскинувшихся под безоблачным небом вод захватывало дух.

Бабушка вышла встретить внучку, но не нашлась что сказать – такой измученной выглядела молодая хозяйка Матани. Тоёно внимательно всмотрелась в ее лицо и нарушила наконец затянувшееся молчание:

– Скорее всего, будет мальчик.

После этих слов между главой семейства Кимото и ее внучкой вновь установились теплые отношения, царившие между ними всего год тому назад.

Хана представить себе не могла, как Тоёно, которая больше двадцати лет жила только ради нее, теперь справлялась одна. Что касается самой Тоёно, она и словом не обмолвилась о своей невыносимой тоске. Счастливые женщины просто вернулись к своим старым привычкам.

– Хотите, бабушка, я почитаю вам газету?

– Было бы замечательно. Я теперь и в очках-то плохо вижу.

– «Благоуханные ветры и голубые небеса начала лета, журавли в соснах у ворот радостно возвещают о благоприятном событии».

Хана прочла эти чудесные строки на первой полосе выпуска за 11 мая и подняла глаза на Тоёно, которая внимательно изучала ее профиль. Женщины улыбнулись друг другу.

– «Его императорское величество и наследный принц явили себя взорам, облаченные в армейские мундиры, сияющие многочисленными медалями. В 19.30 в Священном дворце его высочество облачился в парадное придворное платье. Затем наследный принц и принцесса провели обряд очищения. Санномия-сикибу вступила в Священный дворец, вслед за ней – наследный принц, которому управляющий двором его императорского величества господин Маруо вручил Меч Драгоценных Камней. Смотритель палат его высочества прошел в Святилище. За ним проследовала принцесса в сопровождении фрейлин Ёсими и Сёгэндзи…»

Хана ни разу не запнулась на сложных терминах, относившихся к императорскому двору. Тоёно прикрыла глаза, стараясь представить себе свадьбу Ханы. Она позаботилась о том, чтобы любимая внучка постигла все приличествующие женщинам искусства. Даже теперь Тоёно искренне верила, что ни одна брачная церемония не была бы слишком пышной для ее внучки.

Хана не решилась поговорить с бабушкой о своих натянутых отношениях с деверем. Она была очень рада, что Тоёно не спросила ее, почему сорвалась помолвка Косаку с дочкой Осава. Сама она этот вопрос поднимать не собиралась, поскольку ее единственной целью было посещение храма Дзисонъин.

– Ты привезла оберег?

– Да, бабушка. Но получилось не слишком хорошо.

Хана изготовила свой амулет, обернув блестящие кусочки шелка хабутаэ вокруг скатанного в шарики подкладочного материала, затем в центре каждого шарика завязала сосок. Тоёно долго изучала творение внучки.

– Какие крохотные, – заметила она после продолжительной паузы. Хотя главе семейства никогда в жизни не приходилось выполнять тяжелую работу, ее ладони покрывала грубая кожа и пальцы выглядели очень сильными. Маленькие шарики прямо-таки утонули в этих крупных руках. – Принеси мою тушечницу, пожалуйста.

– Да, бабуля.

Покрытая золотистым лаком шкатулка с письменными принадлежностями стояла на обычном месте – рядом с пюпитром для чтения. Тоёно устроилась на солнышке на энгаве и начала растирать тушь.

Нобутака раздвинул фусума и заглянул на женскую половину – редчайший случай, надо отметить.

– Хана принадлежит не только вам, матушка. В конце концов, я ее отец и тоже имею право с ней пообщаться.

Бедняга чувствовал себя одиноко оттого, что мать единолично завладела вниманием дочери, которую он так давно не видел.

– Да, конечно. Потерпите немного, Нобутака-сан, скоро я пришлю ее к вам в кабинет.

– Что у вас за секреты?

– Вам знать не положено. Ступайте! – велела Тоёно, и великовозрастный сын послушно выскользнул из комнаты.

Хана медленно вытянула амулет из рукава, где прятала его от отца. Тоёно взяла кисточку и написала: «Хана, 23 года».

Тоёно и Хана снова поднимались по ступеням к храму Дзисонъин. С ними отправились Току и Киё. Был почти полдень, когда женщины добрались до павильона Мироку.

Киё, как самая высокая из них, повесила амулет на колонну у входа в зал церемоний. Крохотные белоснежные шарики Ханы сразу бросались в глаза на фоне своих потемневших от времени и дыма благовоний собратьев. Майское солнышко заливало храм ярким светом. Тоёно и Хана закрыли глаза и помолились.

Потом Тоёно сделала шаг вперед:

– Давайте попросим у настоятеля талисман на счастье.

Току опрометью бросилась в покои священника. Бедняжка испытывала невыносимые душевные муки, глядя на то, как Киё из дома Матани прислуживает Хане. Что касается Киё, та не упускала случая лишний раз подчеркнуть перед Току свое превосходство, постоянно поправляла воротник Ханы и бросала на соперницу высокомерные взгляды, стоило хозяйке обратиться к ней с просьбой. хана не могла не заметить этой молчаливой вражды между двумя служанками и напомнила себе, что она раз и навсегда стала членом семейства Матани. Молодая женщина решила вернуться домой на следующий же день, хотя свекровь и разрешила ей побыть с родными столько, сколько ей захочется, и велела не торопиться.

Нобутака ужасно расстроился и попытался уговорить дочку задержаться. Уязвленная до глубины души Тоёно поджала губы и насупилась. Однако бабушка прекрасно знала характер внучки и предпочла промолчать. Уж если Хана что решила, с пути ее не свернуть.

В следующем месяце начался сезон посадки риса, а на севере провинции Кии шли проливные дожди.

– Ну что за дела! – раздраженно цокал языком Кэйсаку.

На небе не было видно ни единого просвета. Однако к августу установилась необычайно солнечная погода. «Какой странный год выдался», – вздыхал народ.

25 августа Хиробуми Ито объявил в Токио об учреждении новой политической партии Сэйюкай,[35] о которой так много говорили. Кэйсаку пребывал вне себя от радости и даже зачитал вслух декларацию маркиза Ито. Хана не могла сдержать улыбки: то ее муж рвет на себе волосы, переживает, как бы бесконечные дожди не повредили крестьянам, то весь светится, с детским восторгом прижимая газету к груди.

– Малыш станет политиком! – заявил разгорячившийся Кэйсаку.

– В таком случае выбора у меня не остается, придется родить мальчика, – улыбнулась жена.

– А это и есть мальчик. Я уже и имя ему придумал.

– Правда?

– Да. Хочу назвать его Сэйитиро. Сэйитиро Матани. Хорошо звучит, как ты считаешь?

Кэйсаку оказался прав. 3 октября родился Сэйитиро. Акушерки отметили, что роды прошли очень легко, особенно если учесть, что ребенок первый. Однако Хана не могла с ними согласиться. Ее познания в этой области сводились к нулю, и роженице пришлось напрячь все внутренние резервы организма, чтобы произвести малыша на свет.

По традиции повитуха должна была сравнить младенца с драгоценным камнем, а она вместо этого без умолку трещала о том, как хороша спящая в постели юная мать.

Дождь лил не переставая, совершенно равнодушный к торжествам в доме Матани, устроенным в честь рождения первенца. Осень вступила в свои права, время печали и меланхолии. Дочери семейства Ханда из Нисидэгайто пришлось отправиться в свадебное путешествие в Ивадэ под дождем. Прикованная к постели Хана слышала, что приданое несли в трех сундуках, завернутых от сырости в промасленную бумагу. Кэйсаку побывал на пиру, но Хана не смогла на следующий день нанести новобрачной официальный визит.

– Как свадьба Ёсии? – спросила Хана однажды вечером, когда муж пришел навестить ее и сына.

Кэйсаку внезапно посерьезнел и сделал вид, что нянчится с ребенком. Хана молча изучала его профиль, не считая возможным настаивать на ответе – понимала, что муж чем-то озабочен. Через секунду Кэйсаку вышел из комнаты.

Еще на обратном пути из Ивадэ он заметил, что воды Кинокавы поднимаются, и теперь, накинув на плечи плащ, направился к реке, встал на берегу. Дождь не утихал, смеркалось, над Кинокавой висел зловещий туман. Волны, погоняя друг друга, бешено неслись у его ног. И хотя Кэйсаку не сомневался, что дамба выдержит, на душе было тревожно.

– Эй, там! Приветствую! – послышалось издалека.

Неуверенный, правильно ли он расслышал, Кэйсаку опасливо спросил:

– Кто здесь?

Темная фигура приблизилась.

– Вы, случаем, не Кэйсаку Матани?

– Да. А вы – Сигэ Канада?

– Верно. Что вы делаете здесь в такую непогоду?

– Пришел поглядеть, сильно ли вода поднялась. Боюсь, как бы наводнение не началось.

– И я тоже. Давно уже льет как из ведра. Мусоту не затопит? – Сигэ внимательно вгляделся в лицо юного старосты деревни. Похоже, Кэйсаку человек надежный, ни в чем своему отцу не уступает.

– Думаю, Мусота не пострадает. – Кэйсаку перевел взгляд на поток. – Поглядите туда, Канада-сан. Не бревна ли это?

– Точно. Какой ужас! По-вашему, дамба Ивадэ рухнула?

Сигэ, конечно, преувеличивал, но Кэйсаку вмиг оценил ситуацию. Если по реке поплыли бревна, значит, и мост, и дамба не устоят, это только дело времени. Жителей Мусоты никто не защитит, но мужчины могут кое-что сделать.

– Канада-сан, бегите в Сонобэ. Пусть молодежь соберется здесь с топорами. Я свяжусь со старостами Исао и Ногавы.

– Хорошо.

И они разбежались в разные стороны – один на запад, другой на восток.

Кинокава поднималась с позднего вечера до раннего утра следующего дня, затопив несколько деревень. Молодые люди из Мусоты объединились и вытаскивали из воды все бревна, до которых могли дотянуться. Были приняты и другие меры предосторожности, но спасти дамбу и мост все равно не удалось. Мусоте просто повезло, что она располагалась на возвышенности. К тому же три года назад Кэйсаку позаботился об укреплении берега.

На следующее утро дошли слухи о серьезных разрушениях вниз по течению от Ивадэ.

– Часть домов смыло, и люди пропали.

– Я слышал, что несколько человек погибло.

Днем, когда дождь немного стих, группа молодых людей во главе с Кэйсаку двинулась на помощь жителям Ивадэ. Мать новобрачной из дома Ханда не могла найти себе места от волнения и, не обращая внимания на тех, кто пытался успокоить ее, пошла с мужчинами.

– Муж выплыл, но когда он огляделся, жены рядом уже не было.

– В конце концов, уйти под воду – дело одной секунды.

– Бедная девочка! Должно быть, заблудилась. Она ведь здесь новенькая.

– И правда бедняжка! После свадьбы всего десять дней прошло! Представляю себе, что чувствуют ее родители!

Выслушивая причитания свекрови и служанок, Хана припомнила предостережение Тоёно: невеста никогда не должна путешествовать вверх по течению Кинокавы. Ну почему она не предупредила об этом своего мужа и не выступила против брака между Ханда и Ёсии! Как же она теперь жалела о своем неблагоразумии! Но поскольку Кэйсаку не обращал особого внимания ни на традиции, ни на суеверия, Хана нисколько не сомневалась, что дочь Ханда все равно отправилась бы в Ивадэ. Тем не менее раскаяние еще долго терзало Хану.

Весной, во время ее собственного свадебного путешествия, Кинокава текла тихо и спокойно. И в начале лета тоже дремала. Хана поверить не могла, что та же самая река могла унести человеческие жизни. Сокрушаясь о том, что промолчала, Хана начала сильно сомневаться – действительно ли женская покорность является добродетелью?

– Сэйитиро, ты ведь вырастешь великим политиком, да, мой мальчик?

Кэйсаку день и ночь пропадал на работе, устраняя последствия наводнения. Но стоило ему переступить порог дома, он тут же забывал о своей усталости и шел повидать сына. И непременно будил малыша, если тот спал. Пытаясь поймать рассеянный взгляд младенца, он, бывало, приговаривал:

– Расти побыстрее, Сэйитиро!

Сообразительность, проявленная Кэйсаку во время наводнения, принесла ему широкую известность. Все наперебой нахваливали его за то, что он пришел на помощь Ивадэ.

– Не играйте так с ребенком, вы его избалуете, – сказала Хана, не желавшая, чтобы муж брал Сэйитиро на руки.

– Все в порядке. Он же мой сын, в конце концов!

– Вы не должны ему потакать! Кэйсаку удивленно уставился на жену.

Хрупкая Хана, как всегда, была почтительна – образцовая супруга. И все же одного ее взгляда или слова теперь было достаточно, чтобы держать мужа в узде.

Дом Матани трясло как в лихорадке, когда Хана родила второго ребенка.

Тахэй еще два года назад решил заставить Косаку отделиться от семьи и тем самым избавить Кэйсаку от проблем. Однако, не успев осуществить задуманное, старик заболел и умер в возрасте семидесяти двух лет. Сэйитиро тогда было всего два годика, он невинно ползал по полу на дедушкиных похоронах и, к ужасу взрослых, жадно набивал рот сладкими рисовыми колобками, выписанными из самых популярных магазинов Кансая.[36]

– Пусть ест что хочет! – бросил Косаку.

Хане было неприятно слышать от деверя непочтительные речи в столь горестный день. Пo мере приближения рокового срока передачи ему части семейного имущества Косаку все хуже и хуже относился к прямому наследнику Матани, своему родному племяннику.

– Отец сказал, что не позволит мне основать побочную ветвь до тех пор, пока я не женюсь, но мне уже двадцать восемь. Я слишком стар, чтобы получить предложение от другого рода стать приемным сыном. К тому же, если начнется война с Россией, меня вполне могут забрать в армию. А пока позвольте мне хотя бы построить свой дом.

Косаку поднял этот вопрос весной следующего года, который семья встретила в трауре.

– Я тоже об этом подумывал, – кивнул Кэйсаку. – Где тебе хотелось бы построить свой дом? – тут же перешел он к делу.

– Окуногайто – место идеальное.

– Имеешь в виду земли Синъикэ? Ты прав. Воздух там чистый и здоровый, это пойдет тебе на пользу.

Косаку бросил взгляд в сторону Ханы, будто хотел спросить ее, знает ли она, почему он все время торчит дома, и известно ли ей, что он не смог окончить курс обучения из-за проблем с легкими.

– Кстати, раз уж мы все равно затронули этот вопрос, я хотел бы обсудить с тобой раздел семейного имущества.

Дремавшая до этого момента Ясу широко распахнула глаза и уставилась на Косаку. Она уже давно начала жаловаться на плохое зрение, глаза ее были постоянно налиты кровью. Все как один повернулись к Кэйсаку.

– Чего бы тебе хотелось, Косаку? Я готов разделить с тобой все, что имею.

Ясу и Хана лишились дара речи. Косаку прикусил нижнюю губу.

– Я бы предпочел холмы, а не рисовые поля.

– Значит, ты хочешь холмы. Этого и следовало ожидать. Какие именно?

– Все. Воцарилось молчание.

– Если это действительно то, чего ты хочешь, они твои, – ответил через некоторое время Кэйсаку. – Что еще?

– Дай мне немного земли, чтобы я мог вырастить себе риса.

– Можешь забирать участок от низины Матани до Тэндзин. Хатиро и Кума будут твоими арендаторами.

– Это бедные земли.

Кэйсаку держал себя в руках, несмотря на дерзкий тон Косаку.

– Что-нибудь еще? – спросил он, передав младшему брату более одной трети владений.

– Нет. Просто начиная с сегодняшнего дня оставь меня в покое.

– Договорились. Далее, у меня тоже имеется парочка предложений, – выпрямил спину Кэйсаку. – Я хочу, чтобы ты основал новую семью Матани. Понимаешь? Фамилия твоя будет по-прежнему Матани, а не Ханда.

Кэйсаку решил упразднить обычай, по которому младшая ветвь семейства получала фамилию Ханда – традиция, передававшаяся из поколения в поколение с давних времен.

Однако Косаку совершенно не тронуло это заявление.

– Ты серьезно?

– И еще одно пожелание. Я хочу, чтобы ты принял титул Тёкуи.

Ясу окончательно расстроилась:

– Кэйсаку-сан, титул Тёкуи – это фактически то же, что фамилия Матани. Будь ваш отец жив, он ни за что не позволил бы такого.

В душе Хана согласилась со своей свекровью. То, что предлагает Кэйсаку, – неслыханное дело! Не может младшая семья лишить старшую и холмов, и самурайского титула.

Косаку, заметив реакцию Ясу и Ханы, повернулся к брату и отрезал:

– Титул мне не нужен. Какой прок главе младшей ветви от самурайского звания? Я стану простым человеком с соответствующим социальным статусом. – Даже не поблагодарив брата за щедрость, Косаку поднялся с таким видом, будто разговор закончен. – Не стоит так волноваться из-за меня, – вежливо улыбнулся он Хане, выходя из комнаты.

В душе Кэйсаку бурлила злость. Он никак не ожидал от брата подобного поведения.

– Дурак! My почему он такой? – пробормотал Кэйсаку, когда они с Ханой остались наедине в своих покоях.

– Я полностью с вами согласна!

Понимая, что муж взвинчен до предела, Хана воздержалась от дальнейших комментариев в адрес деверя.

– Можно подумать, что с главой младшей ветви обращаются как с изгоем. Люди не понимают, что многим главным семьям просто нечего делить, – не унимался Кэйсаку.

– Да, знаю.

– Второй сын Ямамото из Мияномаэ уехал в Америку. Косаку должен понимать, что он тоже второй сын. К чему эти бессмысленные жалобы? Более того, если война действительно начнется, человека с таким здоровьем, как у него, никогда не призовут в армию. Даже если он будет настаивать, ему все равно откажут. Он точно ребенок, право слово!

Хана с ужасом выслушала этот монолог мужа. Она прекрасно знала, что он никогда не сказал бы ничего подобного в лицо младшему брату. Хана смотрела, как Кэйсаку снимает хаори, в ярости бросает на татами пояс и топает от злости ногами, переодеваясь в ночное кимоно. Муж вел себя прямо как их сын, который начал мало-помалу отстаивать свои права и бушевал, если ему не удавалось добиться желаемого. Хана молча подобрала вещи Кэйсаку, сложила их и убрала в короб для одежды. На ее губах играла легкая улыбка.

– Хана…

– Да, милый.

– Иди ко мне.

Хана машинально вытащила шпильку и подобрала выбившиеся пряди. Волосы ее были уложены в безупречную прическу марумагэ.[37] Шея являла собой образец совершенства, кожа осталась идеальной, особенно если учесть, что эта женщина вот уже пять лет как замужем. Жители деревни обращались к ней «госпожа хозяйка Тёкуи». В Myсоте этот титул предназначался исключительно для жены главы дома Матани, и от этого Хана чувствовала себя немного неуютно, ведь Ясу еще была жива. Но что ни говори, ныне главой семейства является Кэйсаку, а Хана – его супруга. С недавнего времени она присматривала за кухней – Ясу милостиво уступила невестке свои полномочия. И хотя свекровь все еще ощущала некоторое напряжение, она редко жаловалась. Ясу всегда была женщиной скромной и доброй. После того как Хана приняла на себя домашние обязанности, ей ничего не оставалось, как достойно состариться. Люди же говорили, что только благодаря мудрости Ханы между женщинами Матани никогда не возникает раздоров.

– Как только Косаку отделится от семьи, у тебя больше не будет поводов для беспокойства. Я прямо-таки вздохнул с облегчением, отдав ему все эти земли, – заявил Кэйсаку.

– Но это так неожиданно! Я дара речи лишилась, когда вы сказали, что уступаете ему то, что он попросил.

– Я все равно не сумею до конца исполнить свой долг, даже если передам ему все владения без остатка. А если я вообще откажусь делиться, станут ли люди по-прежнему приходить ко мне за советом?

Здесь Кэйсаку был абсолютно прав. В свои тридцать лет он стал широко известен как человек дела не только в Мусоте, но и во всем бывшем уезде Кайсо. Посоветоваться с ним приезжали даже государственные чиновники из Вакаямы. И всякий раз откровенно намекали, что хотели бы в ближайшем будущем увидеть его кандидатом в члены собрания префектуры.

– Может, я стану политиком раньше Сэйитиро.

– Вполне возможно.

– О чем ты думаешь?

– О, ни о чем таком…

– У тебя что-то на уме. Выкладывай.

– Мне пришло в голову, что как политику вам понадобятся деньги. Если вы станете разбрасываться землями…

Кэйсаку несказанно удивился. В политике действительно главное – деньги. Многим землевладельцам приходится расставаться со всеми своими угодьями, чтобы набрать нужную сумму.

Кэйсаку прикусил губу, когда жена спросила его, мудро ли он поступил, передав самые ценные владения младшему брату.

– Ну, во-первых, у меня было не так уж много холмов. В любом случае весь уезд Кайсо по-прежнему принадлежит мне.

– Только Кайсо?

– Что ты хочешь сказать? – округлил он глаза.

На губах Ханы играла безмятежная улыбка, лицо мерцало в свете ночника.

– Ну, я полагала, что вам принадлежит вся префектура Вакаяма!

– О, Хана! – воскликнул Кэйсаку, заключив жену в объятия. Он был безмерно счастлив услышать от нее эти слова. Он снова и снова шептал ее имя, решив для себя, что непременно станет баллотироваться на выборах.

Хана почувствовала произошедшие в муже перемены и припомнила, что ей говорила Тоёно: социальный статус семейства зависит от его главы. Она прикрыла глаза и позволила мужу получить наслаждение. Хана нисколько не сомневалась, что однажды Кэйсаку станет великим человеком, как и предвидела ее бабушка.

– Хана…

– Да, милый.

– Косаку такой печальный. Я ведь правильно сделал, что отдал ему холмы, да?

– Полагаю, да.

Решив, что муж заснул, Хана выскользнула из его объятий. И тогда он пробормотал:

– Как ни странно, Косаку предпочел бы остаться в этом доме. Он, без сомнения, влюблен в тебя.

– Что за глупости!

– Я его не виню. Он ничего не может с собой поделать. А поскольку у меня остаешься ты, отдать ему хорошие земли – цена небольшая, – буркнул Кэйсаку. И закрыл глаза. Он явно успокоился, высказав то, что камнем лежало у него на сердце, и тут же уснул.

Хана слушала его тяжелое дыхание, разглядывала родное лицо. Нос и рот крупные, кожа загорелая, выступающий кадык временами дергается во сне… Интересно, что ему снится?…

Она прибавила огонь в лампе. Ее потрясло заявление мужа. Косаку влюблен в свою невестку… Хана поверить в это не могла, как бы ни был похож на правду сей факт. Она старалась пропускать мимо ушей замечания служанок, которые в один голос утверждали, будто Косаку очень изменился после ее появления в доме и стал совершенно невыносимым. Однако ей даже в голову не приходило, что за его странным поведением стоит страсть. Вряд ли Кэйсаку подумал об этом только сегодня, но до сих пор он и словечком о своих подозрениях не обмолвился, вот что больше всего напугало Хану. Она перебрала в уме свои отношения с деверем, начиная с того самого момента, как переступила порог дома Матани, пытаясь доказать себе, что в заявлении мужа нет ни доли правды. Но от этого ей стало только хуже. Косаку всегда относился к ней с прохладцей. Избегал ее и старался поскорее уйти, если она вдруг оказывалась рядом. И никогда, никогда не вел себя с ней естественно и непринужденно.

Хана уже пять лет считалась членом семьи Матани. В свои двадцать шесть она была матерью трехлетнего ребенка. То, что даже при мысли о наваждении Косаку ей становилось не по себе, ясно доказывало одну вещь: его страсть оскорбляла ее женскую добродетель, в которую она до сего дня свято верила. Хана выбранила себя за нелепые сомнения и легла спать. В ту ночь большое одеяло казалось ей особенно тяжелым. Она беспокойно металась на футоне,[38] время от времени убавляя пламя в лампе. И даже когда окончательно погасила свет, еще долго не могла заснуть.

В ту осень хана впервые за четыре года наведалась в Кудояму. Восьмидесятилетняя Тоёно, пребывавшая в добром здравии, вышла встретить внучку.

– Грядут тяжелые времена. Похоже, скоро снова война начнется, – вздохнула Тоёно, которая по-прежнему интересовалась внутренними и международными делами.

– Это неизбежно.

– Так Кэйсаку говорит?

– Да.

– Возможно, он прав. Но Россия гораздо больше Китая. Ты читала Достоевского?

– Читала, – кивнула Хана.

Тоёно покачала головой, уставившись вдаль.

– Япония не должна вступать в войну со страной, которая подарила миру таких великих людей, как Толстой и Достоевский. – Хозяйка дома Кимото, не пропускавшая ни одного выпуска литературных альманахов «Кокумин-но томо» и «Мияко-но хана», была прекрасно знакома с иностранной литературой.

– Во вчерашней статье говорится, что Сюсуй Котоку и Кандзо Утимура[39] вынуждены уйти из «Еродзу тёхо».[40] Теперь, когда в обществе царят подобные настроения, становится очень трудно выступать против войны с Россией.

– Тебе это Кэйсаку сказал?

– Нет, Косаку. – Хана так и не сумела признаться бабушке, что брала почитать «Преступление и наказание» Достоевского в переводе Футиана Утиды у своего деверя.

– Насколько я понимаю, Косаку отделяется от семьи.

– Да.

– Ему уже выбрали невесту?

– Пока еще нет. Он просто собирается построить себе дом.

– Как странно! Интересно почему?

Не стоит и упоминать, что Хана не могла ответить Тоёно: потому что он влюблен в меня. В конце концов, у нее не было никаких доказательств, подтверждающих слова мужа. Так или иначе, едва получив разрешение основать побочную ветвь, Косаку повеселел и стал относиться к Хане по-дружески. Если она просила у него почитать новый переводной или отечественный роман, он охотно давал книгу. Однажды даже сам предложил ей эссе Исоо Абэ.[41]

– Я рада слышать, что настроение у него значительно улучшилось, – покивала Тоёно. – Должно быть, он доставил тебе немало хлопот.

Хана не имела привычки жаловаться своим родным, но бабушка, похоже, и без того обо всем знала.

Как и четыре года назад, женщины направились в Дзисонъин. Неожиданно Хана увидела у обочины хурму.

– Год выдался урожайный. Кудояма славилась своей хурмой.

Крупные сладкие плоды яркими оранжевыми пятнами выделялись на фоне темных ветвей.

– Да, год поистине урожайный. Но ты ведь знаешь, что беременным нельзя есть хурму. Как жаль, что ты не можешь отведать этого лакомства, проделав такой длинный путь!

– Они так вкусно пахнут, что я вряд ли устою.

– Как можно такое говорить?! Зачем тебе лишняя маета с желудком? – Тоёно снова превратилась в заботливую бабушку.

Пребывая в бодром настроении, она без посторонней помощи взошла по каменным ступеням. Беременная Хана в свою очередь поднималась очень медленно, время от времени останавливаясь передохнуть.

– У госпожи хозяйки Кимото столько энергии! – удивилась Киё.

Току согласилась с ней.

– И все же она стареет. Видит уже плохо, поэтому приглашает родственников из главного дома и заставляет их читать ей газеты от корки до корки. А потом еще и книжку потрудней выберет и тоже читать требует. Родичи жалуются, что приходится целыми днями ее развлекать. А стоит кому-то сделать ошибку, она всякий раз фыркает и говорит: «Жаль, что здесь нет Ханы!» Что до членов младшей ветви, им очень обидно это выслушивать, – потихонечку доложила Току.

Тоёно стала слаба на ухо и не могла разобрать, о чем сплетничают служанки. Прислушиваясь к их болтовне, Хана поняла, что две женщины перестали соперничать друг с другом из-за нее, как это было в прежние времена, и задумалась, сколько лет утекло с тех пор, как она ушла от Кимото. Теперь она стала полноправным членом семейства Матани – достижение, способное согреть душу любой женщине.

Шарики амулета, на котором Тоёно написала имя и возраст внучки, были намного больше тех, что Хана повесила здесь, когда ждала Сэйитиро. Родив одного ребенка, она уже не боялась и не смущалась. Будущая мать подняла голову и посмотрела вверх.

– Хороший выдался год, – с уверенностью заявила она.

– Весьма благоприятный, – согласилась с ней Тоёно.

Одного взгляда на белоснежные амулеты, висевшие рядом с подношением Ханы, было достаточно, чтобы понять: в округе очень много беременных.

– Давненько мы вас не видели. Идемте, выпьем чаю. – Из частных покоев появилась жена настоятеля.

Тоёно и Хана не смогли отказаться от ее искреннего приглашения и уселись на залитой солнцем энгаве. Одна из служанок сходила набрать хурмы и подала фрукты как есть, прямо в корзинке.

Хана пришла в неописуемый восторг.

– Как замечательно! Я с удовольствием съем немного.

Тоёно неохотно позволила внучке отведать сочных плодов.

– Думаю, у тебя не будет несварения от хурмы, выращенной женой настоятеля, но смотри не переешь.

Хана взяла нож и умело разделала фрукт. Току в изумлении взирала на свою бывшую госпожу; она не могла припомнить, чтобы Хана так ловко управлялась с ножом. Да и представить ее на кухне Матани она тоже была не в состоянии.

Очистив шкурку и разрезав плод на четвертинки, Хана положила их на тарелочку и протянула Тоёно.

– Нет, благодарю тебя, милая. Я не могу себе этого позволить.

– У вас что-то с желудком?

– Нет, но я взяла себе за правило не есть ничего сырого, включая овощи и сасими.[42]

Хана с аппетитом поела хурмы и вытерла губы салфеткой.

– Ах, какая прелесть! a My соте говорят, что хурма особенно вкусна, если дождаться, когда она по-настоящему созреет. Но я предпочитаю именно такую, чуть жестковатую.

Тоёно прищурившись наблюдала за внучкой.

– Весной я попрошу срезать ветку с нашей хурмы и послать тебе. Привьете свое дерево хурмой Кудоямы. И как я раньше об этом не подумала!

– Это правда, что привой начинает плодоносить только через восемь лет?

– Нет, всего лишь через пять. Твой второй ребенок уже будет лазать по дереву за плодами.

Хана постаралась представить себе, как мальчик-непоседа забирается на дерево в саду Матани. Ребенок должен был появиться на свет в мае.

К концу года Хиронака Коно, председатель парламента, вынес осуждение кабинету Кацуры[43] в письменном ответе на указ императора. Девятнадцатый конгресс был распущен, волнения в обществе достигли апогея. К новому году ситуация накалилась до предела, и в итоге 10 февраля было объявлено о начале войны.[44] Из-за нехватки жилья для призывников солдат 61-го полка Вакаямы разместили в домах состоятельных граждан. Матани получили список из десяти фамилий. Чтобы иметь возможность принять у себя мужчин, в доме открыли гостевые комнаты. Семья не скупилась для этих людей ни на продукты, ни на развлечения, поскольку всем им вскоре предстояло отправиться на фронт. Каждый вечер гостям подавали сакэ, иногда даже приглашали гейш из «веселых кварталов».

И хотя Хана была на сносях, она прилежно приглядывала за тем, чтобы для каждого нашлось свежее кимоно, суп мисо был заправлен как полагается и молоденькие солдатики из Сикоку остались довольны. Благодарность постояльцев не знала предела, а некоторые даже влюбились в прелестное личико хозяйки, несмотря на ее нескладную фигуру.

– Госпожа Матани, разрешите нам навестить вас, когда вернемся с победой?

– Конечно!

– Но я могу погибнуть в бою.

– Откуда такие мысли? Разве способны русские пули ранить сына Земли Богов? – Хана постаралась развеселить солдата, но тот неожиданно помрачнел:

– Уж лучше пасть в бою и стать героем войны. Если я вернусь обратно, все, на что могу рассчитывать, – жалкий надел земли под рисовые посевы да холодный прием родных.

Хану захлестнули эмоции, когда она поняла, что мир полон таких бедолаг, как Косаку. Старших сыновей на военную службу не призывали. Молодые люди, которые квартировали у Матани, все без исключения являлись младшими детьми крестьян и землевладельцев. По опыту прошедшей десятилетием ранее японско-китайской войны они знали, что, уходя на фронт, фактически идут на смерть. Хане следовало бы поднять боевой дух этих хмурых воинов, но она вдруг задумалась о печальной судьбе малыша, которого носила под сердцем. Второй сын семейства, лишившегося своих холмов, может ожесточиться куда сильнее Косаку…

Чувствуя свою неполноценность рядом с пышущими здоровьем молодыми солдатами, Косаку не появлялся на пирушках. Однажды он нарочно оскорбил проходившую мимо Хану.

– Кто это? – насупился один из постояльцев.

– Младший брат моего мужа. Он собирается отделиться от семьи.

Солдаты были не в том положении, чтобы плохо отзываться о членах принимающего их семейства, но они явно невзлюбили Косаку.

Захмелев и поддавшись очарованию теплой весенней ночи, они, бывало, раздевались до пояса.

– Госпожа Матани, поглядите на мышцы настоящих мужчин. И сравните нас с тем несчастным парнем! – сказал один из будущих бойцов, ударяя себя кулаком в загорелую грудь.

Кэйсаку проводил с ними почти каждый вечер, возвращался в свою комнату глубокой ночью и навеселе. Хана прекрасно знала, что пить он не умеет – одной бутылочки сакэ было вполне достаточно, чтобы свалить его с ног. Но Кэйсаку слыл очень гостеприимным хозяином и мог часами сидеть на вечеринке, лениво ковыряясь в еде. Вместо того чтобы пить самому, он ловко подливал своему гостю. Влиятельные люди деревни восхищались этим его талантом.

– Хана…

– Да, милый.

– Ты была у Косаку? Он себе такой необычный дом выстроил.

– Правда?

– Игрушечный особнячок. Комнатки настолько крохотные, что мы бы с тобой в них задохнулись. Но денег он вбухал, похоже, немало. Никогда не думал, что брат настолько расточителен.

Из-за беременности Хана не смогла пойти на новоселье, но по рассказам мужа поняла, что планировка дома как нельзя более подходит Косаку. Вполне возможно, что он так и останется холостяком. Еще будучи ученицей Школы для девочек Вакаямы, Хана наткнулась в английском языке на выражение «Platonic love».[45] Теперь эти слова обрели для нее новый смысл, особенно с тех пор, как муж зачастил в «веселые кварталы» вместе с чиновниками из префектуры. Она чувствовала, что любовь Косаку к ней можно описать только как «Platonic», a не… Припомнив, что она беременна, Хана устыдилась своих мыслей.

– Тебе не следует приходить ко мне с визитом до рождения ребенка, дорога к моему дому очень трудна. Архитектура весьма необычна для Вакаямы, сама увидишь. Однако места для холостяка вполне достаточно.

– Только скажи, и мы с радостью пришлем к тебе одну из служанок. И давай обойдемся без формальностей. Не скромничай.

– С чего бы это? В конце концов, я куда дольше тебя являюсь членом семьи Матани.

Настроение Косаку менялось, как ветер в поле. Стоило кому-то сказать хоть слово поперек, и он мрачнел или начинал сыпать язвительными замечаниями, а потому Хана похвалила себя за проявленное терпение, несмотря на то, что ей пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы поладить с ним.

– Кэйсаку говорит, что дом у тебя очень интересный. Мне так хочется поглядеть на него!

– Приходи с малышом. Я вырыл глубокий колодец, так что вода у меня вкуснее здешней.

– Здорово.

– Если родится мальчик, мне бы хотелось сделать его своим наследником.

– Там поглядим. Мы мечтаем, чтобы он стал чиновником.

– Чиновником? Чиновники – самые отвратительные люди.

Хана явно допустила еще один промах. Косаку прищурился, уставившись на огромный живот Ханы.

– Если ребенок родится в Праздник мальчиков,[46] я сделаю тебе особый подарок. Кстати, я уже придумал племянничку имя.

– Какое же?

– Юдзиро. Как тебе? Тогда у вас в семье будет и «сэй» и «ю» от Сэйюкай.

В первый выборный округ вошли город Вакаяма и бывший уезд Кайсо. Среди политиков, представлявших избирателей, были Юскэ Тасаки и Тору Хоси. Оба являлись членами Сэйюкай. Трудно сказать, насколько влияние Кэйсаку помогло продвинуть интересы партии в Кансае, но без его участия, определенно, не обошлось.

– Что, если Юдзиро превратится в очередного Косаку? – подумала Хана вслух.

– Что ты хочешь этим сказать? – возмутился Кэйсаку. – Юдзиро станет старостой деревни, а Сэйитиро – членом парламента. Лучше вообще никакого сына, чем такого никчемного, как Косаку.

Роды прошли с задержкой и очень тяжело. Ранним майским утром, к превеликому разочарованию папочки, на свет появилась девочка.

– Значит, девочка…

Мечта Кэйсаку о политическом тандеме сыновей потерпела крах. Хана кожей ощутила холодность мужа, когда тот присел у ее кровати и официально поблагодарил за труды.

– Я вам еще одного ребенка рожу.

– Конечно.

В честь победы Японии над Россией прошли праздничные шествия с фонариками в Вакаяме и Токио. Желая лично поприсутствовать на таком торжестве, Кэйсаку выехал из дому поутру и не вернулся ночевать. Ясу весь день не отлучалась от постели Ханы и все следующее утро суетилась вокруг ребенка.

Пораженная неприкрытым разочарованием Кэйсаку, Хана забыла поблагодарить свекровь за заботу. Безмерной радости, которая царила в доме после рождения Сэйитиро, совершенно не ощущалось.

– Кита из Рюмон прислали нам морских лещей. Я не подала тебе эту рыбу, потому что побоялась, как бы молоко не пропало. Но все равно не забудь выразить им свою признательность за подарок.

– Да, матушка.

– Что-то ты плохо выглядишь. Бывает, женщина так перенапрягается во время родов, что это кончается очень странной болезнью.

– Я буду осторожна. Просто я чувствую какое-то опустошение.

Ясу грустно поглядела на Хану, вытащила из-за ворота кимоно алый шелковый платочек и прижала его к глазам. Руки ее дрожали. Накануне, уже поздно ночью, посланник доставил весть о смерти Тоёно. Ясу промокала глаза, раздумывая над тем, сообщить это Хане сейчас или подождать немного.

– Не тревожьтесь за меня. Кстати, как ваши глаза, матушка? – Несмотря на плохое самочувствие, Хану больше волновало здоровье свекрови.

– Нисколько не лучше, хоть я и принимаю лекарство доктора Хирохаси. Должно быть, отец призывает меня к себе.

– Не говорите так! Как же я смогу доказывать вам свою преданность, если вы нас покинете?

Ясу подняла на Хану покрасневшие глаза. Невестка искренне желала ей долгой жизни, и эти слова тронули ее до глубины души. Старая женщина понимала, что Хана сумеет оправиться от шока, скажи она ей прямо сейчас, что Тоёно умерла, однако, будучи по натуре человеком робким, не смогла заставить себя сообщить невестке эту печальную новость и предпочла поговорить с Кэйсаку, который поздно вечером вернулся из города. «У меня не хватило духу известить бедняжку», – призналась мать, попросив сына сделать это за нее.

– Хана…

– Да? О, это вы! Добро пожаловать домой. Извините, я спала.

Хана поспешно поправила прическу. Муж стоял и смотрел на нее сверху вниз.

– Я получил вести из Кудоямы…

– Да? И что же?

– В семье похороны.

Кэйсаку еще не сказал, кто именно умер, но Хана уже судорожно сглотнула, прочитав правду в его глазах.

– Говорят, два дня назад, в полдень, она упала с энгавы. Тогда никто и не подумал волноваться, ведь она не поранилась и на боль тоже не жаловалась. Но когда на следующее утро она не встала, служанки пошли проверить, в чем дело, и нашли ее мертвой.

Взгляд Ханы словно прирос к лицу мужа. И хотя она ободряюще кивала каждый раз, когда он замолкал, чтобы набрать в легкие воздуху, в ушах ее стоял такой звон, что она с трудом разбирала слова. Перед глазами маячило лицо бабушки. Еще осенью они сидели бок о бок на энгаве в Дзисонъин и Хана предлагала ей отведать хурмы…

Доложив обо всем жене, кэйсаку сказал, что немедленно отправляется в путь, хотя он наверняка уже опоздал. Его европейский костюм вполне годился для праздничного шествия с фонариками, но на поминальный обряд надлежало явиться в черном кимоно с гербами. Хана попросила Киё достать официальное платье для мужа.

– Прощальный подарок уже послали, госпожа хозяйка?

– Боюсь, что нет.

Хана только сейчас узнала о смерти бабушки и, соответственно, не могла послать прощального подарка.

Глядя на то, как жена пытается сесть, Кэйсаку ласково успокоил ее:

– Не волнуйся. Я и от твоего имени помолюсь.

– Спасибо. Буду вам очень признательна.

Еще долго после ухода мужа Хана лежала без сна в тишине, не в силах оправиться от потрясения. Смерть слишком неожиданно забрала Тоёно, и она до сих пор не могла поверить, что бабушки больше нет. Стемнело. Хана поднялась и прибавила свет лампы. Родившаяся накануне девочка посапывала рядышком в своей крохотной кроватке. Носик, ротик и глазки все еще скрывались в мягких складках, дыхание было спокойное, ровное. На стеганом одеяльце в желто-синюю полоску красовались мечи и шлемы. Этот рисунок очень подходил к празднику мальчиков, и беременная Хана выбрала именно его – настолько она была уверена, что носит сына. Но у нее родилась дочь. Хана рассеянно улыбнулась, глядя на будущую элегантную барышню, завернутую в мальчишеское одеяло.

Неожиданно Хане пришло в голову, что ее малышка – реинкарнация бабушки. Душа Тоёно покинула тело на рассвете предыдущего дня и переселилась в этого ребенка. Да, сомнений быть не может. Когда Кэйсаку высказал ей свое разочарование по поводу рождения девочки, Хана и сама расстроилась, начала извиняться, пообещала, что будут еще дети. Но с того момента, как она убедила себя в том, что дочка – реинкарнация ее бабушки, усталость и тревога отступили. Настроение улучшилось, по телу прошла волна ликования, и молодая женщина поздравила себя с тем, что дала жизнь именно девочке.

Она приподнялась на локте, внимательно вгляделась в лицо спящей малышки – счастливая мать красавицы дочки – и вдруг поняла, что до сих пор не придумала, как ее назвать. Старшему сыну имя выбрали за полгода до его рождения. Но второй ребенок оказался девочкой, нельзя же наречь ее Юдзиро! Хана растерялась и еще пристальнее всмотрелась в свое чадо. По щекам покатились слезы, стоило вспомнить о смерти бабушки. Она снова легла и тихо поплакала.

Кэйсаку не проявил ни малейшего интереса к вопросу выбора имени для дочери. Как, впрочем, и к обряду седьмого дня, когда по традиции ребенку дают выбранное заранее имя. Эта церемония совпала с первыми поминками по Тоёно, тоже проводившимися на седьмой день.

Поскольку Ясу знала только слоговую азбуку, а иероглифы ни прочесть, ни написать не могла, Хана не стала просить ее придумать внучке имя. Если бы Тоёно была жива, Хана непременно посоветовалась бы с ней. Обращаться к погруженному в траур отцу она тоже сочла некорректным, так что решать ей пришлось самой. Она лежала в постели и представляла себе, как кисточка ходит по потолку, выписывая различные женские имена. И в итоге остановилась на Фумио.

– Отличный выбор, – заметил Косаку, который обычно был скуп на похвалу. Он действительно считал, что это очень подходящее имя для его племянницы.

– Я рада, что тебе понравилось.

Так получилось, что Косаку как раз заглянул к ним по пути и оказался первым, с кем поделилась Хана. Она чувствовала, что встреча эта произошла не случайно. Было в ней нечто значительное. Кэйсаку остался в Вакаяме на празднование победы, но даже в те редкие дни, когда возвращался домой, он постоянно торчал в деревенской управе, решая какие-то бесконечные вопросы. Ему также надо было посетить начальные школы в Мусоте и Сонобэ, поговорить с их директорами. Одним словом, на дочку времени совершенно не оставалось. Кэйсаку, который никогда не интересовался литературой, с головой погрузился в политику. Когда Косаку похвалил Хану за отличный выбор имени, она была рада, что хотя бы одному человеку в семье есть дело до ее второго ребенка.

– Как можно жить одному? Это же неудобно, – сказала она Косаку.

– Напротив, очень даже удобно. Никто не пристает и не придирается.

Сарказм Косаку не имел под собой никаких оснований, поскольку никто не докучал ему, когда он жил в главном доме. Хана уже привыкла к его несносному характеру, но приходившие в управу жители Мусоты и Сонобэ относились к нему с прохладцей. И от этого Косаку становился еще циничнее. Хана знала, что Кэйсаку пытался заставить брата оставить службу, поскольку тот плохо выполнял свои обязанности и редко являлся на работу. После переезда в новый дом он жил совсем один, абсолютно уверенный в том, что ни одна горничная не захочет прислуживать ему по доброй воле. На месте Ясу Хана непременно перебралась бы к младшему сыну. Только вот беда: любой с радостью последовал бы за Кэйсаку, но никто из тех, кто близко знал Косаку, не желал жить с ним под одной крышей. Однако Хана была всего лишь невесткой. Родная мать и та дрожала в присутствии Косаку от страха нарваться на саркастическое замечание, от которых старушка лишалась дара речи.

