Овчаров Виталий

Жестокие истины (Часть 1)

Овчаров Виталий

Жестокие истины. Часть 1-я

Долго размышлял, стоит ли выкладывать тут произведение, которое еще не вполне закончено. Однако, потом решил - выкладывать, так как для дальнейшей работы мне очень нужна дискуссия. Сейчас в поте лица тружусь над 2-й частью. Первая часть закончена, но еще предстоит увлекательное занятие: вылавливание блох в тексте. Ну, кажется, всё. Примите.

I

Вьюга дико завывала в подворотнях, как голодный пес. Сквозь бешено крутящиеся снежные вихри смутно желтело пятно света - там была будка сторожа. Сторож, наверное, сейчас пил бульон с аррской булкой: городские часы как раз пробили восемь. На рынке болтали, что у императорского казначея этим вечером будет званый ужин с танцами, приглашен сам адмирал Сандро, герой битвы у мыса Опид. Элиот знал, что это правда: собственными глазами он видел, как хорошо известный всей столице казначейский повар покупал целую бочку грабенских угрей; ясно, что для гостей. Угри, засоленные с тмином, эстрагоном и перцем, считались в Терцении деликатесом. Когда бочку выкатили, у Элиота аж голова закружилась от таких ароматов. Нет, что ни говорите, а таких дурней, как грабенцы - еще поискать! Элиот, будь он на их месте, продавал бы угрей по сто коронеров за бочку, а они же просят только десять. Совсем зажрались...

А вот интересно, Ангел что-нибудь ест? Ведь это не какой-то там башмачник с Вдовьей улицы! Наверное, всё-таки, ест: хоть он и бессмертный, да всё же человек. Брюхо - оно ведь чинов не различает. Ему всё равно, что ты за птица: сын божий? рвань нищая? Во всяком случае, к вареной полбе Ангел точно никогда не притронется, хоть ты его озолоти с ног до головы - этакую пищу способны переварить только каменные желудки самих башмачников. Элиот зябко поежился. Сейчас он не отказался бы и от полбы: его собственное брюхо подвело от голода. За весь день ему удалось перехватить только ломоть хлеба в харчевне у Дубернского моста - плата за то, что он натаскал полную кадушку зеленой, пахнущей тиной, воды из Линна.

Элиот - это долговязый подросток с улицы пяти Дубов. За плечами у него четырнадцать лет нелегкой жизни, из которых семь он провел на улице, и еще один - на каторге. На каторге было хуже всего. Почему Ангел так строг к бродягам? Ведь все люди - дети божьи. Элиот знал, конечно, что Ангел любит бедняков, но почему-то бродяг он любит меньше других. Нет, Ангел здесь ни при чем - во всем виноват жандарм Луами, это он отправил Элиота на рудники. Но теперь-то Элиот снова на свободе, и отомстит Луами за всё, будь он трижды проклят! За издевательства охраны, за голодные дни, за Бредда, который так и остался навеки там, в красных пещерах! Он перережет ему глотку: медленно, не торопясь, чтобы эта жирная тварь захлюпала кровью, а потом вспорет живот одним точным взмахом! Сейчас жандарм, наверное, жрет куропаток и запивает их аррским вином. Ничего, за это он тоже заплатит!

Святой Йоб, как ему хочется есть!

На снег поверх желтого пятна легла расплывчатая тень. Какое-то время она оставалась неподвижной, но потом уползла в сторону, освобождая место другой тени. Заскрипела рогатка, пропуская запоздалого прохожего. Элиот напрягся. Действовать надо четко и быстро. Главное - это чтобы человек не успел позвать на помощь. Впрочем, сторож из-за вьюги всё равно ничего не услышит. Элиот никогда раньше не занимался грабежами, и оттого горло его перехватило от волнения. Прохожего он убивать не хотел. Так, припугнет ножом, чтобы не очень брыкался. А вдруг он не испугается? Нет, об этом лучше не думать.

Прохожий стремительно шагал вперед, наклонившись навстречу клубам колючего снега. Под мышкой его был заажат какой-то предмет. С каждым шагом он приближался к каменной нише, в которой притаился Элиот. Вот сейчас...

Человек вдруг резко остановился, словно налетел на невидимую стену.

-Подойди ко мне! - услышал Элиот резкий голос, исходивший, казалось, со всех сторон, - Не надо прятаться.

Первая мысль Элиота была: бежать! Но какая-то сила остановила его, вдавила в каменную стену и лишила воли. Голос? Этого он не знал. Может быть страх... Он слабо корчился, борясь с параличом, сковавшим его по рукам и ногам. Бежать он не мог, но и выйти - не мог тоже.

И тут голос зазвучал снова:

-И в другой раз говорю я тебе: подойди ко мне!

Медленно, очень медленно, по мере того, как одно чувство одолевало в нем другое, Элиот отделился от стены и сделал шаг вперед. И еще один. И еще. Свет от фонаря заставил его зажмуриться. Прохожий увидел тощее безусое лицо и седую прядь в нечесаных волосах.

-Ты хотел убить меня... - удивленно протянул он.

-Нет, ваша милость, я не хотел убивать вас.

Незнакомец отступил назад и покачал головой. Элиот не мог видеть его лица, тонущего в тени, но ему показалось, что странный человек улыбается.

-Ты наглец... Пойдешь со мной!

Эти слова злой удавкой затянулись на горле Элиота: не вздохнуть. Он задрожал; было слышно, как несколько раз клацнули его зубы.

- Ваша милость, вы сдадите меня жандарму?

-Жандарму? - удивился незнакомец, - Нет, я пока не решил, что с тобой делать. Придумаю по пути.

И он повернулся спиной.

Это был шанс! Тот шанс, который больше никогда не повторится! Бежать! Через Пастерские ворота, мимо храма Ангела, потом направо! Там есть забор, но он сгнил, и доски кое-где отвалились...

И снова повиновался Элиот магии голоса. Его воля была сейчас - мягкий воск. Он брел следом за незнакомцем, точно бычок на веревке. Узкая спина качалась перед его глазами вверх-вниз, и вместе с ней качался город, и мглистое небо, и дорога, покрытая бурым рыхлым снегом. Вот они прошли Пастерские ворота, храм Ангела, охраняемый крылатыми быками. Сбоку услужливо вывернулся переулок, упиравшийся в гнилой забор. Но теперь Элиот и не вспомнил о своем шансе. Если бы его провожатый повернул в Линн, он, не задумываясь, отправился бы следом: в холодную декабрьскую воду.

Впереди опять замаячил огонек. Но у этой рогатки охрану нес не городской сторож, согнутый ревматизмом и многочисленным семейством. Около фонаря стоял усатый жандарм. Элиот втянул голову в плечи: для бродяг эти цепные псы были хуже чумы. Жандарм выступил навстречу путникам и замер, молчаливый, как статуя. Одни лишь глаза его настороженно блестели из-под бобровой шапки.

-Пропуск! - сказал он, ощерив редкие зубы.

Человек в капюшоне неторопливо извлек глинянную бирку.

-Этот со мной, - кивнул он через плечо.

Жандарм ощупал колючими глазами Элиота и лицо его вытянулось, а пальцы правой руки непроизвольно сомкнулись на эфесе сабли.

-Седая прядь... - пробормотал он задумчиво, - Слева...

-Этот юноша со мной! - с нажимом повторил спутник Элиота

-Проходите! - словно просыпаясь от тяжелого сна, произнес жандарм и отступил в сторону, давая дорогу.

Они оказались в центре города. Дома становились всё выше и богаче: резные башенки и шпили, фасады выкрашенные гашеной известью, стройные колонны и бюсты предков перед дверьми. Затем они миновали мост с теснящимися по обеим сторонам купеческими лавками , свернули направо и остановились у двухэтажного дома с гранитными ступенями. Отворила им полная женщина в платке.

-Мастер Годар! - заявила она прямо с порога, - Говорю вам: когда-нибудь вы дождетесь неприятностей на свою голову! В такой поздний час ходить одному по городу: это же надо додуматься!

Служанка? - насторожился Элиот. Нет, быть того не может; служанке хозяин за такие слова точно заехал бы в ухо. А этот даже не поморщился: должно быть, привык. Значит - жена.

-Оставь, Орозия! Ты мне надоела! - сказал мастер Годар, входя в гостинную.

-Брали бы тогда хоть Аршана!

Нет, всё таки, служанка... Но как он терпит?

-Ты же видишь: я не один!

Толстая Орозия ожгла Элиота черными глазами и снова повернулась к хозяину:

-Этого молодого человека я не знаю, а вид его, говоря по чести, не внушает мне доверия.

При этих словах Элиот явственно вздрогнул и побледнел: ему вдруг почудилась ненавистная рожа жандарма Луами, и он подумал, что уж лучше смерть, чем снова в рудники. Мастер Годар, тем временем, успел раздеться и поднимался по лестнице, ведущей на второй этаж. Только сейчас, при ярком свете, Элиот смог разглядеть его, как следует: узкие - щелками, - глаза на худощавом лице, точеный нос, и слегка перекошенный рот с тонким обводом губ. На первый взгляд, было ему лет тридцать пять.

Услышав реплику Орозии, мастер Годар резко повернулся на каблуках и сказал с заметной ноткой раздражения:

-Зато его знаю я! Достаточно?

