Сергей САРТАКОВ

КАПИТАН БЛИЖНЕГО ПЛАВАНИЯ

Когда весь экипаж корабля состоит только из двух человек, дополнительные служебные обязанности между ними распределяются не по параграфам речного устава, а просто: делай все то, на что ты способен.

В ведомостях на получение заработной платы Василии Рум именовался старшиной катера, а Николай Полозов — мотористом. Но старшина катера — почему не капитан корабля? — одновременно был еще первым и вторым штурманом, рулевым, парикмахером и судовым врачом, а моторист — почему не главный механик? — совмещал обязанности третьего штурмана, боцмана, кока и библиотекаря. Разумеется, матросские вахты они оба несли на равных правах.

Водоизмещение корабля вернее было бы назвать «водовмещением». И определялось оно не тоннами, а примерно двумя десятками ведер, которые Полозову в течение своей вахты приходилось выливать из трюма за борт, окрашивая радужной нефтяной пленкой хрустально-светлые струи бурливого Сургута.

Конечно, в век реактивной и атомной техники было обидпо, очень обидно плавать на корабле, изготовленном еще в довоенные годы, с мотором, который постоянно чихает и задыхается, как простуженный старик, или открывает неровную пальбу, словно раненый пулеметчик. Но что поделаешь? Не на всякое судно можно поставить атомный двигатель. И не все подряд старенькие корабли, не доработав свой век до конца, должны быть уничтожены только лишь потому, что по Волге и Ангаре плавает несколько теплоходов на подводных крыльях, а могучие ракеты то и дело возносят в небесные выси искусственные спутники Земли. На рабочих собраниях директор сплавной конторы Андрей Федорович Понский, шепелявя и посвистывая в окошечко на нижней челюсти, где вылетел живой передний зуб, а вставить железный все времени не было, резонно напоминал:

— Вся техника, что еще может работать, должна работать. На всю свою силу! И даже сверх своих сил. Все имеющиеся у нас производственные мощности обязаны приносить максимальную пользу.

Это звучало довольно-таки замысловато, но суть директорских речей отлично понимали все, кто в сплавной конторе имел дело с «производственными мощностями». В применении к кораблю, которым командовал Василий Рум, это означало примерно следующее: если два года тому назад за навигацию было сработано, допустим, двенадцать тысяч тонно-километров, то в эту навигацию их должно быть сделано по меньшей мере шестнадцать тысяч.

Своим кораблем друзья владели уже третью навигацию и в общем добросовестно выполняли все требования, предъявляемые Понским к «производственным мощностям». Но против одного они всегда решительно восставали. Именно против самого термина «производственные мощность», содержавшего в себе, как ни верти, что-то очень тяжелое, железное. А их катер был явно живым существом, с определенным характером, со своими болезнями и капризами и, главное, прямо-таки с огромным умом, высокой честностью. Он мог хрипеть, задыхаться и вовсе останавливаться где придется, но ни разу он не подвел своих хозяев в опасном месте. А таких мест на Сургуте было хоть отбавляй. Пороги, шиверы, узкие и крутые перекаты, одиноко залегшие на быстринах острые камни…

Катер с незапамятных времен в инвентарной описи транспортных средств сплавной конторы значился под номером вторым. На борту белилами была выведена цифра «2», а в разговорной речи о нем отзывались лаконично — «двойка».

Вступая в командование кораблем, Василий Рум потребовал прежде всего, чтобы замазана была эта позорная цифра, а катеру присвоено собственное имя. Николай Полозов поддержал друга. Понский не стал противиться.

— Пожалуйста! Какое имя хотите дать ему? Вот прелестные названия: «Пифия», «Эсмеральда».

Понский был любителем мифологии, средневековья и женских имен. Рум и Полозов были сыновьями середины двадцатого века, а женские имена их мало еще привлекали.

— «Ракета»! — вдохновенно сказал Рум.

— «Спутник»! — с еще большим жаром добавил Полозов.

Понский развел руками:

— Братцы мои, вы только поглядите…

Да, вид корабля действительно мало соответствовал возвышенным наименованиям. А хотелось чего-то космического, атомного.

— Тогда пусть будет «Электрон», — сбавляя вдохновение в голосе наполовину, заявил Василий Рум.

«Электрон» был кораблем «ближнего плавания». Он не работал на сплаве, а обслуживал сплав. Формировали и выводили лес на фарватер другие катера, сильнее и новее. А «Электрону» поручалась только заброска на верхние плеса такелажа и продуктов для рабочих. Конечно, этого было оскорбительно мало. Хотелось большого, трудного плавания. И вообще хотелось бы встать за штурвал атомохода «Ленин». Но когда тебе в семнадцать лет целиком вверяют какой ни на есть корабль и три навигации подряд позволяют плавать на нем — уже скажи спасибо. А полюбить потом свое родное судно и вовсе не хитро.

Здоровьем природа одинаково не обидела наших друзей. Но Рум был гораздо шире Николая в плечах, а в талии — тоньше. Районный врач о Руме сказал: «Атлет». О Полозове: «Пикник». Атлет — это было понятно каждому. От этого слова происходили другие: «легкая атлетика», «тяжелая атлетика». Но никогда не встречались ни «легкая пикника», ни «тяжелая пикника». Медсестра объяснила Николаю: «Не будешь следить за собой — живот, как бочонок, вырастет. Вот это и будет тебе «тяжелая пикника». И Николай с тех пор все время со страхом поглядывал на свой, пока еще совершенно обычный живот, а в целях профилактики старался есть побольше капусты.

Столь разного телосложения, по силе, однако, наши друзья были совершенно равны между собой. Тянулись ли они на палке или по-простому боролись, ухватившись за пояски, — любые пробы силы, как правило, кончались вничью. Но плавал Рум как рыба, а Полозов — как топор.

Черт его знает, в чем тут было дело! Пикническое ли телосложение было тому виной или какая-то другая причина, но стоило Николаю лечь на воду, как он немедленно начинал изгибаться в дугу, ноги тянулись к голове, а живот — ко дну реки. Отчаянно поболтав одну-две минуты руками и чувствуя, что сейчас захлебнется, Николай вскакивал на ноги и яростно отплевывался. Рум честно стремился передать другу свое мастерство, но, увы, безуспешно, — по-видимому, удельный вес Николая был близок к свинцу.

— Тебе следовало, знаешь, поступать в водолазы, — говорил Рум. — Гулял бы себе преспокойно по дну, даже без специальной обуви на тяжелых подошвах. А вот, к примеру, разобьется наш «Электрон» в пороге — как ты станешь спасаться?

— На пробковом поясе, — отвечал Николай. — Я пробовал. Держит. А главное, «Электрон» в пороге никогда не разобьется. Или ты на себя не надеешься?

Это можно было понять как неверие в способности Рума управлять кораблем. Но Рум тоже за словом в карман лазил редко.

— Почему на себя? Я на тебя не надеюсь. Заглохнет мотор…

— В пороге мотор никогда не заглохнет! За кого ты меня принимаешь? И вообще, зачем тогда плаваешь на «Электроне»? Ступай на дизельный!

Но это было уже совсем чудовищно — так говорить. Оба они знали: уйди любой из них с «Электрона», — и катеру сразу конец, спишут на слом. Латаный-перелатаный, он тотчас рассыплется, как заколдованное существо, которое только и держится на силе волшебного слова, на любви к нему.

Конечно, оба друга всякий раз с завистью поглядывали на сочащийся свежестью красок новенький катер, полученный недавно конторой. Но это была добрая зависть — им просто хотелось выпросить у директора таких же красок, освежить хотя бы палубные надстройки «Электрона». Но Понский только сурово крутил головой: «Зачем? Не в коня корм!» И, мимоходом сказать, на радость нашим друзьям, велел на борту нового катера начертать название — «Фурия». Это название в подметки не шло «Электрону». Но кто смыслил в древнеримской мифологии и в семейном счастье директора, тот понял: Понский назвал катер в честь своей жены.

Они, Василий Рум и Николай Полозов, были очень дружны, хотя ссорились между собой и перечили друг другу почти беспрестанно.

