Наталья Нестерова

Выйти замуж

ПРОЛОГ

Сидим с Люсей в скверике, пасем внуков. Мы в том возрасте, когда нас еще принимают за матерей, а не за бабушек. Особенно при недостатке освещения или когда хотят грубо польстить. Я жалуюсь Люсе, что мои книги не печатают.

— А ты напиши про мою жизнь, — советует она.

— В Книгу рекордов Гиннесса? Если роман — никто не поверит.

Моя школьная подруга Люся, в девичестве Кузьмина, была замужем пять раз. Не два — хорошо, что жизнь устроилась; не три — право, подозрительно; не четыре — экая спортсменка. А пять! И, смею вас уверить, Люся — не побрякушка легкомысленная, а женщина целомудренная, строгих правил. Единственное объяснение брачных приключений моей подруги — ошибки в работе небесной канцелярии. Там, видимо, перепутали какие-то документы, и пришлось Люсе отдуваться за пятерых.

— Только не пиши про разводы, алименты и дележ имущества, — говорит она как о решенном деле. — Этого добра у всех хватает. И без описаний природы!

— Чем тебе природа не угодила?

— Зло берет, — возмущается Люся, — страницы на три разведут про осень, как листочки кружат и падают, а герои еще даже не поцеловались. Психологией тоже не увлекайся, от нее в сон клонит. Гони одни факты и разговоры.

— Диалоги? — уточняю я.

— Да. Про нос напишешь? — вздыхает она. — Тогда талию и бюст тоже отрази. Помнишь, какая у меня была талия? Меньше, чем у Людмилы Гурченко.

По трем приметам: большому носу, высокой груди и тонкой талии — вы бы легко опознали Люсю в начале семидесятых. Откуда гены грузинско-абиссинской носатости занесло в орловскую деревеньку хрустально русским Люсиным родителям — совершенно неясно. Но факт был на лице, и относилась к нему Люся с покорностью: «Всю жизнь мне с косыми общаться. Уставятся на мой нос, а у самих глаза съезжаются к переносице — ни дать ни взять косые».

Но! Если у девушки крупный нос — картошкой или полубубликом — соседствует с маленькими глазками, ей дорога или в старые девы, или на стол к хирургу. А если эта громадина разделяет большие выразительные глаза, ничего фатального. Люсины глаза — зеркало не ее души, а вашей. Весело вам — они смеются, горе, у вас — они печалятся. А ведь нет ничего приятнее, чем разделить радость с хорошим человеком или переложить на него свои проблемы.

Выдающийся бюст был, мне кажется, у Люси всегда. Может, она и родилась сразу с молочными железами рекордсменки вскармливания? Во всяком случае, я помню, что еще в младших классах, когда у нас, ее подружек, грудная клетка была равноплоска спереди и сзади, Люся уже носила предметы женского туалета. На уроках физкультуры Люсина грудь двумя лампочками, прикрученными к стене, выступала из хлопчатобумажного строя костлявых подростков. Со временем этот недостаток плавно перешел в большое женское достоинство. Тем более, что высокая грудь у Люси располагалась не в пяти сантиметрах над пупком, как это часто бывает у бюстообильных женщин, а на расстоянии достаточном, чтобы увидеть и оценить осиную талию. Более никаких особенностей в Люсином облике не было. Рост средний, волосы русые, немного вьющиеся. Училась она между «хорошо» и «удовлетворительно», ближе к «удовлетворительно». И если бы тогда, двадцать с лишним лет назад, кто-нибудь сказал нам, что ее ждут невероятные приключения и пять мужей, Люся была бы первой, кто покрутил пальцем у виска — с ума ты сошел, предсказатель.

ШАПКА, ИЛИ МУЖ НОМЕР ОДИН

Мечтательностью или болезненным честолюбием Люся никогда не отличалась. Единственной ее романтической слабостью было желание стать артисткой. Безо всяких на го оснований, добавлю. Драматических талантов у нее никогда не наблюдалось, но и каких-либо других к окончанию школы не обнаружилось.

В театральный институт Люся провалилась на первом же туре. Как на грех, она подхватила перед экзаменом насморк, и ее без того нехрупкий носик покраснел и раздулся, в нем накрепко застревали все согласные звуки и искажались гласные.

Могу себе представить членов приемной комиссии, перед которыми Люся совершенно серьезно, старательно и проникновенно читала монолог Катерины из пьесы Островского «Гроза».

«Подему дюди не дедают?» — гнусавила Люся.

Народные и заслуженные артисты дослушали ее до конца. Потешались, конечно. И потом неделикатно заявили, что в этом году на комедийные амплуа набора нет.

Люся устроилась работать младшим диспетчером на большую автобусную станцию в районе Измайлово. И поступила на вечерние подготовительные курсы в строительный институт. Ее родители, отец-монтажник, мать-бухгалтер, состояли в какой-то загадочной организации, которая направляла наших рабочих за рубеж. Для простого обывателя это было равносильно членству в отряде космонавтов.

Люсин отец в подпитии хвастался, что его анкета чиста, как слеза ребенка. И он очень боялся, как бы Люся не выскочила замуж за иностранца или даже просто не завела знакомство с каким-нибудь шоколадным негром. Эти страхи Люсе внушили еще в колыбели, а она была девочка послушная, поэтому всю жизнь немела и каменела при общении с иностранцами. И смотрела на них с затаенным ужасом: вот сейчас ее будут принуждать или родину продать, или броситься в кромешный буржуазный разврат.

В описываемое время Люсины родители строили что-то в братской Монголии. И именно оттуда прислали ей отличную ондатровую шапку. Тогда только начиналась мода — носить женщинам мужские шапки-ушанки. Кроме того, ондатровые или пыжиковые головные уборы были своего рода символом, отличавшим управляющий класс от управляемого, гревшего макушки кроличьими треухами. Шапкой Люся очень дорожила. У нее было еще добротное зимнее пальто с капюшоном, отороченным мехом лисицы.

Именно так она и была одета, когда возвращалась как-то поздней ночью с вечеринки домой. Почти все сиденья в вагоне метро были заняты — прощальный скребок с перронов. Старые поезда оборудовались пружинисто-мягкими сиденьями — настоящими диванами, обитыми кожзаменителем. Как и ныне, с вагонами метро периодически что-то происходило — они начинали трястись, а пассажиры подпрыгивать на своих местах. Только теперь мы приземляемся во время скачков на жесткую поверхность скамьи, а прежде резонансно покачивались на пружинах — в зависимости от законов физики и массы собственного тела.

Неполадки с подвижным составом случились и в тот раз, когда Люся ехала домой. Она наблюдала, как забавной волной — просто детский аттракцион — пассажиры подпрыгивали на своих местах. Неожиданно погас свет. Скачки продолжались в темноте. В момент, когда амплитуда достигла высшей точки, с Люси сорвали шапку. Через секунду включился свет, и поезд перестал сотрясаться.

Казалось, ничто не изменилось, все сидели на тех же местах. Поезд мчался. Но шапки не было. На Люсе не было — ондатровое сокровище красовалось на голове парня, который сидел рядом и весьма правдоподобно притворялся спящим.

Люся задохнулась от возмущения, издав звук, похожий на легкий храп. Парень по-прежнему «дремал», даже веки у него не дрожали. Поезд остановился, в вагон вошли новые пассажиры. Еще два перегона Люся лихорадочно думала, что ей делать. Заяви она сейчас вслух, что этот парень ее обворовал, — ведь никто не поверит, скажут: видели шапку на молодом человеке, а она — авантюристка, к людям пристает. Люся вспомнила советы женщин на работе: пришей к шапке резинку. Хороша бы она была в ушанке и с резиночной под подбородком. Теткам что — у них шапки-шарики из песцовых хвостов, такую бы этот подлец не стащил. Не красоваться же ему с дамским ежиком на голове.

— Следующая станция — «Комсомольская», — бодро объявил динамик.

Люся представила, что вот сейчас она выйдет, поплетется домой, а ворюга останется с ее замечательной шапкой. И она ничего не может сделать? Вот так просто и уйдет?

Решение пришло в последнюю минуту. Обдумывай Люся операцию заранее, планируй каждый шаг, наверное, ничего бы не вышло. Но тут она действовала экспромтом и молниеносно. Радио уже предупредило, что двери закрываются, когда Люся вскочила и с криком: «Так будет справедливее!» — сорвала с вора свою шапку и бросилась к выходу.

Парень очнулся и рванул за ней. Но не успел: двери захлопнулись прямо перед его носом — как в кино, когда хороший герой убегает от плохих преследователей.

Ловко обрубив «хвост», Люся сделала ручкой перекошенному лицу ворюги и направилась к эскалатору. Надеть шапку она почему-то побоялась и прижимала ее к груди.

Настроение у Люси было преотличное. Так случается: потеряешь дома десять рублей (в старом исчислении), ищешь, ищешь — и вдруг находишь. Ничего не убавилось, не прибавилось, а на душе радостно.

Уже у выхода на улицу ее кто-то тронул за плечо:

— Девушка, у вас шапка упала в капюшон. Осторожно, потеряете.

По инерции все еще победно улыбаясь, Люся закинула руку за спину и выудила из капюшона шапку. Свою. Точно такую же, как та, что она сорвала с парня.

Утром в диспетчерской после Люсиного рассказа о происшедшем народ отчаянно веселился. Водители задерживали отправление автобусов, выхватывали друг у друга путевые листы с криком: «Так будет справедливее!»

— Вам смешно, — вздыхала Люся, — а я девушка честная, мне чужого не надо. Лучше бы совет дали, как этого парня найти.

Но советы сводились к тому, как приодеться открытым Люсей способом. Прямо сценарий разработали: кто вагон раскачивает, кто свет отключает.

— Люся, следующий этап — шарфик. Для тренировки, отработки метода. Потом и за шубку можно приниматься.

— С сапогами будут сложности. Как за две секунды справедливо стянуть сапоги?

Наконец одна добрая душа посоветовала Люсе дать объявление в газету.

Текст составляла я. Каталась по дивану и придумывала один смешнее другого. Но Люсе уже надоело потешать народ своим грехопадением, и она призвала меня к порядку.

— Все равно не напечатают, — уверяла я подружку.

Но ведь напечатали! В те времена частные объявления появлялись только в одной газете — рекламном приложении к «Московской правде». Заметьте, никаких сомнительных предложений о массажах или призывов к знакомству. Только сдам-сниму квартиру и пропала собака. Очередь нужно было занимать с семи утра, хотя редакция открывалась в десять. Люся отпросилась с работы и честно промерзла три часа на улице, пока страждущих не стали запускать в маленькую комнату.

Когда Люся протянула в окошко листок, на котором значилось: «Молодого человека, у которого при странных обстоятельствах пропала шапка, просят позвонить по телефону…», на нее посмотрели как на шпионку, назначающую встречу связнику. Пришлось рассказать о своем несчастье. Сначала девушке-приемщице (слушали еще два десятка человек), потом ее начальнику (и группе его товарищей).

Поэтому я не удивлюсь, если вы уже слышали эту историю, передающуюся из уст в уста и переносящуюся на колесах междугородних автобусов. Но продолжения наверняка не знаете.

Объявление опубликовали. В день выхода газеты Люся, уходя на работу, строго наказала бабушке:

— Когда позвонит этот парень, чью шапку я утащила, дай наш адрес и попроси прийти после семи.

О бабушке Ане, в миру Бабане, надо сказать особо. Ее выписали Люсины родители, уезжая, за границу. Бабаня всю жизнь прожила в глухой — сто верст до ближайшего асфальта — деревушке. Она была очень симпатичной, чистой и тихой старушкой. Люся сводила бабушку в парикмахерскую, где Бабане отрезали седую косицу и закудрявили химическую завивку. Дома Люся развела в тазике синие чернила и уговорила новоиспеченную горожанку «для благородности» ополоснуть волосы в этом растворе. Затем Люся перекроила несколько старых юбок, купила бабушке белые, от пионерской формы, блузки, спорола с них погончики, желтые металлические пуговицы заменила перламутровыми. Под воротник она цепляла бабушке пластмассовую камею. Бабаня, правда, все норовила носить камею на месте ордена или медали.

Словом, пока Бабаня не раскрывала рта, она выглядела как старомосковский гимназический реликт. Единственным, к чему старушка не могла привыкнуть в столичной жизни, был телефон. Когда раздавался звонок, она пугалась, потом медленно поднимала трубку и… молчала. На том конце народ надрывался вопросами, чуя по сопению чье-то присутствие, но Бабаня была — могила.

— Ты что, по телефону никогда не говорила? — удивлялась Люся.

— Так нет, чего же, — неопределенно мямлила Бабаня.

— Ладно, — успокаивала бабку внучка, — давай стирать разницу между городом и деревней. Запомни: отвечаешь «да» или «алло», а дальше тебе будет все понятно. Очень просто! Если меня нет, спроси, что передать.

Бабаня переборола себя и стала резко выкрикивать, подняв трубку:

— Что передать?!

— Да не спеши ты, — уговаривала ее Люся. — Сначала «алло», потом «здравствуйте», а затем уж основной текст.

— Здравствуйте! Квартира! — выпаливала Бабаня.

Или еще:

— Здравствуйте! Москва!

А однажды она заявила Люсиному главному диспетчеру:

— Здравствуйте! Третий этаж!

— Какой? — не понял тот.

— Третий! Что передать?

К тому времени, когда Люся нечаянно украла шапку, Бабаня уже несколько освоилась с телефоном, но все равно его не любила. Люся пригрозила:

— Если будешь отвечать не по листочку, что я тебе написала, меня посадят за воровство.

Вечером, после работы Люся заскочила в кондитерский и купила торт — подсластить покаяние перед потерпевшим.

Только Бабаня открыла дверь, Люся сразу спросила:

— Пришел?

— Сидит на диване. Курит. Пьянь.

— Тише ты, — зашептала Люся. — Почему пьянь?

— Руки трясутся. Пиво просил.

«Да бог с ним, — подумала Люся, — лишь бы ворованное отдать». Но было досадно: так искала, а он — алкоголик.

Когда Люся вошла в комнату, с дивана поднялся невысокий мужичонка: испитое лицо, дрожащие суетливые руки. Одет плохо — грязно, мято. И пахло от него перегаром, табаком и тем, что витает в тамбурах старых пригородных электричек.

— Я очень рада, что вы нашлись, — сразу начала оправдываться Люся. — Так нелепо все получилось. Я сейчас все объясню. Когда погас свет в вагоне, вы помните. Хотя нет, вы же дремали. Так вот, моя шапка упала в капюшон.

Люся говорила, рассматривая потерпевшего, и он никак не походил на то, что ей запомнилось. Собственно, ей ничего не запомнилось. Тогда в метро она видела только профиль, да еще так нервничала, что не сообразила выделить особые приметы. Когда же дверь перед парнем захлопнулась, то его лицо пришлось прямо на стык дверей. Но ростом он был выше, определенно выше.

Люся несколько сбавила темп оправдательного монолога, потом вообще замолчала, задумалась. В это время раздался звонок в дверь. Она пошла открывать.

На пороге стоял парень лет двадцати. Он оглядел Люсю с ног до головы и так мерзко ухмыльнулся, словно она была воровкой со стажем, а не случайно оступившейся. «Нахал», — подумала Люся и спросила:

— Вам кого?

Нахал перегнал в уголок рта спичку, которую жевал, и процедил:

— Шапка у тебя?

По комплекции и росту этот визитер походил на потерпевшего.

— Проходите, — сказала Люся.

В комнате она спросила новенького:

— Вы меня помните? Правда, вы спали…

— Когда это я с тобой спал? — оскалился тот. Люся обиделась:

— Я, конечно, виновата, но, пожалуйста, без пошлостей. Тем более, что есть еще один претендент, а я вас… или его… не запомнила.

— Какой еще претендент? Гони шапку! — грубо бросил нахал.

— Извините, — вежливо сказал алкоголик, — я первый пришел.

— Да хоть нулевой. Ты свое получила? — ухмыльнулся спичкожеватель. — Отдавай чужое.

— Подождите, — Люся поджала губы, — сейчас разберемся.

Сейчас не получилось, снова раздался звонок в дверь. Люся бросилась в прихожую: юный очкарик в куцей куртенке.

— Прошу прощения, я по объявлению насчет пропавшей шапки.

— Бабаня!!! — заорала Люся, не отрывая взгляда от новенького.

— Чего? — выглянула из кухни старушка.

— Ты мне ничего не сказала! Сколько человек звонило?

— А я считала? Целый день: трень-брень.

— Проходите, — затравленно пробормотала Люся очкарику.

Он вошел и устроился на диване рядом с алкоголиком. Люся стояла перед ними и лихорадочно соображала, что же делать. Нужно проводить дознание.

— При каких обстоятельствах пропала ваша шапка? — спросила она первого.

Тот не успел ответить, как грубо вмешался нахал:

— Слушай, дева, если мы здесь будем выслушивать обстоятельства твоего промысла, времени не хватит. Оно у меня казенное. Клиент ждет.

— Какой клиент? — не поняла Люся.

— Твой.

— А, в том смысле, что я у вас… Нет, понимаете, это произошло нечаянно…

— Да не интересует меня твоя заблудшая душа, — опять перебил нахал. — Давай шапку!

— Какая у вас была шапка: цвет, мех? — разозлилась Люся.

— Ну, ондатровая, рыжая.

— Верно, — воодушевилась Люся. — А все-таки: при каких обстоятельствах она пропала?

— Хочешь, чтобы я рассказал? — ухмыльнулся парень.

— Конечно.

— Ты привела клиента домой, он был здорово под градусом и забыл шапку.

— Что?! — не поняла Люся. — Я вас сюда привела?

— Да не меня, шефа. Он внизу в машине ждет. Нечего время тянуть и спектакли устраивать. Не таких артисток видали.

До Люси наконец дошло, за кого ее принимают. Сначала она задохнулась от возмущения, потом гордо задрала свой орлиный носик и процедила:

— Ошибаетесь. Таких — не видали. Мне с вами говорить не о чем. Это не ваша и не шефа шапка. До свидания. Прошу вас уйти, мне еще с товарищами разобраться надо.

— Чай пить-то будете? — вошла с вопросом Бабаня.

— Нет, — ответила Люся.

— Да, — вставил алкаш.

— С удовольствием, — поддакнул очкарик.

— Ну ладно, — смирилась Люся, — только этот, — она ткнула пальцем в нахала, — пусть уходит. Это точно не его шапка.

Бабаня, Люся, алкоголик и очкарик выстроились боевой линией и оттерли парня в прихожую.

— Да ну вас! — махнул он рукой. — Связываться с чокнутыми. Пусть сам разбирается.

Гости с удовольствием набросились на Люсин торт, особенно усердствовал юный очкарик. Пока Люся разливала чай, она думала о том, что будет тактически неверно раскрыть историю своего падения самой. Надо грамотно провести допрос.

— Какая у вас была шапка? — спросила она алкаша.

— Ондатровая, рыжая.

— А где вы ее потеряли?

— В метро.

«Это они уже знают, не подходит», — подумала Люся и попросила:

— Расскажите, как все было.

— Я заснул.

— А дальше?

— Дальше не помню.

— Что же вы так? — расстроилась Люся.

В дверь снова позвонили. Люся со вздохом поплелась открывать. Прибыли гражданин преклонных лет, по всей вероятности развратник-шеф, и какой-то молодой человек.

— Вы по объявлению? — быстро спросила Люся того, что помоложе.

Он кивнул.

— Проходите. А вы, наверное, тот самый клиент, который присылал сюда своего адъютанта?

— Совершенно верно, шофера.

— Послушайте, вы же видите, что это совсем другая квартира и я вовсе не та самая… Вы просто теряете время.

— Все-таки позвольте, — бесцеремонно протиснулся в прихожую греховодник.

В комнате он принялся озираться по углам, очевидно пытаясь что-нибудь вспомнить, но, судя по лицу, это ему не удалось, и он решительно занял место на диване. Новенький парень встал у окна.

— Совершенно не понимаю, зачем вы пришли, — сказала Люся шефу. — Шапка не ваша, и вам я ее не отдам. Это начальник того нахала, — пояснила она присутствующим.

— Я посижу, — упрямо сказал шеф. Люся пожала плечами и спросила алкоголика:

— Значит, вы больше ничего не помните? А станция метро какая?

Алкаш беспомощно сморщился и отрицательно покачал головой.

— Какая станция? — спросила Люся очкарика.

— Не помню, не здешний, из Воронежу я, — ответил тот и потянулся за последним куском торта.

— А на вас были тогда очки?

— Нет, кажется, не было, — ответил он, жуя.

— Размер уточните, — посоветовал шеф.

— Что? — переспросила Люся.

— Размер шапки. У меня — пятьдесят восьмой.

— А у вас? — спросила Люся алкоголика.

— Не знаю.

Очкарик тоже не знал своих параметров, а данные шефа принимать во внимание не следовало.

Парень, который стоял у окна, участия в разговоре не принимал. Он только улыбался и, казалось, наслаждался всем этим представлением.

— Мы в тупике, — констатировала Люся. — Может, бросите жребий?

— Только без этого. — Очкарик кивнул в сторону шефа и громко потянул чай из чашки.

— Минуточку! — засуетился старый развратник. — Насколько я информирован, у девушки есть чужая шапка. Истинного владельца установить не удается.

— Но уж это точно не ты. — Алкаш заискивающе покосился на Люсю, словно прося оценить комплимент.

Шеф в свою очередь принялся внимательно рассматривать пьяницу и в конце концов строго потребовал:

— Ну-ка, дай свой паспорт!

Алкаш безропотно вытащил из кармана потрепанную книжицу.

— Так, так, — пробормотал шеф, листая ее. — А что, если мы сейчас позвоним куда следует и выясним, где ты провел ночь? В вытрезвителе, верно? Шапку какую там оставил, кроличью? Говори честно, у меня в машине есть бутылка «Столичной». Если не соврешь — твоя.

— Да я думал, раз ничья, — заюлил алкаш.

— Вам все понятно? — спросил шеф Люсю и повернулся к очкарику: — Теперь вы, молодой человек. Значит, Москвы вы не знаете. Ну а в каком часу у вас пропала шапка?

— Вечером.

— Точнее, — попросила Люся.

— Около семи.

— Как не стыдно! — возмутилась хозяйка. — Зачем вы пришли?