Элиот стоял у двери, оттаивая с мороза, и оживленно вертел головой. Всё поражало его в этой комнате: и огромный мягкий ковер со сценой мук Йоба, и камин, пышущий жаром, и две сабли, скрещенные на фоне круглого щита с непонятным рисунком. Он был переполнен свежими впечатлениями, как путешественник, открывший нежданно-негаданно неизвестную прежде страну. От былых страхов не осталось и следа - Элиот даже о своем голоде на время позабыл.

Орозия брезгливо разглядывала его. Так смотрят на шелудивого пса, побирающегося на рынке. В этом не было ничего удивительного: одежда Элиота не располагала к ее хозяину. Шапки у него не было вовсе, куртку заменял обыкновенный мешок с двумя прорезями для рук, а материалом для штанов служила парусина, жесткая, как жесть, и как жесть, гремевшая. Но и это меркло рядом с огромными деревянными башмаками, один из которых, к тому же, обуглился у носка.

-Любезная Орозия! - прозвучал сверху приглушенный расстоянием голос мастера Годара, - Накорми, пожалуйста, юношу, он голоден. Спать ему постелишь в гостинной.

-Помилуйте, мастер Годар! - воскликнула толстая Орозия, - У него же вшей целая армия! Пускай он в дворницкой переночует!

-Вшей можно вывести. И не спорь!

-Как же, вы их выведите, - бормотала Орозия, стряхивая с плаща хозяина снег, - знаем мы вас... Это вам не животы резать. Опять всё придется самой делать.

Это откровение - "животы резать", - всколыхнуло в Элиоте новые подозрения (вспомнилась народная мудрость: как бы раку с укропом не встретиться!). На каторге ему довелось повидать людей, которые запросто могли выпустить человеку кишки - глазом не успеешь моргнуть. Но ничто решительно не объединяло всех этих головорезов с мастером Годаром. И вшей ему зачем-то травить понадобилось... Лекарь, что ли?

Элиот давно уже мялся у порога: талая вода нескромной лужицей натекла под ногами. Но Орозия словно и не замечала его. Поворачиваясь и наклоняясь всем корпусом, похожая на океанский корабль в мелкой Линнской бухте, она продолжала заниматься своим делом так сосредоточенно, будто исполняла какой-то ритуал. Затем, подойдя к камину, развесила на железной решетке плащ и шляпу - сушиться, - и только после этого повернулась к Элиоту:

-Ну-ка, иди сюда, дружок!

Парень покорно подошел к женщине, волоча за собой мокрый след.

-Раздевайся! - последовал новый приказ.

За полгода, прошедших после бегства из рудников, Элиот отвык подчиняться, поэтому неохотно стягивал одежду и освобождался от своих чудовищных башмаков. Оставшись в одной тряпке, намотанной вокруг бедер, он почувствовал себя крайне неуютно, и с тоской поглядел на кучку лохмотьев, валявшихся на полу. И тут случилось то, чего он никак не ожидал. Орозия кошачьим движением цапнула повязку, и не успел он охнуть, как оказался совершенно голым. Элиот почувствовал, что краска бросилась ему в лицо, и машинально прикрыл срам рукой. Орозия фыркнула.

-Эх, мальчик мой! - сказала она весело, - Знал бы ты, сколько я вашего брата перевидала на своем веку!

Вещи Элиота полетели в камин, а Орозия куда-то ушла. Через минуту она вернулась, неся исподнюю рубаху до колен.

-Одень это пока, - сказала она.

Элиот влез в рубаху, облегченно подумав, что всё позади. Но он ошибся. Орозия ни за что не хотела укладывать его в чистую постель, поэтому ему пришлось пройти через еще одну пытку - купание. Само по себе это было не так уж плохо, однако Орозия и тут не оставила его в покое. Он сидел в глубоком деревянном чане по грудь в воде, а она пухлыми пальцами втирала ему в голову какую-то удивительно едкую дрянь.

-Это от вшей, - пояснила Орозия.

Элиот, разомлев от горячей воды, благодушно смотрел на женщину. Хочет со вшами воевать: пожалуйста, пусть воюет. Да только напрасные это хлопоты. К утру обязательно наползут новые, никуда не денешься. К этим насекомым Элиот относился по-философски, как к неизбежному, но вполне терпимому злу. У беспризорников даже развлечение такое есть: собрать сотни две вшей в тряпицу, а потом выпустить незаметно на камзол знатного господина, который, гад, миллостыню зажимает. Господин скачет, скребется сразу в двадцати местах, да площадными словами ругается - смешно... Но ничего такого Элиот говорить не стал: понял уже, что его мнение в этом доме - звук пустой. А раз так - самое лучшее помалкивать.

Потом был скромный ужин: пареная несоленая рыба с гречневой кашей и настойка из листьев брусники, слегка разбавленная медом. Орозия сидела рядышком, подперев румяную щеку рукой, смотрела, как он ест, и расспрашивала Элиота о его житье-бытье: кто, да откуда, да отчего шрам на левом боку... Прошлое Элиота было туманно: он отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Наконец, последовал тот самый вопрос, которго он так ждал, и так боялся:

-Где твоя мама?

Где его мама... Ее глаза, тепло рук, веселый грудной смех. Всё ушло...

-Она умерла, - буркнул он в тарелку.

-Бедненький, - вздохнула Орозия печально.

Но через секунду сочувствие с ее лица было изгнано жгучим любыпытством, какое может быть у одних лишь женщин:

-А что же с ней случилось?

-Она умерла от чумы. - сказал Элиот просто, - Я тоже тогда едва не загнулся.

-Вам надо было уехать в горную страну Поарван, там воздух чище, чем в городе. Эпидемии, как известно, в горах не распространяются. - важно изрекла Орозия, явно повторяя чьи-то слова.

Что такое эпидемия, Элиот не знал, а спросить он постеснялся. После этого разговор сломался. Женщина вдруг заторопилась по делам и ушла, оставив гостя одного на поварне. Постелила она ему в гостинной, рядом с камином, как велел хозяин. Соломенный матрац колол бока, но если тебе приходилось спать под прилавками и в каменных постелях рудников, это всё покажется мелочью, не стоящей внимания . Элиот заснул под треск угольев в камине и дикую пляску огненных отблесков на стенах.

Ему приснилась мама. Она стригла его, сидящего на деревянном табурете, и что-то быстро говорила. Элиот не видел ее лица, только грудной мелодичный голос ласкал его слух. И еще легкие, словно ветер, прикосновения маминых пальцев к шее и лбу... Он жмурился от удовольствия и капризно требовал дать ему ложку меда.

Солнечные лучи, пронизав разноцветье витража, складывались на противоположной стене в молящуюся Мерайну. В картине был запечатлен тот самый момент, когда в руки святой спускается голубь, несущий благую весть. Элиоту она казалась сладким сном, столь же невероятным, как и та постель, в которой он лежал. А вдруг, всё это сейчас исчезнет? - подумал он со страхом. И снова вонь, крысы, жалкий костерок с оградкой из кирпичей... Он заворочался, и сел в постели, тараща глаза. Нет, это не было сном! Вот бардахский ковер с Йобом, вот сабли и гербовый щит. Нога его уткнулась во что-то мягкое, и он увидел стопку вещей, аккуратно сложенных рядом с матрацем. Тут были штаны из плотной хлопковой ткани, которую делали в заморских землях, красная рубаха и куртка-косоворотка. Вместо деревянных башмаков - собачьи сапоги на толстой набойной подошве с легкомысленной бахромой на голенищах. Никогда у Элиота не было ничего подобного! Он осторожно протянул руку и провел по мягкой коже указательным пальцем. Глаза его не обманули: обувь была самая настоящая!

Боковая дверь хлопнула, и в гостинной появилась полная женщина - Элиот с трудом вспомнил, что зовут ее Орозия.

-Одевайся! - сказала она в своей обычной манере, нетерпимой к любым возражениям, и тут же скрылась на поварне.

Элиот одевался с величайшей осторожностью, словно одежда была сделана из хрусталя, и одно неловкое движение грозило превратить ее в груду осколков. Не одевался даже - облачался... Как всегда бывает в подобных случаях, некстати зачесалось в носу; он замер, борясь с желанием чихнуть - и тут же чихнул.

Его чих, вероятно, разбудил бога, обитавшего наверху, ибо оттуда немедленно послышалось:

-Любезная Орозия! Пригласи-ка этого юношу в мой кабинет; я хочу побеседовать с ним.

Орозия выглянула из поварни, как мышь из норы, и сделала страшное лицо:

-Ну, что стал, пенек с глазами! А ну, марш наверх! Дверь направо!

Элиот, робея, поднялся по лестнице и оказался в небольшой, почти пустой комнате с двумя одинаковыми дверьми. За правой дверью фальшиво насвистывали мастер Годар исполнял какую-то сельскую песенку. Элиот приободрился: стало быть, настроение у хозяина (в мыслях своих он уже называл мастера Годара хозяином) было хорошее. И, тем не менее, он поежился, чувствуя, как дверная ручка, к которой прикоснулась его рука, мгновенно становится мокрой от пота.