Когда после долгих стараний Полозова мотор, сердце «Электрона», принимался стучать, и Василий Рум, сильно клонясь от рулевого колеса, через плечо спрашивал: «Эй! Готово?», а потом командовал: «Полный — вперед!», и за кормой катера выстилалась сизая полоса гадкого дыма, перемешанного с пузырчатой пеной, — Николай поднимался к напарнику в рубку и, смахивая пот со лба, говорил:

— Эх! Ему бы пропеллер сзади ввернуть!

— Ну да, — с ленивым превосходством отзывался Рум. — А еще лучше — поставить ЖРД.

— Конечно, ЖРД… — мечтательно соглашался Полозов. — Только ведь на судах пока нигде еще жидкостно-реактивные двигатели не ставят. Это — для гиперзвуковой авиации. А вообще, — вздыхал он, — мне хотя бы разок один настоящим, чистым авиационным бензином мотор заправить.

Василий Рум забирал в горсть тугую прядь жестких белокурых волос, тянул ее от виска за ухо. Плавясь в самодовольной улыбке, поддевал под ребро Николая:

— Разорвет у тебя мотор к черту — и все. У бензина авиационного октановое число какое?

— Ничего не разорвет, — уже обиженно говорил Николай. — Наоборот, именно от простого бензина мотор наш и задыхается. Ему как раз октановое число требуется выше.

В таком духе они могли беззлобно препираться хоть день целый, словом, до тех пор, пока мотор действительно не начинал чихать и задыхаться. Тогда Полозов стремительно скатывался вниз и что-то там крутил, дергал, а Василий Рум бережно пошевеливал спицы рулевого колеса, словно стремясь держать катер так, чтобы мотору доставалось по возможности меньше нагрузки.

На берегу была своя жизнь.

По вечерам Василий Рум брал новенький баян, полученный в премию, разводил его тугие ребристые мехи, перебирал ловкими пальцами перламутровые клавиши и вытягивал чистые, звучные мелодии девичьих припевок. Николай Полозов шагал рядом, целя глазами в окна, где непонятно отчего подрагивали легкие занавески.

В летнюю пору молодежь уходила на поляну в конце поселка, где было и свежо и просторно, а тонкие лучики звезд после пляски манили в тишину приречных тальников и черемух. Конечно, если не было комаров. Вернее, было не слишком много.

Смотреть на пляску, на молодежное веселье приходили и пожилые рабочие, и даже старики. Да и, собственно, что такое молодость или старость — если речь идет о веселом отдыхе? Впереди человека бегут ноги или тащатся за ним далеко позади — вот единственная разница. В силу именно этих причин пожилые заполняли окраек поляны к тому уже времени, когда песни, игры и пляски достигали, что называется, своего апогея.

Тогда можно было услышать со стороны седых и лысых ветеранов сибирской пляски такие отзывы:

— Эх, Колька Полозов неясно чечетку бьет! Надо больше на пятку, на пятку себя опрокидывать, а он все носком в землю тычет.

— И в коленках туго сгибается. Нету свободы.

— Ему вприсядку плясать не годится. Только штаны себе по низу бахромить…

— Васька Рум выскочил! Вот это — да! Этот шустер.

— Ле-егко пляшет…

Отзывы девушек о способностях Полозова были снисходительными. А о Василии Руме они начинались неизменно с одного протяжного и вдохновенного восклицанияг «У-ух!..»

Да. Но в семье не без урода. И как ни хотелось бы изобразить в теплых красках и труд и отдых людей сургутской сплавной конторы, истина требует сказать и другое. Рум и Полозов в ряду еще таких же молодых, крепких парней по вечерам на рукавах носили красные повязки. Это значило, что они были дружинниками. И не ради моды или пустой формальности, а для действенной охраны общественного порядка, нарушать который находилось все же немало любителей. Главным среди рыцарей винной бутылки и трехэтажного мата в поселке числился Геннадий Жуков, которого все сокращенно звали Жуком и которому предстоит тоже стать одним из героев этой повести.

По самой строгой юридической классификации Жука следовало бы считать и хулиганом, и тунеядцем, и браконьером. Но пьянствовал и безобразничал он не каждый день, в платежной ведомости управления малых рек значился чем-то вроде инспектора — смотрителя «обстановки», а проверять, каким способом добывал он рыбу и дичь, было просто некому.

И Жук, помахивая удочками, маршировал по поселку, уходил куда-то вверх по Сургуту, а через день или два спускался по течению на «салике» — небольшом плоту из четырех бревен — и открывал надомную торговлю серебристыми хариусами и пудовыми тайменями. Зимой, предъявив в поселковый Совет лицензию на отстрел двух сохатых, он торговал мясом в таких количествах, что можно было считать убитых им животных по меньшей мере сороконогими. Он очень удачливо существовал на той острой грани, когда статьи уголовного кодекса как бы прямо касались его и в то же время как бы и совершенно не касались…

Зато железная рука Василия Рума касалась Жука неоднократно, и чаще всего на молодежных гуляньях, куда Жук, сквернословя, имел обыкновение заявляться настолько пропитанным алкоголем, что казалось, чиркни спичкой возле него — загорится мужик синим пламенем. А было раз, сцепился с ним Василий Рум и на пустынном берегу Сургута, когда Жук волочил по мокрому песку на салик свой богатый улов, а окрестные скалы словно бы еще звенели и стонали от взрыва динамитной шашки, брошенной браконьером в глубокую заводь.

Об этом чуть подробнее. Руму тогда доказать преступление Жука было нечем, «Электрон» немного опоздал к месту происшествия. А далекий гул взрыва не положишь на стол районному прокурору.

Жук вертелся, хрипел: «Уйди! Пымал на удочку. Клев очень хороший был…» И Василий Рум разжал свои крепкие пальцы, которыми было ухватил Жука за ворот. С сожалением покачал головой: «А попадешься ты мне все-таки! У-ух и дам я тебе!»

Николай Полозов кричал с катера: «Эй, поехали! До Шундыкана тянуть еще шесть километров».

Жук погрозил кулаком вслед Василию Руму: «Смотри, капитан ближнего плаванья! Не на шесть километров, а на шесть метров не сплавать бы тебе. Глубина Сургута здеся как раз шесть метров…»

Возвратившись из рейса на Шундыкан в час, когда баян сам просится в руки и меньше всего охота заниматься «жуками», наши друзья решили-таки зайти на квартиру к Понскому и рассказать ему обо всем. Их встретила жена директора в обычном для нее настроении, том самом настроении, которое позволило Понскому назвать новый катер уже известным нам именем, заимствованным из древнеримской мифологии. В руках супруга Понского держала огромного, только что распластанного тайменя. И Рум с Полозовым поняли: им следовало с катера сразу пойти за баяном и потом на поляну, а не сюда.

После этого много дней подряд Жук нигде не показывался. Может быть, он дома пил в близкой его сердцу компании, пропивал оглушенную динамитом рыбку. Может быть, готовился к новому подобному же предприятию. А может быть, и честно плавал по Сургуту, проверяя вешки на перекатах и прочую речную «обстановку». Уже говорилось, что Жук умел жить на грани. И надо было ему иногда по всем правилам отрабатывать положенную по штатному расписанию зарплату.

А «Электрон» между тем свершал свои привычные «ближние плавания» от главной конторы к тем рабочим участкам, куда требовалось подбросить то инструмент или такелаж, то обувь, одежду или продовольствие. И иногда очень срочно. Впрочем, «срочно» — было довольно-таки условным термином, принимая во внимание все ранее сказанное об «Электроне». Но все же такой приказ сразу создавал повышенное настроение у Рума и Полозова, им правилось выполнять срочные задания, а это прямо отражалось и на способностях катера, который в таких случаях шел быстрее, чем рассчитывал Понский.

Одно лишь всегда давалось «Электрону» с огромным трудом: пробиться через порог Орон, длинный, кривой и бурливый, в трех местах пересеченный «залавками» — остро торчащими из воды грудами камней. Даже магическое слово «срочно» оказывалось здесь малодейственным. В борьбе против неистовой силы Орона полезнее были бы высокие «октановые числа» горючего. Но это значит рассказывать сказку про белого бычка…

Кстати, Орон находился довольно далеко от главной конторы, рейсы туда уже не были «ближним плаванием», и, когда в этом возникала необходимость, на штурм порога обычно посылалась стосильная «Фурия».

— Зачем рисковать, братцы? — говорил Понский. — Ну, бывало. Ну, плавали. Ну, ничего не случилось. Ну, а зачем без надобности снова судьбу мне испытывать?