– От отца Фумио любви не дождется. Ей повезло, что у нее есть преданный дядюшка.

Что бы там Косаку ни говорил, жить одному было очень скучно, и он частенько заглядывал в главный дом. Фумио он обожал и уделял ей массу времени, сам ухаживал за малышкой и даже начал менять ей подгузники, как только обнаружил, где они хранятся.

– Думаю, я так сильно люблю тебя, потому что у меня нет своей дочки. Хорошо, что ты не мальчик. Это была бы настоящая катастрофа! Видишь ли, у семьи осталось мало земель. Второму сыну уготована судьба похлеще моей собственной, ведь ему тоже придется когда-нибудь отделяться. И ждать от жизни нечего, если только его не усыновят… Я рад, что ты девочка. Тебе так повезло, Фумио!

Косаку бесцельно бродил по округе с племянницей на руках. Теперь у него была уйма свободного времени, поскольку он ушел-таки с работы.

«Ветер холодный поднялся, да и вечер уже. Куда же они подевались?» Хане было неспокойно, когда Косаку гулял с ее детьми. вот и сейчас, решив, что они могли направиться к молельне, она пошла искать их. В этот самый момент деверь позвал ее от ворот.

– Добро пожаловать домой! Я уже собиралась идти за вами.

– Ты слышишь это, Фумио? Мама хотела пойти за тобой. Непонятно, правда, зачем.

– Куда дядя вас водил?

– Мы ходили смотреть на пруд, – ответил Сэйитиро, который немного отстал от Косаку и только что вбежал на двор.

– Пруд? Какой еще пруд?

– В Синъикэ.

Хана дара речи лишилась. Синъикэ располагалось за Окуногайто. Это было то самое место, где Косаку построил себе дом. Он прошел все это расстояние в компании маленького мальчика и с шестимесячной девочкой на руках!

– Далеко же вы забрались! – воскликнула Хана, не обращаясь конкретно ни к Косаку, ни к сыну.

К Синъикэ вела очень крутая дорога. Именно по этой причине Хана не смогла пойти на новоселье, когда была беременна. Ей еще предстояло посетить новый дом Косаку, поскольку все это время она была слишком слаба после родов. Хана ужасно удивилась, узнав, что у ее четырехлетнего сына хватило сил дойти туда и обратно. Она переживала и за Косаку, который, будучи человеком слабого здоровья, так долго носил на руках младенца. И еще Хана очень волновалась, как бы Фумио не продуло и она не заболела.

– Тяжело, наверное, было нести ее всю дорогу. Иди к мамочке, милая.

Она крепко прижала к груди теплый комочек, завернутый в одеяльце, и посмотрела на Косаку. Оба замерли, даже не подумав двинуться к дому. Это длилось какое-то мгновение, но оно показалось им вечностью. Потом у Ханы проснулась совесть, и она сделала шаг назад, с трудом подняв и опустив ногу. У нее было такое чувство, будто ступни прибиты к земле гвоздями.

– Погляди-ка! Прививка прошла удачно, – нарушил молчание Косаку, указывая на хурму у ворот.

– Да, – свободнее вздохнула Хана.

Ветка, которую Тоёно прислала внучке, успешно прижилась на дереве. Однако пока плодов ждать не приходилось, ведь это была всего лишь первая осень. Маленькие красные листочки цепко держались за темную веточку. По всему видно, питания ей хватало. Ветка будет жить, в этом можно не сомневаться, даже если и следующей осенью она не принесет плодов.

– Как ты думаешь, когда она начнет плодоносить? – спросила Хана.

– Откуда мне знать? Спроси Кэйсаку. – Косаку резко развернулся и направился за ворота, пропустив мимо ушей предложение невестки выпить чаю и отдохнуть немного.

Среди ночи Фумио расплакалась, и Хане пришлось приложить немало усилий, чтобы снова убаюкать ее. Крик девочки разбудил Кэйсаку.

– Она много плачет, да?

– Наверное, слишком долго пробыла на улице.

– На улице?

Хана рассказала ему, что Косаку носил девочку к своему дому и Сэйитиро с собой брал. Кэйсаку нахмурился:

– Ты не думаешь, что дети могут заболеть?

– Простите. – Хана покорно склонила голову, стараясь избежать ссоры. Она была осведомлена о болезни Косаку куда лучше, чем муж. Ей объяснили, что дети не могут заразиться от своего дядюшки даже при тесном контакте, так что этот вопрос Хану нисколько не волновал, и просить прощения ей было в общем-то не за что. Она поспешно перевела разговор на другую тему, которую ей хотелось обсудить с Кэйсаку. – Сэйитиро сказал, что в «Синъикэ» живет молодая девушка.

Жители деревни окрестили дом Косаку «Синъикэ», по названию местечка, в котором он располагался.

После прогулки сынишка невинно заметил: «Я видел какую-то тетю в доме дяди». Удивлению Ханы не было предела. Муж тоже наверняка изумится, услышав такую новость, решила тогда она, но, как выяснилось, ошиблась.

– Я догадывался, – спокойно сказал Кэйсаку.

– А я ничего об этом не слышала. Она местная?

– Нет, не местная. Если бы она была из наших краев, я сразу же узнал бы о ней. Скорее всего, Косаку привез ее с собой из города.

– О! Из города?

– Да. Видно, попросил какого-нибудь дружка подыскать ему служанку. Он такой скрытный! Но мне все равно, это его личное дело. Просто я от всей души надеюсь, что по округе не поползут грязные слухи!

– Девушка подозрительная?

– Да нет, насколько мне известно. Я еще ее не видел. В настоящий момент она у него служит.

– Это же замечательно!

– Но зачем было скрывать это от меня? От него одни неприятности! Ему надо было с самого начала служанку завести, кто-то ведь должен присматривать за домом. Прошу тебя, проверь, что там у него творится, и если можно, побыстрее.

– Хорошо, милый.

Хану тоже разбирало любопытство. Она уже оправилась от родов и теперь могла в любой момент наведаться в «Синъикэ». К тому же у нее имелся повод – она ведь не была на новоселье.

И вот одним прекрасным осенним деньком Хана с корзинкой в руках двинулась на север по тропинке, бегущей через рисовые поля. Почти весь урожай был уже убран, мужчины молотили рис, и вся земля вокруг них была усыпана зернами. Длинные, шести сяку[47] цепы с зубьями протаскивали по колосьям, выбивая из них рисинки. Вокруг приспособлений для молотьбы и мужчин, которые ловко с ними управлялись, вырастали горки золотистой шелухи. Женщины собирали эту шелуху и уносили прочь. Под жарким солнцем от зерен исходил густой аромат. В японском искусстве вдыхания благовоний полагалось не «нюхать», а «вкушать». Хана подумала, что она действительно «вкушает» благоухание осени. За исключением Кудоямы, где она родилась и выросла, единственным местом, которое она неплохо знала, был город Вакаяма. И вот теперь еще Мусота. Это была ее шестая осень в Агэногайто, однако сегодня сезон урожая словно обрел для нее новый смысл. Она каждой клеточкой ощущала пряный вкус осени, исходящий от полей, щедро одаривших людей своими богатствами.

Хана, одетая в хаори с мелким рисунком поверх серого с фиолетовым отливом кимоно, быстро шла по тропинке. Арендаторы бросали работу, чтобы поздороваться с ней.

– Хороший денек, не правда ли?

– В самом деле. Вы так усердно работаете!

– Не каждый день вас здесь увидишь, госпожа хозяйка. Куда-то направляетесь?

– Да. В первый раз иду в Синъикэ.

– О? Желаем вам приятного визита.

– Благодарю.

Всякий раз, когда какой-нибудь крестьянин обращался к ней с приветствием, Хана останавливалась и вежливо кланялась в ответ, прежде чем продолжить свой путь. Учтивость ее была неподдельной, и эта искренность сразу поразила крестьян в самое сердце – прежняя хозяйка никогда не жаловала их таким вниманием. Они изо всех сил старались вести любезные речи, к которым совершенно не привыкли.

– Красивая женщина! Трудно поверить, что она мать двоих детей.

– Прямо картинка с этой корзиночкой в руках!

Крестьяне еще долго с восхищением глядели вслед Хане. Вся округа до сих пор судачила о ее пышной свадьбе. Местные жители питали глубокое уважение к семейству Матани, из которого вот уже несколько поколений выходили старосты деревни, и тем не менее все единодушно сошлись во мнении, что именно Хана придала Матани лоску. Хана покорила сердца своей утонченностью и воспитанностью, а не тем, что происходила из знатного семейства Кимото. Новая госпожа хозяйка заслужила всенародную любовь и почтение, несмотря на то, что была женщиной.

Хана чувствовала на себе любопытные взгляды, но они нисколько не смущали ее. Она с раннего детства привыкла находиться в центре внимания.

– Есть кто дома?

Как ей и говорили, за Окуногайто к Синъикэ вела только одна дорога, и она без труда добралась до места. Однако ни в доме, ни в окрестностях никакого движения не наблюдалось. Косаку утверждал, что жилище у него маленькое, но рядом стояла большая кладовая, да и само строение, по всей видимости, уходило вглубь. Одного взгляда на плотно задвинутые сёдзи хватило, чтобы понять – качества они отменного.

– Есть кто дома? Это я, Хана! Ответа не последовало.

Будучи близкой родственницей, Хана не видела ничего страшного в том, чтобы войти внутрь и подождать там, даже если дома никого нет. В отличие от древних массивных сёдзи особняка Матани, раздвижная перегородка этого дома бесшумно скользнула в сторону, стоило легонько подтолкнуть ее.

– Есть кто дома? – снова повторила Хана, но на этот раз потише, ласково, будто разговаривала с самим строением. Пол чисто выметен. Ремешки притулившихся у порога деревянных гэта[48] ослаблены, чтобы было удобнее влезать в них. Когда у Косаку появлялась очередная пара гэта, он неизменно носил ее, пока не разбивал вдрызг. Обувь, в которой он являлся с визитами, была настолько старой и поношенной, что Хана даже подумывала, не купить ли ему новую. Подобное наплевательское отношение к своему внешнему виду было в духе человека, который всю жизнь собирался провести холостяком.

Хана села у входа и заглянула в дом. За фу сума располагалась кухня, оборудованная современной плитой. Там же были раковина и умывальник. Это впечатлило Хану, поклонницу чайной церемонии. И хотя ей не терпелось оглядеть весь дом, построенный по оригинальному проекту Косаку, не могла же она, в самом деле, позволить себе бродить тут самочинно.

Подавив любопытство, Хана осторожно опустила корзинку на пол и сняла салфетку. Косаку – человек болезненный, и ему требовалось дополнительное питание, вот Хана и принесла ему яиц. Кэйсаку весьма успешно разводил новые породы кур, завезенные с Запада. Хана отобрала десяток самых белоснежных яичек и принесла их в подарок. Она уже не впервые угощала деверя. Слышала, что куриные яйца очень полезны, и, когда Косаку приходил навестить их, непременно давала ему с собой десяток-другой. Так что сегодня новшество заключалось только в том, что она доставила их лично. Чтобы придать подарку вид официального подношения, Хана накрыла корзинку салфеткой для чайной церемонии. Салфетка была частью приданого, но пока не было случая пустить ее в дело. Красная парча ручной работы с золотистым узором из сплетенных гербов Матани была отделана белым шелком с изображением пейзажа, написанного тушью самим Суйуном Комуро.

Некоторое время Хана разглядывала рисунок. Потом достала из корзинки яичко, выудила из прически шпильку и осторожно пробила ею дырочку в заостренном кончике. Сломать скорлупу и оставить мембрану нетронутой – задача, требующая определенной сноровки, но Хана отлично с ней справилась. Затем вернула шпильку на место и очень аккуратно порвала мембрану ноготком, поднесла яичко к губам, запрокинула голову и выпила его без остатка. Белок, смешанный с вкуснейшим желтком, мягко проскользнул в горло. Хана долго шла по крутой тропинке, ни разу не передохнув по дороге, и свято верила в то, что яйцо прогонит усталость и придаст ей сил. И еще она вспомнила одну вещь – она принесла четное число яиц, а дарить принято нечетное. Кроме всего прочего, она считала яйца панацеей от всех бед.

Откушав яичка, Хана вдруг почувствовала чей-то взгляд, устремленный ей в спину.

– Кто там? – медленно повернулась она и сквозь черную сетку на фусума увидела в углу ярко освещенной кухни девушку. – Кто ты? – ласково проговорила Хана, с улыбкой поднимаясь на ноги. Она сразу поняла, что это та самая служанка, которую нанял Косаку.

Девушка робко заглянула гостье в глаза и вежливо поклонилась. Маленькая, изящная, довольно симпатичная, но ничего выдающегося. «Похоже, с манерами у нее плоховато», – отметила про себя Хана.

– Ты служанка из города? Юное создание кивнуло.

– Я из главного особняка. Твой хозяин дома? Ты знаешь, где он? – Хана пыталась достучаться до нее, но безрезультатно. Бедняжка стояла и молчала, словно воды в рот набрала. – Он скоро вернется? Я хотела бы подождать его. Пожалуйста, сделай мне чаю и принеси подушку.

Хана прошла в гостиную. Через секунду девушка вернулась с дзабутоном[49] и снова исчезла на кухне.

Хана повнимательнее пригляделась к служанке, пока та наливала ей чай, и поняла: девчонка-то совсем молоденькая.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– В каком районе Вакаямы ты жила?

– В Бокухан-мати.

– О? А где именно в Бокухан-мати? Я шесть лет провела поблизости, в Фуку-мати.

В городе Вакаяма было четыре больших района: Суруга, Фуку, Бокухан и Ёриай, если смотреть с востока на запад. Школьницей Хана жила вместе с Тоёно и своим братом Масатакой в Фуку-мати, в особняке преуспевающего торговца косметикой. Она немедленно прониклась симпатией к этой девушке из города с его четырьмя районами, где крупные оптовики и владельцы огромных складов сколачивали состояния, не мешая скромным изготовителям оби, аптекарям и кондитерам. Девушка тоже перестала дичиться, услышав, как Хана со светлой грустью вспоминает городские улочки, и принялась охотно отвечать на все вопросы.

Девушку звали Умэ. Она приходилась двоюродной сестрой другу Косаку, которого он знал еще со средней школы. Отец ее был мелким торговцем в Бокухан-мати, но во времена экономического кризиса магазин его разорился. Они лишились крова, родственники приютили их у себя. И вот в один прекрасный день Косаку взял ее к себе. Когда Хана спросила Умэ, работает ли она здесь служанкой, та робко кивнула. Хане вдруг стало жаль малышку.

– И давно ты тут живешь?

– С конца лета.

– Правда? До недавних пор никто и не подозревал о твоем существовании.

– Да, знаю. Хозяин строго-настрого запретил мне выходить из дому. И тем более показываться на глаза жителям Мусоты.

– Как это, должно быть, грустно!

– О, вовсе нет.

Косаку, по всей видимости, был очень суров с Умэ, поскольку ее начинало трясти от страха даже при упоминании о нем. Ютиться под одной крышей с угрюмым упрямцем двадцати девяти лет – испытание не из легких, особенно для молодой девушки, которая и жизни-то еще не видела. На Умэ было простое полосатое кимоно. Когда она пожала плечами, Хана заметила, что одежда ей маловата, и сердце снова защемило от жалости.

Поболтав с Умэ, Хана задалась вопросом – где же все-таки Косаку? Она как раз подумывала, не вернуться ли ей домой, когда деверь бесшумно прошел в своих разбитых гэта по саду и тихо раздвинул сёдзи. Стоявшая в прихожей чужая обувь подсказала ему, что в доме гость.

– Значит, ты явилась, пока меня не было, я правильно понимаю? – буркнул Косаку.

– Извини. Я хотела вернуться домой, но Умэ показалась мне такой одинокой, и я поболтала с ней немного о городе. – Хана бережно протянула ему корзинку с яйцами.

– Может, белая скорлупа нынче и в моде, но я сильно сомневаюсь, что яйца настолько питательны, как о них говорят. Передай Кэйсаку, что они совершенно безвкусные, – отблагодарил он невестку в своем духе.

И все же нельзя сказать, что Косаку был не рад видеть Хану. Стоило ей похвалить его жилище, как он вскочил на ноги и повел ее по комнатам.

Прихожая, кухня и гостиная были отделаны в традиционном стиле деревенского дома, но личные покои и кабинет отличались изысканным убранством. Однако больше всего Хану удивил отдельный павильончик для чайной церемонии с крохотной кухонькой. Крытая галерея соединяла это строение с главным зданием. Располагался павильончик позади дома и выходил окнами на север, поэтому там было гораздо темнее.

– Какая роскошь! – восхитилась Хана.

Она поклонилась перед курильницами и картиной на свитке в токономе, не сумев сдержать вздоха. Перед ней было наглядное доказательство того, что Косаку забрал из хранилища Матани немало антиквариата. Забавно, что все эти вещицы ей довелось увидеть в доме младшей ветви. Она пришла к Матани невестой и к этому времени должна бы уже считаться полноправным членом семейства, но даже по прошествии шести лет ей не дозволялось посещать святая святых – хранилище.

– Подай нам чаю, Умэ.

– Да, господин.

– В соседней комнате на полке над сундуком найдешь адзукиан.[50] Отрежь нам несколько кусочков.

– Да, господин.

Умэ тут же бросалась исполнять любое повеление Косаку. В прошлом Хана и сама иногда ощущала себя беспомощной перед деверем, поэтому она прекрасно понимала Умэ и сочувствовала ей. Бедняжке приходилось мириться с тяжелым нравом своего господина в столь нежном возрасте. Как хозяйка дома Матани, Хана сочла своим долгом снабдить девушку приличными кимоно.

– Умэ!

– Да, господин.

– Ты же прекрасно знаешь, что у меня слабый желудок, так почему куски такие толстые? И еще – разве кто-нибудь подает с адзукианом крупнолистовой чай?

– Да, господин.

– Не дакай мне! Как ты собираешься исправлять положение?

– Да, господин…

Хана не выдержала и поднялась, собираясь собственноручно приготовить чай.

– Прошу тебя, не вмешивайся в процесс воспитания! – осадил ее Косаку. – Девчонке не помешает немного дисциплины. Этот дом – мой замок, пусть и маленький.

Хане ничего не оставалось, как покорно вернуться на место.

А Косаку все ворчал и ворчал. То одно ему не нравилось, то другое. В конце концов Хана поклонилась и с извинениями поспешила уйти, не в силах больше выносить подобных издевательств. Она вполне могла бы задержаться, поскольку муж уехал на ночь в Осаку с чиновниками из местного собрания. Однако ей стало не по себе от всего увиденного.

– Позволь мне навестить тебя снова, – вежливо попросила она.

– Забери салфетку для чайной церемонии. Мне нечего предложить тебе в ответ, – бросил напоследок Косаку.

Вспотевшая Хана вышла на улицу и вздохнула с облегчением. Салфетка, которую она засунула за ворот кимоно, мешала ей. Она уже собиралась переложить ее в рукав, когда нащупала в складке скорлупу от яйца, которое съела у входа в дом Косаку. Мелкие кусочки все еще были связаны между собой мембраной. Решив, что не дело бросать скорлупу на рисовое поле, она остановилась на мостике, перекинутом через вытекающий из пруда ручей, и кинула ее в воду. Белое пятнышко закрутилось на месте, потом медленно пустилось в плавание, но попало на мель, зацепившись за камешки. Хана стояла и смотрела на скорлупу, сгорая от стыда при мысли о том, что Умэ видела, как она некультурно глотает сырое яйцо.

Груди Ханы налились и начали побаливать. Вспомнив о Фумио, она ослабила пояс-оби, который неприятно давил на ребра, и ускорила шаг.

10 октября, когда победа была еще впереди, вышло воззвание императора, увещевавшего народ проявить терпение и стойкость.

30 октября все крупные издания, включая газету Вакаямы, сообщили о том, что бейсбольный матч Кэйо – Васэда представлял собой незабываемое зрелище.

– Посмотрите! Времена Педагогического училища прошли. Да здравствует Васэда! – взволнованно кричал Кэйсаку.

Хана много знала и о японской, и о иноземной культуре, но никогда не слышала о бейсболе. Однако она прекрасно поняла, что муж безумно рад победе своей альма-матер, которая когда-то называлась Педагогическим училищем, а ныне именовалась Университетом Васэда.

После того как Хиробуми Ито был назначен главой Тайного совета, руководство партией Сэйюкай принял на себя Киммоти Сайондзи. Со временем у Ханы появились серьезные сомнения насчет антибюрократических воззрений Кэйсаку. Муж мнил себя человеком терпимым и не склонным к бунтам и мятежам. Для него горячая ненависть брата к бюрократам была делом неслыханным, чуть ли не государственной изменой.

Хана рассказала мужу о своем визите к Косаку.

– Ты молодец. Мне, конечно, жаль бедную девочку, но я уверен, что ты попросила ее остаться, – рассеянно покивал Кэйсаку. – Знаешь, Хана, Осака очень разбогатела благодаря войне. Просто чудесное перевоплощение. Боюсь, что человек, с головой погруженный в дела Вакаямы, может запросто остаться за бортом. В магазинах там все самое новое. Я привез подарки. Ты только погляди на эти вещицы!

Кэйсаку развернул сверток и принялся одну за другой извлекать из него разные диковинки. При этом он весь светился от счастья, словно ребенок, хвастающийся новыми игрушками.

– Это то, что называют алюминием.

– Правда? Ну разве не прелесть?

– Подержи в руке. Чувствуешь, какой он легкий?

– Действительно. Не могу поверить, что он прочный, несмотря на все заверения.

Хана впервые видела алюминий, хотя до этого читала в газетах об открытии нового синтетического металла и о том, что он уже появился на рынке. Она взяла в руки алюминиевую ложечку и изобразила изумление, чтобы угодить мужу. А в уме сравнила двух братьев: Кэйсаку лично наблюдал за происходящими в мире изменениями, Косаку же сидел в четырех стенах и только читал о них.

В конце года адмирал Того и вице-адмирал Уэмура вернулись домой с победой. Порт-Артур пал в канун 1905 года. Это была поворотная точка войны с Россией.

Хана с двухлетней Фумио на руках и сыном отправилась в храм Яито, посвященный божеству-покровителю рода Матани. На обратном пути сопровождавший их Кэйсаку услышал барабаны странствующих танцоров из Микавы.

– Теперь и мы празднуем западный Новый год. Наконец-то вся Япония перешла на европейский календарь. Сэйитиро, Япония станет совсем другой, когда ты вырастешь. Как бы мне хотелось поглядеть на все это собственными глазами! – жизнерадостно воскликнул Кэйсаку.

Шестилетний Сэйитиро навострил ушки, прислушиваясь к бою барабанов.

– Это в Ягайто. Можно мне пойти посмотреть, папа?

– Да, беги, малыш.

Сэйитиро умчался. Хана улыбнулась вслед пышущему здоровой детской энергией мальчику. Они с Кэйсаку неторопливо пошли к своему дому в Агэногайто. Красочное кимоно Фумио ярким пятном выделялось на фоне скромной одежды Ханы.

– Она спит.

– Как же она меняется, когда плачет!

Если Фумио кричала, ее было слышно даже в Хинокути. Хана ходила в Сонобэ, в храм божества – защитника детей и, как предписывает ритуал, с молитвами обошла вокруг него сто раз. Но и это не помогло. Фумио по-прежнему орала так, что всем домашним хотелось заткнуть уши. Более того, уж если дочурка начинала вопить, казалось, она уже никогда не остановится. Сэйитиро был тихим младенцем, да и сейчас не отличался особым упрямством. Хана наблюдала за тем, как сын играет с местными ребятишками, и думала, что он вряд ли сделается драчуном и забиякой. Но стоило Фумио зареветь, ее бабушка Ясу неизменно прикладывала к глазам платочек, переживая, как бы девочка не выросла слишком вздорной.

– Добро пожаловать домой, – поприветствовала Ясу сына с невесткой.

– Мы и за вас помолились.

– Спасибо. Вы, должно быть, устали. Я следила за временем и приготовила вам рисовых лепешек.

Зрение Ясу постепенно ухудшалось. Даже днем она видела очень плохо и почти все делала, полагаясь на интуицию. Вот и теперь она на ощупь поставила кухонную утварь на плиту и нажарила для невестки и внуков рисовых лепешек. Одни были в форме треугольников, другие, фукумоти, – круглые, с толчеными красными бобами; вся эта вкуснятина с пылу с жару полита соевым соусом. Но Хана не могла насладиться едой от души, уж больно она переживала за здоровье свекрови.

– Как вкусно! Пальчики оближешь! Обязательно пойду помолиться в Дайдодзи, как только доем.

– За мои глаза? Я уже три года неустанно хожу в храм, но никаких улучшений не наблюдается. Пора забыть об этом.

– Но ведь сейчас Новый год. Бог врачевания наверняка проявит чуть больше усердия. Я схожу вместо вас.

Хана оставила проснувшуюся Фумио на попечение Киё и, поприветствовав арендаторов, которые пришли поздравить их с праздником, направилась в храм Дайдодзи. Она уже спешила по саду в своих деревянных гэта, когда услышала детский плач и посмотрела в сторону ворот. Сэйитиро стоял в окружении нескольких ребятишек, закрыв лицо руками и безудержно рыдая.

– Что случилось? – спросила Хана.

Мальчик не смог выдавить ни слова. Его приятели рассказали ей, что они бежали за странствующими танцорами и решили подразнить их. Один из актеров разозлился и с криками бросился за ними. А поскольку Сэйитиро бегает хуже всех, мужчина поймал его и ударил веером по голове.

Сэйитиро, наследник Матани, всю свою жизнь провел под крылышком домашних. Родители и пальцем к нему не притронулись; впрочем, бить его было не за что – он рос послушным мальчиком. Ничего удивительного, что у ребенка случилось нервное потрясение, когда совершенно чужой человек ударил его по голове.

Уязвленная Хана не нашла слов утешения для Сэйитиро, который никак не мог успокоиться. Напротив, в сердце неожиданно прокрался неприятный холодок – ее старший сын, лишенный жизненной силы Фумио, ревел, словно последний слабак. «Может ли мальчик так плакать? Нормально ли это? Что за унылое зрелище на Новый год!» – подумала Хана, и с этими невеселыми мыслями побрела к храму.

Табличка с желанием, которую Ясу повесила у главного павильона Дайдодзи три года назад, состарилась от времени и непогоды. Люди верили, что если нарисовать на ней глаза, то любые глазные болезни исцелятся. Ясу потеряла мужа. Один из ее сыновей женился, другой стал главой младшей ветви. Эта почти слепая старуха семидесяти одного года от роду наверняка чувствовала себя очень одиноко, складывая руки в молитве. Тоёно до самой старости оставалась бодрой и здоровой, а умерла легко и безболезненно. Хана попыталась представить себе последние годы жизни своей бабушки, которая всегда говорила то, что хотела, и поступала так, как ей заблагорассудится. Да, по сравнению с ее свекровью контраст прямо-таки шокирующий – пусть даже дни Ясу проходят в мире и покое, но они насквозь пропитаны грустью.

Бродячие танцоры, наверное, уже добрались до Сонобэ, барабанов больше не было слышно. По пути домой Хана хотела заглянуть в «Синъикэ», но подумала, что муж непременно сочтет этот поступок грубым нарушением приличий, ибо по традиции Косаку должен первым явиться к ним с официальными новогодними поздравлениями. Спускаясь по каменным ступеням храма, она заметила мужчину и женщину, которые шли по тропинке от «Синъикэ». Приглядевшись, Хана поняла, что это Косаку и Умэ.

Кто надоумил Косаку навестить Матани в праздник Нового года вместе со своей служанкой? Неужто он совершенно лишился рассудка? Хана глазам своим не могла поверить. Казалось, она целую вечность простояла на месте, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой от пережитого потрясения. Косаку шел впереди, потом развернулся и сказал что-то Умэ, та робко ответила. Через некоторое время парочка как ни в чем не бывало продолжила путь. Вскоре Косаку снова остановился поговорить с Умэ – наверняка отчитывал ее за то, что она слишком медленно идет.

Умэ казалась совсем крохотной рядом со своим высоким сухопарым хозяином. Ей приходилось чуть ли не бегом за ним бежать, но она все равно не поспевала за его быстрым шагом. Косаку опять развернулся к ней.

Хана все глядела и глядела на тропинку, пока две фигурки не скрылись из виду. Интуиция подсказывала ей, что отношения между этими двумя зашли слишком далеко, чего, собственно говоря, и опасался Кэйсаку. В груди у нее похолодело, хотя это открытие не застало Хану врасплох. Она еще в первый свой визит к деверю поняла истинную природу его отношений с Умэ.

Однако Косаку не вышел поприветствовать ее вместе с остальными, когда она вернулась домой.

– Косаку уже ушел? – удивилась Хана.

Служанки сказали, что он еще не появлялся. Хане стало любопытно, куда же в таком случае направились эти двое. Они должны были прийти намного раньше ее. Или парочка решила подождать с поздравлениями и уехала в город? Хана как раз перебирала в голове всевозможные варианты, когда Косаку переступил порог дома. Один.

– С Новым годом!

– Это ты, Косаку? Мы ждали тебя. Хана, налей ему сакэ.

Кэйсаку горел энтузиазмом, желая как следует отметить первый Новый год с момента разделения семьи. Косаку кротко принял тёко из дрожащих рук Ханы – она никак не могла справиться с обуревавшими ее эмоциями.

– Погости у нас до третьего. Ужасно справлять Новый год в полном одиночестве.

– По правде говоря, мне всегда было наплевать на Новый год. Я не могу пить как ты, растягивая удовольствие на несколько дней. И пойти мне особо некуда. От рисовых лепешек меня уже тошнит. И вообще, мне все равно, быть одному или в толпе, новогодние праздники – скука смертная!

– Ты действительно так думаешь? – Кэйсаку расхохотался. Похоже, чудачества брата позабавили его.

Раньше Кэйсаку частенько приходил в ярость, глядя на вечно угрюмого Косаку. Однако теперь, когда у каждого имелся свой собственный дом, Кэйсаку был рад встретить Новый год в компании младшего брата.

– Думаю, я все же останусь у вас на несколько дней.

– Мы будем только рады, – любезно улыбнулась Хана.

– Хочешь попробовать рисовых цветочков, дядя? – Сэйитиро был счастлив видеть любимого дядюшку и радостно скакал вокруг него. Как ни странно, только взрослые сторонились Косаку, дети же его просто обожали.

– Если ты снимешь все рисовые цветочки на празднике, остальные дни покажутся слишком грустными, – строго сказала Хана.

– Ну хоть одну веточку, а?

– Думаю, одна веточка роли не сыграет, – заступился за мальчика Косаку.

Похоже, он был не таким злым, как казалось, если так легко находил с детьми общий язык.

«Цветочки» представляли собой розовые и желтые рисовые пирожные, подвешенные на ивовые веточки, словно коконы шелкопряда. Ими традиционно украшали дом во время празднования Нового года. Дети не сводили глаз с этого лакомства, красовавшегося у входа в каждую комнату. Однако первые семь дней нового года родители не разрешали малышам срывать их.

Хоть Сэйитиро и был маленьким, он прекрасно знал, что ни один взрослый в доме не посмеет перечить дяде. Кэйсаку прищурился и с любовью смотрел, как сынишка облизывает висящие на веточке сласти. Он был уверен, что мальчик вырастет мудрым мужчиной. А вот Хана придерживалась совершенно иной точки зрения. В ее сердце прокрался страх, словно змея, которая нашептывала ей, что сын ест пирожные не так, как полагается. Нормальный мальчик даже адзукиан лизать не станет, а откусит и прожует.

Поток посетителей не прекращался. Кроме арендаторов, многие жители деревни издавна каждый год приходили к Кэйсаку с визитами. Услышав, что он собирается баллотироваться в собрание префектуры, старейшины пришли выразить ему свое уважение. Веселье било ключом, особенно когда появились подвыпившие и шумные члены Общества молодых людей. Кэйсаку с улыбкой подливал сакэ всем гостям без исключения.

Хана не садилась за один стол с мужчинами, но время от времени заглядывала к ним проверить, все ли в порядке. Поприветствовав гостей, она сразу удалилась в соседнюю комнату восьми татами, где Ясу и Косаку сидели у котацу[51] и спокойно вели беседу.

– Вам не следует все время носить эту старомодную прическу марумагэ, матушка. Как насчет модной укладки?

– Кэйсаку мне то же самое говорит. Сакико всякий раз уговаривает попробовать что-нибудь другое, когда приходит раз в месяц с визитом. Но мне как-то неловко экспериментировать. – Ясу моргнула подслеповатыми глазами. – Мне кажется, в наши дни в большом почете кагэцумаки.

– Но это же плебейская прическа, матушка!

– Правда?

– Правда. Ее носят служанки, которые работают в домах свиданий, разве можно считать ее элегантной? В следующий раз попросите Сакико причесать вас по-новому.

– Я подумаю об этом.

Хана включилась в беседу, а сама все это время думала об Умэ, которую совсем недавно видела с Косаку. Она никак не могла найти подходящий повод заговорить о девушке, но сдерживать любопытство больше не было сил.

– Если ты собираешься пожить у нас несколько дней, тебе надо было привести с собой Умэ.

– Это еще зачем? – фыркнул Косаку.

– Да ни за чем. Просто я подумала, что ей будет одиноко, ведь сейчас Новый год, вот и все. Посудачила бы с нашими служанками, – поспешила объясниться Хана, но было уже поздно: Косаку надулся и стал мрачнее тучи.

– Долг служанки – смотреть за очагом. Я отказываюсь выслушивать комментарии хозяйки дома по таким личным вопросам!

Хана принесла деверю свои извинения, Ясу постаралась помирить их, но ничто уже не могло удержать Косаку в родных стенах. Позднее Кэйсаку узнал об этом происшествии и очень разозлился, не в силах обратить все в шутку и сказать, что брат всегда такой. Ясу все вздыхала и вздыхала, приговаривая, что ее сыну, видно, не суждено излечиться от упрямства.

Так Хана получила достоверное доказательство того, что Косаку влюблен в Умэ. Тем не менее она прекрасно понимала: он никогда в жизни не признается, что полюбил девушку, которую ввел в свой дом служанкой.

Теперь, доподлинно зная, что Косаку и Умэ находятся в близких отношениях, Хана попыталась избавиться от собственного наваждения. При воспоминаниях о том, что в свое время Косаку притягивал ее, Хану накрывала волна стыда, сравнимого разве что с позором, пережитым ею на пороге дома деверя, когда она на глазах у Умэ выпила сырое яйцо. Но все же самолюбие Ханы было удовлетворено – ведь она первая разгадала истинную природу взаимоотношений Косаку с его служанкой… вполне возможно, даже раньше самого Косаку.

Побывав летом в «Синъикэ», Хана заметила, что брови Умэ поредели, и заподозрила, что та беременна, но только сейчас решилась доложить мужу о своих наблюдениях. Хана долгое время размышляла над сложившейся ситуацией. Посоветоваться она не могла ни с кем, в том числе и с Ясу. Становиться причиной разрыва в отношениях Умэ и Косаку ей не хотелось, значит, надо было действовать осторожно.

– Ты уверена? – ужаснулся Кэйсаку.

К превеликому удивлению Ханы, муж полностью утратил самообладание.

– Никто не может быть абсолютно уверен, пока не поговорит с самим Косаку, но мне кажется, что я права.

– О чем он только думает! Это же будет настоящий скандал! Немедленно отошли Умэ домой. Потом решим, что делать дальше.

– Если мы отошлем ее домой, все об этом узнают. Так что огласка в любом случае неизбежна. Вопрос заключается только в том, произойдет это сейчас или чуть позже, вот и все.

– Да, хладнокровия тебе не занимать. Если Косаку действительно сделал этой девице ребенка, мне, скорее всего, придется серьезно задуматься над тем, чтобы оставить пост старосты деревни, а о политике вообще надо будет забыть.

Кэйсаку был прав. В обмен на абсолютную власть глава семейства вынужден взваливать на свои плечи груз ответственности за каждого родственника. Неблагоразумный поступок Косаку полностью разрушит репутацию старшего брата. С мечтами о будущем можно распрощаться раз и навсегда.

– Я никаких денег не пожалею. Прошу тебя, Хана, договорись обо всем.

– Тогда люди станут говорить, что вы заплатили за аборт.

– Мы не должны подвергать жизнь матери опасности. Пусть родит ребенка. Я заплачу за то, чтобы его забрали.

– Родители Умэ умерли. А дальним родственникам всегда будет мало, сколько им ни дай.

Кэйсаку вгляделся в лицо жены и понял, что у нее уже есть какой-то план.

– Что ты предлагаешь?

– Семья Умэ небогата, но это не значит, что она не может выйти замуж.

– Так. И что?

– Ни одна другая девушка не сумеет ужиться с таким мужчиной, как Косаку. Я предлагаю принять Умэ в семью.

– Слухов все равно не избежать, что бы я ни сделал. Люди станут говорить, что младший брат соблазнил служанку и женился на ней.

– Но никто не обвинит старшего брата в жестокости.

Кэйсаку скрестил руки на груди. Размышлять над тем, принимать или не принимать предложение Ханы, было бессмысленно. Она явно учла интересы всех троих: Косаку, Умэ и его собственные.

Через несколько дней Кэйсаку отправился в «Синъикэ» и вернулся оттуда поздно вечером в компании Умэ. На следующее утро обязанности Умэ взяла на себя Киё, которой надлежало служить в «Синъикэ» до осени. Тем временем Умэ должна была обучиться этикету и премудростям ведения домашних дел в качестве хозяйки.

Хана съездила в Вакаяму, чтобы заказать свадебные кимоно для Умэ в одном из крупных магазинов. Кимоно конечно же не могли быть слишком роскошными, ведь времени почти не осталось. Однако Хана позаботилась о том, чтобы одеть девушку не как простую служанку. Ребенок должен был появиться на свет через три месяца после свадьбы, а следовательно, все приготовления проходили неофициально.

Сама Хана собиралась надеть на церемонию кимоно с рукавами средней длины. Отсылая наряд Умэ на покраску, она взяла на себя смелость заменить айву плющом, поскольку герб Матани не пришелся ей по душе с самого начала. Она вспомнила, что Тоёно, которой никогда не нравился герб Кимото, выбрала для себя именно плющ. Это растение, которое обвивается вокруг прочной опоры, издревле символизировало лучшие женские качества. Хана чувствовала, что имеет полное право изменить герб. У нее не было времени серьезно задуматься над тем, почему Тоёно остановилась на плюще, но ей пришло в голову, что, вероятнее всего, у семейства матери Тоёно тоже был герб с плющом, только немного другого рисунка. Или ее прабабушка не захотела принять герб мужниного семейства и поэтому нарисовала свой собственный? Хана обожала размышлять о прошлом и представлять, как могли развиваться события.

На одном из свадебных кимоно Умэ она все же изобразила айву, поскольку ей не хотелось вступать в препирательства с деверем. Между тем она задумалась над подходящим гербом для Умэ, который та могла бы постоянно носить после свадьбы.

Двадцативосьмилетняя Хана с энтузиазмом готовила свадьбу для Умэ, которая была на десять лет моложе ее, и наслаждалась каждой минуткой, словно выдавала замуж родную дочь. В ней проснулись совершенно иные чувства к Косаку, она начала относиться к нему с особым вниманием и заботой.

После того как Умэ забрали к Матани, жених перестал появляться в Агэногайто. Когда Хана пошла в «Синъикэ» поговорить с Косаку по поводу родственников Умэ, тот сидел мрачнее тучи, словно всем своим видом хотел показать: он нисколько не сожалеет о том, что стал причиной этих треволнений. Более того, Косаку был явно недоволен вмешательством Ханы – наотрез отказывался отвечать ей учтиво, бесился и злобно вращал глазами. Одним словом, вел себя с невесткой еще хуже, чем в первые годы ее пребывания в доме Матани. А когда Сэйитиро пришел навестить его, дядя холодно отослал племянника восвояси.

Вся деревня бурлила. Кэйсаку, поневоле отказавшись баллотироваться в собрание префектуры, целыми днями гонял в голове дурные мысли и лелеял свое разочарование, особенно после того, как узнал, что брат Ханы выставил свою кандидатуру на выборы в собрание Ито. Но Косаку это совершенно не волновало. Он сидел дома, читал или смотрел в потолок, когда книги надоедали.

Оба брата были очень несчастны. И только Хана с нетерпением ждала свадьбы. Как она и предвидела, репутация Кэйсаку ничуть не пострадала. Даже наоборот, все жалели его, потому что он добровольно вышел из предвыборной гонки. Косаку же давно слыл человеком конченым, так что хуже ему не стало.

Никто не думал, что младший сын Матани выберет себе такую низкородную невесту, но жители деревни все равно дарили Умэ благосклонностью, поскольку Хана взяла ее под свою опеку и относилась к девушке очень доброжелательно. Короче говоря, стараниями Ханы все обернулось к лучшему.

– Не забывай, что говорят про чистку уборных, хоть иногда это и бывает трудновато. Ты ведь хочешь, чтобы ребенок родился красивым, Умэ?

– Да. Я постараюсь, госпожа Матани.

– А после свадьбы носи кимоно подлиннее. Как хозяйка младшей ветви нашей семьи, ты должна быть дамой изысканной.

– О! Но никто не будет звать меня «хозяйкой»!

– Ладно, тогда ты до седых волос останешься «невестой из «Синъикэ».

– Так не пойдет!

Обе женщины рассмеялись.

II

По мосту весело шагала девушка. Белый шерстяной шарф небрежно обмотан вокруг шеи, один конец зажат локтем, второй развевается по ветру. Из-под коротких зеленых хакама[52] с двумя белыми полосками понизу выглядывают ножки в чулках и туфлях. Поверх кимоно из полосатого хлопка ручной работы красуется шелковая хаори. Форма одежды далеко не стандартная, но с первого взгляда понятно, что перед нами ученица Школы для девочек Вакаямы. Те, кто встречал ее впервые, непременно оглядывались ей вслед. Однако внешний вид Фумио уже давно не повергал в изумление жителей округи. Старшая дочь Матани много лет привлекала внимание всей деревни, а уж после поступления в Школу для девочек ее слава затмила отцовскую.

– Это старшая дочь, – шептали ей вслед деревенские. Иногда они критиковали девушку, временами же им ничего не оставалось, как только посмеиваться.

Самой Фумио было абсолютно все равно, что о ней говорят. Более того, она обожала шокировать окружающих. Именно поэтому и выступила против практики ношения красно-коричневых хакама. Однажды ее одноклассница пришла в школу в хакама зеленого цвета, подражая актрисам из знаменитого «Такарадзука кагэкидан»,[53] за что получила строгий выговор от учителей. Фумио тотчас подняла мятеж под лозунгом «В школьных правилах не сказано, что мы обязаны ходить в красно-коричневых хакама» и подбила всех своих одноклассниц переодеться в зеленые. Но на этом дело не кончилось, бунтарский дух Фумио ни в какую не желал успокаиваться. С белой каймы на ее ярко-зеленых хакама, которые она носила, несмотря на явное недовольство администрации, свисали двадцать пупсиков, каждый размером в сун. Конечно же она заявила: «В школьных правилах не сказано, что мы не имеем права подвешивать к хакама пупсиков». Фумио с характерной для нее дерзостью начала эту очередную кампанию протеста, когда ее подругу наказали за то, что она украсила свои хакама модными безделушками.

Фумио продолжала свой путь, безжалостно молотя ногами по подолу и не обращая внимания на пыль, оседавшую на черных туфлях. Крохотные пупсы весело танцевали вокруг хакама и вращали глазами, разглядывая мост Мусота, под которым, как и прежде, плавно несла свои жемчужные, зеленовато-голубые воды Кинокава.

В начале эпохи Тайсё[54] мост Мусота местные жители переименовали из Моста одного рина в Мост одного сэна[55] – именно настолько выросла пошлина. Всякий раз, когда река выходила из берегов, мост смывало. Не успевали отстроить его заново, как тут же устраивался банкет по поводу сдачи объекта. Деревенские шептались, что новый мост – это очередной пир для членов правления префектуры.

Кинокава, которая у истока, в провинции Ямато, звалась рекой Ёсино, несла свои обильные воды к морю с востока на запад, захватывая по пути все ручейки и речушки Ямато и Кии. Во время половодья жители близлежащих деревень боялись, что их дома затопит. Однако Мусота являлась единственным исключением на весь уезд Кайсо. В горах никогда не случалось оползней, наводнения тоже не причиняли урона. Именно поэтому природные катастрофы не слишком беспокоили обитателей My соты, и, если мост смывало водой, все селяне оказывали помощь в его восстановлении.

Поскольку расположенная в северо-западных землях округа Кайсо дамба Мусота использовалась для ирригации, угрозы наводнения не существовало, даже если в дамбах Мусота и Сонобэ появлялись бреши. К тому же еще дед Кэйсаку постарался сделать так, чтобы почти все рисовые поля брали воду из прудов у подножия гор.

Мусота не пострадала даже во время Великой засухи, о которой упоминается в летописи провинции Кии. Став в 40-м году Мэйдзи[56] членом собрания префектуры, Кэйсаку начал настаивать на том, чтобы рисовые поля, раскинувшиеся вдоль Кинокавы, забирали воду из реки. Он искренне верил, что, если его план осуществится, расположенные ниже по течению деревни перестанут страдать от наводнений. Его жена частенько говаривала по поводу разрушений в Ивадэ: «Воды Кинокавы не используются в полной мере. Разве не в этом причина?» То, что за планом Кэйсаку стояли слова Ханы, было никому не ведомо.