Кабинет мастера Годара превзошел даже гостинную со всеми ее витражами и коврами. Единственное окно напротив двери выходило в маленький ухоженный дворик. Но не оно поразило Элиота (хотя стекла такой чистоты и считались большой редкостью). Книги, книги; куда ни посмотри - всюду они! Боковые стены, выполненные в виде стеллажей, до самого потолка забиты книгами; книги на полу, книги на стульях... Их были... тысячи! Элиот даже вообразить не мог, что во всем мире может быть столько книг: это не укладывалось в его голове! Появись вдруг в небе дюжина солнц - и те вряд ли поразили бы его до такой степени! В книжных лавках Терцении выставлялось одновременно не более десятка книг, и они представлялись Элиоту золотыми россыпями, неописуемым богатством, которое может позволить себе разве что Ангел. А тут их во много раз больше!

-Я вижу, ты уже точишь зубы на мою библиотеку! - раздался сухой голос.

Всё-таки, это зрелище не для его глаз... Голос вывел Элиота из оцепенения, но после книг он не мог больше испытывать к нему то мистическое чувство, какое было прежде. Поначалу он, ослепнув от кабинетного великолепия, даже не заметил его хозяина. Мастер Годар восседал у окна за огромным дубовым столом, заваленным грудой бумаг и книг. И это тоже было необычно. Те скрибы, которых довелось встретить Элиоту на его жизненном пути, работали, держа бумагу на коленях, или пользуясь пюпитром. Мастер Годар всему этому предпочитал стол. Почти кощунство - если держаться старинных обычаев. В порядочных семьях стол называли "дланью божией", которая подавала людям еду их, и делать что-либо другое за столом означало покушаться и на бога, и на Николуса со всеми святыми. Элиот едва не плюнул через левое плечо, но глаза хозяина сверлили его, как два маленьких буравчика, и он с трудом удержался от своего желания.

Поскольку Элиот молчал, как рыба, мастер Годар раздраженно сказал:

-Долго мне еще смотреть в твой разинутый рот? Вот стул. Садись.

Элиот сел и замер, превратясь в изваяние. Теперь он ел хозяина глазами, и ждал, что же будет дальше.

-Итак, вчера ты хотел меня ограбить, - язвительно поизнес мастер Годар, - А то и убить, а? Могу я знать, почему?

-Я не... не думал убивать вас, ваша милость! - возразил Элиот.

-Допустим. Ну а что ты скажешь о ноже?

-О каком ноже?

-Неужели он мне только привиделся?

-Я хотел всего лишь забрать у вас мошну и отпустить вашу милость.

-О, мой бог, какая святая наивность! - пробормотал мастер Годар.

Наступило молчание. Элиот затосковал, видя уже, как его волокут спиной вперед жандармы в кожаных панцирях.

-Ты же никогда раньше этим не занмался, юноша!

-Да, ваша милость.

-Отчего же решился на разбой? Ну, говори!

Разве мыслимо такое объяснить? Медведю мыши не понять...

-Мне нужно есть, - ответил парень тусклым голосом.

-Никогда никого не грабь, это у тебя плохо получается. Даже если ты сбежал с каторги!

Элиот вздрогнул, как будто его ожгли плетью. Он робко взглянул на хозяина, и сразу отвел глаза.

-Вы знаете, кто я. И знаете, что я убил охранника.

Мастер Годар коротко кивнул:

-Кстати, зачем тебе понадобилось убивать этого человека?

У Элиота мелко задрожал подбородок; лицо покрылось красными пятнами. Че-ло-ве-ка?.. Не человека - мразь, гниль, дрянь! Он пригнул голову и крепко сжал челюсти: лишь бы не сорваться со злости! И всё же, не выдержал.

-Что вам надобно от меня? - выкрикнул звенящим голосом, - Хотите в Башни засунуть - ну, давайте! Давайте, ваша сила!

Мастер Годар пристально смотрел на него, посверкивая зрачками. И под его странным взглядом Элиот как-то сразу сник, словно из него пар выпустили.

-Это не человек! - произнес он глухо, - Знали бы вы его так, как я...

Ему вдруг стало холодно. Нет, это не был холод зимних улиц и площадей, который обжигает кожу и судорогой сводит пальцы. То был холод иного рода: вкрадчивый, леденящий, он проникал в душу, и даже самый жаркий огонь не мог его растопить. Он убивал медленно, иногда годами. Ты ворочал барабан дробилки, ты ел, ты засыпал и просыпался, чувствуя его прикосновение к твоим костям; ты вдыхал и выдыхал его. Он был вокруг тебя - но и в тебе тоже: даже в снах он не оставлял тебя. Холод рудников... Элиот снова видел суматошную пляску огненных бликов на каменных сводах... и эта всепроникающая красная пыль, которая была в твоей миске, в твоих легких, в порах твоей кожи... Потом на него надвинулись маслянные глазки на аскетическом лице, и Варррабель проворковал ласково:

-Вставай, деточка, вставай, мальчишечка, работать надо!

Это была его обычная манера: нежно погладить каторжанина по щеке, томно заглянуть в глаза, а потом протянуть по спине бичом с таким расчетом, чтобы лопнула кожа.

В рудниках хватало и других надсмотрщиков. Эти цепные псы никогда не упускали случая пнуть ногой осужденного. Все они были на одно лицо: здоровые плечистые детины с протухшими от вечного похмелья глазами. Варрабель выделялся среди них. Худощавый, длинный, как журавль, с маленькой сухой головкой. В отличие от других, он брил и бороду, и саму голову - чтобы вши не заедали. Ненависть каторжан к Варрабелю была велика, но еще сильнее был их страх. Поговаривали, что когда-то он и сам стучал кайлом (никто не мог подтвердить этих слухов: самые выносливые выдерживали в рудниках лет по пяти, не больше). Варрабель был чертовски изобретателен и постоянно придумывал что-то новенькое: у него это называлось "воспитанием".

Память услужливо подсовывала картину из прошлого... Элиот сидит на корточках, с наслаждением вгрызаясь в спину большой ржавой селедки. Рядом чавкает Берр - подмигивает ему и довольно смеется. Варрабель меряет журавлиными ногами пространство пещеры и раглагольствует о безмерном милосердии Ангела. Каторжане поначалу смотрят на него с опаской - ждут очередной подлости, - но, по мере того, как животы их наполняются, на них снисходит благодушие. Долгий отдых и хорошая кормежка - предел их мечтаний. Наступила неделя Ангела, и работы на рудниках приостановлены в честь праздника, как и по всей Империи. Потом Варрабель уходит, и тут же среди каторжан завязываются разговоры. Любимая тема - про амнистию. Каждые три года Ангел объявляет амнистию, и некоторые каторжане покидают эти могилы. Страдающие от цинги и костоеды, с легкими, напрочь загубленными туберкулезом, наполовину ослепшие от вечного недоедания, но - живые.

Ну а потом была дикая, сводящая с ума жажда. И горло, превратившееся в жгучую изложницу, по которой жидким огнем течет воздух. И ручьи, водопады, океаны холодной, чудесной воды в бредовых видениях...

Бочку с водой прикатили лишь на третий день. Варрабель оглядел притихших каторжан, и, не говоря ни слова, вышиб у бочки дно. На землю, журча и сверкая серебром, хлынула вода. Из сотни чахоточных грудей исторгся общий стон: каторжане, толкаясь и воя, бросились к бочке. Она опустела в пять секунд, а вся вода тут же ушла в рыхлый известняк. Этого Элиоту не забыть никогда: катораже, вылизывающие пол распухшими языками, и надсмотрщик, царящий над ними с застывшей улыбкой на губах. В глазах Варрабеля мерцали искорки: он был доволен. Вот почему Элиот ни секунды не колебался, когда увидел выбритое до синевы темя Варрабеля. Цепь, с которой он не расставался без малого год, сложенная вдвое, ударила в это темя, и оно хрустнуло, как яичная скорлупа...

Элиот замолчал. Кусая губы, он вглядывался в невозмутимое лицо мастера Годара, но оно ничего ровным счетом не выражало. Теперь Элиот досадовал на себя за то, что так разоткровенничался. Что за дело этому человеку до его бед? Не ищи у богача сердца, а у нищего правды - говорят люди. Таким историям на рынке красная цена - медяк за дюжину.

Он осмелился спросить:

-Вы вчера не сдали меня жандарму. Вы ведь могли сказать одно только слово!

-Потому и не сдал, что мог бы, - ответил мастер Годар, задумчиво массируя пальцами жесткий подбородок.

В кабинете снова повисла тишина. Слышен был только зычный голос уличного молочника, который нараспев расхваливал свое молоко, жирное и сладкое, как мед. Затянувшуюся паузу первым прервал мастер Годар:

-Помнится, ты говорил: твои родители умерли...

Откуда он узнал? Должно быть, Орозия разболтала...

-Мать умерла от чумы, когда мне было пять лет.

-Это в тот год, когда половодьем снесло старый Дубернский мост?

-Да, ваша милость. В тот самый год.

-Эпидемия действительно была страшная... - пробормотал мастер Годар под нос и опять спросил, - А отец - что с ним?

-Я не знаю, как его зовут, и где он.

-Н-да, старая история. Бурный романчик, неожиданная разлука, любимый скрывается в клубах пыли, а бедная девушка остается с животом.

Элиот почувствовал, как лицо его наливается кровью.

-Не говорите так! - крикнул он, - Мой отец был благородным дворянином!

Его глаза натолкнулись на жесткий взгляд хозяина, и тут же волна негодования внутри него сломалась, и расползлась тихой лужицей.

