Джулиан Барнс

Пульс

Посвящается Пат

Часть первая

Восточный ветер

В ноябре огонь уничтожил шеренгу деревянных пляжных домиков; колючий восточный ветер отдирал и подбрасывал в воздух клочья краски. Когда примчались пожарные — депо находилось в двенадцати милях, — они уже ничего не могли поделать. «Хулиганская выходка», — сообщила местная газета; виновных так и не нашли. В региональном выпуске новостей выступил некий архитектор из фешенебельного прибрежного района; он заявил, что пляжные домики были неотъемлемой частью городской социальной среды, а потому их необходимо восстановить. Муниципалитет пообещал рассмотреть все предложения, но дальше слов дело не пошло.

Вернон перебрался в этот город за пару месяцев до тех событий и не парился из-за пляжных домиков. Вообще говоря, с их исчезновением обзор из ресторанчика «Козырное место», где он иногда обедал, явно улучшился. Занимая излюбленный стол у окна, он теперь видел за полосой асфальта мокрую гальку, тоскливое небо и безжизненное море. На то оно и восточное побережье: месяц за месяцем погода временами паршивая, а в основном — никакая. Его это устраивало: для того он сюда и переехал, чтобы в его жизни не было никакой погоды.

— Что-нибудь еще?

Он даже не взглянул на официантку.

— До Урала, — пробормотал он, глядя на долгое, ровное море.

— Что, простите?

— Пустота, отсюда и до Урала. С той стороны прилетает ветер. Без помех. Через множество стран. — Того и гляди, причиндалы себе отморозишь, добавил бы он в другой обстановке.

— Дауралла, — повторила она.

Уловив акцент, он взглянул на нее снизу вверх. Круглолицая, высветленные прядками волосы, крепко сбитый торс и полное отсутствие официантских уловок, рассчитанных на щедрые чаевые. Не иначе как из Восточной Европы: таких сейчас по всей стране — пруд пруди. Нанимаются на стройки, в пабы и рестораны, на уборку фруктов. Приезжают целыми фургонами и автобусами, ютятся в трущобах, чтобы хоть как-то заработать. Одни здесь оседают, другие возвращаются домой. Вернон из-за них не парился. В последнее время он все чаще за собой это замечал: ему было на все плевать.

— Вы оттуда?

— Откуда?

— Из тех краев. Отсюда и до Урала.

— Дауралла. Можно так сказать.

Странный ответ, подумалось ему. Впрочем, девушка, наверное, в географии не сильна.

— Искупаться нет желания?

— Искупаться?

— Ну да. Поплавать. Плюх-плюх, кролем, брассом.

— Плавать — нет.

— И это правильно, — сказал он, лишь бы что-то сказать. — Счет, пожалуйста.

В ожидании он снова оглянулся на мокрую гальку за полосой асфальта. Совсем недавно пляжные домики уходили влет по двадцать кусков. Или по тридцать? Впрочем, только на южном побережье. Резкий рост цен на недвижимость, небывалая активизация рынка, кричали газеты. Правда, это касалось других регионов и не той недвижимости, которой занимался он сам. Местный рынок медленно, но верно загнивал; диаграммы продаж оставались ровными, как море. Старики умирают, их дома и квартиры выставляются на продажу, новые владельцы точно так же стареют и умирают. Вот и весь бизнес. Городок не котировался — ни теперь, ни прежде: лондонцы предпочитали селиться вдоль трассы А12 или там, где престижней. Да плевать на них. Он и сам до развода жил в Лондоне. Теперь вот работу нашел непыльную, обосновался на съемной квартире, раз в две недели ребятишек забирал к себе на выходные. Когда подрастут, им тут, наверное, скучно будет, начнут нос воротить. Но до поры до времени им нравилось гулять у моря, пускать по воде «блинчики», хрустеть чипсами.

Когда она принесла счет, он сказал:

— Надо нам отсюда сдернуть и поселиться где-нибудь в пляжном домике.

— Я не полагаю.

Она покачала головой, будто восприняла его предложение всерьез. Что поделаешь, английский юмор особой привычки требует.

* * *

На него навалилось довольно много дел — подбор вариантов для переезда, косметический ремонт, гидроизоляция, затем подвернулась продажа дома на побережье, — и примерно с месяц он не заглядывал в «Козырное место».

Съев пикшу с грибным соусом, Вернон развернул газету. В Линкольншире один из городов буквально заполонили иммигранты — теперь население наполовину состояло из поляков. По воскресеньям, говорилось далее, в костеле собирается больше прихожан, чем в англиканской церкви — так много стало выходцев из Восточной Европы. Но его это не касалось. У него, кстати, были знакомые поляки — каменщики, штукатуры, электрики, — и он к ним относился вполне терпимо. Не халтурят, дело свое знают, исполнительные, надежные. А британцам-шаромыжникам, подумал Вернон, давно пора дать пинка под зад.

В тот день вышедшее из-за туч солнце низко зависло над водной гладью, слепя ему глаза. Март близился к концу, и весна ощупью пробиралась даже в это береговое захолустье.

— Поплавать не надумали? — спросил он, когда она принесла счет.

— О нет. Плавать — нет.

— Я так понимаю, вы из Польши.

— Меня зовут Андреа, — ответила она.

— Мне-то все равно, из Польши или еще откуда.

— Мне тоже.

Закадрить девушку для него всегда было проблемой: вечно с языка слетало что-нибудь не то. А после развода стало еще хуже — впрочем, куда уж хуже? — потому что душа не лежала к таким делам. А к чему у него лежала душа? Об этом — потом. Сейчас о флирте. Он прекрасно знал, какое выражение появляется в женских глазах, если ляпнуть что-нибудь невпопад. Откуда только такие берутся, говорили эти глаза. Ну, флирт, в конце концов, — занятие обоюдное. А он, видно, стареть стал. Тридцать семь лет, отец двоих детей: Гэри (восьми лет) и Мелани (пяти лет). Именно так было бы написано в некрологе, если бы поутру волны выбросили его тело на берег.

— Я — риелтор, — сообщил он.

Эта подробность тоже не способствовала флирту.

— Что это значит?

— Дома продаю. Квартиры. Предлагаю жилье в аренду. Комнаты, квартиры, дома.

— Это интересно?

— Это заработок.

— Заработок надо всем.

Ему вдруг подумалось: нет, ты тоже не мастерица флиртовать. Может, на родном языке тебе легче, но на английском — просто беда, так что мы с тобой — два сапога пара. И еще он подумал: на вид крепкая. Может, мне такая и нужна — крепкая. Похоже, мы ровесники. Да какая, в сущности, разница. Не назначать же ей свидание.

* * *

Он назначил ей свидание. Куда пойти — выбор был невелик. Одна киношка, два-три паба, несколько кафе и ресторанчиков, причем в одном из них она работала. Что еще — зал для игры в бинго, где собирались в основном старики, чьи квартиры он будет выставлять на продажу после их смерти, да еще клуб, где тусовались какие-то заторможенные готы. Малолетки ездили по пятницам в Колчестер и закупали там дурь, чтобы хватило на выходные. Кто-то из них, как пить дать, и подпалил пляжные домики.

Поначалу он проникся к ней симпатией за то, чего в ней не было. В ней не было ни тени жеманства, болтливости, наглости. Ее не смущало, что он — агент по недвижимости, разведен, с двумя детьми. Другие женщины, быстро смекнув, что к чему, говорили «нет». У него вообще сложилось такое впечатление, что девушка скорее свяжется с женатым — хотя это паскудство, — чем с мужиком, оставшимся у разбитого корыта. Впрочем, оно и неудивительно. А эта не возражала. И не задавала лишних вопросов. Кстати сказать, и сама на вопросы не отвечала. Когда у них дошло до поцелуев, он решил выяснить ее национальность, да потом забыл.

Пригласил ее к себе, но она отказалась. Сказала, что придет в другой раз. Несколько дней у него был мандраж: все не получалось представить, как он после такого перерыва ляжет в постель с совершенно другой женщиной. Он укатил по приморскому шоссе за пятнадцать миль, туда, где его никто не знал, чтобы только купить презервативы. Не то чтобы стыдился или комплексовал — просто не хотел сплетен и домыслов.

— Это хорошая квартира.

— Ну, если риелтор не способен найти для себя приличную квартиру — грош ему цена.

Она принесла с собой дорожную сумку; переоделась в ванной и вышла в ночной рубашке. Они легли в постель и погасили свет. Ему показалось, что она как-то скованна. Да и за собой он заметил то же самое.

— Давай просто калачиком, — предложил он.

— Что это значит — «калачиком»?

Он показал.

— «Калачиком» — значит без секса?

— Да, калачиком — это просто полежать.

— Хорошо, калачиком.

Вскоре они расслабились, а там и уснули.

На следующий раз, после недолгой прелюдии, он с трудом вспомнил, как управляться со скользкой от смазки «резинкой». Понятно, что презерватив надо разворачивать с аккуратностью, но он стал натягивать его, как носок, лихорадочно дергая за край. В потемках ничего не получалось. Женщина молчала, не фыркала и не кашляла, и вскоре он повернулся к ней. Она подняла до пояса ночную рубашку, и он лег сверху. Мозги отчасти затянула похоть и близость, а отчасти — пустота, будто он не мог взять в толк, что вообще происходит.

Тогда, в первый раз, его не особенно заботили ее ощущения. Его заботили свои собственные. О женщине начинаешь думать позже.

— Тебе было хорошо? — спросил он через некоторое время.

— Да, это было хорошо.

В темноте Вернон рассмеялся.

— Ты смеешься надо мной? Тебе это не было хорошо?

— Андреа, — сказал он, — все отлично. Никто над тобой не смеется.

Когда она уснула, он подумал: а ведь мы оба начинаем заново. Не знаю, что у нее было в прошлом, но я же вижу: мы оба начинаем с нуля, и это неплохо. Все отлично.

В следующий раз она вела себя более раскованно и даже обхватила его ногами. Он так и не понял, кончила она или нет.

— Ух ты, сильная какая, — сказал он, отдышавшись.

— Сильная — плохо?

— Нет-нет. Что ты. Сильная — это хорошо.

Но при следующей встрече он заметил, что она больше не стремится это повторить. Кроме того, ей не нравилось, когда он ласкал ее грудь. Нет, не совсем так. Видимо, она просто не реагировала. То есть если у него возникало такое желание — пожалуйста, но это было как бы для него, а не для нее. Во всяком случае, так ему казалось. А где сказано, что в первую неделю необходимо прояснить все детали?

* * *

Он даже радовался, что они оба не умеют флиртовать: флирт — это обман. Андреа никогда с ним не хитрила. Она была неразговорчива, но слово свое держала. На свидания приходила вовремя и стояла в назначенном месте, как штык: высматривала его, время от времени убирая с лица прядь волос и прижимая к себе сумку крепче, чем требовалось в этом городке.

— Ты надежная, не хуже поляков-строителей, — как-то раз заметил он.

— Это есть хорошо?

— Это есть очень хорошо.

— Так правильно выражение?

— Отныне — да.

Она просила, чтобы он исправлял ее ошибки. Он научил ее говорить «не думаю» вместо «я не полагаю», но на самом деле ему нравилось, когда она строила фразы по-своему. Понимал он ее без труда, а легкие неправильности речи придавали ей изюминку. Наверное, он не хотел, чтобы она заговорила как англичанка — опасался, что тогда она и вести себя начнет как англичанка… то есть как одна известная особа. И уж меньше всего ему хотелось изображать наставника.

Так же и в постели. Пусть все идет, как идет, говорил он себе. Если она никогда не снимает ночную рубашку, значит, у католиков так принято — хотя она ни разу не обмолвилась, что ходит в костел. Когда он просил ее сделать что-нибудь особенное, она не отказывалась и вроде бы даже получала удовольствие, но сама не высказывала никаких желаний — ему даже казалось, что интимные прикосновения его руки ей не особенно приятны. Но он по этому поводу не парился — ее же никто не принуждал.

* * *

К себе в гости она его не звала. Если он подвозил ее домой, она тут же устремлялась по бетонированной дорожке — он даже не успевал поставить машину на тормоз; а в ожидании встречи всегда стояла на тротуаре. На первых порах это было само собой, потом превратилось в какую-то нелепость, и он попросил разрешения зайти к ней в квартиру, буквально на минуту, чтобы получить представление, где она обретается, когда они не вместе. Они вернулись к подъезду (дом сблокированный, на две квартиры, обе сданы внаем; постройка тридцатых годов прошлого века, наружное покрытие — декоративная штукатурка; металлические оконные переплеты с заметными признаками коррозии); она отперла дверь. Взгляд риелтора тут же оценил размер жилой площади, меблировку и порядок арендной платы; взгляд любовника выхватил комод, фотографии в пластмассовых рамках и открытку с изображением Девы Марии. Узкая койка, крошечная раковина, бросовая микроволновая печь, маленький телевизор, одежда на вешалках, зацепленных за хлипкую рейку для картин.

Через минуту они уже вышли на улицу, но мимолетная обнаженность ее жизни задела в нем какую-то струнку. Чтобы себя не выдать, он сказал:

— Красная цена — пятьдесят пять. Плюс коммунальные услуги. За те же деньги могу подыскать тебе что-нибудь попросторнее.

— Привыкла так.

С наступлением весны они стали ездить в Суффолк, где имелась недвижимость в традиционном английском стиле: фахверковые дома, не требующие гидроизоляции, тростниковые крыши, которые сразу взвинчивают страховку. Как-то раз они остановились у пригородного парка и сели на скамейку возле пруда, но ей там не понравилось, и они пошли осматривать собор. Он надеялся, что она не станет расспрашивать его о различиях между англиканством и католичеством или о причинах раздела церквей. Каким-то боком в этом был замешан Генрих VIII, которому приспичило заключить повторный брак. Монаршие причиндалы. Если вдуматься, все завязано на сексе. Но у нее, по счастью, никаких вопросов не возникло. Теперь она привычно брала его под руку и чаще улыбалась. Вернон дал ей ключ от своей квартиры; она понемногу начала оставлять у него кое-какие вещи. Как-то в воскресенье он, не зажигая света, потянулся к тумбочке и обнаружил, что презервативы закончились. Невольно ругнулся; пришлось объяснять, что к чему.

— Ничего, все нормально.

— Нет, Андреа, какое, к черту, «нормально». А вдруг ты залетишь?

— Не думаю. Залететь — нет. Все нормально. Он не стал спорить. Позднее, когда она уснула, он задумался над ее словами. Что она имела в виду: что не может иметь детей? Или для верности глотает таблетки? Интересно, какого мнения на этот счет Дева Мария? Нельзя же — вдруг пришло ему в голову — полагаться на метод естественного цикла. Он регулярно дает сбои — на радость Папе Римскому.

Время шло; он познакомил ее с Гэри и Мелани; дети ее приняли. Она не пыталась их воспитывать — скорее, наоборот, они ее поучали, а она не возражала. Кроме того, они засыпали ее вопросами, которые он сам не осмеливался, да и не хотел задавать.

— Андреа, у тебя есть муж?

— Можно нам телик всю ночь не выключать?

— Ты когда-нибудь была замужем?

— А если я скушаю сразу три, меня не вырвет?

— Почему ты не вышла замуж?

— А сколько тебе лет?

— У тебя дети есть?

— Вы с папой поженитесь?

Кое-какие ответы он мотал на ус; она, как любая здравомыслящая женщина, по-прежнему скрывала свой возраст. Однажды ночью, в темноте, когда он отвез ребятишек домой и не мог даже думать о сексе, поскольку был в полном раздрае, как всегда в таких случаях, у него вырвалось:

— Как по-твоему, ты сможешь меня полюбить?

— Да, думаю, так.

— «Сможешь» или «полюбишь»?

— А какая разница?

Он задумался.

— Никакой. По мне — что одно, что другое. А еще лучше — и то и другое. Как ты захочешь, так и будет.

* * *

Дальше события развивались без видимой причины. Может, дело было в том, что он стал к ней прикипать, а может, в том, что это произошло вопреки его воле. Или просто водился за ним грех — вечно все портить? Жена — бывшая — так ему и сказала однажды утром: «Слушай, Вернон, я зла на тебя не держу, честное слово. Но жить с тобой не могу — вечно тебе нужно все изгадить». Это было как гром среди ясного неба. Ну допустим, он во сне похрапывал, одежду разбрасывал где попало, смотрел, как все, телевизор — спортивные репортажи. Но домой приходил вовремя, детей любил, налево не бегал. Очевидно, некоторые считают, что это и значит «гадить».

— Можно у тебя кое-что спросить?

— Ну.

— «Ну» — так американцы отвечают. Британцы говорят «конечно, пожалуйста».

Она посмотрела на него так, будто спрашивала: «С чего это ты вдруг начал меня поправлять?»

— Конечно, пожалуйста, — повторила она.

— Помнишь, у меня не оказалось «резинки» и ты сказала: «Все нормально». Что ты имела в виду — на тот момент «нормально» или вообще?

— Вообще.

— Надо же, какая экономия — тебе известно, сколько стоит упаковка?

Зря он это ляпнул — даже сам понял. Господи, может, она пережила неудачный аборт, изнасилование, да мало ли что.

— Ты не можешь иметь детей?

— Да. Тебе это противно?

— Андреа, я тебя умоляю. — Он взял ее за руку. — У меня и так двое детей. Вопрос в другом — тебе-то как, ничего?

Она потупилась.

— Нет. Мне плохо. Мне — несчастье.

— Ну, мы могли бы… Не знаю, к врачу пойти, что ли. К специалисту. — Ему думалось, что здешние специалисты — не чета другим.

— Нет, не надо к специалисту. НЕ НАДО К СПЕЦИАЛИСТУ.

— Хорошо, не пойдем к специалисту.

А про себя подумал: усыновление? Мне, наверное, третьего не потянуть — я же алименты плачу.

Презервативы он больше не покупал. Подъезжал к ней с вопросами, стараясь проявлять максимальную деликатность. Но деликатность — это как флирт: особый дар. Нет, не так. Суть в другом: деликатность легко дается только тому, кого не колышет возможный ответ.

— Почему ты все время задаешь эти вопросы?

— Разве?

— По-моему, да.

— Я не хотел тебя обидеть.

На самом деле он не хотел, чтобы она заметила. И не хотел быть настырным. Но сдержаться тоже не мог. Когда они впервые остались наедине, ему даже нравилось, что он ничего о ней не знает: это придавало их отношениям какую-то особенность, свежесть, что ли. Со временем она узнала о нем все, а он о ней — ничего. Ну и пусть бы все шло своим чередом — что тут такого? Так ведь нет, тебе нужно все изгадить, нашептывала ему жена, бывшая. А он не мог смириться. Если полюбил — хочется узнать все. Хорошее, плохое, все подряд. Никто не собирается ворошить грязное белье. Просто любовь должна быть без утайки, говорил себе Вернон. Даже если она еще на подходе. Андреа не держала камня за пазухой, это уж точно. А если в ней больше хорошего, чем плохого, почему бы не прояснить кое-что без ее ведома?

В «Козырном месте» его все держали за своего: и миссис Риджуэлл, управляющая, и вторая официантка Джилл, и старик владелец по имени Герберт, который наведывался в свое заведение только для того, чтобы на халяву перекусить. Улучив минуту в обеденное время, когда наплыв посетителей увеличивался, Вернон прошел мимо стойки в коридор. Комнатушка (размером со стенной шкаф, не более), где персонал оставлял свои вещи, находилась как раз напротив мужского туалета. Вернон проскользнул внутрь, отыскал знакомую сумку, вытащил ключи и вернулся в зал, шевеля пальцами и всем своим видом показывая: от этой сушилки проку ровно ноль, видите?

Мимо пробежала Андреа; он ей подмигнул, а потом сгонял в слесарную мастерскую, пожаловался на безалаберных клиентов, которые не удосужились заказать второй комплект ключей, вернулся в «Козырное место», заготовив шутку насчет холодной погоды и зова природы (шутка не пригодилась), вернул ключи на место и заказал себе капучино.

Для первого посещения он выбрал пасмурный день, когда все прохожие на одно лицо. Ну шагает себе по бетонированной дорожке некто в плаще, открывает входную дверь с матовым стеклом. А там отпирает квартиру, садится на кровать, резко встает, разглаживает вмятину на покрывале, озирается, замечает, что микроволновка не такая уж и бросовая, шарит под подушкой, ощупывает ночную сорочку, разглядывает свисающую с рейки одежду на плечиках, проводит рукой по платью, которого еще не видел, старается не смотреть на убогий комод с фотографиями, выходит, запирает за собой дверь. Что он такого сделал, скажите на милость?

В следующий раз он внимательно рассмотрел Деву Марию и любительские снимки, штук пять-шесть. Руками не трогал: сидя на корточках, изучил все фотографии в пластмассовых рамках. Это, наверное, мамаша, подумал он при виде химической завивки и больших очков. Вот Андреа в детстве, светленькая, крепко сбитая. А это еще кто — брат? Ухажер? Тут, похоже, чей-то день рожденья, полно народу, виновника торжества сразу не определишь. Еще раз посмотрев, какой была Андреа лет в шесть или семь — немногим старше Мелани, — он закрепил ее образ в памяти и унес домой.

Придя в третий раз, он потянул на себя верхний ящик комода; ящик заело, и мамаша опрокинулась. В ящике было нижнее белье — почти все знакомое. Потом он сразу взялся за нижний ящик, где обычно устраивают тайник; внутри лежали свитера и несколько шарфиков. Зато в среднем ящике, под какими-то блузками, обнаружились три предмета, которые он в том же порядке выложил на кровать. Справа — медаль, в центре — фото в металлической рамке, слева — паспорт. Фотография изображала четырех девушек в бассейне; они обнимались, разделенные попарно линиями пробковых поплавков. Все улыбались в камеру; на белых резиновых шапочках виднелись заломы. Андреа — легко узнаваемая — была второй слева. На медали красовался пловец, ныряющий в бассейн, а на оборотной стороне читалась дата «1986» и какая-то надпись по-немецки. Сколько же ей тогда было — лет восемнадцать, двадцать? Паспорт подтвердил: год рождения 1967; значит, сейчас ей уже стукнуло сорок. Место рождения — Галле; стало быть, немка.

Вот и все дела. Ни тебе дневника, ни писем, ни вибратора. Никаких секретов. Он полюбил — нет, был близок к тому, чтобы полюбить, — бывшую чемпионку по плаванию. Почему это должно быть тайной за семью печатями? Теперь она отошла от спорта. А если вспомнить — ее буквально передернуло, когда Гэри и Мелани на прогулке стали подталкивать ее к воде и брызгаться. Может, она прогоняла от себя воспоминания. Или считала, что одно исключает другое: выступать на соревнованиях и бултыхаться в море. Балерины ведь тоже в гостях не танцуют.

В тот вечер он изображал веселье, даже слегка дурачился, но ее, по всей видимости, это насторожило, и он взял себя в руки. А через некоторое время успокоился. Почти. В юности, когда он начал встречаться с девушками, его частенько посещала мысль: видно, где-то я не догоняю. Взять хотя бы Карен: так у них чудно все складывалось, без напряга, одно удовольствие, а она возьми да и спроси: «Ну а дальше-то что?» Как будто дальше только два пути: либо под венец, либо сказочке конец. А с другими, бывало, скажешь что-нибудь, без всякой задней мысли, а тебя сразу хоп — и на крючок.

Они лежали в постели; Андреа подняла до пояса ночную рубашку, и толстый валик, по обыкновению, врезался ему в живот; когда он слегка ускорил ритм, она сменила позу и стиснула его ногами (как щелкунчик, мелькнуло у него в голове).

— Ммм, силища, как у пловчихи, — шепнул он.

Ответа не последовало, но она явно услышала. Он не останавливался, однако по ней так и не понял, с ним она или где-то далеко. Потом они лежали рядом, глядя в потолок, и он что-то говорил, но она не откликалась. Ладно, замнем пока, решил Вернон. И провалился в сон.

На другой день, ближе к вечеру, он зашел в «Козырное место», чтобы забрать ее после смены, но миссис Риджуэлл сказала, что Андреа приболела. Он стал звонить ей на мобильный, ответа не было, пришлось отправить сообщение.

Потом он дошел до ее дома и нажал на кнопку звонка. Час-другой поболтался по городу, дозвониться так и не смог, дверь ему не открывали, и тогда он воспользовался своим ключом.

В комнате было прибрано — и совершенно пусто. Ни одежды на вешалках, ни фотографий на убогом комоде. Зачем-то он заглянул в микроволновую печь: кроме подставки, хоть шаром покати. На кровати лежали два конверта: один, с ключами и, судя по всему, с деньгами, был адресован хозяину квартиры, другой — миссис Риджуэлл. Ему — ничего.

Миссис Риджуэлл спросила, не поссорились ли они. Нет, ответил он, они вообще никогда не ссорились.

— Хорошая была женщина, — сказала управляющая. — Такая надежная.

— Как польская каменщица.

— Надеюсь, вы ей этого не сказали. Обидное сравнение. Тем более что она, по-моему, не полячка.

— Это ясно. — Он посмотрел в сторону моря и невольно выговорил: — Дауралла.

— Как вы сказали?

Отправляешься на вокзал, показываешь кассиру фото пропавшей женщины, кассир вспоминает ее лицо и сообщает, до какой станции она взяла билет. В кино бывает именно так. Но здешний вокзал находился в двенадцати милях, а кассиров там не было и в помине — был один-единственный автомат, который принимал хоть наличность, хоть кредитки. Да и фотографии она ему не оставила. Это молодежь так развлекается: втискиваются вдвоем в одну фотокабину, девчонка садится к парню на колени — вид самый дурацкий, изображение смазано. А в зрелом возрасте это уже нелепо.

Дома он залез в Google, пробил «Андреа Морген» и получил четыреста девяносто семь тысяч результатов. Уточнил свой запрос и сократил это количество до трехсот девяноста трех. Возможно, вы имели в виду: «Андреа Морган». Нет, никого такого он не имел в виду. Большинство сайтов оказалось на немецком, и он беспомощно скроллил ниже и ниже. В школе у них немецкого не было; всю жизнь он благополучно обходился без иностранных языков. Вдруг его осенило. Открыв онлайн-словарь, он посмотрел, как по-немецки будет «пловец». Выходило, что мужской и женский род не совпадают. Тогда он набрал в строке поиска: «Andrea Morgen», «1967», «Halle» и, наконец, «Schwimmerin».

Восемь результатов, и все на немецком. Два вроде бы газетных репортажа; один официальный протокол. И ее портрет. Та же фотография, что хранилась у нее в комоде: она — вторая слева, в обнимку с подругами, на голове белая шапочка с заломами. Помедлив, он щелкнул на «Перевести эту страницу». Потом нашел и другие ссылки, уже на английском.

Кто ж мог знать, спрашивал он себя. В технику этого дела он, можно сказать, не вникал, в политику не углублялся. Но сейчас без труда вник — и углубился — в такие подробности, которых лучше бы не знать: подробности, от которых даже сейчас, при взгляде на море из окна «Козырного места», воспоминания о ней представали в совершенно ином свете.

Город Галле находился на территории бывшей ГДР. Там существовала государственная система отбора перспективных детей. Девочек отбирали в возрасте одиннадцати лет. Вернон попытался представить себе жизнь той светленькой, крепко сбитой девочки. Ее родители дали официальное согласие и подписку о неразглашении. Андреа была зачислена в детско-юношескую спортивную школу-интернат Добровольного спортивного общества «Динамо» в Берлине. Там дети осваивали школьную программу, но большую часть времени проводили в бассейне, на бесконечных тренировках. Быть членом общества «Динамо» считалось почетным: ради этого ее оторвали от семьи. Из мочки уха взяли кровь на анализ, чтобы определить состояние здоровья. Назначили пилюли, розовые и голубые, — сказали, витамины. Потом стали делать уколы — дополнительные витамины. А на самом деле все это были анаболические стероиды и гормоны. Отказы не принимались. Девиз был такой: «Глотай таблетки или умрешь». Тренеры следили, чтобы никто не увиливал.

Она не умерла. Но дорого поплатилась. Мышечная масса наращивалась, а сухожилия за ней не поспевали — сухожилия просто лопались. Откуда ни возьмись появлялась сыпь, голос становился басовитым, на лице и на всем теле начинали расти волосы; от лобка рост волос распространялся на живот, до пупка и выше. У девочек постарше наблюдались физиологические отклонения, нарушения цикла. Вернон захотел уяснить такие понятия, как «вирилизация», «клиторальная гипертрофия», — и был не рад, что докопался до истины. Прочие термины говорили сами за себя: сердечная недостаточность, цирроз печени, деформация плода, врожденная слепота.

Девчонок травили гормонами, чтобы получить результат. Сборная ГДР по плаванию, особенно женская, побеждала на всех чемпионатах. Правда, до таких высот Андреа не поднялась. После падения Берлинской стены разразился скандал, отравителей — тренеров, врачей, спортивное руководство — отдали под суд, но ее фамилия нигде не фигурировала. Таблетки не открыли ей путь в сборную страны. Другие спортсменки, которые выступили на суде и рассказали о надругательствах над своими телами и душами, могли утешаться хотя бы тем, что выиграли золото и познали вкус славы. Андреа всего лишь выиграла эстафету на каких-то соревнованиях местного уровня в несуществующем более государстве. Вернон уставился на полосу асфальта и каменистый берег, на свинцовое море под свинцовым небом. Картинка притворялась, будто всегда такой и была — с тех самых пор, как у окна поставили этот ресторанный стол. А на самом деле раньше взгляд упирался в шеренгу пляжных домиков. Которые потом кто-то сжег.

У Фила и Джоанны: 1

На шестьдесят процентов

Было это в конце той самой недели, когда Хилари Клинтон отказалась от дальнейшей борьбы. На столе теснились бутылки и бокалы; чувство голода было утолено, однако рука, направляемая какой-то неистребимой компанейской привычкой, так и тянулась схватить очередную виноградину, отщипнуть кусочек от ноздреватого утеса сыра или вытащить из коробки шоколадную конфету. Мы уже обсудили, каковы шансы Обамы против Маккейна и что продемонстрировала Хилари за последние несколько недель — волевые качества или самообман. Кроме того, мы попытались выяснить, отличаются ли нынешние лейбористы от консерваторов, годятся ли лондонские улицы для автобусов гармошкой, какова вероятность теракта «Аль-Каеды» на Олимпийских играх две тысячи двенадцатого и как повлияет глобальное потепление на виноградники Англии. Теперь Джоанна, которая воздержалась от обсуждения двух последних вопросов, со вздохом произнесла:

— Закурить бы сейчас.

Создалось такое впечатление, будто все исподволь выдохнули дым.

— В такие моменты всегда тянет, правда?

— Закуска-то какая. А уж баранина…

— Спасибо на добром слове. Тушилась шесть часов. Проверенный способ. С добавлением аниса.

— А вино…

— А компания!

— Когда я уже почти бросил курить, меня больше всего бесило осуждение. Спрашиваешь: вы не возражаете? Все говорят «нет», но ты затылком чувствуешь, что каждый воротит морду и старается не вдыхать. Кто-то тебя жалеет, что ТОЖЕ оскорбительно, кто-то волком смотрит.

— У многих даже пепельниц в доме нет, и вот начинаются долгие и нудные поиски какого-нибудь старого блюдца от разбитой чашки.

— Некоторые даже на улицу выгоняют, чтобы ты там околел.

— А загасишь окурок в цветочном горшке — на тебя так посмотрят, будто ты у хозяйской герани рак провоцируешь.

— Я раньше уносила окурки в сумочке. В полиэтиленовом пакете.

— Как дерьмо за собакой. А когда, кстати, придумали дерьмо убирать?

— Примерно тогда же, когда на курильщиков ополчились. Собачники ходят теперь с вывернутыми пакетиками на руке и ловят момент, когда собачка погадит.

— Мне всегда казалось, что оно теплое, это так? Через полиэтилен ощущается ведь теплое дерьмо.

— Дик, ну в самом деле.

— Я ни разу не видела, чтобы хозяин подождал, пока оно остынет, а вы видели?

— Шоколадные конфеты — чтобы сменить тему. Почему на картинке одно, а в коробке всегда другое?

— Может, наоборот?

— Наоборот — все равно, что и не наоборот. Так и так одно другому не соответствует.

— Картинка — это чистая условность. Как программа действий у коммунистов. Идеальный мир. Воспринимайте их как метафору.

— Конфеты?

— Нет, картинки.

— Я раньше любил сигарой затянуться. Целой даже много было. Хватало и половины.

— Правда, что они вызывают разные виды рака?

— Кто?

— Сигары, сигареты, трубка. От трубки бывает рак губы, верно?

— А от сигар какой рак?

— О, самый гламурный.

— Что за гламурный рак? Это логическое противоречие, ты не находишь?

— А самый отстойный — это рак задницы.

— Дик, ну, в самом деле.

— …

— Я что-то не то сказал?

— …

— А рак сердца бывает?

— …

— Мне кажется, только как метафора.

— …

— Георг Шестой — у него ведь был рак легких?

— …

— Или горла?

— …

— Так или иначе, это подтверждает его демократичность. Подумать только: оставаться в Букингемском дворце под бомбежками, совершать объезды Ист-Энда и среди руин пожимать руки подданным.

— То есть демократичная форма рака подходила ему как нельзя лучше, это ты хочешь сказать?

— Понятия не имею, что я хочу сказать.

— Мне кажется, он не стал бы пожимать руки. Не королевское это дело.

— А вот такой серьезный вопрос. Кто завязал с курением позже всех: Обама, Маккейн или Клинтон?

— Билл Клинтон или Хилари?

— Естественно, Хилари.

— Билл, как мы помним, частенько появлялся на публике с сигарой.

— Но докуривал ли он потом эту сигару?

— Или убирал на хранение в ящичек с регулируемой влажностью, как она — свое платье.

— Зато теперь эту сигару можно пустить с молотка в счет оплаты долгов Хилари по избирательной кампании.

— Маккейн наверняка курил, когда был в плену.

— А Обама наверняка забивал косячок, и не раз.

— Могу поспорить, Хилари никогда не затягивалась.

— По куреву их узнаете их.

— На самом деле Обама, ваш вероятный президент, был заядлым курильщиком. А потом решил баллотироваться — и перешел на «никоретте». Но сорвался, насколько мне известно.

— Наш человек.

— А что такого, если кто-то из них не удержался? И был застукан фотографами?

— Да ничего, если он потом глубоко и чистосердечно раскаялся.

— Как Хью Грант, когда его застукали в машине с минетчицей.

— Уж эта-то затянулась от души.

— Дик, прекрати. Уберите от него бутылку.

— …

— «Глубоко и чистосердечно раскаялся» — это хорошо.

— …

— Буш не особенно каялся за пристрастие к кокаину.

— …

— Он ведь не подвергал опасности окружающих.

— …

— Ну почему же, подвергал.

— Ты имеешь в виду аналог пассивного курения? Мне кажется, пассивного вдыхания кокаина не существует.

— Если торчок не расчихается.

— То есть вреда для окружающих нет?

— За исключением того, что им приходится выслушивать наркотический бред.

— На самом деле…

— Да?

— Если правду говорят, что Буш в свое время был алкашом и нариком, тогда понятно, за счет чего он пробился в президенты.

— За счет умственной отсталости?

— Нет, за счет упертости завязавшего наркомана.

— Ты сегодня прямо штампуешь афоризмы.

— Мое ремесло.

— Упертость завязавшего наркомана. Прости нас, Багдад.

— Значит, мы решили, что не все табачные изделия одинаково вредны?

— Сигары меня успокаивали.

— А меня от сигарет иногда так вставляло — до дрожи в коленках.

— Да уж, помню.

— У меня был знакомый, который специально заводил будильник, чтобы встать посреди ночи и покурить.

— Кто это был, дорогая?

— Да так, один, еще до тебя.

— Я, блин, надеюсь.

— Кто-нибудь читал в газете про Макмиллана?

— Это благотворительный противораковый фонд?

— Нет, это бывший премьер-министр. Но вначале он был министром финансов, году в пятьдесят пятом — пятьдесят шестом. Ему представили результаты исследования, посвященного связи между курением и раком. Читает он и думает: откуда, мать вашу, в казне возьмутся деньги, если курево запретить? Потом видит цифры. Статистику. Продолжительность жизни курильщика — семьдесят три года. Продолжительность жизни некурящего — семьдесят четыре.

— Это правда?

— Так было сказано. И Макмиллан накладывает резолюцию на этот отчет: «Казначейство считает, что процентный доход важнее».

— Ненавижу двуличие.

— А Макмиллан курил?

— И трубку, и сигареты.

— Значит, можно курить в охотку до самой смерти? Если на этом потеряешь всего лишь год.

— Но приобретешь ужасные болезни и страдания, с которыми будешь мучиться до семидесяти трех лет.

— Один год. Разница в один год. Кто бы мог подумать.

— Может, нам всем снова закурить? Не выходя из-за стола. Тайный вызов здоровому образу жизни.

— А что Рейган рекламировал — «Честерфилд»? Или «Лаки страйк»?

— Каким боком это сюда относится?

— Ну, каким-то.

— Ненавижу двуличие.

— Ты повторяешься.

— Я же правду говорю. Вот и повторяюсь. Правительство твердит, что курить вредно, а само живет с акциза. Табачные компании знают, что курить вредно, и сбывают отраву странам третьего мира, поскольку здесь их могут засудить.

— Не странам третьего мира, а странам с развивающейся экономикой. Выражайся политкорректно.

— Странам с развивающейся онкологией.

— А эта история с Хамфри Богартом? Помните, в его честь хотели выпустить почтовую марку, но на фотографии он был с сигаретой, и ее заретушировали. А то человек начнет приклеивать марку на конверт, увидит, что Хамфри курит, и подумает: классно выглядит.

— Наверное, скоро начнут из фильмов вырезать сцены с курением. Вроде того как черно-белым лентам уже добавляют цветности.

— Когда я мальчишкой жил в Южной Африке, комитет по цензуре кромсал все фильмы, показывающие общение черных с белыми. «Остров Солнца» урезали до двадцати четырех минут.

— Ну, если фильм занудный, не грех и урезать.

— Я не в курсе, что ты родом из Южной Африки.

— И еще одна деталь: в кино разрешалось курить. Помните? На экран смотрели сквозь завесу сигаретного дыма.

— Пепельницы в подлокотниках.

— Точно.

— К вопросу о курильщике Хамфри… Иногда смотрю я старый фильм, где парень с девушкой сидят в ночном клубе, выпивают, курят, вальяжно беседуют, и думаю: «Гламурно, мать вашу». А потом думаю: «Кстати, я ведь тоже могу и выпить, и покурить прямо сейчас, почему нет?»

— Это было гламурно.

— Если бы не рак.

— Если бы не рак.

— И если бы не двуличие.

— А ты не затягивайся.

— Пассивное двуличие?

— Бывает. Сплошь и рядом.

— Кстати, разве есть такое слово — «цветность»?

— Кому кофе?

— Разве что с сигареткой.

— Они ведь всегда были неразлучны? Кофе и сигареты?

— Похоже, курева в доме нет. Джим заезжал — оставил пачку «Голуаз», но они такие крепкие, что мы их выкинули.

— А кто-то из твоих подруг оставил «Силк кат», но они слишком легкие.

— В прошлом году были мы в Бразилии: там предупреждения о вреде для здоровья — это просто конец света. Жуткие цветные картинки на сигаретных пачках: младенцы с врожденными уродствами, прокуренные легкие и все такое. А тексты… Ни одного цивильного, типа «Правительство ее величества напоминает» или «Минздрав предупреждает». Там без затей сообщают, какая судьба ждет твои внутренние органы. Один парень заходит в магазин, покупает пачку сигарет… не помню точно, какой марки. Выходит, читает предупреждение, возвращается, протягивает сигареты продавцу и говорит: «Эти вызывают импотенцию. А мне нужны те, что вызывают рак».

— Угу.

— По-моему, смешно.

— Видимо, ты им уже рассказывал эту историю, дорогой.

— Ну и что? Могли бы и посмеяться. Вино-то мое пьют, негодяи.

— Да у тебя не смешно получилось, Фил. Надо было урезать.

— Вот паразит.

— Мне кажется, у нас осталось немного травки.

— Разве?

— Да, в дверце холодильника.

— Где конкретно?

— Между пармезаном и томатной пастой.

— А кто принес?

— Уже не помню. Давно завалялась. Наверное, выдохлась.

— Разве травка выдыхается?

— Все выдыхается.

— А кандидаты в президенты?

— В первую очередь.

— Я предлагала ее Дорине.

— Что за Дорина?

— Пол моет.

— Дорина Пол-Моэт? Это каламбур?

— Ты предлагала Дорине?

— Конечно. Разве это противоречит трудовому законодательству? Короче, она не взяла. Сказала, что больше такими вещами не балуется.

— О боже, куда катится мир, если домработница отказывается от халявной марихуаны?

— Мы-то знаем, что на сигареты подсесть проще всего. Проще, чем на алкоголь, легкие наркотики, тяжелые. Вплоть до героина.

— Разве мы это знаем?

— Ну, я читала в газете. Сигареты вызывают привыкание сильнее всего прочего.

— Вот теперь мы знаем.

— Даже сильнее, чем власть?

— Это под вопросом.

— А еще мы знаем, но уже не из газет, что все курильщики врут.

— Выходит, ты нас обозвал бывшими лжецами?

— Ага. Я и сам такой.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее.

— Когда начинаешь курить, врешь родителям. Врешь, когда спрашивают, сколько куришь, — либо преувеличиваешь, либо преуменьшаешь. «О, я выкуриваю четыре пачки в день» (все равно что сказать: у меня самый большой член). Или: «Что вы, что вы, мы только по одной, и то редко». На самом деле минимум три штуки в день. Потом врешь себе, когда бросаешь. Потом врешь медикам, когда уже выявили рак. «Ох, я же никогда много не курил».

— Сурово.

— Зато правда. Сью и я обманывали друг друга.

— Дэвид!

— В смысле сигарет, дорогая. «Только одну — в обеденный перерыв». Или: «Нет, другие курили, потому и пахнет». Мы оба так обставлялись.

— Поэтому голосуйте за некурящего кандидата. Голосуйте за Хилари.

— Поезд ушел. Как бы то ни было, мне кажется, что курильщики врут только насчет количества. Как и алкоголики врут только о количестве выпитого.

— Вот это неправда. Я алкоголиков знаю как облупленных. Настоящие алкоголики врут направо и налево. Лишь бы выпить. А чтобы покурить, я и сама привирала. Типа: «выйду подышать свежим воздухом» или «мне пора домой, дети ждут».

— Хорошо, мы выяснили, что курильщики и алкоголики в целом лжецы.

— Голосуйте за Хилари.

— Мы утверждаем, что все лжецы лживы.

— Слишком глубокомысленно для такого позднего часа.

— Самообманщики, кстати, тоже, но это другой вопрос. Наш знакомый Джерри был заядлым курильщиком, человек того поколения. Прошел обследование лет в шестьдесят пять и узнал, что у него рак простаты. Согласился на радикальную операцию. Ему отняли яйца.

— Отняли яйца?

— Ага.

— И у него… это… остался только член?

— Ну нет, ему протезы поставили.

— Из какого материала?

— Откуда я знаю — из пластмассы, наверное. В любом случае, по весу — то же самое. Даже не заметно.

— Не заметно?

— Они подвижны, как настоящие?

— Мы, случайно, не отклонились от темы?

— Знаете как французы на жаргоне называют яйца? Les valseuses. Вальсерши. Такие же подвижные.

— Женское слово? В смысле женского рода? Valseuses.

— Да.

— Почему во французском «яйца» женского рода?

— Однозначно, мы отклонились от темы…

— Testicules — не женского. А valseuses — женского.

— Яйца женского рода. Вот и верь после этого французам.

— Неудивительно, что они не поддержали вторжение в Ирак.

— Можно подумать, мы с вами поддержали.

— Я — на шестьдесят процентов.

— Как можно поддерживать такую акцию на шестьдесят процентов? Это как на шестьдесят процентов поддерживать теорию, что земля плоская.

— Я и в ней уверен на шестьдесят процентов.

— Короче, почему я вспомнил Джерри: по его словам, он даже успокоился, узнав, что у него рак простаты. Сказал: будь у меня рак легких, пришлось бы бросить курить.

— Так он продолжал курить?

— Вот именно.

— И?

— Ну, несколько лет, довольно долго, все было хорошо. Потом пошли метастазы.

— Тогда он завязал?

— Нет. Сказал, на такой стадии уже бессмысленно — и не стал отказывать себе в удовольствии. Помню, как мы в последний раз навещали его в больнице. Сидит в кровати, смотрит крикет, а под рукой — здоровенная пепельница с окурками.

— В больнице разрешалось курить?

— Он лежал в отдельной палате. Причем в частной клинике. Это было несколько лет назад. Заплатил — и делай что хочешь. Такая вот политика.

— К чему ты нам про него рассказываешь?

— Уже не помню. Вы меня сбили.

— Про самообман.

— Точно — про самообман.

— Я-то считаю, что в его случае все было как раз наоборот: он, похоже, прекрасно знал, что делает. Наверное, решил, что оно того стоит.

— Вот я и говорю: самообман.

— Стало быть, кандидат в президенты просто обязан пройти курс молодого курильщика.

— Я абсолютно уверен, что Обама их всех сделает. Ваш образцовый американец.

— Согласен. На шестьдесят процентов.

— Да ты либерал — со всем согласен на шестьдесят процентов.

— Не уверен, что соглашусь.

— Видите, он только на шестьдесят процентов уверен, что уверен только на шестьдесят процентов.

— Кстати, насчет Рейгана вы заблуждаетесь.

— Он не рекламировал «Честерфилд»?

— Нет, он не умирал от рака легких.

— Я этого и не говорил.

— Разве нет?

— Конечно нет: у него была болезнь Альцгеймера.

— По статистике, курильщики намного меньше подвержены болезни Альцгеймера, чем некурящие.

— По той простой причине, что курильщики не доживают до Альцгеймера.

— Новое бразильское предупреждение: «Этот сорт сигарет способствует профилактике болезни Альцгеймера».

— На прошлой неделе мы полистали «Нью-Йорк таймс». В самолете взяли. Там была статья о продолжительности жизни; в ней говорилось, во что обходятся правительству, точнее, государству различные факторы, ведущие к смертельному исходу. А статистика, которую изучал Макмиллан, когда была опубликована?

— Году в пятьдесят пятом, пятьдесят шестом.

— Ну, сейчас это фуфло. Вероятно, и тогда было фуфло. Курильщик, скорее всего, умрет в районе семидесяти пяти. Тучный — в районе восьмидесяти. А здоровый, некурящий, стройный доживет, очевидно, лет до восьмидесяти четырех.

— И чтобы это просчитать, понадобилось целое исследование?

— Нет, исследование понадобилось для другого: чтобы просчитать расходы на здравоохранение. В том-то и штука. Курильщики — самая низкозатратная статья. Потом идут толстяки. А здоровые, стройные, некурящие создают главную брешь в государственном бюджете.

— Потрясающе. Из всего, что сказано за сегодняшний вечер, это самое существенное.

— За исключением того, что баранина тает во рту.

— Курильщиков все проклинают, разводят их на акцизные сборы, заставляют мокнуть под дождем — и никто не заикается, какая от них польза государственному бюджету.

— Ненавижу двуличие.

— Между прочим, курильщики намного симпатичнее некурящих.

— Хотя провоцируют у некурящих рак.

— По-моему, теория пассивного курения не имеет под собой медицинского обоснования.

— Согласен. Хотя я не медик. Ты, кстати, тоже.

— По-моему, это скорее метафора. Типа, твой дым нарушает мое личное пространство.

— Метафора внешней политики США. Мы снова вернулись к Ираку?

— Нет, я к тому, что мне по большому счету всегда казалось, что в эпоху повального курения некурящие были симпатичнее. Теперь наоборот.

— Притесняемое меньшинство всегда симпатичнее? Джоанна это имеет в виду?

— Я хочу сказать, что у курильщиков существует некая солидарность. Если подойти к прохожему на улице у паба или ресторана и стрельнуть сигаретку — всегда дадут.

— Я думал, ты не куришь.

— Правильно, но если бы курила, могла бы стрельнуть.

— Отмечаю запоздалый переход к сослагательному наклонению.

— Говорю же: все курильщики врут.

— Останемся наедине — я с тобой разберусь.

— Над чем смеется Дик?

— Яйца-протезы. Любопытная мысль. Или фраза. Применима к чему угодно, от французской внешней политики до Хилари Клинтон.

— Дик.

— Простите, я старомодный человек.

— Ты старомодный ребенок.

— А когда я вырасту, ты позволишь мне курить, мамочка?

