Дэвид Моррелл

ИСПЫТАНИЕ

Предисловие

В 1972 году я случайно вспомнил об одной статье, которую мне довелось прочитать несколько лет назад, когда писал роман “Первая кровь”. Закончив его, я в поисках нового сюжета пересматривал свои бумаги и очень обрадовался, обнаружив, что она сохранилась. В ней шла речь о тревожном увеличении числа военизированных организаций правого толка в Соединенных Штатах конца шестидесятых годов, и особое внимание уделялось группе под названием “Минитмен”, члены которой планировали устроить диверсию в здании ООН. Заговорщиков поймали и посадили, обвинив в незаконном хранении оружия.

Мое внимание в этой публикации привлекли два момента. Во-первых, воинствующий фанатизм, с которым “Минитмены” собирались воплотить в жизнь свои расистские замыслы; во-вторых, потрясающая откровенность лидеров группы, пригласивших корреспондента присутствовать на учениях, осмотреть склады вооружений и даже посетить их в домашней обстановке.

Предположим, сказал я себе, что лидеры некой организации, подобной “Минитмен” — назовем ее условно “Защитники Республики”, — знают, что им грозит суд, и заинтересованы в формировании благосклонного общественного мнения. Они заключают с репортером сделку: дают ему возможность представить взгляд изнутри на экстремистскую организацию, но с условием — поддержать их идеи господства белой расы. Однако репортер испытывает такое потрясение перед открывшимися ему жестокостью и ненавистью, что не может пойти против своей совести и публикует не доброжелательный, а, наоборот, резко критический материал. Как бы ему отомстили безжалостные “Минитмены” за подобное предательство?

Эти мысли стали толчком к написанию моего второго романа — “Испытание”. Подобно библейскому Иову, мой герой Рубен Борн также должен был пройти через множество мыслимых и немыслимых испытаний веры в правоту своих моральных принципов. Я подумал: а не сделать ли его писателем, в чьих произведениях доминирует тема насилия, но сам он никогда не имел с этим дела; сможет ли он применить в жизни то, о чем писал в своих книгах, похожих на “Первую кровь”? Другими словами, Рубен Борн — это мой коллега, одержимый, подобно мне, идеей семьи и безопасности. Мои самые худшие страхи всегда были связаны с мыслью о безопасности собственной семьи. Как бы реагировал такой человек, как я — миролюбивый по натуре, но парадоксальным образом приверженный теме насилия д своем творчестве, — на ситуацию, в которой насилию подвергаются его близкие?

Пока я просчитывал варианты, мне пришло в голову, что решение этого вопроса, испокон веков встающего перед человеком, требует соответствующей аранжировки — сюжета, который как бы отбросил Борна в прошлое, — из его комфортабельного современного пригородного дома в суровую атмосферу девятнадцатого века времен американских первопроходцев или гораздо дальше — лет этак на тридцать тысяч назад, в снежную пещеру первобытного человека, только что ставшего homo sapiens. Находясь под неослабным впечатлением от идей моего любимого психолога Карла Юнга, мне хотелось создать архитипичные персонажи.

После того как мне стала ясна композиция “Испытания”, я понял, что придется многое узнать о том, как выжить неподготовленному человеку в условиях дикой природы. По своей профессорской привычке я отправился в библиотеку университета штата Айова, где прочитал массу книг на эту тему, но все они меня разочаровали. У меня сложилось впечатление, что большинство авторов попросту опирались на книги своих предшественников и, так же, как и я, сами никогда не были в подобных условиях. В результате я пришел к выводу: если я хочу писать о столкновении Рубена Борна с дикой природой, я должен получить информацию, как говорится, из первых рук. Поэтому я записался на специальные курсы при Национальной школе выживания в Ландере, штат Вайоминг. В течение пяти кошмарных недель я таскал пятидесятифунтовый рюкзак, карабкался по горам, переходил вброд реки, попадал в летние снежные бури, испытал на собственной шкуре, что такое переохлаждение, горная болезнь и внезапные, смертельно опасные ураганы. Я вернулся домой похудевшим на тридцать фунтов, с задубевшей кожей и чувством почтительного страха перед силами природы.

Наконец я сел за книгу. Но по мере написания я почувствовал необходимость в большей насыщенности текста. Вспомнив эссе Филипа Янга, специалиста по Хемингуэю и одного из моих наставников в Государственном университете Пенсильвании, я решил применить его любимый прием и вставил в текст, где только можно, реминисценции из классиков американской литературы — По, Хоторна, Мелвилла, Фолкнера, Хемингуэя и многих других. Их мотивы звучат в книге негромко, как басовые ноты. Я даже позволил себе воткнуть цитатку из “Первой крови” — читатель может поразвлекаться, отыскивая ее.

К моему удивлению, “Испытание” оценили как один из значительных “романов ужасов” семидесятых годов. В то время я совершенно не предполагал, что моя книга имеет отношение к этому жанру. В ней нет ничего сверхъестественного — за исключением, возможно, жуткого города-призрака. Но теперь я допускаю, что это жанровое определение в каком-то смысле оправдано. Да, роман оставляет мрачное впечатление. Я сам поразился, насколько я драматизировал вполне нейтральные ситуации, и решил, что никогда больше не полезу в глубины собственного подсознания столь глубоко, как я сделал это в романе. Невольно я оказался в плену анализа своих самых мучительных страхов, из-за чего и работа над книгой затянулась на три года.

Начало и финал “Испытания” могут смутить вас. Начало — потому что оно шокирует, а финал — потому что противоречив. Когда я работал над романом, война во Вьетнаме шла к концу; американские солдаты отступали, рядовые граждане страны в связи с этим испытывали разнообразные чувства: одни — усталость, другие — разочарование, третьи — глухое раздражение, но большинство совершенно справедливо вздохнули с облегчением. Если “Первая кровь”, как мне думается, в какой-то мере отразила жестокость вьетнамской войны, то в “Испытании” должно прозвучать отчаянное стремление Америки сказать “прощай, оружие”. Отсюда — и прощание с оружием Рубена Борна. В финале некоторым читателям, возможно, захочется эскалации насилия. По-моему, в “Испытании” его достаточно. Тем же, кому покажется мало, советую заглянуть в себя. Ради этого и написан мой роман.

Дэвид Моррелл, 1991

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Это утро оказалось последним, когда они еще были все вместе: муж, жена и двое детей — совсем маленький сынишка и дочь-школьница. Хотя это и не имеет значения. Теперь, после всего, что произошло, уже ничего не имеет значения. А началось все довольно забавно. Мужчина собирался завтракать. Остывшие за ночь деревянные половицы холодили его босые ступни. Бросив мимолетный взгляд в сторону разовой плиты, он вдруг заметил, что их сиамская кошка внезапно уткнулась мордочкой в миску с молоком. Кошка вообще была довольно бестолковой. Ей нравилось спать на включенном телевизоре, но во сне она вертелась и часто падала на пол, а потом таращила свои круглые голубые глазищи, не понимая, что произошло. А еще она любила смотреть на пламя свечей и садилась так близко, что иногда опаляла себе усы. Теперь же эта дуреха, кажется, разучилась лакать молоко. Мужчина едва не расхохотался, наблюдая, как она пытается подняться и отряхнуться, но смех застыл в горле, когда ее передние лапки подломились и она снова упала головой в миску. Маленькое тельце содрогнулось в конвульсиях и обмякло. Мужчина нахмурился и встал из-за стола, чтобы подойти поближе.

Падая, кошка опрокинула миску и теперь лежала в молочной луже. Он поднял безжизненную тушку, которая показалась ему странно тяжелой. С мокрой шерстки сквозь его пальцы капли молока падали в лужицу.

— О Господи! — выдохнул мужчина.

Клер, которая возилась с малышом, устраивая его на высоком стульчике, обернулась на голос мужа. Она озадаченно посмотрела на кошку в его руке и так же, как он, нахмурила брови.

— Странно. Когда я выпускала ее сегодня утром, все было в порядке.

— Папа, что с Самантой? — Дочка Сара в утренней пижамке оглянулась через спинку стула, кокетливо склонив голову набок. — Она заболела? Что с ней?

Девочка говорила спокойно, но глядела чуть исподлобья, как всегда, когда была чем-то встревожена. Это была ее кошка. Они даже спали вместе. И однажды она сочинила про нее стишок:

Свой хвостик Саманта показывает всем,

Но только штанишек у нее нет совсем.

— Солнышко, пожалуй, тебе лучше пойти в свою комнату, — откликнулся отец.

— Но что с Самантой?

— Я же сказал — иди к себе.

Кажется, он понял, что случилось. Кошку выпускали гулять утром, подумал он и со злостью вспомнил одного старикана, жившего за два дома от них, который постоянно путал их Саманту с двумя другими соседскими сиамскими кошками. Те нередко охотились за малиновками и голубыми сойками. Как раз вчера, когда Сара, прижимая к себе свое сокровище, возвращалась домой, старик остановил ее и припугнул. “Послушай, девочка, — сказал он. — С сегодняшнего дня держи свою кошку дома. Она губит моих красивых птичек, а знаешь, что я делаю с кошками, которые губят моих птичек? Я их засовываю в мешок, а мешок одеваю на выхлопную трубу моей машины. А если они появляются у меня во дворе, я стреляю в них из ружья!”

Сара примчалась домой и кинулась в подвал, чтобы спрятать кошку в кладовке. Он ходил выяснять отношения со стариком, но тот даже не открыл дверь.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась Клер.

— Я вспомнил об этом старом ублюдке. Пытаюсь понять, не ранена ли она.

Но никаких ран он не обнаружил. Вообще было не заметно, чтобы ее кто-то покалечил. Непонятно. Отчего же она умерла, черт побери?

— Не стоит возводить напраслину на пожилого человека, — возразила жена. — Мало ли что могло случиться!

— Но что? Ты можешь объяснить?

— Откуда я знаю? Ей все-таки было шестнадцать лет. Может, сердечный приступ.

— Может, Вполне вероятно, — согласился он, но мысль о старике продолжала вертеться в мозгу. Сара стояла рядом и плакала в своем стульчике, завопил малыш. Мужчина подошел к лестнице, ведущей в подвал, и положил кошку на ступеньки. Вернувшись, он обнял дочку.

— Ну не плачь, успокойся, моя хорошая. Давай лучше поешь и постарайся забыть об этом.

Но она даже не пошевельнулась, а когда он приподнял ее и усадил на стул, отвернулась от стола и застывшим взглядом уставилась на свою Саманту. Он попытался неловко пошутить, спросив, не надо ли ее тоже покормить, как маленькую, и погладил по голове.

— Хорошая девочка. Я люблю тебя.

Малыш тем временем вопил не переставая, скривив свое раскрасневшееся личико. Клер взяла его на руки и собралась кормить из бутылочки, предварительно прижав ее к щеке, чтобы проверить, не слишком ли горяча.

— Позавтракаем, и я отвезу кошку к ветеринару, — сказал мужчина. — Надо же понять, черт возьми, что с ней произошло.

Он продолжал подозревать старика. Не мог ли тот подсыпать яд? Может, он подбросил отравленное мясо, или рыбу, или еще что-нибудь?

А может, молоко?

Сара с трудом подняла тяжелый кувшин и налила себе молоко в тарелку с хлопьями, расплескав немного на стол. Он больше не думал о старике, он вспомнил Кесса и их разговор восемь месяцев назад, когда Кесс рассуждал, что яд — очень удобное средство для уничтожения людей. Господи, этого просто не может быть! Даже Кесс не способен на такое! Он рванулся вперед и перехватил ложку, которую дочка уже было поднесла ко рту, одновременно крикнув Клер:

— Его бутылка! Стой!

Но было уже поздно. Она уже дала ему соску. Малыш сделал глоток, поперхнулся и замер.

Яд, — говорил Кесс, — великолепное оружие. Его легко достать. То, что вам нужно, возможно, давно стоит на какой-нибудь полке в соседской теплице. Его остается только хорошо очистить. Он удобен в применении. В конце концов, каждому человеку надо есть и пить. — Кесс разгибал пальцы, перечисляя достоинства яда; в его ровном приятном голосе слышалось все большее возбуждение. — Он действует немедленно и наверняка. Он не требует вашего непосредственного присутствия, достаточно подсыпать его вашей жертве в картофельные хлопья, например, или в молоко, или в кофе. И дело сделано! Вы можете находиться где угодно в тот момент, когда ваша жертва делает глоток — и падает замертво. Вдобавок, лучшие яды очень трудно обнаружить в организме.

Глава 2

Он то и дело подходил к большому окну в гостиной, высматривая, не едет ли полиция и “скорая помощь”. Черт возьми, ну куда же они делись? Почему до сих пор никого нет? Мягкий толстый ковер глушил шаги. Внезапно он замер, услышав звук сирены. Звук все приближался, и он напряженно ждал, когда машина появится из-за угла. Но сирена, достигнув крещендо, стала ослабевать — автомобиль проследовал куда-то на север. Вслед за первой взвыла и другая, и тоже, приблизившись, миновала их дом в том же направлении. Что это? “Скорая” или полиция, спешащие на место аварии? Но почему же не едут к ним?

Из гостиной ему была видна Клер, оцепенело сидящая на кухне с малышом на руках. Ее застывший взгляд уперся в молочную лужицу на черном столе. Господи, как же она изменилась за эти минуты! Всегда такая хорошенькая, круглолицая. Она резко осунулась и побледнела, кожа лица словно обтянула череп… Так плохо она выглядела только в последние месяцы беременности и первое время после родов, когда малыш почти не спал по ночам и совершенно измучил их. Она словно сжалась вся внутри, и от малейшего толчка могла снова начаться истерика — в тот момент, когда он звонил в полицию. Клер в слезах грохнула несчастную бутылочку об стенку, тут же в рыданиях зашлась Сара, закричав: “Перестань! Я не хочу ничего слышать! Я не буду вас слушать!” Заткнув пальцами уши, она выскочила из кухни. Куда она побежала?

Господи, почему они до сих пор не едут?

Он всерьез был обеспокоен нервным состоянием дочки и хотел отправиться на поиски, но в то же время боялся оставить без присмотра Клер, а в голове крутилась одна мысль: Кесс. Он не имел права! Только не ребенка! Что бы там ни было, за что же…

Господи, ребенка-то за что?

Полтора года назад, весной, он чуть было не ушел к другой женщине. Она была очень симпатична и мила, а главное — подвернулась ему в тот момент, когда он уже было решил, что в его жизни не осталось ничего, кроме работы и ответственности перед Сарой и Клер. Старая как мир история, и ему следовало быть хоть чуточку поумнее. Она сказала, что готова уйти от мужа, но ей надо немного пожить одной, чтобы все хорошенько обдумать… Иными словами, это означало, что между ними все кончено. Но он, как последний дурак, успел объявить Клер, что они расстаются.

Рождением второго ребенка они хотели зачеркнуть прошлое. Он даже присутствовал при родах. Все четыре часа, пока продолжались схватки, он простоял рядом с Клер, и она изо всех сил сжимала его руку при очередном приступе, а потом отпускала, тяжело и трудно дыша. Оболочка плода оказалась слишком плотной, и доктору пришлось проколоть ее, прежде чем хлынули воды, залив простыню. Потом врач сделал Клер два обезболивающих укола, и медсестры увезли ее в родильную палату.

Они с доктором переоделись в стерильные халаты, шапочки, специальные бахилы, повязали марлевые повязки и вошли в ярко освещенное, резко пахнущее антисептиком помещение. Он сел на стул у ее изголовья. В специально установленном зеркале он мог видеть весь процесс появления ребенка на свет. Плотная марлевая повязка на лице затрудняла дыхание; ему стало жарко. Медсестра раскладывала на подносе инструменты, доктор шутил о том, как, наверное, удивится малыш, оказавшись в совсем ином мире. Он нервно смеялся. Клер было трудно, и доктор хирургическими ножницами сделал разрез. Хлынула кровь, и только после этого в промежности показалась розоватая головка, покрытая темными волосиками. Клер, задыхаясь, стонала: “Давай, малыш, давай, ну же!”, и малыш мало-помалу продвигался вперед. Доктор помог пройти одному плечику, затем другому…

Он помнил, как томительно тянулись долгие минуты ожидания, как он уговаривал себя, что все должно быть хорошо, помнил подбадривающий голос акушерки: “Ну давай, парнишка!” и его собственный возглас: “Нет, это может быть девочка!” и чувство облегчения, когда ребенок наконец выскользнул в подставленные ладони доктора и издал слабый, какой-то скрипучий писк — складненький мальчик, тельце его еще было покрыто материнской кровью и какой-то коричневатой слизью. Толстая пуповина с голубовато-черными венами соединяла его с Клер, но еще одно сокращение матки — и гладкий скользкий красный послед тоже выпал наружу…

А вот теперь Итен мертвый лежал на руках матери.

Потому что Кесс убил его. До сих пор это не укладывалось в голове.

Каждый раз, как только он отворачивался от окна и видел, как Клер обнимает ребенка, касаясь распущенными черными волосами его лица, новая волна потрясения, и обиды, и бессильной злости накатывала на него и заставляла сжиматься все внутри.

Сказав “а”, вы обязаны сказать “б”, — вещал Кесс. — Начав с одного, вам придется уничтожить их всех, убить зло в зародыше и выкорчевать все его побеги. Вот в этих папках — досье на сто пятьдесят тысяч тех, кто известен своими симпатиями к коммунистам. Вы можете гордиться — вы первый из посторонних, кому я это показываю. Часть из них — безвредная шушера, но большинство довольно активны, а кое-кто к тому же занимает весьма высокие посты. Стоит мне отдать приказ — и в течение трех часов с ними будет покончено. А затем настанет очередь их семей.

Нет, произнес он про себя и потряс головой, чтобы прогнать дурные мысли. Нет. Только не ребенка. Он попытался переключиться, вспомнил, что с утра не выпил кофе, и ужаснулся. Ведь он был готов уже долить молока в чашку, и только странное поведение кошки отвлекло его от этого занятия; Господи, он был на волосок от гибели! Один глоток — и он был бы мертв, так же, как Итен. Его передернуло от страха. Воображение живо нарисовало ему картину собственной смерти — труп, навалившийся на стол, в смертельном расслаблении мышц обделавшийся мочой и фекалиями… Через пару дней его бы уложили в гроб и похоронили… А может и нет, если Сара и Клер тоже успели бы выпить молока — кто знает, кому и когда пришло бы в голову зайти к ним проведать, что случилось. Так бы и разлагались они все вместе в своем доме, как в могиле.

Сердце зашлось от страха и гулкими ударами отдавалось в горле.

Сара. Он услышал ее торопливые шаги по ковровой лестнице со второго этажа и подошел к дверному проему в тот момент, когда она уже спустилась и собиралась проскользнуть мимо него в гостиную.

— Где ты была, моя хорошая? — мягко произнес он, загораживая ей путь.

— В ванной. — Она беспокойно выглядывала что-то у него за спиной, пытаясь пройти.

— А что у тебя в руке?

— Аспирин.

— Зачем?

— Для Итена.

От ее наивной уверенности в том, что таблетки помогут ее маленькому братику, если она поспешит, горечью свело скулы. Ему пришлось крепко зажмуриться, чтобы взять себя в руки.

— Не надо, милая, — хрипло произнес он.

— Ну может, он не совсем умер? Вдруг таблетки помогут.

— Нет, милая. — Он уже не мог говорить, горло душили спазмы.

— Тогда я дам их маме!

Это было уже слишком. Нервы не выдержали.

— О Боже, — закричал он, — ну почему ты никогда меня не слушаешься! Я же сказал — нет!

Глава 3

Машина “скорой помощи” затормозила у подъезда. С порога он крикнул быстро пересекающему залитый солнцем газон водителю:

— Почему вы ехали без сирены?

— А зачем? В это время машин немного…

— Но вы так долго добирались!

— Совсем не долго. Десять минут. Черт побери, это очень быстро, если учесть, что мы ехали через весь город.

Водитель, длинноволосый, с усами и бакенбардами, был молод. Коротко стриженный, с аккуратным пробором врач, следовавший за ним, казался еще моложе.

Господи, подумал он, неужели они не могли прислать кого-нибудь постарше?

Пока они шли через гостиную к кухне, он пытался объяснить им, что произошло. Увидев Клер, они застыли. На ее лице, еще больше осунувшемся, резко выступали скулы. Широко раскрытые глаза странно блестели. Она вздрогнула, увидев приближающегося врача, и изо всех сил прижала ребенка к. груди. Только совместными усилиями им удалось высвободить тельце из ее рук. Все это было ужасно.

Врач послушал, бьется ли сердце, потом посветил в зрачки, чтобы удостовериться в смерти.

— Он очень маленький, уже начал остывать, — зачем-то объяснил врач. — Лучше забрать его, чтобы она его не видела.

Но в тот момент, когда водитель собрался отнести тельце в машину. Клер дико вскрикнула и вцепилась в него.

— Помогите мне, — бросил доктор, крепко держа ее руку и протирая ваткой предплечье. В ноздри ударил резкий запах спирта. Борну было невыносимо мучительно удерживать вырывающуюся изо всех сил жену. Он повторял только как заведенный: “Клер… Пожалуйста, Клер…” Мелькнула мысль, что ее надо бы ударить, чтобы привести в чувство, но он понял, что сделать это не в состоянии.

Доктор резко ввел иглу. Клер дернулась так, что ему показалось — кожа прорвется, но все обошлось благополучно. Шприц уже был в руках врача. Потом они с трудом подняли ее и повели через гостиную в спальню. По дороге она цеплялась за все, что можно, и только повторяла: “Мой малыш, где мой малыш?”

Кое-как им удалось уложить ее на кровать, но Клер продолжала метаться и стонать, исступленно умоляя отдать ей ее ребенка. Через некоторое время она ослабела, повернулась на бок и заплакала, уткнувшись, лицом в ладони и поджав колени. Только теперь они отпустили ее.

— Успокойтесь, пожалуйста, — уговаривал ее врач. — Расслабьтесь и постарайтесь ни о чем не думать.

Он подошел к окну и поплотнее задернул шторы. Комната погрузилась в полумрак. Постель с утра была еще не убрана. Клер лежала на сбившихся простынях, не переставая, громко, в голос, плакала, прерываясь на секунду лишь для того, чтобы набрать воздуха. Дома она обычно носила старенькие джинсы, но в это утро одела оранжевую плиссированную юбку, которая сейчас задралась и обнажила бедро, обтянутое голубыми шелковыми трусиками. Он взглянул на доктора и в некотором смущении потянулся, чтобы одернуть юбку. Клер дернулась, чтобы избежать прикосновения его руки.

— Расслабьтесь, — повторил доктор. — Сейчас подействует снотворное. — Он наклонился, вслушиваясь в ее дыхание и всхлипы, потом медленно выпрямился. Кровь прилила к голове, и его тонкокожее светлое лицо покраснело. — Лекарство подействовало. Сейчас она уснет, — проговорил он, взъерошив пятерней волосы. — А вы как себя чувствуете?

— Не знаю, — хрипло откликнулся он. В горле пересохло. — Кажется, ничего. Да, думаю, все в порядке.

— Ну и хорошо, — кивнул доктор и вынул из своей сумки пластиковый пузырек с желтыми продолговатыми таблетками. — Вот, возьмите. Парочку примите сейчас и запейте стаканом воды. А эти две — перед сном. И одну дайте вашей дочери. Только пусть обязательно тоже запьет целым стаканом воды.

Он вспомнил о Саре. Куда она могла подеваться? Она спускалась вниз, а потом, когда приехала “скорая”, он ее больше не видел.

— Погодите, — спохватился он. — Вы не снотворное мне даете?

— Нет, разумеется. — Врач отвел взгляд. — С вами же все в порядке.

— Я совсем не хочу засыпать.

— Это просто успокаивающее. Честное слово. В крайнем случае, может слегка кружиться голова, так что лучше не садиться за руль и ни в коем случае не пить спиртного — свалитесь.

Клер едва слышно всхлипывала во сне.

— Я побуду здесь, пока она совсем не успокоится, — проговорил доктор. — А вы идите и примите таблетки.

Мужчина бросил взгляд на жену, потоптался в нерешительности и вышел из комнаты.

Глава 4

Он пересек холл и направился в ванную. Размышляя об отравленном молоке, он смотрел не отрываясь на стакан с водопроводной водой. Вода была мутноватой, как это часто бывает после нескольких дней проливных дождей. Мысль о яде не покидала его.

А что, если таблетки тоже отравлены? Нет, это сумасшествие. Если бы Кесс действительно решил поступить таким образом, он бы наверняка выбрал для этого кого-нибудь постарше, посолиднее, больше похожего на врача. Человек от Кесса назвал бы свое имя, для правдоподобия упомянул бы название больницы, из которой приехал. Но этот парень ничего не сказал, просто сразу принялся за работу.

Известковый привкус воды не дал возможности почувствовать вкус таблеток, если таковой и был. Он кинул их одну за другой в рот и судорожно, большими глотками, выпил стакан. Потом поставил его и несколько раз плеснул в лицо крупными пригоршнями холодную воду.

Он же знал, что за человек этот Кесс! Знал еще до того, как с ним встретился. Так что же, черт побери, нашло на него тогда?

Год назад, в декабре, трое лейтенантов Кесса были обвинены в попытке преднамеренного убийства. Это случилось в Хартфорде, штат Коннектикут. Они нацелились на сенатора, баллотирующегося на третий срок. Его выступление было широко разрекламировано прессой. Прямо под сценой, с которой он произносил свою речь, была установлена термическая мина, но взорвалась она в тот момент, когда сенатор спустился в зал, чтобы пообщаться с публикой. Осколками тяжело ранило восемь человек, сидевших в первых рядах. Эти лейтенанты принадлежали к трем коннектикутским филиалам организации Кесса и оказались вполне уважаемыми в обществе людьми. Один был полицейским, другой — пожарником, третий — преподавателем ботаники. Через день был обстрелян из минометов молодежный негритянский лагерь в штате Нью-Йорк. Множество юношей и девушек погибли от осколков, троих буквально разнесло на куски от прямых попаданий, еще несколько сгорели в пламени пожара, охватившего помещение. Все произошло за какие-нибудь четверть часа. Ближе к ночи полиция обнаружила уединенный охотничий домик, использовавшийся людьми Кесса как учебный центр. Полицейские арестовали пятерых лейтенантов и захватили восемь пулеметов, три базуки, два миномета, противотанковое реактивное ружье, два автоматических карабина “браунинг”, восемь радиостанций, множество пистолетов, охотничьих ружей, дробовиков и десять тысяч патронов.

Оба раза Кесс всячески отрицал свою причастность к этим событиям. Он изображал негодование и потрясение случившимся. Но через неделю, под Рождество, полиция нагрянула и в его дом в Провиденсе, штат Ред-Айленд, где обнаружила двенадцать незарегистрированных автоматов “томпсон” и два ящика гранат. Его обвинили в нарушении федерального закона об огнестрельном оружии и в организации заговора с целью нападения на арсенал Национальной гвардии штата Иллинойс.

А теперь, в сентябре, стоя в собственной ванной с мокрым от воды лицом, он вспоминал, как приник к телевизору, когда шел репортаж об аресте Кесса. Ему хотелось взглянуть этому человеку в лицо — но его не показали. Он вспоминал и о том, сколько усилий он приложил позже, чтобы встретиться с Кессом лично, и вдруг снова подумал об Итене, но постарался взять себя в руки.

Схватив полотенце, он сильно, до боли, растер лицо. Все, что угодно, но только не думать об этом! Надо чем-нибудь заняться. Но чем?

Кстати, где же Сара? Надо найти ее немедленно, узнать, как она себя чувствует.

Искал он недолго. Девочка была в своей комнате. Она сидела на кровати, прислонившись к спинке. При его появлении она постаралась сделать вид, что читает. Но книжку она держала вверх ногами.

— У меня есть для тебя дело, — произнес он. Она перевернула страницу.

— Мама тоже умрёт? — тихо проговорила Сара, не отрываясь от книжки.

Ему пришлось снова крепко зажмуриться, прежде чем ответить.

— Нет, но она очень плохо себя чувствует, и мы должны постараться ей помочь. Об этом я и хотел бы попросить тебя.

Боль в глазах немного прошла, и он смог посмотреть на дочь. Та отложила книгу и, прищурившись, взглянула ему в лицо.

— Маме было больно; когда доктор делал укол?

— Не очень. — Он почувствовал, что к горлу подступает очередной спазм, и заторопился. — Солнышко мое, сейчас врач выйдет из спальни, и я думаю, маме было бы очень хорошо, если бы ты пошла к ней, укрыла одеялом и полежала с ней. Пока она спит, но когда проснется, очень нужно, чтобы кто-нибудь из нас был рядом и смог оказать ей что-нибудь хорошее. Ты сможешь это сделать ради нее?

Она грустно кивнула.

— Ты кричал на меня… и толкнул…

— Я знаю. Прости меня, пожалуйста.

Глава 5

Они стояли у входной двери на солнце и внимательно смотрели, как он спускается по лестнице, цепляясь за перила. Один — широкозадый, высокий, другой — худощавый и пониже ростом. Оба с полицейскими значками на груди.

Он назвал им свое имя — Рубен Борн — и провел на кухню.

— Меня зовут Вебстер, — сказал высокий. — А это — Форд. Вы знаете, что это за яд?

Сидя за столом, он отвечал на вопросы толстозадого, пока тощий разглядывал подсохшие лужицы молока и осколки разбитой бутылочки на полу.

— Нет, не знаю. — Он подумал, что имена полицейских что-то смутно напоминают ему, но не смог сосредоточиться. Наверное, сказываются таблетки.

— Хорошо. Вы можете сказать, каким образом яд мог попасть ребенку?

— Могу. Он был в молоке, которое принесли сегодня утром.

— В молоке? — недоверчиво переспросил Вебстер и коротко переглянулся с Фордом.

— Да, в молоке. Наша кошка тоже умерла от этого. Я положил ее там, у лестницы в подвал. — Таблетки явно начали действовать. По крайней мере, собственный голос он уже слышал откуда-то издалека.

Форд поднялся и, осторожно переступая через осколки и лужицы, пошел взглянуть на кошку. Ему показалось, что полицейский идет очень медленно, и отвернулся. Со своего места за столом он мог видеть сквозь большое окно гостиной машину “скорой помощи”, которая отъехала от входа и теперь стояла на обочине, между двух елей. Он даже мог разглядеть длинноволосого водителя за рулем.

— Мистер Борн, я задал вам вопрос, — услышал он голос Вебстера. — Я спрашиваю: есть ли у вас предположения, как яд мог попасть в молоко?

— Кесс, — равнодушно бросил он, все еще рассматривая “скорую помощь”. Занавеска на одном из окон машины сбилась, и за ней угадывался какой-то небольшой предмет, но он не был уверен, что это Итен. Он даже представил себе белые, жестко накрахмаленные простыни, на которые уложили ребенка, но ничего не почувствовал при этом.

— Что значит Кесс?

— Это сделал человек по фамилии Кесс.

— Вы знаете этого человека? Вы уверены, что именно он это сделал?

— Не лично. Я хочу сказать, что знаю его, но не думаю, что лично он это сделал. Скорее всего, он приказал кому-то. Я встречался с ним в этом году, когда писал статью… — Собственный голос звучал все глуше; у него не оставалось сил, чтобы продолжать связный разговор.

— Мистер Борн, пожалуйста, посмотрите на меня! — окликнул его Вебстер.

Он с трудом повернулся к полицейскому.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что писали статью?

— Я писатель.

— Серьезно? — заинтересованно произнес от двери Форд. Это было его первое слово в доме. — А что вы пишете? Может, мне попадалось что-нибудь?

— Романы. Рассказы. — На подробные объяснения не было сил. Итен умер из-за его писанины. Но это тоже не объяснить. Он отделался дежурной фразой, которую обычно говорил незнакомым людям, когда они спрашивали о его работе. — Три года назад мне повезло с одним романом. Он едва не попал в список бестселлеров и по нему сняли фильм. — Он сказал название.

— Жаль. Должно быть, я пропустил его, — откликнулся Форд.Вебстер оглядел кухню и гостиную. Кирпичные стены, обшитые дубовыми панелями, свидетельствовали, что гонораров Борну хватило не только на покупку, но и на реставрацию своего жилища. Дом словно сошел со старинных фотографий, всем своим основательным видом показывая, что строился давно и с расчетом не на одно поколение. Наверняка Вебстер подумал — да, парень, тебе действительно повезло!

— Так что вы говорили о статье? — вернулся он к делу.

— Когда у меня не ладится с книгой, я иногда оставляю ее и пытаюсь написать какую-нибудь статью. В декабре я услышал о Кессе, то, что я узнал, заинтересовало меня, и я решил написать о нем.

— А кто такой этот тип? — спросил Форд.

Но рассказать об этом он уже был решительно не способен. Он чувствовал, что голова пошла кругом, а когда усилием воли попытался остановить кружение, кухня поплыла перед глазами. Он пошатнулся, с трудом встал и двинулся по мягкому глубокому ковру в гостиную к книжным полкам.

— В чем дело? — обеспокоился Вебстер. — Что вы делаете?

— Сейчас я вам ее дам, — ответил Борн, размышляя, сумеет ли вернуться обратно на кухню. Он раскрыл журнал. — Вот эта статья. В ней все сказано.

Глава 6

Чемелек — штаб-квартира организации Кесса, его командный пункт. Он расположен на огромном пустыре на окраине Провиденса — столицы штата Род-Айленд — и представляет собой большое темно-серое приземистое одноэтажное здание без окон. По периметру оно обнесено высоким забором с колючей проволокой, по которой пропущен электрический ток. Здание постоянно патрулируется вооруженной охраной.

Компания Кесса занимается производством химического и электронного оборудования незначительной степени субсидируется различными крупными американскими корпорациями. Дело в том, что Кесс с самого начала запретил деятельность профсоюзов на своих предприятиях. Его сторонники также принимают участие в финансировании производства, поскольку кровно заинтересованы в.свобод-ном доступе к продукции такого рода. Она нужна им для создания современных взрывчатых устройств, которые они планируют применять в случае чрезвычайных ситуаций, а также для ведения химической и электронной войны с потенциальным агрессором.

Компания была создана Кессом в 1965 году на базе двух обанкротившихся предприятий. Кесс обвинил в банкротстве государство, которое, по его мнению, вынудило заказчиков отказаться от возобновления контрактов. Это заявление — всего лишь следствие, а отнюдь не причина разногласий Кесса с правительством.

В сорок пятом году Кесс служил в американских войсках, которые вели боевые действия на территории Германии. Ему тогда было двадцать лет, в политике он совершенно не разбирался, но ему не понравилось, что американцы получили приказ остановиться, в то время как русские продолжали наступление. Переживая за гибель своих друзей, он во всеуслышание настаивал, чтобы Америка захватила всю Германию. Ему посоветовали держать свое мнение при себе, а когда он не внял этому, был уволен из армии с диагнозом агрессивной паранойи.

В 1963 году Кесс и пятеро его друзей отправились охотиться на оленей на север Мичигана. В лесу их кто-то по ошибке обстрелял. Судя по всему, ситуация показалась им увлекательной. Они обнаружили незадачливого охотника, подкрались и открыли стрельбу — не на поражение, а на испуг. Целый день они гоняли его, пока тот с дикими воплями, бросив оружие, не убежал из леса. Больше всего им понравилось то, что они, оказывается, даже спустя много лет после войны сохранили присутствие духа под огнем, не растеряли боевых навыков и вообще выполнили все отлично. Они решили, что, если Америка когда-нибудь подвергнется нападению — а это, по их мнению, было вполне возможно, — они еще сумеют неплохо драться.

Вечером, хорошо выпив и вспомнив свои военные подвиги, они так увлеклись этой идеей, что стали думать о ее реальном осуществлении — о том, как устроят лагерь в горах, будут жить в лесу, совершать партизанские вылазки, уничтожая патрули, военные склады и все такое прочее, и снова скрываться в лесах, уходя от преследования. В идеале, разумеется, врагу не должно быть позволено даже приблизиться к берегам Америки, но для этого требуется тщательная военная подготовка. Правительство же, на их взгляд, слишком слабо и не в состоянии сделать этого, потому что в нем окопались враги и их сообщники.

Кесс даже предложил название для их организации — “Защитники Республики”…

— Ваша жена успокоилась и заснула, — внезапно услышал Борн голос врача. Тот стоял в дверном проеме, снова с идеальным пробором на голове. Мягкий ковер в гостиной заглушил его шаги. — Она должна проснуться около шести. Несмотря ни на что, постарайтесь ее покормить. Хотя бы немного бульона. Если увидите, что она по-прежнему агрессивна, дайте еще пару таблеток. А ваша нога сильно болит?

— Моя нога? — удивленно переспросил Борн и опустил взгляд. Было такое ощущение, что он смотрит в перевернутый бинокль. Пришлось сделать усилие, чтобы не упасть. Ноготь большого пальца на правой ноге был наполовину сорван; под ним запеклась кровь. Может, из-за таблеток, но боли он совершенно не чувствовал. — Я даже не заметил, — ответил он; — Наверное, за что-то зацепился, когда пытался удержать Клер. Ничего страшного. Я сам займусь этим, когда вы уедете. По крайней мере, будет хоть какое-нибудь дело, чтобы отвлечься.

— Нужно будет произвести вскрытие.

Фраза доктора застала его врасплох. Он с трудом переключился и тут же представил, как хирург разрезает маленькую грудку Итона, раздвигает ребра, вынимает какие-то органы…

— Хорошо, разумеется, — ответил он, быстро переведя взгляд на таблетки в своей руке, чтобы отогнать кошмарный образ. — Вы обманули меня с этими таблетками!

— Но они же помогли вам расслабиться?

— Да, если желание свалиться со стула можно назвать помощью.

Врач взял свою сумку, собираясь уходить.

— Доктор, можно вас на минутку? — произнес Вебстер.

— Да, разумеется.

— Только не здесь.

Борн был озадачен, когда Вебстер встал и направился с врачом через всю гостиную в холл, скрывшись из виду. Полицейский старался говорить очень тихо, но все-таки Борн смог разобрать слова и уже на второй фразе понял, в чем дело.

— Не сомневаюсь, что вы проведете тщательное обследование тела, доктор. Но проблема в том, что вы унесли его раньше, чем я смог осмотреть его и сфотографировать. Поэтому буду откровенен — я хочу знать, есть ли на теле ребенка следы побоев. Наш человек будет при вскрытии, мы займемся и кошкой… Мы вас, естественно, ни в чем не подозреваем, но все это выглядит так странно, что я предпочитаю перестраховаться, чтобы ничего не упустить…

Слушая Вебстера, Борн неотрывно смотрел на второго полицейского. Тот с озабоченным видом в десятый раз внимательно разглядывал пол, лужицы молока и каждый осколок бутылочки, словно надеялся найти там нечто важное. Наконец он догадался достать сигареты и, обрадованный тем, что может нарушить молчание, предложил Борну закурить. Не дождавшись ответа, он произнес:

— Послушайте, Вебстер не имеет в виду ничего плохого. Честное слово. Просто у него такая манера. Последний раз он проявил снисходительность десять лет назад. У одного типа была изнасилована и убита восьмилетняя дочь. Вебстер сидел с ним и переживал случившееся. Этот тип решил, что виноват один парень, школьник. И как только Вебстер уехал, он взял дробовик и пошел его искать. Он нашел его раньше, чем полиция, и разнес ему череп. Это, конечно, ужасно, но позже выяснилось, что Вебстер зря поверил этому типу — тот ошибся и паренек был ни в чем не виноват.

— Но я-то ни в чем не ошибся!

— Я не об этом! Послушайте…

Но в этот момент в коридоре хлопнула входная дверь, и на пороге кухни появился Вебстер.

— Вы напрасно беспокоитесь о синяках, — резко проговорил Борн. — У меня нет привычки бить пятимесячных младенцев.

— Вы слышали наш разговор?

— Так же, как вас сейчас.

— Что ж, прошу меня извинить.

— Да, вам следует просить об этом!

— Я прошу прощения за то, что вы стали невольным свидетелем разговора, а не за то, как я делаю свою работу. Я не хотел вас беспокоить, но уж коли так вышло, скажу откровенно: яд в молоке — это нечто новенькое для меня. Дело в том, что мне известно несколько случаев, когда малышам как бы случайно попадали в руки емкости с химикатами, или мебельный лак, или еще что-нибудь в таком роде. Но при обследовании обнаруживалось, что это никакая не случайность, потому что родители-садисты выламывали ребенку суставы, избивали, а потом совали в рот какую-нибудь отраву, по глупости надеясь, что мы не обратим внимание на синяки… Вот вы говорите, что виноват этот Кесс; у меня нет оснований не доверять вам. Но я должен изучить этот случай со всех сторон. Вы бы сами посчитали меня халтурщиком, если бы я этого не сделал. Пуля, нож — это обычное дело, нам не привыкать, Но у меня самого двое детишек, и когда я слышу, что ребенка отравили молоком, у меня это не укладывается в голове!

Глава 7

Машина “скорой помощи” уехала. Люди из медицинской лаборатории, полицейский фотограф, специалист по дактилоскопии, сделав свое дело, тоже уехали. Борн с двумя полицейскими вышел на залитую солнцем веранду. На противоположной стороне улицы стояло несколько женщин, оживленно обсуждая происшедшее. Форд держал в руках два пластиковых мешка: в одном — осколки бутылки со следами молока, в другом — труп кошки. Вебстер протянул свою визитную карточку.

Борн еще раз пытался вспомнить, откуда ему знакомы их имена. Палец на ноге болел так, словно в него только что воткнули нож. Наконец его осенило. Ну конечно же! Вебстер и Форд. Драматурги елизаветинской эпохи. Кажется, последнюю фразу он произнес вслух.

— Что? — переспросил Вебстер.

— Нет-нет, ничего. Это все из-за таблеток, которые дал мне доктор.

— Думаю, вам лучше прилечь.

— Я так и сделаю. — Он попытался улыбкой скрыть свое состояние, но на самом деле встревожился не на шутку. Если он не в силах даже контролировать свою речь, как он сможет позаботиться о Саре и Клер, когда та проснется? Глаза его тоже беспокоили. Перед этим вся кухня виделась словно в сером тумане, а теперь, на солнце, глаза ломило так, что хотелось зажмуриться. Голова кружилась, и ему пришлось опереться на поручни веранды, пока полицейские садились в машину и отъезжали от дома. Тут же зазвонил телефон.

Дверь в дом оставалась открытой; он поспешил к ближайшему аппарату в холле, чтобы снять трубку прежде, чем они разбудят жену или дочку.

— Алло, — произнес он, тяжело опускаясь на табурет.

— Ага, копы уже отвалили! — раздался хриплый, грубый голос. Страх охватил его с новой силой. — Но нам наплевать, отвалили они или нет, потому что мы все равно до тебя доберемся, можешь не сомневаться!

— Что? — воскликнул он, непроизвольно вскочив на ноги. — Кто это?

— Ну, скажем, это друг твоего друга, хотя вы не такие уж и друзья, так ведь? Я вижу, твоего младшенького уже увезли. Все правильно; Об остальных можешь не беспокоиться, с ними мы тоже разберемся раньше, чем копы шевельнут своей задницей…

Слова застряли у него в горле. Он хотел крикнуть — Нет, хватит, остановитесь! Ради Бога, не надо никого больше убивать! — но в трубке уже звучали короткие гудки отбоя.

Глава 8

Он опустился на табурет и долго сидел так, не в силах даже положить трубку на рычаг. Просто сидел и слушал короткие гудки. Его знобило; руки дрожали, страшная, слабость ударила в колени. Он даже не был уверен, что в состоянии встать. В ушах продолжал звучать хриплый, грубый голос. Непонятно почему, но интонация особенно напугала его. Озноб сменился испариной. Господи, как же он узнал, что Итена увезли, и полиция уехала? Откуда он звонил? Судя по всему, откуда-то поблизости. Но на улице нет ни одного телефона-автомата. Он был за углом? Или в каком-нибудь из соседних домов?

Входная дверь по-прежнему была открыта. Со своего места он мог видеть улицу и даже женщин на другой стороне, которые до сих пор не разошлись и оживленно беседовали, поглядывая в его сторону.

Хватит. Это уже слишком. Он сделал над собой усилие и встал, чтобы запереть дверь.

Нет, среди соседей не могло быть убийцы. В этом он был уверен — он знал их всех и со многими поддерживал дружеские отношения. И даже тот старикан не способен на такое. Но снова всплыл хриплый голос, и он вспомнил слова Кесса:

Мы не одиноки. Таких организаций, как наша, десятки. Только в наших рядах — двадцать тысяч подготовленных бойцов и еще двадцать — в резерве. А если посчитать всех наших сторонников по стране — это окажется не намного меньше, чем все военно-морские силы США, Это почти двести сорок тысяч. Наши люди есть везде — в промышленности, в правительстве, в правоохранительных органах, в армии. Парень, у которого вы купили свой автомобиль, или ваш тихий, незаметный, сосед — любой их них на самом деле может оказаться одним из нас.

Он так и стоял, прислонившись к закрытой двери, когда увидел, что по лестнице спускается Сара. На ее лице было написано страдание.

— Папа, меня тошнит, — проговорила она, держась за живот.

— Тебе плохо? — поспешил он к ней.

— Да… Меня сейчас вырвет…

Он тут же с яростью подумал о таблетках, которые дал врач, но постарался взять себя в руки. Все правильно, они могут вызвать тошноту. Господи, а может, он был прав, и этот врач послан Кессом, а в таблетках просто яд замедленного действия — чтобы преступник успел скрыться?

Нет, нельзя поддаваться панике, произнес он про себя, посмотрев на беспомощно-жалкое лицо Сары. Яд замедленного действия — абсурд, потому что можно успеть найти противоядие.

Правильно.

А может, он ошибается?

Да нет, все верно.

— Не волнуйся, — Он постарался придать уверенность голосу. — Пойдем. Сейчас вытошнит, и тебе станет легче. — Он обнял ее за плечи, отвел в ванную и поднял крышку унитаза. — Давай, не бойся! Встань на коленки и закрой глаза. И сразу все пройдет… Я тебя подержу.

Он подождал немного, но она вдруг повернула голову и тихо спросила дрожащим голосом:

— Папа! А со мной тоже случится то, о чем говорила мама?

— Что случится, моя хорошая? Я не понимаю, о чем ты.

— Ну то же, что с Самантой, потому что ей было шестнадцать лет. Ведь мама так сказала?

Он даже сразу не сообразил. Столько времени и событий прошло с тех пор…

— Ты имеешь в виду сердечный приступ?

— Да. Когда мне исполнится шестнадцать.

— Сара, ты знаешь, что Саманту отравили? Ты должна это хорошенько понять и ничего не брать в рот без моего разрешения.

— Но когда мне исполнится шестнадцать, со мной случится то же самое?

— Да нет конечно же, глупышка. Кошки — это не люди. Для кошки шестнадцать — это как для человека восемьдесят.

— Значит, даже с тобой это не скоро случится? Он обнял ее за плечи и поцеловал в макушку.

— Конечно, солнышко. Надеюсь, господь Бог даст мне еще возможность пожить с вами со всеми…

Сара, все еще на коленях, не обратила внимания на его слова.

— Папа!

— Что, милая?

— Итен с Самантой уже в раю?

Наконец-то он сообразил, в чем дело. Он медленно повернул ее лицом к себе.

— Сара, можно у тебя кое-что спросить?

Она промолчала.

— Слушай, тебя правда тошнит? Или тебе просто не хочется быть одной? Ты понимаешь, что происходит, и тебе страшно, да? Она опустила голову.

— Ну а почему ты мне просто не сказала об этом? Мы можем с тобой поговорить о чем угодно. Ты меня так напугала, я решил, что ты заболела.

Девочка не откликнулась.

— Послушай, уверяю тебя, ничего страшного не происходит. Я вот что тебе скажу. Давай вернемся к маме, ты еще полежишь с ней, а я посижу рядом. Хорошо?

Только теперь она подняла голову и взглянула на него.

На самом деле ему надо было пойти позвонить Вебстеру и рассказать о телефонном звонке. Может быть, Вебстер прикажет устроить обыск в близлежащих домах, может, еще что-нибудь сделает. Он и так оттягивал этот звонок сколько мог, рассчитав время, которое нужно Вебстеру, чтобы добраться до участка. Но больше ждать уже не было сил.

Он встал, разминая затекшие колени. Ему пришлось взять Сару за руку, чтобы вывести из ванной.

В полумраке спальни Клер, укрытая пушистым голубым одеялом, спала, свернувшись клубочком. Он почти не слышал ее дыхания. Подождав, пока Сара заберется к матери под одеяло, он наклонился поцеловать ребенка, и в этот момент опять громко зазвонил телефон.

Глава 9

Он замер.

— Папа, что случилось?

Застыв в склоненной позе, он слушал очередной звонок.

— Папа, почему ты не берешь трубку?

Господи, неужели это снова тот голос?

Телефон опять затрезвонил. А вдруг это Вебстер, который уже приехал в участок и хочет ему что-то сообщить?

А вдруг не он?

А если все-таки он? Он решился и снял трубку. И внутри все похолодело.

— Слушай, мать твою так! Если ты позвонишь копам, тебе уже ничто не поможет. Так и знай. Лучше подумай, кто будет следующим — твоя старшая? Или жена? А может, ты сам? У тебя еще есть время.

— Папочка, что с тобой? — воскликнула Сара. Он почувствовал, как заледенели пальцы и свело челюсти. Голос дрожал, когда он выдавил из себя:

— Подождите! Ради Бога, не вешайте трубку. Нам нужно поговорить. Умоляю вас! Так больше нельзя! Вы должны остановиться!

— Остановиться? Слушай, я скоро разочаруюсь в тебе. Говорили, ты неглупый малый. Ну, ты там книжки пишешь и так далее. Ты что, не понял, что нас уже ничто не остановит? Мы только начали!

— Нет! Послушайте меня! Скажите, что вы хотите. Пожалуйста. Я все сделаю. Только скажите. Деньги? Сколько вам нужно?

— Слушай, приятель! Ты и так уже сделал вполне достаточно. Впрочем, в одном ты мне можешь помочь.

— Чем же? Я все сделаю!

— В следующий раз побыстрее подходи к телефону. А то мне надоедает ждать.

В трубке раздались короткие гудки.

— Кто это был, папа? — беспокойно спросила Сара.

— Не знаю, солнышко. — Он постарался не выдать волнения.

— А почему ты так с ним разговаривал? — Она испуганно села в кровати.

Он не хотел ее пугать, но и отвечать не было сил. Сдерживая дрожь в руках, он положил трубку.

— Папа, но почему ты так странно с ним разговаривал? — не унималась дочь.

Он посмотрел на Клер. Ее длинные темные волосы разметались по подушке, закрывая половину лица. Потом — на Сару, светловолосую, с короткой стрижкой. У Клер были карие глаза и смуглый цвет лица, у Сары — беленькое лицо в веснушках и глаза голубые. Если посмотреть на них вместе — никто бы не догадался, что это мать и дочь. Его дочь и его жена.

Когда он чуть было не ушел от них, иногда он представлял себе, как упростилась бы его жизнь, если бы они вдруг погибли — например, в автомобильной катастрофе. Он ненавидел себя за такие мысли и полностью отдавал себе отчет, как страшно бы он переживал, если бы они действительно умерли… Но все-таки не он был бы причиной их гибели, а поэтому смог бы начать новую, другую жизнь. А сейчас он не видел смысла жить, если они погибнут:

— Не вылезай из кровати, — сказал он. — Я приказываю. Мне нужно позвонить. Я спущусь вниз, а ты оставайся тут.

