Сергей САРТАКОВ

НА КЕЖЕКЕ

Директор одного из приангарских леспромхозов Андрей Федорович Встовский предложил мне слетать с ним на Кежек.

Я в недоумении посмотрел на Встовского: шутит ли он или говорит серьезно? Кежек… Я слышал о Кежеке. Это маленький ключ в глубине тайги, до которого по прямой от берега Ангары сто километров, а таежными тропами и все двести. Легко сказать: «слетать на Кежек»! На парашютах, что ли, выбрасываться над тайгой?

— Нет, право же, давайте слетаем, — заметив, с каким недоверием встретил я его предложение, стал настаивать Андрей Федорович. — Мне все равно на Кежек ехать надо, не был я нынче еще ни разу. У нас там на отгуле жеребята пасутся. Восхитительное местечко! Вам обязательно следует посмотреть на Кежек. Конечно, и вся наша ангарская тайга изрядная, но — Кежек… Это особенная тайга! Девственная тайга! Джунгли! Тигров, правда, нет, но зато всякого другого зверя больше, чем мошки над болотом. Мы там сумеем и поохотиться.

Последние слова Встовского меня поколебали. Действительно, там должна быть отличная охота. Разве и в самом деле поехать на Кежек?

— Все это хорошо, Андрей Федорович, — сказал я. — Но как нам позволит время? Ведь в среду вам нужно быть на совещании в тресте.

— А почему же не позволит время? Сегодня только суббота, а в понедельник мы уже вернемся.

— Да вы что, и вправду на самолете туда лететь собираетесь? — я все еще думал, что Андрей Федорович подтрунивает надо мной.

— Самым серьезным образом, — заверил он меня. — Если ехать на Кежек, так только на самолете. Это много дешевле, чем верхом на лошади. Учтите выигрыш времени: на самолете в один конец час, а на лошади — неделю. Ну, а вас увезем в порядке патрульного полета. Каждый день над тайгой самолет летает. Какая разница — взять ему на пятьдесят или там сто километров правее или левее.

— Но разве на Кежеке есть посадочная площадка?

— А! — небрежно махнул рукой Встовский. — Лесная авиация везде сядет. Для ПО-2 полянка всегда найдется, а нет — так и на березник прямо…

— А потом?

— А когда будет потом, тогда будем и разговаривать Давайте спросим Мишу…

Миша — пилот прикрепленного к леспромхозу самолета лесной авиации — явился тотчас, словно он ожидал приглашения Встовского тут же, за дверью. Пощипывая холеную белую бородку, красивую и тем не менее решительно не идущую к его совсем еще юношескому лицу, он выслушал Встовского и молча стал разглядывать свою карту.

— Н-да, — сказал он наконец, складывая карту и убирая ее в планшет, — за это, собственно, я и в лесную авиацию попал. Но, впрочем, сесть на Кежеке можно.

Андрей Федорович хитро ему подмигнул:

— А ты, Миша, расскажи, как проштрафился.

— Поозорничал маленько, — неохотно сказал Миша, — а впрочем, и озорства не было. Небольшое нарушение правил. Да что вам рассказывать — вы и так знаете.

Встовский повернулся ко мне.

— Посмотрите, у парня вся грудь в боевых орденах. Значит, не трус. Демобилизовался. Ну, ему сразу пассажирскую машину на линии Иркутск — Якутск. И вот летит он однажды с севера, а в Витиме ему заявляют: нет дальше погоды, не принимает Иркутск. Что за диво? Иркутск не принимает, а в Витиме небо — чистая бирюза, ни облачка. Ночевать? Не тут-то было. Полетел. Поскандалил с начальником порта и полетел. А в Иркутске сел сперва на аэродром, а потом — на гауптвахту. Так, Миша?

— Так, Андрей Федорович, — вздохнул Миша. — В Иркутск прилетел, а из гражданской авиации вылетел. Ничего, не жалуюсь. Все по справедливости. В лесной авиации даже спокойней: здесь аэродромов не требуется и погоду не у кого спрашивать.

— А как тебе после тяжелых самолетов нравится ПО-2?

— Что ж, ПО-2 хороший, удобный самолет, Андрей Федорович, — мирно ответил Миша, — можно сказать, карманный самолет. Куда человек пешком пройдет, туда и ПО-2 по воздуху пролетит. Где человек сядет, там и ПО-2 сядет. Он для меня теперь все равно что портсигар, скоро без него из дому выходить не буду.

— А ближе к делу. Ты летал над Кежеком?

— Летал.

— Есть площадка?

— Площадки нет, а сесть можно.

— Надежно?

— Да хоть навсегда, — засмеялся Миша и пошел к двери. — Готовить самолет?

— Валяй, — подтвердил Андрей Федорович.

Миша задержался на минуту у двери.

— Впрочем, — сказал он, — я на фронте когда к партизанам летал, так не только на ладошку, — он для убедительности вытянул ладонь, — а и на скворечные шесты садился. Как птичка: чилик-чик-чик!..

С таким пилотом предстояло лететь на Кежек!

Сборы были недолгими: обуться в сапоги да вместо пиджаков надеть стежонки. Стояли осенние дни, и, хотя погода держалась ведренная, солнце почти не грело.

Андрей Федорович отсоветовал брать ружья с собой.