— Все эти разговоры про политиков с яйцами. Они яйца выеденного не стоят.

— Один — ноль.

— А знаешь, меня удивляет, что этот ваш знакомый не сказал своему онкологу или хирургу: «А можно, у меня будет другой рак, чтобы не оттяпывать яйца?»

— Ну нет. Он мог выбрать любой из предложенных методов лечения. Но выбрал самый радикальный.

— Это уж точно. Никаких шестидесяти процентов.

— Как можно сделать что-либо с двумя яйцами на шестьдесят процентов?

— Шестьдесят процентов — это в переносном смысле.

— Как это?

— В такой поздний час все будет в переносном смысле.

— На этой ноте попрошу вызвать нам такси — в прямом смысле.

— Помните, какое бывает самочувствие наутро после укуренного вечера? Табачное похмелье?

— Считай, каждое утро. Горло. Сухость в носу. Грудь.

— Не путать с одновременным алкогольным похмельем.

— Бухло развезло, дымок помог.

— Как-как?

— Курение сужает кровеносные сосуды. Поэтому с утра невозможно толком сходить по-большому.

— Кто бы мог подумать.

— Дело в том, что ты говоришь, не будучи медиком.

— Мы вернулись к тому, с чего начали?

— То есть?

— Вывернутые полиэтиленовые пакеты и…

— Дик, немедленно уходим.

Но никто не ушел. Мы остались, продолжили разговор и решили, что Обама победит Маккейна, что консерваторов только на определенном этапе нельзя отличить от лейбористов, что «Аль-Каеда» не преминет совершить теракт на Олимпийских играх две тысячи двенадцатого, что лондонцы очень скоро начнут тосковать по автобусам гармошкой, что через несколько десятилетий вдоль Адрианова вала, как при римлянах, опять зазеленеют виноградники и что, по всей видимости, пока крутится наша планета, на ней не переведутся курильщики — счастливые, чертяки.

Переспать с Джоном Апдайком

— Кажется, мы не оплошали, — сказала Джейн, поглаживая сумочку; двери поезда закрылись с глухим пневматическим стуком.

В полупустом вагоне было тепло и душно.

Алиса знала, что ее дело — нахваливать.

— Ты сегодня была в ударе.

— В кои-то веки поселили в приличной гостинице. Это всегда придает куражу.

— Твой рассказ про Грэма Грина произвел фурор.

— Беспроигрышный вариант, — отозвалась Джейн с ноткой самодовольства.

— Давно хотела спросить: неужели это правда?

— Знаешь, я уже не беру в голову. Отрабатываю номер — и все.

Когда же они познакомились? Сразу и не сообразишь. Лет, наверное, сорок назад, во время череды похожих как две капли воды фуршетов с неизменным белым вином, неизменным истерическим гомоном и неизменными речами издателей. По всей видимости, это произошло на какой-то тусовке ПЕН-клуба или на презентации по случаю выдвижения их обеих на одну и ту же литературную премию. А может, дело было в ту долгую, пьяную летнюю пору, когда Алиса закрутила интрижку с литагентом Джейн; цель этого поступка давно выпала из памяти, а оправданий и прежде не имелось.

— В каком-то смысле даже лучше, что слава у нас не такая громкая.

— Чем же это лучше? — Джейн изобразила замешательство, граничащее с возмущением, как будто придерживалась совершенного иного мнения.

— Ну, публика бы валом валила. Требовала бы новых и новых случаев из жизни. А мы пробавляемся старыми запасами.

— На самом деле публика и так валом валит. Хотя и не столь настойчиво, как… на знаменитостей. А вообще у меня такое чувство, что людям даже приятно услышать знакомые истории. У нас ведь не литературные чтения, а комедия положений. Главное — вовремя вставить хлесткую реплику.

— Например, про Грэма Грина.

— Смею надеяться, Алиса, это нечто большее, чем… хлесткая реплика.

— Не сердись, душа моя. Тебе не идет.

На лице подруги Алиса заметила капельки пота. Той пришлось нелегко: из такси на перрон, с перрона в вагон. Почему, интересно, тучные женщины обожают цветастые ткани? В одежде, как считала Алиса, эпатаж ни к чему, по крайней мере, когда перейден определенный возрастной рубеж.

В пору их знакомства обе только-только вышли замуж и начали печататься. Они подкидывали друг дружке своих детей, подставляли плечо во время разводов, и каждая рекомендовала знакомым книги, написанные другой. Каждая слегка кривила душой, нахваливая произведения подруги, но ведь обеим порой случалось нахваливать и произведения черт-те каких авторов, так что ничего зазорного в этом не было. Джейн слегка поеживалась, когда Алиса называла себя не писательницей, а беллетристкой, и усматривала в ее книгах некоторую претенциозность; Алиса, в свою очередь, считала произведения Джейн рыхловатыми, подчас излишне автобиографичными. Обе — сверх ожиданий — добились успеха, но, оглядываясь назад, полагали, что заслуживали большего. Роман Алисы «Карибский ликер» собирался экранизировать сам Майк Николс, но впоследствии у него изменились планы; тогда за дело взялся какой-то провинциальный телевизионщик, который до неприличия выпятил интимные сцены. Конечно, Алиса этого вслух не произносила; она лишь с полуулыбкой повторяла, что экранизация «пренебрегла недосказанностями текста» — такая формулировка многих ставила в тупик. Что касается Джейн, ее роману «Путь наслаждений» прочили Букеровскую премию; она грохнула уйму денег на вечернее платье, отрепетировала перед Алисой свою речь — и проиграла какому-то хлыщу из Австралии.

— Кто тебе это рассказал? Просто любопытно.

— Что «это»?

— Байку про Грэма Грина.

— Да был один… как его… Ты, кстати, знаешь — мы обе у него печатались.

— Джим?

— Вот-вот.

— Как ты могла забыть его имя, Джейн?

— Забыла — и все тут. — Поезд без остановки пролетел мимо станции; на такой скорости названия было не разглядеть. С чего это Алиса так взъелась? Сама тоже хороша. — Кстати, ты с ним тогда переспала?

Алиса слегка нахмурилась:

— Веришь ли, не помню. А ты?

— Я тоже запамятовала. Думаю, ты первая, а я за тобой.

— Уж не выставляешь ли ты меня потаскушкой?

— Не знаю. Скорее, я себя выставляю потаскушкой. — Джейн посмеялась, чтобы скрыть полуправду.

— Как по-твоему, это хорошо или плохо, что мы не можем вспомнить такие детали?

Джейн показалось, что ее снова пригласили на сцену, чтобы задать каверзный вопрос. По давней привычке она переадресовала его Алисе — та была у них главной, задавала тон, пресекала эксцессы.

— А ты как считаешь?

— Вне всякого сомнения, это хорошо.

— А почему?

— Да потому, что к таким вещам надо подходить с позиций дзен-буддизма.

Время от времени Алису заносило, и простые смертные не поспевали за ее мыслями.

— По-твоему, буддизм учит забывать имена любовников?

— В каком-то смысле, да.

— Мне казалось, буддизм учит верить в переселение душ.

— Конечно; а иначе как объяснить, что все наши любовники — свиньи?

Они с пониманием переглянулись. Хороший у них получился дуэт. Когда их стали приглашать на встречи с читателями, они быстро смекнули, что будут намного эффектнее смотреться в паре. На какие только фестивали не заносила их судьба: в Хэй и Эдинбург, в Чарлстон и Кингс-Линн, в Дартингтон и Дублин; даже в Аделаиду и Торонто. Поскольку они всюду ездили вместе, издателям не приходилось тратиться на сопровождающих лиц. На сцене они подхватывали реплики друг дружки, проявляли взаимовыручку, лихо отбривали ведущего, если тот имел наглость зубоскалить, и давали автографы только тем, кто приобретал их книги. По линии Британского совета они регулярно выступали за рубежом, пока в Мюнхене Джейн, будучи в легком подпитии, не позволила себе какое-то непарламентское выражение.

— Какое у тебя осталось самое жуткое воспоминание?

— О чем — об амурных делах?

— Угу.

— Джейн, что за вопрос?

— Учти: нам рано или поздно его зададут. Такие нынче нравы.

— Изнасилования, к счастью, удалось избежать, если ты к этому клонишь. По крайней мере… — Алиса призадумалась, — суд вынес бы вердикт: «Невиновен».

— А все-таки? — Не получив ответа, Джейн заявила: — Пока ты соображаешь, буду любоваться природой.

С рассеянной благосклонностью она провожала глазами рощи, поля, живые изгороди, стада коров. Горожанка до мозга костей, она расценивала сельскую жизнь с чисто утилитарных позиций: отара овец сулила рагу из молодого барашка.

— Помню один случай… хотя и не вполне очевидный. Да, могу сказать, что самое жуткое воспоминание оставил по себе Саймон.

— Саймон — который? Писатель? Издатель? Или просто «Саймон-ты-его-не-знаешь»?

— Писатель. Это случилось вскоре после моего развода. Позвонил, напросился в гости. Обещал привезти хорошего вина. Приехал. А когда понял, что ему ничего не обломится, закупорил початую бутылку и унес с собой.

— И что там было?

— Где?

— В бутылке, где же еще, — шампанское?

Алиса подумала.

— Нет, вряд ли — шампанское пробкой не заткнешь. Ты, наверное, хотела спросить: итальянское или французское, белое или красное?

По ее тону Джейн поняла, что Алиса недовольна.

— Сама не знаю, что я хотела спросить. Но это плохо.

— Что плохо? Забывать свой вопрос?

— Нет, затыкать початую бутылку. Хуже некуда. — Она выдержала драматическую паузу. — Символичный поступок.

Алиса хохотнула, но, с точки зрения Джейн, ее смех больше походил на икоту. Воодушевившись, она включила свой сценический имидж:

— Смех — лучшее лекарство, верно?

— Верно, — подтвердила Алиса. — Кто не смеется, того тянет в религию.

Джейн могла бы пропустить это мимо ушей. Но разговор о буддизме придал ей храбрости, и вообще — подруги они или нет? Тем не менее она покосилась в окно и только потом призналась:

— На самом деле меня, если хочешь знать, затянуло. Неглубоко, но все-таки.

— Да что ты говоришь? С каких это пор? То есть с какой стати?

— Пару лет назад. Это, так сказать, приводит в порядок мысли. Спасает от… безнадежности. — Джейн гладила сумочку, словно хотела утешить.

Алиса не верила своим ушам. Ей всегда казалось, что в этом мире все безнадежно — и ничего тут не поделаешь. Какой смысл менять свои воззрения в конце пути? Она прикинула, как лучше ответить — поддержать или отшутиться, — и решила в пользу второго.

— Если твой бог разрешает пить, курить и любить — тогда ничего страшного.

— О, такие пустяки его не волнуют.

— А богохульство? По-моему, когда речь заходит о боге, это — как лакмусовая бумажка.

— Ему безразлично. Он выше этого.

— Тогда одобряю.

— Он тоже. Одобряет.

— Странное дело. Я хочу сказать, боги, как правило, порицают.

— Неужели я пришла бы к богу за порицанием? Мне этого хватило выше крыши. Милосердие, прощение, понимание — вот к чему тянется человек. И конечно, к идее высшего промысла.

— А кто кого выбрал, если, конечно, это правомерный вопрос: ты его или он тебя?

— Вопрос абсолютно правомерный, — ответила Джейн. — По всей вероятности, притяжение было взаимным.

— Что ж, это… комфортно.

— А ведь многие не понимают, что с богом должно быть комфортно.

— Откуда это? Похоже на «Бог меня простит, это его работа» — так, кажется?

— Да. На протяжении веков люди только усложняли Бога.

По вагону провезли тележку с легкими закусками, и Джейн взяла себе чаю. На дне сумки она раскопала ломтик лимона в специальной пластмассовой коробочке и шкалик коньяка из гостиничного мини-бара. Ей нравилось вести подковерные игры с издателями: если те заказывали им номер в приличном отеле, она держала себя в рамках. К примеру, в этот раз ограничилась лишь коньяком и виски, потому что хорошо отдохнула. Зато однажды (дело было в Челтнеме), когда публика приняла их весьма прохладно, а ночевать пришлось на продавленной койке, Джейн так разозлилась, что выгребла из мини-бара все подчистую: спиртное, шоколад, арахис, открывалку для бутылок и даже формочку для льда.

Тележка, дребезжа, укатила дальше. Алиса тосковала по тем временам, когда в каждом поезде был настоящий вагон-ресторан: столовое серебро; официанты в белых куртках, обученные подавать овощи одной рукой при помощи вилки и ложки; ненавязчивый пейзаж за окном. Все перемены в жизни, подумалось ей, сводятся к постепенной утрате наслаждений. Они с Джейн примерно в одно и то же время утратили тягу к любовным приключениям. Она утратила интерес к спиртным напиткам, а Джейн — к еде, точнее, к ее качеству. Алиса теперь занималась цветоводством; Джейн увлекалась кроссвордами, а для ускорения процесса вписывала слова, совершенно не подходившие к определениям. Джейн была признательна Алисе: та никогда не ворчала, если Джейн прикладывалась к спиртному раньше, чем позволяли приличия. На нее нахлынула нежность к собранной, терпеливой подруге, благодаря которой они ни разу не опоздали на поезд.

— Какой приятный молодой человек вел эту встречу, — вспомнила Алиса. — Уважительный.

— По отношению к тебе — возможно. А меня он подставил.

— Каким образом?

— Неужели ты не заметила? — Джейн вздохнула, не дождавшись сочувствия. — Стал перечислять всякие книжонки, которые пришли ему на ум в связи с моим последним романом. Попробуй признайся, что впервые слышишь эти названия, — выставишь себя невеждой. Приходится кивать, а читатели будут думать, что у тебя все идеи — ворованные.

Алисе показалось, что это уже отдает паранойей.

— Никто такого не подумает, Джейн. Скорее люди подумают, что парень просто рисуется. Ты вспомни, как они оживились, когда он упомянул «Моби Дика», а ты склонила голову набок и спрашиваешь: «Это про кита?»

— А разве нет?

— Джейн, не хочешь ли ты сказать, что не читала «Моби Дика»?

— По мне заметно?

— Нет, совсем не заметно.

— Вот и славно. Я же никого не обманула. Фильм был такой, я смотрела. С Грегори Пеком. Как по-твоему, стоящая штука?

— Фильм?

— При чем тут фильм? Книжка.

— Если по правде, я и сама не читала.

— Алиса, ты настоящий друг, честное слово.

— А ты читала этих выскочек-мальчишек, по которым все сходят с ума?

— Каких именно?

— По которым все сходят с ума.

— Нет, не читала. У них и без того читателей хватает, ты согласна?

Объемы продаж их собственных книг держались — более или менее — на прежнем уровне. Пара тысяч экземпляров в твердом переплете, тысяч двадцать в мягкой обложке. Их имена, можно сказать, были на слуху. Алиса вела еженедельную колонку о превратностях и ударах судьбы; правда, Джейн считала, что под этой рубрикой полезнее было бы цитировать собственные романы, а не сочинения Эпиктета. Сама Джейн до сих пор подрабатывала на радио по приглашению редакций социальной политики, прав женщин, общественного мнения и юмора; хотя нашелся режиссер, который сделал в ее учетной карточке пометку «ТУЭ», что означало «только утренний эфир».

Джейн хотелось продолжения беседы.

— А как тебе нынешние выскочки дамочки?

— В отношении этих еще труднее изображать начитанность, но приходится.

— Мне тоже. Это плохо?

— Нет, это женская солидарность.

Джейн вздрогнула: вагон качнуло порывом ветра от встречного поезда. Какого дьявола так близко прокладывать пути? У нее в голове тут же возникли кадры железнодорожной катастрофы, снятые с вертолета: вагоны сложились гармошкой (телевизионщики обожали это выражение, всегда произносили его с нажимом) и рухнули с моста, среди обломков пробираются спасатели с фонариками, бегают санитары с носилками, а на заднем плане один вагон, как похотливый железный зверь, подмял под себя другой. Эти кадры быстро сменились другими: авиакатастрофа, массовая резня, раковые больные, убийства одиноких старушек — явные опровержения идеи вечной жизни. Бог Одобряющий был бессилен против таких видений. Она вылила остатки коньяка себе в чай. Только Алиса могла ее чем-нибудь отвлечь.

— О чем задумалась? — спросила она несмело, как девочка, впервые в жизни попросившая автограф.

— Если честно — пытаюсь разобраться, завидовала ты мне когда-нибудь или нет.

— Откуда такие мысли?

— Сама не знаю. Всякие глупости лезут в голову.

— Тогда ладно. Потому что эти рассуждения до добра не доводят.

— А что такого?

— Ну как же: если я тебе завидую, то грош цена такой дружбе. А если нет, значит, я такая самовлюбленная, что считаю твою жизнь и книги незавидными.

— Джейн, мне ужасно стыдно. Если так посмотреть, выходит, что я — стерва. Прости меня.

— Прощаю. Но раз уж ты коснулась этой темы…

— Ты уверена, что мне нужно знать правду? — Странно: она до сих пор иногда недооценивала свою подругу.

— …зависть — видимо, не самое подходящее слово. Но когда на твоем горизонте замаячил Майк Николс, я обзавидовалась… правда, вскоре это прошло. А уж когда ты затащила в постель моего мужа, я была просто вне себя, но это скорее ревность, а не зависть.

— Да, неловко вышло. Хотя тогда вы с ним уже разбежались. И потом, время такое было: все со всеми переспали, помнишь?

Под маской беспечности у Алисы нарастала досада. Сколько можно? Из-за этой истории они в свое время разругались в пух и прах. На том дело не кончилось. Джейн написала этот чертов роман, где утверждала, что «Дэвид» уже был готов вернуться к «Джилл», когда вмешалась «Анджела». При этом она почему-то забыла, что их связь длилась не два месяца, а два года и за это время «Дэвид» перетрахал пол-Лондона под боком у «Анджелы».

— Ты поступила недостойно, когда мне призналась.

— Не спорю. Видимо, я надеялась, что ты меня остановишь. Кто-то же должен был меня остановить. Я тогда пустилась во все тяжкие, ты ведь знаешь.

Об этом они тоже говорили не раз. Почему некоторые забывают то, что нужно помнить, и припоминают то, что лучше забыть?

— Ты уверена, что причина была именно в этом?

Алиса сделала вдох. Еще не хватало ей виниться до конца своих дней.

— Нет, совсем не уверена — слишком много воды утекло. Могу только строить догадки. Post hoc[1], — добавила она для весомости, словно поставила точку.

Но Джейн не унималась.

— Неужели Дерек связался с тобой только для того, чтобы меня помучить?

Тут Алиса вспылила.

— Ну, спасибо на добром слове. Я-то считаю, что он просто не устоял перед моими прелестями, которыми в молодые годы я была не обделена.

Джейн помнила: Алиса щеголяла в таких открытых платьях, что бюст вываливался наружу. Это теперь она предпочитала элегантный брючный костюм с кашемировым джемпером и повязывала вокруг черепашьей шеи тонкий шелковый шарфик. А тогда создавалось впечатление, будто она предлагает каждому встречному две спелые дыни. Да, мужчины падки на такие вещи, а Дерек был доверчивее многих; не исключено, что она просто носила особый бюстгальтер.

Слегка меняя направление беседы, но вовсе не уходя от темы, она спросила:

— Ты, кстати, не собираешься писать мемуары? Алиса покачала головой:

— Слишком обременительно.

— Вспоминать?

— Нет, вспоминать и даже выдумывать — это несложно. А вот готовить публикацию, раскручивать… Мне и так трудно примириться с тем, что мои романы не пользуются большим спросом. А представь, каково это будет: написать автобиографию, подвести итог всему, что увидено, и прочувствовано, и постигнуто, и выстрадано за пятьдесят с лишним лет…

— Так уж и пятьдесят!

— Отсчет ведется от шестнадцати лет, ты же знаешь. До той черты я была несознательной и за себя не отвечала.

Вероятно, здесь и коренилась Алисина поразительная, непоколебимая уверенность в себе. Раз в несколько лет она проводила черту под тем, что было прежде, и объявляла, что снимает с себя всякую ответственность. В истории с Дереком она повела себя точно так же.

— Продолжай.

— …а потом обнаружить, что никому до этого нет дела, кроме самых стойких читателей. Да и тех уже кот наплакал.

— А ты добавь побольше секса. Публика любит, когда старые…

— Клячи? — Алиса подняла бровь. — Перечницы?

— …перечницы вроде нас с тобой благопристойно рассуждают о сексе. Мужики в старости выглядят бахвалами, когда расписывают свои победы. А старушки — отважными.

— Допустим, но для этого нужно иметь кое-что в активе: романы со знаменитостями. — (Дерек никак не мог претендовать на эту роль. Щелкопер Саймон тоже. А собственный издатель и вовсе не в счет.) — Это первый вариант, а второй — какие-нибудь особо изощренные гадости.

Джейн про себя решила, что подруга чего-то недоговаривает.

— А Джон Апдайк — чем тебе не знаменитость?

— Да ведь он мне только подмигнул.

— Алиса! Я своими глазами видела, как ты сидела у него на коленях!

Губы Алисы тронула натянутая улыбочка. Она прекрасно помнила тот эпизод: у кого-то из знакомых была квартира в Маленькой Венеции, собралась обычная компания, поставили долгоиграющую пластинку, в воздухе поплыл дурман, кто-то привел заезжего писателя, и она вдруг проявила несвойственную ей вульгарность.

— Я сама подошла и села к нему на колени. И он мне подмигнул. Все, точка.

— Ты же ты сама рассказывала…

— Ничего подобного.

— Ты ясно дала понять…

— Обыкновенное тщеславие.

— То есть?

— То есть он сказал, что утром ему рано вставать. Париж, Копенгаген и далее везде. Рекламная поездка. Сама понимаешь.

— Аналог головной боли.

— Вот именно.

— Ничего страшного, — продолжила Джейн, старательно пряча внезапный прилив веселья. — Я всегда считала, что писателю интереснее, когда все идет наперекосяк, а не по плану. Единственная профессия, где личный крах можно использовать к собственной выгоде.

— Я бы не сказала, что слово «крах» применимо к моему знакомству с Апдайком.

— Конечно нет, дорогуша.

— А ты — уж не обижайся — проявляешь излишнюю напористость, как в группе самопомощи. Или как в программе «Женский час», где ты ничтоже сумняшеся учишь людей, как им жить.

— Разве?

— Суть в том, что любая личная неудача, даже изображенная художественными средствами, отбрасывает тебя на исходные позиции.

— Это куда же?

— К бесславному знакомству с Джоном Апдайком.

— Если это может служить утешением, я сгорала от зависти, когда он тебе подмигнул.

— Ты настоящая подруга, — ответила Алиса, но голос ее выдал.

Они замолчали. За окном поезда остался крупный населенный пункт.

— Что это было — Суиндон? — как ни в чем не бывало поинтересовалась Джейн.

— Наверное.

— Как по-твоему, в Суиндоне у нас много читателей? — Кончай дуться, Алиса. Еще не хватало нам рассориться.

— А сама ты как думаешь?

Джейн никак не думала. Она слегка нервничала. Ей в голову пришел случайный факт:

— Это самый большой город в Англии, не имеющий собственного университета.

— Откуда ты только это знаешь? — Алиса старательно изображала зависть.

— Знаю — и все. Не иначе как из «Моби Дика».

Они довольно посмеялись, как заговорщицы. Повисла пауза. Через некоторое время проехали Рединг, и каждая похвалила другую, что та не стала цитировать «Балладу Редингской тюрьмы» или рассуждать про Оскара Уайльда. Джейн ненадолго отлучилась — то ли сходить в туалет, то ли проверить мини-бар у себя в сумочке. Алиса стала размышлять, как лучше воспринимать жизнь: всерьез или легко. Может быть, это надуманное противопоставление, один из способов показать свое интеллектуальное превосходство? Джейн, судя по всему, шла по жизни легко, но лишь до определенного рубежа, а потом стала искать серьезные решения — например, Бога. Лучше уж идти по жизни со всей серьезностью, а потом искать легкие решения. Такие, как сатира или суицид. Почему люди цепляются за жизнь — она же досталась им непрошенно? Жизнь человеческая оканчивается крахом — так виделось Алисе положение дел в этом мире, а те банальности, что изрекала Джейн по поводу преображения неудач художественными средствами, были махровыми фантазиями. Любой, кто хоть что-то смыслит в искусстве, подтвердит, что произведение никогда не отвечает замыслу творца. Искусство всегда недотягивает, художник не способен дать избавление от жизненного краха и, более того, сам обречен на двойной крах.

Когда вернулась Джейн, Алиса тщательно складывала газету, чтобы запастись чтением для воскресного ужина, состоящего из яйца вкрутую. Что удивительно: с возрастом тщеславие из порока превращается, можно сказать, в свою противоположность — во внутреннюю потребность. Их матери носили пояс или корсет, но их матери давно ушли в мир иной вместе с поясами и корсетами. Джейн всегда была грузной — еще Дерек жаловался; между прочим, его манера хаять бывшую жену непосредственно до или сразу после любовной близости с Алисой и стала основной причиной, по которой Алиса решила с ним порвать. Не из женской солидарности, а единственно из-за того, что считала это дурным тоном, непростительным для мужчины. С годами Джейн раздалась еще больше: сказалось пристрастие к алкоголю и сдобным булочкам. Сдобные булочки! Нет, в самом деле, есть же такие продукты, от которых женщина в возрасте должна отказаться. Невзирая на то что маленькие слабости, о которых лукаво шепчешь в микрофон на потребу толпе, приносят определенную выгоду. Что же до романа «Моби Дик», не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: Джейн эту книгу в глаза не видела. Собственно, в этом заключалось неизменное преимущество их совместных выступлений. Рядом с Джейн Алиса только выигрывала: рассудительная, трезвая, начитанная, стройная. Надо полагать, Джейн сейчас заканчивала роман про то, как некая писательница, склонная к ожирению и алкоголизму, обретает бога и находит у него одобрение. Ну ты и стерва, одернула себя Алиса. Тебе бы самой очиститься в лоне какой-нибудь строгой веры. Последовательный атеизм не может служить тебе моральной опорой.

Чувствуя себя виноватой, она дольше обычного задержала Джейн в объятиях на стоянке такси у Паддингтонского вокзала.

— Собираешься на фуршет в честь «Писателей года»? Это в «Хэтчардсе».

— В прошлом сезоне я сама была «Писателем года». А в этом — «Забытый писатель».

— Не выжимай слезу, Джейн. Раз ты не собираешься, я тоже не пойду. — Алиса говорила твердо, но не исключала для себя возможности передумать.

— Итак, куда мы едем в следующий раз?

— В Эдинбург, правильно?

— Кажется, да. Твое такси, садись.

— Счастливо, напарница. Ты лучше всех.

— Ты тоже.

Они повторно расцеловались.

Вечером, сварив яйцо вкрутую, Алиса поймала себя на том, что от новостей культуры ее мысли плавно переходят к Дереку. Прохиндей был редкостный, но пылал к ней такой страстью, что все остальное перед этим меркло. И что характерно: Джейн вроде не возражала; обиды начались много позже. Алиса стала искать этому объяснения: то ли у Джейн был какой-то выверт, то ли просто время взяло свое; но ответа не было, и она вернулась к газете.

А в это время на другом конце Лондона Джейн сидела перед телевизором и отщипывала прямо пальцами кусочки сыра и подсушенного хлеба, роняя крошки куда попало. Винный бокал так и норовил выскользнуть из руки. Политическая деятельница из Европы, выступавшая в новостях, напомнила ей Алису, и она задумалась об их многолетней дружбе и о том, как на сцене Алиса вечно перетягивала одеяло на себя, а она не возражала. Почему так повелось: то ли покорность у нее в крови, то ли она решила, что это на руку ей самой? Не в пример Алисе, она без утайки признавалась в своих слабостях. Что ж, вероятно, настало время признаться и в своей недостаточной начитанности. Прямо в Эдинбурге и покаяться. Выступление обещало быть интересным. Хотелось бы, чтобы такие разъезды продолжались до тех пор, пока… что такое? На месте экрана возникло видение: она, не доехав до дому, падает замертво в полупустом вагоне. Что в таких случаях делает машинист? Останавливает поезд — в том же Суиндоне — и вызывает санитарный транспорт или же просто сажает труп на сиденье, будто человек уснул или напился, и ведет состав дальше, в Лондон? Но кто-то же должен составить акт. А если это произошло в пути, что напишут в графе «место смерти»? Ей вдруг захотелось срочно убедиться, что Алиса в такой ситуации ее не бросит. Она покосилась на телефон, пытаясь догадаться, чем та сейчас занята. Но вслед за тем она представила себе, как Алиса, прежде чем дать ответ, выдержит короткую, неодобрительную паузу, подразумевающую, что подруга несчастна, экзальтированна и не способна справиться с лишним весом. Джейн вздохнула, потянулась за пультом и переключила канал.

У Фила и Джоанны: 2

Апельсиновый джем

В середине февраля стояла такая погода, которая недвусмысленно напоминала британцам, почему многие их соотечественники склоняются к эмиграции. Начиная с октября беспрерывно шел снег, хмурое небо отливало алюминием, в теленовостях сообщали о ливневых паводках, когда детей буквально смывало водой, а стариков эвакуировали на лодках. Мы уже обсудили такие темы, как сезонная депрессия, кредитный кризис, рост безработицы и вероятность повышения социальной напряженности.

— Я считаю, это неизбежно, поскольку иностранные предприятия, действующие на территории Великобритании, завозят сюда рабочую силу из-за рубежа, тогда как в стране полно безработных.

— А по моему убеждению, в Европе работает больше британцев, нежели у нас — европейцев.

— Вы видели, как этот рабочий-итальянец показал репортерам «фак»?

— Если все иммигранты последуют его примеру, я буду обеими руками голосовать за приток рабочей силы из-за рубежа.

— Все, Фил, ей больше не наливать.

— Не хочу повторять вслед за нашим премьер-министром или правыми газетами, которых мы не читаем, но сейчас, по-моему, рабочие места в Великобритании следует предоставлять в первую очередь британцам.

— А европейское вино следует наливать женам британцев.

— Это non sequitur[2].

— Это застольный sequitur, что в принципе одно и то же.

— На правах иммигранта…

— Прошу тишины! Слово представителю нашей бывшей колонии.

— Помню, как у вас, ребята, кипели споры, нужно ли соглашаться на введение единой валюты. А я уже тогда думал: тоже мне, нашли проблему. Только что я побывал в Италии, где пользовался единой валютой — имя ей «Мастер-кард».

— Если войти в зону евро, фунт сразу упадет.

— Скажешь тоже — в зону евро…

— Шутка.

— У вас паспорта такого же цвета. Почему бы вам не отвлечься от мелочей и не признать себя европейцами?

— Да потому, что тогда мы лишимся возможности рассказывать анекдоты про иностранцев.

— А это, как ни крути, одна из главных британских традиций.

— Послушайте, вот приезжаешь в любой европейский город и видишь: магазины-то почти везде одинаковы. Иногда даже перестаешь понимать, в какую страну тебя занесло. Внутренних границ фактически не существует. На смену деньгам пришли кредитки, а на смену всему остальному — интернет. Кроме того, сейчас многие говорят по-английски, что значительно упрощает дело. Так зачем же идти против течения?

— Идти против течения — это еще одна типично британская черта.

— Как и двуличие.

— Ох, только не дай ей начать все сначала. Ты уже до смерти заездила своего конька в прошлый раз, дорогая.

— Разве?

— Кто оседлал любимого конька, тот погоняет застывшую метафору.

— Кстати, в чем различие между метафорой и сравнением?

— Апельсиновый джем.

— Кто из вас двоих поведет машину?

— Вы уже сделали заготовки?

— Знаете, в магазине я всегда приглядываюсь к севильским апельсинам, но в итоге никогда их не покупаю.

— А ведь это едва ли не последний по-настоящему сезонный продукт. Пусть бы мир вспомнил: каждому овощу свое время.

— Еще не хватало. Кому охота всю зиму давиться репой и брюквой?

— В годы моего детства у нас в кухне стоял большой такой сервант, с глубокими выдвижными ящиками внизу, и раз в год они вдруг заполнялись банками джема. Как по волшебству. Я никогда не видел, чтобы мама его варила. Прибегаешь из школы домой, чуешь такой аромат, бросаешься к серванту — а там полно банок. Еще теплые. И на каждой наклейка. Считалось, что этих заготовок должно хватить на весь год.

— Фил, друг мой! Это все, конечно, трогательно до слез. Не в те ли времена ты по выходным запихивал в ботинки газетную бумагу и тащился подрабатывать на заводе?

— Отвали, Дик.

— А Клод говорит, сезон севильских апельсинов на этой неделе заканчивается.

— Так и знала. Опять не успею ничего заготовить.

— У Шекспира был такой каламбур, что-то про «севильских» и «цивильных». Только не помню, в чем там суть.

— И тех и других можно при желании заморозить, понимаешь?

— Видели бы вы наш морозильный шкаф. В нем хоть шаром покати — и можно подумать, по моей вине.

— Так ведь истина — в вине.

— Что ж мне теперь, напиться?

— Любимая, вообще-то я скаламбурить хотел.

— А кто такой Клод?

— Хозяин овощного магазинчика. Француз. Француз тунисского происхождения, если уж быть точным.

— Ну, это не одно и то же. Вот скольких лавочников-британцев вы знаете? В своем районе. Сколько их? Каждый четвертый, каждый третий?

— А кстати, известно ли вам, что недавно, когда я вышел на пенсию и стал официально признанным старпером, наше правительство от своих щедрот прислало мне набор для домашней диагностики рака кишечника?

— Дик, может, не надо?

— Торжественно обещаю не оскорблять ваши чувства, хотя соблазн велик.

— Это потому, что ты напился и тебя понесло.

— Обещаю не нарушать приличий. Буду скромен. А вы уж сами домыслите остальное. Получаешь по почте такой набор с пластиковым пакетом, в котором нужно отправить назад — как бы это сказать? — требуемый материал. По две пробы, взятые в течение трех дней. Каждая — с указанием даты.

— А как… собирать этот материал? Вылавливать?

— Нет, ни в коем случае — он не должен соприкасаться с водой.

— А как тогда…

— Я же пообещал рассказывать об этом на языке романов Джейн Остин. Наверняка уже в те времена существовали бумажные полотенца, картонные палочки и детская игра под названием «Кто ловкий».

— Дик…

— А мне, к слову сказать, однажды пришлось обратиться к проктологу, и он объяснил, что для проверки своего состояния — что это было за состояние, я лучше умолчу — необходимо положить на пол зеркало и присесть над ним на корточки. Но я решил, что лучше плюнуть на свое здоровье, чем так извращаться.

— Наверняка вы спросите, почему я затронул эту тему.

— Да потому, что ты напился и тебя понесло.

— Не спорю, это необходимое условие — но не достаточное. Так вот, объясняю: первый образчик материала я взял в прошлый четверг, а второй запланировал на следующий день, но потом вспомнил: это ведь пятница тринадцатое. Не совсем подходящий день. Поэтому я собрал его в субботу.

— Но это же был…

— Именно. День святого Валентина. Любишь мужчину в соку — люби его прямую кишку.

— Как по-вашему, пятница тринадцатое часто выпадает на канун Дня святого Валентина?

— Я — пас.

— Я тоже.

— Кажется, за все годы детства, отрочества и юности я не послал и не получил ни одной валентинки. Дело в том, что никто из моих знакомых этим не увлекался. Валентинки стали мне приходить только после свадьбы.

— Джоанна, тебя это не беспокоит?

— О нет. Он имеет в виду — от меня.

— Ах, какая прелесть. Кака-а-я прелесть.

— Знаете, я, конечно, наслышан о вашей пресловутой эмоциональной сдержанности, но это просто финиш. Не дарить валентинок до свадьбы.

— Я тут читал, что ученые предполагают наличие зависимости между севильскими апельсинами и раком кишечника.

— Это правда?

— Конечно нет, но почему бы не приколоться на ночь глядя?

— Это было бы смешно, если бы ты не тужился изо всех сил.

— Помню, зашел я однажды в общественный туалет и стал читать надписи на стенах. Одна из них гласила: «Когда тужишься, не перегибай палку». И только через пять лет я допер, что это двусмысленность.

— То есть не слишком усердствуй?

— Ну, палка есть палка.

— Совершенно другая тема: устроился я как-то раз в кабинке, никуда не спешу, разглядываю настенную живопись и вдруг замечаю совсем мелкую надпись сбоку, внизу. Наклоняюсь, чтобы прочесть, — и что я вижу? «Сейчас ты срешь под углом в сорок пять градусов».

— Я бы хотел уточнить, что вспомнил про апельсиновый джем по той причине…

— …что он, возможно, связан с раком кишечника.

— …по той причине, что это типично британская реалия. Ларри утверждал, что мы все теперь одинаковы. В качестве опровержения можно было бы привести нашу монархию или что-нибудь еще, но я выбрал апельсиновый джем.

— У нас в Штатах тоже есть джем.

— Да, есть — расфасованный в наперстки для гостиничных завтраков. Но домашних заготовок вы не делаете, что с вами говорить.

— У французов точно такой же джем. Confiture d’orange.

— Не сравнивай. У них — варенье. Варенье из апельсинов.

— Внесу ясность: ваше традиционное название апельсинового джема, слово marmalade — французского происхождения. Образовано из двух слов: Marie malade. Речь идет о шотландской королеве, у которой были французские корни.

— Мать честная. Неужели французы уже тогда к нам ломанулись, FCUK их?

— Так вот: Мария, королева шотландская, она же Мария Кровавая, занемогла. И для нее приготовили апельсиновый джем. Видите связь? Marie — Мария и malade — по-французски «больная», получается marmalade.

— А я считаю, это мы к ним тогда ломанулись.

— Как бы то ни было, я сейчас расскажу, почему британцы всегда останутся британцами.

— Тебя не раздражает, что теперь все именуют нашу страну «СК»? Ни дать ни взять — акционерное общество…

— Я уверена, Тони Блэр это поощрял.

— Мне казалось, у тебя всегда и во всем виновата миссис Тэтчер.

— Нет, я передумала. Теперь во всем виноват Блэр.

— По-моему, акционерное общество — применительно к нам вполне подходящий термин. Мы всегда были нацией лавочников. Тэтчер всего лишь вернула нас к истокам, напомнила, какой всегда была Англия: страна, которая поклоняется деньгам, преследует корыстные интересы, чурается иностранцев и не приветствует культуру. Так повелось испокон веков.

— Кстати, вам известно, какой еще праздник отмечается четырнадцатого февраля, помимо Дня святого Валентина?

— День прямой кишки?

— Заткнись, Дик.

— Нет. День импотенции.

— Мне нравится твое бриданское чувство юмора.

— А мне нравится твой хорвадский акцент.

— Но это правда. И если меня попросят привести пример британской реалии или, если на то пошло, пример иронии, я расскажу про четырнадцатое февраля.

— Кроваво-красные апельсины-корольки.

— Дай-ка угадаю. Названы в честь королевы Марии Кровавой.

— Вы заметили, что пару лет назад их переименовали в «рубиновые апельсины»? Чтобы люди не думали, что в них содержится кровь.

— Ну да — пусть лучше думают, что в них содержатся рубины.

— Именно.

— Корольки буквально на днях появились в магазинах и по времени совпали с севильскими. Интересно, это такое же редкое явление, как пятница тринадцатое в канун Дня святого Валентина?

— Джоанна, я люблю тебя, в частности, и за это твое поразительное качество. В столь поздний час ты сохраняешь способность направлять наши бредни в единое русло. А нам лестно думать, что мы ведем общую беседу — одно удовольствие.

— В будущем году напиши это на валентинке, Фил.

— Все согласны, что сегодняшний салат из апельсинов-корольков достоин стола королевы?

— А рагу из бараньей шеи достойно стола короля.

— Кто помнит предсмертное желание Карла Первого?

— Чтобы на него надели две рубашки.

— На кого, на Карла Первого?

— В день казни. Погода выдалась холодная, и он не хотел дрожать, чтобы народ не заподозрил его в трусости.

— О, как это по-британски.

— Вспомните любителей надевать исторические костюмы и раз за разом воссоздавать сражения гражданской войны. Мне всегда казалось, что и это очень по-британски.

— В Штатах такое тоже распространено. Да наверное, и во многих других странах.

— Возможно. Только мы были первыми. Это наше изобретение.

— Да-да, наряду с вашим крикетом, футболом и девонширскими сливками к чаю.

— Нельзя ли на минуточку вернуться к джему?

— Его можно использовать как глазурь для жареной утки.

— Готова поспорить, у всех получается джем разной консистенции.

— Жидкий.

— Тягучий.

— Сью уваривает его до предела, чтобы буквально падал с тоста, если недоглядишь. Совсем не тягучий.

— Если сделать слишком жидким, он будет стекать.

— А косточки нужно сложить в полотняный мешочек и использовать при варке, чтобы получить… как его?

— Пектин.

— Вот-вот.

— Мелко нарубленные косточки.

— Нет-нет, крупно.

— Я измельчаю их в комбайне «Магимикс».

— В жизни не поверю.

— А моя подруга Хейзел использует для джема скороварку.

— Вот я и говорю. Это все равно что варить яйцо. Или, может, жарить яичницу? Опрос общественного мнения показал, что все делают это по-разному и каждый считает, что его способ — самый правильный.

— И какой отсюда вывод, о хранительница общей темы?

— Ларри говорил, что все мы одинаковы. Но это не так. Даже в мелочах мы различаемся.

— Мармеладная теория национального характера.

— Поэтому не бойтесь стать европейцами.

— Не знаю, где находился Ларри — в нашей стране или за ее пределами, — когда уважаемый министр финансов, мистер Браун, который скоро станет бывшим премьер-министром, сформулировал условия для входимости старого доброго британского фунта в болото заграничного евро.

— Не входимости, а сходимости. Признаки сходимости.

— Кто сейчас помнит эти признаки? Хотя бы один?

— Никто. Они и не предназначены для запоминания. Их разрабатывали, чтобы нагнать туману, а потому запомнить их невозможно.

— А почему так?

— Да потому что решение ввести евро было политическим, а не экономическим.

— Мысль понятна — и, возможно, соответствует действительности.

— Но разве можно утверждать, что французы или итальянцы изменились под влиянием евро?

— Французы останутся французами.

— То же самое они говорят про нас.

— Что мы останемся французами?

— Между прочим, севильские апельсины вовсе не обязательны.

— Как славно, что мы вернулись к этой теме.

— Дик в разные годы варил апельсиновый джем из чего придется.

— Зачем ты меня позоришь?

— Однажды он сделал ассорти… из каких же фруктов?.. Севильские апельсины, сладкие апельсины, розовый грейпфрут, желтый грейпфрут, лимоны и лаймы. На этикетке я написала: апельсиновый джем из шести фруктов.

— В Евросоюзе такие номера не проходят.

— Заказывайте, кому что: мятный чай, или ничего, или кофе без кофеина, или все-таки мятный чай?

— Я, пожалуй, сегодня воздержусь.

— Эту же фразу я, вероятно, услышу сегодня ночью.

— Дэвид, голубчик мой…

— Да, Сью, голубушка?

— Раз уж ты все равно об этом заговорил… Хочу задать ВСЕМ совершенно не британский вопрос: в последнее время кто-нибудь из вас, вернувшись домой после застолья у Фила и Джоанны, хоть раз выполнил обязательную программу?

— Она имеет в виду традиционный секс.

— Традиционный — это как?

— Ну все, что связано с проникновением.

— Какое ужасное слово, вы не находите?

— Мне рассказывали историю про леди Диану Купер. Или, может, про Нэнси Митфорд? Ну, не суть — главное, про какую-то гламурную дамочку. В общем, они… то есть она… на борту трансатлантического лайнера переспала со стюардом. На другой день он столкнулся с ней где-то на палубе и вежливо поздоровался.

— Логично.

— Логично. А она ответила: «Интимная близость — не повод для знакомства».

— Ну разве можно не восхищаться нашим высшим светом? Англия на том стоит.

— После таких историй мне хочется влезть на стол и запеть «Красный флаг».

— Рубиновый.

— Вы, все как один, избегаете ответа на мой вопрос, да?

— Как мы можем избегать ответа, если не помним вопроса?

— Позор вам.

— Виной всему не алкоголь, не отсутствие кофеина и даже не усталость. Просто по возвращении домой мы уже, как говорится в нашей семье, ЧТЧТ.

— Это, наверное, аббревиатура, которую ты нам сейчас расшифруешь.

— Чересчур Толстые, Чтобы Трахаться.

— Ага, тайное становится явным.

— Вы помните Джерри?

— Это тот несчастный, с пластмассовыми testicules?

— Так и знала: что-что, а эту подробность вы запомнили. Рассказываю: Джерри на несколько месяцев уехал за границу, а Кейт — его жена — стала беспокоиться, что у нее появились жировые складки. Ей хотелось к приезду Джерри быть в хорошей форме; она пошла к пластическому хирургу, чтобы проконсультироваться насчет липосакции. Хирург пообещал ее приплюснуть…

— Приплюснуть?

— Это я своими словами. Единственное неудобство, тактично объяснил он, заключалось в том, что после операции пару месяцев нельзя подвергать животик давлению извне.

— Ох ты! Выходит, оставался единственный вариант — проникновение через задний проход.

— Чем не рассказ о большой и чистой любви?

— Скорее о женских комплексах.

— Поднимите-ка руки, кто хочет узнать происхождение слова «мармелад».

— Ты, наверное, долго в сортире был — мы уже это проехали.

— Да нет же, «Marie malade» здесь совершенно ни при чем. На самом деле оно восходит к греческому слову, обозначающему гибрид яблока и айвы.

— Все гениальные этимологии ошибочны.

— Хочешь сказать, тебе известны и другие примеры?

— Пожалуйста: «гламур».

— Глянец, Лоск, Антураж, Мода, Успех, Романтика. Все, что ассоциируется с леди Дианой Купер и Нэнси Митфорд.

— Ничего подобного. «Происхождение не установлено».

— Какая же это этимология — «происхождение не установлено»?

— В словаре сказано, что это слово, возможно, связано с цыганским «деньги».

— Совершенно неубедительно.

— Ну, извини, если разочаровал.

— Как по-твоему, это тоже национальная черта?

— Разочаровывать других?

— Да нет. Выдумывать замысловатые аббревиатуры и расшифровки.

— Возможно, аббревиатура «СК» означает не только Соединенное Королевство, но и что-то другое.

— Например, она может означать Скорый Конец.

— А что, уже слишком поздно?

— Может, у нее и нет других значений.

— Это просто аллегория.

— Или метафора.

— Сделайте одолжение, объясните мне разницу между сравнением и метафорой.

— Сравнение… оно более сравнительно. А метафора… более метафорична.

— Вот спасибо.

— Это вопрос сходимости, как выражается наш премьер-министр. В настоящее время евро и фунт страшно далеки друг от друга, поэтому их отношения метафоричны. Возможно, даже метафизичны. А когда они для сравнения сойдутся вместе, это и будет сходимость.

— В итоге мы все станем европейцами.

— И будем жить долго и счастливо.

— И всех научим делать апельсиновый джем.

— Почему же вы, ребята, в свое время не ввели евро?

— Нас познакомили, но это был не повод для интимной близости.

— Тогда мы были чересчур толстыми, чтобы трахнуть евро.

— Чересчур толстыми, чтобы терпеть, как нас будут трахать какие-нибудь худые, голодные еврократы.

— Думаю, мы присоединимся к зоне евро в День святого Валентина.

— А почему не в пятницу тринадцатого?

— Нет, это должно произойти четырнадцатого числа. Когда одновременно отмечаются праздник любви и праздник импотенции. В этот день мы станем полноправными членами европейского сообщества.

— Ларри, хочешь знать, как на моей памяти изменилась наша страна? Когда я был подростком, мы не воспринимали себя как нацию. У нас, конечно, были определенные мысли на сей счет, но наша особенность заключалась именно в отсутствии зацикленности на том, кто же мы такие. Большинство из нас было — или правильнее сказать «были»? — нормальными. Возможно, причиной тому — наше долгое имперское прошлое или, как ты сегодня изволил выразиться, наша пресловутая эмоциональная сдержанность. Тогда у нас не было самосознания. Теперь есть. Но то, что происходит с нами сейчас, — это хуже, чем самосознание, хуже, чем самокопание. Кто из вас рассказывал, как проктолог рекомендовал ему сесть на корточки над зеркалом? Вот именно этим мы и занимаемся — разглядываем собственную задницу.

— Итак, я вам принес мятный чай, еще один мятный чай и кофе без кофеина. Вызвал два такси. Почему все молчат? Я что-то упустил?