Глава 10

Секретарша заученным тоном приветствовала его, сообщив, что Чемелек слушает и благодарит за звонок, но он прервал ее. Там, где он жил, было десять часов утра. В Чемелеке наступил полдень, и он боялся, что секретарша уйдет на перерыв.

— Я хочу передать сообщение Кессу. Она ответила осторожно и не сразу.

— Мне искренне жаль. Мистер Кесс больше не работает у нас.

— Я знаю, что он скрывается, но вы можете связаться с ним! — Рука, сжимавшая телефонную трубку, мгновенно вспотела.

— Нет, сэр. Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы должны меня помнить! Мы с ним много общались восемь, нет, девять месяцев назад! Я просто прошу передать ему — передать, что звонил Рубен Борн и просил сказать, что я все понял. Что я и так уже достаточно наказан за свою ошибку, мой ребенок умер, и, Господи, пусть он остановится! Я нервничаю сейчас и испуган, ради Бога, не поймите, что я требую. Я просто прошу, передайте ему, пожалуйста, чтобы он оставил нас в покое!

— Мне действительно очень жаль, сэр. Я не могу понять, о чем вы говорите, и я ничего не могу для вас…

— Ради Бога, только не вешайте трубку!

— Всего доброго. Благодарю вас, что позвонили в Чемелек.

— Нет! Подождите!

Щелчок, и междугородная линия отключилась. Весь разговор продолжался не более полминуты. Ему показалось, что есть возможность спасти их всех, но не удалось даже толком объясниться — так резко все оборвалось.

“Господи, на что ты, дурак, надеялся? — произнес он про себя. — Неужели ты на самом деле верил, что тебе нужно всего лишь позвонить и попросить о милосердии?”

О милосердии — у Кесса!

Глава 11

— Совершенно ясно, что мы не в состоянии обыскать каждый дом на вашей улице, — возразил Вебстер. — Как только я попрошу санкции для этого, прокурор непременно поинтересуется, что именно я собираюсь найти. А что я ему отвечу? Что я ищу одного парня с хриплым голосом, который к тому же наверняка хрипит нарочно, чтобы его не узнали?

Они сидели в гостиной друг напротив друга: Борн — без сил откинувшись в кресле, Вебстер — на диване, наклонившись вперед.

— Даже если прокурор сойдет с ума и выдаст разрешение на проведение повального обыска, оформление ордеров займет слишком много времени. К тому моменту, когда мы сможем приступить к делу, звонивший скорее всего уберется подальше, если уже это не сделал. И если при нем были какие-нибудь улики — ружье, например, или яд, — они тоже исчезли. А кроме того, совершенно не обязательно, что он звонил из дома. Лично я склонен считать, что он пользовался машиной с радиотелефоном. Он узнал, что ваш сын мертв, потому что проехал мимо в тот момент, когда санитар выносил его в “скорую помощь”. И ему нетрудно было узнать, когда мы с Фордом покинули вас, если он просто сидел в автомобиле неподалеку.

Он слушал в полном отчаянии и автоматически в третий раз потянулся за сигаретой из пачки, предложенной Вебстером. Три недели назад он решил бросить курить. Теперь это не имело никакого значения. Он глубоко затянулся, надеясь, что табак хотя бы немного прояснит затуманенные мозги.

— Теперь о другом, — продолжил Вебстер. — О вашем намерении позвонить в полицию и его требовании этого не делать. Все это театральщина. Нетрудно догадаться, что вы обязательно позвоните мне после его первого звонка; нетрудно посчитать, сколько времени нам нужно, чтобы добраться до участка. Он просто угадал время, вот и все. Конечно, могло случиться и так, что вы бы связались со мной раньше; в таком случае второй звонок означал бы, что ваш телефон прослушивается.

— Если бы вы согласились со мной, то теперь, по крайней мере, мы бы знали, в каком направлении вести поиски, — слабо возразил Борн.

— Послушайте меня. Все это я мог бы рассказать вам и по телефону, не приезжая сюда. Мне просто хотелось посмотреть на вас и еще раз напомнить: искать его — моя забота, а не ваша. Единственное, что от вас требуется, — держать себя в руках.

— Черт побери, что это даст? Неужели вы не видите, в каком я состоянии! Предположим, мне удастся справиться с собой. Но это их никак не остановит!

— Почему “их”? Может быть, он один?

— Они всегда действуют группой. От восьми до двенадцати человек.

— Я запросил у ФБР список людей Кесса, которые могут действовать в нашем районе.

— Ерунда. У Кесса нет никаких списков. У него нет никаких бумаг. Все приказы он отдает устно через подчиненных. Даже если ФБР и знает несколько его людей в этих краях, установить непосредственную связь невозможно.

— Вы знаете о нем больше, чем мы. Вы правы, в феврале, когда ему было предъявлено обвинение, он скрылся. По одной версии, сейчас он в британской Вест-Индии, по другой — на Гавайях.

— А может, прямо здесь…

Вебстер пристально взглянул на него.

— Держите себя в руках. Для вашей безопасности уже сделано немало. Скоро прибудет наш человек, чтобы установить на телефон прослушивающее устройство. Если вам еще раз позвонят, мы сумеем определить номер. Форд поехал на ферму, с которой вы получаете молоко. Он все разузнает о том, кто привозит его. Скоро я получу результаты химического анализа, мы узнаем, что это за яд, а если повезет — то и где его взяли.

— В теплице.

Он слишком часто вмешивался в непосредственные обязанности Вебстера, и это уже стало раздражать собеседника.

— Я знаю, мистер Борн, — произнес он с нажимом. — Я обязательно это проверю.

После этого полицейский выдержал паузу, разглядывая ковер, и сменил тему.

— У меня была еще одна причина приехать к вам. Дело в том, что результаты медэкспертизы подтвердили отсутствие на теле мальчика следов насилия. Редкий случай, когда я ошибся. Приношу вам свои извинения.

— Естественно. Странно было бы наоборот.

Глава 12

На самом деле у Вебстера была и третья, самая главная причина для визита — подробнее узнать о Кессе.

— Все, что я прочитал, — очень интересно. Но не могли бы вы рассказать еще что-нибудь?

Борн докурил до самого фильтра, последний раз глубоко затянулся и, раздавил окурок в пепельнице.

— Хорошо. Когда охранник проводил меня в кабинет Кесса, первое, что мне бросилось в глаза — большой револьвер “магнум”, который лежал на столе, на стопке бумаг. Рядом, на промокашке, были рассыпаны патроны. Пепельницей служил обрезок гаубичной гильзы.

— Вы что, знакомы с оружием? Вы уверены, что это был “магнум”?

— Видите ли, когда я сажусь за книгу, я всегда тщательно изучаю необходимый мне материал. А уж такой крупный револьвер узнать несложно — самый большой, сорок четвертого калибра. Ну так вот. Кесс встал из-за стола, протянул руку и очень любезно попросил прощения, что заставил меня ждать с интервью.

— Но если он задолго до этого отказался встречаться с журналистами, почему он изменил свое решение и встретился с вами?

— Я полагаю, он уже подозревал, что ему будет предъявлено обвинение, и собирался уходить в подполье. В этом интервью он хотел сделать свое последнее публичное заявление. Думаю, что ему попались какие-то мои книги, и он решил, что именно я смогу представить его в лучшем свете. Так что все дело в книгах.

Борн внезапно подумал, что Вебстер неспроста заговорил обо всем этом. Наверное, Вебстер решил таким образом немного отвлечь его. Что ж, как бы то ни было, уловка удалась, и он чувствовал себя немного лучше. По крайней мере, не так одиноко. Он потянулся за очередной сигаретой и извиняющимся тоном произнес:

— Вы бы лучше прибрали их, а то я все выкурю!

— Я вообще не курю.

— А зачем носите?

— У меня всегда при себе пачка — для моих собеседников. Тактика Вебстера срабатывала — Борн даже улыбнулся. Он сделал глубокую затяжку и медленно выдохнул. Горло першило, во рту пересохло.

— Я пишу триллеры, — продолжил он. — В моих книгах главный мотив — преследование. А главный герой — одиночка, который вынужден скрываться от преследования и защищать себя. Кессу показалось это близким. Ему всегда хотелось перенестись куда-нибудь в прошлое, этак лет на тысяч тридцать назад, в тропики. Это его заветная мечта. Ну а в ближайшем будущем он спит и видит, как нападет враг, и тогда он уведет своих людей в горы, будет совершать опасные вылазки и скрываться от противника.

В этом и весь парадокс. Он увидел себя в моих книгах, поэтому вообразил, что я — его сторонник. Он дал мне интервью, а теперь мне самому уготована роль одного из моих персонажей. Разница лишь в том, что мои герой всегда знают, что им делать, а я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не наложить в штаны от страха.

— Разница и в другом: вы не одиноки. Человек, который приедет ставить ваш телефон на прослушивание, останется здесь и будет охранять вас. Весь район патрулируют полицейские машины; у них специальное задание — присматриваться к автомобилям, которые часто останавливаются или кружат по улицам. Рядом с вашим домом будет дежурить еще одна наша машина. Не волнуйтесь. Мы доберемся до них раньше, чем они до вас.

Борн почти поверил ему.

Но как только Вебстер поднялся с дивана и со словами “сигареты я вам оставляю” шагнул к выходу, весь страх вернулся к нему. И Борн ничего не мог с собой поделать.

— Простите, вы не могли бы немного подождать? — жалобно, почти как ребенок, произнес он. Вебстер изучающе оглядел его.

— В доме есть какое-нибудь оружие?

— Есть. Винтовка, пистолет и револьвер двадцать второго калибра.

— Вы умеете ими пользоваться?

— Мы с женой учились на курсах. Нам преподавал бывший морской пехотинец.

— Все ясно. Не трогайте их.

Он произнес это мягким тоном, но Борн расценил слова как пощечину.

— В книгах все по-другому, — продолжил Вебстер. — А это — жизнь, и я совсем не желаю, чтобы вы по ошибке подстрелили кого-нибудь из моих людей или просто постороннего человека. Вы служили в армии?

— Нет.

— Почему?

— Освобожден из-за учебы в колледже.

— Тем хуже для вас. Если вам придет в голову заняться преследованием одного из этих парней, вы быстро убедитесь, что описывать охоту на человека — это одно, а самому прицеливаться и спускать курок — совершенно другое! Вы можете случайно ранить себя или даже убить и таким образом решите за них их проблемы. Ну а помимо всего, из вашего двадцать второго калибра вообще никого убить нельзя.

Все это он и сам знал и даже написал об этом после того, как Кесс пригласил его осмотреть учебные классы Чемелека.

Вы доказали, что способны поражать мишени в тире, — говорил инструктор своим ученикам. — Но скоро вы убедитесь, что в реальной жизни все не так просто. Во-первых, живая мишень может выстрелить в ответ. Во-вторых, ваш противник не будет столь любезен, чтобы стоять и ждать, пока вы хорошенько прицелитесь.

На следующей неделе мы отправляемся на учения. Там вы почувствуете, что такое боевые условия. Вам придется стрелять по движущимся и скрытым мишеням. А пока почитайте инструкции о правилах ведения огня. Обратите внимание на первый раздел. Запомните: когда вы целитесь в человека, бегущего в гору, обычная ошибка — слишком низкий прицел. Он ведь все время поднимается выше траектории выстрела. Поэтому нужно стрелять с упреждением. Если вы хотите поразить его между лопаток — цельтесь в затылок.

Вебстер уже стоял у выхода.

— Пожалуйста, — глухо произнес Борн. — Вы не могли бы еще подождать?

— Зачем?

— Наверное, я схожу с ума, но этот ваш человек, который придет… Как я узнаю, что он — от вас? Дождитесь его, пожалуйста. Чтобы я уж точно был уверен…

Резко зазвонил телефон.

Борн вздрогнул. Спазмом схватило все внутренности. Он бросил взгляд на аппарат в холле, потом обернулся к Вебстеру. Тот уже широкими шагами пересек холл и поднял трубку.

— Алло, — произнес он спокойно. И замолчал, внимательно прислушиваясь. На лице полицейского не отражалось никаких эмоций. Борн подошел и стал рядом, нетерпеливо шепча:

— Кто это? Что они говорят?

Но Вебстер не отвечал. Через некоторое время он хмыкнул и аккуратно положил трубку.

— Что случилось? — повторил Борн.

— Ничего.

— Но вы так долго слушали! Что они сказали?

— Ничего. Просто кто-то дышал в трубку.

— Я по вашим глазам вижу, там было что-то еще!

— Я слышал только дыхание.

— Послушайте, речь идет о жизни моей семьи и о моей собственной! Вы не имеете права ничего утаивать от меня. Черт побери, да говорите же!

Вебстер помедлил немного, а потом произнес:

— Трудно сказать. Действительно кто-то просто дышал в трубку. Я сразу не смог разобрать, да и сейчас не очень уверен… Но мне кажется, это была женщина.

Глава 13

Доктор ошибся. В шесть вечера Клер не проснулась. Борн подтащил кресло к кровати, сел и долго разглядывал ее лицо в сумеречном свете спальни. Он слышал ее дыхание. Прошел час, но она все еще спала. В комнате с задернутыми шторами почти стемнело. Если она не проснется в половине восьмого, надо звонить врачу, решил он.

— Папа, я хочу есть, — услышал он голосок дочери. Сара стояла в дверях. Бедный ребенок, она уже несколько часов терпеливо ждала, не зная, чем себя занять. Она просила его поиграть с ней, но он отказался — не было сил. Он представил, как она одиноко сидела в своей спальне, и жалость кольнула сердце. Каково ей все это вынести!

— Ты знаешь, я, пожалуй, тоже немного голоден. Во всяком случае, поесть надо. Но я не могу сейчас пойти на кухню. Вдруг мама проснется, пока меня не будет.

Если она проснется, подумал он. Нет-нет, проснется. Обязательно.

Но что приготовить? Что в доме можно есть без опаски? Вероятно, какие-нибудь консервы. Например, гороховый суп с ветчиной. От этой мысли даже потекли слюнки.

— Я могу сварить суп, — предложила Сара.

— Это было бы замечательно, солнышко, — откликнулся он. — Но я не хочу, чтобы ты шла на кухню одна.

— Почему? — Она стояла, прислонившись к дверному косяку, едва доставая головой до выключателя. Пожалуй, придется ей все сказать как есть.

— Солнышко, послушай меня. Тебе, наверное; это трудно понять, но это очень важно, поэтому ты просто должна мне поверить. Один человек решил, что твой папа сделал ему плохое. И теперь его друзья хотят мне отомстить. Сделать плохо и мне, и тебе, и маме. Они уже так сделали с Итеном и Самантой.

— Убили их?

— Да.

— Почему?

— Я же тебе только что сказал.

— Нет, почему тот человек думает, что ты сделал ему плохое?

— Я написал кое-что о нем, и это ему не понравилось.

— А ты должен был это сделать?

— Тогда я считал, что должен. А сейчас…

А сейчас ты сомневаешься в этом, но, черт побери, именно сейчас не должно остаться места для сомнений. Иначе какой смысл было затевать все это дело, если оно стоило жизни Итена и, не исключено, может стоить жизни всем остальным…

И тем не менее, полной уверенности не было.

Клер пошевельнулась, тяжело вздохнула, пробормотала “отдайте моего сыночка” и снова затихла. Он оцепенел. Через несколько секунд он почувствовал, что от напряжения тело свело, словно судорогой. Он обернулся, но Сары уже не увидел.

Она поднялась по ступенькам и сообщила удивленно:

— Там внизу у телефона какой-то дяденька. Это был детектив, присланный для охраны. Но Борн сердито прикрикнул на дочь:

— Я же запретил тебе спускаться вниз! Почему ты не слушаешь?

— Я только на секундочку! — вздрогнула она и приготовилась заплакать.

— Немедленно ступай к себе и не смей выходить без моего разрешения!

Он уже пожалел о своих словах, увидев, как ребенок сник и низко опустил голову, и кинулся было просить прощения, но удержал себя. Несмотря ни на что, ей следует осознать всю серьезность ситуации и слушаться беспрекословно. Поэтому он пристально посмотрел на нее и добавил:

— Иди. Слышишь, что я сказал? Иди в свою комнату! Глубоко обиженная и жалкая, Сара вышла из спальни. В комнате уже совсем стемнело. Он сидел подле кровати, уставившись в пустоту невидящим взглядом, и только слушал, как жена тяжело вздыхает и беспокойно ворочается во сне. Наконец он не выдержал, встал, подошел к окну и отодвинул занавеску. Фонарь под домом не горел; это его встревожило. Он не помнил, чтобы такое случалось прежде. В машине, стоявшей неподалеку, вспыхнула спичка. Борн напрягся и инстинктивно сделал шаг в сторону. Огонек погас. Он пригляделся и различил полукруглый фонарь на крыше автомобиля. Значит, это полиция.

Тем не менее, он плотно задернул штору. Темнота давила. Он на ощупь добрался до маленького ночника и включил его. Слабенький желтоватый свет, не дающий четких теней. Повернувшись к кровати, он увидел, что Клер открыла глаза.

Взгляд был еще довольно бессмысленным.

Но, по крайней мере, она проснулась.

И постепенно начала приходить в себя.

— Рубен, — произнесла она и опустила веки. Ее губы распухли и потрескались. — Рубен, — повторила она, опять открыв глаза.

— Т-ш-ш-ш, — отозвался он. — Все в порядке. Просыпайся потихоньку. Доктор дал тебе снотворное, ты проспала весь день.

— Доктор? — пробормотала она, едва шевеля губами, и провела ладонями по лицу. Руки снова бессильно упали на грудь. — Какой доктор? Где Итен? У него есть чистые пеленки?

Рубен молча отвернулся к стене.

— О Господи, — выдохнула Клер. — Он же умер. Он застыл, не в силах шевельнуться, почти так же, когда увидел, что Итен сделал глоток, поперхнулся и замер…

— Как ты себя чувствуешь? — выдавил он.

— А как, по-твоему, я могу себя чувствовать?

— Врач сказал, что я должен покормить тебя супом.

— Не хочу никакого супа.

— Врач предупреждал меня об этом, но потребовал, чтобы ты обязательно хоть что-нибудь поела.

Клер лежала на спине с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Можно было подумать, что она умерла, и лишь подрагивание ресниц говорило, что это не так. С тяжелым чувством Борн встал, собираясь отправиться на кухню. Ему не хотелось оставлять её в таком состоянии, но и сидеть так, без дела, он больше не мог.

Когда он был уже у двери, сзади раздался неожиданно сильный возглас:

— Не приноси никакого молока!

Он замер на пороге и в открытую дверь увидел Сару — маленькую съежившуюся темную фигурку в темном холле.

— Что было в молоке? — требовательно спросила Клер. Помедлив, он обернулся.

— Отрава.

Она продолжала лежать наедине, не открывая глаз.

— Случайность или..?

— Ты имеешь в виду — подсыпали?

— Именно это я и имею в виду.

Он никак не мог понять ее реакции — ведь только что Клер была в полубессознательном состоянии.

— Это Кесс. Его люди.

— Из-за твоей статьи?

— Похоже, что так.

Клер медленно повернула голову. Он увидел ее невероятно расширившиеся зрачки.

— Ты убил Итена.

Он почувствовал, как Сара затаила дыхание.

— Нет, — произнес он тихо. — Это сделали люди Кесса.

— Не надо. Это ты убил Итена.

Наверное, это лекарство, подумал он. Таблетки сделали ей только хуже.

— Пожалуйста, Клер, прошу тебя, — повторил он. — Сара все слышит. Ты не понимаешь, что говоришь. Она заговорила громче.

— Я знала, что тебе не надо было писать это. Ты должен был понять, чем это грозит.

— Но я не написал ни слова о том, что Кесс мог бы запретить!

— Но написал не так, как ему бы хотелось. Вы же договаривались, ты помнишь?

Ему пришлось отвести взгляд.

— Разве он тебя не предупреждал? Не говорил, что если ты напишешь о нем так же, как прочие… — Клер судорожно вздохнула, — и представишь его психопатом, он убьет тебя?

Борн не ответил.

— Не говорил?!

— Но он скрылся, его разыскивают. У него хватает своих забот, разве я мог подумать, что он вспомнит обо мне?

— Ты убил моего ребенка. И я тебя предупреждаю — лучше не ложись спать. Если заснешь, я убью тебя. И да поможет мне Бог.

Глава 14

Вечер он коротал на первом этаже в гостиной. Читать он не мог. О том, чтобы писать, не могло быть и речи. Все время он думал, о телефоне, но когда в одиннадцать раздался звонок, это было так неожиданно, что он не сразу кинулся в холл, чтобы снять трубку. Главное, чтобы не успела подойти Клер. Этот хриплый голос может добить ее окончательно.

Полицейский, сидевший рядом с прослушивающим устройством, попытался успокоить его.

— Ну что вы так волнуетесь? Может, ничего особенного. Например, ваша матушка.

— Моя мать умерла два года назад, — бросил Борн, берясь за телефон.

Звонила подруга Клер. Но руки все равно дрожали.

— Клер плохо себя чувствует. Она перезвонит тебе завтра.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Она тебе позвонит, — повторил он.

В мозгу вспыхнула мысль: а что, если это она дышала в трубку, когда к телефону подходил Вебстер? Нет, разозлился он сам на себя. Прекрати. Ты сходишь с ума. Это же ее лучшая подруга.

И тем не менее, он не мог выбросить ее из головы.

— Вы плохо выглядите, — произнес Вебстер, входя наутро в дом.

Он привез с собой сменщика для охраны. Но и сам он выглядел неважно. Его широкоскулое лицо было бледным и уставшим, глаза потухшие, словно он провел бессонную ночь. Он даже не переоделся, и его серый костюм помялся.

— Мы обнаружили этиленгликоль, — сказал Вебстер. — Легче всего взять его не в теплице, как вы полагали, а в каком-нибудь гараже, потому что он применяется в антифризе и жидкостях для очистки стекол. Он сладковатый на вкус, поэтому распробовать его, например в молоке, очень трудно. Достаточно одной-двух капель… Найти источник, как вы понимаете, практически невозможно — сколько автомобилистов пользуется антифризом и жидкостью для стекол!

— И вы проделали весь этот путь в такую рань только для того, чтобы сообщить мне, что не в состоянии выявить преступника?

— По крайней мере, вы будете знать, что я ничего от вас не скрываю. Если вы слышите от меня неутешительные новости, то поверите и тогда, когда мне удастся сообщить что-нибудь обнадеживающее.

— В таком случае сообщите мне что-нибудь обнадеживающее, умоляю вас!

— В данный момент я не располагаю хорошими новостями, ФБР, как вы и предполагали, помочь не может. Человек, который привозил вам молоко, вне подозрений, но мы продолжаем наблюдать за ним. Он привез флягу в шесть утра — значит, у кого-то было достаточно времени, чтобы капнуть отравы… Вскрытие проведено, медицинская экспертиза закончена, так что вы можете взять тело вашего мальчика и обратиться к услугам агента.

Сначала Борн даже не понял, о чем речь. Лишь постепенно до него дошло, что Вебстер говорит о похоронах. До сих пор он не мог смириться с тем, что его ребенок мертв, а потому об этой процедуре даже не думал.

— Что с вами? — поинтересовался Вебстер, подозрительно вглядываясь ему в лицо. У Борна хватило сил только отмахнуться.

Как только Вебстер уехал, Борн позвонил в церковь.

— Извините, — ответил служитель. — Святые отцы на утренней мессе. Дом пастора откроется не раньше девяти утра.

Пришлось ждать. Борн закурил сигарету из новой пачки, которую сунул ему Вебстер. Запахло паленой тряпкой, к тому же она оказалась слишком туго набитой, и Борн, конечно же, перепугался бы, если бы не выкурил вчера такие же, любезно оставленные полицейским.

Вы берете несколько крупинок из этого пластикового пакета и засовываете в сигарету вашей жертве. Достаточно сделать одну затяжку, чтобы человека не стало.

Он привел эти слова Кесса в своей статье, не раскрывая подробностей. Да причем здесь подробности, мелькнула мысль.

Господи, осталось ли вообще что-нибудь в мире, не предназначенное для убийства?

Священник сказал, что похороны могут состояться через два дня. Борн раскрыл телефонный справочник и поискал номера телефонов похоронных бюро. Таких не оказалось; нужно было смотреть раздел “Распорядители похорон”. Правильно, подумал он. Конечно. Именно это мне и надо. Чертов распорядитель. Машинально он стал набирать номер, первый по списку, но остановился, снова вспомнив о Кессе. Не надо уж так подставляться. Разумеется, Кессу и его людям не составит большого труда выяснить, к услугам кого именно он обратился, но облегчать им задачу он не намерен. Борн выбрал предпоследний номер.

— Моему сыну пришлось делать обширное вскрытие, — сообщил он агенту. — Боюсь, что его нельзя будет положить в открытом гробу.

Голос в трубке был мягок и ровен, как у проповедника на радио.

— Но если вы этого хотите, сэр, мы сделаем все наилучшим образом.

Он задумался.

— Да, пожалуй; Так хочет моя жена. Я не могу сейчас приехать, чтобы выбрать гроб и все такое. Пожалуйста, подберите сами лучшее из того, что у вас есть.

— Разумеется, сэр. — Собеседник, кажется, был слегка удивлен. — Как вам угодно.

— А также я не смогу сам поехать в больницу и подписать бумаги. Поэтому вам придется привезти их ко мне домой, прежде чем вы получите тело.

Тот удивился еще больше.

— Да, сэр, конечно. Позвольте мне выразить вам самые искренние соболезнования в такой тяжелый для вас момент…

— Валяйте-валяйте…

Глава 15

Через час у дверей дома появился священник. Сутулый человек в запылившемся черном костюме с морщинистым лицом и реденькими седыми волосами, похожими на паутину, представился пастором. Борн никогда его раньше не видел, да и Клер не упоминала о пасторе, похожем на него.

Они расположились в гостиной, образуя треугольник, — сам Борн, священник и детектив у телефона.

Пастор долго извинялся за неожиданный визит, словно не хотел переходить к теме, ради которой пришел.

— Я уверен, что это совсем незначительная проблема, — произнес он, пристраиваясь на краешке дивана. — Но мы должны ее обсудить с вами. Вы не представляете, как мне не хотелось бы беспокоить вас в вашем горе. — Голос звучал приглушенно и неуверенно.

— О чем вы говорите? — не выдержал Борн, размышляя, не следует ли позвонить в приход, чтобы удостоверить личность этого священнослужителя. Детектив положил руку на бедро, поближе к кобуре, спрятанной под курткой.

— Не думаю, что это серьезно, — продолжал мямлить священник. — Конечно же, пустяки, но, понимаете, я стал проверять записи, это такое обычное дело… Вы ведь католик, мистер Борн, не так ли?

— Католик.

— А ваша семья?

— Тоже.

— Вы регулярно посещаете службы?

— Жена с дочерью ходят в церковь каждое воскресенье.

— А вы сами?

— Я не был там лет десять.

— И даже в Святую Пасху?

— Совершенно верно.

Священник на мгновение отвел глаза, словно увидел что-то непристойное. Прокашлявшись, он продолжил:

— Могу ли я спросить вас, почему это произошло?

— Там теперь служат мессу на английском и играют на гитарах.

— Многие из нас тоже сожалеют об этих изменениях, мистер Борн. Но, несмотря на это вам следовало бы исполнить свой долг христианина в день Пасхи, чтобы оставаться в лоне Церкви и позаботиться о спасении души. Вы неверующий?

— Да. — Борн почувствовал себя как на исповеди.

— Не верите в Церковь?

— Не верю в Бога. Простите меня, святой отец, но что вы хотели сказать?

— Пожалуй, я все уже понял. После того как я проверил все наши записи, я позвонил в другие приходы. Я узнал, что ваш сын родился здесь, однако нигде не обнаружил записи о его крещении…

Боже Всемогущий, ты послал своего Сына, чтобы спасти нас от рабства греха и даровать нам свободу, которой могут насладиться только Твои сыновья и дочери. Мы молимся сегодня за этого ребенка, которому придется вступить в мир со всеми его соблазнами и бороться с дьяволом во всех его проявлениях. Твой Сын умер и воскрес во имя спасения нашего. Пусть Его победа над грехом и смертью освободит этого ребенка от власти тьмы. Укрепи его милостью Божией и защити его на каждом шагу его жизненного пути. Через Господа нашего Иисуса Христа обращаемся к Тебе. Аминь.

Он догадался, в чем дело, и испугался за Клер. Невозможно даже представить, как ей сказать об этом. Принципиальность, черт бы ее побрал. Это все его дурацкая принципиальность…

— Да, ребенок не был крещен, — тихо произнес он. Теперь Борн не сомневался, что перед ним священник. Даже Кесс со своими людьми не мог бы додуматься до такого.

— Сын мой, была ли у вас для этого серьезная причина?

— Первые два месяца малыш был очень слаб, и мы боялись выходить с ним на улицу.

— Понимаю, но… Вы по телефону сказали, что ему было четыре, нет, пять месяцев… Без сомнения, он вполне окреп для того, чтобы его можно было принести в церковь.

— Я не хотел крестить его, потому что не был уверен, что хочу воспитать его католиком.

— Крещение не связано с вероисповеданием. Крещение дает каждому христианину надежду на спасение души — независимо от вероисповедания.

— Да, если верить.

— Но у вас не было права рисковать спасением его души во имя вашего неверия. Вы точно знаете, что никто не крестил младенца? Может быть, медсестра в больнице? Или ваша жена, пока он болел? Для этого ведь не нужен священник. Любой христианин может совершить обряд с помощью обычной воды.

Крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа.

— Нет, — ответил он. — Я уверен, что никто его не крестил.

— Это усложняет дело.

— Продолжайте. Впрочем, я и так знаю, что вы хотите сказать.

Пастор, скорее для проформы, произнес:

— Канон церкви запрещает служить заупокойную мессу по вашему сыну. Он также запрещает предавать его тело земле в освященном месте. Как младенец, он не мог еще совершить никакого греха, а потому избавлен от проклятья ада. Он успокоится в его преддверии и не испытает мук геенны огненной, но обречен на вечную муку оттого, что никогда не узрит славу Господню…

Глава 16

В сопровождении детективов в тот же вечер они поехали в дом ритуальных услуг. К этому времени он уже все рассказал Клер, в любой момент ожидая, что она устроит истерику, обрушится с обвинениями, может, даже ударит его, но она вообще никак не отреагировала. Она просто молчала, погруженная в себя, и казалось, что она просто не замечает, что происходит вокруг.

Один из полицейских сел с ними в машину, другой поехал сзади, контролируя обстановку; Добравшись до места, полицейские вышли, проверили сумеречную, густо усаженную деревьями аллею перед домом и только потом разрешили им войти в здание.

Внутри пол был устлан мягкими коврами; стены, задрапированные тяжелыми темно-красными портьерами, излучали приглушенный свет. Откуда-то из-под потолка лилась негромкая печальная мелодия электрооргана. Наверное, магнитофон, подумал Борн, чувствуя, как сдавило горло.

Он не хотел брать с собой Сару, но и оставлять ее дома, даже под охраной детектива, побоялся. Он захватил с собой несколько детских книжек, а по дороге купил бисквитов и молока в какой-то лавочке. По крайней мере, их можно есть без опаски. Он попросил служителя устроить ее где-нибудь в уголке.

— Но я хочу увидеть Итена, — возразила девочка. — Почему мне нельзя посмотреть на него?

— Потому что он будет не таким, каким ты привыкла его видеть.

— Он совсем изменился?

— Нет, но он не такой, как раньше.

Сара задумалась.

— Он стал похож на куклу?

Он вздрогнул.

— Tы этого боишься?

— Нет. Думаю, что не боюсь.

— Пожалуй, так он и будет выглядеть.

Девочка все еще продолжала размышлять над этим, когда служитель взял ее за руку и повел за собой. Один из охранников двинулся за ним, другой быстро осмотрел все помещения, постоянно оглядываясь на входную дверь.

Почти сразу же появился распорядитель. В черном отлично сшитом костюме, высокий, худощавый, седоволосый, он подошел тихо, словно едва касался ботинками ковра. Он был само сочувствие, но Борн уже в каждом незнакомом лице подозревал человека Кесса. Распорядитель бросил взгляд на детектива, застывшего у входа, и протянул руку Борну.

— Мистер Борн, примите наши искренние соболезнования. Рука на ощупь оказалась мягкой и теплой.

— Ваш сын находится там. Надеюсь, вам понравится, как мы все устроили.

Они прошли зал, миновали одну комнату, в углу которой стоял гроб; женщина в черном, сотрясаясь от глухих рыданий, обнимала тело молодого человека. Над ней стояла другая, растерянно приподняв руки, словно, не зная, следует ли ей дотронуться до плачущей, чтобы попытаться успокоить ее.

В следующей комнате был Итен. Борн почувствовал такой озноб, что с трудом заставил себя передвигать ноги. Охранник в расстегнутом пиджаке опередил их и расположился у двери так, чтобы можно было видеть, что происходит снаружи.

Траурная музыка звучала не переставая.

Гробик был сделан из благородного темного дуба. Похоже на дом, подумал Борн, только маленький, как игрушечный. Итен лежал на белом атласе, в голубых шерстяных Ползунках, самых лучших, что нашла в шкафу Клер, несколько часов перебирая все его вещички, чтобы отдать распорядителю.

Борн ошибся, сказав Саре, что Итен будет похож на куклу. Он был просто мертвым. Его еще неправильно загримировали, применив крем для замазывания морщин — как старику. Личико Итена и без того было гладким, поэтому выглядело сейчас как восковое. Такие крохотные, такие нежные черточки…

Борн отвернулся, зажмурившись, потом медленно, усилием воли заставил себя открыть глаза и смотреть, смотреть на это странное существо, которое когда-то было его сыном.

Клер не отрываясь глядела на малыша. Ее лицо под густой вуалью закаменело и резко постарело. Господи, почему она молчит, подумал Борн. Почему она не плачет, не рыдает, изливая в слезах ту муку, которая сжигает ее изнутри?

А сам? Ведь это твой сын. Сам-то ты почему не плачешь?

Он заказал венок из красных гвоздик. Умирающие цветы источали тошнотворный, сладковатый запах. Смерть. Всюду смерть.

Музыка звучала не умолкая.

Он резко встряхнул головой и отвернулся от гроба. Распорядитель все еще стоял рядом. Чего он ждет? — подумал Борн. Благодарности? За то, что он сделал с лицом Итена?

— Вас все устраивает? — произнес тот.

— Очень хороший гроб.

— Лучший из тех, что у нас есть, не сомневайтесь. Мы старались сделать все, что могли, для вашего сына. — Голос в помещении с коврами и тяжелыми драпировками звучал глухо, как издалека.

— Могу ли я предложить вам и вашей жене чашечку кофе? Борн моментально вспомнил о яде и отказался.

— А может, бокал вина или чего-нибудь покрепче? Иногда это помогает.

— Нет, благодарю вас.

— Если вам что-нибудь понадобится, дайте нам знать. — Распорядитель выглядел разочарованным. Медленно, мягкой походкой он направился к выходу.

В этот момент в дверь ввалился грузный мужчина с багровым лицом, и съехавшим набок галстуком. Никто и глазом не успел моргнуть, как охранник навалился на толстяка и неуловимым движением крутанул его лицом к стене, уперевшись пистолетом в спину.

— Боже ты мой! — воскликнул распорядитель. — Что это?

— В чем дело, черт побери! — попытался сопротивляться мужчина.

— Стоять! — прикрикнул на него детектив, профессионально обшаривая брюки, пояс и подмышки в поисках оружия. Потом выпрямился и резко спросил: — Что вам здесь нужно?

— Я ищу моего друга.

— Какого друга?

— Мой друг, он попал под поезд! Я пришел попрощаться с ним.

— Ах, вот в чем дело, — откликнулся распорядитель. — Вы ошиблись, это в другой комнате.

— Я пришел попрощаться с моим другом, — повторил толстяк. Детектив принюхался к нему и немного отступил.

— Ладно, пойдем посмотрим, где ваш друг. А заодно проверим, насколько вы пьяны.

— Нет, — внезапно воскликнул Борн. — Не уходите!

— Я на минутку, — отозвался охранник. — Надо узнать, что это за тип.

— А если они специально подослали его, чтобы отвлечь ваше внимание? И пока вас нет, они ворвутся сюда?

— Все равно я должен его проверить. Я буду следить за дверью.

Как только они покинули помещение, у Борна от страха тошнота подступила к горлу. Клер, по-прежнему безучастная ко всему, не отрываясь, смотрела на Итена. Взглянув на сына, он почувствовал себя еще хуже. Даже когда детектив вернулся, ему не полежало. Он не мог выйти и присесть где-нибудь в сторонке, потому что Клер нельзя было оставлять одну. Он ждал, пытаясь побороть тошноту.

Минут через десять она впервые за день произнесла несколько слов. Произнесла ровным, монотонным голосом, не отводя глаз от тела.

— Ох, Рубен, ну почему? Ну почему ты не ушел тогда к своей девке. Ты не представляешь, как я жалею об этом.

Глава 17

Через два дня утром они хоронили Итена.

Священник сказал, что во время траурной церемонии нельзя читать молитвы за упокой, нельзя окроплять гроб святой водой и посыпать саван песком, изображая крест. Он добавил также, что некрещеные не могут быть внесены в церковь, после чего Борн не выдержал.

— Или все, или ничего, — бросил он. В результате церемония состоялась там же, в доме ритуальных услуг.

В несколько рядов расставили металлические стулья. Он сидел с Сарой и Клер в первом ряду, сзади — друзья, которых пришло даже больше, чем он ожидал. Уже по привычке он прикидывал — не может ли среди них оказаться человек Кесса? Двое детективов охраняли вход.

Священник прочитал разрешенные молитвы, закрыл Требник и обратился к ним с речью.

— Мы можем принять смерть стариков, — сказал он. — Они прожили свою жизнь и выполнили свой долг. И Бог в своей мудрости решил, что они готовы быть призванными Им… Но смерть молодых — вот что труднее всего понять и принять среди всех деяний Божиих. Мы смотрим сейчас на этого младенца в гробу и скорбим о том, что ему не суждено испытать радость бытия. Никогда не насладится он вкусными яствами, не обретет друзей, не познает любовь и не создаст семью. Не суждено свершить ему великие дела, стать достойным, человеком, снискать уважение людей… Во всем этом отказал ему Господь. Все пошло прахом, говорим мы.

В утешение я могу сказать, что такова Господня воля — в столь юном возрасте призвать его к вечному блаженству. Но по причинам, которые скрыты от нас. Он не позволил крестить этого ребенка. Пятно первородного греха лежит на душе его, а потому место ей уготовано лишь в преддверии ада. И это еще одна тяжкая утрата — сознавать, что он лишен возможности созерцать славу Господню, и с этим еще горше смириться.

Мы сидим по ночам в тишине наших жилищ, задавая себе вопросы и надеясь на утешение, и приходим к мысли о том, что Бог в своем бесконечном предвидении, возможно, знал, что это дитя не сможет достичь спасения, и потому уберег его от адского пламени, от геенны огненной, уготовив ему место в преддверии ада.

Если жизнь несет в себе радость, то вместе с тем она несет и боль, и страх, и болезни, и печаль… И пусть нас утешит мысль, что этому ребенку не суждено было испытать страдания, какие испытываем все мы, и что смерть его явилась милосердием по отношению к нему…

Борн перевел глаза на паутинку седых тонких волос на голове священника, подумав, что ногти и волосы продолжают расти и после смерти. И это все, что происходит с нами после смерти, сказал он себе.

Могилу выкопали в дальнем, неогороженном конце кладбища, под высоким ветвистым каштаном. Поблизости не было ни одного креста.

Борн увидел глубокую яму с бетонными стенками и таким же дном. Наверное, это для того, чтобы земля не проседала, подумал он, когда гроб и тело начнут разлагаться. Гроб сверху накрывают бетонной плитой, а лишь потом засыпают землей. Поодаль лежал приготовленный дерн. Нет уж, решил он про себя, пусть лучше меня кремируют, когда я умру.

День стоял солнечный, жаркий. Борн подумал, что слова священника о предании праха земле тоже ложь, если вспомнить о бетонных стенках. Распорядитель, сопровождавший их, шепнул, что можно уходить, но Клер не шелохнулась.

— Я останусь до конца, — сказала она. Это было единственное, что произнесла она с тех пор, когда они ездили в бюро ритуальных услуг.

— Пусть будет так, как она хочет, — произнес Борн. Распорядитель подошел к служащему кладбища, они аккуратно завели веревки под маленький гробик и начали плавно спускать его вниз, в слишком большую для него яму. Сара шагнула вперед и положила на крышку гроба венок. Борн понимал, что она не сама это придумала, ей бы просто такое в голову не пришло. Несомненно, это идея Клер.

Он посмотрел на жену. Та ответила ему долгим, тяжелым взглядом сквозь густую вуаль. Борн отвел глаза и, как только крышка и венок из белых цветов исчезли из виду, резко повернулся и зашагал прочь.

Глава 18

Только спустя много дней, Клер позволила ему спать с ней в одной постели. Она обращалась к нему, но лишь для того, чтобы позвать ужинать, или узнать, какие ему брюки надо погладить. Продукты они покупали каждый раз в новом магазине, отказались от привозного молока, запретили Саре самостоятельно ходить в школу и провожали и встречали ее на машине. Ей больше не разрешалось и играть на улице. Возле дома постоянно дежурил полицейский автомобиль, но любая машина, замедлявшая ход в пределах видимости, вызывала тревогу.

Но ничего не происходило. И чем дольше так продолжалось, тем с большим страхом Борн ждал, когда в телефонной трубке снова раздастся тот самый хриплый голос. Он стал бояться телефонных звонков. Он пытался работать, но не мог сосредоточиться ни на чем. Это состояние было ему прекрасно известно — он неоднократно описывал его в своих романах.

Если кто-то очень хочет добраться до тебя, ему ничто не помешает. Для этого существуют тысячи способов — просто нужно время.

Все свое вооружение, включая коробку с патронами, он держал теперь в холле второго этажа; в шкафу. Вебстер отговаривал его от этого, но ведь не Вебстеру угрожала смерть, а кроме того, за многие годы своей писательской практики он стал почти специалистом в этой области. Раньше оружие хранилось в специальном ящике, запирающемся на ключ, чтобы ребенок, не дай Бог, не наткнулся на него случайно. Сейчас ему пришлось показать Саре, где что находится, одновременно взяв с нее честное слово, что она не будет прикасаться к оружию без разрешения.

Однажды рано утром, спустившись из спальни, он не обнаружил охранника на его обычном месте — в холле у телефона. Более того, исчезла и вся прослушивающая аппаратура. Он кинулся к окну; полицейской машины тоже не было. Он вдруг почувствовал, что стоит всего лишь в тонкой пижаме, и резко отступил в глубь комнаты.

Через некоторое время приехал Вебстер.

— Я не смог попасть к вам раньше, — произнес он извиняющимся тоном. — Поймите, я не имею к этому никакого отношения. Это приказ шефа. Наши люди работали в три смены, круглосуточно — один у вас в доме, двое — в машине под окнами, еще двое — в патрульном автомобиле. Помножьте это на количество недель, в течение которых мы этим занимаемся, посчитайте, во что это обошлось, прикиньте также, в скольких местах они могли бы быть тоже полезны…

Лицо Борна пылало. Он едва сдерживал себя.

— Но вы же полиция! Если вы отказываетесь защищать нас, на кой черт тогда вы нужны?

— Я вас прекрасно понимаю.

— Ни черта вы не можете понять!

— И все-таки выслушайте меня. У шефа есть своя точка зрения на всю эту историю. Он говорит, если люди Кесса до сих пор ничего не предприняли, это может означать следующее. Любо они потеряли к вам интерес, либо ждут, пока мы уберемся. В любом случае нам торчать тут нет смысла. Если только мы им мешаем, можно прождать год, и все равно это ничего не даст. Они нападут только тогда, когда мы снимем охрану.

— Поэтому вы решили сэкономить время и позволить им напасть сегодня же, не так ли? Может, ваш шеф — тоже человек Кесса? Или просто бездушная скотина?

— Советую вам выбирать выражения. Я весь вечер отговаривал его от этого решения, не заставляйте меня пожалеть об этом. Я поговорил с парнями, которые вас охраняли, и они согласились время от времени заезжать к вам, чтобы сделать вид, что все остается по-старому. У вас есть мой служебный и домашний телефон. Звоните в любое время — даже если вам просто что-то померещится. Может, вам повезет, и в этом не будет необходимости. Не исключено, что шеф прав. Они убили вашего сына, напугали вас и удовлетворились этим.

— Как бы не так! Они здесь обязательно появятся.

Глава 19

Борн выскочил из машины, не захлопнув дверцу, и побежал по раскаленной от солнца автостоянке к зданию школы. Клер не отставала от него.

Под табличкой с названием школы — “Вудсайд” — их ждала молодая женщина, такая же молодая, как тот врач из “скорой помощи”. Слишком молодая. Учительница Сары. Невысокая, с коротко стриженными каштановыми волосами. В свободном зеленом платье. Примерно на пятом месяце беременности.

— В чем дело? Что случилось? — закричал он, подбегая. — Говорите же, что произошло?

Та что-то пробормотала растерянно, но он уже влетел в здание школы. Клер, задыхаясь, вбежала за ним. В гулком холле с полированными мраморными полами, пропитанном сладковатым запахом скипидара, он торопил вошедшую следом учительницу:

— Куда нам? Где она? Да говорите же, ради Бога!

— Туда, пожалуйста, — проглотив комок в горле, махнула рукой женщина. Они свернули направо и помчались по коридору мимо классных комнат и низеньких фонтанчиков с питьевой водой для малышей. Он влетел в дверь с надписью “Директор”, даже не постучав, и сразу увидел Сару, в слезах, сидящую в кресле и закутанную в одеяло. Рядом стояла медсестра. Мужчина, по всей видимости директор, при их появлении неловко встал из-за стола, прищурившись. Очки в массивной роговой оправе лежали рядом. Рукава рубашки закатаны, узел галстука распущен.

— Это была ошибка, — проговорил он. — Вы должны понять, мы не могли даже подозревать…

Борн, не обращая на него внимания, кинулся к дочке и обнял ее. Клер была рядом. Сара расплакалась с новой силой.

— Солнышко мое, что с тобой? Скажи нам, с тобой все в порядке?

Она судорожно качнула головой, так что он не смог сообразить, что это значит. И тут на полу увидел кровь.

— О Боже!

— Вы должны понять, — повторил директор.

— Господи, ты ранена, Сара? Чем? Ножом? Кто это сделал? Когда? — Он попытался развернуть одеяло, но медсестра не позволила ему это сделать.

— Не надо, — твердо произнесла она.

— Вы должны понять, — не унимался директор. Борн резко обернулся к нему. Он обратил внимание на крупные пятна пота под мышками. В кабинете стоял тяжелый, застарелый запах табака. В грязной переполненной пепельнице тлел полузатушенный окурок, другая сигарета, едва начатая, дымилась в его руке.

— Ну хорошо, черт побери. Объясните вы. Что я должен понять?

Сара заплакала в голос.

— Я едва успокоила ее, — упрекнула Борна медсестра, — а вы ее снова разволновали.

— Да-да, давайте все успокоимся, — попробовал выдавить улыбку директор. — Нам всем будет лучше.

— Чем я ее разволновал? — не понял Борн.

— Полицейский, — всхлипнула Сара и зашлась в рыданиях.

— Какой еще полицейский?

— Родненькая, постарайся рассказать нам!

— Ой; мамочка, полицейский…

— Поймите, мы ведь делали все, что могли, — заговорил директор. — Мы не знали, что произошло, знали только, что вот уже несколько недель за девочкой наблюдает полицейский. — Он глубоко затянулся, выпустив дым в сторону, и прищурился. — А сегодня появился другой…

— Не может быть!

— Он сказал, что ему нужно задать девочке несколько вопросов, потому что произошли некие новые события. Откуда мне знать, что все это значит? Мне ведь никто ничего не говорил…

— Мы хотели, чтобы она жила нормальной жизнью.

— Простите?

— Мы не могли ее все время держать дома, она становилась очень нервной. Надо было, чтобы она ходила в школу, играла с детьми, отвлеклась и быстрее забыла о том, что произошло. Если бы мы рассказали вам, в чем дело, вы бы наверняка запретили привозить ее в школу, а если бы узнали другие — все бы стали пялиться на нее… Одним словом, мы решили, что полицейского вполне достаточно, чтобы защитить ее от опасности.

— О чем вы говорите?

— Сначала расскажите мне о полицейском.

— Он появился сегодня утром и попросил отпустить девочку из класса, чтобы поговорить с ней. — Пятна пота на рубашке директора расползались все шире. — И я ему разрешил. Вы понимаете, почему я так сделал? Ну а потом кто-то из учительниц услышал крик из подвала. Она плакала и кричала, истекая кровью…

— Откуда?

— Из подвала, я же сказал.

— Да нет, откуда у нее текла кровь?

От ужасной догадки перехватило горло. Но Борну надо было услышать, как это произошло. Директор сказал, что полицейский надругался над девочкой, причем жестоко, с использованием того, что может применить вооруженный человек для этой цели. Борну стало дурно.

— Нет! Нет! — только и мог повторять он.

Глава 20

Она сидела в машине на переднем сиденье между ним и Клер.

Врачи в больнице остолбенели, когда он рассказал им, что случилось. Пришлось накладывать швы там, где ствол пистолета поранил ее тело. Сделали обезболивающий укол, вложили гигиеническую салфетку, которую надо было регулярно менять…

Кровотечение наконец остановилось и боль немного прошла.

В больнице сделали даже небольшое переливание крови и предложили оставить девочку под наблюдением, но он категорически отказался, сообщив им, что не уверен, не окажется ли на месте того полицейского какой-нибудь врач. Нет уж, лучше мы увезем ее домой.

И вот теперь Сара сидела между ними в машине с серым, как цемент, лицом.

— Почему, папа, почему он хотел мне сделать больно там?

Он ответил не сразу, соображая, как объяснить.

— Солнышко мое, помнишь, когда мама носила в животике Итена, ты спросила, как он там оказался… — Он опять замолчал, потому что представил себе это маленькое окоченевшее тельце глубоко под землей. Нога машинально придавила педаль газа. Он заметил это и сбросил скорость. — Ну так вот. Ты тогда думала, что ребенок начинает расти в животе женщины, когда она становится взрослой и выходит замуж. Ты пришла и спросила меня об этом.

Девочка придвинулась к нему поближе.

— И я сказал, что это не так.

— Рубен, прекрати, — вмещалась Клер.

— Она задала мне вопрос, и я должен на него ответить, — парировал он, продолжая. — Я сказал тебе, что мы с мамой были вместе и что мы делали, чтобы получился Итен. Это все очень хорошо. Мы с мамой оба хотели этого. И мы были счастливы друг с другом. Это делают только люди, которые любят друг друга, и если все получается хорошо, у них рождается ребенок. И тогда им становится еще лучше друг с другом.

— Но почему он хотел сделать мне больно там?

Он повернул за угол и заговорил снова:

— Сара, не каждый человек будет любить тебя, как мы. Вокруг немало других, плохих людей, которым доставляет удовольствие делать зло. Мы не знаем, почему им нравится делать нам плохо, но они хотят этого, и нам приходится обороняться от них.

— Рубен! — снова одернула его Клер.