-Очень вероятно, что твой отец и был дворянином, - насмешливо сказал мастер Годар, - Именно сие высокое сословие более других склонно к подобным шалостям.

Элиот не нашелся, что ответить, а мастер Годар продолжал, как ни в чем не бывало:

-Возьму тебя курьером. Будешь получать жалованье: двадцать коронеров в год. Одежда и еда тоже за мной. Цвет волос придется сменить, если не хочешь в другой раз попасть в рудники. Эта седая прядь слева слишком заметна. Теперь иди.

Когда Элиот вышел, мастер Годар покачал головой, и сказал ворчливо:

-Укрывательство преступника... лишение носа с последующей конфискацией имущества... Хотел бы я знать, зачем мне всё это нужно?

II

Так началась жизнь Элиота на службе у Рэмода Годара. Он и раньше догадывался, что ремесло хозяина связано с медициной, а вскоре ему пришлось убедиться в верности своего предположения. До полудня лекарь успел принять человек десять посетителей. Не проходило и четверти часа, чтобы у дома мастера Годара не остановилась раззолоченая карета, из которой появлялся то чиновник с сухим, как у кузнечика лицом, то высокородный господин в алом корзно, то бородатый купец в сопровождении тумбообразной супруги. Некоторых Элиот не раз встречал на улицах Терцении. Там они отгораживались от всего остального мира свитами из слуг и телохранителей, грудами шуршащей парчи и той особой спесью, которая присуща только богачам. Элиоту всегда казалось, что богачи - существа особого рода, живущие своей, скрытой от чужих глаз, жизнью. Но в это утро его вера в их исключительность была подорвана. Он видел, как преображаются сильные мира сего, попадая в дом лекаря. У чиновника с лицом кузнечика дрожала челюсть, и он часто-часто мигал совиными глазками. Господин в алом корзно суетился и мелко хихикал. Купец и его супруга злобно шипели друг на друга, как два растревоженных гусака. Ни в ком из них и намека не было на обычную для богачей спесь. Всё что угодно - только не спесь.

Звезда мастера Годара стояла высоко: он предлагал людям самый выгодный в мире товар - их здоровье. Всем нужен был лекарь - всем, без исключения! Элиот понял это, когда увидел входящие в гостинную фигуры, с ног до головы замотанные в черное. Даже Око Ангела не могло обойтись без услуг мастера Годара.

Вообще-то, мастеров в Терцении было пруд пруди: любой глава семейства мог претендовать на этот титул. Но Рэмод Годар семьи не имел: мастером его называли исключительно из уважения. У него были постоянные клиенты, и зарабатывал он большие деньги. Вместе с тем, он одевался довольно скромно, насколько подобает горожанину среднего достатка. Чаще всего на нем можно было видеть черный камзол с коротким плащом и штаны из хлопковой ткани. Башмаки его не отличались изяществом, но зато были крепки и удобны, а широкополая шляпа надежно укрывала от дождя. И никаких тебе украшений - ни бахромы, ни кружев, на которые так падки столичные жители. Облик мастера Годара дополнял потертый саквояж, с которым он почти никогда не расставался. Посмотришь на такого мельком, и решишь, что перед тобой школьный учитель, в лучшем случае - скриба. И будешь долго хлопать себя по ляжкам и ахать, узнав, что в окна его дома вставлены витражи работы Богараули, а стены украшают бардахские ковры и клинки грабенских мастеров. Любовь к искусству была слабостью мастера Годара. Во всем остальном его быт подчинялся суровой целесообразности. Иной на его месте завел бы десяток лакеев и личного цирюльника в придачу, а этот обходился лишь экономкой и дворником. С недавних пор, правда, у него появился еще и курьер.

Лекарь был человеком, необыкновенным во всех отношениях. Он избегал есть мясо, разминал по утрам суставы и бегал по городским улицам, словно мальчишка-водонос. По его словам, человек должен всегда содержать себя в порядке и чистоте, ибо именно этим он и возвышается над рычащими и мычащими. Элиоту его привычки казались странными. Пусть сначала попробует внушить полуголодному крестьянину с надорванной от вечных трудов спиной, что поститься и бегать по утрам полезно для здоровья.

На любой случай у мастера Годара всегда было припасено свое собственное мнение. Откровенность мало кому нравится. А поскольку мнение лекаря частенько бывало сдобрено изрядной долей сарказма, стоило ли удивляться, что недобрая слава волочилась за ним, как крокодилий хвост? "Вольнодумец, каких еще поискать!" - отзывались о нем при дворе, что, впрочем, не мешало тем же самым людям записываться к нему на прием. Элиот осуждал прямоту хозяина. Жизнь приучила его скрывать свои мысли, и, если надо, присоединять свой голос к общему хору. Хозяин же никогда не сливался с толпой, он предпочитал держаться особняком. "Если ты уверен в своей правоте, - как-то бросил он Элиоту, походя, - почему ты должен кого-то бояться?". Впрочем, он мог позволить себе оставаться самим собой - ведь он был богат. Надо сказать, что деньги лекарь тоже тратил глупо. Большие средства у него уходили на поддержку бедных студиозусов и госпиталя святой Мерайны. Уважающий себя человек не станет заниматься благотворительностью - это удел вдов и старых дев. Ко второй статье расходов книгам, - Элиот относился более благосклонно. Мастеру Годару их привозили целыми грудами - из самых разных земель. Но и тут он никогда не торговался; букинисты, зная его слабость, драли с него тройную цену. Наконец, мастер Годар очень ценил вещи из Старого Мира. Элиот понимал еще, когда хозяин покупал какой-нибудь гобелен, или вечный нож. Но на что может сгодиться стекляшка с металлическими проводками внутри? Правильно: ни на что. Но мастер Годар без лишних разговоров выкладывал деньги и за стекляшку, и за металлический циллиндрик, пупырчатый с одного конца. Купец, сбывший залежалый товар, радостно скалил зубы, а Элиот только вздыхал, глядя, как бездарно пропадают деньги. Весь подвал под домом был забит этими странными предметами, о назначении которых лекарь мог только догадываться. Тем не менее, он любил проводить в окружении своих сокровищ свободные часы, и чем он там занимается - было неизвестно. Однажды Элиот видел, как мастер Годар вышел из подвала с какими-то дикими, горящими глазами, ничего не замечая вокруг, натыкаясь на мебель и бормоча под нос странные слова. После этого он заперся в своем кабинете и не высовывался оттуда до самого вечера. Орозия, которая поднялась наверх, чтобы пригласить хозяина к обеденному столу, вернулась злая и растрепанная.

-Вот уеду к тетке в деревню, тогда вы у меня попляшете, ваша ученость! грозила она пухлым кулачком в потолок, - Это же надо: послать меня ко всем чертям!

И она возмущенно гремела кастрюлями. Элиот беззаботно уничтожал свой обед. Он давно привык к ежедневным обещаниям экономки бросить нерадивого хозяина и знал, что никогда они не будут выполнены. Орозия вела затяжную и безнадежную войну с расточительностью лекаря, но тот попросту не обращал внимания на ее упреки. Для Элиота это тоже было в новинку: он еще не видел, чтобы хозяева позволяли слугам вести себя так вызывающе. Что касается Орозии, то она, наверное, искренне верила, что без нее непрактичный мастер Годар давно бы зачах, как фикус, который перестали поливать. Через нее велись хозяйственные дела, и надо отдать ей должное - велись хорошо. В доме Орозия выполняла все женские работы: вела бухгалтерию, ходила на рынок, готовила и убирала в комнатах. Мать ее была маркитанткой и Орозия в молодости занималась тем же. Эта профессия на всю жизнь выработала в ней железную хватку и несгибаемую волю. В силу своего веселого нрава и темперамента, экономка пользовалась у мужчин большим успехом. Элиоту не раз доводилось видеть этих обремененных семействами господ, прикрывающих плащами лица, когда они осторожно пробирались через дворик в комнату Орозии. Впрочем, она меняла их с завидным постоянством: раз в две недели. Вместе с тем, женщина эта была крайне набожна. В дни великих праздников она с утра до вечера била поклоны в храме святой Мерайны - Орозия полагала, что она, как никто другой из небожителей сможет понять и простить ее грехи.

Третьим обитателем дома был Аршан - угрюмый мужик, носивший деревенскую одежду. Это придавало ему вид крестьянина, который приехал в город на ярмарку. Он был и дворник, и сторож, и истопник одновременно, а если надо, мог починить прохудившуюся крышу или поменять гнилую половицу. С Элиотом он никогда не заговаривал первым, а на все вопросы только ворчал под нос невразумительное, словно наполовину разучился говорить. Пристрастия Аршана тоже были самые что ни на есть деревенские. От него на целую сажень несло табачным дымом, чесноком и кислым пивным духом - мастер Годар всегда страдальчески морщил нос, проходя мимо. Элиот, привыкший и к более крепким запахам, не раз пытался вытянуть из Аршана подробности его жизни. Но тот лишь сумрачно отмалчивался. Этот молчун даже язык свой держал на запоре: выставит самый кончик наружу, но обязательно прихватит его двумя рядами крепких желтоватых зубов. Кончик Аршанова языка можно было видеть и когда он рубил дрова, и когда белил известью фасад, но чаще всего - когда к нему приставали с расспросами. В остальное время зубы Аршана жевали мундштук кукурузной трубки. Орозия как-то шепотом поведала, что все родные дворника сгорели в пожаре. Видимо, эта беда надорвала его, и он немного повредился в уме.