— Так нам-то ведь интересно, — убеждал Рум. — Свою, не вашу, судьбу испытать!

— Хочется, — поддерживал Полозов.

— А мне совсем не интересно. И не хочется, — завершал разговор Понский. — А ваша судьба, между прочим, обязательно потом и на моей судьбе отзовется.

Им трудно было понять друг друга. Молодым казалось, что Понский — бесчувственный, сухой человек. Ему же на самом деле просто шел пятьдесят девятый год, временами чертовски болела печень, и не хотелось выходить на пенсию со свежим выговором. А то, что, будучи юношей, он сам десятки раз смело барахтался в пороге, и на плотах и в лодке, — это у него как-то уже изгладилось из памяти. И если что и осталось — так только тоненькая, самоуверенная мысль: «Но ведь это был я!»

Каждый раз после такого разговора с директором у Рума с Полозовым на катере начинался свой разговор. И тем яростнее и продолжительнее, чем длиннее и спокойней был рейс.

— Давай определим цель жизни! — кричал Василий Рум, натягивая за ухо прядь жестких белокурых волос — Давай разберемся сперва вообще, что это такое — цель жизни?

— Разбираться тут нечего! — возбужденно отзывался и Полоаов. — Цель жизни… Быть человеком! Вот и все. Чего еще больше?

— Ты мне вопросы не задавай. Ты отвечай на мои вопросы. Какая цель в жизни у Андрея Федоровича Понского? Собственное спокойствие, да? Только? Коммунизм он может построить? Или хотя бы искусственный спутник Земли? — бушевал Рум.

— Ничего он не построит, — вторил Полозов. — Разве только курятник у себя на огороде за казенный счет!

Истратив основной жар души на выяснение строительных способностей Понского, они более спокойно начинали последовательное обсуждение проблем международных, хозяйственно-производственных и, наконец, глубоко личных.

Ведущим и в этих спорах оставался Василий Рум. По праву капитана и первого штурмана он прокладывал курс, определял, когда подходила пора поворачивать руль на новую тему разговора. Он задавал вопросы Полозову. И тот обязан был на них отвечать.

— Ты скажи мне, — говорил Рум, начиная обсуждение международных проблем, — ты скажи мне, и чего все-таки эти чертовы капиталисты не хотят всеобщего разоружения? В одной Америке каждый год по пятьдесят миллиардов долларов на вооружение тратят. А населения там сто восемьдесят миллионов человек. Значит, по скольку долларов будет на брата?

Полозов подсчитывал в уме.

— Ну примерно по двести восемьдесят.

— Так это же всех поголовно американцев круглый год досыта хлебом и мясом можно кормить за эти деньги! И все это в дым, на воздух! Идиотство это или не идиотство?

В числе проблем производственных главное место, пожалуй, всегда занимал порог Орон. Во время молевого сплава на его «залавках» то и дело образовывались дикие заторы — кострами громоздящиеся сотни бревен. А когда сгон моля заканчивался и для катеров открывалось вроде бы совершенно спокойное плавание по реке, Орон все равно заставлял быть начеку — в его запутанных ходах даже наиопытнейшему рулевому было недолго посадить свое судно на камни.

— Почему бы его за зиму не взорвать? Кому он нужен? Ты можешь это сказать, Николай Полозов?

— Понский говорил: денег нет.

— «Денег нет»! Я вижу, ты любишь Понского. Ты сам такой! Вырастет у тебя живот еще сантиметра на четыре, ты не только Орон взрывать не захочешь, ты и на катере плыть туда не попросишься.

— Я не попрошусь?! Ну… А Орона мне вообще-то жаль, если взорвать его. Подумай сам: красота какая! И плавать через порог — борьба! Тебе самому разве не интересно?

— Вопросы ты мне не задавай. Я говорю о том, что полезно.

— Нет! А все-таки как быть с красотой? Красота борьбы!

— Человеку не найти с чем бороться? Поважнее твоего Орона? Да ты ему, человеку, дай тысячу лет жизни — и все одно: тысячу лет он будет в борьбе. В полезной борьбе, Николай Полозов! А красота? Красота…

После этого Василия Рума тянуло уже в лирику.

— Ты черствый, сухой. Понимаешь? — теперь очень тихо и как-то проникновенно говорил он Полозову. — Ты видишь все в лоб, в упор. Слова у тебя громкие. А нежность в душе, такое, что тонкой-тонкой струной поет, звенит, — это есть у тебя? И тугой, витой струной — суровость. Справедливая суровость. Это поет? Звенит?

— У меня-то есть! У меня все время поет и звенит, — обиженно отзывался Полозов. — А у тебя, знаешь, звенеть начало, кажется, только с тех пор, как радистка новая к нам приехала.

В этом была известная правда, которую и Василий Рум и Николай Полозов старались замалчивать. Они же делали вид, что женские имена их ни капельки не интересуют! А новой радисткой Кларой, приехавшей вовсе недавно, если честно сказать, они как-то сразу заинтересовались. Но все-таки еще не настолько, чтобы и ей сделаться героиней нашей повести.

Но когда разговор принимал такой поворот — завершался он очень быстро. Полозов или сам спускался в «машинное отделение», или туда его немедленно отправлял Рум.

Вот так и плавали наши друзья, если рассказывать об этом с усмешкой.

А если продолжить рассказ уже без усмешки…

…Навстречу катеру ползут заросшие непроходимыми лесами берега. Весело журчит вода, дробясь об острый нос «Электрона». Плывет мелкий коряжник, темная от времени щепа. Иногда проносятся сбоку и громадные выворотни, покачивая рогатыми корнями.

Справа остается длинный узкий остров. Его отлогое ухвостье все залито водой. Тонкие тальнички трясутся под напором сходящихся на клин боковых струй. Иссеченные, исковерканные весенними ледоходами тополя, словно бы испугавшись нового половодья, подняли ветви вверх. Тянутся к небу крупными, узловатыми сучьями.

— Идет на подъем Сургут, — пошевеливая спицы рулевого колеса, вслух рассуждает Рум. — Тяжело будет нам через порог пробиваться. Орон в большую воду злой.

— Ну, скорость течения больше, зато опасные камни глубже скрыты под водой, — замечает Полозов. Он сидит рядом с Румом на залощенной от времени скамейке. — Сами напросились в верхнее плесо. Пройдем!

— А я разве говорю: «не пройдем»? Я говорю: «тяжело будет». Слушать надо! Мотор не зачихает у тебя, когда втянемся Орону в самое горло?

— Мотор у меня не зачихает, — говорит Полозов. — Тебя бы вот только на камни не занесло.

Василий Рум режет Полозова насмешливым взглядом. Понятно: катер на камни не сядет никогда, а мотор зачихать действительно может. И Полозов, поерзав на скамейке, спускается к машине. Она ему кажется на этот раз почему-то невероятно грязной. На тонких трубочках висит лохматая пыль, жирно блестят на полу масляные пятна. Полозов берет комок пакли и начинает обтирать горячие бока мотора.

— Врет Васька! Машина сегодня работает на совесть, — шепчет он, этой же паклей смахивая крупные капли пота со лба. — Свеча одна только того… И чего этому Понскому жаль подписать требование! Хотя бы штуки на две, в запас.

Он говорит это, а сам знает: в эти дни на складе действительно нет ни единой свечи. Понский разрешил взять взаймы свечи с «Фурии», но «Фурию» Полозов проморгал — она убежала куда-то вниз.

А винт за кормой ворчит себе ровненько, ласково, как спящий в тепле кот. И Полозов постепенно светлеет: «Класс!»

В открытый иллюминатор ему видно, как поодаль от катера тонкими змейками исчерчена стремительно несущаяся мимо гладь реки, а чуточку поближе — вода закручивается глубокими воронками. И в них огнисто вспыхивают на солнце кварцевые песчинки, плоские блестки слюды.

Время близится к вечеру. С левого берега от леса ложится на реку зазубренная тень. Такая острая, что кажется, коснись нечаянно рукой — можно об нее уколоться. И Полозову хочется сделать это. Но Рум почему-то уводит катер все дальше от левого берега. А-а, понятно. За поворотом уже откроется Орон. Его нужно брать только через узкий ход, виляя зигзагами среди бесчисленных камней, залегших островками у правого берега. Там все же течение малость потише.