— Но я правда потерял шапку! Вязаную, сунул в карман, а она выпала где-то.

— И это вы называете «при странных обстоятельствах»? — попенял шеф.

— Да уж, по странности с вами никто не сравнится, — огрызнулся очкарик. — Между прочим, просили прийти молодого человека.

А вы-то?

— Подведем итоги, — объявил шеф, не обращая внимания на выпад. — Девушка, никто из здесь присутствующих владельцем найденной шапки не является. И вероятность, что вы его найдете, ничтожна. Я вам предлагаю разумный выход из положения. Вы потратили свое время, деньги на объявление, торт. Сделаем так: вы отдаете шапку мне, я плачу за нее тридцать рублей. Это почти вдвое больше, чем она стоит на базе, и расходимся с миром.

— А мне бутылку! — напомнил алкаш.

— Молодой человек, — шеф кивнул на очкарика, — у вас неплохо подкрепился, так что ни у кого обид не будет.

— Никаких сделок я совершать не буду, — отрезала Люся, — и шапку вам не отдам.

Она вдруг сообразила, что истинный потерпевший может обнаружиться только завтра или послезавтра. А если она отдаст им шапку, даже по жребию, что делать потом? Своей жертвовать? Вместо двух ушанок ни одной!

— Уходите, господа хорошие, — попросила она.

Никто не тронулся с места.

— А чего мне бутылка только? — спросил вдруг алкоголик.

Он, видно, сообразил, что за шапку может получить больше, чем одну поллитровку.

— Я все-таки шапку потерял, — буркнул очкарик, — а эта не ваша.

На лице шефа тоже проступила агрессивная решительность.

«Драться будут, — испугалась Люся. — Еще этот у окна, здоровый такой». Она оглянулась. Парень усмехался, переводя взгляд с нее на диван, где сидели претенденты.

— У меня сосед милиционер, — соврала Люся.

— Девушка, отдайте шапку по-хорошему, — поднялся шеф.

— Разыгрываем так разыгрываем. — Алкаш тоже встал.

— Я в Воронеж специально не поехал, задержался, — присоединился к ним очкарик.

Четверо злых мужиков в квартире, против нее и Бабани. Тут не только чужую шапку отберут, а и своих вещей недосчитаешься. Или костей…

Люся сочиняла на ходу:

— Мне сосед-милиционер посоветовал, если объявление не поможет, сдать шапку в милицию. Я уже и заявление написала.

— И что вы там написали? — спросил парень у окна.

Все развернулись к нему.

— Как с мирно спавшего человека сорвали шапку на станции метро «Комсомольская»? — улыбался молодой человек.

— Во дает! — изумился алкаш.

— Воровка, — хмыкнул шеф.

— Наводчица, — вставил очкарик.

Люся и истинный потерпевший их не слушали.

— Я даже сначала не понял, что вы там закричали. Мне потом люди объяснили, вроде о какой-то справедливости. Ничего себе справедливость! Мне эту шапку на Севере подарили. Я служил под Мурманском. Наш старшина шил эти шапки офицерам, ну и на продажу.

Внутри, кстати, тряпочка пришита с надписью: «Другу Володьке на голову и на память».

— Она совсем истерлась, — пробормотала Люся. И потом вдруг добавила: — Вам торта не досталось…

Володька стал Люсиным мужем номер один. Не сразу, конечно, но после довольно скоротечного периода ухаживания. И увез ее в город Калугу. Люсиным родителям ее брак был не по душе. Но через год, когда родился Димка, они смирились.

Я ВАМ ПИШУ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ДВА

ВКалуге Люся прожила четыре года. Последний — практически в разводе с Володь-кой. Его, кстати, никто иначе и не называл, только уничижительной формой имени. Возможно, они бы и не расстались никогда, если бы Володька не пил. У многих ведь бывает: пожар влюбленности плавно переходит в годы спокойного тления, мирного сосуществования, совместного воспитания детей и разумного накопительства.

Володька был хорошим парнем. И все. Хороший парень — и точка. Ни особых талантов, ни увлечений, ни чудинки, ни смешинки — ну просто ничего. Хозяин он был посредственный, то есть не тянул добычу в дом, не рвался благоустраивать квартиру или заводить дачу.

Я, по молодости максималистка и любительница хлестких определений, называла его бескрылым вегетарианцем. Почему-то вкладывала значение: серый, приземленный, травоядный.

Но когда Володька выпивал, он впадал в патетически воодушевленное настроение, чувствовал себя героем, все могущим и все умеющим, широкой натурой и отчаянным смельчаком. По сути же, он превращался в хвастуна и болтуна, возбужденного своими несуществующими подвигами и бредовыми планами Подвиг в прошлом у него был только один — потеря и находка шапки, а заодно и жены Каждый раз, хмелея, он вспоминал эту историю. Ее наизусть знали старые собутыльники а новые активно просвещались. Трезвый, он обещал жене больше не рассказывать о ее не чаянном воровстве, но, как только выпивал снова заводил единственную пластинку.

Люся злилась, пыталась отвадить его от водки. Ничего у нее не выходило. Да и просто ли вытащить человека из блаженного мира грез на пыльные улицы будничных обязанностей? Как последнее средство, Люся выгнала Володьку на житье к свекрови, чтобы одумался. На момент нового витка в жизни Люси он одумывался уже полгода.

Однажды вечером после работы Люся вытащила из почтового ящика вместе с газетой четыре письма. «Ух ты!» — удивилась она и подумала об ошибке. Кроме родителей, которые в то время работали на стройках дружественного Египта, ей никто не писал. Правда, еще Бабаня присылала четыре раза в год открытки — на Восьмое марта, майские, октябрьские, Новый год — с пожеланиями здоровья, счастья и чистого неба.

Но все письма были предназначены ей: Люся успела, поднимаясь в квартиру, рассмотреть свое имя на конвертах. Обратные адреса ей ровным счетом ничего не говорили. Заинтригованная, она быстро покормила Димку ужином и отправила к Хрюше и Степаше за вечерним мультиком.

— А сегодня только тетя Валя, — пожаловался сын из комнаты.

— Давай, давай смотри! — крикнула ему Люся и распечатала первое письмо.

«Здравствуйте, дорогая Люда (хотя вы, наверное, не Люда, имя свое изменили, что естественно). Я решил написать вам, потому что очень хорошо понимаю ваши чувства и настроения».

Люся, уже двадцать с лишним лет по паспорту Людмила, в свою очередь ничего не понимала. Она перевернула листок и прочла подпись: «Николай Клычков, город Североморск». Где находится Североморск, Люся представляла себе смутно, никакого Клычкова она не знала.

«Чтобы вам стало ясно, что это не просто слова, — читала она дальше, — несколько слов о себе. Пять лет назад после неудачного прыжка через небольшую лужу у меня была травма — трещина голени. Гипс наложили плохо, ногу сдавили, началась гангрена, и в итоге ампутация — до середины икры. Пока лежал, заболел пневмонией, потом аллергическая реакция на антибиотики. Словом, вернулся с того света Вот вам наша медицина. Но я не о ней».

«О ней» Люся немного знала — работала в регистратуре детской поликлиники. «Ничего себе залечили», — посочувствовала она.

«Сколько было пережито бед и разочарований, — писал инвалид Коля, — не перескажешь Но главное — я не отчаивался, хотя мысли, которые посещают вас, ко мне тоже приходили»

«Откуда ему знать мои мысли?» — удивилась Люся. Она дочитала до конца — пожелания найти себе увлечение, например чеканка по металлу, и предложения выслать литератру и рекомендации, если ее, Люсю, это занятие заинтересует, — и так ничего и не поняла. Выстукивание по железкам было так же далеко от Люсиных интересов, как и вырезание поплавков, которое предлагалось в качестве альтернативного средства.

Она открыла второе письмо, подписанное неразборчиво.

«Людка! Брось хандрить и держи хвост пистолетом! Вспомни еврея из старого анекдота: приходит он к раввину, жалуется, что, мол, сил нет жить, теснота, тот советует — заведи козу; завел — совсем стало невмоготу; снова приходит к раввину, а он ему — убери козу; убрал — и сразу полегчало. Так что, голуба, заведи козу или, еще лучше, выйди замуж за еврея. Тогда никакой хандры не будет — это точно. Привет!»

Замужем Люся уже была. Правда, не за евреем, а за слесарем. А сейчас она пребывала в состоянии легкой и тайной влюбленности в завполиклиникой Евгения Федоровича.

В третьем письме от неведомой Тани Рудиной из Чебоксар речь как раз шла о любви.

«Призвание женщины, — писала она, — в высоком чувстве обожания любимого. Вы растворяетесь, вся до остатка, в нем, в единственном. Вас уже нет. Вы — это он, а он — это вы».

Люся в Евгении Федоровиче никак не растворялась, он даже не знал, что может быть этакой щелочью для Люсиных клеток. Просто он был веселый, шумный, пить умел не дурея, не то что Володька.

«Чтобы испытать высшее наслаждение, — учила Таня из Чебоксар, — нужно полностью отдаться своему чувству. Пусть оно несет вас, как морские волны, куда-то в синюю даль. Закрыв глаза, смело отдайтесь воле стихии».

— А потом о камешки — шмяк, — пробормотала Люся.

«Я желаю вам счастья, — заканчивала влюбленная Таня. — Желаю стать вселенной с единственным солнцем — вашим избранником!»

— И тебе того же, — сказала Люся и принялась за последнее письмо.

Оно запутало ее более всего. Кандидат физико-математических наук В.М. Кобень из Москвы на трех страницах тесного машинописного текста сначала излагал роль самоубийств в истории человечества, затем описывал несколько способов, наиболее безболезненных, с его точки зрения, как проститься с этим самым человечеством. Он давал список лекарств, «которые можно принять на ночь», и их дозы, нарисовал чертеж, как вязать веревку, чтобы наверняка повеситься. В конце кандидат признавался, что все эти исследования проводил во время приступов суицидальности, подобных Люсиному, но они, как правило, проходили во время научного поиска.

Это письмо нагнало на Люсю страху, и она легла спать с Димкой. «Где же эти идиоты взяли мой адрес?» — терзалась она.

На следующий день Люся взяла письма на работу, чтобы показать подружке Валентине и посоветоваться. Но так и не вытащила конверты из сумки — неловко было признаться, что ей ни с того ни с сего пишут какие-то умалишенные.

Вечером ее ждали еще семь писем. Сжав руку хныкающего Димки, она с опаской вошла в квартиру и проверила имущество. Если знают адрес, то и влезть могут! Люся чувствовала себя мышью, которую накрыли стеклянной банкой.

Два письма были от мужиков, желавших завести с ней амурные отношения. Один настойчиво подчеркивал серьезность намерений, другой — предупреждал об их невозможности. И оба просили прислать фото, измерить рост, бюст, талию.

— Фигу вам! — заявила Люся и показала кукиш холодильнику.

Следующее письмо прислал ветеран из Омска. Языком выступления на пионерской линейке он рассказывал о своем участии в войне и в восстановлении народного хозяйства. Ветеран стыдил Люсю непонятно за что и призывал читать писателя Николая Островского, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

У Люси навернулись слезы. Не оттого, что свои двадцать два она считала бесцельно прожитыми, а от недоумения и обиды: за что на нее навалились?

Еще одно письмо было от студента философского факультета МГУ. О смысле жизни, как он трактуется великими умами прошлого и понимается в примитивно-бытовом восприятии. Люся смысла жизни никогда не искала. Своей она была недовольна, но не настолько, чтобы с ней покончить. А корреспонденты настойчиво уличали Люсю в желании свести с ней, с жизнью, счеты.

«Отбросьте хмурое настроение, — уговаривала добрая душа из Крыма, — радуйтесь каждому прожитому дню, весне и осени, солнцу и снегу. Вы — часть мироздания и не вправе распоряжаться данным вам свыше».

Примерно об этом же, но с упоминанием Бога через слово писали члены какой-то секты и предлагали вступить в их ряды.

Восьмиклассница из Ленинграда что-то, видно, перепутала и на двух листах в клетку убеждала Люсю, что надо жить, чтобы есть, а не есть, чтобы жить. И для этого, мол, мужества требуется больше.

Как всякий здоровый человек, поесть Люся любила, но без мужества, а чтобы вкусно было.

Письма продолжали приходить. Каждый день Люся брела к почтовому ящику как на заклание, надеясь, что ее помилуют, перестанут писать. Но не тут-то было! В неурожайный день она вынимала конвертов пять, а когда корреспонденты подналегали, то и полтора десятка. И чем больше они уговаривали ее радоваться жизни, тем тоскливее Люсе становилось.

В один из дней она получила большой конверт из коричневой бандерольной бумаги. Участливый психолог-любитель делился теорией собственного изготовления, которая с успехом заменяла все системы аутотренинга и помогала воспитать волю вдали от врачей-психиатров.

«Давно ты, видать, у них не был», — подумала Люся и принялась читать.

В школьной тетради помещался первый лечебный курс, рассчитанный на месяц. Упражнения были расписаны по дням и часам, характер их зависел от индивидуальных особенностей практикующего. Вначале требовалось уяснить себе, что более всего противно слышать: скрип двери, свист мокрого пальца по стеклу, писк радиоприемника. Особо рекомендовалось царапать вилкой по дну сковородки — три раза в день по полчаса. Кроме того, советовалось по двадцать минут перед зеркалом обзывать себя последними словами, гусиным перышком вызывать рвоту и усилием воли ее подавлять, внимательно читать все надписи в общественных туалетах.

От проклятых писем Люся худела и дурнела лицом. Она стала грустной, невнимательной и рассеянной на работе. На улице озиралась, на прохожих смотрела с подозрением: не этот ли ей пишет. Поймала себя как-то на мысли, что сочиняет самой себе письмо от Евгения Федоровича.

Подруга Валентина решила, что Люся затосковала без мужика. Она-то и подговорила супруга явиться с мировой.

Володька, почти трезвый, забрал сына из детского сада. Димка по дороге спросил:

— Папа, сегодня ты письма читать будешь?

— Какие письма, сынок?

— Из ящика. Мама каждый день получает. Во сколько!

Когда Люся пришла домой, сизый от гнева Володька читал второе письмо. В каждой партии было несколько посланий от «женихов, как Люся называла претендентов на ее руку, точнее, тело. Эти письма, да еще от самых бесстыдников, очевидно, Володьке и попались. Глядя на Люсю, бывший муж не находил от возмущения слов и только хрипел:

— Шлюха! Ну, шлюха деловая!

— Да успокойся ты. — Люся устало махнула рукой.

— Значит, ты теперь это? Деловая? Этим занимаешься? Не ожидал.

Володька схватил стопку писем:

— Клиентов выписываешь? Свербит? — Он бросил взгляд на один из конвертов и ахнул: — И бабы! Извращенка!

— И деды! — огрызнулась Люся. — Знал бы ты…

— Знаю, знаю, — угрожающе поднялся Володька. — Я тебя, гадину, убью!

— Убьешь? — закричала Люся. — Давай убивай, а то они меня все уговаривают руки на себя наложить, а я, видишь, живу.

Она распахнула кухонный шкаф, где лежали послания, и стала их пачками швырять в Володьку:

— Сволочи! Подлецы! Петельки мне рисуют! Любви отдаться зовут! Смысл жизни! Чтоб вы подохли со своим смыслом! Подавитесь своими советами!

Истерика у Люси прошла быстро. Накричавшись и наплакавшись, она все рассказала Володьке.

— Так разобраться надо, — сказал он обескураженно.

— Как разобраться-то?

— Перечитать все, сопоставить.

— Нет, — Люся испуганно затрясла головой, — не могу я их больше читать, лучше вилкой по сковородке.

— Чего? — испугался Володька.

— Да так, писал тут один, как характер закалять.

Оттого что выплакалась, а главное — поделилась своим несчастьем, Люся повеселела. Она с удовольствием посмотрела с сыном «Спокойной ночи, малыши», а потом одна — «Кинопанораму».

Володька читал письма на кухне. Временами хохотал, иногда ругался. Один раз прибежал в комнату и сказал, что, если попадется письмо «жениха» из ближайшего района, он поедет к нему с ребятами ломать ноги и другие конечности. Было уже за полночь, когда он позвал Люсю.

— Все. Я понял.

— Что понял?

— Смотри, вот здесь: «как вы писали в своем письме в газету…» — и тут: «я тоже думала написать в газету, и ваше письмо моими словами…» и так далее. Ты что, писала в газету?

— Я? В жизни даже по заявкам на радио не писала.

— А могла бы. Когда меня в прошлом году на переподготовку призывали. Песню передать.

— Ладно тебе, вспомнил. Кто же это мне удружил?

— Надо выяснить, какая газета, найти письмо, сличить почерки.

— Ну, ты прямо Штирлиц, — похвалила его Люся.

Впервые за много дней кошмар стал немного рассеиваться. Да и переживать его вдвоем было легче. Володька тут же учуял перемену в настроении Люси. И решил закрепить успех.

— К матери через весь город не потащусь, заночую у тебя, — объявил он.

Газеты просматривали в городской библиотеке. Вычислили: раз пишут со всех долей и весей — значит, центральная, дата — за неделю от первого письма. Дело шло медленно. Они часто задерживались на какой-нибудь статье, изучали, их культурный уровень резко повысился. Люся на работе пересказывала: «В „Известиях“ писали… в „Комсомолке“ была заметка…»

Письмо нашел Володька. Оно было подписано «Людмила К., город Калуга» и ведало о жестокости и эгоизме окружающих, их неспособности понять чужие проблемы и равнодушии. Глубоко разочарованная Людмила К. не видела иного выхода, как покончить с этой мучительной жизнью.

Непонятным оставалось, почему эта отчаявшаяся особа взяла Люсин адрес, о котором было сказано, что он находится в редакции.

— Не дрейфь, разберемся, — успокоил Володька жену.

Он переживал второй звездный час, даже про ворованную шапку на время перестал талдычить.

Люся же думала о том, как плохо быть самостоятельной, то есть одинокой. Мужская голова — не последнее дело в быту. Когда женщина распускает нюни и впадает в панику, мужчина трезво (даже если он вечно хмельной) оценивает ситуацию.

Володька стремился закрепить успех. Он почти переехал в бывшее семейство и умело прятал бутылку с водкой в сливном бачке над унитазом.

Евгений Федорович броситься с Люсей в океан любви не спешил, зато, по наблюдениям медперсонала поликлиники, был не прочь поплескаться в мелком ручейке с новенькой лаборанткой.

В один из дней Володька взял отгул и, прихватив сумку с письмами, отправился на электричке в Москву.

Здание газеты он нашел быстро, но, войдя в него, оробел: пройти нужно было мимо милиционера, которому все показывали пропуска. «Деловые! — возмутился Володька мысленно. — Как почитаешь, что пишут, — свои ребята, за нас болеют. А сами заслон от народа поставили».

Володька вышел на улицу и направился в гастроном напротив. Там он быстро нашел компанию и принял стакан портвейна. Из пустого желудка вино ринулось прямехонько в голову и растворило нерешительность.

Снова войдя в здание, он подошел к дежурному и распахнул сумку.

— Что же это делается? — спросил Володька.

— Что? — лениво откликнулся постовой.

— Пишут неизвестно кому. То есть известно — моей жене. Видишь сколько?

— В какую редакцию? — так же лениво спросил милиционер.

Володька назвал.

— В отдел писем?

— Ага, — обрадованно кивнул Володька, сообразив, что что-то наклевывается.

Постовой задержал пропуск девушки в громадных — блюдцами — очках:

— Тут товарищ в вашу редакцию. Не проведете?

— К кому? — насторожилась очкастенькая.

— В письма, — пояснил Володька.

— Пойдемте, — согласилась девушка.

В лифте ехали молча. «Деловые, ну деловые», — любимое словечко одиноко билось в Володькином мозгу.

— Вам направо, вторая комната, завотделом Сергей Кривососик, — блеснули очки.

— Спасибо, — поблагодарил Володька.

Он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

— Мне Кривососика, — сказал он сидевшему в кабинете парню.

— Носика, — ответил тот.

— Чего? — растерялся Володька.

— Кривоносик моя фамилия.

— Извини, спутал, — сказал Володька и принялся выкладывать письма на стол.

Сергей Кривоносик наблюдал за его действиями без интереса, как повар за кипящим бульоном.

— Все! — сказал Володька. — Забирайте. И требую публично извиниться перед моей женой. На первой странице.

— За что? — поинтересовался завотделом.

— Так ей безвинно пишут всякие ненормальные…

На середине Володькиного монолога Сергей вдруг простонал:

— Ляля!

— Кто? — переспросил Володька.

— У нас работает в регистрации. Такая… — Кривоносик нарисовал в воздухе большую гитару. — Но дура-а! Редкая дура! Пошли.

В коридоре Сергея схватила за руку пенсионного возраста тетенька, одетая под старшеклассницу.

— Кривососик, миленький, — заверещала она, — рубят! Три абзаца в конце. Выручай!

— Прости, — Сергей обратился к Володьке, — я сейчас, а ты иди, вон та дверь. Ляля. Там поймешь.

Володька вошел, куда указали, и замер, обомлевший. От стола к окну, противоположному двери, шествовало создание необыкновенного сложения. Все то, что от талии до колен, напоминало колокол, узкий у верхушки и широченный внизу. При ходьбе колокол раскачивался из стороны в сторону в такт ударам Володькиного сердца.

Когда создание повернулось лицом и двинулось обратно к столу, в Володькиной голове билось привычное: «Делова-а-я!» В переводе на литературный язык это обозначало: внушаемый идеал женской фигуры в виде тонкой столовой вилки — от вырождения человеческой породы; настоящая красота — вот она. У Ляли каждую часть тела можно было назвать одним словом — форма. Ноги, руки, торс — все было отлито по специальному заказу в божественных формочках. Лицо, правда, немного сонное, но главная деталь на нем — пухленькие губки — этаким розовым бутончиком призывно выдавалась вперед.

Ляля села за стол, положила на него часть форм и взяла трубку телефона, которая ее дожидалась.

— Ты понимаешь, что потерял меня? — спросила она в микрофон.

На том конце что-то резко и торопливо доказывали. Ляля закрыла глаза и снова повторила:

— Но ты понимаешь, что потерял меня?

Володьку она не замечала, хотя он стоял в пяти шагах от нее и восхищенно пялил глаза. Пока не пришел Кривоносик, Ляля еще раз десять задала свой вопрос.