— Найдем на Кежеке, — сказал он, — там с ружьями все. Родится ребенок — ему не соску, а ружье покупают. Без этого там нельзя.

ПО-2 самолет двухместный. Кроме пилота садится только один пассажир. Значит, Мише придется сделать два рейса. Туда и обратно каждый рейс — двести километров. С посадкой клади три часа. Сейчас начало пятого… Времени явно не хватало… Миша потеребил свою бородку, поводил пальцем по циферблату часов…

— Впрочем, хватит. В крайнем случае на Кежеке заночую.

— Правильно, — сказал Встовский, — утром рябчиков на праздничный обед хозяйке своей привезешь.

Он, грузный, огромного роста, шагнул на крыло самолета и, подобрав полы брезентового плаща, надетого им поверх стежонки, втиснулся в кабину.

— Привязываться будем? — спросил его Миша, влезая в свою кабину и давая знак другому Мише — летнабу — запускать мотор.

— Привязываться? — удивленно переспросил Встовский, едва дыша в узкой и тесной кабине. — Да меня отсюда клещами не вытянешь.

Он с трудом повернул ко мне широкое улыбающееся лицо, как всегда чисто выбритое — фронтовая привычка гвардии майора, — пошевелил густыми бровями и поднял вверх крупную ладонь:

— Ждите через два часика…

Миша-пилот командовал Мише-летнабу:

— К полету!

— Есть к полету!

— К запуску!

Миша-летнаб приподнялся на цыпочки, чтобы ухватиться рукой за конец лопасти винта. Натуживаясь, провернул его раз, другой.

— Внимание!

— Есть внимание.

— Контакт!

— Есть контакт.

Качнулся, как маятник, винт. Ударила от мотора синяя струя дыма. Миша-летнаб отскочил в сторону.

Андрей Федорович что-то мне крикнул, но шум винта заглушил его слова. Через минуту самолет оторвался от земли и, ложась в правый вираж, стал набирать высоту. Вот он втянулся в узкое ущелье среди гор, мелькнул еще несколько раз над вершинами тронутых первым инеем лиственниц и скрылся из виду.

— Силен, — заметил Миша-летнаб, поглядывая на ущелье, в котором скрылся самолет, и явно разумея Мишу-пилота, — с завязанными глазами пусти, все равно с курса не собьется.

Он навел порядок на взлетной площадке, вытер руки травой.

— Я, пожалуй, пойду домой, — сказал он. — Миша прилетит, так он мотор глушить не будет.

— Конечно, идите.

Миша ушел. Ждать два часа. Я тихонько поднялся на ближние горы. Сел. Передо мной раскинулась узкая полоса земли. Вдоль нее, насколько хватал взгляд, лепились плотно одна к другой деревенские постройки. Село, как двухцветный карандаш, резко разделялось на две части. Верхний конец его был дряхл и черен — там стояли постройки давних времен, нижний — блистал свежестью и желтизной. Это были владения леспромхоза, гидропорта. Здесь и райком, и райисполком, и клуб, и средняя школа, и новые склады, и магазины. Словно нарочно для сопоставления: вот вам сибирская глухомань, а вот вам Сибирь советская.

По мерцающей синими огнями Ангаре медленно двигался огромный, длиной никак не менее километра, плот. Я вспомнил, Андрей Федорович мне говорил, — это последний плот в текущую навигацию. Раненько, выходит, управились. Ни единый звук не долетал сюда с реки, но я представлял, как бьются и гремят в камнях тяжелые железные цепи, которые держат навытяжку этот гигантский плот. А на плоту всего полтора десятка людей… Хитер человек!

Я поднялся и углубился в лес. Трава здесь была вытоптана пасущимся скотом, и я обрадовался, когда близ кем-то заготовленной поленницы дров увидел несколько гроздьев переспелой и оттого чуть горьковатой костяники. Потом мое внимание привлек бурундук, деловито и торопливо вылущивавший стручки дикого горошка. Набив зернами щеки так, что голова у него стала толще чем туловище, он дернул полосатым хвостом, метнулся несколько раз по гнилой валежине взад и вперед и, заклохтав как наседка, помчался в чащу.

Два часа уже истекали, и скоро должен был явиться Миша на своем «карманном самолете». Я спустился вниз, прислушался, не летит ли самолет, и лег в шуршащую уже по-осеннему траву. Неожиданно и быстро мной овладела дрема, и я не заметил, как заснул. Проснулся я так же внезапно, чувствуя, как холодная дрожь стягивает мне лицо, и сначала даже не понял, что произошло. Только стряхнув оцепенение и взглянув на часы, я догадался: наступил вечер. Солнце опустилось за гору, на площадку легла глубокая тень… И еще: прошло три часа и десять минут, а Миша все еще не вернулся. Я поднялся с земли, не зная, что мне делать и что вообще следует делать. Бить тревогу? Искать самолет? Или еще ждать?

Терпенья у меня хватило не более как на пять минут. Я решительно зашагал к селу, полагая, что прежде всего мне надо найти Мишу-летнаба. Но едва я отошел от площадки на сотню-другую шагов, как явственно услышал далекий рокот самолета. Еще немного, и в блекнущем вечернем небе показался он сам. Наконец-то! Словно тяжесть свалилась с плеч у меня. Вернулся-таки! Ну ладно, утречком встанем пораньше…

Однако, опустившись на площадку и вырулив на стартовую линию, Миша не приглушил мотора, высунулся из кабины и замахал мне рукой:

— Скорее!..