Кэйсаку разработал перечень мероприятий для деревни Исао, по которому рисовые поля должны были орошаться водами из дамбы Ивадэ, и даже лично покрыл половину расходов по его претворению в жизнь. Для того чтобы набрать нужную сумму, пришлось продать часть наследственных земель. Этот благородный поступок позволил довести ирригационные работы в префектуре Вакаяма до конца. Долгие годы Общество по мелиорации земель и Общество по использованию водных ресурсов Кинокавы существовали только на бумаге, но теперь, когда Кэйсаку стал членом правления директоров, все кардинально изменилось.

После каждого наводнения слава Кэйсаку гремела все громче. Говорят, люди всегда пойдут за мудрым правителем. Никто не стал возражать, когда тридцативосьмилетнего Кэйсаку выдвинули на пост председателя собрания префектуры. Избиратели восхищались его невероятной трудоспособностью, щедростью и искренностью. В этом году его дочь должна была окончить школу, а сам он вот уже десять лет как занимал пост председателя. Титулов у него набралось столько, что они не вмещались на одну визитку. Прежде всего, он возглавлял совет директоров Общества по использованию водных ресурсов и являлся руководителем Сельскохозяйственного общества префектуры. Имя Кэйсаку Матани было известно любому жителю даже самой захудалой горной деревушки Вакаямы.

Слава отца явилась причиной того, что слухи о буйном нраве Фумио распространялись по округе, словно пожар. Как ни странно, никто не испытывал к ней ненависти и не возмущался поведением этой девушки, которая явно пошла характером в отца, и все же многие считали ее совершенно невыносимой. Однажды дело дошло до того, что мать вызвали в школу.

– Мы прекрасно понимаем, что Фумио – дочь уважаемого господина Матани, и не можем отчитывать ее перед лицом других учениц. Однако, когда мы вызываем ее в учительскую для личной беседы, она попросту засыпает нас словами. А потому мы очень просим вас, пожалуйста, попытайтесь усмирить свою дочь.

Не сумев справиться с Фумио, учителя решили целиком и полностью переложить эту задачу на плечи матери.

– Поверьте, мне искренне жаль, что она доставила вам столько неприятностей. Простите меня, – поклонилась Хана и добавила: – Кстати, как по-вашему, Фумио не кокетка? Вот что волнует меня больше всего.

– Нет, – ответил один из преподавателей. – Она не пишет записок мальчикам из средней школы. Похоже, она вообще не интересуется противоположным полом. Я однажды случайно услышал ее разговор с подругами. В этом вопросе она придерживается даже излишне строгих взглядов. Несмотря на то что ваша дочь носит зеленые хакама, она сказала, что как-то раз видела представление «Такарадзука кагэкидан» и сочла его совершенно нелепым. Может, я и преувеличиваю, но ее политические воззрения – вот что представляет истинную опасность. Полагаю, здесь не обошлось без влияния господина Тамуры – Фумио до сих пор ведет речи о демократии.

– Она действительно доставляет вам немало хлопот, не так ли? – Хана в который раз принесла педагогам свои глубочайшие извинения.

Фумио только поступила в школу, когда в городе появился господин Тамура, молоденький учитель японского языка. Выпускник литературного факультета Токийского императорского университета, на уроках он откладывал книги в сторону и разглагольствовал на тему свободы и демократии, зачитывал вслух новомодные стихи из журнала «Красная птица» и с энтузиазмом призывал Фумио и остальных девочек стать современными гражданками в полном смысле этого слова. Школа для девочек Вакаямы, которая работала под девизом «Будьте хорошими женами и мудрыми матерями», не приветствовала подобного вольномыслия. Несмотря на популярность среди учениц, господин Тамура частенько получал выговоры от администрации. В конце концов руководство вынудило его подать в отставку. Этот инцидент имел место в прошлом году. Фумио пришла в ярость, собрала девочек, которые поддерживали господина Тамуру, и вступила в пререкания с завучем. Дочерей провинции Кии слабыми никак не назовешь, но, взращенные в атмосфере мира и спокойствия, они не отличаются буйным нравом. Подружки Фумио по школе не были исключением, и, когда ситуация осложнилась до предела, они не пожелали упорствовать и отступились. Усилия Фумио пошли прахом, поскольку в итоге соратницы бросили ее, а господин Тамура плавно переместился в Токио, словно сорвавшийся с ниточки воздушный змей.

Фумио обвинили в организации акции протеста. Будь она обычной ученицей, это ни в коем случае не сошло бы ей с рук. Но ее отец являлся председателем родительского комитета. Кроме того, в свое время директор занял свой пост по рекомендации Кэйсаку. Фумио грозило исключение из школы, но в итоге дело замяли, более всего прочего опасаясь испортить репутацию Кэйсаку.

Волнениям Ханы не было конца. Если начнут говорить, что Фумио простили только потому, что она дочь Кэйсаку, муж потеряет лицо. К тому же на репутации самой Фумио появится огромное черное пятно, которое может помешать ей благополучно выйти замуж. Хана и без того чувствовала, что свадьба дочери обойдется ей немалой кровью, а уж когда пойдут слухи, что Фумио выгнали из школы, о выгодном браке по договору можно будет забыть раз и навсегда.

Именно поэтому Хана смиренно посетила дома директора, заместителя директора, классного руководителя и даже преподавателей домашнего хозяйства и физкультуры. Среди учителей нашлись и такие, которые были убеждены: не дело прощать Фумио только потому, что она дочь Кэйсаку Матани, эта порочная практика не отвечает принципам их школы, а следовательно, подобного безобразия допустить ни в коем случае нельзя. Но к матери девочки они прониклись искренней симпатией. При этом у правдолюбов не сложилось впечатления, что она давила на них или ловко обвела вокруг пальца. Хана неизменно низко кланялась и уговаривала каждого педагога простить Фумио только на этот раз, а уж она в свою очередь тоже постарается, не будет спускать с дочери глаз и впредь не допустит ничего подобного.

Хана приходилась младшей сестрой члену собрания префектуры и женой председателю. В Вакаяме к официальным лицам относились с огромным почтением, и люди испытывали благоговейный трепет перед женщиной ее положения. Однако Хана никогда не пользовалась своим превосходством, и ее скромность вызвала всеобщее восхищение. Благодаря ее усилиям дело было решено миром.

Ни Хана, ни Кэйсаку не наказали Фумио.

– Как жаль, что она не мальчик! – вот и все, что сказал Кэйсаку.

Услышав его вздох, Хана задумалась над тем, насколько муж разочаровался в их старшем сыне, который недавно поступил в школу высшей ступени при Токийском императорском университете. В средней школе Вакаямы Сэйитиро считался выдающимся учеником, однако при этом слыл мальчиком странным, замкнутым и неразговорчивым. Он был начисто лишен красноречия сестры. С такими способностями стать политиком весьма затруднительно. Однако Хана заметила за сыном одну вещь – если он что-то решил, отговаривать его бесполезно, он никого не слушает. В этом отношении Сэйитиро был куда более здравомыслящим, чем его отец. А потому сокрушаться по поводу того, что он не похож на сестру, особых причин, на взгляд матери, не имелось.

По твердому убеждению Ханы, получившей воспитание в доме Кимото, главным человеком в семье должен быть старший сын. Фумио и в голову не приходило соперничать с братом. Напротив, она очень его уважала и за личные качества, и за успехи в учебе. Но после отъезда в Токио самомнения и заносчивости у нее явно прибавилось.

Вторая дочь, Кадзуми, родилась через год после Фумио; Утаэ, третья, еще через два года. Томокадзу, второй сын, был на пять лет младше Утаэ. Малыши души не чаяли в Фумио, и она неизменно отвечала им взаимностью, окружала их заботой. Тут уж Хана не могла пожаловаться на старшую дочь.

Но по какой-то неведомой причине Фумио относилась к матери крайне враждебно и постоянно критиковала ее. Вмешательство Ханы после увольнения господина Тамуры привело девушку в бешенство. «Ну зачем вы полезли в мои дела, мама? Я собиралась бороться до самого конца, даже если бы меня выгнали из школы. Я бы приняла все, что меня ожидало, и посвятила бы жизнь борьбе за справедливость!» Если кто-то не выдерживал и осмеливался прервать ее дерзкие выступления, Фумио тут же заливалась слезами: «Что было не так с господином Тамурой? Школьная администрация должна ответить за его увольнение!» Затем она произносила пылкую обличительную речь, непременно заканчивая ее словами: «В самом деле, мама, вы безнадежно старомодны! Вот увидите, вы станете врагом всех японских женщин, если будете и дальше держать меня в кандалах. Как представительница одного с вами пола, я скажу: это непростительно! Если бы вы не были моей матерью…» И так изо дня в день. Эмоции хлестали через край, и в итоге Фумио переходила на вой. Если бы в этот момент ее услышал кто-то из посторонних, шансы найти ей приличного мужа сравнялись бы с нулем.

Хане ничего не оставалось, как руководить обучением дочери из-за кулис. Особенно взыскательно она относилась к урокам традиционных японских искусств – чайной церемонии, икэбаны и игры на кото, – поскольку считала, что они воспитывают в девушках скромность и утонченность. Фумио же в свою очередь демонстрировала неприкрытое презрение к подобным занятиям. Однако, если уж Хана что решила, она гнула свою линию, не обращая ни малейшего внимания на яростное сопротивление дочери, и той ничего не оставалось, как только смириться.

Когда Фумио выразила желание продолжить образование, Хана заявила:

– Я позволю это, если ты по-прежнему будешь брать уроки искусств.

В тот момент Хана не собиралась взвешивать все «за» и «против» поступления дочки в училище. Просто она хотела, чтобы Фумио успешно окончила Школу для девочек.

Кадзуми и Утаэ уродились совсем другими: обеих с самого детства наставляли быть тихими и скромными, обе усердно учились безо всякого принуждения со стороны матери. У четырнадцатилетней Утаэ проявились музыкальные способности, и она по своей инициативе взялась осваивать не только кото, но и сямисэн.[57]

«Если ваше кото не нужно ни Фумио, ни Кадзуми, можно мне его взять, матушка?» – спросила однажды Утаэ.

Утаэ и Фумио являли собой две противоположности. Материальные блага совершенно не интересовали Фумио; она ни разу не попросила новое кимоно или туфли, не говоря уже о кото. Если бы никто к ней не приставал, она могла бы годами носить старую, расползающуюся по швам одежду. Большинство девочек в школе взбивали волосы, чтобы выглядеть привлекательно, но Фумио все четыре года проходила с одной прической – посередине пробор, на затылке волосы перехвачены лентой. После занятий она принимала участие в марафонских забегах. Она также общалась с девочками, которые зачитывались романами, и обсуждала с ними новые веяния в художественной литературе. К концу дня Фумио окончательно выбивалась из сил.

«Я выпускаю ее из дому в аккуратном кимоно, но она постоянно возвращается обратно в таком виде, как будто побывала на поле брани», – вздыхала Хана. Сколько раз ее материнское сердце разрывалось от боли при взгляде на растрепанную дочь.

А потом вдруг все переменилось. Фумио, как и прежде, прибегала домой с перекошенным воротником, но с начала осени – вскоре после того, как и учителя, и родители решили позволить ей продолжить учебу, – не могла думать ни о чем другом, как только о Токийском женском училище, высшем образовательном заведении, которое открылось в 7-м году Тайсё.[58] Теперь она постоянно витала в облаках.

– Все будет в порядке. Сэйитиро в Токио. Дать им обоим высшее образование – идея неплохая. В конце концов, я тоже скоро буду постоянно наведываться в столицу, – сказал Кэйсаку.

Он сразу согласился отпустить Фумио, но Хана очень переживала по этому поводу – боялась, что без присмотра дочь окончательно отобьется от рук.

– Как насчет Кансая? Там есть два весьма приличных заведения – Женское педагогическое училище в Киото и Женское педагогическое училище в Хигасияме. Оба славятся своими факультетами домашнего хозяйства.

– Но Фумио и слушать не станет о таком факультете.

– Да, знаю. Она уже сама мне это сказала. Раз уж она все равно едет в Токио, тогда только в Мэдзиро. В тамошнем училище отличное отделение домашнего хозяйства.

– Хана, не слишком ли ты настойчива в отношении своего домашнего хозяйства? Вспомни, сама ты получила образование, достойное любого ученого.

– Но Фумио совершенно не интересуется домашними делами. Меня это очень тревожит.

Хана дала старшей дочери то же домашнее образование, которое получила сама, и результат вышел весьма неожиданный. Фумио без труда читала вслух трудные китайские тексты – при этом развивались умственные способности, которыми в свое время Тоёно поражала Хану, – однако достижения культуры совершенно ее не интересовали. И когда Хана время от времени просила Фумио помочь ей перенести некоторые вещи из хранилища в гостиную, девушка не понимала, что имеет дело с антиквариатом, и не испытывала ни малейшего сожаления, если по неосторожности портила или разбивала бесценные вещи. Но больше всего она ненавидела шитье – обязательный предмет, начиная со второго курса. На вступительном экзамене она сделала набросок совершенно не того кимоно, какое просили. В школьные годы все задания по рукоделию за нее выполняли служанки, а Фумио просто относила преподавателю готовые изделия. Но при этом она была не из тех, кто любит обманывать учителей, а потому, бывало, говорила служанке:

– Печальное зрелище.

– Вам не нравится, госпожа? – огорчалась та.

– Ужасно. Это кимоно слишком хорошо пошито. – И Фумио принималась распарывать шов.

Было все-таки в ней нечто очаровательное, несмотря на вызывающее поведение.

«Она никогда не доберется до выпускных экзаменов, если заставить ее изучать домашнее хозяйство, – смеялся Кэйсаку. – Она прямо-таки создана для Токийского женского училища».

Пять девочек из Вакаямы собирались туда поступать. Если бы Фумио решила присоединиться к этой группе, Хана смогла бы с легким сердцем отпустить ее в Токио. Но дочь упорно настаивала на том, что поедет в столицу одна. Хана написала Сэйитиро и попросила у него совета. Ответ, нацарапанный на обратной стороне ее собственного письма, состоял из одного-единственного столбца: «Вы должны учитывать желания Фумио».

Как член кансайского отделения Сэйюкай, Кэйсаку лично заботился об избирателях Юскэ Тасаки, поэтому Хана осмелилась попросить госпожу Тасаки приглядеть за Фумио. В итоге она дала дочери разрешение отправиться в Токио, не забыв заручиться ее обещанием посещать уроки традиционных искусств. Все это было решено осенью.

С тех пор Фумио летала словно на крыльях. В те дни сложных вступительных экзаменов не существовало, и девушка могла позволить себе без умолку болтать о своей будущей жизни в Токио, лишь бы слушатель нашелся.

После того как Фумио получила родительское согласие, даже звук ее шагов по мосту Мусота изменился. Школьницы, которые заботились о своей внешности, предпочитали носить туфли, но Фумио больше нравились деревянные гэта. Она ходила в них все время, за исключением праздников. Однако теперь, когда ей предстояло ехать в Токио, девушка переборола себя и влезла в туфли. Улицы Вакаямы были чисты и опрятны, но дорога до My соты – а это примерно час пешего хода от моста – вдруг стала для нее настоящим испытанием. Климат в префектуре Вакаяма мягкий, зимой земля иногда покрывается инеем, но снега почти не бывает. По утрам начинает припекать солнышко, и школьникам с рабочими приходится месить грязь. К обеду проселочная дорога покрывается ровным слоем слякоти. Фумио решительно печатала шаг, грязь от каблуков туфель летела прямо на подол хакама. Будучи девушкой высокой и упитанной, она даже в обычных условиях являла собой впечатляющее зрелище, а уж когда шагала по дороге, размахивая руками, словно солдат на параде, не узнать ее даже издалека было просто невозможно.

– Добрый день, дядюшка Сигэ! – крикнула она проходившему мимо крестьянину.

– О, ты сегодня пораньше вернулась?

– Да. Пока!

И Фумио пошла дальше.

– Милая она барышня, но хлопот от нее матери наверняка хватает. Не слишком ли она энергична для девушки?

– Она во всех мальчишеских затеях участие принимает: и по деревьям лазает, и на рыбалку ходит, и в войну играет. Я все думал, что будет, когда девчонка подрастет. Она нисколько не меняется!

– Я слышал, что однажды кто-то прибыл из Ямато с брачным предложением. Когда ему сказали, что старшая дочь Матани ловит рыбу у канала, сват очень удивился, решил, что она еще маленькая, и уехал обратно.

Фумио не подала виду, что подслушала этот разговор, и, не замедлив шага, продолжила свой путь на север. Через некоторое время она уже входила в ворота особняка Матани, обнесенного толстой земляной стеной. Ворота эти были гораздо солиднее, чем в храме Дайдодзи, толстое черное дерево являло собой резкий контраст со свежевыкрашенными белоснежными стенами. Справа – хранилище, слева – мужская половина, перед которой постоянно толклись старики. Эти «пожизненные сотрудники», бывшие арендаторы, по той или иной причине так и остались холостяками. Жизнь они вели беззаботную, работали на земле Матани или на стороне, когда кому-то срочно требовались лишние руки.

Тропинка вела прямо к саду. Справа – хурма, слева – стена, отгораживающая сад. Фумио перелезла через стену и оказалась прямо у входа.

– Я дома!

Внутри царил полумрак. Девушка задвинула за собой сёдзи.

– Это ты, Фумио? – позвала мать из комнаты в конце коридора.

Фумио поднялась к себе на второй этаж, поставила сумку с книжками на пол и сняла хакама, оставшись в длинном кимоно. Быстренько сменив чулки на таби, она снова спустилась вниз. Каждый член семейства Матани был обязан докладывать о своем приходе и уходе. Фумио полагалось явиться к матери, сесть, как того требует этикет, прижать ладони к полу и официально доложить о своем возвращении.

Как Фумио и ожидала, мать чернила зубы Ясу.

– Добро пожаловать домой, – повернулась к дочери Хана. – Не рановато ли ты сегодня? А как же урок у госпожи Мацуямы?

– Госпожа Мацуяма заболела, урок отменили, – не моргнув глазом соврала девушка.

На самом деле Фумио после школы отправилась прямиком домой, у нее и в мыслях не было идти на урок чайной церемонии.

– Правда? – заподозрила неладное Хана.

Фумио почувствовала себя неловко, один промах – и все, дело может кончиться весьма плачевно. Единственный выход – исчезнуть с глаз долой, потому что провести мать, которая знает ее как облупленную, вряд ли получится.

Служанки готовили обед у колодца, огонь в кухне еще не горел. Ясу неизменно выбирала именно этот самый хлопотный час дня, чтобы попросить: «Хана, пожалуйста, покрой мои зубы охагуро[59]». И обязательно получала ответ: «Да, матушка».

Хана никогда не отказывала свекрови. Отложив все свои дела, она разводила огонь в переносной плите. Потом перекладывала разгоревшиеся угли в жаровню-хибати, посыпала их золой и ставила на решетку горшочек с охагуро. Состав медленно плавился, и она правой рукой наносила его кисточкой на зубы Ясу, левой придерживая ее за подбородок. Комнату, где осуществлялась эта процедура, все называли «дайдокоро»,[60] но она не предназначалась для приготовления пищи. В этой части страны «дайдокоро» означало гостиную, а не кухню.

Две женщины сидели лицом к лицу в центре крохотной дайдокоро в доме Матани. От этой житейской сценки веяло холодком, возможно, отчасти потому, что Ясу, которая готовилась справить свой восемьдесят восьмой день рождения, была абсолютно слепа. Она никогда не уделяла своей внешности слишком много внимания, однако, постарев, взяла за правило выглядеть чисто и опрятно. Войдя в этот дом невестой, Хана редко видела, чтобы ее свекровь чернила зубы в присутствии посторонних. Время от времени она замечала, что черный лак на передних зубах Ясу стерся, обнажив белую эмаль, но не могла сделать свекрови замечание. Ясу со своей стороны всегда чувствовала себя скованно в присутствии невестки, но, окончательно лишившись зрения, начала пользоваться безмерной добротой Ханы.

«Хана, посмотри, не помялось ли это кимоно…»

«Хана, у моей чайной чашки край откололся. Купи мне новую в городе…»

«Хана, я хочу прогуляться по саду. Идем со мной…»

Роняя палочки для еды, она непременно звала на помощь невестку, а если вдруг служанка подавала их ей, тотчас получала строгий выговор. Те, кто знали Ясу как женщину добродушную и покладистую, поражались произошедшей в ней перемене. Однако Хана никогда не выказывала раздражения и с радостью выполняла все просьбы свекрови. Она считала своим долгом заботиться о старухе, которая больше не являлась хозяйкой дома и не имела реальной власти.

По мере того как обязанностей у Кэйсаку прибавлялось, ему стала требоваться помощь жены. Всякий раз, когда кто-нибудь из его избирателей попадал в полицейский участок в деревне Исао или в городе Вакаяме, родственники бедолаги шли на поклон к Кэйсаку. И Хана вместо мужа бежала вызволять заключенного. Будучи женщиной образованной и сообразительной, обладая достоинством и безупречным характером, она не могла оставаться простой домохозяйкой. Кроме всего прочего, ей приходилось заботиться о большой семье из двух мальчиков и трех девочек. Кэйсаку постоянно был в отъезде по делам, поэтому вся ответственность за образование детей целиком и полностью лежала на плечах Ханы. Она также приглядывала за слугами и служанками, выступала посредницей в спорах, возникающих между арендаторами, и утешала их в час беды.

К тому же Ясу постоянно отрывала Хану от дел своими бесконечными просьбами. Если бы свекровь не ослепла, Хана еще подумала бы, выполнять их или нет.

Фумио, в свою очередь, не упускала случая пожурить мать за бесхарактерность: «Вы сами виноваты, мама. Потакаете всем бабушкиным капризам. Вы ее избаловали. Она беззастенчиво пользуется своей слепотой. Вы вбили себе в голову, что женщина непременно должна быть преданной и покорной, вот и стали рабыней в семье».

Хана сидит в гостиной у жаровни и сосредоточенно чернит зубы Ясу – эта картинка стала для Фумио карикатурой на женщину и семейную жизнь.

– Пожалуйста, откройте еще раз рот.

Ясу исполнила просьбу невестки. Коренные зубы почти все выпали, но резцы остались – четыре сверху и четыре снизу. Ясу никогда не отличалась особой красотой, но очень гордилась своими зубами. Каждое утро и каждый вечер, почистив зубы, она наносила на них охагуро; и вот теперь в возрасте восьмидесяти семи лет у нее остались восемь вполне здоровых зубов. Она уже десять лет не видела белого света. Чувствуя, что обязана сохранить хотя бы зубы, Ясу через день заставляла Хану покрывать их охагуро.

Хана окунала кисточку в черный состав, снова и снова красила зубы свекрови. Мало-помалу они приобретали черный металлический блеск. Только недавно Хана поняла, насколько это красиво. От коричневых губ Ясу разбегались морщинки, время от времени из плотно закрытых глаз текла слизь. Седые волосы и брови приобрели желтоватый оттенок, ее лицо было истинным олицетворением безобразной старости. И только зубы, за которыми она так тщательно ухаживала, остались сильными и здоровыми. Хана не обращала внимания на ворчание Фумио. Работая кисточкой, она словно передавала часть своей энергии старухе, чья жизнь клонилась к закату.

Неожиданно Хана сообразила, что Фумио потихонечку пробралась к выходу и уже влезает в деревянные гэта.

– Ты куда, Фумио?

– К Хирата из Ягайто, – виновато потупилась дочь.

– Зачем это?

– Поболтать о моем отъезде в Токио.

– Опять? Хватит уже надоедать окружающим своим училищем.

– Не буду. Я быстро.

В воротах Фумио столкнулась с Кадзуми, которая как раз возвращалась из школы. Воротник ее кимоно, как всегда, являл собой образчик опрятности, иногда она прикалывала к хаори бантики. В отличие от старшей сестры Кадзуми рьяно пеклась о своей внешности.

– Ты уже дома?

– Да. Прогуляла урок чайной церемонии. Ты только матери не говори.

– Но госпожа Мацуяма и правда не будет давать уроки в этом месяце. У одного из ее родственников свадьба.

– Да ну? А я и не знала. Могла бы и не врать матери!

Сестры расхохотались.

– Ты куда?

– В «Синъикэ». Об этом тоже молчок, хорошо?

– Конечно.

– Ну ладно, я пошла.

– Передавай дяде привет. И Эйскэ тоже.

– Обязательно.

Фумио сложила руки под кимоно, за пазухой, как мальчишка, и, немного ссутулившись, направилась по дороге, бегущей на север через рисовые поля. Косаку вот уже много лет не общался с семьей, появляясь исключительно на буддийских поминальных службах. Фумио не помнила ни одного случая, чтобы дядя добровольно посетил Агэногайто, его жена тоже редко жаловала их своими визитами. Всякий раз, когда речь заходила о младшей ветви, Хана, которая не имела привычки говорить о людях плохо, сводила брови у переносицы. «Такой эгоистичной пары я в жизни не видела» – вот и все ее слова.

Отношения между дядей и матерью всегда оставались натянутыми, и Фумио чувствовала это. Семьи поддерживали связь через нее. Эйскэ, сын Косаку, родился на год позже Фумио и, соответственно, учился на курс младше, но двоюродные брат с сестрой прекрасно ладили. Фумио частенько наведывалась в «Синъикэ». Не утративший своего цинизма Косаку полюбил племянницу как родную дочь.

– Добрый день. Эйскэ дома? – крикнула Фумио у входа, да так, что ее услышал даже дядя в своем кабинете, располагавшемся в глубине дома.

– Как хорошо, что ты пришла! Эйскэ уроки делает. Входи, – выглянула из кухни тетя с полотенцем на голове.

К тридцати изящная Умэ неожиданно набрала вес, и теперь складывалось такое впечатление, что она еле передвигается. Однако пухленькое личико не портила ни единая морщинка, словно Умэ и не приходилось одной выполнять все обязанности по дому и вне его, начиная от работы в поле и кончая подогревом воды для мытья.

Тетя сняла полотенце и вежливо поклонилась. Фумио отметила про себя, что ее волосы собраны в простой пучок, как у обычной служанки. Умэ очень отличалась от Ханы, которая обожала замысловатые прически.

– Как твоя матушка? Здорова ли? Это хорошо. Передавай ей мои наилучшие пожелания. Мне так жаль, я была очень невнимательна к ней…

Семнадцать лет минуло с тех пор, как Умэ, которая родилась и выросла в городе, вошла в «Синъикэ» невестой, и за это время она в совершенстве овладела диалектом Мусоты. Фумио решила не напоминать тете о том, что Хана тоже не баловала ее вниманием. Лихорадочно раздумывая над тем, как бы увести разговор в другую сторону, девушка обвела взглядом прихожую.

– Тетя Умэ, это что, велосипед?

– Да, велосипед.

– Какое чудо! Эйскэ выпросил, да?

– Да.

– Здорово! Я так ему завидую!

Робко коснувшись руля, Фумио засыпала тетю вопросами. Когда его купили? Умеет ли Эйскэ кататься? Ездит ли он на нем в школу?

– Иди сюда, Фумио, – позвал ее Косаку.

Эйскэ бился над задачками в гостиной. Стоило кузине переступить порог комнаты, как он напустил на себя горестный вид. Двое детей Косаку, Эйскэ и Мисоно, учились не так хорошо, как их двоюродные братья и сестры. И Фумио, и Сэйитиро считались лучшими учениками в классе, но Эйскэ, к разочарованию отца, всегда оставался не более чем середнячком. Стараясь не отстать от Ханы, Косаку довольно рано начал подумывать об образовании детей. Эйскэ, который ходил в третий класс средней школы, силой заставляли учиться, но достижения мальчика не отвечали непомерным требованиям отца.

Уповая на то, что с приходом кузины ему удастся избавиться от домашнего задания, он с надеждой уставился на Косаку.

– Ты умеешь кататься на велосипеде, Эйскэ? – невинно поинтересовалась Фумио.

– Нет пока. Я учусь. Это не так легко, как кажется, знаешь ли.

– Нисколько не сомневаюсь. Можно мне тоже поучиться?

– Ты решил задачку, Эйскэ? – вмешался стоявший в сторонке Косаку.

– Еще нет.

Косаку отчитал сына, но тот лишь почесал голову, совершенно не расстроившись.

– Немедленно заканчивай, не то останешься без обеда.

– Что там у тебя? Домашнее задание? – заглянула Фумио в его работу.

– Я все прекрасно понял, когда учитель показывал нам решение на доске, но сам повторить не могу.

– Дай-ка я погляжу. Господи, ну надо же, какие задачи в средней школе дают! Прямо не знаю, сумею ли я справиться…

Фумио уселась рядом с Эйскэ, взяла листок бумаги и карандаш, нарисовала треугольник и задумалась над задачкой.

Вскоре рядом с фигурой уже красовались пять строчек решения.

– Ответ правильный?

– Ну да. Именно так учитель и решал.

Косаку, который до сих пор нетерпеливо переминался с ноги на ногу, перестал хмуриться и отпустил сына. Сам он разбирался в истории и литературе не хуже учителей средней школы, но в математике и естественных науках едва дотягивал до уровня Фумио.

Эйскэ убежал, прихватив с собой учебник, а Фумио с дядей уселись друг напротив друга у раздвинутых сёдзи и смотрели на сад, в котором уже сгущались вечерние тени. Умэ молча подала им чаю со сладостями.

– Ты не останешься на ужин, Фумио? – спросила она.

– Мы бы чаще приглашали тебя сесть с нами за стол, будь наша еда лучше той, что подают у вас, – добавил Косаку.

– С удовольствием останусь. Мне очень нравится, как вы готовите, тетя Умэ.

– Ох, лиса!

Косаку шумно отхлебнул крепкого зеленого чаю.

– Ты скоро в Токио уезжаешь, да?

– Точно. Как бы не лопнуть от радости. Не могу усидеть на месте, когда из школы возвращаюсь. Дом у нас такой старомодный! У меня сердце из груди выскакивает, стоит подумать, что я скоро уеду.

– Но учиться в Токио не так просто, как кажется, Фумио. Если будешь относиться к занятиям спустя рукава, угодишь в весьма затруднительное положение. Бери пример со своей матери, она всегда была женщиной умной и волевой.

– Но дядя, о какой силе воли вы говорите? Мама всю жизнь у отца на побегушках. Сейчас сидит в гостиной и чернит бабушке зубы. Смотреть противно, как она смиренно потакает бесконечным капризам старухи. А что до моего образования, так это один сплошной чай, да цветы, да музыка. Похоже, она не понимает, что мы живем в новой эпохе.

– Смешная ты девочка! Мне тоже твоя мать не нравится, но по другим причинам. Не вижу ничего плохого в том, что она чернит зубы своей свекрови и преданно служит мужу. Но видеть, как она сознательно придерживается старомодных обычаев, действительно невыносимо.

Фумио выкатила от изумления глаза. Косаку прихлебывал суп с кусочками морского леща с таким видом, будто одновременно смаковал бранные слова, брошенные в сторону своей невестки. Дядя выглядел намного старше своих сорока шести лет, и все из-за циничного отношения к жизни. Он рано поседел. Необычайно длинные волоски бровей затеняли проницательные глаза, лоб испещрили глубокие морщины. Посторонний человек наверняка сказал бы, что он лет на десять старше своего брата.

– Дядя…

– Да?

– Я давно хотела кое-что у вас спросить.

– Что такое? Говори, дитя мое.

– Почему вы с мамой не ладите? Странно это как-то.

Умэ с дочерью начали убирать со стола и теперь мельтешили между кухней и гостиной.

– Пойдем в мою комнату. Умэ, принеси нам горячего чаю.

Фумио прошла следом за дядей в кабинет. Между этими двумя существовала настолько тесная душевная связь, что даже дети Косаку не имели права вмешиваться в их разговоры. Почувствовав свободу, Эйскэ и Мисоно поспешили к себе и, расстилая постель, затеяли возню, словно малые дети.

Умэ так и не привыкла к высокому статусу матери семейства. Она без возражений отправилась наводить порядок, а Косаку все бубнил и бубнил – угодить ему было очень сложно. По мере того как семья увеличивалась, рос и дом, но служанки по-прежнему не было. Такое положение вещей устраивало только Косаку. Он, как хозяин, заставлял жену и детей выполнять всю работу.

– Хочешь адзукиана?

Косаку открыл небольшой сундучок у жаровни, вытащил мармелад и поделил его палочками-хаси на пять равных частей. Мисоно принесла чай.

– Посиди с нами, Мисоно, – сказала Фумио.

– Спасибо, но меня Эйскэ зовет… – Девочка замешкалась на мгновение, вопросительно заглянув в глаза отцу, и выскочила из комнаты.

Косаку обращался со своей дочерью точно с прислугой. Скривившись, он откусил от толстого куска адзукиана и принялся молча жевать.

– Фумио…

– Да?

Косаку залпом выпил чай, вытер губы и взглянул на племянницу:

– Ты знаешь, что такое «жизненная энергия»?

– Если вы о главном значении этого выражения, то да, знаю.

– Те, кто наделен ею, сильны, а у кого ее нет – слабы. Твоя мать – яркий пример сильной женщины. Ее можно сравнить с Кинокавой, которая лениво несет к морю свои зеленые воды и кажется такой мирной и спокойной, но при этом захватывает по пути все слабые речушки, что текут в том же направлении. И жизненная энергия в ней сокрыта неисчерпаемая. Она также может добровольно излить свои воды в сильную, многообещающую реку. Давным-давно Кинокава шла мимо Киномото и ее устье находилось чуть севернее современного. К югу располагалась река помощнее, Кинокава слилась с нею и изменила свое русло.

В словах Косаку читался скрытый смысл. Фумио не сводила с дяди глаз и даже не кивала в ответ, боясь неправильно понять его. Девушка молча внимала торжественному монологу.

– Твоя мать хотела, чтобы я влился в главный поток. Пыталась действовать через Умэ, подчинить сначала ее своей воле. Полагаю, она считала нас слабыми реками, начисто лишенными жизненной энергии, но есть ведь узенькие речушки, которые текут параллельно Кинокаве, такие как, например, Нарутаки, и поглотить их трудно, если не сказать – невозможно. Мы похожи на них. Годится такой ответ на твой вопрос о том, почему мы с Ханой не ладим?

– Тогда я тоже как речка Нарутаки! Мать восемнадцать лет меня растила, но я не оправдала ее ожиданий.

– Поэтому мы с тобой прекрасно понимаем друг друга.

– По крайней мере, мы думаем одинаково.

– Как ты считаешь, кого я имел в виду, когда говорил о сильной, многообещающей реке?

– Наверное, моего отца. Мать говорит, что в один прекрасный день он обязательно станет государственным министром. Вот почему мы должны хорошенько заботиться о нем.

– Государственным министром? Ну и ну! Похоже, председатель собрания префектуры и впрямь великий человек! – фыркнул Косаку.

Фумио почувствовала себя неловко. Она всегда была настроена против матери, но надсмехаться над отцом не могла и не хотела, несмотря на то что недавно до нее дошли весьма неприятные слухи.

– Дядя, я слышала кое-что странное про отца…

– Что именно?

– Что у него в городе есть любовница.

Пару недель в месяц Кэйсаку проводил вне дома. И так продолжалось по меньшей мере последние два года. Но разговоры про любовницу начались совсем недавно. Если верить сплетням, три месяца назад он выкупил одну гейшу.

– Это правда? – Косаку скрестил руки на груди и погрузился в свои мысли. Лицо оставалось невозмутимым, но глаза выдавали бушевавший в нем гнев. Косаку оборвал все связи с внешним миром, оставив только книги и газеты, и слухи до него доходили редко. Племянница поразила его своими новостями в самое сердце.

– Когда я думаю, как предали маму, которая целиком и полностью посвятила себя мужу и семье, мне кажется, что она сама во всем виновата, раз позволила отцу стать таким эгоистом.

– Ты мыслишь необычайно логично для девочки, Фумио.

Косаку заметил, что чай его остыл, допил остатки и добавил в глиняный чайник кипятку. Затем налил себе и племяннице горячего чаю. Фумио, которая следила за движениями дяди, отметила про себя изящество его пальцев и покраснела – ей стало стыдно за то, что под ее давно не стриженными ногтями скопилась грязь.

– Мать знает о другой женщине? – спросил Косаку.

– Понятия не имею. Все считают ее женщиной щепетильной, особенно в отношении таких вещей, поэтому я сильно сомневаюсь, что кто-то осмелился сказать ей правду в глаза.

– Верно рассуждаешь.

– Не думаю, что она стала бы ругаться с отцом, даже если бы узнала правду. В конце концов, однажды он станет государственным министром.

На губах Косаку заиграла циничная улыбочка.

– Общество защиты прав женщин вот уже более десяти лет существует, – пылко продолжала Фумио, – и теперь, когда женщины наконец-то осознали свое удручающее общественное положение, невыносимо видеть, что мать совсем не изменилась. Я жду не дождусь, когда вырвусь из удушающей атмосферы нашего дома. Не то чтобы мне сильно хотелось стать активисткой в борьбе за права женщин, но я никогда не буду такой старомодной, как мать.

Дядя молча слушал юную племянницу. Представления Фумио о матери кардинально отличались от его собственных, и это огорчало Косаку. И все же они оба противостояли Хане, пусть каждый по-своему, и тянулись друг к другу. И Косаку, и Фумио терпеть не могли «идеальную женщину», известную миру в качестве элегантной дамы, жены Кэйсаку Матани.

После женитьбы на Умэ Косаку прекратил общение с Ханой, желая избавиться от ее влияния. Фумио в свою очередь пыталась получить независимость от матери, уехав в Токио. На уровне подсознания и Косаку, и Фумио боялись, как бы Хана не поглотила их, останься они рядом. И все же, хотя в разговоре с дядей Фумио и обвиняла свою мать в старомодности, дома ей приходилось мириться с нынешним положением вещей. В присутствии Ханы все домашние вели себя как полагается.

– С сегодняшнего дня я буду учить тебя игре на кото, – заявила однажды Хана.

Фумио не стала возражать. Она должна была брать уроки музыки после школы прямо в городе, но постоянно прогуливала и лгала матери. На втором году обучения девочка и вовсе забросила эти занятия. С весны третьего года преподавателей стали приглашать на дом. Однако Фумио либо опаздывала на уроки, либо вообще не являлась. Когда в конце концов она садилась напротив учителя, не могла запомнить самую элементарную мелодию, даже если сто раз ее проигрывала. Причем не столько не могла, сколько не испытывала ни малейшего желания напрягаться. Хана не скупилась на деньги и похвалы, но несмотря на это педагоги, у которых имелась хоть капля гордости, неизменно уходили домой недовольные или вообще в ярости. Хане приходилось низко кланяться и уговаривать их проявить к ее чаду снисходительность. За это время сменились три преподавателя, больше звать было некого. Но Хана не оставляла надежды обучить дочь игре на кото. Младшие сестры увлеклись музыкой с самого первого урока, а Фумио упорно не желала радовать свою мать. И подобное упрямство, по мнению Ханы, было непростительно.

Для воскресных утренних уроков игры на кото избрали помещение, называвшееся в доме Матани «хранилищем древностей». Фумио чувствовала себя напряженно, но Хана не обращала внимания на душевное состояние дочери. Она обращалась с ней точно с новичком и придиралась к каждой мелочи: как ученица сидит за инструментом, как надевает плектры из слоновой кости, как ведет себя с учителем.

Доводилось ли вам любоваться

Серебряным павильоном,

Что в столице?

Ворота его из клевера,

Стены его из нандины.[61]

Фумио предстояло без нот выучить старинную песню, которая, скорее всего, была неизвестна даже городским преподавателям игры на кото.

– Еще раз…

Сколько бы Фумио ни играла эту мелодию, Хане не нравился результат. Не может быть, чтобы девочка, несколько лет бравшая уроки музыки, была не в состоянии исполнить такой простой мотив! Но терпения Хане было не занимать. В отличие от всех предыдущих учителей она делала вид, что не замечает отсутствия у Фумио интереса к уроку.

Кадзуми и Утаэ давно выучили этот отрывок. Даже когда сестры уже ходили по дому, напевая песню под нос, а Утаэ пыталась подобрать ее на сямисэне, Фумио все еще не могла справиться со своей задачей.

В конце концов ей удалось-таки соединить слова с мелодией. Но играла она настолько скверно, что любой, у кого имелся мало-мальский слух, с полной уверенностью сказал бы: девушка совершенно не ощущает ни легкости стиха, ни изысканной простоты композиции. Хана вознамерилась во что бы то ни стало дождаться, когда ее дочь поймет – как бы ловко ни бегали по струнам одетые в плектры пальцы, кото будет издавать лишь пустые звуки, если человек не ценит музыки и не пропускает ее через себя. Ведь кото – живой организм. Истинной сути предмета – не важно, какого именно, – не поймешь, пока не начнешь питать к нему теплые чувства. Если говорить не от сердца, никогда не получишь достойного ответа. Хане хотелось донести до дочери эти простые истины с помощью кото. Когда Фумио даст себе труд по-настоящему задуматься, что такое «семья», «род», «обязательства», вместо того чтобы слепо отвергать эти понятия, она получит ответ, полный жизненной силы, побуждающий не к разрушению старого, а к созданию нового. Хана пыталась достучаться до дочери, которая огульно отрицала древние традиции, даже не желая задаться вопросом, откуда они появились и почему живы до сих пор.

Но увы! Фумио видела перед собой не мудрую наставницу, а всего лишь не в меру строгую даму и упрямую мать, которая мучает ее, принуждая играть на ненавистном инструменте. «Интересно, что хуже: дернуть за струну и порвать ее или провести по кото плектром, чтобы получился тошнотворный скрип?» – рассеянно думала девушка. Это, конечно, были всего лишь фантазии, в жизнь она их воплощать не собиралась. Однако у нее имелся свой способ развеять тоску до того, как чувство подавленности станет невыносимым. Она уже давно пришла к выводу, что уроки музыки и цветочной композиции – никчемная трата времени, но бороться с этим бесполезно, а потому убедила себя: ни в коем случае нельзя выказывать своего отвращения, какими бы противными ни были занятия. Фумио старалась подавить зевоту, пока мать терпеливо ожидала от нее сосредоточенности. Стоило кому-то появиться в соседней комнате, девушка навострила ушки и прислушивалась к разговору. Когда слушать было нечего, взгляд ее блуждал по хранилищу. Одним словом, она делала все, лишь бы не концентрировать внимание на музыке.

Хана отличалась отменным художественным вкусом, любила окружать себя красотой и часто заменяла в нишах-токонома всякие безделушки и современные вазы изделиями из хранилища. И ее свекор, и его отец очень интересовались древностями – свидетельством тому было огромное количество оставшихся после них бесценных вещиц. Но не менее очевидным являлся еще один факт: Матани не имели привычки извлекать эти произведения искусства на свет и наслаждаться их изяществом. Хана же смело выставляла напоказ и автограф Рая Санъё,[62] и бесценные гравюры прославленных мастеров. Когда появлялась возможность, она украшала токонома в гостиной инкрустированной драгоценными камнями подставкой для зеркала и прелестными шкатулочками для белил, которые входили в ее приданое.

Как только Фумио становилось скучно, она принималась разглядывать эти фамильные сокровища. Кувшин, появившийся в хранилище задолго до ее рождения, пейзажные свитки, которые сворачивали и разворачивали бесчисленное количество раз, прежде чем Хана стала хозяйкой дома Матани, – все это имело невероятную ценность и передавалось из поколения в поколение. Чайные чашки и разнообразные вазы прожили здесь так долго, что потемнели от времени, как и толстые балки самого особняка.

Постепенно Фумио привыкла к урокам и уже не находила их невыносимыми, но сказать, что она ждала их с энтузиазмом, было бы большим преувеличением.

– Принеси кото, – скомандовала как-то мать.

Хана взяла свой инструмент и пошла по коридору в направлении гостиной. Фумио послушно плелась следом, раздумывая, куда мать ее ведет и где у них будет проходить урок. У гостиной Хана свернула к кладовым, расположенным в северной части здания, и далее – к хранилищу. Дверь была приоткрыта, словно ожидала их появления. Хана бросила взгляд через плечо. Не говоря ни слова, она взяла кото поудобнее и вошла.

Служанки вычистили помещение. Свет лился из крохотного открытого окошка на втором этаже, падая на пол под тем же углом, что и лестничный пролет. Все было устроено таким образом, что вентиляция и температура поддерживались сами собой, а потому воздух здесь был сырым и тяжелым даже в этот засушливый период ранней зимы. Мать и дочь опустились друг напротив друга, перед каждой – кото. Циновка, на которой они сидели, располагалась вдали от солнечных лучей, но холода не ощущалось.

– Никакие звуки сюда не доносятся, тут ты не станешь отвлекаться. Сконцентрируйся на музыке, – торжественно проговорила Хана. Она позволила дочери перейти от «Серебряного павильона» к новой мелодии. Для начала Хана сама сыграла этот мотив, чтобы у Фумио сложилось правильное представление о нем. И музыка, и стихи отдавали стариной, Фумио слышала их впервые. Композиция мало чем отличалась от предыдущей: такая же простенькая, без изысков, темп медленный, тягучий.

– Я сыграю еще раз, слушай внимательно.