— Эй, Николай! Гляди: что это? — встревоженно доносится сверху, из рулевой рубки.

Нарочито не спеша Полозов поднимается по ступенькам. Трет промасленной паклей ладони. Вглядывается. Действительно, что это?

Срединой Сургута, в самой сильной его струе, покачиваясь, плывет разбитый салик. Белея, топорщатся над водой полопавшиеся березовые вицы, которыми был связан маленький плот. Теперь бревешки распустились веером, едва держатся на одной «ромжине» — поперечном креплении. А впереди разбитого салика тихо кружится на воде какой-то черный предмет.

— Давай, давай туда, — сразу теряя спокойствие, машет Руму Полозов левой рукой, а правую прикладывает к глазам, как козырек: солнце слепит. — Понимаешь, кажется, человек…

«Электрон» выписывает крутую дугу. Почти черкая бортом о бревна салика, разворачивается. Волна от винта приподнимает черный предмет. Рум и Полозов облегченно вздыхают. И тут же снова замирают. Черный предмет не человек, но это — вещь, принадлежащая человеку. Суконная тужурка, набухшая, пропитанная водой. Она держится на плаву лишь потому, что исподнизу ее подпирает обрубок бревна.

А где же сам хозяин тужурки?

— Ведь это Жукова. Точно. Я видел на нем, — беспокойно говорит Полозов, поддевая багром тужурку и провожая взглядом уплывающий салик. — Не стряслась ли беда?

Василий Рум молчит, рассматривая мокрую тужурку. И перекатывает руль обратно, влево.

— Д-да, черт его знает… — выговаривает он спустя несколько минут. — Не думаю, чтобы Жук… А все-таки…

— Если бы тужурка была на нем, как мог он из нее вывалиться? — несмело задает вопрос Полозов.

— Дурак! — сердито режет Рум. — «Вывалиться»!.. Просто рядом лежала на салике. Лето — жарко. Чего ему было на себя тужурку напяливать?

— Так тогда… — подавленно говорит Полозов.

— Чего — «тогда»? Вот дойдем до Орона… В салике бревна не все — щербина. А где остальные? Мимо нас вроде не проплывали, — соображает Рум.

Полозову становится чуточку легче. Что в салике не хватает одного или двух бревен — это ведь чем-то обнадеживает.

Ах, все же скорее бы Орон!

Разговаривать больше не хочется. Надо терпеливо ждать. Еще раз — ждать. И вслушиваться, как стучит мотор. И вглядываться, впиваться глазами в желтую муть реки, несущую навстречу всякий мусор, снятый с берегов подъемом воды.

…Солнце стояло над лесом уже всего лишь «на две сосны», когда «Электрон» наконец обогнул крутую излучину реки и Орон распахнулся перед ним во всей своей могучей красоте и силе.

Порог гудел и злился, выбрасывая в подпорожье клочковатую, словно изжеванную пену. Отталкиваясь от каменных залавков, косые валы катились один за другим, порой суетно сшибались в тесной стремнине и тогда каскадами тяжелых брызг взлетали кверху. Длинный, многоступенчатый, неопытному человеку он показался бы сплошным бурлящим месивом из пены и клыкастых черных камней, преградой, через которую ничто живое не переступит. Но сургутские сплавщики знали — и знали Полозов и Рум, — где Орон только мрачно бесится, пугает, где не шутя грозит верной гибелью, а где готов и пропустить умельца, смельчака, не нанеся ему вреда.

Опаснее всего был ход реки у левого берега, весь в гнездах острых подводных скал, местами щетинисто выползавших наружу. Попасть туда, сплывая вниз по течению, значило плоту быть распущенному по бревнышку, лодке или катеру — разбитым в щепки.

И вот там, именно там, посреди белокипящего хаоса, на узенькой полоске из гранитных обломков, сбежавшихся в один расщеленный островок, зоркий глаз Василия Рума заметил нечто живое.

— Люди… — проговорил он, запинаясь. — Даже вроде бы двое.

— Правильно, двое, — торопливо подтвердил Полозов. — Один стоит, а другой распластался на камне. Это с того самого салика.

— Черт их затащил туда! — удивленно протянул Рум. — Уж кого бы кого занесло, а стоит — это Жук. Точно!

— Точно, — согласился Полозов. И радость забулькала у него в горле. — Хорошо хоть, живые.

Черной козявкой маячил человек, возвышаясь над кипящей стремниной порога. Он размахивал руками, выкрикивал неслышные слова. Второй только чуть приподнялся на локте и тут же снова опустился, откинулся на спину.

— Жи-вы-е, — сказал Рум. — А как их снять оттуда? Это ты знаешь, Николай Полозов?

Вглядываясь в даль реки, Полозов молчал.

— Спрашиваю: знаешь?

— Не знаю… К этому залавку отсюда никак не прочиться. Сразу напорешься, как на шило. Камни острые.

— А хотя бы и тупые, — проворчал Рум.

Неожиданно повалил рулевое колесо вправо, погнал катер по направлению к гранитному «середышу» — островку, на котором маячили люди. И засвистел беззаботно, словно бы выводил «Электрон» на тихий плес.

Полозов понимал, что пробиться к островку и взять с него людей на борт катера, конечно, невозможно. А как же быть? Спокойно проплыть стороной, идя по своим делам? Да это же… Вернуться в поселок за подмогой? Нет, только время зря потеряешь. Сама «Фурия» тут будет бессильна — течением в камнях извертит хоть кого. Разобьет. Вот тут и думай, решай. А вода в Сургуте все прибывает. Поднимется еще на полметра — и смоет…

Рум, весело посвистывая, крутил рулевое колесо. А катер, казалось, как рыба виляя хвостом, медленно пробирался к цели среди торчащих из воды камней.

Поглядывая на кипящие вдалеке белые буруны, Полозов прикидывал в уме: «Какую-то малость вперед можно еще подтянуться. Сбиваясь все вправо, вправо, можно зайти по струе как раз напротив островка, стать на полных оборотах винта, затаиться под тем вон камнем. Д-да… Но дальше-то ведь — ни шагу. До островка останется метров двести. А это все равно что пятьсот, что три тысячи…»

— Эх, вертолет бы! Поддеть их там крючком за шиворот.

Беззаботная веселость Рума вдруг передалась и Полозову. Захотелось поболтать, побалагурить.

— За мотором поглядывай, — в ответ сердито грохнул тяжелым басом Василий Рум. И Полозову стало ясно, что веселость у Рума напускная. Гонит он катер вперед совсем не как попало, а имея какой-то свой, особый и твердый расчет, которым пока не хочет вслух поделиться. — Ты понял? Мотор, гляди, чтобы не заглох. Конец ведь нам тогда.

У Полозова сразу стянулась кожа за ушами так, что стало больно. Выходит, Васька решил ломиться в самые буруны, в камни! Ну хорошо — туда. А как потом обратно? Вниз по течению уже не славируешь. В клочья изрежет, раздерет железное днище «Электрона» острыми гранитными ножами.

Он молча скользнул вниз, к мотору. И в этот же миг накатился первый большой вал, пока еще отлогий, широкий. «Электрон» неохотно приподнялся, а потом, чуть помедлив, клюнул носом. Шипя, покатилась в стороны разбитая пузырчатая волна.

— Выдюжишь?.. Выдюжишь?.. — бормотал Полозов, ощупывая горячий, точащийся маслом мотор, поглаживая «самые больные» места у него. — Давай, давай…

Ему хотелось быть наверху, видеть и слышать. Но если заглохнет хотя на минуту мотор — все погибло. Люди на островке и люди на катере. Надо быть тут, надо нидеть и слышать только мотор, и ничего больше.

А Рум между тем гнал катер к середышу. Гнал — но продвигался вперед лишь по сантиметру. Рывками, толчками. То наваливая его вовсе набок, чтобы увернуться от подводного камня, то задирая на дыбы, чтобы проскочить в узкую щель.

Так казалось Руму. А на самом деле из стороны в сторону катер мотало, бросало слепой волной. И в воле человека было лишь — не давать ему пятиться.

«Нет, не дойти туда. Ни за что не дойти, — подумал Рум, вдруг ощутив, как скрипит и дрожит весь корпус «Электрона», а островок далек по-прежнему. — Не дойти! Тогда зачем я это делаю?»

Но он знал, зачем делает это. Если ничего другого сделать нельзя, надо делать это.