Володька недоумевал: что за идиот говорит с Лялей, кто ж отказывается от такого богатства форм?

Кривоносик бесцеремонно оторвал трубку от мраморного ушка и швырнул на рычаг.

— Что ты творишь?! — закричал он с ходу.

— А? — распахнула глаза Ляля.

— Ты постороннему человеку направила поток писем. У тебя голова есть?

Девушка обиженно поджала губы, превратив бутончик в розочку средних размеров. Она встала и опять отправилась с чашкой к подоконнику, где стоял электрический чайник. Ритмичное движение колокола снова маятником втянуло Володькино дыхание. Сергей обменялся с ним понимающим взглядом. Ляля вернулась на место и впервые обратила внимание на Володьку:

— Вам поток?

— Да нет, — ответил он хрипло.

— Его жене, — сказал Сергей.

— Бывшей, — вдруг вставил Володька.

— Какой регистрационный номер? — спросила Ляля.

— Ну откуда?.. — простонал Кривоносик. — Откуда ему знать, какой номер ты поставила?

— Тогда как же я найду?

— Как хочешь, но чтобы через десять минут была у меня с объяснениями. Вот несколько писем, ищи.

Сергей потянул Володьку из комнаты. У себя в кабинете он принялся о чем-то Володьку уговаривать. О чем именно, Володька понять не мог. Завотделом говорил о трудностях их работы — тысячи писем получают, захлебываются; а зарплата такая же, как была у него в студенчестве, когда подрабатывал дворником на двух участках. Володька согласно кивал и пытался уразуметь, к чему Серега клонит. Но торопливая мысль журналиста ускользала.

Ляля пришла примерно через полчаса.

— Я все выяснила, — сказала она с видом победительницы, которую грубо пытались стащить с пьедестала. — Мы готовили подборку «О людях хороших», и шло вот это письмо.

Ляля положила перед ними послание Люсиной подруги по поликлинике. Валентина писала о том, какой замечательный человек Люся.

— Но потом, ты помнишь, — Ляля колыхнула плечом в сторону Сергея, — вместо этого пошли самоубийцы, пьяницы и наркоманы. Вот письмо.

Это было известное послание, опубликованное под псевдонимом Людмилы К. На самом деле его автором была некая Женя Бойко из Москвы.

— Вот и все. — Ляля пожала плечами, взволновав формы от шеи до талии.

— Как — все?! — рявкнул Кривоносик. — Почему письма были направлены в Калугу, а не в Москву к этой Жене?

— Потому что адреса перепутались, — гордо процедила розочка.

«Ну, ты видишь?» — спросил Сергей Володьку взглядом. «Вижу, — ответил тот. — Такой женщине можно все простить. Обижаться на нее станет только законченный импотент».

Лялю отпустили с миром, а Сергей наконец выразился ясно:

— Я тебя как человека прошу: не поднимай шум, забери письма. Съезди к этой Жене, авось еще жива, отдай все ей, объясни, что ошибка вышла и прочее. Очень прошу!

— Не, я не поеду, — заупрямился Володька. Но потом вдруг добавил: — Разве что вместе с Лялей, она и объяснит?

— Старик, я тебя понимаю. Но! — Кривоносик принялся загибать пальцы. — Во-первых, появление Ляли может только усугубить любые женские комплексы. Во-вторых, объяснить что-либо толком, тем более, как здесь нужно, сердечно, с подходом, она не способна. Главное же: если мы примем эти письма, нам дадут по шапке и премию снимут.

— Насчет премии понимаю, — вздохнул Володька. — Сами страдаем, как конец месяца, так ищут зацепку, чтобы лишить.

— Слушай, а может, твоя жена съездит к этой Жене Бойко? Женщины, то да се, не отчаивайся, вон сколько людей твоя судьба волнует…

— Я не знаю, — протянул Володька.

— Спасибо, друг! — радостно воскликнул Кривоносик, словно дело уже было решенным.

Журналист проводил Володьку до дверей на улицу, даже постоял на большом крыльце, ручкой помахал и пальцем в сторону троллейбусной остановки потыкал.

«Выпроводил, деловой», — думал Володька. Но доверительность, с которой общался с ним столичный журналист, и воспоминание о том, какие девушки регистрируют письма трудящихся, грело в нем предвкушение нового рассказа в компании собутыльников.

Люся не могла себе позволить отправиться в Москву только за тем, чтобы передать письма. Кроме большой хозяйственной сумки с посланиями, она прихватила еще пару авосек, которые по дороге в Свиблово, где жила Женя Бойко, загрузила апельсинами и бананами для Димки.

Дверь открыл мужчина лет тридцати — тридцати пяти. Красивый, стройный. Одет он был в роскошный синий спортивный шерстяной костюм с надписью крупными белыми буквами на груди «СССР».

— Вам кого? — спросил он.

Люся ответила, и мужчина странно внимательно и участливо посмотрел на груженные тропическими плодами сумки.

— Проходите, — пригласил он.

— Умерла? — ахнула Люся.

— Да вы не расстраивайтесь, проходите. — Спортсмен повел Люсю в комнату и по дороге представился: — Я отец Жени, Павел Сергеевич.

«Сколько же девочке было лет? — подумала Люся. — Молоденькая, наверное, совсем. А отец, видно, не очень страдал, ишь какой гладкий. Рожают малолетками, а потом дети без надзора брошенные».

— Как это было? — спросила Люся.

— Видите ли, — почему-то оправдывался Павел Сергеевич, — к нам пришли гости. Оставлять ее с народом стало совершенно невозможно. Она такое устраивала! Словом, мы заперли ее в ванной. Шума воды не услышали, она утонула.

Павел Сергеевич виновато смотрел на поджавшую губу и качающую головой (горе-то какое!) Люсю и продолжал:

— Поверьте, мы делали для нее все возможное, кормили, ухаживали и прочее. Но справиться с ней! Приступы хандры сменялись у нее диким весельем. Наш знакомый ветеринар даже делал ей уколы.

— Да почему же ветеринар? — поразилась Люся.

— Вы успокойтесь, — утешал спортсмен. — Хотите чаю? Я как раз заварил.

Он с явным облегчением шмыгнул на кухню.

В неуютной комнате только спортивные награды красовались в застекленном шкафу в педантичном порядке, остальные вещи, многим из которых место было в корзине с грязным бельем, валялись бог знает как. Мебель покрывали узоры на пыли: ее так давно не вытирали, что следы от пальцев, стаканов, тоже запорошенные, только меньшим слоем, образовывали странный рисунок.

Донесся грохот посуды, сваливаемой в раковину. Потом в проеме показался Павел Сергеевич.

— Устроимся на кухне, хорошо? — пригласил он. — Хозяйство наше в беспорядке, не пугайтесь. Мы с сыном никак не можем на ладить дежурство.

— А жена ваша? — вырвалось у Люси.

— Она погибла. Три года назад, в горах. Она была альпинисткой.

— Извините, я не знала.

Люся подумала о страшных ударах судьбы, которые обрушиваются на головы некоторых сограждан. Потерять жену, потом дочь, самому воспитывать сына, беспомощного крошку, наверное, — вот уж горький удел.

Но Павел Сергеевич вовсе не выглядел несчастным. Слегка смущенным — да, но никак не побитым жизнью. Он разливал чай в треснутые чашки.

— У меня есть приятель, капитан дальнего плавания, — говорил он. — Я уже договорился с ним, привезет вам из Индии симпатичную мартышку.

— Кого? — оторопела Люся.

«Да он сумасшедший, — решила она. — Дочь тоже, видно, была не в себе, это у них явно наследственное. Надо же было лечить!»

— Вы девочку психиатру показывали? — спросила она.

— Кому? — теперь изумился Павел Сергеевич. — Психиатру?

— Конечно! Вы ведь взрослый человек. Сами нездоровы, значит, врачей этих знаете.

Если бы Павел Сергеевич выглядел менее молодцевато, если бы его глазки не поблескивали при взгляде на Люсину фигуру, если бы в нем чувствовалась хоть капля отчаяния, она бы, конечно, не стала бросать ему обвинения в лицо.

— К специалистам надо было вести, — зло говорила Люся, — спасать, а вы в ванной запирали, чтобы не мешала веселиться. Как же так можно было обращаться с девочкой? Извергство какое!

— Вы полагаете? — испуганно бормотал Павел Сергеевич.

— Конечно! Образованный, наверное, человек, а сам — к ветеринару! До чего довели: она письмо в газету написала, ей сотни людей ответили, а свои родные…

Люся не могла говорить, слезы жалости и раскаяния — раньше надо было сюда явиться — искренне и дружно хлынули у нее из глаз. Она плакала, а Павел Сергеевич смотрел на нее с удивлением и страхом, как смотрят на человека, минуту назад начавшего сходить с ума.

— Написала? Она? В газету? — с опаской пробормотал он.

— Да. — Люся зло вытерла щеки и принялась выкладывать из сумки письма. — Со всей страны ей писали. Вот из Магадана, шахтер, зарабатывает — дай бог каждому, вот из Кисловодска, бабка, к себе жить приглашает.

Павел Сергеевич боязливо взял один из конвертов:

— Здесь не наш адрес.

— Это мой адрес. В редакции перепутали. Сначала хотели про передовиков опубликовать, а потом решили про самоубийц. Вместо нее писали мне.

— Вместо кого, вместо мартышки? — ошарашенно спросил Павел Сергеевич.

— Как вам не стыдно! — задохнулась от возмущения Люся. — Так отзываться, когда девочка погибла. А вы, наверное, и рады? Теперь о Жене и не вспоминаете?

— Да, да, — встрепенулся спортсмен, — кстати, о Жене. Женя! — позвал он. — Иди сюда немедленно!

В кухню вошел шестиклассного вида мальчишка. Быстро появился, явно подслушивал за дверью.

— Ты писал письмо в газету? — строго спросил его Павел Сергеевич.

— Братик погибшей? — участливо поинтересовалась Люся.

— В определенном смысле. Во всяком случае, в умственном развитии от нее недалеко ушел. Ты писал, я спрашиваю?

— Ну, я… — Мальчик закатил глаза к потолку. — Когда Матильда сдохла, я представил…

— Что ты представил? — прикрикнул Павел Сергеевич.

— Если бы она была человеком… как тосковала. Вот и написал.

— Кто это — Матильда? — Люся ничего не понимала.

— Сейчас все объясню, минуточку, — сказал Павел Сергеевич и обратился к сыну: — Ты поступил безобразно, обманул и запутал стольких людей! Ты наказан до конца недели!

Закончив воспитывать сына, он повернулся к Люсе:

— Понимаете, Женя занимается в кружке юннатов при Доме пионеров. Их руководительница уезжала в командировку и отдала Жене на время обезьянку, Матильду. Я вас за нее принял.

— За мартышку? — ахнула Люся.

— Ну что вы! — смутился Павел Сергеевич. — За руководительницу, конечно. Я так неловко выразился. Это из-за волнения. Апельсины, бананы — я решил, что вы и есть хозяйка обезьянки, а она утонула. А вы о психиатре…

Люся принялась сначала тихонько хихикать, а потом безудержно хохотать:

— Ой, не могу! Это, значит, они все мартышке писали! Замуж звали, волю воспитывать. Смысл жизни и бесцельно прожитые годы. Умора!

Павел Сергеевич и Женя смотрели на Люсю внимательно и вежливо, пытались даже подхихикивать. Они еще толком не поняли, что произошло. Люся, с души которой свалился тяжкий груз, давясь от смеха, растолковала им. Она сортировала письма и давала их почитать: «взрослые» — отцу, а посмешнее — юннату-сыну.

Через минуту кухня сотрясалась от общею хохота. Они зачитывали друг другу отрывки, вспоминали обезьянку, которая не дожила до этого светлого дня. Решили передать все послания руководительнице кружка зоологов, изображали ее лицо в тот момент, когда она вместо мартышки получит мешок писем.

— Вы говорите: «К психиатру!» — веселился Павел Сергеевич. — Ну, думаю, сумасшедшая девица, плачет. Что с ней делать? «Скорую» вызывать?

— А я, я? — Люся уже икала от смеха. — Капитан мне мартышку привезет!

— Ой, не могу! — Женя держался за живот и дрыгал ногами. — Два разговаривают, и каждый думает, что другой сумасшедший!

Надо было уходить, но Люсе вдруг стало жаль одиноких бедолаг в запущенной квартире. А им не хотелось ее отпускать. Веселая, женственно-уютная Люся внесла в их дом забытую атмосферу тепла и комфорта. Павел Сергеевич предлагал отметить знакомство за бутылкой сухого вина, а Женя уговаривал посмотреть его коллекцию бабочек.

— Знаете, что мы сделаем? — предложила Люся. — Приведем-ка сейчас вашу берлогу в порядок. Женя, где у вас веник, ведра, тряпки?

К вечеру квартира сияла. Субботник прошел азартно и весело. Приготовленный Люсей ужин отец и сын уплетали за обе щеки, не могли ее нахвалить.

— Вы еще к нам придете? — взмолился Женя.

Люся стояла в прихожей, ждала, пока оденется вызвавшийся ее проводить Павел Сергеевич. Она заметно растерялась. Семейство Бойко смотрело на нее с надеждой и ожиданием.

— Квартирку убрать? Или новые письмишки принести? — пыталась отшутиться она.

С нее взяли обещание еще раз обязательно приехать.

Тимуровское участие Люси в делах семейства Бойко плавно перешло в ее замужество с Павлом Сергеевичем. Мастер спорта умело провел разминку (ухаживание во время Люсиных санитарных визитов) и финиш (стать женой и мамой ее просили дружно отец и сын).

Люся с Димкой переехали в Москву.

ПРИВОРОТНОЕ ЗЕЛЬЕ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ТРИ

Спортивная специализация второго Люсиного мужа, Павла Сергеевича Бойко, — бег на короткие дистанции, — отражала и его внутреннюю мужскую сущность. Как на стадионе он притормаживал и делал толчок перед барьером, чтобы перескочить через него, так и в жизни буксовал перед каждой мини-юбкой и смазливеньким личиком, настойчиво пытаясь взять высоту.

Люся каждый раз выходила замуж как в последний, на всю жизнь. И со спортсменом прожила бы долгие годы, не будь он безудержным бабником и гулякой. Когда из его любовниц уже можно было составлять олимпийскую сборную, Люсино терпение лопнуло, она хлопнула дверью.

Родители выстроили Люсе кооперативную двухкомнатную квартиру. Потом, после развода, съехались с ней в громадную четырехкомнатную в Сокольниках. И жили они там впятером — Люся забрала Женю и воспитывала его вместе со своим Димкой. Павел Сергеевич продолжал ставить амурные рекорды в Свиблове.

Люся, наконец, в двадцать семь лет решила пополнить недостаток образования и поступила в строительный институт. Родители даже уговорили ее идти на дневное отделение. Они боялись, что дочь опять вляпается в какую-нибудь историю, выйдет замуж, и их мечта — видеть Люсю с институтским дипломом — никогда не осуществится.

Так Люся попала в общество зеленой молодежи, вчерашних школьников. И чувствовала бы она себя, конечно, бабушкой на танцплощадке, не окажись в одной группе с ней ровесник Сергей с забавной фамилией Копыто. Ее внимание невольно сфокусировалось на единственном представителе своего поколения. И эта фокусировка привела к тому, что Люся влюбилась в Сергея, хотя с головой у него было не в порядке.

В свое время Копыто служил на флоте, на громадном корабле, начиненном атомно-электронными секретами. Сергей был не то радистом, не то локаторщиком — почти три года плавал рядом с чем-то сильно излучающим все волны с буквами греческого алфавита. Однажды эта излучалка сломалась. Дежурную смену не только обдало лишними рентгенами, но и ударило током. Ребят отправили в госпиталь, где они, лысые как куриные яйца, пролежали целый год.

После аварии в юношеском мозгу вчерашнего пэтэушника Копыто что-то сдвинулось, переместилось и открылись способности удивительные. Он вдруг стал ходячей арифметической машиной — складывал, вычитал, множил шестизначные цифры и извлекал корни до восьмого знака после запятой. За считаные секунды запоминал страницы любого текста и повторял их как магнитофон.

Эти дарования более всего удивили и напугали самого Сергея. На его лице навечно застыло выражение недоумения и легкого страха.

После армии его заманила к себе какая-то областная филармония. Ловкие ребята возили Копыто по провинциям, выставляли на сцены Домов и Дворцов культуры, где он демонстрировал чудеса памяти и арифметики. Выступлению, как правило, предшествовала лекция о непознанных возможностях человеческого мозга, а заканчивалось представление научно-популярным фильмом о летаргическом сне или индийских йогах.

Далее сельских клубов артистическая карьера Сергея не продвинулась. Никакие уроки сценического мастерства не могли убрать с его лица маску испуга и потерянности. Он вызывал у зрителей страх и жалость, словно им демонстрировали оживших уродов из Кунсткамеры. У людей невольно возникало чувство неловкости — деньги заплатили, чтобы посмотреть на страдания блаженного.

Через несколько лет Сергею надоела кочевая гастрольная жизнь, и он решил пополнить свои чудесные мозги общедоступными знаниями в строительном институте.

Люсю угораздило влюбиться в этого радиоактивного студента. Она переживала, сохла, меняла прически и гардероб — словом, находилась в известном состоянии неразделенной любви. Копыто ни на молоденьких однокурсниц, ни на зрелую красавицу Люсю внимания не обращал. Он грыз гранит науки, то есть запоминал громадный объем информации, без всякой, замечу, пользы. Он и в институте оставался феноменом, на который показывали пальцем и поражались. Хотя преподаватели быстро поняли, что его мозг — это счетная машина, помноженная на магнитофон, и до компьютера ей никогда не подняться.

Люся приходила ко мне, делилась своим несчастьем. Я ее утешала и, как могла, старалась отвлечь от мутанта. Но, странное дело, для Люси сдвинутость мозгов у Копыто была чем-то вроде бородавки на любимом лице — она ее не замечала.

Однажды у меня дома Люся взяла с полки книгу об устном народном творчестве и так увлеклась чтением, что я еле дозвалась ее пить чай. В громадных Люсиных глазах блуждала мысль-надежда.

— Ты веришь в заговоры? — спросила она.

— Во что?

— У тебя в книге целая глава.

— Это фольклористы собирали.

— Раз столько набрали, значит, действует?

— Люся, не сходи с ума.

— Нет, ты посмотри, вот тут как кровь останавливать, зубы лечить, в родах помогать…

— Ну и что?

— Целых десять заговоров, как приворожить к себе любимого человека.

Я отобрала у Люси книгу и прочитала ей вслух сопроводительную статью, где говорилось, что для заговора использовали напитки, в которые подмешивали кровь, пот, волосы с интимных частей тела.

— Как ты, интересно, добудешь волосы с интимных частей тела своего Копыто? Хотя бы из-под мышек? На лекции с ножницами ходить будешь?

Но мой цинизм Люсю не остановил. Мысль химически-астрально обратить на себя внимание Сергея запала ей в голову.

В те времена ворожеи и предсказатели еще не сидели на каждом углу. Не заполняли газетные полосы объявления потомственных колдунов, гарантировавших разрешение всех проблем — от бесплодия до карьерного роста. Найти практикующего знахаря было труднее, чем получить путевку на юг. Но Люся своего добилась: вышла на тайно промышляющую в Подмосковье знахарку. Бабка не потребовала ни волос избранника, ни его крови, только попросила принести плоскую бутылочку коньяка с завинчивающейся пробкой. И велела обязательно самой наливать в стакан привораживаемому объекту. Хватит и рюмки, но для надежности, если мужик на хмель крепкий, лучше всю споить.

Бутылочка дожидалась в холодильнике удобного случая. Люся нарочно наделала ошибок в своей курсовой работе и, подгадав момент, зазвала Сергея к себе — помочь с расчетами.

Дома ее ждало жестокое разочарование. Люсин отец, Семен Иванович, его брат Александр Иванович, по образованию аргоном, по месту работы директор мебельного магазина, друг отца шофер Пал Палыч и сосед музыковед Лев Исаакович Гуревич обмывали покупку рояля. Инструмент соседу достал Люсин дядя, а доставил Пал Палыч.

Сидели они, видимо, давно. Принесенного вина не хватило, и в ход пошла Люсина заветная бутылочка.

— Подождите! — закричала Люся, увидев, что разливают последнее. — Сереже дайте!

У нее напрочь вылетело из головы, что привораживаемому обязательно надо наливать собственноручно.

— Да я не хочу вовсе, — удивился Копыто. — Здравствуйте, — сказал он вежливо.

— Извини, друг, — сокрушенно развел руками Пал Палыч. — Но не жалей. Дрянь коньячок-то. Вот раньше…

Люся была готова разрыдаться. Все ее усилия, все планы рушились под действием желудочного сока отцовских собутыльников.

Люсин отец вылил в чистую рюмку остатки «коньячка» и протянул Сергею:

— Давай, парень, прими. Остатки сладки.

Копыто поблагодарил и выпил. Возвращая рюмку, он принял из рук Семена Ивановича кружочек лимона, посыпанного сахаром.

— Как, говоришь, тебя зовут? — благодушно спросил Люсин отец. — Серега? Садись, Сере-га. И расскажи нам, чем нынешняя молодежь живет. Вот мы тут поспорили. Есть мнение, что измельчал народец наш. Как считаешь? А ты, Люська, отправляйся к детям, проверь их на предмет двоек.

Что далее происходило в том застолье, Люся не знает. Да, собственно, и знать нечего. По тому, как громовым басом Пал Палыч обзывал Брежнева ходячим трупом, а потом слышался голос Льва Исааковича, просившего говорить тише, как замолкал гул, а потом раздавался дружный хохот, что означало обмен анекдотами, как Люсин отец шумно упорствовал: «Я говорю в третьем периоде и с подачи Фирсова…», было ясно — идет возбужденное мужское общение, которое на женщин наводит скуку и вызывает зевоту.

Разошлись они поздно и в самом приподнятом состоянии духа. Сережа взял Люсину курсовую с собой.

После этого в общем-то случайного сабантуя в доме Кузьминых наступило странное оживление, на которое поначалу никто не обратил внимания.

Пал Палыч звонил Люсиному отцу едва ли не каждый день и предлагал дружескую помощь и услуги:

— Сень, может, тебе перевезти чего надо? Ты не стесняйся, тревожь. Мы же старые кореша, верно?