— Я хочу ей объяснить. Понимаешь, дорогая, поэтому мы с мамой и говорим тебе — никогда не бери ничего у чужих людей, не садись в машину с теми, кого ты не знаешь. Сейчас тебе надо быть особенно осторожной с незнакомыми. Они могут быть хорошими, а могут оказаться плохими, злыми. Плохих людей очень много; это не только те, кто нас преследует, но и другие тоже. Им нравится причинять нам боль, они могут лгать нам, обкрадывать, говорить гадости просто так. Они… — Борн свернул на свою улицу и очень захотел нажать на тормоз, но передумал и прибавил газу.

Выли сирены. Толстые черные шланги тянулись вдоль улицы прямо к их дому. Он рванул вперед, не обращая внимания на шланги и толпу зевак. Пожарные в блестящих черных плащах с трудом удерживали брандспойты, извергающие мощные струи воды на крышу дома и гараж.

Из гаража вырывались языки пламени, смешиваясь с черными клубами дыма и паром. Он резко затормозил, успев подставить руку, чтобы дочка не ударилась. Открыв дверь, он выбрался из машины. Шум работающих моторов, крики, звуки сирены — все смешалось в его голове. На лицо оседали хлопья сажи, смешанные с водяными брызгами. Он увидел Вебстера, угрюмо прислонившегося к борту одной из пожарных машин. Тот тоже заметил его и медленно пошел навстречу, то и дело оглядываясь на горящее здание.

— Горит только гараж, — сказал он. — Мне доложили, что дом практически в безопасности.

Борн не откликнулся, разглядывая яркие языки пламени. В этот момент порыв ветра кинул в их сторону черные клубы дыма; жаром опалило лицо. Он обернулся и увидел, как Клер крепко прижала к себе Сару.

— Как это случилось? — наконец выдавил он.

— Пока не знаю. Я приехал следом за пожарными. Кто-то из соседей позвонил в полицию.

— Он видел, кто это сделал?

— Мой сотрудник сейчас выясняет это. Я вообще-то ехал к вам по другому делу. Учительница описала человека, который напал на вашу дочь. Мы сверились с нашим досье и обнаружили, что в полиции нет никого подходящего под это описание. Не знаю, где он достал форму, но он Точно не из наших. — Лицо и костюм Вебстера были покрыты копотью. — Что с вами? Похоже, вы не верите мне?

— Я вообще не знаю, кому мне теперь верить. Мой сын мертв, дочь изнасиловали, дом горит… Полиция не в состоянии защитить нас, и более того…

— Теперь вы получите защиту по всей форме. Шеф признал свою ошибку. Он назначил специальную бригаду для вашей охраны.

— Очень хорошо. А что, если кто-то из вас уже один раз одолжил этому типу свой мундир? И тот заявится снова?

— Здесь я бессилен. Мы ведь не можем держать отдельных людей для того, чтобы следить за полицией!

— О Господи! — вздохнул Борн. — Значит, все начинается сначала. Только еще хуже.

Глава 21

— Можете посмотреть, где все это началось, — сказал командир пожарной команды.

Задняя стенка гаража оказалась прожженной насквозь. От черной дыры во все стороны расползались какие-то, черные щупальца; черными от копоти были и уцелевшие балки на крыше.

Пожарные еще раз полили дымящиеся и шипящие головешки.

Жар от растрескавшегося бетона чувствовался сквозь подошвы ботинок. Переступая через лужи и битое стекло, Борн пробрался внутрь гаража, наткнувшись по дороге на детский велосипед Сары. Покореженная рама дымилась, от остатков сгоревших шин шел удушливый запах.

— Вон там! — махнул рукой пожарник. — Видите? — На земле у задней стены виднелись осколки бутылки. Приглядевшись, Борн все понял, но Вебстер опередил его:

— Коктейль Молотова!

Смешать одну треть жидкого мыла и две трети бензина в большой бутылке, плотно закрыть ее и прикрепить фитиль.

Все верно. Они подъехали, кто-то выскочил из машины, поджег фитиль и швырнул бутылку об стену гаража. Бутылка разбилась, горючая смесь, подобно напалму, прилипла к стене… Вот откуда такая дыра и эти странные щупальца-разводы…

Но он, оказывается, не только думал об этом, но и рассуждал вслух. Потому что командир пожарников внезапно поинтересовался:

— А откуда вам об этом известно?

Глава 22

Ничего не поделаешь, решил Борн, придется ночевать дома. Если уж суждено пережить нападение, то не стоит подвергать опасности жизнь друзей, к которым можно было бы поехать, и тем более нельзя ночевать в гостинице, где свои порядки и трудно предугадать, откуда может грозить опасность.

Он сидел в машине с женой и дочкой, когда начальник пожарной команды сообщил, что опасность возгорания ликвидирована. Сару, которой было больно идти, он отнес в дом на руках. Клер по мере сил постаралась навести порядок, но это оказалось делом непростым. Вода залила весь второй этаж и лестницу, мокрые стены почернели. Ребенка пришлось устроить в их спальне, потому что в ее комнате похозяйничали пожарные. Даже проветрив все как следует, не удалось избавиться от пропитавшего все помещение резкого запаха дыма.

Он не заметил, как Клер куда-то исчезла. Отправившись на поиски, он обнаружил ее в незапертой ванной комнате. В промокших и перепачканных джинсах, усталая и осунувшаяся, она сидела на крышке унитаза, тупо уставившись в стенку.

— Слушай, а может, тебе принять ванну? — предложил он. — Я полагаю, в ближайшее время ничего не должно произойти.

— Рубен, нам уже ничего не поможет, — вздохнула она.

— Ну что ты! Перед домом опять полиция, в холле у телефона дежурит охранник. Сейчас мы в относительной безопасности. Полезай, расслабься!

— Господи, как же я устала. У меня даже нет сил тебя ненавидеть.

Улыбка застыла на его лице. Терпение иссякло. Пожалуй, лучше пойти проверить, как там Сара.

Поднимаясь по лестнице, он услышал шум льющейся в ванну воды. Это уже кое-что; в любом случае на большее рассчитывать не приходилось.

В девять Клер уже спала рядом с Сарой, а он бродил по дому, не зажигая света. Потом покурил с детективом, сидевшим у телефона. Огоньки сигарет описывали в темноте замысловатые траектории. Наконец решил подняться наверх и прилечь. Но заснуть не удалось от запаха дыма. Он подошел к открытому окну и отодвинул штору, чтобы подышать свежим воздухом и проветриться.

Шел дождь. Он начался больше часа назад; монотонный, моросящий дождь с шорохом ложился на траву и асфальт. Борн высунулся в окно, подставив голову падающей с неба влаге, и с удовольствием вдыхал сырой, прохладный воздух. Фонарь под домом опять не горел. Несколько пробивавшихся сквозь дождь и туман тусклых огоньков в окнах домов на другой стороне улицы не могли рассеять окружающий мрак.

Уличный фонарь. Он пытался убедить себя, что весь этот страх, от которого сводило живот, — не более чем разыгравшиеся нервы. Хватит паниковать. И все-таки что-то словно толкало его от окна, и он наконец не выдержал и втянул голову обратно, стукнувшись о раму. И в этот момент вспышки разорвали ночную тьму, как фейерверк, как молнии. Пять? Восемь? Десять грохочущих вспышек? Он не успел сосчитать, сколько их там было.

Мощный залп из дробовиков с противоположной стороны улицы. Зазвенели разбитые стекла на первом этаже. Он упал на пол; почти одновременно такой же звон раздался прямо над ним. Осколки градом посыпались на спину. Дробь забарабанила по дальней стене.

Клер села в постели, не понимая, что происходит. Сара пронзительно закричала. Борн встал на колени, сердце нещадно колотилось, ледяная струйка — наверное, с мокрых волос — протекла за шиворот. Еще один залп дроби ударил в окно, усыпав комнату битым стеклом. Клер вскрикнула и вместе с ребенком скатилась с кровати на пол.

— Папа! Папочка! — истерически завопила Сара.

Выстрелы, кажется, прекратились. Борн услышал, как распахнулись дверцы патрульной машины под домом, голоса и топот ног. Не в силах унять дрожь, он поднялся и выглянул в окно. Два полицейских, разбрызгивая лужи, бежали по направлению к большим деревьям у входа.

Он тут же вспомнил о Вебстере. Нужно срочно звонить ему. Охрана наверняка уже подала сигнал тревоги, но это не важно. Все равно надо звонить Вёбстеру.

Он обогнул кровать и схватил трубку, пытаясь вспомнить телефон Вебстера. Но аппарат молчал. Ни шороха. Мертвая тишина…

— Оставайтесь здесь, — приказал он жене и дочке. — Нет, лучше в ванную, спрячьтесь там! Спрячьтесь где-нибудь, — прокричал он уже с лестницы. За спиной послышался громкий плач Сары.

Внизу он чуть не наткнулся на детектива, который стоял в коридоре у входной двери.

— Телефон не работает! — сказал Борн.

— Я знаю.

Он почувствовал пистолет охранника рядом со своим плечом и инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о перила лестницы. А если он — от Кесса?

— Спокойно. Ради Бога, не путайтесь под ногами, — хрипло бросил полицейский. — Идите наверх.

— Я хочу помочь. Скажите, что мне делать?

— Вернитесь наверх. Снаружи раздался крик.

— Это меня. Парни зовут меня, — произнес охранник и бегом кинулся в гостиную. Присев у подоконника, он заорал в темноту:

— Нормально! Тут все нормально! Ему что-то прокричали в ответ, но Борн не смог разобрать слов. Затем тот вернулся, ругаясь сквозь зубы.

— В чем там дело?

— Черт знает что, — откликнулся он. — Они обстреляли наш патруль. Парни кинулись за ними к деревьям, но одного ранили в голову. Он в сознании, но ничего не видит. — Охранник отпер входную дверь и слегка приоткрыл ее.

С улицы повеяло прохладой и сыростью.

— Подождите, что вы делаете?

— Иду туда. Надо же затащить нашего парня в дом. Борн прислушался к непрекращающемуся шороху дождя.

— Нет, оставайтесь здесь! Пусть его напарник тащит его сюда!

— Это невозможно. Он должен прикрывать нас в случае чего.

— Но вы можете прикрывать его отсюда. Ну пожалуйста! Это глупо. Не бросайте меня!

— Должен пойти я. Отсюда ни черта не видно, деревья мешают. Единственный шанс — побыстрее добраться до него и вернуться, пока у нас есть защита. — Он глубоко вздохнул и шире распахнул дверь.

— Не ходите, пожалуйста! — В отчаянии Борн схватил его за руку.

— Вы что, думаете, я сам не хотел бы остаться? Что мне очень хочется переться черт знает куда?

Глава 23

И он исчез в темноте.

Борн стоял в холле у открытой двери и слышал, как парень спустился по деревянному крыльцу, прошлепал по асфальтовой дорожке, зашуршал ботинками по мокрой траве… Потом остался только монотонный шум дождя. Рука, которой он пытался удержать полицейского, застыла на весу. Он представил себе, как тот, с пистолетом наизготовку, подбегает к дереву, падает плашмя в мокрую траву и пытается найти своего раненого товарища. Но почему до сих пор нет подмоги? Где полиция? Ни одной сирены не слышно.

Все возвращалось на круги своя. Когда умер Итен, он стоял почти так же, не находя себе места и ломая голову, куда же запропастились врачи и полиция… Яд. Кошка. Итен. Сара. Стрельба. Звонки…

Почему не слышно сирен?

Может быть, Вебстер специально запретил ими пользоваться, чтобы не спугнуть людей Кесса?

От дождя и сырости его постепенно стал пробирать озноб, который превратился в крупную дрожь, как только он подумал, что полицейские могли и не успеть вызвать по радио помощь — ведь им пришлось выскакивать из машины под огнем. Он набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание, считая про себя — один, два, три… — и одновременно прислушиваясь, не возвращается ли охранник с раненым. Он высунулся наружу, но ничего не смог разглядеть за пеленой дождя. Господи, ну где же они? Что они там возятся?

Мысль о том, что люди Кесса могут сейчас ворваться в дом, вызвала неодолимое желание захлопнуть дверь. Нет, нельзя, нужно дождаться их.

А если он дождется людей Кесса?

Когда раздались выстрелы, в близлежащих домах стали просыпаться люди. Там и тут в окнах зажигался свет. Может, это спугнуло нападавших? Может, они уже убрались?

Ничего подобного. Вспышка и звук выстрела слились, одновременно послышался чей-то крик. Этого Борну хватило, чтобы резко захлопнуть дверь и повернуть ключ. У кого-то из стрелявших был не дробовик, а мощная винтовка, потому что дробь никогда бы не пробила прочную дверь в два дюйма толщиной. Страшный удар в плечо отбросил его к стене и оглушил. Крик не прекращался. Только он доносился не с улицы — кричал он сам. Каким-то чудом он все еще стоял на ногах, схватившись за онемевшее от боли плечо, и кричал. Повернув голову, он с удивлением обнаружил, что крови не видно. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело.

В него попала не пуля, а здоровый кусок дерева. Но ему уже было не до того, потому что еще один выстрел прошиб дверь, щепки разлетелись во все стороны. Кажется, он еще кричал, когда на улице послышались залпы дробовиков и редкие ответные пистолетные выстрелы. Потом пистолеты смолкли.

Все, в ужасе подумал он. Они прикончили полицейских и сейчас доберутся до меня. До нас.

Он ринулся вверх по лестнице.

Наверху он споткнулся, все еще держась за плечо, но не упал и подбежал к шкафу, где положил оружие. На ощупь он не нашел его. Пришлось зажечь свет. Ни винтовки, ни пистолетов на месте не оказалось. Наверное, Клер убрала их подальше от Сары. Из спальни снова послышался истерический плач ребенка. Почему они его не послушались и не спрятались в ванной?

— Где оружие? Клер, куда ты его засунула?

Он обшарил все полки шкафа и наконец наткнулся на то, что искал — наверху, прикрытые одеялами. Что взять? Винтовку? Для ближнего боя она слишком велика и неудобна. Пистолет или револьвер? Вспомнились слова Вебстера: “Вы можете случайно ранить себя или даже убить и таким образом решите за них их проблемы. Ну а помимо всего, из вашего двадцать второго калибра вообще никого убить нельзя”.

Он выбрал револьвер, “ругер” с барабаном. Главное неудобство в нем заключалось в необходимости каждый раз перед выстрелом взводить курок, но зато здесь стоял “магнумовский” барабан. Когда-то он сам заменил стандартный на этот, по виду напоминающий 32-й калибр. Такая пуля, разумеется, не свалит человека с ног, но хотя бы ранит. Не много, конечно, но все-таки лучше, чем ничего.

Только сейчас он с удивлением обнаружил, что от его рук на “ругере” остались пятна крови. Он снова ощупал плечо. На рукаве тоже появились кровавые следы. Оказывается, он порезал ладони осколками тогда, в спальне, и даже не заметил этого. Плечо просто опухло и откликалось болью, когда он дрожащими руками стал снаряжать барабан.

Стрельба на улице прекратилась. Они разобрались с полицейскими и идут сюда. Борн кинулся в спальню.

— Клер, вставай! Надо уходить!

Она не шевельнулась, даже не подала виду, что слышит его. На улице раздался еще один долгий пронзительный вопль, от которого по телу пробежали мурашки. Во мраке он разглядел, что Клер сидит с Сарой на руках, покачиваясь и низко склонив голову.

— О Господи, умоляю, прости меня, грешную, — громко шептала она. — Я каюсь перед Тобой во всех моих прегрешениях и молю простить и избавить от адских мучений, потому что…

Он крикнул:

— Заткнись! Вставай сейчас же!

Сара заплакала.

— Потому что я недостаточно любила Тебя, Господи, а ведь Ты всегда был так добр ко мне. К милости Твоей призываю и клянусь Тебе, Господи…

— Хватит! — заорал он. — Мы уходим! — Он подскочил к ней и встряхнул. — Ты слышишь меня? Надо уходить!

Пощечина была столь сильной и неожиданной, что у него на миг потемнело в глазах и навернулись слезы. Он затряс головой и несколько раз моргнул, приходя в себя. Осколки стекла, засыпавшего комнату, блестели, как льдинки.

— Не смей затыкать мне рот, — услышал он ее голос. — Мы все погибнем из-за тебя.

— Правильно. Если мы останемся тут, мы все погибнем. Он неловко взял Сару на руки и прижал к груди. Сквозь рубашку он почувствовал ее теплые слезы. Он спустился с ней по лестницей быстро проскользнул мимо входной двери, опасаясь очередного выстрела, миновал гостиную и вошел в кухню. Сара оказалась довольно тяжеленькой, на повороте он пошатнулся и со всего маху ударился об острый угол плиты. Ребенка пришлось поставить на пол. Клер не было. Неужели она осталась наверху? После пощечины он решил, что она наконец пришла в себя, но, по-видимому, ошибся.

Нет, не ошибся. Она тенью показалась на пороге кухни.

А если они и на заднем дворе?

Он уже думал об этом. Но единственный способ проверить — выйти наружу. Борн повернул ключ и взялся за ручку двери. Револьвер в руке казался тяжелым и неудобным.

В ушах вновь прозвучал голос Вебстера: “Если вам придет в голову заняться преследованием этих парней, вы быстро убедитесь, что описывать охоту на человека и самому прицеливаться и спускать курок — совершенно разные вещи!”

Он никак не мог повернуть дверную ручку.

Должен был.

Но не мог.

Глава 24

Очередной крик со стороны фасада решил все. Ему показалось, что враги уже бегут к дому. Кровь бросилась ему в голову. Дрожащей рукой он распахнул дверь и прыгнул прямо с крыльца в кусты, успев крикнуть Клер: “Запри за мной!”

Ветки хлестнули по лицу. Он упал на мокрую землю, запоздало подумав, что в кустах кто-то мог быть. Дождь лил не переставая. Борн перекатился под стену дома и напряженно всмотрелся в темноту. Но никого не разглядел.

Используя кустарник как прикрытие, он пополз вперед. Да, Вебстер был прав. Борн не мог сообразить, что надо делать. А ведь ему неоднократно приходилось описывать подобные ситуации в своих романах, представляя себя на месте героя; сейчас же он производил слишком много шума, слишком громко дышал, трещал ветками, оскальзывался в грязи. Любому не составляло труда подстрелить его, ориентируясь на звук.

Как ни странно, именно это соображение и придало ему уверенности — он вел себя так неумело, что давно был бы убит, если бы кто-то подстерегал его здесь.

Если, конечно, они просто не ждут, когда выйдут Сара и Клер.

Но думать об этом некогда.

Он смутно различал пространство двора — кусты, деревья, качели Сары. Враг мог скрываться в любом месте. Дальше, за белым забором, начинался соседний участок. Люди в этом доме наверняка должны были проснуться от выстрелов. Но ни одно окно не горело, хотя со всех сторон можно было различить отсветы огней. Может, соседей просто нет дома?

А может, их захватили люди Кесса? Из-за меня? Об этом тоже некогда рассуждать. Вперед!

Он выбрался из кустов и прыгнул в заросли по другую сторону крыльца. Плечо болело невыносимо. Револьвер пришлось взять в левую руку. С левой он стрелял плохо, но это не важно. Если в кустах кто-то есть, выстрелить он все равно не успеет.

Сама мысль о том, что ему удастся кого-то обнаружить первым, показалась смешной. Он не знал самых элементарных вещей — например, следует ли ему забраться в глубь кустарника, или держаться с краю, иди вообще поступать иначе? Он просто обманывает сам себя.

И Борн решил выбраться на открытое пространство. Только подставив себя как мишень, он мог проверить, таится ли опасность на заднем дворе. Что-то почудилось ему, и Борн резко обернулся, но никого не увидел.

Дождь усилился. Мокрая одежда прилипла к телу, вызывая дрожь. Утирая с лица капли дождя, он пригнулся и пошел вдоль кустов, пока не наткнулся на стену дома. Никого нет.

Его уже начало просто трясти от холода.

Шевелись, приказал он себе. Еще немного. Давай, вперед. Осталось совсем чуть-чуть.

Но не смог.

Ну давай же, быстрее! Проверь забор, забирай Сару и Клер и сматывайся отсюда к чертовой матери!

Только сознание, что за забором они будут в безопасности, заставило его двинуться с места. На полпути он заметил справа от себя какую-то тень. Кажется, за кленом. Было такое ощущение, что его темный ствол раздвоился.

— Стой, черт побери! — услышал он мужской голос и кинулся к дому, но поскользнулся и плюхнулся в грязь. Сзади еще раз кто-то чертыхнулся, и прогремели выстрелы. Пули просвистели над головой и врезались в стену. Он пополз в заросли.

— Рубен! — пронзительно вскрикнула Клер.

Заткнись, произнес он мысленно. Оказавшись в кустах, он встал, низко пригибаясь, и сделал четыре выстрела в том направлении, откуда слышал голос. Никакого силуэта он больше не видел. Во дворе все стихло. Слышался только шум дождя, какие-то голоса на улице и отдаленные звуки сирен. Сирены! Наконец-то едет полиция.

— Рубен! — снова позвала его Клер.

Заткнись, повторил он. Не вздумай открывать дверь. Он не мог ей ответить, опасаясь обнаружить себя. Вдруг откуда-то справа послышался стон. Не понимая, куда стрелять, он поразился другому: оказывается, он сумел-таки спустить курок и готов сделать это еще раз! Пожалуй, Вебстер немного ошибся.

Завывание сирен приближалось, а неподалеку стон становился громче, перемежаясь хриплыми булькающими звуками, словно жидкость клокотала в горле.

Эти кусты — просто чепуха, подумал он. Они только создают иллюзию безопасности, не обеспечивая реального укрытия. Любому заметно, как он тут копошится. Но почему же до сих пор никто этим не воспользовался? Почему он до сих пор жив?

Потому что здесь больше никого нет.

Снова раздался стон, переходящий в захлебывающийся кашель. Борн пополз к клену. В этот момент дверь дома открылась и он тут же проорал:

— Закрой!.. Черт побери, закрой сейчас же!

Неподалеку от клена на клумбе он обнаружил человека, лежавшего навзничь. Что-то темное заливало нижнюю часть лица и шею. Он изредка моргал и стонал, пытаясь дотянуться рукой до пистолета, упавшего поодаль. Борн шагнул и подхватил оружие — мощный “магнум”, совсем не такая игрушка, как у него. Он взвел курок и прицелился в голову лежащего, но, заметив, что глаза у того уже остекленели, опустил пистолет.

Дождь еще усилился. Сирены завывали уже совсем рядом. Борн, поскальзываясь, побежал к дому, взлетел на крыльцо и рванул дверь.

— Пошли! — выдохнул он.

— Ты цел?

— Все в порядке. Пошли быстрее!

— Ты слышишь сирены? Теперь мы в безопасности. Помощь пришла.

— Клер, мы уходим. Теперь я сомневаюсь даже в Вебстере, хотя и доверял ему. Нас спасет только одно — исчезнуть, уехать туда, где нас никто не знает. — Он почувствовал на себе ее пристальный взгляд. — Клер, это наш единственный шанс. Мы не можем здесь оставаться. Они пришли сегодня. Они могут прийти через полгода. Мы должны… — горло перехватило… — бежать!

Он с надрывом выкрикнул это слово, и на глаза навернулись слезы. Подхватив Сару на руки, он решительно шагнул к двери во двор. Со стороны парадного входа вовсю завывали сирены.

— Рубен, я не хочу! — воскликнула за спиной Клер. Он мгновенно понял все, что крылось за этой простой фразой: она пойдет с ним. Она не может сказать это прямо, и ей действительно тяжело покидать дом, но она не отказывается идти.

— Я понимаю, — ответил он, бросая прощальный взгляд на свое жилище. — Господи, я тоже не хочу!

Они почти миновали задний двор, когда сильно забарабанили в парадную дверь. Борн передал дочку жене и перебрался через забор. Потом протянул руки, принял Сару и подождал, пока перелезет Клер. Они осторожно миновали чужой темный и тихий дом. Борн выглянул на параллельную улицу, посмотрел направо, затем налево… Сара, вся промокшая, судорожно всхлипывала у него на плече.

У него самого по лицу текли слезы, смешиваясь со струйками дождя и оставляя на губах солоноватый привкус. Неловко прижимая к себе ребенка, он перебежал улицу. Клер, не отставая, держалась чуть сзади. Только когда они свернули за угол и оказались еще в одном дворе, он с уверенностью мог сказать, что их никто не преследует.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

— Папа, мы скоро придем?

— Скоро. Вон за тем поворотом.

Они шли на юг по проселочной дороге вдоль подножия холмов. Слева простирались луга, справа возвышались лесистые склоны, поросшие желтеющим кизилом, осинами, тополями. Над ними виднелись вечнозеленые хвойные леса, а еще выше, вдали, — снежные пики скалистых гор. Денек выдался солнечным и теплым, как раз для прогулок. Борн шагал, на ходу срывая листочки с ветвей, нависающих над дорогой.

После долгого размышления он решил, что лучше отправиться к агенту по продаже недвижимости одному. В этих местах компания из трех человек — мужчина, женщина и ребенок — слишком бросалась в глаза, а исключить того, что их будут искать, он не мог. Его самого, конечно, тоже запомнят, но он предусмотрительно отпустил бороду и представлялся под другим именем. Еще одна опасность заключалась в том, что он мог расплачиваться только наличными, и других купюр, кроме двадцатидолларовых, у него не было. Это может показаться подозрительным, поэтому он решил сказать, что хочет взять дом в аренду, на сезон осенней охоты. В таком случае можно дать наличными за месяц, а потом доплачивать — это вполне естественно.

Ему предложили целых три дома на выбор. Борн был готов согласиться на первый, но подумал, что спешка ни к чему, поэтому осмотрел вместе с агентом два других, после чего они вернулись в офис, где он расплатился и подписал бумаги.

— Это изумительное место, мистер Уиттэкер, — убеждал его агент. — Совершенно не понимаю, почему его до сих пор ни кто не занял. Уверен, что вы будете довольны. Кстати, что вы предпочитаете?

— В смысле?

— Я имею в виду охоту. На кого вы любите охотиться?

— А-а-а… На лося. Раньше я предпочитал оленей, но теперь мне захотелось чего-нибудь покрупнее.

— Прекрасно вас понимаю. У меня есть друг, которому только лося и подавай, но, к сожалению, в наших местах их осталось мало, и люди записываются, чтобы получить лицензии, которые разыгрываются в лотерею. Моему другу еще ни разу не повезло.

— Вот я и хочу осмотреться для начала.

— Простите?

— Да нет, ничего. Все в порядке.

Борн вернулся к жене и дочери, ожидавшим его в ущелье, они купили рюкзаки, набили их провизией и направились к дому. Через пять миль они добрались до поворота, от которого вверх по склону шла еле заметная заросшая колея, петляющая между деревьев. Ярдов через тридцать лес внезапно кончился, и они очутились на просторном горном лугу с огромными валунами и зарослями шалфея. Ветер волнами ходил по высокой траве. Все на мгновение замерли, вдыхая свежий чистый воздух. Полуденное солнце заметно припекало.

— А вот на голову мы ничего не взяли! — воскликнул Борн. — Нам теперь помногу придется находиться на солнце, недолго и солнечный удар получить! — Где же наш дом, папа? Я его не вижу!

— Скоро увидишь, детка. Уверен, он тебе понравится! Тебе придется его полюбить, добавил он про себя. Все равно ничего другого у нас пока нет.

Дорога пошла круче в гору, и они с трудом преодолевали последние ярды, помогая друг другу. На вершине холма Клер замерла, ахнув:

— Рубен!

Он даже не понял, какие чувства она хотела выразить этим восклицанием, и переспросил:

— Тебе нравится?

— Я просто в восторге!

Он почувствовал прилив гордости. На плоской вершине холма, в дальней ее части, стоял двухэтажный особнячок. Оштукатуренный сруб из толстенных бревен покоился на высоком фундаменте из массивных валунов. Перед крыльцом можно было различить колодец, крышу венчала маленькая башенка. Два окна располагались по обе стороны от входной двери, к которой вела мощенная камнем тропинка. Слева от дома стоял еще и сарай.

Первым делом Сара побежала к колодцу, подняла крышку и заглянула внутрь.

— Осторожней, доченька! — окликнула ее Клер.

— Мамочка, там водичка!

— Ну конечно, — покровительственно откликнулся Борн. — Это колодец. Мы будем брать из него воду для питья. Крыша не течет, — продолжил он, обращаясь к Клер, — камин хороший. В кухне большая чугунная печь. Здесь можно жить хоть круглый год, ни в чем не нуждаясь. Тебе нравится? Правда?

Клер обернулась и посмотрела на уходящий вниз травянистый склон, на дорогу, вьющуюся под холмом… Потом перевела взгляд на горные вершины, широко развела руки в стороны и зажмурилась, подставив лицо солнцу.

— Замечательно. Все просто отлично, — произнесла она и впервые после смерти Итена прильнула к нему на мгновение, потом отстранилась и поспешила по заросшей тропинке к дому.

— Единственное, что мне здесь не нравится, — пробормотал он, шагая вслед, — так это деревья за домом. Впереди все прекрасно — на этом склоне все видно как на ладони, а вот деревья… Слишком хорошее укрытие…

Клер не слышала его, потому что уже стояла у двери и изо всех сил дергала за ручку.

— Я не могу открыть, ее, наверное, заклинило!

— А ты вот этим попробуй, — предложил Борн, протягивая ключ.

Она скользнула внутрь. От затхлого воздуха, перехватило дыхание. Клер увидела серые пыльные чехлы на мебели, засохшие листья в камине и паутину по углам. Она быстро раздвинула занавески, распахнула окна и двинулась дальше.

Он обернулся и заметил, что дочка от колодца уже переместилась к сараю и стояла у его открытой двери, заглядывая внутрь.

— Папа, тут какое-то странное сиденье! С дыркой!

— Ничего странного. Это туалет.

— Как это?

— Очень просто. Приходишь, садишься и делаешь все свои дела.

— Правда?

— Конечно. В старину все так жили.

— А как же быть, когда холодно и снег?

— Не сидеть долго, — улыбнулся он. Сара захихикала. — Ну пойдем посмотрим, чем там мама занимается.

Когда они вошли в дом, Клер уже наспех прибрала одну из комнат и осматривала кухню. Пол в кухне был каменный; посередине стоял большой деревянный стол, на одной стене висели шкафы для посуды и провизии, под окном — раковина, вдоль другой стены — массивная восьмиконфорочная плита, которую надо было топить дровами. Клер вернулась в комнату и, засучив рукава, принялась снимать и сворачивать чехлы, вздымая облачка пыли.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Нормально, — ответила Клер. — Не знаю твоих планов, но неплохо бы залить котел и нагреть воды. Когда я разберусь со всем этим, у меня огромное желание залезть в горячую ванну и лежать там долго-долго. И вот что еще…

— Говори, я сделаю все, что ты скажешь!

— После того как ты затопишь печку, налей себе стакан, сядь и подумай, что бы нам приготовить на ужин.

— Спагетти! — вдруг откликнулась Сара.

— Замечательно! — поддержал он.

Они принесли с собой много консервов, в том числе и спагетти с ветчиной. Холодильника, как Борн обнаружил еще в первый приезд сюда, в доме не было, да и что ему тут делать, если электричества здесь нет? Зимой, когда выпадет снег, мясо можно хранить в специальном ящике со льдом, а пока он полагался только на консервы. Борн принес дров для водонагревателя и печки из поленницы, сложенной за домом, и развел огонь.

Вечером они втроем устроились за большим круглым столом, в центре которого горел масляный светильник, и дружно ели спагетти с ветчиной, поливая все кетчупом и макая хлеб в подбивку. Даже Клер, которая обычно скептически относилась к консервированной пище, ела с аппетитом, а он настолько проголодался, что обжег себе нёбо.

— О Господи! — то и дело счастливо вздыхал он. — Боже милостивый, как хорошо! — Он покончил с ужином и тщательно вытер корочкой хлеба остатки соуса.

Подогрев немного воды, Клер вымыла посуду, и они перебрались в гостиную. Устроившись в кресле, он плеснул себе еще немного в стакан и расслабился, наслаждаясь запахом горящих в печке дров.

— Папа, а мы долго здесь будем жить? — спросила Сара, примостившаяся на диванчике.

— Не знаю. Может быть, до весны, если не станет слишком холодно. Я еще не думал об этом. А что? Ты боишься здесь заскучать?

— Нет, мне просто интересно, сможем мы покататься на санках, когда выпадет снег?

— Ну, это я тебе обещаю! Нам тут будет чем заняться, не беспокойся.

Сара сдержала зевок.

— А сейчас, я полагаю, тебе пора в постель.

— Не хочу спать. Хочу с вами.

— Солнышко, ты устала. Пойдем. Завтра у нас много дел. Мне надо скосить траву перед домом. Ты мне поможешь?

— Мне не хочется… Спать не хочется!

— Не бойся, твоя кровать вот здесь, прямо за стенкой. Мы же рядом! И ты будешь не одна — мы с мамой тоже скоро придем. — Он встал из кресла и подошел к ней. — Пойдем, малышка!

Она не шевельнулась, но и не сопротивлялась, когда он поднял ее на руки и отнес в спальню. Просторная кровать с металлическими спинками была покрыта толстым стеганым одеялом. Пижамку они не захватили, поэтому он разрешил ей не раздеваться, только снять носочки. Уложив дочку, он подоткнул одеяло, поцеловал и подошел закрыть окно. Выглянув на всякий случай наружу, он ничего не смог рассмотреть в темноте.

— Папа!

Он обернулся.

— Можно, я буду спать со светом? Сара лежала под одеялом — такая маленькая в этой, большой, мягкой постели — и смотрела на него.

— Ну конечно, можно. Этот дом пока еще чужой для всех нас, сейчас зажгу, тебе будет спокойней.

Он снял стекло с керосиновой лампы на столике рядом с кроватью, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Потом вернул стекло на место, подождал, пока пламя разгорится, и подкрутил фитиль, оставив слабый желтоватый огонек.

— Если тебе ночью захочется в туалет, разбуди меня, я тебя провожу, — сказал он, поцеловал дочку еще раз и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Клер стояла у левого окна и смотрела на северо-восток.

— Отсюда видны огни города, — сказала она. Пожалуй, это были не огни, а скорее слабо мерцающее зарево у горизонта. Борн подошел и встал рядом. Оба какое-то время молчали, а потом он вдруг обнял ее и сказал тихо:

— Все будет хорошо.

— Конечно, — ответила Клер. Но ему почудилось какое-то сомнение в ее голосе. Она отвернулась от окна и прижалась к нему грудью. Борн отвел прядь волос от ее лица и поцеловал куда-то за ухом.

— А как же Сара? Она услышит…

— Мы не будем шуметь, — успокоил он.

Потом, когда он сидел в темной гостиной, устремив, взгляд на далекое ночное зарево, пришла мысль: если кому-то захочется застать их врасплох, нет ничего легче, чем подождать за сараем, когда они пойдут в уборную… И никакого шанса на спасение не оставалось, ворвись кто-нибудь в дом, пока они тут на полу занимались любовью.

Глава 2

— Вы продаете лошадей?

— Может быть… Это зависит…

— От чего?

— От многих вещей. Например, от того, зачем они вам нужны, от того, насколько вы в них разбираетесь, наконец, от того, сколько вы собираетесь заплатить.

Борн стоял на растрескавшейся от солнца земле заднего двора ранчо и разглядывал старика хозяина, который откровенно изучал его. Борн долго думал, на какое ранчо ему отправиться — на это, северное, ближе к городу, или подальше, на юг, где располагались еще два. Из осторожности он поехал на юг, но его все равно послали сюда. Жилище выглядело неприглядно — дом покосился и осел в землю, окна грязные, цветочные клумбы давно засохли…

Старик распахнул дверь и вышел к нему, что-то жуя.

— Простите, я не хотел отрывать вас от еды!

— Ничего, я уже пообедал.

Старик с дряблым морщинистым лицом был одет в ковбойские сапоги, выцветшие джинсы и рубаху из грубой ткани навыпуск с темными пятнами пота под мышками. Он сутулился, но под закатанными рукавами угадывались крепкие еще мускулы.

— Так какие лошади вам нужны? — повторил он.

— Мне надо перевезти снаряжение в горы. Я собираюсь заняться охотой.

— Сколько вам нужно?

— Три. Одна — под седло, две — для поклажи.

— Вы поедете сами?

— Да, мне уже приходилось этим заниматься.

— Ваше дело. Только учтите, что лошадки — не голуби, и если с вами в горах что-нибудь случится, они не прилетят сюда с посланием.

Старик направился к сараю, такому же дряхлому и облезлому, как и дом. Борн последовал за ним. За сараем располагался загон с желобом для воды и кормушкой. Яркое солнце слепило глаза.

— Вот, смотрите сами, — предложил хозяин, продолжая что-то жевать. — Все они здесь. Я теперь с лошадьми не работаю, сдаю землю в аренду парню, который живет неподалеку. А лошадок оставил, просто чтобы было чем время занять.

— Именно так этот парень мне и сказал. Он считает, что вы не прочь расстаться с несколькими.

— Может быть… Вы хорошо знаете лошадей? — Старик облокотился на ограду, поглядывая на загон.

— Немного знаю.

— Ну и какие три из них лучше? Ах вот в чем дело, подумал Борн. Старик совсем не прочь продать их, только не первому встречному, а человеку, который понимает толк в лошадях. Придется это доказывать.

Они вошли в загон, и лошади подняли головы — шесть кобыл, три из них гнедые, одна рыжая, одна каурая и еще одна пегая, все коренастые, с крепкими ляжками, за исключением пегой — пониже ростом и помельче, с маленькой головой, как последыш.

Борн постоял, приглядываясь и давая им привыкнуть к себе, потом двинулся вперед и протянул ладонь к морде каурой. Она доверчиво ткнулась губами в руку, обнюхала и стала легонько подталкивать ее, выпрашивая угощение. Две лошадки кружили поодаль, остальные стояли и разглядывали незнакомца. Он погладил каурую, потрепал ее по холке, отступил назад и с силой хлопнул по крупу, принуждая бежать. Потом перешел к пегой, погладил и тоже похлопал по ляжке. Лошади послушно побежали по кругу; постепенно к ним присоединились остальные, и Борн отошел к забору, чтобы как следует рассмотреть их на бегу.

Сказав старику, что немного знаком с лошадьми, Борн не солгал, но и не сказал всей правды. Непосредственный контакт с ними был у него один раз, когда для работы над очередным романом ему пришлось брать уроки верховой езды. Тогда же он прочел несколько книг по коневодству. Если тот роман оказался удачным, то в основном как раз благодаря небольшой практике и освоению теории этого дела. Ну что ж, сказал он себе. Посмотрим, как ты умеешь применять свои знания в жизни.

— Каурая слепа на один глаз, — обратился он к старику. — Не могу сейчас сказать, что это — несчастный случай или катаракта, которая скоро перекинется и на второй…

— Она такой родилась. Но я не смог пристрелить ее. Мои внуки ее очень любили и часто катались на ней.

— У одной гнедой сломана правая передняя подкова, но это ерунда, если своевременно ей заняться. Две другие выглядят вполне прилично, хотя, конечно, стареют и в полную силу смогут работать год-два, не больше; А вот у рыжей дела похуже — у нее опухоль в верхней части берцовой кости, и это мне совсем не нравится…

— Отложение солей.

— Нет, я так не думаю. Что говорит ветеринар?

— Именно это он и говорит — отложение солей.

— Ничего подобного. Смотрите, на бегу она словно лягает сама себя и когда-нибудь просто покалечится. О пегой не могу сказать ничего определенного. Непонятно, больна она или просто такая от рождения. К ней надо присматриваться.

— Ну и что же вы решили?

— Несомненно, лучше всех — гнедые. Но остальные тоже годятся для работы, если за ними правильно ухаживать. Впрочем, сомневаюсь, что рыжая проживет еще год, а пегую просто нельзя нагружать. В общем, если вы решили продавать, как раз последних я бы и взял…

— Я еще не решил. Вам нужны две лошади для поклажи, стало быть, у вас много вещей?

— Нет, — покачал головой Борн. — Одна — для поклажи, другая — для зерна и овса.

— Хм, я бы поступил точно так же. А почему вы не хотите взять их напрокат? Когда закончится охотничий сезон или выпадет глубокий снег — они вам не понадобятся. Почему бы вам не сэкономить деньги?

Борн снова отрицательно покачал головой.

— Если в горах с одной из них что-нибудь случится, я хочу быть уверен, что мне придется пристрелить собственную лошадь, а не чужую. К тому же я буду испытывать ощущение, будто вы подсматриваете мне через плечо за своей собственностью. Когда они станут мне не нужны, я продам их вам обратно — дешевле, разумеется. Разница в цене будет, равна стоимости аренды, зато все это время лошади будут моими.

Старик задумался.

— Неплохо, — произнес он и опять пожевал губами. — Все по-честному. Совсем неплохо.

— Ну что, тогда по рукам?

— Не сейчас. Мы не обговорили еще одну вещь.

— Какую?

— Цена. Сколько вы заплатите? Кстати, как вы относитесь к пшеничному спирту?

— Никогда не пробовал.

— Уверяю, он вам понравится. Почему бы нам не пойти в дом и не пропустить по паре стаканчиков?

Глава 3

Он зафиксировал тот момент, когда они обратили на него внимание. Он как раз только что вышел из магазина металлоизделий, где приобрел себе шикарную портупею для “трофейного” “магнума”. Теперь он выглядел словно парень из вестерна — револьвер отлично подошел к широкой, дюйма в три, кожаной портупее с патронташем и кожаным ремешком, чтобы по-ковбойски привязывать кобуру к бедру. Правда, Борн не собирался пользоваться этим ремешком — ни к чему, да и движения сковывает, но все равно все это выглядело щегольски. Главное, теперь не нужно будет совать револьвер за пояс и таскать патроны в карманах, гуляя с Сарой по лесу. Он прикупил еще коробку патронов и уложил все в рюкзак.

Он сам не знал, что заставило его бросить взгляд на противоположную сторону улицы.

Два парня в джинсах шагали по тротуару навстречу. Единственное, что отличало их от остальных, — шерстяные охотничьи рубашки в крупную красную клетку, поверх которых были накинуты полевые армейские куртки цвета хаки. Один из них, уставившись на Борна, толкнул другого локтем. Борн не подал вида, что обратил на это внимание, просто постоял некоторое время, поправляя лямки рюкзака, потом проводил взглядом проехавший мимо почтовый грузовичок и неторопливо двинулся по тротуару.

Все это происходило в пятницу. Стояла отличная солнечная теплая погода. Уличные часы показывали одну минуту четвертого. На всем протяжении улицы у тротуаров стояли легковые и грузовые автомобили, владельцы которых приехали в город по делам: получить наличные в банке, заняться покупками и поразвлечься, отметив начинающийся уик-энд. Мужчина с двумя мешками, вывалившийся из бакалейной лавки, едва не наскочил на женщину, толкающую перед собой коляску с младенцем.

Не суетись, сказал себе Борн, обнаружив, что невольно ускорил шаги, и заставил себя идти помедленнее.

Только не суетись. Может быть, все это ерунда. Может, тот парень просто обратив внимание на какую-нибудь девушку рядом. Может, они приняли тебя за кого-нибудь из своих знакомых.

Черта с два!

Он не позволил себе оглянуться и посмотреть, преследуют ли они его, хотя очень хотел это сделать. Все-таки он дотерпел до ближайшей витрины и остановился перед ней, якобы разглядывая бритвы и кремы в ярких упаковках. И сразу же увидел в стекле их отражение: они стояли почти прямо за спиной на другой стороне улицы и не сводили с него глаз.

Витрина принадлежала аптеке; не раздумывая, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Как им удалось отыскать его так быстро?

Дело не в том, что быстро, как им вообще удалось разыскать его?

— Мне нужна самая большая аптечка первой помощи, самая большая, что у вас есть, — обратился он к миловидной продавщице в белом халатике. — И еще аспирин и поливитамины.

Он задумался о том, что еще может пригодиться. Что он упустил? Напряженное размышление, видимо, как-то отразилось на его лице, потому что девушка странно посмотрела на него, но ничего не сказала и ушла выполнять заказ.

В аптеке сильно пахло лекарствами.

Нож! Вот что он забыл. В том же магазине металлоизделий он забыл купить себе хороший нож. Прикрываясь стеклянным шкафчиком с какими-то лаками и жидкостями для ванн, он высматривал, что происходит на улице. Те двое переходили улицу. Вот они пропустили мотоциклиста, затем двинулись дальше и спрятались между двумя машинами у тротуара.

— Пожалуйста, сэр! — услышал он голос сзади. Девушка укладывала его покупки в большой бумажный мешок. — С вас восемь долларов семьдесят центов.

Он протянул ей десять долларов и взял пакет.

— Ваша сдача, сэр! Но он уже был в дверях.

Они стояли по-прежнему между машинами и наблюдали за ним. Близнецы, подумал он, сворачивая налево, к магазину металлоизделий. Оба высокие, светловолосые, с худощавыми лицами, тонкогубые, с короткой стрижкой. Он повернулся к ним спиной и бросил взгляд на отражение в витрине: они двинулись следом.

— Привет еще раз! — воскликнул продавец, завидев его.

— Мне нужен нож.

— Какая модель вас интересует?

— Все равно.

В этот момент звякнул колокольчик, дверь отворилась, и один их этих парней вошел внутрь, увидел Борна и направился к стойке с удочками.

— Я хотел спросить, какого вида нож вам нужен — с коротким или длинным лезвием, с широким…

— Прямое лезвие дюймов пять длиной, обоюдоострое, и широкая, крепкая рукоятка.

— Серьезная вещь, — оценил продавец.

Пол в магазине был усыпан опилками. Парень у стойки с удочками уже перестал перебирать их и откровенно смотрел на Борна.

— Что вы скажете об этом? — Продавец положил на прилавок поднос с ножами, выбрал один и протянул ему. Это был настоящий кинжал с тускло блестящим лезвием, с рукояткой из темного дерева и металлическим эфесом, предохраняющим руку.

— Мне еще нужен чехол.

— Разумеется, ножны входят в комплект. Сэр, я займусь вами через минуту, — повернулся продавец в сторону парня у стойки с удочками.

— Я просто присматриваюсь, — ответил тот.

Борн расплатился и вышел на улицу. Парень, которого он уже про себя окрестил близнецом, последовал за ним. Но второй близнец уже был не один. Рядом оказался еще один тип, одетый точно так же, как они, с такой же прической, но повыше и покрупнее, с квадратным лицом и усами. В руках он держал винтовку с оптическим прицелом.

Троица шла за ним буквально по пятам, поэтому Борну пришлось заскочить в первое же подходящее помещение. Это оказалось маленькое кафе — стойка в виде подковы, за ней старинная металлическая кофеварка, нарезанный на куски торт-безе в холодильнике за стеклянной дверцей, машинка для приготовления гамбургеров… Несколько мужчин в ковбойских шляпах сидели у стойки и в паре кабинок. Пожилая женщина с наколкой на голове возилась с грилем.

— Один гамбургер, пожалуйста! — произнес он и занял свободную кабинку.

— Три кофе! — донеслось из соседней. Он с трудом удержал себя от желания заглянуть туда.

Он все понял. Это его литературный агент, больше просто некому. Только через него можно было напасть на след. Они, должно быть, направили своих людей в Нью-Йорк и Бог знает, что они с ним могли сделать, чтобы вытрясти нужные сведения. Конечно, не стоило вообще звонить в Нью-Йорк.

А как бы иначе он получил деньги?

Конечно, можно было бы сказать, чтобы агент отправил их в другой город…

Они все равно рано или поздно выследили бы его. Просто ездили бы по всем городкам в округе и когда-нибудь да наткнулись.

Гамбургер напоминал по вкусу опилки.

— Послушайте! Вы должны это прекратить! — Он встал и подошел к ним.

— Я вас не понимаю, — откликнулся усатый, придвигая ближе к себе винтовку, которая стояла прикладом на полу.

— Черт побери, все вы отлично понимаете. Я требую это прекратить!

Усатый нахмурился. Он посмотрел на близнецов, сидевших напротив.

— Может, вы знаете, о чем он говорит?

— Понятия не имею, — ответил один.

— И я тоже, — поддержал его другой.

— Вы следите за мной! Вы преследуете меня с тех пор, как я первый раз еще вышел из магазина металлоизделий.

— Ах, металлоизделий! — догадался один из близнецов. — Припоминаю, я видел этого типа, когда зашел выбрать удочку!

— Хватит дурака валять!

На него уже все стали обращать внимание. Пожилая женщина замерла, забыв о подгорающих гамбургерах. Все замолчали.

— Слушай, приятель, ты тут полегче, — начал усатый. — Я, конечно, понимаю, нынче жарко, и могу догадаться, что у тебя дома неприятности, но ты относись ко всему попроще. Я знаю, такие передряги на всех плохо отражаются. Послушай, что я тебе скажу. Если уж ты так уверен, что мы следим за тобой, почему бы нам не выйти и не потолковать снаружи? А люди пусть, спокойно поедят.

— Нет! — выкрикнул он, пошатнувшись и опираясь свободной рукой о край стола. — Нет! — повторил он сдавленным голосом, стараясь убедительно имитировать приступ рвоты. Если они не поверят — ему конец. Он согнулся, исподлобья взглянул, где находится туалет, и нетвердой походкой поплелся туда. Протискиваясь с рюкзаком через вращающуюся дверь, он думал только об одном: а вдруг в этом коридоре ничего нет, кроме туалета? Но ему повезло. Он увидел запасной выход, и дверь оказалась открытой.

По узкой дорожке, заваленной мусором и пустыми банками, он кинулся бежать прочь.

Глава 4

— Клер! — кричал он, задыхаясь от быстрого подъема по крутому склону. Он споткнулся и упал лицом вниз. Сухая трава колола щеку, глаза заливал пот, на зубах скрипела пыль. Он кое-как встал и на дрожащих ногах продолжил свой путь.

Он очень спешил. Он был уверен, что оторвался от них, петляя по городу и выбравшись в поле совсем с другой стороны.

Очевидно, они не знали, где он живет, иначе давно бы уже просто поджидали его на этой дороге. Значит, у них два варианта: либо кружить по городу на машине, либо попытаться навести справки — у того же продавца металлоизделий или у агента по продаже недвижимости. Если им это удастся, минут через пятнадцать, в лучшем случае через полчаса они будут здесь.

Он еще раз позвал Клер. На губах застыла твердая соленая корка — должно быть, он поранился, когда упал по дороге. Поднявшись на вершину холма, он обнаружил Сару.

— Где мама? — задыхаясь, прохрипел он.

— Дома.

— Я спешу, объяснять некогда. Лежи здесь и следи за дорогой. — Сердце колотилось у горла, внутри все горело. — Следи и кричи что есть мочи, когда увидишь кого-нибудь, ладно?

Она попыталась что-то спросить, но он остановил ее.

— Никаких вопросов. Делай, как я сказал! — Он положил руку ей на плечо, придавливая к земле, и побежал к дому. Клер стояла в дверях с застывшим лицом.

— Боже, Неужели?..

— Я встретил троих в городе. Думаю, они идут за мной. Надо быстро собраться и уматывать отсюда.

— Ты уверен? Не может быть, что ты ошибся?

— Абсолютно. — Он скинул рюкзак, вытащил портупею и застегнул на себе. Проверив, заряжен ли “магнум”, сунул его в кобуру. К поясу пристегнул новый нож.

— Давай быстро упаковывай два наших рюкзака, бери седельные сумки и через заднюю дверь выноси их наружу. Не забудь взять одеяла.

— Папа, кто-то идет сюда! — закричала Сара. Они с Клер переглянулись.

— Жди меня у начала тропы, — бросил он и побежал к Саре. Та уже встала во весь рост и кричала, показывая вниз:

— Кто-то идет! Там кто-то идет!