…Все выше ярятся буруны, завитые белыми гребешками. Они набегают разорванные, разбитые, потом, сцепившись полукольцом, неожиданно поднимаются плотной стеной и падают на палубу катера. А лица людей на середыше видны как-то яснее, крупнее…

Глухо, натужно стучит мотор. Корма катера то и дело взлетает вверх. И тогда винт, работая на холостом ходу, скрипучим ревом перекрывает шум порога. Рум в тревоге оглядывается. Что, если, опускаясь, винт рубанет с размаху по камню?

Жук истошно воет на середыше:

— То-оварищи!.. Бра-атики!.. Спа-асите!..

Растрепанный, он стоит на покатой глыбе гранита, и вода в белесых пятнах пены резво гуляет у него по босым ногам.

Второй человек лежит выше, опершись на локоть, и тоже что-то кричит. Но его не слышно.

Рум прищуривается — так виднее. Второй человек, похоже, Левидов — учитель. Да, точно, он. Какой бес толкнул его к Жуку на салик? Какой бес вообще погнал их салик в пороге ближе к левому, а не к правому берегу?

Середыш, на котором находятся люди, весь изрезан извилистыми щелями, проливчиками. В этих щелях с особенной силой бурлит, клокочет вода, и — Рум видит — в одной из щелей застряло бревно от разбитого салика.

Бревешко тоненькое, небольшое. Но Рум веселится: очень кстати влепилось в щель это бревно!

Он подносит помятый жестяной рупор к губам:

— Эй, на камне!.. Бревно-о… Держитесь за него… Сплывайте! Поймаем вас…

Эти слова Рум повторяет много раз, а сам с тревогой думает: «Не заглох бы мотор. На беду не заглох бы мотор».

Полозов стоит над мотором, как мальчишка, который хочет в траве поймать кузнечика: занес руку над ним и глаз не спускает, только цыркни кузнечник ножками — сразу же схватит!

— Эй, на камне! Скорее! — снова кричит Рум. Ему тяжело, очень тяжело держать катер точно на струе, бьющей от островка. — Да ремешками… ре-меш-ками к бревну привяжитесь…

Жук суетится, выдергивает из щели бревно, выводит на воду. Боясь упустить, крепко держится за него одной рукой, а другой расстегивает кожаный поясок на штанах. Учитель Левидов жестом показывает Руму: «А я не могу — нога…»

Холодея от страха за Левидова и теряя всю свою напускную веселость, Рум отчаянно трясет головой:

— Нет… Нет… Ползи… Привязывайся… Ты понял?

Левидов понимает. Но он не может, сильная боль мешает ему. Он крутится на одном месте и никак не решается сползти головой вперед, в кипящую воду.

А Жук уже привязался ремнем, стоит по пояс в воде, наклонясь к бревну, и крутые волны перекатываются у него по спине, пузырями вздувая рубашку. Бревно ворочается, бьется о камни. Жуку трудно справляться с ним. Но он все же стоит и ждет Левидова.

— Помоги… Да помоги же ты человеку!.. — надрывается в рупор Василий Рум.

Но Жук, пригнувшись головой к самой воде, сквозь шум порога ничего не слышит. А Левидов, хотя и очень медленно, все же ползет к нему.

И тут вдруг мотор «Электрона» рассыпает короткую дробь судорожных ударов, а потом совсем замолкает. Катер необычно легко вскидывается на высокой волне. Позади него стелется плотная пелена сизого дыма.

Жук отчаянно, по-заячьи, вскрикивает, сталкивает с камня бревно, грудью ложится на воду и пропадает вместе с бревном в белой пене порога.

— Полозов!.. Что… там… у тебя? — срывающимся голосом, через плечо спрашивает Рум.

И крутит, направо, налево, теперь, при заглохшем моторе, ставшее совсем бесполезным рулевое колесо. Катер качается, пляшет на гребнях бурунов.

Так и есть: отказала свеча. Полозов это предвидел, он этого ждал — так, как мальчишка ждет, когда цыркнет ногами кузнечик. И он молча, торопливо вывинчивает парализованную свечу. Запасная, единственная, давно у него наготове в руке.

Полозов не знает, что там творится наверху, не знает, плывут ли они вдоль, поперек Сургута или стоят на одном месте. В иллюминатор видно только, как плещется в борт катера мутная, вспененная волна. И временами слышно, как под днищем «Электрона» словно бы кто-то грузно и тяжко ворочается. Камни! Но думать об этом Полозову некогда. Думать об этом сейчас должен Рум. Он у руля. Он — капитан. Он все видит и определяет курс корабля. Дело механика Полозова — точная, исправная работа машины. Он ловко ввинчивает запасную свечу, н мотор опять оживает. Стучит ровно и сильно. Прошло сколько времени: час, десять минут или всего полминуты?..

Руки у Полозова дрожат: что, если откажет и другая свеча?.. Запасных больше нет. Попробовать надо наладить ту…

— Эй, Николай! Пропади ты! — слышит он нетерпеливо-злой голос Рума. — Наверх! Скорее! Лови!

Полозов взлетает по лесенке и, ослепленный солнцем, на мгновение останавливается. Поскрипывает дверь в рулевой рубке. Вокруг катера толпятся, клубятся суматошные волны, холодные брызги летят Полозову в лицо. Впереди, как и раньше, чернеет середыш, уставившийся к небу своими гранитными зубцами. Но там, на этом середыше, где прежде было двое, сейчас полулежит лишь один…

— Черт!.. Что стал?… Хватай!.. Вот же он… Справа…

Словно мячик из пенистой волны выскакивает голова человека. Потом появляются плечи, плотно обтянутые намокшей рубахой. Отчетливой линией выделяется плывущее рядом с человеком бревно.

Полозов кошкой спрыгивает на корму, вонзает багор в бревно.

Через минуту Жук, мокрый, дрожащий от холода и испуга, стоит на палубе у рулевой рубки. Он обжимает одежду прямо на теле, водит по лицу, по волосам негнущимися, скрюченными пальцами. Икает.

— Сволочь!.. Свинья поганая!.. Ну как ты мог? Оставить одного на камне! — говорит Рум, с отвращением разглядывая Жука и все еще силясь удерживать катер на прежнем месте, среди кипящих, злых волн. — Ему же теперь без поддержки никак не сплыть…

Жук молчит, икает. Крупная дрожь передергивает ему плечи. Страх, ощущение неминуемой гибели, которыми он был наполнен с самой той минуты, когда салик разбило в пороге и его с Левидовым выбросило на камни, до сих пор не прошли. Но он пережил еще и новый, пожалуй даже более сильный, прилив страха. Это когда он стоял, привязавшись ремнем к бревну, и ждал Левидова, а катер вдруг окутался синим дымом и стал медленно отходить, сползать вниз по течению. Он не помнил тогда, как, стремясь догнать уплывающий катер, оттолкнулся ногами, как его вместе с бревном захватило и закружило в пенистом водовороте. Он ничего не помнил, ничего не делал осмысленно. Его поступками управлял инстинкт.

А теперь Жук стоит на палубе «Электрона», мокрый, до костей продуваемый ветром, и видит: да, Левидов остался один, катеру пробиться туда невозможно, близится вечер, а вода в Сургуте все прибывает и прибывает…

Он стоит словно пришибленный. Слышит — рядом негромко совещаются Рум и Полозов.

Ему хочется рассказать, как все это случилось. Как жена Понского заказала рыбки получше — к семейному празднику. Как Понский сам доставил его за Орон и потом умчался сразу же вниз на своей «Фурии». Как в знакомой ему глубоченной заводи он взорвал сразу три динамитные шашки. Как всплыли вверх белым брюхом огромнейших два тайменя и целая стая всякой ненужной мелочи. Как он, радуясь богатой добыче, погрузил ее на заранее приготовленный салик. Как потом откуда ни возьмись вскочил на салик учитель Левидов, закричал: «Подлец! Браконьер!» — и стали они бороться. А салик сорвало течением с привязи и понесло. Греби остались на берегу…

Рассказать — но кому сейчас это нужно?

— …другого нет ничего, — заканчивает Василий Рум. — Ты молчи. Ты слушай. Подняться нам через Орон законным ходом. Сверху зайти над порогом против этого середыша. Сплыть на него кому-то одному, взять мужика. А другой снова катер обгонит вниз и на этом же месте встретит. Выловит, как вот этого…

Рум брезгливо косится на Жука.