— Разве что сравнение.

Потом мы обсудили, кто куда поедет в отпуск, отметили, что дни становятся длиннее — примерно на одну минуту в сутки (с этим фактом, кстати, никто не спорил), а вслед за тем кто-то стал описывать, как выглядит подснежник, если заглянуть внутрь: приподнимаешь чашечку цветка, думая, что внутри она такая же белая, и вдруг видишь там кружевной узор ярко-зеленого цвета. Каких только узоров не бывает у подснежников внутри: геометрические, затейливые, но неизменно — зеленого цвета, а вибрации, исходящие от этих цветов, сообщают о скором приближении весны. Но обсудить это явление мы не успели: с улицы послышался дуэт нетерпеливых гудков.

Огородный мир

После восьми лет совместной жизни они вступили в такую стадию, когда люди уже начинают выбирать практичные подарки — не столько для выражения чувств, сколько для подтверждения общих устремлений. Распаковывая набор вешалок, банки для сыпучих продуктов, косточковыниматель для оливок или электроточилку для карандашей, они говорили: «То, что надо» — в полном смысле слова. Даже нижнее белье в подарочных пакетах оказывалось скорее удобным, нежели эротическим. Как-то на годовщину свадьбы он вручил ей поздравительную открытку с надписью: «Привел в порядок твою обувь», — и действительно: все замшевые туфли пропитал водоотталкивающим составом, потертости на разношенных старых кроссовках закрасил специальными белилами, высокие сапоги надраил, как армейские, а лодочки смазал кремом, прошелся по ним щеткой, отполировал суконкой, а потом до зеркального глянца — бархоткой, тщательно, заботливо, любовно.

В этом году Кен предлагал и вовсе обойтись без подарков, потому что за полтора месяца до его дня рождения они купили дом, но она не хотела таких поблажек. И вот в субботу перед обедом он с осторожностью ощупывал два лежавших на столе свертка, пытаясь определить, что там внутри. Раньше он высказывал свои догадки вслух, но правильные ответы ее огорчали, и дурацкие тоже огорчали, но по другой причине. Теперь он гадал про себя. Первый пакет — мягкий: видимо, что-то из одежды.

— Садовые перчатки! То, что надо.

Он примерил, похвалил сочетание эластичности и плотности, а также отметил кожаные вставки в тех местах, где обычно рвется. Никогда еще у них не было своего сада, а у него никогда не было таких перчаток.

Во втором пакете лежала какая-то продолговатая коробка; он решил ее встряхнуть, но был остановлен, поскольку внутри находились бьющиеся предметы. С аккуратностью отлепил скотч — подарочную упаковку они сохраняли для повторного использования. Нахмурив лоб, откинул крышку и увидел строй закупоренных стеклянных пробирок, набор пластиковых бутылочек с разноцветными жидкостями, длинную пластмассовую ложку и множество загадочных штуковин непонятного назначения. По старой привычке высказывать идиотские догадки вслух он мог бы ляпнуть, что это новейшая версия домашнего теста на беременность, какой был у них в ходу, пока еще оставалась надежда. Теперь-то у него хватило ума не сравнивать. Вместо этого он прочел название на обложке инструкции:

— «Набор для полевого анализа грунта»! То, что надо.

— Говорят, полезная штука.

Хороший был подарок, рассчитанный… на что?… видимо, на маленький клочок мужского начала, который еще не разъела, подобно эрозии, нынешняя идея равноправия полов. На пытливый мужской ум. На задатки охотника, добытчика, первопроходца — на все вместе. В знакомых семьях и мужья, и жены на равных делали покупки, готовили, убирали, занимались с детьми, водили машину, заколачивали деньги. Пока еще носили каждый свою одежду, но в остальном один из супругов делал все то же самое, что и другой. Причем в равной степени охотно или с ленцой. Но вот набор для полевого анализа грунта определенно предполагал мужской род занятий. «Как это делает умная Марта».

В инструкции говорилось, что набор позволяет производить анализ грунта на содержание калия, фосфора, поташа и pH (если кто понимает). По результатам, вероятно, следовало купить фасованные удобрения и внести в почву. Он с улыбкой посмотрел на Марту:

— Что ж, теперь мы наконец выясним, что здесь лучше всего растет.

Поскольку ответом ему была лишь молчаливая улыбка, он решил, что жена истолковала это как возобновление спора об огороде. О его вожделенном огороде. По ее убеждению, разводить огород им было негде, да и незачем — у ближайшей школы по субботам работал рынок. А кроме того, любые овощи, выращенные на окраине Лондона, вблизи оживленной магистрали, буквально нашпигованы свинцом. На это он возражал, что автомобили нынче ездят преимущественно на неэтилированном бензине.

— Дизельное топливо — тоже не подарок, — отвечала она.

Но он все равно не понимал, почему нельзя вскопать пару грядок у задней стены, где сейчас кустилась ежевика. Посадить там на пробу картошку и морковь. Или брюссельскую капусту: где-то он вычитал, что кочешки должно прихватить первым морозом, чтобы не горчили. Или, скажем, бобы. Да что угодно. Хоть зелень. Салат-латук, укроп — чем плохо? Возле грядок можно было бы устроить компостную яму, хотя они и сейчас старались утилизировать все отходы.

Но Марта стояла насмерть. Как только они дали объявление о покупке дома, она стала вырезать из газет и журналов материалы по садоводству, написанные видными специалистами. Особое внимание уделяла рубрике «Неудобный участок» — оно и понятно: в районах ленточной застройки домовладелец, как правило, получал длинную, узкую полоску земли, примыкающую к желто-серой кирпичной стене, — куда уж неудобней. Законодатели садовой моды предлагали разбивать такие участки на маленькие, уютные пятачки, каждый отводить для определенной цели, засаживать их растениями определенного вида и по возможности соединять дорожкой-серпантином. Чудесные преображения иллюстрировались фотографиями «До» и «После». Самый солнечный пятачок рекомендовалось оставить свободным, рядом устроить миниатюрный розарий, затем водоем, окруженный пестролистными растениями, потом солнечные часы за живой изгородью и так далее. Всячески приветствовались идеи японского дизайна. Как и большинство людей их круга, Кен считал себя терпимым человеком, свободным от расовых предрассудков, но однажды все-таки заметил, что при всем уважении к японцам, у которых масса положительных качеств, ему трудно понять, почему нужно разбивать у дома японский садик — Марте ведь не приходило в голову разгуливать в кимоно.

В глубине души он считал, что все это выпендреж. Другое дело — зона отдыха, желательно с площадкой для барбекю, плюс газон, цветы вдоль дорожки, пара грядок; именно так ему виделся участок под окнами.

— В кимоно я бы смотрелась очень неплохо, ты согласен? — спросила Марта, ловя его на слове.

Нельзя же все понимать буквально, продолжала она. Никто не требует, чтобы на клумбе росла сакура, в водоеме плавали японские карпы, а на видном месте стоял гонг; важен общий принцип. Кроме того, он же сам нахваливал приготовленные ею стейки из лосося под соевым соусом, разве нет?

— Готов поспорить, японцы — заядлые огородники, — ответил он полуворчливо-полунасмешливо.

В свое время его удивило, что Марта любит копаться в земле. На заре их знакомства она выращивала у себя на подоконнике зелень; потом они съехались и получили в свое распоряжение место на плоской крыше. Туда она водрузила глиняные кашпо и стала разводить лук-севок, мяту, чабрец и розмарин (которые, по его убеждению, поворовывали соседи); рядом сиротливо торчало лавровое деревце, подаренное к свадьбе ее бестактно-сентиментальными родителями как символ продолжения рода. Деревце постоянно приходилось пересаживать, но теперь оно прочно обосновалось в мощной деревянной кадке у входа в дом.

Брак — это демократия для двоих, любил повторять Кен. Ему думалось, что все садовые вопросы будут у них решаться так же, как вопросы благоустройства дома: путем оживленных, но разумных обсуждений, в ходе которых стороны выдвигают определенные пожелания с учетом личных вкусов и семейных финансов. Благодаря этой политике ничто в доме его особенно не раздражало, а многое даже радовало. Теперь он с молчаливым презрением смотрел на каталоги тиковой мебели, на журналы по садоводству, громоздившиеся у Марты на прикроватной тумбочке, и вынужден был соблюдать полную тишину, когда по радио передавали «Садовый час: вопросы и ответы». Краем уха он слышал, как бороться с курчавостью листьев и мучнистой росой, как предупредить доселе неизвестную болезнь глицинии, какие культуры сажать под бузиной на северном склоне. Не то чтобы новое увлечение Марты таило в себе какую-то опасность — просто все хорошо в меру. Он выяснил, что такое pH: это водородный показатель, характеризующий кислотность или щелочность раствора; первоначально — десятичный логарифм концентрации ионов водорода; теперь связываемый формулой с эталонным раствором калия гидрофталата и при пятнадцати градусах Цельсия имеющий значение четыре. Да пошли они куда подальше, думал Кен. Не проще ли купить упаковку костяной муки и мешок компоста — да и удобрить почву? Но Кен знал за собой этот недостаток: довольствоваться полумерами; одна из бывших подружек называла его «гребаным пофигистом» — ему всегда импонировала такая характеристика. Так вот, он почти одолел инструкцию, прилагаемую к набору для анализа грунта, наметил в саду несколько ключевых делянок и, прежде чем взять пробы почвы и затолкать их в пробирки, с гордостью натянул новые перчатки. Отсчитывая капли реактивов, закупоривая пробирки и энергично встряхивая содержимое, он то и дело поглядывал в сторону кухонного окна, надеясь растрогать и позабавить Марту своим профессионализмом. Или хотя бы усердием. Через указанный промежуток времени он проверял каждую пробу, заносил показания в блокнот и переходил к следующей делянке. Если результаты казались ему сомнительными или неясными, эксперимент повторялся заново.

Вечером Марта отметила его прекрасное расположение духа. Он помешал фрикасе из крольчатины, решил, что минут через двадцать будет готово, налил им по бокалу белого вина и присел на подлокотник ее кресла. Снисходительно заглядывая в статейку о сортах гравия, он поиграл с прядями волос у нее на затылке и с усмешкой объявил:

— Вынужден тебя огорчить.

Она подняла к нему взгляд, так и не разобравшись, что стоит за этой фразой: дружеское подтрунивание или крайнее раздражение.

— Был произведен анализ грунта. Кое-где — многократно, во избежание погрешностей. Теперь главный агроном готов доложить результаты.

— Ну?

— Согласно полученным данным, земли на вашей земле не обнаружено, мадам.

— Не понимаю.

— Определить специфику терруара не представляется возможным ввиду отсутствия земли на вашей земле.

— Это я уже слышала. Что ж там вместо земли?

— В основном, знаете ли, камни. Пыль, корни, глина, сныть обыкновенная, собачье дерьмо, кошачья моча, птичий помет и так далее.

Ему понравилось выговаривать «на вашей земле».

* * *

Месяца через три, в субботу, когда декабрьское солнце зависло так низко, что не давало ни тепла, ни света, Кен вошел в дом и швырнул на пол садовые перчатки:

— Где ежевика?

— Какая ежевика?

Такой ответ разозлил его еще сильнее. Участок был не столь велик.

— Которая росла вдоль задней стены.

— А, эти колючки.

— Это были не колючки, а ежевичный куст с ягодами ежевики. Я своими руками сорвал две штуки и положил тебе в рот.

— У меня на эту стену есть виды. Думала посадить там девичий виноград, но это скучновато. Клематис лучше будет смотреться.

— Ты погубила мою ежевику.

— Твою ежевику? — Она становилась особенно невозмутимой, когда знала — и знала, что он знает, — что приняла решение без его ведома. Брак — это демократия для двоих, но при разделении голосов она скатывается в диктатуру. — Гадкие колючки.

— У меня были совершенно определенные планы. Я хотел улучшить в этом месте pH-фактор. Сформировать куст, еще кое-что сделать. А ведь ты знала, что это ежевика. На ежевичных кустах, — авторитетно добавил он, — растут ягоды ежевики.

— Ну ладно, ладно, был там ягодный кустик.

— Ягодный кустик! — Это уже не лезло ни в какие ворота. — Ягодные кустики дают ягодное варенье, которое делается из ягод ежевики.

— Сделай одолжение, проверь, какая подкормка нужна для клематиса на теневой стороне.

Да, подумал он, не исключено, что я от тебя уйду. Но пока лучше сменить тему.

— Зиму обещают суровую. Букмекеры принимают ставки на снежное Рождество — шесть к четырем.

— Надо купить поликарбонат и укрыть саженцы, чтобы не погибли. Хорошо бы еще и соломы раздобыть.

— Тут поблизости конюшня есть.

Злость почему-то улетучилась. Если для нее свет клином сошелся на этом садике, пусть делает, что хочет.

— Хоть бы снегу намело, — по-мальчишески бросил он.

— Зачем?

— Ну как же? Суровая зима — мечта садовода. Все вредители померзнут.

Она кивнула и не стала спорить. К садоводству они подходили с разных позиций. Кен вырос в деревне; с юных лет он спал и видел, как бы уехать в Лондон, поступить в университет, найти работу, устроиться в жизни. Природа была ему скучна, если не враждебна. До сих пор он не мог забыть, как вышел с учебником в сад, но солнечные блики, порывы ветра, пчелы, муравьи, мухи, божьи коровки, птичий гвалт и материнские окрики вылились в сущий кошмар и сорвали занятия на пленэре. Ему помнилось, как родители не мытьем, так катаньем принуждали его к садовым работам. У отца на грядках овощи давали бешеные урожаи, а ягодные кусты приходилось накрывать сеткой от птиц. Каждый год мать прилежно забивала морозильный шкаф неимоверными количествами горошка и фасоли, смородины и земляники, а потом, улучив момент, с виноватым видом выбрасывала те упаковки, что пролежали более двух лет. Естественный отбор в масштабах кухни — так он это называл.

Марта, горожанка до мозга костей, верила в благотворное влияние природы, изумлялась чуду зарождения жизни и донимала его загородными прогулками. В последнее время у нее появилась тяга к самообразованию. Он относил себя к интуитивным дилетантам, а ее — к технократам.

— Опять просвещаешься? — беззлобно спросил он, укладываясь в постель.

Она читала «Лианы и ползучие растения» Урсулы Бьюкен.

— Просвещаться полезно, Кен.

— Кому как, — отозвался он, выключая прикроватную лампочку.

Теперь это даже не считалось размолвкой: так, несходство взглядов. Марта, к примеру, не подходила к плите без кулинарной книги. «Для приготовления омлета вам потребуется десяток… рецептов», — неуклюже пошутил он на заре их совместной жизни. Сам он если и брал в руки поваренную книгу, то пробегал глазами рецепт, чтобы получить общее представление, а потом импровизировал. Марта питала страсть к путеводителям и даже в городе сверялась с картой; а он полагался на внутренний компас, на чутье и порой из интереса сворачивал в незнакомый район, где легко заплутать. Из-за этого у них в машине то и дело вспыхивали конфликты.

Между прочим, когда-то она подметила, что в постели их привычки менялись на противоположные. Он признался, что в студенческие годы перелопатил массу специальной литературы, а она сказала, что всему обучилась на практике. На это он ответил, что не хотел бы понимать ее слова в буквальном смысле. Нет, в постели все было нормально — во всяком случае, он не жаловался. Вероятно, сказывалось необходимое в любом деле сочетание подкованности и вдохновения.

От этих мыслей у него возникла мощнейшая, в его понимании, эрекция, которая застала его, можно сказать, врасплох. Повернувшись к Марте, он положил левую руку ей на бедро — такой жест можно было истолковать и как призыв, и как случайность, по настроению.

Убедившись, что он не спит, Марта зашептала:

— Я прямо запала на трахелоспермум жасминовидный, но боюсь, почва для него кисловата.

— Ох, беда, — прошептал он в ответ.

В середине декабря повалил снег: поначалу обманчиво-легкий, он таял, едва коснувшись асфальта, а потом укутал землю сплошным покровом, пальца в три толщиной. Вернувшись с работы, Кен заметил, что на плоских лавровых листьях лежат белые подушечки — уникальное зрелище. Наутро он взял фотоаппарат и вышел за дверь.

— Вот сволочи! — закричал он с порога.

Марта, кутаясь в халат, спустилась к нему из спальни.

— Нет, ты только посмотри, какие сволочи, — твердил он.

У порога сиротливо зияла дубовая кадка.

— Я еще подумал: рождественские елки шуршат…

— А ведь нас предупреждали, — сказала она.

— Разве?

— Конечно: соседка из дома сорок четыре советовала приковать наш лавр цепью к стене. А ты ответил: деревья — равно как и медведей, и рабов — нельзя держать на цепи.

— Это я такое сказал?

— Ты, кто же еще.

— Надо же, как пафосно.

Она мягко взяла его под руку и увела в дом.

— Может, заявим в полицию?

— Я думаю, наше деревце уже пустило корни где-нибудь в Дремучем Эссексе.

— Это ведь не считается дурной приметой, верно?

— Нет, — твердо ответил он. — Мы в приметы не верим. Какой-то воришка увидел снег на листьях и не устоял перед эстетикой.

— Ты сегодня в благодушном настроении.

— Потому что Рождество на носу, что ли. Кстати, помнишь, ты планировала устроить лужу между розанчиками и пестрятиной?

— Да, конечно. — Она пропустила мимо ушей его издевательскую терминологию.

— А комары?

— Если обеспечить циркуляцию воды, то комаров не будет.

— И как ты это себе мыслишь?

— Установим электронасос. Кабель можно протянуть из кухни.

— В таком случае у меня к тебе большая просьба. Умоляю, никогда больше не говори «лужа». Водопад, каскад, водоем, ручей — что угодно, только не лужа.

— Рескин писал, что ему особенно хорошо работается под журчанье воды.

— И каждую минуту бегал отлить.

— Почему это?

— Особенность мужского организма. Придется рядышком туалет поставить.

— Ты сегодня определенно в ударе.

Снег всегда его бодрил — вот как сейчас. Но была и другая причина: тайком от жены он записался на получение огородного участка в земельном кооперативе между водоочистительной станцией и железнодорожным полотном. Ему сказали, что очередь подойдет довольно быстро.

Через два дня, уходя на работу, он запер снаружи входную дверь — и угодил ногой в кучу рыхлой земли.

— Сволочи! — Теперь он кричал на всю улицу.

Воры наведались еще раз и сперли дубовую кадку, вывалив из нее землю.

* * *

Потом наступила весна, которая прошла под знаком еженедельных посещений Центра садоводства. Субботним утром Кен подвозил Марту ко входу, отгонял автомобиль на стоянку и дольше обычного возился с задним сиденьем, чтобы только не участвовать в приобретении компоста, садовой земли, торфа, опилок или гравия — в зависимости от того, что вычитала его жена. Иногда решал еще немного посидеть в машине — все равно проку от него было ноль. Зато он не скупясь оплачивал содержимое желтой тележки, которую толкала перед собой Марта. По большому счету такое разделение обязанностей его устраивало: к открытию Центра он привозил жену за покупками, отсиживался в автомобиле, потом встречал ее у кассы, расплачивался, отвозил домой и расплачивался повторно — неминуемой грыжей, когда вытаскивал из машины неподъемные мешки и волок их через дом на задний двор.

Конечно, он был отравлен с детства: родители без конца таскали его с собой в питомник за рассадой. В зрелом возрасте, разумеется, смешно винить родителей: будь они выпивохами или обжорами, он вполне мог бы вырасти трезвенником-вегетарианцем, но в любом случае отвечал бы сам за себя. А вот поди ж ты, этот Центр садоводства: поставщик rus in urbe[3], предлагавший кадки, горшки и перголы; пакетики семян, черенки и саженцы; затянутые в зеленый пластик мотки шпагата и проволоки, гранулы от слизней и трещотки от лисиц; дождевальные установки и садовые свечи; цветущие ряды надежд и обещаний, куда устремлялись приветливые люди с облупленными носами и в сандалиях на босу ногу, демонстрировавшие друг другу красные пластмассовые флаконы подкормки для томатов, — этот конгломерат чем-то действовал ему на нервы.

И каждый раз возвращал к ранней юности, когда боязнь и неприятие окружающего мира готовы уступить место робкой любви, когда равновесие бытия запросто может дать непоправимый крен в одну или другую сторону, когда у тебя остается последняя возможность — как он сейчас понимал — посмотреть перед собой незамутненным взором, прежде чем с головой уйти в обретение собственного «я», потому как по ходу дела события закрутятся с такой быстротой, что и не разглядишь. Ведь именно тогда, в пору ранней юности, он научился распознавать фальшь и лицемерие взрослых. Правда, у них в деревне не было явного Распутина или Гиммлера, а потому выводы о нравственном падении человечества приходилось делать на основании малопредставительной выборки — круга родительских знакомых. Тем ценнее были его открытия. Он остался доволен, когда разглядел тайные пороки в безобидном на первый взгляд, если не сказать благотворном, увлечении садоводством. Зависть, алчность, обидчивость, скупость на похвалу, лживые комплименты, злорадство, вожделение, стяжательство и другие смертные грехи — всего не упомнишь. Убийство? Почему бы и нет? Нетрудно себе представить, как один голландец убивает другого, чтобы завладеть бесценным клубнем или корневищем (из чего там растут тюльпаны… ах да, из луковиц), в припадке безумия, известного под названием тюльпаномании. А в более привычной, благопристойной английской обители зла он заметил, что даже старинные друзья его родителей, осматривая их сад, поджимали губы, исходили желчью и только приговаривали: «Как вы добились такого раннего цветения?», «Где вы это достали?», «С землей вам повезло». А один жирный старый хрен в твидовых штанах заявился с утра пораньше, минут сорок топтался на их небольшом участке, вернулся в дом и не придумал ничего лучше, чем изречь: «Очевидно, в ваших краях заморозки грянули намного раньше, чем у нас». Даже в книжках писали, как добропорядочные граждане ездили в прославленные английские парки, пряча под полой секаторы, и выносили свою добычу в больших накладных карманах, не случайно именуемых браконьерскими. Стоит ли удивляться, что теперь в самых знаменитых лесных и луговых угодьях появились камеры слежения и охранники в форме. Воровство растений стало обычным делом; вероятно, он так быстро оправился от потери лаврового деревца не потому, что смягчился от первого снега и близкого Рождества, а потому, что эта кража подтвердила основные выводы, сделанные им в ранней юности.

Накануне вечером они расположились на только что доставленной тиковой скамье, водрузив на почетное место бутылку розового вина. Вопреки обыкновению, у соседей не гремела дебильная музыка, на улице не завывала автомобильная сигнализация, в небе не ревели самолеты; тишину нарушали только какие-то горластые птицы. Кен в них слабо разбирался, но знал, что за последние годы в царстве пернатых произошло перераспределение видов: скворцов и воробьев стало гораздо меньше (с глаз долой — из сердца вон), ласточек тоже поубавилось, а сороки, наоборот, расплодились. Что за этим кроется, какова причина, он не знал. Загрязнение окружающей среды, гранулы от слизней, глобальное потепление? Или коварная сила, имя которой эволюция. К слову, лондонские парки с недавних пор облюбовали попугаи — вроде бы из породы длиннохвостых. Когда-то парочка их упорхнула из неволи и вывела птенцов; мягкие английские зимы оказались им нипочем. Теперь они пронзительно кричали с верхушек платанов, а один длиннохвостый, как заметил Кен, повадился прилетать на соседскую кормушку.

— Почему эти птицы орут как резаные? — задумчиво спросил Кен с притворным неудовольствием.

— Дрозды.

— Это ответ на мой вопрос?

— Конечно, — сказала она.

— Сделай одолжение, растолкуй мне, деревенскому олуху. Почему им обязательно нужно драть горло?

— Это местный вид.

— Если местный, значит, обязательно горланить?

— Если ты не дрозд, то не обязательно.

— Угу.

Люди тоже бывают местного вида, думал он, а шум производят при помощи инструментов и техники. Сам он подправил швы кирпичной кладки, где выкрошился раствор, и прибил к наружным стенам шпалеры, чтобы отгородиться от соседей. Между отдельными зонами дворика поставил плетень в деревенском стиле. Даже нанял рабочих, чтобы те выложили плиткой извилистую дорожку и дотянули кабель до того места, куда легким движением рубильника можно было обрушить целый водопад, омывающий большие округлые камни, привезенные с далеких берегов Шотландии.

Кроме того, весной он улучшил почву, руководствуясь результатами анализов. Перекопал те пятачки, которые указала Марта. Вступил в неравную борьбу со снытью. Иногда его посещал вопрос: любит ли он Марту как прежде или просто отбывает повинность, чтобы соседи могли заключить, как сильно он ее любит. Ему пришло сообщение, что в очереди на земельный участок перед ним осталось всего два человека. Он пародировал ведущих передачи «Час садовода: вопросы и ответы», но в конце концов Марта сказала, что это уже приелось.

Заслышав стук возле самого уха, Кен очнулся. И открыл глаза. Марта подкатила к машине наполненную с верхом желтую тележку.

— Я даже на мобильный тебе звонила…

— Прости, солнышко. Я его дома забыл. Не хотел возвращаться. Ты там расплатилась?

Марта едва кивнула. Но лезть в бутылку не стала. У нее было подозрение, что вблизи Центра садоводства муж перестает дружить с головой. Кен выбрался из машины и принялся ретиво метать покупки в багажник. Здесь хотя бы можно не опасаться нажить грыжу, думал он.

* * *

Барбекю Марта презирала. И слова такого никогда не произносила — даже не помышляла. Кен был сам не свой до запаха шашлыка. А она считала плебейством и мангал, и ритуал. Однажды Кен предложил купить самый маленький… как его… хибати; в конце-то концов, это же японское изобретение, как нельзя лучше подходящее для их обетованного клочка земли, правда ведь? Марта всерьез не рассматривала эту идею, расценив ее как очередной прикол на тему японского дизайна. По прошествии некоторого времени она согласилась на приобретение гладкой керамической посудины в виде миниатюрного бочонка; это была экзотическая жаровня, купленная со скидкой по купону из «Гардиан». Кену пришлось дать обещание близко не подходить к ней с топливом для розжига барбекю.

С наступлением лета к ним стали наезжать с ответными визитами знакомые, принимавшие их у себя, пока в новом доме шел ремонт. В восемь вечера, когда приехали Мэрион с Алексом, Ник и Анна, небо еще оставалось ясным, но дневная жара (не особо, впрочем, изнурительная) пошла на убыль. Обе гостьи тут же пожалели, что явились с голыми ногами и вообще оделись по-летнему, тем более что Марта, не проявив должной солидарности, предусмотрительно утеплилась. Но поскольку их пригласили на ужин в саду, выбора у них не было. Все острили насчет глинтвейна и суровых условий; Алекс притворился, что греет руки над экзотической жаровней, и чуть было ее не свернул.

Пока Кен возился с куриными бедрышками, то и дело протыкая их спицей, чтобы жир стекал более равномерно, Марта повела гостей «на экскурсию». При всем желании они не могли удалиться больше чем на пару ярдов, и Кен слышал, как Марту осыпают комплиментами за ее изобретательность. Как в ершистом подростковом возрасте, он пытался определить степень искренности или фальши каждого собеседника. Его шпалеры вызвали всеобщее восхищение — которое, естественно, шло от сердца. Но Марта тут же стала рассказывать, что «вначале здесь были только ужасающие колючки».

С наступлением сумерек они сгрудились вокруг столика с легким салатом из груши, грецких орехов и горгонзолы. Алекс, который, очевидно, хлопал ушами во время экскурсии, спросил:

— У вас где-то кран подтекает, что ли?

Кен посмотрел на Марту, но придержал язык.

— Это, наверное, у соседей, — сказал он. — Довольно безалаберная семейка.

Марта, похоже, была ему благодарна, и он решил, что настал момент рассказать про набор для полевого анализа грунта. Не упуская никаких подробностей, он рисовал себя одержимым химиком и, сколько мог, оттягивал эффектный финал:

— Прихожу я к Марте и говорю: «Должен вас огорчить. Земли на вашей земле не обнаружено».

К его удовольствию, все рассмеялись. Даже Марта; она догадывалась, что отныне эта история войдет в его постоянный репертуар.

Окрыленный таким успехом, Кен решил зажечь садовые свечи — восковые столбы метровой высоты, смутно напоминавшие ему факелы римских триумфаторов. Улучив минуту, он перекрыл струю в водоеме, который про себя называл не иначе как лужей.

Теперь в воздухе было не просто свежо, а весьма прохладно. Кен подлил всем красного вина, Марта предложила перейти в дом, но гости из вежливости отказались.

— А что, глобальное потепление отменили? — бодро спросил Алекс.

Потом разговор перешел на уличные обогреватели (мощная штука, но такая неэкологичная, что покупка ее равносильна преступлению) и углеродный след, рынки сельскохозяйственной продукции, воспроизводство рыбных ресурсов, сравнительные характеристики электромобиля и биодизеля, ветровую и солнечную энергию. Возле самого уха Кена раздался угрожающий комариный писк; он решил не обращать внимания и даже не дрогнул, когда почувствовал укус. Просто сидел и втайне радовался своей правоте.

— А я получил огородный участок, — объявил он.

Известная уловка мужа-подкаблучника: сообщать о самовольных действиях в присутствии посторонних.

Однако Марта не выказала ни удивления, ни раздражения, а вместе со всеми подняла бокал за похвальное новое хобби Кена. Его засыпали вопросами насчет стоимости, местонахождения, типа почвы и будущих посадок.

— Ежевика, — выпалила Марта, не дав ему раскрыть рта, и одарила его ласковой улыбкой.

— Как ты угадала?

— Помнишь, я делала заказ по каталогу «Маршаллс».

Она еще попросила его проверить ее расчеты; конечно, ей было вполне по силам решить задачку на сложение, но список включал множество небольших сумм, оканчивающихся преимущественно на девяносто девять, и к тому же расчетами у них в семье обычно занимался Кен. Он же выписал чек, добавив к заказу еще пару наименований. И вернул заполненный бланк Марте, потому что у них в семье она была Хранительницей Почтовых Марок.

— Я уже тогда заметила, что ты заказал два куста ежевики. Сорт «Лох-Тэй», как сейчас помню, — сказала она.

— Ну и память, — отозвался он, глядя на нее в упор. — Прямо фотографическая.

Наступила короткая пауза, как будто он случайно выболтал интимную подробность.

— А знаешь, что мы можем посадить на этом участке? — начала Марта.

— Что значит «мы», Бледнолицая? — отозвался он, не дав ей закончить.

Эта семейная шутка бытовала у них много лет, но гости об этом не знали, а потому заподозрили начало ссоры. И он, кстати, тоже; в последнее время такие подозрения возникали у него довольно часто.

Молчание нарушила Мэрион:

— Я, конечно, извиняюсь, но меня мошкара заедает. — Одной рукой она чесала лодыжку.

— Нашим друзьям не нравится у нас в саду! — вскричал Кен, чтобы продемонстрировать семейное единение.

Но в его тоне сквозили истерические нотки, послужившие для гостей сигналом к выходу из-за стола, к отказу от чая-кофе и подготовке прощальных комплиментов.

Ближе к ночи он спросил, высунувшись из ванной:

— У нас, случайно, не осталось этой спиртовой настойки?

— Тебя искусали?

Он указал себе на шею.

— Господи, Кен, пять волдырей. Неужели ты ничего не почувствовал?

— Почувствовал, просто не хотел говорить. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь начал критиковать твой сад.

— Бедненький. Натерпелся. Тебя, наверное, потому искусали, что ты такой сладкий. Меня комарье не трогает.

В постели у них уже не было сил ни для чтения, ни для секса; лениво перебирая события минувшего вечера, каждый подводил другого к мысли, что прием удался.

— Тьфу, черт, — вырвалось у него. — Кажется, у меня кусок куры остался в этой глиняной посудине. Надо бы вытащить да перенести в дом.

— Не выдумывай, — сказала она.

В воскресенье ничто не мешало им выспаться; когда Кен отодвинул штору, чтобы посмотреть, какая на улице погода, ему в глаза бросился терракотовый бочонок, валявшийся на боку; крышка была расколота надвое.

— Лисицы, суки, — пробормотал он, не задумываясь, слышит ли его Марта. — Или кошки, суки. А может, белки, суки. Природа, япона мать.

Он застыл у окна, не решив, что делать дальше: лечь еще поспать или со скрипом начать новый день.

У Фила и Джоанны: 3

Где руки?

В кои-то веки погодные условия позволили накрыть ужин в саду, за дощатым столом, который, правда, слегка покоробился. Уличные свечи, зажженные к приходу гостей, оказались очень кстати. Мы уже обсудили первые сто с лишним дней Обамы, его запрет на применение пыток силовыми структурами, причастность Британии к экстрадициям, бонусы для банкиров и предполагаемые сроки всеобщих выборов. Попытались провести сравнение между надвигающимся свиным гриппом и птичьим гриппом, который до нас еще не дошел, но запутались в дебрях эпидемиологии. В разговоре наступила пауза.

— Я тут подумал… в прошлый раз, за этим дружеским столом…

— Ломившимся от яств….

— Которыми нас потчевал… быстренько, подскажите что-нибудь в тему…

— Хозяин мой.

— Прямо Тримальхион.

— И миссис Куикли.

— Нет, так не пойдет. Давайте прямо скажем: Фил и Джоанна, воплощение гостеприимства.

— Кстати, язык…

— Это был язык? Ты же сказала — говядина.

— Ну да. Чем тебе язык — не говядина? Язык говяжий, язык телячий.

— Но я… не ем язык. Он вырван из глотки мертвой коровы.

— В прошлый раз вы нам рассказывали, как посылали друг другу «валентинки»… сладкая парочка, голубки. И про вашу знакомую, которая хотела к приезду мужа сделать себе утяжку живота.

— Липосакцию.

— И кто-то еще спросил: это она из любви или из тщеславия?

— Еще такой был вариант: из-за женских комплексов.

— Мне для сведения. Этот план возник у нее до того, как ее муж сделал себе радикальную тестэктомию — так это называется?

— Задолго до того, естественно. Но потом она передумала.

— С чего это?

— По-моему, я рассказывала.

— Мы говорили про… как там Дик выразился?

— Про интромиссию через задний проход.

— Короче, она потом передумала. Конечно, я вам рассказывала.

— Вернемся к нашим баранам: еще был вопрос, кто из нас собирается потом дома заняться любовью?

— На этот вопрос ответов практически не было.

— Так вот куда ты нас завел, Дэвид, после своего сократовского предисловия?

— Нет. А может, да. Нет, не совсем так.

— «Веди, Макдуф».

— Это мне напоминает сценку, когда за столом, в присутствии мужчин, кто-то позволяет себе заметить, что размер причиндалов непосредственно связан… Дик, ты почему прячешь руки под стол?

— Потому что я знаю, чем заканчивается эта фраза. А если честно — просто хочу избавить присутствующих от сложных вычислений размера моих, как ты выражаешься, причиндалов.

— Сью, один вопрос. Мы тут прослушали лекцию насчет разницы между сравнением и метафорой. Скажи, какой лингвистический термин наиболее удачно описывает соотношение между размером рук мужчины и размером его причиндалов?

— А «выпендреж» — это лингвистический термин?

— Есть специальный термин для уподобления меньшего большему. Или части — целому. Литота? Гендиадис? Анаколуф?

— По мне — это больше похоже на греческие курорты.

— Разрешите вклиниться: мы совершенно не говорим о любви.

— …

— …

— …

— …

— …

— …

— Я лично так считаю.

— Один мой знакомый как-то сказал, что счастье не может длиться более двух недель подряд.

— И кто же этот жалкий урод?

— Один мой знакомый.

— Это наводит на размышления.

— А что тут такого?

— Ну как же, «один мой знакомый» — кто-нибудь помнит Мэтью? Помните, нет? Это был величайший coureur de femmes[4].

— Переводчика, пожалуйста.

— В общем, он перетрахал всю Англию. Энергия — неуемная. И постоянная… готовность. Так вот, было время, когда… как бы это сказать… ну… женщины взяли моду во время секса стимулировать себя руками, пальцами.

— И какова же, по-твоему, точная датировка этого явления?

— Между снятием запрета на леди Чаттерлей и выходом первого диска «Битлов»?

— Нет, если уж тебе это так важно. Позднее. Наверное, где-то в семидесятых…

— И Мэтью в ходе своей обширной практической деятельности очень скоро выявил это… социально-мануальное новшество, а потом решил поделиться с одной своей знакомой — не с любовницей, не с бывшей, а просто с приятной собеседницей. С задушевной подругой. Выпили они по бокалу вина, и он ей, как бы между прочим: «Мой приятель заметил одну особенность: женщины во время секса стали больше ласкать себя руками». На что подруга ему и говорит: «А твой приятель, случайно, не заметил, что у него член с ноготок? Или он не умеет им пользоваться».

— Уже можно смеяться, да?

— Он потом умер. Довольно молодым. Опухоль мозга.

— А один мой знакомый…

— Просто знакомый или «Знакомый»?

— Уилл. Помнишь такого? У него был рак. Пил, как лошадь, дымил, как паровоз, ни одной юбки не пропускал. Как сейчас помню: к тому времени, как ему поставили диагноз, метастазы успели поразить печень, легкие, уретру.

— Для этого есть лингвистический термин: «идеальная справедливость».

— Вот ужас, да?

— Погоди, про Мэтью ты сказала: умер от опухоли мозга. Что-то тут не сходится, ты согласна?

— Вероятно, секс постоянно был у него на уме.

— Не самое подходящее место для секса, сказал мудрец.

— Любовь.

— Будь здорова. За тебя.

— Я читал, что у французов есть одно любопытное выражение: когда у мужчины расстегнута ширинка, ему вежливо говорят «Vive l’Empereur». Правда, сам я такого не слышал. Не понимаю, почему так говорится.

— Наверное, если у тебя выглядывает «палка», она смахивает на голову Наполеона.

— Говори за себя.

— Вернее, на треуголку, как рисуют на карикатурах.

— Терпеть не могу слово «палка». Есть еще более отвратительное выражение: «бросить палку». Фу.

— Любовь.

— …

— …

— …

— Отлично. Наконец-то достучалась. Мы же про это не говорим. Мы говорим про любовь.

— Тпру! Поберегись, прохожий. Сейчас лошади понесут.

— Ларри меня поддержит. Наш экспат.

— Знаете, когда я впервые сюда приехал, меня удивили два факта: во-первых, вы острите по поводу и без повода и, во-вторых, не стесняетесь употреблять слово на букву «п».

— А в Штатах это слово не употребляется?

— При женщинах — практически никогда.

— Надо же. Я, конечно, извиняюсь, но мне в этом видится некоторая ирония.

— Но, Ларри, ты как раз подтвердил мои слова. Мы шутим, вместо того чтобы говорить серьезно, а разговоры о любви подменяем разговорами о сексе.

— По-моему, шутка — неплохая оболочка для серьезного разговора. Зачастую — самая лучшая.

— Только англичанин может так думать. Или говорить.

— Прикажешь мне извиниться за то, что я англичанин, или как?

— Что ты въелся?

— Не в мой ли адрес ты сказал «пипец»?

— Мужчины говорят о сексе, а женщины — о любви.

— Фигня.

— А почему, интересно, у нас женщины давно не высказывались?

— У меня такой вопрос: размер женских ручек как-то влияет на интенсивность использования их в супружеской постели?

— Дик, заткнись, сделай одолжение.

— Мальчики. Тише. Соседи. По вечерам слышимость невероятная.

— Джоанна, выскажись.

— Почему именно я?

— Потому что я тебя прошу.

— Хорошо. Мне кажется, у нас никогда не бывало такого, по крайней мере, на моей памяти, чтобы в смешанной компании говорили о любви. Мы действительно больше говорим о сексе — вернее, слушаем, как вы с возрастающим энтузиазмом говорите о сексе. Кроме того — это уже почти банальность, — если бы женщины знали, что говорят в их адрес мужчины у них за спиной, они были бы не в восторге. А если бы мужчины знали, как отзываются о них женщины…

— У них бы в штанах все скукожилось.

— Женщина может притворяться, а мужчина — нет. Закон джунглей.

— Закон джунглей — это изнасилование, а не притворный оргазм.

— Хомо сапиенс — единственное существо, способное задуматься о своем существовании, представить себе уход из жизни и симулировать оргазм. Не зря же человека называют венцом творения.

— Мужчина вполне может симулировать оргазм.

— Вот это новость! Не поделишься секретом?

— Женщина не всегда способна определить, кончил мужчина или нет. То есть по внутренним ощущениям.

— Если он, фигурально говоря, спрячет руки под стол.

— Но эрекцию-то невозможно симулировать, правда?

— Член не лжет.

— «Время не ждет».

— При чем тут это?

— Ну как же: и то и другое звучит как заглавие книги. Но реальное — только одно.

— На самом деле член еще как лжет.

— Мы точно хотим ступить на эту территорию?

— Премьерная нервозность. Не в том дело, что мы этого не хотим, а в том, что член может нас подвести. Он известный обманщик.

— Любовь.

— У нас есть старая знакомая, в Нью-Йорке живет, она давным-давно занимается адвокатской практикой, а тут решила сменить профессию и поступила в киношколу. Причем было ей уже за пятьдесят. А вокруг — одни юнцы, лет на тридцать моложе. Она к ним прислушивалась, и вскоре они стали делиться с ней своими житейскими проблемами — и знаете, какой она сделала вывод? Им ничего не стоит перепихнуться с кем попало, но они до смерти боятся с кем-нибудь сблизиться.

— То есть?

— Они боятся любви. Их пугает, что можно… попасть в зависимость. Или поставить другого в зависимость от себя. А может, и первое и второе.

— Боятся страданий.

— Боятся всего, что может помешать их карьере. Сами понимаете, в Нью-Йорке…

— Возможно. Думаю, Сью права. Боятся страданий.

— В прошлый раз — а может, в позапрошлый — кто-то спрашивал, бывает ли рак сердца. Конечно бывает. И название ему — любовь.

— Я, кажется, слышу отдаленный тамтам и обезьяний клич?

— Сочувствую твоей жене.

— Довольно. Хватит трепаться. Не думайте о том, с кем вы в браке и кто сидит рядом с вами. Думайте о том, какую роль играет любовь в вашей жизни и в жизни других.

— И?

— О страданиях.

— Как говорится, любишь кататься, люби и саночки возить.

— Мне приходилось видеть страдания, которые не были вознаграждены. На самом деле чаще всего именно так и бывает. «Страдание облагораживает» — не сомневаюсь, что это назидательная фальшь. Страдание принижает человека. Опускает.

— Вот вам пример: мне нанесли оскорбление, я сейчас страдаю, потому что в прошлый раз намекнул, очень деликатно, на домашний скриниг задницы с целью ранней диагностики рака…

— Помню, помню, эта процедура пришлась на День святого Валентина.

— И ни одна жопа, ни одна «п» из здесь присутствующих не подумала спросить о результатах.

— Дик, ты получил результаты?

— А как же, мне пришло письмо от человека, скрывшегося за неразборчивой подписью, под которой значилась его должность. Вы не поверите: «Директор проктологического узла».

— Мы туда не пойдем.

— И он сообщил, что у меня все в норме.

— Ага.

— Поздравляю, Дик.

— Но в письме говорилось — цитирую из головы, хотя откуда еще можно цитировать? — что скрининг-тест не дает стопроцентной точности результатов, а потому формулировка «в норме» не означает, что у вас нет и никогда не будет рака кишечника.

— То есть они не дают никаких гарантий?

— Чтобы их не засудили.

— Да, сейчас такое сутяжное время.

— Взять хотя бы брачный контракт… вернемся чуть-чуть назад. Ларри, как по-твоему, о чем свидетельствует брачный контракт — о любви или о сомнениях?

— Не могу сказать, у меня нет опыта. Видимо, он свидетельствует о том, что адвокату поручено сохранить фамильное состояние. Допускаю, что к чувствам это не имеет никакого отношения — просто социальная условность. Подобно тому как во время венчания нужно делать вид, будто принимаешь каждое слово за чистую монету.

— Я, например, не делала вид. Я верила каждому слову.

— «Телом своим славлю» и далее по тексту; да, вспомнил. Ой, Джоанна опять смотрит на меня с укором.

— Наша тема — рак сердца, а не задницы.

— По-твоему, «любовь — это страдание», так, Джоанна?

— Нет, я просто подумала, что некоторые… мужчины, да, определенно мужчины… никогда не страдали от любви. По большому счету они просто неспособны страдать от любви. Это они изобрели систему уклонения и управления, которая гарантирует, что страдание их не коснется.

— А что, в этом есть здравый смысл, разве нет? Эмоциональный эквивалент брачного контракта.

— Возможно, здравый смысл в этом есть, но это лишь подтверждает мою точку зрения. Есть мужчины, которые проходят все этапы: секс, женитьба, отцовство, братство — и ни на одном из них не испытывают страданий. Недовольство, замешательство, скука, злость… это пожалуйста. А страдание для них — это когда женщину ведешь в ресторан, а она потом не дает.

— Кто выдумал, что мужчины циничнее женщин?

— При чем тут цинизм? У каждого из нас есть на памяти два-три таких примера.

— Ты хочешь сказать, кто не страдает, тот не любит?

— Вовсе нет. Я хочу сказать… это как ревность. Любовь всегда оставляет место для ревности. Кому повезет, тот никогда не испытает этого чувства, но если для него нет места, нет возможности, то и любви нет. Страдание — то же самое.

— Значит, Дик не так уж не прав?

— ?..

— Ну, у него не нашли рак задницы, но сказали, что возможность остается.

— Вот спасибо. Реабилитировала. Я же знал, я знал, что дело говорю.

— Нахватался от директора проктологического узла.

— Это ты про Пита?

— Кто такой Пит? Директор проктологического узла?

— Нет, Пит — человек, не знающий страданий.

— Пит у нас — счетовод. Ведет счет женщинам. Может назвать точную дату, когда достиг двузначной цифры, когда дошел до пятидесяти.

— Ну, все мы где-то счетоводы.

— Вот как?

— Да, я хорошо помню, как дошел до цифры «два».

— А у меня было довольно много дробных чисел, если вы меня понимаете.

— Чего уж тут не понять. Вот оно, страдание.

— Нет, это только для Пита страдание. Уязвленное самолюбие. Ему знакомо уязвленное самолюбие и повышенная тревожность. Это самые большие страдания, которые ему известны.

— Нормальный мужик. Он бы мне понравился. Женат?

— Был. Дважды.

— А теперь что?

— Растерялся, немного жалеет себя, немного скучает. Но не более того.

— По твоей теории, он никогда не любил?

— Никогда.

— Но он бы с этим не согласился. Он бы сказал, что любил. И не раз.

— О да, уж он бы сказал, что сто раз.

— Ненавижу двуличие.

— Ах, я не переживу, что сболтнула лишнее.

— Может, это и хорошо.

— Ты о чем?

— Когда веришь, что у тебя была любовь или до сих пор есть. Что тут такого?

— Да то, что это вранье.

— Оставь, пожалуйста. Неужели мы будем мериться добродетелью?

— Только мы познали любовь, ибо мы страдали.

— Я такого не говорила.

— Разве?

— По-твоему, женщины любят больше, чем мужчины?

— В каком смысле «больше» — чаще или сильнее?

— Только мужик способен задать такой вопрос.

— Против природы не попрешь — я и есть злоебучий мужик.

— После застолья у Фила и Джоанны? Ты себе льстишь. Как мы заметили.

— Что мы заметили?

— Господи, что ж нам теперь, мчаться домой и проверять стояк…

— «Стояк» — тоже отвратительное слово.

— Это мне напоминает американские ток-шоу, типа: мы решим все твои эмоциональные и сексуальные проблемы, выставив тебя в студии перед зрителями, а потом зрители разойдутся по домам и будут радоваться, что они — это не ты.

— Типично британская критика.

— Естественно: я же англичанка. Так вот, была там одна женщина, рассказывала, что не задалась у нее семейная жизнь, а может, любовная связь, и будьте уверены, разговор сразу перекинулся на секс; тогда один из так называемых экспертов, наглый выскочка, спрашивает буквально следующее: «У вас бурный оргазм?»

— Обалдеть. Прямо в точку. В точку «джи».

— А она смотрит на этого сексопатолога и говорит, причем с подкупающей скромностью: «Мне кажется, очень бурный».

— Браво. «Так все мы говорим».

— Так на чем мы остановились?

— Я сказал: не стоит осуждать Пита.

— А кто осуждает? Я не осуждаю. Если он достиг отметки «пятьдесят» — снимаю шляпу.

— Как по-твоему, не потому ли Пит бросает женщин, что не может с ними поладить?

— Нет, я считаю, у него просто низкий порог скуки.