— Ложись! — грубо толкнул он ее и по-пластунски подполз к краю скалы. Они действительно шли сюда — трое в красных клетчатых рубашках, джинсах и полевых куртках. Они шли по дороге, мелькая между деревьев, по направлению к склону. Кажется, это та самая троица, только сейчас у каждого в руках винтовка, а не только у усатого… Нет, ни у одного из них усов не было, и вообще один был довольно полный, другой — круглолицый… Это не близнецы! Совсем другие люди. Выходит, они сменяют друг друга. И настолько уверены в себе, что даже не маскируются. А может, кто-то сейчас подбирается со стороны леса?

Он вернулся к дочери.

— Вставай! Пойдем, мама ждет нас на тропинке. Но она осталась лежать, схватившись за живот и тяжело дыша. Ему пришлось приподнять ее, поставить на ноги и буквально потащить за собой.

— Быстрее, солнышко! Надо бежать!

Направив ее по тропинке к матери, он взлетел вверх по лестнице в башенку. Это было единственное место, откуда он мог дать им отпор, замедлить их продвижение, заставить думать, что он будет держать оборону в доме. Борн подобрался к открытому окошку, выставил ружье и три раза выстрелил наугад. Приклад больно бил в плечо. Он заметил, что они бросились врассыпную, и прыжками кинулся вниз. Над головой со звоном разбилось стекло. Издалека донесся звук выстрела. Через кухню он выскочил на заднее крыльцо и помчался по тропе, где под деревьями его ждали Сара и Клер.

— Что там за выстрелы? — спросила Клер.

— Это я стрелял, не бойся.

И они побежали. Он закинул на каждое плечо по рюкзаку, Клер волокла седельные сумки, впереди всех неслась Сара. В лесу было сыро; листья уже облетели, покрыв желтым ковром землю. Слышались голоса каких-то птичек, потом щебет умолк, и осталось только тяжелое дыхание, топот и громкий шорох листьев под ногами. Слишком громкий, подумал Борн. Он может нас выдать. Но тут уж ничего не поделаешь, надо просто бежать. Тропа повернула направо, пошла круче вверх, потом налево и стала еще круче, и вот наконец они вырвались на открытое, залитое солнцем пространство.

Шум, который они производили, напугал Лошадей; они встрепенулись, заржали и сбились в дальний угол загона.

Он наткнулся на этот загон на второй день после того у как они поселились здесь. Обнесенный длинной изгородью, с поилкой и кормушкой под навесом, именно он натолкнул его на мысль о лошадях. В загоне стоял полуразвалившийся сарай с упряжью; очевидно, предыдущий хозяин хижины предпочитал ездить на охоту верхом.

Потолковав со стариком ковбоем, он даже уговорил его продать одну гнедую вместо хромой рыжей, сделав вид, что не очень доволен неказистой пегой, хотя решил, что она как нельзя лучше подойдет Саре. А с каурой, слепой на один глаз, он решил, что управится сам.

Каждый день он ходил сюда, чтобы кормить их, гонять по кругу; он обучил жену и дочь всему, что умел сам, и неоднократно проверял, помнят ли они, что надо делать в случае опасности.

— Помоги мне с седлами, — попросил он Клер, сваливая рюкзаки. Клер бросила сумки на землю и вынесла седла из сарая. Сара тем временем побежала вдоль загона к лошадям, залезла на изгородь и криками погнала их к сараю. Он перескочил через ограду, подозвал пегую и начал седлать ее. Он вложил ей в рот удила, перехлестнул через голову недоуздок и застегнул его. Потом накинул попону, положил на спину седло и затянул подпругу. Клер осталась приторачивать сумки, а он перебежал к гнедой.

Мы слишком долго возимся, мелькнула мысль. Они могут быть здесь с минуты на минуту.

Он начал спешить, но в результате стал ошибаться, поэтому пришлось умерить пыл и делать все как следует. Закончив седлать гнедую, он повернулся к третьей, но та отпрянула, и он потратил несколько минут, чтобы успокоить ее.

— Идут! — крикнула Клер.

Она была права. В лесу послышался шум шагов и громкий шорох листьев.

— Открывай ворота! — крикнул он Саре, помогая Клер надеть рюкзак и взобраться на лошадь.

— Пошла! — с силой хлопнул он гнедую по крупу. Та рванула в распахнутые ворота, взяв с места галопом, и чуть не сбросила Клер. Затем он подсадил Сару на пегую, приказав держаться как можно крепче, и погнал лошадь вслед. После этого сам надел рюкзак и вскочил в седло. Звук торопливых шагов уже раздавался совсем близко. Он хлестнул свою каурую и с силой ударил ногами под брюхо. Та взвилась и ринулась вперед, промчавшись так близко от столба ограды, что он чуть не разбил колено. Главное — преодолеть открытое пространство между загоном и лесом, а там будет легче.

Раздался выстрел, и какой-то сук с громким треском надломился впереди. Он изо всех сил погонял кобылу, низко пригнувшись в седле. Кобура, которую он забыл пристегнуть, била по ноге. Еще один выстрел — и что-то с силой толкнуло его в спину, едва не сбросив наземь. Все в порядке, отметил он. Пуля попала в рюкзак. Клер и Сара уже почти скрылись между деревьями. Еще один выстрел. Пуля вонзилась в ближайший ствол, и ошметки коры брызнули в лицо. Ерунда, значит, он тоже домчался до леса, к счастью, такого густого здесь, что стрельба на расстоянии безрезультатна. Он слышал стук копыт впереди и понимал, что на время опасность миновала.

Освещение изменилось почти мгновенно. Он поднял голову к небу, ожидая увидеть облака, закрывшие солнце, но вместо этого обнаружил, что дневное светило почти исчезло за высоким горным хребтом справа. Через полчаса наступят сумерки, а через час стемнеет. Необходимо использовать оставшееся светлое время, чтобы убраться как, можно подальше. Звук копыт теперь доносился слева; он доскакал до поворота и чуть ослабил поводья, давая возможность полуслепой лошади осторожнее выбирать путь. Тропа поднималась круто вверх. Он пригнулся к холке и крепче ухватился за луку седла, пока его каурая с усилием, рывками взбиралась в гору. Наконец он выехал на поляну и вдали увидел жену и дочь. Клер подгоняла свою гнедую, комья грязи летели из-под копыт. Пегая не отставала. Борн пришпорил лошадь и догнал их. Слева от этого травянистого склона начиналась еще одна тропа, ведущая еще выше. Он заранее изучил этот маршрут по карте и показал его Клер. В случае опасности спасение можно было искать только в горах. Он выбрал единственно возможный вариант.

Преодолев еще два подъема, они наконец выехали туда, куда нужно, к подножию отвесных скал. Наверх можно было подняться по узкому сухому руслу. Весной, когда тают снега, здесь наверняка несется мощный поток воды. Сейчас же оно представляло собой весьма сомнительный проходе нагромождением камней и поваленных стволов деревьев. По карте нельзя было понять, куда он ведет. Другой маршрут наверх через эти скалы лежал справа, в двадцати милях к западу.

Обследуя окрестности, Борн сообразил, что только здесь можно оторваться от преследования. Он даже предварительно немного расчистил завалы, но далеко не поднимался. Теперь им предстояло пройти этот путь целиком.

Они спешились. Верхом здесь все равно не пробраться. Солнце скрылось за хребтом, и сразу резко похолодало. Все вокруг как-то посерело.

— Достань мою куртку, — попросил он Клер. — И вы тоже оденьтесь.

Глаза слезились от быстрой езды; он вытер их рукавам и пристально вгляделся в кажущийся непреодолимым хаос из камней и бревен.

Он специально приобрел толстые шерстяные куртки с капюшонами, выбрав коричневый цвет, наименее заметный в осенних горах.

Застегнувшись и сразу ощутив ее теплую тяжесть на плечах, он намотал на руку поводья и торопливо пошел вперед, с трудом перешагивая через стволы деревьев, обходя камни, осторожно нащупывая дорогу перед собой. Лошадь слегка прихватила зубами его за плечо, когда он приостановился, давая ей возможность выбрать, куда ступить. Он поскользнулся, ударившись лицом о камень, быстро поднялся и оглянулся назад. Клер двигалась уверенно, но не быстро — перед ней шла Сара, которая тоже вела свою лошадку в поводу.

— Папа, я больше не могу! — выдохнула она.

— Надо, доченька! Не спеши, иди аккуратно. Он подождал, пока они приблизятся, и снова зашагал вверх, проверяя каждый шаг, лавируя между камнями, отодвигая некоторые из бревен в сторону. Через какое-то время он опять оглянулся, ища взглядом то место, где они вышли из леса. Там все было спокойно, и он снова посмотрел вперед. Верхняя граница скал казалась так же далеко, как и в начале подъема. Нужно идти.

— Папа!

Он обернулся. Девочка в изнеможении прислонилась к валуну.

— Не останавливайся! Еще немного, мы уже почти пришли! — солгал он.

С трудом Сара оттолкнулась от камня, но в этот момент ее лошадь дернулась, потянула ее за собой и девочка упала в расщелину между камнями. Лошадь, видимо, застряла, потому что билась и не могла двинуться с места.

— Лежи! Не пытайся встать! — заорал он. Накинув поводья на какое-то бревно, он поспешил на помощь. В спешке он наткнулся плечом на сук, но удержал равновесие. Добравшись до пегой кобылы, он успокоил ее, оглаживая и приговаривая:

— Стоять, стоять… Потом подошёл к Саре.

— Ну, все в порядке, не плачь. — Он с удивлением обнаружил, как откликнулись эхом скалы на его голос, и наклонился, чтобы помочь ей подняться. Та, испуганная и уставшая, прижалась к нему и заплакала.

Конечно, нельзя было ее заставлять вести лошадь. Удивительно, как она вообще смогла пройти столько.

— Мы оставим одну лошадку здесь. Она подождет, а ты пойдешь со мной. — Увидев подошедшую Клер, он распорядился: — Привяжи свою и веди пегую. Мы доберемся до места, и я вернусь за ней.

Некогда было даже приласкать, успокоить ребенка. Он только вытер ей слезы, поцеловал и за руку повел туда, где оставил свою лошадь, а потом предложил самой идти вперед. Клер подхватила поводья пегой, а гнедая осталась сзади, тревожно вытянув голову им вслед.

От страха или от перевозбуждения, но Сара взобралась наверх гораздо раньше него. Теперь за нее можно не волноваться. Но Борн все равно изо всех сил торопился, оскальзываясь на подгнивших бревнах и спотыкаясь. За спиной раздавалось громкое цоканье копыт. Последний участок оказался ровным, без камней, он быстро преодолел его и поднялся на плато. Сразу же подул ветер. Впереди виднелись кусты и темнеющая стена леса. Сара сидела на развалившемся пне, бледненькая, тяжело дыша. Ветер трепал ее волосы. Он довел лошадь до ближайшего дерева, привязал ее и поспешил назад, успев лишь потрепать дочку по плечу. Клер поднялась навстречу, он только кивнул головой в сторону Сары и побежал, скользя, вниз. Камни с грохотом вылетали из-под ног. Он обгонял их, понимая, что может свернуть шею, но не останавливался; добравшись до гнедой, он притормозил, потому что та испугалась и начала биться на привязи. Успокаивая лошадь, он смотрел вниз — не появятся ли в сгущающихся сумерках три человеческие фигуры.

Потом он решил, что вряд ли они попрутся в горы пешком на ночь глядя. Утром они достанут лошадей… Но, отвязывая гнедую, продолжал поглядывать вниз. Знакомый путь показался быстрее, но вымотал последние силы. Это Борн понял, привязав гнедую рядом с двумя другими и рухнув на землю рядом с Сарой и Клер.

Они уже жевали, разломив несколько шоколадных батончиков. Борн всегда считал их слишком приторными, но сейчас настолько проголодался, что глотал кусок за куском, не различая вкуса, лишь бы прийти в себя.

— Мы сделали, что хотели. Господи, даже не верится! Но про себя он знал, что это далеко не все. Это только первый этап. Чтобы быть в безопасности, нужно идти дальше, подниматься в горы еще выше.

Он придержал руку Сары, которая потянулась за следующим батончиком.

— Потерпи, солнышко! Они нам еще понадобятся в дороге. — Он поднялся, почувствовав боль в изрезанных ладонях, и подошел к краю плато. Кромка леса, откуда они вышли, смутно виднелась вдали.

Никого нет.

— Ну что ж, пора трогаться дальше, — проговорил он.

— Уже? — удивилась Клер. — Но мы только присели… Он показал рукой на закат. Недавно еще яркие краски быстро бледнели.

— Мы можем еще пройти полчаса до темноты, и надо поторопиться. — Он вынул из рюкзака карту, но линии уже различались с трудом, поэтому пришлось свернуть ее обратно. — В этом лесу, примерно в миле отсюда, протекает ручей. Хорошо бы до него сегодня добраться.

Внезапно налетевший порыв ветра швырнул в лицо пыль и редкие листья. Небо на востоке стремительно затягивали черные облака.

— Наверное, будет буря, — решил он.

Лошади настолько устали, что пришлось вести их в поводу. Они друг за другом скрылись в густом лесу, на который все быстрее опускалась ночь.

Глава 5

Сначала он решил, что врет карта. По его представлениям, они прошли уже больше мили, но никаких признаков ручья не было и в помине. Деревья все теснее обступали их со всех сторон в сгущающейся тьме.

Они добрались до небольшой поляны, точнее, до двух полян, соединенных между собой узким перешейком, так что все это по форме напоминало песочные часы. Здесь вполне можно устроиться на ночь. Дальняя поляна, заросшая горной травой, годилась как пастбище. Это обрадовало его: можно меньше расходовать овес, небольшой мешок которого он успел прихватить с собой.

Почти стемнело, и Борн решил, что придется остановиться здесь, хотя бы и без воды. Но в этот момент ухо различило неясный звук. Еле слышное журчание — но этого было достаточно. Привязав кобылу к дереву, он продрался сквозь голый кустарник на краю поляны и увидел его — ручей, довольно широкий, не перешагнуть, плавно бегущий под небольшим уклоном вниз, туда, откуда они недавно ушли.

Борн ступил на берег, опустился на колени и зачерпнул полные ладони холодной воды.

— А ее можно пить? — послышался голос Клер. Он сделал глоток и уже знал ответ. Вода была чистой и сладковатой на вкус. Зачерпнув еще раз, он сполоснул лицо.

В горах можно пить практически любую воду, главное, чтобы она была проточной и без пены. Основные неприятности начинаются весной, когда тают снега. В талой воде вам могут попасться красные водоросли, которые вызывают такие судороги, что вы решите, будто умираете.

Так он писал в одном из своих романов. Борн вспомнил об этом и улыбнулся.

— Иди, попробуй. — Обернувшись и увидев рядом с женой Сару, он добавил: — И ты иди сюда, маленькая, не бойся! Обе остались на месте.

— Для вас это странно, но этот ручей — совсем не то, что вы видели в городе. Ту воду я и сам не стал бы пить. Здесь же — совсем другое дело, поверьте.

Они опять не отреагировали. Тогда он опустился на четвереньки и полностью погрузил, голову в поток, смывая пот и пыль. Вода залилась в ноздри, и пока он отфыркивался и стряхивал влагу с волос, обе осторожно подошли и зачерпнули пригоршнями.

— Какой странный вкус, — произнесла Клер.

— Нормальный вкус чистой воды, без всякой химии, — ответил он.

— Но она же грязная! Тьфу! У меня скрипит на зубах! — выплюнула Сара.

— Это песок, ничего страшного. У тебя теперь будут грубые корма, — рассмеялся Борн.

— Что у меня будет?

— Да так, ничего. — Он улыбнулся. — Привыкай, другой воды здесь нет.

— А откуда она течет?

— С гор. Снег и дождь собираются в горах в озера, и из них берут начало ручейки, вот такие, как этот. — Он вспомнил о цепи озер, помеченных на карте, и добавил: — Ты скоро увидишь столько интересного, о чем и не мечтала!

— Папа, она сладкая!

— Ну вот видишь, распробовала, молодец. Но надо идти, у нас много дел, а скоро станет так темно, что мы ничего не увидим.

Он пошел впереди, нащупывая тропинку в зарослях. Густые сумерки искажали очертания предметов; поляна теперь казалась просторнее.

Он отвязал с седел три фляжки и протянул их дочери.

— Держи. Сходи к ручью и набери воды.

— Ты забыл их наполнить дома, когда складывал седла? — поинтересовалась Клер.

— Нет, просто я решил, что лишний вес нам ни к чему. Я был уверен, что здесь всюду есть вода. А кроме того, она бы за это время могла испортиться. Ты чего ждешь? — наклонился он к Саре.

— Я боюсь.

— Боишься идти одна?

Она кивнула.

— Бояться нечего. Здесь никого, кроме нас, нет. Если кто-то будет подкрадываться, ты услышишь его издалека и успеешь прибежать.

— А дикие звери?

— И их бояться нечего. Здесь могут появиться только олени и лоси. Медведи уже залегают на зимнюю спячку. Ну, шагай, у нас много дел, всем надо трудиться.

Посмотрев вслед удаляющейся дочери, он направился к своей каурой, чтобы расседлать ее.

— Распрягай остальных, — предложил он Клер. — Потом найди место, где мы будем спать, и отнеси туда седла. Мы их положим под голову.

— А ты не хочешь сначала заняться костром?

— Низкого костра. Только в самом крайнем случае.

— А как же готовить еду?

— А мы и не будем ничего готовить. Во всяком случае, не сегодня. Утром, если успеем, можно развести небольшой бездымный костерок… Но только утром. Вдруг им все-таки удалось раздобыть лошадей. Если они отправились за нами, свет костра может выдать нас. Нет, нельзя рисковать.

Они обменялись взглядами. Клер, поворачиваясь, чтобы заняться пегой кобылой, которая стала подавать признаки беспокойства, бросила уже на ходу:

— Что ты хочешь на ужин?

— Ну, выбор-то у нас невелик…

— Это верно. — Клер с трудом отпустила подпругу, сняла седло и поволокла его под дерево. Увидев вернувшуюся Сару, он похвалил ребенка и предложил теперь помогать маме.

Сам же снял моток веревки, притороченный к луке седла, взял за уздечку каурую и повел ее на соседнюю поляну.

Борн знал. Что есть три способа оставлять лошадей пастись на ночь. Можно просто привязать ее на достаточно длинной веревке, но если она что-нибудь почует в лесу и решит добраться туда — а ведь лошади так же любопытны, как и люди! — то будет рваться несмотря ни на что. Можно стреножить — в таком случае она сможет передвигаться по всей поляне, но, испугавшись, может переломать ноги. Третий способ заключался в том, чтобы привязать лошадь к достаточно длинному, но не очень тяжелому бревну, которое она могла бы таскать за собой, но не смогла бы уйти далеко в лес.

Вот для этого Борн и обшарил всю опушку, пока не нашел то, что требовалось. Накинув ременную петлю на шею каурой, он разнуздал ее и легонько похлопал по крупу. Лошадь потянула носом воздух, наклонилась, обнюхала траву и нехотя стала щипать ее.

Господи, я же забыл напоить ее, спохватился Борн на обратном пути. Двух других он уже сначала отвел к ручью, дал им напиться, а уж после этого привел на поляну и также привязал к бревнам. Потом пришлось сходить к ручью и с первой — не поить же ее из фляжки.

Борн огляделся. В разных концах темной поляны лошади тихо щипали траву, едва различимые на фоне леса. Время от времени они поднимали головы, принюхиваясь. Одна негромко заржала. С лошадьми все в порядке, подумал он, разве что запутаются к утру в веревках, но тут уж ничего не придумаешь. Он еще постоял, разглядывая животных. Скоро появится луна; ее еще не было видно из-за гор, но небо над головой приобрело характерное светло-серебристое свечение.

Вдруг он услышал сверчков. Удивительно, что они живут здесь, в этом холоде. Но это стрекотанье ни с чем не спутаешь. Борн глубоко вздохнул, зная уже, что изо рта идет пар, и направился к своим, чувствуя, как промокают от росы ноги.

— Вы еще не едите? — поинтересовался он, увидев под одним из деревьев смутно белеющие лица жены и дочери.

— Ждем тебя, — откликнулась Клер.

— Тогда еще минутку, — попросил он, спустился к ручью, набрал еще одну флягу, проверил, все ли в порядке, и вернулся обратно. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Ну что еще? — недовольно произнесла жена.

— Я понимаю, вы устали. Мы долго возились сегодня, но надо привыкать делать все как положено. Скоро мы научимся управляться быстрее.

— Так о чем ты хотел сказать?

— О том, как ходить а туалет.

— Ну папочка! — воскликнула Сара — то ли в смущении, то ли сочла эту тему смешной.

— Сходить по-маленькому — это не проблема…

— Для тебя не проблема, — откликнулась Клер. — Встал за дерево, и все дела. А для нас посложнее.

— К этому я и веду. — Он резко повернулся, краем глаза заметив какое-то движение в кустах. Наверное, енот или барсук, решил он. Расслабься!.. И тем не менее, какое-то время вглядывался в темноту, а затем продолжил: — Так вот, это не проблема. Вам только надо запомнить, что не следует этого делать рядом с ручьем. Мы все-таки берем оттуда воду. Лучше отойти подальше. Я знаю, что вам нужно подтереться, для этого лучше всего использовать листья — не очень сухие. Или подмываться. Подмываться нужно в любом случае — иначе появится зуд. Ладно, с этим все ясно. Теперь о том, как ходить по-большому. Нельзя допускать, чтобы это оставалось на земле. Нужно найти подходящий булыжник, отвернуть его, разгрести ямку, потом засыпать снова землей и поставить камень на место. И тоже обязательно подмыться. Кроме того, возьмите за правило ходить по-большому каждый день. Не важно, хочется вам или пока нет.

Существует одно замечательное правило — не забывать делать обязательные вещи. Умываться каждый день. Ходить в туалет каждый день. Стирать белье, как только появляется такая возможность. Есть, когда пришло время, даже если совсем нет аппетита. Я специально обращаю ваше внимание на это, потому что не исключены ситуации, когда вы так устанете, что будете не в силах шевельнуть рукой или ногой, вам захочется просто упасть и лежать. Если вы ycтyпитe своей слабости, тут же посыплются все болезни, откроются язвы, вы не сможете делать самых элементарных вещей… Одним словом, если вы забудете это правило — вы пропали.

Он хотел было сказать еще что-то, но понял, что начнет повторяться. Да и не время для лекции. Он молча стоял перед ними, ощущая странную пустоту и неловкость. Они также молча смотрели на него. Наконец, чтобы разрядить обстановку, он бодро поинтересовался:

— Вы же, наверное, голодные!

— Да, — тихонько отозвалась Сара, едва шевельнув губами.

— Ну давайте поужинаем! Знаете что? А не принять ли нам на десерт по таблеточке витаминов?

— Шутка явно не удалась.

Никто даже не улыбнулся.

Глава 6

На ужин у них была вяленая говядина и банка консервированных персиков. Проголодавшись, они быстро расправились со всем, запили сироп водой из фляжки и устроились на ночлег. Каждый завернулся в свое одеяло. Сару положили посередине. Она проснулась лишь однажды, пожаловавшись на холод. Он обнял ее, согрел, пошептав ласковые слова, и девочка снова заснула. Потом ему почудился, какой-то взрыв, и он резко сел, оглядываясь по сторонам. Услышав приглушенный гул сверху, он поднял глаза и увидел высоко в небе два огонька — зеленый и красный. Самолет, успокоился он и провалился в сон.

Рано утром, еще до восхода солнца, их разбудил птичий щебет. Он встал и пошел к лошадям. Две все-таки запутались, как он и предполагал, но стояли спокойно. Он отвязал их, отвел всех к ручью на водопой, а потом привел в лагерь, дал понемногу овса и оседлал. Пока жена и дочь приводили себя в порядок и умывались, он решил, что времени на костер и на завтрак нет. Они тронулись в путь, жуя по дороге все то же мясо, крекеры и шоколад.

— Попозже мы где-нибудь остановимся и приготовим горячий завтрак, — сказал он в утешение. На самом деле нужно было торопиться уйти в горы как можно дальше, и ему не хотелось терять время. Выезжая на очередной открытый участок, они посылали лошадей в галоп, но переходили на шаг, экономя силы животных, как только снова попадали в лес.

К восьми часам солнце поднялось довольно высоко. Отсыревшая за ночь одежда высохла. Стало тепло. В девять они спешились и повели лошадей под уздцы, через пятнадцать минут снова сели верхом. Он решил, что такая разминка полезна. В полдень он остановил свой караван и устроил привал.

— Сегодня вечером мы должны быть здесь, — показал он Клер озеро, помеченное на карте. — А идти нам вот туда. — Он махнул рукой вверх, в сторону длинного пологого склона между двух горных пиков. — Там полдюжины озер, попробуй найди нас! Дорога длинная, но я надеюсь, что мы справимся.

Уже в седле он услышал рокот мотора и, обернувшись, увидел далеко внизу над лесом вертолет.

— Это за нами? — нервно спросила Клер. — Это нас ищут?

— Все может быть. Не знаю. Может, лесничие совершают дежурный облет, нет ли пожара. Да мало ли кто. Даже если это они, сегодня им до нас не добраться. Мы все-таки здорово оторвались, а попасть сюда можно только на лошадях.

— Ты уверен, что они от нас не отстанут?

— Там, у дома, они не очень-то старались. Думаю, им важен сам процесс преследования.

— Значит, если они нас догонят, то снова дадут уйти?

— Не исключено. Трудно сказать. Дело в том, что скоро ляжет снег. Он и так в этом году подзадержался. А тогда ни о каком преследовании с привалами уже речи быть не может. И они захотят прикончить нас и убраться отсюда поскорее.

Вертолет стрекотал уже довольно близко.

— Пожалуй, пора, — проговорил он, трогая лошадь. Сара и Клер двинулись за ним. Они проезжали смешанный лес, где кусты кизила перемежались голыми облетевшими осинами и высокими елями. Это было неплохое укрытие. Он знал, что через пару часов они попадут в полосу вечнозеленых лесов с такими густыми и высокими елями, что с воздуха их не увидеть, даже если вертолет будет кружить прямо над головой.

Они доехали до излучины ручья и приостановились, давая лошадям утолить жажду.

— А если перебраться через ручей и сбить их со следа? — предложила Клер.

— Здесь это бесполезно. Грунт очень мягкий, течение медленное — шесть пар копыт отпечатаются так глубоко, что и за три дня не размоет. Если бы дно было галечным — другое дело. Но и в этом случае мы их лишь немного задержим, но не остановим. Они разделятся и поедут в разные стороны, выглядывая, где мы выбрались на тот берег. А потом продолжат преследование.

Он испытал странное ощущение, что все это уже однажды было.

Он шагал по берегу, следуя за поворотами ручья. Он знал, что по следу пустили собак, но не стал идти по воде, чтобы попытаться запутать их. Все равно это задержит их не надолго, ведь рано или поздно придется выходить из воды. Собак разделят на две группы и пошлют в обе стороны, пока те снова не возьмут след…

Он был уже здесь, он говорил эти слова…

Нет, об этом он писал в одном из романов. Там тоже был вертолет. Он вдруг отчетливо понял, что и сегодняшний не имеет никакого отношения к лесничеству. Борн встряхнул головой и пришпорил лошадь, стремясь скрыться под кронами деревьев. Оглянувшись и увидев, что Клер и Сара последовали за ним, он послал лошадь в галоп, низко пригибаясь и уворачиваясь от веток, и помчался вперед и вверх по склону, постепенно приходя в себя. Поднявшись на следующее плато, он остановился.

— Что случилось? — воскликнула Клер, догоняя его.

— Нет, ничего, мне просто что-то померещилось. Я ошибся. Теперь они ехали не спеша в густом тенистом еловом лесу. Копыта мягко ступали по толстому рыжевато-коричневому ковру из опавшей хвои.

— Пожалуй, мы не поедем на это озеро, — произнес он с ощущением, что и эти слова уже говорил раньше. — Если это их вертолет, им не составит труда приземлиться там на какой-нибудь поляне и все проверить. Озер не так уж и много, и они все невелики.

— А куда же мы направимся?

— Наверх и влево. Судя по карте, там есть еще один ручей.

— Но я хочу посмотреть озеро! — захныкала Сара.

— Я понимаю. Я тоже хочу. Но пока мы будем поступать следующим, образом. Мы выбираем самое симпатичное место, которое нам больше всего подходит, — по мнению тех, кто нас преследует. А после этого выбираем менее симпатичное, куда и направляемся. Теперь нам все время придется все хорошенько обдумывать, прежде чем решать окончательно. Но озеро ты еще увидишь, я тебе обещаю. Много озер. Но не сейчас.

Начинался очередной подъем. Они забирались все выше.

Глава 7

Ручей оказался настоящей горной рекой — бурной, пенистой, с маленьким водопадом, шумно обрушивающимся в широкую заводь. Этот шум они слышали издалека, но добрались сюда только за час до наступления сумерек.

Сара спрыгнула с лошади и побежала к воде. Борн остановил ее.

— Подожди! — Она остановилась и посмотрела на него удивленно. — Сначала — дело. Лошадки устали гораздо больше тебя, но сами не могут о себе позаботиться. Ты должна нам помочь, а когда мы все сделаем, то сможем пойти и посидеть у воды.

Девочка еще раз взглянула на водопад и медленно пошла обратно.

— И еще, — добавил он. — Посмотри, как ты бросила поводья! Твоя лошадка может в любой момент убежать в лес, а если ее там что-нибудь напугает, нам придется ее долго искать. Вчера я говорил тебе об этом. Надо быть повнимательней.

Сара, повернувшись к нему спиной, крепко привязывала повод к ветке.

— Тебе надо наполнить фляги, как вчера, а потом помочь маме.

Она молча кивнула, но потом ни разу не взглянула в его сторону, пока он занимался лошадьми — расседлывал их, водил к реке, кормил остатками овса и привязывал на ночь. Все завершив, он сам подошел к дочке.

— Ну что ж, — похлопал он ее по плечу. — Теперь можно подумать и о себе.

Она не откликнулась. Ему пришлось присесть на корточки и двумя пальцами приподнять ее подбородок.

— Послушай, — негромко сказал он. — Если тебя поправляют, не надо обижаться, И дуться не надо. Давай об этом забудем, но в следующий раз делай все как следует. Договорились?

Она медленно опустила головку.

— Ну вот и хорошо. Вставай, пойдем на речку! Он уже сидел на берегу, сняв ботинки и носки, когда она наконец подошла к нему.

Глава 8

— Карты. Вам надо научиться их читать. Если вдруг со мной что-нибудь случится… — С этими словами он достал из кармана куртки пластиковый пакет с тремя листами географической карты и вынул тот, который соответствовал их местоположению. На двух квадратных футах причудливо располагалось множество синих извилистых линий с редкими цифрами. — Эти линии называются горизонталями. Они показывают высоту местности над уровнем моря. Чтобы прочесть эту карту, вам нужно хорошенько запомнить две вещи. Во-первых, смотрите, вот здесь, внизу, написано: горизонтали проведены через пятьдесят футов. Это значит, что между каждой синей линией перепад высот пятьдесят футов. Если линии изгибаются так, значит, вам придется идти в гору; а если вот так — вы будете спускаться вниз. Читаем дальше. Масштаб: в одном дюйме — тысяча футов. Иными словами, если на каждый дюйм приходится мало таких линий — впереди довольно пологий склон. Но если линии расположены очень близко — перед вами отвесная стена. Там, где линии выгнуты, друг к другу, — ущелья или ложбины наподобие той, по которой мы шли вчера вечером. Конечно, они могут оказаться загромождены камнями, и пройти будет невозможно. К сожалению, эта карта не такая подробная, чтобы показать детали, поэтому нам придется полагаться на судьбу. Прежде чем отправляться в путь, мы будем прокладывать маршрут и в случае затруднений — прокладывать новый. Проблема в том, что наши преследователи тоже неплохо разбираются в карте. Они знают, где легче пройти, и наверняка будут поджидать нас именно в этих местах. Поэтому нам придется выбирать нестандартные решения.

— Ты говорил о. двух вещах, — напомнила Клер. — Второе — это что?

— Вот это, — сунул он руку в карман. Глазки Сары округлились от любопытства.

— До сих пор мы этим не пользовались, потому что путь наш был прост, и мы все время могли видеть, куда идти. Но за перевалом начнется спуск в долину, похожую на ту, из которой мы ушли. Мы пересечем ее и снова пойдем вверх… Там глубокие каньоны и множество мелких отрогов, поэтому нам придется так петлять, что немудрено забыть, где юг и где север. Здесь нужно будет самим чертить маршрут и ориентироваться по компасу.

— А как насчет солнца? — проявила эрудицию Клер. — И мха на деревьях?

— Мох на деревьях растет со всех сторон, а по солнцу не всегда можно точно определить стороны света, — возразил Рубен. — Единственное надежное средство — это компас. Известны случаи, когда охотники, заблудившись, пытались определить свое местоположение по солнцу, но в результате погибали, так. и не сумев выйти к людям.

— А мы еще не заблудились? Мы сейчас знаем, где находимся, но куда мы идем? И что нам делать дальше?

— Не знаю, — произнес он задумчиво. — Полагаю, нам нужно перевалить хребет и спуститься вниз до того, как выпадет снег. Если он выпадет раньше…

Он замолчал, оборвав фразу, и прислонился спиной к дереву, наблюдая, как Сара играет с компасом. Она вертела его в разные стороны и улыбалась, видя, что стрелка всякий раз упрямо указывает одно и то же направление.

Глава 9

— Папа, меня тошнит.

Он почувствовал себя дома в то самое утро, когда умер Итен:

Доктор приказал им выпить таблетки. Борн взбежал по лестнице и спросил дочку: “Сильно тошнит?” Она ответила: “Меня сейчас вырвет”. Но оказалось, что все это приснилось, потому что он очнулся, озябший, кутающийся в отсыревшее одеяло, на поляне около ручья, оттого, что кто-то тряс его за плечо, жалобно повторяя:

— Папа, меня тошнит!

Он стряхнул с себя остатки сна, открыл глаза и увидел, как Сара, пошатываясь, сделала несколько шагов в сторону, зажав рот ладошкой, и встала под деревом, издавая характерные звуки. Он вскочил и подбежал к ней, придерживая за плечи. Клер уже была рядом.

— Что с ней?

— Не знаю.

Еще один сильный спазм буквально скрючил маленькое тельце. Рвоты не было, но когда Борн положил руку ей на живот, пытаясь успокоить, то ладонью почувствовал конвульсивно сокращающиеся затвердевшие мышцы.

— Папа, — простонала она, судорожно хватая воздух. Спазмы участились; казалось, ее просто выворачивает наизнанку. Наконец тоненькая мутная струйка желтоватой желчи вытекла изо рта. Ее немного отпустило, Сара совершенно без сил свалилась на траву, поджав колени и слабо постанывая.

— Тихо, тихо, маленькая. Успокойся. Ничего страшного… И эти слова он уже говорил раньше. Борн опустился на колени рядом с дочерью, положил ладонь на лоб, покрытый холодной испариной, потом пощупал пульс. Жилка под пальцами билась часто и неровно.

— Может, она съела что-нибудь? — предположила Клер. — Что-нибудь у нас испортилось?

— Да нет, мы же все едим одинаково. Ты же видишь, желудок переварил все, ее рвет одной желчью.

— Ну тогда в чем же дело?

— Думаю, это горная болезнь.

— Что это такое, я не понимаю!

— Она меньше нас, и ее организм реагирует быстрее, — неловко стал объяснять Борн. — Да и вчерашний переход подействовал на нее сильнее, чем я ожидал.

— Господи, да объясни же ты по-человечески! — взмолилась Клер.

— Все дело в соли. Организм потерял слишком много соли, и ее нечем восполнить.

Сара приподнялась, опираясь обеими руками о землю. Ее еще раз вырвало желчью.

— Папочка! — простонала она.

— Да, милая, успокойся, сейчас все пройдет, все будет хорошо, — приговаривал он, обнимая и поглаживая ее. Ребенок затих, и он обернулся к Клер.

— Понимаешь, здесь уже разреженный воздух, поэтому нам приходится затрачивать на все больше усилий и поэтому больше потеть. Вместе с потом из организма выводится соль, а она необходима, чтобы удерживать достаточное количество жидкости в крови. Если соли не хватает, происходит так называемое обезвоживание организма. При этом ты можешь пить сколько угодно, но это не поможет.

— Господи, ты что, хочешь сказать, что она может умереть? Он резко взглянул на жену, показывая, чтобы она не смела произносить такие слова, но в этот момент Сара снова привстала, уже совсем, зеленая, и, простонав: “Больше не могу!”, содрогнулась в мучительных спазмах.

— Нет конечно. Мы ей поможем. Надо срочно спускаться вниз. Подержи ее, я пойду седлать лошадей.

Он быстрым шагом пересек поляну. В эту ночь лошадей привязали к деревьям около реки; свободно пастись они не могли, Но травы было достаточно. Легкий туман поднимался в утреннем холодном воздухе.

Соль. Я должен достать соль. Как же я умудрился ее забыть?

Глава 10

На двери хибары висел замок. Это ему было хорошо видно с вершины холма, на которой он лежал, изучая окрестности. Окно рядом со входом закрыто ставнями. Другие окна, если они есть, наверняка тоже закрыты. Слева от этой убогой лачуги можно было разглядеть загон для скотины и сенной сарай, тоже на замке. Складывалось впечатление, что сюда уже давно не ступала нога человека, но рисковать он не мог.

Борн ползком спустился с холма и только в лесу позволил себе встать в полный рост. Прячась за деревьями, он обошел строение со всех сторон и не обнаружил никаких признаков присутствия людей. На земле тоже не было следов, хотя это, конечно, ни о чем не говорило — его преследователи искусством маскировки владели в совершенстве.

Но все равно он тщательно осмотрел всю земли вокруг.

Борн наконец вышел из сосновой рощи и. постоянно оглядываясь по сторонам, осторожно двинулся по большой дуге к домику. Если ему удалось высмотреть на своей карте эту точку, то и они способны сделать то же самое и устроить здесь засаду, предположив, что рано или поздно он придет к этому единственному на много миль жилью в поисках какого-нибудь нужного инструмента или еды.

Например, за солью.

Клер и Сара остались там, наверху. Разумеется, он должен быть очень осторожен, но в то же время надо спешить. Если приступы рвоты не остановятся, может открыться кровотечение.

У ограды загона оказалась заросшая кустарником ложбина, спустившись в нее, он приблизился к сараю. Сарай, закрытый на висячий замок, не мог вызывать опасений. Но он все равно постоял какое-то время, всматриваясь и вслушиваясь в тишину. Потом двинулся вперед. Открытое пространство до дома он пробежал что было сил и замер под стеной у ставня, ожидая какого-нибудь звука изнутри дома. Углядев на земле кусок металлической трубы, он подхватил его и одним резким движением выдрал замочную петлю вместе с куском дверной рамы. Выхватив пистолет, Борн нырнул в лачугу и прыгнул в правый угол. Дом был пуст — по крайней мере, так ему показалось, хотя после яркого солнца глаза не сразу привыкли к сумраку помещения.

Через несколько секунд он уже мог спокойно осмотреться. Вдоль левой стены одна на другой громоздились деревянные кровати, точнее — рамы, без матрасов и пружинных сеток. Справа располагалась большая черная плита с трубой, уходящей в потолок. В помещении пахло сыростью и плесенью. На полках хранилось разнообразное снаряжение, тяжелые на вид и объемные мешки висели на длинных веревках, привязанных к потолочным балкам.

Борн вышел на крыльцо и помахал рукой в направлении склона, давая своим знак спускаться. Немного подождав и никого не увидев, он перепугался, что на них уже напали, но потом увидел, как они едут — Клер с Сарой вдвоем на одной лошади, две другие — в поводу.

Они приближались; каменистая тропа, ведущая к хижине, перед домом переходила в мягкую травянистую лужайку. Борн жестом приказал им остановиться там и подбежал, чтобы сиять Сару.

Девочка в изнеможении опустилась на землю.

— Тебе получше? — спросил он. Сара еле-еле кивнула.

— Ну вот и хорошо. — Обернувшись к жене, Борн сказал: — Подождите меня тут. Все, что я разыщу, принесу сюда, здесь и погрузим.

На верхней полке он обнаружил два спальных мешка в большом пластиковом пакете. Это было не совсем то, что он искал, но все-таки решил взять их. Отнеся добычу на улицу, он вернулся в дом и продолжил поиски соли. Хозяин лачуги, которому принадлежали все эти запасы, обязательно должен был оставить какое-то количество соли — для себя, для своих работников, для лошадей, наконец, просто для путника, оказавшегося в беде и случайно наткнувшегося на спасительную избушку.

И тем не менее, соли на полках Борн не обнаружил. Там стояли только банки с говядиной, лососем и сардинами, пластиковые мешки с мукой, сухая смесь для бисквитов, изюм, фасоль — все, что угодно, кроме соли. Он перевернул первый мешок, подвешенный к потолку, за ним второй, нервно рванул было третий, но тут его осенило. Он вернулся ко второму. В нем действительно оказалась соль, только он вначале решил, что среди мотков веревок, лоскутов кожи и старых ремней валяются самодельные сахарные леденцы. Теперь он лизнул один из них и понял, что это обыкновенная каменная соль — мелкие твердые кусочки мутно-белесого цвета с черными вкраплениями. Он положил один кусочек в рот, набрал полную горсть и поспешил на улицу.

— Вот, положи это на язык, только не глотай, подавишься, — предложил он Клер и протянул другой кусочек Саре. — Пососи немножко, а потом запей водичкой, пару глотков, и все будет хорошо.

И тут снова послышался рокот мотора. Поначалу он даже подумал, что это почудилось, но в следующий момент гул вертолета стал отчетливее. Они с Клер переглянулись — слова уже были не нужны. Клер подхватила Сару и усадила ее на лошадь, он побежал было к своей каурой, но вдруг вспомнил: хижина! Он же оставил ее открытой!

Борн вбежал внутрь, первым делом подвесил мешки обратно к балкам, потом сдернул их назад, все веревки и кожу запихал в один, а в другой, освободившийся, покидал пакеты и банки с полок, стараясь брать так, чтобы остатки выглядели естественно. Подвесив первый на место, со вторым он выскочил на крыльцо. Бросив раздувшийся от провизии мешок, он приладил вырванный замок, даже воткнул кое-как шурупы и отломанный кусок древесины.

Вблизи этот “ремонт”, разумеется, никого не обманет, но издалека, а тем более сверху, ничего не заметно. В любом случае так лучше, чем оставлять дверь распахнутой и тем самым оповещать весь мир, что здесь были люди.

Подхватив свои трофеи, он побежал к лошадям. Сара сидела впереди Клер на гнедой кобыле. Звук мотора становился все громче. Пристроив мешок на своей каурой, Борн вскочил в седло, пришпорил кобылу, дернул за повод пегую — и вот они уже галопом помчались наверх по каменистой тропе под защиту соснового леса, и только камни летели из-под копыт стремительно скачущих лошадей.

Глава 11

У него не было времени свериться с картой, чтобы выбрать подходящий маршрут. Он знал только одно: от этого места надо убраться подальше и как можно быстрее. Они перевалили через хребет, затем спустились по ложбине, потом опять вверх по склону и снова вниз, один раз срезали угол, чтобы миновать глубокий каньон, из которого не было выхода, и поднялись снова в горы, в густой еловый лес. Один раз он остановился, и то только для того, чтобы в этой сумасшедшей скачке не пропустить гул вертолета, но ничего не услышал. Может, тот приземлился, может, направился куда-нибудь другим маршрутом — во всяком случае, преследования не было, а все остальное не имело значения. Вполне возможно, что вскоре оно возобновится и за спиной раздастся не только звук мотора, но и цокот копыт. Он пришпорил каурую, проскакал наискосок по лугу и очутился в причудливом лабиринте ложбин и оврагов.

Через некоторое время он вспомнил, что Саре надо дать еще немного соли и воды. Притормозив, он слез с лошади и только сейчас обратил внимание, как ходуном ходят ее взмыленные бока. Не лучше выглядели и две другие, и Борн понял, что в результате такой спешки он просто загонит животных. Подлечив дочку, дальше он пошел пешком, ведя лошадей в поводу, Клер и Сара медленно ехали сзади на гнедой кобыле.

Теперь они шли по узкому сухому руслу ручья. Копыта звонко постукивали по мелкому галечнику. Ветви могучих елей, растущих по обеим сторонам ручья, нависали над ними, заслоняя небо. Борн достал карту и попытался на ходу рассмотреть, где они находятся, но, не видя вокруг себя никаких приметных ориентиров, бросил это занятие. Внезапно русло круто пошло вниз. Спускаясь, он увидел впереди проблески солнечного света, отражающегося от гладких скал: Лес поредел, огромная скала стала видна почти целиком, и наконец они выбрались на крутой глинистый склон, который представлял собой край огромного каньона. Справа и слева вздымались высоченные отвесные скалы, образуя сплошную непреодолимую стену примерно в миле впереди от этого места. По мере спуска глина сменилась каменистым грунтом, на котором странным образом существовали густые коричневатые заросли неизвестного кустарника. Никогда раньше ему не приходилось видеть ничего подобного. Скалы, словно отполированные, отражали лучи солнца и слепили глаза. Вдали над утесами слышалось завывание ветра.

Теперь Борну не составляло труда определить по карте, где они находятся. На первом листе был обозначен только край каньона, поэтому пришлось достать второй. Эта местность называлась Овечьей пустыней, и он даже мог вполне объяснить, почему. Когда люди с отарами пришли на эту территорию, местные скотоводы вытеснили их в горы, скрепя сердце позволив пользоваться самыми неудобными землями. “Потом скотоводам показалось и этого слишком много, и они начали войну. Владельцы ранчо, вооружившись винтовками, совершали набеги, убивали пастухов и угоняли отары за перевал. Тогда хозяева овец наняли испанских басков. Баски испокон веков были известны как отменные пастухи, которые не допускали даже чужого-взгляда на своих овечек. Поэтому когда в следующий раз люди с ранчо появились второй раз, баски устроили засаду, обстреляли их и заставили убраться восвояси. Те собрали больше людей и приехали вновь, но еще больше басков выступило на защиту отар, В конце концов люди с ранчо, конечно, победили, но эта война продолжалась здесь до двадцатых годов двадцатого века. Пересекая эту местность, до сих пор еще можно увидеть хижины, ограды и каменные стены, оставшиеся со времен басков”.

Но им не надо было ее пересекать. Путь по каменистой почве вдоль подножия утесов Борна вполне устраивал. Галечное русло высохшего ручья не сохранило следов; дорога по глинистому склону была удобна тем, что можно было легко разглядеть проходы между нагромождением скал и спокойно спускаться в каньон, не опасаясь попасть в тупик. К тому же он заметил, что полоса леса опоясывала лишь нижнюю часть склонов, значит, выше тоже сплошные камни. К тому времени, когда преследователи сообразят, каким путем они пробрались здесь, они втроем будут уже далеко.

Остается проблема царапин, которые неизбежно оставляют на камнях стальные подковы. На очередном коротком привале он разорвал на лоскутья одно одеяло и обмотал копыта. Кобылам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к “обувке”; поначалу они осторожно переставляли ноги, но потом привыкли, и Борн снова поехал верхом. Сара по-прежнему сидела вместе с Клер, пегая лошадка шла в поводу налегке. Они медленно передвигались справа налево по камням вдоль скал. Вокруг стояла невероятная тишина, нарушаемая лишь глухим перестуком копыт и посвистыванием ветра в горных отрогах.

Все выходы из каньона на первой трети пути Борн начисто игнорировал. Они вели преимущественно в обратном направлении, а он хотел уйти как можно дальше, в совершенно новые места. Солнце уже прошло зенит и теперь начинало бить в глаза. Даже под широкополой шляпой он чувствовал палящие лучи. Борн расстегнул куртку в надежде просушить пропотевшую насквозь рубаху и взглянул вверх. В ярко-синем небе над головой парила какая-то крупная птица. Ястреб, подумал он. А может, орел.

— Возьми еще соли, — посоветовал он, обернувшись, Саре.

Они уже были примерно на середине каньона, и Борн решил, что пора выбираться. Первый проход, на который он обратил внимание, показался слишком крутым. Следующий, ярдах в пятидесяти от первого, выглядел очень удобным, но именно очевидность подобного выбора и заставила от него отказаться. Третий вариант отличался от двух других тем, что здесь путь шел не в гору, а прямо между скал, и был довольно широким — три лошади рядом могли спокойно войти в него. Правда, он довольно резко сворачивал, и Борн не мог рассмотреть, что там дальше, но почему-то решил все-таки идти здесь.

За поворотом ущелье немного расширилось. Каньон уже не был виден. Глухой стук копыт эхом отражался от нависающих скал. Борн поднял голову к узкой полоске по-прежнему яркого неба над головой, потом взглянул перед собой. Проход разделялся надвое. Он решил идти правым. Из опасения очутиться в узости, где не удастся развернуть лошадей, он решил, что при малейшем подозрении повернет назад. Скалы порой сходились так, что они были вынуждены поднимать ноги на круп лошадей, но каждый раз Борн мог видеть впереди расширение и продвигался все дальше и дальше. Снова образовалась развилка, и опять он выбрал правый Проход, решив, что так уж точно не заплутает в случае необходимости вернуться. Один раз каурая испугалась теснины, захрапела и встала на дыбы; он быстро слез, потрепал ее по холке и успокоил, зашагав впереди. Стены ущелья в этот момент, казалось, совсем сомкнулись. Казалось, нечем дышать в этой холодной сырости, напоминавшей пещеру. Борн обернулся. Жена с дочкой ехали за ним, он подумал, что им, наверное, страшно еще больше. Дорога пошла под уклон, снова раздваиваясь. Теперь он почему-то повернул налево, почти уверенный, что рано или поздно придется возвращаться, но все-таки упрямо продвигался вперед. Если уж им удалось преодолеть так много, может, все обойдется.

Он попытался представить себе, как выглядит сверху этот лабиринт между скал, затем взглянул на часы. Прошло довольно много времени. Ущелье снова делало резкий поворот. Миновав очередной угол скалы, он внезапно остановился и даже зажмурился на мгновение, ослепленный ярким солнечным светом.

То ли от долгого пребывания в мрачном сыром ущелье, то ли от неожиданно яркого солнца, но он не сразу поверил в реальность увиденного.

— Что это? — воскликнула не менее удивлённая Клер.

— Не знаю. Этого Просто не может быть! — Он торопливо вытащил карту и развернул ее. — Смотри. Вот Овечья пустыня, где мы были, вот горы, вот долина, которую мы видим перед собой. Если топографы не поленились отметить такую малость, как та хижина, то это они должны были указать наверняка!

Впереди под ними простиралась, насколько хватало глаз, длинная и узкая долина, с обеих сторон окаймленная крутыми горными склонами, которые плавно переходили в пологие лесистые холмы. Посередине извивалась блестевшая на солнце лента реки. Все это напомнило Борну пейзаж где-нибудь в Андах — с яркой зеленью лесов и лугов, слегка дрожащих в знойном мареве, подобно миражу. Но долина четко была обозначена на карте, и изумился он совсем не по этому поводу. Все дело в том, что там, внизу, у реки, располагался город! Можно было различить главную улицу, рассекавшую его надвое, и поперечные, делящие город на кварталы. На вид в нем должно быть не менее трех тысяч жителей, но нигде не было заметно никаких признаков жизни.

— Что-то здесь не так, — произнесла Клер. — Ты, наверное, взял не ту карту.

Он на всякий случай вынул компас и сориентировал карту по нему.