— Спасибо, да что мне перевозить? — удивлялся Семен Иванович.

— Ну а живешь как? Может, помощь нужна по дому, по даче? Веранду, ты говорил, строить хочешь? Я насчет стекла могу договориться.

После его звонков Семен Иванович удивленно говорил жене:

— Что это с Павлом? Десять лет виделись урывками. А тут такое участие.

— Скучает человек, — пожимала плечами Ирина Алексеевна и недальновидно советовала: — Ты с ним связи не теряй, может, действительно дачу поможет достроить.

Дядя Саша, который терпеть не мог футбол, стал ходить с Люсиным отцом на стадион.

— Созрел, — радовался Семен Иванович, — оценил братишка!

Лев Исаакович регулярно приносил билеты в консерваторию, в которую Люсины родители в жизни не ходили, книжные новинки, которые они не читали, и вообще находил множество предлогов, чтобы заскочить вечерком к «милым соседям».

Сережа перечитал Люсину работу. Потом она написала теоретическую часть его курсовой и напечатала оба труда на машинке под его диктовку. Люсе было приятно, что Копыто часто у них бывает, что он относится с большим уважением к ее отцу. Для Семена Ивановича в копытинском феномене не было ничего феноменального. Он так же относился к умению Льва Исааковича играть на рояле — сам Семен Иванович все песни пел на мотив «Ой, мороз, мороз…» и не мог, как Пал Палыч, гнуть медные пятаки — мало ли кому что дано Постепенно сколотилась теплая мужская компания: вместе ездили на рыбалку, ходили на футбол, в баню, строили Кузьминым дачу, коротали вечера за картами и разговорами. Особенно доволен был Люсин отец — он неожиданно стал центром дружеского общения, внимания и даже, как оказалось потом, обожания. За проявление истинной мужской дружбы он принимал слова Пал Палыча:

— Ты, Сеня, отличный мужик. Я к тебе отношусь — во! — И Пал Палыч поднимал кверху сарделистый палец.

— Все-таки самые тесные узы — родственные, — замечал Александр Иванович. — Ближе брата у меня никого нет.

А Лев Исаакович изрекал, что впервые в жизни понял прелесть и удовольствие настоящей мужской дружбы.

Молодая жена Александра Ивановича Зоечка как-то сказала Люсиной маме:

— Знаете, Ира, у нас дома в последнее время прямо культ старшего брата. Саша на стенку повесил фотографию Семена, и через каждое слово: «Семен сказал, Семен считает, Семен хочет…»

— У нас то же самое, — деликатно слукавила Ирина Алексеевна.

Ей было приятно, что ценят ее мужа, и, кроме того, подобное отношение она считала вполне заслуженным. Кем еще восхищаться, если не Сеней?

Трагедия разразилась, когда на сцене появилась другая жена — Роза Давыдовна Гуревич.

С выпученными от страха глазами, теребя какие-то листочки, она заявилась однажды к Люсиной маме. Мужчины были в бане.

— Ирина, я должна поделиться с вами ужасным известием, — прошептала она.

— Не волнуйтесь, — спокойно отреагировала Ирина Алексеевна.

Она решила, что Роза пришла к ней рассказать о какой-нибудь страшной болезни. Дело в том, что у Люсиной мамы было довольно распространенное женское хобби — болеть и лечиться. Похоже, у нее не было ни одного здорового органа. Ирина Алексеевна доводила до отчаяния бездарных врачей, которые не соглашались с ее диагнозами, установленными по справочникам для сельских фельдшеров. В этих книгах популярным языком описывались симптомы, которые время от времени обрушивались то на тазобедренные суставы бедной Ирины Алексеевны, то на ее поджелудочную железу, а то и на сердце.

В данный момент Люсину маму беспокоил вазомоторный ринит. Попросту говоря, по ночам она громко храпела. Красивое название болезни требовало правильного подбора лекарства. И после многочисленных капель нос Ирины Алексеевны почти принял форму носика ее дочери. Если собрать все пилюли, микстуры, эмульсии и капсулы, которыми владела семья Кузьминых, то понадобился бы, наверное, ящик от большого телевизора. Естественно, что соседи пользовались аптекой врача-любителя.

Но в том заболевании, которое назвала Роза Давыдовна, Люсина мама ничего не смыслила.

— Наши мужья — гомосексуалисты! — прошептала Роза.

— Кто? — не поняла Ирина Алексеевна. — Чьи мужья?

— Ваш и мой. Их не интересуют женщины, они… они…

— Да с чего вы взяли? — рассмеялась Ирина Алексеевна.

— Вы обратили внимание на их дружбу, странную дружбу, вдруг вспыхнувшую?

— Почему вдруг? Сеня не только с Львом Исааковичем дружит.

— Это еще ужаснее! Я давно замечала неладное. Тысячи, тысячи деталей! Но когда прочитала это, все поняла. — Роза Давыдовна протянула листочки. — Чудовищно! Кто бы мог подумать!

Это были стихи. Стихи, которые написал Лев Исаакович и посвящал Люсиному отцу. В них было смятение, ревность и, безусловно, страсть.

— Почему вы решили, что мой Сеня тоже, что он взаимно… — растерялась Ирина Алексеевна.

— А вы можете утверждать, что Семен Иванович отказывает Леве? Прогоняет? Не хочет видеться?

Этого Люсина мама доказать не могла, как не могла отрицать десятки подозрительных наблюдений, на которые ссылалась Роза Давыдовна.

Наступили черные дни. Хотя многочисленные хвори Ирины Алексеевны вдруг в одночасье пропали, чувствовала она себя очень плохо. Теперь она уже и сама подтверждала диагноз Розы Давыдовны.

Из рук Люсиной мамы с грохотом падали тарелки, когда Пал Палыч попросту заявлял:

— До чего ж я тебя, Сень, люблю! Прямо как жену в медовый месяц.

Стоило Льву Исааковичу дружески-любовно приобнять ее мужа за плечи, как у Ирины Алексеевны тошнота подступала к горлу, а на лбу выступал холодный пот.

— Представляешь, — удивлялась в телефонном разговоре Зоечка, — мой совсем ополоумел — хочет сына в честь брата в Семена переименовать!

Ирина Алексеевна что-то бормотала в ответ, боясь открыть золовке глаза на правду.

Еще больше она боялась, что из-за пагубных наклонностей отца Люсю обвинят в том, что втянула в развратную компанию выдающегося студента. А Женю и Димочку с позором выставят из английской спецшколы с бассейном и бальными танцами.

Словом, Ирина Алексеевна впала в депрессию, своего рода психологический ступор. Роза Давыдовна, напротив, стала очень деятельной и активной. Хотя в прошлой, гетеросексуальной, жизни она была хрупким, беспомощным, интеллигентным созданием.

Прежде всего Роза Давыдовна решила вооружиться теоретически, а заодно подковать и Ирину Алексеевну. Книги и статьи о проблемах сексуальной патологии вогнали несчастную Ирину Алексеевну в еще больший ужас. Бессимптомная язва или вегетососудистая дистония в сравнении с теми извращениями, о которых приходилось читать, были просто подарками судьбы.

У Люсиной мамы опустились руки, она слабо воспринимала доводы соседки.

— Ни в одной монографии, — рассуждала вслух Роза Давыдовна, — не описано случая, чтобы пятеро взрослых мужчин, двое из них уже дедушки, так резко поменяли половую ориентацию. Может ли это нас обнадеживать?

— Теперь напишут, — обреченно вздыхала Ирина Алексеевна.

И начинала всхлипывать. Она часто стала плакать. Даже когда врачи, наконец, уступили ее давним требованиям и сделали ей рентген головы, замечательно здоровой головы, она рыдала, глядя на глянцевый снимок своего черепа.

— Нельзя, нельзя распускаться, — повторяла Роза Давыдовна.

Она ходила по комнате решительно, не по-женски, а по-солдатски чеканя шаг, и думала вслух:

— Возможно, в их компании есть провокатор.

— Кто?! — поражалась Ирина Алексеевна.

— Тот, кто спровоцировал их на извращение, у кого это было заложено с рождения. Вы их хорошо знаете?

— С Сеней с детства… мы из одной деревни… Не было у него никогда влечения к другому, то есть к своему полу!

— Левочка тоже, — кивала Роза. — Когда лекции читал в народном университете, в него влюблялись студентки, он… Но мужчины, мальчики — нет. А брат Семена Ивановича? Вы его близко знаете?

— Саша? Да, ну в этом смысле нет, конечно. Павел — тот обыкновенный работяга был, веселый, компанейский, но чтобы… Ах, ничего я не могу сказать! Они все бессовестные!

— Мы в тупике, — констатировала Роза Давыдовна. — Не хватает информации. Мы должны привлечь их жен и действовать сообща.

Зою и Евдокию Владимировну, жену Пал Палыча, пригласили, когда мужчины отправились на рыбалку.

У молодой жены Александра Ивановича были кругленькие веселые глазки и слегка выдающаяся вперед верхняя челюсть, кроме того, имя ее начиналось с «3», да и вообще, ответственностью и углубленностью в любое порученное ей дело она напоминала зайчика, сосредоточенно отбивающего по барабанчику. Так ее и звали все — Зайчиком. Кажется, даже ученики младших классов, в которых она преподавала пение.

О Евдокии Владимировне можно сказать, что она была полной противоположностью Зайчику, по массе соответствовала всем троим женщинам, вместе взятым, а по объему, пожалуй, превосходила. Жена Пал Палыча имела обыкновение говорить громко и безапелляционно, для убедительности вставлять слова ненормативной лексики.

Пребывавшие в благодушном неведении жены вначале не поверили горькой правде, но под напором фактов и выводов вынуждены были проглотить горькую пилюлю.

Зайчик и Евдокия Владимировна трепыхались в сомнениях, главным образом потому, что им была не ясна практическая сторона мужского гомосексуализма. Начитанные Роза Давыдовна и Ирина Алексеевна быстро просветили их на этот счет. Зайчик на время утратила дар речи, а Евдокия Владимировна разразилась проклятиями, в которых цензурными были только союзы и предлоги.

Статистика и примеры из жизни крупных деятелей искусства окончательно убедили сомневающихся. В самом деле, если такое случается с артистами и композиторами, почему не может произойти с шофером и завмагом?

Зайчик впала в тихую истерику, а Евдокия Владимировна — в шумную. Она ругалась с использованием замысловатых конструкций табуированной лексики и грозилась переломать четверым мужчинам, а заодно и всей сильной половине человечества первопричину их правильных и неправильных влечений.

От этого энергичного всплеска женщинам даже немного полегчало, но дальнейшее расследование плодов не принесло — у всех мужей прежняя жизнь была хоть и грешной, но в традиционном плане. Провокатор не обнаруживался. Или им мог быть студент со странными фамилией и мозгами.

Женщины теперь стали общаться едва ли не теснее, чем их мужья. По вечерам они долго сидели на телефоне, обмениваясь информацией. Но дальше накопления фактов и сведений о том, кто кому что сказал, как посмотрел и куда пригласил, дело не шло.

Люсю, по просьбе Ирины Алексеевны, не посвящали в суть горького открытия. Но с Копыто требовалось разобраться.

Его заманили к Гуревичам, попросив помочь со счетами за электричество: Роза Давыдовна никак не могла запомнить, сколько стоит киловатт, и каждый раз платила по-разному. Она придумала, будто Горэнерго требует от нее ликвидировать задолженность за три года, но выставленная сумма — двадцать три рубля. — ей и Ирине Алексеевне представлялась астрономической.

Пока Копыто переводил киловатты в рубли, его тонко допрашивали. Роза Давыдовна показывала студенту репродукции картин художников французского Возрождения, на которых были изображены резвящиеся мальчики:

— Какие симпатичные мордашки, правда, Сережа? И тела у них юные, стройные.

— Да, кажется, — отвечал Копыто. — Только я не очень хорошо в живописи разбираюсь.

— А вы были женаты? — интересовалась Ирина Алексеевна.

— Нет, — смущенно розовел Копыто.

— Почему? — допытывалась Люсина мама. Сергей не знал, что ответить, и сбивался в расчетах.

— Не было потребности? — подсказывала Роза Давыдовна.

Сергей согласно кивал, а женщины понимающе переглядывались.

— Что же, у вас и девушки никогда не было? — не отступала Люсина мама.

— Была. Женщина-змея.

— Кто?! — хором восклицали Роза Давыдовна и Ирина Алексеевна.

— Гимнастка. Выступала в номере «Женщина-змея», ноги на голову складывала.

— И почему же вы с ней расстались? Вас что-то не удовлетворяло? Вы чувствовали, что это не вашего плана объект? — допытывалась Роза Давыдовна.

— Чувствовал. А потом точно узнал, что она была объектом директора филармонии.

— И после этого вам стало приятнее, общаться с мужчинами? — снова вступала Гуревич.

— С интересными людьми всегда приятно общаться, — пожимал плечами Сергей. — Все, я закончил, вы должны на тринадцать копеек меньше, чем они насчитали.

— Спасибо, Сереженька. А женщины, по-вашему, не интересные люди? — кокетливо спросила Роза Давыдовна.

— Почему же? Я этого не говорил.

— Как вы относитесь к голубым? — поставила вопрос ребром Ирина Алексеевна, так как студент явно намеревался распрощаться с ними.

— К каким?

— К гомосексуалистам.

— В каком смысле?

— Они вам симпатичны или отвратительны? Интересны или вы равнодушны к ним? Волнуют вас? Кажутся загадочными? — Роза Давыдовна подсела к Сергею, нежно провела пальцем по его щеке и взяла его руки в свои.

Про себя она отметила, что он не дернулся брезгливо, не отшатнулся.

А Сергей подумал о том, что дамочка, похоже, из змеиной породы.

— Не задумывался об этом, — пожал он плечами. — Никак я к ним не отношусь, то есть равнодушно, наверное. А почему вы спрашиваете?

— Милый Сереженька, — Роза Давыдовна не отпускала его рук, — я хочу признаться вам в страшном подозрении. Мне кажется, что мой муж стал гомосексуалистом.

— Лев Исаакович? — прыснул Копыто. — С чего вы взяли?

— Вы не находите, что его отношения с Семеном Ивановичем несколько отдают голубизной?

Ирина Алексеевна громко икнула, а Сергей рассмеялся:

— Выдумки какие! Лев Исаакович да и я тоже… мы очень уважаем Семена Ивановича. Его все уважают, он замечательный человек. Как вам в голову могли прийти подобные мысли?

Копыто смотрел на женщин с таким недоумением, словно они объявили ему, будто прилетели с другой планеты. Сомневаться в его искренности не приходилось, так как играть и притворяться он не умел.

Студента отпустили, взяв с него слово не говорить остальным об их глупых подозрениях.

Роза Давыдовна резюмировала:

— Этот олух… ох, простите, Ирина, что я так приятеля вашей дочери обозвала — вырвалось. Молодой человек — совершенно определенно не провокатор, обманывать он не способен. Это во-первых. А во-вторых, мы узнали, что до интимности у них дело не дошло.

— А когда дойдет, что мы будем делать? — всхлипнула Ирина Алексеевна. — Где они будут все это… — заплакала она.

Роза Давыдовна не обращала внимания на ее слезы.

— В-третьих, мы опять в тупике. Нам нужен специалист.

— Гомосексуалист со стажем? — поразилась Ирина Алексеевна.

— Да нет же, врач, который их лечит! Приходится повторяться: в те времена и сексопатологи на каждом углу не сидели. Да и заведись такой, повесь табличку в поликлинике, его бы обходили брезгливо стороной. А уж если кому бы и взбрело в голову расспрашивать про интимное или советовать к специфическому врачу обратиться, то участь его была бы незавидной — мог и в морду получить.

Розе Давыдовне пришлось потратить немало сил, чтобы организовать цепочку телефонных звонков и добиться аудиенции у автора одной из прочитанных монографий. Отправились к нему коллективно, все четыре брошенные жены.

Скрывая за лениво-важным видом растерянность, доктор понятливо кивал в ответ на страстные тирады, призывы о помощи и обещания высоких гонораров. В итоге он заявил, что должен побеседовать с носителями паталогии, обследовать их, и только тогда возможен — «но рассчитывать на чудо не надо» — разговор о лечении.

Теперь хоть цель была ясна — заставить дружков прийти к сексопатологу. Но как это сделать? На очередном совещании все женщины признались, что сунуться к мужу с таким предложением страшно и ответ его известен заранее.

— Но нужно пытаться, — настаивала Роза Давыдовна.

— Милицию вызвать и в… в… — не знала, куда отправить извращенцев, Евдокия Владимировна.

Всем было ясно, что в смирительной рубашке к таким врачам не ходят.

— Может, снотворным напоить? — предложила Ирина Алексеевна.

И тут же поняла, что это не метод.

— Я схожу с ума, — заверила Зайчик.

— На работе скажу, — пробурчала Евдокия Владимировна, — мужики ему морду набьют.

— Да, да, — кивнула Роза Давыдовна, — сейчас хороши все средства, чтобы их спасти. Ведь пока, как мы знаем, дело не дошло до постельных связей.

— Ведь у него внуки! — простонала Ирина Алексеевна.

— У меня в школе могут узнать, — ужаснулась Зайчик.

В ответ на эти опасения Роза Давыдовна только пожала плечами. Ей все время приходилось собирать волю растерянных женщин, как рассыпавшиеся из коробка спички.

— Необходимо все тщательно продумать. Без истерик, — Роза строго посмотрела на Зою, — и без грубости, — кивок в сторону Евдокии Владимировны. — Только сосредоточенная твердость с нашей стороны, общий напор и натиск. Я предлагаю шоковую терапию. Собираемся на какой-нибудь праздник или день рождения и объявляем мужьям, что мы все знаем и требуем лечиться.

Дальнейшая стратегия также предполагала максимально душевную обстановку дома, парикмахерские и новые наряды. Словом, попытку если не вернуть прежнюю любовь, то призыв к разуму — смотри, что теряешь.

Для решительного объяснения был выбран праздник Великой Октябрьской революции, то есть седьмое ноября, который отмечали в квартире Кузьминых. Стол устроили, не в пример обычному, скромный, так как, по словам Розы Давыдовны, обильная еда притупляет трагизм и драматичность восприятия. Люсю с детьми отправили на демонстрацию трудящихся и армейский парад.

После смены горячих блюд, перед сладким, женщины ретировались на кухню, чтобы обсудить там последние детали, приободрить друг друга. Они переживали то состояние пика эмоций, которое бывает, когда очень страшно, но обязательно надо что-то сделать.

Сгруппировав волю и выстроившись боевым порядком, они наконец двинулись в комнату, но… она была пуста. Женщины обескураженно оглядывались, теряя боевой задор. Зазвонил телефон.

— Да? — схватила трубку Ирина Алексеевна. — Вам не хватило? Что? Да, нам весело.

Она положила трубку, села на диван и, глядя потерянно на стоящих подруг, сказала:

— Им не хватило. Они сбегали за пивом и сидят у Льва Исааковича. Смотрят хоккей.

— Хоккей? — глупо переспросила Роза Давыдовна. — Лева? Пиво?

Она обессиленно рухнула в кресло.

— Раньше он хоккей терпеть не мог, — пробормотала Зайчик и присела к Люсиной маме.

— Ох, кобели, кобели, — застонала Евдокия Владимировна.

Ее ноги тоже не держали, она опустилась на стул.

Плакать начали не сговариваясь, дружно и горько. Евдокия Владимировна громко и навзрыд. Роза Давыдовна уставившись в одну точку и не вытирая бежавших по щекам ручейков. Ирина Алексеевна и Зайчик обнялись и рыдали друг у друга на плече.

Так их и застала Люся. Сначала ей пришла в голову мысль о всемирной катастрофе.

— Война? — ахнула Люся. — Война началась?

— Не-е-ет, — запинаясь, протянула Ирина Алексеевна, всем видом показывая, что несчастье более крупного масштаба.

— Мама, — испугалась Люся, — что-нибудь с папой?

— Да, и с дядей Сашей, и с Пал Палычем, и с Львом И-исаако-овичем, и с Сергеем.

— Боже! — Люся заломила руки. — Где они? Что с ними?

— Пиво жрут, — ответила Евдокия Владимировна. — Хоккей смотрят, сексуалисты чертовы.

— Кто? Я ничего не понимаю.

Ирина Алексеевна поднялась с дивана, подошла к Люсе и обняла ее.

— Доченька, ты не волнуйся. Мы сделаем все, чтобы защитить твоих детей. Они не узнают… не узнают, что их дедушка и эти дяденьки… гомосексуалисты.

— Кто?! — выпучила глаза Люся.

В то, что рассказывали женщины, поверить было невозможно. Но вид заплаканных жен был кошмарен и трагичен.

— Когда все это началось? — спросила Люся, просто чтобы спросить, заполнить паузу.

— С нашей покупки рояля, — сказала Роза Давыдовна. — Они тогда, в тот черный день, впервые собрались.

Люся вспомнила этот день.

— Не может быть! — воскликнула она. — Это совершенно ненаучно!

— У доктора мы уже были, — высморкалась Евдокия Владимировна.

— Такая трагедия, такая трагедия, — качала головой Зайчик.

Люся закрыла лицо руками, чтобы несчастные женщины не увидали ее борьбы со смехом. Она кусала подушечки пальцев, усмиряя приступ веселья. Ирина Алексеевна истолковала ее гримасы по-своему.

— Не плачь, милая. Я тебе обещаю — дети не пострадают. А с отцом разведусь, если он не захочет лечиться.

— Не надо, — простонала Люся. — Это я во всем виновата.

— Ты?! — воскликнули женщины.

Люся убрала ладони от сухого веселого лица и честно рассказала о приворотном зелье, о подпольной знахарке и о том, как мужчины нечаянно выпили заговоренный коньяк.

Возмущенные женщины застыли в немой сцене, только у Евдокии Владимировны начал нервно дергаться один глаз.

— Людмила, вы же интеллигентная женщина! — нарушила молчание Роза Давыдовна.

— А кто знал, что подействует? — защищалась Люся.

— Это тебе не глистов гнать, — повысила голос Евдокия Владимировна.

— Люся! — Зайчик молитвенно сложила руки. — Если есть приворотное зелье, значит, и отворотное должно быть?

— Не знаю, — сказала Люся, — в книге об этом ничего не было. Или я не дочитала? Глупость какая-то, я все равно не могу поверить, что папа и другие… нет, не верю. Но адрес бабки могу дать.