— Когда любишь, порога скуки не существует.

— А по-моему, вполне возможно скучать с тем, кого любишь.

— Мне опять пора опасаться темы «Где руки»?

— Что ты кипятишься?

— Непонятно? Я сюда прихожу не для того, чтобы меня подкалывали, а для того, чтобы от души пожрать и выпить.

— «Спой же за ужин».

— «Получишь завтрак…»

— Что я хочу сказать в защиту этого Пита, которого в глаза не видел: возможно, он любил, возможно, был увлечен, но ровно настолько, насколько позволяла его натура, — это не дает повода его презирать.

— Есть люди, которые не могут влюбиться, если вначале не подготовятся по книжкам.

— Хотя бы на один вечер избавь нас от мудрости лягушатников.

— Сейчас уже можно вынуть руки из-под стола?

— Это всегда небезопасно. Вот дело-то в чем.

— А кстати, дело-то в чем?

— Позвольте мне резюмировать. Для тех, кто не понял. Высокое собрание постановило, что британцы слишком беззастенчиво используют слово на букву «п», что мужчины потому говорят о сексе, что неспособны говорить о любви, что женщины и лягушатники разбираются в любви лучше, чем мужи Англии, что любовь — это страдание и что если у мужчины было больше женщин, чем у меня, это пипец, ибо такой негодяй совершенно не способен понять женщину.

— Блестяще, Дик. Есть предложение принять.

— Ты решил принять Дика? Не иначе как ты заделался директором проктологического узла.

— Замолчите, мальчики. От этого резюме веет мужским шовинизмом.

— А ты сможешь предложить нам женское резюме?

— Не горю желанием.

— Ты намекаешь, что резюмировать — презренная мужская забава?

— Не самая одиозная. Хотя в моем резюме было бы отмечено, что мужчины, рассуждая о вещах, которые вызывают у них комплекс неполноценности, становятся пассивно-агресивными.

— «Пассивно-агрессивными»? Ненавижу это слово, или выражение, или что это. Могу предположить, что в девяноста или девяноста пяти случаях из ста оно встречается в женской речи. Мне даже неясен его смысл. Вернее, неясно, какой смысл в него вкладывают.

— А как мы говорили, когда этого выражения еще не было?

— Может, «воспитанный»?

— «Пассивно-агрессивный» относится к психологическому настрою.

— И «воспитанный» тоже. Причем к нормальному настрою.

— Неужели кто-нибудь всерьез считает, что если бы нам сейчас, метафорически выражаясь, подали традиционный портвейн и дамы удалились в гостиную, они бы в своем кругу стали беседовать о любви, а мы в своем — о сексе?

— В детстве, еще ничего не зная о девочках, я мечтал о них точно так же.

— Точно так же, как и о мальчиках?

— Пипец. Конечно нет — точно так же, как о любви и о сексе.

— Не орите. Тише вы.

— Вы согласны, что в чувственной сфере это явление не имеет себе равных? Страстное желание секса и любви, когда ни то ни другое еще не изведано?

— Как сейчас помню. Казалось, вся жизнь… без этого рухнет. Вот что такое страдание.

— Однако эта проблема решилась сама собой. Все мы познали и секс, и любовь, а некоторые даже одновременно.

— А теперь нам пора надеть плащи и двигаться к дому, и там мы познаем либо одно, либо другое, а в следующий раз устроим показ рук.

— Или сокрытие рук.

— Как дети, честное слово.

— Это можно считать пассивно-агрессивным поведением?

— Если будешь напрашиваться, я тебе сейчас покажу, что такое пассивно-агрессивное поведение.

— Не утруждайся, любимая.

— Знаете, сегодня первый вечер, когда я не стремлюсь уйти раньше других.

— Давайте уйдем все вместе — дадим возможность Филу и Джоанне за уборкой перемыть нам косточки.

— Вообще-то мы не имеем такой привычки.

— Честно?

— У нас есть определенный ритуал. Фил убирает со стола, а я загружаю посудомоечную машину. Включаем музыку. Я мою в раковине то, что не влезает в машину, Фил вытирает. Нам некогда сплетничать.

— Какие образцовые хозяева. В самом деле, Тримальхион и миссис Куикли.

— Джо другое имеет в виду: сегодня мы уже наговорились. Перемывать вам косточки будем с утра, когда сядем завтракать. За обедом продолжим. А в этот раз — пожалуй, еще и за ужином.

— Фил, паразит.

— Надеюсь, вы не за рулем.

— Я никому не доверяю рулить. Только себе.

— Ты серьезно?

— Я похож на идиота? Пешком прогуляемся или такси возьмем.

— Но сначала постоим на тротуаре и перемоем вам косточки.

— Скажите честно: это действительно был язык?

— Конечно.

— Но я не ем язык.

Заперев дверь, Фил поставил диск Мадлен Пейру, подкрался сзади к жене и чмокнул в тесемку от фартука, поднялся в темную спальню, осторожно подошел к окну, увидел гостей, стоящих на тротуаре, и дождался, чтобы они рассеялись в темноте.

Вторжение

Когда они с Кэт расстались, он хотел примкнуть к движению «Бродяги», но этот шаг слишком явно выдал бы его тоску. Сразу пошла бы волна:

— Привет, Джефф. Слышал я про ваши дела. Жаль, конечно. Сам-то как?

— Да все нормально. Вот, записался в «Бродяги».

— И правильно сделал.

Он знал, что будет дальше: получаешь очередной номер журнала, смотришь рубрику «Приглашаются все желающие»: сбор в субботу, 12-го, на парковке у методистской церкви (с юго-вост. стороны) в 10.30; с вечера чистишь туристские ботинки, готовишь сэндвич, потом еще один — на всякий случай, прихватываешь заодно второй мандарин и едешь к месту сбора (приказав себе не раскатывать губу) с душевным трепетом. Душа трепещет в ожидании оплеухи. Потом совершаешь однодневный поход, бодро прощаешься с попутчиками, едешь домой и за ужином приканчиваешь невостребованный сэндвич и мандарин. Тоска смертная.

Конечно, он не собирался отказываться от горных прогулок. Почти каждые выходные, почти в любую погоду он выбирался на природу в туристских ботинках, с рюкзаком за спиной, не забывая фляжку с питьевой водой и карту местности. Обходить стороной их общие маршруты он тоже не собирался. Да и потом, что значит «их общие»: это же не собственность; а хоть бы и так — раз пройдя этими путями в одиночку, он мог застолбить их для себя. Она ведь не купила окружную дорогу из Калвера: берегом Дервента, через лесной массив Фроггатт — в Гриндлфорд, по желанию — небольшой крюк до Грауз-Инн с остановкой на обед, потом дальше, мимо круга больших камней, летом скрытого папоротниками, и, наконец, к потрясающему горному ущелью Кербар-Эдж. Все это ей не принадлежало, равно как и никому другому.

Потом он делал запись в блокноте: «2 ч. 45 мин.». Они с Кэт еле-еле укладывались в «3 ч. 30 мин.», а когда сворачивали перекусить в «Грауз», теряли еще полчаса. С возвратом к холостяцкой жизни получаешь, кроме всего прочего, и такое преимущество, как выигрыш во времени. Быстрее ходишь, быстрее добираешься до дому и выпиваешь банку пива, быстрее съедаешь ужин. Секс в режиме самообслуживания тоже заканчивается быстрее. Высвобождается уйма времени — для одиночества. Гони прочь эти мысли, твердил он себе. Не будь слюнтяем; самое большее, что тебе дозволено, — это легкая грусть.

— Я думал, мы поженимся.

— Поэтому мы до сих пор не женаты.

— Не понял.

— То-то и оно.

— Может, объяснишь?

— Нет.

— Почему?

— Потому. Если ты не понимаешь, если я должна тебе объяснять, значит, мы никогда не поженимся.

— Не вижу логики.

— А я не вижу смысла выходить замуж.

Забей, забей, теперь это все в прошлом. С одной стороны, она всегда перекладывала решения на тебя; с другой — считала, что ты ею помыкаешь. С одной стороны, жила с тобой душа в душу, с другой — не желала больше с тобой жить. С одной стороны, верила, что ты будешь хорошим отцом; с другой — не хотела от тебя детей. Это называется «логика»? Забей.

— Добрый день.

Он сам себе удивился. Не в его правилах было здороваться с незнакомыми женщинами в кафетерии. С незнакомыми женщинами он здоровался только на горных тропах, где тебе отвечают улыбкой, кивком или приветственным поднятием альпенштока. На самом-то деле она была ему слегка знакома.

— Вы работаете в банке.

— Точно.

— Линн.

— Верно.

Краткий миг озарения: вспомнился ее пластиковый беджик, виденный за пуленепробиваемым стеклом. Ага, взяла то же, что и он — вегетарианскую лазанью. Не возражаете?.. Конечно, пожалуйста. Свободный столик был только один. И вообще все получилось как бы само собой. Он знал, что она работает в банке; она знала, что он учительствует в школе. Она переехала в этот город всего лишь пару месяцев назад; нет, на Тор еще не поднималась. Интересно, хотя бы кроссовки есть у нее?

В следующее воскресенье она пришла в джинсах и в свитере; когда он достал из багажника туристские ботинки и надел ярко-красную ветровку «гортекс» на сетчатой подкладке, она слегка растерялась и слегка встревожилась.

— Вам понадобится вода.

— В самом деле?

— Иначе придется пить из одной фляжки. Она кивнула; они отправились в путь. Дорога сразу шла в гору; панорама ширилась, открывая взгляду и ее банк, и его школу. Он предоставил ей задавать темп. Шла она легко. Его так и подмывало спросить, сколько ей лет, посещает ли она спортзал, и сказать, что она, оказывается, гораздо выше ростом, чем он представлял, видя ее за стеклом. Вместо этого он указывал на развалины старого шиферного завода, на породистых овец (джейкобы, что ли?), которых стал разводить Джим Хендерсон, когда на юге страны появился спрос на баранину без привкуса баранины: покупатели готовы были платить любую цену.

На полпути к вершине их накрыло мелким дождиком; ему не давало покоя, что в своих кроссовках она могла поскользнуться на мокрой глине. Расстегнув рюкзак, он достал для нее непромокаемую накидку. Она приняла ее как должное, будто ничего другого и не ожидала. Его это подкупило. Тем более что она даже не стала выяснять, чья это вещь и кто ее носил.

Он протянул ей фляжку с водой; она сделала несколько глотков и вытерла горловину.

— А что еще у вас припасено?

— Сэндвичи, мандарины. Можем, кстати, повернуть назад.

— Пожалуй. Но у вас, наверное, есть и непромокаемые штаны, жуткие такие.

— Чего нет, того нет.

Естественно, они лежали у него в рюкзаке. Причем две пары — его собственные и те, что остались от Кэт. Внутренний голос, наглый и робкий одновременно, порывался сказать: «Вообще-то я предпочитаю трусы-боксеры с ширинкой на одной пуговице».

Когда они несколько раз переспали, он повел ее в магазин походного снаряжения. Выбрали ей ботинки, «Брэшер суперлайтс», она примерила, походила перед зеркалом, изобразила чечетку, и он подумал: как обалденно сексапильны женские ножки в туристских ботинках. Еще взяли три пары эргономических носков для активного отдыха, амортизирующих давление на стопу, и она вытаращила глаза, узнав, что носки бывают на правую и на левую ногу — как обувь. К ним требовались три пары простых тонких носков. Подобрали небольшой рюкзак (каркасный, уточнил здоровяк-продавец), но тут Джефф почувствовал, что его дружок потерял всякое терпение. Линн уже была проинструктирована, как подгонять по фигуре поясник, регулировать лямки, затягивать верхнюю стропу; теперь качок-продавец фамильярно поглаживал на ней рюкзак и без нужды поддергивал его вверх-вниз.

— И еще фляжку для воды, — сурово потребовал Джефф, чтобы положить этому конец.

Они нашли темно-зеленую штормовку, которая оттеняла ее полыхающие волосы; он специально выждал, чтобы Качок предложил еще непромокаемые штаны и был осмеян. У кассы Джефф достал кредитку.

— Нет, ни в коем случае.

— Почему? Мне будет приятно.

— С какой стати?

— Мне приятно. Наверняка у тебя скоро день рождения. Подозреваю, что в ближайшие двенадцать месяцев.

— Ну, спасибо, — выговорила Линн, но он заметил, что ей не по себе. — Тогда к моему дню рождения ты все это упакуешь заново, договорились?

— Больше того. Я особым образом начищу твои «брэшеры». Да, кстати, — сказал он кассиру, — мы еще возьмем крем для обуви. «Классический» коричневый, пожалуйста.

Перед следующей вылазкой он обработал ее ботинки кремом, чтобы оживить цвет и улучшить водоотталкивающие свойства. Засунув руки в пахнущие новенькой кожей «брэшеры», он еще раз отметил, как и тогда, в магазине, что нога у нее на полразмера меньше, чем у Кэт. На полразмера? По ощущениям, он бы сказал, что на целый.

Они посетили достопримечательности горной деревушки Хэзерсейдж и часовню пятнадцатого века в Пэдли; историческую усадьбу Колк-Эбби и старинное имение Стонтон-Хэролд; отмахали вверх по реке Дав до каменных домиков Миллдейла и вдоль реки Лэткилл от мельничного пруда в Олпорте до каменоломни Риклоу, вдоль русла Кромфордского канала и по высокогорной тропе «Хай-пик». Из курортного городка Хоуп они поднялись на Луз-Хилл, прошли, как он объяснил, по самой живописной гряде всего Скалистого края до вершины холма Мэм-Тор, облюбованного парапланеристами: эти здоровенные мужики лезли в гору с необъятными рюкзаками, а там раскладывали свои цветные полотна, как простыни, на травянистом склоне и ловили восходящий поток, чтобы оторваться от земли и воспарить к небесам.

— Здорово, правда? — сказала она. — Не хочешь попробовать?

Джефф подумал, что в больницах полно людей с переломом позвоночника — частично или полностью парализованных. Подумал о столкновениях с легкими спортивными самолетами. О том, что, не справившись с ветром, недолго улететь в облака, приземлиться где-нибудь у черта на рогах и с перепугу обделаться. Что надежней все-таки ступать ботинками по твердой земле, сверяясь с картой.

— Да как-то так, — промямлил он.

В его понимании, свобода не требовала отрыва от земли. Он рассказал ей о массовой акции тридцатых годов прошлого века, когда из Манчестера в Киндер-Скаут приехали сотни туристов и скалолазов, которые вторглись в охотничьи угодья герцога Девонширского в знак протеста против ограничения доступа к местам отдыха; выступление проходило без эксцессов, пока пьяный егерь не застрелился из собственного ружья; результатом этого вторжения стало создание национальных парков и открытие дорог для прохода по частным владениям; организатор акции не так давно умер, но в доме престарелых при методистской церкви до сих пор жил один из активистов, которому стукнуло сто три года. Джефф считал, что эта акция принесла несравнимо больше пользы, чем отрыв от земли какого-нибудь чокнутого парапланериста.

— Почему же власти не пресекли такое вторжение?

— Вернее будет сказать, не просекли. — Джефф был доволен этой маленькой поправкой.

— Но ведь это была частная территория?

— Номинально — да. Исторически — наверное, нет.

— Ты, случайно, не социалист?

— Я поддерживаю право на свободу передвижения, — ответил он уклончиво.

Ему не хотелось лезть на рожон.

— Понятно. Я, в принципе, не возражаю. Мне без разницы.

— А сама ты за кого?

— Я на выборы не хожу.

Собравшись с духом, он признался:

— А я — за лейбористов.

— Заметно.

В своем походном блокноте он отмечал каждый пройденный ими маршрут, число, погодные условия, время, а в конце красным цветом выводил «Л» — Линн. В противоположность синему «К» — Кэт. Хронометраж оказывался примерно одинаковым, независимо от инициалов.

Не подарить ли ей альпеншток? Ему не хотелось быть навязчивым: она отвечала отказом на все его предложения купить ей нормальную походную шляпу с полями, хотя он растолковал ей все плюсы и минусы. Минусов, собственно, не было. Уж лучше ходить с непокрытой головой, чем в бейсболке. Он вообще не воспринимал туристов в бейсболках — хоть мужчин, хоть женщин.

Он бы охотно купил ей компас. Правда, у него был свой, да и тот практически ни разу не понадобился. Если бы его угораздило сломать ногу, он бы, превозмогая боль, наметил ей в качестве ориентира полуразрушенную овчарню, показал, как ориентировать инструмент и прокладывать курс, чтобы все время двигаться через вересковую пустошь на северо-северо-восток, и она вполне обошлась бы его компасом. Да, один компас на двоих — это правильно. Даже, можно сказать, символично.

Круговой маршрут на Киндер-Даунфолл начинался от парковки в Боуден-Бридж: они миновали водохранилище и Пеннинской тропой поднялись к ущелью Даунфолл; дойдя до развилки, свернули в сторону Ред-Брук, а на спуске прошли мимо Танстед-Хауса и карьера Киндерстоунз. Он сообщил ей, что здесь очень высока среднегодовая норма осадков, а потому в морозную погоду ущелье превращается в каскад сосулек. Одна из красот зимнего маршрута.

Она не отвечала. Ну, все равно, если зимой подниматься на высоту две тысячи футов, нужно будет купить для нее флисовую куртку. Дома у него сохранился журнал «Пешие походы», где были опубликованы сравнительные характеристики флисовых курток.

На стоянке он посмотрел на часы.

— Мы куда-то опаздываем?

— Нет, просто веду хронометраж. Четыре с четвертью.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, потому что я с тобой.

И еще потому, что за четыре с четвертью они проходили этот маршрут с Кэт, а она, что ни говори, была в отличной спортивной форме.

Линн закурила «Силк кат» — после каждого восхождения повторялось одно и то же. Курила она мало, и он ее не одергивал, хотя считал, что это дурацкая привычка. Сначала укрепляешь сердечно-сосудистую систему, а потом… Но педагогический опыт подсказывал ему, когда нужно проявлять твердость, а когда лучше действовать исподволь.

— Можем после Рождества опять туда наведаться. Под Новый год.

Да, как раз будет повод сделать ей подарок — флисовую куртку.

Покосившись на него, она только затянулась сигаретой.

— Если установится морозная погода. Чтобы сосульки были.

— Джефф, — сказала она. — Это нарушение моего личного пространства.

— Я просто…

— Ты вторгаешься в мое личное пространство.

— Прошу прощения, мисс герцог Девонширский.

Юмор она не оценила, и на обратном пути они почти не разговаривали. Наверное, в этот раз он взял слишком высокий темп. Подъем был нешуточный, на тысячу футов, если не выше.

Он поставил в духовку две пиццы, накрыл на стол, взял банку пива и уже поддел язычок, когда она заговорила:

— Сейчас у нас июнь. А познакомились мы когда… в феврале?

— Двадцать девятого января, — машинально выдал он, как будто поправлял ученика, ляпнувшего наобум, что битва при Гастингсе произошла в тысяча семьдесят девятом году.

— Двадцать девятого января, — повторила она. — Послушай, я, видимо, не буду встречать с тобой Рождество.

— Конечно. У тебя же есть родня.

— Не в этом дело. Родня у меня, конечно, есть. Дело в том, что Рождество может меня подкосить.

Когда Джефф, не склонный к предвзятым суждениям, сталкивался с откровенно женской логикой, он умолкал. Только что ты шагал по горной тропе, не чувствуя веса рюкзака, — и вдруг заплутал в дебрях, утратил ориентиры, растерялся в тумане, увяз в болоте.

Но она больше ничего не сказала, и он решил прийти ей на помощь.

— Я и сам Рождество не особенно люблю. Сплошное обжорство и пьянство. Но все же…

— Как знать, что со мной станется к Рождеству.

— Опасаешься, что тебя переведут в другой филиал?

— Джефф, послушай меня. Мы с тобой познакомились в январе, ты правильно сказал. Пока все… очень мило. Мне хорошо, ну, неплохо…

— Понял. Ясно. — Опять та же история, опять тупик. — Ясно, что ничего не ясно. Надо жар посильнее включить. Для хрустящей корочки. — Он глотнул пива.

— Все дело в том…

— Не говори. Сам знаю. Я понял. — Он хотел добавить «мисс герцог Девонширский», но сдержался, а потом, обдумывая этот разговор, подумал, что это вряд ли смогло бы разрядить обстановку.

В сентябре по его настоянию она на один день отпросилась с работы, чтобы вместе с ним пройти маршрут из Калвера. По выходным на эскарпе Кербар-Эдж яблоку негде упасть — повсюду толпы туристов и скалолазов.

Оставив машину в тупике у Бридж-Инн, они двинулись в путь, и вскоре на другом берегу Дервента показался городок Калвер-Милл.

— Считается, что здешнюю фабрику построил Ричард Аркрайт, — сообщил он. — Если не ошибаюсь, в тысяча семьсот восемьдесят пятом.

— Только фабрики уже нет.

— Да, как видишь. Из нее сделали бизнес-центр. Или жилой дом. А может, и то и другое.

Они прошагали вдоль реки, миновали плотину, прошли через деревню Фроггатт, потом через лес и добрались до Гриндлфорда. На опушке леса их встретило солнце, хотя и по-осеннему неяркое, и он порадовался, что защищен туристской шляпой с полями. Линн по-прежнему не желала обзавестись такой же, и он решил отложить этот вопрос до весны. За лето ее лицо покрылось загаром, и веснушки проступили еще ярче, чем во время их первой встречи.

Из Гриндлфорда тропа шла круто вверх; Линн не роптала; затем он повел ее полем в «Грауз-Инн». Они присели за стойку и заказали по сэндвичу. Потом бармен пробормотал себе под нос: «Кофе?» Она ответила «да», а он — «нет». На маршруте пить кофе не рекомендуется. Можно только глотнуть воды, чтобы не допустить обезвоживания организма. Кофе — тонизирующий напиток; какого же ч… какого же человека не бодрит горный воздух, без всяких стимуляторов. Спиртное — просто идиотизм. А ведь ему доводилось видеть туристов, которые на маршруте даже забивали косяк.

Он рассказал ей пару таких случаев, но, видимо, напрасно, потому что она выговорила: «Надеюсь, кофе я могу выпить?» — и закурила «Силк кат». Не дожидаясь конца прогулки. И подняла на него глаза.

— Что?

— Я ничего не сказал.

— И не надо.

Джефф вздохнул.

— Забыл показать тебе дорожный указатель на подходе к Гриндлфорду. Памятник старины. Ему почти сто лет. На весь Скалистый край таких раз-два и обчелся.

Она выпустила дым прямо ему в лицо; похоже, нарочно.

— Да, кстати, я где-то читал, что сигареты с низким содержанием никотина вредят здоровью не меньше крепких, так как человек затягивается глубже обычного, чтобы вдохнуть никотин, а потому в организм попадает больше токсинов.

— Что ж, тогда вернусь к легким «Мальборо».

Они продолжили путь, вышли на ту же тропу, пересекли какую-то проезжую дорогу и возле указателя «Истерн-Мурс» повернули налево.

— Это здесь находится кромлех бронзового века?

— Очевидно.

— Как это понимать?

Упрек справедливый. Но с другой стороны, зачем переламывать свои речевые привычки? Ему тридцать один год; у него есть свои мнения, есть кругозор.

— Кромлех вот-вот появится слева. Но сейчас, по-моему, не лучшее время для осмотра.

— Не лучшее время?

— Он весь в зарослях папоротника.

— То есть плохо видно?

— Нет, я не о том. Понимаешь, лучше осмотреть его в другое время года. Тут дело такое: с августа по октябрь в папоротники заходить не рекомендуется. Даже с наветренной стороны лучше к ним не приближаться.

— Сейчас последует лекция, да?

— Ну, раз уж ты сама спросила. За десять минут нахождения в зарослях папоротника в организм попадает до пятидесяти тысяч спор. Из-за своей величины они не проникают в легкие, а оседают в желудке. Опыты на животных показали, что это может стать причиной онкологических заболеваний.

— Коровам здорово повезло, что они при этом не курят.

— А кроме того, в папоротниках водятся клещи, которые переносят болезнь Лайма, вызывающую…

— При чем тут это?

— Да при том, что если уж тебя так тянет в папоротники, надо заправить брюки в ботинки, раскатать рукава, застегнуть манжеты и надеть маску.

— Маску?

— Специальную, производства фирмы «Респро». — Ну в самом деле, задала вопрос — получи ответ. — Так называемую «бандитскую».

Убедившись, что объяснения закончены, она сказала:

— Спасибо. Дай-ка мне носовой платок.

Она заправила брюки в ботинки, раскатала рукава, застегнула манжеты, по-бандитски завязала ниже глаз носовой платок и шагнула в заросли. Он остался ждать с подветренной стороны. Другой способ себя обезопасить — купить средство от клещей и опрыскать брюки и носки. От прямого контакта клещи погибают. Сам он, правда, не проверял. Не было случая.

Когда она вернулась, они молча пошли дальше по гравелитовой кромке ущелья, то ли Фроггатт-Эдж, то ли Кербар-Эдж, а может, это одно и то же, но сейчас мысли его были о другом. Дерн под ногами пружинил и подходил прямо к обрыву — высотой, похоже, более сотни метров. Удивительное дело: этот маршрут всегда преодолевается как-то незаметно — и вот ты уже стоишь на головокружительной высоте, за много миль от солнечной долины с игрушечными деревушками. Спрашивается, на кой черт нужен параплан, если сюда можно добраться на своих двоих? Раньше в этой местности были каменоломни, которые обеспечивали всю страну мельничными жерновами. Но он решил об этом не упоминать.

Это было его любимое место. В свое время, впервые поднявшись на вершину, он так же разглядывал протянувшуюся внизу долину и на многие мили вокруг не видел ни одной живой души, как вдруг у его ног возникла башка в шлеме, и откуда ни возьмись на кромку выполз бородатый скалолаз. Бывают в жизни злые шутки, верно? Скалолазы, спелеологи, планеристы. Люди почему-то считают, что в воздухе ты свободен, как птица. Ни фига. Там есть свои правила, как везде. Вот Линн, с его точки зрения, сейчас стояла в опасной близости от обрыва.

Но Джефф ничего не сказал. И даже, как ни странно, ничего не почувствовал. Разве что сбился с мысли, но это явление временное. Даже не оглянувшись в ее сторону, он продолжил путь. Еще полмили по каменистой кромке, потом довольно крутой спуск в Калвер. Мысли его были заняты учебными планами на следующую неделю, но тут до него донесся ее крик.

Он бросился назад; рюкзак толкал его в спину, во фляжке нетерпеливо булькала вода.

— Боже мой, ты цела? Ногу подвернула? Надо было тебя предупредить — тут полно кроличьих нор.

Но она уставилась на него без всякого выражения. Видимо, в шоке.

— Ушиблась?

— Нет.

— Лодыжку вывихнула?

— Нет.

Он посмотрел на ее «брэшеры»: отверстия для шнурков забиты папоротником, от утреннего глянца не осталось и следа.

— Извини, не понял.

— Чего?

— Почему ты кричала.

— Захотела — и все.

Ну вот, опять двадцать пять.

— Так… и почему же ты этого захотела?

— Потому.

Нет, как же так, он, должно быть, недослышал или недопонял.

— Ты прости, я, наверное, тебя загнал…

— Говорю же, со мной ничего не случилось.

— Тогда, может быть…

— Сколько раз повторять: захотела — и все.

Они свернули от кромки обрыва, в молчании продолжили спуск и наконец добрались до машины. Там он принялся расшнуровывать ботинки, а она закурила. Нет, простите, конечно, но такие случаи нельзя оставлять без внимания.

— Это было как-то связано со мной?

— Нет, это было связано только со мной. Ведь не ты закричал, а я.

— Тебе опять этого хочется? Вот прямо сейчас?

— Чего именно?

— Ну, если тебе опять захочется кричать, с чем это может быть связано?

— Джефф, это может быть связано с тем, что мне захочется кричать.

— И как ты думаешь, когда у тебя появится такое желание?

На этот вопрос она не ответила, чем не удивила ни себя, ни Джеффа. Она затоптала окурок подошвой «брэшера» и тоже стала развязывать шнурки, стряхивая на асфальт веточки папоротника.

«4 ч., вкл. обед в Гр., — записал он в походном блокноте. — Погода ясная». В правой колонке, под непрерывным столбцом красных «Л», прибавилась еще одна такая же буква. В ту ночь он засыпал, растянувшись на кровати по диагонали — и очень даже неплохо, подумалось ему. Наутро, во время завтрака, он полистал журнал «Пешие походы» и стал заполнять бланк для вступления в ассоциацию «Бродяги». Там говорилось, что вступительный взнос можно оплатить либо чеком, либо прямым списанием со счета. Немного поразмыслив, он выбрал прямое списание со счета.

У Фила и Джоанны: 4

Один из пяти

Был еще только конец октября, но Фил вознамерился растопить камин яблоневыми поленьями, привезенными из деревни. Тяга в давно не чищенном дымоходе оказалась никудышной, и от этого в комнату то и дело приплывал ароматный дым. Мы в который раз обсудили и бонусы для банкиров, и постоянные трудности Обамы, и тот факт, что мэр Лондона, кажется, не списал автобусы гармошкой, а теперь едва ли не с облегчением переключились на новую столешницу Джоанны, изготовленную из массива клена.

— Нет, выглядит отлично и прослужит долго.

— Прямо как мы сами.

— Часто приходится смазывать?

— Формула успеха: в течение первой недели — каждый день; потом в течение месяца — раз в неделю; потом в течение года — раз в месяц, а дальше как получится.

— Похоже на формулу секса в браке.

— Дик, ты скотина.

— Неудивительно, что ты столько раз вступал в брак, дружище.

— Если уж на то пошло…

— Тебе не кажется, что это самое зловещее выражение в английском языке — «если уж на то пошло»?

— …не пора ли нам отчитаться о домашнем задании, полученном в прошлый раз?

— Домашнее задание?

— Вернувшись из гостей, покувыркаться в койке.

— А нам задавали? Не помню такого.

— Ой, замнем для ясности.

— Кстати, никто не возражает, если сегодня мы в порядке исключения введем мораторий на разговоры о сексе?

— Только с условием, что вы ответите на один вопрос. Согласны ли вы, что люди — присутствующие не в счет — врут о сексе больше, нежели о чем-либо другом?

— Разве это так?

— По неподтвержденным данным.

— Насколько я знаю, и по научно подтвержденным — тоже.

— То есть, по-твоему, участники опроса признавались, что солгали о сексе в предыдущем анкетировании?

— Ну, свидетелей же нету, правда?

— А если у них был доггинг?

— Доггинг?

— Неужели у вас в Штатах такое не практикуется, Ларри? Когда парочка занимается сексом в припаркованной машине или в общественном месте, где любой может подкрасться и поглазеть. Старый добрый английский обычай, как танец в костюмах Робин Гуда и его друзей.

— Ну разве что в Западной Виргинии…

— Все, мальчики, достаточно.

— Если вдуматься: почему мы должны верить, что опрошенные говорят правду?

— А как вообще узнать, что есть правда?

— Это возвышенно-философский вопрос?

— Скорее, низменно-практический. По большому счету. Как мы можем говорить о чем бы то ни было с полной уверенностью? Помню, однажды по радио какой-то знаток разглагольствовал о начале Второй мировой войны и пришел к выводу, что с уверенностью можно утверждать лишь одно: «Нечто имело место». У меня челюсть отвисла.

— Да уж. Если так рассуждать, недолго усомниться в уничтожении шести миллионов евреев. Или договориться до того, что фотографии высадки на Луну были фальшивкой, потому что на них, видите ли, заметна какая-то тень, которой якобы там быть не могло. Или что теракты одиннадцатого сентября были спланированы администрацией Буша.

— Только фашисты отрицают первое, и только параноики утверждают второе.

— А теракты одиннадцатого сентября не могли быть спланированы администрацией Буша по той простой причине, что они удались.

— Ларри неплохо ассимилировался: уже цинично острит на эту тему. Поздравляю.

— С волками жить…

— Нет, меня другое интересует: почему мы, не фашисты и не параноики, верим в то, во что верим?

— А во что мы верим?

— Да во все подряд, начиная с того, что дважды два — четыре, и заканчивая верой в Отца нашего небесного и в справедливое устройство мира.

— Но мы не верим в справедливое устройство мира и в Отца нашего небесного. Наоборот.

— Тогда почему мы считаем наоборот?

— Может, потому что сами нашли для себя решение, а может, потому что прислушались к специалистам.

— Но почему мы прислушиваемся к одним специалистам, а не к другим?

— Потому что мы им доверяем.

— А почему мы им доверяем?

— Ну, я доверяю Галилею больше, чем Папе Римскому, а потому верю, что Земля вращается вокруг Солнца.

— Однако мы доверяем не лично Галилею — по той простой причине, что никто из нас не читал доказательств его теории. Вот в чем загвоздка. Кому, чему мы доверяем — на самом деле мы доверяем посредникам-специалистам.

— Которые, возможно, даже более сведущи, чем Галилей.

— Вот парадокс. Читаем мы газету — и почти всему верим. Но при этом каждый опрос общественного мнения показывает, что журналистов считают людьми, не заслуживающими доверия. Их ставят на одну доску с агентами по недвижимости.

— Конечно, некоторые газеты врут. Но мы таких не читаем.

— Кто-то высказал гениальную мысль: любая фраза, начинающаяся словами «Один человек из пяти думает то-то или считает так-то» подозрительна по определению. А наибольшее подозрение вызывают фразы типа «Вероятно, как минимум один из пяти…»

— И кто же этот гений?

— Журналист какой-то.

— Вы читали, что пишут о камерах видеонаблюдения? В том смысле, что в Британии на душу населения их приходится больше, чем в любой другой стране мира? Это ни для кого не секрет, правда? Так вот, один журналист решил это опровергнуть: заявил, что это все чушь и паранойя, и привел доказательства — или, по крайней мере, попытался. Но мне лично он ровным счетом ничего не доказал, потому что он — из тех журналюг, с которыми я заведомо не согласен ни в одном вопросе. Поэтому я ему не поверил, хотя, возможно, он был прав. А позднее у меня возникли сомнения: не потому ли я ему не верю, что согласен и дальше жить в стране с самым большим количеством камер видеонаблюдения? А почему, собственно? Потому, что это дает ощущение безопасности, или потому, что я не против быть чуточку параноиком?

— Так где же та точка, та граница, за которой здравомыслящие люди перестают воспринимать истину и начинают сомневаться?

— А разве избыток доказательств не порождает сомнение?

— Муж, например, всегда подозревает первым, а узнает последним.

— И жена — точно так же.

— Mutatis mutandis[5].

— In propria persona[6].

— Вот вам еще одна черта британцев. Точнее, британцев вашего круга. Любите вы изъясняться по-латыни.

— Разве?

— По-моему, да. Homo homini lupus[7].

— Et tu, Brute[8].

— Если ты думаешь, что мы кичимся своей образованностью, то ты ошибаешься. Это мы от безнадежности. Мы, вероятно, — последнее поколение, вставляющее в речь латинские крылатые слова. Даже в кроссвордах из «Таймс» античная тематика больше не фигурирует. Равно как и шекспировские цитаты. Когда мы умрем, никто не скажет: «Quis custodiet ipsos custodes?»[9]

— Какая потеря, не правда ли?

— Я не врубаюсь: ты иронизируешь или как?

— Я и сам не врубаюсь.

— Какой британский генерал во время индийской кампании, захватив провинцию Синд, отправил в главный штаб телеграмму из одного слова? «Peccavi»… Ага, на лицах ни проблеска мысли. По-латыни это значит: «Я согрешил».

— Лично я очень рада, что те времена остались позади.

— Ты бы, наверное, предпочла «Миссия выполнена» или как там теперь говорят.

— Нет, просто я терпеть не могу империалистический треп на темы убийства.

— Ничего, что я по-латыни?

— Так. Стремительно возвращаясь к Галилею. Тот факт, что Земля вращается вокруг Солнца, получил точное подтверждение. А факт климатических изменений?

— Мы все в них верим, согласитесь.

— Помните, Рейган сказал, что деревья выделяют углекислый газ, и на секвойях тут же появились таблички со словами «Простите» и «Это моя вина»?

— «Я согрешила».

— Вот-вот.

— Но Рейган вообще был на редкость доверчив, правда? Он даже уверовал, что во время войны освобождал пленных из концлагеря, тогда как на самом деле торчал в Голливуде и снимался в агитках.

— Позволь тебе напомнить, что на фоне Буша Рейган стал смотреться гораздо лучше — прямо хоть куда.

— О Рейгане говорили, что он прост, но не глуп.

— Хорошо сказано.

— Ничего хорошего. Софистика, манипуляция сознанием. Говорю «прост», подразумеваю «глуп».

— Итак, мы верим, что климат меняется?

— Верим.

— Естественно.

— А верим ли мы, к примеру, что ученые могут никуда не торопиться и спокойно искать решение проблемы, или же верим в то, что балансируем на краю пропасти и по прошествии двух, пяти, десяти лет будет слишком поздно, или же считаем, что уже сорвались в пропасть и катимся в преисподнюю?

— Мы верим во второй вариант, не так ли? Поэтому и стараемся сократить выбросы углекислого газа, проверяем теплоизоляцию домов, сортируем мусор.

— Как сортировка мусора влияет на глобальное потепление?

— Ты еще спрашиваешь?

— Просто мы начали сортировать мусор лет двадцать назад, но тогда никто слыхом не слыхивал о глобальном потеплении.

— Когда мы вечером едем через центр Лондона и видим все эти высоченные бизнес-центры, сверкающие огнями, я начинаю думать: стоит ли париться из-за невыключенного телика или компьютера.

— Важна каждая мелочь.

— Но чем крупнее эта мелочь, тем серьезней последствия.

— Вы видели удручающую статистику за один из прошлых месяцев? В Индии примерно семьдесят процентов пассажиров на внутренних рейсах впервые в жизни летят самолетом и при этом пользуются услугами самых дешевых авиалиний.

— Имеют право. Мы и сами так поступали. Да и сейчас почти все так делают, разве нет?

— Хочешь сказать, что в угоду ложно понятой справедливости мы должны позволить всем и каждому осквернять, загрязнять и отравлять углеродом атмосферу, как это делали мы, и только после этого у нас будет моральное право требовать прекращения этого безобразия?

— Я этого не говорю. Просто не нам их поучать, вот и все.

— Знаете, что представляется мне верхом аморальности, вот уже лет двадцать? Торговля квотами на вредные выбросы. Отвратительно.

— А теперь все хором…

— Ненавижу двуличие.

— Какие же вы злые. А ты — хуже всех, Дик.

— Меня на самом деле бесит один момент. Сортируешь свой мусор по разным ящикам, а потом приезжает мусороуборочная машина — и наши ящики сваливают в контейнеры как попало, вперемешку.

— Но если мы считаем, что стоим на краю пропасти, как мы расцениваем шансы на достижение согласия в мировом масштабе?

— «Вероятно, как минимум один из пяти»?

— Эгоизм. Вот что правит миром. Люди выбирают то, что выгодно для них самих. И для грядущих поколений.

— Грядущие поколения не выбирают нынешних политиков.

— Кто-то сказал: «Что грядущие поколения сделали для меня лично?»

— Но политики знают, что избирателей волнует судьба молодого поколения. И у большинства политиков есть дети.

— Признавая эгоизм главной движущей силой, нельзя упускать из виду дистанцию между реальными проявлениями эгоизма и тем смыслом, который мы вкладываем в это слово.

— А также между эгоизмом сиюминутным и долгосрочным.

— Это Кейнс?

— Где?

— Тот, кто задался вопросом о грядущих поколениях.

— Считается, что либо он, либо Оливер Уэнделл Холмс, либо судья Лернед Хэнд, либо Нубар Гюльбенкян.

— Кто, что — ничего не понимаю.

— А вы смотрели передачу о французских производителях шампанского, которые подумывают перебраться в Англию, потому что у них на родине виноградники скоро выродятся от жары?

— А вот во времена Римской империи…

— Знаем, знаем, вдоль Адрианова вала зеленели виноградники. Ты постоянно об этом твердишь, мистер Винный Повторяла.

— Серьезно? Ну, ничего страшного, вам не вредно послушать. Откуда происходят эти повторы? От хода природы.

— Эти повторы — отходы природы.

— Мы и сами кое-что почитываем. Видели в газете карту глобального потепления? Считается, что увеличение температуры на четыре градуса будет иметь роковые последствия: на большей части Африки начнутся засухи, циклоны, эпидемии, подъем уровня моря; а Нидерланды и юго-восток Англии вообще уйдут под воду.

— Может, голландцы что-нибудь придумают? В прошлом у них неплохо получалось.

— И когда же нас ждут эти катаклизмы?

— Если сейчас не принять меры, то к две тысячи шестидесятому году температура поднимется на четыре градуса.

— Вот как.

— Знаете… боюсь, вы меня побьете за эти слова… но иногда так восхитительно почувствовать свою принадлежность к последнему поколению.

— То есть как это — к последнему?

— К последнему, которое употребляет латинские выражения. Sunt lacrimae rerum[10].

— При том, как наследило в истории двуногое животное, трудно поверить, что мы и в этот раз сумеем выкарабкаться. Поэтому — да, последнее поколение, не знавшее ни хлопот, ни забот.

— Не понимаю, как у тебя язык повернулся. А события одиннадцатого сентября, терроризм, СПИД и еще…

— Свиной грипп.

— Да, но это локальные проблемы, не столь значительные в долгосрочной перспективе.

— В долгосрочной перспективе мы все умрем — вот это уж точно Кейнс.

— А что ты скажешь о «грязных» бомбах и ядерной войне на Ближнем Востоке?

— Локальные, локальные проблемы. Я говорю о другом: у меня есть ощущение, что мир пошел вразнос, время упущено, сделать ничего нельзя…

— Мы уже сорвались в пропасть…

— …и если в прошлом люди смотрели вперед и предвидели расцвет цивилизации, открытие новых континентов, приобщение к тайнам Вселенной, то мы с вами, глядя вперед, видим перед собой откат к прошлому и неизбежное катастрофическое падение, в результате которого «хомо» вновь станет «люпусом». Откуда пришли, туда и вернулись.

— Блин, опять эти мрачные пророчества.

— Но ты сказал — восхитительно. Чем восхищаться-то, если мир горит синим пламенем?

— Тем, что мир, пока не вспыхнул или пока мы не понимали, что он вот-вот вспыхнет, принадлежал тебе, нам. Мы во многом похожи на поколение, знавшее мир до тысяча девятьсот четырнадцатого года, только наша участь стократ трагичнее. Нам теперь остается лишь одно — как это называется? — управляемое падение.

— Значит, ты предлагаешь забить на сортировку мусора?

— Ни в коем случае. Я вышколен не хуже других. Но мне все-таки близка позиция Нерона. Я тоже готов играть на скрипке, пока горит Рим.

— Неужели мы действительно верим, что он так себя вел? Это напоминает те знаменитые высказывания, которых никто никогда не высказывал.

— Почему же? Разве современники не оставили свидетельств того, что Нерон играл на скрипке? Светоний, например?

— Res ipsa loquitur[11].

— Тони, уймись.

— Я и не знала, что в Древнем Риме уже были скрипки.

— Джоанна, наконец-то реплика по существу.

— А Страдивариус — это древнеримское имя? Звучит похоже.

— Удивительно, как мало у нас знаний.

— Или наоборот: как много у нас знаний и как мало к ним доверия.

— Кто это признавался, что исповедует твердые принципы, которым слабо следует?

— Сдаюсь.

— Я и сама не знаю. Просто к слову.

— Знаете, наш муниципалитет докатился до того, что набрал целый штат сыщиков-мусорщиков. Можете себе такое представить?

— Нет, не можем. Расскажи, чем они занимаются.

— Ходят кругами вокруг мусорных бачков и проверяют, сколько чего ты отдаешь в переработку…

— Прямо во двор лезут? Засудить бы этих гадов за вторжение на частную территорию.

— …а если, скажем, обнаружится, что ты выбросил маловато консервных банок, тебе под дверь начнут совать прокламашки — перевоспитывать.

— Какая наглость. На медицину денег не хватает, а тут…

— Вот с чем Британия подойдет к Судному дню. Сыщики будут вламываться к тебе в дом и проверять, не забыл ли ты выключить телевизор.

— В наших бачках они вряд ли найдут много жестянок — мы консервы стараемся не покупать. В них полно соли, консервантов и всяких гадостей.

— Ну-ну. Когда сыщики тебя прижмут, ты готова будешь скупать эти банки и выбрасывать содержимое, лишь бы только выполнить норму.

— А нельзя заменить этих сыщиков дополнительными камерами видеонаблюдения?

— Кажется, мы уходим от темы?

— Нам не привыкать.

— Страдивари.

— Прошу прощения?

— Страдивариус — это инструмент, а Страдивари — мастер.

— Ясно. Предельно ясно.

— В молодости мне было ненавистно, что миром правят старики — оторванные от реальности, увязшие в прошлом. А теперь политики так чертовски молоды, что оторваны от реальности в обратном смысле, и мне это уже скорее боязно, чем ненавистно, потому как они еще жизни не знают.

— В молодости я любила короткие повести, а теперь, когда времени остается все меньше, ловлю себя на том, что выбираю длинные романы. Кто-нибудь может это объяснить?

— Неосознанный самообман. Часть извилин притворяется, будто у тебя еще полно времени.

— В молодости, когда я начал слушать симфоническую музыку, мне нравились быстрые части, а медленные нагоняли тоску. Сидел и думал: принудиловка. Теперь все наоборот. Предпочитаю медленные.

— Возможно, это связано с замедлением кровообращения.

— А оно замедляется? Любопытно.

— Если это и неправда, то хорошо придумано.

— Очередной факт, которого мы не знаем.

— Если и не замедляется, то это метафора, а она, как таковая, правдива.

— Хорошо бы и глобальное потепление было только метафорой.

— Медленные части немедленно берут за душу. В том-то и штука. В других частях — грохот, бравурность, интродукция, кульминация. А медленная часть — это чистые эмоции. Элегичность, ощущение скоротечности времени, неминуемость утраты — вот что такое медленные части.

— Фил в этом разбирается?

— В столь поздний час я во всем разбираюсь.

— Но почему с возрастом мы становимся такими чувствительными? Потому что эмоции сделались более глубокими?

— По молодости лет нас вдохновляли и волновали быстрые части.

— Ты хочешь сказать, что эмоции бурлят у всех, но в разном возрасте выплескиваются в разных направлениях?

— По-видимому, именно это я и хочу сказать.

— Однако в молодости наши эмоции, несомненно, сильнее — влюбленность, брак, дети.

— Зато теперь — более устойчивы.

— Или же самые сильные эмоции просто становятся другими — утрата, сожаление, чувство обреченности.

— Не будь пессимистом. Дождись внуков. Они тебя удивят.

— «Сплошное удовольствие и никакой ответственности».

— Ох, избавь.

— Я поставил это в кавычки.

— Ощущение продолжения рода, которое мне не дано было испытать в полной мере со своими детьми.

— Это потому, что твои внуки еще не успели тебя разочаровать.

— Ох, типун тебе на язык.

— Молчу, я ничего не говорил.

— Так на чем мы порешили: есть надежда для планеты? Учитывая глобальное потепление, нечеткость понятия «эгоизм» и незрелость политиков, которые доросли разве что до полицейских?

— Человечество и прежде выбиралось из разных передряг.

— А молодое поколение — даже большие идеалисты, чем мы на том этапе. Или, по крайней мере, на нынешнем.

— И Галилей по-прежнему одерживает верх над Папой. Это в некотором роде метафора.

— А у меня по-прежнему нет рака задницы, и это в некотором роде факт.

— Дик, позволь, я наконец-то склоню чашу весов. Сейчас наша планета — вполне приемлемая среда обитания.

— Не выживем, так хоть согреемся.

— И бог с ними, с Нидерландами. Надо только Рембрандта всего перевезти куда повыше.

— И пояса затянуть, поскольку банкиры увели наши денежки.

— И всем стать вегетарианцами, поскольку производство мяса способствует глобальному потеплению.

— И на путешествиях поставить крест, за исключением конных и пеших.

— «На своих двоих» — забытое выражение.

— Знаете, мне всегда хотелось перенестись в ту эпоху, когда даже состоятельные люди ездили за границу лишь раз в жизни. Что уж говорить о бедном паломнике с посохом и раковиной, для которого одно-единственное паломничество длилось целую жизнь.

— Не забывай, что за этим столом сидят приверженцы Галилея.

— Тогда можно отправиться паломником во Флоренцию или куда там еще, чтобы поклониться его телескопу. Если только Папа его не сжег.

— И мы снова начнем разводить огороды и выращивать еду без химии.