Я хотел расспросить его, почему он так опоздал, уговорить остаться здесь до утра, но он молча показал пальцем на пустую пассажирскую кабину, заставил меня влезть в нее и, не дождавшись, когда я пристегнусь ремнями, дал полный газ и через мгновенье оторвался от земли. Не скрою, почувствовал себя я неважно. Ночной полет над глухой тайгой и посадка если не на «скворечный шест», то «на ладонь» в лучшем случае — незавидная перспектива.

Но когда самолет развернулся над Ангарой и пошел прямо от берега, втягиваясь в узкое и извилистое ущелье, я немного повеселел: солнце, оказывается, за горами еще не опустилось за черту горизонта.

Мы шли на высоте четырехсот метров. Кругозор был огромен, наверное не менее пятидесяти километров. И везде-везде безбрежная зеленая тайга. Ни озера, ни ручья, ни острой горы — никакого ориентира. Береговая цепь гор быстро осталась позади, и мы повисли над гладкой, как луг, лесной равниной. Однотонно гудел мотор, но настолько громко, что даже если кричать полным голосом, все равно было бы бесполезно. Я ни о чем не мог спросить пилота.

Солнце некоторое время еще держалось над землей — внизу уже лежала глубокая тень, и невозможно было различить отдельные деревья, — а потом исчезли и его последние лучи, и все сразу стало серым и непонятным. В полете мы были уже сорок минут, и, если верить расчетам, через пятнадцать—двадцать минут должен появиться Кежек. А насколько еще стемнеет за двадцать минут?

Миша спокойно сидел на своем месте, положив обе руки на штурвал, и, как мне казалось, даже весело насвистывал. Его дело. Он — всему голова…

Так прошло еще пятнадцать минут, и вдруг я увидел, как слева под крылом блеснули огни двух костров. Самолет тотчас лег в глубокий вираж. Он долго кружил над темным лесом, то опускаясь до бреющего полета, то снова взмывая ввысь. Огни то исчезали совсем, то появлялись справа, то слева, то перед самым носом самолета, и я не мог дождаться, когда же мы коснемся земли. Казалось, так до рассвета и будем кружиться над этими огнями. Но вот он зашел так, что оба костра поместились на одной оси и словно слились друг с другом. Миша выключил мотор, и самолет, пощелкивая еще работающим по инерции винтом, стал падать в темную яму. Теперь руки пилота были в непрерывном движении, и так же беспокойно вел себя самолет: вдруг клевал носом вниз или скользил на крыле, да так, что дух захватывало и думалось — наклонится еще на вершок и полетит кувырком…

Под самыми колесами пронеслось яркое пламя костра, красный отблеск упал на плоскости самолета, потом несколько резких толчков — и мы остановились, едва не воткнувшись носом в березник.

— Хорошо, засветло еще прилетели, — услышал я голос Встовского.

Кой черт засветло! Я даже не сразу смог различить, кто из троих подошедших к нам мужчин Встовский. Все были крупные, как на подбор — три богатыря!

Я выбрался из кабины, стал на мокрую от обильной росы землю, а Миша снова дал газа и погнал самолет в дальний угол лесной прогалины.

— Знакомьтесь, — сказал мне Встовскпй, указывая поочередно на своих спутников, — Михайла Медведев, знаменитый охотник, а это — Михаил Петрович, заведующий нашим подсобным хозяйством.

«Сплошные Михайлы!» — подумал я.

— …Они советуют уток и рябчиков отставить, а поохотиться на мишку…

Так я и знал!

— Медведей здесь, оказывается, нынче полным-полно. Двух жеребят днем даже задрали. У Михайлы собаки отличные. Чего мы будем за рябчиками гоняться? — закончил Встовский. — Взять так взять дичь.

— Оно, может, сразу на медведя и не натакаешься, — возразил ему Медведев, — но за сутки, думаю, обеспечу.

— Ну, так как, поехали? — спросил меня Встовский.

— Что, прямо сейчас? — изумился я.

— А конечно. Вас только и ждали. Вот и кони стоят оседланные. Заедем километров за пять, там заночуем. Какая нам разница, где спать: на перине или у костра?

— Ясно, — одобрил Медведев. — Самая охота на свету. А из дому никогда так не выедешь.

— Что ж, ехать так ехать, — согласился я. А мысленно добавил: «Как сказал попугай, когда кошка потащила его за хвост из клетки».

Я взобрался на низенького пузатого конька с так коротко подтянутыми стременами, что колени у меня поднялись чуть не до уровня подбородка. Кто-то сунул мне в руки двуствольное ружье и патронташ, объяснив при этом:

— Пульных справа десять патронов. Из левого ствола пулями не стреляйте, там сверловка на чок. — И еще посоветовали: — Осечку даст, опять курок отведите, со второго разу обязательно выстрелит…

Андрей Федорович прокричал в темноту:

— Миша, с нами не хочешь?

Тот издали ответил:

— Не-ет, я утром домой улечу…

Михаил Петрович, заведующий подсобным хозяйством, тоже канул куда-то во тьму, и мы трое двинулись в путь.

Медведев ехал впереди, за ним Встовский, я замыкал наш отряд. Три собаки, высокие, жилистые, остроухие, все время вертелись на тропе возле ног лошадей, не хотели лезть в густую росистую траву.