Точно установленная причина недуга разбила женскую дружбу. Против всех мужей они действовали сплоченно, но за своего личного каждая предпочитала сражаться отдельно.

Люся с мамой долго обсуждали, ехать ли к бабке, поить ли отца с Сергеем чем-нибудь тайно, но так и не пришли к выводу. Решили ждать эффекта со стороны его друзей. И эффект последовал — один за другим товарищи стали пропадать. Что с ними проделывали дома, как отваживали от порочной привязанности — неизвестно. Знаем только, что Пал Палыч две недели мучался тяжелым расстройством пищеварения, чуть не попал в больницу с подозрением на дизентерию. Дядя Саша вновь охладел к спорту, увлекся женщиной из горторга и одновременно родил сына на стороне и дочь от Зайчика. Лев Исаакович подготовил подборку стихов в журнале «Сельская новь», с помощью жены изменив, где нужно, мужской род на женский.

Люсин отец долго не мог понять, отчего распалась их теплая компания, поначалу порывался собирать друзей. Но, наткнувшись на их отговорки, махнул рукой и зажил по-старому.

У Сергея если и было порочное влечение, то избавился он от него самым естественным образом — вступив с Люсей в брачные отношения.

Я до сих пор считаю, что никакого заговора-приговора не было. Просто застоявшиеся в рутине семейной жизни мужчины, говоря языком детского сада, задружили. Но Ирина Алексеевна никогда со мной не соглашалась. Более того, она еще долго пугала сексопатологическим будущим молоденьких мамаш, заметив странности в поведении их малышей. Например, ей казалось подозрительным, когда мальчишки-первоклашки ходили в обнимку.

Люся не только вышла замуж за Сергея, но и взяла его чудную фамилию. В течение трех лет я звала ее Подкопытницей. Все годы их короткого брака Люся самоотверженно пыталась вернуть мужа в русло нормальной человеческой жизни. Безуспешно.

Через год после свадьбы Копыто стал терять свои таланты — вместо пяти страниц в памяти оседало только две, а корень третьей степени путался со второй. Это привело его в такую панику, словно он лишился носа. Димка и Женя обожали пугать его ошибками в ответе. Копыто часами множил и делил в столбик, чтобы удостовериться в правильности работы своего арифметического мозга — калькулятор он принципиально не покупал.

Сергей связался с группой декадентствующих биофизиков, которые в пику официальной науке разрабатывали свои сумасшедшие теории. И постепенно перебрался на постоянное жительство в их лабораторию, где его обкладывали датчиками и ставили над копытинским мозгами загадочные эксперименты.

Люся несколько раз устраивала облавы на мужа, сдирала с него провода и тащила домой. Но Копыто снова уползал в свою лабораторию, как ужик в щель. В конце концов Люся махнула рукой и развелась с ним.

Институт она закончила свободной женщиной. И целых три года с моей подругой не случалось никаких странных знакомств. Да и, казалось бы, какие могут быть приключения у младшего экономиста одного из строительных управлений? Восемь часов работы в душной, заставленной столами комнате — коллектив почти исключительно женский, потом домоводческая трясина, заботы о хворающих родителях и хулиганствующих детях.

БАБЬЯ НАТУРА, ИЛИ МУЖ НОМЕР ЧЕТЫРЕ

Николай Иванович Строев был читателем. То есть тем самым человеком, который отдаленным адресатом маячит в возбужденном уме всех рабов пера. Он начал читать, кажется, еще в возрасте мокрых штанишек и к сорока пяти годам перелопатил горы литературы — художественной и научно-популярной. Читал он без системы, не отдавая предпочтения какому-либо жанру, писателю или эпохе. Поглощение книг было для него так же необходимо, как дыхание или пища. Книжные страсти заменяли ему, милицейскому чиновнику, отсутствующие в жизни буйство эмоций, невероятные приключения и удовольствие интеллектуального общения.

Как бы там ни было, прочитанное им не забывалось, не стиралось одно другим и не просилось наружу. Хотя обычно книгочеи, переполнившись знаниями как бочка водой, выплескивают их на нас, утомляя своей эрудированностью. Строев ни на кого не выплескивался. Прочитанное укладывалось в глубинах его сознания на полочки и могло быть затребовано только по вашей просьбе. Когда я впервые решила отправиться в путешествие по этим полочкам, то через несколько часов заблудилась, так и не увидев конца хранилища. Да и все мои последующие попытки найти стену незнания в этом погребе так и не увенчались успехом.

По характеру он не боец и не трибун, по внешности весьма неприметен — следствие полного отсутствия честолюбия. Однажды я сравнила его с мотором самой совершенной конструкции: чудом техники, с виду неказистым и изобретенным кустарем из провинции. Стоит себе этот мотор на выставке, бесполезный и никем не оцененный. Железка и железка, не то что новенький автомобиль. Строев понимающе кивнул и иронично заметил, что мощность измеряется в лошадиных силах, а коммерческий успех в рублях.

Знакомству Строева с моей подругой Люсей предшествовала череда событий, которые Николай Иванович вспоминает со стыдом и смущением.

Итак.

Жизнь милицейского пенсионера Николая Ивановича Строева на заслуженном отдыхе и после развода с женой протекала замечательно. Крепкий чай и газеты утром, рюмочка любимого марочного портвейна и дремота на диване с книжечкой днем, шахматы на бульваре или телевизор и еще рюмочка вечером. Никто не отдавал Строеву распоряжений и не указывал на недостатки. Никто, кроме собаки Дуси, от него не зависел. Но именно собака и испортила безмятежное строевское бытие. Однажды ночью он проснулся от странной возни в углу комнаты. Дернул за шнурок торшера и ахнул:

— Дуся, ты сошла с ума.! Прекрати! Прекратить Дуся никак не могла: она рожала щенят.

— Ты когда же это? — возмутился Строев. — Вот бабья натура! Умеете вы шито-крыто свои делишки обделывать.

Строев ругался во множественном лице, имея в виду и свою бывшую жену Ксению, в наследство от которой осталась собака. В свое время, вытряхнув всю его милицейскую зарплату, жена купила породистого щеночка колли. Когда Дульцинея, наконец, приобрела необходимые санитарные навыки, Ксения к ней окончательно охладела, а Строев, напротив, привязался. Сообразительная псина на прогулке сама водила его по маршруту трех пивных ларьков в районе. Если около них не толпилась очередь, она чинно проходила мимо, если народ стоял, садилась и терпеливо ждала, пока хозяин снимет усталость служебную и семейную.

Дуся произвела на свет двенадцать щенков чудовищного пестрого окраса, и через месяц они превратили счастливую строевскую жизнь в борьбу за выживание. Он бегал по магазинам в поисках молока и сыпучего детского питания, газеты отправлялись на подстилки нечитанными. В пяти районных и двух городских библиотеках без него заскучали немолодые, но романтически настроенные библиотекарши. Половина пенсии ушла на гонорар ветеринару, когда вся свора вдруг отчаянно запоносила. Длинный список собачьего доктора Строев осуществил только наполовину, но от портвейна пришлось отказаться. Он не ходил играть в шахматы на бульвар, потому что Дульцинея одна с веселой оравой не справлялась. Телефон, телевизор, радио — все, что имело провода, не работало, потому что щенки обожали грызть шнуры. Двенадцать пар челюстей точили свои молочные зубки о мебель и добывали кальций из-под обоев. От обильного увлажнения паркет во многих местах вздулся, почернел и походил на шкуру давно сдохшего крокодила.

Строев в очередной раз давал себе обещание отправиться на Птичий рынок раздавать щенков, когда в дверь позвонили. Он пошел открывать, полагая, что это сердобольная соседка принесла щенкам объедки. На пороге стояла незнакомая женщина. Строев перепуганно вытаращил на нее глаза, как бы пытаясь приковать к себе взгляд дамы. Он испугался, что она опустит глаза на его ноги. Носки его тапочек и носки его носков были изъедены собачонками, и сквозь лохмотья неприлично торчали голые пальцы.

— Николай Иванович, вы меня не узнаете? — светски спросила дама.

— Э-э, — потянул Строев и принялся маневрировать ногами.

Одну ступню он засунул под коврик у двери, а другую спрятал за пяткой. И оказался в нелепой позе школьника, которого вовремя не отпустили с урока.

— Я Зоя Марковна Крушницкая. Мы с Ксенией вместе занимались в группе экстрасенса Сидорова. Никак не могла к вам дозвониться, поэтому вот, без приглашения.

— Да, знаете ли… Мы ведь с Ксенией…

— Знаю, знаю. Но я лично к вам. По делу, которое, надеюсь, вас заинтересует. Можно войти?

— Пожалуйста, на кухню. В комнате у меня беспорядок.

Строев развернулся на одной ноге, освобождая даме проход, и, когда она скрылась за поворотом на кухню, принялся лихорадочно искать, во что бы переобуться. Ничего лучшего, чем зимние сапоги, не нашлось, и он погромыхал в них к гостье.

— Чем у вас пахнет? — спросила Зоя Марковна.

На ее лице брезгливое удивление боролось с желанием изобразить, что покрытая лавами сбежавшего молока плита, батарея бутылок, плошек, мисок, строевские ноги в спортивном трико и сапогах — ничто ее не удивляет.

— Вы извините… — замялся Строев, — у меня не прибрано. Это щенки. Действительно, прямо псарня. Пахнет. Собака родила так неожиданно. Вот теперь мучаюсь.

Крушницкая осторожно, как пианистка у рояля, уселась на краешек табурета. И принялась говорить о чем-то для Строева совершенно далеком и непонятном. Она была лучшей ученицей Сидорова, у нее дар ясновидения, предсказания и прочей астральности. Свои удивительные способности она десятки раз подтверждала и оказывала людям полезные услуги. Зоя Марковна, как понял Строев, занималась гаданием, вроде вокзальной цыганки, только с экстрасенсорным антуражем. Он ерзал, не понимая, чего ей надо, и беспокоясь о книге, которую оставил на диване. Не усмотри Дуся, щенки обязательно обмусолят страницы.

— К вам у меня деловое предложение, — наконец произнесла Крушницкая.

— Ко мне? — удивился Строев.

— Да, к вам, — закивала Зоя Марковна. — Вы ведь долгие годы работали в Министерстве внутренних дел, у вас опыт. А теперь я предлагаю вам работать вместе со мной. Это не сложно. Я даю вам телефон клиентки, вы по нему с помощью старых связей устанавливаете адрес и собираете немного информации. Строев вообще не отличался бойкостью языка, а тут почувствовал, что этот орган стал тихо отмирать.

— Николай Иванович, — убеждала Крушницкая, — тут нет ничего противозаконного. Мы никому не вредим, напротив, помогаем людям обрести душевное равновесие. За каждого клиента вы будете получать определенную сумму. Разве вам не нужны деньги?

Деньги Строеву были нужны, и это печально отразилось на его лице.

— Вот видите! — воодушевилась Зоя Марковна. — Не прожить, не выжить сегодня на одну государственную зарплату, а тем более пенсию. Через несколько лет знаете, какое расслоение наступит? Где мы с вами без первоначального капитала очутимся? А со щенками я вам помогу. Есть один знакомый собачник, он их пристроит.

Строев продолжал молчать. Крушницкая понимающе улыбнулась:

— Николай Иванович, мы с вами договоримся так: вы придете ко мне, вот хотя бы послезавтра, посмотрите, как я работаю, и тогда окончательно решите. Хорошо?

Строев промычал что-то неопределенное, а потом спросил:

— Насчет щенков, вы действительно можете?

— Ну, я же пообещала, — укоризненно сказала Крушницкая, — все будет в порядке. И кстати, возьмите, пожалуйста, задаток! Нет, нет, не отказывайтесь, это вас ни к чему не обязывает. Скажем, на такси ко мне добраться. — Она протянула Строеву изящную визитную карточку. — О том, что наш разговор конфиденциальный, полагаю, и говорить не приходится?

Строев не хотел трогать шулерских денег, но, посмотрев на измученную Дусю, у живота которой клубилась суетливая очередь, отправился в магазин. Два последующих дня он и свора чувствовали себя вполне удовлетворительно.

По дороге к Крушницкой Николай Иванович твердо решил отказать ей. Объяснить, что никакой он не сыскной волк, а простой статистик. В министерстве работал в отделе учета — выписывал по строчкам число преступлений, рецидивов, чертил графики, готовил начальству отчеты и обзоры. Один раз в жизни он уже невольно обманул женщину: выходя за него, Ксения считала, что связала себя с благородным сыщиком типа Мегрэ. Правда, и она его тоже одурачила. Стыдно сказать, Строева очаровали ее очки. Громадными округлыми квадратами они сидели на середине маленького носика и делали их обладательницу, по строевскому тогдашнему провинциальному пониманию (его только перевели в столицу), совершенно экстраординарной. Такие очки были только у телеведущих. Холодными маленькими пальчиками Ксения поправляла во время разговора очки не так, как это делают обычно — на переносице, — а приподнимала слегка оправу внизу, на щеке, и водружала обратно на середину носика. Без очков, то есть в семейной жизни, она оказалась невзрачной и капризной до истеричности. Строев готов был безропотно расплачиваться за свою ошибку, но, когда узнал, что недостаток в нем мужественности и изысканности жена пополняет на стороне, развелся.

— Тсс, тихо! — Открыв дверь, Крушницкая приложила палец к губам. — Клиентка уже у меня. Я их всегда чаем пою, говорю на посторонние темы, чтобы расслабились. Сейчас как раз напряжение ушло и у меня начинается поток. Надевайте вот эти тапочки и посидите в спальне.

В ее квартире Строев чувствовал себя огурцом в шкатулке для драгоценностей. Прихожая была обита золотистым шелком и увешана бронзовыми бра, спальня — малиновым бархатом, им же покрыта громадная кровать, на полу — толстый голубой ковер. Николай Иванович неудобно сидел на маленьком пуфике перед вычурным трюмо со множеством флакончиков и отлично слышал разговор в соседней комнате.

— Ой, правда, все так и есть! — восхищалась клиентка.

— Конечно же, — ласково ворковала Зоя Марковна. — Поймите, я ведь не гадаю, не угадываю. В какой-то момент нашего общения возникает искра, контакт, и я становлюсь как бы вами. Но в то же время могу смотреть на себя, то есть на вас, со стороны и немного вперед. Вы напрасно думаете, что ваш муж никогда вас не любил. Нет, он женился по глубокой любви, он и сейчас к вам хорошо относится. Многие ведь и этого лишены. Конечно, прежнего чувства нет, и измена, о которой вы узнали, далеко не первая. Его натуру переделать ни вы, да и никто другой не в состоянии. Надо выбирать: или вы примете его таким, какой есть, или расстанетесь. В первом случае, я вижу, ничего в вашей жизни не изменится, только вы станете мудрее, а во втором, если разведетесь… нет, вы не будете счастливы, только очень одиноки.

— Но я не могу, не могу, как вспомню, — всхлипнула клиентка.

— Пройдет, — голос у Крушницкой был сплошной мед, — забудется, я вам гарантирую. Сейчас, когда мы говорим с вами, я направляю поток энергии на вас. Это как весы: на одной чаше ваше горе, которое все перевешивает, а я загружаю противоположную чашу. И скоро вы почувствуете равновесие.

— Правда? Спасибо большое.

— Не стоит. И вот еще что я вам хотела сказать. Мне не очень нравится ваше здоровье. Нет, нет, ничего страшного не вижу, но какое-то сомнение, что-то зарождающееся где-то внизу, внизу живота. Вы давно не были у гинеколога? Мой вам совет — обязательно сходите.

Строев испугался, что сейчас услышит какие-нибудь дамские секреты, но Крушницкая перевела разговор на другое:

— И хорошо бы вам убрать эти морщинки между бровями. Они называются складки мудреца, но зачем нам с вами быть слишком умными? — рассмеялась экстрасенша. — Я вам дам телефон одной косметички. Пробиться к ней трудно, да и берет она много. Но того стоит, через месяц себя не узнаете, ваши близкие будут поражены.

Клиентка долго рассыпалась в благодарностях, пока Зоя Марковна провожала ее до двери.

— Каково ваше впечатление? — спросила Крушницкая, вводя Строева в обитую чем-то шелковым комнату.

На низком столике стояли чашки с чаем и коробка дорогих конфет. Крушницкая убрала посуду за клиенткой и поставила бутылку коньяку и рюмки.

— Знаю, пришли отказываться. Деньги принесли обратно. Нет? Потом, когда со щенками разберетесь, с пенсии? — рассмеялась она.

— А кто вам собирал информацию об этой женщине? — спросил Строев.

— Да никто, — обиделась Крушницкая. — Вы что же, не верите в мой дар? Шарлатанкой меня считаете?

Строев не верил и считал.

— Благополучная женщина не ищет гаданий и предсказаний, — вздохнула Зоя Марковна. — И беды наши, увы, типичны. Поэтому настроиться на поток очень несложно. Мне, во всяком случае.

— А медицинское?

— Тоже универсально. Кто при такой жизни здоров?

Крушницкая не забывала подливать Строеву коньяк. После четырех рюмок и двух конфеток в этой шкатулочной келейности на него вдруг нашла щекотливая благодать. Где-то за грудиной стало приятно и хорошо, деться этому чувству было некуда, и оно щекотало. Подобное случалось со Строевым несколько раз в жизни. В детстве он как-то тяжело болел и все спрашивал мать в бреду: «А Хрущев ест халвы сколько хочет?» С получки мать купила ему громадный брикет халвы. И когда она разворачивала его, снимала промасленную бумагу, у маленького Строева от сладкого счастья щекотало в груди. Нечто схожее творили и Ксени-ны манипуляции с очками, когда они познакомились.

«А может, черт ее дери, действительно обладает чем-то?» — подумал Строев и согласился попробовать.

Никакими старыми связями для выяснения адресов клиенток он не воспользовался. Телефонная служба, не иначе как для облегчения жизни домушников, ввела новую услугу: всем желающим давала адрес по номеру телефона.

Только на экзаменах по английскому и перед визитом к зубному врачу Строев испытывал такие же муки, как перед первым делом. Но потом освоился и дрейфить перестал. Одетый в майорскую милицейскую форму, он стучался в дверь к очередной жертве обмана, показывал пенсионное удостоверение, на красной обложке которого золотыми буквами было выдавлено завораживающее: «МВД».

— Извините за беспокойство, — говорил он. — Мне нужно задать вам пару вопросов.

Его провожали в комнату, где он доставал фото своих двоюродных братьев из Таганрога и спрашивал:

— Не видели ли вы этих людей? Посмотрите внимательно, может быть, в магазине, на остановке? Это опасные преступники. У нас есть сведения, что они промышляют в этом районе. Может быть, дети ваши видели или кто-то из близких?

Пока хозяева честно всматривались в лица его родственников, звали детей и бабушек, Строев осматривался.

— Не видели так не видели. И слава богу. А к кому бы из ваших соседей мне еще обратиться, кто чаще бывает дома?

Потом во время «потока» Крушницкая прикрывала рукой глаза и медленно перечисляла:

— Вижу вашу кухню. Обои в зеленую клетку, плафон красный с цветочками. Мальчик, школьник. Его зовут… зовут Витя. У мужа усы, нет, бородка небольшая. Соседка напротив, неприятная особа, вы не ладите. Другие соседи, милые добрые люди, их аура перекрывает негативную энергию той женщины…

Знакомому Крушницкой Строев заплатил немалые деньги, чтобы тот пристроил щенков. А потом узнал, что собачник продавал щенков с поддельными документами, якобы от импортного производителя.

— А что вы хотите? — пожимала плечами Зоя Марковна. — Вы к кутятам привязались, так радуйтесь, что попадут в хорошие руки. Деньги заплатили — будут лелеять собаку. Пусть он обманщик, но все должны как-то жить.

Строеву жить по-прежнему не удавалось. В квартире нужно было делать ремонт, чинить или покупать мебель, а пенсии, которую начала грызть инфляция, не хватало даже на поправку гардероба. И он прочно увяз в махинациях экстрасенши Крушницкой. Пришлось даже завести картотеку, чтобы не запутаться: в каких бюро и когда брал справки, по каким адресам ездил.

Подвело Строева, уже в который раз, незнание женской психологии. Он понятия не имел, а Крушницкая его не предупредила, что подружки-сослуживицы каждый день пересказывают друг другу все, что происходило в их семьях накануне. Мужья зачастую и не ведают, что все их сильные и слабые стороны, деловые, а то и интимные качества давно служат предметом дискуссии кучи жениных приятельниц. И конечно же в отчете о вчера пережитом наряду с перегоревшими котлетами, приблудившимся котенком и двойками детей посещение милиционера не могло быть обойдено вниманием.

С дедукцией у экономистов строительного управления, где работала Люся, все оказалось в порядке: они связали свои визиты к экстра-сенше с предшествовавшим появлением Строева и поняли, что их бессовестно обвели вокруг пальца.

Засаду устроили на квартире Люси, которая как раз собиралась, поддавшись общему ажиотажу, узнать свою судьбу у Крушницкой.

Строев угодил в капкан. Когда он произнес дежурное: «Посмотрите, знакомы ли вам эти люди?» — Люся протянула руку:

— Позвольте ваше удостоверение.

Обычно на граждан действовал вид милицейской формы. Удостоверение же Строев показывал издалека, только обложку. Но книжицу Люся у него выхватила.

— Ну-ка, пройдемте, — приказала она.

И повела Строева на кухню, где его ждали старые знакомые.

— Он! — сказала блондинка из Орехово-Борисова, от которой сбежал муж.

— Батюшки, а еще милиционер! — воскликнула Зиночка из Солнцева с канарейками на кухне.

— Бандит, — испуганно прошептала мать ветерана вступительных экзаменов из Люберец. — Небось форму с убитого снял.

— С пенсионера, — заявила Люся, вчитавшаяся в удостоверение Строева. — Девочки, надо в отделение звонить.

И на всякий случай схватила подвернувшуюся под руку сковородку. Мать люберецкого абитуриента вооружилась крышкой от кастрюли.

Строев страстно желал, чтобы под ним разверзлась земля, провалился пол или случилось еще какое-нибудь чудо, способное избавить его от позора.

— Я не бандит, — пробормотал он, — меня вынудили материальные затруднения.