Хана с чувством исполнила отрывок, который навевал ей воспоминания о детстве. В своем упорстве научить Фумио музыке она и сама в какой-то мере стала пленницей инструмента. Ее старинное, почти семи сяку в длину кото было совсем не похоже на новое кото Фумио, пусть из прекрасного дерева, но совершенно безвкусное по оформлению. Боковые панели кото Ханы были украшены ржанкой и волнами золотого лака. Этот инструмент Тоёно лично заказывала в Киото, и выбор был осуществлен с особой тщательностью. Струны его производили глубокий звук, отдававшийся ностальгией в голосе Ханы.

Увидев, с каким воодушевлением поет мать, Фумио поняла, что ей никогда не сравниться с сидящей перед ней женщиной. И эта мысль зажгла в душе огонек раздражения. Хана, которой уже сравнялось сорок четыре, вот уже десять лет носила одну и ту же замысловатую прическу почтенной замужней дамы, но красота ее не меркла с годами. Она не старалась казаться моложе своих лет – напротив, изо всех сил пыталась соответствовать своему возрасту. Ее кимоно было пошито из пурпурной ткани с жемчужным отливом и мелким набивным узором, на рыжеватом поясе – тот же древесный мотив. Лицо светилось зрелостью сорокалетней женщины. Хана продолжала беречь красоту в строгом соответствии со своим возрастом. При этом она сумела сохранить свет юности; свет, который, скорее всего, не покинет ее еще много лет.

Фумио вздохнула. В привыкших к полумраку глазах загорелось упрямство. Взгляд заметался из угла в угол, особо отметив два продолговатых сундука – один черного лака, другой красного – и аккуратно поставленные друг на друга павлонивые коробочки самых разных размеров. На каждой из них имелся список содержимого, и Фумио прищурилась, стараясь прочесть написанные рукой матери названия, чтобы хоть немного развеять тоску: «тарелка Ко-Кутани с алым орнаментом», «китайский лев из селадона[63]», «украшение с облаком и драконом».

Хана почти закончила играть мотив во второй раз, когда вдруг поняла, что Фумио не обращает на нее никакого внимания.

– Ты по-прежнему отказываешься слушать, Фумио? – взорвалась мать, и девушка ощутила острую вспышку боли. Хана ударила ее по правой руке, лежавшей на струнах кото. Плектры на пальцах Ханы вонзились в тыльную сторону ладони дочери. Нежная кожа лопнула в трех местах, потекла кровь. Хана и Фумио уставились на красные струйки, прекрасно различимые даже в полумраке.

Фумио не могла припомнить, чтобы мать когда-либо давала волю своим чувствам или поднимала на нее руку, поэтому застыла в изумлении. Вместе с тем она испытала неведомое доселе таинственное чувство, но у нее не было времени проанализировать его. Девушку вдруг обуяло нестерпимое желание заставить мать устыдиться своего нелицеприятного поступка. Фумио была слишком молода, чтобы понять одну простую вещь – раздражительность матери вызвана тем, что отец перестал уделять ей внимание.

Царапины заживали долго, но и после того, как они затянулись, на руке остались три шрама – три четкие полоски. Всякий раз, когда Фумио смотрела на них, она неизменно думала о предстоящем отъезде в Токио.

И все же девушка по-прежнему продолжала испытывать перед матерью благоговейный трепет и в ее присутствии вела себя тише воды ниже травы. После того происшествия она безропотно посещала остальные занятия, всякий раз повторяя себе, что терпеть осталось недолго.

Уроков игры на кото больше не было. Хана приходила в ужас от мысли, что она ударила до крови родную дочь, и старалась изгнать из памяти это неприятное воспоминание. Но не прошло и полугода, как Хана снова потеряла над собой контроль, теперь уже на глазах у двух младших дочерей и прислуги. И причиной тому вновь стала Фумио.

Последний семестр подходил к концу, и Фумио постоянно витала в облаках, мечтая о Токио. Может, ужиться с ней действительно было непросто, но никому не хотелось, чтобы она уезжала. Девушка продолжала повергать в смущение благопристойных жителей провинции Кии своим поведением. Но люди стали относиться к ней более терпимо, чем прежде, и даже посмеивались втихомолку. Фумио спала и видела, как бы поскорее покинуть свою малую родину, к которой никогда не питала особой любви и привязанности. Жизнь в столице Японии – вот что было ей по душе.

Занятия в школе заканчивались в четыре, но домой она приходила затемно. Однако в тот день Фумио действительно слишком сильно задержалась, даже если учесть, что она должна была пойти на дополнительные уроки.

– Где Фумио? Чем она занимается? – спросила Хана, увидев, что старшей дочери нет за ужином.

Кадзуми, Утаэ и десятилетний Томокадзу ответили уклончиво, стараясь не смотреть матери в глаза.

Только Хана не знала, где в последнее время пропадает ее старшая дочь. Младший брат, сестры и несколько служанок были в курсе, но никто не решался донести на Фумио. Не то чтобы они боялись, просто изо всех сил пытались скрыть от Ханы проказы Фумио, прекрасно понимая, что матери это очень не понравится. Вместо того чтобы возвращаться домой, Фумио каждый день после школы направлялась в «Синъикэ», брала велосипед Эйскэ и каталась на нем по игровой площадке начальной школы My соты. Вся деревня только об этом и говорила. Местные жители знали о натянутых отношениях между Ханой и Косаку, к тому же они питали к Фумио теплые чувства, а потому тоже не могли пожаловаться на девушку. Все как один с тревогой ждали того дня, когда Хана обо всем узнает.

И вот однажды в пятницу Фумио сама показала матери, чем занимается, нисколько не беспокоясь о переживаниях окружающих. Щеки девушки раскраснелись на холодном зимнем ветру. Она слезла с велосипеда у ворот дома Матани и занесла его в сад. Потом снова села в седло, опираясь на хурму, и начала крутить педали.

– Томокадзу, Томокадзу! Иди погляди, как я на велосипеде катаюсь! – громко позвала Фумио.

Кадзуми и Утаэ выскочили из дому. Из дверей высунулись головы любопытных служанок.

Девушка сделала пару кругов по саду на глазах у изумленной публики, потом обернулась и одарила зрителей победной улыбкой в доказательство того, что прекрасно владеет искусством верховой езды. В это время года, когда арендаторы делились с землевладельцами своим урожаем риса, сад Матани был устелен циновками с зерном. Места было, конечно, гораздо меньше, чем на школьной площадке, но вполне достаточно, чтобы продемонстрировать приобретенное мастерство.

Фумио недавно вернулась к красно-коричневым хакама. Когда она садилась на велосипед с рамой и начинала крутить педали, подол хакама задирался самым возмутительным образом. Более того, в тот день на ней были таби и гэта вместо чулок и туфель. Кадзуми и Утаэ чуть не рухнули в обморок, увидев белые голени Фумио. Младшие сестры были девочками воспитанными и никогда не позволяли себе выставлять тело напоказ. Это считалось крайне неприличным.

И только Томокадзу невинно поддержал сестру:

– Ну и как?

– Чудесно! Когда едешь против ветра, мир совсем другим кажется! Скажу отцу, пусть купит велосипед для местного Общества молодых людей.

– Правда скажешь? Тогда я тоже попрошу его купить мне такую штуку.

– Непременно попроси. А я замолвлю за тебя словечко.

– Интересно, у меня получится? Не слишком ли он велик для меня?

– Нет. Хочешь попробовать?

Девушка уже собиралась остановиться, когда почувствовала чье-то присутствие у себя за спиной и упала.

– Фумио!

Это была Хана. В спешке она даже не вспомнила о гэта и выскочила в одних таби. Лицо бледное, правое веко дергается.

– Откуда у тебя этот велосипед?

– Взяла у Эйскэ.

У Фумио не было времени придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. Она поднялась и начала отряхиваться, стараясь скрыть свое смущение.

– Фумио! – взвизгнула Хана, грубо схватила дочь за руку и поволокла в дом. – Ты все это время училась кататься, не сказав мне ни слова?

– Но, матушка…

– Разъезжала по деревне, да, бесстыжая девчонка?

– Но…

– Сколько еще ты намерена испытывать мое терпение? Что еще собираешься выкинуть, чтобы досадить мне? Как далеко думаешь зайти?

– Мне очень жаль, но…

Хана не дала Фумио возможности оправдаться. Она тащила дочь к хранилищу, по пути осыпая ее малопонятными ругательствами. Как только Фумио сообразила, что ее собираются запереть в темной комнате, она начала завывать, словно малый ребенок:

– Мне очень жаль, матушка! Простите меня, пожалуйста! Я не права!

Одной рукой Хана раздвинула фусума, другой что есть мочи втолкнула Фумио в помещение. Удивительно, откуда взялось столько сил у женщины, дни которой протекали тихо и безмятежно.

– Обещаю больше не кататься на велосипеде!

Не обращая внимания на вопли дочери, Хана с треском сомкнула тяжелые рамы, закрыла их на задвижку и побежала к выходу, ощущая босыми ногами ледяной пол коридора. Голос Фумио преследовал ее до самой прихожей. Сердце бешено колотилось в груди. Она никак не могла справиться с обуявшим ее гневом, который затмил все остальные чувства, включая пережитое потрясение. И все же первой в голове мелькнула мысль – поскорее подобрать таби, которые она проворно стянула с ног по пути из сада. Ни у одной из пребывавших в состоянии нервного шока служанок не хватило ума унести испачканные землей белые носки.

Хана взяла свои таби и пошла в кладовку за чистой парой. Она имела привычку менять их утром и вечером, а также когда заходили гости. Уединившись в кладовке, где ее никто не мог видеть, Хана уставилась на свои ноги и постаралась успокоиться.

– Матушка, пожалуйста, простите Фумио, – взмолились Кадзуми и Утаэ. Девочки робко сидели у порога, по щекам их катились слезы.

К тому времени Фумио уже перестала рыдать. Она быстро сообразила, что плакать нет причин, и мимолетный страх отступил. Запереть в кладовку можно малого ребенка, но никак не восемнадцатилетнюю девушку. Фумио даже посмеялась над тем, как мать вышла из себя, узнав, что дочь разъезжает на велосипеде. А все ведь потому, что велосипед принадлежал ненавистному Косаку. Неужели она действительно настолько ненавидит речку Нарутаки, которая отказывается слиться с Кинокавой? Фумио улыбнулась, припомнив свои завывания и слезы испуга.

Мольбы младших дочерей не смягчили сердца Ханы и не умерили ее гнева.

Прежде чем сесть на велосипед, Фумио сняла хаори. Физические упражнения разгорячили ее, но теперь ей стало холодно в темном сыром хранилище. Она вспомнила, как напряженно сидела здесь перед матерью с кото. Ей вдруг до боли захотелось поиграть на этом инструменте. Она осторожно приблизилась к нему в полумраке и развернула ткань. Одиннадцатая и двенадцатая струны лопнули. Девушка так и не решилась притронуться к кото своей матери.

Холод продолжал донимать ее, она подумала, что неплохо было бы найти одеяло, но вместо этого обнаружила в продолговатом сундуке то, чего никак не ожидала увидеть.

Сверху лежала большая малиновая подушка из крепа. Под ней – огромный бумажный пакет с накидкой-катагину, отделанной алой каймой. Это была та самая желтовато-зеленая катагину из набивного шелка, в которой Хана явила себя взорам на свадебном пиру. Крохотные серебряные сосновые иголочки и шишечки казались живыми. И подушечка, и накидка очень пригодились Фумио.

В поисках чего-нибудь интересного девушка наткнулась под лестницей на полку с журналами – около тридцати выпусков «Мира женщин», издания, которое Хана регулярно читала после свадьбы.

Фумио смахнула с них пыль и поднялась на второй этаж, где было пусть холоднее, зато намного светлее. Устроившись на подушечке у окошка, она накинула на плечи катагину и принялась перелистывать старые журналы. В одном выпуске, за 45-й год Мэйдзи,[64] содержалась прокламация общества Сэйтоса, боровшегося за свободу женщин. На страницах постоянно мелькали статьи Райтё Хирацуки и Кокити Отакэ, выступавших за расширение прав слабого пола. «Неужели мать когда-то интересовалась подобными вещами?» – изумилась Фумио. Впрочем, что тут удивительного? В конце концов, именно Хана научила ее читать, дала первые уроки чайной церемонии, икэбаны и игры на кото. Перелистывая страницы, Фумио поняла, что старый «Мир женщин» и современный «Мир жен» пропагандируют, по сути, одни и те же идеи. В одном из журналов 1-го года Тайсё[65] был опубликован список авторов, отмеченных призами за лучшие эссе. Среди прочих значилось имя Ханако Кимото.

Эссе матери Фумио под названием «Семейная жизнь» завоевало первое место. В глаза бросались слова: «Узнав о неожиданно оказанной мне чести, я взяла в руку кисть, и сердце мое преисполнилось радости. Все это кажется мне прекрасным сном».

Изысканная проза восхваляла женщину, которая вышла замуж и сумела перенять традиции своего нового дома, посвятила всю жизнь служению мужу и стала неотъемлемой частью рода. Эссе вроде бы совершенно не подходило по духу журналу, поставившему себе цель просветить забитых женщин старой эпохи и поведать молодым барышням о том, что они живут в новое время. И все же редакторы – они же и судьи – были поражены лиризмом и красотой повествования и присудили работе главный приз в пять иен – в то время сумма немалая.

Фумио окончила Школу для девочек Вакаямы в 10-м году Тайсё.[66] После этого она отправилась с отцом в Токио, где сдала вступительные экзамены во временном здании Токийского женского училища в Цунохадзу. Кандидаток было не менее сорока, большинство в простой домотканой одежде или застиранных кимоно с рисунком конга-сура.[67] Фумио чувствовала себя очень неловко в парчовом хаори поверх сшитого на заказ кимоно. Некоторые девушки, которым было чуть за двадцать, показались Фумио совсем взрослыми. И хотя она была выше среднего роста, ощущала себя во всех отношениях деревенщиной. Заметив, что туфли носят далеко не все – в основном довольствуются гэта или дзори,[68] Фумио устыдилась: и она еще хвасталась в Мусоте, что прекрасно разбирается в современной моде!

По японскому языку Фумио сильно уступала девушкам, выросшим в Токио, а экзамен по английскому сочла полной катастрофой. И все же руководство Токийского женского училища проявило невероятную благосклонность и, к великой радости и облегчению абитуриентки, нашло-таки для нее местечко. Причем не где-нибудь, а на факультете английского языка.

Общежития были забиты до отказа, и училище выразило надежду, что Фумио сама позаботится о своем проживании. Девушка решила снять комнату в гостинице «Мураки-я», расположенной в Тамэйкэ. «Мураки-я» владел человек из деревни Ки, что по соседству с Исао, именно здесь останавливался Кэйсаку, когда приезжал в Токио. Господин Мураки сказал, что будет рад присмотреть за дочкой господина Матани. За год до этого Токийское женское училище начало потихоньку расширяться и вступило во владение старым зданием с классными комнатами Гакусюин[69] в Нагататё. Теперь у него имелись помещения и в Нагататё, и в Цунохадзу. А следовательно, от комнаты Фумио до училища было рукой подать.

«Я пишу, чтобы официально уведомить вас о своей бывшей любви…»

Хана получила эту волнующую новость через три месяца после отъезда Фумио.

«Но я разочаровалась в любви. Господин Тамура казался человеком необыкновенным только в Вакаяме! Чары рассеялись! Я собственными глазами видела, как спустя два года мужчина, которого я считала идеалом, растерял весь свой юношеский задор, время не пощадило его. Но у меня впереди вся жизнь. Меня очень впечатлили лекции по этике Тэцу Ясуи, и я преданно посещаю ее занятия. Не волнуйтесь за меня, я регулярно хожу на уроки чайной церемонии и икэбаны».

Хана вздохнула с облегчением, свернула небрежно набросанное карандашом письмо и снова вложила его в конверт. Послания Сэйитиро были куда короче, но почерк у него – мельче и гораздо аккуратнее, чем у Фумио, которая писала как курица лапой. Хана все еще сомневалась, стоило ли отпускать дочь в Токио. Госпожа Тасаки, конечно, заверила ее, что будет следить за Фумио, но беспокойство все равно терзало Хану.

В доме Матани царили покой и весенняя безмятежность. Кадзуми и Утаэ были девочками послушными и никогда не перечили своей матери. Томокадзу же, в отличие от Сэйитиро в детстве, слыл проказником, и его строго наказывали, когда он вытаптывал высаженные в саду цветы. Мальчишка, бывало, забирался на хурму, что росла у южной стены дома, и кричал оттуда:

– Это осада Порт-Артура! Сдавайтесь! – и отдавал приказы окрестным мальчишкам, которых сам же и собирал в ватагу.

Просто невероятно, до каких размеров выросла маленькая веточка хурмы из Кудоямы! Толстые сучки даже не думали сгибаться под тяжестью сорванца Томокадзу. Кроме младшего сына, из детей Матани на это дерево залезала только Фумио. Глядя на Томокадзу, Хана все время думала о своей дочери. Она не забыла, как Тоёно сказала ей, когда она ходила беременная Фумио: этот ребенок будет лазать по дереву. Предсказание Тоёно сбылось. Хана внезапно вспомнила о бабушке, которая умерла восемнадцать лет назад. «Прошу тебя, скажи, что станется с Фумио?» – спрашивала Хана снова и снова.

У ворот появилась Умэ и разволновалась, увидев хозяйку дома.

– Я была очень невнимательна. Надеюсь, у вас все хорошо, – низко поклонилась гостья.

– Ох, сколько же времени прошло! Я тоже была очень невнимательна. И надеюсь, что у тебя тоже все в порядке.

Хана вот уже много лет не видела Умэ. На нее нахлынули ностальгические воспоминания, и она тепло поприветствовала жену деверя. Умэ сняла гэта, вошла в дом, нервно протянула руки к пустой жаровне. Она по-прежнему относилась к Хане с большим почтением, но не могла признаться, что Косаку запрещает ей выражать свое доброе расположение, и от этого чувствовала себя неловко.

– Боюсь, получилось не слишком вкусно. Не знаю, понравится вам или нет, но прошу вас отведать мою стряпню, – сказала Умэ, протягивая корзинку.

Хана откинула полотенце и увидела, что невестка принесла су си. Умэ славилась своими кулинарными способностями на всю Мусоту.

Поболтав немного о том о сем, Умэ перешла к делу:

– Муж прислал меня за адресом Фумио.

– За адресом Фумио? – насторожилась Хана. – Что у него с ней за дела?

– Мы хотим послать ей барико, когда наступит сезон. Косаку говорит, что хотел бы отправить племяннице посылку с деликатесами Вакаямы.

– До зимы еще далеко. Пожалуйста, передай Косаку, пусть не волнуется за Фумио, она живет в гостинице и деликатесов ей хватает.

Барико – это рыба, которую ловили у западного побережья провинции Кии. Ее разрезали и высушивали, она считалась местным деликатесом и отличалась отменным вкусом и ароматом. Высушенную барико жарили и ели вместе с костями и плавниками. Жители западного побережья обожали эту крохотную рыбешку с огромными глазами и маленьким ротиком. Кроме того, барико высоко ценилась гурманами Осаки. Сезон лова начинался в конце осени и длился всю зиму, поэтому Хана очень удивилась, когда Умэ заговорила о рыбе весной. И еще Фумио настаивала на том, чтобы ее оставили в покое, поэтому Умэ получила холодный отказ.

Жена Косаку пожала полными плечами. Похоже, она не знала, как явится домой с пустыми руками и доложит мужу о провале своей миссии.

Хана смотрела вслед Умэ и думала, отчего ей так хочется монополизировать права на свою дочь? Почему она не воспользовалась этой прекрасной возможностью восстановить отношения с Косаку? Как же глупо и недальновидно она поступила, дав Умэ от ворот поворот, ведь бедняжка пришла к ней со всей душой!

Хана выудила из прически нефритовую шпильку и почесала острым кончиком голову. Под шиньоном, уложенным в высокую прическу марумагэ, у нее уже начинали редеть волосы.

В тот день Кэйсаку вернулся домой раньше обычного. В последнее время он постоянно пропадал в префектуре, дорабатывал проект по использованию Кинокавы. Кэйсаку надеялся, что Юскэ Тасаки вынесет его предложение на обсуждение в палате представителей Национального парламента в течение этого года. Однако недавно в его перегруженном расписании образовалась брешь.

– Добро пожаловать домой.

– Какие новости?

Кэйсаку пять дней провел в Вакаяме и теперь избегал смотреть жене в глаза, чувствуя за собой вину. Чтобы скрыть неловкость, он принялся возиться с Томокадзу, который тут же потребовал внимания отца.

– Пришло письмо от Фумио.

– О? И что она пишет?

– Просит нас прислать ей новое кимоно и немного денег. И еще говорит, что Токио – настоящий культурный центр, не то что Вакаяма. Это главная тема письма.

– Странная она девица, – то ли с осуждением, то ли с одобрением покачал головой Кэйсаку. – Пошли ей деньги, которые она просит. Думаю, ей можно доверять.

– Но мы и так уже посылаем Сэйптиро семьдесят пен в месяц. Пятьдесят пен должно хватить Фумио за глаза.

– Не переживай. Справлюсь как-нибудь.

Хана помолчала немного, вспомнив, что одним из показателей финансового успеха мужчины является наличие любовницы. И неожиданно перевела разговор на другую тему:

– Вы совсем забросили здешнюю работу. Вам наскучила Мусота?

– О нет. Просто я засиживаюсь допоздна, вот и остаюсь в городе. Я даже подумываю, не купить ли там маленький домик.

На самом деле Кэйсаку уже приобрел домик для своей любовницы.

– Но вы не можете купить маленький домик. Я слышала, что господин Караки ищет покупателей на свой особняк в Масаго-тё. Вы опозорите свое имя и положение, если приобретете дом меньше этого.

Кэйсаку тоже слышал о продаже особняка, который занимал более двух тамбу[70] земли, однако ему и в голову не приходило приобрести его для себя. Он очень удивился, когда жена, которая волновалась по поводу семидесяти иен для Сэйитиро и пятидесяти для Фумио, заговорила о покупке нового дома. Его не столько восхитила, сколько поразила прозорливость жены, полагавшей, что особняк в городе – это выгодное вложение денег.

Крохотный домик, который он подарил своей любовнице, тоже располагался в Масаго-тё. Что на самом деле стояло за словами Ханы? Специально ли она упомянула про Масаго-тё или случайно? За все время Хана ни разу не упрекнула его в том, что он проводил ночи вне дома, и вот пожалуйста – она уговаривает его купить огромный особняк в Масаго-тё. Кэйсаку не мог отделаться от мысли, что женой руководит ревность.

– Прекрасная идея! Не хочу, чтобы обо мне всю оставшуюся жизнь говорили как о Матани из Мусоты.

Кэйсаку вроде бы держался легко и непринужденно, но по спине ручьями тек пот. Он поспешно схватился за чашку с чаем и пожаловался, что тот остыл.

Кэйсаку редко капризничал, не то что его брат, для которого чай всегда был то слишком темным, то слишком светлым. Но сейчас им двигало отчаяние. Хана тут же вскочила на ноги:

– Мне очень жаль. Я недосмотрела. Простите меня.

Она удалилась в кухню, быстро перебирая ножками. Кэйсаку просунул руки под кимоно и потрогал мокрые подмышки.

– Как ты смотришь на то, чтобы переехать в город? – спросил он Томокадзу.

– В город? Вот здорово! Мусота – настоящая дыра, – обрадовался сын.

Кэйсаку весело расхохотался, впервые расслабившись после возвращения домой.

На выборах в нижнюю палату собрания префектуры по избирательным округам города Вакаямы и Кайсо большинство голосов получил Юскэ Тасаки, член исполнительного комитета Сэйюкай. Однако всеобщие выборы 13-го года Тайсё[71] превратились в настоящую баталию, поскольку сразу после раскола Сэйюкай представители семейства Сакаи – до этого верные союзники Тасаки – внезапно перекинулись в противоположный лагерь, причем господин Сакаи тоже выдвинул свою кандидатуру. Тасаки получил 3478 голосов и был переизбран, но победу ему принесли всего тридцать голосов.

«Пришла пора Кэйсаку Матани», – пробормотал себе под нос старый политик, с облегчением выслушав итоги голосования. Талантливый председатель выборного комитета партии, этот семидесятилетний старик обладал редкой способностью сплачивать вокруг себя людей. Его несколько раз выдвигали на пост государственного министра, но он не торопился завоевывать национальную славу. Благородный профиль выдавал его честность и искренность. Прислушиваясь к восторженным речам по поводу своей победы, Тасаки размышлял о боевом духе, проявленном его соратником Матани на последних выборах. Не будет преувеличением сказать, что Тасаки был целиком и полностью обязан своим переизбранием Кэйсаку.

Результаты выборов только подтвердили бродившее по провинции мнение – пришло время Кэйсаку Матани. Роскошный особняк в Масаго-тё еще раз доказывал правоту слухов – он будет-таки баллотироваться. Дорога из гравия длиной около 120 сяку бежала от ворот в европейском стиле к центральному входу. Ни на час не иссякал поток посетителей, втекавший и вытекавший из одноэтажного здания, занимавшего два тамбу земли. Слуги и служанки озабоченно сновали туда-сюда.

Жена героя находилась в самом центре событий. После переезда в город к ней стали обращаться не иначе как «уважаемая госпожа». Согласно своему положению, она начала носить более изысканные кимоно. Отметившая свой сорок седьмой день рождения Хана не утратила былой красоты. Выглядела она лет на сорок, но зорко следила за тем, чтобы одеваться в строгом соответствии возрасту. Эта женщина отличалась особой изысканностью, и трудно было поверить, что она – всего лишь провинциалка, недавно переехавшая в город.

Когда возбуждение, вызванное майскими выборами, немного спало, на Хану неожиданно свалилась масса дел. Появилась возможность выдать замуж Фумио, которая по-прежнему училась в Токийском женском училище. Успешно закончив первый подготовительный год, Фумио взялась за основную программу и теперь была студенткой-третьекурсницей, специализирующейся на английской литературе.

Последние два года Хана сильно переживала за судьбу дочери. Сама она вышла за Кэйсаку в возрасте двадцати двух лет, но решила во что бы то ни стало выдать Фумио замуж до того, как ей исполнится двадцать один. Хана очень жалела, что отпустила дочь в Токио, поскольку теперь та радостно шла в направлении, совершенно противоположном тому, которое прочила ей мать.

Кэйсаку, ныне глава вакаямской ячейки Сэйюкай, часто бывал в Токио по делам. Однажды по возвращении домой он решил переговорить с женой наедине.

– Знаешь, Хана, Фумио попала в весьма затруднительное положение. – Он внимательно следил за реакцией жены, в глазах сверкали озорные искорки.

– Что ты хочешь этим сказать?

Хана знала, что муж всего лишь дразнит ее, но постоянные волнения давали о себе знать. Первое время после переезда в Токио дочь часто писала домой, с энтузиазмом восхваляя новую жизнь. Через полгода число посланий заметно уменьшилось. В немногочисленных открытках она чаще всего просила у родителей денег. Сэйитиро завалил экзамен по дипломатическому этикету и все еще жил в токийском пансионе. В его коротких формальных письмах также содержались просьбы выслать денег. Матани быстро отправляли требуемую сумму, поскольку очень трепетно относились к старшему сыну. Ни Кэйсаку, ни Хана не волновались о том, как сын потратит эти деньги; они прекрасно знали, что большая часть пойдет на книги и подарки для брата и сестер. Сэйитиро не отличался особой пылкостью и импульсивностью и никогда не стал бы тратиться на дорогие визиты в дома свиданий.

А вот требования Фумио ставили родителей в тупик. Прежде всего, девушка, которой пришло время выходить замуж, не должна разбрасываться деньгами отца. Во-вторых, она детально расписывала то, как собирается потратить средства. Сэйитиро никогда не просил определенную сумму, хотя, если присланных денег было мало, он обычно отправлял срочной почтой дополнительное письмо. Когда такое происходило, Хана в спешке высылала ему даже больше необходимого. Что до Фумио, та составляла список вещей, проставляла рядом с каждой цену и в конце подводила итог. В этом не было ничего плохого, но Фумио, транжирка по натуре, добавляла еще и причину, по которой ей вдруг понадобилась та или иная вещь. К тому же она просила денег гораздо чаще брата. Это вызывало подозрения.

– Фумио ведет довольно веселую жизнь.

– Правда?

– Правда. Говорит, что, поскольку мужчины и женщины имеют равные права, женщины вполне могут посещать излюбленные места мужчин. И ходит в кафе.

– О! Неужели это так?

– Я собственными ушами слышал, как Фумио хвастается этим перед подружками. Она такая забавная!

– Не вижу ничего забавного, – одернула Хана мужа.

Кэйсаку робко пожал плечами. После приобретения усадьбы в Масаго-тё он стал гораздо чаще общаться с женой. Накануне переезда поспешно откупился от любовницы, которая жила в домике, расположенном менее чем в одном квартале от их нового особняка, и теперь стал более осмотрителен в своих амурных похождениях. Когда он бывал в отъезде, сотрудники нижней палаты собрания префектуры занимались его официальными делами, а Хана брала на себя обязанности поскромнее. Она прекрасно справлялась с ролью жены политика Матани. Вскоре муж уже не мог обходиться без ее помощи и всегда прислушивался к ее мнению.

– Это не шутки. – Кэйсаку вдруг посерьезнел и задумчиво скрестил руки на груди. Поначалу слова дочери действительно позабавили его. Теперь же он снова задумался о ее замечаниях, и ему стало не до смеха. Сейчас, когда опасные идеи левых с молниеносной скоростью распространялись среди молодежи, и особенно среди студентов, оставлять дочь без присмотра было поистине глупо. – Пора подумать о том, чтобы найти мужа для Фумио.

Нельзя сказать, что у дочери самого Кэйсаку Матани не хватало кандидатов в мужья, даже несмотря на ее репутацию взбалмошной девчонки. Практически сразу же всплыло имя единственного отпрыска одного старинного рода из округа Хидака. Затем семейство Сакаи из округа Кайсо поинтересовалось через посредников, может ли их второй сын, который собирается основать младшую ветвь, взять в жены дочь Кэйсаку. Это был идеальный повод примириться с давними политическими противниками. Оба предложения поступили после того, как Кэйсаку, председатель собрания префектуры, осведомился в кулуарах в перерыве между заседаниями:

– Не знаете ли вы кого-нибудь, кто хотел бы жениться на моей дочери?

Кэйсаку и Хана решили отклонить кандидатуру Сакаи, но о Хидака стоило подумать. Однако для начала надо было соблюсти все формальности и передать им фотографии Фумио.

– Поезжай в Токио, Хана. Ты лучше меня с ней управляешься.

– Вовсе нет, но я постараюсь.

В то лето Хана отправилась в Токио и впервые в жизни увидела столицу Японии. Госпожа Тасаки встретила ее на Токийском вокзале и позаботилась о проживании. После великого землетрясения в Канто[72] прошел всего год, и Токио еще не полностью оправился от катастрофы. Экскурсионные маршруты не действовали, но Хане все равно было не до развлечений.

Фумио, которая даже на летние каникулы оставалась в столице, работала вместе с другими студентками над очередным выпуском журнала и с головой погрузилась в написание статей. В ее эссе постоянно мелькало словосочетание «права женщин». В журнал вошли несколько рассказов, но в основном он состоял из критических заметок. В своих опусах, написанных очень сложным языком, Фумио неизменно обличала общество, в котором правят мужчины, бранила японских женщин за бездеятельность и смирение, приводила примеры из жизни. Ее коньком считались нападки на «представительниц нашего пола, которые позволяют мужчинам угнетать их».

«Мураки-я» в Тамэйкэ, к счастью, избежала пожара, последовавшего за землетрясением. Постояльцы были все как один люди уважаемые. Сама гостиница полностью соответствовала своему высокому рангу – от порога до коридоров, отделанных деревом отменного качества. Место было безупречно чистым, служанки без устали мыли и драили каждый уголок. И только в комнате Фумио царил полный кавардак. Хана поверить не могла, что это номер в гостинице «Мураки-я». Она вздохнула и отложила в сторону выпуск «Прав женщин». С первого взгляда стало понятно, что Фумио прикарманивала деньги, предназначенные для уроков чайной церемонии и икэбаны, которые она клятвенно обещала посещать. Дорогой письменный стол – Хана сама его выбирала! – уже много месяцев не видел тряпки. На покрытой толстым слоем пыли столешнице кучей свалены английские словари, по комнате раскиданы всевозможные журналы – «Восстановление прав женщин», «Японские женщины», «Женское мнение» и тому подобные издания.

Похоже, у Фумио не было привычки пользоваться письменным столом. Писала она на доске, лежащей на двух ящиках из-под мандаринов. Вот и сейчас девушка сидела за этим самодельным чудищем.

– Матушка, я думаю, вам стоит почитать эти журналы. Может, тогда вы поймете меня, наконец, – заявила она, положив руки на колени. – Я веду полноценную студенческую жизнь, знаете ли.

Фумио прямо-таки излучала самоуверенность. Дорогое парадное кимоно было порвано на плече и на боку. Хана понятия не имела, как дочь ухитрилась проделать дыры в таких местах.

Но Хана была не из тех, кто любит читать мораль. Она встала и без лишних нравоучений принялась наводить в комнате порядок. Когда она попросила одну из служанок принести ей метлу и тряпку, на пороге появилась взволнованная хозяйка.

– Госпожа, вы только скажите, чего вы хотите. Прислуга все сделает, как надо.

Подумав о том, что Фумио наверняка приглашала к себе приятельниц и они шумели здесь до самой ночи, доставляя немало беспокойства постояльцам «Мураки-я», Хана отклонила это предложение. Призвав на помощь дочь, она начала генеральную уборку. В туалете пахло просто невыносимо. Фумио месяцами бросала в ивовую корзинку свое грязное белье.

Ни словом не обмолвившись о причине визита, Хана на следующий день повела Фумио в универмаг «Мицукоси», что в Нихомбаси. В салоне красоты Фумио распустили привычный пучок и сделали модную прическу с пробором посередине. Девушка застыла, словно кукла, безропотно покорившись судьбе. Однако, когда гребень коснулся кожи и с ее головы посыпались вши, бедняжку пробил холодный пот. Но пожилая парикмахерша с невозмутимым видом продолжила свое дело.

Фумио одели в официальное кимоно с длинными рукавами из тонкого шелка, которое Хана спешно заказала в «Такасимая» в Осаке. Далее мать и дочь отправились в фотостудию. До этого момента Фумио пребывала в полном замешательстве. Ей было стыдно за то, что мать увидела, какой неряхой она стала. Но тут она вдруг заподозрила неладное. Когда фотограф удалился, Фумио выдала запоздалый вопрос:

– Это снимки для помолвки, да, мама?

– Да, – последовал короткий ответ. Хана так открыто выразила свое нежелание говорить на эту тему, что Фумио предпочла замолчать.

Хана заказала по десять экземпляров каждой фотографии Фумио в кимоно с павлониями и фениксами, подвязанном парчовым поясом-оби. Первый снимок во весь рост, лицом к камере; второй – в три четверти; третий – со спины. Хана попросила переслать снимки в Вакаяму. После этого мать и дочь покинули фотостудию и поспешили в особняк Тасаки.

– Спасибо, что вышли поприветствовать нас, – поздоровалась Хана с госпожой Тасаки.

– Это ты, Фумио? Какой приятный сюрприз! Да ты просто красавица!

Глаза госпожи Тасаки расширились от удивления – она впервые видела свою подопечную при параде. Хана пояснила, что они ходили сниматься.

«Что ни говори, а Хана все же провинциалка, – отметила про себя госпожа Тасаки. – Фумио гораздо больше пошла бы модная прическа, когда волосы закрывают уши, она ведь девушка крупная, личико у нее круглое». И все же она сделала комплимент:

– Что за прелесть это кимоно! Как чудесно, когда барышня выглядит настоящей дамой!

Насколько успела заметить госпожа Тасаки, Фумио абсолютно не заботилась о своей внешности. Она была девушкой легкомысленной и не считала нужным переодеваться, даже когда ходила в гости. При встречах госпожа Тасаки каждый раз делала Фумио замечания по поводу внешнего вида, но даже это не могло заставить ее изменить свои привычки.

Фумио была набелена и накрашена, как для официального визита. Госпожа Тасаки сравнила мать и дочь и обнаружила между ними поразительное сходство. И все же они были такими разными. Сорокадевятилетняя Хана сияла красотой, которой была лишена ее молоденькая дочка.

– Больше всего на свете мне хотелось бы выдать Фумио замуж до того, как ей исполнится двадцать один. Однако устроить это будет трудновато, ведь она здесь, в Токио, а я в Вакаяме.

Хана не стала упоминать о предложении от Хидака. Вместо этого она попросила у госпожи Тасаки содействия в поисках подходящего мужа для своей дочери.

– Конечно-конечно. Оставьте мне несколько фотографий Фумио. – Голосок у госпожи Тасаки звенел, словно у девчонки, хотя она была лет на десять старше Ханы.

Хана не приняла всерьез ее слова, поскольку заговорила о замужестве дочери просто из вежливости и в общем-то не рассчитывала на помощь.

Две женщины поболтали еще немного – одна с характерным токийским выговором, другая на диалекте Вакаямы. Фумио чуть не погибла от скуки. Чувствовала она себя отвратительно, пояс-оби давил на ребра, даже конфеты, которыми ее угостили, не лезли в горло.

Отказавшись от предложения остаться на обед, Хана и Фумио вернулись в «Мураки-я». Не успела Фумио переступить порог своей комнаты, как тут же стащила с себя кимоно с длинными рукавами. Ее так и подмывало отпустить едкое замечание по поводу этого нелепого наряда. Но мать хмуро молчала, и она тоже предпочла попридержать язык.

Переодевшись в кимоно попроще, Фумио обнаружила, что мать неподвижно сидит, словно статуя, в углу комнаты. Девушка опустила взгляд и увидела у своих ног пакет из «Такасимая», в который следовало упаковать небрежно брошенное кимоно. Подкладка была мокрой от пота, и для начала надо было повесить ее на распорку и просушить, но Фумио даже не подумала об этом. Она, пожав плечами, небрежно свернула шелковую подкладку, потом само кимоно, испытывая отвращение к этому непрактичному наряду. Разве она не пыталась вырваться из сетей прошлого, когда женщины, облаченные в подобные сковывающие движения одеяния, не могли выразить себя? Но мать внушала ей такой страх, что Фумио была не в силах оказать открытое сопротивление. Девушка с грехом пополам засунула кимоно в пакет, раздумывая над тем, как было бы здорово показать матери революционную спортивную одежду, которую совсем недавно закупила женская гимназия «Отяномидзу».

Сделав то, что от нее ожидали, Фумио поднялась на ноги. Ощущая себя неловко в одном помещении с матерью, она начала бесцельно перекладывать книги в шкафу. Оглянувшись, вдруг увидела, что Хана открыла бумажный пакет и заново складывает кимоно. Фумио застыла на месте, наблюдая за изящными движениями ее рук. Обычно за всеми девичьими выступлениями против матери кроется не что иное, как элементарная ревность. Дочь понимает, что ей не дано сравниться с женщиной, которая гораздо мудрее, опытнее, свободнее ее, и не может вынести этого. И Фумио здесь не была исключением. Она стояла, прикусив губу, и сверлила мать взглядом.

Однако все старания Ханы пропали втуне. Фотографии так и не потребовались, по крайней мере в тот момент. Фумио твердо заявила отцу, который отправился в Токио сразу же по возвращении Ханы домой, что она и слышать не желает о браке по договоренности.

– Мне даже думать противно о том, что наша семья породнится с этими древними Хидака. Если вы заставите меня заключить помолвку, я стану газетным репортером и буду сама зарабатывать себе на жизнь, клянусь! Заодно докажу, что равные права означают в том числе и финансовую независимость.

Десять наборов фотографий были тайком разосланы по адресам заинтересованных лиц, и к осени поступили несколько предложений от главных ветвей знатных семейств и крупных землевладельцев Ямато и Сикоку, однако все их пришлось отклонить.

– Что есть землевладелец? Вот вы, батюшка, землевладелец, так что в моих венах тоже течет кровь землевладельцев. Какой позор! Землевладельцы поколениями копили в своих хранилищах богатства, заработанные непосильным трудом крестьян-арендаторов, а сами вели жизнь праздную и беззаботную. Кроме всего прочего, у меня имеются серьезные сомнения по поводу Сэйюкай. Мне кажется, что это просто сборище богатых землевладельцев, или я не права?

– Не надо так шутить. Ты только посмотри, сколько я работаю! Все организации, которые я создал – будь то Общество по использованию водных ресурсов или Общество цитрусовых садов, – все без исключения пекутся о благе простых крестьян. Да я каждый день без перерывов исполняю свои обязанности!

– Знаю, отец, и я очень уважала вас за это, когда жила в Вакаяме. Тогда я считала, что, занимаясь политикой, вы делаете людей счастливыми. Но после переезда в Токио мое мнение изменилось. Отец, если вы искренне желаете приносить людям пользу, надо начинать все сначала.

– Что за бред!

– Что есть политика? Старая партия Сэйюкай раскололась на две – Сэйю и новую Сэйюкай. В чем причины этого раскола, если не в борьбе за власть между членами партии? Некоторых вообще из политики изгнали.

– Фумио, давай обсудим все спокойно. Вот ты тут все о политике речь ведешь, но я ведь не член парламента…

– Мама говорит, что вы однажды станете государственным министром. А государственный министр – это политикан, не так ли? Да вы уже политикан!

– Не будь такой жестокой! Я вовсе не великий человек, каким меня считает твоя мать.

Кэйсаку как хотел вертел целой префектурой, но был не в состоянии справиться с родной дочерью.

– Ты абсолютно права, Хана. Мы допустили ошибку, отправив Фумио в Токио. Когда я сказал, что забираю ее обратно домой, она заявила, что мы должны смириться с ее отъездом. Это, говорит, навсегда.

– Если так, тогда зачем она прислала телеграмму с просьбой выслать ей денег?

– Что? Она уже телеграмму успела прислать?

– Прямо перед вашим приездом принесли.

После окончания Школы для девочек Кадзуми осталась дома и посвятила себя самосовершенствованию в искусстве ведения хозяйства. Утаэ, младшая сестра, не проявила желания продолжить учебу. Матани получили предложение от старинного рода из провинции Ямато с просьбой отдать им в жены Кадзуми, если нельзя получить Фумио. Кэйсаку и Хана пребывали в полной растерянности, потому что для Кадзуми это была действительно великолепная партия. Однако они опасались за будущее Фумио – судьба ее станет поистине горькой, если она, как старшая дочь, не выйдет замуж первой.

– Прошу вас, поезжайте в Токио, попробуйте еще раз привезти ее домой.

– Она не поедет… Ну разве только приволочь ее силой, связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту…

Хана и сама почувствовала, тогда, в Токио, что мятежный дух бушует в душе Фумио, словно ураган. Теперь уже никто не сможет вернуть их дочь обратно. Но попыток совладать с ней родители все же не оставляли. Как только Кэйсаку с Ханой оказывались наедине, они непременно заводили речь о Фумио и шли спать, так ничего и не решив. Людям из хороших семей до сих пор не нравились активные женщины. Хана много лет была знакома с термином «старая дева». Мысль о том, что ее дочь начнет делать карьеру и со временем превратится в старую деву, разбивала ей сердце. Ночь за ночью она глядела в потолок, прислушиваясь к ровному дыханию мужа. Хана частенько без всякого повода бранилась на Кадзуми и Утаэ, и девушки искренне удивлялись странному поведению матери, не догадываясь о том, что она вступила в период менопаузы и просто не в силах сдержать раздражительность.

Однажды утром пришло послание от госпожи Тасаки, адресованное Кэйсаку и Хане. Изящно выписанные иероглифы сплелись в традиционное приветствие. Далее госпожа Тасаки упоминала перспективного юношу по имени Эйдзи Харуми, сотрудника банка «Сёкин», в котором работал ее зять. Молодые люди дружили еще со студенческой скамьи – вместе учились в школе высшей ступени и Токийском императорском университете, – и Эйдзи был частым гостем у Тасаки. Она также заметила, что Эйдзи и Фумио прекрасно ладят, когда одновременно оказываются у них дома. Госпожа Тасаки осторожно навела справки о семье Харуми и обнаружила, что социальное положение у них вполне достойное, хотя собственности, конечно, не так много, как у Матани. Характер у юноши покладистый, а будущее – блестящее. Муж неоднократно говорил ей, что с удовольствием выступит посредником, если Эйдзи решит жениться. В конце госпожа Тасаки заверяла, что ищет подходящую партию для Фумио с тех самых пор, как Хана попросила ее об этом.

От стоявших на столе мисок исходил чудный аромат мисо. Кэйсаку дочитал письмо госпожи Тасаки и потер глаза тыльной стороной ладони. Ему уже было за пятьдесят. Волосы начали седеть, в резких чертах лица и волевом подбородке проступило подобающее возрасту достоинство. Он ловко подхватил палочками лежавшую в общей миске маринованную редиску, отправил ее прямиком в рот и принялся громко хрустеть.

Хана назубок знала правила поведения за столом и строго их соблюдала. Еду из общей миски следовало сначала положить в свою тарелку и только после этого – в рот. Она недовольно нахмурилась, наблюдая за плебейскими манерами мужа. Вскоре им предстояло отметить серебряную свадьбу, но семейство Матани так и не сумело достичь уровня Кимото. Хана раздраженно взяла у Кэйсаку письмо и начала читать.