Сперва мы ехали кромкой березника, и огни костров, разложенных на поляне, где опустился наш самолет, словно раздвигали тайгу, а потом тропа круто свернула в густой черный ельник, и ничего, кроме впереди едущего всадника, не стало видно. Редко-редко тропа расширялась настолько, что над головой открывался кусок ночного неба, усеянного частыми осенними звездами, но это длилось обычно мгновенье — деревья опять смыкались вершинами, и колючие лапки елей больно хлестали по лицу. Слышно было, как хлюпает и чавкает вода под копытами лошадей.

На пути встал мостик через тускло блеснувший в ночи ручей: четыре жердочки, прикрытые мелким хворостом и мохом. Кони Медведева и Встовского прошли по нему спокойно, словно это была широкая шоссейная дорога, мой — вдруг заупрямился и захрапел, неуверенно стуча копытом в жерди. Я стегнул его поводом. Конек присел и прыгнул. Передними ногами он выскочил на противоположный берег, а задние, раздвинув жерди настила, окунулись в ручей. Толчком меня выбросило из седла, но я тут же поднялся и стал тянуть конька за повод. Он хрипел, перебирал передними ногами, но справиться не мог с засасывавшей его трясиной и все больше и больше погружался в ручей. На счастье, появились Встовский с Медведевым — они услышали шум и поняли, что случилось неладное. Медведев — великан, каких мало, — вскочил на уцелевшие жерди и, ухватившись за хвост, как редиску из грядки, выхватил моего конька из трясины.

После этого мы долго кружились по ельнику, все время натыкаясь на топкие моховые кочки. Наконец выбрались в сухой бор. Сразу стало теплее, уютнее. Однако тропа так была завалена буреломом, что видавший виды Медведев становился в тупик и подолгу обдумывал, как отыскать объезд. Собаки, сразу как мы углубились в тайгу, исчезли, и это немного беспокоило Медведева: не ушли бы они совсем в другом направлении, нежели едем мы. Пробегают всю ночь зря, устанут, и утром охота будет не та.

Бор кончился, и мы снова въехали в бесконечное моховое болото. Звездное ночное небо теперь распласталось над нами во всей своей красоте. Попахивало морозцем. Быть утром сильному инею…

А все-таки пришел и болоту конец, вместе с ним и нашему пути. Остановились на ночлег под старой елью, опустившей свои густые широкие ветви почти до самой земли. Расседлали коней, привязали их длинными веревками и пустили пастись по высокой, но вряд ли вкусной чапыге.

Устроить постели и развести костер было делом нескольких минут — для этого все оказалось под боком: и сучья, и смолье, и мягкие пихтовые лапки. Невзирая на кромешную тьму, Медведев отыскал даже воду — уж не ручей, конечно, а просто лужицу, — и мы с наслаждением принялись кипятить чай.

Теперь я смог рассмотреть Медведева. Человек такого телосложения и, безусловно, здоровья, что казалось: постучи ему в грудь молотком — и она загудит, как колокол. Кожаная самодельная куртка, которую ему наверняка шили по мерке, все-таки была тесна в плечах, и потому он не застегивал верхние пуговицы. Когда Медведев брал в руки топор, думалось: вот сожмет в ладонях топорище, и оно, как глина, вылезет у него меж пальцев. При всем этом лицо у него было мягким и добродушным. Ни острых углов, ни прямых линий. И говорил-то он даже слегка шепелявя. Поди-ка ты, а ведь прославленный медвежатник!

— Я думаю так, — говорил он, подкидывая тонкие сучья в огонь, — завтра мишку обязательно свалим. Нутром чувствую. Все к тому клонится.

И, помолчав, добавил, что этот мишка будет у него шестьдесят третьим.

— Вот собаки бы только скорее собрались, — вздохнул он, — без собак и я пустое место.

— Куда они денутся, — заметил Встовский, — прибегут.

— А вдруг на сохатого патакаются? У меня Черный артист по этому делу. Он медведя не любит, а сохатого как привяжет, хоть сутки целые будет держать.

— Гнать, — поправил я Медведева.

— Нет, не гнать, а держать. Худая это собака, что сохатого гонит, — разъяснил он и, заметив на лице у меня недоумение, спросил: — Да вы разве не знаете, как сохатых с собаками бьют?

— А вот я и думал, что загоном…

— Эге-ге! — весело воскликпул Медведев. — Как раз не так. Вам стоило бы тогда посмотреть. Вы не поверите, у меня Черный раз сохатого так держал, что я его чуть рукой не пощупал.

— Ну, а что нам дался непременно медведь? — вмешался Андрей Федорович. — Давайте ударимся за сохатым.

— Нельзя за сохатым, Андрей Федорович, — возразил ему Медведев. — Было у меня разрешение на две головы, использовал уже. А против закона я не могу… И кроме того, жалко…

— Да ведь их здесь как комаров в мокрое лето!

— Мало ли что. Оберечь государство решило, — значит, так надо. Может, их отсюда по всей земле развозить потом будут.

— Ага! — засмеялся Встовский. — На самолете.

— Это как там сумеют. Мое дело: стрелять разрешат — буду охотиться, а понадобится живьем изловить — ловить буду. Я с ними, голубчиками, на все лады управляться умею.