Вид сконфузившегося, пунцового майора никак не внушал страха. И когда опасения что он их может перестрелять, развеялись, женщины принялись ругать и стыдить Строева. Его обвиняли во всех смертных грехах и обзывали очень нелицеприятно. На Николая Ивановича вылился гнев женщин, обманутых в своих лучших надеждах и знании будущего. Вначале гнев был только словесный. Но когда Строев промямлил, будто все они услышали от Крушницкой лишь то, что желали услышать, Зиночка из Солнцева влепила ему пощечину.

— Так, значит, у моего мужа не будет повышения! — взвизгнула она.

Строев сносил побои молча и мужественно. Даже не пытался увернуться от звонких пощечин и болезненных толчков. Он сидел на табурете неподвижно, как кукла за рулем автомобиля на испытаниях. Но вот грузная, в центнер весом, дама из Конькова сумела размахнуться и заехала Строеву прямо в глаз, отомстив таким образом за обманутую надежду получить наследство двоюродной бабушки.

Строев свалился на пол. Лежачего женщины бить не хотели, но пыл их еще не вышел. Они схватили несчастного милиционера за одежду, чтобы поднять его и продолжить наказание. Выместить на Строеве все, что заслужили другие подлые мужики или другие плохие люди. Но Николай Иванович вдруг странно обмяк, побледнел и принялся хватать ртом воздух. Его отпустили, и он мокрой тряпкой плюхнулся на пол.

Страшная судорога захватила грудь Строева. Ни вздохнуть, ни выдохнуть — десяток кинжалов вонзается в спину.

«Умираю», — решил Строев.

«Помирает», — испугались женщины.

— Мама, — закричала Люся, углядев входящую Ирину Алексеевну, — иди сюда, человеку плохо!

— Инфаркт, — сразу определила Ирина Алексеевна. — Трогать его нельзя. Нитроглицерин под язык. А кто он? Побитый, что ли?

Люся бросилась за лекарством. Подружки, шушукаясь, отступили к входной двери. Пока Люся совала в рот Строеву красный шарик, потом вызывала «скорую», путалась в объяснениях, так как не знала ни имени, ни возраста инфарктника, женщины тихонько, одна за другой вышмыгнули из квартиры.

Приехавшие бравые молодые врачи влетели в квартиру с засученными рукавами — приготовились к массажу сердца умирающего. Но Строев, хоть и постанывая, дышал и был в сознании. Молодые люди быстренько облепили его проводами и сняли кардиограмму.

— Сердце как у молодого лося, — заключили они.

— Симулянт? — воскликнула Люся.

Строев униженно заморгал одним глазом, второй у него заплыл багровой опухолью.

— Приступ невралгии, — сказал один из врачей и обратился к коллеге: — Вася, три куба но-шпы и два анальгина, внутримышечно.

Люся отвернулась, чтобы не смотреть на строевские ягодицы.

— Кто избил милиционера? — спросил командующий медик. — Подсудное дело. Мы должны заявить.

Люся растерялась.

— Я-я не знаю, — пробормотала она и вдруг выпалила: — Он к нам в квартиру вполз. Правда, дядя?

«Дяде» Строеву было на девять лет больше, чем Люсе.

— В подъезде хулиганы, подростки, — прошептал Строев. — Никуда заявлять не надо, я сам разберусь.

— Как скажешь, майор, — пожал плечами медик. — Мы тебя можем, конечно, отвезти в больницу, хотя часа через два тебе будет легче.

— Там вызвать следователя обязаны, — вставил другой врач, выразительно посмотрев на Люсю.

Он явно не хотел связываться с несерьезным больным.

— Несите его в комнату, на диван, — разрешила Люся.

Потом она поила чаем бравых кардиологов, которые уничтожили все запасы сыра и колбасы и, наверное, прикончили бы третью банку варенья, не раздайся новый вызов. Молодые врачи подхватились и ринулись из квартиры с такой спешностью и азартом, что даже забыли поблагодарить хозяйку.

Люся пришивала оторванные погоны и терпеливо ждала, когда невралгия отпустит милиционера и он отправится восвояси. Но и через два часа Строев не мог сдвинуться с места. Он уже тихо говорил, даже попросил вызвать такси, но стоило ему попробовать подняться, как он падал, подкошенный электрическим разрядом в груди.

Пришли домой Дима и Женя, выслушали версию про хулиганов в подъезде.

— Мама, — убеждали Люсю сыновья, — за чем ему куда-то ехать на ночь глядя? Пусть заночует у нас. Ты как будто хочешь поскорее избавиться от несчастного человека. Ты посмотри на него — глаз подбили, подлецы, лицо расцарапали — куда он такой? Предложи Николаю Ивановичу остаться.

— Вы уж и познакомились, — ворчала Люся.

Женя отправился на квартиру Строева выгулять собаку. Поскольку он был биологом, в его сообщений по приезде не приходилось сомневаться: Дульцинея на сносях и скоро ощенится. Со Строевым случился второй приступ.

Где-то в груди его нервы так замкнуло, что он две недели провалялся на Люсином диване, не в силах справить ни одной надобности самостоятельно.

Еще две недели по предписанию врача из главной милицейской поликлиники Строев провел на полупостельном режиме. А по окончании болезни как-то естественно и с одобрения всей семьи перебрался в Люсину спальню.

Ее сослуживицы после свадьбы пытались было прийти с повинной, но Строев отговорил Люсю от их затеи. Он считал, что ему досталось поделом, да и хотел как можно скорее забыть о позорном периоде своей биографии.

ГРИБОЧКИ ОТ БЕРЕМЕННОСТИ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ПЯТЬ

Лет сорок назад стеснительная школьница Люся Кузьмина в моменты волнения накручивала на указательные пальцы подол платья. Помню, как, уже в старших классах, она отвечала на физике «подъемную силу крыла самолета», путалась, нервничала и не замечала того, что наматываемое на палец платье забирается на непозволительную высоту. Крыло самолета никак не могло оторваться от земли, а наши шеи резиново вытягивались в ожидании конфуза.

Рассказывая о разводе Люси со Строевым, я испытываю такое же смущение, и, не будь этот жест удручающе нелеп для почти пятидесятилетней женщины, невольно теребила бы подол собственной юбки.

В начале 90-х годов перемены, о необходимости которых мы так долго спорили на своих кухнях, перешли в стадию вульгарного НЭПа. И моя семья, то есть я и две мои дочери-студентки оказались на пороге если не нищеты, то очень больших лишений. Зарплаты доцента университета не хватало, чтобы покрыть наши весьма непритязательные запросы.

Вместо того чтобы завершить, наконец, докторскую диссертацию — мечту и дело всей моей жизни, приходилось подрабатывать репетиторством. Я натаскивала к вступительным экзаменам по истории симпатичных московских школьников. В их юношеских головах грохотал звон взрослых желаний, и сведения о второй опричнине или трех кризисах Временного правительства удерживались с трудом.

У Люси же, напротив, все складывалось очень удачно. Их строительный трест не то кооперировался, не то приватизировался, и зарплату Люся получала ровно в двенадцать раз больше моей. Хотя поле ее деятельности — рассчитывать, сколько кубометров бетона требуется на километр данной дороги, — не менялось последние лет десять. О зарплате ее начальников, незаметно превратившихся из госслужащих в крупных собственников, даже подумать было страшно.

Вечная нужда, дороговизна, нехватка времени для творческой работы, бесконечное повторение абитуриентам задов отечественной истории загнали меня в тупик депрессии и хандры. Как и тысячи моих соратниц по полу, возрасту и бюджетной зарплате, я переползала изо дня в день, не видя и лучика надежды в будущем.

Люся не могла равнодушно смотреть на мои несчастья и решила помочь весьма странным на первый взгляд образом. Она прислала мне в помощь для работы над диссертацией пенсионера Строева.

Именно прислала. В один из дней Люся позвонила мне и заявила, что Николай Иванович уже в пути из Сокольников в Тушино — едет ко мне, чтобы взять задание. Я высказала, по старой дружбе весьма откровенно, свое возмущение ее глупостью и наивностью. Но безропотного Строева, когда он явился, усадила пить чай — не сразу же его гнать обратно на другой конец Москвы.

Мы разговорились, и тут я впервые обнаружила, что Николай Иванович — это кладезь самых разнообразных знаний, причем кладезь бездонный. Проболтали мы часа три, как-то незаметно вышли на область моих исследований — жизнь старообрядцев на Руси, — и Строев мягко подвел к тому, что он сможет просмотреть в Ленинке губернские газеты прошлого века, до которых у меня никак не доходили руки.

Недели через две Николай Иванович приехал с первыми результатами — он обнаружил интересные факты о погромах старообрядческих поселений. Строев уверил меня, что дышать пылью архивов ему доставляет удовольствие. Пришлось дать ему несколько книг для знакомства с историей вопроса. Еще несколько работ он проштудировал в библиотеке, прочел мои статьи и наброски диссертации — и стал не просто моим помощником, а соавтором. Потом, кстати, мы вместе написали популярную книгу о раскольниках, до сих пор так и не опубликованную.

Словом, наше общение стало достаточно тесным. Вначале только в научном плане. Нам, в самом деле, поначалу казалось, что связывает нас, влечет друг к другу только дружба, общее увлечение, научная работа. Мы долго обманывали себя, потому что было страшно и стыдно обмануть Люсю. Но вечно так продолжаться не могло…

Объяснялся Строев с Люсей сам, мне было стыдно и на краешек ее носика взглянуть. По словам Николая Ивановича, подлость люби мой подруги возмутила Люсю более, чем неверность мужа. Очевидно, подвохи со стороны мужиков были ей привычнее женского коварства. Хотя обычно у женщин все бывает как раз наоборот.

Мы не разговаривали почти три года. Только когда в Люсиной жизни забрезжил новый претендент на ее сердце и руку, она меня простила. Приехала ко мне — и ни слова упрека, ни одного горького и справедливого обвинения. Такова Люся. Переругав меня мысленно несколько лет назад, она совершенно остыла от злости. Более того, ей даже было стыдно за те слова в мой адрес, которых никто не услышал.

Мы снова стали дружить, я вернулась на место Люсиной наперсницы и главного доверенного лица. С моим мужем, то есть со своим бывшим, словом, с Николаем Ивановичем Строевым у Люси в дальнейшем сложились довольно странные отношения. Они объединились в заботе против меня — как старшие брат и сестра рядом с любимой и непутевой младшей сестренкой.

Люсин приемный сын Женя Бойко после долгих примерок и приглядок женился. Он выбрал себе в спутницы бледненькое существо, смущающееся и краснеющее по всякому поводу, — аспирантку Оленьку. Вместе с невесткой Люся получила невесткину мать — Оленьку постаревшую на двадцать лет, побитую жизнью или собственными страхами, с вечным выражением обиды на лице.

Хотя Оленька-старшая, Ольга Радиевна, не собиралась (да и не приглашали) жить с молодыми постоянно, летом ее присутствие на даче было как бы и оправдано. Дело в том, что жена Жени была беременна и мучалась чудовищным токсикозом. Она ничего, кроме сухариков с чаем, не могла проглотить, а любой кухонный или парфюмерный запах вызывал у нее приступ рвоты. Бедный ребенок, Оленька целыми днями сидела в будочке с дачными сантехническими удобствами. Благородный прозрачно-белый цвет ее лица превратился в зеленовато-желтушный. Во взгляде ее молчаливой мамы так-таки и читалось: «В мою дочь поселили ядовитое семя».

На даче жили и старенькие Люсины родители, дружно оглохшие, немного капризные и со старческими причудами. Они большей частью проводили время у включенного на полную громкость телевизора и дремали. Если звук убавляли, мгновенно просыпались и требовали почтительного к себе отношения, обижались и хныкали.

Ольга Радиевна привезла с собой кошку Маргариту. Как известно, есть кошки и кошки. Те, что шныряют по ночам на чердаке, — нам до них и дела нет. Но есть ласковые и капризные спутницы женского одиночества, которым отдается весь трепетный огонь неизрасходованной нежности и любви. Марго как раз и была подобным объектом обожания со стороны Ольги Радиевны.

Так совпало, что кошка ступила в определенную биологическую фазу, и ей страстно требовалось оплодотвориться. Свою потребность Марго выражала диким криком, который не могли заткнуть никакие таблетки гормонального свойства, подкладываемые ей в еду.

Возможно, с кошачьей точки зрения, и звучала в этом визге радостная песнь любви, раз к дому сбегались все окрестные коты. Но с точки зрения человеческой и собачьей, вой был труднопереносим. Потомок Дульцинеи, пес неопределенной породы Филя в ответ на завывания Марго и появление кошачьей своры отвечал свирепым лаем.

— Телевизор орет, кошка воет, собака лает, — вспоминала Люся, — Оленьку тошнит, мама ее плачет украдкой по углам. Кто это долго перенесет? Димка, конечно, на дачу ни ногой. Женя под всяческими предлогами тоже увиливает, в течение недели не показывается. Да ему и диссертацию заканчивать надо.

Только ответственная Люся каждый день на электричке после работы с сумкой на колесиках тащилась на дачу. Везла фрукты невестке, продукты родителям, у которых четкое, по часам кормление ассоциировалось с заботой и вниманием к ним молодежи.

Обычно Люся приезжала засветло и вступала на вторую трудовую вахту: готовила еду, убирала, стирала, полола грядки. Но в один из дней она задержалась, так как ездила к своей знакомой, которая за умеренную плату распространяла чудодейственные молочные грибочки, не то японские, не то китайские. Эти грибки — маленькие сырного вида сгустки — нужно было опустить в свежее молоко, которое через несколько часов закисало, и получался напиток, среди прочих свойств якобы обладавший способностью снимать токсикоз у беременных.

Люся шла по лесной дороге в сумерках. Она волокла сумку-тележку и печально прикидывала, сколько домашней работы сегодня уже не успеет сделать. Заветную баночку, где в кефире плавали грибочки, Люся несла в руках.

Неожиданно из темного леса, продираясь через кусты, позади Люси выскочил мужчина. — Эй, подождите! — крикнул он. Ну какая женщина ночью в лесу откликнется на такой призыв? Девять из десяти тут же пустятся наутек. А десятая если и застынет, то не для того, чтобы узнать, что нужно человеку, а просто окаменеет от страха.

Люся не окаменела. Она бросилась бежать. Какое-то время она даже пыталась волочь за собой тележку, но, оглянувшись и увидев, что мужчина ее преследует, бросила запас еды и рванула налегке.

Так быстро Люся не бегала лет двадцать. Мчащаяся во весь дух (не десяток метров к отъезжающему автобусу) достаточно плотная, немолодая женщина — зрелище редкое, ночное, при свете дня такого не увидишь. Люся отчетливо чувствовала свой скелет, потому что все, что наросло вокруг него, колыхалось, дергалось вразнобой и норовило оторваться от костей. Большая Люсина грудь вращалась пропеллером и, казалось, помогала движению вперед.

Преследователь тоже, видно, был не юноша. Он бежал тяжело, быстро запыхался и из того, что он там кричал, Люся ничего не понимала.

Так они домчались до края поселка, где уже горели лампы на столбах. Хотя Люсю подстегивал ужас и хотя мужчина явно был не из команды ее мужа номер два, все-таки он ее настигал.

— По…по… я…я…я… ни…ни… — пыхтел он уже за Люсиной спиной.

Мужчина почти схватил ее за руку, когда Люся обернулась и запустила в него драгоценными грибочками. Баночку он поймал, но расплескавшееся содержимое сорвало полиэтиленовую крышку и вылилось на него. На секунду Люся успела заметить, как заморские грибочки усеяли бороду преследователя и его костюм, а кефирная жижа растеклась манишкой. — Дура! — закричал он. — Ты что творишь? Убить тебя мало!

Эти угрозы Люся расслышала вполне отчетливо. И припустила еще быстрее, уже не на втором дыхании, а на издыхании.

Ей не хватало воздуха, кровь стучала в висках со скоростью отбойного молотка. Возможно, поэтому мысли путались и мельтешили. Она вдруг вспомнила завывания Марго и лай верного Фили. Если бы сейчас, когда до дома осталось совсем немного, звучал этот концерт, мужик наверняка бы струхнул и отстал. Но деревенскую тишину нарушал только громкий звук телевизора, настолько громкий, что, зови Люся на помощь, никто из соседей не услышит. Она врезалась в свою калитку как раз в тот момент, когда мужчина настиг ее и грубо схватил за плечо. Сил на сопротивление у Люси не осталось, и что-то вдруг с перепугу приключилось у нее в голове. Люся развернулась к насильнику и… сначала завыла, как Марго, а потом залаяла по-собачьи…

— Ы-ы-ы, гав, гав, гав, — дергала она головой.

Мужчина обомлел. Он опустил руки, с неподдельным ужасом, теперь без всякой злости смотрел на Люсю несколько секунд, шумно переводя дыхание.

— Я, право… — промямлил он. — Вы успокойтесь. Я только… только хотел спросить дорогу к станции.

Люся сама была обескуражена своей выходкой. Она боялась разжать рот. Вдруг опять вырвется лай? Поэтому только громко дышала носом. Мужчина привычно (для Люси) закосил, глядя на эту выдающуюся часть ее лица, сейчас пребывающую в интенсивной работе.

Мысль о потерянных грибках и о том, что их, сиротливо разбросанных по лицу и костюму товарища, наверное, можно собрать, вернула Люсю к действительности.

— Зачем вы за мной бежали? — спросила она.

— А какого черта вы удирали? Я два часа, как ушел от друзей, заблудился. Тут слышу, ваша тележка грохочет. Не ночевать же мне в лесу?

— Неловко получилось, — призналась Люся.

— Да уж. Вы посмотрите, на кого я теперь похож. Весь в какой-то кислой дряни.

— Это грибочки от беременности, — пояснила Люся, глядя на белые шарики.

— От чего-о?

— То есть не от беременности, — поправилась Люся, — а от токсикоза, чтобы не мутило постоянно.

— Вы хотите сказать, что вы… — Мужчина участливо кивнул.

— Да нет, почему же я, — нервно хохотнула Люся, — моя невестка. Я ей грибочки эти несла. Можно я их с вас соберу?

— Сделайте милость. Не могу же я в этой простокваше в Москву отправляться.

Им приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать телевизор. А когда вошли в палисадник, с опозданием начался кошаче-собачий концерт. Марго, распластавшись в неприличной позе на крыльце, призывно выла, Филя лаял на вожделенно поблескивающих глазами котов за оградой.

Люся развела руками и что-то прокричала своему спутнику, но он услышал только «…не можем». Он показал пальцем на кошку, а потом вопросительно потыкал в сторону забора. Люся согласно закивала и даже попыталась жестами объяснить свое странное поведение там, у калитки, ссылаясь на участников звериного хора.

Мужчина рассмеялся, схватил Марго за шиворот и с силой послал ее за ограду к женихам. Вой мгновенно прекратился. И телевизор вдруг замолчал, фильм, очевидно, кончился.

Тишина. Лесная дачная благодать. Решительный поступок Михаила Борисовича, а именно так звали «насильника», произвел на Люсю огромное впечатление. Он, пять минут назад чудовище, показался ей теперь эталоном мужской смелости и отваги. Спаси ее Михаил Борисович от бандитов, вытащи из-под колес автомобиля или из проруби, Люся бы так не растрогалась. Неисповедимы пути к женскому сердцу. А к Люсиному хоть и было уже протоптано много дорог, Михаил Борисович пробрался совершенно новой тропой.

Но тогда он, конечно, не знал, что покорил усталое Люсино сердце. Она даже благодарности не успела высказать, потому что на крыльцо выскочила Ольга Радиевна и тонко всхлипнула:

— Марго, малышка?

Михаил Борисович и Люся пожали плечами и переглянулись. Выражение грусти и тревоги на лице Ольги Радиевны сменилось на выражение еще большей грусти и тревоги. Как испорченный справочный автомат на вокзале, который, сколько ни перебрасывает пластинки с названиями станций, все показывает расписание поездов до Махачкалы, так ее лицо знало только одну перемену — от кислого к еще более кислому. Она всю жизнь о чем-нибудь страдала и переживала, а когда проблема разрешалась, она все равно страдала — вдруг разрешилась не так, как следовало?

Следом за мамой на крыльцо вышла Оленька и, увидев облитого кефиром Михаила Борисовича, втянув исходящий от него запах, зажала рот и побежала к туалету.

— Видите, как ей плохо? — воскликнула Люся. — Пойдемте, я с вас грибочки соберу.

— Люся? Ты пришла? — раздался из дома голос Люсиного отца, Семена Ивановича. — Уже и «Время» кончилось, а мы еще не ужинали, — обиженно крикнул он.

— Бегу! — отозвалась Люся.

Она обернулась к Ольге Радиевне:

— Пожалуйста, соберите с мужчины грибочки, а я ужин приготовлю.

— Грибочки от беременности, — хмыкнул Михаил Борисович.

Брови Ольги Радиевны испуганно поползли вверх.

— Я потом все объясню, — успокоила ее Люся. — А вы пока ложечкой в баночку, соскоблите с него.

Когда Люся уже сливала воду с макарон, в кухню тихо прошмыгнула Ольга Радиевна. Люся забрала у нее баночку с заветным средством, промыла его и залила молоком. Только тогда она обратила внимание на странное дыхание свояченицы. Ольга Радиевна пыталась подавить волнение. Брови у нее так и остались у самой линии волос на лбу, а глаза приняли форму яиц, поставленных на попа.

— Ничего с Марго не случится, — ласково сказала Люся.

Но Ольгу Радиевну волновало другое.

— Вы давно его знаете? Этого мужчину? — пролепетала она.

— Нет. — Люся быстро и ловко вскрывала банки с тушенкой и заправляла ею макароны. — Он полчаса назад гнался за мной в лесу.

Глаза-яйца качнулись, словно намереваясь выкатиться и грохнуться об стол.

— Да вы не волнуйтесь, — сказала Люся, — он не насильник.

— Как можно быть уверенным? — хлюпнула Ольга Радиевна. — Ведь у нас Оленька. Инфекция. Это ужасно!

— Вы имеете в виду грибочки?

— Нет, сифилис.

Люся на мгновение застыла, потом решительно передала кастрюлю Ольге Радиевне:

— Пожалуйста, покормите стариков.

И стремительно отправилась к умывальнику, где Михаил Борисович заканчивал приводить себя в порядок.