– Похоже, он очень перспективный молодой человек.

– Не знаю, смогут ли стать счастливыми в браке юноша, выросший и воспитанный в Токио, и такая девушка, как Фумио.

– Лично мне не хотелось бы, чтобы Фумио выходила замуж за мужчину не из наших краев.

– Нам непременно нужно учесть, насколько далеко от нас она будет жить после свадьбы.

И Кэйсаку, и Хана были настроены против этого брака. Но отклонить предложение до тех пор, пока не появится что-то более серьезное или интересное, они тоже не могли. Кроме того, сразу дать отказ было бы просто невежливо, ведь они сами попросили содействия госпожа Тасаки, и она старалась, как могла.

– Ответь ты, Хана.

– Хорошо.

Но не успела она выполнить просьбу мужа, как пришло еще одно послание, на этот раз от Фумио. На конверте небрежно накарябано: «Господину Кэйсаку Матани. Лично». Мужа дома не было, и Хана сама сломала печать.

Три исписанных энергичными штрихами листа потрясли ее. Здесь и там между фразами типа «ужасы каждого дня», «свобода любви», «свобода брака», «новый век» и «страстность юности» мелькало имя Эйдзи Харуми. Хана глазам своим не могла поверить. Фумио посчастливилось встретить идеального мужчину. Это Эйдзи Харуми, близкий друг зятя Тасаки. После того как госпожа Тасаки упомянула, что Эйдзи относится к ней, к Фумио, с особой теплотой, она провела много бессонных ночей, томимая страстью, поднимающейся из самых глубин ее естества. Эйдзи – перспективный молодой человек, мечтает уехать за границу. Фумио нисколько не сомневается, что они идеально подходят друг другу во всех отношениях. Она ставит отца в известность о своей любви и надеется, что он даст им свое благословение. Если же он отвергнет Эйдзи после того, как изучит благосостояние его семьи, она сама не знает, на какой отчаянный шаг может решиться.

Кэйсаку позабавило это письмо. – Это же настоящая трагедия страсти! Она поистине ослеплена любовью! – заявил он, пряча улыбку, но, заметив удрученное выражение лица Ханы, посерьезнел и сказал ей, что все равно собирался в Токио по делам. Поедет немного пораньше и лично переговорит обо всем с госпожой Тасаки.

Хана опустила очи долу, умоляя мужа выполнить это обещание. Она снова и снова корила себя за то, что они не выдали Фумио замуж сразу после окончания школы.

Госпожа Тасаки первым делом заявила Кэйсаку, что Фумио уже все решила. Другого пути нет – остается только позволить молодым людям пожениться. «Все именно так, как девочка описывает в своем послании», – сладко улыбнулась госпожа Тасаки. Эти двое проповедуют равноправие и свободную любовь, однако они выросли в обществе, где мужчина и женщина изначально не равны. Вместе они смогут преодолеть сопротивление среды. К тому же ни Эйдзи, ни Фумио до сих пор не имели интимных связей с лицами противоположного пола. Ее мнение таково: они созданы друг для друга.

– Я действительно считаю их идеальной парой, – с триумфом подвела итог госпожа Тасаки.

Кэйсаку сразу понял – вот она, настоящая жена политика. Выслушав еще раз хвалебные речи в адрес Эйдзи, он тоже загорелся идеей устроить этот брак.

Госпожа Тасаки подыскала для Кэйсаку приличную гостиницу и лично позаботилась обо всем, включая еду. Однажды вечером он пригласил Эйдзи Харуми и зятя Тасаки в ресторан. Поначалу у него возникли сомнения насчет Эйдзи, привлекательного и с виду довольно интеллигентного молодого человека, – уж слишком тот походил на неженку и маменькиного сыночка. Но, увидев, как парень пьет сакэ и не теряет при этом контроля над собой, Кэйсаку, который плохо переносил алкоголь, быстро изменил свое мнение насчет будущего зятя.

Тщательно продуманная свадебная церемония, навеки связавшая семейства Матани и Харуми, прошла 21 февраля следующего года в отеле «Империал», что в Хибия. В брак вступали старшая дочь самого влиятельного человека Вакаямы и второй сын обедневшего самурайского рода из Токио. Роль официальных сватов сыграли Юскэ Тасаки, которого 17-го числа того же месяца назначили министром сельского хозяйства, и его жена. Список гостей поражал воображение. Судя по родственникам, в большинстве своем правительственным чиновникам и ученым, Харуми нисколько не уступали Матани по значимости. За невесту ходатайствовали друзья Матани – богатые землевладельцы префектуры Вакаяма и члены парламента.

У матери невесты имелись все основания остаться довольной приготовлениями к свадьбе. Однако Хана выглядела несчастной и на пиру сидела опустив очи долу. Все было сделано по западному образцу. Невеста, не привыкшая к роскошным туалетам, чопорно восседала рядом с женихом, высоко подняв голову, и внимательно выслушивала поздравительные речи.

Отец Эйдзи, архитектор по профессии, больше походил на филолога, изучающего китайскую классику. Казалось, этот волевой, суровый старик вполне способен заставить молодую пару жить по его законам – если, конечно, понадобится. А вот его жена была женщиной миниатюрной с мягкими чертами лица. Хана от всей души порадовалась тому, что Фумио выходит не за старшего сына. Для тихой и доброй свекрови настал бы конец света, если бы ей пришлось жить под одной крышей с такой взбалмошной невесткой. Хана ясно представила себе, какой шум подняла бы Фумио, скажи ей кто-то хоть слово поперек. К счастью, Эйдзи был вторым сыном. К тому же банк «Сёкин», в котором он работал, специализировался на иностранной валюте, и пара, скорее всего, большую часть времени будет проводить за границей, а потому серьезных конфликтов с родителями можно не опасаться.

Белоснежная скатерть смотрелась поистине ослепительно в мерцающем свете свечей. Хана припомнила свое брачное путешествие в Мусоту сначала на лодке, потом в паланкине и последовавший за ним пир. Свадьба ее дочери совсем другая! Фумио даже не подумала прислушаться к пожеланиям матери. Все, что Хана смогла сделать, – это позаботиться о приданом дочери и заказать ей праздничные кимоно. И конечно же она не пожалела ни средств, ни сил. Со дня помолвки прошло всего полгода, поэтому приданое получилось намного скромнее ее собственного. Однако Хана посчитала своим долгом снабдить Фумио полным набором кимоно – и на каждый день, и для торжественных случаев. Подобранной на все четыре времени года одежды должно было хватить лет на двадцать, даже с учетом того, что Фумио не будет заботиться о своем гардеробе должным образом. Хана лично следила за пошивом кимоно и осталась довольна результатом. После бракосочетания наследного принца фениксы и хризантемы возглавляли список популярных узоров, а потому хризантемы красовались на всех предметах приданого, начиная с подушек и постельного белья и заканчивая покрывалами на сундуки.

Фамильный герб Харуми представлял собой две стрелы на черепашьем панцире – весьма достойное изображение для потомков самураев. Хана поинтересовалась насчет женского герба, и мать Эйдзи поведала ей, что дамы семейства избрали для себя ветку сливы. Хана немедленно заказала в ткацкой мастерской шторы с двумя гербами, но получилось не очень удачно – слишком уж разными были эти рисунки. Герб со стрелами указывал на кровную связь с древним кланом Мори, а ветка сливы – на отдаленное родство с домом Сугавара. Могла ли ветка сливы достаться семье по материнской линии? Хана не исключала такой возможности, но все равно остановилась на плюще. В этом узоре ей хотелось выразить свою надежду на то, что ее гордая и независимая дочурка прильнет к мужу, словно плющ к стволу дерева. И быть может, намекнуть на свою обиду – ведь при организации свадьбы ее мнение совершенно не бралось в расчет. Для кимоно невесты с длинными рукавами избрали яркие цвета в городском стиле. По традиции Кии в конце свадебного пира новобрачная должна появиться в черном; но Фумио настояла на серовато-зеленом кимоно из шелка юдзэн с узором из листьев плюща. Это кимоно, со вкусом украшенное золотой нитью, получилось поистине сказочно прекрасным.

Однако все усилия Ханы пошли прахом – свадебные наряды невесты не произвели на гостей должного впечатления. Причина, скорее всего, заключалась в том, что Фумио чувствовала себя неуютно в этой слишком роскошной и сковывающей одежде. Она совсем не умела носить красивые кимоно.

Гостей потрясло совершенно иное: солидный рост невесты в 5 сяку 4 суна[73] и немалый вес – 67 кг. Она действительно выглядела весьма внушительно на фоне изящного жениха. Эйдзи как-то заметил, что чересчур хрупкие японские женщины невыгодно смотрятся на иностранных приемах. Хана припомнила слова зятя и со вздохом подумала: не за фигуру ли выбрал он Фумио?

Поверить в то, что дом в районе Оомори на юге Токио принадлежит недавно вступившему в брак простому банковскому служащему, было трудно. Матани не только приобрели этот особняк, но и согласились давать деньги на ежемесячные расходы и выплачивать жалованье прислуге. С финансовой точки зрения Эйдзи стал приемным сыном Матани, но в этом не было ничего необычного. Молодые перспективные сотрудники дипломатического корпуса, министерства финансов, Банка Японии и банка «Сёкин» нередко брали в жены девушек из состоятельных семей. И Кэйсаку, и Эйдзи это казалось вполне естественным. Что до Фумио, она вообще не считала нужным забивать себе голову подобными глупостями. Новобрачная пребывала в состоянии эйфории и отринула все принципы, за которые так долго цеплялась. Несмотря на свои бунтарские выходки, она всегда была и оставалась избалованной девчонкой, не знавшей ни дня лишений. Когда-то ей претила сама мысль о браке с отпрыском богатенького семейства, и она выбрала себе мужчину без собственности. Однако тот факт, что ее родители купили им новый дом, нисколько не смущал девушку. Никаких противоречий она в этом не наблюдала.

Пока молодые наслаждались медовым месяцем, супруги Матани вернулись обратно в Вакаяму. Хана удачно выдала замуж старшую дочь, но при этом никакой материнской радости не испытывала. Кэйсаку понимал состояние жены и проявлял всяческую заботу. Он пригласил ее отобедать с ним в вагоне-ресторане по дороге домой и время от времени показывал ей интересные виды из окна. Должно быть, считал, что таким поведением может загладить вину перед женщиной, которую так часто оставлял одну.

– Похоже, Эйдзи много пьет, – невпопад сказала Хана. Судя по всему, этот вопрос не давал ей покоя.

– Это точно. Вот бы мне так уметь!

– Надо было предупредить Фумио. Молодому человеку не следует увлекаться спиртным.

– Не переживай. Зато пьяница никогда не пойдет на сторону.

Кэйсаку всегда заказывал на банкетах чай, потому что не мог выпить даже трех тёко сакэ, но при этом он прославился своими амурными похождениями. Мужчины постоянно обсуждали Кэйсаку, восхищаясь его способностью ухлестывать за дамами, заправившись одним чаем. Молва утверждала, что жена узнала о его проделках и он был вынужден остепениться. На самом деле Хана никогда не обвиняла его в глаза. И уж конечно, не бросала в припадке ревности вызов гейшам, с которыми развлекался ее супруг. Просто Кэйсаку был тот еще сказочник и любил приукрасить факты, чтобы позабавить приятелей. Отсюда и все эти слухи. «Вы не представляете, что было, когда она узнала о моих похождениях! Теперь я даже в глаза ей смотреть боюсь. Дом превратился в сущий ад, приходите, сами увидите. Со мной обращаются хуже, чем с приемным сыном, честное слово!» Кэйсаку от души веселился, рассказывая подобные байки. Но по мере того, как жизнь доставляла ему все больше и больше удовольствия, Хана неуклонно мрачнела.

– Погляди! Это Оигава! – закричал Кэйсаку и начал насвистывать популярную в народе песенку об этой реке. Он пребывал в прекрасном расположении духа и, словно какой-нибудь юнец, радовался тому, что едет по Токайдо с женой.

Однако Хана была не в силах разделить его восторги.

– Какая скука!

По пути они проехали немало рек – Тэнрю, Кисо, Ёдо. Но для Ханы ни одна из них не была достаточно глубока и красива. К ночи поезд наконец-то прибыл в Осаку.

– Дорогой…

– Да, что такое?

– Ни одна река не может сравниться с Кинокавой.

– Ты права. – Кэйсаку прикрыл рот рукой и зевнул.

Вскоре после возвращения четы Матани в Мусоту дочь Косаку упала в речку Нарутаки и утонула.

Одним весенним утром восемнадцатилетняя Мисоно ушла погулять и не вернулась. Умэ сходила с ума от тревоги, Косаку в ярости метался по дому. На следующее утро им сообщили, что найдено тело их дочери. О суициде не могло быть и речи, вскрытие показало, что ее не убивали. Все пришли к единому выводу: девушка шла по берегу, поскользнулась и упала в воду. Однако с чего бы это Мисоно вдруг вздумалось гулять так далеко от My соты, да еще вдоль реки, которая течет от Сонобэ к Кусуми? Странно все это. Жители деревни, дрожа от страха, шептали друг другу на ухо, что девчонка, скорее всего, была одержима духом лисы. В My соте действительно имелось место под названием Могила Лисы. Место это издревле считалось проклятым, но до сих пор лисы еще никого не доводили до такой беды.

Похороны единственной дочери младшей ветви состоялись сразу же после бракосочетания старшей дочери главного семейства. Даже посторонним становилось не по себе, когда они думали об этом. Хана наняла рикшу и без промедлений отправилась в «Синъикэ». Ей пришлось заменить убитых горем родителей и самой позаботиться о похоронах. Слов утешения не находилось. Хана старалась занять себя многочисленными делами и раздавала указания вызванным из главного дома в Мусоте слугам, не в силах смотреть в лицо Косаку, который сидел, уставившись в пол, и даже не замечал ее присутствия. Соседи пришли на поминовение, а у Ханы не было свободной минутки, чтобы спокойно посидеть с остальными членами несчастного семейства.

Она никак не могла отделаться от мысли, что убитый горем и оплакивающий смерть единственной дочери Косаку в любой момент может поднять голову и отпустить в адрес невестки едкое замечание. Как ни странно, сама она напрочь забыла о неприязни, которую питала к деверю все эти годы, и теперь не знала, как его утешить.

Хана пробыла в Агэногайто до конца тюина.[74] Она уже давно не наведывалась в свое старое гнездышко. После переезда в Вакаяму Матани наняли молодую пару по фамилии Мацуи приглядывать за порядком в особняке Матани. Господин Мацуи работал в правлении префектуры.

– Вы, должно быть, совсем из сил выбились. Вы же только что из Токио вернулись.

– Вовсе нет. Это не физическая усталость. Просто я совершенно перестала соображать от всех этих волнений. Странное ощущение, скажу я вам.

С кухонного потолка свисала тусклая электрическая лампочка. Хана решила, что поедет в город завтра утром, и позволила себе немного расслабиться. Они с госпожой Мацуи сидели и чистили мандарины с дерева из сада в Масаго-тё. Фрукты были размером с летний апельсин, только немного светлее и другой формы. А если взять плод в руку, можно почувствовать, что он гораздо легче. Это был лучший сорт мандаринов, которые выращивались исключительно в южных землях префектуры, только в местечке Тасукава округа Арида. Сами фрукты, которые Хана очень любила, были маленькими, но нежными и необыкновенно сладкими. Как только они переехали в Масаго-тё, она распорядилась привить дерево в саду за домом, и год назад на нем впервые появились вкуснейшие плоды. Она привезла мандаринов Косаку и его жене, но в конце концов, боясь ненароком обидеть убитую горем чету, забрала фрукты с собой в Агэногайто.

– Пальчики оближешь! – воскликнула госпожа Мацуи, отведав мандарин.

– Месяц назад были еще вкуснее и сочнее.

Хана отправила дольку в рот, раздумывая над тем, какой суматошный выдался месяц. Одиночество матери, которая выдала дочь замуж, сродни горьковатому подсохшему мандарину – он мог бы быть и послаще, но все равно приятен на вкус.

В тот вечер на Хану вдруг навалилась тоска. Уже лежа в постели, она вдруг окончательно осознала, что Фумио стала частью другой семьи. Когда-то она очень жалела, что позволила дочери уехать из дома в Токио, но ее нынешнее опустошение не шло ни в какое сравнение с прошлым. Несмотря на взбалмошность Фумио и несдержанность на язык, между матерью и дочерью существовала крепкая связь, прервавшаяся раз и навсегда.

Хана снова припомнила события двадцатипятилетней давности. Только теперь она окончательно поняла, почему Тоёно не пришла с официальным визитом к новоиспеченной госпоже Матани и не захотела посетить свадебный пир. Если бы свадьба Фумио проходила в резиденции Харуми, а не в отеле «Империал», и если бы Фумио вышла замуж за старшего сына семейства, одиночество Ханы было бы просто невыносимым. Она попыталась отвлечься, мысли все крутились и крутились в ее голове, но боль и отчаяние никак не отступали. Из глаз потекли слезы.

Хана полежала и поплакала, потом пошла в уборную. Погода стояла теплая, и даже ночью босым ногам было не холодно ступать по коридору. На обратном пути ее взгляд привлекло какое-то свечение в кустах. Начиная с апреля в доме Матани никогда не закрывали сёдзи, поскольку по всему внутреннему коридору были установлены застекленные фусума. Хана остановилась и пригляделась к медленно перемещающемуся в зелени голубоватому свету. Оказалось, это гигантская змея. Ни головы, ни хвоста не было видно – лишь круглое тело не менее двух сунов в диаметре, покрытое сверкающими чешуйками. «Должно быть, это та самая белая змея, которая живет на складе в другом конце сада», – подумала Хана. Ясу и местные жители час-то говорили, что это и есть главная хозяйка дома Матани. Однако за все эти годы Хане ни разу не довелось увидеть ее собственными глазами. Испуга не было, только удивление – почему змея видна так отчетливо, а все остальное – деревья, фонарь, камни – почти невозможно разглядеть в темноте?

По возвращении в Масаго-тё Хана рассказала об этом происшествии мужу.

– Да? Я видел ее всего дважды, – сказал тот. – Она огромная, шести сяку в длину, но добрая и никого не трогает.

Свернувшаяся под одеялом Ясу приоткрыла глаза:

– Ты и впрямь встретила змею? Я ее два раза видела. Она шести сяку в длину, но совершенно безобидная. Пусть себе живет на складе, это не опасно.

Вскоре домашних уже стало тошнить от того, что Ясу бесконечно повторяла эту историю. Она совсем одряхлела в своп девяносто и последний год почти не вставала с постели. Старушка очень жалела, что не попала в Токио на свадьбу Фумио. Потом начисто забывала о свадьбе и начинала выговаривать Хане: надо, мол, срочно найти Фумио мужа, не то как бы поздно не было.

Весть о гибели Мисоно потрясла Ясу, но через три дня эта трагедия уже вылетела у нее из головы. Причина, скорее всего, заключалась в том, что она редко общалась с внучкой. Старуха любила вспоминать школьные дни и первые годы в роли хозяйки дома Матани. Все остальное она быстро забывала, но белая змея стала исключением. Ясу без устали рассказывала о ней служанкам и трем замужним дочерям, которые приходили навестить ее.

– Матушка снова говорит про змею, – фыркнула старшая дочь, ныне хозяйка дома Нисиносё. У нее самой уже имелись внуки, и сморщенное личико было словно срисовано с матери.

– Только не это! – скривилась средняя. – Она повторяет историю всякий раз, когда я прихожу к ней.

– Да, старость не радость. Как ты думаешь, Хана, конец близок?

Золовки поведали Хане, что, согласно семейной легенде, змея появляется перед смертью кого-то из родственников.

– Она наверняка возвестила о смерти Мисоно, я в этом нисколько не сомневаюсь, – сухо сказала Хана. – Матушка пока вполне здорова.

– Хана, – вздохнула Ясу, – я так благодарна тебе за доброту. Я стара и постоянно жалуюсь тебе на что-нибудь. Не важно, когда смерть заберет меня, я все равно умру с легким сердцем. Я люблю тебя больше своих дочерей и чувствую себя с тобой гораздо вольготнее, чем с ними.

– Что вы такое говорите!

– О да, так оно и есть, – кивнул Кэйсаку. – Матушка постоянно это повторяет.

Хана молча склонила голову. По телу прошла волна счастья. Женщина, которой удалось завоевать любовь свекрови, действительно держит в своих руках всю семью. Тут есть чем гордиться.

А вот удержать в руках родную дочь ей никогда не удавалось и теперь уже не удастся. Однажды утром, на седьмой день после гибели Мисоно, Хана наняла рикшу и поехала в Мусоту. Под поясом-оби цвета зеленого чая пряталось послание от Фумио, которое она получила пять дней тому назад, – первое после свадьбы письмо. Переполненная ностальгическими воспоминаниями, Хана нетерпеливо сломала печать, но сладостное предвкушение быстро потонуло в потоке разочарования.

Сразу же за формальным приветствием начались обычные нападки на мать.

«Я вышла замуж за простого банковского служащего, но будущее его блестяще. Мы с ним не собираемся цепляться за прошлое, ведь он не какой-то там отпрыск высокородного семейства с впечатляющим именем и землями, которые передаются из поколения в поколение, а просто человек. Наш девиз: «Жизнь в новом стиле». А потому я возвращаю обратно все бесполезные предметы из своего приданого».

Ну к чему вся эта грубость? Фумио могла бы просто сказать: очень жаль, но некоторые вещи из приданого придется вернуть, поскольку они нам не нужны и будут только занимать место в крохотном домике. Между этими двумя заявлениями целая пропасть, хотя по сути они означают одно и то же.

Фумио известила мать, что отправит вещи в Мусоту, и вот господин Мацуи сообщил об их прибытии.

Прежде чем отправиться в «Синъикэ», Хана заехала в Агэногайто поглядеть, что вернули. На веточках хурмы зеленели набухшие почки. Аромат весны наполнил сердце миром и покоем.

Госпожа Мацуи сидела у входа с шитьем в руках.

– Какой день хороший! – бодро заметила Хана.

– Я очень сожалею, что пришлось побеспокоить вас.

На энгаве валялись небрежно упакованные ящики самых разных форм и размеров, завернутые в соломенные циновки. Взору предстали: лакированная подставка под зеркало в киотоском стиле, китайский сундук для гостиной, полный набор покрытых золотым лаком шкатулок для хранения белил и притираний, плетеный чемодан со свадебным кимоно Фумио и кото.

– Ох! Вы только взгляните на эту трещину! – Госпожа Мацуи свела брови у переносицы и вытерла полотенцем поврежденную поверхность бесценной лакированной шкатулочки.

– Надо было лучше упаковывать. Даже веревка и то некрепко завязана, – возмутился один из грузчиков.

– Прошу вас, занесите все внутрь, как только протрете, – попросила Хана. Когда мужчины удалились, она печально улыбнулась госпоже Мацуи. – Не поможете мне убрать все это в хранилище?

– С удовольствием, – ответила та. Опытная швея, она предложила для начала проветрить кимоно.

– Отличная идея, – согласилась с ней Хана, бесцельно блуждая среди свертков.

Госпожа Мацуи тут же взялась за дело. Она быстренько вскрыла бумажные пакеты и расстелила свадебные кимоно Фумио в гостиной.

– Вот этот наряд поистине красив. Какой вкус! Местные жители очень сожалеют, что не имели возможности поглядеть на свадьбу Фумио. Госпожа хозяйка, можно показать эти кимоно соседям?

– Определенно нет. Не дело главному семейству радоваться, когда младшее в трауре.

Кото было тем самым, которое Хана привезла с собой из Кудоямы. Выполненный золотистым лаком узор дышал стариной. Если бы инструмент умел говорить, он поведал бы немало интересного тому, кто касался его струн. Именно на этом кото Хана играла для Фумио в хранилище.

Хана живо представила себе, как до крови ударила Фумио по руке. Она отдала инструмент дочери, поскольку с ним у нее были связаны неприятные воспоминания, а также в надежде на то, что у Фумио когда-нибудь проснется вкус к изящному. Вот почему Хана так сильно расстроилась, увидев, что кото вернулось обратно.

– Госпожа хозяйка, мы расставим все эти вещи по местам к тому времени, как вы вернетесь из «Синъикэ». Не перекусите с нами перед отъездом?

Госпожа Мацуи отправилась готовить обед. Хана осталась сидеть перед кото в окружении дорогих кимоно и размышляла над тем, какими вырастут дети Фумио. – Интересно… – задумчиво пробормотала она, взяв в руки палочки-хаси.

– Да?

– Мне как-то неспокойно в последнее время.

– Вы действительно не слишком хорошо выглядите.

– Я все думаю, не бесплодна ли Фумио.

Сама не из Мусоты, госпожа Мацуи ни разу не видела Фумио и даже не подозревала о давней вражде между Ханой и ее дочерью. Не имея ни малейшего понятия, почему часть вещей из приданого вернули обратно, женщина весело рассмеялась и горячо заверила Хану, что все ее волнения напрасны.

– Что вы, госпожа хозяйка! Не стоит даже думать об этом. Ведь со дня бракосочетания меньше месяца прошло.

Хана подивилась своей глупости и кисло улыбнулась в ответ, но беспокойство не отпускало ее.

Однако волноваться действительно не было необходимости. В начале лета Фумио сообщила ей о своей беременности и о том, что ребенок должен родиться в декабре.

– Быстро это они, – расцвел счастливый Кэйсаку.

Хана не меньше мужа радовалась тому, что станет бабушкой, и поспешила снабдить дочь материнскими наставлениями.

Адресовав письмо на имя Эйдзи, она попросила зятя отпустить Фумио рожать первенца домой и напомнила дочери о древней традиции совершать паломничество в Дзисонъин с амулетом в виде женских грудей.

Ответ не заставил себя ждать:

«Я доверяю нашего ребенка отделению гинекологии больницы Красного Креста в Аояма Такаги-тё, оборудованному по последнему слову техники. Так велит наш век. И прошу вас в будущем не забивать малышу голову всякими предрассудками».

Фумио в очередной раз отмахнулась от матери. Она упорно не желала принимать в расчет тот факт, что ее ребенок был еще и внуком Ханы. Однако Хана уже не так переживала по поводу холодности своей дочери, ведь та, как ни крути, стала членом другого семейства.

Сделав амулет вместо Фумио, Хана взяла с собой младшего сына, Томокадзу, и отправилась в Кудояму, где не бывала более десяти лет.

Они доехали на рикше до железнодорожной станции Вакаяма. Паровоз весело бежал вдоль берега Кинокавы и скоро прибыл в Хасимото, где им предстояло пересесть на другой поезд. За окном мелькали Ивадэ, Кокава, Касэда – места, которые Хане никогда не забыть. С этими названиями было связано немало приятных воспоминаний, именно здесь она останавливалась на отдых во время своего брачного путешествия.

Томокадзу сидел рядом с матерью, ерзал и закидывал ногу на ногу. Он уже был в выпускном классе средней школы Вакаямы и на следующий год планировал уехать в Токио. Хане хотелось показать сыну Кинокаву во всей ее красе, поэтому она и взяла его с собой. Однако бесконечное путешествие явно наскучило парню.

– Погляди, Томокадзу, как красива Кинокава! – воскликнула Хана.

– Далековато до Кудоямы, да? – Сына абсолютно не интересовали виды за окном.

Из Вакаямы они уехали утром, в Хасимото оказались днем, и до прибытия поезда, который унесет их на станцию Коя железнодорожной линии Нанкай, оставался по крайней мере еще час.

– Давай пройдемся вдоль берега. – Хана спустилась вниз по склону, на лице – счастливое выражение женщины, которая вот-вот встретится с любимыми родителями.

На карте железнодорожная линия Вакаяма проходила вдоль русла Кинокавы, но на самом деле зеленовато-голубые воды лишь изредка мелькали в окошке вагона. Между Касэдой и Хасимото беспрерывной чередой тянулись крохотные деревушки и рисовые поля. В это время года поля уже начали приобретать золотистый оттенок, вода в реке стояла низко. Хана не могла скрыть своей безграничной любви к Кинокаве.

– Я слышу голос реки! – взволнованно закричал Томокадзу, стоявший на галечном берегу. Здесь, у префектуры Нара, Кинокава была намного уже, чем рядом с Мусотой, а течение гораздо сильнее. На поверхности – тишь да гладь, но там, в глубине, воды неслись с такой скоростью, что сотрясали берег, и эта вибрация эхом отдавалась в костях Ханы и ее сына.

– Я приплыла отсюда в Мусоту на лодке.

– Да, слышал.

Хане очень хотелось поговорить о прошлом, но служанки уже успели поведать Томокадзу о пышной свадебной процессии. Мать и сын молча стояли на берегу и смотрели вдаль. От воды поднимался легкий голубоватый туман, сливавшийся с осенним небом. Над головой – ни облачка.

Хана отправилась в Токио к беременной Фумио, сочтя это своим долгом. Она ни на шаг не отходила от дочери и помогала ей по хозяйству. И хотя Фумио совсем не скучала по своему родному дому, после того как тошнота отступила, она пристрастилась к деликатесам Вакаямы. На завтрак будущая мать предпочитала белый суп мисо и маринованную редиску, нарезанную вдоль, как это было принято в провинции Кии. Поскольку как раз начался сезон ловли барико, Хана привезла Харуми огромное количество этой сушеной рыбки. Фумио жарила по две штуки три раза в день и съедала тушки без остатка, вместе с хвостом и плавниками.

– Как бы мне хотелось морского леща када, матушка. Он и сырой вкусен, и в супе. Я уже устала от той мерзости, которую выдают в Токио за рыбу.

– Думаю, все дело в океанских течениях, – ответила Хана. – В Токио вкусной рыбы днем с огнем не сыскать. Рыбу када поднимают из самых глубин океана близ Наруто, поэтому она такая вкусная и жирная. Она и в суси хороша, и в других блюдах.

– Ты абсолютно права! Я бы с удовольствием поела наших суси. Пожалуйста, попроси отца привезти немного из дому, когда он в следующий раз поедет в Токио.

– Хорошо, дорогая.

С первого дня свадьбы Фумио изо всех сил старалась стать преданной женой, но эти попытки быстро утомили ее, и теперь, забеременев, она вела себя с матерью точно избалованное дитя. Хана радовалась тому, что видит перед собой прежнюю Фумио, и с удовольствием поддерживала бесконечные беседы. Однако, когда Хана попыталась заставить Фумио почистить уборную, дочь наотрез отказалась поддерживать эту старинную традицию.

– Что за дурацкий предрассудок! В наш век науки нужно следовать рекомендациям гинеколога, а не древним предубеждениям. Если хочешь родить красивого ребенка, надо начинать заботиться о нем еще в утробе, а не чистить уборные, – заявила Фумио.

Все стены в ее спальне были увешаны фотографиями Рудольфе Валентино и Мэри Пикфорд.

– Когда я думаю о мальчике, то смотрю на Валентино. Эйдзи говорит, что девочка должна быть похожа на кинозвезду Мэри Пикфорд. Это он развесил здесь ее портреты.

Мать улыбнулась, услышав, с каким неудовольствием дочь объясняет ей наличие фотографий актрисы. Похоже, Фумио ревновала. Однако Хана не могла понять этой «заботы в утробе», согласно которой надо развешивать по дому снимки кинозвезд с рыжими волосами и голубыми глазами. Было бы куда лучше повесить портреты актеров Кабуки, таких как Эйсабуро и Фукускэ. Они, по крайней мере, японцы. Но молодая пара, судя по всему, увлекается иностранными фильмами, а не национальным театром.

Кадзухико, первый сын Фумио, появился на свет в конце декабря. Лежа на безупречно белых простынях в палате больницы Красного Креста, Фумио с гордостью заявила матери:

– Я не следовала предрассудкам, но ребенок все равно родился красивым!

На короткий миг перед глазами Ханы мелькнули белоснежные шарики амулета с надписью «Фумио, 22 года», однако она предпочла умолчать о своем приношении Мироку. Рядом с Фумио в крохотной колыбельке посапывал новорожденный младенец, завернутый в белое стеганое одеяльце.

– У него прямой нос. Очень на отца похож, такой же красавец.

– А мне кажется, он в Валентино пошел.

Фумио сгорала от возбуждения – к концу следующей весны Эйдзи ожидал перевода за границу. Скоро семья пересечет море и окажется в другой стране. Фумио с восторгом рассказывала матери, как будет растить своего мальчика в духе современности.

– Поживем – увидим, – вот и все, что ответила на это Хана.

Эйдзи направили в шанхайское отделение банка «Сёкин». В конце весны последнего года Тайсё[75] – года кончины императора Тайсё и смерти Ясу – Харуми пустились в плавание по Восточно-Китайскому морю.

«То, что я пересекла море и оказалась в Китае через поколение после твоего путешествия по реке, событие весьма знаменательное. В отличие от серо-зеленой Кинокавы море постоянно меняет свой цвет от индиго и аквамарина к небесно-голубому, а ближе к Шанхаю вода потемнела и стала желтовато-коричневой. Зелени Кинокавы никогда не сравниться с бесконечным разнообразием оттенков моря. Мы с Эйдзи решили назвать нашего второго сына Ватару».

Судя по первому письму из Шанхая, Фумио – жена и мать маленького мальчика – немного остепенилась. Но сейчас Хане было не до нее, ей предстояло срочно заняться другими делами.

На весну 1-го года Сева[76] была назначена свадьба Кадзуми и сына Кусуми – старинного семейства из провинции Ямато, которое уже давно добивалось ее руки. Хана изо всех сил постаралась сделать все как полагается. Свадьба второй дочери ни в коем случае не должна быть похожа на бракосочетание Фумио – вроде бы помпезное, но слишком уж простенькое в глазах представителей древнего рода.

– Какая суета! Ничего подобного не было, когда мы выдавали старшую дочь за бедного студента, – вздохнул Кэйсаку, наблюдая за лихорадочными приготовлениями к свадьбе.

– Если для вас это так обременительно, как же мы устроим брак наших младших детей?

– Твоя правда. Я же не могу им позволить выбрать себе пару самостоятельно и сбежать из дому, так ведь?

Он шутил, но у него действительно проблем хватало. Юскэ Тасаки, объявивший, что собирается передать пятидесятитрехлетнему Кэйсаку своих избирателей, уговаривал его баллотироваться на следующих выборах.

– Если бы я хотел стать членом парламента, баллотироваться следовало лет двадцать тому назад. Я собираюсь закончить свою карьеру как Кэйсаку Матани из Вакаямы. Моя мечта – настолько развить местную промышленность и улучшить использование водных и земельных ресурсов, чтобы Вакаяма навсегда перестала зависеть от Осаки. Именно поэтому я так пекусь об Обществе по использованию водных ресурсов и Сельскохозяйственном обществе префектуры.

– Все идет так, как вы планировали.

– Именно. Хана…

– Да, милый?

– Ты всегда говорила, что я стану государственным министром. Этого никогда не случится. Понимаешь?

– Не говорите так. Даже сейчас я считаю, что вы гораздо способнее любого министра.

– С тобой не поспоришь!

– Для меня вы всегда были и останетесь человеком, который мог бы без труда стать министром, но вместо этого решил посвятить себя Вакаяме.

– Хорошо сказано! – рассмеялся Кэйсаку. Он отдавал себе отчет в том, что поднялся так высоко только благодаря поддержке Ханы. Половину жизни он спокойно плыл под парусами по реке с красивой и мудрой женой, которая всегда вела себя достойно.

– Хана…

– Да, милый?

– Я подумываю брать уроки чайной церемонии.

– О, это же чудесно!

– Распорядись, пусть переделают пристройку под чайный домик. О цене не волнуйся.

Хана уже давно собрала вокруг себя группу благородных дам, включая баронессу Нанауру и жену губернатора, и образовала модный кружок женщин высшего общества. Помимо всего прочего, они практиковались в чайной церемонии. Хана тотчас связалась со своей двоюродной сестрой, женой градоначальника Вакаямы, и без промедлений начала планировать реконструкцию, погрузившись на какое-то время в мечты о роскоши. Как только чайный домик будет закончен, Масаго-тё превратится в место встреч дамского кружка.

В 1928 году было распущено Национальное законодательное собрание. Партии Сэйюкай и Минсэйто приняли решение участвовать в выборах и начали широкомасштабную предвыборную кампанию. Кэйсаку, возглавлявшему вакаямское отделение Сэйюкай, пришлось срочно вырабатывать план действий.

«Глупо баллотироваться в парламент в моем возрасте», – ворчал он. Однако после того, как Юскэ Тасаки назначил его членом выборного комитета, отступать ему было уже некуда.

– Хана, похоже, я все-таки стану членом парламента. – Кэйсаку только что вернулся с заседания, на котором было решено, что он выдвигает свою кандидатуру.

– В данных обстоятельствах это неизбежно.

20 февраля 1928 года Кэйсаку Матани был избран в парламент. Перепоручив все свои дела секретарю по фамилии Отакэ, который работал с ним все время службы в собрании префектуры, Кэйсаку сумел целиком и полностью сконцентрироваться на выборах. Для того чтобы собрать нужную сумму денег, пришлось продать часть рисовых полей в Мусоте. Ничего удивительного в этом не было, он никогда не скупился вкладывать личные средства для претворения в жизнь планов различных обществ. В итоге Кэйсаку получил подавляющее большинство голосов.

– Знаешь, Хана, я купил славу за деньги, – со вздохом признался он жене.

– Глупости! – покачала головой Хана. – Это земля предков дала рождение Кэйсаку Матани. Если уж вы и впрямь купили свою славу, то никак не за деньги, а за землю, – заявила она не терпящим возражений тоном.

Вскоре прибыли подарки из Шанхая – дети поздравляли отца с победой. Кэйсаку получил тушечный камень эпохи Тан отменного качества, а Хана – невероятно мягкий пояс-оби из китайской парчи. К подаркам прилагалось письмо зятя.

В отличие от Фумио Эйдзи тщательно подбирал слова и использовал вежливые обороты. Он официально поздравил Кэйсаку с победой. «Теперь, когда уважаемый господин Матани принял участие в Первых всеобщих выборах, начался новый рассвет японской нации», – заявил Эйдзи.

– Они с Фумио так похожи. Оба любители преувеличивать, – рассмеялся Кэйсаку.

– Почитайте повнимательнее. Из текста не совсем понятно, что он имеет в виду под словами «новый рассвет японской нации» – то ли Первые всеобщие выборы, то ли вашу победу.

– Да ты циник!

– А Эйдзи – дипломат.

У Кэйсаку, как у члена парламента, стали гораздо чаще просить образец почерка, он частенько брался за кисть и писал на толстой цветной бумаге китайские стихи. Именно поэтому Эйдзи и Фумио прислали ему тушечный камень. Хана внимательно изучила свой пояс-оби с цветным рисунком на черном фоне. Подарок очень порадовал ее Фумио бесспорно повзрослела и превратилась в чуткую дочь, которая способна выбрать достойный подарок для своей матери.

– Это вполне естественно. Даже самая взбалмошная женщина немного успокаивается, когда ждет второго ребенка. Разве ты не изменилась после рождения Фумио?

– Не говорите глупостей!

– Еще как изменилась. Сама подумай.

– Ну, не знаю…

У Ханы не было времени на воспоминания. Ее сильно беспокоила вторая беременность дочери, о которой им сообщил Эйдзи. Харуми прислуживали китайские девушки, и жили они в окружении иностранцев. Сможет ли Фумио благополучно разрешиться от бремени на чужой земле? Хана даже подумала, не послать ли им денег, чтобы Фумио могла приехать рожать в Японию. Однако, согласно письму Эйдзи, ребенок должен был появиться на свет в конце апреля или в начале мая. Теперь уже поздно плыть домой по морю.

«Мальчик. Мать и ребенок здоровы. Харуми».

Телеграмма пришла 4 мая. Два месяца спустя бабушка с дедушкой получили письмо с фотографией Эйдзи, Фумио, Кадзухико и второго внука Сина. Эйдзи выглядел очень стильно в белом льняном костюме и очках без оправы. Фумио сидела на стуле с младенцем на руках. Одета она была по последней моде: платье без рукавов с вырезом и оборкой на правом плече и закрывающая уши шляпка-колокол.

– Они такие нарядные, – вздохнул Кэйсаку.

– Фумио похудела. Видно, роды были нелегкими, – разволновалась Хана.

Она внимательно всматривалась в худенькое личико дочери, пытаясь уловить признаки недомогания. Однако руки и грудь Фумио остались прежними, в общем и целом двадцатипятилетняя мать двоих детей не выглядела немощной. А крупные, размашисто выписанные иероглифы, к которым она пристрастилась еще в школе, весело прыгали по вложенному в конверт листку. Фумио писала, что иероглиф, выбранный ими для имени «Син», совсем немного отличается от первого иероглифа, входящего в сложносоставное слово «всеобщий», и они назвали так сына в честь победы Кэйсаку на Первых всеобщих выборах. Имя Ватару, которое они придумали, когда пересекали Восточно-Китайское море, было благополучно забыто. Фумио во всех подробностях описывала жизнь в Шанхае и время от времени включала в текст китайские слова – так, для забавы. Теперь, когда она находилась далеко от матери, едкие замечания пропали. И все же в заключении Фумио не преминула отметить, что Эйдзи получает местную надбавку и теперь его жалованье сравнялось с доходом генерал-лейтенанта в армии. В постскриптуме она пояснила, что тушечный камень, который они прислали чуть раньше, стоил пятнадцать иен в пересчете на японские деньги, а пояс из парчи – семь иен. В Японии Эйдзи получал восемьдесят две иены в месяц – сумма поистине смехотворная. Сейчас все эти деньги уходят у них на ежедневные расходы.

Фумио следовало бы написать: «Спасибо вам за все, теперь мы можем вести роскошную жизнь на одно жалованье Эйдзи. Прошу, не беспокойтесь о нас». Но она выбрала следующие слова: «У Эйдзи нет ни впечатляющей родословной, ни земель, но он все равно способен содержать и жену, и детей».

Впрочем, отношение Фумио больше не задевало Хану. Зато ей стало не по себе от того, что Харуми потратились на такие дорогие подарки, и она решила послать им вещей на ту же сумму. Фумио одевалась в стиле американской кинозвезды Клары Боу – последний писк среди ультрамодных девушек Японии. Но Хана находила этот стиль нескромным и не могла спокойно смотреть на фотографии дочери. Она без промедления отправилась в «Такасимая», купила два парадных кимоно из шелка с подходящими поясами-оби и послала их Фумио. Однако все это богатство вернулось обратно с припиской:

«Как молодое сакэ положено наливать в новый кожаный мех, так и западная одежда куда больше подходит для современной жизни. Ваши подарки не что иное, как критика в адрес моего наряда. В Шанхае я круглый год так хожу. Поэтому возвращаю ваши дары обратно. И все же я благодарю вас за труды».

В конверт были вложены три фотографии. Одна сделана на корте – Фумио и Эйдзи стоят бок о бок с теннисными ракетками в руках. На обороте надпись: «Увлеклась теннисом. Загорела. Солнце в Шанхае жарит нещадно». На второй – Эйдзи в спортивной кепке с Кадзухико в такой же кепке на макушке, только поменьше; отец и сын прижались друг к другу щеками. С третьей улыбалась Фумио в льняном платье с подросшим Сином на руках.

Одним Фумио казалась чудачкой, другим – законченной эгоисткой, но на фотографиях она была само воплощение счастья. Хана нисколько не обиделась, получив шелковые кимоно обратно, и спокойно упрятала их на дно стоявшего в гостиной павлониевого сундука. Потом, когда представится случай, она переправит их в хранилище особняка в Мусоте, к свадебным кимоно Фумио.

Район Масаго располагался в самом центре города, но жилище Матани окружал довольно большой сад с высокими деревьями. Жаркими летними денечками цикады не смолкали ни на минуту в отчаянной попытке отогнать надвигающуюся осень и продлить очарование лета. Светлокожей Хане не было жарко даже летом, но стоило ей услышать цикад, она вдруг припомнила надпись дочери на фотографии: «Солнце в Шанхае жарит нещадно». Утонченная Хана терпеть не могла подобных вульгарных выражений. «Какие неприятные слова!» – поморщилась она, но тут же постаралась прийти в более веселое расположение духа и принялась обдумывать план первой чайной церемонии в новом домике-пристройке. Церемония намечалась на начало осени.

Осенью Матани получили телеграмму из Шанхая:

«Син в критическом состоянии. Фумио».

Несмотря на то что внук был при смерти, Хана не могла поехать в Шанхай. Новости оказались настолько неожиданными, что она застыла на месте, судорожно сжав телеграмму в руке. Она понятия не имела, что ей делать. Кэйсаку отбыл в Токио на сессию национального парламента. К тому же Кадзуми, которая вышла замуж за Кусуми, подхватила простуду и никак не могла поправиться. Эмоциональное напряжение Ханы дошло до предела. Через три дня она получила еще одну телеграмму:

«Кадзуми в критическом состоянии. Кусу ми».

Хана поспешно собрала вещи и кинулась в Ямато, но опоздала. Дочь умерла от пневмонии.

Когда Утаэ привезла матери траурные кимоно, Хана пристально вгляделась в ее лицо, стараясь угадать, нет ли вестей о смерти Сина. Но Утаэ опустила голову, не желая показывать матери заплаканные глаза. После похорон молодой жены – со дня свадьбы прошло меньше полутора лет – Кусуми, согласно древней традиции, выставили в гостиной все приданое невесты по списку. Они сказали, что оставят себе только свадебное кимоно с поясом-оби, все остальное вернется к Матани.