— Нет, Клер, здесь нет никакой ошибки. Долина показана точно. Просто на карте нет никакого городка.

— Но так же не бывает! Как могут люди, составляющие карту, не нанести на нее целый город?

— Не знаю. Иногда карты составляют при помощи аэросъемки, иногда — просто с какой-нибудь высокой точки. Может быть, они так спешили, что забыли его пометить?

Он сам не верил в то, что говорил. Единственным более или менее приемлемым объяснением, которое могло прийти в голову, было то, что город не нанесли на карту сознательно. О его существовании уведомили историков и государственных чиновников, но скрыли информацию от всех остальных, чтобы этот городок не постигла судьба остатков индейских поселений в Аризоне, подчистую разграбленных охотниками за сувенирами.

Не исключено, что так оно и есть. Но сомнения не оставляли Борна, пока он спускался по крутому каменистому склону, привязывал лошадь под деревьями, поднимался обратно, чтобы снести вниз Сару, и вновь карабкался вверх, чтобы переправить лошадей. После залитой солнцем Овечьей пустыни здесь было мрачно и холодно. Он предложил Саре еще погрызть кусочек соли и запить ее как следует.

Они продолжили путь — Сара по-прежнему вместе с Клер, он — на своей; третья лошадь шла в поводу. Было такое ощущение, что они ехали по парку — густой шатер вечнозеленых деревьев, раскинувшийся высоко над головой, глушил всю мелкую растительность под ногами. Копыта лошадей мягко ступали по толстому ковру мертвой хвои. Сырость заставила Борна снова поплотнее застегнуть куртку.

Оказавшись у реки, едва слышно протекавшей в своих берегах, Борн с удивлением обратил внимание, что в лесу стояла вообще мертвенная тишина — ни единого птичьего голоса, ни крика или визга какой-нибудь четвероногой живности. Да и холодно было, пожалуй, не от снижения температуры воздуха, а от самого места, источавшего что-то зловещее.

Почти бесшумная, река все-таки была и широка, и довольно глубока. Они отправились вниз по течению в поисках брода. Среди деревьев по левую сторону виднелись заброшенные хижины. Еще дальше можно было угадать фундаменты для других хижин — так и не построенных. Потом они миновали перевернутый крытый фургон с отвалившимися колесами. За фургоном Борн, присмотревшись, обнаружил вполне подходящее место для брода — из-под воды торчали камни, виднелась галька на дне; в начале переправы вода доходила лошадям до колена. Ниже по течению можно было заметить ржавые останки какой-то крупной конструкции.

В какой-то момент Борн подумал, что лошади могут испугаться ширины водного потока и понести, пытаясь сбросить седоков, но ничего не успел предпринять, потому что противоположный берег был уже почти рядом. Миновав препятствие и согревшись на солнце, он немного успокоился. Пока лошади шумно пили, Борн все вспоминал, что же такое он еще должен был сделать, но нервная обстановка в том темном лесу помешала. Оторвав лошадей от слишком продолжительного, на его взгляд, водопоя из опасения, что они ослабеют, Борн обвел взглядом простирающуюся перед ним равнину с высокой густой растительностью и внезапно отчетливо представил себе, сколь четко будет виден сверху их след в траве. Пожалуй, имеет смысл продвигаться по мере возможности вдоль берега, не теряя из виду отдаленные крыши домов. Потом ям попалось уходящее от реки вправо некое подобие проселочной дороги, заросшей травой, доходящей лошадям по брюхо. Время от времени среди травы появлялись пыльные проплешины с едва различимыми следами колес от проезжавших здесь когда-то повозок. Если город столь же древен, как и встретившиеся им наверху развалины хижин, никакой дороги здесь уже не должно быть вообще.

Впереди, в сотне ярдов, виднелся город — по обе стороны дороги стояли одинаковые низенькие островерхие домишки, за исключением нескольких двухэтажных зданий в глубине главной улицы. Проезжая вдоль окраины и углубляясь в центр, беглецы видели одно и то же — дома полуразрушены, двери выдраны, стекла разбиты… Но все-таки это были не лачуги, как на противоположном берегу: стены здесь были сложены из толстых, крепких брёвен и обшиты досками, вдоль проезжей части тянулись деревянные тротуары и вдалеке уже можно было различить шпиль церкви. Несмотря на прогнившие в большинстве своем доски тротуара и перекосившийся крест на церкви, все это оставляло впечатление, что люди строили город добросовестно и с любовью.

Посередине улицы валялся сорванный ветром деревянный щит с глубоко вырезанной надписью: “Мареро”. Чуть пониже почти неразличимый текст: “Население 4000”; цифры явно пытались соскоблить, потому что поверх читались другие — 350.

Они миновали несколько лавок — кондитерскую, табачную, две прачечные, одна напротив другой, парикмахерскую, бакалейную лавку… Вывески в основном валялись на земле, кое-что можно было различить и на случайно сохранившихся стеклах. Добравшись примерно до центра города, они тщательно огляделись и только тогда позволили себе спешиться.

На самом крупном здании виднелась надпись: “МАРЕРО ХАУЗ”. Вход его даже был оформлен двумя деревянными колоннами, которые поддерживали некое подобие фронтона.

По обе стороны двухстворчатых дверей — большие зыпыленные окна, на верхнем этаже, где окошки поменьше, — балкончик. Привязав лошадь к коновязи перед домом, Борн остановился в раздумье. Вокруг стояла полная тишина — ни скрипа дверей, ни посвиста ветра в разбитых оконных проемах… Треск подломившейся под ногой доски заставил его вздрогнуть. Почему-то он подумал о змеях и резко выдернул ногу, разорвав штанину.

— Гос-с-споди, — выдохнул он, ощущая неприятную сухость во рту.

Осторожно проверяя прогибавшиеся доски деревянного крыльца, Борн отворил наружную дверь, затем — внутреннюю и заглянул внутрь. Вдоль левой стены тянулась стойка бара, за ней пыльное зеркало, все покрытое паутиной. В нижней части стойки была укреплена медная подставка для ног, по краям и в середине — пепельницы. На нескольких столиках в центре зала стояли бутылки и стаканы, стулья были отодвинуты в беспорядке, словно посетители лишь минутку назад покинули помещение. В глубине виднелась небольшая эстрада с пианино в углу, обрамленная пыльными красными бархатными занавесками. Лестница вдоль правой стены через дыру в потолке вела на второй этаж.

Вот тебе и Мареро, хмыкнул Борн и позвал остановившихся на крыльце Клер и Сару:

— Все в порядке. Нам это подходит. — Язык царапал нёбо, словно наждак.

Борн продолжил осмотр. Под потолком висела большая деревянная люстра в виде фургонного колеса. Свет с улицы проникал только до середины зала, поэтому ему пришлось попросить Клер распахнуть двери пошире. Теперь можно было различить толстый слой пыли, покрывавший столы, бутылки, стаканы и пол, на котором отчетливо отпечатались его следы.

Половицы жутко скрипели. Борн подошел к эстраде; по ее периметру были расставлены обгоревшие свечи с металлическими отражателями.

Жена и дочь с любопытством оглядывались вокруг; половицы под их ногами также громко скрипели.

— Что такое, черт побери, иди кто такой был этот Мареро? — произнес Борн.

— Он был мексиканцем, — раздался голос за спиной. От неожиданности у Борна перехватило дыхание; он застыл, но через мгновение развернулся, выхватывая пистолет и целясь на голос, но Клер и Сара мешали ему; Борн прыгнул вправо и пригнулся: в дверном проеме стоял высокий седой старик с ружьем; рядом с ним скалил зубы крупный пес, готовый к прыжку.

— Эй, сынок, — спокойно проговорил старик. — Отверни свою пушку куда-нибудь в сторону. Не сомневаюсь, что ты можешь пришить меня, но мои пальцы на курке, и я успею ответить. Если ты не отдашь концы сразу, поможет собака. Так что лучше отведи пистолет!

Борн пропустил его слова мимо ушей, продолжая держать старика на мушке.

— Слушай! Я ведь мог бы натравить пса на твою девочку. Пока ты будешь думать, в кого стрелять первым, я успею спустить курок. Давай не будем. Отверни свою пушку.

Борн по-прежнему не изменил позы. Руки, вцепившиеся в пистолет, тряслись. Старик, бросив на него еще один внимательный взгляд, вдруг пожал плечами, направил ружье дулом вниз, спустил курки и прислонил к стене.

— Ну хорошо. Если первый шаг должен быть за мной — я его сделал. Теперь твоя очередь. Борн слегка расслабился.

— А как насчет собаки? — осведомился он. Старик негромко произнес “Лежать!”, и пес, продолжавший сохранять боевую стойку, тут же лег у его ног. Борн вздохнул с облегчением и распрямился.

— Я ведь не прошу тебя убрать пистолет, — миролюбиво напомнил старик. — Просто направь его куда-нибудь в сторону.

Тут наконец Борн опустил пистолет и снял палец со спускового крючка. Старик ухмыльнулся, обнажив неровные желтые зубы.

— Так-то лучше, сынок. У тебя так тряслись руки, что я подумал — судьба нам обоим отдать концы не сходя с места! — Старик расхохотался, широко разинув рот, отчего все морщины на его лице куда-то сдвинулись, а кожа обтянула скулы и лоб, как у мумии. Он просто трясся от смеха, напоминающего пронзительное кудахтанье.

Ветхая одежда болталась на его тощей фигуре как на вешалке.

— Да, сэр, вот именно: отдать концы не сходя с места! — повторил старик, уняв наконец приступ веселья. — А Мареро был мексиканцем. Приехал в эти края и нашел золотой самородок весом в двадцать три фунта, а когда за ним понаехали остальные, этот малый сказал им, что знает места, где есть самородки такой же величины, как и у него. Вот поэтому-то, когда они выстроили этот городишко, то назвали его в честь Мареро. Правда, потом тот завел шашни с какой-то белой женщиной, и сородичи линчевали его. Потом они сильно пожалели об этом, потому что золото найти не смогли, но было уже поздно. И город переименовывать не стали. Такая вот случилась штука.

— Вы говорите об этом так, будто сами присутствовали при всем этом.

— Почти, сынок. Но город был построен в 1879 году, а я, конечно, стар, но не настолько. Я прочитал обо всем этом в бумагах, что хранятся в здании суда, — это как раз в конце улицы… Э-э, да я гляжу, твоя малышка приболела?

Сара с опухшим лицом и запавшими глазами сидела, откинувшись на спинку стула.

— У нее горная болезнь.

— Все ясно. Ничего страшного. Здесь она скоро поправится. Как ты себя чувствуешь, золотце? — Старик направился к ней, пес двинулся было за ним, но старик вновь бросил: “Лежать!”, и тот остался на месте.

— Это чтобы ты больше не нервничал, — обращаясь к Борну, захохотал он. — Не хочу, чтоб ты опять начал трястись, будто тебя паралич разбил.

Сара отпрянула.

— Все в порядке, золотце. Тебе нечего меня бояться. Я так давно не видел маленьких девочек, что сейчас просто хочу поглядеть на тебя. Как тебя зовут?

Она перевела взгляд со старика на отца. Тот утвердительно кивнул, и тогда она ответила:

— Сара.

— Сара? Какое замечательное имя. Когда-то я знавал одну маленькую девочку, которую тоже звали Сарой, и ее маму тоже так звали. Но это было так давно, что я даже не помню, как они выглядели. Помню лишь, что они обе были хорошенькие. По крайней мере, я хоть это помню. И они похожи на тебя. А сколько тебе лет, Сара?

— Восемь.

— Прекрасный возраст. Лучше не бывает. Помню, когда мне было восемь лет, я жил с отцом на ферме в Калифорнии. И там у меня был пес, немножко похожий на этого, но не такой большой. У тебя была когда-нибудь собака? Она отрицательно покачала головой.

— А хочешь с моей познакомиться?

Сара призадумалась на миг, потом кивнула в знак согласия.

— Ты не против? — Старик обернулся к Борну. Рубен ответил не сразу. Старик ждал.

— Ладно, я не против.

— Ты теперь уверен? С оружием в руке теперь уверен, что мне можно доверять, так?

— Нет, я не уверен! Но тем не менее, собаку вы ей можете показать.

Старик ухмыльнулся и присвистнул. Пес тут же подбежал к нему — здоровый крупный зверь темного окраса с квадратной мордой, возвышавшейся над столом. Сара испуганно отшатнулась.

— Не бойся. Протяни ему ладонь, пусть он с тобой познакомится.

Девочка помешкала, потом медленно, нерешительно вытянула вперед ладошку. Пес обнюхал пальцы, лизнул их и остался стоять рядом со стариком.

— Ну вот, видишь. — Старик потрепал пса по загривку. — Тебе нечего бояться.

Сара успокоилась и посмотрела на собаку с любопытством.

— А как его зовут?

— У него нет имени. Я просто не думал об этом. Я зову его “пес”.

Пес приподнял уши.

— Я нашел его мать в лесу. Немецкая овчарка. Может, охотник ее бросил, а может, просто давно одичала, В общем, мне удалось скрестить ее с волком. Это оказался единственный щенок в помете, но он один стоит целого выводка. А его мамаша замерзла года два тому назад. Тебя тошнило, Сара?

Она кивнула.

— И живот болел?

Она кивнула еще раз, вздрогнув, когда он приподнял руку.

— Не бойся, девочка, я только пощупаю твой лоб, — произнес старик и обернулся к Борну. Желтые зубы снова обнажились в ухмылке. — Ты вправду уверен, что не застрелишь меня и все такое прочее?

Борн промолчал. Старик приложил свою руку ко лбу Сары. — У нее очень низкая температура. Вы давали ей соль?

— Да, как только смог достать.

— Ну что ж, это хорошо. Но недостаточно. Надо, чтобы она пила как можно больше жидкости.

— Ее просто вырвет водой.

— Не вырвет, если я дам ей одно лекарство. Оно быстро поможет.

— И что же это такое?

— Пойдем сходим за ним ко мне на тот конец улицы.

— Нет, я предпочитаю остаться здесь.

— О, тебе здесь понравилось? А я никогда не любил бывать здесь и терпеть не мог парня, который тут хозяйничал; Мне всегда нравился другой отель, на том конце улицы. У меня такое уютное местечко — комната и все остальное.

— Однако вы сказали, что не настолько стары, чтобы могли застать жителей этого города?

— Я так говорил? Что ж, в этом вопросе не может быть двух мнений, не так ли? Значит, одно из них ошибочно. — Он опять ухмыльнулся и обвел взглядом помещение. — Может, ты и прав. Человек не должен быть скован в своих поступках. А иначе это признак старости. Я — исключение из этого правила.

Старик направился к выходу.

— Подождите! Куда вы?

— А как ты думаешь? К себе, чтобы взять мое снадобье. А в чем дело, сынок? Неужели ты решил пойти со мной?

— Пожалуй, да.

— Слушай, тебе следовало бы быть порешительнее. То ты не хочешь идти со мной, то хочешь… Ты уж разберись в себе, а то все перепутается. — И он потянулся за своим ружьем.

— Не трогайте, — приказал Борн.

— В чем дело, сынок?

— Ружье останется здесь. — Стараясь не приближаться к старику, он поднял с пола оружие. Пес напрягся и заворчал.

— Спокойно, — бросил ему старик и осклабился. — Сынок просто осторожничает. Не волнуйся.

Борн подошел к Клер и протянул ей ружье.

— Наше можешь оставить в покое. Если кто-нибудь здесь появится, пустишь в ход вот эту штуку. Оно, конечно, сильно отдает в руку, но тому типу придется гораздо хуже.

— Еще какому-то типу? — удивился старик. — Так вот что тебя тревожит! Ты полагаешь, что здесь есть кто-то еще, и пока мы будем отсутствовать, он может прийти?..

— Правильно, — спокойно ответил Борн.

— Что ж, чувство опасности у тебя неплохо развито, в этом я не сомневаюсь. Но я ведь не раз уже повторил — тебе не о чем беспокоиться. Я живу здесь исключительно потому, что не желаю видеть людей. Как ты думаешь, если бы мне нужна была компания, стал бы я здесь жить? С вами-то тремя это место кажется мне чересчур шумным. И если увижу, что вы собираетесь остаться здесь надолго, мне придется подумать о том, чтобы покинуть его.

— Мы сами уйдем.

— Ну конечно. Не обижайся. Я на вашем месте сделал бы то же самое. Да и вообще, — добавил он, направляясь к выходу, — твоей дочке не станет лучше от того, что мы стоим здесь и болтаем. Надо шевелиться. Тебе еще нужно поставить лошадей в конюшню. Скоро стемнеет. — Старик в сопровождении собаки вышел на улицу.

Борн спустился с крыльца, отвязал лошадей от коновязи и последовал за ним.

— Конюшня совсем рядом, — сказал старик. — Кстати, а что вы делали там, наверху?

— Путешествовали.

— Ну да. Конечно. Без палатки и вьючных лошадей.

— Мы выбрались всего на пару дней. И заблудились.

— Конечно, заблудились… С этими картами и компасом, который выпирает из кармана твоей куртки.

— Оказалось, что я не настолько хорошо разбираюсь в них, как полагал раньше.

— В таком случае, сынок, ты должен был кинуться от радости мне на грудь вместо того, чтоб хвататься за пистолет. А обмотанные копыта твоих лошадей и все остальное? Нет, ты точно от кого-Т9 удираешь. А этот путь, которым ты сюда добрался! Заблудившийся человек никогда не пойдет через эти ущелья! Нет, ты шел этим путем осознанно, ты хотел от кого-то оторваться.

— Сказал вам, мы заблудились! Моя дочь заболела, и я кратчайшим путем решил выбраться из каньона. Кстати, на карте этого города нет. Так какой же смысл для меня, по-вашему, специально идти сюда, если я не мог подозревать о его существовании?

— Что-то у меня со слухом, видно, неладно. Минуту назад ты говорил, что не умеешь читать карту, или мне показалось?

Борн застыл прямо посреди улицы. В этот момент они проходили очередной перекресток: на углу виднелось здание ресторана. Кругом была пожухлая пыльная трава. Заметив, что спутник отстал, старик остановился.

— Да, конечно, города нет на карте, — сказал он. — И никогда не было. Его построили очень быстро, а покинули еще

быстрее, так что никто и не успел узнать о его существовании. Ну ладно, конюшня уже совсем рядом, вон за тем домом. — Он указал рукой налево. — Эти тряпки на копытах все равно пооборвались, лошади будут только рады от них избавиться.

Ворота оказались широко распахнуты, солнечный свет проникал внутрь. Их встретил густой запах древесных опилок, прелого зерна и плесени. Со смутным чувством тревоги, не в первый раз охватившим его, Борн остановился.

— В чем дело? — спросил старик.

— Идите вы первым.

— Как угодно. — Он прищелкнул пальцами, подзывая собаку, и вошел внутрь.

Борн постоял в нерешительности, потом встрепенулся и последовал за ним.

Глава 12

От запаха плесени першило в горле. Старый деревянный настил был засыпан перепревшей соломой, такой сухой, что при каждом шаге в воздухе поднималось облачко пыли. С каждой стороны Борн насчитал по десять стойл; половина перегородок была разрушена.

Привязав лошадей у входа, он, зажав пистолет в руке, быстро нырнул во второе стойло справа, вглядываясь в сеновал напротив.

На первый взгляд, здесь никого не было.

Он перебежал налево, продолжая следить за сеновалом. Немного удовлетворенный осмотром, добрался до конца конюшни, взобрался на стремянку, опробывая ногой ступеньки, и проверил дальние углы сеновала. Никого.

— А ты, я посмотрю, парень не промах! — ухмыльнулся старик.

Борн не ответил. Когда он спускался, одна перекладина подломилась, и он чуть не сверзился вниз. Старик заржал.

— Да, ты действительно парень не промах. Не хочу сказать, что ты напрасно осторожничаешь. Стало быть, есть основания. От кого же ты так бежишь? Конечно, ты не считаешь, что я один из них?

— Я же сказал вам — мы ни от кого не бежим, — разозлился Борн.

Старик поджал губы.

— Дело твое, сынок.

— И перестаньте называть меня сынком.

— Как скажешь. Нечего заводиться. Он снова поджал губы и прищелкнул пальцами, подзывая к себе собаку, затем направился к задней двери.

— Оставайтесь на месте! — приказал Борн, поднимая пистолет.

Старик покорно повернулся и уставился на него.

— Послушай меня, сынок. Я изо всех сил стараюсь относиться к тебе по-дружески, но если ты будешь наставлять на меня пистолет всякий раз, когда я захочу прогуляться или сделать что-нибудь, мы с тобой не поладим, нет. Там, на дворе, есть колодец, и если ты не хочешь, чтобы твои лошади умерли от жажды, я возьму вон то ведро и принесу им воды. Если ты мне это позволишь.

Борн промолчал, и старик, подхватив ведро, вышел.

Глава 13

Он долго не возвращался.

Вспомнив об оставшихся в отеле Клер и Саре, Борн ринулся к задней двери, но не успел он толкнуть ее, как дверь резко открылась и вошел старик с полным ведром, слегка согнувшись, чтобы не расплескать воду. Он тяжело дышал.

— Занервничал, что ли? — ухмыльнулся он. — Для меня это хорошее упражнение. Спасает руку от атрофии. Хорошее слово — атрофия. Знаешь, что оно означает?

— Надеюсь.

— Сокращается и усыхает. — Он подошел к лошадям и поставил ведро на пол, все еще тяжело дыша. — Так же, как и твоя штучка после занятий сексом. Я читал об этом когда-то. Нам нужно нарвать травы, чтобы покормить лошадей, и принести еще воды, но сначала, думаю, надо их расседлать. — Он начал с каурой, снял с нее узду и повел в стойло. — Как мне кажется, ты удираешь либо от полиции, либо от тех, кем интересуется полиция. У тебя симпатичная семья, и сам ты мне нравишься, значит — скорее от тех, кто не в ладах с законом. Правильно?

— Я же сказал вам…

— А-а-а, знаю-знаю, ты ни от кого не убегаешь. Но я прав?

У Борна уже не было сил отпираться. Он просто пожал плечами.

— Конечно, я прав. Теперь ты чувствуешь себя получше? Борн засомневался — к нему относилась последняя фраза или к каурой кобылке, которую старик распрягал, похлопывая по крупу. Поставив перед ней ведро, он вышел, заперев за собой дверцу.

— Сколько их? — спросил он, обернувшись к Борну.

— Трое верхом. И вертолет. Не знаю точно.

— Что же ты им сделал?

— Довел их до сумасшествия.

— Держу пари, ты на это способен. — Старик рассмеялся. — Ну хорошо, я не хочу знать, что там между вами было. У меня своих забот хватает. Скажи мне вот что: для них это очень важно?

Борн кивнул.

— Ну, что ж, посмотрим. Вертолет нам не опасен. Мы услышим его задолго до того, как он к нам приблизится, и сумеем приготовиться. Другое дело — верховые. Сегодня до темноты мы уже не успеем, но завтра утром пойдем на скалу и скинем вниз пару валунов, чтобы перекрыть проход, по которому вы прошли. Даже если они придут сегодня, здесь есть предостаточно мест, где их можно хорошо, встретить. Кто знает, может, тебе повезет и несколько дней вы сможете отдохнуть, прежде чем двинуться дальше.

Было ясно, что имел в виду старик.

— Вы хотите сказать, что через несколько дней мы в любом случае должны уехать? Старик задумался.

— Да, пожалуй, именно это я и хотел сказать. Даже если мне тоже придется перебираться куда-нибудь в другое место. Здесь становится слишком многолюдно. Конечно, вы ведь многого не знаете, Городок этот очень странный — иногда его можно увидеть сверху, а иногда — нет. Последний человек нашел сюда дорогу лет двадцать тому назад. И это был я.

— В таком случае вы не могли быть знакомы с тем парнем — хозяином гостиницы.

— Возможно, ты и прав. — Старик уже расседлывал пегую. — Ты не хочешь мне помочь, а? Ведь это все-таки не мои лошади, так? — Помолчав секунду, он добавил: — Да, я все равно уйду отсюда. Так, на всякий случай. Но когда выпадет снег, я вернусь… — Казалось, что он разговаривает сам с собой. — А пока держись меня. Я много знаю и научу тебя, как от них избавиться. Да, сэр, все будет совсем так же, как в прежние времена.

Глава 14

— Такой ужин, — говорил старик, вытирая рот и откидываясь на стуле, — такой ужин — простая фасоль, сушеное мясо и бисквит — стоил в те дни около двадцати долларов.

Он улыбался, сидя напротив Клер. При свете лампы его улыбка, казалось, была более привлекательной. Клер поблагодарила егоза комплимент.

Пока они отсутствовали, она нашла кухню в задней комнате отеля и попыталась разжечь огонь в большой черной плите. Она даже нашла на дворе сухие поленья, однако в трубе птицы свили свои гнезда, поэтому, когда Борн со стариком вернулись, кухня была полна дыма. Старик показал, как прочистить трубу, после чего Клер принялась за стряпню.

Собаку старик оставил у входной двери на тот случай, если кто-то появится поблизости. Потом он взял с полки позади бара запечатанную бутылку и поставил ее на стол.

— Это хороший напиток, — сказал старик, — нужно только сначала слить масло сверху, а дальше все замечательно.

— Как много бутылок! Они, наверное, очень спешили и потому оставили все их здесь…

— Это из-за оспы.

Борн, только что пригубивший вина, поперхнулся и отшвырнул стакан от себя.

— Оспа?

— О, теперь все в порядке. Если б вирус сохранился, я бы давным-давно помер оттого, что пью это вино. К тому же ведь вам делали прививку против оспы, так ведь? Так что пей, не бойся. Оно не причинит никакого вреда.

Старик осушил свой стакан двумя быстрыми глотками и налил еще.

— Давай, — повторил он, поднимая стакан. Борн отпил из своего. Терпкое вино со слабым привкусом масла обожгло внутренности. Он помотал головой. Старик, захихикал.

— Видишь, я же говорил, оно совсем неплохое. Только надо попривыкнуть.

Борн потянулся к фляжке с водой, чтобы запить. В это время старик опрокинул в себя еще один стакан и вновь наполнил его.

— Так вот. Первый случай оспы случился у них как раз в середине лета. Многие тут же сообразили, в чем дело, и быстро смотались, но немало оказалось и таких, которые из-за золота были готовы на все. Они выстроили хижину в лесу подальше от реки и изолировали там ту семью, в которой заболел оспой сын. Он, конечно, умер, мать и отец заразились от него и тоже умерли, а затем и двое оставшихся сыновей. Но в городе после этого не было ни одного случая оспы, и когда смрад от трупов тех людей стал распространяться от хижины, однажды ночью члены городского совета напились как следует и решили ее сжечь.

Я бы сказал, они выбрали для этого дела подходящее время — как раз начиналась буря, уже гремел гром, молнии сверкали в дальнем краю долины, но огонь от полыхающей хижины все равно перекинулся на деревья, и до тога, как ливень загасил огонь, сгорело около тридцати акров отличного леса. Люди уже были готовы бежать, боясь, что пламя доберется до лугов, а потом и до города, но увидели, что буря сделала свое дело. Тогда они решили, что такой большой пожар случился весьма кстати: все микробы наверняка погибли в этом огне. И люди вздохнули спокойно.

По крайней мере, на душе у них полегчало. Хотя, конечно, риск того, что оспа снова появится в городе, оставался. Но к началу сентября они окончательно решили, что опасность миновала. Они снова проложили водоотводные канавы для промывки золота, большей частью от реки, хотя кое-кто прокопал канавы от горных ручьев. В тот месяц они намыли почти тысячу фунтов золота и ждали лишь, когда заготовители привезут на зиму провизию. И тут произошел второй случай оспы.

Это произошло примерно в то же время года, что и сейчас, в 1881 году, и снег тогда тоже еще не лег. Я неверно сказал: “случай” — там было целых четыре случая. Они построили для больных отдельные хижины, однако на следующей неделе слегли еще четверо, а через неделю еще восемь человек. Одни люди уезжали из города, другие умирали, и к зиме они уже потеряли пятнадцать тысяч жителей — это было перед Рождеством. Конечно, в глубоком снегу они уже не могли строить новых хижин, поэтому пришлось разделить город напополам. Одна половина была для больных, другая — для здоровых, а между ними — что-то вроде ничейной полосы.

К февралю часть города, предназначавшаяся для заболевших, занимала уже две трети территории. Начались самоубийства, люди пытались уйти из города и замерзали по дороге. И когда в конце концов началось таяние снегов, от первоначальных четырех тысяч жителей оставалось лишь триста пятьдесят человек, да и те тут же дали деру. Слухи о кошмарной трагедии распространилась по всей округе. Никто больше не отваживался отправляться сюда за золотом: все помнили только об оспе. Здесь в долине влажновато, поэтому-то город не превратился в труху и не рассыпался, а также не сгорел от пожаров. Снежные лавины ему тоже не грозили, так что он остался почти таким, каким был прежде. Те превосходные луга скрывают столько могил, что трудно сосчитать. Вся эта история содержится в городском архиве. Если будет возможность, прочитайте эти документы.

Старик допил вино и снова наполнил свой стакан, заметив Борну:

— А что ты не пьешь?

— Какая часть города была отведена для больных оспой? — задал вопрос Борн.

— Эта, конечно. Вот потому-то я и живу на противоположном краю и не очень люблю приходить сюда. Нет-нет, здесь все в порядке, просто у меня возникают всякие ассоциации: этот отель, видимо, был превращен в больницу. Можете представить, как они все лежали здесь на полу, в горячке, покрытые волдырями, и стонали, а на улице стоял мороз, и они умирали. — Он покачал головой и снова выпил. — Представляю, какое это было зрелище.

Внезапно взгляд старика затуманился; он замолчал, потом привстал; толкнув стул, вытер губы и пробормотал:

— Ну ладно.

Направляясь к стойке бара, он произнес:

— Думаю, нам стоит посмотреть, готово ли лекарство для твоей малышки. — Наклонившись над горшком, он потянул воздух носом. — Полагаю, уже остыло. Давай попробуем.

— Вы так и не сказали мне, из чего оно состоит.

— Немножко того, немножко другого… Я бы не хотел называть, а то ты еще не позволишь ей пить это лекарство.

— Тогда сначала выпейте вы.

Старик обернулся к нему.

— Все еще осторожничаешь? Думаешь, я хочу отравить ее, а? Сколько хлопот на мою голову! Я уже готов бросить все и уйти, ей-богу!

Однако старик не ушел. Он просто взял деревянную ложку, что лежала рядом с горшочком, и зачерпнул светло-зеленой жидкости, похожей на гороховый суп.

— Теперь доволен? — спросил он, отхлебнув и скривившись.

— Но она ведь выпьет не одну ложку. Попробуйте-ка еще.

— Ты знаешь, это зелье не такое уж и вкусное.

— Пейте!

Старик, прихлюпывая, проглотил еще одну.

— Хватит?

— Не совсем. Еще раз.

Старик молча зачерпнул снова, проглотил и облизал ложку.

— Ну все — это последний раз! — воскликнул он. — Если и это тебя не устраивает, заботься о ней сам.

— Устраивает. — Борн встал из-за стола, подошел к старику, взял в руки горшок и поднес его к Саре, калачиком свернувшейся в спальном мешке в углу. Глаза девочки были закрыты. — Проснись, солнышко! — Он опустился на колени и легонько потряс ее. — Просыпайся. Я принес тебе кое-что, от чего ты сразу почувствуешь себя лучше.

Она вздохнула, но глаз не открыла и даже не шевельнулась.

— Ну же! — Он встряхнул ее посильнее. — Проснись!

Девочка приоткрыла глаза; лицо ее было в тени.

— Уже утро?

— Нет, до утра еще далеко. Я хочу, чтобы ты выпила это. И тебе станет полегче.

— Не хочу пить.

— Если ты это выпьешь, тебя перестанет тошнить. Я верно говорю? — обернулся он к старику. — От этого ведь перестанет тошнить?

— Конечно. Потом ее можно будет покормить. И дать немного соли. Сначала — пару ложек моего настоя. А через час — повторить. Утром она может попробовать поесть. Однако ей не понравится вкус этого лекарства; тебе придется заставить ее выпить.

Что-то в его тоне заставило Борна взглянуть на старика попристальнее, но потом он повернулся к дочке.

— Слышала, что он сказал?

Сара кивнула.

— Ну что ж, тогда попробуй. Садись и чуть-чуть выпей. — ин бережно ее приподнял, подложив под спину второй спальник в качестве подушки.

Но когда он поднес ложку ко рту, она отвернулась.

— Не хочу!

Руками девочка держалась за живот.

— Ты должна это выпить, — настойчиво повторил Борн и, улучив момент, быстро сунул ей в рот ложку с лекарством.

— Фу! — Сара скривилась, готовая плюнуть, и ему пришлось зажать ей рот. — Гадость! — жалобно воскликнула она, отталкивая его руку.

— Конечно, — согласился он, — конечно, это невкусно, но ведь это лекарство!

В конце концов, Сара смирилась, открыла рот и сморщилась, и он моментально успел влить ей в рот еще одну ложку.

Глава 15

— Они делали это так, — начал старик, усевшись рядом с Сарой и откинувшись к стене. Стакан и бутылку он поставил около себя на пол. — Брали большой таз, садились на корточки на берегу реки и зачерпывали в него воду, песок и гравий. Потом они вращали таз таким образом, что вода выплескивалась через край, а с ней и немного песка с гравием. И так они вращали, вращали его до тех пор, пока в тазу не оставалось лишь чуть-чуть воды и прекрасного песка. Ну, а если им везло, то даже один-два приличных по размеру кусочка золота.

Но это случалось не часто, и они были счастливы даже тогда, когда получали просто песок. Потому что это был, конечно, не песок, а золото. Россыпное золото, крупинки золота, смытые водой с гор. А так как золотой песок тяжелее обычного, то он оседает на дне реки, где течение слабое, или там, где оказывается какая-нибудь естественная запруда, перед которой оно тоже оседает. Вот почему старые золотоискатели пользовались такими тазами. Золото такое тяжелое, что остается на дне таза после того, как большая часть гравия выплескивается вместе с водой. Разумеется, они должны были работать очень быстро. Им было невыгодно тратить по полчаса на один таз гравия, и в старые времена многие могли обработать его всего за пару минут.

Но потом им надоело перетряхивать камни, скорчившись в три погибели, и они додумались заставить работать на себя силы природы. Найдя на склоне горы подходящее местечко, где, как им казалось, могло быть золото, они его раскапывали, а грунт отвозили на тачке в большой деревянный ящик около воды. Когда ящик наполнялся, они направляли водный поток сквозь этот ящик, его еще называют лоток, регулируя скорость воды так, чтобы она смывала только гравий, но не уносила с собой золото. И в конце дня им оставалось только собрать золотой песок и самородки со дна ящика.

Впрочем, большинству из них вообще не удавалось ничего намыть, а те немногие, которым повезло, либо тут же спускали все деньги, либо покупали оборудование, чтобы найти новые места и начать копать там… В городках наподобие этого деньги у людей не задерживались. Едва лишь появлялось золото, цены взлетали, и если раньше за пять долларов можно было купить бифштекс, то теперь за целых двадцать давали бобы и солонину.

В общем, в этой гонке не могло быть победителей, за исключением, пожалуй, владельцев магазинов, салонов и прочих, кто кормился за счет золотоискателей. Я уже не говорю об обморожениях, опасностях горных лавин и всем прочем, что могло подстерегать этих бедолаг. Нет, безусловно, существовали более легкие способы заработать на жизнь, но на самом деле, наверное, им всем нужно было не столько золото, сколько сама идея независимости — срываться с места, когда захочется, работать там, где сочтут нужным, по собственному желанию возвращаться в город, чтобы отдохнуть и распить с приятелями бутылочку. Конечно, не обходилось и без захвата чужих участков, и без выстрелов в спину, и всего такого прочего, но ведь была и настоящая мужская дружба…

Речь старика все замедлялась; он сидел, подняв глаза к потолку, словно увлеченный игрой теней, и казалось, мыслями был где-то очень далеко. Потом он помолчал и посмотрел на Сару. Девочка уже сладко спала. Старик улыбнулся, взглянул в окно, где в призрачном лунном свете виднелись пустые дома на противоположной стороне улицы, и налил себе стакан. Выпив его залпом, он сделал над собой усилие и встал, но не удержался на ногах. Его качнуло к стене; уперевшись рукой, он тяжко вздохнул и восстановил вертикальное положение. Бутылка, которую он держал в другой руке, была на три четверти пуста.

Все последние полчаса Борн пристально наблюдал за ним из-за стойки бара. Конечно, после такой дозы пожилому человеку нелегко удержаться на ногах, и тем не менее, речь его была связной, а походка твердой. Борн взглянул на Клер, стоявшую рядом. За исключением того момента, когда старик поблагодарил за ужин, она не расслаблялась ни на миг. Она явно не доверяла старику.

— Холодает. — Старик сунул руку под мышки, приблизившись к ним. — Чувствуете — он уже на носу. Через два-три дня ждите обязательно.

— Кого ждать?

— Снег. — Старик поежился, согреваясь. — Никогда здесь не видел такой теплой осени, как сейчас. Зима должна быть суровой.

Откуда-то издалека послышался волчий вой. За ним — еще два коротких, один протяжный. Лежавший под столом пес навострил уши и вскочил.

— Лежать, — произнес старик.

Еще два голоса, один — пониже, другой — повыше тоном, послышались немного левее первого. Пес направился к двери, внимательно прислушиваясь.

— Успокойся, — ровным хрипловатым голосом обратился к нему хозяин. — Они не хотят тебя видеть, даже если твой папаша и был одним из них. Такого, как ты, они за минуту прикончат.

— А я бы подумал, что он с ними поладит, — сказал Борн.

— Он пахнет мной, они никогда его не примут. А потом, он слишком долго был со мной и утратил охотничьи повадки, зиму ему не пережить. — Старик облокотился на стойку бара, пристально разглядывая свое отражение в зеркале. — Пора спать. Завтра мы должны встать очень рано.

Он взял бутылку и лоскутное одеяло, которое принес с собой, потоптался у бара, отхлебнул из горлышка, заткнул его пробкой, завернулся в одеяло и улегся прямо на полу.

— Ложись спать, — предложил он Борну.

— Пожалуй, я посторожу немного.

— А зачем? Пес нас разбудит, если что-то будет неладно.

— Я все равно постерегу.

— Ну, как хочешь.

Они с Клер молча стояли, глядя друг на друга. Через какое-то время стал слышен храп старика.

— Я разбужу Сару и дам ей еще лекарства, — сказала Клер. Борн поцеловал ее в щеку, задумался на мгновение и утвердительно кивнул головой. Затем, взяв свое одеяло и стул, он направился к окну, сел в тени и стал глядеть на тоскливую улицу, залитую лунным светом. Ветер гнал по ней пыль. Он почувствовал, как тянет холодом через щели в полу, и поплотнее завернулся в одеяло. Клер поговорила о чем-то с Сарой, дала ей настоя и задула лампу. Он расслышал, как она расстегнула “молнию” на втором спальнике и залезла в него, пристроившись рядышком с Сарой.

— Спокойной ночи, — сказала она тихо.

— Спокойной ночи, — отозвался Борн.

Пыль и песок, гонимые порывами ветра, по углам в щелях расхлябанного пола посвистывало. На какое-то время ветер утих, в комнате стало слышно, помимо похрапывания ровное дыхание Клер и Сары. Потом загудело с новой силой Борн все сидел в темноте, глядел на улицу, по которой ветер гнал пыль, и пытался вообразить как она выглядела в те далекие времена, — фургоны, люди идущие куда-то или беседующие друг с другом, прислонившись к дверному косяку, мчащиеся мимо всадники, пианино, играющее где-то вдалеке…

Глава 16

В холодных серых предрассветных сумерках они спешились и привязали лошадей на поляне под елями. Они специально сделали длинные привязи, чтобы животные могли свободно передвигаться и щипать заиндевевшую с ночи траву, похрустывающую под ногами. Выйдя из леса, они двинулись к глинистому откосу, над которым возвышались скалы.

Старик шел впереди вдоль подножия скал. Добравшись до первой узкой расщелины, прорезавшей крутой склон под углом, он двинулся вверх по ней. Таким же способом — неторопливо, спокойно, не останавливаясь, чтобы перевести дух, — он преодолел и Следующую, ведущую в противоположном направлении. Борну казалось, что старик в своем уверенном восхождении вот-вот должен остановиться, уперевшись в непреодолимую преграду, вернуться назад, чтобы поискать иной путь, но каждый раз тот находил подходящий выступ, нужный камень, на который можно было поставить ногу, щель, в которую можно было просунуть руку, и подняться еще выше. Либо он уже проходил этот путь неоднократно, подумал Борн, либо прожил в горах так долго, что ему достаточно одного взгляда для безошибочного выбора маршрута.

Вскоре верхушки сосен оказались у них под ногами. Светало. Камни внизу казались пугающе огромными; заглядевшись на них, Борн едва не сорвался, успев в последний момент поймать ногой прочную опору.

— Не прижимайся близко к скале. Отклонись. Она сама поможет тебе, — негромко посоветовал старик.

Борн удивился: тот находился гораздо выше и, казалось, должен был кричать, чтобы быть услышанным. Непонятно, как это происходит. Борн больше не смотрел вниз, а просто виимательно искал, за что ему покрепче уцепиться кровоточащими, в ссадинах пальцами, посиневшими от холода, и переставлял ноги по почти отвесной поверхности скалы, взбираясь все выше и выше — и вот над головой уже не было ничего, только небо и вольный воздух. Последнее усилие — и он на плоской вершине. Старик сидел неподалеку, рядом с какими-то голыми кустиками, и ждал. Борн поспешил к нему.

— Посмотри на свои руки, — проговорил старик. Борн понял, что тот имел в виду: его разбитые в кровь руки дрожали крупной дрожью — то ли от холода, то ли от пережитого страха, когда он едва не свалился вниз, — но ничего поделать не мог. Решив не обращать на это внимания, он двинулся вслед за стариком, который уже был на другом краю плоской макушки скалы. Ползком он добрался до обрыва. Внизу простирался каньон — Овечья пустыня. С этой высокой точки он был виден как на. ладони. Широкие каменистые участки, обрамляющие подножия скал, полоса пожухлой травы в средней части. В самом центре каньона можно было различить хижину, несколько сараев и загон для овец, оставшиеся, видимо, с тех давних пор, когда здесь жили пастухи. Он вспомнил, что на карте они также не были помечены. Старик протянул вперед руку, и Борну показалось, что он предупреждает об опасности. Он тут же напрягся, пытаясь разглядеть, не движется ли кто около строений, но быстро догадался, что старик обращает внимание на черную тучу, быстро заволакивающую горизонт. Ну вот и снег, подумал он, вспомнив слова старика прошлой ночью. Облака закрыли солнце; вокруг резко посерело и потянуло холодом. Борн вздрогнул и попытался согреть окоченевшие руки. Вот мы его и дождались, повторил он про себя. Старик уже отполз от края, словно, опасаясь, что его фигуру могут заметить на фоне неба, потом огляделся и, пригнувшись, побежал направо, туда, где внизу был проход из каньона в речную долину.

Когда Борн догнал его, тот уже примеривался к крупному валуну. Отсюда было ясно видно, сколько путей в этом скальном лабиринте внизу заводили в тупик; лишь один, прямо под ними, вел к цели.

С первым валуном они справились без труда. Просто подтолкнули его, и он неожиданно легко перевернулся, покатился по склону и рухнул, отскакивая от стенок расщелины. Грохот от его падения был подобен раскату грома в горах.

— Ну, вот и славно. — Старик был доволен. — Они подумают, что это буря наделала.

— Вы что, видели их?

Валун, упав вниз, не перегородил проход полностью. Просто через него стало труднее перебраться. Старик уже шагал к другому валуну, гораздо больших размеров.

— Вы не ответили мне, — повторил Борн, догоняя его. — Вы их видели?

— Нет. Это ты считаешь, что они где-то здесь. Каменная глыба не поддалась, даже когда они навалились на нее изо всех сил. Подобрав сухую лесину, они подвели ее под камень, действуя, как рычагом, и попытались столкнуть его с места. Конец бревна обломился. Со второй попытки валун покачнулся, но с места не сдвинулся. Потом им удалось перевалить его на другой бок; эту операцию пришлось повторить трижды, прежде чем глыба оказалась на пологом склоне, по которому уже под собственным весом, набирая скорость, покатилась вниз и исчезла. Грохот падения достиг их слуха, раньше, чем они добежали до края скалы. Валун рухнул точно меж стенок прохода. Теперь уж ни одному всаднику не заставить свою лошадь взять такой барьер.

— Конечно, они могут бросить лошадей и идти дальше пешком, — рассудительно заметил старик и побежал еще к одному валуну. Измучившись, но так и не сумев сдвинуть его с места, оба в изнеможении опустились рядом с ним, решив, что человек все равно переберется через камни, какими бы огромными те ни были, и что главную цель — создать видимость того, что на лошадях здесь не проехать, — они достигли.

Облака висели уже прямо над головой и быстро передвигались в сторону города; так похолодало, что Борну пришлось достать из кармана куртки толстые шерстяные перчатки и натянуть их на свои распухшие, порезанные камнями руки. Подул ветер — колючий, пронзительный, выжимающий слезы из глаз. Он повернулся к ветру спиной, поднял капюшон и взглянул на город. Там еще сияло солнце, но вот тень от облаков накрыла его, и в этот же момент несколько белых крупинок мелькнуло перед глазами.

— Пожалуй, пора спускаться, а то лошади испугаются, — сказал старик; ветер и холод, казалось, ему были нипочем; он лишь плотнее натянул шляпу и застегнул куртку, но от ветра не отворачивался и даже не спрятал руки в карманы. Пригнувшись и уперевшись ладонями в колени, он увлеченно наблюдал, как ветер несет пыль и гнет ветви деревьев и кустарников.

— Одну минуту, — попросил Борн и достал из кармана куртки фотографию. Вчера вечером после ужина он заприметил ее на стенке за баром.

— Так город выглядел как раз перед оспой, — сказал ему тогда старик.

Обычная старинная фотография размером пять на шесть дюймов, пожелтевшая от времени, потрескавшаяся и ломкая — чем-то она привлекла его внимание. Такие снимки делали в старину громоздкими аппаратами на треноге, в которые вставляли большие стеклянные негативы в деревянных рамках. С задней стенки ящика свисал длинный кусок черной материи, под которой фотограф подлезал, чтобы навести на резкость объектив. На фотографии была изображена панорама города в долине, снятая издалека и с. высокой точки. Несмотря на дымку, можно было различить людей и даже какой-то фургон, выезжающий из города по направлению к реке.

— Это снято сверху, с того места, куда мы отправимся завтра, — пояснил старик. Борн, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, открепил кнопки и сунул ее в карман.

Теперь, сличая старый снимок с тем, что было перед глазами, он не мог не согласиться: снимали действительно почти с этого места, только немного правее. Он сдвинулся вправо, пытаясь совместить угол зрения.

— Что ты делаешь? — спросил старик. — Мы должны идти.

— Еще минутку, — повторил он и сделал еще пару шагов вперед и в сторону, продолжая держать фотографию перед собой, добиваясь максимальной точности. Он даже наклонился, как это сделал бы фотограф, и смотрел на снимок, словно в видоискатель фотоаппарата, передвигая его слегка взад-вперед, чтобы совместить изображение с реальностью. Он почти добился желаемого, хотя уже понял, что полностью ему это не удастся. Во-первых, снимок был сделан летом, и кустарник на переднем плане кадра сейчас не был виден, а те кусты, что торчали перед глазами, отсутствовали на фотографии. Тогда летом все было покрыто зеленью, а сейчас все листья облетели. И сам город был тот же, да не совсем. Он стал как-то меньше, съежился, словно усох с годами, и отсутствие каких-либо признаков жизни там, внизу, делало его еще меньше.

Он смотрел на фотографию, которая была такой же старой, как город, со странным ощущением какой-то двойственности. Ему казалось, что ветер вот-вот выхватит ломкую карточку и она просто исчезнет, растворится в пространстве, оставив какие-нибудь обрывки…

— Ну хватит, пора идти, — произнес старик за спиной; холод, кажется, пронял и его. Во всяком случае, он спрятал руки в карманы и втянул голову в плечи. — Это всего лишь фотография.

Но что-то в ней царапало взгляд, и Борн продолжал вглядываться, не понимая причины своего беспокойства. Расположив снимок перед собой так, чтобы он максимально точно соответствовал по масштабу и положению виду города, Борн, даже сделав скидку на время года и на изменения, произошедшие в пейзаже за столетие, чувствовал, что что-то не так, что есть на снимке какая-то неуловимая деталь, вызывающая безотчетный страх. Да, страх исходил не от боязни потерять карточку, унесенную порывом ветра, а от того, что было изображено на ней. И наконец, он увидел это — в левом нижнем углу среди густых зарослей на краю утеса он увидел пригнувшуюся фигуру человека в пятнистой куртке, почти не различимой на фоне кустарника. Лицо его скрывалось в густой листве.

Впрочем, Борн не мог сказать наверняка, был ли это человек, а не игра теней, была ли у него в руках винтовка, чье дуло высовывалось из кустов, или это просто сухая, ветка торчала в направлении снимка. Нет, неверно, в направлении объектива, в направлении фотографа. В его направлении. Он взглянул туда, где, согласно снимку, должны были быть кусты, но сейчас там стоял старик. В такой же пятнистой куртке, как на фотографии. Холод уже пронизывал Борна до костей, куртка не защищала от ветра, но он стоял с широко открытыми глазами, не в силах сдвинуться с места.

— Мы должны спускаться, — крикнул старик, быстрым шагом направляясь к краю обрыва. — Если ветер усилится, нас просто сдует со скалы!

Но Борн не шелохнулся, оцепенело наблюдая, как старик смотрит вниз с утеса и изучает спуск. В следующий момент фотография улетела — ветер выхватил ее и унес в ущелье. Он бросился за ней и почти сорвался вниз, опомнившись на самом краю. Бросив взгляд на старика, Борн понял, что тот заметил происшествие и даже приостановился. Фотография быстро исчезала из виду в легкой снежной пелене, укрывавшей долину.

Борн подошел к обрыву, снял перчатки, медленно спустил ноги вниз, как это делал старик, потом, держась руками, нащупал под собой узкий выступ и встал на него, продвинулся на несколько дюймов вдоль скалы, нашарил еще одну опору… Мелькнула мысль о том, что нужно найти эту фотографию, но было ясно, что сделать это не удастся. Ухватившись за очередной выступ скалы и повиснув на руках, нашел опору для ноги в расщелине; схватился за другой выступ и спустился ниже, нащупал новый выступ и снова повис на руках. То, что они сделали сегодня, имело значение не меньшее, чем удачный отрыв от погони в самый первый день — только ему никогда не пришло бы в голову, что он способен взобраться по этой вертикальной стене.

Через некоторое время он стоял у подножия слева от старика. Из-за деревьев послышалось лошадиное ржанье. Переглянувшись, они бросились вниз по глинистому склону. Без слов было ясно, что следует разойтись и подобраться к лошадям с разных сторон — на тот случай, если там кто-то уже был. Сделав большой крюк и увидев лошадей, беспокойно метавшихся по поляне, Борн сообразил, что маневр не имел смысла — ведь старик был безоружен. Он выругал себя в душе за то, что не предложил ему хотя бы свой маленький пистолет, а потом понял, что старик не вспомнил об этом просто потому, что какое-то оружие у него при себе было.