— Прямо за рога взять могу, — подмигнул мне Встовский.

— Ну за рога брать не пробовал. А вообще-то можно и за рога. Накинь аркан, охвати другим концом веревки ближнее дерево и подтягивай словно через блок. Он ведь прыгать, скакать начнет, слабинки в натяжении веревки станут получаться — не зевай! Сноровка для этого нужна небольшая.

— Н-да… За малым дело — аркан накинуть.

— Я накину, — серьезно сказал Медведев.

— Накинь, — превращая спор в шутку, задирал Медведева Встовский.

— Увезешь на самолете — накину, — угрожающе произнес Медведев.

— На луну увезу, только накинь!

И оба расхохотались. Равноценные условия получились.

Чай закипел, мы развернули свои котомки с дорожными запасами и принялись ужинать. Костер горел ровным желтым пламенем, изредка брызгаясь колючими искрами. В стороне храпели и грызли чапыгу кони. Их не было видно. Вдруг Медведев отставил кружку в сторону и облегченно вздохнул:

— Идет.

— Кто идет? — спросил Встовский.

— Черный.

— Не слышу ничего…

И действительно, кругом царила неколебимая тишина, если не считать похрапывания лошадей. Медведев загадочно улыбнулся, но ничего не сказал. Прошло три-четыре минуты, и из тьмы высунулась остроухая собачья морда.

— Черный, — ласково сказал Медведев. — Где остальные?

Черный вопросительно глянул на хозяина, потом спокойно улегся на землю и положил морду на вытянутые лапы, что, по-видимому, означало: придут. Я отрезал кусок вареного мяса, но Медведев разгадал мое намерение и схватил меня за руку.

— В лесу собак не кормят, — строго сказал он.

Черный словно понял наш разговор, с видом гордого превосходства поднялся и ушел прочь от костра.

— Доложился за всех, а теперь спать пошел, — объяснил Медведев. — Может, и мы вздремнем малость?

Как можно было отказаться? Мы легли все трое рядком, и я почувствовал, что моментально засыпаю. Колеблемая токами горячего воздуха еловая ветвь мне помахала на прощанье, а потом все исчезло… Еще я услышал проникновенный шепот Медведева:

— Сохатого я тебе завтра поймаю…

И вялый ответ засыпающего Встовского:

— Поймай, увезу на луну…

Не знаю, долго ли, нет я спал и отчего проснулся, но когда открыл глаза, я увидел сидящих рядом Медведева и Встовского. И словно бы они и не ложились, а продолжали тот же разговор. Медведев настойчиво повторял:

— А я тебе говорю, что поймаю…

— Давай тогда лучше убьем, — упрашивал Встовский. — Какая это охота, если без выстрела. А разрешение я тебе достану.

— А я тебе говорю: поймать такую зверюгу живьем в миллион раз интереснее. Право, так. Ты ведь не пробовал?

Встовский заколебался:

— Нет, не пробовал.

— Ну вот, я ему аркан на рога, а тебе дам ноги связывать.

— Может, тогда я — аркан на рога? — сдаваясь, пытался выторговать Встовский.

Медведев подумал.

— Нет, с первого разу у тебя не выйдет, — сказал он решительно, — и Черный тебя не поймет.

— Ну ладно, — наконец согласился Встовский, — ты за рога, а я — ноги связывать. Только что мы потом с ним будем делать?

— Уже забыл уговор? На луну повезешь.

И оба захохотали. Потом Медведев предложил:

— Однако будить друга-то надо…

— А я не сплю, — сказал я, поднимаясь.

— Вот и кстати. Слыхали все? Ваши какие будут соображения? На медведя или на сохатого?

— Сохатого, сохатого. Живьем ловить! — мне эта мысль очень понравилась.

— Дело! Тогда седлать надо коней, ехать.

— Темно еще…

— Не беда. Собаке темнота не помеха. Пока найдет зверя, и утро настанет.

И мы снова поехали.

Куда-то исчезли звезды. Мрак был полнейший. Кони шли, угадывая тропу только инстинктом. Было значительно теплее, нежели с вечера, и я понял: надвинулась туча.

…Вскоре пошел дождь. Тихий, теплый, он падал редкими каплями. Мокрые ветви кустарника то и дело хлестали по лицу. Я ощутил неприятный холод в коленях. На левом плече, там, где его перетягивал ружейный ремень, одежда промокла насквозь.

Постепенно тьма стала разрежаться. Теперь я отчетливо видел силуэты моих спутников, различал стволы отдельно стоящих деревьев и мог ориентироваться в направлении. Мы ехали редколесьем прямо на восток. Туча висела над нами густая, темная и в цвете своем совсем одинаковая, без всяких оттенков. По-прежнему сеял мелкий дождь.

Мы свернули с тропы и теперь ехали рядом. Копыта лошадей мягко ступали по толстому слою брусничника, присыпанного уже желтеющей опавшей хвоей лиственницы. Сто километров вглубь от реки, а осень сюда шагнула вперед на две недели. И мне вспомнились слова одного богучанского садовода — да, да, садовода! — о влиянии Ангары на климат местности:

— Она ведь по осени для нас, что Гольфстрим для Норвегии и для Мурманска, — обогревает берега. Чуть подалее иней, а у нас нет.