Хана поднесла подобающие дары свекрови Кадзуми, ее золовкам и служанкам дома Кусуми. И уехала, поручив упаковку и доставку вещей другим людям. У нее вдруг закружилась голова, когда она вышла из мрачного дома на яркое осеннее солнце. Останки Кадзуми теперь покоились в маленькой урне. При мысли о том, что на сорок девятый день траура прах Кадзуми захоронят на кладбище Кусуми и даже дух дочери не вернется к Матани, Хана зарыдала от нестерпимого горя.

Всю обратную дорогу в Масаго-тё Утаэ и Томокадзу не отходили от матери ни на шаг. Хана сняла у входа свои гэта и повернулась к вышедшему встретить ее слуге:

– Телеграммы из Шанхая не было?

– Была…

По его лицу Хана тотчас поняла, что внук умер. Нога соскользнула с каменной ступеньки, и бабушка упала в обморок.

Хана пришла в себя в гостиной. Рядом с ней сидел Косаку.

– О, это ты… Спасибо, что проделал такой долгий путь. – Она попыталась сесть, но Косаку решительно покачал головой:

– В такие минуты надо полежать, Хана. Не то опять упадешь.

– Косаку…

– Кэйсаку все еще в Токио.

Из глаз Ханы покатились слезы. Никогда в жизни она не позволяла себе плакать в присутствии посторонних и вот теперь тихо рыдала при своем девере, уткнувшись лицом в подушку. Косаку молча внимал ее горю. Он рано поседел и казался гораздо старше Кэйсаку. Густые белые брови сошлись на переносице – верный признак того, что он тоже плачет в душе. Им обоим довелось пережить потерю дочерей, и они были не в силах справиться с охватившими их эмоциями.

А Фумио убивалась в Шанхае по своему сыночку. В сумбурном письме она поведала матери подробности смерти второго ребенка. Через все послание красной нитью проходила одна тема: боль потери своей плоти и крови могут понять и разделить только родители, пережившие такое же несчастье. И об этом она писала матери, которая благополучно вырастила пятерых детей. Убитая горем Хана до сих пор не сообщила ей о смерти Кадзуми. По тону письма было понятно, что дух Фумио сломлен.

Летом следующего года банковское руководство перевело Эйдзи в Нью-Йорк. На этот раз Харуми решили, что Эйдзи поедет без семьи. Во-первых, Фумио снова забеременела и до дрожи в коленках хотела родить малыша в Японии и пожить на родине до тех пор, пока он не научится ходить. Во-вторых, родители боялись прерывать обучение Кадзухико в японской школе. Эйдзи обратился к Матани с просьбой оставить у них свою семью на три года. Не успела Хана ответить, как Харуми приплыли в Кобэ и поспешили дальше, в Вакаяму, поскольку отбыть на место назначения Эйдзи полагалось в течение десяти дней после получения письменного распоряжения банка «Сёкин».

Фумио корила себя за то, что недосмотрела за сыном. Неутолимое чувство вины терзало ее день и ночь.

– Вы, конечно, потеряли дочь, но Кадзуми вышла замуж и изведала вкус счастья. Кроме того, вам не в чем винить себя. Что же до моего несчастного Сина, он заболел и умер у меня на глазах, а я сидела и смотрела и ничего не могла сделать. Совесть гложет меня, как подумаю об этой трагической смерти!

– Ох, Фумио, меня тоже совесть гложет. Бабушка когда-то говорила мне, что невеста не должна путешествовать в свой новый дом против течения Кинокавы. Но я забыла ее слова и отослала Кадзуми в Ямато. Теперь уже поздно локти кусать, и все же я никак не могу отделаться от мысли, что виновата в ее смерти.

– Я не слышала об этом суеверии.

– А Син…

– Что такое?

– Когда ты ждала Кадзухико, я поехала в Кудояму и повесила в Дзисонъин амулет. Но когда ты забеременела Сином, я была так занята, что не только сама не съездила, но и не послала никого. Это я лишила малыша возможности вырасти.

– Матушка…

Фумио широко распахнула глаза и на мгновение задержала дыхание, но ничего не сказала. Через несколько дней она мужественно, хоть и немного смущенно поинтересовалась:

– Матушка, как делается амулет?

Хана взяла хлопчатобумажный платочек и показала дочери, как надо сворачивать шарики.

– Думаешь посетить Дзисонъин?

– Да. Может, хоть волноваться перестану.

Фумио поднялась и вышла из комнаты. Здоровье у нее было крепкое, токсикоз на этот раз не мучил. В тот же вечер она показала матери амулет:

– Так годится?

Фумио никогда не отличалась склонностью к рукоделию, и шарики у нее вышли поистине гигантскими, раздутыми и непривлекательными. После смерти сына она совсем исхудала, превратившись в тень прежней Фумио, но такой груди, как эти шарики, у нее не было даже тогда, когда она кормила своего первенца.

Хана не могла сказать: амулет не годится только потому, что он такой уродливый. Одно то, что Фумио, которая даже рубашки Эйдзи сама не стирала, ради своего будущего ребенка взялась за нитку с иголкой, уже было достойно похвалы.

– Да, очень мило.

Хана принесла шкатулку для хранения письменных принадлежностей и поставила ее перед Фумио. Дочь подняла крышку с золотистым лаковым узором, внимательно поглядела на два тушечных камня, один из которых она сама прислала из Шанхая, выбрала японский и начала растирать тушь. Камень эпохи Тан будил воспоминания о тех днях, когда она носила под сердцем Сина.

Хана проверила густоту туши.

– Позволь мне, – сказала она дочери.

Фумио молча пододвинула к ней шкатулку, и Хана написала на гигантском амулете: «Фумио, 26 лет». Оказавшись в павильоне Мироку, этот амулет затмил собой все остальные, которые легко поместились бы на ладони. Фумио поднялась на цыпочки и повесила свои шарики высоко-высоко. Они поискали амулет, который Хана принесла сюда ради Кадзухико, но старые обереги почернели настолько, что прочесть иероглифы уже не представлялось возможности. Некоторые порвались, и теперь из дырок в шелке хабутаэ забавно торчала вата.

Вернувшись домой, Фумио принялась взахлеб описывать свой визит в храм.

– Не могу сказать, что верю в силу амулетов, но на душе действительно стало гораздо легче.

Ситуация сложилась немного неловкая. Фумио всегда отрицала древние традиции и преданно следовала современному стилю жизни. Но Хане не хотелось обижать дочь, поэтому вместо того, чтобы указать ей на расхождение слов с поступками, она раскритиковала ее наряд:

– Нельзя ли сделать что-нибудь с этим безобразным платьем? Ты в нем настоящая неряха. Не забывай, к нам постоянно гости приходят.

– Мне все равно, что люди думают, – отмахнулась верная себе Фумио.

В новогоднюю ночь 1931 года в Канто начался невиданный снегопад. Даже на западе после лунного Нового года пошел снег, и на землю в префектуре Вакаяма лег белый покров в три суна толщиной – зрелище поистине редчайшее для этих мест. Поздравляя друг друга с праздником, местные жители неизменно добавляли фразу, которую никто и никогда прежде не произносил: «Снег означает богатый урожай». Все обитатели города Вакаямы пребывали в прекрасном расположении духа.

Фумио лежала в родильном отделении больницы Красного Креста в Такамацу-мати и смотрела в окошко на снег.

– Слишком ярко. У меня от снега глаза болят.

Хана встрепенулась, припомнив болезнь Ясу, и поспешила задернуть шторки.

– Как малыш, матушка?

– Хорошо, не переживай.

Ребенок Фумио родился на месяц раньше срока, и его поместили в странный бокс под названием инкубатор. Медсестры заботливо ухаживали за несчастным младенцем, который не смог криком известить мир о своем появлении и до сих пор был не в состоянии сосать грудь.

– Ни хранитель Дзисонъин, ни амулет не помогли, матушка.

– Что ты такое говоришь? Поспи-ка лучше, а то окончательно сил лишишься.

– Ребенок совсем слабенький? – Фумио вдруг резко села и выкрикнула: – Я же его не потеряла, правда? Только не это… Опять…

– Тише, Фумио, успокойся! Разве доктор не сказал тебе, что с ребенком все будет в порядке?

– Откройте окно, пожалуйста. Как можно думать о чем-то приятном в темноте?

Хана впустила в комнату свет, поглядела на сыплющиеся с неба снежинки и сменила тему:

– Как тебе нравится имя Юкико?[77]Юкико Харуми. По-моему, неплохо.

– Думаю, вам надо прочесть вот это. – Фумио достала из-под подушки конверт со штемпелем Нью-Йорка и протянула его Хане. На канцелярской бумаге красовался список из десяти имен мальчиков и десяти имен девочек. Среди мужских значились Ёсихико, Фумихико, Акихико, Тосихико и Хидэхико, среди женских – Тосико, Ёко, Тикако, Эцуко, Ханако и Кадзуко. – Матушка, сходите к господину Киносьте, пусть он выберет ребенку имя до церемонии седьмого дня. – Говоря это, Фумио застенчиво опустила глаза.

Господин Киносьта был прорицателем, который прекрасно разбирался во всевозможных обычаях, давал советы по строительству домов и выбирал детям имена. Хана часто обращалась к нему, когда у нее возникали какие-то трудности. Однажды она советовалась с ним по поводу странной болезни Томокадзу. И вот теперь Фумио, которая никогда не верила в пророчества, хочет, чтобы господин Киносьта выбрал имя для ее ребенка!

Через семь дней после рождения малышку, которая по-прежнему лежала в кислородном инкубаторе, назвали Ханако. Это имя было похоже на имя Ханы только по звучанию, записывалось оно другими иероглифами.

– Отличный выбор, – похвалил Косаку, приехавший в больницу поздравить племянницу и посмотреть на ее ребенка.

III

Глядя на листья лотоса во рву, Хана и ее внучка перешли через первый подъемный мост и очутились на землях замка Вакаяма, к которому бежала крутая извилистая дорога. Тэнсю[78] неожиданно скрылась из виду – архитектурный прием, часть японского оборонительного искусства. На подступах к цитадели эта белая трехъярусная башня была видна издалека, но здесь, в пределах первого кольца укреплений, ее закрывала высокая каменная стена. Справа распускало листочки старое камфорное дерево.

– Это и есть сакура, бабуля? – прозвенел высокий голосок Ханако, и маленький пальчик указал налево.

– Нет, милая. Это персик.

Для Ханако эти цветы были настоящей экзотикой, и девочка во все глаза смотрела на персиковую рощицу. Деревья уже отцветали, в начале лета на веточках появятся крошечные плоды. Более упругие, чем у сакуры, шелковистые розоватые лепестки словно передавали бледному девичьему личику свои нежные краски. Хана пожала руку внучки:

– Сакуру увидишь с верхних ступенек вон той лестницы.

– Правда?

Сердце Ханы неожиданно сжалось от жалости к девочке, которую она не видела вот уже шесть лет. После больницы Красного Креста Ханако переезжала с места на место вслед за отцом – его постоянно переводили в новые отделения банка. Теперь она училась в третьем классе, но четыре времени года Японии были для нее в новинку, и она не могла отличить цветок сакуры от цветка персика. Девочка чем-то напоминала Фумио. Вполне возможно, что дочь Ханы, всегда выступавшая против всего японского, сознательно решила воспитать своих детей в стране вечного лета и тем самым раз и навсегда оторвать их от японских корней.

– Разве ты не видела цветки персика рядом с выставкой кукол на Праздник девочек?[79] До недавнего времени токонома в этот день украшались исключительно персиковыми веточками.

– Но у меня была температура, и я почти все время пролежала в кровати. Так и не удалось полюбоваться цветами.

Девятилетняя Ханако казалась развитой не по годам, и не только из-за того, что говорила как взрослая. Родившаяся раньше срока, она была худой и высокой, часто болела, постоянно пропускала школу и проводила много времени в кровати с книгой в руках. Ее необычная речь нередко шокировала Хану. Тем не менее та со вздохом облегчения заметила, что внучка, к счастью, не унаследовала буйного темперамента Фумио.

Следуя принципам кампании, организованной Маргарет Санджер, американской защитницей программы по контролю над рождаемостью, Фумио сделала после Ханако два аборта. Однако теперь, когда ей было уже далеко за тридцать, она решила обзавестись еще одним ребенком, заявив, что идет в ногу с национальной политикой. На самом же деле, когда она обнаружила, что после стольких лет снова беременна, у нее обострился материнский инстинкт и ей просто-напросто захотелось сохранить этого ребенка. И вот они с Ханако вернулись с экватора в Японию, проделав двухнедельное путешествие по морю. По прибытии Фумио вновь воссоединилась со своим старшим сыном – Харуми решили дать Кадзухико традиционное образование и давно уже отправили мальчика к бабушке с дедушкой. После пяти лет в Нью-Йорке Эйдзи перевели в Батавию, в ту пору столицу Явы в голландской Ост-Индии. Эйдзи и Фумио единодушно постановили, что ребенок должен родиться на японской земле. Именно поэтому Фумио вернулась на родину, прихватив с собой дочь.

За прошедшие годы поток посетителей особняка Матани в Масаго-тё нисколько не уменьшился. Кэйсаку постоянно переизбирали, он вот уже одиннадцать лет являлся членом парламента и добрых двадцать – активным сотрудником многочисленных экономических и политических организаций Вакаямы. Кроме должности в палате представителей в Токио, у него имелась масса других титулов: президент Сельскохозяйственного общества Вакаямы, директор Вакаямской иммиграционной службы, президент Вакаямского скотоводческого союза, президент Вакаямского шелководческого общества, президент Вакаямского навигационного союза, президент Страхового союза фермеров. И это были не просто почетные звания – Кэйсаку лично основал и способствовал развитию всех этих организаций.

После начала войны с Китаем и учреждения кабинета Коноэ,[80] который поддерживала бюрократия, влияние политических партий резко снизилось. Однако Кэйсаку предпочитал работать во благо префектуры Вакаяма, а не противостоять росту «милитаристской Японии».

– Отец, вы по-прежнему активный член Сэйюкай, которая и пальцем не пошевелила, чтобы преградить дорогу японскому фашизму? – набросилась на него Фумио.

– Я бы не стал так говорить. Ситуация в стране напряженная, и мне ничего не остается, как только заботиться о процветании своих избирателей, – сдержанно ответил Кэйсаку.

Либерализм и демократия считались зародышами коммунизма, правительство старалось сделать из левых сил козлов отпущения, особенно после того, как левые заняли антивоенную позицию. Указ о всеобщей мобилизации развязал руки милитаристам и бюрократам, снабдив их невиданной властью на местах и настроив страну на военный лад.

Либералка в душе, Фумио читала газеты и прекрасно понимала всю опасность сложившейся в Японии ситуации.

– В самом деле, отец, даже социал-демократическая партия пляшет под дудку милитаристов!

– Когда сильные мира сего приказывают плясать, с ними не поспоришь. После событий 26 февраля[81] положение дел сильно ухудшилось.

– Чего, по-твоему, нам ждать?

– Не могу сказать.

В школьные годы Фумио никогда не доводилось видеть отца таким мрачным.

– Что тревожит отца, мама?

– Не знаю. При мне он только смеется да приговаривает, что у него на попечении вся Вакаяма, за ней приглядывать надо.

– Что вы думаете насчет настоящего положения дел, матушка?

– А Эйдзи что говорит? Со стороны всегда виднее.

– Он, естественно, против фашизма.

– Но разве Ява не голландцам принадлежит? Каково мнение Голландии насчет Тройственного пакта? Она ведь на ножах с Германией.

До сих пор Фумио вела беззаботную жизнь в голландской колонии, но острые вопросы Ханы заставили ее призадуматься.

Не привыкшая к зимам Ханако почти все время болела. В ожидании четвертого ребенка Фумио совсем притихла и все свое время посвящала дочери.

Однако в доме Матани жизнь по-прежнему била ключом, и Хана находилась в самом центре событий. Она уже несколько раз стала бабушкой, но при этом так ловко и с такой энергией заправляла делами и домом, что ей завидовали многие молодые. За спиной ее называли Сун Мэйлин, настолько она была похожа на супругу Чан Кайши. Однако недобрых чувств никто к Хане не питал, а она в свою очередь вела себя так же достойно, как и прежде.

Кэйсаку отбыл на десять дней в Токио. Дел немного поубавилось, и Хана решила взглянуть на первые цветки сакуры. Они с Ханако двинулись в путь, оказавшись единственными пассажирами трамвая, который весело бежал в парк Вакаяма. Когда Ханако выразила желание взглянуть на замок, Хана изменила первоначальные планы, и они направились к башне.

В это воскресенье народу было гораздо меньше, чем в праздники, но сладкими рисовыми колобками в форме сосновых шишек все же торговали. Люди шли в зоопарк, по игровой площадке бегали детишки.

– Посмотри на этого тигра, бабуля! – неожиданно остановилась Ханако.

Перед их взором предстала статуя тигра в половину натуральной величины. Казалось, зверь бесшумно подкрался к ним из кустов.

– Давным-давно этот замок назывался Замком Тигра, Крадущегося в Бамбуковых Зарослях. Отсюда и статуя.

С интересом слушая бабушку, Ханако внимательно рассматривала изваяние.

– Что-то с этим тигром не так… О, поняла! Бабуля, у него лапы какие-то странные.

Действительно, тигр застыл в неестественной позе: и задние, и передние лапы одновременно ступали вперед.

– А ты наблюдательная, Ханако. Когда статуя была закончена, возникло много споров по поводу неправильного расположения его лап.

– Тогда почему статую не переделали? Разве можно выставлять на всеобщее обозрение неправильные вещи?

Хана с серьезным видом заглянула в поднятые на нее глазенки:

– Некоторые люди находят подобные ошибки забавными.

– Мне и самой забавно, к тому же никакого вреда от статуи нет!

Белые зубки Ханако блеснули в ослепительной улыбке. Быстрая реакция девочки приятно удивила Хану. Как хорошо, что Ханако не пошла в мать! Фумио непременно разложила бы любую ошибку на составляющие и высмеяла каждую в отдельности. Хане захотелось самой воспитать эту девочку, она вспомнила свое детство и Тоёно.

Вскоре перед ними предстали ворота второго круга укреплений. Здесь бабушка с внучкой присели на лавочку отдохнуть после крутого подъема. Замок Вакаяма стоял высоко над городом, там, где ему не грозили никакие наводнения.

Они обернулись и посмотрели на потонувшую в белом мареве лепестков вишневую рощицу.

– Это и есть сакура? – разочарованно протянула Ханако. Она росла в чужой стране и о Японии знала от родителей, из книжек с картинками да по рассказам учителей японской начальной школы. Согласно этим источникам цветки сакуры – национального символа Японии – превосходили своей красотой все красоты мира, вместе взятые, и девочка явно ожидала увидеть нечто потрясающее воображение. Привыкшая к ярким тропическим краскам, Ханако не смогла оценить изысканной прелести бледно-розовых лепестков, сочла их скучными и невзрачными.

– Махровая сакура еще не набрала силу, давай вернемся сюда в конце месяца и поглядим на нее, – предложила бабушка, пытаясь смягчить разочарование внучки.

Хана купила два билета, вместе с внучкой прошла через ворота, пересекла внутренний дворик и оказалась в башне.

Изначально тэнсю предназначалась для военных целей, но она была совершенно не похожа на оборонительное сооружение. Еле видимый в полумраке толстый деревянный остов не впечатлял. В пробивающихся сквозь крохотные квадратные окошки лучах света плясала пыль, которую взбивали ноги желающих взглянуть на одну из национальных достопримечательностей Японии.

– Какая здесь пылища! Как бы у меня тонзиллит не начался.

– Давай поднимемся на смотровую площадку. Оттуда весь город Вакаяма видно как на ладони.

Они полезли вверх по крутым ступенькам, и тут Хане неожиданно пришла в голову мысль: не слишком ли утомительна эта весенняя прогулка для шестидесятидвухлетней старухи и девятилетнего ребенка? И без того слабенькая, Ханако совсем побледнела, когда они добрались до третьего яруса. Хана тоже вся тряслась – наверняка перенапрягла и ноги, и спину. И все же захватывающий вид стоил затраченных усилий. В ясный денек отсюда можно было разглядеть даже устье Кинокавы.

– Смотри, Ханако!

– Какой восхитительный оттенок зеленого! – закричала девочка, очутившись на самом верху, и попыталась объяснить бабушке разницу между хищной зеленью тропиков и изысканной нежностью зелени Вакаямы. – Океан видно. А где юг, бабуля?

– Вон там.

– Значит, Ява тоже там.

Они прошлись, держась за руки, по галерее третьего яруса. Хана нервно сжала ладошку внучки, опасаясь, как бы та не упала.

– Все в порядке, бабуля! – рассмеялась та. – По краю проволочная сетка натянута.

Жемчужно-зеленая ленточка воды бежала на северо-запад. Город располагался только на этом берегу. За рекой раскинулись нескончаемые зеленые просторы.

– Смотри хорошенько, Ханако. Это Кинокава.

– Какой изумительный цвет!

В Батавии все реки ярко-голубые, и жемчужно-зеленая Кинокава поразила девочку в самое сердце.

– А вот Мусота, там твоя мама родилась.

Ханако проследила взглядом за рукой бабушки.

– А где я родилась? – неожиданно спросила она, разглядывая окруженную рисовыми полями мирную деревушку.

– В той же больнице Красного Креста, в которой родился твой брат.

– Да? Как скучно!

Хана понятия не имела, откуда взялось это пренебрежительное замечание Ханако.

Они так устали, что по пути домой не сказали друг другу ни слова. Хана прекрасно понимала, в каком неловком положении очутилась ее внучка. Девочка смотрела на Японию глазами иностранки и постоянно открывала для себя что-то новое, будь то невиданный ранее оттенок зеленого или голубого, цветки сакуры или персика. С другой стороны, Ханако никакая не иностранка. Она – японка, утратившая свои японские корни.

– Это же вполне естественно, мама. В конце концов, ей даже такое понятие, как смена времен года, неизвестно. Лето, осень, зима и весна только в умеренном поясе бывают.

– Теперь я понимаю, почему Эйдзи оставил Кадзухико в Японии. Когда вы вернетесь на Яву, Ханако наверняка забудет о цветах сакуры. Какая жалость!

– Не надо жалеть ее, мама. – Фумио неожиданно разозлилась. – Японцы вне Японии особенно остро чувствуют свою национальную принадлежность. Иностранцы постоянно на них глазеют. Японские посольства и консульства все время твердят нам: ведите себя достойно, не позорьте Японию. Заграничная японская начальная школа воспитывает в детях японский дух и тщательно следит за тем, чтобы они гордились своей историей. Не надо жалеть Ханако!

Хана и Фумио сидели на залитой солнцем энгаве с южной стороны дома, у каждой на коленях – пояс «тысячи стежков», который приносит удачу в бою. Хана только что закончила пришивать монетку в пять сэнов и, перекусив красную нитку, медленно проговорила:

– Должно быть, ты права.

Поняв, что все ее доводы пошли прахом, Фумио раздраженно вырвала у матери из рук пояс. Она так и не научилась шить, но все равно старалась помочь. Будущая мать проколола ткань в двух местах, прижала иголку к ней, обмотала ниткой и потянула. Получился крохотный красный узелок. Будучи сотрудницей Женского патриотического общества, Хана чуть ли не ежедневно получала заказы на такие вот пояса. Каждая женщина могла сделать на поясе всего лишь один стежок. Исключение составляли только те, кто родился в год Тигра. Хана приобщила к делу Фумио, всех своих служанок и дам, приходивших к ней с визитами. Каждая делала по стежку. Сама она собирала монетки в пять сэнов с дырочкой посередине и аккуратно пришивала их к поясам.

– Пять сэнов считаются счастливыми монетками. Они означают «переход через линию смерти»[82] и тоже приносят удачу.

– Да при чем здесь удача! Монетки защищают от шрапнели, только и всего.

Хана тихонько вздохнула, терпеливо ожидая, когда Фумио закончит стежок. Потом подобрала пояса и поднялась.

– Как Ханако себя чувствует?

– Теперь отлично.

– Вот и хорошо, тогда попрошу ее помочь мне.

После экскурсии в замок Вакаяма у Ханако тут же подскочила температура и начался тонзиллит. Фумио, которая потеряла второго сына и знала, какая Ханако слабенькая, была вне себя от тревоги и не отходила от дочери ни на шаг. Через три дня после прогулки температура спала, и Фумио вздохнула с облегчением.

– Мама, пожалуйста, посидите немного с Ханако. Я хочу взять Кадзухико с собой.

– Куда?

– В замок.

В Фумио до сих пор жила та девчонка-сорванец, которая бегала по полям Мусоты, и вот теперь ей тоже не терпелось подняться на башню. Три месяца назад она перенесла тяжелые роды, на этот раз малыш появился на свет с опозданием. Однако она быстро оправилась и вовсю наслаждалась первой за долгие годы весной в Японии. Кадзухико уже ходил в третий класс средней школы Вакаямы, и непомерный детский энтузиазм матери смущал его.

Спи, спи, спи.

Малыши растут во сне.

Будешь паинькой, заснешь

В красном кимоно пойдешь;

Не заснешь и хныкать будешь

Полосатое получишь.

За новорожденным Акихико присматривала Мацу, дочка одного из крестьян-арендаторов Матани. Фумио строго-настрого запретила ей все время носить ребенка на руках, и девушка от безделья напевала колыбельную. Помочь служанкам она не могла, поскольку совершенно не разбиралась в барской кухне.

Проскользнув мимо детской, Хана прошла по коридору в пристройку, где отдыхала ее внучка.

– Ханако, – тихо позвала она, раздвинув фусума. Лежащая в постели девочка удивленно поглядела на нее. – Извини, милая. Я тебя разбудила.

– Вовсе нет, бабуля. Я просто лежала с закрытыми глазами. Слушала, как Мацу поет.

Бледная, с белой повязкой на шее и во фланелевой пижамке с мишками, Ханако представляла собой поистине трогательное зрелище. Однако голосок прозвенел весело:

– Что это там у тебя?

Пока бабушка объясняла внучке, что такое пояс «тысячи стежков», Ханако внимательно рассматривала изделия. Девчушка села и взяла в руки один из поясов. Кудрявые волосы торчали во все стороны, красные губки придавали бескровному личику живости. Она была такой беззащитной, налет «взрослости» как рукой сняло. Хана показала внучке, как делаются узелки на поясе «тысячи стежков».

– На некоторых из них вышиты тигры, бабуля.

– Говорят, тигр способен проделать путь в тысячу ри[83] и вернуться назад, поэтому их вышивают на поясах – чтобы пожелать мужчинам удачи в бою. А женщины, рожденные в год Тигра, имеют право сделать столько стежков, сколько им лет.

– Правда? – удивилась Ханако. – Так-так, ноги у тигра в правильном положении, бежать он сможет.

– Ох, Ханако!

Они вспомнили бронзовую статую из замка и рассмеялись.

– А что солдаты делают с поясом «тысячи стежков»?

– Повязывают вокруг живота.

– Монетки защищают их от пуль?

– Это только одна причина, но…

Хана поведала внучке, что монеты в пять сэнов символизируют благополучное возвращение воинов домой. Ханако слушала широко раскрыв глаза. Губки ее дрогнули, и она рассмеялась – бабушкин рассказ явно позабавил ее. Ханако пожелала пришить монетку к последнему поясу, над которым работала Хана. Бабушка достала из кошелька денежку, протянула внучке, и та начала сосредоточенно работать иголкой. К сожалению, руки определенно достались девочке от матери – у нее тоже не было сноровки. Но Хана лишь улыбалась, с любовью вглядываясь в профиль девочки.

Кэйсаку задержался в Токио. Однажды ночью, за два дня до его предполагаемого возвращения, в Масаго-тё раздался междугородный звонок. Телефон долго надрывался в притихшем доме, перебудив всех его обитателей. Сердце Ханы тревожно забилось в груди. Она вскочила с постели и опрометью бросилась в коридор. Снявший трубку слуга сказал ей, что звонят из столицы.

– Алло! Это из Токио вас беспокоят, из «Мураки-я». Могу я поговорить с госпожой Матани? Дело в том, что господин Матани…

– Алло! Это госпожа Матани. Что с моим мужем?

– Он неожиданно слег. Положение критическое.

– Что с ним? Сердечный приступ?

Кэйсаку потерял сознание в «Мураки-я». Хана наспех собрала вещи и отправилась в Осаку на машине. На следующее утро она села в первый поезд до Токио, но все равно опоздала. Даже Томокадзу не поспел вовремя, несмотря на то что работал в столице на «Мицуи продактс».

Кэйсаку умер от инфаркта в возрасте шестидесяти шести лет.

Смерть господина Матани, одного из главных политиков префектуры, широко освещалась в прессе Вакаямы. Под фотографией вдовы, прижимающей к глазам платочек, красовалась набранная крупным шрифтом подпись: «Минутное опоздание. Госпожа Матани в слезах». Далее шли избитые фразы: «Мысли мои путаются, мне кажется, это просто страшный сон. Не могу поверить, что его больше нет с нами». Эти слова абсолютно не соответствовали изящной речи Ханы с ее старинными вакаямскими оборотами и совершенно не отражали ее истинных чувств.

Косаку тотчас кинулся в Масаго-тё и взял на себя обязанность принимать бесконечную очередь скорбящих. Его белоснежные волосы резко контрастировали с черным кимоно, украшенным гербами. Весь особняк погрузился в траур. Установленная в токонома фотография Кэйсаку тонула в дымке курительных палочек. Казалось, он внимательно наблюдает за пришедшими почтить его память.

О похоронах позаботился господин Отакэ, член собрания префектуры, который был секретарем Кэйсаку, когда тот работал председателем. Фумио хлопотала словно пчелка – не взбалмошная дочь, а прямо-таки образец для подражания. Высокая статная женщина в западной одежде носилась по дому с разными предметами в руках и являла собой поистине потрясающее зрелище.

– Фумио, у тебя есть наряд для похорон? – забеспокоилась Утаэ, как только приехала. Младшая сестра Фумио вышла замуж и жила в Осаке.

– Нет. Попрошу у кого-нибудь.

– Но найти женщину твоих габаритов будет трудно.

– Прекрати ворчать. Отец мертв, вот что важно, а вовсе не то, в чем идти на похороны.

С этими словами Фумио ловко пробралась через толпу посетителей и исчезла из виду. Она недавно вернулась из-за границы и плохо разбиралась в традиционной кухне. К тому же премудростями ведения домашнего хозяйства она вообще никогда не интересовалась, так что на самом деле проку от нее было мало. Утаэ уже собралась было позвать сестру и попросить, чтобы она не путалась под ногами, но Косаку остановил племянницу:

– Не трогай ее. Каждый по-своему выражает свое горе.

На следующий день труп доставили из Токио в Вакаяму в похоронном вагоне поезда. Людей, пришедших поглядеть на гроб, настолько поразила бледность Ханы, которая шла за телом мужа, что они даже не смогли выразить ей соболезнования. Но Хана вежливо кивала каждому, кого узнавала.

Гроб привезли в особняк, и поздно ночью прошла семейная поминальная служба. Официальные похороны по буддийскому обряду должны были состояться через три дня.

– Что-нибудь решили насчет одежды для Фумио? – спросила Хана Утаэ.

Старшая дочь Матани носилась по дому в черном шерстяном костюме; узкая юбка растянулась на бедрах и коленях из-за того, что приходилось постоянно сидеть на татами. Отчасти Фумио была права, заявляя, что любая одежда годится, лишь бы она была черного цвета. Но только отчасти права.

Хана уже три ночи не спала, под глазами появились темные круги. Ее силой заставили лечь в постель, но, когда Фумио пришла проведать мать, той не было в опочивальне.

Фумио открыла дверь пристройки, где спала Ханако.

– В чем дело? – тут же встрепенулась девочка. Сон у нее был чуткий, она просыпалась от любого шороха.

– Прости, милая, – занервничала Фумио. – Ты, случайно, не знаешь, где бабушка?

– Нет, мама.

– Ну и ладно. Поздно уже, спи.

Фумио поспешила выйти из комнаты. Ей очень не хотелось оповещать остальных, но пришлось. Однако Хану никто не видел. Фумио в отчаянии обыскала одну часть дома, Утаэ – другую. Потом Фумио вдруг заметила, что в хранилище горит свет, и тихонько раздвинула фусума. Хана сидела спиной к выходу, склонившись над чем-то.

– Что вы тут делаете, матушка? Мы чуть с ума не сошли, не знали уже, где вас искать!

Фумио заглянула матери через плечо и увидела короб для рукоделия. На коленях Ханы было разложено черное траурное кимоно.

– Это для тебя. Я шов распускаю.

– Я сама, мама! Идите к себе, поспите немного, прошу вас! – В порыве ярости Фумио подняла мать на ноги и вырвала у нее из рук кимоно. До сих пор ей удавалось подавить свое горе, но теперь оно захлестнуло ее с головой, по щекам покатились слезы.

Белая как полотно Хана несколько секунд молча взирала на дочь, потом тихонечко выскользнула из хранилища.

В день кремации небо затянуло тучами. Похоронный комитет возглавил барон Нанаура, службу провел настоятель храма Дайдодзи из My соты. Несколько сотен человек пришли проводить Кэйсаку Матани в последний путь. Гроб потонул в венках из цветов, присланных Тикухэем Накадзимой, главой Сэйюкай, членами правительства и другими уважаемыми людьми. Организации, в деятельности которых Кэйсаку принимал активное участие, тоже прислали цветы. Все эти знаки внимания выставили вдоль дорожки, ведущей от особняка к главным воротам, и по обеим сторонам проезжей части. Улица словно по мановению волшебной палочки превратилась в оранжерею.

Сэйитиро в траурном пиджаке с черной повязкой на рукаве и полосатых брюках чувствовал себя неловко, сидя на полу рядом с матерью в числе близких родственников усопшего. Чуть позади и наискосок скромно восседала его жена Яэко, происходившая из старинного рода Ивадэ. Черное кимоно только подчеркивало ее необычайную красоту и выделяло среди остальных скорбящих. Тем не менее никто не называл новую хозяйку дома Матани «уважаемой госпожой Тёкуи», поскольку муж ее был всего лишь скромным служащим центрального отделения банка «Сумитомо» и жил в Осаке.

Семейство Матани представляли Косаку и его старший сын Эйскэ. Умэ вот уже год была прикована к постели и не смогла прийти на похороны. Сидевший рядом с ними Томокадзу в темно-синем европейском костюме являл собой образчик типичного служащего. В свои двадцать восемь он недавно обручился с дочерью члена парламента из Киото. Утаэ привезла с собой старшего сына – неуправляемого маленького плутишку. И зря. Это решение обернулось для нее настоящей катастрофой, потому что мальчишку нельзя было ни на минуту оставить без присмотра. Утаэ вздохнула и с завистью посмотрела на сына Фумио Кадзухико, который вел себя просто идеально. Через секунду она сообразила, что ее отпрыска уже нет рядом, поднялась и отправилась на его поиски.

На Ханако был купленный накануне матросский костюмчик, на шее по-прежнему красовалась белая повязка. Темные цвета совершенно не шли ей, однако подходящей одежды у нее не обнаружилось, вот и пришлось поспешно ехать в «Такасимая» за готовым нарядом. Худенькая, с длинными руками и ногами, Ханако беспокойно ерзала и все время подтягивала слишком короткие рукава с тремя белыми полосками на манжетах. Ворот костюмчика топорщился, белый бант на груди был словно бельмо на глазу. Смерть деда не произвела на нее особого впечатления, поскольку она слишком редко видела этого не в меру занятого человека.

– Смотри внимательно, Ханако, – шепнула ей Фумио. – Со смертью дедушки закончились эпохи Мэйдзи и Тайсё рода Матани.

Фумио не столько обращалась к дочери, сколько хотела выразить вслух свои мысли. Она чувствовала себя очень неловко в черном шелковом кимоно с гербами и все свое внимание сконцентрировала на отцовской фотографии, стоявшей в затянутой белой материей токонома. Желания говорить какие-то слова пришедшим попрощаться с Кэйсаку у нее не возникало.

Неожиданно Ханако прониклась серьезностью мероприятия и судорожно сглотнула. Всю жизнь ее баловали и оберегали от неприятностей. И вот теперь она впервые оказалась лицом к лицу со смертью, от которой не спрячешься под теплым крылышком матери.

Кроме друзей и знакомых, почтить память покойного пришли многие жители Вакаямы, которые не были напрямую знакомы с Кэйсаку. Стало ясно, что в график похорон уложиться не удастся.

Ханако вдруг поняла, что ей никогда не забыть белесого дымка, который беспрерывно поднимался к потолку, пока настоятель храма монотонно читал сутры. И снова ее связь с семейством Матани растаяла, словно призрачный дымок благовоний. После серьезных событий у этого впечатлительного ребенка почти всегда поднималась температура, и похороны дедушки не стали исключением. На фоне тонзиллита у нее разыгралась тяжелейшая форма пневмонии, и девочка даже не смогла подняться с постели, чтобы поприсутствовать на поминальном обряде сорок девятого дня тюина.

Оправившись от болезни, Ханако обнаружила, что бабушка вернулась обратно в Мусоту. Кроме того, близился день отъезда Харуми на Яву, где их с нетерпением ожидал отец.

– Почему бабушка не приехала проводить нас? – спросила Ханако, когда они поднялись на корабль в Кобэ.

Вопрос дочери застал Фумио врасплох.

– Мы ведь ненадолго разлучаемся, через два года опять приедем в Японию.

– Правда?

– Почему бы тебе не написать бабушке, если ты уже успела по ней соскучиться? Может статься, она ответит тебе, ведь теперь у нее много свободного времени.

Ханако взглянула на мать, стараясь скрыть хитрую улыбку. С того дня девочка начала вести иллюстрированный дневник. В Батавии Фумио собрала все листочки и отправила их матери.

Вернувшись через семнадцать лет отсутствия в Мусоту, Хана прежде всего переделала в особняке Матани под личную гостиную ту самую комнату, в которой давным-давно чернила зубы Ясу. Когда в дом приходили гости, она раздвигала все фу сума, а если человек был близким, непременно показывала ему дневник Ханако.

– Эта игра называется корабельный гольф, в ней наше хрупкое создание завоевало первый приз, – сказала Хана Косаку, который сидел на дзабутоне у открытых сёдзи спиной к энгаве.

– Ханако не одна этот приз выиграла, а в команде с матерью.

– Возможно, по мячу била именно Фумио, в душе она все такой же сорванец… Я очень переживаю, боюсь, как бы Ханако не заболела, набегавшись по палубе на ветру.

– Не стоит. Ей никогда не стать здоровой, если вы с Фумио будете продолжать квохтать вокруг нее.

– Знаю, Косаку. Теперь, когда я повидала Ханако собственными глазами, у меня прямо-таки камень с души свалился.

– Откуда такие речи?

– Ну, я все думала, что делать, если она окажется такой же взбалмошной, как Фумио. Но Ханако совершенно нормальная девочка.

Косаку рассмеялся, одного из передних зубов у него не хватало. Белое летнее кимоно с расплывчатым узором было немного ему великовато и висело на костлявых плечах, точно просторный ритуальный наряд каннуси.[84] На воротнике – безобразные складки. Умэ уже давно болела, и Хане пришло в голову, что Косаку, должно быть, вытащил кимоно из кладовки и надел, даже не проветрив.

После возвращения Ханы в Агэногайто Косаку стал частенько наведываться к ней. Видно, дома в обществе больной жены сидеть было совсем тошно. Хана считала своим долгом развлечь гостя приятной беседой.

– Ханако такой нежный ребенок. Ты только посмотри на этот рисунок!

– «Цветы моей памяти». Очень поэтичное название.

– Она нарисовала их в шторм, когда на нее нахлынули воспоминания о Японии. Различие между цветками персика и сакуры она отобразила разными оттенками. Посмотри же, Косаку!

Косаку совершенно не разбирался в цветах, а потому рисунки девочки мало интересовали его.

– Теперь, когда Кэйсаку умер, хвалиться тебе стало некем. Собираешься переключиться на внучку, да?

Фраза прозвучала гораздо жестче, чем хотел сам Косаку. Безжалостные слова ранили Хану в самое сердце. Интересно, не критика ли это в адрес их старшего сына, который так и не сумел высоко подняться? – пришло ей в голову. Смерть Кэйсаку настолько потрясла ее, что все эти месяцы Хана прожила точно в тумане. И вот теперь она вдруг поняла, что у нее действительно не осталось ничего своего.

Первой большой потерей стал особняк Масаго-тё. Хану в Вакаяме уважали, у нее были там собственные дела и обязанности, и если бы она захотела, то запросто могла бы остаться в городе и вести полноценную жизнь. Конечно, большая часть земель Матани ушла на финансирование выборов, но все равно оставшиеся поля приносили вполне приличный доход, и ей не понадобилось бы ломать голову над тем, где взять денег. Тем не менее Хана продала особняк и без колебаний вернулась в Мусоту, желая навсегда остаться женой Кэйсаку Матани из Вакаямы. Превращаться в современную деловую женщину она не собиралась. Действовать от своего имени, вместо того чтобы пользоваться властью в тени мужа, означает пойти против всех писаных и неписаных женских добродетелей, в которые она до сих пор свято верила. Оставаться в первых рядах таких организаций, как Женское патриотическое общество, будучи вдовой, просто неприлично. С ее точки зрения, сильная и умная женщина, рядом с которой нет мужчины, – зрелище поистине непристойное.

Была у Ханы и еще одна причина. Она никогда не стала бы продавать дом, хранивший воспоминания о муже, если бы имелась хотя бы призрачная надежда, что однажды он понадобится старшему сыну. Но она уже давно распрощалась со всеми надеждами. Косаку абсолютно прав: хвалиться теперь ей действительно некем и нечем. Ей так и не удалось передать старшему сыну свою жизненную силу.

Сэйитиро было под сорок, и работал он в центральном отделении банка «Сумитомо» в Осаке. Брак с Яэко оказался счастливым, но детей у них не было. Дочки родили Хане внуков, но эти малыши не носили фамилию Матани. Хана частенько жаловалась, что сыновья не порадовали ее внуками, а нежелание Сэйитиро обзаводиться потомством приводило ее в отчаяние. Как-то раз он даже заявил, что хочет сделать своим наследником еще не рожденного сына Томокадзу.

Хана всю свою жизнь посвятила семье, и то, что старший сын не имел детей, которые могли бы продолжить их род, она считала смертным грехом. Однако сам Сэйитиро смотрел на это дело проще. Даже Яэко нисколько не волновала ее бездетность. Похоже, она не принимала всерьез идею о том, что главная задача жены старшего сына – рожать детей. Единственное требование, которое Сэйитиро предъявлял к своей жене, – выглядеть привлекательно. Поэтому Яэко не жалела денег на наряды и любила похвастаться, что на выходе из магазинов дамы из Национального общества защиты женщин непременно забрасывают ее листовками с надписью: «Роскошь – наш враг».

В свое время Ясу доверила Кэйсаку заботам Ханы. Что до Ханы, она не сочла нужным напоминать Яэко, что долг жены – забота о муже. Сэйитиро, в конце концов, был всего лишь простым банковским служащим. Хана чувствовала, что винить в этом его супругу нельзя, поскольку сам он пальцем о палец не ударил, чтобы подняться выше.

Хана никак не могла понять своего сына и не представляла, о чем он мечтает и к чему стремится.

Эйдзи тоже служил в банке. Он постоянно выставлял напоказ свои честолюбивые помыслы, и Хана считала это обыкновенным отсутствием вкуса. Однако о семье он никогда не забывал. Сэйитиро же был напрочь лишен этого качества. Он не испытывал ни малейшего желания заботиться об избирателях отца и заниматься политикой, впрочем, как и большим бизнесом. Может, боялся оказаться в тени славы отца. Хана не знала, куда девать свою энергию, до сих пор верой и правдой служившую мужу. Она не осмеливалась подумать о том, насколько ее усилия помогли Кэйсаку продвинуться наверх. Но одно знала наверняка – ей очень повезло, что ее мужем был такой человек, как Кэйсаку Матани, который всю свою жизнь неустанно пекся о процветании префектуры Вакаяма.

Преданность Кэйсаку одной-единственной жизненной цели раз и навсегда связала с ним Хану. Она вспомнила о своем мимолетном увлечении Косаку. Бесстрастно наблюдая за своим деверем, она попыталась представить себе, каково это – быть женой такого мужчины. Косаку был человеком умным и в некотором отношении даже превосходил своего брата. Получив в наследство холмы, он усердно трудился, засаживая их плодовыми деревьями, и тем самым поднял стоимость земли до невероятных высот. Проницательности и дальновидности ему тоже было не занимать. Всю жизнь он читал книги и ни разу не ошибся в своих прогнозах, предсказывая надвигающиеся перемены. И все же Косаку жил исключительно ради себя.

Умэ, единственная женщина в жизни Косаку, так и не смогла полностью реализоваться. При жизни мужа Хана относилась к деверю осмотрительно и даже до некоторой степени сумела убедить себя в том, что он ей не нравится. Ныне от былой увлеченности Косаку не осталось и следа. Но и неприязни к нему она тоже не испытывала, хотя все эти годы он прожил эгоистом.

Хана понятия не имела, как Косаку расценил ее долгое молчание. Он вдруг поднялся на ноги и заявил, что уходит.