Он уже смыл с себя кисломолочную смесь и расчесывал перед зеркалом густую черную с проседью шевелюру и бороду.

— Вы больны? — строго спросила Люся.

— Абсолютно здоров.

— А сифилис?

Михаил Борисович расхохотался. О, как он смеялся! За такой густой раскатистый истинно мужской хохот можно было простить многое. Но не срамную болезнь. Люся насупилась.

— Я вашей родственнице сказал, что по профессии врач, венеролог. И сифилис лечу, а не распространяю.

— Ну, — замялась Люся, — а с ваших больных не могло перейти на… на…

— Грибочки? — снова рассмеялся Михаил Борисович. — Исключено. Пути передачи вен-заболеваний, боюсь, уже не грозят вашей родственнице.

— Она очень хорошая женщина, — вступилась за Ольгу Радиевну Люся. — Просто немного испуганная жизнью.

— Да бог с ней. Скажите мне, милая Людмила Семеновна, мы с вами сейчас отправимся искать вашу тележку или вы сначала напоите меня чаем?

Михаил Борисович устроил беременную Оленьку на консультацию к своему приятелю. Врач выписал ей такую мерзкую жидкость, что Оленька от страха (принимать эту гадость три раза в день!) избавилась от токсикоза.

Кошка Маргарита, грязная и голодная, шатаясь от усталости и любовных утех, через сутки вернулась домой.

Михаил Борисович больше не появлялся, не звонил Люсе. А она тосковала. Не могла забыть его рокочущий смех, его насмешливо-комплементарные глаза. В Михаиле Борисовиче была бездна мужского обаяния. Он разговаривал с женщинами слегка покровительственно, но его небрежность волновала собеседниц более, чем иные пылкие речи. Подобный мужской тип хоть и редок, но уже описан в литературе неоднократно. Только не надо его путать с теми вульгарными нахалами, которые ставят женщин в эволюционный ряд между черепахой и обезьяной.

Люся решила позвонить сама, придумала оправдание: врачей и учителей принято благодарить. А Михаил Борисович разве не сделал для их семьи святое дело — беременной помог избавиться от тошноты, а кошке помог забеременеть? Люся купила в кооперативном киоске красивую бутылку, о содержимом которой странно честно для времен повальных фальсификаций было написано на стекле киоска: «Якобы коньяк, вроде французский, говорят — Наполеон».

Михаил Борисович Люсиному звонку обрадовался, ловко взял инициативу в свои руки, словно это он, а не Люся дрожащей рукой три минуты назад крутил диск. Настойчиво приглашал Люсю к себе в гости, и она долго не сопротивлялась.

В день свидания Люся взяла отгул и провела все утро в салоне красоты. Там ей сделали педикюр, маникюр, массаж общий и лица отдельно, маску из мякоти кокоса, постригли, завили и причесали. Люся оставила у мастериц половину зарплаты. На мой взгляд, совершенно напрасно. Потому что у Кузьминой-влюбленной глаза светятся так необыкновенно, вся она преображается, молодеет — чего никакими искусственными ухищрениями не добиться. Но ведь визит в парикмахерскую — это своего рода допинг. Если вам восемнадцать лет, то вы можете пускаться в любовный марафон без всякой подстраховки, а в тридцать шесть без допинга уже боязно.

Михаил Борисович в долгий марафон не собирался. Он встретил Люсю радостно и ласково, накрыл холостяцкий, но деликатесный стол. Угощал ее шампанским, а сам попивал «якобы Наполеон» и похваливал даже.

Он поведал Люсе историю своей семейной жизни: три года назад Михаил Борисович развелся, его жена с детьми сейчас живет в Израиле, а он, русский, туда ехать отказался. Люся скромно упомянула, что тоже была замужем и у нее двое деток, мальчики.

Затем Михаил Борисович долго и интересно рассказывал о сути своей работы в Министерстве здравоохранения. Оказывается, он разработал систему отлова и лечения венерических больных в тюрьмах. Именно туда попадает много носителей болезней любви, никто ими не занимается, хвори эти культивируются и распространяются дальше.

— Вы понимаете, милый (он уже называл Люсю «милый»), ведь контингент колоний и на воле к врачу не приходит. Единственная возможность оборвать цепочку — профилактическое обследование в местах заключений.

Люся постепенно избавилась от оторопи, когда о позорных болезнях заговорили как о гриппе, и ее даже развеселил профессиональный жаргон Михаила Борисовича, который называл сифилитиков сифонами.

Окончательно покорив Люсю своей государственной значимостью, венеролог перешел к танцам. Под ностальгические англоязычные песни шестидесятых годов они кружились по комнате, прижимаясь друг к другу все теснее.

И тут наш доктор допустил ошибку. Продолжай он медленно и плавно развивать события в танце, Люся бы не устояла. Но Михаил Борисович решил пойти вербальным путем. Он взял Люсины руки, прижал их к своей груди и разразился страстной речью. Суть ее заключалась в том, что он, Михаил Борисович, страшно, неимоверно занятой человек. Сестра живет в трех кварталах, а он с ней полгода не виделся. И нет у него, ну нисколечко нет времени на ухаживания, цветы, театры и прочее. Пусть Люся — умница — представит себе, что все это было. Да и не гимназисты же они юные, а люди вполне зрелые и опытные. Словом, пусть «милый» остается, нынче у него. А времени у него — нет, ну ни на что, даже жениться.

Оскорбить женщину словом гораздо легче, чем поступком. Она может простить очень многое, но брошенное вскользь замечание будет помнить годами.

Люся виду не подала, что обиделась на примитивное к ней отношение. Она потупила голову и тихо спросила: — Где у тебя ванная?

Михаил Борисович возликовал и засеменил в нужном направлении. С него даже слетела барская небрежность и апломб, он засуетился в предвкушении.

Защелка в ванной была сломана. Люся включила воду, зажала в двери краешек полотенца и… вышла из квартиры.

Михаил Борисович радостно потирал руки. Он быстренько убрал с журнального столика остатки еды, походил по комнате, задвинул шторы. Его дама не появлялась. Немного поколебавшись, он раздвинул диван и постелил простынки. Люси все не было, вода шумела. Михаил Борисович подумал, что у Люси, наверное, дома отключили горячую воду и она решила вымыться основательно.

Он подошел к двери в ванную и прокричал:

— Люсенька, хотите кофе?

В журчании воды ему послышалось «нет».

— Конечно, потом, потом, — пробормотал он.

Прошло еще полчаса. Михаил Борисович изнемог от ожидания. Он сидел на краешке дивана и раздраженно цедил:

— Стирку она там затеяла, что ли?

Внезапно он вскочил, вытащил из шкафа полотенце и бросился к ванной. Со словами «Люсенька, вот чистенькое!» он распахнул дверь.

Все эти подробности он рассказал Люсе потом, когда, потратившись все же на ухаживания, добился ее согласия на совместное проживание.

Прошло три года. Михаил Борисович стал одним из главных специалистов Минздрава по кожно-венерическим заболеваниям. Порядка в тюрьмах он, правда, так и не навел — заключенные принадлежали другому ведомству, которое тратить деньги на его проекты не согласилось.

Михаил Борисович был большим человеком: подпольно лечил богатых и знаменитых личностей, связи имел колоссальные. Только из старорежимного упорства — доработать до пенсии — Люся не уходила из своего бетонного управления.

Оленька родила еще одну Оленьку. Люся внучку обожала и даже несколько бравировала тем, что перешла в статус бабушки. Ирина Алексеевна и Семен Иванович умерли. Смерть их была необычна: однажды утром обоих нашли в постели мертвыми. Врач предполагал, что один из них умер от сердечного удара первым, другой это обнаружил, и его сердце тоже не выдержало. Но кто за кем последовал — неизвестно. Да и не важно. Они так давно срослись, превратились в единый и неделимый союз, что, конечно, никогда бы не смогли жить друг без дружки.

Квартира в Сокольниках, где жила Женина семья, Димка и, периодически, многочисленные их друзья, напоминала шумное студенческое общежитие, которое время от времени сотрясалось от инспекционных проверок бабушки Люси.

Ничто не предвещало беды в спокойной и благополучной Люсиной жизни. Но злой рок настиг мою подругу и в этом браке.

Михаил Борисович каждый год, а то и дважды ездил в город Тель-Авив проведывать своих детей. В одну из этих поездок что-то, видно, и срослось, склеилось в его бывшей семье. И работа ему подыскалась хоть и не столь престижная, но вполне денежная.

Михаил Борисович не травмировал Люсю сразу по приезде своим решением, а продолжал жить как ни в чем не бывало. Люся прикупала сувениры и подарки для его следующего визита согласно списку из тридцати восьми пунктов, который прислала предыдущая жена венеролога. Михаил Борисович в это время тайно рассчитывался с работы, конвертировал накопления в твердую валюту, приватизировал и продавал квартиру, подал заявление в ЗАГС о разводе. Словом, обходился с Люсей крайне «деликатно».

И потом, когда надо было уже съезжать с квартиры, Михаил Борисович провел объяснение с таким блеском и мастерством, что остается только сожалеть, почему он не пошел в политики. В духе героев трагедий эпохи классицизма венеролог печально изрекал: «Я тебя люблю, но долг… Мне без тебя будет плохо, но дети в сложном возрасте… Я жертвую собой, так как обязан…» Замечу, что детям Михаила Борисовича уже перевалило за двадцать и они были женаты. Он даже заморочил Люсе голову каким-то фантастическим планом: что он-де женится на своей бывшей, обустроится, поставит детей на ноги, потом разведется, приедет к Люсе или за Люсей — как она решит. Только пусть она, мол, его ждет и верит, а каждый год он будет обязательно наведываться.

Люся не была ни наивной, ни глупой, и чувство ее к венерическому специалисту уже не было мавритански страстным, но она с фатальным страхом относилась к череде своих семейных фиаско. Ей казалось, что какой-то злой, насмешливый рок преследует ее, играет ее жизнью. Ей хотелось обмануть этот рок, сделать вид, что ничего не случилось, закрыться от насмешливого Провидения, как это делают дети, закрывая ладошками глаза на страшное.

И она приняла игру в поддавки: ее семья переживает временные трудности, и только. Хотя, конечно, в отсутствие мужа рыдала у меня на плече.

У Михаила Борисовича случились какие-то накладки с визой, билетом, что-то он плохо рассчитал, и от съезда с выгодно проданной квартиры до отлета оставалась неделя. Он бы мог пожить у родных или друзей, но вместо этого, поддерживая выдвинутую легенду, переехал вместе с Люсей в молодежное сокольническое общежитие.

Люсины дети ее игру в «как бы чего не случилось» не одобряли, но, чтобы не расстраивать маму, вели себя подчеркнуто корректно. Вообще же они, Димка и Женя, были очень дружны. Совершенно разные внешне (что понятно) — Димка коренастый, круглолицый, Женя высокий, струнный, — они походили друг на друга одинаково плутовским выражением лиц. Мальчики обожали всевозможные шуточки, розыгрыши, буффонады. Об их развлечениях и проделках стоит написать отдельную книгу. Сейчас же хочу рассказать, как они отомстили маминому мужу номер пять.

Бывшего своего непосредственного начальника, зама медицинского министра, Михаилу Борисовичу удалось окрутить, то есть уговорить на прощальный ужин, только в последний перед отбытием день. С перебежчиками общаться небезопасно для карьеры, но замминистра, наверное, подвигла на этот визит трогательная семейная ситуация отъезжающего.

Вальяжный, осваивающий демократичные манеры начальник и его отлакированная жена приехали вечером «на часок», как они заявили. Дима и Женя провели подготовительную работу, и этот «часок» продлился до полуночи.

Стол почти напоминал витрину дореволюционного (1917 года) рыбного магазина или был чуть лучше послереволюционных (1991 года) «Даров моря» — замминистра питал слабость к омарам, севрюгам, копченым угрям и прочим морским (и большей частью заморским) деликатесам. Чиновные гости оценили добытый ассортимент, но Михаил Борисович скромно отмахивался, тяжело вздыхал, словно за границей его ждала исключительно скудная пища. Периодически бархатные глаза бывшего главного венеролога подергивались грустью, в них стояла некая печальная обреченность.

Люся же нервничала: не потому, что растрогалась страданиями отъезжающего, а потому, что ее настораживало выражение Димкиной физиономии. Точно такое — наивно хитрецкое — было у него лицо, когда Димка играл в студенческом театре гоголевского Городничего.

Сыну, кстати, судьба отвалила те таланты, о которых Люся мечтала в юности. Димка был отличным актером. Его Городничий в «Ревизоре» вопреки желаниям классика переиграл всех остальных персонажей — от спектакля у нас осталось впечатление, что Димкин герой ловко прикидывается и по каким-то только ему известным соображениям дурачит окружающих.

Люся проверила на кухне неподанные блюда на предмет пластиковых мушек и червяков, которые «мальчики» могли подбросить в еду. Когда гости отправились знакомиться с Жениной коллекцией бабочек, она осмотрела стулья. Накануне бабушке Оле подложили в кресло пищалку, которая издавала вульгарные звуки исхода кишечных газов. Бедная женщина едва не померла со стыда. А не померев, стала вдруг бормотать:

— Почему же запаха нет?

Люсины поиски ни к чему не привели. Но что-то назревало, явно назревало. Во время монолога слегка захмелевшего Михаила Борисовича, который объяснялся Люсе в любви и жаловался на горькую долю, бросавшую его на чужбину, лицо Димки совершенно умаслилось — хоть мед с него собирай, а Женя морщился и кашлял, что с ним всегда происходило, когда требовалось подавить смех.

Люся ерзала и плохо слушала своего-чужого мужа. Во время паузы — Михаил Борисович полез в карман за платком, чтобы утереть слезу, — она не очень деликатно вышла из комнаты и вызвала сыновей.

— Что вы задумали? — спросила Люся их строго.

— Мы? Задумали? — Изумление на Димкином лице могло обмануть кого угодно, но не мать.

— Клянусь, ничего, — прокашлялся Женя.

— Я же по вашим рожицам вижу. Что ты ухмыляешься, Димка?

— Трогательно. Папочка едет к своим деткам. Может, какой папочка и нас приголубит?

— Или все папочки вместе, — вставил Женя.

— Если вы подсыпали им слабительное, я вас самих три раза в день буду поить касторкой.

— Фи, мама, — скривился Дима, — подобный юмор — пройденный этап, болезни детства.

— А теперь какой у вас этап? Мальчики обиженно надули губы:

— Не надо думать о нас плохо. Мы Михаила Борисовича уважаем, ценим. Восхищаемся, можно сказать.

— Он нам все постельное белье оставил, — всхлипнул Женя.

— Я вас предупредила! — Люся погрозила пальцем. — Пеняйте потом на себя.

Мальчики переглянулись и весьма натурально изобразили оскорбленную невинность.

Они вернулись в комнату, где тема родительского долга получила новое развитие в речах замминистра.

— Часто, очень часто, — говорил он, — приходится сталкиваться не только с тем, что отцы плохо выполняют свой отцовский долг, но и вовсе не признают своих детей. Конечно, всякое может произойти в жизни. И дети рождаются нежеланными. Но! Если уж случилось — будь добр, раздели ношу, помоги воспитывать члена общества. А так мы, милостивые государи, подрываем всяческие основы бытия: родители бросают во младенчестве детей, а те их в старости. Рушится связь поколений, все, к черту рушится, что с Россией сделали…

Жена сообразила, что его уводит не в ту сторону, ткнула локтем в бок и вернула разговор на прежнюю колею:

— Мы недавно создали специальную генетическую лабораторию, которая как раз занимается установлением отцовства. По клеткам крови и ДНК. Совершенно новый и абсолютно объективный метод. Ошибки практически исключены.

— Что вы говорите? — восхитился Женя. — А в чем суть методики?

— Почему ты заинтересовался? — насторожилась Люся.

— С научной, исключительно научной точки зрения, мама. У Строевых вечный незапланированный приплод. Должны же и кобели нести ответственность.

— Участки ДНК уникальны, — рассеянно пробормотала ученая дама, — могут совпадать только у родственников. А кто эти Строевы?

— Наши родные, — ответил Дима, — по материнской линии.

Люся метала на них грозные взгляды.

— Попробуйте щучки фаршированной, — сказала она таким тоном, словно отправляла детей в угол, — остывает!

В дверь позвонили.

— Я открою, — поднялся Женя.

— Нет, я открою сама, — возразила Люся тем же строгим голосом.

Братья вполне могли, как уже бывало, развесить по городу объявления, и сейчас повалит народ делать попугаям прививки или понесут по десять рублей для участия в народной лотерее.

На пороге стояли два симпатичных паренька, двойняшки.

— Здравствуйте, здесь живет Михаил Борисович? — спросили они хором и с прибалтийским акцентом.

— Здесь. А вы кто?

— Мы по личному делу. Нам нужно поговорить с ним.

— О чем поговорить? — не отступала Люся. Подростки мялись, переглядывались.

— Мы хотели бы ему лично сказать.

— Нет, сначала скажите мне. Михаил Борисович занят.

— Может быть, мы в другой раз придем? — спросил один из близнецов.

— В другой раз не получится, — сказал, Люся, — завтра он уезжает.

— Далеко?

— Далеко и надолго, на всю жизнь. Так за чем он вам?

— Мы его дети.

— Кто-о? — хлопнула глазами Люся. — И Израиля?

— Нет, из Таллина.

— Да, — пробормотала опешившая Люся, — в Израиле мальчик и девочка.

Она была так поражена, да еще эти разговоры о детстве-отцовстве, что повела близнецов прямо в гостиную, не догадавшись вызвать бывшего мужа в другую комнату.

— Миша, к тебе. Из Таллина.

— Молодые люди, вы ко мне? — благодушно улыбнулся эмигрант. — Чем могу служить?

— Нам бы лучше наедине, — сказал один из юношей.

— Да какие секреты? — Михаил Борисович развел руками. — Здесь все свои, медики. Ну что там у вас?

Он подумал, что мальчишки пришли на подпольное лечение по чьей-нибудь рекомендации. Вот сейчас он и докажет, что подобным промыслом не занимается.

— Дело в том, — замялся один из пареньков, — в том…

— Ну, смелее!

— Что вы наш отец, — вставил другой,

— Я-а?

После этого вопля на несколько секунд установилась гнетущая тишина. Оленька застыла с прижатыми к подбородку руками. Ее жест комично повторила двухлетняя дочка, любившая обезьянничать и сидевшая в этот момент у Жени на коленях. Сам он закусил как от сильной боли губу. Изо рта замминистра вывалился кусок лосося. Слышно было, как потрескивает лакированный макияж его жены.

— Постойте, постойте. — Михаил Борисович встряхнулся и протрезвел. — Что вы такое несете? Вы меня с кем-то спутали.

— Мы с вами давно хотели встретиться, — потупив глаза, сказал один близнец.

— Но мама была против, — добавил другой.

— А теперь она умирает, — тихо сказал первый.

— Какая еще мама? — раздраженно вскрикнул Михаил Борисович.

— Может, посадим? — спросил Дима.

— Что? А? — не понял Михаил Борисович.

— Я говорю, может, посадим сироток, — пояснил Дима, — что они кольями торчат?

Близнецов усадили на диван. Они зажали ладони между колен и опустили головы.

— Нет, нет, давайте разберемся, — попытался усмехнуться Михаил Борисович. — У меня никогда не было чужих детей, только свои.

— В Тель-Авиве, — заметил Женя.

— Вы помните свою поездку в Юрмалу в семьдесят шестом году? — спросили близнецы.

— Я прежде в Прибалтике каждый год отдыхал.

— Ну не до такой же степени, — негромко сказал Женя.

— Что он, собака Строева? — так же тихо отметил Димка.

— Вы тогда познакомились с нашей мамой. Она потом все ждала, ждала вас.

Близнецы говорили по очереди, один начинал фразу или даже предложение, а другой заканчивал.

— Надеялась.

— Она гордая, не сообщила вам, что мы родились.

— Воспитывала одна.

— У нас только фотографии были.

— Вы на них похожи, мы вас сразу узнали.

— И еще мама один раз нам вас…

— …издали…

— …показала.

— Плакала…

— …но к вам броситься не пустила.

Оленька всхлипнула. Женя участливо повернулся к жене и принялся вытирать ей слезы на щеках.

На стол легли снимки. Михаил Борисович помоложе и в плавках. Михаил Борисович обнимает симпатичную блондинку. Михаил Борисович держит ее на руках на фоне волнующегося моря.

— Ведь это ты, — констатировала Люся.

— Я, — согласился Михаил Борисович.

— А это кто? — Она указала пальцем на блондинку.

— Знакомая, то есть я не помню, не помню, как ее зовут.

— Маму зовут Ирма, — подсказали близнецы.

— А вас, ребятки? — спросил Женя.

— Миша и Гриша.

— Поесть, наверное, хотите? — предложил Дима.

— Постойте, как это — поесть? — занервничал Михаил Борисович. — В смысле, поесть — пусть, но дети — нет, не может быть.

— Да что там, — грубовато махнул рукой Женя, — случилось, так надо нести ответственность. Правда, господин замминистра?

Но вопрос не вывел того из оцепенения. Медицинский начальник и его жена сидели китайскими болванчиками и механически-кукольно переводили глаза то в сторону одного участника разговора, то другого.

Перед Мишей и Гришей поставили чистые тарелки, и они принялись с завидным аппетитом поглощать дары морей и рек. Люся не успевала подкладывать.

Михаил Борисович нервно ходил вдоль стола, трещал суставами пальцев, что-то бормотал, вспоминал, высчитывал и только время от времени вскрикивал:

— Нет, это не тогда. Не может быть. Черт возьми, ничего не помню.

Сейчас он уже походил не столько на вальяжного дипломата перед заграничной поездкой, сколько на контрабандиста, у которого таможенники обнаружили бриллианты в подкладке пиджака.

Наконец близнецы насытились. На столе остался сиротеть только тихоокеанский селедочный хвост. Михаил Борисович собрался с духом.

— Я не подлец, — сказал он хрипло, — никогда не поступал бесчестно по отношению к женщинам.

— Да, это верно, — заметил Дима. Венеролог на выпад внимания не обратил.

— Все это совершенно неожиданно, — продолжал он, — но я готов, готов понести… Хотя, признаться, не чувствую никакого голоса крови.

— Ну, кровь можно в лабораторию сдать, — сказал Женя и вопросительно посмотрел на жену замминистра.