— И заниматься ремонтом, как раньше.

— И будем сами придумывать себе развлечения, беседовать за семейным столом и почтительно слушать бабушку, которая примостилась в углу, вяжет носочки для малыша, еще не появившегося на свет, и рассказывает, как жилось в прежние времена.

— Это явно перебор.

— Да нет, по мне — неплохо, при условии, что можно будет изредка посмотреть телик и пожить без бабушек и дедушек.

— Может, вместо денег стоит ввести натуральный обмен?

— То-то банкиры полезут на стенку.

— Не надейся. Эти всегда выплывут. Хоть тресни, фьючерсная биржа встанет на ноги.

— Она уже стоит на ногах, дружище.

— Помнишь, как раньше говорили: «От судьбы не уйдешь»?

— Ну?

— Вернее было бы сказать: «От богатых не уйдешь», «От банкиров не уйдешь».

— До меня только сейчас дошло, почему семья без бабушек и дедушек называется ядерной. Она легко расщепляется, взрывается и грозит облучением.

— Ты меня опередил — я именно это и хотел сказать.

— Кто не успел, тот опоздал.

— Ммм, вкусно пахнут яблоневые полешки…

— Вопрос: без какого из пяти чувств легче всего обойтись?

— Уже поздновато играть в «угадайку».

— Ответим в другой раз.

— Если уж на то пошло…

— Закуски — объедение.

— Выше всяческих похвал.

— И никто не выразился на букву «п».

— И не загрузил нас сексуальной «домашкой».

— Я хочу сказать тост.

— За этим столом тостов не произносят. У нас не принято.

— Не волнуйтесь, тост не о присутствующих. Я просто скажу: за нашу планету в две тысячи шестидесятом году. Пусть на ней будет столько же удовольствий, сколько есть у нас.

— За нашу планету в две тысячи шестидесятом.

— За нашу планету.

— За удовольствия.

— Как по-вашему, в две тысячи шестидесятом люди все так же будут врать, когда речь зайдет о сексе?

— Вероятно, как минимум один из пяти.

— Кстати, это был А. Дж. П. Тейлор.

— Где?

— Это он говорил, что исповедует сильные принципы, но слабо им следует.

— Тогда и за него не грех выпить — без тоста.

Обычная толчея в прихожей, пальто, объятия, поцелуи; мы всей толпой вывалились из дома и направились кто на стоянку такси, кто на метро.

— Чудесно пахло дымком, — сказала Сью.

— И нас не пичкали тем, что вырвано из глотки мертвой коровы, — отметил Тони.

— Не верится, что к две тысячи шестидесятому мы все окочуримся, — произнес Дик.

— Ой, разве можно так говорить? — всполошилась Кэрол.

— Кто-то же должен озвучить то, о чем другие молчат, — заметил Дэвид.

— До скорого, ребята, — сказал Ларри. — Мне в ту сторону.

— До скорого, — ответили мы почти дружно.

Брачные узы

В аэропорту Глазго «твин-оттер» заполнился лишь наполовину: немногочисленные островитяне возвращались домой из метрополии, а самые нетерпеливые туристы с рюкзаками и походными ботинками за спиной спешили открыть сезон во время предстоящих выходных. Около часа они летели над зыбучими мозговыми извилинами облаков. Потом стали снижаться, и под крылом возникли зазубрины береговой линии.

Это были его любимые мгновения. Вытянутый мыс, протяженное атлантическое побережье Трай-Эйс, невысокая белая постройка, над которой они по традиции прошли на бреющем полете, неспешный разворот над горбатым островком Оронсей — и, наконец, гладкая, сияющая бухта Трай-Мор. Летом на борту всякий раз оказывается какой-нибудь столичный горлопан, который — скорее всего, из желания пустить пыль в глаза своей девушке — начинает орать, перекрывая шум пропеллеров: «Единственная в мире посадочная полоса на платном пляже!» Впрочем, с годами он даже на это стал смотреть сквозь пальцы. Пассажирский фольклор.

Они жестко приземлились на подернутый рябью берег и помчались по мелким лужам; между подкосами крыльев вздымались фонтаны брызг. Самолет подрулил боком к маленькому терминалу, и через минуту они уже спускались прямо на пляж по дребезжащему металлическому трапу. Рядом стоял наготове трактор с прицепом, чтобы доставить их чемоданы на расстояние десяти метров и свалить на мокрую бетонную плиту, служившую местом выдачи багажа. «Они», «их»: он напомнил себе, что пора привыкать к единственному числу. Такова теперь была грамматика его жизни.

Калум, поджидавший у трапа, смотрел ему через плечо, вглядываясь в стайку пассажиров. Все та же худощавая фигура, седая голова, зеленая штормовка. Калум был верен себе: ни о чем не спрашивал, просто ждал. Они поддерживали эти задушевно-чинные отношения добрых два десятка лет. Теперь постоянство и упорядоченность были нарушены, а вместе с ними — все привходящее.

Пока фургон тащился по однополосной дороге, вежливо пропуская встречные автомобили, самое время было поведать Калуму историю, которая уже навязла в зубах. Внезапная утомляемость, головокружение, анализы крови, томография, больница, опять больница, хоспис. Стремительная, неуклонная, безжалостная поступь событий. Рассказывал он сухо, ровным тоном, как будто это произошло с кем-то из посторонних. Иначе у него до сих пор не получалось.

У темного каменного домишки Калум рванул ручной тормоз.

— Упокой Господи ее душу, — тихо сказал он и подхватил дорожную сумку.

* * *

Впервые они приехали на этот остров еще до свадьбы. У нее на пальце было обручальное кольцо, в угоду… чему? — воображаемой островной морали? От этого они ощущали и свое превосходство, и ханжество.

В маленькой семейной гостинице Калума и Флоры им отвели комнатку с оштукатуренными стенами, дождевыми потеками на единственном окне и видом на торфяники, переходящие в крутой склон холма Бейн-Вортайн. В первую же ночь они обнаружили, что кровать у них в номере отзывается нещадным скрипом на любые телодвижения, выходящие за рамки того минимума, который требуется для благопристойного зачатия. Этот комичный надзор связал их по рукам и ногам. «Островная любовь», — повторяли они, приглушенно смеясь в плечо друг другу.

Перед поездкой он купил новый бинокль. В глубине острова было раздолье жаворонкам, горным чечеткам, каменкам, трясогузкам.

Над пляжем кружили чибисы и щеврицы. Но больше всего он интересовался их морскими собратьями — бакланами, олушами, буревестниками. Чтобы не пропустить их стремительное пикирование к водной глади и парящий, свободный полет, он часами просиживал на скалах, не замечая, что на нем отсырели штаны, и крутил колесико фокусировки. Особое отношение было у него к буревестникам. Те проживали свою жизнь в море и прилетали на берег только в пору гнездования. Откладывали одно-единственное яйцо, выкармливали птенца и вновь устремлялись в море, планировали над гребнями волн и, никому не подвластные, поднимались на воздушных потоках.

А она пернатым предпочитала цветы. Армерии, погремки, мышиный горошек, ирисы… Помнилось ему, были еще какие-то — черноголовки. На этом его знания — и память — начинали буксовать. Она никогда и нигде не срывала цветов. Говорила: сорвать цветок — значит обречь его на смерть. Даже вазы терпеть не могла. Больничный металлический столик в ногах ее кровати пустовал; другие пациенты считали, что она обделена заботой близких, и пытались передарить ей букеты, которые им некуда было ставить. Когда ее перевели в отдельную палату, этот вопрос решился сам собой.

Тогда, в первый год, Калум показал им весь остров. Как-то ближе к вечеру, когда они бродили по пляжу, где можно было накопать морских черенков, Калум отвернулся и сказал, будто обращаясь к морю:

— Мои дед с бабкой, между прочим, поженились, просто дав слово при свидетелях. В прежние времена только это и требовалось. Благословение родных и честное слово. Дожидались, когда начнут прибывать вода и луна, — это к счастью. А после свадьбы полагался им только жесткий матрас на полу в сарае. В первую брачную ночь. То бишь семейную жизнь начинали в смирении.

— О, чудесная история, Калум, — сказала она.

Но он-то распознал упрек, брошенный их английским нравам, их самонадеянности, их молчаливой лжи.

* * *

Во второй раз они вернулись на остров примерно через месяц после свадьбы. Им хотелось поделиться своей радостью с каждым встречным, однако здесь это было немыслимо. Может, оно и к лучшему: шалеть от счастья, но держать его в себе. Как видно, они тоже начинали семейную жизнь в смирении, только по-своему.

Но Калум и Флора догадались, и он это почувствовал. Впрочем, догадаться было нетрудно: блаженные улыбки, вся одежда с иголочки. В первый вечер Калум налил им виски из какой-то бутылки без наклеек. У него таких было не счесть. На этом острове виски потребляли гораздо больше, чем продавали, это уж точно.

Флора достала из комода старый свитер, оставшийся от ее деда. Положила на кухонный стол, разгладила складки. В старину, объяснила она, местные женщины умели рассказывать целые истории с помощью рукоделия. К примеру, вязка этого свитера говорила о том, что владелец его был родом с острова Эрискей, тогда как отделка и орнамент указывали на вероисповедание и рыбацкий промысел, на море и песок. А зигзаги по плечам — вот тут, глядите, — это все хорошее и плохое, что есть в семейной жизни. Ни дать ни взять, брачные узы.

Зигзаги. Как водится у молодоженов, они исподволь обменялись доверительными взглядами, в полной уверенности, что ничего плохого у них быть не может — не то что у родителей и знакомых, которые совершали непростительные, предсказуемые ошибки. Уж они-то будут другими, не в пример тем, кто вступал в брак до них.

— Расскажи-ка им про эти пуговицы, Флора, — подсказал Калум.

Если рисунок вязки говорил, на каком острове родился владелец свитера, то пуговицы у ворота точно указывали, какого он роду-племени. Вначале ему подумалось: это все равно что носить на груди свой почтовый индекс.

Но через пару дней он сказал Калуму:

— Жаль, что нынче таких свитеров не носят.

Ему, не знавшему родовых традиций, понравилось, что здесь их сохраняли.

— От них польза была немалая, — ответил Калум. — Утопленника сразу по фуфайке признавали. А уж дальше — на пуговицы смотрели. Кто таков.

— Я об этом даже не подозревал.

— Да тебе оно без надобности. Подозревать-то. Задумываться.

Порой у него возникало такое ощущение, будто их занесло на край света. Островитяне говорили с ними на одном языке, но это казалось каким-то необъяснимым географическим курьезом.

* * *

Сейчас Калум и Флора приняли его именно так, как он ожидал: с тактом и скромностью, которые он своим английским нутром когда-то по недомыслию принимал за почтительность. Они ему не навязывались, не изображали скорбь. Мимолетное прикосновение к плечу, тарелка с угощением, замечания о погоде — вот и все.

Каждое утро Флора давала ему завернутый в фольгу сэндвич, кусок сыра и яблоко. Он шел через торфяники к холму Бейн-Вортайн. Заставлял себя подняться на вершину: оттуда ему открывался вид на остров и зазубренную береговую линию; он мог побыть наедине с самим собой. Потом с биноклем в руке направлялся к утесам и морским птицам. От Калума он в свое время узнал, что в старину кое-где на островах местные жители ловили буревестников и вытапливали из них жир для своих коптилок. Такие подробности он почему-то скрывал от нее все двадцать с лишним лет. По возвращении домой выбрасывал это из головы. А потом они снова приезжали на остров, и он твердил себе: ей ни к чему знать, как здесь поступали с буревестниками.

В то лето, когда она чуть не ушла от него (или он от нее? — трудно сказать, слишком давно это было), Калум повел их копать морских черенков. Она чаще всего предоставляла это мужчинам, а сама предпочитала гулять вдоль влажной извилистой линии пляжа, откуда только что отхлынуло море. Здесь, среди гальки размером чуть больше песчинок, она с азартом искала цветные стеклышки — осколки битых бутылок, отшлифованные водой и временем. Не одно лето у него на глазах она, склонив голову, бродила по берегу, с готовностью опускалась на корточки, что-то поднимала, что-то отбрасывала и набирала в левую ладонь целую горстку сокровищ.

Калум объяснял, что сперва нужно отыскать в песке маленькую лунку, потом сыпануть туда щепоть соли и ждать, покуда морской черенок не высунется из своего укрытия. На левую руку Калум надевал кухонную рукавицу, чтобы не порезаться об острый край раковины. А как высунется, учил он, тут не зевай, а то уйдет в песок.

Хотя это говорилось со знанием дела, в песке чаще всего не было никакого шевеления, и они переходили к следующей лунке. Краем глаза он наблюдал, как жена, повернувшись к нему спиной, уходит все дальше, такая независимая, поглощенная своим занятием, забывшая о его присутствии.

Протянув Калуму соль и заметив, что кухонная прихватка изготовилась для атаки, он не нашел ничего лучше, чем бросить в знак мужской солидарности:

— Это как с женитьбой, верно?

Калум едва заметно нахмурился:

— В каком смысле?

— Ну, ищешь в песке добычу. А там либо пустота, либо острый край; того и гляди руки в кровь изрежешь, если не изловчишься.

Угораздило же его ляпнуть такую чушь. Вовсе он так не считал, а вдобавок, что еще хуже, это отдавало самонадеянностью.

По наступившему молчанию он тогда понял, что Калум счел его шутку оскорбительной — для себя, для Флоры, для всех островитян.

* * *

Каждый день он отправлялся на пешую прогулку, и каждый день промокал до нитки под моросящим дождем.

Наблюдая за буревестниками, скользящими над морем, он сжевал размокший сэндвич. Дошел до мыса Грейан-Хед и стал смотреть со скалы вниз на каменистую отмель, облюбованную тюленями. Когда-то они с ней видели собаку, которая доплыла от берега до отмели, разогнала тюленей и стала с довольным видом прохаживаться по косе, будто новая хозяйка. В этом году собаки не было.

Трудно поверить, но на крутом склоне Грейана было устроено поле для игры в гольф, где за все годы им так и не довелось увидеть ни одного игрока.

Небольшой круглый грин был обнесен частоколом, чтобы туда не забредали коровы. Как-то раз неподалеку от этого места на них внезапно ринулось целое стадо волов, которые до смерти ее напугали. Он не двинулся с места, начал яростно размахивать руками, непроизвольно выкрикивая имена ненавистных политиков, и отчего-то совсем не удивился, когда стадо остановилось. В этом году волов не было видно, и он даже заскучал. Видно, их давным-давно отправили на бойню.

Он вспомнил, как мелкий фермер на островке Ватерсей рассказывал ему про «ленивые грядки». Срезаешь кусок дерна, бросаешь в землю картофелины, сверху накрываешь перевернутым куском дерна — и дело с концом. Об остальном позаботятся дожди, время и солнце. «Ленивые грядки» — она давилась смехом, читая его мысли, а потом спросила: не так ли он представляет себе идеальный огород? Ему вспомнилось, как блестели ее глаза — в точности как влажные сокровища, которые она собирала в пригоршню.

* * *

В день отъезда Калум с утра отвез его на своем фургоне в Трай-Мор. Политики обещали, что скоро здесь появится настоящее взлетное поле для современных авиалайнеров. Велись дискуссии о развитии туризма и возрождении острова, с оговорками насчет процентных ставок по банковским кредитам. Калум был глух к этим разговорам, и он сам тоже. Ему нужно было только одно: чтобы остров по возможности оставался тихим и непотревоженным. Если сюда начнут летать аэробусы, для которых потребуется бетонированная полоса, ноги его здесь не будет.

После того как он сдал в багаж дорожную сумку, они вышли на воздух. Облокотившись на невысокий парапет, Калум закурил. Они смотрели на бугристый песчаный берег, где прятались моллюски. У них над головами сгустилось облако; чулок ветроуказателя безвольно поник.

— Это тебе, — сказал Калум, протягивая ему полдюжины открыток.

Не иначе как только что купил в кафе.

Виды острова, пляж, торфяники, самолет — копия того, что готовился его умчать.

— Но…

— Пригодятся, на память.

Через несколько минут под крылом «твин-оттера» уже мелькнул островок Оронсей, а дальше распростерлось открытое море. Тот мир замкнулся в себе, не одарив его прощальной красотой. В гуще облаков ему на память пришли «брачные узы» и пуговицы, морские черенки и островные радости; а еще забитый скот и пущенные на масло буревестники, и в конце концов у него навернулись слезы. Калум раньше его понял: больше он сюда не вернется. Но оплакивал он не безвозвратность, не себя самого и даже не ее и не их общее прошлое. Он терзался от собственной глупости. И самонадеянности.

Раньше он думал: чтобы начать расставание, надо перенестись назад. Думал, что можно утолить тоску, возвратившись туда, где они были счастливы, а если не утолить, то хотя бы поторопить, слегка подтолкнуть к порогу. Но взять над ней власть невозможно. Тоска сама забрала над ним власть. И он готовился в последующие месяцы и годы еще многому от нее научиться. А это был только первый урок.

Часть вторая

Портретист

Поначалу мистер Таттл все принимал в штыки: и таксу в двенадцать долларов, и размеры полотна, и пейзаж за окном. Хорошо еще, что в отношении позы и костюма удалось столковаться довольно быстро. Здесь Уодсворт охотно пошел на уступки чиновнику таможенного ведомства — и столь же охотно, в меру своих возможностей, облагородил его внешность. Ничего не поделаешь, такая работа. Он был бродячим живописцем, но считал себя ремесленником и, ублажая заказчиков, получал с них как за ремесленные поделки. Лет этак через тридцать мало кто вспомнит, как выглядел чиновник таможенного ведомства: к тому времени он уже отправится к праотцам, и единственной памятью о его телесной оболочке будет этот портрет. Как подсказывал опыт Уодсворта, заказчикам требовалось не точное сходство, а пристойное, благочестивое обличье. Это подразумевалось само собой.

Уодсворт не отрывался от кончика кисти, хотя краем глаза видел, что мистер Таттл, отговорив, закрыл рот. Вместо ответа живописец кивнул на конторскую книгу, в которой многочисленные заказчики делали свои записи, поверяя бумаге хвалу и хулу, мудрость и дурость. Нынешний заказчик мог бы просто найти подходящую сентенцию, оставленную кем-то из его предшественников лет десять, а то и двадцать тому назад, и поставить под ней свою подпись. До сих пор мысли таможенника были предсказуемы, как пуговицы на жилетке, хотя и не столь блестящи. Но Уодсворту, слава богу, платили за увековечение жилеток, а не мыслей. Нет, конечно, дело обстояло не столь примитивным образом: изображение жилета вкупе с париком и бриджами способствовало изображению мысли, а то и целого собрания мыслей. Как жилет и бриджи обрисовывали фигуру, так парик и шляпа обрисовывали мозги; хотя подчас изображение мозгов требовало изрядного художественного преувеличения.

В этом городке ему было душно; побросать бы холсты и кисти, палитру и краски в маленькую тележку, оседлать кобылу да пуститься лесными дорогами в путь: трое суток — и ты дома. А там можно будет отдохнуть, поразмыслить о том о сем и, глядишь, придумать себе другое занятие, чтобы не скитаться в поисках заработка. Не бродяжничать и, чего уж там, не пресмыкаться. Но пока суд да дело, он, по обыкновению, приехал в город, остановился на ночлег и дал объявление в газете о своих услугах, расценках и сроках. «При отсутствии заказов, — так заканчивалось его объявление, — мистер Уодсворт отбудет из города через шесть дней». Прежде он успел написать маленькую дочурку бакалейщика, а потом и дьякона Завадию Гарриса, который по-христиански приютил его у себя в доме и отрекомендовал сборщику таможенных податей.

Мистер Таттл не проявил подобного гостеприимства, но живописцу было не впервой ночевать на конюшне, под боком у своей кобылки, а столоваться на кухне. И вот на исходе третьего дня приключилась оказия, противиться которой он не смог — или не решился. После этого у него пропал сон. А по совести говоря, сердце кровью обливалось. Хотя нужно было просто махнуть рукой — мало ли каких чванливых гоблинов приходилось ему писать — да и выкинуть из головы этого таможенника. Видно, и впрямь настало время отойти от дел, поставить кобылу в стойло, чтоб жирку набрала, вспахать поле да завести какую-никакую скотину. Чем физиономии малевать, подрабатывал бы себе маляром — вполне достойное ремесло.

К полудню первого дня Уодсворту пришлось раскрыть перед таможенником свою конторскую книгу. Этот невежда, как и многие другие, воображал, будто бы, разинув рот пошире, он сможет докричаться до кого угодно. Перед глазами Уодсворта забегало перо, застучал по странице нетерпеливый указательный палец. «Если будет на то милость Господня, — вывел чиновник, — на Небесах, может статься, тебе дано будет услышать». Уодсворт ответил полуулыбкой и коротким кивком, что можно было истолковать как благодарность, смешанную с изумлением. Такую мысль ему излагали не раз. Чаще всего за ней стояла христианская жалость и сочувственная надежда; но в этой свежей записи сквозило плохо скрываемое презрение к убогим и хворым — как, мол, их только земля носит? Мистер Таттл был из тех господ, которые и рады бы нанимать в услужение слепоглухонемых, но лишь с тем условием, чтобы по хозяйскому велению к ним возвращались бы все пять чувств. Конечно, при нынешнем республиканском порядке справедливости стало больше: хозяева теперь именовались гражданами, а слуги — наемными работниками. Но ни хозяева, ни слуги от этого не вымерли, равно как и главные человеческие наклонности.

Уодсворт не считал, что берется судить таможенного чиновника и оттого поступает не по-христиански. Свое мнение он составил уже при первом знакомстве, а нынче, на третий вечер, лишь укрепился в нем. Неприятное происшествие сразило его тем, что жестокий выпад был направлен против ребенка, несмышленого мальчишки, нанятого для работы в огороде. К детям живописец относился с теплотой: они были ему милы, да к тому же — по счастью — не замечали его недуга и не осложняли ему жизнь. Семейного уклада он не знал. Может, еще и не поздно было взять жену, только такую, которая уже перешагнула детородный возраст. Боже упаси передать свой недуг потомству. Кое-кто его разубеждал: дескать, такие страхи беспочвенны, ибо недуг он приобрел не от рождения, а после болезни, перенеся в пятилетнем возрасте сыпной тиф. Кроме того, внушали ему, он ведь нашел свою стезю, так почему бы сыну его, каким бы тот ни уродился, не пойти по его стопам? Так-то оно так, а вдруг дочка родится? Если девочка всю жизнь в отверженных будет ходить, он этого не переживет. Иное дело, что она могла бы и дома сидеть — они бы друг дружку жалели. А когда его не станет?

Нет, в самом деле, пора ему отправляться восвояси да малевать свою кобылку. Давно собирался — руки не доходили. Служила она ему верой и правдой двенадцать лет, все понимала и не сетовала на вопли, что слетали с его уст в безлюдной лесной чаще. Была у него задумка: изобразить ее на холсте того же размера, что и портрет мистера Таттла, только по горизонтали, а потом набросить на картину покрывало и снять лишь тогда, когда кобылка сдохнет. Потому как негоже ставить рядом тварь Божию и жалкую поделку, сотворенную неуклюжей рукой, — хотя для этой самой цели его и нанимали заказчики.

Он предвидел, что писать кобылку будет нелегко. Терпения у нее ни на грош, а кичливости — и того меньше: не станет же она ему позировать, горделиво выставив одно копыто. Зато и к портрету кичливых придирок не будет, и полработы показывать не придется. А чиновник таможенного ведомства, не в пример ей, сейчас зыркал глазами да тыкал пальцем, навалившись ему на плечо. Чем-то он был недоволен. Уодсворт поднял взгляд от неподвижных черт к чертам подвижным. У него сохранились смутные воспоминания о слухе и речи, да и грамоту он осилил, но читать по губам так и не научился. Подняв самую тонкую кисть от живота с блестящими пуговицами, Уодсворт указал взглядом на конторскую книгу, и таможенник обмакнул перо в чернильницу. «Больше достоинства», — вывел он и подчеркнул оба слова.

Уодсворт считал, что уже в полной мере наделил мистера Таттла достоинством. Прибавил стати, убавил брюхо, сделал вид, что не заметил волосатых родинок на шее, и вообще расстарался, чтобы грубость представить усердием, а вздорность — нравственной стойкостью. Куда уж больше! Не по-христиански было требовать для себя лишнего; не по-христиански будет и потакать таким притязаниям. Если пойти у него на поводу, чтобы с портрета глядело показное достоинство, Господь за такое не похвалит.

* * *

Кого только не доводилось писать бродячему портретисту: и младенцев, и отроков, и мужчин, и женщин, и даже покойников. Трижды приезжал он на своей кобылке к смертному ложу, чтобы вернуть к жизни усопшего: родственники просили запечатлеть его как живого, хотя предъявить могли только хладное тело. Уж если такая задача была ему по плечу, неужто не сумеет он передать, как резво бежит его кобылка, как взмахивает хвостом, отгоняя мух, как нетерпеливо вытягивает шею, покуда он собирает свою нехитрую повозку, как прядает ушами, когда он по-своему заговаривает с лесной чащей?

Одно время пробовал он заговаривать и с людьми — где жестами, где звуками. Простые вещи удавалось объяснить и без слов: к примеру, показать заказчику, с его разрешения, какая поза лучше подойдет для портрета. Но бывали случаи, когда жесты приводили только к постыдным недоразумениям, а слетавшие с языка вопли не могли выразить ни его желаний, ни человеческого нутра, хотя оно тоже было творением Всевышнего, пусть и отличным от прочих. Женщин эти вопли вгоняли в краску, детям внушали незлобивое любопытство, а у мужчин рождали мысль о слабоумии. Он много упражнялся, но безуспешно и впоследствии погрузился в немоту — так было привычней и, вероятно, предпочтительней для других. Тогда-то и приобрел он гроссбух в кожаном переплете, где теперь копились однообразные людские мнения и сентенции. «Как по-вашему, сударь, есть ли на Небе живопись?», «Как по-вашему, сударь, есть ли на Небе слух?»

Правда, знание людей, уж какое было, пришло к нему не столько из этих записей, сколько из его молчаливых наблюдений. Люди — и мужчины, и женщины — воображали, будто могут изменять тон и смысл речи, не показывая виду. Как же они заблуждались! Его собственное лицо, перед которым проходил этот человеческий балаган, оставалось столь же неподвижным, как и язык; но взгляд выхватывал больше, чем люди могли себе представить. В прежние времена среди страниц конторской книги хранились у него рукописные карточки с набором уместных ответов, полезных советов и учтивых поправок на все случаи жизни. Одна заветная карточка извлекалась на свет лишь там, где, с его точки зрения, к нему проявляли излишнюю снисходительность. Надпись гласила: «Сударь, если врата сознания не распахнуты настежь, это не преграждает путь к пониманию». Одни истолковывали это как справедливый упрек, другие — как дерзость жалкого поденщика, чье место на конюшне. Впоследствии Уодсворт уничтожил ту карточку, но не потому, что страшился одного из этих толкований, а потому, что не хотел умничать. Обитатели мира слов имели массу преимуществ: они ему платили и указывали, они вращались среди себе подобных, с легкостью обмениваясь мыслями и суждениями. Впрочем, Уодсворт не считал язык проводником добродетели. Сам он имел только два преимущества: умение рисовать тех, кто наделен даром речи, и умение молча разгадывать их помыслы. Второе преимущество выдал бы только глупец.

Взять хотя бы историю с роялем. Перво-наперво Уодсворт предъявил свой прейскурант, чтобы выяснить, желает ли таможенник заказать семейный портрет, парные портреты (свой и жены) или же групповой портрет, скажем, с миниатюрами детишек. В сторону жены мистер Таттл и глазом не повел: он лишь ткнул себя в грудь и написал прямо на прейскуранте: «Меня одного». Затем, покосившись на жену, почесал подбородок и добавил: «У рояля». Уодсворт сразу оценил великолепный инструмент палисандрового дерева и жестом испросил разрешения к нему подойти. Вслед за тем он продемонстрировал различные возможности: от непринужденной позы сидя, на фоне открытой клавиатуры, с нотами любимой песни на пюпитре, до более торжественной позы стоя. Таттл встал туда, где только что стоял Уодсворт, приосанился, выставил вперед одну ногу и, по зрелом размышлении, захлопнул крышку рояля. Из этого Уодсворт сделал вывод, что на рояле играла одна миссис Таттл; тем не менее, пожелав дополнить композицию роялем, Таттл косвенно обозначил присутствие жены. И ненавязчиво, и экономно.

Живописец ознакомил чиновника с образчиками детских миниатюр, надеясь, что тот изменит свое мнение, но Таттл отрицательно помотал головой. Уодсворт приуныл: отчасти из-за упущенной выгоды, а отчасти из-за того, что в последние годы изображение детей приносило ему куда больше радости, нежели изображение их родителей. Разумеется, дети были непоседливы и непостижимы. Зато они смотрели ему прямо в глаза, а кто глух, тот слышит глазами. Дети выдерживали его взгляд, и благодаря этому он схватывал их сущность. А взрослые зачастую глаза отводили, не то из скромности, не то из скрытности; попадались, впрочем, и такие субъекты, которые, подобно таможенному чину, вызывающе пялились на живописца, изображая прямодушие, а про себя думали: «Конечно, мои глаза не говорят всей правды, но тебе этого не понять». Коль скоро Уодсворт легко сходился с ребятишками, такие заказчики держали его за неразумного младенца. Что же до самого Уодсворта, если ребятишки к нему тянулись, он видел в том их особую проницательность, под стать своей собственной.

На первых порах, едва приобщившись к своему ремеслу, он, словно коробейник, таскал кисти и краски на спине и пробирался лесными тропами на своих двоих. Полагался только на себя, заказы находил по рекомендациям и через газету. Однако, будучи по натуре трудолюбивым и общительным, не мог нарадоваться, что живопись открывает ему двери в чужую жизнь. Вот приходит он в дом и на несколько дней — не заботясь, отправят ли его на конюшню, поселят ли с обслугой или (такое случалось весьма редко и только в самых набожных семьях) примут как гостя, — обеспечивает себе и занятие, и признание. А что смотрели на него, как водится, сверху вниз — пусть их. Зато ему было счастье — почитай, впервые в жизни.

Прошло еще немного времени, и он без чьей-либо подсказки, просто доверяясь своим ощущениям, уяснил, что в руках у него не только ремесло, но и сила. Заказчики ни за что бы этого не признали, но он-то видел. В конце концов дошла до него одна истина: хозяин — барин, но лишь до той поры, пока он сам, Джеймс Уодсворт, не заберет над ним власть. А власть начиналась там, где наметанный глаз живописца выхватывал то, что заказчики предпочли бы сохранить в тайне. Презрение мужа. Неудовлетворенность жены. Лицемерие дьякона. Страдания ребенка. Довольство мужа, спускающего приданое жены. Умильный взгляд мужа, брошенный на горничную. В каждой избушке свои погремушки.

А кроме того, уяснил он и другое: просыпаясь по утрам на конюшне и отряхивая с одежды конский волос, он переходил в барский дом, брался за кисть, изготовленную из волоса другой живой твари, — и преображался до неузнаваемости. Люди, которые ему позировали и платили, не могли предвидеть, что получат за свои деньги. Они знали только то, о чем уговаривались заранее: размеры холста, позу, дополнительные детали (блюдце земляники, птичка на жердочке, рояль, вид из окна) — и, памятуя об этом уговоре, рассчитывали на искусное исполнение. И в какой-то миг искусное исполнение поворачивалось к ним лицом. До той поры каждому заказчику доводилось видеть себя в больших зеркалах и маленьких зеркальцах, на выпуклых донцах ложек и — смутно — в прозрачной, тихой воде. Говорят, свое отражение можно увидеть и в любящих глазах, но бродячему живописцу сие было неведомо. Так или иначе, до той поры человек, чтобы посмотреть на себя, останавливался перед зеркалом, склонялся над выпуклым донцем или заглядывал в глаза близких. Глядя на портрет кисти Уодсворта, заказчик чаще всего впервые в жизни лицезрел себя со стороны. Когда Уодсворт предъявлял готовую работу, ему порой явственно виделось, как по коже заказчика пробегал внезапный холодок, словно от мысли: неужто я и в самом деле таков? Человека охватывала безотчетная тревога: вот, значит, какой образ останется после меня. А следом за этой тревожной мыслью подкрадывалась другая. Уодсворт не считал, что слишком много на себя берет, когда читал в чужих глазах еще один вопрос: «Уж не таким ли видит меня Господь?»

Кому недоставало смирения, чтобы призадуматься, те взвивались подобно этому таможеннику: требовали переделок и приукрашиваний, выговаривали живописцу за его глаз и руку. Видно, они и от Господа станут требовать, когда пробьет их час: «Больше достоинства, больше достоинства». Богомерзкие амбиции, особенно если вспомнить, что выкинул мистер Таттл на кухне пару дней назад.

На славу потрудившись, вечером Уодсворт сел ужинать. В тот день он дописывал рояль. Изящная ножка, которая шла параллельно могучей ноге Таттла, оканчивалась золоченой лапой — с Уодсворта семь потов сошло, пока он сумел ее выписать. Зато теперь у него была возможность прийти в себя, вытянуться у печки, поесть до отвала и понаблюдать за наемными работниками, которых оказалось больше, чем он ожидал. На таможенное жалованье — пятнадцать долларов в неделю — можно было нанять разве что горничную. Однако Таттл держал и стряпуху, и мальчика, помогавшего на огороде. Поскольку хозяин дома не производил впечатления богача, который транжирит свои деньги, Уодсворт заключил, что такие излишества оплачиваются из средств миссис Таттл.

Свыкшись с недугом Уодсворта, наемные работники стали обращаться с ним по-свойски, словно его глухота уравнивала их всех. Однако Уодсворт радовался не тому, что его считали за равного. Мальчуган-работник, эльф с глазенками цвета жженой умбры, без устали забавлял его своими проказами. Будто бы решил, что безъязыкому художнику живется невесело. На самом-то деле в детской голове и мыслей таких не было, но Уодсворт охотно ему потакал, с улыбкой глядел, как мальчишка откалывал коленца, как подкрадывался сзади к стряпухе, когда та нагибалась за противнем, и как сжимал в кулачках желуди, чтобы Уодсворт отгадал, в какой руке больше.

Насытившись похлебкой, живописец грелся у огня — эта стихия в жилых комнатах мистера Таттла была не в чести — и надумал одну штуку. Достав из очага уголек, он взял мальчика за плечо, чтобы тот постоял на месте, и вытащил из кармана блокнот для эскизов. Стряпуха и горничная были тут как тут, но он жестом отстранил обеих, чтобы не подглядывали, и дал понять, что готовит забаву — в ответ на те, которыми веселил его мальчик. Набросок получился безыскусным: с такими примитивными средствами иного и быть не могло, но сходство все же угадывалось. Вырвав листок из блокнота, Уодсворт передал его мальчику. Тот посмотрел на художника с благодарным изумлением, опустил рисунок на стол, взял Уодсворта за руку, создавшую это изображение, и поцеловал. Всю жизнь бы детишек рисовать, подумал живописец, заглядывая в мальчишеские глаза. Он не сразу очнулся, когда у него над ухом зазвенел смех — это стряпуха и горничная потешались над рисунком, — а потом вдруг наступила тишина, потому что на кухню, привлеченный внезапным шумом, заявился хозяин дома.

Таттл выставил вперед одну ногу, застыл, совсем как на портрете, и на глазах у живописца принялся разевать и закрывать рот, напрочь забыв о сохранении достоинства. Стряпуха и горничная вытянулись по струнке. На глазах у живописца мальчик послушно взял со стола рисунок и с плохо скрываемой гордостью протянул хозяину. На глазах у живописца Таттл бесстрастно принял листок, изучил, перевел взгляд на мальчика, потом на Уодсворта, кивнул, неспешно разорвал рисунок на четыре части, бросил в огонь, дождался, когда вспыхнет пламя, что-то изрек, отвернувшись от Уодсворта на три четверти, и удалился. На глазах у живописца мальчонка залился слезами.

* * *

Работа над портретом подошла к концу: на полотне сиял рояль палисандрового дерева, сиял и таможенный чин. За окном, что у локтя мистера Таттла, белело здание таможенного департамента; на самом деле этого окна не было и в помине, да и таможенный департамент находился совсем в другой стороне. Но такое незначительное отступление от истины никого не смутило. Быть может, чиновник, требуя большего достоинства, желал примерно того же — незначительного отступления от истины. Навалившись Уодсворту на плечо, он все еще размахивал руками над своим изображением и указывал то на лицо, то на грудь, то на ноги. Не беда, что живописец ничего не слышал: он и без того прекрасно знал, о чем идет речь и как пусты слова. Более того, глухота была сейчас весьма кстати, потому что любые подробности разозлили бы его еще сильнее.

Конторская книга лежала у него под рукой. «Сударь, — написал он, — мы уговаривались на пятидневный срок. С рассветом я должен уехать. По уговору, Вам надлежит расплатиться со мной сегодня. Расплатитесь же, оставьте мне три свечи, и к утру все будет исправлено согласно Вашим указаниям».

Нечасто он обращался к заказчику в такой непочтительной форме. Теперь по всей округе пойдет дурная молва; впрочем, это его уже не заботило. Он протянул перо мистеру Таттлу, но тот и бровью не повел. Просто развернулся и вышел. Живописец в ожидании принялся изучать свою работу. Портрет удался: приятные глазу пропорции, гармония цвета, сходство в пределах разумного. Сборщик таможенных податей определенно будет доволен, потомки преисполнятся уважения, а Создатель — ибо кисть послушна воле Небес — не слишком прогневается.

Вернувшись в гостиную, Таттл выложил на стол шесть долларов — ровно половину жалованья — и три свечки. Стоимость их, вне всякого сомнения, предполагалось вычесть из общей суммы при окончательном расчете. Если дело дойдет до окончательного расчета. Уодсворт еще долго рассматривал портрет, который в его представлении слился воедино со своим оригиналом, а потом принял кое-какие решения.

Ужинал он, как повелось, на кухне. Его знакомцев накануне отчихвостили по первое число. Вряд ли они ставили ему в вину происшествие с мальчонкой-огородником; в худшем случае, зареклись якшаться с кем попало. По крайней мере, Уодсворту это виделось именно так, и, по его мнению, научись он вдруг слышать или читать по губам, объяснения едва ли смогли бы что-нибудь прояснить; скорее, наоборот. Судя по идеям и сентенциям из его конторской книги, окружающий мир чрезвычайно мало смыслил в себе самом — хоть проговаривай, хоть записывай.

На этот раз он более тщательно выбрал кусок угля и перочинным ножом обтесал его наподобие грифеля. Потом усадил перед собой мальчугана, который со страху окаменел не хуже натурщика, и заново набросал его портрет. Окончив работу, он вырвал из блокнота этот листок и знаками приказал мальчонке, не сводившему с него глаз, спрятать рисунок под рубашкой. Приказание тотчас же было исполнено, и мальчик впервые за весь вечер улыбнулся. Вслед за тем, каждый раз оттачивая заново все тот же кусок угля, Уодсворт нарисовал сначала кухарку, потом горничную. Каждая схватила свой портрет и тотчас убрала с глаз долой. Тогда он поднялся из-за стола, пожал обеим руки, обнял мальчонку и на ночь глядя вернулся к работе.

Больше достоинства, твердил он про себя, зажигая свечу и выбирая кисть. Что ж, достойного человека легко узнать по выражению неустанных раздумий на челе. Да, именно здесь и требовалось кое-что подправить. Прикинув расстояние между бровями и шевелюрой, он мысленно разделил его пополам и над правым глазом изобразил небольшую выпуклость, бугорок, словно бы свежий нарост. Проделал то же самое над левым глазом. И впрямь, стало лучше. Но признаком достоинства служит еще и подбородок. Явных недочетов тут не обнаружилось. Впрочем, намек на пробивающуюся бородку был бы весьма кстати — мазок-другой с каждой стороны. Почти незаметно и, разумеется, не обидно: всего лишь небольшая деталь.

Не помешали бы еще кое-какие мелочи. Он прошелся взглядом по затянутой в чулок могучей чиновничьей ноге, от колена до пряжки башмака. Потом осмотрел расположенную рядом ножку рояля, от закрытой клавиатуры до золоченой лапы, над которой пришлось изрядно попотеть. Стоило ли так утруждаться? Чиновник ведь не требовал точности в изображении музыкального инструмента. Если и окно, и здание таможенного департамента были плодами фантазии, что мешало сделать небольшую натяжку и в отношении рояля? Тем более что вид лапы в непосредственной близости от таможенника всяко мог навести на мысли об алчности и мздоимстве, чего не пожелал бы ни один заказчик. Во избежание такого конфуза Уодсворт заменил хищную лапу неприметным копытцем, сереньким и малость раздвоенным.

В силу привычки и благоразумия живописец собирался задуть свечи, но передумал и оставил гореть. Они ведь перешли к нему в собственность — точнее сказать, ему вот-вот предстояло за них расплатиться. В кухне он вымыл кисти, собрал походный этюдник, а после отправился седлать лошадь и приторачивать к упряжи маленькую тележку. Похоже, кобылке, как и ему самому, не терпелось унести отсюда ноги. Из ворот конюшни виднелись окна гостиной, озаренные язычками пламени. Он вскочил в седло, пустил кобылку рысью и подставил лицо холодному ветру. На рассвете, уже через час, горничная забежит прищипнуть фитили — не пропадать же добру — и увидит готовый портрет. Оставалось надеяться, что на небе есть живопись, а главное — что на Небе есть глухота.

Кобылка, не ведавшая, что ей суждено быть запечатленной на его последнем холсте, сама вышла на тропу. Особняк мистера Таттла остался далеко позади. Лесная чаща содрогнулась от вопля.

Соучастие

Когда на меня в детстве нападала икота, мама приносила ключ от черного хода и, оттянув воротник моей рубашки, бросала мне за шиворот холодный металл. В ту пору я считал, что это обычная медицинская — или материнская — процедура. И лишь гораздо позже стал задумываться, почему это средство оказывалось действенным: то ли потому, что отвлекало внимание, то ли потому, что имело под собой клиническую основу — то есть одно ощущение непосредственно воздействовало на другое.

В возрасте двадцати лет, когда я был отчаянно влюблен в замужнюю женщину, ни сном ни духом не ведавшую о моей преданной страсти, у меня началось кожное заболевание — уже не помню, как оно называлось. Все тело, от запястий до щиколоток, багровело, чесалось так, что каламиновый лосьон уже не помогал, потом начинало слегка шелушиться, а затем полностью облезало, как у линяющей рептилии. Я крошился на рубашку и брюки, на простыни, на ковер. Шелушение и зуд не распространялись на кисти рук, ступни и паховую область. Врача я не спрашивал, откуда такая напасть, и той женщине в любви не признался.

После развода мой приятель Бен, врач по профессии, предложил мне показать ему руки. Я спросил, не возвращается ли современная медицина к хиромантии — вернулась же она, скажем, к пиявкам; и, если уж на то пошло, долго ли ждать нашествия астрологии, магнетизма и теории первоначал. Он ответил, что, по его мнению, цвет моих рук и кончиков пальцев выдает злоупотребление алкоголем.

Через какое-то время, сбавив обороты, я заподозрил обман и спросил, не припугнул ли он меня для прикола или просто от балды. Он повернул мои руки ладонями вверх, одобрительно кивнул и объявил, что теперь начнет подыскивать незамужнюю медичку, которая, если повезет, отнесется ко мне без отвращения.

* * *

Вторая наша с ней встреча произошла на вечеринке, которую устраивал Бен; она пришла с мамой. Вы когда-нибудь видели, чтобы мать и дочь вместе тусовались — и выясняли, кто кому нужнее? Дочка, мол, выводит мамочку в гости, а мамочка следит, чтобы к дочке не клеился кто попало. Скорее и то и другое. Даже если они изображают задушевных подружек, в их поведении обычно сквозит легкий напряг. Недовольство либо остается невысказанным, либо подчеркивается за счет вытаращенных глаз, презрительной гримасы и брошенного вскользь: «Ей до меня никакого дела нет».

Мы стояли тесным кружком; четвертого участника моя память не сохранила. Она оказалась напротив меня, ее матушка — слева. Я старался быть самим собой (понимайте, как хотите) и хотя бы производить удобоваримое впечатление, если не любезничать. Любезничать, разумеется, с мамашей; у меня не хватало духу любезничать с моей избранницей напрямую — во всяком случае, на людях. Не помню, о чем у нас был разговор, но все, похоже, шло гладко; возможно, благодаря ныне забытому четвертому участнику. Точно помню одно: она опустила правую руку вдоль туловища и, когда я без всякой задней мысли посмотрел в ее сторону, незаметно показала, что хочет курить — ну, вы знаете этот жест: указательный и средний пальцы вытянуты и слегка разведены, а другие пальцы скрыты за ладонью. Мне подумалось: если медичка курит — это уже неплохо. Не прерывая беседы, я достал пачку «Мальборо-лайт» и ощупью (все мои действия совершались на уровне пояса) вытащил одну сигарету, положил пачку в карман, взял сигарету за фильтр, завел руку за мамашину спину и почувствовал, как сигарету взяли у меня из пальцев. Заметив легкое замешательство с ее стороны, я опять полез в карман, достал плоскую книжечку спичек, взял за серную полоску, передал туда же, дождался, чтобы ее взяли у меня из пальцев, увидел, как она зажгла сигарету, затянулась, опустила клапан книжечки в исходное положение и вернула мне спички за маминой спиной. Я деликатно принял их тем же концом, которым передавал.

Уточню: мать все прекрасно понимала. Но ни словом, ни вздохом, ни укоризненным взглядом не заклеймила меня как отравителя. Я тут же к ней проникся, решив, что она одобряет такое понимание между мною и своей дочерью. Не исключено, что она придержала свое неодобрение по стратегическим мотивам. Но меня это не волновало, точнее, я не собирался париться по этому поводу — проще было думать, что она одобряет. Но суть не в том. Мамаша — это так, между прочим. Главное — те три момента, когда некий предмет переходил из одних пальцев в другие.

Это был наш самый тесный контакт за весь вечер — и за следующие полтора месяца.

* * *

Знаете такую игру: участники с закрытыми или завязанными глазами садятся в кружок и угадывают предметы на ощупь? Передаешь предмет соседу, и он тоже говорит свою отгадку. Или еще так можно: все держат свои догадки при себе, а потом по команде выкрикивают.

Бен рассказывает — однажды у них в компашке пустили по кругу сыр моцарелла, и три человека сказали, что это грудной имплантат. Студенты-медики, что с них взять; но когда у тебя завязаны глаза, появляется какая-то обнаженность, что ли, да и фантазия может разыграться, особенно если предмет мягкий и влажный. Мой личный опыт подсказывает, что самая прикольная обманка, на которую всегда кто-нибудь ведется, получается из очищенного плода личи.

Лет десять — пятнадцать назад смотрел я в театре «Короля Лира»; на сцене вместо декораций была только голая кирпичная стена, а действие изобиловало всякими зверствами. Ни режиссера, ни исполнителя заглавной роли уже не помню, но что врезалось в память — так это сцена ослепления Глостера. Обычно графа связывают и перебрасывают через кресло. Герцог Корнуэльский говорит слугам: «Держите кресло, молодцы!», а потом обращается к Глостеру: «Сейчас я растопчу твои глаза ногами!» Он вырывает у Глостера один глаз, и Регана ледяным тоном приказывает: «Рви и второй. Он первому укор». Вскоре гремит знаменитое «Вон, гадостная слизь! Наружу хлынь!», Глостера рывком поднимают, и по его лицу стекает бутафорская кровь.

В той постановке ослепление происходило за сценой. Помню, как дергались ноги Глостера, торчавшие из-за кирпичной кулисы; впрочем, это я мог впоследствии сам додумать. Но меня поразили его вопли, которые просто терзали душу оттого, что доносились из-за сцены: вероятно, незримое страшит сильнее того, что открыто взору. Когда Глостера ослепили на один глаз, глазное яблоко покатилось по сцене. Помню — и явственно вижу, — как он, поблескивая, скользит по наклонной плоскости. Опять вопли — и второй глаз швыряют на сцену из-за кулис.

Это были — вы, наверное, поняли — очищенные плоды личи. А потом произошло вот что: герцог Корнуэльский, тощий, как смерть, грохоча сапогами, вернулся на сцену, догнал глазные яблоки и растоптал их — уже окончательно.

* * *

А вот еще одна детская забава из той поры, когда я частенько мучился икотой. На первой перемене мы запускали в школьном дворе машинки. У этих литых моделей длиной в четыре дюйма были настоящие резиновые шины, которые можно было снять, если требовалось изобразить пит-стоп. Яркие борта украшали забойные гоночные эмблемы: красные — «мазерати», зеленые — «вэнуолл», голубые… не иначе как что-то французское.