И Жук пощелкивает зубами. Ему понятно, что задумал Рум. Другого действительно ничего не придумаешь, если не оставлять учителя в ночь, с разбитой ногой, одного, на этом гранитном шише, когда вода прибывает.

Но понимает ли Рум, что, пока доплывешь к середышу вниз по течению через сотни подводных камней, взахлеб ныряя в бурунах, так и костей не соберешь — человека всего изломает. Учителя ведь именно так изломало.

К тому же и промахнуться нехитро. Разве сверху настолько точно рассчитаешь движение каждой струи, чтобы нанесло тебя как раз на этот середыш? Кто рискнет? Кто умеет так плавать? А если пронесет мимо? Ну, на катере, под порогом, может, этого человека и догонишь, коли хватит у него силы так долго держаться, но Левидов, учитель проклятый, тогда все одно останется на своем камне. Второго захода к нему уже никак не сделать…

Жук трясется от холода и злобы. Проклятый учитель! И чего ему было нужно? Зачем вспрыгнул на салик? Сидел бы себе у костра, удил пескарей или подобрал бы оглушенную мелочь, варил ушицу с картошкой. «Электрон» тащился бы по своим делам далеко за Ороном. А он, Жук, сдав супруге Понского жирных тайменей, сейчас бы парился в бане, а потом…

Подохни учитель на этом камне, туда ему и дорога!

— …сделать там салик — нет времени. Скоро ночь, — говорит Полозов.

— Солнышко можно подержать, чтобы не заходило, — насмешливо отзывается Рум.

— А… спасательные круги? Связать вместе…

— Голова у тебя думает, — в прежнем тоне говорит Рум. — Так и у каждого, кто боится. Жук, а плыть к Левидову не кому другому — тебе! Ты оставил его, бросил на камне — ты и снимай.

Губы у Жука белеют. И весь он становится каким-то необыкновенно костлявым, тощим.

— Да т-ты ч-чего это? К-как это — п-плыть к нему? — спрашивает, заикаясь.

Он понимает, что иного способа спасти Левидова нет. Понимает, что по законам высшей справедливости поплыть за Левидовым действительно должен именно он. И знает, что этого он не сделает. Никогда, ни за что. Из ненависти к Левидову. Из ненависти к Руму. А главное, из страха перед бушующим порогом.

А «Электрон», послушный умелой руке Василия Рума, качаясь в пенных бурунах среди подводных камней, пятясь кормой, между тем все больше и больше отдаляется от середыша, на котором встревоженно дергается Левидов.

И хотя Рум берет рупор, кричит: «Держись, поможем!» — Левидов даже не вслушивается в эти пустые, утешительные слова. Никто ему не поможет! Одинокий, он смотрит, как, все отступая и неуклюже переваливаясь с боку на бок, уже за белой чертой кипящих бурунов, «Электрон» вырезается на фарватер и медленно скользит вдоль правого берега. Вот он совсем далекий, крохотный, маяча над водой тоненькой мачтой с желтым вымпелом на верхушке, уползает за поворот…

Василий Рум молча крутит рулевое колесо. И морщится, когда особенно крупная волна опрокидывается на нос «Электрона», засыпая весь катер холодными, колючими брызгами.

Полозов так же молча скоблит отказавшую свечу, соображает, в чем еще кроме зажигания может в трудную минуту отказать мотор.

Молчит и Жук. Голый, весь в синих пупырышках, он выкручивает мокрую одежду.

И только Орон шумит, грохочет, неустанно сотрясает железный корпус катера, словно надеясь, даже не бросип на камни, разбить его вдребезги.

Пробиться через Орон и выйти с ходу наверх за один раз — всегда было гордостью Рума и Полозова. Когда порог оставался позади и после дикой качки, рывков, бросков катер словно бы ложился в мягкую постель, выходил на тихий плес, — хотелось петь. И обычно Рум брал гармонь, разводил мехи, тянул голосисто «Летим мы по вольному свету…», а Полозов, подпевая, садился к рулю.

Теперь они миновали порог так, будто в этом не было ничего ни трудного, ни опасного. Все трудное и опасное было еще впереди. Но Рум все же запел, хотя и сквозь зубы, запел, не беря гармони, а Полозов потянулся к рулю.

— Не хватайся. Не время, — грубо говорит ему Рум. — Следи по струе — когда над середышем станем.

«Электрон» режет Сургут наискось. Порог кипит, оставшись у него далеко за кормой. Кипит где-то внизу, словно бы в огромном каменном котле. И маленькой черной букашкой на островке, едва различимом посреди белой пены, виден человек, припавший к скалистому зубцу середыша.

Глаза у Полозова круглые от тревожного ожидания.

— Как туда… к нему угодить?.. По какой струе?..

— Ничего. На орбиту вывести спутник труднее, а выводят.

Рум улыбается. Но улыбка у него тугая и совершенно холодная. Он приглядывается к мелким корягам, которые быстро проносятся мимо катера, потом решительно объявляет:

— Стоп! Отсюда. Ну? Жук, бери спасательные круги. Прыгай!

Три бело-красных круга, связанных вместе, висят на железных перильцах. Катер бьется, дрожит. Его силы едва-едва хватает, чтобы удержаться на одном месте, не подчиниться воле течения, не сползти в белые буруны порога.

— Прыгай! — повторяет Рум жестко и властно. — Бери круги и прыгай. Не то сброшу так.

По лицу Жука пробегает судорога. Кипящий Орон ему дико страшен. Хотя бы еще на салике… все-таки бревна, под ногами опора… А вплавь… На пробковых кругах, волоча в воде над острыми камнями ничем не защищенное тело…

Жук втягивает голову в плечи, отступает на шаг. Он похож на галерника-пирата, который решил овладеть кораблем с боя — терять ему нечего, хуже того, что ожидает, не будет. И он, заикаясь, сиплым, потерянным голосом отвечает:

— П-попробуй п-подступись только… Сам п-полетишь к рыбам, в воду!..

Рум пошевеливает спицы рулевого колеса, бросает беглый взгляд на солнце, уже совсем невысоко стоящее над лесом.

— Николай, выкинь за борт эту…

Полозов жмется. «Выкинь за борт…» Рум говорит несерьезно, а сейчас не время шутить. Надо действовать. А действовать — значит плыть через пенные буруны к середышу. Полозов глядит вдаль и понимает, что это невозможно. Во всяком случае, для него невозможно. Так может ли тогда он, Николай Полозов, заставить Жука спрыгнуть в воду? Какое у него, Полозова, право на это?

И он говорит единственное, что может сказать:

— Поплыву я… — говорит, чувствуя, как колючие мурашки стягивают у него кожу за ушами, а ноги наливаются свинцом.

«Электрон» бьется, борется с засасывающей силой порога. На малость какую-то опять перестань работать винт, и катеру уже не выбраться из беды. Рум поджимает губы. Он видит все, он все понимает. И почему озверело напружинился Жук, словно готовясь немедленно вцепиться ему в горло. И почему беззвучным голосом не умеющий плавать Полозов говорит: «Поплыву я…»

А ждать нечего. Чуда не будет. Солнце совсем близко к закату, и вода прибывает.

— Иди сюда, — зовет он Полозова. — Берись за руль. Молчи. Тебя не спрашивают. Гони катер вниз, заходи снова к середышу, как я объяснял. Мотор зачихает — из положения выпутывайся как хочешь. Сам, один выпутывайся. И вообще он тебе ни в чем не помощник.

Рум торопливо сбрасывает с себя одежду, остается только в трусах. Поеживаясь, на цыпочках, пробегает по палубе мимо Жука и снимает с перил связку спасательных кругов.

— Не задерживайся, гони сразу вниз, — кричит он Полозову. — Ежели промахнусь, протащит мимо середыша — лови под порогом.

Перешагивает через зыбкие перила, не выпуская из рук связку спасательных кругов, и вдруг теряет равновесие, шатается на узеньком обносе. Жук бросается вперед, инстинктивно стремясь удержать падающего в воду человека. Но Рум, тоже инстинктивно, успевает сам ухватиться за перила. И когда Жук наклоняется, сочно плюет ему в лицо.

— Ат тебе! — говорит он со злостью.