Она что-то промычала и принялась толкать мужа локтем в бок.

— Нет, нет, не уходите, — взмолился Михаил Борисович. — Мы сейчас во всем разберемся.

— Без ДНК тут не разобраться, — покачал головой Дима. — А в самом деле, Михаил Борисович, задержитесь на два денька, сдайте анализ!

— У нас большая очередь, — процедила сквозь зубы замминистерша.

— Ну, по знакомству, по блату так сказать? — скривился просительно Димка.

— Спасибо, нам ДНК не нужно, — сказал невежественный не то Гриша, не то Миша.

А потом кто-то из них продолжил:

— Мы приехали потому, что с мамой очень плохо. У нее почка блуждает. Она хочет проститься с вами, Михаил Борисович. Перед смертью.

Эмигрант опустился на стул осторожно и плавно, как в замедленном кино. Оленька снова заплакала.

— Да вы не переживайте, ребята, — подбодрил близнецов Дима. — Все будет в порядке. Здесь такие медицинские светила — сила. Михаил Борисович, когда нужно, может из-под земли любое лекарство достать, а то и почку, которая блуждать не будет. А вы-то сами как? У вас все в порядке?

Миша и Гриша замялись, но потом решились, поведали о своих проблемах в той же странной манере одного голоса на двоих:

— Мы не хотели вас беспокоить.

— Но из-за маминой болезни нам пришлось…

— …все продать, даже дом.

— Сейчас живем у друзей.

— Деньги на билет сюда заняли.

— Нам одиннадцатый класс заканчивать.

— А из школы выгнали…

— …так как нет прописки.

— И национальность нам мама русскую записала.

— Только вы не думайте…

— …мы ничего не просим.

— Если мама выздоровеет…

— …ее можно в дом инвалидов поместить.

— А мы в рыбаки пойдем…

— …или на Север завербуемся.

— Только вы, пожалуйста…

— …поезжайте к маме!

— Это ее самое главное желание.

— Она вас до сих пор любит.

Оленька шумно, со звуком «и-и-и» втянула воздух и зашлась в рыданиях.

Михаил Борисович обхватил голову руками:

— Все рушится. Столько времени, усилий. Нет, это просто, просто театр абсурда.

— Театр, — прошептала Люся.

Она вспомнила. Вспомнила, где видела этих пареньков. Вернее, одного, то ли Гришу, то ли Мишу. Оттого, что лицо удвоилось, она сразу и не узнала. В Димкином театре! Студенты. Артисты.

Люся схватила диванную подушку и уткнула в нее лицо. Плечи ее дрожали.

— Ни в какие рамки… Стасик, мы уходим, — вскочила замминистерша. — Спасибо, было очень… очень вкусно.

После ухода сановной пары, которую в грустной почтительности проводил Димка, Люся, насмеявшись, подняла лицо.

— Ну все, хватит, — сказала она. — Михаил Борисович, иди спать, тебе завтра в дорогу.

— Так как же, вот… дети, — прошамкал он.

— Иди, иди, я с ними разберусь, с сиротками.

Но ей пришлось самой проводить по-стариковски ссутулившегося эмигранта, уложить его и дать снотворное.

Она вернулась в комнату к молодежи и… не стала их бранить, только спросила Оленьку:

— Ты тоже была с ними заодно?

— Да где ей, — усмехнулся Димка, — раскололась бы на первой реплике. Но рыдания вписались очень натурально. Олька, не дуйся, это была твоя лучшая роль, реализм в заданных обстоятельствах, Станиславский в гробу перевернулся.

— Мама, ты не обижаешься? — спросил Женя. — По-моему, здорово вышло. А какой фотомонтаж!

— Анализ следовало бы все-таки сдать, — размечтался Димка.

Люся погрозила ему кулаком и повернулась к близнецам:

— Вам действительно негде ночевать?

— Мы в общежитии.

— Спасибо.

— Извините.

— Вы очень вкусно готовите.

Утром Димка и Женя ускользнули из дому рано, и свой гнев просвещенный Михаил Борисович попытался вымести на Люсе. Но она его быстро осадила.

— Будет тебе, — сказала она, укладывая чемодан. — Рыльце-то в пушку. Подумаешь, дети пошутили. Кальсоны класть или там жарко?

Михаил Борисович пытался по телефону объясниться с бывшим руководством, раскрыть глаза на коварство пасынков, но замминистра его слушать не стал, бросил трубку.

ЭПИЛОГ

Я показала Люсе рукопись. В целом она ее одобрила. Но заметила:

— Как-то сухо у тебя получилось. За душу не берет. Одни разговоры, нет психологии и природа не описывается.

— Хочешь, — предложила я, — эротические сцены добавлю?

— Что ты! — замахала руками Люся. — Ведь дети читать будут.

— Думаешь, наших детей можно чем-то удивить? Фамилии и имена изменить?

— Зачем? — удивилась Люся.

— Так принято. Пишут в начале: «Все события вымышлены, все совпадения случайны».

— Я своей жизни не стыжусь, — обиделась Люся. — Оставь как есть.

— Финал не могу придумать, — пожаловалась я. — Нужен хороший завершающий аккорд.

Прототип задумалась, а потом спросила:

— Помнишь мой день рождения семь лет назад?

— Точно! — обрадовалась я. — Идея! Но как быть с твоей жизнью в последующие годы?

— Правильно Строев говорит: твой недостаток — неумение поставить вовремя точку.

Я с изумлением уставилась на подругу: это я не умею поставить точку или она никак с небесной канцелярией не разберется?

— Обязательно опиши мой портрет, — напомнила Люся. — Я ведь тогда неплохо выглядела.

— У тебя и сейчас вид вполне товарный.

— Ну да! — довольно хохотнула Люся. — В темноте и на ощупь.

В начале лета 1995 года Люсе исполнилось сорок лет. Отмечать этот день рождения не очень принято. То ли потому, что цифра печально отдает поминками, то ли потому, что горько сознавать собственную зрелость — роковой предвестник старости.

Но при взгляде на Люсю мысль о старости не могла возникнуть ни у кого. Подруга моя и в юности походила на некий переполненный соками фрукт. Яблоко, например. А сейчас яблочко слегка покраснело на бочках, и чувствовалось, что соки в нем бродят не весенне-кислые, а по-осеннему сладкие и терпкие.

Серые Люсины глазищи хотя и окружились гусиными лапками морщин, по-прежнему сияли призывом скорой помощи: эй, человек, как чувствуешь себя? Могу я помочь тебе?

Словом, день рождения Люся отмечала. В узко-семейно-служебном кругу. То есть, кроме родных и нас со Строевым, она пригласила еще двух сослуживиц (имен их не помню и буду называть по отличительным признакам — Блондинка и Брюнетка). Да еще навязался Люсин начальник отдела — А.П. Рогов, лысый и тайно ухаживающий за моей подружкой. Люся к его заигрываниям была равнодушна и лишь слегка использовала их в корыстных целях.

Мы уже покончили с закусками, на кухне грелись фирменные Люсины рулетики — из трех сортов мяса, фарша, грибов и сыра. Еще нас ждали торт, чай и застольные песни.

И вдруг мирное течение праздника нарушилось. Неожиданно, словно сговорившись, стали прибывать с поздравлениями бывшие Люсины мужья.

Первым с громадной корзиной цветов явился Павел Сергеевич Бойко. Женин папа и тренер по легкой атлетике. Именно так его и представила Люся. Многочисленные победы в амурных состязаниях запечатлели на его лице нечто неуловимое, но безошибочно выдающее старого бабника.

Блондинка и Брюнетка прошмыгнули в ванную поправить прически и макияж.

Потом приехал Володька из Калуги. Он был закован в старомодный, следовательно, парадный костюм; застегнутая на верхнюю пуговицу рубашка без галстука, туго стянутая шея — словно демонстрация зарока сегодня не пить.

— Димочкин папа, — познакомила его Люся с присутствующими.

Поскольку у Копыто, не задержавшегося с прибытием, детей не было, Люся представила его по имени-отчеству, не уточняя родственной или прочей связи.

Сережа заметно постарел. Он носил теперь очки, над которыми поднимался внушительный из-за последующих залысин лоб. Копыто был похож скорее на ортодоксального профессора, чем на раскольника от науки. Он подарил Люсе дурно изданную книжицу с теориями своих патронов, в которой сам фигурировал в качестве подопытного кролика.

Последним явился Михаил Борисович. Уверена, что он прибыл в Москву по делам, хотя и заявил, что мчался из Израиля ради Люсиных именин. Он вообще сразу повел себя так, словно его права на Люсю и отношения с ней совершенно семейные. Ни дать ни взять — муж после длительной командировки. Он расцеловался с Люсей в губы (чего другие себе не позволяли) и уселся рядом с ней, хозяйски положив руку на спинку ее стула.

— День памяти, — тихо сказал Димка брату.

— Вечер встречи выпускников, — в тон ответил ему Женя.

Ольга Радиевна, слышавшая этот обмен репликами, шепотом возмутилась:

— Как вам не стыдно, мальчики, так к маме относиться!

— А мы к ней замечательно относимся, — тихо процедил Дима. — Наша мама — чудный человек. Это и общественность оценила. — Он кивнул в сторону несколько скованных бывших мужей. — Но иначе как с юмором на эту самую общественность смотреть нельзя. Вы бы, Ольга Радиевна, на мамином месте уже после третьего мужа, извините, в психушке бы оказались. А у мамули, смотрите, еще запаса на полк обездоленных.

«Бывшие» исподтишка рассматривали друг друга. Кроме арифметического интереса (кто за кем), в их взглядах явно сквозило раздражение и неприязнь. Поскольку они не все были знакомы, то ошибочно записывали в свою компанию А.П. Рогова и ошибочно исключали Строева — он был явно со мной.

Михаил Борисович обратился к А.П. Рогову, «который, конечно, был тамадой» (это он угадал точно) и «которого с виновницей торжества связывали в прошлом тесные узы» (а здесь промахнулся, чем вызвал хмыканье посвященных и многозначительные переглядывания Блондинки и Брюнетки), и попросил слова.

Михаил Борисович пространно говорил о счастье своей жизни с Люсей и все нажимал на «мы» — мы сделали, мы радуемся, мы надеемся. Уже казалось, что он закончит тост призывом: «За нас с Люсей!» Но Михаил Борисович все же предложил выпить за Люсю, удивительную женщину всех времен и народов.

— Мишенька, детишки-то, жена как? — некстати спросила Люся, и Михаил Борисович поперхнулся.

— Спасибо, все в порядке.

— А климат израильский не досаждает? — участливо поинтересовался Димка.

— Не досаждает, — ответил Михаил Борисович, не глядя на него. — Тебе, Люсенька, там определенно понравилось бы, — ласково улыбался он бывшей жене.

— Что ли, у евреев многоженство? — вдруг выпалил Володька.

Он не сдержал-таки зарока и пропустил за Люсино здоровье несколько рюмок.

— С чего вы решили? — поразился Михаил Борисович.

Женя и Димка довольно заулыбались. Но Люся представлений допускать не собиралась.

— Не неси чепухи, — строго сказала она Володьке. — Дима, поменяй отцу рюмку, нечего ему из винной водку тянуть. Ни в какой Израиль я не собираюсь. С детства заграницы боюсь. Хотела было в Болгарию поехать прошлым летом, но потом путевку сдала. Поздно на старости лет переучиваться.

А.П. Рогов предложил Володьке произнести тост.

— Ну что я могу сказать о Люсе? — Володька встал и слегка качнулся. — Мы познакомились с ней зимой. У нее была ондатровая шапка…

— Не-е-ет! — простонали мы с Люсей.

— Папа, я эту историю недавно слышал от первокурсников, — сказал Димка. — Ты просто ходячим радио работаешь. Вся страна, близкое и дальнее зарубежье уже записали эту сагу в свой фольклор. Давай другую историю.

— Хорошо, — кивнул Володька, и его голова не без труда заняла исходное положение. —

Вот здесь находится товарищ, который писал Люсе письма.

С годами в проспиртованных Володькиных мозгах что-то, очевидно, переместилось, и теперь он считал автором всех писем тренера Бойко. На него он и указывал пальцем.

— Некоторые послания я до сих пор помню. Бесстыжие, прямо сказать, послания.

— Поосторожнее в выражениях, — предупредил Павел Сергеевич.

— А зачем ты ей про срамной секс писал?

— Друг, лучше сядь. — Бойко принялся дергать Володьку за пиджак.

Муж номер один сопротивлялся. Номер два тянул его вниз. Володька дергал согнутой в локте рукой, чтобы вырваться. При этом он пытался цитировать запавшие ему в голову строки из писем.

— Да оставь ты его, — сказала Люся Павлу Сергеевичу.

Следом Люся хотела утихомирить Володьку, но не успела. Когда Бойко отпустил полу пиджака, Володька дернулся особенно сильно, рука его стремительно взлетела и кулак врезался в собственный глаз. Володька свалился на пол.

— Уй, уй… больно, — стонал он под столом. Мы старались не смеяться. Димка поднял отца. Володькин глаз заплывал опухолью.

— Люсь, я не хотел. Я хотел культурно, интеллигентно. А тут, понимаешь, самострел.

— Мальчики, — велела Люся сыновьям, — отведите его на кухню и лед к глазу приложите. Уж вы извините, — обратилась она к присутствующим, — Володька очень хороший человек, душевный, но пьет. Такое горе!

— Собственно, срамной секс — это касается меня, — вдруг заявил Копыто.

У Блондинки открылся и забыл закрыться рот. Брюнетка начала жевать бумажный цветок, воткнутый в рулетик для украшения. Ольга Радиевна и Оленька, жена Жени, дружно икнули.

Сергей испуганно внес ясность:

— Не в том смысле, что с Люсей, а в том, что я с другими мужчинами и Люсиным отцом. Еще когда не был ее мужем.

— Мужем? — глупо переспросил А.П. Рогов и вопросительно посмотрел на Михаила Борисовича, с которым у него установился молчаливый контакт.

— Ну, у всякого в жизни были сложные моменты, — благодушно заполнил паузу Михаил Борисович. — Не будем сейчас вспоминать об этом. Давайте послушаем мужа самой лучшей Люсиной подруги. Простите, как вас, запамятовал? Николай Иванович? Пожалуйста, Николай Иванович.

— Я был Люсиным мужем номер четыре, — умно начал мой интеллектуал и сам оторопел от реакции, которую вызвал.

Глаза Люсиных сослуживцев испуганно забегали и остановились на потолке. Они рассматривали люстру тем взглядом, который мы прячем от оскандалившегося человека. Я и Люся смущенно хихикали: вот, мол, товарищи, не обессудьте, так получилось. Ольга Радиевна и ее дочь, в противоположность закатившим глаза, уставились на поверхность стола и почти синхронно ковыряли пальцами в ажурной скатерти.

— Сказать по правде, наш брак был очень непродолжительным, — еще умнее поправился мой муж, понял свою неуклюжесть и в смущении замолчал.

— Но вы сумели оценить те сокровища, которые хранит в душе эта удивительная женщина, — опять пришел на помощь Михаил Борисович, поцеловав Люсину руку. — За это вы, очевидно, и хотели предложить тост?

— Да, правильно, спасибо, — поблагодарил Строев и сел.

Михаил Борисович всегда чувствовал себя уверенно и покровительственно, когда другие люди пребывали в смущении и замешательстве. Он остроумно рассказал историю с грибочками от беременности и галантно осведомился у Ольги Радиевны о состоянии здоровья кошки Маргариты.

Атмосфера немного разрядилась, и Люсины коллеги уже искоса посматривали на нее — теперь уже с интересом и вопросительно.

— Да, я была замужем пять раз, — сказала Люся. — Ну и что? Ни о чем я не жалею. Что же делать, если так жизнь повернулась? Они же не любовниками, а мужьями были, понимать надо! И я их всех до сих пор люблю, в смысле ценю. Вот Павлик Бойко, такой запущенный был, когда мы познакомились. В ванной по всем стенам пенициллин рос. А со мной еще одну золотую и две серебряные медали получил. Правда, Паша? Бойко согласно кивнул. — Или Строев, например, — продолжала Люся. — На скользкой дорожке стоял. Подлогами занимался, хоть и бывший милиционер. А ведь умница какой! Редкий академик столько книг прочел. Опять-таки подружку мою осчастливил. Можно сказать, нашли друг друга с моей помощью два замечательных человека, два книголюба, а теперь уж и писателя.

Люся немного волновалась, речь ее была загадочна для непосвященных, но для нас отсутствие логики и умолчания не были преградой для понимания.

— Сереженька Копыто. — Люся повернулась к нему, но продолжала говорить в третьем лице. — Никакой он не извращенец. Просто было приворотное зелье неправильно употребленное. А голова у Сережи замечательная. Благодаря ему мои мальчики математику полюбили, запомнили десять корней из пятизначных чисел и несколько делений и умножений десятизначных. Вот незнакомых людей и развлекают, словно у них такая же память, как у Сережи. А где, кстати, мои дети и первый муж? Володька! — позвала Люся. — Мальчики! Где вы там? Не проказничайте.

Появился Димка, наивно улыбающийся — знакома нам эта улыбочка.

— Мама, у нас льда не оказалось, — заявил он.

Сразу за этой репликой Женя ввел в комнату Володьку. К подбитому глазу мужа номер один был приложен пакет с замороженным минтаем. Два рыбьих хвоста нахально, по-заячьи торчали над Володькиной головой.

— Люсь, ну вот так! — жалобно и просяще сказал Володька.

Его вид был настолько потешен, что от смеха не удержалась даже Ольга Радиевна.

— Что вы там столько времени делали? — простонала Люся.

— Третий хвост отдирали, — пояснил Женя.

— «Не жизненно, не жизненно» говорят, — жалуясь, передразнил Володька мальчиков. — Подумаешь, Н-н-нимировичи-Данченко.

— Горе мне с вами, — покачала головой Люся. — Садитесь уж. Я тут про своих мужей рассказываю.

— Вижу слезы умиления в глазах благородной публики, — хмыкнул Димка.

— А что? — взбодрился А.П. Рогов. — Удивительная судьба, достойная удивительной женщины.

— Но до Гиннесса маме еще далеко, — заметил Женя.

— Гиннесс — это пятый, еврей? — громким шепотом спросила Блондинка Брюнетку.

Все сделали вид, что не услышали невежественного вопроса.

— Позвольте мне сказать, — поднялся Бойко. — Люсенька, я буду краток. Прожита жизнь — плохо ли, хорошо ли, но не воротишь. И вот, оглядываясь назад, вижу, что самым лучшим человеком, которого я встретил на своем пути, была ты, Люся. Ты воспитала моего сына, замечательно воспитала, а сейчас растишь внучку. И в сердце у меня не только невыразимая благодарность тебе, но и большая любовь. Она прошла много испытаний и выстояла. Словом, Люся, я снова прошу тебя стать моей женой, простить и составить мое счастье.

— Минуточку! — Володька отнял от глаза рыбу и передал ее сыну. — Почему это ты просишь? Опять мне дорогу перебегать? Я, можно сказать, вторую неделю слова фомр… форвм… фор-му-лирую. Люся, вспомни молодость! Люся, я тебя всю жизнь… Скажи «да» — я ни капли в рот. Хочешь, закодируюсь? К Кашпировскому, хочешь? Будь моей сувп… сурп… женой, Люся!

— Ой, ребята, что вы в самом деле, — смутилась Люся. — Вот придумали. Давно быльем поросло. Спасибо, конечно, но перестаньте это говорить и не думайте…

— Да, да, — кивнул Михаил Борисович и снова по-хозяйски положил руку на Люсин стул, — что было, того не вернешь. Есть совершенно определенные, современные обязательства, моральные соглашения.

— Миша, ты тоже не строй из себя возвращенца, — осадила его Люся. — Мы разошлись два года назад.

Череда неожиданных объяснений настроила нас, публику, на продолжение действия. Словно в ожидании следующего акта, мы обратили взоры на Сережу Копыто. И он действительно заговорил:

— Мне так и не удалось высказаться, Люся, меня перебили. Я хотел, хочу сказать, что энергетика твоего поля необыкновенно велика. Она заряжает людей жизненной силой, подпитывает их. Мне, например, очень не хватает твоего, Люся, излучения. Если бы ты согласилась…

— Я бы подключился к твоему реактору, — вставил Женя.

Люся не успела ответить Сереже, потому что всех нас отвлекло всхлипывание и сдерживаемый плач. Рыдала Блондинка. Брюнетка ее утешала. Она пояснила нам:

— Личные неурядицы.

— За всю жизнь один, — вырвалось у Блондинки сквозь слезы, — и тот сбежал…

— А у меня что? — задала риторический вопрос Брюнетка. — Три копейки зарабатывает, а претензий на сто рублей.

Ольга Радиевна хотела вздохнуть незаметно, а получилось шумно и горько: «Ох-ох-хой». Что подразумевалось под этим оханьем, было ясно без слов.

Люсины глаза засветились скорбью и участием. Она беспомощно оглядывалась и, казалось, сейчас начнет раздавать бывших мужей в пользование обездоленным и одиноким женщинам.

Я напомнила гостям, по какому поводу мы собрались. Потом рассказала о нашей с Люсей дружбе и призналась, что запечатлела по мере способностей на бумаге ее жизнь.

Воспоминания о забавных историях, которые предшествовали Люсиным замужествам, развеселили нас, даже сплотили. Потому еще, очевидно, что теперь бывшие мужья не стояли в боевой стойке, оставив надежды на повторное покорение Люсиного сердца.

Кто-то спросил Люсю о том, какая история ей наиболее дорога и больше помнится.

— Последняя, — ответила она.

— С Михаилом Борисовичем и грибочками? — уточнила я.

— Нет, — Люся застенчиво улыбнулась и покачала головой, — самая последняя.

В этом месте я обещала поставить точку, что и делаю.

Content

Наталья Нестерова
Выйти замуж

ПРОЛОГ

ШАПКА, ИЛИ МУЖ НОМЕР ОДИН

Я ВАМ ПИШУ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ДВА

ПРИВОРОТНОЕ ЗЕЛЬЕ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ТРИ

БАБЬЯ НАТУРА, ИЛИ МУЖ НОМЕР ЧЕТЫРЕ

ГРИБОЧКИ ОТ БЕРЕМЕННОСТИ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ПЯТЬ

ЭПИЛОГ