Правила были проще простого: какая машинка проедет дальше всех, та и победила. Сжимая кулак, давишь большим пальцем на середину длинного капота и по сигналу резко придаешь ускорение. Тут требовалась особая сноровка, чтобы со всей силы разогнать свой автомобиль и при этом не ободрать об асфальт костяшку среднего пальца — кто сдирал себе кожу, тот не мог рассчитывать на победу. Рана затягивалась коркой, после чего приходилось беречь костяшку среднего пальца, приподнимая ее над асфальтом. Какая уж тут скорость; поневоле опускаешь руку в удобное положение — и заново сдираешь едва подсохшую корку.

* * *

От родителей дельных советов не дождешься, правда же? Они, наверное, способны предвидеть только простейшие, частные случаи. Перевяжут тебе средний палец и твердят: смотри, чтобы в рану грязь не попала. Или перед походом к зубному внушают: поболит — и пройдет. Учат правилам дорожного движения — вернее сказать, правилам поведения детей на пешеходном переходе. Как-то раз мы с братом хотели перебежать через оживленную улицу напрямик, а отец на нас прикрикнул, строго так: «А ну, идите садом». Мы были в том возрасте, когда в самых простых словах открываешь для себя неожиданные смыслы. Переглянувшись, мы в один голос завопили: «Идите задом» — и попятились через дорогу. Отец счел это дуростью, а про себя, наверное, прикидывал, долго ли мы будем так потешаться.

Предостережения мы получали и от самой природы, и от родителей. Насчет корки на среднем пальце и насчет дорожного движения мы усвоили. И еще усвоили, что на лестнице нужно держаться за перила: наша бабушка едва не сломала себе шею, когда у нее под ногами поехала ковровая дорожка, потому что во время генеральной уборки бабуля вытащила медные штыри, чтобы надраить их до блеска, и один плохо закрепила. Нам были известны и другие опасности: тонкий лед, обморожение, хулиганы, которые, когда лепят снежки, прячут в них камни и даже бритвенные лезвия, — но в нашей жизни ничего такого не случалось. Мы знали крапиву и репей, знали, что от безобидной с виду травы на коже могут остаться ссадины, как от наждачки. Нас предупреждали, что ножом и ножницами можно порезаться, что можно упасть, наступив на развязанный шнурок. Нас пугали, что подозрительные типы заманивают ребят к себе в автомобиль или в грузовик; но при этом нам потребовался не один год, чтобы понять: подозрительные — не означает «дурковатые», «с зобом», «горбатые», «слюнявые» (все они вызывали у нас подозрения), а означает просто «незнакомые». Нас учили сторониться плохих мальчишек, а потом и плохих девчонок. Учитель биологии через пень-колоду рассказывал про венерические болезни и дурил нам головы, объясняя, что они бывают «от неразборчивости в связях». Нам внушали, что нельзя предаваться чревоугодию, праздности и позорить свою школу, что нельзя быть алчными, жадными и позорить свою семью, что нельзя давать волю зависти, гневу и позорить свою страну.

Но никто нам не объяснил, что значит разбитое сердце.

* * *

Заметили — я тут употребил слово «соучастие»? Мне нравится это слово. Невысказанное понимание между двумя людьми, какое-то предчувствие, если угодно. Первый признак того, что вы, очевидно, друг другу подходите, но еще не приступили к нервозному и занудному выяснению «общих интересов», схожести метаболизма, сексуальной совместимости и желания иметь детей — и прочим способам нашей сознательной аргументации подсознательных решений. Позднее, оглядываясь назад, мы начинаем романтизировать и восхвалять первое свидание, первый поцелуй, первое совместное путешествие, но по большому счету гораздо важнее то, что предшествовало этим зримым событиям, — тот миг, когда возникает даже не мысль, а пульсация, которая твердит: «да, похоже, она» или «да, похоже, он».

Через несколько дней после той вечеринки я попытался объяснить это Бену.

Бен — любитель решать кроссворды и рыться в словарях, буквоед. Он мне ответил, что «соучастие» определяется как совместная вовлеченность в преступную, греховную или предосудительную деятельность. И всегда предполагает низменные помыслы.

Но я предпочитаю свою собственную трактовку. В моем понимании, речь идет о добрых помыслах. Мы с нею были взрослыми людьми, ничем не связанными, способными к принятию решений. Кто в такой ситуации замышляет плохое, скажите на милость?

* * *

Я пригласил ее в кино. У меня еще не сложилось определенного мнения о ее темпераменте и привычках. То ли пунктуальная, то ли безалаберная, то ли покладистая, то ли с гонором, терпимая или жесткая, веселая или склонная к депрессиям, разумная или с приветом. Вероятно, это примитивные рассуждения; а кроме того, понять другого человека — не значит расставить галочки, выбирая правильный ответ. Ведь жизнерадостность не исключает склонности к депрессиям, а покладистость — гонора. Сейчас речь не о том: просто я тогда еще не уяснил для себя склад ее характера.

Был холодный декабрьский вечер; мы подъехали к кинотеатру каждый на своей машине, потому что она в тот день дежурила и ей на мобильный в любую минуту мог поступить сигнал из больницы. Я смотрел фильм и одновременно наблюдал за ее реакцией: улыбнулась, замерла, прослезилась, содрогнулась от жестокости — все это были беззвучные сигналы, которые я принимал к сведению. Отопление в кинотеатре оставляло желать лучшего, и, сидя рядом с ней, соприкасаясь с ней локтями на подлокотнике, я невольно чертил мысленную стрелку вовне — от себя к ней. Рукав сорочки, свитера, куртки, плаща, жакета, джемпера — а что потом? Больше никаких преград на пути к телу? Значит, нас разделяло шесть слоев, максимум семь, если у нее под джемпером была надета блуза с длинным рукавом.

Фильм закончился; ее мобильный ни разу не завибрировал; мне понравился ее смех. Когда мы вышли на улицу, было совсем темно. На полпути к парковке она вдруг остановилась и протянула мне левую руку ладонью вверх.

— Смотри, — сказала она.

Я не понял, что должен был высмотреть: доказательство пристрастия к алкоголю? Линию жизни? Приблизившись вплотную, я заметил — в свете проносившихся мимо автомобильных фар, — что кончики ее указательного, среднего и безымянного пальцев слегка пожелтели.

— Двадцать ярдов без перчаток, — сказала она. — И вот пожалуйста.

Как-то она назвала этот синдром. Его вызывало нарушение кровообращения: на холоде жизненно важные органы снабжались кровью нормально, а конечности — еле-еле.

Перчатки у нее нашлись: как сейчас помню, темно-коричневые. Натянула она их как попало, а потом расправила каждый палец. Мы двинулись вперед, обменялись мнениями о фильме, остановились, заулыбались, остановились, разошлись; моя машина была припаркована ярдов на десять дальше. Собираясь отпереть дверцу, я оглянулся. Она по-прежнему стояла на тротуаре, уставившись в землю. Немного выждав, я заподозрил неладное и направился к ней.

— Ключи от машины, — сказала она, не глядя в мою сторону.

В тусклом свете фонаря она рылась в сумочке, пытаясь не столько разглядеть там ключи, сколько отыскать их на ощупь. Через некоторое время она с неожиданной злостью выпалила:

— Давай, ты, дубина.

Сперва я подумал, что это адресовано мне. Потом допер: она злилась только на себя, раздражалась на себя одну и досадовала еще сильнее оттого, что я стал свидетелем ее оплошности, а возможно, и вспышки гнева. Но в моих глазах она от этого не проиграла. Пока я наблюдал за ее поисками, произошли две вещи: на меня нахлынуло чувство, которое можно было бы считать нежностью, не будь оно столь яростным, а кроме того, мой член резко увеличился в размерах.

* * *

Я вспомнил, как в зубоврачебном кабинете мне впервые в жизни сделали укол: дантист вышел и отсутствовал, пока не подействовала анестезия, а потом неожиданно вернулся, сунул палец мне в рот, провел по основанию больного зуба и спросил, чувствую ли я хоть что-нибудь. Мне вспомнилось, как затекают от долгого сидения скрещенные ноги. Вспомнились рассказы о врачах, которые загоняют пациенту в ляжку иголки, а ему хоть бы хны.

Меня интересовал только один вопрос. Будь я понаглее, накрыл бы своей правой рукой ее левую, нежно, ладонь к ладони, палец к пальцу, в любовном касании, соединил бы кончики наших указательных, средних и безымянных пальцев — почувствовала бы она хоть что-нибудь? Что испытывает человек — хоть я, хоть она, — когда ничего не чувствует? Она видит мою руку на своих пальцах, но ничего не чувствует; я вижу свою руку на ее пальцах, ощущаю их и при этом знаю, что она ничего не чувствует?

Конечно, этот вопрос я задавал себе и в расширительном, более тревожном смысле.

* * *

Один человек, думал я, надел перчатки, а другой — нет; как чувствует себя плоть рядом с шерстью, шерсть рядом с плотью?

Я попытался представить себе все перчатки, которые она только могла бы надеть, сейчас и в будущем — если в будущем найдется местечко для меня.

Пока я видел только одну пару — шерстяные, темно-коричневые. Учитывая ее физическое состояние, я решил подарить ей несколько запасных пар самых разных цветов. А потом еще на холодные дни и ночи — потеплее, замшевые, черные (под цвет ее волос), с отстроченными белым толстыми швами на пальцах, на бежеватом кроличьем меху. А вдобавок еще и варежки.

На работе она, вероятно, надевает тонкие хирургические перчатки, латексные, служащие самой тонкой преградой между врачом и пациентом, но любая преграда мешает прикосновению плоти к плоти. Хирурги надевают плотно облегающие перчатки, средний медперсонал — более свободные, сродни тем, что положены продавцам, которые торгуют ветчиной и нарезают ее круговым ножом на глазах у покупателей.

Я подумал: есть ли у нее — или, возможно, проснется в будущем — тяга к садоводству? Латексные перчатки могли бы ей пригодиться для работы на окультуренной земле: разделять корешки, прореживать рассаду, прищипывать нежные листочки. Но помимо этих понадобятся и другие, попрочнее — мое воображение уже рисовало тыльную сторону из хлопчатобумажной ткани желтого цвета, серые кожаные ладони и пальцы — для более грубых работ: обрезать сучья, рыхлить почву, выпалывать с корнями вьюнки и крапиву.

А рукавицы? Сам я не видел в них особого смысла. Кто вообще их носит — разве что киношные русские ямщики да диккенсовские скряги из телесериалов. Нет, рукавицы ей без надобности, раз у нее кончики пальцев в таком состоянии.

Интересно, подумал я, в ногах у нее тоже нарушено кровообращение? Тогда выход один — спать в носках. Какие для этой цели лучше? Большие, ворсистые — к примеру, спортивные носки бывшего бойфренда, которые утром будут болтаться у нее вокруг щиколоток? Или же аккуратные женские? В каком-то рекламном приложении были яркие носки с пальцами. Уже не помню, что мне в них увиделось: непритязательность, комизм или легкая эротичность.

Что же еще? Может, она катается на горных лыжах и надевает дутые перчатки в комплекте с дутой курткой? Разумеется, есть у нее и хозяйственные перчатки, как у всех женщин. Причем все — одинаковых, вызывающе неубедительных расцветок: желтые, розовые, салатные, голубые. Только извращенец мог бы счесть хозяйственные перчатки эротичными. Почему бы не выпускать их в экзотической гамме: пурпурные, ультрамариновые, махагоновые, в полоску, в шотландскую клетку — я бы не возражал.

* * *

Никто не говорит: «Пощупайте этот кусок пармезана», верно? Разве что производители сыра пармезан.

Если мне случается оказаться в лифте одному, я легонько провожу пальцем по кнопкам. Так, чтобы не нажать на другой этаж, а просто чтобы почувствовать брайлевские выпуклости. И поразмышлять, каково читать брайль.

Чуть поранишь наименее важный из пальцев — и вся рука страдает. Простейшие действия — натянуть носок, застегнуть пуговицу, переключить скорость — превращаются в проблему, становятся неловкими. Рука не влезает в перчатку, при мытье требует осторожности, даже во сне ее не подложить под щеку — и так далее.

А представьте, каково со сломанной рукой заниматься сексом.

Меня охватила внезапная, жгучая мысль: только бы с нею никогда не приключилось ничего плохого.

Как-то в поезде видел я одного пассажира. Было мне тогда лет одиннадцать-двенадцать. В купе я оказался один. Он шел по коридору, заглянул ко мне, убедился, что купе занято, и двинулся дальше. Я успел заметить, что его рука, прижатая к боку, оканчивалась крюком. В ту пору мне в голову пришли только пираты и злодеи; долгое время спустя — ограниченные возможности; еще позже — фантомные боли.

Наши пальцы должны действовать заодно, органы чувств — тоже. Они важны и сами по себе, и как пред-чувствия чего-то другого. Мы ощупываем фрукты, проверяя их спелость; надавливаем на кусок мяса, проверяя его готовность. Наши органы чувств объединяются для оптимального достижения цели; как я говорю, они готовы к соучастию.

* * *

В тот вечер ее волосы были подняты вверх, схвачены парой черепаховых гребней и скреплены золотой заколкой. Они были не такими черными, как ее глаза, но чернее льняного жакета, который слегка выцвел и помялся. Мы сидели в китайском ресторане, и официанты проявляли к ней особое почтение. Наверное, прической она смахивала на китаянку; но, скорее, они понимали, что важнее угодить ей, чем мне, — угодишь ей, угодишь и мне. Она попросила меня сделать заказ, и я не стал ничего изобретать. Морские водоросли, весенние роллы, зеленая фасоль под соусом из желтой фасоли, утка с хрустящей корочкой, тушеные баклажаны, отварной белый рис. Бутылка «Гевурцтраминера» и питьевая вода.

В тот вечер мои органы чувств обострились до предела. Встретив ее у машины, я отметил тонкий цветочный аромат, но его вскоре заглушили ресторанные запахи — мимо нашего стола проплыло блюдо поблескивающих жареных ребрышек. Когда принесли наш заказ, это оказалось знакомое состязание вкуса и текстуры. Бумажная тонкость нарубленной зелени, именуемой морскими водорослями; хрусткая фасоль под своим обжигающим соусом; атласный сливовый соус, приправленный нотками зеленого лука, плотные нашинкованные лоскутки утиной грудки, завернутые в прозрачно-пергаментную лепешку.

Фоновая музыка представляла собой менее резкий контраст текстур: легкой китайской и ненавязчивой западной. Она была практически незаметна, если не считать набивших оскомину мелодий из фильмов. Я сказал, что если начнут крутить тему Лары из «Доктора Живаго», нам нужно будет через суд потребовать компенсации за навязывание услуг. Она спросила, действительно ли закон дает защиту от навязывания услуг. Я пустился в объяснения — возможно, излишне пространные, а потом разговор перешел на область пересечения наших профессиональных интересов: как юриспруденция соотносится с медициной, а медицина — с юриспруденцией. Слово за слово — мы перешли к теме табакокурения, и тут, если бы не запрет на курение в общественных местах, каждый из нас с удовольствием сделал бы пару затяжек. По обоюдному мнению — между основным блюдом и десертом. Мы дружно объявили, что вообще-то всерьез не курим, и каждый был склонен поверить. После этого с некоторой осторожностью мы стали вспоминать свои детские годы. Я спросил, в каком возрасте она заметила, что у нее на холоде желтеют кончики пальцев, и много ли у нее перчаток, — почему-то она от этого развеселилась. Наверное, я попал в точку относительно ее гардероба. На языке уже вертелся вопрос о том, какая пара самая любимая, но она могла это превратно истолковать.

Ужин шел своим чередом, и мне показалось, что все будет нормально, точнее, что вечер пройдет нормально, — дальше я не загадывал. У нее, очевидно, было такое же чувство, потому что на вопрос официанта о десерте она не стала виновато смотреть на часы, а ответила, что, пожалуй, одолеет небольшую порцию, только не приторную и легкую, и выбрала личи. Я решил не рассказывать ей про ту давнюю игру и тем более про постановку «Короля Лира». Тут я позволил себе смелость заглянуть в будущее и подумал, что в следующий раз, если мы опять сюда придем, можно будет и рассказать. И еще я понадеялся, что она не играла в эту игру с Беном и не щупала шарик моцареллы.

Предаваясь этим мыслям, я услышал, что из динамиков полилась тема Лары. Мы переглянулись и захохотали, она сделала вид, что готова вскочить со стула. Но, вероятно, заметила в моих глазах тревогу, потому что опять засмеялась и, продолжая игру, бросила салфетку на стол. При этом ее рука оказалась на середине скатерти. Она не вскочила, не отодвинула стул, а просто улыбнулась, не отнимая от салфетки согнутые домиком пальцы.

И тогда я до нее дотронулся.

Гармония

После отменного ужина в доме номер двести шестьдесят один по Ландштрассе все с воодушевлением перешли из столовой в музыкальный салон. Те, кого приблизил к себе М., уже не раз имели счастье слушать и Глюка, и Гайдна, и этого вундеркинда, Моцарта, но предвкушали не меньшее удовольствие, когда хозяин дома собственной персоной брался за виолончель и жестом просил кого-нибудь из присутствующих ему поаккомпанировать. Однако в этот раз клавир стоял закрытым, а виолончели даже не было в пределах видимости. Зато гостей встречал какой-то удлиненный ящик палисандрового дерева, на ножках в виде парных лир, с колесом на одном конце и педалью на другом. М. откинул изогнутую крышку этого хитроумного изобретения, обнажив три с лишним десятка стеклянных полусфер, соединенных осью и погруженных до половины в корытце с водой. Усевшись на стул, он выдвинул два боковых ящика по обе стороны от себя. В одном оказалась налитая в плоскую чашу вода, в другом — тарелка с толченым мелом.

— Осмелюсь предложить, — начал М., обводя взглядом собравшихся, — чтобы те из вас, кто еще не слышал, как звучит инструмент мисс Дейвис, в порядке эксперимента закрыли глаза.

Этот рослый, статный господин был одет в синий сюртук с плоскими медными пуговицами; его черты, грубые и одутловатые, выдавали в нем невозмутимого шваба; если бы не осанка и голос, явно свидетельствовавшие о благородном происхождении, его легко можно было бы принять за состоятельного фермера. А в его тоне, учтивом и в то же время настойчивом, угадывалось нечто такое, отчего даже те, кто уже слышал его игру, предпочли зажмуриться.

М. смочил водой кончики пальцев, помахал ими в воздухе и обмакнул в мел. Энергично нажимая правой ногой на педаль, он привел в движение ось, которая стала поворачиваться на блестящих медных шарнирах. Его пальцы коснулись вращающихся стаканов, извлекая из них высокие, ритмичные звуки. Ни для кого не было секретом, что инструмент обошелся ему в полсотни золотых дукатов, и затесавшиеся среди гостей скептики поначалу недоумевали, зачем хозяину дома понадобилось идти на такие расходы, чтобы имитировать вопли мартовского кота. Но когда слух привык к такому звучанию, они постепенно изменили свое мнение. По залу плыла чистая мелодия, которую, возможно, сочинил сам М., а возможно, принес в дар — или прошляпил — Глюк. Многие никогда не слышали ничего похожего, и необычный способ извлечения звука только подчеркивал его уникальность. Для слушателей это стало неожиданностью, и они, полагаясь лишь на собственные мысли и ощущения, начали задумываться, не исходит ли сей потусторонний опус прямиком от потусторонних сил.

Когда М. ненадолго прервался, чтобы протереть полусферические сосуды мягкой губочкой, один их слушателей, не размыкая век, заметил:

— Это музыка сфер. М. улыбнулся.

— Музыка стремится к гармонии, — произнес он, — точно так же, как стремится к гармонии человеческое тело.

Эту фраза могла — и решительно не могла — служить ответом; вместо того чтобы повести других за собой, хозяин предоставил им в его присутствии нащупывать собственный путь. Музыку сфер творят сообща все планеты, двигаясь по небесному своду. Музыку земли творят сообща все инструменты, составляющие оркестр. Человеческое тело тоже способно творить музыку, когда находится в гармонии с собой, когда все его части живут мирно, когда кровь свободно бежит по венам, а каждый нерв настроен на свой истинный, предначертанный лад.

М. познакомился с Марией Терезией в имперском городе В. между зимой 177… и летом следующего года. Сокрытия некоторых подробностей были, вероятно, типичным литературным изыском того времени; но вместе с тем они тактично намекали на ограниченность нашего знания. Если бы какой-нибудь философ объявил, что его картина мира всеохватна и предлагает читателю окончательный, гармоничный свод истин, его бы тут же объявили шарлатаном; точно так же и знатоки человеческой души, выбравшие для себя писательскую стезю, не отважились бы на подобные заявления — ни тогда, ни теперь.

К примеру, мы можем располагать сведениями о том, что М. и Мария Терезия фон П. встречались и раньше, лет за десять до указанного времени; но нам не дано узнать, сохранились ли у нее какие-либо воспоминания об их встрече. Допустим, нам известно, что она была дочерью Розалии Марии фон П., которая, в свою очередь, была дочерью Томаса Кахетана Левассори де ла Мотта, придворного учителя танцев, и что Розалия Мария обвенчалась с Йозефом Антоном фон П., секретарем императора и надворным советником, в церкви Святого Стефана девятого ноября 175… года. Но нам не дано узнать, к чему привело такое смешение кровей и не оно ли стало причиной несчастья, выпавшего на долю Марии Терезии.

Далее: мы знаем, что ее крестили пятнадцатого мая 175… года и что ее пальчики забегали по клавесину едва ли не раньше, чем ножки ее забегали по полу. Как свидетельствовал ее отец, девочка росла совершенно здоровой до тех пор, пока утром девятого декабря 176… года не проснулась слепой; было ей тогда три с половиной года. Медики объявили, что это типичный случай амавроза; иными словами, органы зрения не имели никаких очевидных дефектов, но способность видеть была утрачена полностью. Консилиум предположил, что причиной недуга могли стали вредные флюиды или перенесенный ночью испуг. При этом ни родители, ни слуги ничего особенного не заметили.

Поскольку в этом благородном семействе девочка была желанным ребенком, ее не оставили заботой. Обучаясь музыке, она заслужила внимание и покровительство самой императрицы. Родителям Марии Терезии фон П. назначили ежемесячное содержание в размере двух сотен золотых дукатов, не считая расходов на образование их дочки. Игре на клавикордах и фортепьяно ее обучал сам Кожелюх, а пению — Ригини. В четырнадцать лет она заказала Сальери органный концерт, а в шестнадцать уже блистала как в великосветских салонах, так и в филармонических обществах.

Когда она музицировала, слушатели таращились на нее во все глаза — интерес к дочери имперского секретаря подогревался ее слепотой. Но родители девушки не хотели, чтобы в ней видели светскую диковинку. Они с самого начала лелеяли надежду на исцеление. За состоянием здоровья девушки наблюдал профессор Штерк, придворный врач и декан медицинского факультета; не отказывал в консультациях и профессор Бат, прославленный специалист по удалению катаракты. Они перепробовали множество различных средств, но улучшение так и не наступало; девушка становилась все более раздражительной и подавленной, да к тому же у нее начались припадки, во время которых глазные яблоки вылезали из орбит. Нетрудно догадаться, что именно стечение музыки и медицины предопределило следующую встречу М. с Марией Терезией.

* * *

М. появился на свет в Ицнанге, что на берегу Бодензее, в 173… году. Сын лесничего, служившего у епископа, он изучал богословие сначала в Диллингене, затем в Ингольштадте и получил докторскую степень по философии. Обосновавшись в городе В., он занялся юриспруденцией, стал доктором права и только после этого посвятил себя медицине. Впрочем, такие крайности в его исканиях отнюдь не свидетельствовали о переменчивости характера и уж тем более о дилетантстве. Нет, он, подобно доктору Фаусту, стремился приобщиться ко всем видам человеческого знания; как и многие его предшественники, он видел перед собой определенную цель, или мечту: найти универсальный ключ к окончательному постижению той субстанции, что связывает воедино небо и землю, душу и тело, все сущее.

Летом 177… года в имперский город прибыли с визитом некий знатный чужеземец с супругой. Дама занемогла, и ее муж, как о чем-то само собой разумеющемся, попросил, чтобы астроном (и член Общества Иисуса) Максимиллиан Хелл раздобыл магнит, который можно было бы прикладывать к пораженным частям тела. Хелл, водивший дружбу с М., рассказал ему об этом поручении; когда стало известно, что больная выздоровела, М. поспешил к ней в резиденцию, чтобы уяснить для себя принцип действия такой процедуры. Вскоре он начал серию собственных опытов. По его заказу изготовили набор магнитов разной величины — для живота, для сердца, для горла. К своему изумлению и к радости благодарных пациентов, М. обнаружил что исцеление порой достигается средствами, не зависящими от врачебного мастерства; особую известность приобрели случаи фрейлен Эстерлин и профессора математики Бауэра.

Будь М. каким-нибудь ярмарочным шаманом, а его пациенты — доверчивыми крестьянами, жаждущими попасть к нему в шатер, чтобы избавиться не только от болячек, но и от скудных сбережений, высший свет остался бы в неведении. Однако М., как человек науки, отличался тягой к знаниям, не был замечен в откровенном бахвальстве и всегда отвечал за свои слова.

— Надо же, помогло, — заметил профессор Бауэр, когда смог дышать полной грудью и поднимать руки выше плеч. — Как это действует?

— Пока не знаю, — ответил М. — Раньше считалось, что магниты притягивают к себе болезнь, как железную стружку. Но в наше время такой аргумент несостоятелен. Эпоха Парацельса давно прошла. Нами движет разум, им и нужно руководствоваться в поиске ответов, особенно таких, которые не лежат на поверхности.

— Надеюсь, разум не потребует, чтобы в поиске ответа вы меня анатомировали, — съязвил профессор Бауэр.

На первых порах магнитотерапия занимала и ученых, и практикующих врачей. М. экспериментировал с количеством и расположением магнитов. Сам он, бывало, надевал на шею кожаный мешочек, опускал туда магнит и подталкивал его деревянной указкой, как волшебной палочкой, чтобы задать нужное направление воздействия на нервные волокна, кровоток, внутренние органы. Пациентам рекомендовалось погружение рук, ног, а то и всего тела в намагниченную воду. Он собственноручно намагничивал для них чашки и бокалы. Намагничивал им одежду, постельное белье, зеркала. Намагничивал музыкальные инструменты для достижения пациентами двойной гармонии. Намагничивал кошек, собак, деревья. Сконструировал баке — дубовый чан с двумя рядами бутылок, содержащих намагниченную воду. Выступающие из отверстий в крышке стальные штыри прикладывались к пораженным болезнью частям тела. А то еще пациентам рекомендовалось взяться за руки и стать в круг с баке в центре, так как М. предполагал, что целебное воздействие магнитного пара усиливается за счет одновременного прохождения через несколько тел.

* * *

— Разумеется, я еще со студенческой скамьи помню милостивую фрейлен — мне дозволялось сопровождать профессора Штерка. — Теперь М. и сам был профессором университета, а девочка стала почти взрослой: пухленькая, с опущенными вниз уголками рта и вздернутым носиком. — При том что я помню поставленный тогда диагноз, мне все же придется задать ряд вопросов, на которые, боюсь, вам не раз приходилось отвечать.

— Разумеется.

— Могу ли я предположить, что фрейлен остается незрячей от рождения?

М. заметил, что мать порывается ответить, но вынуждена себя сдерживать.

— Исключено, — отрезал ее муж. — Она видела не хуже, чем ее братья и сестры.

— Не страдала ли она какими-либо заболеваниями перед тем, как потерять зрение?

— Нет, у нее всегда было крепкое здоровье.

— Не было ли у нее — в то время или немногим ранее — каких-нибудь потрясений?

— Нет. Точнее сказать, никто из нас ничего такого не заметил.

— А впоследствии?

Тут в беседу вступила мать.

— Мы всегда по мере сил ограждали ее от потрясений. Я бы вырвала себе глаза, если бы знала, что Мария Терезия от этого прозреет.

М. смотрел на девушку, но та не реагировала. Возможно, она не впервые слышала о таком маловероятном способе исцеления.

— Значит, ее состояние стабильно?

— Слепота стабильна! — Это опять заговорил отец. — Но временами на нее нападает продолжительный тик. И глаза, как вы заметили, навыкате, будто сейчас вылезут из орбит.

— Вы ощущаете такие периоды, фрейлен?

— Разумеется. Ощущение полуобморочное, будто голова постепенно наполняется водой.

— А потом у нее делается плохо с печенью и селезенкой. Настоящие приступы.

М. кивнул. Чтобы установить причины и особенности протекания этих приступов, ему нужно было их увидеть. Но он не знал, как к этому подойти.

— Могу я задать доктору один вопрос? — Мария Терезия слегка повернула голову к родителям.

— Разумеется, дитя мое.

— Ваши процедуры болезненны?

— Те, что провожу я сам, — нет. Хотя для восстановления гармонии порой требуется, чтобы пациент достиг определенного… уровня.

— Я хочу знать: от ваших магнитов бьет током?

— Нет, это я вам гарантирую.

— А разве бывает лечение без боли? Ни для кого не секрет, что без боли нельзя удалить зуб, вправить вывих, исцелить помешательство. Врач делает больно — это все знают. И я в том числе.

С раннего детства к ее услугам были лучшие врачи, которые перепробовали самые действенные методы. Вытяжные пластыри, прижигания, пиявки. Она два месяца ходила в гипсовом шлеме, чтобы на голове образовались нарывы и оттянули яд от глаз. Ей без конца назначали слабительное и мочегонное. В последнее время доктора склонялись к пользе электричества, и за прошедший год ее примерно три тысячи раз подвергали электрошоку в области глаз, иногда назначая по сотне разрядов за один сеанс.

— Вы точно знаете, что магнетизм — это не больно?

— Абсолютно точно.

— Как же он меня излечит?

М. порадовался, что за незрячими глазами есть мозги. Безропотность пациентов, целиком доверяющих себя всемогущему доктору, ему надоела; он предпочитал таких, как эта девушка: благородное воспитание не могло скрыть ее решимости.

— Объясню. После потери зрения вы настрадались от рук лучших докторов этого города, верно?

— Да.

— А улучшение есть?

— Нет.

— Значит, боль — не единственный путь к исцелению.

* * *

В течение двух лет М. практиковал магнитотерапию и постоянно задумывался, как и почему этот метод оказывает положительное воздействие. Десять лет назад в своей докторской диссертации, озаглавленной «De planetarum influxu»[12], он выдвинул гипотезу о том, что планеты оказывают влияние на организм и поступки человека через посредство невидимого газообразного или жидкого вещества, в которое погружены все тела; за неимением лучшего термина он назвал его «gravitas universalis». Иногда человеку удается заметить сводчатое соединение и вобрать в себя вселенскую гармонию, скрытую за множеством диссонансов локального масштаба. В данном случае с небес на землю упало намагниченное железо, принявшее вид и форму метеорита. От соприкосновения с земной твердью в нем проявилось уникальное свойство: способность к перенастройке. Не логично ли предположить, что магнетизм как раз и является той универсальной силой, которая удерживает от распада планетарную гармонию? А если так, то не вправе ли мы ожидать, что в подлунном мире у этой силы есть способность корректировать определенные проявления телесной дисгармонии?

Естественно, магнетизм не всесилен. Действенность его подтверждена успехами в лечении желудочных и печеночных колик, подагры, бессонницы, отита, нарушений менструального цикла, спазмов и даже паралича. Однако переломы костей, слабоумие, сифилис ему не подвластны. Зато в случае нервных расстройств он зачастую дает небывалые результаты. Опять же, его действие не распространяется на пациентов, которые погрязли в скептицизме и безверии, равно как и на тех, чей пессимизм и меланхолия препятствуют восстановлению здоровья. Указанный метод требует готовности признать и приветствовать возможность благоприятного исхода.

Именно эта готовность и ковалась в амбулатории М. по адресу: Ландштрассе, дом 261, где царила подобающая атмосфера. Плотные шторы защищали комнаты от солнца и внешних шумов; медицинскому персоналу запрещалось делать резкие движения; повсюду мягко горели свечи. Звучала мелодичная музыка; иногда М. садился за стеклянную гармонику мисс Дейвис, чтобы напомнить телам и душам о вселенской гармонии, которую он пытался восстановить в своем маленьком уголке земного шара.

Курс лечения был начат двадцатого января 177… года. Внешний осмотр подтвердил, что глаза Марии Терезии обнаруживают существенные отклонения от нормы: зрачки не сфокусированы, веки припухлые, глазные яблоки значительно выступают из глазниц. Внутреннее состояние девушки, очевидно, достигло такой точки, когда приступы истерии грозили перерасти в хроническое помешательство. Если учесть, что она четырнадцать лет терпела обманутые надежды и полную слепоту, стоило ли удивляться такой реакции молодого тела и души. Поэтому М. лишний раз подчеркнул, что его метод разительно отличается от всех прочих, так как в основе его лежит не повторное насильственное воздействие извне, а сотрудничество между врачом и пациентом, направленное на общее выравнивание организма. М. говорил общими фразами; опыт подсказывал, что перед больным не следует раскрывать все карты. Он не обмолвился, что планирует спровоцировать кризис, и не стал предсказывать степень успеха. Даже родителям девушки он лишь выразил робкую надежду на уменьшение патологической выпуклости глазных яблок.

Особой тщательности потребовало объяснение первоначального этапа лечения — сюрпризы пациентам ни к чему. Потом он приступил к поиску чувствительных зон на голове Марии Терезии. Сложив ладони чашечками, накрыл ей уши; провел рукой от основания до лобных долей черепа; приложил большие пальцы к девичьим щекам, непосредственно под глазами, и сделал несколько круговых движений вдоль глазниц. Затем с осторожностью коснулся ее бровей своей деревянной указкой или палочкой. Во время этих манипуляций он ровным тоном просил Марию Терезию сообщать ему обо всех движениях и переменах, которые возникали у нее внутри. После этого он положил ей на оба виска по одному магниту. Ему тут же бросилось в глаза, что у нее полыхнули жаром щеки, и она это подтвердила; он также отметил покраснение кожи и легкую дрожь в руках и ногах. Девушка сказала, что у нее в основании шеи скопилась какая-то сила, вынуждающая ее то запрокидывать, то поднимать голову. Наблюдая за этими движениями, М. видел, что тик усиливается, а временами даже становится конвульсивным. Когда этот временный кризис прошел, кровь отхлынула от ее щек, голова вернулась в нормальное положение, дрожь утихла, и у М. создалось впечатление, что зрачки сфокусированы несколько лучше, а припухлость уменьшилась.

Эту процедуру он повторял ежедневно, в одно и то же время; каждый раз быстротечный кризис сменялся явным улучшением, и к концу четвертого дня зрачки девушки перестали блуждать, а глазные яблоки — вылезать из глазниц. Левый глаз оказался чуть меньше правого, но постепенно глаза, насколько можно было определить, начали сравниваться по величине. Родители девушки были изумлены: М. выполнил свое обещание, их дочь более не поражала своим видом тех, кто пришел послушать ее игру. Теперь помыслы М. уже занимало внутреннее состояние пациентки, которое, по его расчетам, приближалось к необходимому кризису. Ежедневные процедуры не прекращались, и девушка сообщала о болезненных ощущениях, которые возникали в затылке и пронзали всю голову. Затем эта боль, осложненная покалыванием, стала ощущаться по ходу глазного нерва и множилась по достижении сетчатки. Эти симптомы сопровождались нервными подергиваниями головы.

Много лет назад у Марии Терезии полностью пропало обоняние и перестала выделяться носовая слизь. Теперь из внезапно распухших ноздрей ручьем хлынула вязкая зеленоватая масса. Вскоре после этого, к еще большему смущению пациентки, у нее начались другие телесные выделения: на этот раз — в виде обильного поноса. Боль в глазах не проходила; к ней, по словам девушки, добавилось головокружение. М. счел, что она достигла периода максимальной восприимчивости. Кризис не может быть нейтральным: он всегда бывает либо благодатным, либо пагубным, не по природе своей, а по воздействию, поскольку вызывает либо улучшение, либо ухудшение. Поэтому родителям девушки было предложено перевезти ее на некоторое время в дом номер двести шестьдесят один по Ландштрассе. Там за ней могла присматривать супруга М., которой помогала горничная. В доме уже поселились две молодые пациентки; тем самым вопрос о соблюдении приличий был решен. Этот план с готовностью приняли.

* * *

На второй день пребывания Марии Терезии в этом доме и, как прежде, в присутствии ее отца М., после регулярной пальпации ее лица и черепа, подвел пациентку к зеркалу. Взяв деревянную спицу, он стал обводить отражение. Голова девушки слегка повернулась по ходу движения указки. Заметив, что у господина П. вот-вот вырвется изумленный возглас, М. жестом попросил его молчать.

— Вы чувствуете движения своей головы?

— Чувствую.

— Для них есть причина?

— Как будто мою голову что-то направляет.

— Звук?

— Нет, не звук.

— Запах?

— Запахов я не чувствую. Я просто… слежу. Больше ничего сказать не могу.

— Этого достаточно.

М. заверил господина П., что для них с супругой двери этого дома всегда будут открыты, но предупредил, что быстрых результатов ждать не приходится. Положа руку на сердце, он бы сказал, что отец только нагнетал обстановку, а мать — видимо, по той причине, что в ее жилах текла итальянская кровь, — сеяла вокруг себя ненужную истеричность. До поры до времени нельзя было исключать, что слепота Марии Терезии вызвана атрофией зрительного нерва; в таком случае магнетизм, как и все другие известные методы, успеха не сулил. Но на сей счет у М. оставались сомнения. И глазной тик, свидетелем которому был он сам, и симптомы, описываемые девушкой, наводили на мысль о расстройстве всей нервной системы под воздействием какого-то мощного потрясения. Поскольку ни домочадцы, ни сама пациентка не могли сообщить ничего путного, определить природу этого потрясения не представлялось возможным. М. по этому поводу не особенно переживал: в конце концов, он имел дело со следствием, а не с причиной. Может, оно и к лучшему, что фрейлен не помнила никаких трагических событий.

В течение последних двух лет М. не раз убеждался, что главнейшим побудительным стимулом к достижению пациентом критического уровня служит прикосновение человеческой руки. На первых порах его прикосновения к пациенту в ходе сеансов магнитотерапии задумывались как успокоительные, в лучшем случае как экспрессивные. Если, к примеру, магниты прикладывались по обе стороны от уха, то казалось естественным погладить это ухо в подтверждение поиска перенастройки. Но от внимания М. не укрылось другое: при самых благоприятных условиях для исцеления, когда пациенты стояли рука об руку вокруг баке в нежном мерцании свечей, зачастую случалось, что он, как музыкант, отрывался от вращающейся стеклянной гармоники, накладывал пальцы, как терапевт, на пораженную недугом часть тела — и пациент моментально достигал кризиса. Временами М. задумывался, какую роль играет здесь магнетизм и какую — магнетизатор. Он не посвящал Марию Терезию в такие широкие рассуждения и не предписывал ей стоять вместе с другими у дубового чана.

— Ваше лечение причиняет боль.

— Нет. Боль вызвана пробуждением вашего зрения. Глядя в зеркало, вы видите в моих руках палочку и провожаете ее движением головы. Вы ведь сами поведали мне о своем ощущении движущегося предмета.

— Но вы проводите курс лечения. И делаете мне больно.

— Боль свидетельствует о благоприятном отклике на кризис. Боль доказывает, что ваш глазной нерв и сетчатка, которые так долго бездействовали, теперь активизируются.

— Другие доктора говорили, что боль неизбежна и целительна. Вы ведь, ко всему прочему, еще и доктор философии?

— Совершенно верно.

— Философу только дай волю!

М. не обиделся; напротив, такое отношение его порадовало.

Восприимчивость к свету достигла у девушки такого уровня, что М. приходилось накладывать ей на глаза трехслойную повязку, которую снимали только на время процедур. Он с определенного расстояния демонстрировал ей однотипные предметы — черные и белые. Черные предметы она распознавала без напряжения, а от белых вздрагивала и жаловалась на боль в глазах: как будто по сетчатке водили щеточкой; это сопровождалось головокружением. Тогда М. отказался от использования белых предметов.

На следующем этапе он ввел промежуточные цвета. Мария Терезия отличала один от другого, хотя не могла внятно объяснить, какими они ей представляются; исключение составлял черный, который она характеризовала как образ своей былой слепоты. Выучив названия цветов, она нередко затруднялась с повторным узнаванием одного и того же. Глазомер у нее тоже хромал: ей казалось, что все предметы находятся на расстоянии вытянутой руки, и она тянулась к вещицам, удаленным от нее футов на двадцать. Помимо этого, в ту пору отражение предмета на ее сетчатке исчезало не сразу. Из-за этого ей приходилось накрывать глаза руками и ждать добрую минуту, чтобы оно рассеялось и не слилось со следующим. Наконец, ее глазные мышцы от долгого бездействия ослабли, и у нее не было привычки переводить глаза, искать взглядом предметы, фокусировать на них зрение и объяснять их расположение в пространстве.

Если М. и родители девушки с воодушевлением встретили обретенную ею способность воспринимать свет и формы, то сама пациентка не разделяла их восторга. Она ожидала, что в ее жизнь ворвется давно забытая панорама мира, известная ей только с чужих слов; она ожидала, что к ней придет понимание этого мира. Вопреки ожиданиям, на нее обрушился новый хаос, который наслаивался на прежний, поскольку ее состояние усугублялось глазными болями и головокружением. Меланхолия, противная ее природной жизнерадостности, в тот период усилилась.

Видя такое положение, М. решил снизить темпы лечения, а кроме того, сделать часы отдыха и досуга максимально приятными для пациентки. Он поощрял ее сближение с двумя другими девушками, которых взял под свой кров: с восемнадцатилетней фрейлен Оссине, дочерью офицера, страдавшей гнойным фтизитом и повышенной раздражительностью, и с девятнадцатилетней Цвельфериной, ослепшей в возрасте двух лет (М. нашел ее в сиротском приюте и лечил за свой счет). У каждой было нечто общее с одной из двух других: Мария Терезия и фрейлен Оссине происходили из благородных семей и получали содержание из имперской казны; Мария Терезия и Цвельферина потеряли зрение; Цвельферина и фрейлен Оссине периодически мучились кровавой рвотой.

Их общение оказалось вполне благотворным, но М. считал, что Марии Терезии необходимо проводить несколько часов в день за спокойными, привычными занятиями. Он взял за правило вести с ней беседы на отвлеченные темы и читать ей книги из своей библиотеки. Иногда они музицировали дуэтом: она, не снимая повязки, садилась за клавесин, а он за виолончель. Это давало ему возможность лучше узнать свою пациентку, оценить степень ее правдивости, объем памяти, темперамент. Он заметил, что даже в приподнятом настроении девушка никогда не своевольничает; она не унаследовала ни отцовского высокомерия, ни материнского упрямства.

Бывало, он спрашивал:

— Чем бы вы хотели заняться после обеда?

И она отвечала:

— А что вы можете предложить?

Или он спрашивал:

— Что вы сегодня сыграете?

А она:

— Что бы вам хотелось послушать?

Когда они стали обходиться без этих любезностей, он обнаружил, что у нее есть совершенно определенные мнения, составленные не без участия разума. А кроме того, он пришел к выводу, что Мария Терезия не просто воспитана в послушании, а еще и охотно выполняет распоряжения — родителей, учителей, докторов. Девушка чудесно музицировала, обладала прекрасной памятью, и у М. создалось впечатление, что только за клавесином, погружаясь в знакомую мелодию, она полностью раскрепощается, позволяет себе быть то озорной, то эмоциональной, то задумчивой. Наблюдая за ее профилем, за скрытыми повязкой глазницами, за прямой, строгой осанкой, он ловил себя на мысли, что его затея довольно рискованна. Что, если талант ее, которым она явно гордилась, каким-то образом, пока непостижимым, связан с ее слепотой? А потом, глядя, как уверенно и свободно, а порой мощно и пружинисто парят руки, словно листы папоротника на ветру, он задумался, какое впечатление произведет на нее вид клавиатуры. Не повергнут ли ее в смятение белые клавиши, не станут ли черные вечным напоминанием о слепоте?

Их ежедневные занятия не прекращались. До поры до времени Марии Терезии показывали только последовательность неподвижных предметов: он добивался, чтобы она научилась различать и узнавать их форму, цвет, местонахождение, удаленность. Теперь он решил подвести ее к понятию движения и к восприятию человеческой внешности. М. всегда старался оставаться вне ее поля зрения, хотя голос его она распознавала безошибочно. С осторожностью он снял с нее трехслойную повязку и приказал тут же накрыть глаза руками. Затем он стал прямо перед нею, на расстоянии нескольких футов. Попросив ее убрать руки, он стал поворачивать голову в профиль, то одной стороной, то другой.

Она рассмеялась. А потом накрыла руками уже не глаза, а рот. Волнение М. как врача оказалось сильнее уязвленного мужского самолюбия. Тем временем она отняла руки ото рта, накрыла ими глаза, через пару секунд отвела ладони и опять посмотрела на него. И опять расхохоталась.

— Это что такое? — спросила она, указывая пальцем.

— Это?

— Да-да, оно самое. — Она хихикала, и в других обстоятельствах он бы счел ее манеру неучтивой.

— Это нос.

— Какой нелепый.

— Вы — единственная особа, позволившая себе такое жестокое замечание. — Он изобразил обиду. — Другие считают его вполне приемлемым, даже приятным.

— А все… все носы такие?

— Есть кое-какие различия, но, милейшая фрейлен, должен вам сказать, что у меня совершенно обыкновенный, ничем не примечательный нос.

— То-то я повеселюсь! Расскажу Цвельферине.

Он решился на дополнительный эксперимент. Мария Терезия всегда радовалась присутствию и ласке его собаки — огромного добродушного создания неопределенной породы. М. подошел к дверям, отодвинул портьеру и свистнул.

Через считаные секунды Мария Терезия уже говорила:

— Ох, собака на вид куда приятнее человека.

— Как ни прискорбно, вы не одиноки в этом мнении.

Вслед за тем наступил такой период, когда улучшение зрения прибавляло ей жизнелюбия, а собственные ошибки и оплошности перед лицом открывшегося мира ввергали в бездну меланхолии. Однажды после заката М. вывел ее в сад и сказал, чтобы она запрокинула голову. В тот вечер небо сверкало. В голове у М. пронеслось: опять черное и белое — хорошо еще, что черного намного больше. Но реакция Марии Терезии его успокоила. Остолбенев от изумления, с откинутой назад головой и раскрытым ртом, она лишь изредка поворачивалась и тыкала пальцем вверх, не произнося ни слова. Он предложил показать ей созвездия, но она пропустила это мимо ушей, боясь спугнуть чудо, и разглядывала небо до тех пор, пока у нее не затекла шея. С той поры любые мало-мальски приметные зрелища она машинально сравнивала со звездным небом — и всегда в пользу последнего.

* * *

Хотя утренние процедуры не менялись день ото дня, М. теперь было трудно сосредоточиться. Он разрывался между двумя мнениями и своими двумя ипостасями. Доктор философии твердил, что магнетизм и есть та универсальная стихия, которая лежит в основе всего. Доктор медицины возражал, что больная обязана улучшением своего состояния не столько магнетизму, сколько наложению рук, которое, впрочем, тоже носило скорее ритуальный характер, равно как и магниты, и деревянная палочка. А в действительности имело место некое сотрудничество или соучастие врача и пациентки: его присутствие и авторитет позволяли ей исцелять саму себя. Это второе объяснение он держал в тайне от всех, и в первую очередь от пациентки.

Родители Марии Терезии были так же поражены темпами ее выздоровления, как их дочь — звездным небом. Земля полнится слухами, и в дом номер двести шестьдесят один по Ландштрассе устремились, чтобы стать свидетелями чуда, друзья благородного семейства и просто доброжелатели. Прохожие нередко замедляли шаг возле этого особняка, надеясь хоть краем глаза увидеть знаменитую пациентку; почтальон доставлял горы писем с просьбами к доктору посетить какого-то лежащего при смерти больного.

Вначале М. охотно разрешал Марии Терезии демонстрировать свою способность к различению цвета и формы, хотя подчас она путалась в ответах. Но эти публичные опыты вызывали у нее ощутимый упадок сил, и число посетителей пришлось резко ограничить. Этот внезапный запрет вызвал новые толки о чудодейственном методе и усугубил подозрения со стороны профессуры медицинского факультета. Даже церковь стала проявлять некоторую обеспокоенность, поскольку расхожее мнение приписывало М. способность побеждать недуг одним касанием. С точки зрения духовенства, сама мысль о том, что кто-то, кроме Иисуса Христа, мог исцелять наложением рук, граничила с богохульством.