Медведев рукою подал знак остановиться. Сам он снял шапку и стал прислушиваться. Неколебимая царила тишина. У меня вился, звенел над ухом комар, и мне казалось, что он мешает и Медведеву слушать. А тот вставал в стременах, повертывался во все стороны, прикладывал ладони к ушам и жмурил от напряжения глаза.

— Пора бы уже, — наконец пробормотал он, — места самые те.

Он стащил ружье с плеча и с некоторым промежутком во времени поочередно выстрелил вверх из обоих стволов. Клочья бумажных пыжей, как хлопья снега, медленно опустились на землю. Облачко порохового дыма повисло над нами.

— Зачем ты это? — недовольно спросил Встовский.

— Надо голос собакам подать. Может, они и держат уже где зверя, а мы не слышим.

— А теперь?

— Если все они вместе — одна прибежит непременно. А если порознь — ближе к нам будут держаться.

— Вот они у тебя какие ученые!

— А других мне не надо. За зверем охотиться собаке — не двор караулить. Ты вот у меня Черного на деле посмотри…

И, не закончив, вдруг замер. Медленно поднял ладонь и посветлевшим лицом повел влево.

— Есть! — радостно сказал он.

Торопливо заброспл ружье за спину, хлестнул коня и поскакал, махнув нам рукой: не отставайте!

Не скажу, чтобы эта скачка была из приятных: дорогу все время преграждали валежины, заросли молодняка, такие, что, пробиваясь через них, приходилось закрывать лицо руками; вдруг вставали каменистые увалы, и кони едва находили место, где ступить ногой.

Так мы проскакали не менее километра и остановились на открытой поляне. Впереди, очень отлого, лес спускался в низину, должно быть к моховому болоту, которых здесь было бесконечно много. Там, у края болота, густо разрослись кусты красно-бурого ольховника и осинника. Осень здесь успела поработать на славу. Траву, деревья, кустарники — все размалевала яркими желтыми и красными красками.

Теперь явственно был слышен тонкий, заискивающий собачий лай.

— Один Черный держит. Это и лучше, — сказал Медведев, спешиваясь и привязывая к тонкой лиственничке коня. Дрожащими от волнения руками он снял с седла заготовленный еще с нашей ночевки аркан, прислонил к валежине ружье и поманил нас за собой. — Только, чур, не портить мне дело!..

Мы побежали на голос Черного. Намокший от дождя лесной мусор прикрывал землю, как мягкий ковер, и делал вовсе неслышными наши шаги. Медведев убежал вперед, мелькала среди кустов его широкая спина. Я чувствовал, как у меня иссякают силы и начинает давить одышка. Встовский бежал, тоже придерживая рукой левый бок.

Вдруг Медведев поднял руку, сделал нам знак присесть и сам, сильно сгибаясь, осторожным шагом двинулся влево. Черный лаял совсем недалеко, может быть к сотне метров…

Мы с Андреем Федоровичем переглянулись: что же мы здесь будем сидеть? Ездили-ездили, бежали-бежали — и ничего не увидеть? Без слов мы поняли друг друга и, опустившись на колени, поползли в том направлении, где редко, по-деловому, словно с кем разговаривая, лаял Черный.

Мы проползли не более тридцати—сорока шагов, перевалили через небольшой бугорок. Открылась неширокая прогалина, вся густо окаймленная мелким ольховником, и в дальнем конце ее мы увидели дивную картину. Втиснувшись в густую поросль так, что открытыми оставались только голова да передние ноги, и склонив горбоносую, губастую морду низко к земле, стоял сохатый, а в нескольких шагах от него ерзал на животе Черный, словно привязанный к морде зверя. Пес неизменно торчал у сохатого перед глазами, сердито взлаивал, когда тот поднимал голову, и умильно вертел хвостом и ластился, если зверь опускал ее к земле. Видно было, что Черный порядком измучился, ведя эту трудную игру, а сохатый злится все больше. Вот он медленно поднял красивую тонкую ногу и решительно стукнул в землю копытом раз, другой. Черный сжался в комок и попятился назад. Сохатый шумно вздохнул, так, что закачались былки высокой чапыги, и двинулся к Черному. Это был самец-трехлетка с еще мало разросшимися рогами. Он изумительно красиво нес свою маленькую длинноухую голову. Я подумал, что сохатый намеревается боднуть рогом Черного — так он нацелился на него, но с невероятной быстротой произошло другое: сохатый, топча передними копытами, будто пытаясь захватить и подмять под себя надоевшую собаку, метнулся прямо вперед. Черный ловко увернулся, с лаем обежал вокруг зверя… Тот сделал поворот на месте — и они снова уставились друг на друга: сохатый, нервно постукивая в землю копытом, Черный — тихонько и просительно полаивая на него. Потом все повторилось в той же последовательности, только стремление завязать драку со своим врагом со стороны сохатого стало еще большим. Он не думал бежать от собаки. Нет, он хотел ее непременно затоптать, уничтожить… А Черный на сохатого не нападал, он держал себя очень вежливо, но твердо и непреклонно, как бы желая сказать: «Я нападать на тебя не буду, но и уйти от тебя тоже никуда не уйду».

Теперь сохатый стоял к нам боком, и я видел, как напружинены его беловатые блестящие ноги. Сережка под шеей вздрагивала и качалась при самом легком движении. Казалось, что Черный метит вцепиться ему именно в эту сережку и вежливым своим поведением только скрывает истинное намерение.