Отталкивается и торчком, притиснув руки к бедрам, спрыгивает в Сургут. Из-под ног у него вырывается стайка прозрачных пузырьков.

Двухцветные круги течением уже отнесло далеко. Рум переваливается на бок и начинает вдогонку за ними отмахивать «саженки». Солнечные блики, как золотые рыбки, резвятся возле него.

«Электрон» бежит поперек Сургута к ходовой горловине порога. Василия Рума не видно — его уже затянуло в буруны. Через минуту и «Электрон» тоже зарывается в волны.

Сбоку от себя Полозов слышит тяжелое, прерывистое дыхание Жука, но даже не поворачивает к нему головы, боится, не налететь бы с разгону на камень, — ему кажется, катер никак не хочет подчиняться рулю. Полозов крутит колесо в одну, в другую сторону. Капли горячего пота с висков катятся по щекам. Он чувствует соль на губах. И думает, думает только: «Как же там Васька?»

«Электрону» приходится огибать большую дугу. Путь Рума короче. И к тому времени, когда Полозов выводит свой корабль к назначенному месту, Василий Рум уже стоит на скалистой гряде посреди порога и победно размахивает рукой.

Вода теперь еще свободнее гуляет в расселинах между камней. Волны острые, тонкие взбегают на самую макушку гранитного валуна. Рум копошится над связкой спасательных кругов, прилаживая их веревочными концами под мышки учителю Левидову.

— А? Угодил ведь Васька! Точно попал куда надо. Вот плавает! Вот плавает! А?

Полозов захлебывается в радостном, немного нервическом смехе. Поворачивается к Жуку, ища у него сочувствия.

И Жук сочувствует. Кривится в улыбке, отведенным на четверть большим пальцем показывает! «Во!» Потом подбегает, берет помятый железный рупор и командует Руму сиплым, осекающимся голосом:

— Давай!.. Давай спутайся… Пымаю, — через перила наклоняется к воде, показывая, как он будет это делать: — Пло-ви-и…

Катер безудержно раскачивается на волнах, ложится иногда так сильно набок, что кажется, еще сантиметров пять-шесть — и опрокинется вверх дном. Полозов сознает: не та рука держит рулевое колесо. И ждет со страхом, а что, если и сейчас, как в первый раз, заглохнет здесь мотор? Но мотор стучит размеренно, четко, и винт прилежно гонит от кормы широкую, пузырчатую струю.

Жук все бегает по палубе, суетится, размахивает длинным гладким шестом. Он готовится подать его Руму, когда того с Левидовым поднесет течением к катеру. И Николай Полозов наполняется неосознанной симпатией к Жуку: «Прорвало мужика. Вот ведь как сильно тревожится…»

И как-то сразу стирается в памяти все, что до этого было. Кажется, так и плыл он, Полозов, на катере все время с Жуком, а Василия Рума вместе с Левидовым неведомо какая сила зашвырнула на каменную гряду посредине порога и надо теперь их спасать. Катер подкидывает, как на качелях. Каменный островок с людьми то совершенно исчезает в вихрастых волнах, то открывается весь, будто под крылом самолета. А Рум по-прежнему копошится над Левидовым.

У Полозова окончательно иссякают духовные силы. Невыносимо трудно становится ему держать «Электрон» все на одной, рискованной струе, точно против середыша. Но чуть отклонись — как потом догонять, ловить Рума с Левидовым среди бурунов? И он, редко переводя дыхание, костенеющей рукой вертит и вертит колесо.

Он, возможно, и сдался бы, позволил катеру сползти по течению ниже, в безопасное место, но Жук все суетится, бегает, дает какие-то свои советы, команды, и Полозов незаметно для себя начинает подчиняться ему, как до этого всегда подчинялся Руму.

— Пошли! — кричит Жук. — Наваливай правей руля.

Взбегающей словно из глубокой пропасти волной катер возносит совсем к небесам, и Полозов видит: на месте островка теперь пустая яма, окруженная каймой шипящей пены, а в этой пене — две человеческие головы. Мгновение, катер стремительно падает вниз, скрежеща железным днищем, и бело-красные спасательные круги, на которых держатся Рум с Левидовым, оказываются уже на гребне волны перед самым носом «Электрона», нацеленным на них, как нож.

— Пра-аве-я!.. — задыхается Жук. — Ти-хай ход!..

Катер валится набок, а винт все работает с прежней силой. Убавить скорость некому — Жук в этом деле ничего не понимает, а Полозов не может выпустить руль даже на секунду. И бело-красные круги с людьми проносит мимо «Электрона».

Кипящие буруны захлестывают пловцов, жгучие солнечные блики как бы вовсе отсекают их от катера. Мелькнуло видение — и нет больше.

— Гони! До-га-няй! — в азарте кричит Жук. — Вон они. Вижу!

Забыв совершенно о торчащих повсюду грозных камнях, Полозов раскручивает рулевое колесо до отказа, бросает катер вдогонку. Жук видит. Полозов не видит ничего — солнце больно режет ему глаза.

— Праве-я!.. Леве-я-я!.. Камень!.. А-а!..

Каким-то чудом волна отбрасывает катер, и камень только слегка черкает по днищу.

— Куды ты?.. Куды?.. Стой!.. Куды? Будто они на сухом берегу!

— Праве-я!.. Правей!..

Полозов послушно выполняет команды. И вдруг стискивает зубы. Мотор начинает редко постреливать. Теперь через несколько минут он вовсе заглохнет.

— Развора-чи-вай!.. Черт!..

Полозов слушает только машину. Все остальное ушло куда-то прочь. Беззвучно крутится рулевое колесо. Немо плещутся в борта катера теперь уже отчего-то более отлогие волны. Отчаянно размахивая руками, без слов командует Жук. На всей реке живет, стучит лишь мотор «Электрона».

Стучит. Еще стучит…

И когда, раскатившись последней продолжительной очередью, мотор прекращает свою пальбу, Полозов вдруг и с удивлением видит: их вынесло уже в подпорожье. Опасные камни остались далеко позади, а бело-красные круги и две человеческие головы над ними покачиваются на волнах вовсе рядом. Рум устало, с воды приказывает:

— Эй, Николай, заводи поскорее свою ракету.

На деревянных, негнущихся ногах Полозов спускается вниз, вывинчивает виновную свечу. Скоблит ее ножом, трет наждачной шкуркой, прожигает на огне. Возится долго. И когда мотор все-таки вновь оживает, слышит уже над собой:

— Готово?.. Поехали!.. Дай переодеться.

Рум стоит на лесенке, ведущей в «машинное отделение».

— Васька! А я, знаешь, прямо… — Полозов расплывается в широченной улыбке.

— Знаю. Ты всегда прямо. А как ловить, вытаскивать нас — так вбок, — сурово говорит Рум. И наклоняется, растирает ногу. — Судорогой вовсе свело… Леший погнал тебя в пороге разворот делать! Об камень бы грохнулся — и сам на дно, и я с Левидовым плыви тогда хоть до запани.

Полозову ясно: Рум ворчит не всерьез. Где тут будешь в пороге рассчитывать: куда можно и куда нельзя поворачивать. Обошлось — и спасибо.

В окне рулевой рубки возникает счастливая физиономия Жука. Полозов подмигивает ему: дескать, видел я все. Молодец!

— Шеста не хватает… Тогда я — сам в воду… — млея от удовольствия, рассказывает Жук. Кому — неизвестно. Только бы рассказать.

— Брысь! — холодно говорит Рум.

И Жук, гася счастливую улыбку, отскакивает от окна, словно его ударили бичом по лицу.

— Зачем ты так? — спрашивает укоризненно Полозов. — Он же старался.

— Он постарался! Гляди!

Перед рулевой рубкой, распластавшись, лежит на палубе учитель Лекидов. Неподвижный, белый как мертвец. Одна нога у него неестественно вывернута в сторону. Он глухо стонет.

Да, конечно, в этом не кто другой — только Жук повинен. Но Полозову по-прежнему жаль Жука. Страдает же теперь и сам он! Вошло ему в душу! Ну, ведь вошло! Понял он.

— Слушай, не надо… — просит Полозов Рума.

А тот уже стоит на своем месте, за рулем, и брови у него мрачно сдвинуты.