Борн продолжал кружить по лесу, останавливался, прислушиваясь, снова кружил, но слышал только шум ветра в кронах деревьев и звук снежной крупы, бьющей по еловым веткам. Наконец, на поляне появился старик. Он подошел к лошадям и стал успокаивать их. Конечно, следовало бы более тщательно проверить окрестности, но страх того, что старик может угнать лошадей, заставил Борна поспешить присоединиться к нему.

— Ну, чего испугалась? Это просто ветер и снег, — разговаривал старик с каурой кобылкой, похлопывая ее по крупу.

— Где он?

Старик повернулся и посмотрел на него.

— Не понимаю, о чем ты?

— Ваш пистолет. Где он? За поясом? В сапоге? Где?

— В кобуре под курткой, — после паузы ответил он.

— Какой? Покажите!

— Зачем? Уж не собираешься литы отнять у меня и его? Ты прекрасно знаешь, что этого я не позволю.

Борн промолчал. Ситуация вновь, как и днем раньше, оказалась тупиковой, но с тем лишь различием, что сейчас Борн не смог бы направить пистолет на старика. Хотя бы потому, что сам бы поступил на его месте точно так же. Он просто разозлился на себя за то, что позволил себя одурачить.

— Нет, — ответил он, — не собираюсь. Если бы вы хотели нас убить, вы бы давно это сделали. У вас было для этого немало возможностей. Я, видимо, просто нервничаю из-за погоды — так же, как лошади.

— Похоже на то. — Старик пристально взглянул на него. — Это старый армейский кольт 45-го калибра.

Он расстегнул куртку, достал револьвер и показал его Борну. Это был револьвер, похожий на “магнум”, с длинным стволом, наподобие тех, что показывают в вестернах, но металл был тусклый и серый, на деревянной необработанной рукоятке виднелась трещина.

— Он еще неплохо стреляет, — сказал старик. — Не бойся, я умею им пользоваться.

— Не сомневаюсь, — ответил Борн.

— Они не обменялись больше ни словом, ни жестом, но атмосфера разрядилась. Борн почувствовал, что все снова будет хорошо.

— Берите каурую, — предложил он старику, потом распутал концы веревок, которыми были привязаны лошади, смотал их и сел в седло.

Глава 17

На обратном пути ветер дул им в спину, но холод все равно пробирал до костей. Метель разыгралась вовсю; снег уже покрыл землю толстым, не менее дюйма, слоем. Гривы лошадей превратились в тяжелые снежные кремы, мотавшиеся из стороны в сторону. Под стенами домов намело сугробы. Проезжая мимо “Мареро Хауз”, Борн заметил вышедшую им навстречу Клер, дрожащую от холода, но не стал останавливаться и лишь покачал головой, словно передавая ей изумление внезапно обрушившемуся ненастью. Добравшись до конюшни, они расседлали лошадей, принесли воды, задали им корму и, только убедившись, что с ними все в порядке, плотно закрыли, за собой дверь и двинулись сквозь буран в обратный путь к отелю.

Снег слепил глаза. Борн решил пробежаться, но через несколько шагов обнаружил, что старик отстал. Обернувшись, он увидел, что тот замер посреди улицы с посеревшим лицом.

— Что с вами? — обеспокоился Борн, возвращаясь. Старик не шевелился и едва дышал, словно малейшее движение могло причинить ему боль. Хлопья снега оседали на его лице.

— Не знаю. Наверное, спазм, — выдавил он из себя. — Может, лишняя тяжесть или что-нибудь. Сейчас все пройдет.

Но его явно не отпускало. Под ногами уже намело снежные холмики. Борн, не зная, что предпринять, стоял рядом и просто поддерживал старика.

Вдруг его лицо исказила судорога, глаза закатились, но старик удержался на ногах, а через пару секунд глубоко вздохнул и стал приходить в себя. Он открыл глаза; словно тень сошла у него с лица, и оно начало приобретать нормальный цвет.

— Вот и все. Я же говорил — сейчас все пройдет.

— Хорошо. Пойдемте отсюда. Я вам помогу.

— Я же сказал — со мной все в порядке.

— О`кей.

Борн взглянул ему в глаза. Старик, задев его плечом, тяжелой походкой двинулся в сторону отеля. Борн поглядел ему в спину и побрел следом.

Клер встретила их на пороге.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она.

— Почему? Что случилось?

— Ты слышишь? Сейчас же, — повторила Клер и пошла в кухню.

— Семейные неприятности? — посочувствовал старик.

— Не знаю, — ответил Борн в замешательстве.

— Ну что ж, это ваши проблемы. Я пока посижу немного с твоей малышкой.

Борн кивнул и нехотя отправился к жене. За спиной старик стряхивал снег с куртки и разговаривал с собакой.

— Что с тобой? Что случилось? — спросил он, входя. Клер стояла лицом к плите.

— Закрой дверь.

Он повиновался. Клер обернулась.

— Сегодня утром, как только вы ушли, я пошла в город. Сара вполне окрепла, так что я взяла ее с собой. Мы нашли в архиве те документы, о которых говорил старик. Пара здоровых томов, покрытых слоем пыли толщиной с палец. Я полистала их. Записи, конечно, не такие подробные, как он изображал, но все же достаточно полные. Так вот, здесь не было никакого мексиканца, которого линчевали, и не было никакой оспы. И город был построен не в 1879 году, а в 1890-м, и люди не были вынуждены уезжать отсюда. Просто золото исчезло, и они отправились на поиски лучшей доли.

Борн оказался не готов к такому повороту событий.

— Ты, наверное, пропустила что-нибудь. Может быть, есть другая версия.

Жена покачала головой.

— Нет, мы обыскали все. Мы даже проверили подвал и чердак. Поверь мне, там нет других документов.

— Разница в датах ничего не значит. Старика могла подвести память.

— Но это не объясняет историю с линчеванием и оспой.

— Ну, линчевание — это не то событие, которое хотелось бы отразить в документах. А оспа, должно быть, произвела на них такое впечатление, что им стало не до записей.

Клер снова покачала головой.

— Записи велись практически до последнего дня. Тот, кто их вел, написал, что в городе остались буквально считанные единицы жителей и что он прекращает вести книгу. Если бы здесь была оспа, он не мог не упомянуть о ней.

— Если у него нашлось время сделать последнюю запись, почему он не забрал книги с собой? Ты уверена, что они вообще относятся к этому Городу?

— Название города написано на обложках. Насколько я поняла, он собирался вернуться, но, видимо, почему-то не смог. Но дело не в этом. Старик — сумасшедший. Он опасен, и я это чувствую. Как только прекратится метель, мы должны уехать отсюда.

— Но куда?

— Мне все равно. Я боюсь за себя и за Сару. Мысль о Саре подхлестнула его. Он резко распахнул дверь и увидел дочку, сидящую у противоположной стены комнаты, укутанную в спальный мешок. Старик расположился у ее ног на полу, спиной к кухне, и рассказывал очередную историю. Борн прислушался.

— Это случилось примерно в такую же пору. Тоже шел снег, совсем как сейчас. Погода была не настолько плоха, чтобы невозможно было высунуть нос, но можно было понять, что дальше будет хуже и пора заканчивать свои дела и убираться отсюда.

Старик говорил тихо, монотонно, завораживающе, как будто от многократного повторения знал эту историю наизусть. Словно загипнотизированный, Борн медленно вышел их кухни и встал у стойки бара.

— И долина реки была похожа на эту, — продолжал старик. — Только там был не город, как здесь, а просто деревня, и жили в ней не белые, а индейцы. Они жили в вигвамах и согревались у костров. А женщины их ходили, завернувшись в одеяла от холода. Мне было шестнадцать лет, когда все это случилось, потом я уехал оттуда и поселился здесь.

Борн увидел, что Клер тоже подошла к бару и не отрываясь смотрела на старика. Он почему-то боялся услышать продолжение и в тоже время не мог остановить старика, будто находился в каком-то трансе.

— Ты понимаешь, они воровали лошадей. Но им этого стало мало, и они начали воровать скот. Двоих из них застукали, когда они пытались ограбить склад на пастбищах. Потом горожане поймали одного из индейцев, пристававшего к белой женщине, и линчевали его. С этого все и началось.

Похоже на историю с мексиканцем, подумал Борн. Сара, казалось, была полностью поглощена рассказом; она слушала, затаив дыхание и широко раскрыв глаза.

— Однажды мужчины города собрались вечером, крепко выпили, а к утру решили проучить этих индейцев. Человек сорок, вооружившись, оседлали коней и отправились в эту деревню. По дороге они пили, болтали, смеялись, стреляли в воздух. Не доезжая до места, все слезли с лошадей, потому что хотели подобраться тайно, и залегли на утесе, изучая местность. В это время шел снег, и они поняли, что нужно действовать быстро.

Но при этом не торопиться. Индейцы никогда не нападали в открытую; никаких всадников с ружьями наперевес, несущихся во весь опор, никакой стрельбы заранее. И белые решили поступить так же, чтобы у противника не было возможности собраться и дать отпор. Они спустились с утеса, договорившись подобраться к деревне и окружить ее, прячась в высокой траве. Они даже порадовались, что пошел снег — в метель легче подкрасться незаметно. Пустив по кругу последние бутылки, они двинулись в путь. Далеко за полдень они добрались до травы, а еще через час подошли к деревне вплотную.

Я был с ними. Мне тогда было всего шестнадцать, я уже говорил, и мне казалось, что все это жутко интересно. Они взяли меня с собой, а двух других мальчиков оставили сторожить лошадей. Я шел вместе с человеком по имени Арондэйл. Он был хорошим другом моего отца, но к тому времени отец уже умер и этот человек во многом заменил мне его. Он часто заходил проведать нас с матерью. Я думаю, он хотел жениться на ней. Ты не можешь представить, как я им восхищался. Он брал меня с собой на охоту и научил практически всему, что я сейчас знаю. Крупный мужчина. Мощные плечи. Лицо как скала. Хотя по натуре мягкий, как твой папа…

Клер стояла, прижавшись к нему. Борн был почти уверен, что старик почувствовал их появление, но просто не подал виду, продолжая тем же ровным голосом:

— Мы ползли с ним в траве. У меня был дробовик наподобие моей нынешней двухстволки. Никогда не забуду, какой жесткой была та трава, какой был снег и ветер. Я протер штаны и ободрал коленки. Мы с ним подобрались так близко, что могли видеть блестящие от жира лица их женщин. Он дал мне знак затаиться, и мы стали ждать. Понимаешь, мы договорились, что все должны занять удобные позиции и начать одновременно. Даже назначили срок — в две минуты шестого. Помню, как Арондэйл смотрел на свои карманные часы, у них еще стекло было треснуто — наверное, он где-то ударил их о камень. Потом на другом конце деревни раздался выстрел. Трудно было сказать, кто стрелял — наши или индейцы, но сразу поднялась такая пальба, что мы тоже вскочили и начали стрелять. Я помню, как недалеко от нас падали индейские женщины, я видел, как отовсюду выскакивали из травы наши люди. Арондэйл бежал впереди меня. Он убил огромного индейца, который, шатаясь, вылезал из вигвама, чтобы узнать, что происходит.

Впрочем, я ошибся. Когда я сказал, что мы начали стрелять, я был не прав. Я совсем не стрелял. Я просто бежал. Наверное, мне казалось, что я тоже стреляю, потому что меня захватил азарт атаки. Арондэйл убил еще троих индейцев, вылезших из того же вигвама, а когда добежал до следующего, то уже не ждал, а просто несколько раз выстрелил в полог из оленьих шкур, продырявив их насквозь. Потом обернулся и прикладом сбил с ног подбегавшего индейца. А потом начался такой гвалт, что я и не помню толком, как все происходило. Все куда-то бежали, стреляли, вопили…

До сих пор не понимаю, как мне удалось уцелеть в тот день, ведь я был прямо в центре событий. Правда, настоящий бой длился всего минут пять, почти все индейцы были убиты, горожане бегали вокруг вигвамов и добивали раненых, а другие стреляли лошадей и скот. Вот этого я уже не понимал. Если они пришли сюда отнять у индейцев ворованных лошадей и коров, то зачем же их убивать? Но они делали это. А еще я помню индейскую девушку, ей, наверное, было лет шестнадцать — как и мне тогда. Она лежала на земле рядом с мертвой матерью, притворяясь убитой, надеясь, видимо, что на нее не обратят внимания. Но Арондэйл подошел и легонько толкнул ее ногой — она вскочила и понеслась, будто испуганный кролик.

Она тут же потеряла один свой мокасин, одеяло свалилось, на ней была одежда из оленьей кожи, расшитая красным бисером; правда, потом я подумал, что это могла быть кровь. Она мчалась, и ее длинные волосы развевались по ветру. Арондэйл погнался за ней; не знаю почему, но я тоже побежал. Когда-то он служил в кавалерии и привез с войны саблю. Он всегда носил ее на боку, так, для забавы. Но часто точил ее. И вот, когда он догнал девушку, он просто выхватил саблю и ударил ее сбоку, а это ведь был крупный человек — помнишь, я говорил тебе, — и он разрубил девушку прямо надвое…

Борн почувствовал, как ногти Клер впились ему в руку, сдирая кожу.

— И ты знаешь, она умерла не сразу, — продолжил старик. — Не спрашивай меня, как это могло быть. Я подбежал к Арондэйлу. Она была все еще жива и, кажется, дышала. Из открытого рта лилась кровь, и кровью исходили обе половины ее тела. Она смотрела на нас огромными черными глазами, и даже теперь было видно, какой она была красавицей. Арондэйл не просто стоял, он начал лихорадочно расстегивать штаны, а потом вытащил свою штуковину!

Борн вырвал свою руку из судорожно вцепившихся пальцев Клер и ринулся к старику. Тот, не обращая внимания, продолжал монотонно:

— Он нагнулся над нижней частью ее тела, содрал одежду, приподнял за ноги, раздвинул их и с маху насадил себе…

Борн обеими руками вцепился старику в глотку с такой силой, что мог бы, пожалуй, свернуть тому шею, но старикан ухватил его за мизинцы, выламывая их; непонятно как, но ему удалось ослабить хватку.

— И он гонял ее тело туда-сюда, плотно прижимая к себе, а она еще была жива и смотрела на это! — прокричал или прохрипел он яростно, пытаясь оторвать от себя руки Борна. — И тогда я поднял ружье и размозжил ему башку! У него просто вылетели мозги! Вот почему он никогда не женился на моей матери, и вот почему…

Внезапно он резко вывернулся, выхватил висевший на поясе у Борна нож и ткнул ему лезвием в живот.

— Хочешь знать, что чувствовала та девчонка? — заорал старик, выкатив глаза и побагровев. — Хочешь? Только дотронься до меня еще раз, сынок! Только попробуй, и я выпущу тебе кишки!

Глава 18

Он не помнил в точности, что прозвучало раньше — крик Клер или звон разбившегося вдребезги окна слева от входа. Наверное, Клер закричала, увидев, как старик схватился за нож. А может, она закричала, услышав звон стекла. Этого уже никогда не узнать. Мелькнула мысль, что кто-то швырнул камень в, окно или оно разбилось от ветра, но тут же две пули вонзились в стену рядом с ним, и Борн плюхнулся на пол.

— Господи, они добрались до нас! Ложись! — приказал он Клер. — На пол!

Та рванулась к Саре и упала, обнимая дочь. Старик, все еще в состоянии крайнего возбуждения, продолжал стоять; озираясь, с ножом в руке.

Сквозь разбитое окно в комнату влетели хлопья снега. Потом со звоном разлетелось стекло правого окна, пули впились в стену; в помещении вовсю гулял холодный ветер.

— Ложись! — крикнул он старику, хватая того за ногу. Ему пришлось с силой рвануть его на себя, прежде чём тот упал лицом вниз. Борн выхватил у него из руки свой нож. Достал “магнум” и нервно переводил ствол с двери на окно.

— Они сейчас придут, они уже идут! — Голова старика тряслась; струйка крови появилась в уголке рта.

— Где ваш пистолет? — заорал на него Борн. Наконец старик пришел в себя и полез за пазуху.

— Чертов старый осел! — разозлился Борн. — Эти валуны не обманули их, наоборот, они услышали шум и догадались, где мы находимся.

— Может быть, — буркнул старик, но его слова заглушил еще один выстрел. Пуля попала в пианино; звук лопнувших струн диким стонущим аккордом словно подчеркнул трагизм ситуации.

— Черный ход! — воскликнула Клер.

— Нет, — возразил Борн. — Они нападают спереди и как раз ждут, что мы кинемся в заднюю дверь.

— Он прав, — поддержал старик. — Наш единственный шанс — на второй этаж.

— Какой же это шанс? Мы просто загоним себя в ловушку. При мысли о черном ходе он вспомнил, что Клер закрыла за собой дверь, уходя из кухни. Значит, кто-то мог уже проникнуть туда через заднюю дверь. Услышав там какой-то шум, он не раздумывая выстрелил в дверь кухни. Сара вскрикнула, звук выстрела больно ударил в уши. Пес тоже, видимо, почуял кого-то и зарычал, оскалив зубы.

— Сидеть, — приказал старик. Пес остановился.

— Ко мне, — произнес старик, и пес вернулся на место. Из-за кухонной двери повалил густой черный дым, пробиваясь сквозь щели. В тот же момент через разбитые окна вместе со снегом влетели два горящих факела и, описав дугу, упали на пол. Осколки стекла брызнули во все стороны, тошнотворно-сладкий запах керосина ударил в ноздри; вспыхнуло пламя, огромная волна огня взметнулась к потолку, отрезав их от двери и окон.

Сара закашлялась; сквозь густой черный дым из кухни начали пробиваться оранжевые языки пламени, нижняя часть двери загорелась.

— Закрой рот рубашкой. Дыши через ткань, — сказал Борн Саре.

— Говорю вам — наверх! — повторил старик, бросился к бару, схватил дробовик, оставленный Клер, потом забежал за стойку.

— В чем дело?

— В этом. — Старик, кашляя, появился в дыму, сжимая в другой руке винтовку.

— Как она там оказалась?

— Я положил ее туда прошлой ночью, пока ты спал.

— О Господи!

— Вот именно. Быстро на второй этаж!

Не дожидаясь ответа, он, пригнувшись, добежал до лестницы и начал подниматься. Пламя было уже совсем рядом, пол трещал, пожираемый огнем. Потолка не было видно в дыму. Дверь в кухню прогорела насквозь; там тоже вовсю гудел пожар.

— Пошли, — решил Борн, подавая Клер руку и пытаясь поднять Сару.

— Я могу идти сама, — сказала дочь.

— Тогда вставай. Пошли быстрее.

Они побежали к лестнице. Борн безотчетным движением прихватил с собой спальный мешок Сары и свой рюкзак и ринулся за ними. Поднимаясь, он почувствовал, как раскалился воздух. Комната внизу уже была полностью охвачена пламенем.

— Сюда, — крикнул старик.

— А как же огонь? Он доберется до нас и здесь! — в недоумении воскликнул Борн.

Дым проникал сквозь щели в полу. Кое-где уже появились язычки пламени.

— Некогда объяснять! — Старик уже бежал по коридору, освещенному отблесками огня. Это было что-то вроде крытой галереи, тянущейся вдоль улицы. Добежав до двери, он поторопил Борна: — Помоги!

Пламя гудело на первом этаже, жара становилась нестерпимой, коридор наполнился удушливым дымом. Они навалились на дверь, но она не открылась. Они. раз за разом пытались выломать запертую дверь, но та не поддавалась.

— Надо выбить замок, — предложил Борн и потянулся за дробовиком.

— Нет, они услышат.

Наконец отчаянным броском им удалось выломать ее, и они полетели на пол вместе с обломками.

— Мы теперь в другом здании, — сказал старик. — Оно тоже принадлежало хозяину отеля. Здесь был его офис.

Мимо большого письменного стола и изгрызенного мышами кожаного кресла они перебежали к противоположной стене. Пропустив всех вперед, включая собаку, Борн боком, пригнувшись, протиснулся в пролом в стене. Пожар остался позади. Воздух вокруг был чист и свеж.

— Я устроил такие переходы во всем городе. Чтобы передвигаться незаметно, когда кто-нибудь здесь появится, — объяснил старик.

Комната, в которой они оказались, была заставлена деревянными ящиками, один из них — рядом с проломом, — очевидно, чтобы замаскировать дыру в случае необходимости. Потом побежали по коридору, мимо еще каких-то ящиков, мимо лестницы, пролезли еще в одну дыру и очутились в тюремной камере.

Борн отшатнулся от крепких, в дюйм толщиной, металлических прутьев и от железной кровати, приставленной к стене, подумав, что попал в западню. Но в заграждении оказалась потайная дверь. Старик толкнул ее и объявил:

— Мы почти пришли.

В этом помещении тоже был стол, а также специальная подставка для винтовок и большая доска на стене с гвоздями — очевидно, для ключей. На полу в углу виднелась крышка люка.

— Я подниму, а ты будь наготове, — сказал старик, продевая палец в кольцо и резко поднимая крышку; Борн навел пистолет в дыру, готовый стрелять, но на лестнице никого не было.

— Отлично, — обрадовался старик. — Я беспокоился именно из-за этого. Теперь они у нас в кармане.

— О чем вы говорите?

Но старик уже спускался вниз. На полпути он остановился, прислушиваясь, потом пошел дальше. Все последовали за ним. Они очутились в кабинете шерифа. Еще один ряд камер, стол, пустой ящик для винтовок, деревянный шкаф для папок и бумаг в переднем углу, карта на стене, прибитая гвоздями, объявления о розыске без фотографий — просто имена и описания преступлений: убийство, поджог, изнасилование — и сумма вознаграждения. Борн быстро осмотрел все это, пока старик добрался до черного хода под лестницей около камер и осторожно приоткрыл дверь, выглянув наружу. Даже посередине комнаты можно было почувствовать ледяной холод улицы, где по-прежнему бушевала метель.

В маленькие окна, залепленные снегом, Борн попытался разглядеть, что там происходит. Старик вышел на улицу и через пару секунд вернулся.

— Никого нет. Наступил наш черед. На мгновение Борна охватило возбуждение от мысли, что появилась возможность сбежать, но он тут же одернул себя:

— Они могут послать кого-нибудь и на конюшню!

— На конюшню? При чем здесь конюшня? Мы сейчас с ними разделаемся!

Эта мысль даже не приходила Борну в голову.

— Как это?

— В окна кинули два факела. Значит, у парадного входа их двое. Еще один с черного хода поджег кухню. Начнем с него.

— Но это безумие, А если их не трое, а целая дюжина?

— Не имеет значения. В такой буран их может быть и трое. Мы захватим их врасплох.

— Вы — пожалуйста. А мы уходим отсюда.

— Вот как? Послушай! Даже если вы убежите сейчас, они от вас не отстанут. Другого такого случая не представится. Ты знаешь, где они находятся, а они — нет; к тому же метель — отличное прикрытие.

— Что-то здесь не так. Ведь вы делаете это не ради меня, а ради себя. А я не собираюсь подвергать свою семью опасности только для того, чтобы помочь вам.

— Ты прав, черт побери! Это мне нужно! Это мой город они подожгли. Нет, не просто мой город — мой дом! И я не позволю им уйти безнаказанно.

— Зачем это? Город обречен. Когда они покончат с. этой частью, то примутся за другую. В результате здесь останутся одни головешки. Другое дело, если бы у нас была возможность спасти хоть что-нибудь. Но просто мстить? Нет, это не для нас. Мы уходим.

— Я убью тебя!

Ну вот, круг замкнулся. Старик направил на него свой дробовик, он на него — свой “магнум”. Но на этот раз Борну придется уступить. Потому что старик спустит курок, в этом нет никакого сомнения. А он — не сможет, потому что побоится, что те услышат выстрел. Это не тупик. Это самоубийство.

Потянуло дымом.

Старик взвел курки.

— Ну ладно, — согласился Борн. — Расскажите, как вы собираетесь это сделать.

Старик усмехнулся и опустил ружье.

— Ты просто иди за мной и делай, что я скажу. Борн перевел дух.

— Горит! — воскликнула Клер.

Гудение и потрескивание огня слышалось совсем близко. Дым просачивался в помещение.

— Их лучше вывести на окраину. Пусть спрячутся в траве, — кивнул старик в сторону Клер и Сары. Он отвернулся к двери, приглашая их за собой. Борн подумал, что настал удобный момент дать ему пистолетом в висок, а потом добраться до лошадей, но отбросил эту мысль. Было такое чувство, словно все решено за него, и оставалось только подчиниться этому решению, благодаря судьбу за то, что еще способен хоть что-то сделать. Может, старик и прав, и лучшего шанса не будет. Так или иначе, через полчаса все это закончится. И возможно, им не придется больше ни от кого убегать.

Глава 19

Ветер со снегом хлестал в лицо. Густые клубы черного дыма достигали нависших над головой свинцовых облаков. Даже зарево пожара, охватившего уже целый квартал, не могло рассеять сгустившийся мрак. В четыре часа дня было темно, как ночью. Они с трудом разбирали дорогу, прикрывая лица от колючего слепящего снега. Направляясь к догорающему “Мареро Хауз” и проходя мимо покосившегося домишки, они едва не натолкнулись на человека, который прятался под стеной, наблюдая за задней дверью отеля. Старик заметил его и отпрянул, толкнув Борна плечом за угол. Не оборачиваясь, он зажал ему рот холодной костлявой ладонью. Не дав себе труда объяснить что-либо, старик наклонился, вытащил из сапога длинный охотничий нож и исчез за углом.

Борн удивился. Если старик прятал нож в сапоге, почему же он не воспользовался им во время стычки в отеле? Не успел? Или просто хотел показать, как легко может лишить Борна его оружия? Ответа на этот вопрос он так никогда и не получил.

Внезапно из-за угла появился старик, вытирая нож о брюки. За гулом пожара и метели Борн даже не расслышал звуков скоротечной схватки. Если тот парень вообще успел что-то крикнуть. Да, до старика в подобной ситуации мне далеко, подумал Борн.

— Пойдем, поможешь, — коротко бросил старик.

Словно в трансе, Борн последовал за ним.

Парень лежал ничком под стеной. Вокруг него уже начало наметать сугроб, который быстро темнел, пропитываясь кровью. В крови была и вся голова. На поясе у старика висел бесформенный комок окровавленных волос. Догадавшись, в чем дело, и представив себе, как старик схватил парня за волосы и резанул вкруговую, он зажмурился и выдохнул с нескрываемым ужасом:

— Господи, вы скальпировали его!

Старик угрожающе взмахнул ножом.

— Заткнись и помоги мне. Будешь ныть, я устрою тебе то же самое. Мне некогда с тобой рассусоливать! — Он схватил парня за ноги и поволок к горящему зданию; за телом убитого тянулась кровавая полоса. — Слышал, что я сказал? Помогай, черт тебя побери!

Борн, спотыкаясь, бросился вперед, схватил труп за руки, приподнял его и боком, стараясь не наступать на кровавый след, который стал шире и гуще, потащил к огню. Снег таял на куртке Борна, хлопья сажи оседали на руках. Подойдя как можно ближе, они раскачали труп и швырнули в огонь. Тот шмякнулся у самого края, руки неестественно вывернулись. Языки пламени лизнули лицо, и в ноздри Борну ударил острый тошнотворный запах паленых волос. Полыхнуло жаром, и Борн, уже не понимая, чьи это волосы горят — того парня или его собственные, отшатнулся, наступив на клубок кишок, вывалившихся, пока они раскачивали труп. Неудержимая тошнота подкатила к горлу. Отпрыгнув с омерзением в сторону, он увидел, как старик наклонился, поднял этот комок и, размахнувшись, швырнул в огонь. Кишки, развеваясь, плюхнулись прямо в центр пламени. Огонь уже целиком охватил тело. Колени Борна подкосились. Его рвало.

— А ну, вставай! — прикрикнул старик.

Но сил подняться у него не было. Стоя на коленях спиной к огню, Борн чувствовал, как коченеют от холода лицо и руки. Его прошиб ледяной пот. Дышал он с трудом.

— Я сказал, вставай! — повторил старик, рывком поднимая его на ноги. — Здесь нам нечего делать. Я пойду туда. — Он показал в сторону конторы шерифа. — Проверю дома на центральной улице. А ты сделай то же самое с другой стороны. — Он указал рукой в противоположном направлении. — Мы возьмем их в клещи.

Борн даже не успел возразить. Да это и не имело смысла, так как старикан уже сорвался с места и исчез в снежной пелене. Весь в холодном поту, он еще какое-то время продолжал стоять, не отрывая глаз от кровавой полосы, быстро заметаемой снегом, и чувствуя запах горелых волос, плоти и одежды. Потом сделал над собой усилие и побежал в том направлении, куда указал старик. Миновав несколько горящих зданий, он выскочил на улочку, ведущую к центру, и решил двинуться по ней.

Однако от этого пришлось отказаться: дома по обе стороны были охвачены пламенем; сунуться туда означало сгореть заживо. Поэтому он продолжал идти по задворкам, там, куда еще не добрался огонь. Неожиданно он оказался на следующей улочке.

Прижавшись к стене крайнего дома, он осторожно выглянул из-за угла, приготовившись стрелять, и стал всматриваться в пространство между домами в направлении главной улицы.

Никого…

Короткими перебежками, замирая под стенами домов, напряженно всматриваясь сквозь метель в пустое пространство улицы, в фасады магазинов, он продвигался вперед. Ему повезло, что теперь ветер дул в спину, но все равно приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть что-либо в этом мраке и снежной круговерти.

Пока ничего подозрительного он не заметил. Затаив дыхание, Борн перебежал улицу на углу. И здесь никого не было. Он торопливо шагал по тротуару, проверяя окна магазинов, мимо которых проходил, всматриваясь вперед, оглядываясь по сторонам.

Он надеялся, что здесь никого не встретит. Скорее всего, те просто остались у отеля, дожидаясь, пока он прогорит окончательно и наверняка похоронит под своими останками всех, кто прятался там. Но если преследователей не трое, а больше, то кто-то мог отправиться патрулировать улицы — так, на всякий случай. Поэтому Борн не позволял себе расслабиться. Наконец он добрался до перекрестка, откуда уже был виден горящий впереди и справа квартал с отелем в центре пожара. Он замедлил шаг и замер, услышав выстрелы. Три выстрела, где-то впереди. Гул пожара и вой ветра помешали определить, из чего стреляли — из винтовки или пистолета. С беспокойством подумав о старике, он решил было броситься на помощь, но почему-то замешкался, и это секундное колебание спасло ему жизнь. На перекрестке из-за снежной пелены возникла белая фигура, быстро увеличивающаяся в размерах. Она уже стала выше человеческого роста, но продолжала расти… Наконец Борн понял, что видит человека в белом маскхалате, а его огромный рост — всего лишь обман зрения, потому что там он сидит на корточках.

Он мгновенно распластался под стеной, едва не задохнувшись в снегу, забившему рот и ноздри. Сердце заколотилось как сумасшедшее, дыхание перехватило. Осторожно подняв голову, он увидел, как фигура быстро удаляется в сторону выстрелов.

Оттуда донеслось еще два хлопка. На этот раз ближе, и Борн безошибочно определил, что стреляли из пистолета. О Боже, старик тратит последние патроны! У него не будет времени перезарядить пистолет, а дробовика у него нет — он отдал его Клер. Правда, остается еще винтовка, но в этой метели противника издалека не разглядеть, а в ближнем бою винтовка — плохой помощник.

Еще один выстрел, теперь винтовочный, громкий, раскатистый. Борн не смог определить, откуда стреляли. Опасаясь наткнуться еще на одного человека в белом халате, Борн ползком поспешил убраться с перекрестка под стену ближайшего здания. Время от времени останавливаясь, чтобы оглядеться и прислушаться, он достиг тротуара и пополз вдоль стены, прячась под ней на тот случай, если кто-нибудь сторожит улицу, выглядывая из окна какого-нибудь здания. В такую погоду вряд ли они захотят торчать снаружи, в полной уверенности, что из пожара никому не выбраться. Они просто устроились где-нибудь под крышей и ждут, пока утихнет пурга и погаснет огонь. Тогда они выйдут, чтобы посмотреть на результаты своей деятельности.

Нет, он ошибается. Если он наткнулся на улице на одного, с тем же успехом здесь могут оказаться и другие. Это не исключает того, что кто-то еще и прячется в домах. Поэтому Борн вовсю вертел головой, утирая тающий снег с лица и продолжая свой путь ползком.

Винтовочные выстрелы. Два. Один, за ним другой. Потом — чей-то вопль. Нет, на голос старика это не похоже. Значит, он сам подстрелил одного из тех. Или наоборот? И он просто не узнал предсмертный крик старика?

И тут Борн не выдержал. Осточертела эта метель, они все ему осточертели! Выхватив пистолет и крепко зажав его заледеневшую рукоятку, он вскочил, пробежал несколько шагов по тротуару, шибанул плечом в дверь и влетел внутрь. Прыгнув в сторону, он присел и осмотрелся. Когда-то это была бакалейная лавка: прилавки вдоль стен, за ними — пустые полки. Он сунулся в один угол, затянутый паутиной, затем в другой, заглянул под прилавок, потом, стараясь не шуметь, метнулся к двери, прислушиваясь к звукам на улице.

Никого. Он отступил в тень и споткнулся о какую-то коробку; в этот миг распахнулась задняя дверь и вместе с ветром и снегом внутрь ввалился человек с пистолетом в руке. Они узнали друг друга на мгновение раньше, чем спустили курки.

Слабый свет, проникавший в помещение, не давал Борну толком понять, что старик делает там, у дальней полки. Лицо его было смертельно бледным, и двигался он с трудом. Сначала Борн даже подумал, что тот ранен, но это было не так. Похоже, у старика снова случился приступ, как тогда, посреди улицы.

Что-то словно оторвалось в нем. Наконец Борн разглядел, что тот достал керосиновую лампу. Старик встряхнул ее, проверяя, есть ли в ней горючее, потом снял стекло и зажег фитиль. Поставив стекло на место, он размахнулся.

— Что вы делаете? — Борн схватил его за руку.

— Заткнись! — оборвал его старик. — Не мешай!

Он вырвался и швырнул горящую лампу в стенку. Стекло разбилось, огонь охватил все полки, сухое дерево занялось почти мгновенно.

— Они тут почти в каждой лавке, — отрывисто сообщил старик. — Ну ничего. Я им устрою. Как они мне. Сейчас они полезут наружу, как тараканы из щелей, вот я их и встречу.

Он истерически захохотал и неуклюже заковылял к входной двери.

Это же полный абсурд, подумал Борн. Старик решил отомстить пришельцам за то, что они начали жечь город, а теперь сам делал то же самое. Это уже не расплата. Это сумасшествие. Он просто хочет уничтожить всех! Так вот почему старик не дал им убежать, вот почему Клер и Сара коченеют сейчас в открытом поле, прячась в траве!

Борн не мог больше сдерживаться и закричал яростно:

— Безмозглый сукин сын!

Но это уже не имело никакого значения. Старик сделал всего шаг на тротуар, потом выронил винтовку, схватился обеими руками за живот и рухнул на колени. Хохот перешел в стон. Прогремел выстрел. От удара пули старика приподняло и швырнуло обратно в дверь. Он упал навзничь, всхлипнул, дернулся и затих.

Борн не двинулся. Он понимал, что нужно либо нырнуть в укрытие и открыть ответный огонь, либо поспешить скрыться через черный ход, чтобы не попасть им в лапы. Но вместо всего этого он стоял, глядя на старика с развороченной пулей грудной клеткой, и кричал не помня себя:

— Подонок! Тупой, мерзкий подонок! — Потом выстрелил трижды в распростертое тело.

Пламя перекинулось с потолка на пол и уже подбиралось к пальцам старика. Еще одна пуля разнесла стекло и впилась в прилавок рядом с Борном. Он выстрелил в мертвого старика еще раз, размозжив тому голову, потом пальнул в открытый дверной проем и выскочил в заднюю дверь.

Глава 20

Как ему удалось найти Клер и Сару, Борн не мог бы объяснить никогда.

Он выбежал в заднюю дверь лавки. Метель бушевала по-прежнему, ветер усилился, снег больно сек по лицу и глазам, но он даже не пытался осмотреться, пригнуться на бегу. Борн не думал о том, чтобы, спрятаться в каком-нибудь из домов или просто в сугробе. Он мог только бежать, надеясь, что в такую метель его не заметят. Он пересек главную улицу, нырнул в переулок, чтобы скорее попасть в поле, где прятались его жена и дочка. Он уже не понимал, где находится. Но все равно бежал, спотыкался, падал, вставал, снова бежал, а в голове крутилось: “Подонок! Безмозглый, грязный, мерзкий, выживший из ума подонок!”

Впрочем, может быть, он кричал вслух, но этого он тоже не помнил. Он просто бежал, не разбирая дороги, мимо складов, мимо лачуг, из улицы в улицу, шатаясь и падая. Он даже не заметил, когда выскочил из города и очутился в открытом поле, очередной раз споткнулся и упал лицом в жесткую траву. Мелькнула мысль, что в поле он заблудится и погибнет от холода, и лишь спустя какое-то время за ней последовала другая: ведь Клер и Сара тоже в поле, в снегу, ждут его и тоже могут замерзнуть! Подумав о жене и дочке, он наконец пришел в себя.

Он двинулся назад, ориентируясь на горящий город, как на маяк. Прячась под стенами зданий, он пересек центральную улицу, вышел к тому месту, где они проходили со стариком; спотыкаясь, миновал еще пару улиц. Зарево пожара освещало ему путь. Наконец он выбрался в поле, с трудом передвигая ноги, побрел по траве и буквально наткнулся на своих. Клер, которой он строго-настрого приказал стрелять в любого, кто приблизится и не окликнет ее по имени, чуть не пристрелила его, но, слава Богу, узнала знакомую фигуру. Они сидели в какой-то ямке, забившись в спальный мешок, почти занесенные снегом.

— Боже, я уже не знала, что думать! — воскликнула она. — Я слышала все эти выстрелы и видела, как разгорается пожар. Я уже не надеялась увидеть…

— Я понимаю. Все хорошо, не волнуйся. Теперь все будет хорошо, — успокаивал он Клер, надеясь, что та ему поверит.

Они продрогли до костей, но времени, чтобы размяться и хоть как-то согреться не было. Сначала он думал сразу отправиться в лес, но понял, что пешком далеко не уйти и они могут просто заблудиться и замерзнуть насмерть; значит, надо возвращаться за лошадьми. Существовала, конечно, опасность, что преследователи не оставили конюшню без внимания. Но без лошадей они пропадут, поэтому надо хотя бы попытаться. Если конюшня охраняется — ну что ж, он будет знать, что сделал все, что мог. Тогда ничего другого не останется, кроме как уходить обратно в метель, надеясь на спасение в лесу.

Они сделали большой крюк, обходя городок по краю поля. Сара так замерзла, что ему пришлось нести ее, прокладывая путь по сугробам. В какой-то момент она прильнула к нему, и Борн понял, что должен заставить девочку идти, иначе она заснет и может умереть от переохлаждения. Он спустил ее с рук и заставил передвигать ноги, поддерживая за плечи я подталкивая вперед. Наконец они подошли к тому углу центральной улицы, налево от которого в середине квартала располагалась конюшня. Здания впереди уже были охвачены огнем. Остальные было трудно разглядеть из-за густой снежной пелены.

— Мы должны войти одновременное двух сторон, — сказал он Клер. — Если там кто-то есть, это дезориентирует их.

— Но мы не сможем войти одновременно, — возразила Клер. Она была права. Да и вообще этого делать не следовало. Надо держаться вместе. Разъединившись, они могут потом не найти ДРУГ друга. Либо все вместе, либо никто. Еще раз рисковать нельзя. Подтолкнув Сару, он перебежал улицу. Клер держалась рядом. Они миновали переулок, потом какую-то дорожку и остановились у западной стены конюшни. Борн подал знак подождать, а сам осторожно, пригибаясь, двинулся вперед, обошел здание, выискивая следы у главного входа, но ничего не обнаружил. Высота сугробов перед воротами говорила о том, что их никто не отворял с того момента, как началась пурга. Он поглядел на дорожку, заметенную снегом, потом — на зарево пожара, затем обернулся и увидел, что Клер с Сарой уже подошли тихонько и стояли сзади. Собравшись с силами и тяжело вздохнув, Борн взялся за ручку, ногой откинул снег от двери и рывком распахнул ее. Двумя прыжками он оказался за ближайшей перегородкой, упал, перекатился в сторону, целясь вдоль прохода. Лошади заметались, испуганные запахом дыма и внезапным появлением человека. Борн бросил взгляд на сеновал, пробежал между стойлами, вгляделся в сеновал у противоположной стены. Если кто-то здесь прятался, меня уже не было бы в живых, подумал он.

— Давайте быстрее! — бросил он, подходя к пегой кобыле, чтобы оседлать ее. — У нас совсем нет времени.

Клер подбежала к гнедой, а Сара, притопывая у лестницы на сеновал, растирала ладони, чтобы согреться. У него самого руки окоченели настолько, что сразу справиться с седлом не удалось. Пришлось несколько раз резко бросить руки вниз, хлопая по бедрам, прежде чем он сумел продеть ремни через шлевки и надежно их затянуть. В тот момент, когда он собрался шагнуть к каурой. Клер отчаянно вскрикнула. Обернувшись, он увидел на сеновале человека, поднимающего винтовку. Должно быть он прятался в углу, полагая, что, занимаясь лошадьми, его ни кто не заметит. Молодой парень в таком же маскхалате с капюшоном, как и тот тип на улице, ухмылялся, продолжая держать Борна на мушке. Борн перемахнул через стенку стойла, дрожащей рукой вытаскивая пистолет, но окоченевшие пальцы ж удержали ледяную сталь, и пистолет выпал из рук. Безоружный он увидел, что парень еще шире расплылся в ухмылке, прижимая приклад к плечу и слегка опустив голову, чтобы прицелиться поточнее.

Грохот двух выстрелов был оглушительным. Парня словно разорвало на части — голова отлетела в одну сторону, рука — в другую, грудь разворотило, винтовка упала вниз, какая-то невидимая сила подбросила его тело, а затем швырнула в угол, где он, вероятно, и прятался раньше.

Борн ничего не мог понять; он слышал только бесконечный крик Сары. И тут он увидел Клер, которая застыла с дробовиком в руках, направленным на сеновал, туда, где только что стоял парень. Она не могла ни вздохнуть, ни отвести глаз, продолжая сжимать в руках ружье. Ему пришлось применить силу, чтобы разжать ее пальцы. И только после этого у Клер дотекли слезы. Но приводить ее в чувство не было времени. Потом Борн сам удивился, откуда у него взялись силы к решительным действиям: Он вывел гнедую и пегую из стойл, покрикивая на жену и дочку, чтобы они шевелились побыстрее, вытолкал их с лошадьми через заднюю дверь, потом бросился к каурой, кое-как застегнул седло и накинул уздечку, надеясь, что сумеет удержаться на скаку, выбежал с ней на улицу, прыгнул в седло и, беспрестанно нахлестывая, рванул вперед. Догнав своих, он хлестнул их лошадей, понукая, и с криком “За мной!” пустил лошадь галопом. С дорожки они попали в переулок, потом пересекли центральную улицу и помчались по направлению к лугу. За спиной вдалеке прогремел выстрел, но пуля прошла стороной. Он постоянно подгонял свою кобылку, вцепившись в поводья и луку седла, чтобы не свалиться на землю. Теперь они скакали рядом — он в центре. Клер — по одну сторону от него, Сара — по другую. Метель, кажется, начала стихать; впереди немного развиднелось. Они уже были в поле, когда Борн услышал второй выстрел. Он мгновенно понял, что произошло. Хорошо, что Сара была с другой стороны. Оборачиваясь на скаку, он уже знал, что увидит за спиной.

Последний раз в жизни он видел Клер. Сначала превратившееся в кровавое месиво лицо, потом, когда она качнулась вперед, уже падая с лошади, — затылок с зияющей раной… Подпрыгнув от удара о землю и прокатившись по траве, ее тело осталось сзади, в снегу.

Глава 21

Он долго не мог прийти в себя.

Шок от увиденного был настолько силен, что Борн мог только безудержно погонять лошадь, заставляя ее скакать изо всех сил; слава Богу, кобылка, на которой ехала Сара, не отставала. Они неслись по лесу, но Бори не замечал этого, лишь инстинктивно натягивал поводья, чтобы обогнуть препятствия — стену кустарника, внезапно выросшую перед ним, затем — поваленные деревья… Увидев просвет между стволами, он ринулся было туда, но испугался. Резко взяв влево, он обогнул открытое пространство, направив лошадь вверх по лесистому склону, потом — по другому, третьему, подстегивая и колотя каблуками. Наверное, он загнал бы ее до смерти, но вдруг заметил, что рядом никого нет. Резко осадив, он обернулся. Пегая лошадь лежала в снегу далеко внизу; рядом с ней увидел Сару. Пустив свою каурую в галоп и едва не свалившись с седла, он подскакал к ним, соскочив на землю, накинул поводья на ветку и поспешил к дочке. Та даже не пыталась выбраться, почти утонув в снегу. Борн испугался, что она сломала ногу, но понял, что ее просто придавило крупом лошади.

Он вытащил дочь, потом, схватив пегую под уздцы и проваливаясь в снег, попытался поднять ее. С трудом это ему удалось. Привязав лошадь к дереву, он почувствовал такую усталость от всего пережитого, что ноги подкосились и он рухнул на снег, прислонившись спиной к стволу ели. Метель кончилась; лишь ветер по-прежнему раскачивал макушки деревьев; с веток слетали редкие снежинки.

Ветер внизу утих, но над головой по-прежнему неслись тяжелые облака. В угрюмом ельнике сгустилась какая-то гнетущая тишина, лишь где-то вдали снежные комья срывались с веток и с глухим звуком валились на землю.

— А где мама? — спросила Сара. Голосок ее прозвучал сдавленно и глухо.

Борна передернуло.

— Где мама? — повторила она.

— Там…

— А почему она не идет к нам?

Он промолчал.

— Она придет к нам?

— Я думаю, что не придет.

Голова Клер, пронзенная пулей, с развороченные лицом… Эта картина стояла перед глазами. Он взглянул на небо со стремительно бегущими облаками, потом на свои дрожащие руки, наконец перевел взгляд на Сару и привлек ее к себе.

— Солнышко мое, твоя мама умерла. — Он обнял девочку. Она не шелохнулась. Борн отодвинул Сару от себя и посмотрел ей в лицо. Оно оставалось таким же — холодным, серым, безучастным, каким было вот уже много-много дней.

— Что с ней случилось?

— Ее убили.

— Ты в этом уверен?

— Когда мы выехали из города. В поле. Я видел, как в нее попала пуля.

— Ты точно знаешь, что она умерла?

— Точно. — И он снова прижал ее к себе.

Но ее вопросы разбередили душу. Сомнения в правильности своих действий так никогда и не оставили его. Да, была страшная метель, они отчаянно уходили от погони, но ведь он видел Клер всего лишь мгновение — когда она падала. Ему показалось, что это длилось долго, но на самом деле это был только миг… А если она не убита? Если пуля лишь задела, например, щеку и кровь на лице от этого? Если бы он остановился, вернулся, поднял ее — она была бы сейчас с ними?

Да нет, никаких “если”. Он видел не просто кровь, а развороченное пулей лицо. И дырка в темени, выглядела так, будто кто-то рубанул по нему мотыгой. Она умерла еще до того, как упала на землю, и никакие “если” уже не вернут ее.

Но перед глазами по-прежнему стояло лицо Клер. Крепко прижимая к себе Сару, он боролся с этим видением, зажмурившись, кусая губы, стискивая кулаки, дрожа всем телом… Постепенно он осознал, что главная причина его шокового состояния — страх. Страх от того, что это окровавленное лицо могло принадлежать ему, что это он мог свалиться с лошади и грохнуться на всем скаку о землю, что это его голова могла расколоться, как орех… И от этого чувство вины в нем росло — Клер мертва, а он трясется за себя. Он представил себе, что тело, оставшееся там, в открытом поле, могло быть его телом, представил, что те люди могли сделать с ним, вспомнив рассказ старика об индейской девочке, и чувство вины стало невыносимым. Он не должен был оставлять Клер так. Что бы ни было, он не должен был оставлять ее.

Он слегка отпустил от себя Сару.

— Послушай меня. Я должен туда вернуться. Снег и ветер кончилась, теперь не так уж холодно. Ты сможешь спокойно поспать. Я сделаю укрытие, ты ляжешь в спальник, и лошадки останутся с тобой, так что ты будешь тут не одна. Сейчас мы что-нибудь поедим быстренько, и ты ложись. А я должен вернуться обратно.

Она не произнесла ни слова, только смотрела на него все тем же отрешенно-безучастным взглядом, пока он доставал из карманов еду. С тех пор как они покинули избушку лесника, он взял за правило носить с собой еду: шоколад, вяленое мясо, соль. Они молча поели. Лошади рыли копытами снег, пытаясь добраться до травы, и изредка всхрапывали.

— Нам не в чем согреть воды. Но снег есть нельзя, — сказал Борн. — Ты только замерзнешь еще больше. Поэтому придется потерпеть, Мне очень не хочется оставлять тебя здесь, но я должен идти, а тебя с собой взять не могу. Обещаю, что скоро вернусь. Чтобы тебе не было так страшно одной, постарайся заснуть. Когда ты проснешься, я уже приду. Обещаю тебе — я вернусь.

Девочка держала в руке плитку шоколада и смотрела на отца. Потом киврула равнодушно. Он выкопал яму в снегу, положил туда спальный мешок, прикрыл лапником, уложил в него Сару и застегнул “молнию”. Поцеловав дочь, Борн взглянул на нее еще раз и отправился в путь.

Глава 22

Сначала он решил идти пешком. Он боялся, что лошадь может заржать и выдать его, к тому же ночью по лесу пешком передвигаться сподручнее, чем верхом. Но, почувствовав, насколько закоченели ноги и сообразив, как далеко от города он в результате своего панического бегства очутился, отказался от этой идеи. Без лошади ему не одолеть путь туда и обратно.

Каурая четко придерживалась их старых следов. Еще не рассвело, когда они оказались на опушке. Впереди простиралось заснеженное поле. Пока все складывалось весьма удачно.

Борн слез с седла и надежно привязал лошадь под деревом. Снег поскрипывал под ногами. Высокая трава кое-где еще торчала из-под снега. Было облачно. Город догорал; кое-где еще взмывали вверх ярко-оранжевые языки пламени. На фоне виднелись силуэты немногочисленных уцелевших зданий.

Борн двинулся вперед, придерживаясь конского следа. Кое-где следы почти исчезали, заметенные ветром и продолжавшимся снегопадом, но все равно их было легко разглядеть — более темные углубления на сером снегу. Чем ближе к городу, тем яснее они были видны.

Вначале он шел, не испытывая страха. Он знал, что на фоне чернеющего за спиной леса его издалека не разглядеть. Но по мере приближения к городу он пригибался все ниже, опасаясь, что теперь отблески пожара могут высветить его силуэт на более светлом снегу.

Маловероятно, что они устроили засаду прямо здесь, в поле. Вряд ли они думают, что он вернется. В этом нет никакого смысла. Разумеется, кроме одного: вернуться за телом Клер. Подумав, что не может исключить такой возможности, Борн снова испугался, пригнулся, а потом и вовсе пополз. В толстых шерстяных перчатках руки вполне согрелись, но теперь пришлось одну снять и засунуть в карман куртки, чтобы достать пистолет. Настывший металл неприятно холодил ладонь.

Он полз, стараясь вспомнить место, где упала Клер. Они уже выехали за город и были примерно в середине поля. Впрочем, он мог и ошибиться в расстоянии, и ему только показалось, что они ускакали так далеко. Во всяком случае. Клер тогда была слева, значит, теперь надо смотреть справа, немного в стороне от следов. Придется взять правее.