Элиота поселили в небольшой комнате под самой крышей: семь шагов в длину, четыре в ширину. Единственное круглое окно выходило в маленький дворик; оно было застеклено - роскошь, невероятная в комнате для прислуги. Впрочем, в доме лекаря повсюду стояли стекла: на зависть другим хозяевам, у которых в в рамах были распялены презренные бычьи пузыри.

Поначалу Элиот вздрагивал всякий раз, когда в его дверь стучали. Но он скоро привык, и это даже ему понравилось - чувствовать себя полным хозяином в своих четырех стенах и никого не бояться: ни жандармов, ни воров. Первую неделю он часто просыпался среди ночи, мокрый, как мышь. Ему снился один бесконечный сон: мастер Годар со скандалом выгоняет его на улицу, а вдогонку ему летит грязное тряпье, в котором он пришел в его дом. Кошмары отпустили его не сразу. Но к весне прошло и это. Теперь одни лишь коты мешали ему спать: почему-то они избрали место для своих ночных посиделок прямо над его комнатой. Зато парня грела мысль, что соседство котов, безусловно, предпочтительней соседства одичавших голодных псов.

Что касается обязанностей, то у Элиота они были необременительны и в чем-то даже приятны. Чаще всего ему приходилось относить письма мастера Годара к его многочисленным пациентам и просто знакомым, бегать с рецептами в аптеку и сопровождать Орозию на рынок с корзиной в руках. Пару раз хозяин брал его с собой в госпиталь, и в обоих случаях Элиот должен был нестись домой сломя голову только потому, что в саквояже мастера Годара не нашлось нужного лекарства. Свободного времени оставалось много, и парень с большой пользой для себя проводил его за в трактире "У моста". Библиотека мастера Годара не давала ему покоя. До нее он добрался спустя две недели после своего принятия на службу. Элиоту пришлось выдержать жестокую борьбу с самим собой: душа его вожделела книг, а разум призывал к осторожности. Однако, пример наглой Орозии подтолкнул его на этот шаг. В один прекрасный день он предстал перед хозяином и, краснея, попросил дать ему что-нибудь почитать.

-Ого! Ты умеешь читать, юноша? - удивленно задрал брови мастер Годар.

Элиот так энергично кивнул головой, что в шее у него хрустнуло.

-Я знаком с этой премудрой наукой, ваша милость, - сказал он, гордясь собой, - Меня научил ей один монах-расстрига: за то, что я воровал для него с полей спаржу и арбузы, - ему показалось, что мастер Годар как-то по-новому смотрит на него - с нескрываемым интересом, - и он тут же попытался закрепить свой успех, - И еще я обучен счету, сложению и вычитанию чисел, значением более десяти.

С этого момента доступ к библиотеке хозяина был открыт. Впрочем, мастер Годар сам выбирал, какие книги Элиоту можно читать, а какие - не следует. Первой была Библия. При виде толстенного фолианта, обшитого крокодиловой кожей, Элиот испытал самое настоящее потрясение. Но, к своему удивлению, Библию он осилил за полтора месяца, хотя поначалу думал, что на это ему не хватит и всей жизни. "Апокалипсис" Иоанна Богослова потряс Элиота до глубины души: долго еще после этого снились ему восстающие из могил мертвецы и хвостатая звезда Полынь. "Песнь песней" бросала его то в жар, то в холод, а над "Псалтырем" он попросту засыпал. Умиротворяющее учение Иисуса вызвало в нем жалостливое недоумение: как можно прощать тех людей, которые распинают тебя? Уж он-то никогда не подставит левой щеки жандарму Луами, пусть не надеется! Его симпатии были на стороне Моисея: око за око, зуб за зуб! Луами должен ответить за всё, иначе где же справедливость?

После Библии Элиот получил "Войны марки" Ушша Редейского. Этот многомудрый муж жил в приграничном городке Редее, и ему довелось стать свидетелем многих удивительных событий из бесконечной войны Империи с кочевниками атечлями. Элиот узнал, как потом и кровью строился знаменитый Вал, как рубились деревянные остроги и распахивались целинные земли у восточных пределов Империи. Словно воочию он видел грандиозную битву у реки Ияр: толпы варваров с развевающимися по ветру волосами, стройные, как лучи, ряды имперской пехоты, и белое неподвижное лицо Ангела, с высоты холма взирающее на всё это. Далекие степи, пахнущие полынью, пленили воображение Элиота. В свете костров плясали тени кровожадных богов, подгоняемые гортанными криками, мчались к водопою табуны лошадей, а на древних курганах курились дымы. И в самом сердце этой дикой страны лежал огромный кратер Карабулуз - шрам, оставленный людьми из Старого Мира на теле Земли.

И всё новые и новые названия, ласкающие слух: "Приключения Дауда, сына Ирна", "Илиада", "Лунные пляски"... Дивный цветной мир...

До глубокой ночи засиживался Элиот в своей комнатке, глотая страницу за страницей. Луна заглядывала в его окно, а иногда в него барабанили дождевые капли. Потом пламя свечи начинало мерцать - и гасло, растекшись по бляшке подсвечника. И тогда только Элиот откладывал книгу и лез под холодное одеяло. Утром, разумеется, приходилось расплачиваться. Сонный, он спозал с кровати, и брел на поварню, где без аппетита проглатывал пресный завтрак. После завтрака он являлся перед лекарем, пряча от него воспаленные глаза и мрачно выслушивал его распоряжения. Но долго так продолжаться не могло. Однажды мастер Годар, забрав очередную книгу, заявил, что следующая будет выдана Элиоту только через неделю.

-Эдак, юноша, ты скоро в ночного сыча превратишься! - заявил он, демонстративно отвернувшись, - В любом деле надо блюсти меру, а ты меру потерял. Последний великий энциклопедист, Солив говорил: "Алчущий человек жалок, ибо он есть раб своих страстей. Он проматывает родительское состояние, он вожделеет всего, а не получает ничего. Отец, сокруши ребра его, и держи его ноги спутанными, дабы не принес он в твой дом лихую беду!" Запомни эти слова, юноша; их сказал мудрый человек.

Элиот поник, но быстро воспрял духом, найдя утешение в ежедневных посещениях трактира "У моста". Здесь часто останавливались небогатые купцы и комедианты из далеких стран, и их интересно было послушать. В трактире всегда что-то происходило: он стоял на бойком месте. Элиот обычно садился под лестницей, в самом дальнем углу. Отсюда удобно было наблюдать за разношерстной публикой и в то же время не попадаться на глаза патрульным жандармам, которые частенько наведывались в это заведение. Трактир кипел людской разноголосицей: кто-то требовал горячий ростбиф, кто-то пускал изо рта дымные колечки, дюжие молодцы, сметя со стола посуду, мерялись силой на руках, а Элиот потягивал пиво и ждал, когда же начнется самое главное действо. И вот, наконец - как награда за долготерпение, - завязывался разговор!

-В горной стране Поарван, что на полночь, - говорил, маленький монашек, значительно оглядывая собутыльников, и задирая крючковатый палец, - объявилось чудо из чудес: птица с бабьей головой! Дом ее - дебри лесные, а питается сия птица соками мужчин, которых заманивает в свое гнездо. Бедняги после этого, говорят, напрочь лишаются мужеской силы.

-Брешешь ты всё! - качал головой кто-то из слушателей, - Таких птиц не бывает.

Огромный, диковатого вида мастеровой хитро подмигивал и понизив голос, говорил:

-Насчет птах - не знаю, а бабы, какие из мужиков силу пьют, попадаются. Да вот, Фируна с улицы Лудильщиков: страсть-баба! Ни за что мужика не отпустит, пока у того стоять не перестанет! - и громко хохотал, довольный.

Элиот сидел в своем углу под лестницей и жмурился, как кот. В книгах и застольных беседах мир земной, полный чудес и тайн, распахивал перед ним все свои грани, щедрый и неисчерпаемый, как Кладезь Божий. Видения подхватывали Элиота и уносили его на крыльях в неведомые дали. Потряхивал гривой чудный зверь Ом, вырастал из мутных вод реки Балах-Акбе непостижимый уму зодчего Висячий Мост, плясало вокруг жертвенного костра потерявшееся во времени племя Мираль. Где-то по бурному морю плыли корабли, ловя ветры в расправленные паруса. Бежали в разные концы Империи дороги, узлами сплетаясь в городах и теряясь в горных теснинах. Дороги властно влекли за собой, глаза жаждали видеть, а уши слышать. Чего? Элиот и сам не знал - чего. В такие минуты им овладевала странная лихорадка, он готов был бросить всё, даже благополучную службу в доме лекаря - и идти, идти, неведомо куда. Он с завистью смотрел на купцов и бродячих комедиантов. Этим людям всё было нипочем. Они многое повидали и пережили. Пыль дорог осела в складках их плащей, источавших запах коенского пота и дыма. Но тут в его сознание врывались дикие вопли: в трактире вспыхивала очередная потасовка. Тогда Элиот поднимался и уходил, сталкиваясь в проходе с зеваками, спешащими насладиться никогда не надоедающим зрелищем.