Андрей Федорович лежал как на горячих угольях, его так и тянуло пустить в дело двустволку. Такое же чувство испытывал и я. Слишком близка и заманчива была цель. Но куда же провалился Медведев? Ведь и вправду, кажется, можно подойти и накинуть на рога сохатому аркан, так он увлекся затяжной и безрезультатной борьбой с надоевшей ему собакой.

Тем временем поединок перешел в новую фазу. Теперь сохатый стал кидаться на Черного почти беспрерывно, сердито бил копытами в землю, когда тот, ловко увернувшись, отскакивал в сторону и заливался негромким насмешливым лаем. Сохатый выходил из себя, Черный, будто действуя по определенному плану, все дразнил и дразнил его и тянул за собой к кустам, среди которых поднимались две нетолстых сосны.

И тут мы увидели Медведева. Он стоял, плотно припав грудью к стволу одной из сосен, и от сохатого его отделяло расстояние не более как в тридцать шагов. Сердце у меня так и заколотилось. Чего же он медлит? Эх!

А сохатый тем временем, все продолжая преследовать Черного, начал отдаляться от кустов, и Черному никак не удавалось повернуть его обратно. Так прошло еще, наверное, не менее пяти минут, а потом сохатый громко чмыхнул, гордо поднял голову и пошел прочь… Вот тебе и… Я готов был броситься вслед за ним… Но Черный, проворно описав большую дугу, встал опять у зверя на пути.

— Гав! Гав! — вежливо, но настойчиво он дал понять сохатому, что все равно никуда не уйдет.

Зверь пришел в неописуемую ярость. Он так ринулся на собаку, подняв враз обе передние ноги, что мне подумалось: сейчас пригвоздит Черного к земле. Но Черный, как и прежде, легко увернулся. Они углубились в кусты, и нам ничего не стало видно. Слышен был треск ветвей, удары копыт о землю и редкий насмешливый лай Черного.

Я не знаю, сколько на этот раз прошло времени, но вдруг в кустах поднялось что-то совершенно невообразимое. Топот, треск усилились до крайней степени, словно там теперь сражалось уже целое стадо сохатых. Черный лаял не так, как раньше, а раскатисто и беспрерывно.

Встовский поднялся с колен и решительно взвел курки, я сделал то же самое. Зачем? — мы это и сами, пожалуй, точно не знали. Как говорят, на всякий случай… Не знаю, что бы мы стали делать потом, но в это время оттуда, где кипела борьба, донесся окрик Медведева:

— Стой, ми-лай!..

Это было как гром с ясного неба. Не чуя под собой ног, мы примчались на голос Медведева. Как он успел тут очутиться, спрашивать было некогда. Мы видели одно — и это походило на сказку — заарканенный сохатый метался в кустах. Потом мы различили шагах в двадцати Медведева, который, захлестнув вокруг березы другой конец веревки, медленно подтягивает его на себя. Весь красный от натуги, без шапки, он был похож на: бурлака, вытягивающего в одиночку против течения огромную баржу. Наше ли появление еще больше напугало сохатого, или это случилось бы и без нас, но он, изогнувшись дугой, как пружина вдруг выпрямился и прянул вверх. Веревка лопнула. Медведев кубарем покатился в кусты. Сохатый легко, как тень, перемахнул через прогалину и скрылся из виду. За ним вдогонку ударился Черный. Встовский выстрелил дуплетом из обоих стволов: и пулей и дробью… Я проделал то же самое…

…Потом мы собрались в кружок, опустились на траву и долго весело, от души хохотали.

— Поймал? — спрашивал Бстовский.

— Не то нет, — отвечал Медведев. — Конечно, поймал.

— Куда увезти, на луну?

— Куда хошь, хоть… Эх! Веревка не лопнула б… Знал бы — взял с собой покрепче…

— Сохатый, что ли, порвал?

— А кто же?

— Ты!

— Не один я…

— Ну, с шапкой…

И все-таки этой охотой мы все остались чрезвычайно довольны, гораздо больше, чем если бы сохатый был убит. О мельчайших подробностях несостоявшейся поимки зверя каждый из нас был готов говорить и говорить без конца. И даже когда мы вернулись к оставленным в лесу лошадям, взобрались на седла и тронулись в обратный путь, мы все еще не могли успокоиться. Гордый, смелый, сильный зверь так и стоял перед глазами.

Вскоре нас нагнал Черный, усталый, измученный донельзя. Он укоризненно глянул на хозяина и, не получив от него объяснений, пристроился сзади всех и тихонько побрел по тропинке. У места ночевки к нам присоединились и остальные собаки. Видно, и они где-то «поработали» основательно: шерсть на них была вздыблена, а у одной сочилась кровь из верхней губы.

— С Михайлой занимались, — определил Медведев.

Днем, хотя и под пасмурным небом, тайга выглядела не такой непролазной глухоманью, как мне казалось ночью. Иногда встречалось даже подобие тропинок, неведомо когда и кем пробитых. Я привык к горному ландшафту, здесь была равнина. Часто попадавшиеся болота были удивительно похожи одно на другое. Из деревьев преобладали лиственницы и ели. Осень пронизывала тайгу насквозь: прозрачно оголенными стояли редкие осины, пышноцветущий летом шшрейник теперь торчал сухими серыми былками. В вершинах деревьев кувыркались чернохвостые беспечные белки. Они уже успели надеть зимний наряд. Рябчики взлетали целыми табунами. Звук выстрела для них был неведом. Настреляв десятка три, мы сказали «довольно» и потом ехали, не обращая на них никакого внимания.