Зарево стало ближе. Слева послышался какой-то звук — словно кто-то царапал землю. Борн замер, прислушиваясь. Потом прополз еще немного и снова прислушался. Тишина. Наверное, какой-то кролик или суслик вылез из норы. А может, ему просто померещилось. Он пополз дальше.

На снегу плясали красные отблески пожара. Внезапно на фоне города — или того, что от него осталось, — он различил движущуюся фигуру и схватился за пистолет. Сжимая его изо всех сил, чтобы унять дрожь, он ждал. Фигура исчезла. Борн огляделся, прислушался и, забирая вправо, пополз туда, где, по его предположению, могла упасть Клер. Представив себе, как он доберется до нее, прикоснется рукой, увидит ее лицо, он помотал головой.

Борн не удивился, не найдя Клер там, где рассчитывал. Он понимал, что может ошибиться, и был готов повторить попытку. Слева опять послышался царапающий звук. Он замер. Выдержав паузу, которая показалась бесконечной, он снова двинулся вперед. Руки онемели от холода. Пришлось сунуть их за пазуху и интенсивно поработать кистями, чтобы разогнать кровь. Клер он до сих пор не нашел, хотя оказался уже так близко от окраины города, что человек, бродивший по пепелищу — если он там еще был, — мог легко заметить его. Он заполз слишком далеко, она должна быть где-то позади. Борн повернулся и пополз обратно, думая о том, каково Cape — совсем одной в лесу. Хотелось найти Клер поскорее и забрать ее тело, чтобы можно было бы ее где-нибудь похоронить, хотя бы завалить ветками или камнями — как угодно, лишь бы те не нашли ее утром. Но он не мог позволить себе торопиться. Он должен использовать все шансы, проверить каждый сантиметр земли, где она может быть, вдоль и поперек прочесать следы, проползти, тщательно высматривая все бугорки и впадины. Вперед! Главное — не останавливаться!

Нет, теперь он оказался слишком далеко от города. К тому моменту, когда в нее попала пуля, они не могли ускакать так далеко. Надо поворачивать назад, к городу. Наверное, он тогда не дополз немного. Повернул слишком рано. Еще бы несколько футов — и он точно нашел бы ее.

Борн повернул назад, взял правее собственных следов и пополз. Миновав то место, где остановился в первый раз, продвинулся дальше, совсем к окраине города. Нет, здесь ее просто не может быть. Он отправился в обратный путь, останавливался, оглядывался, прислушивался, опять полз…

Он не заметил, когда начал плакать. Просто в какой-то момент ощутил, как по щекам текут слезы. Он тер глаза рукой, но слезы продолжали литься безостановочно, примораживая ресницы и ледяными дорожками мгновенно застывая на лице. Он ничего не мог поделать с собой. Они нашли ее. Все кончено — они ее нашли. Ведь Кессу нужны доказательства. Опять вспомнился старик с его рассказом об индейской девочке. Он вскочил и бросился бежать, спотыкаясь, вдоль той едва видимой полосы, на которой можно было еще найти Клер, затем рванулся прямо через поле — к лесу. Куда угодно — только не думать об этом! Он кричал и рыдал на бегу, пока сильнейший удар о ствол дерева не отбросил его назад.

Возможно, он даже на какое-то время потерял сознание.

Он помнил только, что очнулся в снегу. Было трудно дышать. Ощупав лицо, он понял, что разбил нос. Кое-как утеревшись снегом, он поковылял в темноте, пытаясь найти лошадь, потом сообразил, что идет не в ту сторону. Найдя ее, долго отвязывал, кое-как взобрался в седло, ухватившись за гриву, несильно вздернул удила и двинулся в глубь леса.

Они нашли Клер.

Теперь он не мог сделать для нее ничего.

Небо стало светлеть. Облака ушли. Борн понял, что провел в поисках Клер почти всю ночь. И единственным утешением было то, что, вернувшись к Саре, он застал ее крепко спящей в своем спальном мешке. Почти машинально он привязал лошадь, равнодушно отметил, что гнедая кобыла, с которой упасла Клер, сама нашла дорогу и стояла неподалеку, привязал и ее, потом осторожно, стараясь не разбудить, прилег рядом с Сарой, потер лицо снегом, чтобы убрать засохшую кровь, и наконец задремал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Он перестал следить за временем. Вначале, когда та троица добралась до них в охотничьей хижине и им пришлось бежать в горы, он аккуратно вел счет дням. Борн точно помнил, что началось все в пятницу. В субботу они ночевали у горного ручья с озером и водопадом. На следующий день, в воскресенье, Сара заболела и они спустились к будке лесника. В понедельник обнаружили город. Или нет, город они нашли в тот же день к вечеру? Уже забыл. За столь короткий промежуток времени произошло так много, что Борн вполне, мог сбиться, прибавить или упустить день-другой. Когда погибла Клер — в понедельник, во вторник, в среду? Решив, что это случилось 28 октября, во вторник, он какое-то время ещё отсчитывал дни, начиная с этой даты, но потом перестал. Дни мелькали, почти не отличаясь один от другого, сливаясь в недели, и, в конце концов, он бросил все попытки восстановить точную хронологию. Потом он запутался и в месяцах.

Глава 2

Деревья остались позади. Подъем стал круче, лошади спотыкались о камни, занесенные снегом. Утешало лишь то, что скалистые утесы защищали от ветра. Затем склон стал более пологим, и Борн с дочкой оказались в достаточно ровном и узком ущелье. По обе стороны тянулись голые скалы и каменистые гряды. Снегопад почти прекратился. Ветер гудел наверху. Там же, где они ехали, было тихо. Впереди слева показался темный сарай, обшитый проржавевшими металлическими листами. Но это было не совсем то, что нужно; то, что искал Борн, должно было находиться где-то неподалеку, и он нашел это — широкий пролом в скале, горловину штольни.

Не спеша он повернул лошадь. По обе стороны входа громоздились груды покрытых снегом камней — скорее не для маскировки, а как защита от снежных заносов. Острые, неправильной формы обломки скалы, взорванной проходчиками при прокладке туннеля. Ржавый металл сарая однозначно свидетельствовал, что его соорудили позже, чем город внизу. Очевидно, столь надежная конструкция должна была защитить то, что в ней находилось, от непрошенных гостей.

У входа валялась перевернутая вагонетка, в которой, наверное, вывозили камни. Значит, здесь должны быть рельсы, подумал Борн, слезая с гнедой и передавая поводья Саре (он бросил полуслепую каурую и взял себе лошадь Клер). Приказав Саре подождать, он двинулся к туннелю и тут же, конечно, споткнулся о рельс, невидимый под снегом. Потоптавшись и нащупав ногой шпалы, Борн вошел в штольню. По сторонам, подпирая перекрытия, стояли высокие массивные бревна. Он попробовал толкнуть одно из них, готовый отскочить, назад в случае обвала, но крепь была сделана на совесть. Тем не менее по мере продвижения в глубь туннеля он проверял все бревна, осторожно нащупывая путь во мраке и почти не дыша. Футов через тридцать, уже почти в полной темноте, он обнаружил перед собой каменную стену, а справа — большую пещеру, у входа в которую валялись камни и обломки досок. Постояв немного, он повернулся и пошел назад.

— Все в порядке, — сообщил он Саре, с удовольствием ощущая дуновение ветра после неподвижного воздуха пещеры. Он помог девочке спуститься на землю и повел под узды лошадей по шпалам в туннель. Те шли с опаской, осторожно переставляя копыта.

Под каменными сводами глухо прозвучал голос Сары:

— Мы будем здесь жить? — спросила она.

Он обернулся. За время, прошедшее после смерти Клер, это была чуть ли не первая ее фраза. Выражение лица девочки оставалось по-прежнему отрешенным, но в голосе послышалась какая-то живая нотка, словно она надеялась, что наконец кончились их скитания и теперь наступит покой и порядок.

— Нет, — ответил он. — Как раз на это они и рассчитывают. Это единственное укрытие в этих местах, помеченное на карте. Так что проверят они его обязательно. Конечно, они не знают, куда мы направились, поэтому постараются сначала обнаружить следы. Надеюсь, это будет непросто, потому что снег и ветер наши следы заметет. Во всяком случае, полдня у нас в запасе. Это уйма времени.

Она непонимающе посмотрела на отца.

— Что ж тут непонятного? Разве ты не проголодалась? Еды у нас немного, но раз уж есть такая возможность, давай устроим пир.

Впервые за долгое время ее глазки блеснули, выражение лица чуть-чуть изменилось, словно она сделала попытку улыбнуться.

Он ослабил подпруги, но седла не снял на случай срочного бегства, потом потянулся было за спальным мешком, чтобы укутать Сару, но передумал.

— У меня есть для тебя дело. — Фраза прозвучала неожиданно резко, он не хотел этого, но девочка не обиделась, наоборот, предложение чем-то заняться, похоже, заинтересовало ее.

— Какое дело?

— Там, в конце туннеля, есть пещера. Я хочу, чтобы ты сходила туда и принесла дровишек. У входа в нее валяется много всяких щепок и дощечек. Будь осторожной, в глубину не ходи, потолок может обвалиться.

На лице Сары появилось сомнение.

— Да ты не бойся, это не опасно. Просто держись подальше от стен, и все будет в порядке.

Она подняла на него глаза, потом медленно кивнула и неуверенно направилась в глубь штольни. Обмотав поводья лошадей за торцы шпал, сам он пошел наружу.

Глава 3

Ему повезло, и за сараем он почти сразу наткнулся на то, что искал — наполовину занесенный снегом мятый лист железа примерно в два квадратных фута — как раз то, что нужно. Борн вытащил его; хотя в толстых шерстяных перчатках это оказалось непросто. Лист выскальзывал из рук; потом Борн решил исследовать сарай.

На двери висел замок. Ломать его не хотелось, чтобы не оставлять лишних знаков своего пребывания здесь. Хотя ветер и стихал, следы все равно заметало снегом, и, если повезет, они совсем исчезнут до того, как появятся преследователи.

Глаза слезились от ветра. Прищурившись, он обошел кругом этот небольшой сарайчик, не нашел ни одного окна, но зато обнаружил, что в одном месте обшивка прилегает неплотно. Ему удилось отогнуть один лист настолько, что образовалась щель, достаточная, чтобы пролезть внутрь. Протискиваясь, он зацепился плечом за гвоздь и порвал куртку.

Он очутился в помещении площадью пять на восемь футов. Сквозь щель проникало достаточно света, чтобы рассмотреть обстановку. У стены Борн обнаружил пустой верстак, в углу стоял непонятного предназначения мотор, покрытый ржавчиной. Пол был завален мусором, еще больше мусора валялось под верстаком. Очевидно, сарай использовался для ремонтных работ или хранения оборудования. Проходчики, скорее всего, жили в вагончиках или палатках в лесу; сделав свое дело, они тут же уехали отсюда.

Ощупав куртку, Борн с облегчением обнаружил, что гвоздь прорвал только внешний слой, толстый слой шерсти остался цел и по-прежнему мог служить неплохой защитой от холода. Нагнувшись, он принялся копаться в мусоре. Тут были ржавые банки, винные бутылки, остатки крепежа, какие-то колеса, молоток без ручки, который Борн сунул в карман. В глубине мусорной кучи он нашел гнездо мыши-полевки. Среди веточек и пожелтевшей травы лежало несколько пушинок серого меха. Сложив все как было, он заглянул под верстак. Там тоже ничего не было особенного — те же бутылки и банки, какие-то запчасти, пара развалившихся кожаных сапог. Около стены под грудой тряпья валялся проржавевший котелок. Его Борн решил прихватить с собой. Сдвинув развороченный хлам в кучу, он осторожно, опасаясь новых гвоздей, выкарабкался наружу. Восстановив все в первоначальном виде и прихватив свободной рукой железный лист, он вернулся в штольню. Сара уже принесла целую охапку дров и как раз собиралась за новой порцией.

— А это зачем? — удивилась она, указывая на лист железа.

— Это будет наша печка, — весело ответил он. На самом деле все было очень просто. Его задача — оставлять как можно меньше следов. Поэтому он не стал ломать замок, поэтому не хотел и устраивать костер прямо на земле. Свежая зола могла легко выдать его преследователям. Все должно оставаться в максимально нетронутом виде.

— Смотри, — объяснил он дочке, устраивая лист между стеной и рельсом. — На нем мы разведем костер, а когда приготовим еду и огонь нам будет не нужен, я на листе вынесу остатки углей и закопаю их в снегу. Никто и не догадается, что мы делали. Они решат, что мы ослабли от голода, и, может быть, отстанут от нас… Дай-ка мне пару досок, я ими займусь, а ты пока достань спальник и можешь отдохнуть.

Он наколол лучины и сложил на листе шалашик из тоненьких щепок.

Спички он теперь, как и соль, всегда носил с собой. Над плечом слышалось дыхание Сары. Только с третьей попытки щепочки загорелись; крохотные огоньки лизнули сухую древесину. Костер занялся быстро; он подложил щепок потолще, пламя поднялось выше. Лошади в испуге отпрянули, и пришлось отодвинуть огонь подальше.

— Слишком большой костер нам не нужен, — пояснил он Cape. — Несколько досок вполне достаточно. Мы ведь собираемся только приготовить еду, а не обогреть эту пещеру!

Доски потрескивали, слегка дымя и испуская горьковатый запах.

— Летом здесь сыро, — продолжал он. — Дерево пропитывается влагой. А теперь она выкипает.

Дым шел в глубь штольни; когда костер разгорелся, он поднялся выше и, изменив направление, потянулся к выходу.

— Ну вот и хорошо! — воскликнул он, потирая руки над огнем. — Просто отлично. Двигайся поближе, грейся, а я займусь обедом.

Еще в отеле он сунул в рюкзак три банки консервов. Достав их, он предложил дочери:

— Выбирай!

— Мне все равно. “Суп фасолевый с ветчиной”, — прочитала она.

— Неплохо!

Достав нож, он вытащил из кармана прихваченный в сарае молоток и пристроился открыть банку.

— Подержи ее, только осторожно, — попросил он Сару. Приставив лезвие к крышке, он резко ударил по рукоятке. Проткнув банку, осмотрел нож, убедился, что не испортил лезвие, вскрыл крышку и отогнул ее. Еще раз проверив лезвие, поставил банку поближе к огню, чтобы она согрелась. Подложив дров, он взялся за котелок. Сначала надо было очистить его от ржавчины. Кое-как отковыряв ее ножом, опрокинул котелок кверху дном и вытряхнул мусор.

— Что ж, может, это и не гигиенично и в нем есть дырка, однако все-таки это котелок, — сказал он и направился набрать снега.

Там опять поднялся ветер. Борн не без удовольствия вернулся назад, к теплу костра. Пристроив котелок на камне так, чтобы в дырку не вытекала вода, он произнес:

— Мы сполоснем его кипятком и будем считать, что продезинфицировали. А потом вскипятим еще.

Когда вскипела вторая порция, он подождал немного, давая ей остыть, потом поднес котелок к губам. Вода была мутноватой, с примесью песка и оставляла во рту металлический привкус. Но все же это была вода: отхлебнув, он проверил свои ощущения и, не почувствовав ничего подозрительного, протянул котелок Саре. Та сделала глоток, сморщилась, но промолчала и допила до конца.

— Теперь немного соли. — Организм оказался настолько обезвоженным, что, даже проглотив добрую щепоть, Борн ничего не почувствовал.

Пришлось надеть перчатки, чтобы удержать в руках горячую банку. Они передавали ее друг другу, отхлебывая по очереди и дуя на густую похлебку, в которой плавали фасолины и тоненькие красноватые волоконца ветчины. Один раз глотнув слишком много, Борн даже обжег нёбо. В считанные минуты с супом было покончено.

— Я не наелась, — объявила Сара.

— Я тоже.

Он прекрасно понимал, что разумнее растянуть их скудные запасы на возможно больший срок, но плюнул на доводы разума.

— Ну, что мы сделаем на второе? Томатный суп или гороховый?

— Терпеть не могу томатный суп!

— Да, но горох ты тоже не любишь. Что же открывать?

— Ну, давай томатный…

— Я тоже так думаю.

Она поставила банку на землю, он приставил нож к крышке и замахнулся, сжимая в кулаке молоток.

Глава 4

Еда сделала свое дело. Голова прояснилась, появилась к какая-то энергия. Костер прогорел. Борн поднял железный лом и пошел с ним наружу, чтобы закопать угли в сугроб где-нибудь подальше от туннеля.

Ветер переменился. Теперь он дул вдоль, а не поперек ущелья. Борн порадовался — так быстрее заметет следы. Вернувшись штольню, он проверил, не остался ли после лошадей навоз, а остатки дров занес в пещеру и разбросал их между камнями, уверенный, что все предусмотрел, чтобы преследователи долго лома голову, выясняя, были ли они с Сарой здесь. Поправив упряжь, он отвязал лошадей и вывел их наружу. Сара уселась с его помощью на пегую кобылу, сам он оседлал гнедую. Оставив позади железный сарай, они выехали из ущелья, свернули налево и стали спускаться по противоположному склону. Ветер подгонял их в спину.

Здесь были такие ветра, что снег не задерживался на голом склоне. Постепенно крупные камни под ногами сменились ровным грунтом; кое-где даже торчала замерзшая трава. Лошади пошли быстрее. Стали попадаться отдельные деревья, пот показались две полуразрушенные хибары с обвалившимися крышами; здесь, наверное, жили когда-то те, кто работал в штольне. Наконец они снова очутились в лесу. Снегу тут было значительно больше. Лошади утопали в нем по колено, оставляя за собой глубокие следы.

Борн решил взять правее и не спускаться круто по склону, двигаться по диагонали, чтобы, оставаясь повыше, не бороздить снежную целину и не удаляться по возможности от высоких скал, используя их как своего рода защиту от ветра. Спустя какое-то время приятные ощущения от еды и тепла улетучились, сознание словно оцепенело от монотонности движения, холода и ветра. Тепло, еда, замечательная пещера остались в прошлом. Впереди их ждала неизвестность.

Борн плотнее закутался в куртку, грел руки, сжимая пальцы в кулаки, и фиксировал лишь мерную поступь своей лошади.

Так они ехали до самых сумерек. Он даже не заметил, когда изменилось освещение — то ли солнце, невидимое за серой пеленой высоких облаков, склонилось к горизонту, то ли просто сгустилась облачность. Он только почувствовал, как потемнело под пологом леса и стало хуже видно. Пора было выбрать место для ночлега. Впрочем, вариантов было немного: либо искать яму между корнями какой-нибудь елки потолще, либо забиться под поваленные стволы, которых было в достатке, и использовать их вместо шалаша. И то, и другое выглядело весьма сомнительно с точки зрения ночлега, но Борн, опасаясь, что в стремительно темнеющей чащобе он скоро вообще ничего не сможет найти, остановил свой выбор на шалаше. Как раз поблизости два мощных ствола, упав под углом друг к другу наподобие буквы “V”, образовали укрытие, под которым вполне можно было переночевать. Спешившись и расседлав лошадей, он обтоптал местечко под деревьями, положил в угол седла, используя их и как изголовье, и как постель. Сверху кинул попоны, на них — спальный мешок и предложил Саре забираться внутрь. За головой он нагреб большой сугроб, чтобы укрыться от ветра. Привязь он сделал подлиннее, чтобы лошади могли поискать себе под снегом какую-нибудь траву и в то же время находились поблизости.

Спал он плохо.

Мало того, что жесткие седла давили под ребра; снизу, через попоны и спальник, тянуло жутким холодом, который пробирал до костей. Он обнял дочку покрепче, согревая своим телом. Ботиночки Сары упирались ему под колени. Свои огромные ботинки он тоже не снял, опасаясь, что они задубеют на морозе и он не сможет их завтра надеть. Он только расшнуровал их, чтобы дать отдых ногам, и теперь чувствовал неудобство от того, что не мог ими пошевелить в тесноте спальника.

Ветер усиливался. Подмораживало. Укутавшись с головой и ощущая, как пар от дыхания оседает внутри мешка, Борн чувствовал, что становится душно, и попробовал высунуться наружу. Ноздри буквально слиплись от ледяного воздуха, и он нырнул обратно в теплую сырость.

Проснулся он от волчьего воя. Сначала услышал отдельные голоса, а потом, казалось, вся стая завыла прямо над головой.

Потом вой отдалился. Борн догадался, что ветер искажает расстояние. Лошади беспокойно храпели, мелькнула мысль вылезти из мешка и привязать их покрепче; потом он решил, что ничего не случится, да и вылезать из мешка, чтобы сторожить их, не было сил.

— Что там? — пробормотала в полусне Сара.

— Ветер.

— Нет, другое. Что это?

— Волки. Они далеко. Спи спокойно.

На всякий случай пистолет он держал под рукой всю ночь, проваливаясь в сон, просыпаясь, прислушиваясь к нервному топоту лошадей и снова погружаясь в дремоту. Под утро он почувствовал, как что-то давит сверху. Выпростав голову из мешка, он увидел, что на спальнике лежит слой снега толщиной в пару дюймов. Поворочавшись, чтобы сбросить его, он разбудил Сару и выполз наружу. Вокруг стояла густо-серая мгла, небо по-прежнему было затянуто тучами. Пейзаж вокруг не изменился, и Борн решил, что снег на спальнике намело ветром. И тут он заметил, отсутствие пегой кобылы. Непонятно, как ей это удалось. Узел он сделал прочный, сук, к которому он вечером привязал ее, не обломился, веревка не оборвалась, а просто исчезла, словно ее и не было. Приглядевшись, Борн обнаружил другую сломанную ветку и понял причину. В сумерках он не заметил, что веревка перехлестнулась через нее, поэтому узел не затянулся; лошадь дернулась, и привязь просто соскользнула с сука. Как бы то ни было, пегая исчезла, и ветер занес ее следы. Наверное, она стала добычей волков. Продолжая осматриваться, он заметил какое-то движение за густыми, низко свисающими еловыми лапами. Борн поднял пистолет, решив, что крадется волк, но узнал пса, принадлежащего старику. Он хотел застрелить его, но испугался, что выстрел могут услышать преследователи.

— Моя лошадь ушла? — тихо поинтересовалась Сара, выбравшись наружу.

— Зато у нас появилась компания. — Он указал на собаку. — Только держись от нее подальше. Дай мне руку. Теперь сверни спальный мешок.

Пока она этим занималась, он уложил две попоны на гнедую кобылу, водрузил седло и затянул подпругу. Ставшее ненужным второе седло он глубоко закопал в снег. В отличие от вчерашнего дня и ночи не было ни ветерка. Пес стоял ярдах в пятидесяти за деревьями, наблюдая за людьми. Просто стоял и смотрел, не шевелясь.

Борн смотал веревку, засунул ее под луку седла, подобрал лишние седельные сумки и приторочил по бокам, сверху пристроил скатанный спальник, усадил Сару, сам сел позади и двинулся в путь. Вечером он решил сэкономить на ужине, полагая, что одной горячей еды в сутки им хватит. Теперь он вытащил из кармана пару кусков вяленого мяса, которое сберег во время ужина со стариком в городе, дал один Саре, другой сунул в рот. Мясо было холодным и жестким; он с трудом разжевал его. Обернувшись, Борн увидел, что пес, проваливаясь по грудь в снег, выбирается из леса. Добравшись до их следов, он неторопливо потрусил сзади.

Глава 5

Пес все время держался на расстоянии около пятидесяти ярдов. Один раз, когда Борн обернулся, тот куда-то исчез. Через какое-то время он опять взглянул назад — пес следовал за ним. Борн придержал лошадь.

— Почему ты остановился? — спросила Сара.

Пес тоже встал. Потом улегся на снег, вытянув лапы перед собой.

Борн послал лошадь вперед. Пес поднялся и затрусил следом. Борн пустил лошадь быстрее — пес не отставал. Побоявшись, что лошадь устанет, он ослабил поводья, и пес побежал медленнее.

Откуда ни возьмись, подул сильный ветер; началась поземка. Это было странное зрелище: понизу, не поднимаясь выше нескольких футов, струился снег, а над головой четко вырисовывались гнущиеся зеленые ветви сосен. В очередной раз оглянувшись, Борн не увидел пса и живо представил, как тот подбирается под прикрытием снежной пелены, как прыгает сзади… Сжав пистолет, он подстегнул лошадь. Порыв ветра прошел так же резко, как начался. Но пса все равно не было видно.

Потом он вновь оказался за спиной.

Так они и двигались вперед — пес иногда появлялся, иногда исчезал, порой пропадая за сугробами, но когда бы Борн ни оглянулся, расстояние между ними оставалось прежним.

Эту ночь им пришлось провести под деревом; ничего более подходящего Борн не нашел. Он старался не заснуть, лежа в спальном мешке с пистолетом в руке; конец веревки, которой была привязана лошадь, он намотал на запястье, чтобы сразу почувствовать, если что-то неладно.

Он все-таки не заметил, как задремал, и открыл глаза, когда было уже светло. С лошадью ничего не случилось, пес на том же расстоянии лежал под деревом. Собравшись, они двинулись дальше. Собака вскочила и побежала сзади.

Через некоторое время вновь поднялся ветер. Сначала опять замела поземка, потом пошел снег, все гуще и гуще; ближе к вечеру началась метель. Лошадь, которая уже не ела толком, кажется, дня три — Борн не мог вспомнить точнее — шла все медленнее и начала спотыкаться. Он понял, что долго ей не протянуть. Один раз она даже упала на колени, но ему удалось ее поднять.

В это время пес впервые сократил дистанцию.

Впрочем, это могло случиться и раньше. Оглядываясь, Борн все время видел его сзади, но за метелью было трудно определить расстояние. Ясно было одно — тот не хотел терять их из виду.

Пурга бушевала, перемешивая небо и землю. Воздух, казалось, был забит снегом, который валил сверху, летел сбоку, бил в лицо… Они натыкались на деревья, неразличимые в этом снежном неистовстве, пытаясь еще куда-то продвигаться. Борн не успевал протирать глаза; брови превратились в сосульки. Похоже, он просто боялся остановиться, хотя и понимал, что в любой момент они могут упасть в яму или свалиться с обрыва. Когда лошадь действительно упала и они все вместе полетели вниз, он понял, что это конец. Скатываясь по крутому склону оврага, он инстинктивно прижимал к себе дочку, оберегая ее от ударов… Наконец падение прекратилось. Барахтаясь в глубоком снегу, он обнаружил, что все еще сжимает в руке поводья; провалившись по грудь, он встал и попытался поднять лошадь. Он кричал на нее, дергал за уздечку, но ветер забивал слова в глотку. Кобыла приподнялась немного, но тут же рухнула снова. Борн вдруг осознал, что потерял Сару, и кинулся ощупывать снег. Он с трудом мог различить что-либо в этой каше, но, все-таки через несколько шагов наткнулся на нее, сжавшуюся в комочек в сугробе. Там, где упала лошадь, образовалась глубокая яма, и он, не выпуская руки дочери, в изнеможении повалился туда. Почему-то вспомнилась собака. Вдруг Борн заметил, что ветер утих.

Нет, это была иллюзия. Просто они оказались как на дне траншеи; высоко над головой по-прежнему свирепствовала буря. И тут ему пришла в голову идея. Возможно, это будет последняя идея в его жизни, но он должен попробовать ее осуществить. Чертыхаясь и проваливаясь в снег, он заставил себя шевелиться, прикрикнув на Сару:

— Копай!

— Ой, мои руки…

— Копай, черт побери!

Он начал рыть ход в сугробе, потом обхватил заледеневшие руки Сары и стал растирать их, согревая…

— Копай! Копай! — твердил он ей, углубляя пещеру, копая, вычерпывая, отбрасывая назад снег. Ветра он уже не чувствовал. Через некоторое время ниша оказалась достаточно просторной, чтобы спрятать в ней ребенка, что он и сделал, продолжая расширять и углублять снежную пещеру. Она уже была площадью примерно четыре на шесть футов — вполне достаточно, чтобы кое-как уместиться в ней обоим. Здесь не дуло; можно было нормально дышать. Снегопад не прекращался, но Борн надеялся, что всегда сможет разгрести выход.

Но еще надо было найти лошадь, поэтому пришлось снова выбираться наружу. Когда Борн наткнулся на нее, почти утонувшую в снегу и едва дышащую, лошадь вздрогнула всем телом. Борн был уверен, что она все равно погибнет, но не мог исключить возможности, что ей хватит сил подняться и забрести куда-нибудь, где он не сможет ее отыскать, — а этого допустить нельзя. Поэтому он снял перчатку и достал пистолет. Снег слепил глаза. Голову лошади пришлось искать на ощупь. Найдя место, где заканчивалась массивная челюсть, он прижал ствол к мягкой выемке за ухом и спустил курок. Лошадь дернулась, опрокинув его в снег. В пещере вскрикнула Сара. Он уже был готов бросить все и оставить как есть, но мысль о том, что лошадь могла остаться жива, остановила его. Он выстрелил еще раз.

Голова лошади снова дернулась, но не в агонии, а просто от удара пули. Он понял, что все кончено.

До входа в пещеру было всего несколько футов, и тем не менее он не без труда нашел его.

— Ты застрелил нашу лошадку? — спросила Сара, увидев, как он тащит за собой седло.

— Я должен был сделать это — она ведь мучилась. На самом деле нужно было сказать правду. Не зная, как она к этому отнесется, Борн произнес:

— Сара, мы будем есть ее мясо… Это поможет нам выжить здесь.

Взглянув в лицо дочери, он понял, что та просто не восприняла последние фразы. Это могло быть едой, но пока еще не стало едой. Она продолжала сидеть, опершись спиной на низкую стенку ямы, словно боясь пошевелиться. Борн продолжил обустройство пещеры. Углубил ее, расширил, распихал по углам седло, седельные сумки и спальник.

Потом сделал еще одну вылазку, снял с лошади попоны и, вернувшись назад, расстелил их на дне пещеры; укрыл себя и Сару спальным мешком и прилег, положив голову на седло.

Еще одна вещь. Всегда существует “еще одна вещь”.

— Послушай, — повернулся он к Саре. — Из этих сумок можно сделать подушку. А пока давай поедим — у меня осталось немного вяленого мяса.

Это были последние два куска. Каждый молча отщипывал замерзшие волокна и подолгу держал кусочки во рту, чтобы они оттаяли и их можно было прожевать.

Глава 6

Незаметно он провалился в сон, а среди ночи проснулся от духоты. В пещере было абсолютно темно, и Борн догадался, что вход завалило. Пришлось вылезать из-под спальника и пробивать проход. Морозный ночной воздух взбодрил его, несмотря на то, что мело по-прежнему. Борн нырнул обратно, в темноту пещеры; Сара дышала так тихо, что он испугался, жива ли, и потрогал ее рукой. Убедившись, что все в порядке, он забрался под спальник, все еще хранивший тепло его тела.

Когда он проснулся снова, вход опять засыпало. Прочистив его, Борн зажмурился от невероятной картины: ослепительно белый снег сверкал и переливался алмазными искрами под ярко-голубым безоблачным небом. Сияло солнце. Ветер утих. Он нырнул внутрь и сообщил дочке:

— Просыпайся! Уже утро.

Она не шевельнулась.

— Эй, просыпайся, посмотри, как там хорошо! — Никакой реакции. В испуге он подхватил ее под мышки и подтащил к выходу. Ноздри ее расширились, почувствовав свежий воздух, веки сомкнулись плотнее от солнечного ветра. Наверное, у нее наступило кислородное голодание, подумал Борн. А может, просто измучилась. Он легонько похлопал ее по щекам, приподнял веко. Она слабо отмахнулась.

— Хорошо, хорошо. Не буду. Тебе больно смотреть. Ничего, это пройдет. Надо попить, и все будет замечательно. Ты меня слышишь?

Девочка слегка кивнула в ответ, не проявив интереса к его словам.

— Уверяю тебя, все будет хорошо. Ты только послушай. До тех пор пока есть вода, мы будем живы. Известно, что человек, попавший в такую же ситуацию, как мы с тобой, без воды может прожить только три дня, а без еды — целых три недели. Ну, конечно, выглядеть он будет неважно, сильно похудеет, но главное — будет жив. Воды у нас с тобой здесь — сколько хочешь, ведь снег — это та же вода. И много мяса. Целая лошадь. Так что все замечательно. Правда?

Сара еще раз кивнула, чуть более энергично, и зачерпнула ладошкой горсть снега.

— Нет, нет, не так! Я не это имел в виду. Я же говорил тебе: снег есть нельзя; пока: он будет таять во рту, ты потратишь слишком много тепла, а значит, и сил. Сначала мы займемся нашей пещерой — расширим ее, укрепим и устроим внутри костер.

Мысль о костре приободрила ее. Дав ей еще немного полежать и прийти в себя, Борн принялся за дело. Сделав куполообразный свод, чтобы уменьшить давление сверху, он начал расширять пещеру во все стороны. Сара помогала, выталкивая снег наружу и создавая барьерчики по обе стороны от входа для защиты от ветра. Теперь он не опасался быть обнаруженным. Даже о собаке перестал думать, Снегу навалило столько, что теперь никому не подобраться в глубину леса. Наверное, те считают их с Сарой погибшими.

Конечно, они должны были погибнуть. Лишь по чистой случайности они остались в живых. Зато теперь все будет хорошо, убеждал он себя. Но для этого придется потрудиться.

Он не хотел думать о том, как долго продлится зима в горах, сколько метелей еще обрушится на них, хватит ли им для пропитания отощавшей кобылы… Все его мысли были поглощены делом: расширить пещеру, укрепить стены и потолок… Он даже отказался от желания сделать перерыв и развести огонь, чтобы попить кипятка, полагая, что буран может начаться в любой момент и надежное укрытие важнее всего. Необходимо делать все по. порядку или уж не делать ничего.

Закончив с пещерой, он отправился на поиски лошади. Если уж делать все как следует, то теперь надо позаботиться о еде. Вскоре он наткнулся на окоченевший труп.

Не зная, с чего начать, он попробовал резать тушу ножом, но только пропорол шкуру. Торчащая в сторону, словно сухой сук, нога кобылы навела на другую мысль. Собравшись с силами, он прыгнул, рассчитывая сломать ее в коленном суставе. Лишь с третьей попытки сустав хрустнул, и кожа лопнула в месте перелома. Усевшись рядом, он начал терпеливо кромсать ножом мерзлый сустав, опасаясь, что лезвие скоро затупится. По его ощущениям, прошел целый час, прежде чем он добился желаемого. Прыгнув сверху еще раз, он отломал окончательно нижнюю часть ноги. Она была похожа на дубину, только у этой дубины с подкованным копытом был довольно странный вид.

— Возьми, — позвал он дочь, но та не двинулась с места. — Возьми и затащи внутрь, — настойчивее повторил Борн. — Мне еще нужно набрать дров.

Место, где они оказались, находилось в распадке, поросшем высокими соснами. Ближайшее дерево достигало пятнадцати футов в высоту. Впрочем, высота не имела никакого значения. Главное было в том, как до него добраться. Борн буквально утопал в сугробах; снег набился под одежду. Каждый шаг отнимал последние силы.

Господи, неужели придется рыть траншею? Борн подумал об этом с ужасом. Он топтался на месте, вытряхивая снег из штанов и куртки, и вдруг зацепился за что-то. Сунув руку в снег, он нащупал какую-то ветку. Это оказался обломок рука толстого брёвна, конец которого уходил как раз в сторону нужной сосны.

Обрадовавшись, Борн взобрался на поваленный ствол и двинулся к сосне. Теперь можно было дотянуться до нижних ветвей. Но все они были зелеными, а Борну нужны были сухие. За ними придется пробираться ближе к стволу. Перехватывая руками ветки над головой, он двинулся по бревну, но чуть не упал, не рассчитав свои силы. На склоне снега было поменьше, и он мог уже ходить там, выбирая и отламывая сушняк, распихивая по карманам тоненькие веточки. Приглядев здоровую разлапистую ветвь, он долго возился, пока не отломал ее. Одной такой вполне хватило бы, чтобы разжечь небольшой костерок. Чтобы не ходить лишний раз за дровами, он продолжал ломать сушняк до тех пор, пока не выбился из сил. Переводя дыхание, он понял, что пора остановиться. Собрав все сучья, он стад перекидывать их в направлении пещеры. Те, что помельче, долетали точно, и Cape оставалось только собирать их в кучу перед входом; крупные ветки падали на полпути. Пришлось пробираться к ним и кидать снова. Он добрел до поваленного ствола, пролез по нему, спустился в траншею, которую уже успел протоптать, и вернулся к Саре. Она уже подобрала все, что он накидал. Силы окончательно оставили Борна. В полном изнеможении он просто свалился у входа в пещеру; пот струйками стекал по разгоряченному телу, в горле пересохло. Дочка по его указанию аккуратно отламывала самые маленькие веточки и складывала их в отдельную кучку у входа. Отдышавшись, Борн встал и принялся ногами ломать крупные сучья.

Когда все было кончено, солнце уже зашло. Сразу похолодало. Потное тело пробил озноб. Ощущая удовлетворение от того, что все успел, Борн полез в свою снежную нору, предвкушая тепло костра и запах еды.

Но всегда остается какая-нибудь мелочь, которую забываешь сделать. Всегда. И этому не будет конца. Как только Борн уложил внутри предусмотрительно захваченный с собой железный лист и соорудил на нем заготовку для костра из сосновой мелочи и тонких веточек, он вспомнил о дымоходе. Без дымохода они с Сарой задохнутся. Значит, надо сделать так, чтобы дым уходил из пещеры.

Можно воткнуть в потолок пару длинных веток и проковырять между ними дыру, тогда дым будет вытягивать вверх. Но ни одной подходящей ветки не осталось — он все разломал; идти за новыми не было сил. Кроме того, оставалась опасность, что с таким дымоходом крыша обвалится.

Нужно искать другой вариант. Ствол сосны у задней стенки пещеры, до которой он докопался, расширяя свое жилище, подсказал решение. Покопавшись в куче веток, Борн вытащил самую длинную, фута три, и стал ковырять снег вдоль ствола. Ветка полностью ушла вверх, но не пробила снежный покров. Изловчившись, он прижался спиной к стволу и продолжил свое занятие. Снег теперь сыпался в лицо, падал за шиворот, но Борн лишь отряхивался и пробивался все выше и выше. Наконец над головой он увидел вечернее небо, просвечивающее сквозь зеленую хвою.

Удовлетворенный, он вернулся к костру. Сушнячок загорелся мгновенно; сосновые иголки затрещали и тут же превратились в пепел, но веточки успели чуть-чуть заняться, и через пару минут у них уже был костер. Только бы заработал дымоход! Сладковатый дымок поднялся под потолок и стал расползаться по стенкам пещеры. Борн подбросил немного мелочи и пару веток потолще. Огонь горел ровно, устойчиво. Стало ясно, что с костром все в порядке. Правда, нужно еще какое-то время, чтобы появились угли и отпала необходимость постоянно следить за ним.

Но тут они оба начали кашлять. Борн сообразил, что купол пещеры был выше, чем отверстие дымохода, поэтому дым и не вытягивало наружу. От голода и усталости кружилась голова, Борну пришлось долго соображать, как решить эту проблему. Наконец он взял в руки палку и проковырял проход от вершины купола к дымоходу. Теперь дым, как по каналу, уходил к стволу сосны и поднимался вверх. Дышать стало легче! Подкидывая дрова в костер, Борн подумал, что дымоход вдоль ствола имеет еще одно преимущество — в густой кроне огромной сосны легкий дымок будет практически не виден для тех, кто, может быть, не перестал их искать. Но об этом он запретил себе думать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он Сару.

— Хорошо, — ответила она, трея руки над огнем. Однако выглядела она совсем неважно; к тому же ее колотил озноб. Предыдущая болезнь и напряжение последних, дней здорово ее подкосили.

— Сейчас мы поужинаем, и тебе станет лучше, — решил подбодрить ее Борн, доставая из седельной сумки последнюю банку с горохом. Хорошо, что ее удалось сберечь. Он пробил в крышке пару дырок; это было довольно легко, но замерзшее содержимое не позволяло толком ее открыть, поэтому пришлось подержать банку над огнем, пока она не оттаяла. Отогнув крышку, он посолил горох и придвинул к костру.

Затем принялся размораживать конскую ногу, следя за тем, чтобы шкура не подгорела, и время от времени ощупывая ее. Запах вскипевшего гороха заполнил пещеру. Он отставил банку подальше от огня, давая ей остыть. Потом вырезал из веток некое подобие ложек, скорее — лопаточек, дал одну Саре, и они приступили к долгожданной трапезе.

Горох скатывался с этих нескладных ложек, они аккуратно дули на него, остужая, и не спеша жевали. Спешить им было некуда. Борн специально предупредил Сару о том, что не следует торопиться.

— Дело не в том, чтобы растянуть наш ужин, хотя это тоже неплохо, а в том, что может стать нехорошо, потому что мы с тобой долго ничего не ели. Жуй как следует, не торопись. И понемножку.

Конина оттаяла настолько, что можно было попытаться ее разделать. Сделав длинный разрез, он содрал шкуру и попробовал отделить мясо от кости. Но оно еще было мерзлым, и Борн снова положил ногу поближе к огню.

— Наверное, сок уже остыл, можно попить. — Он протянул банку дочери. Та сделала маленький глоток и подержала жидкость во рту. Заметив это, он похвалил ее: — Молодец! Не спеши. Времени у нас с тобой уйма. Выпей еще.

Потом он проверил, как оттаивает мясо, и тоже отхлебнул из банки.

Глава 7

Ужинали они долго. От горячей пищи тепло разливалось по телу. Воздух в пещере постепенно прогревался. Озноб прошел. Борн расстегнул куртку, стряхнув остатки снега, расшнуровал ботинки и сбил ледышки со штанин. Зачерпнув еще ложку гороха, тщательно разжевал, потом подложил дров, достал банки из-под супов, которые они съели в туннеле, натолкал в них снега и поставил у огня. Снова выловил несколько горошин и запил соком. Потом занялся мясом. Отрезав несколько тонких, жестких полосок, он положил их у костра. Снег в банках растаял. Положив на язык кусочек соли, он предложил сделать то же самое Саре; выпив теплой воды, он подогрел над огнем спальник, после чего они улеглись на попоны рядом с костром. Сару он пристроил перед собой, головой к своим ногам, так что оба могли наслаждаться теплом. Потом накрыл спальником себя и дочь и спустя какое-то время заснул.

Проснулся Борн в темноте. Костер погас. Достав на ощупь мелких веточек, он разжег его снова, подогрел остатки гороха, разбудил Сару и заставил проглотить немного соли, ложку гороха и запить все это соком из банки. Почти мгновенно она заснула. При свете слабо мерцающего костерка он начал задремывать, но заставил себя поддерживать огонь; чтобы чем-то заняться, он продолжил аккуратно нарезать полоски конины, потом все-таки заснул, но несколько раз просыпался, чтобы подложить дров.

День опять выдался ясным. Солнце заметно пригревало, и снег начал таять. Борн беспокоился, что от тепла крыша его пещеры может просесть, но противостоять этому никак не мог, поэтому воспользовался хорошей погодой, чтобы проделать тропинку к другим деревьям и заготовить побольше дров.

Потом он устроил завтрак. Насадив полоски конины на палочки, он обжарил их над огнем, наблюдая, как мясо съеживается, пускает жир и подрумянивается. Его сладковатый и непривычный запах отдаленно напоминал молодого барашка или кролика. Они медленно, растягивая удовольствие, откусывали по маленькому кусочку и тщательно пережевывали жестковатое мясо. К полудню у обоих начался понос.

Не потому, что мясо было плохим, — он был уверен, что с мясом все в порядке, и не потому, что они психологически не могли есть конину, — к этому времени оба Готовы были проглотить все, что угодно. Просто они очень долго не ели нормальной пищи, и организм теперь отказывался ее принимать.

Их несло непереваренным горохом, потом — просто слизью… Борн едва успевал добегать до дерева, под которым они устроили отхожее место. В кишечнике все горело. Наконец он догадался, что переусердствовал с солью, которая стала действовать как слабительное.

Испытывая жуткую слабость, они полулежа отдыхали у входа в пещеру. Мысль о еде вызывала отвращение, но Борн понимал, что есть необходимо — просто для восстановления сил. Отлежавшись, он заполз внутрь, подкинул дровишек и принялся жарить новую порцию. Потом позвал Сару и вручил ей один импровизированный шампур, чтобы она сама следила за своим куском; Когда мясо хорошо прожарилось, он прилег и медленно, нехотя начал жевать.

Постепенно боли в желудке прошли. Вечером они пили только воду. К ночи подморозило. До рассвета он поддерживал огонь, пристроившись с Сарой как можно ближе к теплу. Наутро подтаявший прошлым днем снег покрылся жесткой ледяной коркой — скользкой, но настолько прочной, что Борн без труда мог передвигаться по ней, занимаясь заготовкой дров.

Глава 8

Гул вертолета послышался в тот момент, когда они в очередной раз катились вниз по склону на большой сосновой ветке.

Идея покатать ребенка на санках пришла ему в голову, когда он поскользнулся на ледяном насте, возвращаясь с охапкой дров. Позавтракав очередной порцией мяса, они забрались на вершину оврага, опираясь на крепкие палки. Уцепившись вдвоем за разлапистую сосновую ветку, они отломили ее, подтащили к склону и уселись верхом. Сара примостилась сзади, обняв его за пояс, он ухватился за толстый сук, оттолкнулся, задрал ноги, и они стремительно покатили вниз. Ветер бил в лицо, сосны мелькали; они промчались до дна оврага и даже взлетели по инерции на противоположный склон, где наконец остановились и упали, хохоча во все горло. Он боялся, что Сара ослабела после вчерашнего расстройства желудка, но дочка упросила его прокатиться еще раз, и он не смог отказать ей. За шуршанием хвои по насту, шумом ветра в ушах и радостным визгом дочки он вдруг отчетливо услышал стрекотание вертолета и резко рванул ветку в сторону, покатившись к ближайшей сосне. Сара бросилась вслед за ним.

Они сидели, тесно прижавшись спиной к стволу дерева, и сквозь свисающие ветки вглядывались в ту сторону, откуда слышался рокот мотора. Самого вертолета Борн не видел. Он мог появиться где угодно — справа, слева, прямо над ними или вдали… А может, их даже два, и в любой момент они могут зависнуть над оврагом и обнаружить их следы.

Нет, вертолет был, конечно, один. Теперь Борн заметил его. Он барражировал поперек долины, то исчезая из виду, то появляясь. Стрекотание мотора то усиливалось, то ослабевало. Вертолет явно кого-то искал.

Преследователи не успокоились.

Они, вероятно, предположили, что Борн выберет линию наименьшего сопротивления, двинувшись вдоль долины, по течению реки, а не полезет в горы и тем более через хребет. Но просчитались. Они специально дали ему небольшую передышку. Он мог подумать, что преследователи отказались от продолжения охоты, решив, что такую пургу ему не пережить. Он мог ошибиться, поверив этому, и покинуть свое укрытие, неизбежно оставив следы на снегу. Эти следы они теперь и искали.

Он, конечно, наследил вокруг пещеры, не по ошибке, а по необходимости, но в данной ситуации это равнялось ошибке.

Если вертолет поднимется сюда и обследует этот склон, сидящие в нем непременно обратят внимание на глубокие борозды в снегу, которые проделал своими вылазками за дровами. Даже если им придет в голову, что это могут быть следы лося или оленя, зачем-то забравшегося в горы, они не поленятся послать сюда людей — и что он сможет сделать со своим пистолетом против их винтовок? Вертолет, курсирующий вдоль склона, приближался, поднимаясь все выше. Рев двигателя перемещался слева направо и обратно, то ослабевая, то нарастая. В те короткие промежутки времени, когда вертолет появлялся в поле зрения, Борн уже мог различить и блестящий под солнцем диск маленького хвостового винта, и сверкающие лопасти несущего винта, и даже двух человек в застекленной пилотской кабине: Он сидел и мучился мыслью о том, что абсолютно ничего не может сделать.

Он мог только ждать.

Глубокие следы в подмерзшем снегу все равно не замаскировать.

Борн бросил взгляд в сторону раскуроченной туши лошади. Полузасыпанная снегом, она была отчетливо видна; с вертолета, ее обязательно заметят, но что-либо предпринять уже не было времени — вертолет кружил неподалеку на высоте менее ста ярдов, и звук мотора раздавался прямо над головой. Сара сжалась в комок под боком. Борн достал пистолет и прицелился, прикидывая, как низко тот должен спуститься, чтобы можно было попасть по кабине. Он предпочел бы не делать этого, чтобы не g обнаружить себя раньше времени, но, похоже, выбора нет. Сверху обязательно увидят их следы, и единственное, что ему остается, — постараться застать преследователей врасплох.

Но тут же понял, что, даже если по счастливой случайности и удастся сбить вертолет, он все равно выдаст себя с головой. Если машина не вернется, они отправят на поиски другую и обнаружат обломки, не говоря уже о поваленных деревьях. Спрятать следы аварии не удастся. Значит, стрелять нельзя. Пускать пистолет в ход нужно только в самом крайнем случае. Борн терпеливо ждал, чем все это закончится. Но вертолет не возвращался.

Ожидание становилось мучительным; Борн даже решил, что у него проблемы со слухом, потому что рокот двигателя доносился из одной точки, не изменяясь, как будто вертолет завис на одном месте. Потом мотор взревел и звук стал приближаться. Он подумал: “Ну вот и все, началось!” и взвел курок. Вертолет, закладывая вираж, прошел прямо над ними и, набирая скорость, устремился в долину. Борн в недоумении провожал его глазами, не понимая, что произошло. Однако вскоре все объяснилось.

Солнечный свет внезапно померк; все вокруг приобрело мрачный оттенок. Выбравшись из-под сосны, он почувствовал, как поднимается ветер. А разглядев то, что происходило на небе за спиной, ужаснулся. Весь горизонт, насколько хватало глаз, затянули низкие темно-синие плотные тучи, передняя кромка которых клубилась, стремительно приближаясь. Резко похолодало. Первый порыв ветра бросил в лицо снежную крупу. Подхватив Сару, Борн скатился к пещере. День превратился в ночь; за то время, пока они добирались до своего убежища, замело так, что в пяти шагах уже ничего нельзя было различить.

Глава 9

И сразу все стихло. Спрятавшись в тепле пещеры, они перевели дух. А за спиной у входа бесновалась снежная буря. Борн взял седло и закрыл им узкий лаз, а на седло еще накинул попону, перекрывая все щели, и только после этого почувствовал себя в безопасности.

— Подумаешь, обычный буран, — подбодрил он испуганно глядящую на него Сару.

Впрочем, если быть честным, он никогда еще не видел ничего подобного. Снег несло просто стеной, а ветер, который и в самом начале был не слабым, превратился в настоящий ураган, наверху все выло и свистело.

— Папочка, я боюсь.

Я тоже, подумал он про себя, но виду не подал.

— Все в порядке, поверь мне. Здесь нам ничего не грозит. Он привлек Сару к себе и обнял, прислушиваясь к завыванию бури. Края попоны хлопали, седло под ней ерзало будто живое. Потом шум ветра стал глуше, попона и седло биться перестали.

— Ну вот, вход завалило. — Его слова глухо прозвучали в тесноте пещеры. В тот же момент дочка, которая чуть-чуть расслабилась у него на руках, довольная тем, что буря до них не доберется, напряглась в тревоге.

— Мы же не сможем дышать, — обеспокоенно произнесла она.

— Сможем, не волнуйся. Воздух будет поступать через отверстие для дымохода. Над ним такие густые ветки, что снег его не засыплет.