Мастер Годар заметил, что с его курьером творится неладное. Достаточно было заглянуть в эти пораженные сухой лихорадкой глаза. В конце концов, лекарь нашел причину: мозг юноши, занятый ранее исключительно проблемой выживания, теперь переключился на то, ради чего и был создан - познание мира. Скрепя сердце, мастер Годар признался себе в том, что именно он открыл для Элиота эту дверь, и ее уже не закрыть.

-А чего я, собственно, опасаюсь? - сам у себя спросил лекарь, пожимая плечами, - У мальчишки пытливый ум... Надо только направить его в нужное русло.

И в гениальной голове мастера Годара начал складываться план, известный пока только ему одному. Утром следующего дня Элиот был приглашен в кабинет хозяина. Это происходило ежедневно, и потому он поднимался по лестнице со спокойной душой, полагая, что его ждет толстая пачка запечатанных воском писем. Но он ошибался.

-Итак, за твою недолгую жизнь ты успел побывать грабителем, беглым каторжанином и даже убийцей!- сразу перешел к делу мастер Годар, - Чудесный букет, как полагаешь? Ну да черт с ним: всё это дела минувшие. Бродягой же ты как был, так и остался... - он повертел в руках какой-то предмет, и вдруг спросил, - Скажи мне, юноша: у тебя действительно так сильно горят пятки?

Элиот, растерявшись от такого напора, только ежился под колючим взглядом лекаря.Не в его привычках было делиться своими переживаниями с кем бы то ни было. Но он и подумать не мог, что хозяин способен угадать, что гнетет его в последние дни. Его ощипали и выпотрошили, как индейку; еще немного - и насадят на вертел, чтобы поджарить на медленном огне.

-Полагаю, тебя влечет любознательность. Черта, достойная, но берегись: любознательность без пылкого ума суть мерзость, имя которой - любопытство.

-Ваша милость, я... - начал оправдываться Элиот, но хозяин не дал ему закончить.

-Вот именно: ты! Чей любопытный нос я вижу в окне каждое утро, когда делаю гимнастические упражнения? Не твой ли? В такие минуты я вспоминаю одного шустрого таракана! Он тоже любит подглядывать за мной, когда я работаю за этим столом. Любопытство его, возможно, и превышает твое, но зато таракан никогда никого не осуждает! Ты же полагаешь дрыганья руками и ногами достойными комедианта, но не такого господина, как я! - у мастера Годара от негодования перекосился рот, - В таком случае , как ты объяснишь привычки благородных обжор: они в своем чревоугодии щекоут себе глотки страусиным пером, чтобы освободить желудки и снова продолжать пир? Невежество - вот как это называется! - торжественно закончил мастер Годар и захлопнул книгу, лежавшую на столе.

Он сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув вперед тощие ноги. Подбородок лекаря, смяв накрахмаленный воротник сорочки, плотно прилегал к груди, глаза изучали кожаный переплет книги. Элиот искоса поглядывал на него: с чего это он так разозлился?

-Дьявол; опять меня занесло неведомо куда! - лекарь с досады дернул шеей. И вдруг спросил, - Ответь мне, юноша: отчего ты думаешь, что всё непознанное и таинственное пребывает в далеких странах?

-Так говорят люди! - сказал Элиот, словно бы извиняясь за этих людей.

-И что же они говорят?

-Говорят, что в стране Пахтос водится зверь Ом, пожирающий сам себя, а в Поарване - чудесная птица с человеческой головой. Говорят, что где-то у Западного предела Внутреннее море обрушивает с огромной высоты свои воды в Океан, и можно оглохнуть от этого великого грома.

На худом лице мастера Годара, пока он слушал, блуждала саркастическая улыбка. Когда Элиот замолчал, он воздел глаза к потолку, и произнес со вздохом:

-Опять вранье. И хуже того: вранье, смешанное с правдой настолько, что уже нет возможности развести их. Люди испокон веков охотнее всего верили глупым небылицам... - теперь насмешливые глаза мастера Годара изучали Элиота, Оглянись вокруг - и ты увидишь вещи, более достойные внимания, чем трактирные побасенки! Разве не загадочен полет птицы? Или танец пламени в камине? Запомни юноша: мир раскроет свои тайны тому, и только тому, кто умеет видеть и правильно ставить вопросы...

Этот человек всегда был для Элиота сосудом знаний. Иногда ему казалось, что даже самые обыденные фразы, будучи раз произнесены лекарем, обретают глубину, недоступную уму простого смертного. Элиот пыхтел и мучился, напрягая мозги. Еще чуть-чуть - и разрозненные звенья замкнутся в единую цепь, стройную и прекрасную, как сама истина. А через минуту Элиот с разочарованием убеждался, что ничего такого в словах мастера Годара нет. Эта игра в иллюзии повторялась с ним вновь и вновь, но он не уставал играть в нее. Вот и сейчас знакомое чувство проклюнулось - и выросло, заполнив его до краев. Один шаг отделял его от двери, ведущей в мир, полный тайн и открытий. Но мастер Годар всё говорил и говорил, и вдруг оказалось, что за дверью маячит всё тот же город, с теми же плоскими крышами, под тем же низким небом. Элиот почувствовал себя обманутым. Он не мог скрыть своего огорчения, и поэтому мастер Годар резко оборвал свою речь.

-Так ты ничего и не понял, - сказал он, хмуря брови, - Напрасно я на тебя время трачу, юноша, - и вдруг, решительно встал со стула, - Чуда хочешь? Ну так вот тебе чудо!

Элиот онемел. И было от чего! Странные вещи творились с правым глазом мастера Годара. Зрачок вдруг увеличился в размерах и стал похож на серый мерцающий обод. Проступила сеточка красных жилок, оплетающих глазное яблоко, а ресницы стали толстыми, как конский волос. Гигантский глаз нагловато подмигнул Элиоту: сердце у парня, совершив дикий кульбит, ухнуло вниз и затаилось где-то в районе желудка. Он беззвучно раззевал рот и тер рукой горло: ему трудно было дышать. Никаких мыслей; один комариный звон стоял в ушах.

Взмах руки - и всё вернулось на свои места.

Тут попахивало магией: той самой, о которой люди говорят вполголоса, значительно задирая брови. Это была первая связная мысль Элиота. Он медленно приходил в себя.

-Возьми! - насмешливо сказал мастер Годар и протянул ему круглую прозрачную штуку, - Появятся вопросы - прошу ко мне. Боюсь только, вопросов не будет: людям привычнее не познавать, а поклоняться... А пока отнесешь в аптеку мастера Юбера этот вот рецепт. И нигде не задерживайся: ты мне еще понадобишься!

Негнущимися пальцами принял Элиот рецепт и вышел из кабинета вон. Весь день он ходил словно в воду опущенный, а когда к вечеру с делами было покончено, и от ужина осталась лишь горка грязной посуды, Элиот юркнул в свою комнату под крышей и вытащил из внутреннего кармана чудесную стекляшку.

Мастер Годар боялся напрасно. Вопросы у Элиота родились в первый же вечер. Вопросы злыми шершнями роились в его голове: у него из-за этого даже сон пропал и аппетит расстроился. Хозяин пригласил его к себе за разгадкой, но что-то удерживало парня. Он никак не мог заставить себя переступить через эту черту, и злился на свое ослиное упрямство. Что ж: если нельзя получить ответы из чужих рук - надо найти их самому. И Элиот со всей страстью предался исследованиям.

Дело, конечно, было в круглой стекляшке. Она таинственным образом могла увеличивать всё подряд, на что бы ее ни наводили. Правда, Элиот сразу заметил: если подальше отвести стекляшку от предмета наблюдения, то контуры его начнут утрачивать четкость, а потом и вовсе превратятся в кисель. Но исследователя это не остановило. Он мог часами рассматривать в стекляшку волоски на собственной руке или черного муравья, ползущего по своим муравьиным делам. И чем больше он думал, тем больше убеждался, что магией тут даже не пахнет. А если так, то разгадку следует искать в необычной форме стекляшки. Она была намного толще, чем обычное оконное стекло, и выпуклая с обеих сторон. А когда он вспомнил, что погруженные в воду вещи тоже кажутся больше, чем они есть на самом деле, то и вовсе потерял душевный покой.

Вдруг обнаружилось, что ему не хватает слов. Как, например, называть яркое пятнышко, которое отбрасывает стекляшка? Зайчик? Глупо. Несерьезно звучал зайчик, по-детски как-то. В конце концов Элиот нашел нужный термин. Блеск. А сама стекляшка - великант. Но самой удачной находкой было слово, обозначавшее форму великанта: двояковыгнутый. Полдня Элиот мусолил про себя: двояковыгнутый великант... выгнутый двояко... стекло двояковыгнутой формы... Он понял, что размышления могут доставлять самое настоящее удовольствие, куда более глубокое, чем грезы о заморских чудесах.

Мастер Годар, как будто, слегка удивился, когда Элиот вошел в его кабинет. Было ясное утро, за окном перекликались петухи, ожившшие от весеннего тепла, и солнце, как яйцо каталось в круглой стекляшке, которую Элиот держал на раскрытой ладони. Лекарь пристально глядел на него, пригнув голову; под этим взглядом парень смешался, но взял себя в руки и со стуком положил стекляшку на стол - надо сказать, не без сожаления.

-Доброе утро, ваша милость! - сказал он смиренно.