Эти слухи доходили и до М., но он заручился поддержкой профессора Штерка, который нанес официальный визит в дом номер двести шестьдесят один по Ландштрассе и дал высокую оценку новому методу. Пусть университетские завистники шептались у М. за спиной и даже открыто злословили, что новообретенная способность пациентки различать цвета и предметы объясняется исключительно натаскиванием, — что из этого? В любом профессиональном сообществе есть ретрограды, тугодумы и завистники. С распространением методов М. и ростом числа излеченных пациентов каждый разумный человек должен был поверить очевидному.

В один прекрасный день, когда душевное состояние Марии Терезии было на редкость спокойным, М. пригласил к себе ее родителей. В их присутствии он предложил своей пациентке подойти к инструменту и что-нибудь сыграть — без повязки на глазах и без посторонней помощи. Она с радостью согласилась, и они вчетвером проследовали в музыкальный салон. Господина П. с супругой усадили в кресла, тогда как М. занял позицию у клавира, чтобы контролировать движения рук и глаз Марии Терезии, а также ее настроение. Она несколько раз глубоко вздохнула, выдержала почти непозволительно долгую паузу и заиграла сонату Гайдна.

Аппликатура оказалась неумелой, ритм — сбивчивым, исполнение лишилось изящества, тонкости и чувствительности. Финал первой части был скомкан; повисло молчание; М. почувствовал, что родители девушки переглянулись. И вдруг то же самое произведение зазвучало вновь, уверенно, ярко, безупречно. Он бросил взгляд на супругов П., но те во все глаза смотрели на дочь. Тогда М. опять повернулся к своей пациентке — и понял причину такой разительной перемены: девушка плотно сомкнула веки и вздернула подбородок.

Отыграв первую часть, Мария Терезия открыла глаза, посмотрела на клавиатуру и начала снова. Исполнение было сумбурным, но теперь М. догадывался о причинах: девушка напряженно следила за своими руками. Вероятно, этим она и убивала мастерство. Завороженная бегом своих пальцев по клавиатуре, она теряла над ними власть. Так и не подчинив их себе, она кое-как отбарабанила первую часть, вскочила со стула и бросилась к дверям.

В зале опять воцарилось молчание.

Наконец М. произнес:

— Этого следовало ожидать.

Побагровев от злости, господин П. выдавил:

— Это катастрофа.

— Нужно запастись терпением. Каждый новый день будет шагом вперед.

— Это катастрофа. Если поползут слухи — конец ее карьере.

Тут у М. вырвался необдуманный вопрос:

— Что, по-вашему, важнее: зрение или карьера?

Господин П. вскипел и одновременно с женой вскочил с кресла:

— Не помню, сударь, чтобы я оговаривал такой выбор, когда мы доверили вам свою дочь.

После их ухода М. нашел свою пациентку в плачевном состоянии. Как мог, он постарался ее успокоить, объясняя, что вид бегающих пальцев, само собой разумеется, мешает ее игре.

— Если это само собой разумеется, почему вы меня не предупредили?

Он указал, что ее зрение улучшается день ото дня и, как только она привыкнет видеть свои пальцы, исполнительское мастерство непременно восстановится.

— Я тоже на это рассчитывала — потому и сыграла трижды одно и то же. И в третий раз получилось еще хуже, чем в первый.

М. не спорил. По собственному опыту он знал, что в искусстве нервы решают все. Сыграл плохо — настроение упало; настроение упало — играешь еще хуже и далее по нисходящей. Но вместо этих соображений он подчеркнул заметное улучшение состояния пациентки. Марию Терезию это не убедило.

— В моей темнице музыка была мне отдушиной. Теперь меня вывели на свет, и если я при этом утрачу музыкальные способности, это будет жестоко и несправедливо.

— Этого не произойдет. Такая дилемма перед вами не стоит. Поверьте, вам это не угрожает.

Не сводя с нее глаз, он заметил, как на ее челе собралась, а потом рассеялась мрачность. В конце концов девушка ответила:

— Если не считать вопроса о болевых ощущениях. до сих пор вы заслуживали доверия. Как вы говорили, так и вышло. Поэтому — да, я вам верю.

* * *

Очень скоро М. упрекнул себя за наивность: пренебречь общественным мнением оказалось невозможно. Группа профессоров медицинского факультета выступила с предложением: запретить использование магнитотерапии в том случае, если М. не сможет продемонстрировать свои результаты на других пациентах, при ярком освещении, перед факультетской комиссией из шести проверяющих; эти условия, как понимал М., грозили свести на нет все результаты. Злые языки уже спрашивали: не проще ли раздать ли всем докторам волшебные палочки, как у М.? Но что еще опаснее — кое-кто ставил под сомнение нравственную сторону этого метода. Не пошатнется ли статус и престиж медицинской профессии, если один из ее представителей будет принимать под свой кров молоденьких девушек, прятать их за тяжелыми портьерами и практиковать наложение рук возле склянок с намагниченной водой, под завывание стеклянной гармоники?

Двадцать девятого апреля 177… года в кабинет М. явилась госпожа П. Она заметно нервничала и даже отказалась сесть в кресло.

— Я пришла за дочерью.

— Она желает прервать лечение?

— Ее желания… Вы слишком много себе позволяете, сударь. Ее желания диктуются желаниями родителей.

М. хранил спокойствие:

— Сейчас я ее приведу.

— Нет. Позвоните, чтобы это сделала прислуга. Я не допущу, чтобы вы заставляли ее плясать под свою дудку.

— Воля ваша.

Он позвонил; горничная привела Марию Терезию; та, чувствуя неладное, переводила взгляд с матери на М.

— Ваша матушка желает, чтобы вы прервали курс лечения и вернулись домой.

— А вы что скажете?

— Скажу, что не вправе оспаривать ваше решение.

— Я не о том. Что вы скажете как врач?

М. бросил взгляд на госпожу фон П.

— Как врач… я скажу, что ваше состояние еще не стабилизировалось. Мне думается, перспектива полного излечения вполне реальна. Но в то же время остается опасность того, что достигнутые результаты в одночасье могут быть утрачены, и тогда все пойдет прахом.

— Вот это другой разговор. В таком случае я остаюсь. Это мое желание.

Тут ее мать, не смущаясь, затопала ногами и завопила; М. еще не сталкивался с такими выходками в имперском городе В. Эта вспышка ярости не вписывалась в естественные границы итальянского темперамента госпожи фон П. и могла бы насмешить кого угодно, если бы только ответом на ее безумство не стали дочкины конвульсии.

— Прошу вас, мадам, держите себя в руках, — негромко сказал М.

От этого замечания мать разъярилась пуще прежнего; видя перед собой обоих провокаторов, она стала поносить свою дочь за разнузданность, упрямство и неблагодарность. Когда М. попытался взять ее под локоть, она бросилась к Марии Терезии, схватила ее за плечи и швырнула головой о стену. Перекрывая женские вопли, М. крикнул своих ассистентов, которые скрутили эту мегеру, готовую вцепиться доктору в горло. Внезапно в этот бедлам ворвался еще один голос:

— Отдайте мою девочку! Прочь с дороги — зарублю!

Дверь пнули ногой, и в проеме, как в деревянной раме, возникла фигура с занесенной шпагой: это был господин фон П. собственной персоной. Ворвавшись в кабинет, он и в самом деле мог продырявить любого, кто стал бы у него на пути.

— Что ж, начните с меня, сударь, — твердо произнес М.

Господин фон П. осекся, не зная, куда кидаться: то ли убивать доктора, то ли спасать дочку, то ли утешать жену. В замешательстве он только сыпал угрозами. Девушка рыдала, ее мать голосила, доктор пытался всех урезонить, отец призывал на его голову проклятья и смерть. М. сохранял достаточное хладнокровие, чтобы вообразить, как юный Моцарт изящно положил бы этот оперный квартет на музыку.

В конечном счете отца привели в чувство, а потом и разоружили. Он, бранясь, ретировался и не вспомнил о супруге, которая еще некоторое время переводила взгляд от М. на свою дочь и обратно, а потом тоже удалилась.

М. тут же принялся успокаивать Марию Терезию — на это ушел у него весь день. Как он и предполагал с самого начала, слепота Марии Терезии была истерической реакцией на столь же истерическое поведение одного из родителей — а скорее, обоих. Ничего сверхъестественного и даже удивительного не было в том, что чувствительная девочка с художественными наклонностями инстинктивно отгородилась от мира, не выдержав таких эмоциональных выплесков. А теперь взбешенные родители, виновные в нынешнем состоянии девушки, вредили ей еще больше.

Что же вызвало этот неожиданный, сокрушительный взрыв? Уж конечно, нечто большее, чем простое неповиновение родительской воле. М. попытался встать на их точку зрения. Девочка ослепла, перепробованы все средства, и вот по прошествии полутора десятков лет появляется какой-то эскулап со своими новомодными фокусами — и постепенно возвращает ей зрение. Прогноз благоприятный, родители вознаграждены за свою любовь, мудрость и смелость. Но потом девочка садится за инструмент — и мир переворачивается с ног на голову. Раньше их слепое чадо было музыкальным вундеркиндом; теперь зрение вернулось, и чадо превратилось в посредственность. Если так пойдет и дальше, на карьере дочки придется поставить крест. Но даже если представить, что она восстановит свое мастерство, у нее никогда не будет той изюминки, которую придавала ей слепота. Девочку ждет судьба заурядной музыкантши, каких множество. Императрица потеряет к ней интерес и отзовет ежемесячное содержание. Две сотни золотых дукатов — шутка ли сказать? А как без такой суммы подступиться к лучшим композиторам, которым они заказывали произведения для своей дочурки?

М. понимал сложность этой дилеммы, но волновался о другом. Он был врачом, а не импресарио. Во всяком случае, он не сомневался, что Мария Терезия привыкнет видеть свои руки на клавишах и перестанет отвлекаться на это зрелище; она не просто восстановит свое мастерство, а будет его развивать и совершенствовать. Мыслимо ли возводить слепоту в ранг достоинства? А помимо всего прочего, девушка открыто пошла против воли родителей, пожелав продолжить лечение. Разве можно ей отказать? Даже если бы пришлось вооружить привратников дубинками, он собирался защищать ее право оставаться у него в доме.

Впрочем, угроза исходила не от взбешенных родителей. При дворе и в обществе зрело негодование против доктора, который держит в четырех стенах юную девушку и отказывается возвращать ее родителям. Мнение девушки в расчет не принималось, а кое-кто даже расценивал ее отказ уйти из этого дома как доказательство колдовских сил М., его гипнотического воздействия, которое не способно вылечить, но может сломить волю. На почве переплетения нравственных и медицинских прегрешений разгорелся скандал. Гнусные инсинуации зашли так далеко, что потребовалось вмешательство профессора Штерка. Второго мая 177… года, полностью отказав М. в своей поддержке, он выступил с требованием «прекратить надувательство» и вернуть девушку в семью.

И опять М. отказался. Мария Терезия фон П., ответил он, подвержена конвульсиям и страдает больным воображением. Тогда к ней направили придворного врача, который после осмотра доложил Штерку, что, с его точки зрения, больную нельзя отсылать домой. Получив передышку, М. целиком и полностью посвятил себя лечению девушки. За девять дней, используя убеждение, магнитотерапию, наложение рук и доверие больной, он снял у нее нервное возбуждение. Более того, вскоре стало ясно, что ее зрение стало острее, чем прежде, — это ли не доказательство взаимодействия между глазами и мозгом? Правда, он еще не предлагал ей сесть за инструмент, а сама она об этом не напоминала.

М. отдавал себе отчет, что не сможет держать у себя Марию Терезию фон П. до полного выздоровления, но не решался ее отпустить, пока она не наберется сил для противостояния миру. Через месяц и одну неделю — столько длилась осада — было достигнуто соглашение: М. вернет больную под родительскую опеку, но будет продолжать по графику все необходимые процедуры. На этих условиях Марию Терезию отвезли домой восьмого июня 177… года.

С тех пор М. ее больше не видел. Супруги фон П. сразу пошли на попятный, держали дочь под замком и не разрешали ей общаться с М. Нам неизвестно, какими словами ей это объяснили и что вообще творилось в благородном семействе; нам известны лишь вполне предсказуемые последствия: Мария Терезия фон П. тут же лишилась зрения, погрузившись в слепоту на оставшиеся сорок семь лет жизни.

До нас не дошли свидетельства о муках Марии Терезии, о ее душевных терзаниях и горьких раздумьях. Но мир темноты был для нее не внове. Можно предположить, что она оставила всякую надежду на исцеление, а со временем ушла из родительского дома; кажется, она вернулась к творческой деятельности, вначале как пианистка и певица, потом стала сочинять музыку и в конце концов посвятила себя преподаванию. Она научилась пользоваться специальной композиторской клавиатурой, которую изобрел ее секретарь и либреттист Иоганн Ридингер; для переписки она обзавелась пишущей машинкой. Слава ее распространилась по всей Европе; она знала наизусть шестьдесят концертов и посетила с гастролями Прагу, Лондон и Берлин.

Что же касается М., его изгнали из столичного города В. по требованию медицинского факультета и комиссии по надзору за нравственностью; их усилиями он остался в памяти горожан как полушарлатан-полурастлитель. Сначала он перебрался в Швейцарию, потом обосновался в Париже. В 178… году, через семь лет после их последней встречи, Мария Терезия фон П. прибыла на гастроли в столицу Франции. Во дворце Тюильри она исполнила для Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты концерт Моцарта, написанный специально для нее. С М. они так и не встретились; мы не знаем, желал ли хоть один из них этой встречи. Мария Терезия жила во мраке, осмысленной, славной жизнью, и умерла в 182… году.

М. скончался девятью годами ранее, в возрасте восьмидесяти одного года, сохранив все свои умственные способности и любовь к музыке. Когда он лежал на смертном одре в Меерсбурге, близ Бодензее, он призвал к себе своего юного друга Ф., семинариста, чтобы тот сыграл для него на стеклянной гармонике, с которой он не расставался после изгнания из дома номер 261 по Ландштрассе. Согласно одному источнику, его примирило с уходом из жизни то, что он наконец-то услышал музыку сфер. Согласно другому источнику, юный семинарист опоздал и М. скончался, не дождавшись, пока юноша дотронется меловыми пальцами до крутящихся стаканов.

Каркассон

Лето тысяча восемьсот тридцать девятого года; некто подносит к глазам подзорную трубу и начинает исследовать бразильский портовый город Лагуна. Этот человек возглавляет отряд иноземных повстанцев, которые недавно нанесли сокрушительное поражение имперскому флоту. Освободитель находится на борту захваченного им флагмана, семипушечной топсельной шхуны «Итапарика», ставшей на якорь в той самой лагуне, которая дала имя городу. В окуляр попадает несколько простых домиков, живописно раскинувшихся у подножья довольно высокого холма Барра. Перед одним из них сидит девушка. При виде ее, как он сам впоследствии расскажет, командир «тотчас же велел спустить шлюпку и причалить к берегу». Восемнадцатилетняя Анита Рибейру, темноволосая, пышногрудая креолка, отличалась «гордой осанкой и решительным выражением лица». Не исключено, что она знала имя повстанца — тот участвовал в освобождении ее родного города. Найти эту девушку и ее дом удалось не сразу, но он разговорился со знакомым лавочником, который пригласил его зайти к нему в дом выпить кофе. И первая, кого он увидел, была та, которая заставила его сойти на берег.

«Несколько мгновений мы стояли неподвижно, молча вглядываясь друг в друга, как люди, которые видятся не в первый раз и стараются найти в облике друг друга какие-то черты, облегчающие воспоминание». Так написал он много лет спустя в своих мемуарах, где упоминается дополнительная причина их зачарованного молчания: он плохо знал португальский язык, а она вовсе не владела итальянским. Свою первую фразу он в конце концов произнес на родном языке: «Tu devi esser mia» («Ты будешь моей»). Эти слова преодолели барьер непонимания: «Я завязал узел, я скрепил союз, который могла разорвать одна только смерть».

Можно ли вообразить более романтическую встречу? А поскольку Гарибальди был едва ли не последним романтическим героем Европы, мы не станем ловить его на слове. Например, он, по всей вероятности, вполне сносно объяснялся по-португальски, так как много лет сражался в Бразилии; а его избранница, несмотря на юный возраст, была далеко не застенчивой девушкой, а замужней женщиной, не один год состоявшей в браке с местным сапожником. Давайте закроем глаза на чувства ее мужа и на честь семьи; не будем докапываться, что сыграло решающую роль — насилие или подкуп, когда Гарибальди через пару дней сошел на берег и под покровом ночи забрал с собой Аниту. Давайте просто сойдемся на том, что обе стороны глубоко и мгновенно возжелали такого исхода, а там, где правосудие — понятие относительное, что с воза упало, то пропало.

Поженились они в Монтевидео три года спустя, прослышав, что сапожник вроде бы приказал долго жить. Как сообщает историк Дж.-М. Тревельян, «свой медовый месяц они провели в сражениях на побережье и в лагуне, лицом к лицу со смертью». Анита, которая держалась в седле не хуже своего благоверного, стала ему соратницей и подругой; для его армии она была вестницей удачи, вдохновительницей, санитаркой. Рождение четверых детей не помешало их борьбе за дело республики, сначала в Бразилии, потом в Уругвае и наконец в Европе. Бок о бок они защищали Римскую республику, а после ее падения решили искать убежища в Папской области на Адриатике. Во время бегства Аниту сразила неизлечимая болезнь. Многие советовали Гарибальди бежать в одиночку, но он не бросил жену; они вместе миновали австрийские кордоны и нашли убежище в болотистой местности близ Равенны. В конце жизни Анита стала истовой поборницей «неканонической веры своего мужа»; Тревельян делает из этого факта впечатляющий романтический вывод: «Умирая на руках у Гарибальди, она не нуждалась в священнике».

Пару лет назад я побывал на книготорговой ярмарке в Глазго, где разговорился с двумя женщинами из Австралии: одна была писательницей, другая — поваром. Вернее, я в основном слушал, потому что предметом их обсуждения стали те продукты, которые влияют на вкус спермы.

— Корица, — со знанием дела заявила романистка.

— Не только, — отвечала повариха. — Вот если земляника, черника плюс корица, это самый смак. — Потом она добавила, что безошибочно распознает, употребляет ли мужчина в пищу мясо. — Уж вы поверьте, мне ли не знать. Я однажды провела дегустацию вслепую.

Боясь ляпнуть что-нибудь невпопад, я осторожно упомянул спаржу.

— Верно, — подтвердила повариха. — Спаржу легче определить по моче, но семенная жидкость тоже сгодится.

Если бы не мои записи, сделанные по горячим следам, я бы решил, что это пригрезилось мне в бреду.

* * *

Один мой приятель, психиатр, как-то рассказал, что существует прямая связь между интересом к пище и интересом к сексу. Ненасытный любовник — это почти штамп, тогда как отсутствие здорового аппетита часто сопровождается равнодушием к эротике. Что же касается нормальной, средней выборки, без труда могу представить себе людей, которые, вращаясь в определенных кругах, преувеличивают свой интерес к деликатесам; зачастую именно эти лица (опять же под давлением среды) изображают преувеличенную заинтересованность сексом. Впрочем, напрашиваются и примеры противоположного свойства: любители поколдовать у плиты, хорошо поужинать дома или в ресторане — эти находят в деликатесах замену сексу и, ложась в постель, отдыхают, а не безумствуют. Но в целом я готов признать, что в этой теории что-то есть.

* * *

Надежда на новые ощущения формирует и портит сами ощущения. У меня, допустим, нет опыта дегустации спермы, но есть опыт дегустации спиртного. Если перед тобой поставят бокал вина, к нему трудно будет подойти без предубеждения. Во-первых, ты, может статься, вообще не пьешь. Но и при самом благоприятном раскладе, перед тем как сделать первый глоток, ты подсознательно испытаешь на себе влияние многих факторов. Цвет, запах, форма бокала, стоимость, кто угощает и где, какое у тебя настроение, знакома тебе такая марка или нет. От этих предубеждений отделаться невозможно. Есть только один радикальный способ: повязку на глаза, бельевую прищепку на нос — и вперед. Будь ты хоть величайшим дегустатором в мире, самые главные свойства напитка тебе не определить. Даже не отличить красное вино от белого.

По широте своих проявлений — от мимолетного ощущения на языке до академичного эстетического отклика на произведение живописи — это чувство не имеет себе равных. Кроме того, оно наилучшим образом характеризует человека. Возможно, кто-то из нас лучше, кто-то хуже, одни всем довольны, другие несчастны, одни — любимцы фортуны, другие — неудачники, но внутри каждой из этих категорий наши позиции, наши особенности (кроме тех, что заложены генетически) определяются словом «вкус». Правда, это слово, чрезвычайно широкое по охвату, легко уводит от сути. «Вкус» предполагает неторопливое осмысление, а его производные — «вкусный», «вкусовой», «безвкусный», «безвкусица» — уводят нас в бездну тонких различий, снобизма, общественных ценностей и декоративных тканей. Истинный вкус, природный вкус куда более интуитивен и бездумен. Он заявляет: я, здесь, сейчас, это, ты. Он командует: шлюпку на воду, причалить к берегу. В романе Форда Мэдокса Форда «Солдат всегда солдат» рассказчик, Дауэлл, говорит о Нэнси Раффорд: «Я просто захотел на ней жениться, как другие хотят увидеть Каркассон». Начало влюбленности — самый яркий из всех известных нам протуберанцев вкуса.

При этом наш язык не очень хорошо приспособлен для выражения этой вспышки. У нас нет эквивалента выражению «coup de foudre» — «гром и молния любви». Мы говорим, что между двумя людьми пробежала искра, но это не космический, а домашний образ: как будто те двое должны теперь носить обувь на резиновой подошве. Мы говорим: «любовь с первого взгляда» (она случается даже в Англии), но это выражение наводит на мысль о вежливости. Мы говорим: «они встретились глазами в переполненной комнате». Прямо общественное явление. В переполненной комнате. В переполненной гавани.

* * *

Анита Рибейру, строго говоря, умерла не на руках у Гарибальди, а более прозаично и менее картинно. Она умерла на матрасе: освободитель с тремя соратниками, держа его за четыре угла, переносили Аниту из повозки в какую-то хижину. Но для нас важнее эпизод с подзорной трубой и его последствия. Потому что этот миг — протуберанец вкуса — интересует нас более всего. Мало кто имеет в своем распоряжении подзорную трубу и гавань; отматывая память назад, мы, скорее всего, обнаружим, что даже самые глубокие и длительные любовные отношения редко начинаются с полного признания, со слов «ты будешь моей», произнесенных на чужом языке. Этот миг привычно маскируется под что-нибудь другое: восхищение, жалость, служебное панибратство, разделенную опасность, общее чувство справедливости.

Вероятно, это слишком напряженный миг, чтобы подступаться к нему без оглядки; может, и правильно делает английский язык, что избегает галльской горячности. Как-то я спросил одного человека, который долго и счастливо жил в браке, где он нашел себе жену. «На корпоративной вечеринке», — ответил он. И каково было первое впечатление? «Я подумал: ничего такая», — ответил он. Как же мы распознаем этот протуберанец вкуса, даже закамуфлированный? Да никак, хотя чувствуем, что должны бы; просто это единственное, на что мы можем ориентироваться. Одна знакомая мне сказала: «Если меня привести в комнату, где полно народу, и там окажется парень, у которого на лбу написано „псих“, я направлюсь прямиком к нему». А другая, которая дважды была замужем, призналась: «Я подумывала от него уйти, но для меня страшно мучительна проблема выбора — где гарантия, что в следующий раз я выберу нечто более приличное?»

Кто или что помогает нам в тот миг, когда у нас сносит крышу? Что нас держит на привязи: вид женских ножек в туристских ботинках, непривычный иностранный акцент, побеление кончиков пальцев, за которым следует гневное самобичевание? Однажды я побывал в доме у молодой супружеской четы и удивился почти полному отсутствию мебели. «Проблема в том, — объяснила жена, — что у него абсолютно нет вкуса, а у меня есть, но плохой». Мне кажется, когда люди признаются в отсутствии хорошего вкуса, это косвенно свидетельствует о его наличии. Но, делая любовный выбор, мало кто может быть уверен, что со временем окажется — или не окажется — в таком доме без мебели.

Когда я впервые съехался со своей девушкой, у меня появился шкурный интерес к судьбе других пар. Мне было слегка за тридцать, и многие из моих ровесников, которые прожили со своей второй половиной лет десять, уже начали разбегаться. И что я обнаружил: в моем кругу только две пары выдержали испытание временем, только в двух случаях партнеры через десятилетия пронесли радость общения друг с другом, и оба этих союза были однополыми: четыре гея, которым перевалило за шестьдесят. Возможно, это какая-то статистическая погрешность, но я задумался, в чем же причина. Не в том ли, что они не знали бремени родительских обязанностей, от которых зачастую трещат по швам гетеросексуальные отношения? Возможно. Или все дело в том, что такова природа гомосексуализма? Вряд ли, если судить по однополым парам моего поколения. Одна из отличительных особенностей двух упомянутых браков заключалась в том, что во многих странах такие отношения долго считались противозаконными. Не исключено, что связи, зародившиеся вопреки обстоятельствам, оказываются прочнее: дескать, я вверяю тебе свою безопасность, изо дня в день. Здесь, видимо, напрашивается параллель с литературой: книги, написанные при тоталитарном режиме, зачастую дают фору произведениям, созданным при либеральном устройстве общества. Это, конечно, не значит, что писатели должны отстаивать репрессивный строй, а влюбленные — беззаконие.

«Я просто захотел на ней жениться, как другие хотят увидеть Каркассон». Первая пара, Т. и Г., познакомилась в тридцатые годы прошлого века. Т., красивый, талантливый, скромный, принадлежал к верхушке английского среднего класса. Г. был родом из еврейской семьи, проживавшей в Вене; на долю его родителей выпала такая нужда, что в Первую мировую, когда отец ушел на фронт, мать на несколько лет сдала мальчика в работный дом. Затем, уже в юности, он познакомился с дочерью английского текстильного магната, который помог ему эмигрировать из Австрии накануне Второй мировой войны. В Англии Г. начал работать в семейной текстильной фирме и обручился с дочерью хозяина. А вскоре познакомился с Т. при стечении обстоятельств, которые никогда не афишировал, но с самого начала считал поворотными в своей жизни. «Естественно, — сказал мне Т. после смерти Г., — все это было для меня внове: до той поры я не знал интимной близости».

А что же стало — спросите вы — с покинутой невестой Г.? Дело разрешилось наилучшим образом: по словам Т., у нее было «очень тонкое чутье» на все происходящее; со временем она полюбила другого, и все четверо остались добрыми друзьями на всю жизнь. Г. впоследствии стал известным модельером в крупной, процветающей фирме, а после его смерти Т., который не один десяток лет творил акты беззакония со своим «австрийским другом», неожиданно получил пенсию по случаю потери кормильца от либерально настроенного директора модного дома. Я услышал это из первых уст, незадолго до смерти самого Т. Меня тогда поразили два обстоятельства. Во-первых, полная невозмутимость, с которой он вел свой рассказ; сильные эмоции вызывали у него только те беды и несправедливости, которые пришлось пережить Г. до их встречи. А во-вторых, фраза, с помощью которой он описал появление Г. в его жизни. «Я просто обалдел, — сказал Т., — но твердо решил на нем жениться».

Другая пара, Д. и Д., была родом из Южной Африки: неприступные, малообщительные, высокообразованные; Д-2, более манерный, типичный гей, сыпал намеками и сальностями. Жили они в Кейптауне, владели домом на Санторине, много путешествовали. Их совместный быт планировался до мелочей: помню, в Париже они объясняли, что по приезде в Европу первым делом покупают большой кекс «паннетоне», чтобы позавтракать в гостиничном номере. (Сдается мне, завтрак — это проблема первостепенной важности для любой пары: если найти полюбовное решение, все остальное приложится.) Как-то раз Д-2 прилетел в Лондон один. Ближе к ночи, изрядно выпив, мы разговорились о французских провинциях, и он вдруг признался: «Самый лучший трах-тарарах был у меня в Каркассоне». Такие реплики врезаются в память, тем более что он живописал, как в небе сгущались грозовые тучи, а когда наступил, говоря по-французски, le momentsuprême, прогремел мощнейший раскат грома — поистине, coup de foudre.

Он не упомянул, что был там с Д-1, из чего я заключил, что был он с кем-то другим. Когда его не стало, я включил эту историю в один из своих романов, хотя и не без колебаний относительно разгула стихии, потому что оказался перед извечной литературной дилеммой: vrai против vraisemblable[13]. Невероятные житейские факты, перенесенные на страницы книги, зачастую оборачиваются пошлостью. Года через два-три, когда мы с Д-1 разговаривали по телефону, он сослался на ту самую реплику и спросил, где я ее раскопал. Боясь обвинений в предательстве, я все же ответил, что моим источником был Д-2. «Ах, — протянул Д-1, — как славно было нам в Каркассоне».

Я испытал облегчение и вместе с тем некоторое подобие разочарования оттого, что они были там вместе.

* * *

У одних в окуляр подзорной трубы, направленной на лагуну, попадает слепящий луч солнца, у других — нет. Мы выбираем, нас выбирают, нас отвергают. Я тогда сказал своей знакомой, которая западала на психов: ты все же не сдавайся, псих так псих, лишь бы человек был хороший. На что она ответила: «Да разве угадаешь?»

Подобно большинству, она безоговорочно верила своим любовникам, пока случай не выводил их на чистую воду. Не один год она крутила любовь с придурком, который по утрам панически бежал на работу, и только к концу их романа ей стало известно, что перед работой он ежедневно посещал своего психиатра.

Я тогда ей сказал:

— Судьба такая. А она ответила:

— Судьба — это не мой случай. Судьбу ведь не выбирают.

Принято считать, что каждый человек в конце концов получает по заслугам, но это звучит двусмысленно. Говорят, в современных городах наблюдается избыток шикарных женщин и кошмарных мужчин. Город Каркассон с виду внушителен и незыблем, но почти все его красоты — это реконструкция девятнадцатого века. Речь сейчас не о том, «сколько что продержится», и не о том, что такое «долговечность» — доблесть, награда, приспособляемость или перст судьбы. Насколько мы деятельны и насколько бездеятельны в тот миг, когда вспыхивает протуберанец вкуса?

* * *

Давайте вспомним, что Гарибальди впоследствии женился во второй раз (а потом и в третий, но это так, к слову). После десятилетнего брака с Анитой Рибейру он десять лет жил вдовцом. А летом тысяча восемьсот пятьдесят девятого, во время своего альпийского похода, в разгар Варезской битвы, получил какое-то донесение, которое привезла через австрийские кордоны семнадцатилетняя девушка, правившая двуколкой. Звали девушку Джузеппина Раймонди; она оказалась внебрачной дочерью графа Раймонди. Сраженный наповал, Гарибальди написал ей страстное письмо, а потом, опустившись на одно колено, признался в любви. Он отдавал себе отчет, что союз их будет непростым: чуть ли не втрое старше ее, он прижил еще одного ребенка с безвестной крестьянкой, да к тому же опасался, как бы аристократическое происхождение Джузеппины не повредило его политической репутации. Ему все же удалось переубедить себя (а заодно и ее), и в итоге, как пишет один из последователей историка Тревельяна, третьего декабря тысяча восемьсот пятьдесят девятого года «она отмела все сомнения и пришла к нему. Свершилось!». Она, как и Анита, отличалась, надо полагать, решимостью и отвагой; двадцать четвертого января тысяча восемьсот шестидесятого они поженились, причем по католическому обряду. Четыре года спустя, на острове Уайт, Гарибальди познакомился с Теннисоном. Поэт искренне восхищался освободителем Италии, но при этом разглядел в нем «божественную глупость героя». Узы второго брака (точнее, иллюзии Гарибальди по поводу второго брака) просуществовали, по разным сведениям, от считаных часов до считаных дней — столько потребовалось новобрачному, чтобы прочесть некое письмо, открывающее завесу над прошлым его молодой женушки. Джузеппина, как выяснилось, в возрасте одиннадцати лет пошла по рукам; она выскочила за Гарибальди по наущению отца, а ночь перед свадьбой провела в объятиях своего последнего возлюбленного, от которого была беременна; поспешно соблазнив будущего супруга, она уже первого декабря написала ему, что носит под сердцем его ребенка.

Гарибальди тут же потребовал аннулирования брака. Прозаические доводы романтического героя сводились к тому, что он переспал с Джузеппиной лишь до венчания, а после — ни-ни, то есть брак, в строгом смысле слова, не имел места. Правосудие не вняло такой софистике; обращение Гарибальди в высшие инстанции, в том числе к самому королю, тоже не возымело действия. Освободитель на двадцать лет потерял свободу.

Вообще говоря, одолеть закон под силу только законникам; романтическую подзорную трубу сменяет юридический микроскоп. Найденный в конце концов решающий довод гласил: принимая во внимание тот факт, что Гарибальди сочетался браком на территории, номинально подвластной Австрии, дело надлежит рассматривать с позиций гражданского кодекса этой страны, который не запрещает (и, видимо, никогда не запрещал) аннулирование брака. Итак, спасение пришло к герою-любовнику от той самой нации, против которой он сражался в тот период. Предложивший столь изобретательное решение видный адвокат задолго до того, еще в тысяча восемьсот шестидесятом году, разработал правовую основу объединения Италии; теперь этот человек добился разъединения в семье объединителя нации. Восславим же имя Паскуале Станислао Манчини.

Пульс

Года три назад в Италии мои родители шли по проселочной дороге. Часто представляю, как провожаю их глазами, причем всегда сзади. У мамы седеющие волосы собраны в узел, на ней просторная блуза в крупный рисунок, слаксы и открытые босоножки; отец — в рубашке с короткими рукавами, в брюках цвета хаки и начищенных коричневых ботинках. Рубашка тщательно отглажена, на груди застегнутые карманы с клапанами, на рукавах отвороты (если это подходящее слово). Похожих рубашек у него с полдюжины; они сразу выдают отдыхающего. И однозначно — далекого от спорта; в таких можно разве что шары погонять.

Предки, вероятно, держались за руки; у них это получалось непроизвольно, вне зависимости от того, наблюдал я за ними или нет. Идут они себе по дороге где-то в Умбрии, решив проверить, куда приведет кое-как нацарапанный мелом указатель, предлагающий vino novello[14]. Идут пешком, потому что глубокие рытвины на пересохшей глинистой дороге грозят раздолбать взятый напрокат автомобиль. Я бы считал, что автомобили берутся напрокат как раз для таких случаев, но родители во многом осторожничали.

Дорога петляет среди виноградников. За левым поворотом возникает тронутая ржавчиной постройка типа ангара. Перед ней — бетонный чан, похожий на гигантскую компостную яму, футов шести в высоту и девяти в поперечнике, без крышки, без подхода. Ярдов за тридцать мама поворачивается к отцу и морщится. Возможно, даже фыркает — «вот гадость» или как-то так. Отец молча хмурит брови. Тогда это и случилось; вернее, тогда он впервые заметил.

* * *

Живем мы в тридцати милях к северо-западу от Лондона; раньше это был торговый городок. Мама работает в больничной канцелярии; отец всю сознательную жизнь трудится в местной юридической консультации. Говорит, на его век этой работы хватит, но таких юристов, которые не просто занимаются крючкотворством, а могут дать консультацию по любому вопросу, в будущем не станет. Врач, священник, адвокат, в какой-то степени школьный учитель — в прежние времена это были столпы общества, с которыми можно было посоветоваться о делах, выходивших далеко за пределы их профессии. А в наше время, говорит отец, люди сами решают имущественные проблемы, составляют завещания, перед свадьбой оговаривают условия развода, и каждый держит совет сам с собой. Кому требуется стороннее мнение, тот обращается не к адвокату, а в газету или на радио, но скорее всего — залезает в Интернет. Отец относится к этому философски, даже когда люди воображают, что способны сами защитить себя в суде. Он лишь улыбается и повторяет старую адвокатскую поговорку: кто сам себе защитник, у того клиент — дурак.

Папа отговорил меня идти по его стопам; я окончил педагогический и стал преподавать в старших классах школы; от дома до работы пятнадцать миль. Где родился, там и сгодился. Посещаю местный фитнес-центр, по пятницам хожу в клуб любителей бега, возглавляемый моим приятелем Джейком; там и познакомился с Дженис. В нашей тусовке она выделяется, потому что есть в ней этакий столичный шик. Мне кажется, она надеялась перетянуть меня в большой город, но обломалась. Нет, не кажется; я это знаю наверняка.

Мама… кто способен описать свою мать? Когда кого-нибудь из членов королевской семьи газетчики спрашивают, каково это — принадлежать к королевскому роду, те всегда смеются и отвечают, что им непонятно другое: как можно не принадлежать к королевскому роду. Вот так же и я не понимаю, как моя мать могла бы не быть моей матерью. Потому что в таком случае и я был бы не я — это само собой, правда ведь?

Очевидно, у нее были трудные роды. Потому, наверное, я и остался единственным ребенком; впрочем, не уточнял. Разговаривать о гинекологии у нас в семье как-то не принято. О вере — тоже, потому что мы неверующие. О политике иногда беседуем, но почти никогда не спорим: с нашей точки зрения, что одна партия, что другая — один черт. Вроде бы у папы взгляды чуть более правые, чем у мамы, но в общем и целом мы привыкли полагаться на себя, помогать другим и не рассчитывать, что государство будет нас пестовать от колыбели до креста. Нормальные, здравомыслящие представители среднего класса.

Но все это — благодаря маме. Когда я был маленький, папа любил выпить, но мама его перевоспитала, и теперь он позволяет себе рюмочку только в особых случаях. Сам я в школе считался трудным подростком, но мама своим терпением и любовью меня перевоспитала, четко обозначив границы, которые переступать нельзя. Наверное, и с папой было так же. Она у нас — всему голова. В речи у нее до сих пор сквозит ланкаширский акцент, но у нас в семье не принято распинаться на тему севера и юга, даже в шутку. Мне кажется, когда в семье один ребенок, это особый случай, потому что невозможно разделиться на два лагеря — взрослые и дети. Нас трое, вот и все дела; и хотя меня, вероятно, баловали чуть больше, чем следовало, я с раннего детства научился жить в мире взрослых, потому что иное в городе не прокатывает. Допускаю, конечно, что я заблуждаюсь на свой счет. Если спросить у Дженис, можно ли считать меня сложившейся личностью, представляю, что она ответит.

* * *

Так вот: мать морщится, отец хмурится. Идут дальше до тех пор, пока уже не остается ни малейшего сомнения насчет содержимого бетонного чана: там однобокой горкой навалено красновато-фиолетовое месиво. Моя мать — тут я могу попасть пальцем в небо, хотя ее лексикон мне знаком до мелочей — высказывается примерно так:

— Попахивает, однако.

Отец понимает, что имеется в виду. Выжимки. Насколько я знаю, именно так называются отходы виноделия: кожица, веточки, косточки и прочее. Родители в таких вещах разбираются; они вообще с интересом, но без фанатизма относятся к тому, что едят и пьют. Кстати, на ферму их привело не что иное, как желание купить и привезти домой несколько бутылок вина урожая того года.

Сам я не то что равнодушен к еде и питью, но отношусь к ним, скорее, прагматично. Знаю, какие продукты полезны, какие обладают наибольшей энергетической ценностью. Всегда знаю, сколько могу выпить, чтобы расслабиться и оттянуться, но не перебрать. Джейк, у которого и здоровья, и жизнелюбия побольше, чем у меня, однажды выдал такую присказку насчет мартини: «Один стакан — в самый раз. Два — много. Три — мало». Но это не мой случай: я однажды заказал себе мартини — и полстакана оказалось в самый раз.

Короче, направляется мой отец к этой куче выжимок, останавливается шагах в десяти и начинает сосредоточенно принюхиваться. Никакого эффекта. Приближается еще на пять шагов — ничего. Буквально сует нос в этот чан — и только тогда на его лице появляется какое-то выражение. Да и то не столько от запаха кислятины, сколько от того, что говорят ему собственные глаза — и жена. Отец реагирует с любопытством, но без настороженности. Потом на протяжении всего отпуска проверяет, где его подводит обоняние. На заправке должно пахнуть бензином — но нет. Двойной эспрессо в местном баре — не пахнет. Ползущие по выщербленной стене цветы — не пахнут. Вино, налитое для пробы на донышко услужливым официантом, — не пахнет. Мыло, шампунь — эффекта ноль. Дезодорант — то же самое. Это, как признался мне отец, просто дикость: опрыскиваешь себя дезодорантом с приятным запахом, чтобы не допустить появления неприятного запаха, — и не чувствуешь ни того ни другого.

Родители условились до возвращения домой ничего не предпринимать. Мама уже готовилась пилить отца, чтобы тот позвонил в поликлинику. У них не было привычки по любому поводу дергать врача. Но каждый считал недомогания другого более серьезными, чем свои собственные. Потому она и готовилась его пилить. На худой конец, одному из супругов не возбранялось просто снять трубку и записать другого на прием.

В тот раз отец даже не упрямился. Я спросил, с чем это связано. Он помолчал.

— Ну, если хочешь знать правду, сынок, это связано с тем, что я не чувствую, как пахнет твоя мама.

— То есть ее духи?

— Нет, не духи. Кожа… Тело.

В его глазах отразилась мечтательная нежность. Меня это не смутило. Он по-мужски свободно высказал те чувства, которые испытывал к жене. В некоторых семьях родители выставляют напоказ супружеские эмоции в назидание детям: смотрите, мол, какие мы еще молодые, пылкие, просто картинка, видите? Мои предки совсем не такие. И от этого я им еще больше завидовал — оттого, что им не было нужды рисоваться.

* * *

Когда наша группа выходит на пробежку, Джейк всегда руководит: задает темп и смотрит, чтобы никто особенно не отставал. В первых рядах, набычившись, бегут толстяки, которые то и дело сверяются с часами и пульсомерами и почти не разговаривают, разве что об уровне обезвоживания и сжигании калорий. Замыкают группу те, кому не хватает здоровья, чтобы на бегу еще и трепаться. А в середине — все остальные, кто может и пробежаться, и потрепаться в охотку. Но существует непреложное правило: никто не должен донимать разговорами кого-то одного, даже если это постоянная парочка. Так вот, как-то в пятницу, вечером, я сбавил темп, чтобы бежать в ногу с нашей новенькой — Дженис. Ее спортивная форма была куплена явно не в местном магазинчике, где одеваются все наши: покрой более свободный, трикотаж более шелковистый, с ненужными прибамбасами.

— Что тебя привело в нашу глухомань?

— Да я тут уже два года живу.

— И что тебя сюда привело два года назад?

Она пробежала несколько ярдов.

— Бойфренд.

Эх. Еще несколько ярдов.

— Бывший.

Ага, уже лучше: не иначе как хочет убежать от этой истории. Но я не стал докапываться. Тем более что у нас в группе есть еще одно правило: на бегу не углубляйся в проблемы. Никаких разговоров о британской внешней политике или о личных переживаниях. Это смахивает на инструкции для парикмахеров, но правило на самом деле полезное.

— Осталось всего ничего — пара кэ-мэ.

— Ну-ну.

— Может, потом куда-нибудь сходим?

Она повернула голову в мою сторону и подняла глаза.

— Ну-ну, — повторила она с улыбкой.

Разговаривать с ней было легко — наверное, главным образом потому, что я только слушал. Ну и конечно, глазел. Стройная, подтянутая фигура, темные волосы, безупречный маникюр и чуточку асимметричный носик, который сразу меня возбудил. Она все время двигалась, жестикулировала, поправляла волосы, смотрела то в сторону, то на меня — это завораживало. Рассказала, что работает в Лондоне референтом заведующего отделом в редакции женского журнала, о котором я краем уха недавно слышал.

— Небось, пробные духи на халяву перепадают?

Замолчав, она уставилась на меня в упор; я слишком мало ее знал, чтобы разобраться: она и вправду разозлилась или только делала вид.

— Не верю своим ушам: это первый вопрос, который ты задал насчет моей работы?

По-моему, вопрос как вопрос.

— Ладно, — ответил я, — давай, как будто я уже задал четырнадцать нормальных вопросов насчет твоей работы. А теперь — вопрос номер пятнадцать: «Небось, пробные духи на халяву перепадают?»

Она рассмеялась:

— Ты все действия совершаешь не в том порядке?

— Только по приколу, — ответил я.

* * *

Мать с отцом стройностью не отличались, но округлые формы их ничуть не портили. Двигались они мало и после сытного обеда любили вздремнуть. Мои спортивные занятия казались им мальчишеством: это была единственная тема, на которую они говорили со мной так, будто мне пятнадцать лет, а не тридцать. По их мнению, всерьез заботиться о своей спортивной форме требовалось военнослужащим, пожарным, полицейским и так далее. Как-то раз, наведавшись в Лондон, родители оказались перед зданием фитнес-центра, где можно было заглянуть в окно и понаблюдать, чем занимаются посетители. Вообще говоря, это задумывалось для привлечения публики, но мои родители пришли в ужас.

— У них у всех был такой суровый вид, — рассказывала мама.

— А еще почти все были в наушниках и слушали музыку. Или таращились в телевизор. Можно подумать, чтобы сосредоточиться на занятиях физкультурой, нужно о них забыть.

— Они целиком подчинили себя этим тренажерам, целиком и полностью.

У меня хватило ума не расписывать удовольствие и пользу от этих занятий, начиная от активизации мыслительной деятельности и заканчивая усилением потенции. Это не бахвальство, а простая констатация фактов. Которые, между прочим, подтверждены солидными исследованиями. Джейк, заядлый турист, который всех своих девушек тащит в походы, открыл мне такой парадокс. Допустим, шел ты часа три-четыре, нагулял аппетит, сытно поел, лег в постель — и тут же вырубился. А вот если отмахать часов семь-восемь, такого голода не почувствуешь, зато в постели, как ни странно, аппетит будет зверский, причем у обоих. Вероятно, этому есть научное обоснование. А может, снижение ожиданий практически до нуля высвобождает сексуальную энергию.

Об интимной жизни моих предков распространяться не буду. У меня нет причин считать, что она хоть в чем-то не соответствовала их желаниям — понимаю, это звучит довольно коряво. Не могу знать, была ли им дарована счастливая возможность оставаться активными на склоне лет, или же они без сожаления закрыли эту страницу. Как я уже сказал, родители всегда держались за руки. Танцевали с каким-то сосредоточенным изяществом, подчеркнуто старомодно. На вопрос, который мне не приходило в голову задавать, ответа не требовалось. Потому что я видел, какой взгляд был у отца, когда он признался, что перестал ощущать мамин запах. Занимались они в ту пору сексом или нет — особой роли не играло. Потому что между ними сохранялась близость.

* * *

Когда мы начали встречаться с Дженис, у нас повелось сразу после пробежки идти к ней домой. Я снимал носки и кроссовки, и она просила меня минутку полежать, а сама по-быстрому принимала душ. К тому времени, как она, завернувшись в полотенце, выходила из ванной, у меня в трусах обычно набухал бугор. Знаете, у женщин есть такая уловка: обмотать полотенце над грудью и особым образом заправить верхний угол, чтобы не сваливалось. У Дженис была другая хитрость: обмотать полотенце как раз под грудью.

— Ты посмотри, кто залез ко мне в постель, — говорила она, скривив губы. — Что за дикий зверь?

Так меня еще никто не называл, а на лесть все мы падки.

Потом, стоя надо мной на коленях, она делала вид, будто меня разглядывает.

— Тут у нас огромный, потный зверь.

Она опускала руку мне на трусы и принималась меня обнюхивать: лоб, шею, подмышки; а вслед за тем задирала на мне майку и начинала лизать мне грудь, втягивая в себя запах и лаская мой член. В первый раз я мгновенно опозорился. Потом научился себя сдерживать.

Фишка была в том, что пахло от нее не только душем. На каждую грудь она наносила по капельке духов и нависала над моим лицом.

— А вот тебе и пробники на халяву, — говорила она.

Потом опускала пониже один сосок, щекотала мне кончик носа и дразнила, заставляя угадывать название духов. В парфюмерии я был не силен, но все равно млел, а потом стал придумывать какие-нибудь дурацкие ответы. Ну, типа «Шанель номер шестьдесят девять» и все такое.