Его гэта стояли на расстоянии суна друг от друга у входа. Обувь сияла чистотой – ее явно протерли мокрой тканью. Привередливый Косаку тут же заметил это.

– Хорошая у тебя служанка.

– Да, знаю, – кивнула довольная Хана. – Позволь мне представить ее тебе. Оити! – хлопнула она в ладоши.

Из кухни появилась маленькая светлолицая женщина средних лет, слишком утонченная и изысканная для служанки. Увидев Косаку, она поклонилась ему:

– Я служу своей хозяйке верой и правдой.

Голосок у Оити был бодрый, манеры приятные. Даже Косаку не нашел к чему придраться.

Во время подготовки к похоронам Кэйсаку к Хане пожаловали дамы, желавшие предложить свою помощь. Среди них одна выделялась особым усердием. Через некоторое время Хана вспомнила эту женщину с аккуратно завязанным поясом-оби. Приятельница сообщила, что ее зовут Оити и что она урожденная горожанка. Когда пришла пора выдавать ее замуж, семья обанкротилась. Вот она и живет одна. Будучи искусной швеей, помогает профессиональным портнихам и дает уроки молоденьким девушкам. Оити без раздумий согласилась на предложение Ханы стать ее личной служанкой, добавив, что будет счастлива работать у такой госпожи. По какой-то необъяснимой причине женщины понравились друг другу с первого взгляда. Оити, которая до сих пор оставалась девственницей, была натурой утонченной, и это очень импонировало Хане. Когда она решила навсегда поселиться в Мусоте, Оити молча последовала за ней.

Хана надела гэта и проводила Косаку до ворот, по пути рассказывая ему историю Оити.

– Повезло тебе, – мрачно покивал Косаку. – Впереди нас ждут трудные времена, надо окружить себя надежными людьми.

Номонханский инцидент[85] произошел совсем недавно, и правительство не спешило ставить общественность Японии в известность о том, что русский танковый корпус наголову разбил непобедимую японскую армию. Но на международной арене было неспокойно – даже Хана это знала.

– Думаю, ты прав, – сказала она.

– Еще бы.

– Будет война?

– Номонхан – это уже война. Кабинет Хиранумы не в состоянии контролировать ситуацию. Читать дневник Ханако, конечно, приятно, но надо иногда и в газеты заглядывать, – проворчал Косаку на прощанье.

Ни разу не обернувшись, он прошел через ворота и направился в Синъикэ. Кимоно раздувал ветер, и худая, высокая фигура внезапно обрела округлые очертания. При виде торчащих из-под подола тоненьких ножек у Ханы вдруг заныло в груди – таким несчастным и одиноким казался этот человек.

– Оити…

– Да?

– Косаку говорит, что скоро война будет.

– Неужели?

– Так и есть.

– Наверное, он прав.

– Почему ты так думаешь?

– Я считаю, что умный мужчина, который стоит в стороне от дел, видит будущее гораздо отчетливее тех, кому приходится много трудиться.

– Значит, ты с ним согласна…

Предсказания Косаку, действительно, сбылись. В сентябре Великобритания и Франция объявили войну Германии, и началась Вторая мировая. Политические круги Японии незамедлительно отреагировали на это. В 1940 году командующий военно-морским флотом Мицумаса Ёнаи дал яростный отпор антивоенным речам Такао Сайто, и вскоре политические партии уступили место военным. Германия, Япония и Италия образовали Тройственный союз. Появилась монархическая организация под названием «Ассоциация помощи трону», объединившая бюрократию, левое крыло и политические партии разного толка. Такой резкий поворот удивил даже Хану, которая плохо разбиралась в политике. Повсюду слышалось словосочетание «напряженная политическая обстановка», как нельзя более точно описывающее сложившуюся в стране ситуацию. Здорового баланса сил больше не существовало.

Переживая за Харуми, которые по-прежнему жили на Яве, Хана с большим интересом наблюдала за международной обстановкой и частенько выражала свое беспокойство в посланиях к Ханако. Фумио писала в ответ, что антияпонские настроения среди голландцев усиливаются. Она также жаловалась, что у Эйдзи большие проблемы с продажей иностранной валюты и что даже яванцы стали относиться к японцам враждебно.

К счастью, в начале следующего года Эйдзи перевели в Токио, в центральное отделение банка. Харуми высадились в бухте Иокогама и поселились в столице. В своем письме Фумио сообщила, что они купили себе дом гораздо большего размера, чем тот, который был у них в Оомори. Дочь пригласила Хану приехать и поглядеть, каких успехов добился ее муж, несмотря на то что никакого наследства у него не было. «Похоже, самонадеянность Фумио умрет вместе с ней», – вздохнула мать.

Она, впрочем, не стала обращать внимания на едкие замечания дочери. К тому времени Ява попала в окружение объединенных американских, британских, китайских и голландских сил, и все японские активы в Юго-Восточной Азии были заморожены. Связи Японии с Америкой находились на грани развала. 8 декабря вышло коммюнике Главного командования: «На рассвете восьмого числа Императорская армия и флот вступили в состояние войны с американскими и британскими силами на западе Тихого океана».

«Мы, волею Неба император Японии, восседая на Небесном троне в череде своих предков, каковая тянется в глубь веков, обращаемся к вам, нашим храбрым верноподданным.

Сим мы объявляем войну Соединенным Штатам Америки и Британской империи. Солдатам и офицерам наших армии и флота надлежит сражаться до победного конца. Нашим слугам в министерствах и ведомствах следует ревностно и добросовестно исполнять свои задачи, всем остальным нашим верноподданным вменяется в обязанность заниматься своими делами и не отклоняться от долга перед отечеством. Сплоченная единой волей нация обязана мобилизовать все свои силы, дабы ничто не помешало нашим военным успехам».

Императорский указ об объявлении войны тронул народ Японии за душу. Пацифистам ничего не оставалось, как только превратиться в «храбрых верноподданных».

Томокадзу, который собирался жениться сразу после окончания семейного траура, призвали в армию. Получив повестку, он поступил в Школу военного управления и стал кадетом. Весной 1942 года в Зале военных заседаний Кудан состоялась скромная церемония бракосочетания одетого в мундир Томокадзу и его возлюбленной в простеньком наряде. Хана еще долго сокрушалась, глядя на фотографию невесты в свадебном покрове и черном фурисодэ. От снимка веяло щемящим одиночеством – отец со стороны жениха отсутствовал, да и выдающихся людей среди гостей тоже не наблюдалось. Все сложилось бы иначе, будь Кэйсаку жив. Да, незатейливая вышла церемония, а ведь жених – второй сын семейства Матани! От подобных мыслей Хане становилось невыносимо тоскливо.

– Вы слишком старомодны, мама. Неужели вы не понимаете, что нестабильность царит во всем мире? Институт семьи скоро совсем отомрет.

Одетая в мужнины бриджи для гольфа Фумио несла дежурство в Обществе соседей. В руке она сжимала циркуляры о распределении солдатского обмундирования и расписание учебных воздушных налетов, пребывая при этом в крайнем возбуждении. Бывшая либералка, с началом войны она превратилась в храбрую верноподданную, которая целиком и полностью поддерживает политический курс Японии. Однако Эйдзи не разделял ее настроений. Он долгое время прожил за границей и относился к войне весьма пессимистично.

– Все говорят о «великой восточноазиатской сфере совместного процветания», но в странах, попавших под контроль милитаристской Японии, царит полная неразбериха, матушка. Если уж быть честными до конца, надо назвать эту сферу «великой восточноазиатской сферой бедности», – сказал он однажды Хане.

– Времена настали поистине ужасные. Одно вытекает из другого.

– Но война скоро закончится.

– Почему ты так думаешь?

– Если я начну высказывать подобные мысли вне стен своего дома, меня наверняка сочтут предателем. Но я знаю, что Япония проиграет.

– Значит, это правда…

– Кто-нибудь еще придерживается того же мнения?

– Да. Сэйитиро. Косаку тоже как-то сказал, что Япония обречена, и члены Общества молодых людей его чуть на куски не разорвали.

– Неудивительно.

– Фумио не единственная, кто продолжает надеяться на победу в войне. Гораздо проще делать все возможное для победы, чем вообще ничего не делать, потому что уверен в поражении.

Эйдзи поглядел на Хану поверх очков и уловил в глазах тещи отблеск той отваги, которую унаследовала Фумио. Его жена с самого первого дня совместной жизни предъявляла мужу различные требования. Воли к тому, чтобы заставить мужа стать идеалом, ей тоже было не занимать. Она не собиралась сидеть сложа руки и оценивать его возможности со стороны. Несмотря на то что Фумио постоянно выступала против матери, в их жилах текла одна кровь.

Хана приехала в Токио на свадьбу Томокадзу и остановилась у Харуми. Дом действительно оказался гораздо больше их прежнего гнездышка в Оомори. Однако за порядком никто не следил, поскольку всю прислугу забрали в армию. В комнате на втором этаже, которую поспешно приготовили к приезду Ханы, царил полный кавардак. В токонома стояла ваза, но без цветов. Хана взяла ее в руки и поняла, что фарфор очень дорогой. Кремовая с рисунком цвета индиго, она напоминала китайские вазы времен династии Сун и корейские династии Йи.

– Это фарфор саванхалок, – объяснила Ханако, которая ходила за бабушкой по пятам. – Торговцы утверждают, что эту вазу выкопали из древней могилы на Яве. Я переводила для родителей с малайского, когда они ее покупали.

Хана тут же сообразила, что перед ней драгоценный тайский фарфор, который японские антиквары называют «сункоро», и очень удивилась. Неужели Эйдзи и Фумио начали интересоваться старинными произведениями искусства?

– У нас еще есть, – заявила внучка, открывая шкаф.

Чтобы развлечь бабушку, она принялась доставать дорогие вещицы и щелкать по ним ногтем. Звук получался чистый, высокий, словно колокольчик звенел.

– Как красиво!

– Это особенность саванхалок. А вот эта посуда – с Бали. Цвет тот же, но музыки нет.

Ханако расставила несколько тарелок, мисок и ваз «саванхалок», снова и снова проверяя их на звучание. Сперва она делала это только затем, чтобы позабавить бабулю, потом увлеклась сама, и в ней проснулся неподдельный интерес к старинной керамике.

– Фарфор саванхалок всегда такой звонкий?

– Думаю, да. Очень мило, правда? Ханако еще раз щелкнула по краю тарелки и внимательно прислушалась.

– Бабушка, ты можешь себе представить людей, которые жили за много веков до нас? – спросила она с серьезным видом.

Удивительно, как Фумио, которая изо всех сил старалась отгородиться от прошлого, могла взрастить дочь, искренне интересующуюся древностями. Уныние, охватившее Хану после свадьбы сына, внезапно развеялось.

– На следующий год ты пойдешь в Школу для девочек, не так ли?

– Да. Я уже в шестом классе. Но в последнее время у меня масса проблем.

– Да?

– На Яве учителя постоянно повторяли, что мы должны быть настоящими японцами, и я усердно трудилась, ни на минуту не забывая о том, что я японка. Но когда мы вернулись сюда и я очутилась в окружении японцев, меня охватило странное чувство – я не знала, как себя с ними вести.

Хане стало жаль внучку. Она, наверное, и подружку себе в классе найти не может, ведь все остальные девочки родились и выросли в Японии.

– Пойдем в магазин, Ханако, – предложила Хана, желая поднять девочке настроение. – Давай купим тебе кимоно, я ведь скоро уезжаю.

– Кимоно?!

Глаза Ханако загорелись яркими звездами. Отчасти по причине проживания за границей, отчасти из-за убеждений Фумио, она никогда не носила даже простой юкаты.[86] По возвращении в Японию Ханако завидовала своим подружкам, которые надевали кимоно на новогодние праздники. Но девочка понимала, что сейчас, когда страна ведет войну, просить новые наряды не время, к тому же она была не из тех, кто давит на родителей, вынуждая покупать одежду.

Ханако ликовала. Она впервые оказалась в отделе кимоно универмага «Мицукоси» в районе Нихомбаси и совала нос в каждый уголок, стараясь не пропустить ни одной детали. Однако трудные времена сказались и на этом магазине. Хозяева строго придерживались запрета на роскошь, и от прежнего духа веселья и беспечности не осталось и следа. На манекене было представлено свадебное кимоно с узкими рукавами для второй половины торжества. Даже такой строгий наряд и тот смотрелся вызывающе. Шелковый креп и тонкую парчу убрали с глаз долой. Но вместо дешевого крашеного материала на витрине были выставлены образцы дорогого эпонжа – это стало возможным только благодаря его приглушенным тонам.

Продажа кимоно из узорчатого шелка была запрещена. В отличие от Осаки в Токио Хану почти не знали, влиянием своим она воспользоваться не могла, и ей ничего не оставалось, как остановить выбор на рулоне шелкового крепа с белыми пионами на темно-розовом фоне. Стоило приложить материал к груди Ханако, как розовый цвет придал щечкам живости и личико уже не казалось таким бледным. Для хаори Хана выбрала эпонж из Осимы. Он стоил в десять раз дороже шелкового крепа, но Ханако понятия не имела об истинных ценах на материал для кимоно и по пути из универмага с восторгом прижимала к груди пионы.

Бабушка с внучкой прошли между охранявших вход в магазин каменных львов и зашагали по улице. На подступах к мосту Нихомбаси их остановила женщина средних лет в темном кимоно с подвязанными рукавами, надписью на поясе «Японская ассоциация женщин» и забранными в пучок волосами.

– Прочтите это, – сухо бросила она и протянула Хане листовку.

На листке величиной в половину открытки красовались крупные иероглифы, гласившие:

«МЫ ДОЛЖНЫ БИТЬСЯ ДО КОНЦА!

НЕМЕДЛЕННО УКОРОТИТЕ РУКАВА ВАШИХ КИМОНО!

ЯПОНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ЖЕНЩИН, ТОКИЙСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».

– Что там написано, бабуля? – Ханако попыталась прочесть слова, но Хана только покачала головой и спрятала листовку за пояс.

– Пойдем домой, милая.

Девочка вся искрутилась в такси, наслаждаясь роскошной обстановкой и вспоминая беспечную жизнь на Яве, где у них был собственный автомобиль. Хана же сидела, погрузившись в свои мысли. Теребя белый платочек, который достала из рукава длиной в один сяку и три суна, она все думала, как материал от обрезанных рукавов кимоно может помочь победе над врагом. Этого, наверное, ей никогда не понять.

Эйдзи настаивал на том, что нет никакой необходимости эвакуировать семью, – такова была его уверенность в скорой капитуляции Японии. Однако ситуация день ото дня осложнялась, японские милитаристы продержались гораздо дольше, чем он рассчитывал. Пессимистические настроения Эйдзи целиком и полностью разделял его шурин Томокадзу, ныне второй лейтенант.

– Знаешь, Эйдзи, у Японии не осталось ни одного авианосца, – мрачно вздохнул Томокадзу, выдав зятю военную тайну.

Эйдзи побледнел.

– Значит, нам придется вести бой на родной земле?

– Да. Армия этого добивается, хотя флот категорически против.

Южный тихоокеанский фронт уже приближался к Японским островам. Императорский штаб выпустил коммюнике, в котором говорилось, что битва у острова Гуадалканал явилась поворотным пунктом в войне, причем в пользу Японии, но большинство сочли эту кровавую бойню поражением. Вскоре было объявлено о полном уничтожении войск, защищавших остров Атту.

Повсюду слышались истерические вопли: «Биться до конца на японской земле!» В конце осени 1943 года Эйдзи и Фумио решили-таки эвакуировать детей. К тому времени уже половину одноклассниц Ханако перевели в провинциальные школы.

Кадзухико поступил на литературный факультет Токийского императорского университета. Отсрочку – последнюю привилегию студентов – продлили только до осени. Никто не знал, когда начнется призыв учащихся школы высшей ступени. Фумио, которая на всех углах кричала о том, что семья не имеет большого значения, тем не менее осталась в Токио с Кадзухико в знак уважения к его положению старшего сына. Узнав, что Утаэ доверила своих детей Хане еще в прошлом месяце, она сама отвезла Ханако и Акихико в Мусоту.

– Что такое семья, мама? – совершенно неожиданно спросила Фумио.

– Порой я и сама задумываюсь над этим вопросом.

Хана увильнула от прямого ответа и продолжила работу, не желая вступать с дочерью в бессмысленные препирательства. Она шила мешок для песка, которыми пользовались для защиты от пожаров. Члены Общества молодых людей доставляли песок из Исоноуры и ссыпали его в кучи у деревенской управы и на школьном дворе. Начиная с апреля 1942 года воздушные налеты регулярно совершались даже на отдаленные районы сельской местности.

– Сэйитиро покинул Осаку и теперь ездит на работу из Кисивады, где живут родители Яэко. Жена Томокадзу сбежала с ребенком в Киото. И даже старший брат Эйдзи отправил детей к родителям жены. Вам не кажется это странным? К Матани вернулись только Утаэ, я и наши дети. Мама…

– Что такое? И прошу тебя, не повышай голос.

– В древности процветал матриархат. И это правильно, вам так не кажется? В конце концов, в случае опасности можно положиться только на родную мать.

Хана изумленно уставилась на Фумио. Слова дочери поразили ее в самое сердце. До сих пор она думала, что ее терзает вдовье горе, но Фумио разложила все по полочкам и объяснила истинную причину нестерпимой тоски. Хана не могла смириться с тем, что ее старший сын живет у родителей жены. Не желая предстать в собственных глазах ревнивой свекровью, она пыталась убедить себя в том, что Кисивада ближе к Осаке и добираться оттуда удобнее. И все же она обижалась на Яэко за то, что та украла у нее Сэйитиро. Более того, ей совсем не нравился выбор Томокадзу. Да, времена сейчас не из легких и призыва в армию все равно не избежать, но зачем же добровольно лезть в самое пекло? А дочь Томокадзу, первая внучка Ханы по линии Матани? Ее отвезли к родителям жены! Фумио права – наследник, второй сын и их семьи держались в стороне от дома Матани. В переломный момент войны вокруг Ханы собрались только ее дочери и их дети.

Матриархат. Материнская линия. Хана уже давно заметила этот странный феномен, просто не сумела подобрать таких точных слов, как Фумио. Хана твердо верила в то, что женщина теряет всякие связи со своей семьей, когда выходит замуж; и не только верила, но и жила согласно этому принципу. Она не смогла бы переехать к Кимото вместе со своим мужем, даже если бы Мусота исчезла с лица земли. Да, времена меняются. Хана чувствовала, что и сама она тоже изменилась. Но воспитание не позволяло ей последовать примеру Фумио и идти в ногу со временем. Когда глава семьи постоянно отлучается из дому по делам, это вполне естественно, но ее место – у очага. Она будет тихо сидеть в гостиной, пока балки не треснут и крыша не рухнет ей прямо на голову.

В доме собрались пятеро внуков в возрасте от пяти до четырнадцати лет: двое из троих детей Фумио – Ханако и Акихико, и дети Утаэ – Горо, Ёко, Эцуко. И жизнь Ханы внезапно снова забила ключом. Дело осложнялось тем, что крестьян-арендаторов забрали на войну и их жены больше не могли помогать Хане по дому. Кроме Оити, у нее никого не осталось, если не считать стариков, которые по-прежнему жили в пристройке у ворот.

– Вам не кажется, что дом превратился в детский сад, госпожа хозяйка? – смеялась Оити. Ей пришлась по душе вся эта суета.

Ханако пошла в Школу для девочек Вакаямы. Каждое утро она выбегала из дому с аптечкой через правое плечо и шлемом от воздушных налетов через левое. В этой школе учились три поколения женщин семейства – Хана, Фумио и вот теперь Ханако. Минуло лет пятьдесят с тех пор, как туда ходила Хана с девичьей прической и в кимоно с длинными рукавами. Два десятилетия назад в школу пошла Фумио в хакама с белыми полосками по низу. Ныне альма-матер посещала одетая в брюки Ханако.

Для начала ученицы выстраивались во дворе на перекличку, поднимали флаг и зачитывали указ императора о начале войны, затем маршем расходились по классным комнатам, в которых не было ни единой книги. Все девочки считались членами Студенческого патриотического корпуса. Здание школы превратилось в швейную фабрику, и Ханако день за днем заставляли пришивать воротнички к кителям цвета хаки. Работа шла по методу конвейера: одни пришивали только рукава, другие имели дело исключительно с брюками, карманами, пуговицами либо петлями. Весь день девочки проводили с иголкой в руках.

Даже в Токио Ханако заболевала и пропускала занятия каждый месяц. В Школе для девочек Вакаямы ей пришлось ежедневно горбить спину над воротничками – работа, которую она терпеть не могла. Организм Ханако был устроен так, что у нее непременно поднималась температура, если вдруг случалось заняться чем-нибудь неприятным. Именно по этой причине она и пропустила три дня кряду, и, когда вернулась в школу, классный руководитель объявил ей строгий выговор, сказав, что, если бы она была в армии, ее посадили бы на гауптвахту. Ханако единственная в группе пришивала воротнички, и за время ее отсутствия накопилось больше сотни неготовых кителей. «Болезнь – не повод для пропуска занятий, – заявил учитель. – Япония бьется с врагом не на жизнь, а на смерть, и каждый, кто позволяет себе заболеть, проявляет малодушие».

Родители всю жизнь баловали слабенькую Ханако. Кроме того, она росла в вольной голландской колонии, и ей было невыносимо трудно смириться со строгими правилами Студенческого патриотического корпуса.

– Я больше не хочу ходить в школу, бабуля. Если занятия бросить нельзя, я возвращаюсь в Токио, – заявила девочка.

Хана, которая до сих пор во всем потакала внучке, только покачала головой:

– Разве ты не боишься воздушных налетов?

– Вовсе нет. Уж лучше бомбы, чем швейная фабрика. У меня эти воротники уже поперек горла стоят. Я предпочитаю погибнуть в Токио.

– Ханако! – ужаснулась бабушка. – Как ты можешь так говорить, когда вся нация ведет войну?

– Но мне плохо. У меня температура.

– Если ты настолько слаба, пользы от тебя все равно никакой нет, иди и умри.

Ханако ушам своим не поверила, а бабушка тем времени продолжала гнуть свою линию:

– Какая разница, где умирать, здесь или в Токио. Я выступлю свидетелем, можешь покончить с собой прямо тут, чего далеко ходить.

Ханако побледнела и несколько секунд глядела на бабушку. Потом со слезами на глазах выскочила из комнаты, не разбирая дороги добежала до конца коридора и увидела открытые фусума, за которыми находилось хранилище. Там она и нашла себе убежище среди свертков и сундуков. Загнанная в угол, девочка выбрала местечко потемнее и скорчилась на полу, захлебываясь рыданиями. Она ревела так громко и так неистово, что казалось, еще немного, и хранившиеся десятилетиями вещи рассыпятся в прах, а тяжелый воздух закрутится в торнадо.

– Не слишком ли вы жестоко с ней обошлись, госпожа хозяйка? Она до сих пор рыдает, никак успокоиться не может! – Переживая за Ханако, Оити металась от хранилища к гостиной и обратно.

Но Хана лишь попросила ее оставить девочку в покое.

– Госпожа хозяйка… она уже почти два часа плачет.

– Ничего с ней не случится, Оити. Только здоровый ребенок может так рыдать.

– Ваша правда! Вряд ли она смогла бы проплакать столько времени без перерыва, если бы была больна.

Оити наконец-то успокоилась и вернулась на кухню. Решив, что девочка непременно проголодается после нескончаемых слез, она приготовила на обед дополнительную порцию риса. Да, Ханако действительно устроила настоящую истерику: Оити слышала ее даже из кухни. Покачав головой, добрая женщина принялась размышлять над словами Ханы.

Весной 1945 года в дом Харуми в Токио попала бомба, и он сгорел дотла. Семья бежала к тете Эйдзи. В то же самое время пришла повестка – Кадзухико призывали в армию.

– Я велела ему не терять голову, мама. Не лезть вперед остальных, не пытаться стать героем и все такое. И еще я велела ему во что бы то ни стало вернуться домой живым, – сказала Фумио Хане по дороге в Мусоту. Эйдзи заявил, что до последнего останется в банке «Сёкин» – это же, в конце концов, долг каждого служащего! – и наотрез отказался покидать столицу. Фумио же приехала к матери в Мусоту только после того, как они лишились своего дома, а Кадзухико призвали в армию.

– Ты все правильно сказала, молодец. Я говорю то же самое молодым людям, которые приходят повидать меня перед отъездом на фронт. Разве можно желать кому-то смерти?

– Как вы думаете, мама, что станет с Японией? В Вакаяме пока тихо, но в Токио настоящий ад творится.

– Да, времена настали действительно хуже не придумаешь.

Фумио в общих чертах описала Хане, Оити и Косаку обстановку в Токио, потом рухнула на футон между Ханако и Акихико и провалилась в сон. Проснулась она поздно утром, когда солнце уже стояло высоко над горизонтом. Пережив пожар и спешный побег из Токио, Фумио валилась с ног от усталости и отчаянно нуждалась в отдыхе.

Через несколько дней она окончательно пришла в себя и смогла, наконец, от души наговориться с Ханой.

– Ханако прямо пышет здоровьем, мама! Поверить не могу! Ножки у нее всегда слабенькие были, на Яве пришлось выбрать ей школу поближе к дому. А теперь она каждый день ходит пешком до города и обратно.

– Разве ты сама не ходила в Вакаяму?

– Ходила, но я ведь была не хуже любого мальчишки. И потом, в то время у нас не было выбора, общественного транспорта еще не существовало. Должно быть, это деревенский воздух сотворил с Ханако чудо.

Хана не стала рассказывать Фумио о ссоре с Ханако и о том, как она велела внучке покончить с жизнью. Люди стали очень чувствительными, и сейчас не время разбрасываться такими словами, как «смерть».

Когда Фумио приехала к матери, в Вакаяме действительно было относительно спокойно. Но с июня город превратился в мишень для постоянных авианалетов. В ночь на 10 июля в результате массированной бомбардировки столица префектуры фактически сровнялась с землей. Паника захлестнула даже Мусоту.

– Бомбоубежище никуда не годится!

– Собирай вещи и беги!

– В холмы, в холмы!

Руководители Общества соседей носились по деревне, выкрикивая имена жителей. Хана крепко держала за руку Ханако, Фумио и Оити тащили за собой каждая по два ребенка. Они бежали по тропинке мимо рисовых полей по направлению к Китаяме.

– Смотрите! Город горит.

– Силы небесные, близко-то как! А вдруг огонь на Мусоту перекинется?

– Всего можно ожидать…

Со стороны Мусоты Вакаяма казалась морем огня, и только крепость возвышалась темной тенью над безбрежным красным маревом. Но вот и она осветилась, по башне поползли алые язычки.

– О, замок… – задохнулась на бегу Фумио.

В этот самый момент Хана тоже заметила, что в замке начался пожар. Из башни вырвался огненный столп, и через секунду она рухнула на землю.

– Бабушка! – в испуге закричала Ханако, когда Хана, которая до сих пор держала ее за руку, покачнулась и упала на колени.

– Со мной все в порядке, – твердым голосом заявила Хана.

После капитуляции Японии землевладельцы в чудом избежавшей разрушения маленькой деревушке близ Вакаямы еще долго влачили жалкое существование. В разоренных войной городах люди изо всех сил строили новую жизнь. Хана же по-прежнему бездельничала в Мусоте.

Дом Утаэ в Осаке остался целым и невредимым, она без промедлений приехала за детьми и прихватила с собой из Мусоты немного риса. Оставшийся без жилья Эйдзи забрал свою семью весной следующего года. Что до Кадзухико, он так и не успел подержать в руках оружие и не получил ни единой царапины. Незадолго до демобилизации он рыл окопы вдоль побережья полуострова Босо. Эйдзи вошел в правление банка «Сёкин», когда тот уже стоял на грани развала. Инфляция в стране росла, банковские счета заморозили, и для Харуми начался очень трудный период. В итоге Эйдзи потерял почти все, что имел.

Сок и сахар выдавали по норме в качестве замены рису, и, чтобы выжить, приходилось обменивать вещи на продукты. Фумио, Кадзухико и Ханако жили одним днем. Во время войны так и не удалось пошить Ханако кимоно из крепа с пионами, который Хана купила для нее. Чудесная ткань последовала за своей хозяйкой из Токио в Вакаяму, потом из Вакаямы обратно в Токио. В конце концов ее обменяли на продукты – девочке не представилось случая посмотреть, как она превращается в праздничный наряд.

Ханако отправилась вместе с матерью в Нэриму, на запад Токио, чтобы обменять яркий шелковый креп на несколько кинов[87]ячменя. Девочка молча воззвала к бабушке, глядя на то, как грубые, почерневшие руки крестьянки разворачивают нежную ткань и касаются пионов. Ей так хотелось сохранить материал в память об их с бабушкой походе в «Мицукоси»! Осколки фарфора саванхалок остались на пепелище, а вот теперь и этот бесценный дар должен навсегда перейти в чужие руки. Горько думать, что у тебя не осталось ничего, кроме воспоминаний.

– Люди ставят на одну ступеньку еду, одежду и кров, но не забывай, Ханако, что еда важнее всего остального, – сказала Фумио.

Однако Ханако не стало легче, хотя она прекрасно понимала – мать пытается успокоить ее и убедить в том, что глупо оплакивать какую-то материю, когда они умирают с голоду.

– Интересно, что скажет бабушка…

– В My соте есть что продать. Если бы ты осталась там, тебе не пришлось бы пройти через все эти испытания.

Но не об испытании ячменем и сладким картофелем думала Ханако. Она ждала, что мать хотя бы выскажет сожаление по поводу того, что им пришлось продавать вещи дочери. Бабушка наверняка опечалилась бы, узнав, что шелковый креп поменяли на продукты. Она настоящая женщина, и для нее расстаться со старинной вазой или кимоно – неподдельное горе.

Фумио несмело взглянула на погруженную в мрачные мысли дочь. Она продала ткань для кимоно потому, что за время войны Харуми докатились до состояния ужасающей нищеты. И все же Фумио чувствовала себя неловко. Сама она никогда не привязывалась к вещам и расставалась с ними без малейшего сожаления. Но продавать то, что по праву принадлежит ее дочери, – совсем другое дело.

Фумио молчала, не желая осложнять и без того непростые отношения с Ханако. Бедность, вынудившая их обменивать шелковый креп на еду, настолько удручала ее, что она была не в силах выразить свои чувства.

«До войны у меня была возможность посылать детям не только рис, но также одежду и постельное белье», – подумала Хана, взяв в руки газету. Она очень расстроилась, узнав о несчастьях, свалившихся на голову ее старшей дочери, но еще больше ее угнетала мысль о том, что Матани растеряли все свое богатство. Землю конфисковали, арендаторов освободили от их обязательств. Оставшись без рисовых полей, бывшие землевладельцы уподобились горожанам и жили на продовольственный паек. Сэйитиро и Утаэ приезжали из Осаки купить зерна. Жители деревни чувствовали себя обязанными Хане и не могли продать ей рис по завышенным ценам черного рынка, но вместе с тем не слишком охотно делились своими запасами.

– Да разве это мыслимо, госпожа хозяйка? – вопрошала Оити. – Говорят, что у сына Мацу из Мисэгайто пять наручных часов!

– Наверняка выменял их на рис у горожан.

– Но ведь каждый человек должен занимать определенное место в обществе. Какой прок крестьянину от пяти наручных часов? Это же смешно!

– Не забывай, Оити, что крестьян вынудили прибегнуть к натуральному обмену. Что толку винить сына Мацу?

– Да я его и не виню. Меня просто сводит с ума вся эта нелепица. Времена действительно настали трудные, но госпожа хозяйка Тёкуи не должна есть рис, смешанный с ячменем!

– Япония проиграла войну, Оити. Сегодня никому нет дела до громких имен вроде Тёкуи или Матани. У одних сгорели дома, другие потеряли своих родственников, третьи пострадали от атомной бомбы. Когда я думаю обо всех этих несчастных, понимаю, что жаловаться мне не на что.

– Но война не тронула Мусоту. В сущности, ни одно другое место не поднялось после капитуляции так, как наша деревня. Мы близко к городу и от гор недалеко, вот люди и приходят сюда и за рисом, и за дровами и даже не задумываются о цене. Сейчас деньги делают крестьяне, те самые, которые когда-то были арендаторами Матани. Вы только взгляните на них, на этих выскочек, объявивших землевладельцев эксплуататорами!

– Идея не нова, знаешь ли. Фумио говорила то же самое лет тридцать тому назад.

– Чем им землевладельцы-то не угодили? Вокруг полно других кандидатов на роль злодеев. Взять хотя бы вашего деверя. Он сделал себе состояние на продаже леса. Замороженные банковские счета его ничуть не тревожат. В конце концов, он зарабатывает столько, сколько простому крестьянину и не снилось. Он дал взаймы Хати, который собирается построить мельницу, и процент назначил просто непомерный.

– Он практичный человек, только и всего.

– Не практичный, а хитроумный, вот он какой! Забрал у главного семейства все холмы, и теперь у него еще хватает наглости приходить сюда с рыбой када и угрем хидака, да еще с выражением подобострастной благодарности на лице!

Хана давно смирилась со своей участью, но Оити терпеть не могла Косаку и ни разу не сказала в его адрес доброго слова. Она целыми днями ходила по дому, упрямо выполняя самую разнообразную работу, словно злость служила ей источником энергии. Поскольку никого, кроме Оити, у Ханы не осталось, даже уборка занимала целый день от рассвета до заката. Кроме того, по карточкам выдавали неполированный рис, поэтому Оити приходилось носить его крестьянам, чтобы те очищали зерно от шелухи.

– Хорошая погода стоит, – заметил Косаку, единственный, кто навещал теперь Хану.

– Проходи, пожалуйста, – любезно кивнула ему хозяйка. Она сидела на энгаве и читала «Хэйкэ-моногатари».[88]

Косаку, молча сняв гэта, вошел в дом.

Оити принципиально не показывалась, когда Косаку являлся с визитом, поэтому Хана встала и сама подала ему дзабутон. Она уже собралась было приготовить гостю чай, но он остановил ее:

– Я, пожалуй, лучше хурмы поем. Хурма в этом году уродилась на славу. И цвет – просто загляденье.

Косаку извлек из-за пазухи плоды, которые сорвал у ворот, и протянул их хозяйке – по одному на ладони.

Хана принесла из кухни тарелку и столовый нож – она давно перестала пользоваться специальной посудой и ножами для разделки фруктов. По правде говоря, она твердо верила, что хурма гораздо вкуснее, если чистить ее ножом для овощей.

Хана вытерла одну хурму кухонным полотенцем, умело разделала ее и предложила деверю. Косаку взял дольку и начал тщательно пережевывать. Ему было почти семьдесят. Постарел он рано и за последние десять лет нисколько не изменился. Однако вставные зубы, по всей видимости, поизносились – прошла целая вечность, прежде чем он прожевал и проглотил крохотную дольку.

Хана очистила вторую хурму, с трудом поборов желание впиться в нее зубами. Одно дело, когда старуха ест сочный, мягкий плод, совсем другое – когда она пытается отгрызть кусочек твердой хурмы. Зрелище, надо сказать, не из приятных. Да, немало воды утекло с тех пор, как веточку из Кудоямы привили к местному дереву, теперь хурма стала слишком жесткой для ее зубов. Хана горестно вздохнула.

Косаку задумчиво уставился на книгу. Похоже, он искал повод продолжить беседу.

– Классику читаешь. Пытаешься сравнить судьбу дома Тайра с участью семейства Матани?

– О нет. Просто старухе больше нечем заняться, вот и читаю понемногу.

– Нынче много новых журналов выходит. Я принесу тебе в следующий раз.

– Спасибо. Я бы с удовольствием их полистала.

На следующий день Косаку явился с двумя увесистыми свертками и положил их на энгаве. В одном из них оказалось более десяти журналов. Кроме свежих выпусков «Кайдзо» и «Тюо корон», нашлись несколько совершенно новых изданий, таких как «Сэкай», «Нингэн» и «Тэмбо». Хана была рада, что журналы снова начали выходить, но еще больше ее поразили финансовые возможности Косаку, который позволял себе выписывать всю эту роскошь. Перевернув один из выпусков, она взглянула на цену и диву далась. Подобные цифры у нее и в голове-то не укладывались. В Мусоте инфляция еще не достигла таких размахов, как в городах.

– Что тебя удивляет?

– Журналы такие дорогие!

– Цена – это еще полбеды, содержание – вот настоящая катастрофа. Хуже всякой войны, честное слово.

Перед уходом Косаку развязал второй фуросики.[89]

– Я принес тебе яиц. А то пропадут дома, жалко.

Именно за такие выражения Оити терпеть его не могла. Не в силах закрыть глаза на бедность Ханы, он как мог проявлял свое участие, но неизменно сдабривал каждое благодеяние изрядной долей цинизма. Косаку всегда был невоздержан в речи, словно его сам черт за язык дергал.

– Сначала подкрепись, потом за журналы берись. Силы тебе понадобятся, поверь мне на слово, и не только душевные, но и физические. Одними журналами сыт не будешь.

Тронутая заботой деверя, Хана покорно приняла дары. Кроме Оити, она ни с кем не общалась, в жизни у нее ничего не происходило, и она очень боялась, что и тело, и ум ослабеют от безделья. Молодежи не до родителей, они пытаются заработать на горстку риса, а следовательно, им, старикам, надо держаться вместе – в этом Хана была полностью согласна с Косаку.

После его ухода она взяла яйцо и разбила скорлупку нефритовой шпилькой. Как только появилась дырочка нужных размеров, быстренько прорвала ногтем мембрану и поднесла яйцо к губам. Белок смешался с желтком – вкуснотища! Хана ощутила, как в нее вливаются силы, о которых говорил Косаку, и выпила еще одно яйцо. И только после этого открыла «Нингэн».

– Темно уже, а вы до сих пор читаете. – Оити вошла в комнату с подносом в руках, по пути включив свет. Из-за постоянной нехватки продуктов стена формальности между ними пала. Речь Оити стала менее официальной, чем до войны, да и Хана обращалась с ней гораздо любезнее, чем положено госпоже. Хана чувствовала, что делает недостаточно для Оити, и в этом заключалась одна из причин подобной перемены. В конце концов, это она перетащила бедняжку из города в деревню, не представляя, что когда-нибудь окажется в столь плачевном положении. Оити в свою очередь очень уважала хозяйку, с достоинством встретившую старость, и с любовью и нежностью заботилась о ней, как о дорогой подруге.

– Посмотри, что Косаку прислал мне, Оити.

– Но ведь это всего лишь старые журналы!

– Однако я не могу позволить себе купить их. Сколько, по-твоему, они стоят?

Обед Ханы состоял из двух разновидностей тофу,[90] супа из сардинки с петрушкой, китайской капусты, которую Оити сама выращивала, и маринованных баклажанов. Оити также подала смешанный с ячменем рис в миске с изображением восхода солнца, прислуживая по всем правилам. Несмотря на то, что отношения их стали почти дружескими, она наотрез отказывалась есть с хозяйкой, сколько Хана ее ни уговаривала.

– Косаку принес нам яиц.

– Поджарить вам одно?

Хана не смогла признаться Оити в том, что уже выпила два яйца.

– Не стоит, у меня уже есть тофу. Лучше положи яичко завтра в суп.

– Как скажете.

– Да ты не лучше Косаку, такая же упрямая! Не так уж он и плох. Он велел мне поесть и набраться сил, прежде чем браться за чтение, боялся, как бы я не испытала шок. Он искренне переживает о моем здоровье. Мне грустно видеть, что ты дуешься, когда он приходит, и ведешь себя с ним крайне неучтиво.

Хана не столько хотела отчитать служанку, сколько похвалить деверя, но Оити тут же бросилась защищаться:

– Отвратительно, когда вдовец приносит в подарок яйца и говорит вдове, которая живет одна, чтобы та поела и набралась сил.

Хана чуть не выронила из рук палочки. Желудок свело, по спине пробежал холодок. Ее едва не стошнило яйцами, которые она совсем недавно съела.

– Вам плохо, госпожа хозяйка? – всполошилась Оити. – Обед не понравился?

– Дело не в еде. Это все журналы, у меня от них голова кругом идет.

Не доев тофу, Хана попросила расстелить ей постель. Она нисколько не преувеличивала – журналы кишели эротическими рассказами и непристойностями. Хана действительно пережила настоящий шок.

В попытке понять послевоенную Японию она заставила себя прочесть все выпуски от корки до корки и была смущена и потрясена их агрессивностью и распущенностью. Она сочла непростительным яркий контраст между высокоинтеллектуальным уровнем критических заметок и низкопробностью беллетристики. Да как они вообще продаются? Еще больше ее поразило то, что Косаку тратит деньги на подобный хлам. Поняв, что время утонченно-изысканной литературы навсегда кануло в прошлое, Хана совсем сникла. Похоже, современная Япония выбрала иной путь.

Умэ умерла через два года после капитуляции. Теперь Косаку жил со своим сыном Эйскэ и внуками. Лежа в постели, Хана размышляла о том, как изменилась семья Матани, о смерти и о рождении ее новых членов. Ей вдруг захотелось узнать, о чем сейчас думает Ханако. Из всех внуков, которые жили в My соте во время войны, только Ханако регулярно писала бабушке. Эйдзи скончался прошлым летом – сказалось беспробудное пьянство. У него попросту не хватило душевных сил пережить трудный послевоенный период.

«Дорогая бабуля! Как ты поживаешь? Я пишу тебе из нашего маленького, погрязшего в бедности домика в Токио и, сама не знаю отчего, с теплотой вспоминаю жизнь в Вакаяме. В те ужасные военные годы мы еле сводили концы с концами. Еды постоянно не хватало, а я работала в Студенческом патриотическом корпусе – разбирала разрушенные дома и выращивала сладкий картофель. И никаких тебе развлечений за все время. Но все же я вспоминаю Вакаяму с любовью. Может, потому, что я родилась там? Или оттого, что Мусота тонула в зелени, пусть даже жизнь там во время войны была не легче послевоенной жизни в Токио? Но точно не из-за того, что я забыла, через какие страдания нам пришлось тогда пройти.

Думаю, я чувствовала себя счастливой в Мусоте, потому что ты была рядом со мной. Полагаю, именно поэтому я так полюбила Вакаяму, хотя это не главная причина. Сама удивляюсь, откуда эта непостижимая привязанность к тебе, поскольку, как любит повторять мама, ты «образцово-показательный представитель семейства Матани».

Однако, в отличие от матери, я не питаю неприязни к «семейственности». Весь бунтарский дух достался ей, так что тебе не стоит волноваться на мой счет.

Знаешь, бабуля, я всегда была ближе к тебе, чем все мои двоюродные братья и сестры. Ты и сама мне это часто повторяла.

Ты ведь в курсе, что я учусь в Токийском женском училище, в том самом, куда ходила моя мама. Причем на том же факультете английского языка. Только вот положение у меня совсем другое. После смерти папы я получаю пособие и подрабатываю, чтобы оплатить учебу и одежду. Не думай, я пишу это вовсе не для того, чтобы похвастаться – мол, вон я какая взрослая. В Токио многие так живут. Я совсем другое сказать хотела. Видишь ли, мама полна раскаяния, ведь несмотря на то что она получала от вас с дедушкой щедрое содержание, она все время выступала против вас.

При изучении английской литературы я наткнулась на слова Т.С. Элиота, который считал, что «традициям не следует потакать». Я не очень понимаю, что он имеет в виду под словом «традиции» – согласно Элиоту, традиции отрицают все, что было до них, а их, в свою очередь, опровергнет все, что будет после них. И все же я чувствую, что он не прав, когда думаю о связи между мной и тобой. «Семейственность» перетекла от тебя, минуя маму, ко мне.

Прошу тебя, не смейся надо мной. Однажды я выйду замуж и рожу дочку. Меня забавляет мысль о том, что дочь восстанет против меня и будет любить свою бабушку. Но так было всегда и так будет, и, каким бы трудным ни казалось настоящее, я должна жить ради будущего.

Теперь я понимаю, откуда эта ностальгия по Вакаяме. Я бы никогда не сделала этого открытия и не испытала такого душевного покоя и счастья, если бы не была настолько близка с тобой».

Хана вывела ответ тушью. Однако вместо красивой японской бумаги пришлось воспользоваться обычным ширпотребом. Она даже не пыталась объяснить непостижимую связь, возникшую между ней и Ханако, – просто описала свою ежедневную жизнь, подбирая слова так, чтобы на открытке уместилось побольше иероглифов.

Письмо получилось коротким, но при взгляде на изысканную каллиграфию Ханако показалось, что оно переполнено новостями.

После окончания колледжа Ханако нашла работу в издательской фирме и начала откладывать деньги.

– Мало того, что надо покупать домой еду, тебе потребуется гораздо больше средств на одежду, чем в студенческие годы, – попыталась поспорить с ней Фумио. А потом решила поинтересоваться у дочери, на что та копит.

– На билет до Вакаямы в оба конца.

– И когда же ты планируешь поехать?

– Точно не знаю, но мне хочется однажды вернуться туда.

Кадзухико, работавший на одном коммерческом предприятии, женился. Фумио зорко следила за состоянием своего банковского счета и пенсией вдовы, которая практически потеряла ценность из-за резкой девальвации японской валюты. Она понимала, что нужно быть очень экономной, пока Акихико не окончит университет и не найдет себе работу. Однако эта жертва давалась ей нелегко. Вспоминая свою расточительную юность, Фумио сокрушалась о том, что не в состоянии обеспечить детей самым необходимым. Хуже того, временами ей самой приходилось обращаться к ним за помощью и поддержкой.

