Сергей САРТАКОВ

НОЧЬ

«Была ночь. И он был один…»

Этими словами, нечетко высеченными зубилом в сером граните, начиналась надгробная надпись. Весь в зарослях цветущего шиповника, не очень высокий камень-обелиск одиноко стоял на берегу таежной бурливой реки.

Томящий, медвяный аромат белоголовника заполнял собою, казалось, всю долину. Звонко плескалась на перекатах вода. В поросшей густым таволожником глубокой мочажинке однотонно скрипел коростель.

Мы шли к памятнику долго. Узкая тропа в косогоре то и дело терялась, исчезала в могучих заслонах зонтичников. И мы дошли к месту уже в глубоких сумерках, стеля за собой в траве росный след.

Всю полностью надпись на камне прочесть я не сумел бы. Она была высечена на всех четырех сторонах обелиска, от времени подернулась плесенной зеленью, а темнота надвигалась быстро. Не глядя на камень, ее прочитал вслух, слегка нараспев, как стихи, как балладу, мой спутник.

Может быть, на камне были выбиты немного иные слова. И конечно, их вообще было значительно меньше. Но мой спутник, учитель на пенсии, суровый с виду старик, не обязан был следовать точно и строго заметам, оставленным зубилом в жестком граните. Он имел на это право. Он сам ставил памятник и своими руками вырубил написанную им самим эпитафию. И я не знаю, читал ли он ее. Или просто рассказывал:

«…Была ночь. И он был один.

Сквозь колючий мороз слабо светила луна. Звезды бросали тонкие лучи на землю. Звезды молчали. Звезды мерцали. Звезды не грели. И, переливаясь тихими огнями, сыпался сверху куржак.

Мороз спешил. Мороз тяжко дышал. Мороз сжимал реку в чугунных объятиях. И гулко лопался лед на реке. Замирая, отдавалось в бору звонкое эхо. И снова была тишина.

Он сошел с крыльца и двинулся осторожно к реке. Он не хотел, чтобы дверь после него еще раз отворилась. Он этого не хотел, но дверь отворилась снова.

Снег сверкал. Снег разбрызгивал искры. Рассыпаясь от лютого холода, пронзительно скрипел под ногами. Тревожно от этого стучали сердца. И реже становились шаги.

Темно в кустах тальника. Чернеет тальник в ночной глубине. Тальник спустился к самой реке. Не дрогнут, не шелохнутся застывшие ветви.

Была ночь. И он был не один.

Они стояли в тальнике, далеко от села. Мороз обжигал им лица. Больно кололся и пушистым инеем забрасывал ресницы.

Всюду вдоль этого берега рыскали дозоры белых. А за рекой, на горе, в глубине глухого, крупного бора, — там были свои.

Он бежал, приговоренный к расстрелу. И найти его не могли.

Они были молоды и любили друг друга. Когда он бежал из тюрьмы, целую неделю она скрывала его у себя. А когда наступила эта, самая опасная ночь, взяла за руку и сказала:

— Пойдем. Село оцепляют, будут обыскивать все дома подряд.

Но он ласково снял ее руку со своей руки. Долго глядел ей в глаза и ответил:

— Не надо. Не ходи. Я один. Только один. Ты останься.

Он спустился к реке. И когда тел, кругом царила тишина. Только скрипел снег под ногами. Да за околицей фыркали кони, били копытами. А сверху тянулись к земле холодные звезды.

И вот была ночь. И он был с ней.

Они стояли, притаившись в кустах тальника. Перед ними мелкими огоньками искрилась река. Вдали, черный, высился лес.

— Видишь, милый, — она говорила, — на той стороне поднимается шапкой гора? Там, под этой горой, наши отряды. Мы пойдем вместе. Но перед нами река, а по берегу бродят дозоры белых. Светит луна. И негде спрятаться на реке. Послушай: если заметят нас — надо бежать. Бежать вперед. Туда, где шапкой поднимается гора над черным лесом. И что бы ни случилось — беги вперед. А я все равно буду с тобой вместе. Ты смел — мне тоже не страшно. Пойдем, пока еще здесь спокойно.

Тихо. Только чуть-чуть хрустнул сугроб. Пригибаясь к холодному снегу, по реке осторожно двинулись двое. А сверху, как рой светлячков, легких, крылатый, спускался куржак.

Острый слух у дозорных. Хищный глаз у дозорных. Рука не дрожит. Короткой чередой перемигнулись огоньки у винтовок. С сухим треском разорвался воздух. И слепой свинец, свистя, метнулся к реке.

— Беги, милый! — шептала она. — Запомни, что я тебе говорила. Беги скорее!..

— А ты? Что с тобой?

— Беги!.. Я посижу немного…

А красное пятно растекалось по снегу. Рукой она зажимала грудь. И, задыхаясь, молила:

— Беги, милый, беги!.. Там, на горе, наши… Спасайся… ты нужен… Я после приду… Торопись, милый… Ночь… скроет…

Была ночь. И он был с ней.

Еле слышно вздыхала она у него на руках. Слов уже не было. Только глазами просила: «Беги, милый, беги!..»

Но он не бежал. Он держал ее на руках. Смотрел, как сменялся безмерной усталостью ласковый взор. Ловил последнее дыхание, гладил побледневшие щеки.

И вот вздрогнула она и затихла. Только блестели глаза, отражая далекие звезды. И легкий туман поднимался от мокрого снега. Мороз спешил. Мороз тяжко дышал. Мороз сжимал реку в чугунных объятиях. И гулко лопался лед на реке.

Была ночь. И он был один.

А выстрелы гремели по-прежнему, пули пищали и, впиваясь в сугробы возле него, все ближе, ближе, подбрасывали снег колпачками…

…Потом враз наступила злая тишина…

Выше поднялась луна. Над кустами тальников в черном небе очертился многоцветный, похожий на радугу круг. Тени повсюду сделались резкими и глубокими, будто пролитая на снегу смола. Мороз крепчал все сильнее. И кровь больше уже не дымилась.

Была ночь. И он был с ней».

© Сартаков Сергей Венедиктович, текст, 1939

Content

Сергей САРТАКОВ
НОЧЬ