— Помоги учителю. Стащи с него все мокрое, — приказывает он. И злобно кричит Жуку, торопливо двинувшемуся к Левидову: — А ты — куда ты? Твое место…

Тоже весь мокрый до последней нитки, Жук покорно плетется в корму. Зябко втянув голову в плечи, садится на бухту смольного каната. Ветер шевелит его взлохмаченные волосы.

Катер шумно вспарывает черную воду реки. Солнце уже закатилось. Густые сумерки ползут от берегов к средине Сургута. Коряжистый плавник легко покачивается на волнах, и, если глядеть лишь на него, когда бежишь вниз по течению, кажется, что катер скользит не по быстрой реке, а по тихому озеру. Станет еще темнее, и нехитро будет напороться на такую корягу. Легко, легко покачивается она, а поддаст под днище острым сучком, и готово — через десять минут ступай на дно. Понский тогда просто взбесится: мало того, что задание не выполнено, еще и…

Полозов вглядывается в изгибы реки. До полной темноты к поселку никак не добежать. Причалить к берегу, переждать до утра тоже нельзя — учителю не сдюжить. Больше были риски, на этот надо идти. Хорошо еще, мотор сейчас очень ровно работает. Ну, да это всегда так: когда вниз по течению — легко и машине. А Васька Рум злой как черт. Если бы рукоятки у рулевого колеса были не железные, он, наверно, раздавил бы их у себя в кулаках. Как пришибленный, Жук сидит на корме, гнется все ниже. Свело его крючком. Только ли от холода? Совесть заела! Зря Васька…

«Электрон» огибает острую косу. Ого! Утром она лежала открытая, поблескивала на солнце ровной, мелконькой галькой. Теперь вода скрыла ее совсем, ломится напрямую через прибрежные кусты, к утру, так и знай, поднимется еще метра на полтора.

Далеко впереди на просвет к горизонту виден маленький островок. Длинный, узкий. В самую большую воду его заливает начисто. Оттого деревья на нем кривые, суковатые, в ссадинах и узлах — побитые ледоходами. А тянутся все же вверх! От этого острова до поселка считается шестнадцать километров. Очень быстро темнеет.

Учитель стонет все сильнее, мучительней. Просит попить. Полозов спускается вниз за чайником. На ходу оглядывается через плечо на Жука. Сидит, сидит неподвижным комочком.

— Ох! Ох! — вздыхает Левидов, когда Полозов подходит к нему с чайником. — Боль-то какая! Скоро ли будет поселок? А-ай!..

— Скоро. Видать уже, — говорит Полозов.

Подносит чайник к самым губам Левидова. Тот жадно хватается за дужку, тянет воду из носка, пьет, захлебываясь. И вдруг протяжно взвывает, весь корчась от дикой боли.

Жук поднимается, медленно, нерешительно. В сером тумане сумерек особенно тонкий, нескладный и жалкий. Делает два шага к самой корме, туда, где ворочается, бьется винт, выбрасывая рыхлую пену.

Еще шаг… Еще…

Взмахивает руками и…

— Васька! — кричит Полозов, выпуская в испуге чайник. — Васька, он спрыгнул за борт!

Будто футбольный мяч, скачет по черным волнам Сургута голова Жука, все больше и больше отдаляясь от катера, уплывая куда-то в ночь.

«Электрон» круто валится на борт. С противным скрипом дерет его по железной обшивке рогатая коряжина.

— Ну, попляшет он у меня, — зловеще, сквозь зубы выдавливает Рум. — Где он — ты видишь?

— Не вижу… Н-нет… — осекающимся голосом отвечает Полозов. Нервная дрожь не дает ему говорить.

— Настигнем — не жалей, поддевай багром прямо под жабры, как налима.

Рум быстро вертит спицы руля. Откуда-то сразу навалилась на катер целая стая плывущих навстречу бревен. Мотор стучит тяжело, глухо, «Электрон» глубоко зарывается носом в воду.

— Ты видишь?

— Нет…

— Пригнись ниже. Возьми рупор, кричи ему…

Они выписывают сложные восьмерки по Сургуту, увертываясь от плавника, несущегося с бешеной скоростью. И ищут, ищут.

«Да что же это такое? Утопиться, что ли, он вздумал? — стучит в мозгу у Полозова тревожная мысль. — Сидел, сидел и сразу — в воду!»

Он пробует кричать в рупор, звать Жука, но голос пропал вовсе. Ложится на живот, пригибается как можно ниже к воде, вертит головой во все стороны. Черен Сургут. Черные плывут по нему коряги. А человека нет. «Электрон» кружится среди плавника. Теперь уже близкие, маячат на горизонте суковатые вершины тополей, растущих на острове.

— Вон он! — срывается радостно у Полозова. — К острову подбивается… Жив!..

Уцепившись за хвост тонкой жердинки, Жук устало работает свободной рукой. Видно, как она поднимается угловато и опять падает. Но берег острова недалеко. И когда «Электрон», сделав широкий разворот, настигает Жука, тот уже, пошатываясь, выбредает в мелкие, наполовину скрытые под водой тальники.

— Вот было страху! Думал: на дно, — говорит Полозов, пробегая мимо Левидова.

— Поймали? — облегченно спрашивает учитель. И приподнимается на локте. — Николай, позовите его сюда… Я сам скажу ему… Ну, чего это он?.. Зачем же так?..

Трудный, сдавленный стон снова вырывается у него.

— Эй, заходи левее, — кричит Жуку Полозов. — Сейчас причалим.

Машет рукой, показывает Руму, куда держать: в подмытом водой берегу заметна удобная впадинка. Катер в нее втыкается носом, дрожит, сотрясается от работы невыключенного винта.

А Жук не слышит. Или не слушает. Выбравшись из тальников, идет между деревьями в глубь острова.

— Эй! Куда ты? — надрывается Полозов. — Геннадий! Слушай: вернись!

Жук останавливается, с минуту стоит не двигаясь, спиной к «Электрону», потом продолжает свой путь, слепо шаря руками впотьмах по стволам тополей.

— А-а, не может вернуться! Боится еще раз в глаза поглядеть. Пешком, думает, до дому. Ну, шагай! А это ведь тебе не берег. С острова куда пойдешь? — вполголоса говорит Рум. И резким толчком перекатывает рулевое колесо.

Сильная струя воды входит, как клин, между берегом и «Электроном», быстро отжимает катер к шумящему стрежню реки.

От испуга Полозов немеет. Ночь… Узенький островок, который под утро непременно затопит… А на острове — загадочно молчащий человек. Он бредет впотьмах, сам не зная куда…

И Полозов подбегает к Василию Руму, пытается перебороть его, повернуть рулевое колесо обратно.

«Да как же так! Бросить на острове человека! Совсем одного. На гибель…»

— Васька… Васька…

Рум отбрасывает его толчком плеча.

— Тополя с макушкой никогда не заливает, — цедит он сквозь зубы. — Зайцы и то на деревьях отсиживаются. Пусть и Жук посидит.

— Утонет… Он же не в себе…

— Хотел бы утопиться, к берегу не поплыл бы.

С острова доносится жалобный, плачущий вскрик. На косе, посреди залитых водой тальников, стоит Жук, машет руками, зовет.

— Подойдем, Васька, ну давай подойдем к нему, — просит Полозов. И зубы у него часто постукивают.

— Ага! Понял! Только сейчас понял, что на острове, — жестко говорит Рум. И кричит в темноту: — Эй, Жук! Ты понял? Может, не все еще понял? До утра все поймешь!

— Давай возьмем… — бормочет Полозов. — Мы на собрании так его проработаем…

— Ступай в нос с багром. Отбивай коряги. Не напороться бы. Мне отсюда ничего не видно, — говорит Рум. — А на Жука посвети прожектором. Пусть он сам на себя посмотрит…

В темном небе тускло мерцают летние звездочки. Дрожащими струйками, серебристой рябью отражаются в черных волнах Сургута. «Электрон» резво бежит вниз по течению. На палубе глухо стонет Левидов.

Остров остается далеко позади, сливается впотьмах с гористыми берегами реки.

Но Сургут делает крутой поворот, и на какое-то время над водой снова вдруг возникают рогатые, уродливые вершины тополей, когда-то исковерканных злыми ледоходами.

© Сартаков Сергей Венедиктович, текст, 1957

Content

Сергей САРТАКОВ
КАПИТАН БЛИЖНЕГО ПЛАВАНИЯ