К нашей радости, Миша-пилот ожидал нас. Андрей Федорович решил закончить дела побыстрее, с тем чтобы к вечеру попасть домой. Но радость оказалась преждевременной. Дождь хотя и перестал, но облака шли низко, едва не цепляясь за вершины деревьев, и лететь при этих условиях было невозможно. Что ж, подождем до утра…

Утро оправдало надежды. Тихое, ясное. Мы еще раз заглянули в пригон, где толпились лоснящиеся, отъевшиеся на вольном корму жеребята, и пошли к самолету.

Миша стащил с мотора чехол, оглядел поляну во всех направлениях и вдруг глубокомысленно изрек:

— А нам отсюда ведь не подняться. Площадка короткая, нет места для взлета.

Мы приняли это за шутку.

— Нет, я серьезно, — настаивал Миша, — ведь я чего не учел в субботу: садился я с пассажиром, а поднимался отсюда пустой, а теперь наоборот — надо взлететь с пассажиром. Тогда я и то чуть не таранил верхушки деревьев, а теперь… Впрочем, но оставлять же вас здесь…

— А самолет не побьешь? — строго спросил его Встовский.

— Побью, так с людьми вместе, — успокоил Миша.

— Хм! Штука… Валяй тогда лети один, мы верхом на конях отсюда выедем.

Миша еще раз прикинул длину взлетной площадки.

— Ну нет. Сделаем опыт. Попробую взять кого полегче. А там будет видно.

Прекрасно! «Полегче» — это я, мне делать «опыт». Теперь уж я прикинул расстояние от вершин деревьев до земли… Конечно, не так-то большое…

— Садитесь, — щедрым жестом показал на кабину Миша.

Встовский провернул винт, мотор заработал. Миша погнал самолет прямо в лес. Потом, развернувшись, спятился, насколько было можно. Андрей Федорович с Медведевым тащили самолет назад за хвост, как котенка. И вот мы покатились между деревьями, все больше набирая скорость и черкая крыльями по мелким кустам. Право, так летать могут, наверно, только ПО-2 и на них только пилоты лесной авиации… Когда мы наконец выскочили на открытую поляну, она мне показалась такой короткой, что сразу стало ясно: падать придется не от вершин деревьев, а, вероятно, всего лишь с половины их вышины. Это вовсе немного…

Лес надвигался пестрой желто-зеленой стеной, и я уже уперся руками в края кабины… Вдруг Миша дал самый полный газ и круто задрал нос самолета кверху. Передо мной открылось чистое голубое небо, лес сразу словно куда провалился. Я глянул вниз. Он был тут, совсем близко, взять и сощипнуть рукой верхушки… Я невольно закрыл глаза, а когда, через минуту, открыл их, самолет уже лежал в глубоком вираже и, словно по канату, взбирался в небо. Горизонт стремительно раздвигался, деревья разбегались врозь и делались все мельче…

Набрав высоту, мы пронеслись над поляной. Встовский с Медведевым стояли, задрав головы, и прощально махали нам шапками. Самолет лег курсом прямо на север.

Опять потянулась бескрайняя тайга. Сто километров без единой прогалинки. Мы плыли лесным океаном. Это сходство усиливалось еще и сильной болтанкой, в которую попал самолет. Нагретый солнцем воздух поднимался неравномерно, над глазками лесных болот он бил под крыло, над плотными массивами заставлял самолет падать в яму.

Теперь у нас был ориентир: дальняя цепь гор, что тянулась по берегу Ангары. Она медленно двигалась навстречу, и скоро блеснула синяя, как вороненая сталь, лента реки. Я чуть не вскрикнул, заметив на ней тот же плот, что видел вечером в субботу. Авария, что ли? Нет, за полтора суток он взял свою норму: ушел километров на шестьдесят. И вот он был еще виден с тысячеметровой высоты…

Потом под колесами замелькали постройки, мы, почти пикируя, пошли на посадку, и я не успел перевести дух, как прекратился несносный рокот винта, и самолет остановился на настоящей твердой земле.

Миша-летнаб помог мне выбраться из кабины, повернул за хвост самолет на полкруга и, пе перемолвившись ни единым словом с пилотом, махнул рукой:

— К полету!

И самолет снова взмыл ввысь.

— Вы бывали на Кежеке? — сам не зная зачем, спросил я Мишу.

— Над Кежеком бывал, — исчерпывающе ответил он.

Через два часа появился и Встовский. Он привез с собой даже всех рябчиков…

— Да как же вы за лес-то не зацепились? — взволнованно спросил я. — Вы и так тяжелей меня, да еще зачем-то и этих… рябчиков взяли…

— А я привстал, когда мы сесть на вершины хотели, и ничего — пронесло, — беспечно ответил Андрей Федорович.

Миша посмотрел на него и молча показал руками: дескать, запас был больше чем на полметра.

© Сартаков Сергей Венедиктович, текст, 1948

Content

Сергей САРТАКОВ
НА КЕЖЕКЕ