Однако он понимал, что одного отверстия маловато. Поднимающийся теплый воздух не позволит проникнуть вниз свежему. Костер уже начал гаснуть, тускло мигая. Либо выбирать одно из двух — тепло или свежий воздух, либо… Борн выбрал из кучи ветку подлиннее и начал пробивать еще одно отверстие вдоль ствола, с противоположной от дымохода стороны. Потребовалось немало усилий, прежде чем в лицо потянуло холодом. Наверху было так темно, что он не заметил, как пробился наружу. Костер сразу разгорелся ярче. Борн глубоко вздохнул. Наверное, гнетущее состояние объяснялось просто нехваткой кислорода, а не страхом.

С облегчением он вернулся к Саре.

— Вот видишь, теперь все будет нормально.

Конечно, нормально, если только потолок не рухнет под тяжестью снега. Тогда им отсюда не выбраться. Они просто задохнутся и умрут. Представив эту картину, Борн почувствовал, что снова стало трудно дышать.

— Надо просто расслабиться и ждать, пока это кончится, — произнес он, размышляя, достаточно ли прочна ледяная корка над головой. — Пожалуй, да, — произнес он вслух, отвечая на собственные мысли.

— Что ты сказал? — встрепенулась Сара.

— Нет, ничего, это я так… лучше займемся обедом.

Теперь еды у них было полно. Пока было тепло, он занялся разделкой туши; отделил от костей все у что мог, разрезал на полоски и запрятал глубоко в стенах пещеры, чтобы мясо не испортилось. Правда, перевернуть тушу не удалось, и пришлось ограничиться тем, что было доступно. Сара помогала в заготовке дров; в общем, им не о чем было беспокоиться.

Над головой послышался треск. Он поднял глаза к куполу пещеры, со страхом ожидая увидеть трещины, но ничего не обнаружил. К этому времени поджарилось мясо, и он счел за благо переключить внимание дочери на еду. Да и сам с удовольствием съел кусок. Желудки уже привыкли к этой пище, и можно было ничего не опасаться. Потом поспела и вторая порция; губы у них блестели от жира, а во рту ощущался приятный, хотя и странноватый вкус мяса.

Несколько дней у Борна болели глаза. Он решил было, что виной тому ветер, но потом вспомнил, что так бывает на снегу от солнца. Пытаясь занять себя хоть чем-нибудь, он вырезал из конской шкуры широкую полосу, на концах сделал полоски поуже, чтобы их можно было завязать на затылке, потом прорезал небольшие щелки для глаз — снежные очки были готовы. Потом сделал такие же для Сары, предварительно сняв мерку…

— Теперь мы с тобой настоящие разбойники, жаль только, что усов у тебя нет, — пошутил он, пытаясь развеселить дочку.

Вспомнив об усах, он подумал, что не мешало бы при помощи ножа подровнять отросшую бороду, но потом решил, что усы и борода — неплохая защита от ветра, и отказался от этой-идеи. Посмотрев на обветрившееся, с шелушащейся кожей лицо Сары, он мысленно обругал себя за то, что был так глуп и не помазал ее личико конским жиром перед тем, как выйти на солнце.

В следующий раз он сделает это обязательно.

И тут снова раздался этот треск. Сара его тоже услышала и вопросительно посмотрела на него.

— Не знаю, — ответил он, — может, и рухнет. Я стараюсь об этом не думать. Все равно сделать ничего нельзя.

Воздух в пещере стал спертым от дыхания, запаха жареного мяса, дыма костра. Они по очереди подползали ко второму отверстию и дышали под ним. Борн поддерживал огонь, немного опасаясь, что стены начнут подтаивать. Сара заснула. Он почувствовал голод, поджарил себе еще мяса и тоже задремал. Через какое-то время проснулся, полежал с открытыми глазами и вновь погрузился в сон.

Казалось, буря не утихнет никогда.

Глава 10

— Я никогда не видел его. Среди фотографий, которые мне показывала мама, не было свадебных, вообще не было ни одной, где они были бы вместе.. Не знаю, уничтожила она их или просто убрала подальше, чтобы никогда не видеть… Но снимки, где он был изображен один, она хранила в альбоме и иногда мне показывала. Совместные фотографии, наверное, причиняли ей боль, но она считала, что сыну следует иметь хоть какое-то представление о том, как выглядел его отец. Поэтому время от времени она доставала этот альбом и всякий раз оставалась рядом, по нескольку минут разглядывая их вместе со мной. А потом уходила заниматься каким-нибудь делом. Снимки были очень похожи — всюду он был изображен во весь рост, только в разных местах: у цветочной клумбы на фоне какого-то дома, у розового куста, посередине сада с камнями… Однажды я спросил мать, в этом ли доме они жили после свадьбы, и она ответила, что нет, они жили в квартире, а это дом их друзей. Это было в Нью-Джерси, неподалеку от летного училища, где преподавал отец. На фотографиях он стоял в форме, тщательно отутюженной, со знаками различия, в пилотке с кокардой… Он был не очень высок, и волосы у него были не темные, как у меня, а светлые, как твои. Он был круглолиц и выглядел довольно молодо. Я думаю, тогда ему было лет двадцать восемь или около того. Мама никогда не говорила мне об этом. Вскоре после этого он погиб на дойне.

— Папа, — окликнула его Сара.

— Что, солнышко?

— Я не хочу умирать.

— Что ты, никто не собирается умирать, выбрось это из головы! — Он рассердился на себя за то, что не подумал, какие мысли может у нее вызвать этот рассказ. Ведь хотел отвлечь ее, а получилось наоборот. И он убежденно повторил: — Мы с тобой не умрем. Все будет хорошо.

Буря, казалось, никогда не кончится. Даже сквозь толстые снежные стены доносилось завывание ветра. Им нечем было заняться. Еда, поддержание огня, сон — все это начинало напоминать дурную бесконечность. Утратив ощущение дня и ночи, смотреть на часы было глупо. Стрелки с равным успехом могли показывать и полдень и полночь. Нельзя было сказать, проспали они всего два часа или целых четырнадцать, невозможно было определить, сколько уже длится буран — сутки, двое или пять. Они потеряли чувство времени.

Борн рассказал ей все истории, какие знал, — о том, как она маленькой едва не лишилась пальца, порезавшись о разбитый стакан, и о том, как ей снились клоуны, и о том, как ей нравилось копаться в ненужных вещах…

Потом мозги настолько отупели, что он был не в состоянии припомнить ни одной истории, и сил хватало только на то, чтобы поддерживать костер… Потом и это стало невмоготу, и большую часть времени он проводил в забытьи.

Глава 11

Он не заметил, когда кончилась пурга. В пещере было тихо, но в голове по-прежнему гудело от ветра; к этому звуку он уже привык. Даже подобравшись очередной раз к трубе глотнуть свежего воздуха и увидев над собой свет, он не сразу понял, что это означает. Просто лежал, глядя вверх, дышал и щурился.

Наконец до него дошло, и он выдохнул:

— Все кончилось!

На самом деле он еле слышно прошептал эти слова. Сил двигаться по-прежнему не было.

— Кончилось, ты слышишь? — обернулся он к Саре. Та едва заметно кивнула.

— Давай выбираться отсюда!

Но никто из них не шевельнулся.

Что же это такое, ужаснулся Борн. Наверное, они отравились здесь без воздуха.

С трудом он дополз до того места, где когда-то был выход, протянул руку, но она бессильно упала. Пальцы лишь царапнули снег.

Боже, если мы не выберемся отсюда, то точно погибнем в этой норе.

Он лежал в изнеможении и тяжело дышал, ощущая, как давят стены пещеры. Мысль о смерти подхлестнула его; он понял, что больше не может находиться здесь. Помимо его воли руки стали разгребать снег. Какое-то время он отстранение наблюдал за ними, как за чужими, потом сознание прояснилось и дело пошло быстрее.

Пес сидел снаружи, словно дожидаясь его. Непонятно, как ему удалось выжить в такую бурю. Пес встряхнулся, поднимаясь из-за сугроба, и посмотрел на Борна. Теперь расстояние между ними было не пятьдесят, а двадцать ярдов. Борн был так счастлив дышать чистым свежим воздухом, что поначалу просто не обратил на него внимания. Он лежал на затвердевшем от ветра насте, жадно глотая воздух и закрыв глаза. Мысль о Саре заставила его подняться и вынести ребенка из пещеры.

После этого он подумал о собаке — но не как источнике опасности, а как об источнике пропитания. Не заботясь о том, что кто-то может услышать выстрел, он вытащил пистолет и прицелился, но пес повернулся и исчез за сугробом под сосной. Спустя некоторое время он собрался с силами, встал и прошел туда по твердому, как камень, насту. Он обнаружил, что пес вырыл себе нору под деревом. Но сейчас его там не было — он уполз на брюхе по склону, об этом можно было судить по следам. Борн собрался было пойти за ним, но не решился оставить Сару. К тому же он не сомневался, что пес все равно вернется.

Но пес приходил только ночью. Борн попытался однажды подстеречь его, но это ему не удалось. По утрам, выползая из пещеры, Борн обнаруживал следы его присутствия — обглоданную кость, которую Борн накануне закопал в снегу, или разрытый снег около туши лошади, от которой тот пытался отгрызть заледенелый кусок мяса.

Все труднее становилось добывать дрова. Борн обломал уже все доступные сухие ветки с сосен поблизости, и теперь приходилось забираться за сушняком все дальше и дальше в лес. Все время Борн чувствовал, что пес находится невдалеке и следит за ним. И все большее беспокойство вызывало состояние Сары. Было такое впечатление, что от этой зимовки в пещере у нее стал пропадать интерес к жизни.

Однажды дочка сказала ему:

— Здесь нечего делать, — И он понял, что она имела в виду. Борн боролся с апатией как мог, но каждый день походил на предыдущий, как две капли воды. Он вспоминал разнообразные игры, загадки, пел вместе с ней песни, придумывал для нее несложные обязанности, но она все равнодушнее относилась к происходящему.

— Зачем все это? — сказала она. — Все равно у нас нет еды. К этому дню они доели последние запасы. То, что оставалось на туше, было недоступно из-за мороза. Мясо превратилось в камень. Из-под снега торчал лошадиный остов; он постоянно видел его из пещеры. Еда была рядом, и тем не менее они вынуждены голодать.

Наконец его осенило: если нельзя доставить мясо к огню, то можно доставить огонь к мясу!

Он схватил железный лист вместе с углями и, ощущая его жар сквозь перчатки, протащил по снегу и водрузил на тушу кобылы. Потом развел на листе сильный огонь и подкидывал дрова до тех пор, пока под раскаленным железом запахло горелым мясом. Тогда он палкой передвинул лист на другую часть туши и вырезал готовый кусок конины. Тот был в дюйм толщиной и с одной стороны обуглился — но все равно решение было найдено. Поэтому, поджарив еще кусок, Борн уменьшил огонь и перенес лист назад в пещеру. Сара ела мясо с удовольствием, однако радость ее постепенно угасала, так как процедура повторялась раз за разом, а она видела, что с каждым днем еды становится все меньше и меньше, да, впрочем, ее и не было особенно много с самого начала. Вскоре вся туша, точнее, та ее часть, до которой мог добраться Борн, была прогрета и обстругана до самых костей. Остатки обгрызал пес. Однажды утром они обнаружили его следы в пещере. Пес протиснулся мимо седла, пока они спали, и стащил последние остатки конины.

Ночью он услышал, как Сара кашляет.

Конец наступил очень скоро. Она кашляла все чаще, все надсаднее, пила все меньше и все больше спала. Он исхитрился добыть мяса с той стороны туши, что вмерзла в снег, и радостно показывал Саре, что еды у них еще много. Но у нее не было сил даже повернуть голову; ее тянуло забраться в спальный мешок и лежать поближе к огню. Он заботился о ней как только мог: подложил под попоны гору соснового лапника, чтобы было теплее лежать, постоянно кипятил воду, заставляя ее пить, завязал потуже капюшон, подолгу держал на коленях, прижимая к себе… Ничто не помогало! Казалось, внутри нее что-то застыло. Словно горы с самого начала ополчились против нее. В горах нередки болезни, вызванные биохимическими реакциями организма на высоту и недостаток кислорода, — головокружение, слабость, расстройство желудка, кровотечения. Но крайне редко встречаются случаи инфекционных заболеваний. Чистый воздух губительно действует на микробы; те, что существуют, не оказывают серьезного влияния. Но в случае с Сарой все совпало как нельзя хуже. Приступ горной болезни подорвал сопротивляемость организма, эти сумасшедшие и невыносимые для нее гонки на лошадях по горам добавили свое — и теперь она по-настоящему заболела.. Она постоянно кашляла по ночам. Борн не спал, прислушиваясь и почти физически ощущая, как она страдает. Если раньше приходилось думать о том, как согреть ее, то теперь Борн мучился, глядя, как она вся горит от высокой температуры. Он оторвал несколько полос от своей рубашки и постоянно обтирал ей лицо влажной тканью. Ее бросало то в жар, то в холод от того, что мокрая от пота одежда, мгновенно остывая, вызывала озноб; он придвигал огонь поближе, потом бегом выносил свою жаровню на улицу, чтобы отогреть кусок мяса, боялся, что она замерзнет, и торопился обратно, разводя огонь посильнее. Ее опять кидало в пот, и он мокрой тряпкой утирал ей лицо… Пытался кормить, хотя жевала она через силу…

В горле и груди ее хрипело и булькало. Он поворачивал её с боку на бок, на время ей становилось лучше, но с каждым восходом солнца оставалось все меньше надежды. Однажды ночью она стала бредить, вспомнила дом, бормотала что-то о школьной форме, которую надо приготовить на завтра, о том, что надо ложиться спать. Он смотрел на ее слипшиеся, мокрые от пота, сальные волосы и вспоминал, как любил расчесывать ее светло-каштановые кудри после купания. Как-то раз они принялись сочинять стишки — почему-то про какашки — и хохотали до упаду.

Потом она просила у мамы разрешения пригласить в гости подружку и позволить ей переночевать…

Наутро она умерла.

Борн не пошевелился, услышав ворчание пса, грызущего кости. Он сидел, уставившись в ее широко распахнутые остекленевшие глаза. Потом, очнувшись, протянул руку и опустил ей веки, пытаясь представить себе, что она просто спит.

Прошло, наверное, немало времени, потому что снова послышалось ворчание пса, но он оставался все в той же позе, наблюдая, как светлеет кожа и заостряются черты ее маленького лица. В пещере стало темнеть. Борн понял, что просидел целый день, и решил подняться, чтобы захоронить тело. Нельзя держать ее у костра. Под левой стенкой выкопал продолговатую нишу и уложил ее там.

Потом долго лежал, незаметно заснул, проснулся, вынул из ниши тело и снова сел неподвижно, продолжая вглядываться в мертвое лицо. Через какое-то время испугался, что тепло костра может повредить ей, убрал обратно и обложил, снегом.

Выбравшись наружу, помочился, не отходя от пещеры и щурясь от яркого солнца. Рядом желтели еще два замерзших пятна. Значит, вчера он дважды выбирался из своей норы, но даже не помнил об этом. Бросил равнодушный взгляд на обглоданный лошадиный скелет и уполз обратно. Автоматически набрал снега в банку, растопил, выпил — и все это время не отводил глаз от Сары. Беспокойство о сохранности тела заставило его углубить нишу и поплотнее присыпать снегом. Каждое утро он осторожно отгребал снег и всматривался в мертвое лицо, боясь увидеть признаки разложения. Костер он разводил теперь только снаружи, чтобы пожарить мясо. Усилием воли заставлял себя проглотить пару кусков, не испытывая никакого желания и не ощущая вкуса еды. Ему нужны были силы, чтобы добывать дрова для костра, за которыми приходилось уходить все дальше и дальше. На обратном пути он каждый раз боялся, что пес залезет в пещеру и доберется до Сары. Но этого не происходило.

Каждое утро, как ритуал, он начинал с того, что рассматривал лицо дочери. Пес постепенно вгрызался в остатки туши, и Борн однажды понял — и эта мысль пронзила его, — даже если бы Сара не умерла раньше, им обоим все равно грозила бы голодная смерть. Мяса оставалось слишком мало. Впрочем, еды не хватит и ему одному из-за этого пса. Борн ломал голову над тем, как отогнать его от конской туши. Он пытался сделать вид, что уходит за дровами, и прятался поблизости, надеясь пристрелить его; не спал ночами, прислушиваясь и ожидая его появления… Но пес приходил только тогда, когда Борн действительно отправлялся в лес или засыпал по-настоящему. Вскоре от кобылы остался практически один скелет. Он отламывал кости, вываривал их и пил этот мясной бульон, высасывал костный мозг, словом, извлекал из останков все, что было возможно. Пытаясь занять чем-нибудь голову и руки, однажды он придумал выломать пару больших ребер, связал их между собой полосками конской шкуры, поперек привязал кости помельче и тщательно переплел всю эту конструкцию, потом сделал то же самое еще с одной парой ребер. Получились замечательные снегоступы. Не в силах изобрести еще что-нибудь полезное, просто выбросил обглоданные добела мослы собаке.

Чем еще занять себя, он не знал. Припрятав подальше несколько последних кусков конины, он днями и ночами просиживал в пещере, изредка поглядывая на окоченевший труп дочери. Пришла мысль попробовать спуститься в долину на снегоступах, но не хотел оставлять тело здесь и не мог взять его с собой. А главное, с тем запасом мяса, что у него есть, он далеко не уйдет. Первая же сильная пурга прикончит его. Оставалось сидеть и ждать.

Несколько теплых дней подряд настроили Борна на мысль о начале весны, но он и сам понимал, что это иллюзия. До прихода весны было еще очень долго. Действительно, скоро вернулись морозы, еще более жестокие, чем раньше, и ему пришлось расходовать больше дров. Против своей воли однажды он снял с Сары свитер и сделал из него подобие шерстяного шлема, укрывавшего голову и плечи. Правда, куртку ее он не тронул: сама мысль о том, что она будет лежать раздетой в снегу, казалась ему ужасной. В какой-то момент остановились часы. Он постоянно чесался, потому что тело от грязи и голода покрылось коростой и язвами.

В какой-то день пес забрался в пещеру и лег у входа, не мигая уставившись на Борна. В полудреме он даже не заметил момента его появления.

Пес повернул морду к куску мяса, который Борн уронил в снег. Потом перевел взгляд на человека и подполз чуть ближе. Борн выхватил пистолет и взвел курок, целясь собаке в глаз. Пес подполз еще ближе. Он подумал, что если убьет его, то обеспечит себя мясом на какое-то время и, может, появится шанс пережить зиму, но потом решил, что еще одна-две недели не имеют никакого значения. Это его не спасет. Может, от того, что он еще не пришел в себя после сна, а может, и потому, что уже стало на все наплевать, Борн опустил пистолет, оторвал кусок мяса и кинул псу. Тот поймал его на лету и мгновенно проглотил. Борн тут же пожалел об этом и потянулся за пистолетом, но пса как ветром сдуло. Чертыхаясь, он откинулся на спину, потом встряхнулся, выполз из пещеры — но пса не было видно. Чертыхнувшись еще раз, он растянулся у входа и снова впал в забытье.

Через два дня все мясо кончилось.

Он вспомнил, как рассказывал Саре о том, что человек может прожить трое суток без воды и три недели без пищи. Понимая, что должен встать, сделать что-нибудь, он продолжал лежать в пещере. Начались галлюцинации. Ему чудилось, что пес вернулся, он сумел застрелить его, освежевал и уже ест теплое собачье мясо. Потом искал тот кусок конины, который бросил собаке. Всплывали истории об авиакатастрофах в горах, когда люди, оказавшись без пищи, начинали есть трупы. Подумал о Саре и замотал головой, отгоняя наваждение. Может быть, дело дойдет и до этого. Он не мог поручиться за себя. Табу на каннибализм действует до тех пор, пока мозг в состоянии контролировать чувства; со Временем, Борн знал это, человек может превратиться в животное, готовое сделать все, что угодно, лишь бы остаться в живых. В одно утро он может проснуться и откопать ее тело. А на другой день попробует убедить себя, что Сара бы не осудила его. Затем однажды вечером он попытается отрезать маленький кусочек, в ужасе остановится, но все равно сделает это, изжарит мясо, попробует его на вкус. Его, может быть, вырвет, но он заставит себя проглотить его. И постепенно привыкнет, будет делать это без особого отвращения и даже утешая себя мыслями о мистическом соединении с Сарой…

Он уже не помышлял о том, чтобы выйти наружу и собрать дров; просто сидел в пещере, пил воду и чувствовал, как велика стала ему его одежда. В мозгу крутилась одна и та же картинка: пес возвращается, он поднимает пистолет, стреляет и ползет к нему с ножом…

В какой-то момент он вдруг понял, что это не галлюцинации: пес действительно стоял у входа и глядел на него. Борн поднял пистолет, убеждая себя: если я его не убью, он загрызет меня. Уже спуская курок, он внезапно заметил — по линии прицела, — что пес что-то держит в зубах. Через мгновение он отказался от своей мысли.

Кролик!

В зубах пес держал кролика. Он сделал пару шагов по направлению к Борну и разжал пасть. Борн ничего не мог понять. Если пес поймал кролика, почему он, черт побери, не сожрал его? Зачем притащил его сюда? Почему выронил его здесь и отступил назад, но не ушел, а растянулся на брюхе, как в прошлый раз?

Потом его осенило. Мясо. Псу понравился вкус жареного мяса. Борн схватил кролика, взрезал его, выпотрошил, содрал шкурку, разделал на куски, насадил на вертел и сунул в огонь. Ощущая дикий голод, он кое-как обжарил мясо и уже вцепился было в него зубами, но тут пес зарычал, напоминая о себе, и Борн кинул ему кроличью лапу. Теперь они принялись за еду вместе.

В течение нескольких дней пес принес еще пару кроликов, потом белку: И спустя какое-то время он остался ночевать в пещере.

Глава 12

В первый по-настоящему теплый день он двинулся в обратный путь. Перед этим он несколько раз поднялся по склону оврага и скатил вниз несколько крупных камней. Потом вынес тело дочери из снежной пещеры и обложил со всех сторон булыжниками, засыпав камнями помельче. Решив, что этого недостаточно, еще раз отправился в лес и, хотя идти пришлось довольно долго, притащил сколько мог сухих сучьев и вывернутые с корнем снегопадами маленькие деревца, завалил всем этим камни, потом надрал свежего елового, лапника и окончательно укрыл им могильный холм. Теперь он был уверен, что диким животным не добраться до тела. Напоследок заглянул в пещеру и вытащил весь свой нехитрый скарб — дырявый котелок, три пустых консервных банки, попоны, железный лист и запихал все это в мешок, который смастерил из шкур. Закинул мешок на плечо, на другое — спальник, перевязанный ремнем, сплетенным из конского волоса, натянул маску, предохраняющую глаза от яркого света, и покинул свою зимовку.

Его шерстяные перчатки вконец истлели, и он соорудил себе толстые двойные варежки из того же кроличьего меха. Снегоступы оказались гораздо прочнее, чем он ожидал. Иногда кожаные ремешки обрывались и приходилось их связывать, но это происходило не так часто, чтобы портилось настроение, а потом он взял за правило каждый вечер проверять и чинить их.

Выбравшись из оврага, он остановился, чтобы бросить последний взгляд туда, вниз, где за деревьями скорее угадывалась, чем было видна укрытая лапником могила Сары. Он поклялся вернуться сюда. Повернувшись, Борн двинулся туда, откуда пришел. Первым пунктом на этом маршруте он назначил себе штольню в скале. Стремясь в точности повторить тот путь, который проделали они с Сарой, он даже ночевал в тех же самых местах — небольшом лесочке, потом — под теми поваленными стволами в виде буквы “V”.

Питались они запасами мяса, предусмотрительно сделанными Борном из части той добычи, которую притаскивал пес. Они и спали теперь рядом, подстелив попоны и согревая друг друга. За всю дорогу Борн не произнес и десятка слов; молча шагал и шагал вперед. Пес сновал вокруг и время от времени приносил в зубах какого-нибудь зверька, пополняя их съестные припасы. На четвертый день они добрались до ущелья. Проваливаясь в снегу, он миновал две полуразрушенные хижины и взял правее, поднимаясь на скалы, где снега было меньше и где можно было на время снять снегоступы. С удовольствием ощущая под ногами твердую почву, он пробрался по каменистой осыпи между скал и наконец увидел тот самый ржавый металлический сарай и вход в туннель. Здесь он устроил ночлег. Вспоминая, как все это было, когда Сара была жива, соорудил костер, согрелся, приготовил еду. Потом походил вокруг, внимательно осмотрел сарай, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки того, что здесь кто-то был, но ничего не нашел. На следующее утро опять надел свои снегоступы и двинулся дальше.

В лесу еще лежал глубокий снег. Проваливаясь в сугробы, Борн миновал тот распадок, где они с Сарой остановились после гибели Клер, С трудом он узнавал дорогу между деревьев, по которой возвращался в ту ночь, пытаясь найти Клер; пересек заснеженную равнину и оказался на окраине городка. Теперь здесь было лишь холмистое пространство, лишь кое-где на фоне сугробов, ярко освещенных солнцем, чернели недогоревшие стены, напоминая о том, что когда-то было на этом месте. Борн соорудил себе; укрытие из обугленных досок и отправился на поиски. Ни останков того человека, с которого старик снял скальп, ни самого старика, даже парня, которого Клер застрелила в конюшне, он не нашел. Не нашел он и тела Клер, которое только и было нужно ему…

Почему-то он был уверен, что они не могли увезти тело Клер с собой. Они наверняка нашли ее, может, бросили где-нибудь поблизости, а может, сожгли. Борн хотел обнаружить хоть какое-то подтверждение своей мысли, но понимал, что, пока не сошел снег, все равно это не удастся. Пообещав себе вернуться и сюда, он наконец прекратил поиски.

На снегу виднелись немногочисленные следы каких-то животных, правда, на глаза никто не попался, но к вечеру пес притащил белку. На следующее утро они отправились к реке. Она уже вскрылась — целую неделю стояла солнечная теплая погода. Ботинки и рваные шерстяные носки он засунул в мешок, взял на руки пса и перешел реку вброд. От ледяной воды свело ноги. Выбравшись на ту сторону, он долго растирал — их, восстанавливая кровообращение. Натягивая носок, он заметил кролика и выстрелил навскидку. Пуля угодила в лопатку и вырвала кусок мяса из груди. От того, что осталось, проку было мало, но он все-таки выпотрошил его, освежевал, завернул мясо в ту же шкурку и взял с собой. Они прошли по берегу, потом поднялись вверх по склону между деревьев и двинулись в сторону скального лабиринта, который вел в Овечью пустыню. К счастью, проход оказался не очень завален снегом. Он без труда пробирался по нему, перелез через — те валуны, которые когда-то со стариком сбрасывал вниз, один раз заблудился, зашел в тупика вернулся, нашел другой проход и наконец выбрался к Овечьей пустыне. Теплая погода все изменила вокруг. Снег еще лежал в ложбинах, но на пригорках таял вовсю; мокрые камни блестели на солнце. Обойдя каньон понизу, Борн нашел то место, которое осенью определил как высохшее русло ручья; оно еще было под снегом.

Неподалеку они остановились на привал. Найдя небольшое углубление под скалой, укрытое от ветра и посторонних глаз, он развел костер — самый большой из тех, что разводил раньше. Спички кончались. Он порадовался за себя, что сумел всю зиму поддерживать огонь в снежной пещере; маленький, костерок не угасал никогда. Теперь уже спички не имели такого большого значения; с каждым днем он приближался к людям.

Ему приходилось уже жить без огня раньше, ничего не случится, если придется провести так еще пару дней. На самом деле пора уже было подумать о том, как появиться на людях. Придется привести себя хоть немного в порядок, иначе не избежать лишних вопросов и чрезмерного внимания к собственной персоне, а это совсем ни к чему.

Потому он развел такой большой костер. В нише под скалой было даже жарко. Он разделся, впервые за много месяцев и поразился своему виду: кости выпирали, все тело было в язвах и фурункулах. Пришлось несколько раз греть воду, но зато он помылся, промыл все свои раны, подровнял ножом бороду, даже постирал нижнее белье и рубашку, стараясь обращаться с вещами понежнее, чтобы не развалились окончательно. Высушив все над костром, с удовольствием натянул на посвежевшее тело еще теплую одежду, почистил, как мог, штаны и куртку, потом разделил с псом остатки мяса, забрался спальный мешок и заснул.

Утром ему удалось подстрелить кролика. На сей раз рука не дрогнула; он попал точно в голову. Позавтракав, он выбрался из каньона на гребень и попытался разобраться в переплетении хребтов и распадков, где находится та будка лесника. Карты давно превратились в лохмотья, на которых уже ничего нельзя было разобрать, компас мог подсказать лишь генеральное направление. Проплутав полтора дня, Борн решил, что прошел эту будку стороной, но в этот момент с очередного гребня увидел ее прямо под собой, на поляне между деревьями, почти рядом, если идти напрямик. Но это оказалось невозможно, поэтому еще полдня ушло на то, чтобы кружным путем спуститься со скал и через лес добраться до нее. Было еще светло; внимательно осмотревшись по сторонам, он подошел к двери. Выломанный им замок остался на том же месте; если преследователи и приходили сюда, то постарались сохранить все как было. Отворив дверь, Борн помедлил на пороге и вошел внутрь. Судя по полкам с провизией, после него сюда никто не заглядывал. Увидев банки с тушенкой, вареной кукурузой и консервированными персиками, он обо всем забыл.

Борн провел здесь три дня. Он привел себя в порядок, отъелся, понимая, что прежде всего необходимо восстановить силы. Он заходил в будку, брал продукты и возвращался в свое логово, которое устроил поодаль, среди бурелома. Ночевал он тоже в лесу, без костра. Днем солнце светило вовсю, снег таял буквально на глазах. Борн отдыхал, наслаждаясь теплом.

На четвертый день Борн ушел, чувствуя себя гораздо лучше. Однако все его роскошные приобретения — свежая плотная рубашка, чистые носки, запас хлеба, консервированных персиков, тушенка — только острее подчеркивали отчаянное одиночество.

На шестой день горы остались позади. Спустившись по очередному распадку, заваленному камнями и полусгнившими бревнами (это была первая преграда, которую когда-то преодолели они с Клер и Сарой, уходя от погони), и пройдя несколько лесополос, располагавшихся уступами на склоне, он издалека увидел загон для скота, сарай и тропинку, убегавшую в прозрачный осинник.

Здесь снега было уже совсем мало. Во-первых, наступила весна, а во-вторых, в горах, на высоте, его всегда выпадает значительно больше. Кое-где уже виднелись прогалины. Борн осторожно, не удаляясь от опушки леса, разглядывал дом. Все вроде бы осталось по-прежнему. Так же сияли окна на закате, отражая солнечные лучи, так же стояла башенка на крыше; сарай на отшибе; вот и неплотно прикрытая задняя дверь, через которую он выбежал тогда. Ни дыма из трубы, ни следов, подсказавших, что кто-то хотя бы заглядывал сюда. Обойдя вокруг дома, он подошел ко входу. Колодец, крыльцо, двери на замке, каменный фундамент, деревянные бревна над ним — как давно он их не видел! Но ночевать из соображений безопасности он все же ушел в лес. На следующее утро он решился зайти в дом. Войдя через заднюю дверь, он обошел комнаты первого этажа, даже заглянул в шкафы. Оставив собаку внизу, поднялся на второй этаж, проверил спальни и платяные шкафы, взобрался по лесенке в башню. Пустота. Оконце, разбитое пулей, так и осталось распахнутым. На полу лежал снег.

Ничего не тронув, он спустился вниз.

То, что здесь ничего не изменилось, озадачило Борна. Складывалось впечатление, что после их поспешного бегства ни одна живая душа не побывала в доме. Даже. керосиновая лампа на столике стояла на том же самом месте со снятым стеклом — он вспомнил, что как раз собирался поменять фитиль. Все, все выглядело абсолютно так, как раньше! Борн был в недоумении. Уж агент по недвижимости точно должен был бы поинтересоваться, почему перестала поступать арендная плата.

На шкафчике в кухне висело зеркало. Он заглянул и машинально пригладил бороду. Продукты, которые он захватил из хижины лесника, кончились. Но в доме было много еды. Он подогрел тушенку с рисом, достал приправу, даже приготовил пудинг. Покормил пса, поел сам, потом согрел воды, вымылся и переоделся, достав чистое белье из шкафа. Пока он всем этим занимался, мысль о том, что может быть застигнут врасплох, не оставляла его, хотя Борн и успокаивал себя тем, что собака сторожит вход и даст знать о появлении врага.

И все-таки он не мог себе позволить задержаться в доме, как бы ему этого не хотелось. Он ушел в лес, переночевал, утром вернулся поесть… Так он провел неделю, пока не почувствовал, что готов исполнить то, что задумал. Может, сбрить бороду совсем, чтобы под солнцем язвы скорее зажили? Нет, не стоит менять внешность. Крайне важно, чтобы его узнали те, кому нужно.

— Приветствую вас, давненько вы не заглядывали!

— Я уезжал.

— Ах, вот как! Чем могу быть для вас полезен?

— Мне нужна винтовка калибра шесть с половиной миллиметров с оптическим прицелом и пара коробок патронов.

— Хороший выбор. Кстати, как ваши успехи?

— В смысле?

— Я имею в виду охоту. Сколько подстрелили?

— Не так много, как хотелось.

— Да, да, все именно так и говорят. Потом Борн отправился к агенту по продаже недвижимости. Тот тоже совершенно спокойно отнесся к его появлению.

— Все в порядке. Ваши друзья, как вы им и поручили, приезжали сюда каждый месяц и платили за аренду.

Он так и предполагал.

Вот почему в доме все осталось нетронутым. Они все очень тщательно продумали. Если он выживет, то обязательно вернется. Борн заговорщицки подмигнул агенту и попросил его сохранить тайну.

— Когда они приедут платить очередной раз, не говорите им, что я вернулся. Они поднимутся наверх проверить дом, и я хочу устроить им сюрприз.

Борн был уверен, что агент проболтается. Это ему и было нужно.

Судя по отсутствию следов, гостей еще не было. Но они наверняка появятся, как только сойдет снег. Иначе зачем бы им оплачивать аренду дома? К сожалению, снег таял не так быстро, как хотелось бы Борну. До конца месяца они могут не приехать, а это слишком долго. Ну а появившись в городе, они либо по собственной инициативе, либо с подачи агента примчатся сюда. Так или иначе, но он их дождется. Днем раньше, днем позже — не имеет значения.

Календарь в офисе агента был раскрыт на листочке “25 апреля”. Если он все правильно рассчитал, ждать придется несколько дней. Уходя из города, Борн купил коврик-подстилку для спальника, поднялся к домику и приготовился терпеливо ждать.

Он устроил свой наблюдательный пункт на возвышенности, напротив дома и немного левее. Отсюда можно было видеть сарай, часть дома, край крыльца и колодец. Главное же — с этого места отлично просматривался открытый склон и дорога, петляющая среди деревьев. Если они придут, как в прошлый раз, со стороны шоссе, он заметит их издалека. Хуже, если они подберутся из леса, из-за спины. Но Борн надеялся, что пес учует их раньше. Он специально натоптал у дома, показывая, что вернулся, топил печь, а потом долго петлял по лесу, запутывая следы. С восходом луны он уходил в лес, напоследок подкидывая в печку сырых дров, чтобы дым валил гуще.

Наступило 29 апреля.

В этот вечер, выходя, по обыкновению, через черный ход, он услышал в углу странный скребущий звук и вжался в угол, но выстрелов не последовало. Выждав несколько минут, он догадался, что это всего лишь мыши, но пережитый испуг заставил его стать вдвойне осторожным. Он каждый вечер пробирался поближе к дому, прятался и вслушивался в тишину. Если они явятся ночью, из своей лесной берлоги он этого просто не заметит.

Прошло 30 апреля, потом — 1 мая, и он уже стал думать, что ошибся в своих предположениях. Может быть, агент все-таки не проболтался? Может, они вовсе не собираются являться сюда? Сколько ему еще ждать — неделю, месяц?

Но 2 мая, как раз перед заходом солнца, что-то встревожило Борна. Он услышал внизу, на дороге, звук мотора. Приблизившись, автомобиль остановился. Мотор умолк. Конечно, это еще ни о чем не говорит. Может, кто-то приехал в гости в соседнюю хижину, что в миле отсюда, или решил навестить старика с лошадьми, чей дом находился тоже в этой стороне. Но это могли быть и его враги. Если они вечером пойдут через лес к дому, он не успеет незаметно спуститься туда со своего наблюдательного пункта. Они окажутся там раньше… Борн лежал, прислушиваясь к звукам леса. Никого. И собака тоже молчит. Он ждал, не заработает ли мотор автомобиля, однако все было тихо, хотя это тоже ни о чем не говорило. Ведь если на самом деле в машине были люди, приехавшие к кому-то в гости, они наверняка остались ночевать.

Перед рассветом из рощи донесся треск. Ветка упала? Зверь пробежал? Звук мог означать все, что угодно, в том числе и то, что приближается враг. Борн замер.

Их было трое. Один держался сзади, за деревьями, двое других, пригнувшись, пробирались вперед, прямо под тем склоном, на котором устроился Борн. Он хорошо видел их в прозрачном утреннем воздухе, одетых в светло-коричневые нейлоновые стеганые куртки и такие же штаны. Ему даже показалось, что это те самые, которых он встретил в городе прошлой осенью. Но, приглядевшись, понял, что ошибся. Борн ждал, надеясь, что они соберутся вместе, и он поймет, что они собираются делать. Те, что шли впереди, одновременно взглянули на часы, потом сняли с плеч винтовки, залегли и начали палить по дому. Брызнули стекла, грохот выстрелов разнесся по округе. Но тот тип сзади не стрелял. Он просто стоял среди деревьев и внимательно следил за домом, готовый действовать. Очевидно, они решили напугать Борна и заставить бежать в лес — где его и поджидал третий. Парни уже извели по две обоймы. Потом стрельба прекратилась. Наверное, они не договорились заранее, что делать в таком случае, поэтому лежали, переглядываясь между собой, и время от времени высовывали головы — сначала один, потом другой, пытаясь выяснить, что происходит перед домом.

Вначале эти двое лежали недалеко друг от друга, теперь же, видимо, о чем-то посовещавшись, расползлись в разные стороны. Внезапно один вскочил и со всех ног ринулся к углу дома; второй, приподнявшись, прикрывал его, держа под прицелом дверь. Первый исчез из поля зрения, скрывшись за углом; второй тоже вскочил и побежал, пригибаясь, к другому углу. Теперь уже первый парень, похоже, прикрывал его. Но тот малый в лесу так и не сдвинулся с места. Борн представил себе, как они взломают входную дверь, прикрывая один другого, затем обыщут дом. Услышав треск, он понял, что именно этим они и занялись.

Теперь они прочешут дом снизу доверху, потом выйдут через черный ход посоветоваться с третьим. Вот тогда-то и окажутся все вместе.

Борн отполз от края и рванул по лесу, но быстро умерил свой пыл, сообразив, что его могут услышать. Пес молча, крупными прыжками, сопровождал его. Вскоре он оказался там, откуда мог видеть заднюю дверь и третьего парня, и залег. Теперь их разделяло не более шестидесяти ярдов. Парень стоял спиной к нему. В оптический прицел четко видны были его стриженая голова и плечи. Задняя дверь дома открылась, и двое вышли наружу, переговариваясь и недоуменно пожимая плечами. Третий опустил свой карабин и зашагал им навстречу.

Борн плавно спустил курок. Парень рухнул ничком. Быстро поймав в перекрестье прицела одного из тех, что вышел из дома, выстрелил еще раз. Тот тоже упал. Но последний успел заскочить внутрь.

Медлить было нельзя. Борн, поскальзываясь, помчался к тому месту, откуда мог контролировать оба выхода. Не исключено, думал он на бегу, что третий уже выскочил из передней двери и убегает по склону, вниз. Но скорее всего, он задержится в доме, чтобы понять, откуда стреляли, прежде чем предпримет какие-то действия.

Борн решил не оставлять тому времени на размышления и выстрелил в лампу, которую специально поставил на подоконнике в спальне, как раз для такого случая. Проникнув в дом, незваные гости оказывались в ловушке. Лампа с приклеенными изнутри стекла полосками фосфора, который должен был мгновенно воспламениться на открытом воздухе и зажечь разлившийся керосин, брызнула осколками и опрокинулась. Прошло несколько томительных секунд, пока он увидел, что в комнате взметнулось пламя. Ждать оставалось недолго. На противоположной стороне дома окон не было — в кухне у той стены стояла печь и посудные шкафы, а в гостиной — камин. Так что этому малому рано или поздно придется выбираться наружу через одну из дверей.

В спальне вовсю полыхал огонь, дым валил из окон второго этажа. Фасад тоже горел. Пора уж ему выскакивать. Но парень держался до последнего. Пламя уже охватило весь дом и выбивалось из окошка башенки, когда тот наконец вылетел в заднюю дверь.

Борн едва не пропустил его, заглядевшись на башню. Тот уже промчался мимо распростертых на земле трупов своих напарников, стремясь укрыться среди деревьев. Борн спустил курок, но промахнулся. Со второго выстрела нога парня подломилась, он отлетел в сторону, наткнувшись с разбега о дерево, упал и, тряся головой, пополз в лес. Борн прицелился, и пуля взметнула землю перед самым его носом.

— Не шевелись, или я пришью тебя! — заорал Борн. Парень даже попятился, потом схватился за раненую ногу и стал озираться по сторонам.

— Брось оружие! — крикнул Борн. Парень послушно отбросил винтовку в сторону. — Лежать, не двигаться! — приказал Борн и начал спускаться вниз.

Когда он спустился к дому, пламя уже гудело; внутри все трещало, будто в гигантской печи, клубы дыма поднимались высоко в небо. Снег вокруг растаял, от куртки одного из парней, лежавшего поближе к дому, шел пар. Мельком взглянув на трупы, Борн направился к третьему. Тот, скорчившись, лежал на краю поляны; снег под ним уже порозовел, а лицо, наоборот, приобрело зеленоватый оттенок. Борн обыскал его, забрал нож и пистолет 38-го калибра, наложил на ногу жгут, заставил проглотить несколько таблеток аспирина, потом, оглядевшись по сторонам, нашел подходящий сук с развилкой на конце, который парень мог бы использовать в качестве костыля, и приказал встать. Затем приволок его к своей берлоге, покидал в мешок свои вещи, винтовку закатал в спальник, закинул ношу за спину и, толкая парня перед собой, двинулся в горы.

Парень находился в шоковом состоянии. Но Борн плевать хотел на его состояние и гнал вперед, давая отдохнуть только тогда, когда видел, что тот действительно не может идти. Он совал ему в рот аспирин, давал воды и заставлял шагать дальше. Борн часто оглядывался назад, но никто за ними не гнался. Лишь однажды он услышал вдалеке вой сирены. Подойдя к сухому руслу, понял, что раненому этот подъем не одолеть.

Он присмотрел под скалой ровное место, укрытое деревьями и кустарником, подтолкнул туда своего пленника и задумался.

— А ну раздевайся! — наконец приказал он ему.

— Что?

— Ты слышал? Я сказал — раздевайся!

— Зачем?

Борн пнул его по раненой ноге, и тот, кряхтя, стал стаскивать с себя одежду.

— Теперь ложись. Вытяни руки и ноги.

Тот не шевельнулся. Борн снова пнул его. Распростертое на холодной земле бледное тело посинело от холода, на распухшей ноге запеклась кровь, чуть пониже колена чернела маленькая дырка. Кость оказалась не задетой. Когда они шли по лесу, Борн время от времени ослаблял жгут, чтобы раненая нога не затекла; сейчас он повторил эту операцию, а потом снова затянул потуже, останавливая кровь.

— Не хочу, чтобы ты терял силы…

Он вырезал четыре кола и вбил их в землю, закрепив хорошенько. Потом привязал к ним руки и ноги парня. А затем достал нож и, слегка нажимая, провел им от груди до низа живота. Малый начал вопить еще до того, как Борн взялся за нож. Полилась кровь. Борн взял его за подбородок и посмотрел в глаза.

— Ну вот, а теперь я задам всего один вопрос: ты был с теми, кто сжег город?

Парень смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых стоял ужас.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Борн полоснул его еще раз. Парень завопил и замотал головой:

— Да… Да, я был с ними.

— Очень хорошо. Ты даже сам не знаешь, до чего это хорошо. Если бы ты не был там, мне пришлось бы тебя убить сразу, потому что пользы от тебя никакой. А теперь еще один вопрос: что они сделали с женщиной, которую убили?

— Ее закопали.

— Нет, я не это имею в виду. Они с ней что-нибудь сделали?

— Отрезали ухо.

— А что еще?

— Больше ничего. Просто закопали ее.

— Где?

— Не знаю. Это сделали те двое.

— Но они ведь говорили где?

— В разрушенной хижине на берегу реки.

— В какой именно?

— Этого я не знаю.

— Ладно. Я тебе верю. Следующий вопрос. Я хочу знать, кому ты подчиняешься.

Мало-помалу парень выложил все, что знал, хотя иногда пытался увильнуть или соврать.

Борн нещадно полосовал его ножом, бил по ране, порой останавливал многозначительный взгляд на половых органах, и тогда тот начинал торопливо вываливать все подряд — о своих командирах и о тех, кому они подчиняются, о заданиях, которые он выполнял и когда это было, о том”, какова предположительно структура их организации… Через час бедолага был весь в крови. Борну пришлось изрядно потрудиться, вышибая из него под страхом смерти эти сведения, но зато теперь он узнал все, что мог, а главное — имена. Он просто больше не мог придумать, о чем бы еще спросить, поэтому просто сидел и перебирал в памяти все жестокие испытания, которые выпали на его долю.

И не в силах больше выносить эту муку, он внезапно вонзил нож в лежащее перед ним тело и провернул его там.

ЭПИЛОГ

Глава 1

Это заняло у него один год. Сначала он посетил тот город, где все началось. Постоял в темноте между двумя елочками, всматриваясь в свой дом. Потом отправился на кладбище, где был похоронен Итен, и долго глядел на могильный камень.

После всего этого вернулся в горы. Поднялся по скалам, прошел по распадкам, миновал будку лесника и Овечью пустыню, пробрался через лабиринт и пришел к сгоревшему городу. Он нашел Клер — как и говорил парень — в полуразрушенной хижине на берегу реки. У нее действительно было отрезано ухо. Борн насыпал над Клер могильный холмик. Затем он поднялся наверх к проржавевшей металлической хибаре, заглянул в туннель, прошел через ущелье по скалам и лесу туда, где под склоном оврага, ничуть не изменившись — только зеленые еловые ветки побурели, — сохранилась могила, обложенная камнями. Он не стал тревожить ее покой, лишь высыпал сверху на холмик две горсти земли, которую принес с могилы Итена и Клер. Потом взял земли с этого места, чтобы вернуться к Клер и рассыпать над могилой матери землю с могил ее сына и дочери. Спустя несколько недель он стоял на темном городском кладбище и сыпал пригоршни земли на могилку Итена.

А потом тронулся в путь.

Глава 2

Он лежал под деревьями, плотно прижавшись к земле. Впереди под ним простиралась цветущая долина. Прошло лето, прошли осень и зима, прежде чем он оказался здесь. Он добрался до тех, чьи имена под пытками назвал тот парень. Он заставлял их говорить — и они выкладывали ему все, прежде чем расстаться с жизнью. Он шел от имени к имени, от человека к человеку, поднимаясь все выше в их иерархии. И наконец, забрезжила надежда.

Он мотался по стране из конца в конец, менял имена, отращивал бороду, сбривал ее, нанимался на фермы, валил лес, чинил заборы, красил сараи, брался за любую работу, где не требовался номер страхового полиса. Становилось холоднее, и он сдвигался к юго-западу, но туда ему и надо было. Он шел через Канзас, Колорадо, Аризону, Калифорнию — пес всегда был с ним рядом. И вот опять наступила весна, и он лежал здесь, среди деревьев, глядя вниз, на долину.

На фоне всего этого зеленеющего и цветущего великолепия, под горкой, на которой он устроился, стоял белокаменный особняк. За ним виднелись амбары и скотный двор. В саду был накрыт стол, за которым сидели, улыбались, весело болтали Кесс, его жена, две дочери и сын.

Борн имел возможность хорошо рассмотреть их лица в оптический прицел.

Они были довольно далеко от дома, так что мало кому удалось бы добежать и укрыться там. Может, ему повезет, и он успеет перестрелять их всех, пока они будут метаться в панике, пытаясь помочь друг другу.

Он внимательно осмотрел здание. У стены гаража он заметил охранника, еще одного — за раздвижной дверью в доме. Но их можно не брать во внимание. Пока они вычислят, где он находится, он с собакой будет уже далеко, а если удача улыбнется ему, он прикончит и их, и кошку, играющую в цветнике. Вот тогда они будут полностью квиты. Теперь осталось только осуществить все это.

Он навел перекрестье прицела на мужчину… Нет — это слишком легкая смерть. Тот не испытает всех чувств, которые пришлось пережить ему. Единственный способ достичь цели — это сделать все точно так же, как сделал это сам Кесс. Но он не убьет кошку, во всяком случае, не начнет с нее, потому что это даст лишний шанс кому-нибудь из них добежать до дома. Нет, он начнет с людей — с самого маленького, а кошку пристрелит потом, когда в живых не останется никого. Если Кессу удастся сбежать, что ж, тем лучше! Он будет охотиться за ним так же, как тот в свое время охотился за Борном. О, он даст ему почувствовать, что это такое. Итак, самый младший?

Девочке, сидящей справа, было не меньше двенадцати; ее сестра и брат — явно моложе, из них двоих мальчик выглядел постарше, значит… Он прицелился в ту, на дальнем краю стола, с красивыми светло-каштановыми волосами, веснушчатую, улыбающуюся… Борн зажмурился и помотал головой. Прицелился еще раз… И снова отчаянно встряхнул головой. В прицеле он видел Сару. Он решил начать с мальчика — и тут же вспомнил об Итене. Женщина превратилась в Клер. И они все сидели там, внизу — Сара, Итен, Клер, — сидели и смеялись, и он не мог сделать этого.

Он сказал сам себе, что это чушь. Что с того, если это девочка напоминает ему Сару? Что с того, если семья внизу напоминает ему собственную семью?

И все же он не мог сделать этого.

Он решил убить мужчину. По крайней мере, в нем он не видел себя. Но и это не помогло. Он сразу же представил на его месте себя, падающего с дыркой во лбу, представил реакцию Клер, Сары, Итена — и не смог сделать этого.

Он сказал себе, что, если не сделает этого, тот человек внизу опять будет посылать других людей убить его, Борна. Он сказал себе, что если не покончит со всем этим сейчас, то уже никогда не сможет чувствовать себя в безопасности, будет всю жизнь бежать…

Но все эти уговоры уже не имели значения. Он просто не мог сделать этого.

Глава 3

Он сидит в своей комнате, в городке, который кажется ему чужим, иногда выходит на улицу, чаще — нет. Рядом с ним сидит пес, удивляясь, отчего это они не идут гулять. Он сидит и вспоминает, как шел от могилы Итена к могилам Сары и Клер, а потом — обратно, посыпал их землей. Он просыпается, когда видит их во сне, и порой ему кажется, что песчинкам, сыплющимся у него сквозь пальцы так же, как эти слова, никогда не будет конца.

Content

Дэвид Моррелл
ИСПЫТАНИЕ

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЭПИЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3