К слову сказать. Иногда, наигравшись с моим носом, она поворачивалась спиной, опускалась мне на лицо и стаскивала с меня трусы. «Ну-ка, кто у нас тут? — спрашивала она громким шепотом. — Огромный, зловонный, потный зверь, вот это кто». И брала его в рот.

* * *

Участковый терапевт заглянул отцу в ноздри и сказал, что обоняние, как правило, со временем восстанавливается само собой. Возможно, это осложнение после какого-то вирусного заболевания, перенесенного на ногах. Месяца полтора надо выждать. Выждав полтора месяца, отец записался на повторный прием, и ему выписали какой-то аэрозоль для носа. Чтобы пшикать по два раза в каждую ноздрю утром и вечером. Это не помогло. Тогда терапевт предложил ему направление к специалисту; беспокоить специалиста отец, естественно, постеснялся.

— Знаешь, это довольно любопытно.

— Неужели?

Я забежал к родителям и вдыхал запах припоздавшего утреннего «нескафе». По мне, если организм дает сбои, ничего «любопытного» в этом быть не может. Болезненно, досадно, страшно, изнурительно — что угодно, только не «любопытно». Не зря же я стараюсь держать себя в форме.

— Людям на ум приходит очевидное: розы, баранье рагу, пиво. Но меня никогда не тянуло нюхать розы.

— Но если пропало обоняние, пропадает и вкус, верно?

— Принято считать, что вкус — это тот же запах. Но в моем случае все не так. Я точь-в-точь как раньше ощущаю вкус еды и вина. — Отец помолчал. — Нет, вру. Некоторые сорта белого вина кажутся теперь кисловатыми. Хотел бы я знать, в чем причина.

— Ты про это говорил «любопытно»?

— Нет. Про другое. Странно не то, что утрачено, а то, что приобретено. Для меня, например, большое облегчение — не чувствовать запаха выхлопных газов. Идешь по рыночной площади, а там стоит автобус с включенным движком и плюется маслянистым угаром. Раньше приходилось задерживать дыхание.

— Лучше бы и сейчас так же поступать, пап. — Вдыхать ядовитые газы и не чувствовать? Для чего тогда у человека нос?

— Табачный дым больше не беспокоит, это еще один плюс. И вонь от прокуренной одежды тоже — я всегда ее терпеть не мог. Равно как и запахи пота, автолавки с гамбургерами, блевоты на тротуарах после субботней ночи…

— Собачьего дерьма, — подсказал я.

— Как ты догадался? На него у меня всегда был рвотный рефлекс. А вот на днях вляпался, стал отчищать подошвы — и хоть бы хны. Раньше выставил бы обувь на задний двор, чтобы с неделю проветривалась. Между прочим, я теперь лук для мамы режу. Он меня не берет. Ни слез, ничего. Это плюс.

— Интересно, — заметил я с определенной долей искренности.

На самом деле, меня всегда поражала отцовская способность почти во всем видеть позитив. Он бы, наверное, сказал, что по адвокатской привычке рассматривает каждый вопрос с разных точек зрения. Но я считал его неисправимым оптимистом.

— Хотя… Выходишь утром за порог и втягиваешь носом воздух. Теперь я только и могу различить мороз и оттепель. Полироль для мебели — забытый аромат. Крем для обуви — словно его и нет. Прежде я об этом не задумывался. Берешься за сапожную щетку, а запаха нет — можешь себе представить?

Я не мог, да и не хотел. Умиляться запаху гуталина «Киви» — еще не хватало.

— И конечно, про нашу маму не будем забывать. Про нашу маму — конечно.

Мои родители носили очки, и раньше я иногда воображал, как они сидя читают в кровати, потом опускают книжку или журнал и гасят свет. В какой момент они желали друг другу спокойной ночи? До того, как снять очки, или после? До того, как выключить свет, или после? Но теперь мне вдруг пришло в голову совсем другое: не запах ли вызывает сексуальное влечение? Феромоны — не они ли нами элементарно помыкают в те самые минуты, когда мы считаем, что никто нам не указ? Отец сетовал, что не чувствует маминого запаха. Быть может, он подразумевал — и тогда, и прежде — нечто большее.

* * *

Джейк не раз мне говорил, что я носом чую подлянку. В плане женщин. Потому и дожил холостяком до тридцати лет. А сам-то? — парировал я. Не сравнивай, отвечал он, у меня принцип такой. Джейк, здоровенный, мускулистый, кудрявый парняга, снимает девчонок мягко и ненавязчиво. Как будто говорит: вот он, я, со мной не скучно, со мной — ненадолго, но тебе наверняка понравится, а после можем остаться друзьями. Как он умудряется передать такое непростое сообщение при помощи широкой улыбки и поднятой брови — уму непостижимо. Феромоны, не иначе.

Родители Джейка развелись, когда ему было десять. Поэтому, как он повторяет, особых иллюзий у него нет. Лови момент и не парься, говорит он. Как будто переносит на личную жизнь те правила, которые действуют в клубе любителей бега. В каком-то смысле отдаю ему должное, но по большому счету сам так жить не хочу и ему не завидую.

Когда мы с Дженис впервые разругались, Джейк повел меня в бар и, пока я потягивал свою дневную норму, то есть бокал вина, сочувственно и обтекаемо выложил, по каким признакам распознал в ней обманщицу, интриганку, а возможно, и психопатку. Я возразил, что она девушка живая, сексуальная, но непростая, а временами — особенно сейчас — вообще непонятная. Окольными путями Джейк поинтересовался, в курсе ли я, что недели три назад, когда мы пригласили его на ужин, она к нему липла на кухне. Я предположил, что он неверно истолковал ее дружелюбие. Говорю же тебе — психопатка, повторил он.

Но Джейк часто называл психопатами тех, кто был серьезнее, чем он сам, поэтому я выбросил из головы его откровения, и через пару недель мы с Дженис опять были вместе. В лихорадке возобновленного секса, эмоций и признаний я едва не выболтал ей все, что узнал от Джейка, но вовремя прикусил язык. Вместо этого я спросил, не рассматривала ли она возможность переспать с кем-нибудь другим, и она ответила: конечно, рассматривала, примерно тридцать секунд; поставив ей плюс за честность, я спросил, кто же это был, и она сказала, да там один, ты не знаешь, и я это проглотил, а вскоре мы объявили о своей помолвке.

Я спросил у мамы:

— Как тебе Дженис, нравится?

— Очень даже. Если тебе с ней хорошо.

— Как-то это… с оглядкой.

— Пожалуй. Ничего удивительного. Мать любит безоглядно. А свекровь — с оглядкой. Так уж заведено.

— Значит, если она не сумеет дать мне счастье?..

Мама не ответила.

— А если я не сумею дать ей счастье?

— Выдеру, — улыбнулась мама.

А дальше — регистрация брака едва не сорвалась.

Каждый из нас отменял ее по разу; Джейк объявил нам выговор за обсуждение серьезных проблем во время пробежки. Когда отмена произошла по моей инициативе, Дженис заявила, что я испугался ответственности. Когда регистрацию отменила Дженис, причина была в том, что она не решалась выходить замуж за человека, который боится ответственности. Вроде как оба раза виноват был я.

* * *

Один из отцовских приятелей, с которым они играли в бридж, порекомендовал иглоукалывание. Вероятно, оно исцелило его от радикулита.

— Папа, неужели ты в это веришь?

— Если вылечусь — поверю, — ответил он.

— Но ты же рационалист, как и я.

— У нас на Западе нет монополии на знание. Другие народы тоже кое в чем разбираются.

— Разбираются, — согласился я.

Но немного забеспокоился, как будто от меня ускользало что-то важное. Родители — это залог нашей стабильности, правда ведь? Особенно когда мы сами уже не дети.

— Помнишь — нет, ты был слишком мал — фотографии пациентов-китайцев, которым делали операцию на открытом сердце? В качестве обезболивающего применялось иглоукалывание вкупе с цитатником дедушки Мао.

— Это фотографии, скорее всего, были фальшивками.

— Ну почему же?

— Потому что это было во времена культа Мао. И доказывало преимущества китайского пути развития. А в случае успеха позволяло сократить расходы на медицину.

— Ну вот, ты же сам говоришь: «в случае успеха».

— Я не в том смысле.

— Откуда в тебе столько цинизма, сынок?

— Тебе бы хоть немного перенять, папа.

Он обратился в эту… как ее… то ли амбулаторию, то ли клинику, расположенную в частном доме на другом конце города. Там его встретила миссис Роуз, в белом халате, похожая на медсестру или дантистку; лет сорока, на вид вполне разумная, как поведал нам отец. Она его выслушала, записала медицинские данные, спросила, не страдает ли он запорами, и объяснила принципы китайской акупунктуры. Затем попросила его раздеться до трусов, лечь на кушетку и укрыться одеялом в одноразовом бумажном пододеяльнике, а сама вышла.

— Все было на профессиональном уровне, — продолжал он. — Сначала она измерила пульсы. Их в китайской медицине насчитывается шесть — по три с каждой стороны. Но самые важные — на левом запястье, потому что они связаны с жизненно важными органами, такими как сердце, печень и почки.

Я промолчал, но встревожился еще больше. Думаю, отец уловил мое настроение.

— Тогда я сказал миссис Роуз: «Должен вас предупредить, я настроен весьма скептически», а она ответила: это неважно, в иглоукалывание верить необязательно — оно помогает всем.

С той только разницей, что для скептиков курс лечения длиннее, а потому дороже. Но об этом я тоже умолчал. И, не перебивая, выслушал, как миссис Роуз измеряла ему спину и размечала ее фломастером, а потом наносила на кожу щепотки какого-то средства и направляла на них рефлектор, а отец должен был сигнализировать протяжным возгласом, когда чувствовал жжение, и тогда она убирала определенную щепотку. Затем она произвела повторные замеры, сделала новую разметку и начала ставить ему иголки. Все было абсолютно гигиенично; использованные иголки отправлялись в металлический контейнер.

Через час она вышла из кабинета; папа оделся и заплатил ей пятьдесят пять фунтов. Затем отправился в супермаркет, чтобы купить себе поесть. По его словам, он стоял, как в тумане, и не понимал, чего хочет, — вернее, понимал, что хочет всего и сразу. Побродив по магазину, он накупил всякой еды, приплелся домой совершенно без сил и рухнул в постель.

— Как видишь, помогает.

— Хочешь сказать, ты почувствовал запах ужина?

— Нет, еще слишком рано — это был только первый сеанс. Но я хочу сказать, что сдвиги есть. Как физические, так и психологические.

Я подумал: упадок сил, необдуманная покупка жратвы — это и есть сдвиги?

— Мам, а ты что скажешь?

— Я только «за», если папа решил испробовать что-то новое.

Она потянулась через стол и погладила его по руке, возле того места, где прятались таинственные пульсы. Мой вопрос был излишним: они наверняка обсудили это дело заранее и пришли к единому мнению. Я давно усвоил, что принцип «разделяй и властвуй» с моими родителями не проходит.

— Если это поможет, я туда обращусь по поводу своего колена.

— А что у тебя с коленом, мам?

— Небольшое смещение, что ли. На лестнице шандарахнулась.

Маме было пятьдесят восемь. Широкая в бедрах, с добротным, низким центром тяжести, она никогда не ходила на каблуках.

— Когда, давно?

— Ерунда. Возраст. Никуда не денешься.

* * *

Как-то раз Дженис бросила: мы не знаем своих родителей. Я переспросил. Она объяснила: когда начинаешь что-то соображать, время уже упущено. И ты никогда не узнаешь, какими они были до встречи, до свадьбы, до твоего зачатия и потом, в годы твоего детства…

— Дети много понимают, — возразил я. — Интуитивно.

— Они понимают ровно столько, сколько позволяют им родители.

— Не согласен.

— Ну-ну. Однако факт остается фактом. К тому времени, когда ты начинаешь думать, что способен понять своих родителей, все важные этапы их жизни уже пройдены. Они такие, какие есть. Вернее, такие, какими решили быть — при тебе, в твоем присутствии.

— Не согласен. — Мне трудно было представить, чтобы мои родители, скрывшись за дверью, становились другими людьми.

— Ты часто вспоминаешь, что твой отец — завязавший алкоголик?

— Никогда. Мне это ни к чему. Я его сын, а не социальный работник.

— Вот именно. Ты хочешь видеть в нем Просто Папу. Но «просто папа», «просто мама» — это фикция. Такого не бывает. Вполне возможно, что у твоей матери есть какая-то тайна, о которой ты даже не подозреваешь.

— Не смеши, — сказал я.

Она посмотрела на меня в упор.

— Я считаю, все супружеские пары со временем находят для себя такой способ сосуществования, который строится на лжи. То есть в основе супружества лежит взаимоприемлемый самообман. Это задается по умолчанию.

— Все равно не могу согласиться.

Это я сказал вслух, а про себя: «фигня полная». Взаимоприемлемый самообман — даже слова не твои. Услышала от кого-то у себя в редакции. Или от какого-нибудь типа, с которым не прочь перепихнуться. Но вслух я только спросил:

— По-твоему, мои родители двуличны?

— Я говорю в общем. Что за привычка все переводить на себя?

— Тогда не догоняю. И уж во всяком случае не могу взять в толк, зачем тебе приспичило создавать семью — со мной или с кем-то еще.

— Ну-ну.

Это был еще один момент. Во мне закипала неприязнь из-за этого выражения.

* * *

Отец признался, что иглоукалывание, вопреки его ожиданиям, оказалось процедурой весьма болезненной.

— А ты ей говорил?

— Разумеется. Я каждый раз говорю: «Ух».

— Что это значит?

— Это своего рода магнетическая интенсификация, выброс энергии. Надежный сигнал — сразу ясно, где больнее всего.

— И что потом?

— Потом она переходит к другим зонам. Тыльная сторона ладони, щиколотки. Там еще больнее — мяса-то мало.

— Да, действительно.

— Но в промежутках ей нужно видеть, как ведут себя энергетические уровни, поэтому она все время проверяет пульсы.

Тут я не вытерпел.

— Папа, опомнись! Ты же знаешь: пульс бывает только один. По определению. Пульс сердца, пульс крови.

Вместо ответа отец кашлянул и посмотрел на маму. В нашей семье скандалов не бывает. Мы их не любим и даже не знаем, как они разгораются. Повисло молчание, и вскоре мама сменила тему.

* * *

Через двадцать минут после окончания четвертого сеанса отец зашел в «Старбакс» и впервые за много месяцев почувствовал запах кофе. Потом он направился в магазин натуральной косметики, чтобы купить маме шампунь, и рассказал, что ощущение было такое, словно его огрели по голове кустом рододендрона. Ему чуть не стало дурно. Запахи показались такими насыщенными, рассказывал он, будто цветными.

— Ну, сын, что ты теперь скажешь?

— Не знаю, папа, могу только поздравить.

Мне подумалось, это какая-то случайность или самовнушение.

— Не хочешь ли сказать, что это случайность?

К его удивлению, миссис Роуз восприняла это известие без эмоций, едва заметно кивнула и записала что-то в тетрадку. Потом ознакомила его с планом на будущее. Ему предлагалось — если не будет возражений — являться на прием каждые две недели вплоть до наступления лета (китайского, а не британского), потому что в этот период, как показывала дата его рождения, организм будет особенно восприимчив. Каждое измерение пульсов, добавила она, свидетельствовало о повышении его энергетических уровней.

— Ты стал еще энергичнее, папа?

— Речь совершенно не об этом.

— А что ты унюхал после недавнего сеанса?

— Ничего.

Стало быть, «энергетические уровни» не имели ничего общего с энергичностью, а их повышение не добавляло ему обоняния. Потрясающе.

Порой я сам удивлялся своей жесткости. В последующие три месяца отец сообщал о своих достижениях весьма скупо. Время от времени он чувствовал какие-то запахи, но только самые резкие: мыло, кофе, подгоревшие тосты, очиститель туалета; дважды распознал букет красного вина; один раз с восторгом узнал свежесть дождя. Китайское лето пришло и ушло; миссис Роуз объявила, что возможности акупунктуры исчерпаны. Отец, как всегда, начал корить себя за скепсис, но миссис Роуз повторила, что настрой пациента роли не играет. Поскольку мысль об окончании курса исходила от нее самой, я решил, что она все же не шарлатанка. Но для меня, наверное, было важнее думать, что мой отец не из тех, кто попадается на уловки шарлатанов.

— Честно говоря, меня больше тревожит твоя мама.

— А что такое?

— Даже не знаю, какая-то она вялая. Может, переутомилась. Еле двигается.

— А сама она что говорит?

— Говорит, ничего страшного. Видимо, что-то гормональное.

— Это как?

— Я рассчитывал у тебя спросить.

Что еще мне нравилось в моих предках. Они, в отличие от других, никогда не считали себя самыми умными и не давили авторитетом. Мы все были взрослыми, держались на равных.

— Вряд ли я знаю больше твоего, папа. Насколько мне известно, «гормоны» — это женская отговорка на все случаи жизни. Я всегда думаю: постойте, а у мужиков что — гормонов нет? Мы же ими не прикрываемся, верно?

Отец хмыкнул, но явно не успокоился. Когда он в очередной раз отправился играть в бридж, я заглянул к матери. Мы сидели на кухне, и я понимал, что она не купилась на мое «проезжал мимо».

— Чаю? Кофе?

— Без кофеина или травяной чай, с тобой за компанию.

— Ну, мне доза кофеина не повредит.

Этого оказалось достаточно, чтобы я сразу перешел к делу.

— Отца тревожит твое состояние. Меня тоже.

— Отец — паникер.

— Он тебя любит. Потому и замечает все до мелочей. Не любил бы — не замечал.

— Да, ты, наверное, прав.

Я взглянул на нее, но она устремилась взглядом куда-то вдаль. Мне было ясно без слов, что она думает о том, как ее любят. Впору было ей позавидовать, но зависти у меня не было.

— Расскажи, что с тобой происходит, только не отговаривайся гормонами.

Она улыбнулась:

— Небольшое переутомление. Медлительная стала, вот и все.

* * *

Через полтора года после свадьбы Дженис обвинила меня в уклончивости. Верная себе, она выразилась уклончиво. Спросила, почему меня всегда тянет обсуждать второстепенные проблемы, а не главные. Я ответил, что за собой такого не замечал, хотя большие проблемы зачастую становятся такими большими, что сказать о них можно очень мало, тогда как мелочи обсуждать легче. К тому же некоторые проблемы кажутся нам большими, а на поверку оказываются мелкими, не стоящими внимания. Она посмотрела на меня, как дерзкая школьница, и заявила, что все это очень характерно: характерная попытка оправдать свою природную уклончивость, свое нежелание считаться с фактами и решать проблемы. Так и сказала, слово в слово.

— Хорошо, — сказал я. — Давай говорить начистоту. Давай решать проблемы. У тебя роман на стороне, и у меня роман на стороне. Это признание фактов или нет?

— Тебе просто хочется так думать. Создаешь впечатление, будто у нас ничья, один — один.

И она указала мне на фальшь моего, казалось бы, объективного суждения и на различие между нашими изменами (ее подтолкнуло к неверности отчаяние, а меня — чувство мести), а также подчеркнула, что я, в свойственной мне манере передергивать, ставлю во главу угла сам факт супружеских измен, а не те обстоятельства, которыми они вызваны. Круг замкнулся, и мы вернулись на исходные позиции.

Чего мы ищем в своей второй половине? Душевного родства или различия? Душевного родства в сочетании с различием, различия, но в сочетании с душевным родством? Дополнения к себе? Нет, я понимаю, обобщения бессмысленны, но все-таки. Дело вот в чем: если мы ищем схожести, то рассматриваем только схожесть положительных качеств. А как быть с отрицательными? Вам не кажется, что нас порой влечет к людям с теми же недостатками?

Моя мама. Думая о ней, я теперь вспоминаю фразу, которую бросил отцу, когда он стал распространяться насчет шести китайских пульсов. Папа, сказал я ему, пульс бывает только один: пульс сердца, пульс крови. Самые дорогие для меня родительские фотографии были сделаны до моего рождения. И — спасибо тебе, Дженис, — я действительно стал задумываться, какими были отец с матерью в ту пору.

Вот родители сидят на каком-то каменистом берегу; отец обнимает маму за плечи; на нем пиджак спортивного покроя, с кожаными заплатками на локтях; на ней платье в горошек; взор, устремленный в объектив, выражает пылкую надежду. Вот их медовый месяц в Испании: они стоят на фоне гор, оба в темных очках, так что их чувства выдает только поза: они явно держатся непринужденно, а мама не без лукавства засунула руку в задний карман отцовских брюк. А вот снимок, который, при всем своем несовершенстве, очевидно, много значил для них самих: они где-то в гостях, явно подвыпили, и от вспышки у обоих красные глаза, как у белых мышей. У отца нелепые бакенбарды, у мамы завивка, крупные серьги-обручи, платье в восточном стиле. Ничто не выдает в них будущих родителей. Подозреваю, что это самая ранняя их общая фотография, на которой они впервые оказались в одном пространстве, дышали одним воздухом.

Кроме того, у меня на комоде стоит фотография, где я снят вместе с родителями. Мне лет пять, я стою между ними и жду, когда вылетит птичка, или как там говорилось в те времена, — сосредоточенный и немного ошарашенный происходящим. В руке я сжимаю детскую лейку, хотя не припоминаю, чтобы у меня когда-нибудь был детский садовый набор или интерес — врожденный или внушенный — к садоводству.

Теперь, глядя на этот снимок, я вижу, что мать заботливо смотрит на меня сверху вниз, а отец, улыбаясь в объектив, держит в одной руке стакан, в другой сигарету, — и мне на память приходят слова Дженис. О том, что родители сами решают, какими им быть, пока ребенок еще мало что смыслит, как они создают фасад, за который ребенку хода нет. В ее словах звучала намеренная или невольная желчность: «Ты хочешь видеть в нем Просто Папу. Но „просто папа“, „просто мама“ — это фикция». А потом: «Вполне возможно, что у твоей матери есть какая-то тайна, о которой ты даже не подозреваешь». И куда мне деваться от этой мысли? Даже если провести расследование, которое ничего не даст?

В мамином облике нет ни тени жеманства или беспечности, ни следа — заметь, пожалуйста, Дженис, — ни следа нервозности или драматизма. Молчит она или разговаривает, от нее веет надежностью. К такой женщине идут в трудную минуту. Однажды, когда я был совсем маленьким, она как-то умудрилась раскроить себе ляжку. Ждать помощи было неоткуда. Другая вызвала бы «скорую» или хотя бы позвонила на работу мужу. А мама взяла иголку и какое-то подобие хирургической нити, стянула рану и зашила через край. И сделала бы то же самое для кого-нибудь другого не моргнув глазом. Такой она человек. Если и есть в ее жизни тайна, значит, она кому-то помогла, но держала язык за зубами. Пошла ты в задницу, Дженис, — больше я тебе ничего сказать не могу.

Отец познакомился с мамой, когда только-только окончил юридический. По его словам, ему пришлось разогнать всех ее поклонников. Мама говорила, что разгонять никого не пришлось, поскольку ей все стало ясно с первой минуты. Может, и так, продолжал отец, но они-то этого не знали. Мама любовно смотрела на отца, и я не знал, кому из них верить. Вероятно, так и распознается счастливый брак: когда оба говорят правду, хотя рассказывают взаимоисключающие истории.

Конечно, мое восхищение их семейной жизнью отчасти можно объяснить крахом моей собственной. Возможно, глядя на них, я и решил, что в супружестве больше открытости, чем на самом деле. Как вы думаете, семейное счастье — это талант или везенье? Впрочем, можно и так сказать: везет тем, у кого есть талант. Когда в разговоре с матерью я обронил, что у нас с Дженис сейчас трудный период и мы прилагаем все усилия, чтобы сохранить наш брак, она сказала: «Никогда не могла этого понять. Если тебе по душе твоя работа, она не требует особых усилий. Если тебе по душе твоя семейная жизнь, она не требует особых усилий. То есть иногда нужно постараться, незаметно для другого. Но особых усилий прилагать не требуется, — повторила она. И, помолчав, добавила: — Я ничего не имею против Дженис».

— Давай о ней не будем, — сказал я.

Про Дженис я уже наговорился с ней самой. Если мы что-то и привнесли в наш брак, то уж точно ничего из него не вынесли, кроме законной доли сбережений.

Вы, наверное, считаете — я ведь не ошибаюсь? — что человек, рожденный в счастливом браке, может рассчитывать на создание семьи не хуже среднестатистической — либо в силу врожденной предрасположенности, либо в силу наглядного примера. Но похоже, так не получается. Очевидно, тут нужен пример иного рода, чтобы учиться на чужих ошибках. Правда, отсюда следует, что родители, желающие семейного счастья своим детям, сами должны быть несчастны. Где же ответ? Понятия не имею. Знаю одно: родителей я не виню, да и Дженис тоже.

Мама пообещала мне, что сходит к врачу, как только отец запишется на прием к специалисту по поводу своей анозмии. Отец, как и следовало ожидать, с этим не спешил. У других положение куда хуже, говорил он. Ведь у него сохранились вкусовые ощущения, а для других больных анозмией что обедать, что жевать картон или пластик — разницы нет. В Интернете он нашел описание самых тяжелых случаев, сопровождающихся обонятельными галлюцинациями. Подумать только: свежее молоко вдруг начинает отдавать кислятиной, шоколад вызывает рвотные позывы, мясо видится кровавой губкой.

— Если ты вывихнешь палец, — возражала мама, — тебе же не придет в голову отказываться от медицинской помощи только потому, что у кого-то другого перелом ноги.

Они пришли к компромиссу. Записались на очередь, преодолели бюрократические препоны и в конце концов попали на томографию в течение одной и той же недели. Каковы, интересно, были у них шансы, подумал я.

* * *

Сдается мне, нам не дано с точностью знать, где заканчивается наш брак. Мы помним определенные этапы, переходные моменты, размолвки — несовместимости, которые вырастают до таких размеров, что их невозможно устранить или пережить. Как мне сейчас представляется, снося нападки Дженис (или, как она выражалась, те периоды, когда я переставал ее слушать и пропадал без вести), я и не подозревал, что это на самом деле было началом — или причиной — нашего разрыва. И только когда она без всякой видимой причины стала поносить моих родителей, я подумал: пожалуй, она переступила черту. Честно говоря, мы тогда выпили. Не скрою, я превысил свою норму, причем существенно.

— Одна из твоих проблем состоит в том, что ты идеализируешь родительскую семью.

— А в чем проблема-то?

— Да в том, что из-за этого ты не ценишь свой собственный брак.

— По-твоему, во всем виноваты мои родители?

— Нет, они вполне приличные люди.

— Но?

— Говорю же, они приличные люди. Но на них, на твоих родителях, свет клином не сошелся.

— А на ком, по-твоему, сошелся?

— Да ни на ком. Но отец твой мне нравится, он всегда ко мне хорошо относился.

— То есть?

— То есть бывают еще мамочки и единственные сыночки. Пояснить?

— Куда уж яснее.

Через пару недель, в субботу, позвонила мама; она была в некотором смятении. Поехала в соседний город на выставку антиквариата, чтобы купить отцу подарок ко дню рождения, но на обратном пути проколола шину, сумела добраться до ближайшей бензоколонки и столкнулась с тем, что кассиры ни в какую не соглашаются (что неудивительно) отойти от рабочего места. Да они, судя по всему, и не сумели бы поменять колесо. А папа сказал, что как раз собирался прилечь и…

— Не волнуйся, мам, я сейчас подъеду. Минут через десять-пятнадцать.

Мне все равно нечем было заняться. Однако не успел я положить трубку, как Дженис, внимательно слушавшая конец разговора, завопила:

— Какого черта? Трудно эвакуатор вызвать, что ли?

Вне всякого сомнения, мама это услышала — на то у Дженис и был расчет.

Я повесил трубку и сказал:

— Собирайся. Полежишь под машиной, пока я буду домкрат крутить.

Опуская в карман связку ключей, я про себя отметил: точно, тебе там самое место.

* * *

Почти никому неохота дергать своего врача. Но и болеть тоже неохота. И уж тем более людям неохота выслушивать упреки, даже косвенные, в том, что они отвлекают доктора по пустякам. Теоретически любой поход к врачу — беспроигрышная лотерея: либо тебя признают здоровым, либо не смогут упрекнуть, что ты отвлекаешь доктора. У моего отца, как показала томография, был хронический синусит, и ему назначили антибиотики, а потом опять спрей для носа; на горизонте замаячила операция. Маме, по результатам анализов крови, ЭКГ и магнитно-резонансной томографии, методом исключения поставили диагноз «рассеянный склероз».

— Ты за папой присмотришь?

— Естественно, мам, — ответил я, не зная, на что она намекает: на ближайшее время или на перспективу.

Подозреваю, что у них с отцом состоялся аналогичный разговор обо мне.

Отец сказал:

— Посмотри на Стивена Хокинга. Он сорок лет с этим живет.

Вероятно, мы с ним заходили на один и тот же сайт, где говорилось, что пятьдесят процентов больных с диагнозом «прогрессирующая мышечная атрофия» умирают в течение года и двух месяцев.

После посещения больницы отец был вне себя. Не успел он дослушать заключение лечащего врача, как их с мамой повели на какой-то склад, где показали инвалидные кресла и прочий инвентарь на случай неминуемого ухудшения маминого состояния. Отец сказал, что это напоминало камеру пыток. Он страшно расстроился, в основном из-за мамы, так я думаю. А она, по его словам, держалась молодцом. Правда, отработав в этой больнице пятнадцать лет, она и так знала, что хранится в подсобных помещениях.

Мне было трудно говорить с отцом, а ему со мной. У меня в голове крутилось: мама умирает, но отец ее теряет. Казалось, если повторить это заклинание много раз подряд, оно наполнится смыслом. Или отведет беду. Или что-нибудь такое. А еще я думал: чуть что — мы бежим к маме, а ей куда бежать? Все это время — в ожидании ответов — мы с отцом обсуждали ее текущие потребности (кто с ней посидит, какое у нее настроение, что она сказала) и медицинские назначения — точнее, отсутствие таковых и целесообразность назначения рилузола. Эти вопросы мы могли обсуждать — и обсуждали — до бесконечности. Но само несчастье — его внезапность, можно ли было его предвидеть, сколько правды мама от нас скрывала, прогноз, неизбежный исход — здесь мы ограничивались редкими намеками. Видимо, на большее у нас не было сил. Мы довольствовались заурядными английскими разговорами: например, как отразится на местных фирмах строительство запланированной кольцевой дороги. Или я спрашивал отца про его анозмию, и мы делали вид, что это по-прежнему актуальная тема. Сначала антибиотики помогали, и обоняние резко восстанавливалось, но вскоре — через пару дней — опять пропадало. Папа — иначе это был бы не он — в то время ничего мне не рассказывал; говорил, что на фоне того, что происходит с мамой, это неуместный треп.

Где-то я читал, что человек, у которого тяжело болен кто-то из близких, за стенами больницы начинает занимать себя кроссвордами и пазлами. Во-первых, на более серьезных вещах ему просто не сосредоточиться, но есть и другая причина. Сознательно или нет, человека тянет к такому занятию, в котором есть правила, законы, ответы и окончательное решение — в общем, какая-то регламентация. Разумеется, у болезни есть свои законы и правила, а порой и ответы, но у постели больного их не ощущаешь. Кроме того, надежда спасает от угрызений совести. Даже если надежда на исцеление потеряна, остается надежда на что-нибудь другое: либо конкретное, либо туманное. Надежда — это всегда неуверенность, она не уходит, даже когда нам говорят, что ответ есть только один, исход только один-единственный, неприемлемый.

Я не погружался ни в кроссворды, ни в пазлы — у меня способностей нет, и терпения — тоже. Но я с головой ушел в свою фитнес-программу. Увеличил вес штанги, до седьмого пота гонял себя на степ-тренажере. По пятницам, во время пробежек, невольно оказывался в первых рядах, с тяжеловесами, которые не отвлекаются на болтовню. Это меня устраивало. Я надевал кардиомонитор, проверял пульс, посматривал на часы и лишь изредка вступал в разговор о сожженных калориях. В результате поздоровел, как никогда. А временами, как ни дико это звучит, у меня возникало ощущение, что некоторые проблемы решаются сами собой.

* * *

Сдав свою квартиру в поднаем, я перебрался к родителям. Знал, что мама этого не одобрит — так было хуже не для нее, а для меня, — и просто поставил ее перед фактом. Отец взял отпуск за свой счет, я отказался от внеклассной нагрузки; мы стали призывать на помощь друзей, потом сиделок. В доме появились поручни, а затем и пандусы для кресла-каталки. Мама переселилась в нижнюю комнату; отец круглые сутки находился при ней; потом ее увезли в хоспис. Помню, тогда нас охватило полное смятение, но в то же время наша жизнь подчинилась жесткому распорядку. Распорядок помогал преодолевать смятение.

Мама не переставала нас поражать. Я знаю, что больные, страдающие рассеянным склерозом, меньше подвержены депрессиям, чем пациенты с другими формами дегенеративных заболеваний, но все равно. В нашем присутствии она не храбрилась, не сдерживала слез, не пыталась отпускать шутки, чтобы нас подбодрить. Она трезво расценивала происходящее, не прятала голову в песок и не зацикливалась на своем недуге, который грозил отнять у нее чувственные восприятия, одно за другим. С нами она говорила о своих насущных делах — и о наших тоже. Ни разу не упомянула Дженис и не обмолвилась, что мечтает о внуках. Ничем нас не загружала, не требовала обещаний на будущее. Наступил этап, когда она резко обессилела; каждый вздох давался ей, как подъем на Эверест; тогда я подумал, не стремится ли она в Швейцарию, где в приличной клинике можно покончить с этим раз и навсегда. Но нет, она бы ни за что не стала обременять нас такими просьбами. Это лишний раз подтверждало, что она по мере сил сама держит под контролем свой уход из жизни. Это она велела нам подыскать хоспис и настояла, чтобы мы поместили ее туда как можно скорее, потому что в критический момент там могло не оказаться места.

Чем серьезнее проблема, тем меньше о ней говоришь. В смысле, говоришь вслух. Потому что существует сам факт и твое ощущение этого факта. Больше ничего. Мой отец, когда у него началась анозмия, смог оценить свое состояние под соответствующим углом зрения и найти в нем положительные стороны. Но мамина болезнь выходила за эти рамки, за все пределы разумного; она стала всеохватной, глухой и оглушающей. Никаких примиряющих аргументов не было. И не потому, что мы не находили слов. Слова можно найти всегда — одни и те же, самые простые. Мама умирает, но отец ее теряет. Я неизменно ставил здесь «но», а не «и».

Как ни странно, мне позвонила Дженис.

— Услышала про твою маму — какое несчастье.

— Да.

— Какая-нибудь помощь нужна?

— Кто тебе рассказал?

— Джейк.

— Значит, ты с ним встречаешься?

— Я с ним не встречаюсь, если тебе интересно знать.

Но в голосе у нее прозвучали игривые нотки, как будто ей даже теперь хотелось вызвать мою ревность.

— Нет, мне неинтересно.

— Однако же ты спросил.

А ты не меняешься, подумал я.

— Спасибо за сочувствие, — сказал я подчеркнуто официально. — Нет, помощь не нужна и навещать не надо.

— Ну-ну.

* * *

Когда умирала мама, лето выдалось жарким, и отец ходил в своих рубашках с короткими рукавами. Стирал вручную, а потом неловко отпаривал утюгом. Однажды при мне он выбился из сил, безуспешно пытаясь расправить кокетку на узком конце гладильной доски, и я ему сказал:

— Знаешь, сорочки можно сдавать в прачечную.

Даже не взглянув в мою сторону, он продолжал биться с влажной материей.

— Мне приходилось слышать, — выговорил он после долгого молчания, — о существовании такой услуги.

Снисходительный отцовский сарказм был, по общим меркам, равносилен взрыву ярости.

— Извини, пап.

— Очень важно, — сказал он, — чтобы она видела меня опрятным и подтянутым. Если я перестану за собой следить, она заметит и решит, что у меня опустились руки. Этого нельзя допустить. Потому что она расстроится.

— Верно, пап.

Меня будто отчитали, как мальчишку, — впервые в жизни.

Потом он присел рядом со мной; я выпил пива, он накапал себе виски. Мама уже три дня лежала в хосписе. К вечеру она взглядом отправила нас домой.

— Между прочим, — начал отец, опуская стакан на картонную подложку, — меня всегда огорчало, что мама не любила Дженис.

Нам обоим резануло слух прошедшее время.

— Не любит, — с запозданием поправился он.

— Не знал.

— Вот как. — Отец помолчал. — Извини. Что уж теперь… — Он не стал продолжать.

— А из-за чего?

У него сжались губы — думаю, так происходило всякий раз, когда он слышал от клиента какую-нибудь необдуманную фразу, скажем: «Да, я действительно был на месте преступления».

— Говори, папа. Из-за той истории? С проколом шины?

— Что еще за история?

Значит, мама ему не сказала.

— Мне-то она всегда нравилась. Такая… неуемная.

— Вот-вот.

— Мама говорила, что рядом с Дженис все чувствуют себя виноватыми.

— О да, это у нее здорово получалось.

— Она маме на тебя частенько жаловалась — что ей, мол, с тобой очень тяжело — и как-то давала понять, что виновата в этом твоя мама.

— Пусть бы спасибо сказала. Если бы не мама, я бы ей показал, что такое «тяжело». — (Еще одна оговорка, рожденная усталостью.) — Если бы не вы с мамой.

Отец не обиделся и отхлебнул виски.

— Что-то еще, папа?

— Разве этого не достаточно?

— По-моему, ты недоговариваешь.

Отец улыбнулся:

— Да, из тебя бы следователь получился — что надо. Ну, было дело, когда у вас уже… к концу… когда Дженис уже была не в себе.

— Так выкладывай, хоть посмеемся вместе.

— Она сказала маме, что у тебя заметны признаки психопатии.

Может, я и усмехнулся, но уж точно не рассмеялся.

* * *

Мы столько времени провели у больничной койки, а потом и в хосписе, что я уже не помню, кто нам это рассказал: когда человек умирает, все функции его организма отказывают одна за другой, но дольше всего держатся слух и обоняние. Мама теперь лежала без движения; каждые четыре часа ее переворачивали. Она уже неделю не разговаривала и не открывала глаза. Утратив глотательный рефлекс, она дала понять, что отказывается от кормления через зонд. Умирающее тело может достаточно долго существовать без пищевых вливаний.

Отец рассказал мне, как пошел в супермаркет и накупил несколько пакетиков разных свежих трав. В хосписе он задернул занавеску вокруг маминой кровати. Не хотел, чтобы посторонние видели этот личный момент. Не то чтобы он стеснялся — отец никогда не стеснялся своей супружеской привязанности; он просто хотел уединения. Уединения для них обоих.

Представляю их вместе: присев на кровать, он целует маму, хотя она, возможно, этого не чувствует, разговаривает с ней, хотя она, возможно, не слышит его слов, а если и слышит, то, скорее всего, не понимает. У него не было уверенности, а она не могла подать ему знак.

Представляю, как он старается приглушить шорох разрываемого целлофана, чтобы ее не потревожить. Думаю, для вскрытия упаковок он захватил с собой ножницы. Представляю, как он объясняет, что принес ей понюхать ароматные травы. Как скатывает в комочек базилик и подносит к ее ноздрям. Как растирает в пальцах чабрец, потом розмарин. Слышу, как он перечисляет названия, надеясь, что она почувствует запахи, с удовольствием их вдохнет, вспомнит мир и мирские радости: возможно, какое-нибудь приключение в иноземных горах или рощах, где плыл запах дикого чабреца. Представляю, как он мучился от мысли, что эти запахи могут показаться чудовищной насмешкой: напоминанием о солнце, которого она никогда не увидит, о садах, в которых ей больше не гулять, о пряных кушаньях, которых ей уже не отведать.

Могу только надеяться, что он об этом не думал; надеюсь, он был убежден, что в последние дни ей будут дарованы самые лучшие, самые счастливые воспоминания.

* * *

Через месяц после того, как мамы не стало, отец в последний раз отправился на прием к лор-врачу.

— Он говорит, что операция возможна, но шансы на успех расценивает в шестьдесят процентов. Я отказался. А он сказал, что не склонен ставить на мне крест, потому что у меня анозмия не полная. Дескать, мое обоняние ждет, когда его разбудят.

— Каким же способом?

— Да все тем же. Антибиотики, аэрозоли. Только в других пропорциях. А я ему: спасибо, увольте.

— Правильно.

Больше я ничего говорить не стал. Он сделал свой выбор.

— Видишь ли, если бы мама…

— Все правильно, пап.

— Нет, не правильно. Если бы она…

Я посмотрел на него: за стеклами очков собрались слезы, которые вскоре побежали по щекам. Он их не смахивал, привык, они его не беспокоили. И меня тоже.

Ему было не остановиться:

— Если бы она… Тогда я бы не…

— Конечно, пап.

— В некотором роде, это, я считаю, помогает.

— Конечно, пап.

Сморщенное лицо освободилось от очков, и последние слезинки побежали по крыльям носа. Отец утерся тыльной стороной ладони.

— А знаешь, что сказал этот засранец лор, когда я отказался от операции?

— Нет, не знаю.

— Он посидел, поразмыслил, а потом спрашивает: «У вас в доме есть пожарная сигнализация?» Нет, говорю, нету. А он: «Может, вам бесплатно установят? Как инвалиду, за счет фонда социального обеспечения». Я ему: ничего такого не знаю. А он свое: «Но я бы рекомендовал получить приоритетный номер, хотя это вам вряд ли оплатят».

— Чушь какая-то.

— Вот именно. Потом он объяснил: дескать, я могу заснуть и не заметить, что в доме пожар, пока меня не опалит.

— Ты ему не дал по башке?

— Нет, сынок. Я встал, пожал ему руку и говорю: «Пожалуй, это решает дело».

Пожалуй, это решает дело.

Так и вижу: отец спокойно встает, протягивает руку, поворачивается, уходит. Так и вижу.

Примечания

А Обама наверняка забивал косячок, и не раз. / — Могу поспорить, Хилари никогда не затягивалась. — Намек на известное интервью Билла Клинтона, в котором он признался, что в студенческие годы курил марихуану, «но никогда не затягивался».

Майк Николс (р. 1931) — американский режиссер телевидения, театра и кино; постановщик фильмов «Кто боится Вирджинии Вулф» (1966), «Выпускник» (1967), «Волк» (1994) и др. Один из десяти деятелей искусства, получивший в разное время все основные премии американского шоу-бизнеса: «Эмми», «Грэмми», «Оскар» и «Тони».

«Бог меня простит, это его работа» — слова немецкого поэта Г. Гейне (1797–1856).

Эпиктет (50–138) — древнегреческий философ.

Маленькая Венеция — южная часть Мейда-Вейл, фешенебельного района Лондона. Принято считать, что это название придумал поэт Роберт Браунинг.

…цитировать «Балладу Редингской тюрьмы» или рассуждать про Оскара Уайльда. — «Баллада Редингской тюрьмы» — поэма Оскара Уайльда, который отбывал двухлетнее заключение в каторжной тюрьме г. Рединга по об винению в нарушении нравственности. Впервые опубликована отдельным изданием в 1898 г. за подписью С. 3. 3., что означало тюремный номер Уайльда в Редингской тюрьме: камера три на третьей площадке галереи С.

«Хэтчардс» — старейший книжный магазин (в настоящее время также книжный клуб) Лондона, расположенный на Пикадилли. Основан в 1797 г.

Неужели французы уже тогда к нам ломанулись, FCUK их? — FCUK (French Connection, United Kingdom) — сеть магазинов модной мужской и женской одежды, использующая намеренно провокационное название.

Мы всегда были нацией лавочников. — Аллюзия к высказыванию Наполеона: «Англичане — это нация лавочников».

Леди Диана Купер (1893–1986) — жена британского посла во Франции, актриса и общественный деятель, хозяйка великосветского салона, признанная красавица.

Нэнси Митфорд (1904–1973) — известная английская писательница; светская львица, известная своей эксцентричностью.

«Красный флаг» — официальный гимн лейбористов, сочиненный в 1889 г. Джимом Коннеллом на мелодию старой якобитской песни.

«Как это делает умная Марта». — Аллюзия к рубрике «Как это делает Марта» в авторских программах Марты Стюарт (р.1941), популярной американской телеведущей, специализирующейся на тематике садоводства и домашнего хозяйства, главы медийной корпорации «Martha Stewart Living Omnimedia».

Что значит «мы», Бледнолицая? — Аллюзия к известному анекдоту по мотивам сериала «Одинокий рейнджер»: Одинокого рейнджера и его подручного, индейца Тонто, окружают тысячи индейских воинов. Одинокий рейнджер поворачивается к Тонто и говорит: «Мы, кажется, влипли, а?» На что Тонто отвечает вопросом: «Что значит „мы“, Бледнолицый?»

Тримальхион — разбогатевший вольноотпущенник, персонаж романа «Сатирикон» древнеримского писателя Петрония. Пир у Тримальхиона — единственный почти полностью сохранившийся эпизод этого произведения.

Миссис Куикли — персонаж У. Шекспира; в частности, в исторической хронике «Король Генрих IV. Часть 2» — владелица трактира «Кабанья голова».

«Веди, Макдуф» — искаженная (однако вошедшая в обиход именно в таком виде) цитата из исторической хроники У. Шекспира «Король Иоанн».

«Так все мы говорим» («And so say all of us») — завершающие слова короткой песни-здравицы, сравнимой по распространенности в англоязычных странах только с другой популярной здравицей — «Happy Birthday to You».

«Спой же за ужин — получишь завтрак» — цитата из популярной американской песни, написанной в 1938 году композитором Р. Роджерсом на слова Л. Харта для одного из бродвейских мюзиклов.

Мадлен Пейру (р. 1947) — американская джазовая певица французского происхождения, автор песен, гитаристка.

Кейнс, Джон Мейнард (1883–1946) — английский политический деятель и экономист.

Оливер Уэнделл Холмс (1809–1894) — американский поэт, эссеист, врач.

Лернед Хэнд, Биллингс (1872–1961) — американский судья и судейский философ.

Гюльбенкян, Нубар Саркис (1896–1972) — нефтяной магнат армянского происхождения.

А. Дж. П. Тейлор (1906–1990) — британский историк и журналист.

«Держите кресло, молодцы!» — Здесь и далее цитаты из трагедии У. Шекспира «Король Лир» приводятся по изданию: У. Шекспир. Полное собрание сочинений в восьми томах. Том 6. М.: Искусство, 1960.

М., Мария Терезия фон П. — Персонажами рассказа «Гармония» являются реальные исторические лица: врач Ф. А. Месмер (1734–1815), создатель учения о «животном магнетизме» («месмеризм»), и австрийская пианистка Мария Терезия фон Парадис (1759–1824), фаворитка и тезка императрицы Марии Терезии.

Кожелюх, Леопольд (1747–1818) — чешский композитор и дирижер, работавший в Вене. Представитель чешского барокко. Домашний учитель музыки эрцгерцогини Елизаветы (дочери императрицы Марии Терезии), с 1792 г. — придворный композитор.

Ригини, Винченцо (1756–1812) — итальянский композитор и певец, примкнувший впоследствии к немецкой школе. Капельмейстер при итальянской комической опере в Вене.

…«тотчас же велел спустить шлюпку и причалить к берегу». — Мемуары Джузеппе Гарибальди цитируются по изданию: Гарибальди Дж. Мемуары. М.: Наука, 1966.

Стивен Хокинг (p. 1942) — известный британский физик-теоретик. После окончания университета у Хокинга стали проявляться признаки бокового амиотрофического склероза, которые привели к параличу.

Е. Петрова

Примечания

1

После этого (лат.).

2

Не следует (из вышесказанного) (лат.).

3

Деревня в городе (лат.).

4

Дамский угодник (фр.)

5

С соответствующей поправкой (лат.).

6

Собственной персоной (лат.).

7

Человек человеку волк (лат.).

8

И ты, Брут (лат.).

9

«Кто устережет самих сторожей?» (лат.)

10

Есть слезы для чужих бед (лат.).

11

Факты говорят сами за себя (лат.).

12

«О влиянии планет» (лат.).

13

Истинный… правдоподобный (фр.)

14

Молодое вино (ит.).

Content

Джулиан Барнс
Пульс

Часть первая

Восточный ветер

У Фила и Джоанны: 1 На шестьдесят процентов

Переспать с Джоном Апдайком

У Фила и Джоанны: 2 Апельсиновый джем

Огородный мир

У Фила и Джоанны: 3 Где руки?

Вторжение

У Фила и Джоанны: 4 Один из пяти

Брачные узы

Часть вторая

Портретист

Соучастие

Гармония

Каркассон

Пульс

Примечания

Примечания