– Какой толк вести подобные разговоры, мама?

– Да я тут все думаю в последнее время, размышляю. Я выступала против землевладельцев, потому что мне было жаль людей, которые работали на меня. Другими словами…

– Все правильно. Причина в том, что ты была дочерью землевладельца и тебе не приходилось работать. Я же работаю, поэтому мне нет смысла жалеть простой люд.

– Я вовсе не хотела показаться дерзкой и самонадеянной…

Фумио уже перевалило за пятьдесят. Обеднев и потеряв мужа после поражения Японии в войне, она в одночасье состарилась, растеряла весь свой пыл и не испытывала желания спорить с дочерью, которая откровенно высказывала ей свое мнение.

Примерно в то же время они получили весть о том, что у Ханы случился инсульт. При одобрении сыновей Фумио тут же бросилась к матери. Однако положение оказалось не критическим, и через десять дней она вернулась домой. Позднее Фумио призналась, что вид развалин, в которые превратился особняк Матани за десять послевоенных лет, поразил ее в самое сердце. Оставаться в My соте было выше ее сил, вот она и поспешила обратно. Три года тому назад, после смерти красавицы жены, Сэйитиро уволился из банка и теперь жил с Ханой и Оити. Похоже, этот шестидесятилетний старик оставил работу в бесплодных попытках поддержать достоинство старинного рода.

– У меня возникло такое чувство, будто я оказалась лицом к лицу с призраком старого особняка, – вздохнула Фумио.

Ханако слушала мать, раздумывая о том, как, должно быть, больно смотреть на руины дома, в котором ты вырос.

Когда у Ханы случился второй удар, Утаэ и Томокадзу известили Фумио, что на этот раз положение действительно серьезное. Денег на то, чтобы купить два билета, не хватило, и Фумио отказалась от поездки.

– Я уже ездила. Теперь твоя очередь, Ханако.

– Хорошо, мама. Я скопила достаточно денег.

На дворе было лето, самое жаркое за последние десять лет, и городские тротуары плавились под раскаленным полуденным солнцем. Ханако получила возможность сбежать из этого невыносимого пекла благодаря тяжелой болезни бабушки. Благодаря… Какая ирония судьбы!

Ханако покидала столицу со смешанными чувствами. С одной стороны, ей становилось грустно от мысли о скорой смерти бабушки, с другой – она радовалась возвращению на свою малую родину. Полуночный поезд довез ее до Осаки, где она пересела на железнодорожную ветку до Вакаямы и в полдень следующего дня уже шла по узкой проселочной дороге, ведущей в Мусоту.

После капитуляции Японии в Токио выросло множество современных зданий, город преображался день ото дня. Но Мусота почти не изменилась с тех времен, когда Ханако искала здесь убежище. Воды речки Ю, притока Кинокавы, как всегда, весело журчали, пробегая по полям и наполняя каналы, проложенные, по предложению Кэйсаку, для того, чтобы предотвратить наводнения. В Вакаяме стояла такая же жара. Ханако шла, низко склонив голову, солнце нещадно палило в шею. Температура поднялась настолько, что вода в запрудах, казалось, вот-вот закипит. Но Ю была чиста и свежа. Ханако остановилась и опустила руку в ледяную, словно талый снег, воду. «Интересно, почему эта речка, вытекающая из дамбы Ивадэ, получила название, означающее «кипяток»?» – думала Ханако. По пути она встретила вола с корзинкой на носу, но юного пастуха не узнала. В конце концов, даже детям, родившимся в 1945-м, уже было по тринадцать лет. Ханако вспомнила прошедшие после возвращения в Токио годы. Как быстро время летит! Бабушку она с тех самых пор не видела.

Древние деревянные ворота особняка Матани были плотно закрыты. Ханако нажала на боковую калитку, и та легко поддалась. Высоким ростом Ханако пошла в мать и бабушку, ей понадобилось наклониться, чтобы пройти внутрь. Подняв голову, девушка увидела море зеленого цвета – казалось, хурма вышла поприветствовать ее к самым воротам и освежила гостью своей богатой, просвечивающей на солнце листвой.

Жара вымотала Ханако, но она вмиг обрела силы, стоило ей ступить на родную землю, пробежала по двору и несмело вошла в дом.

– Есть тут кто-нибудь? Это я, Ханако! – громко позвала она и прислушалась. Внутри явно кто-то был. – Войти можно?

– О, да это же Ханако! – всплеснула руками Утаэ, отодвинув фусума, и тут же спросила: – А где же твоя мама? Разве она не приехала с тобой?

– Нет, не приехала. Мама осталась дома.

– Всегда она такая! В прошлый раз мы не знали, что и подумать, так внезапно она укатила.

– Как бабуля?

Утаэ помрачнела и передала Ханако слова врача. Правая сторона тела Ханы полностью парализована. Доктор посоветовал ей отдыхать, больше он ничего для нее сделать не может. Старушка теперь даже день от ночи отличить не в состоянии.

Мать говорила, что особняк пришел в полный упадок… В комнатах царил полумрак, однако Ханако заметила, что татами совсем новые, да и весь дом преобразился, как если бы совсем недавно у хозяев вдруг появились деньги и они не жалели их на внутреннее убранство. После первого инсульта, случившегося год назад, Хана поняла, что конец близок, и начала продавать антиквару вещи из хранилища. Знала об этом только Оити. Хана сделала ремонт и даже заказала новые дзабутоны для гостей.

Ханако наткнулась на Оити в коридоре.

– Как хорошо, что вы приехали! Госпожа хозяйка постоянно о вас спрашивает. Вот она обрадуется!

Оити была лет на десять моложе Ханы, но и ей уже исполнилось семьдесят. Старушка стояла, наклонившись вперед, словно ей не хватало воздуху.

– Ничего, если я войду без предупреждения? Поговорить с ней можно?

– О да, конечно. Поболтать она любит. Давайте я провожу вас.

Две женщины вошли в комнату Ханы, расположенную в конце коридора. Бывшую гостиную переделали под спальню. Несмотря на то что на улице стояла нестерпимая жара, фу сума и сёдзи были плотно закрыты. В нос резко ударил запах больницы, хотя дезинфицирующими средствами здесь не пользовались. Крохотная лампочка отбрасывала тусклый призрачный свет. Хана лежала на боку в центре комнаты, такой темной, что невозможно было разобрать, чистые ли под ней простыни. При виде маленького сморщенного личика Ханако вспомнила мумии из музея и застыла на мгновение.

– Госпожа хозяйка, Ханако из Токио приехала, – объявила Оити.

– О? Она правда здесь? – проговорила Хана, не повернув головы.

Ханако боялась, что бабушка, как и Утаэ, спросит, почему не приехала ее мать, но эти опасения не оправдались.

– Это ты… Как мило, что ты меня навестила! – только и сказала Хана внучке, опустившейся рядом с ней на колени. – Сколько тебе, Ханако? Двадцать семь? – Взгляд рассеянный, блуждающий. – Сама ты себе мужа вряд ли найдешь. Твоя мать свято верит в то, что вышла замуж по любви, но на самом деле она попала в ловушку, расставленную для нее взрослыми. Не дело женщине заниматься карьерой и жить без мужа.

– Но я вовсе не против брака.

– Твоей матери тоже было двадцать семь, когда она родила тебя. Вся издергалась, бедняжка, даже перед медсестрами в больнице не смогла сохранить лицо. А как она кричала, как кричала, рожая такую кроху! Вот вам и заносчивые речи о свободе, и нападки на феодальные порядки. Пустое все это, одни слова. Когда она заходилась криком в родовых схватках, я поняла, что ей ни за что не сравниться с женщинами прошлого, которые стоически переносили боль. Смешно, право же!

Время не пощадило лица Ханы, но голос остался твердым. Ханако подумала, что Хане не следует перенапрягаться, и с тревогой оглянулась на Оити. Как угомонить бабушку и заставить ее замолчать?

– Она теперь все время такая, стоит только глаза открыть. Посидите с ней немножко. – Оити перекинулась парой слов с медсестрой, которая массировала ноги Ханы, и вышла.

Одна из особенностей инсульта заключается в том, что он оживляет воспоминания о далеком прошлом. Когда один слушатель уставал, Хана находила себе другого и без умолку болтала обо всем на свете. Ханако прослушала курс политической истории, узнала во всех подробностях о состоянии государства во время японско-китайской войны 1894 года, Русско-японской и Первой мировой. Ей даже сообщили, что ее мать появилась на свет ногами вперед.

– Из-за этого Фумио с самого детства выступала против нас. Родись она мальчиком, из нее наверняка вышел бы активный член социалистической партии!

– Хочешь сказать, либерально-демократической, бабуля? Не забывай, она ведь получала деньги от землевладельца.

Хана надтреснуто рассмеялась, обвисшая кожа на шее задрожала. Когда глаза Ханако привыкли к полумраку, она заметила, что бабушка выглядит гораздо моложе своих лет, а ведь ей уже восемьдесят один. Морщинистое лицо до сих пор не утратило следов былой красоты. Десны ее, правда, усохли, и вставная челюсть выступала вперед, мешая говорить.

– Может, лучше вынуть вставную челюсть, бабуля?

– О нет! Я и так старая. Без зубов совсем безобразная стану.

«Должно быть, в молодости бабушка была безумно влюблена в себя, – пришло на ум Ханако. – Она до сих пор заботится о своем внешнем виде, хоть и прикована к постели». За всю войну Хана ни разу не надела брюки и до самого конца носила шелковые кимоно с длинными рукавами.

– Фумио, отчего ты так поспешно уехала в прошлый раз? – недовольно насупилась Хана.

– Бабуля, мама не смогла приехать. Хана как-то странно поглядела на внучку:

– Это ты, Ханако?

Теперь для нее существовало только прошлое, картинки настоящего постоянно ускользали из сознания и казались какими-то нереальными.

Ханако не отходила от бабушки с самого первого дня. Заболев, Хана перестала отказывать себе в маленьких радостях и тратила деньги направо и налево, как в те времена, когда был жив Кэйсаку. Всем своим гостям она дарила подарки. Норио Кавагути, который унаследовал избирателей Кэйсаку, стал членом парламента и в прошлом году был назначен на пост государственного министра. Во время одного из его визитов Хана велела Оити передать ему пятьдесят иен на предвыборную кампанию. Она совершенно не разбиралась в нынешних ценах, а когда кто-то пытался объяснить ей реальное положение вещей, наотрез отказывалась слушать, упрямо цепляясь за свои представления.

Когда Ханако не оказывалось рядом, старушка выходила из себя. А если ей говорили, что внучка отдыхает, она неизменно начинала ворчать: «Разве инвалид не важнее сна?»

Днем Хана частенько дремала, зато ночью ей совершенно не хотелось спать, и она злилась на каждого, кто клевал носом. Она сильно расстраивалась, если кто-то не являлся по первому ее зову, и начинала вызывать к себе всех подряд, требуя, чтобы домашние заходили к ней по очереди. Чаще всего она вспоминала о Сэйитиро и Томокадзу, но быстро отпускала обоих. Сэйитиро удручал ее, Томокадзу бесил своей излишней заботливостью – вместо того чтобы спокойно выслушать мать, он начинал отчитывать ее за болтливость, словно учитель непослушную ученицу.

– Почему ты постоянно требуешь, чтобы я молчала? – возмущалась Хана.

– Но это ведь для вашего же блага! Вы переутомитесь, матушка, если будете все время разговаривать. Почему бы вам просто не полежать спокойно?

– Я уже десять дней с постели не вставала. Аппетита у меня нет, видеть то, что хочется, я не могу. Если и говорить нельзя, что тогда прикажешь мне делать?

– Не думайте ни о чем, просто отдыхайте.

– Но чтобы ни о чем не думать, нужно приложить немало усилий. Полагаешь, больной человек способен на религиозную медитацию? – злилась Хана.

Врач сказал, что теперь смертельного исхода можно ждать в любой момент, и предостерег родственников от бесконечных бесед с больной, поскольку это может приблизить печальный финал.

– Говорите о вещах отвлеченных, незначительных. Будет лучше, если собеседник сам станет разглагольствовать на какую-нибудь тему, а госпожа Матани – слушать. Еще было бы неплохо почитать ей.

В гостиной собрались дети Ханы, ее родственники, старые арендаторы и землевладельцы, которые были когда-то связаны с Кэйсаку. «Синъикэ» представлял Эйскэ; его отец Косаку умер два года назад. Все сошлись на том, что надо занять Хану книгами. Кто-то предложил читать ей бестселлеры, которые привезла с собой Ханако, но Томокадзу покачал головой:

– Вам не кажется, что эти истории расстроят ее?

Утаэ согласилась с ним:

– Мама, конечно, любит современные интеллектуальные романы, но ей будет трудно сосредоточиться и воспринять их на слух. Лучше остановиться на старых любимых произведениях.

Все поддержали эту идею, только не знали, с чего начать. После затянувшейся паузы Сэйитиро вынес на суд предложение:

– Думаю, надо почитать ей что-нибудь вроде «Гэндзи» или «Хэйкэ-моногатари».

Собравшиеся пришли в замешательство. Некоторые в глаза не видели этих памятников японской словесности и тем не менее считали их невероятно трудными для чтения.

– Перед тем как заболеть, матушка читала «Масукагами»,[91] – сказал Сэйитиро.

– «Масукагами»?

Несколько человек одобрительно кивнули, как если бы были знакомы с этим сочинением. Остальные поддались общему настроению и пришли к ложному выводу, что книга – легче не придумаешь. Одним словом, выбор был сделан.

Хана расцвела, услышав о том, что ей будут читать «Масукагами». Однако одного взгляда на первые страницы хватило, чтобы собравшиеся горько пожалели о своем поспешном решении. Престарелый староста соседней деревни вдруг вспомнил, что он из крестьян, и показал всем свои натруженные руки. Обращаться к другим гостям с просьбой почитать было совершенно бессмысленно, хотя они и не отказывались напрямую. Оставались только Сэйитиро, Томокадзу и Ханако. Эта троица договорилась менять друг друга, причем Ханако великодушно выбрала для себя ночь.

– Давай я почитаю тебе, бабуля.

– Вот было бы чудесно!

Из хранилища принесли старую лампу и установили ее у футона Ханы. Ханако принялась за первые столбцы.

– «Удалившийся от дел император Готоба, восемьдесят второй правитель Поднебесной, нареченный Такахирой, был четвертым сыном императора Такакуры от Ситидзё-ин, дочери Сурино Дайбу Нобутаки. В свою бытность придворной дамой, известной как госпожа Хёэно Сукэ, она служила ее императорскому величеству, супруге императора Такакуры. Тайно добившись благосклонности государя, госпожа Хёэно Сукэ родила Такахиру в пятнадцатый день седьмой луны 4-го года правления под девизом Дзидзё[92]…»

Начало – как в Библии или «Кодзики»[93] – казалось ужасно скучным, но Хана слушала внимательно и осталась довольна. Изучавшая английскую литературу Ханако не очень преуспела в чтении классических японских текстов. Однако ей хотелось побольше узнать об авторе и содержании книги, и она серьезно подошла к своему заданию. Когда девушка натыкалась на отрывки, смысла которых не понимала, она задерживала дыхание и старалась прочесть их как можно быстрее. Время от времени ей попадались целые столбцы хираганы, и она не знала, где остановиться, чтобы сделать паузу между словами.[94] В таких случаях Ханако начинала бормотать какую-то тарабарщину, запинаясь и сбивая ритм.

Хана без всяких церемоний прерывала внучку:

– Мне кажется, ты неправильно прочла предложение, Ханако.

Через двадцать минут девушка поняла, что задача слишком трудна. Во-первых, текст попался не из легких. Во-вторых, бабушка оказалась чересчур требовательной слушательницей и не терпела оговорок.

– Я уже выдохлась. Позволь мне перевести дух.

– Конечно, милая. – Временами в Хане все же просыпалось сострадание.

Медсестра, делавшая старушке массаж, куда-то исчезла. Поскольку Ханако не могла оставить бабушку одну и пойти выпить чаю, она просто отложила книгу и поглядела на Хану. Та прикрыла глаза, но, похоже, не спала. Седые пряди упали на лицо. В прошлом Хана могла часами просиживать у зеркала, поправляя укладку, теперь же ее волосы спутались, словно их несколько дней не расчесывали. Вместо того чтобы жалеть бедняжку, Ханако решила исправить ситуацию.

– Хочешь, я причешу тебя, бабуля?

– Да, пожалуйста, – обрадовалась Хана. – Волосы такие сухие стали…

Белые волосы и правда походили на проволоку, они отказывались лежать ровно даже после того, как были тщательно расчесаны самшитовым гребнем. Вспомнив, что в ванной есть масло, которым пользуется Сэйитиро, Ханако побежала туда. Вернувшись с баночкой, она увидела, что Хана причесывается левой рукой. Какая же худенькая у нее ручка, точно веточка! Ханако завороженно наблюдала за тем, как бабушка проводит ладонью по голове от лба до затылка, и затаила дыхание, поняв, что прежняя жизненная сила еще не покинула госпожу хозяйку Тёкуи, хотя иссохшее тело олицетворяло собой упадок дома Матани. Больше всего Ханако поразило то, что бабушка не утратила желания выглядеть достойно.

Хана по-прежнему остро ощущала все запахи. Стоило Ханако открыть крышечку и втереть немного масла в ладони, как она поморщилась:

– Пахнет просто отвратительно. Что это?

– Обыкновенная помада. Она поможет сделать укладку.

Хана покорно позволила внучке втереть масло в свои седые волосы.

– Разве в прежние времена не пользовались специальным маслом? – спросила девушка.

– Пользовались. И пахло оно так же отвратительно!

Пытаясь представить себе бабушку молоденькой красавицей, Ханако бережно причесала ее, стараясь не прикасаться к коже головы.

Довольная Хана разразилась сумбурным монологом:

– Прежде ты никогда меня не причесывала. Тебе ведь уже пятьдесят, Фумио. Какая же у тебя дочка хорошая выросла! – Она постоянно принимала внучку за дочь и говорила с Ханако так, будто это была Фумио. – Я всегда позволяла тебе высказывать свое мнение и делать то, что ты пожелаешь. Разве я хоть раз отказала тебе в деньгах, когда ты училась в колледже, и даже после того, как ты вышла за Эйдзи? А ты все разглагольствовала о свободе и независимости! Ханако со смеху умрет, если я расскажу ей об этом. Кадзухико и Ханако – чудесные дети. Должно быть, из тебя все-таки получилась хорошая мать. Нельзя сказать, добилась ли женщина успеха в жизни, пока не увидишь ее детей. Ты всегда выступала против меня, Фумио, но мне так хотелось, чтобы ты была рядом. На Сэйитиро никакой надежды нет. Томокадзу позволил жене руководить его жизнью и оправдывает свою безвольность тем, что он всего лишь второй сын. Как же горько одной вести все хозяйство Матани! Когда женщина стареет, ей больше всего хочется начать сорить деньгами. Я этого себе позволить не могла. Долгие годы я экономила. Вот почему стала такой расточительной после первого удара, ведь смерть уже не за горами. Ты вряд ли знаешь, какой пир я закатила по поводу смены татами. А сколько людей приходит навестить меня после инсульта! Все знают, что я щедра. Тебе никогда не нравился старомодный обычай обмениваться подарками, но это ведь так замечательно! – Хана хрипло рассмеялась. – Богатства семьи начали разбазариваться еще в те времена, когда твой отец тратил деньги, как ему заблагорассудится. Даже не будь войны и береги я каждую иену, поколение Сэйитиро все равно промотало бы все до последней мелочи. Семейство Матани, из которого ты сбежала много лет тому назад, стало историей. Пойди взгляни на хранилище. Ты не увидишь там ничего, кроме бесполезного хлама. Единственная ценная вещь – моя миниатюрная ширмочка.

Миниатюрная ширмочка ставилась перед тушечным камнем для услады глаз. Ханако помнила, как помогала бабушке ухаживать за ней во время войны. Даже большие ширмочки такого типа бывали не более четырех сунов в высоту. Ширмочка Ханы являлась истинным произведением искусства с изысканным инкрустированным узором из нефрита и слоновой кости. Однако особой художественной или исторической ценности она не представляла, и выручить за нее приличные деньги было невозможно.

И вдруг Хана снова рассмеялась: – Хранилище опустело, знаешь ли. Ты часто повторяла, Фумио, что тебе противно смотреть на женщину, которая целиком и полностью зависит от мужа и старшего сына. И еще ты говорила, что безропотность смешна. Но я никогда не была безропотной. Я просто делала все, что было в моих силах. Когда твой отец был председателем собрания префектуры, я старательно играла роль жены председателя. Когда твой отец стал членом парламента, я делала все, что полагается делать жене члена парламента. А когда Сэйитиро поступил в Токийский императорский университет, я стала матерью студента Токийского императорского университета. Я действительно во всем поддерживала Сэйитиро, пока не поняла, что он всего лишь бледная копия своего отца. Больше я помочь ему ничем не могла. – До какой степени она разочаровалась в своем первенце? Хана помолчала немного, не в силах найти подходящие слова.

Собрав волосы бабушки в аккуратный пучок, Ханако вернулась на место и принялась вытирать салфеткой пальцы, к которым намертво приклеился запах масляной помады. Холодный ночной воздух пробрался под одежду, и она вздрогнула.

– Твой отец жалел, что ты не родилась мальчиком. Однажды он сам мне это сказал. Он рано разочаровался в Сэйитиро. После этого мне оставалось только позаботиться о том, чтобы Сэйитиро не опозорил семью. Ты не представляешь, как мне было одиноко, когда ты отвергала меня, Фумио.

В лихорадке войны у Фумио совсем не было времени остановиться и подумать о доме Матани. Она, конечно, просила у Ханы денег и отправила к ней своих детей, сохранив внешнюю связь между матерью и дочерью, но все это время продолжала бунтовать. А потому Хане пришлось в одиночку следить за убывающим состоянием семьи. Юная Ханако была попросту не в силах постичь всю глубину одиночества бабушки.

Хана продолжила свой монолог. Ее лицо осветилось улыбкой.

– Вот почему я так обрадовалась, когда конфисковали нашу землю. К тому времени я поняла, что состояние Матани уже никогда не достигнет прежних размеров, поэтому причин чувствовать вину перед предками не осталось. Вместо того чтобы убиваться по напрасно растраченным усилиям, я ликовала, и мне хотелось выкрикнуть твое имя. Под видом уплаты налогов я продала все ценности. Теперь, когда мне не надо было волноваться о том, что случится после моей смерти, у меня словно камень с души свалился, и сердце наполнилось радостью. – Хана снова хрипло рассмеялась.

После первого инсульта она начала жить на широкую ногу, уступив наконец желаниям, которые сдерживала всю свою жизнь. Она постоянно пребывала в приподнятом настроении и, не обращая никакого внимания на своего вдового сына, тратила на себя столько, сколько когда-то тратилось на ее мужа. Томокадзу мрачно взирал на экстравагантные выходки матери. На Утаэ поведение Ханы произвело тяжелое впечатление. Что до Фумио, та просто пожимала плечами. И никто из них не понял мать. Сэйитиро продолжал тихо жить в доме предков, не желая нарушать привычного хода вещей. Он решил, что умрет в праздности, до конца поддержав достоинство старинного рода.

Однако Хана не собиралась растолковывать детям свои поступки и добиваться понимания. Она говорила о том, что будет после ее смерти.

– Вы получите много посмертных подарков. Но ничего не сможете сделать взамен. Представляю, в какую панику вы ударитесь после моих похорон! Смех, да и только!

Темноту прорезал веселый хохот. Ночной холод пробрал Ханако до костей. Испугавшись, что бабушка выбьется из сил, если будет продолжать в том же духе, она снова взялась за «Масукагами».

– Позволь мне продолжить.

– Продолжай. Прочти семнадцатую главу последнего свитка.

– «Глава семнадцатая. Расставание весной. На исходе четвертой луны здоровье отошедшего от дел императора пошатнулось, и весь мир погрузился в тоску. Верный сын его, наш Небесный государь, чуть не умер от горя. Молитвы и заклинания читались круглые сутки, но все напрасно. Состояние бывшего императора быстро ухудшалось, а люди день и ночь приходили справиться о его самочувствии. Юные придворные сбились с ног. Не различая дня и ночи, они гнали своих коней в отдаленное Сагано. Узнав, что бывший император находится при смерти…» – Оторвавшись от книги, Ханако увидела, что глаза бабушки на испещренном морщинами лице не мигают и в них отражается тусклый свет лампы.

Странное ощущение охватило девушку, стоило ей подумать о том, что в ее венах течет кровь Ханы. В ней до сих пор жил дух семейства Матани. Ниточка тянулась от Тоёно к Хане, от Ханы к Фумио и от Фумио к Ханако, и крепче этих уз ничего в мире не было. Ханако почувствовала, как сердце Ханы бьется в ее груди, и ей стало все равно, о чем говорится в тексте, который она читает. Не это ли переживают буддийские монахи, которые десятилетиями поют сутры у статуй Будды – объекта поклонения сотен тысяч людей? Ханако перестала быть преданной внучкой, читающей книгу своей бабушке. Поверив в то, что ее долг – унаследовать от Ханы жизненную силу несчетного числа женщин их рода, она выкрикивала слово за словом, как жрица-прорицательница, будто в этом и заключался сам механизм передачи силы.

Фусума раздвинулись.

– Ты только измучаешь маму, Ханако, если будешь так громко читать.

Ханако с трудом различила в темноте неясные очертания лица Томокадзу с припухшими веками.

Как-то Ханако проснулась уже за полдень. Умываясь холодной водой из колодца, она вдруг вспомнила, что очень давно уехала из Токио. И с тех пор совершенно вымоталась, похудела, глаза ввалились. Откусив кусочек маринованной редиски – местного деликатеса, – девушка подумала о работе. Никто не будет ждать ее вечно.

Оити наносила воды и разожгла огонь в плите. У входа появился первый посетитель. Люди каждый день приходили навестить Хану, потом оставались немного поболтать с другими членами семьи. Их щедро потчевали сакэ и разными закусками, и они возвращались домой с озадаченным выражением на лицах. Требование Ханы угощать посетителей поставило в тупик даже домашних. Состояние ее не менялось, но родственники беспокоились о том, что ей в любой момент может стать хуже. А пока они не знали, чем заняться. Только Оити постоянно суетилась, выставляя и убирая бутылочки с сакэ, тёко, дорогую глазурованную посуду. Время от времени она пробегала мимо Ханако, сидевшей в кухне у обеденного столика, но не останавливалась, чтобы поболтать, и продолжала метаться, доставая с полок и из шкафов старинные блюдца и чайные чашки. Ханако помнила все эти предметы по военным годам. Ей казалось, что вещи в сумрачном особняке живут вечно. Тарелки и стаканы из дома Ханако в Токио были всего лишь тарелками и стаканами, но здесь каждая чашка имела свою душу и могла рассказать немало интересных историй. И остальные предметы в доме обладали тем же свойством: массивные полированные балки, в которых отражались неясные отблески света, тяжелые рамы фусума, скользящие по глубоким пазам, плохо выскобленные глинобитные стены. Все в этом доме словно разговаривало с Ханако. И даже пища, которую она ела, ощутимой тяжестью оседала в желудке.

Ханако пошла в хранилище и переоделась в нарядное платье. Она привезла с собой много строгих костюмов, и они уже начали наводить на нее тоску. Хлопчатобумажное платье с тропическими цветами великолепно сидело на ее фигурке и прекрасно подходило настроению, в котором она пребывала, так что вскоре девушка совсем развеселилась.

Собравшиеся в гостиной родственники уже не знали, о чем поговорить. Они снова и снова рассказывали друг другу одни и те же байки, и были сыты ими по горло. Сэйитиро не принимал участия в беседе, поэтому Ханако осмелилась привлечь его внимание:

– Не прогуляетесь со мной, дядюшка?

– Почему бы и нет?

Сэйитиро поднялся, и все присутствующие изумленно уставились на эту странную пару – Ханако в пестром европейском платье являла собой яркий контраст с мрачной фигурой дяди в кимоно.

В Токио так рано гулять не пойдешь, но здесь воздух, не испорченный дымом и пылью, приятно бодрил, а солнышко ласкало своим теплом. Сэйитиро шел молча, вызывающий облик племянницы ничуть не тронул его.

– Сколько вам лет, дядя?

– Я на четыре года старше твой матери, – без особого энтузиазма ответил Сэйитиро. Говорить ему, похоже, не очень хотелось.

Они неспешно брели на север по тропинке среди рисовых полей. Ханако глубоко вдохнула и почувствовала, как легкие наполняются синими небесами и окружающей зеленью. Тело ее словно растворилось в согретом летнем солнцем прозрачном воздухе.

– И долго вы еще собираетесь оставаться холостяком?

– Что ты хочешь этим сказать? Кому я нужен, в моем-то возрасте.

– Вы же знаете, что это не так. Вам ведь еще и шестидесяти нет, правда? Не надо мнить себя древним старцем.

– Но мне уже пятьдесят девять. Шестьдесят не за горами.

Вопрос Ханако не показался Сэйитиро забавным, и он не отнесся к нему серьезно. Ростом в пять сяку пять сунов, Ханако считалась высокой для японки. Ее дядя тоже унаследовал высокий рост и прекрасные внешние данные, но был слаб духом. Этот красавец и пальцем не пошевелил, чтобы не дать семье скатиться в пропасть. Ханако так и подмывало остановиться и встряхнуть его как следует.

Но она сумела сдержаться. Взяла Сэйитиро под руку и прижалась к нему. Оба молчали. Взглянув на дядю, Ханако увидела, что тот смотрит прямо перед собой, на лице застыло серьезное выражение.

– Вы все время дома сидите и ничего не делаете, дядя?

– Ну да.

– И вам не скучно?

– Бывает.

Ханако помедлила немного, но так и не дождалась продолжения.

– Чем вы мечтали заняться в молодости? Нам не всегда удается сделать то, что хочется, но у каждого человека есть цель, к которой он стремится.

– Дай-ка подумаю. – После продолжительной паузы Сэйитиро пожал плечами: – Похоже, никакой определенной цели в жизни у меня никогда не было.

Правая ладонь Ханако вспотела под дядиным локтем. Девушка почувствовала себя неловко и не знала, что предпринять, но тут Сэйитиро сказал:

– Отпусти мою руку, Ханако.

Он подошел к краю тропинки и повернулся к рисовым полям. Потом медленно подоткнул кимоно.

Солнце клонилось к западу, по небу лениво плыли белые облачка. Далекие горы и леса подернулись предзакатным маревом, земля и небо словно растворились друг в друге, встретившись на горизонте. Смущенная Ханако побрела обратно по тропинке, стараясь не прислушиваться к звукам за спиной. Она вдруг поняла, что упадок семейства Матани задевал за живое только женщин и совершенно не волновал главу дома.

Вернувшись в Агэногайто, они услышали во дворе детские голоса. Поскольку у детей были каникулы, Утаэ и Томокадзу привезли их с собой. Ни на секунду не задумываясь о бабушке, которая лежит в своей комнате, двоюродные братья и сестры с утра до ночи предавались бесконечным играм. Но на этот раз они устроили настоящий переполох.

– По-моему, что-то не так.

– Похоже на то.

Сэйитиро и Ханако встревожились. Девушка набрала в легкие воздуху и побежала во двор.

– В чем дело? – потребовала она ответа. Потом поглядела под ноги и судорожно сглотнула. Перед складом извивалась белая змея шести сяку длиной, слабая и беспомощная. Трудно сказать, была ли она действительно белой, или когда-то на ее шкуре имелся голубоватый узор, который со временем выцвел и почти исчез. Она ползла по водосточному желобу от восточного склада к западному и упала на землю. Умирающую обнаружил Хидэо – старший сын Томокадзу и долгожданный внук Ханы по мужской линии. Четырехлетний малыш храбро ударил старушку змею палкой.

Красные, как у белого кролика, глаза тупо уставились в небо. Внуки Ханы никогда не слышали предания об истинной хозяйке дома Матани, которая живет на складе. Они собрались вокруг несчастного существа и с присущим детям жестоким любопытством наблюдали за его мучениями. Ханако вдруг спиной почувствовала чей-то взгляд и обернулась.

– Мама…

Фумио стояла с холщовой сумкой и узелком в руках и несмело улыбалась.

– Я здесь, – сказала она, словно застенчивая школьница, на мгновение коснувшись пальцами седых волос. И снова улыбнулась.

В тот же день Ханако решила уехать в Токио. Проходя по мосту Мусота, она ощутила в своем теле отзвук полноводной Кинокавы и подумала о том, что в столице людям не хватает воды. Река с ревом низвергалась с дамбы, расположенной чуть выше по течению, и обрушивалась на опоры моста, заставляя его вибрировать. На юго-западе в небо взмывала белая башня отстроенного заново замка.

После войны префектура Вакаяма окончательно попала под власть Осаки, и было решено превратить ее главный город в туристический центр. Прежде всего нужно было вернуть из небытия замок, и три года назад этот план претворили в жизнь.

Спустя полчаса Ханако пересекла Итинохаси, вошла в парк Вакаяма и оттуда направилась вверх по склону к башне. Ворота второй крепостной стены только что покрасили, и они еще не успели высохнуть. Как и раньше, у входа продавали билеты.

Внутри главной башни, не в пример былым временам, стало гораздо светлее, а сама она превратилась в железобетонную конструкцию. Пол застелен линолеумом, вокруг огромные стеклянные витрины с вещами, принадлежавшими сёгунам Токугава. Кроме исторических реликвий, на обозрение туристам выставили знаменитые ремесленные изделия провинции Кии. Ханако быстренько осмотрела все эти сокровища и, вспомнив, как они приходили сюда с бабушкой лет двадцать тому назад, поднялась на смотровую площадку. Город Вакаяма все так же тонул в зелени.

Ее внимание привлек телескоп, вокруг которого толклись туристы, крутившие его то вправо, то влево. Опустив в прорезь монетку в десять иен, можно было поглядеть на округу.

Ханако дождалась своей очереди, скормила монстру денежку и приникла к окуляру. Внизу распростерся город, быстро поднимавшийся из руин после войны. Телескоп дернулся, и Ханако увидела синее небо. В конце концов она совладала с инструментом, навела его на Мусоту и поискала особняк Матани в Агэногайто. Он был размером с крохотное пятнышко, но ей все-таки удалось разглядеть его.

У Мусоты Кинокава была тихой и гладкой, казалось, она застыла на месте и никуда не течет. Цвет переливался от нефритового к серовато-зеленому. Ханако медленно повернула телескоп, оттенок не изменился. И вдруг в поле ее зрения попали безобразные трубы. К северу от устья реки раскинулся завод «Сумитомо кемикалз» – детище финансистов Осаки. Кэйсаку мечтал о самостоятельности Вакаямы, хотел поднять сельское хозяйство префектуры и возвести гидротехнические сооружения, чтобы никто и никогда не смог нанести вреда здешней природе. Но пришла война, и все его мечты рухнули в одночасье. Теперь уродливый завод портил весь вид. Ханако содрогнулась от отвращения и поспешно отодвинулась от телескопа. Лес труб тут же уменьшился в размерах и растворился вдали, уступив место океану.

У девушки вырвался вздох облегчения, и в этот самый момент раздался щелчок: крышка телескопа автоматически захлопнулась. Ханако отошла в сторону и еще долго смотрела на безбрежный таинственный океан, цвет которого постоянно менялся под лучами яркого солнца.

Примечания

1

Фурисодэ – женское церемониальное кимоно с длинными и широкими рукавами. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. ред.)

2

Мироку – японское прочтение имени бодхисаттвы Майтрейи, будды будущего, преемника Шакьямуни.

3

Кобо Дайси (774–835) посмертное имя Кукая, главы эзотерического направления в японском буддизме, основателя буддийской школы Сингон («Истинное слово»).

4

Коя – священная для японских буддистов гора, на которой построены храмы школы Сингон и мавзолей Кобо Дайси

5

Сун – японская мера длины, равная 3,03 см.

6

После Реставрации Мэйдзи (1867–1868 гг.), политического переворота, в результате которого сёгун Ёсинобу Токугава (1837–1913), последний военный правитель Японии, отказался от власти в пользу семнадцатилетнего императора, в стране были проведены социальные и экономические реформы, в том числе пересмотрено административное деление. Бывшая провинция Кии современная префектура Вакаяма.

7

Игра слов: «хана» по-японски «цветок».

8

Кото – тринадцатиструнный музыкальный инструмент, род гуслей.

9

То есть выходец из дома Токугава могущественной династии военных правителей Японии, стоявшей у власти с 1603-го по 1867 г.

10

В Японии применяется древняя система летосчисления по годам и девизам правления императоров. Эра Мэйдзи началась в сентябре 1867-го, закончилась в июле 1912-го; 31-й год Мэйдзи 1897-й.

11

Имосэ (Имонояма и Сэнояма) – горы в уезде Ито провинции Кии (префектуры Вакаяма); Имонояма в буквальном переводе с японского означает «гора младшей сестры», Сэнояма «гора старшего брата». В «Манъёсю» («Собрании мириад листьев»), сборнике японской поэзии VI–VIII вв., горы Имосэ служат символом счастливой любви.

12

Таби – японские носки из плотной белой ткани с отделенным большим пальцем

13

Хаппи – короткое кимоно свободного покроя.

14

«Синкокинсю» («Новое собрание древних и современных [японских песен]») созданная по императорскому указу в 1216 г. восьмая из двадцати одной официальной антологии японоязычной поэзии.

15

1894 г

16

Mон – родовой герб, символ дома.

17

Токонома – ниша в традиционном японском доме, предназначенная для услады глаз; в ней вешают свиток с картиной или каллиграфической надписью, ставят икэбану, курильницы и пр.

18

Кацуги – верхняя накидка, покрывающая голову.

19

По японской традиции невеста несколько раз меняет наряд во время свадебного торжества.

20

Теко – чашечка для сакэ.

21

Ойран – гейша высшего разряда.

22

«Весенняя картинка» (сюнга) гравюра эротического содержания. Утамаро Китагава (1753–1806) – знаменитый японский художник, прославившийся серией портретов красавиц из «веселых кварталов».

23

Катагину – церемониальная накидка без рукавов.

24

Рин – мелкая монета; после денежной реформы 1871 г. одна тысячная часть иены.

25

Вака («японская песнь») – классическая японская поэзия, включающая в себя несколько жанров.

26

Энгава – крытая галерея с двух или трех сторон традиционного японского дома.

27

«Кокинвакасю» («Собрание древних и современных японских песен») – первая из официальных, созданных по императорскому указу, антологий японоязычной поэзии (X в.).

28

Китамура Тококу (1868–1894) – японский поэт и публицист.

29

Мисо – паста из перебродивших соевых бобов с добавлением ячменя и риса; используется для приготовления супов.

30

Фусума – раздвижные перегородки между комнатами в традиционном японском доме.

31

Площадь комнат в традиционном японском доме определяется по количеству устилающих их пол соломенных циновок татами, стандартный размер которых 190 х 95 см.

32

Буси – воинское, самурайское сословие; сословная система была отменена после Реставрации Мэйдзи 1867–1868 гг.

33

1900 г.

34

1872 г.

35

Ито Хиробуми (1841–1909) – премьер-министр Японии в 1885–1888, 1892–1896, 1898 и 1900–1901 гг. Партию Сэйюкай основал в 1900 г.

36

Кансай – западный район Японии, охватывающий города Осака, Киото и прилегающие префектуры.

37

Марумагэ – прическа (овальный узел волос), которую носили в Японии только замужние женщины.

38

Футон – стеганый тюфяк, служащий японцам также одеялом; в широком смысле постель.

39

Котоку Сюсуй – (1871–1911) политический деятель, один из основателей японской Социал-демократической партии (1901 г.); за антивоенные выступления в ходе Русско-японской войны 1904 1905 гг. был приговорен к тюремному заключению. Утимура Кандзо (1861–1930) японский христианский проповедник, писатель и публицист.

40

«Ёродзу тёхо» – газета, основанная в 1892 г. писателем и переводчиком Руйко Куроивой (1862 1920). Поначалу Куроива активно выступал против войны с Россией, но в конце 1903 г. из коммерческих соображений занял противоположную позицию, разорвав отношения с сотрудниками, которые придерживались пацифистских и социалистических взглядов, Утимурой Кандзо, Сюсуем Котоку, Киёси Каваками и др.

41

Абэ Исоо (1865–1949) – японский писатель и публицист социалистических взглядов

42

Сасими – кусочки мелко нарезанной сырой морской рыбы с соевым соусом, хреном-васаби или маринованными овощами.

43

Кацурa Таро (1847–1913) премьер-министр Японии в 1901–1905, 1908–1911 и 1912–1913 гг.

44

Речь идет о Русско-японской войне 1904 1905 гг. (Примеч. пер.)

45

«Платоническая любовь» (англ.).

46

Праздник мальчиков (Данго-но сэкку) отмечается в Японии в 5-й день 5-й луны.

47

Сяку – японская мера длины, равная 30,3 см.

48

Гэта – японская национальная обувь, толстая деревянная подошва с ремешком для большого пальца, которая имеет внизу либо выемку посередине, либо две поперечные подставки.

49

Дзабутон – в японском доме подушка, на которой сидят.

50

Адзукиан – японский мармелад из красной фасоли.

51

Котацу – большой очаг с углями, устраиваемый в полу японского традиционного дома и служащий для обогрева помещений.

52

Хакама – широкие штаны-юбка с крупными складками.

53

«Такарадзука кагэкидан» – японский музыкальный театр, основанный в 1913 г. В его труппе были только девушки, исполнявшие и женские, и мужские роли.

54

Эпоха Тайсё: июль 1912-го – ноябрь 1926 г.

55

Сэн – монета, одна сотая часть иены.

56

1906 г.

57

Сямисэн – японский трехструнный музыкальный инструмент с длинным безладовым грифом. (Примеч. пер.)

58

1918 г.

59

Охагуро – состав для чернения зубов (а также сам обычай чернить зубы, принятый у замужних женщин).

60

Кухня (яп.).

61

Нандина – вечнозеленый кустарник.

62

Санъё Рай (1780–1832) – японский историк.

63

Селадон – разновидность китайского фарфора. (Примеч. пер.)

64

1911 г.

65

1912 г.

66

1921 г.

67

Дешевое хлопчатобумажное кимоно синего цвета с белым стрельчатым узором.

68

Дзори – соломенные сандалии.

69

Гакусюин – школа, в которой обучались отпрыски императорского рода и дети из аристократических семей.

70

Тамбу – японская мера поверхности, равная 0,0992 га.

71

1924 г.

72

Это землетрясение произошло 1 сентября 1923 г. (Примеч. пер.)

73

То есть примерно 164 см.

74

Тюин – буддийский семинедельный траур, во время которого каждую неделю совершается поминальный обряд.

75

1926 г.

76

1927 г.

77

Женское имя Юкико записывается двумя иероглифами: «снег» и «ребенок».

78

Тэнсю – центральная укрепленная башня в японской замковой архитектуре XVI–XVII вв.

79

Праздник девочек называется еще Праздником цветения персика и отмечается в третий день третьего месяца по лунному календарю.

80

1937 г. (Примеч. пер.)

81

26 февраля 1936 г. в Токио произошел фашистский путч, во время которого было убито немало государственных деятелей. Мятеж был подавлен 29 февраля без вооруженного столкновения. (Примеч. пер.)

82

Пять сэнов («госэн») превосходили по стоимости четыре сэна («сисэн»). При написании другими иероглифами сложносоставное слово «сисэн» имеет значение «линия смерти», и соответственно «пять сэнов» можно интерпретировать как «переход через линию смерти». (Примеч. пер.)

83

Ри – японская мера длины, 3924 м.

84

Каннуси – жрецы в синтоистских святилищах.

85

Номонханский инцидент (Номонхан дзикэн) – под этим названием в японскую историю вошел разгром советскими механизированными частями под командованием Г. Жукова Квантунской армии Японии в районе реки Халхин-Гол, на границе Монголии с Маньчжурией, в мае августе 1939 г.

86

Юката – хлопчатобумажное летнее кимоно.

87

Кин – японская мера веса, 600 г.

88

«Xэйкэ-моногатари» («Сказание о доме Тайра») одно из самых известных произведений японского военно-феодального эпоса (первые версии созданы в конце XII начале XIII вв.). В нем описывается междоусобная война двух влиятельных кланов Тайра и Минамото, которая окончилась победой Минамото-но Ёритомо, основавшего в 1192 г. первый в истории Японии сёгунат.

89

Фуросики – большой платок, в который японцы заворачивают вещи.

90

Тофу – паста из отваренных и протертых соевых бобов.

91

«Масукагами» («Чистое зерцало») – составленное в XIV в. историческое повествование, в котором переплетаются реальные факты и литературные сюжеты. Охватывает период японской истории с 1180-го по 1333 г.

92

1180 г.

93

«Кодзики» («Записи о деяниях древности») самый старый памятник японской письменности, содержащий мифы о происхождении Японских островов и легенды о свершениях первых государей.

94

Хирагана – одна из двух японских слоговых азбук. В японских предложениях не ставятся пробелы, поэтому при отсутствии иероглифов сложно с ходу определить, где заканчивается одно слово и начинается другое.

Content

Савако Ариёси
Кинокава

l

II

III

Примечания