-Полагаю, ты зашел ко мне не только ради того, чтобы засвидетельствовать свое почтение? - спросил мастер Годар и накрыл ладонью стекляшку.

Тогда Элиот вобрал в себя побольше воздуха и начал излагать свои выводы. Мысли его были длинны и путаны, но всё же можно было разобрать в них главное: каким образом предметы, попавшие под стекляшку, становятся больше? Под конец он выдал заранее приготовленную фразу, которую сочинял всю ночь:

-Прозрачная вода, ваша милость, тоже может увеличивать размеры вещей, помещенных в нее. Таково мое соображение.

-Эта линза пришла к нам из Старого Мира, - сказал хозяин задумчиво, подбрасывая ее на ладони, - Ей самое меньшее три тысячи лет. Когда мне принес ее один бродяга, вроде тебя, была она покрыта толстой коркой патины, словно черепаха панцирем. Долго же мне пришлось потрудиться, чтобы освободить линзу из плена времен! - он помолчал немного, улыбаясь неизвестно чему, потом продолжил, - Что же касается свойств линзы, то ты на правильном пути: всему виной странная игра света. Так, в серебряном кофейнике, начищенном до блеска, пропорции отражаемых вещей забавно искажаются, иногда же - искажаются до безобразия.

Мастер Годар подошел к полке и взял оттуда фолиант в окладе из телячьей кожи. Нетерпеливо перевернув несколько страниц, он удовлетворенно хмыкнул и начал читать вслух:

-Природа света не может быть нами объяснена в полной мере. Одно известно: свет не есть нечто незыблемое и вечное. Он исчезает, если мы погасим свечу, его питающую, и родится, когда зажжем свечу вновь. Свет способен перетекать из одного в другое. Так, свет горнила сообщится железу, пробывшему в нем достаточно времени. Потоки света могут отражаться от поверхностей, преломляться под всяческими углами в стеклянных призмах и кривых зеркалах, собираясь в пучки и рассеиваясь до совершенной невидимости. Древние, как полагают некоторые, могли с помощью простого солнечного света приводить в движение огромные машины. Говорят еще, что есть свет невидимый, но я в это не верю... Это написал один из последних великих энциклопедистов, живших после Падения, Апологет Шетуаз. Мне представляется, что у линзы (а сей предмет носит наименование линзы) великое будущее. Вообрази, юноша, механический глаз, способный заглядывать в глубины человеческих тканей! С его помощью мы бы узнали, из чего устроена сердечная мышца, печень, кость, мозг! Разве это не достойно наших усилий? К прискорбию, нынешние стеклодувы, даже самые лучшие, не научились еще получать стекло небесной чистоты, и все те линзы, которые я заказывал, никуда не годятся.

Элиот перевел дух. Только сейчас он заметил, что мастер Годар говорит с ним, как с равным, и это открытие потрясло его едва ли не больше, чем тайна стекляшки. Он помотал головой и круглыми глазами взглянул на хозяина. Но лекарь уже снова вернулся на свою недосягаемую высоту, и продолжал прежним сухим тоном:

-Мне кажется, юноша, твоя беззаботная жизнь затянулась. Отныне ты будешь сопровождать меня всюду, где я ни появлюсь. И не смей по собственной воле отойти от меня даже на шаг! - загремел вдруг его голос, - Я этого не потерплю! И вот что еще: будешь читать только то, что я тебе назначу! Вот тебе первая книга.

Элиот скосил глаза и прочитал на обложке: "Явные и скрытые свойства трав, камней и вод. Писано в году 4367 от Рождества Христова в городе Тейба Мерком Капишкой.".

Он вздохнул.

III

Весна пришла в город - дружная и веселая. Вчера еще морозец щипал прохожих за нос и щеки. Но ночью налетел теплый западный ветер - и рассвет приветствовал жителей Терцении звоном капели. Ошалевшие от счастья воробьи орали и прыгали вокруг каминной трубы, а рыжий кот со звучным именем Растерзай благосклонно на них поглядывал и жмурился на солнце. Городской лекарь мастер Годар энергично шагал по улице, направо и налево отвешивая поклоны приветствующим его горожанам. За ним, разъезжаясь ногами на скользком снеге, поспешал его ученик Элиот. В правой руке он нес известный всей столице черный саквояж.

С того памятного дня, когда Элиот ступил на стезю лекарского искусства, минул ровно год. За год он вытянулся и окреп, так что теперь трудно было узнать в этом высоком парне голенастого подростка, которого мастер Годар подобрал на улице. Корень учения оказался горек - на первых порах Элиот попросту захлебывался в незнакомых терминах, жестоко страдая от собственной тупости. В конце концов расстройства вылились у него в огромный фурункул, выскочивший прямо на носу. Нос разнесло как спелую сливу, и несколько дней Элиоту пришлось повсюду таскать на себе эту отметину собственных неудач. Но после того, как мастер Годар вскрыл нарыв, дело пошло на лад, и через месяц Элиот даже удивлялся: почему же раньше не мог он понять столь простых истин, как ритм сердца или дренаж гангрены? Он уже начал ощущать вкус плодов учения: прохожие поглядывали на юного ученика с уважением, а иные обращаясь к нему, прибавляли "господина лекаря".

-Сила полевого хвоща, - вещал на ходу мастер Годар, - в его очищающем действе. Он забирает дурную кровь из сосудов, вытягивает из раны гной и всяческую заразу. Хорошо применять настойку хвоща с похмелья. Весьма помогает он и при воспалении мочевого пузыря. Берр предлагает, правда, использовать его при камнях в почке, но это фикция. Я проверял специально: никакого лечебного действа не наблюдалось! Ты следишь за моей мыслью?

-Да ваша милость, - поспешно ответил Элиот.

-Так вот: я испытал хвощ на десятке пациентов, и ни в одном случае улучшения не последовало... Стой! Что это там мелькнуло на крыше?

-Это трубочист, ваша милость.

-А... И верно, трубочист. Впрочем, это неважно... Ну, вот мы и пришли!

Дом, перед которым они остановились, был весьма скромен по своим размерам и виду, хотя и стоял неподалеку от дворца Ангела в самом богатом районе. Фасад его украшает простая надпись: "Да славится святый Николус!". И всё. Ни мозаичной облицовки, ни бюстов предков. Узенькие окна, напоминающие крепостные бойницы, смотрят зло, настороженно. На окнах - презренные бычьи пузыри.

-Ты знаешь, кто здесь живет, юноша? - обернувшись, спросил лекарь и постучал медным кольцом в дверь.

-Да, ваша милость! - дрожа, ответил Элиот, - Здесь живет личный секретарь Ангела, господин Портуаз.

-Войдем, - предложил мастер Годар, и они вошли.

Портуаз был вторым после Ангела человеком в Империи. Его равно боялись, как и ненавидели. Элиоту уже доводилось видеть его однажды во время недели Ангела. Портуаз, подпираемый с обеих сторон могучими торсами охранников, шел сквозь толпу нищих, и горстями бросал в нее серебряные монеты.

-Славьте, люди, милостью и волей божьей Ангела за щедроты его! - зычно кричали шествующие впереди глашатаи.

Давка была страшная. Элиоту в тот день ничего не перепало - его оттерли к краю, и ему оставалось только беспомощно наблюдать, как другие, более сильные калеки, растеряв в пылу остатки фальшивой убогости, сражаются за милостыню. Аскетическое лицо Портуаза не обнаруживало никаких признаков чувств, словно он выполнял некую нудную работу. Две глубокие морщины, более похожие на трещины, пролегли от носа к подбородку, и это делало всесильного секретаря похожим на деревянную куклу с ярмарки. И еще успел заметить Элиот: у Портуаза совершенно не было бровей. В Терцении о нем ходило множество слухов, один другого страшнее. Говорили, например, что господин секретарь отдал Дьяволу душу в счет платы за личную власть. Говорили также, что Портузяк (так его прозвали в народе) может превращаться в мышь и подслушивать тайные разговоры своих завистников.

Пока старик-слуга с длинными нечесаными волосами принимал у посетителей одежду, мастер Годар вводил Элиота в курс дела:

-Господин Портуаз - мой добрый знакомый. Поэтому и решил я навестить его самолично, хоть и не в моих это правилах. Неделю тому назад господин Портуаз имел неосторожность простудиться. Я его осмотрел и нашел банальное глотошное воспаление. Это простая болезнь; с ней легко справилась бы и деревенская колдунья. Но Солив учит нас: "В иных небрежение бродит, как закваска в тесте, прорываясь в самых незначительных делах. Небрежение - третий корень зла, после скупости и расточительства. Помни это, если хочешь называться человеком и добрым хозяином!". Так вот, я прописал пациенту горячие ванны и настойку черного перца на водке. Сегодня утром я узнал, что улучшение так и не наступило, хотя господин Портуаз должен был встать с постели через два-три дня. Из этого я заключаю, что болезнь дала осложнение. А ну-ка, скажи мне, в чем причина осложнений?

-Осложнения при болезнях проистекают из общей немощи организма, а также если пациент... - тут Элиот споткнулся, - пациент... более других подвержен означенной болезни.

-Всё верно. Но есть и еще одна причина, я тебе не говорил о ней раньше. Случается, что на организм, ослабленный одной болезнью, набрасывается другая. Так лисица сидит у куста, ожидая, пока медведь насытится, чтобы потом урвать свой кус от беззащитной жертвы. Запомни крепко: болезни, как и иные люди могут вступать в союзы, и одна часто проистекает из другой.

У мастера Годара сегодня было приподнятое настроение; это чувствовалось по тому, с какой охотой он пускался в нравоучения. Элиот редко видел его таким; куда чаще его лицо изображало сарказм, или глубокую задумчивость.

Они спустились вниз по лестнице, выложенной грубо отесанными плитами и оказались перед низенькой дверцей. Дерево разбухло и потемнело от сырости, а ржавые петли выглядели так, будто их сроду не смазывали. Никогда бы не мог подумать Элиот, что секретарь Ангела может жить в такой же бедности, как и какой-нибудь грузчик с Портового спуска. Даже дом невзыскательного мастера Годара выглядел в сравнении с этим жилищем настоящим дворцом. В конце концов, Элиот решил, что секретарь - скряга, каких еще поискать.

-Сколько пыли! - неодобрительно покачал головой мастер Годар; его хорошее настроение испарялось на глазах.

У Элиота тоже засосало под ложечкой, а сердце наполнилось смутной тревогой. Но, может быть, она была навеяна тяжелой атмосферой этого мрачного жилища?

Портуаз, видимо, услышал шум, потому что из-за двери донесся его встревоженный голос:

-Кто... кто там пришел?

-Лекарь, мастер Годар со своим учеником! - сказал мастер Годар, как можно громче и торжественней.

-Ах, это вы, дорогой Рэмод! Входите, прошу вас.

Спальня господина Портуаза поражала своим видом. Больше всего она напоминала склеп. В ней не имелось ни единого окна, а тяжелый мрак едва рассеивали две свечи на дешевом канделябре. Запах воска и многолетней пыли смешивался с каким-то незнакомым запахом, от которого трудно было дышать Элиот подумал невольно, что так, должно быть, пахнет страх. Всю стену справа занимал железный шкаф с множеством маленьких ящичков. На противоположной стене висел искусно вышитый ковер, изображающий сцену Страшного Суда: семь ангелов в небесах, надув румяные щеки, трубят в золотые трубы, а внизу корчатся людишки и змеятся по холмам трещины. Между этими двумя стенами стояла кровать и рядом столик, припавший на рахитичные ножки. На столике в идеальном порядке были разложены писчие принадлежности. И еще успел заметить Элиот задвинутый под кровать ночной горшок. Но тут в кровати что-то шевельнулось, и хриплый голос произнес:

-Садитесь, дорогой Рэмод. Вот стул.

Ничто решительно не объединяло этого человека с тем, кого видел Элиот на городской площади четыре года тому назад. В кровати лежал немощный старик с впалыми щеками и заострившимся носом. Седые влажные волосенки прилипли ко лбу, а глаза были полны скорби, как у мученицы Веры на иконе.

-Вот видите: опять вы мне понадобились... А ведь я всегда отличался завидным здоровьем, - прошептал старик.

-Мы не вечны. Болезни одолевают нашу плоть, как злые осы, и я всем становлюсь когда-нибудь нужен, - ответил мастер Годар и придвинул стул к кровати, - Вдохните полной грудью, прошу вас.

Господин Портуаз покорно вдохнул. Лекарь постукал по его груди согнутым пальцем, потрогал лоб, затем попросил больного высунуть язык, после чего надолго задумался, потирая подбородок.

-Должен признаться, - сказал он, хмурясь, - что простуда ваша, дорогой Боэм, прошла. Вместе с тем, наблюдается общее истощение телесных и духовных сил. Отложите на месяц все дела - хотя я и понимаю, что это не так уж просто. Я рекомендую вам подняться с одра и отправиться в загородный дом: вам нужен отдых, дорогой Боэм, пока вы совершенно не подорвали свое здоровье. Особенно полезны будут утренние и вечерние прогулки, пешком или же в седле. Свежий воздух, солнце, грубая, но здоровая пища и женское общество - всё это быстро приведет вас в норму.

-А помните, дорогой Рэмод, нашу юность? Помните сурового профессора Сатербада, пляски вокруг студенческого костра? - вдруг спросил Портуаз.

-Разумеется, помню, - кивнул мастер Годар, - Но какое это...

Он осекся. Теперь и Элиот видел: по морщинистой щеке Портуаза ползет предательская слеза, а подбородок мелко дрожит.

-Они уже здесь... - прошептал секретарь, еле слышно, - И трубочист на крыше...

Элиоту стало жарко, и он поспешил отвести глаза. Когда он снова решился взглянуть на Портуаза, то увидел разительную перемену, происшедшую с его лицом: глаза блестели сталью, губы были упрямо сомкнуты, а подбородок задран вверх. В одно мгновение проступила маска прирожденного убийцы, у которого никогда не возникает сомнений - истинная суть терценнского паука.

-Дорогой Рэмод! - сказал секретарь голосом, в котором не было и намека на немощь, - Я хочу поговорить с вами о наших делах наедине.

Не выразив никакого удивления, мастер Годар кивнул Элиоту, и тот поспешно, - слишком поспешно даже для такого случая, - покинул спальню. Он чувствовал, что происходит что-то страшное и столь же неотвратимое. Больше всего ему хотелось сейчас выбраться из этого склепа на солнечный свет, но не мог же он бросить мастера Годара наедине со страшным секретарем, якобы знавшимся с самим Дьяволом! Ему казалось, что если он станет стеречь тут, у самой двери, то беду еще можно будет отвести. И он начал старательно плевать через левое плечо, шепча отворотное заклятие, которому научил его Бредд. Бредду оно не помогло - его увезли в вагонетке вместе с породой, и широконосые аисты-марабу клевали его тело. Но ведь он тогда ничего уже не мог сказать.

Наверху показался старик-слуга, печально посмотрел на Элиота, и, ни слова не говоря, удалился. Элиот, на всякий случай, плюнул ему вслед. Голоса за дверью бубнили монотонно, минута бежала за минутой, и Элиоту уже начало казаться, что его тревоги напрасны. Как вдруг входная дверь дрогнула от удара, и тут же снаружи в нее заколотили пудовые кулаки.

-Именем Ангела, приказываю открыть! - загремел грубый голос, Открывайте, собаки, иначе я выломаю дверь!

Голоса в спальне разом смолкли. Старик-слуга, волоча плоскостопые ноги, подошел к двери и прошамкал беззубым ртом:

-Кто это там штучишша?

-Открывай, старый хрен! Клянусь всеми морскими ветрами, мое терпение сейчас лопнет! -проревел всё тот же голос.

-Хожаен не велел никого пушшкать! - ответил твердый старик, - Вы жнаете, кто мой хожаен?

-Ломай дверь, ребята!

После пятого удара дверь соскочила с петель, и в проходе обозначилась грузная фигура. Слуга негодующе заклекотал и растопырил руки, закрывая проход. Мелькнула голубая сталь - несчастный старик вскрикнув по-заячьи, осел на пол. Человек с окровавленной саблей в руке шагнул через труп и заревел во всё горло:

-Где ты, проклятый Портузяк?!

Тут глаза его остановились на Элиоте и низенькой дверце за его спиной.

-Брысь, малец! - сказал человек, и онемевший от удивления Элиот узнал в нем адмирала Сандро.

Адмирал прогрохотал по лестнице; отодвинув плечом Элиота, толкнул дверь огромной лапищей. За ним - сабли наголо, запакованные в блестящую сталь кирас, - гуськом следовали усатые гвардейцы. В спальне сразу стало тесно. Солдаты спинами загородили проход, но Элиоту с лестницы было видно всё, что творится внутри. Секретарь успел подняться с постели и теперь стоял в одной ночной рубашке, бледный, как сама смерть. Адмирал навис над ним, со свистом втягивая воздух и покачиваясь с пятки на носок. Рука его, сжимавшая эфес сабли, нервно дергалась, словно застоявшийся жеребец, который живет одним ожиданием, когда же хозяин даст ему волю. Сейчас рубанет! - ожгла Элиота шальная мысль. Но этого как раз и не случилось.

-Достаточно ты попил моей крови, упырь! - сказал адмирал Сандро звенящим от торжества голосом, и повернулся к гвардейцам, - Взять его, ребята!

Толкаясь и гремя железом, гвардейцы бросились вперед, но были остановлены властным голосом Портуаза, которому еще не отвыкли подчиняться:

-Прочь руки! Я пойду сам!

Элиот впечатался в мокрую стену обеими лопатками. Краем сознания понял, что это не стена - это спина его мокрая от пота. Только теперь ему стало по-настоящему жутко. Он вдруг страстно захотел стать совсем маленьким и незаметным. Он мог, конечно, убежать сейчас, но в спальне оставался мастер Годар, и эта мысль удерживала его на месте.

Босой Портуаз решительно прошел мимо. В эту минуту он, наверное, не чувствовал холода каменных плит и не видел ничего, кроме синего неба в дверном проеме. Пола его длинной, похожей на саван ночной рубашки, задела ногу Элиота. Следом шел порядком перепуганный гвардеец с саблей, направленной под левую лопатку секретаря. От него несло табаком и псарней. Гвардеец зло покосился на Элиота, и тот втянул голову в плечи.

-Архив опечатать! У дверей поставить стражу, и чтобы никакую сволочь не впускали до особого распоряжения! Пошевеливайтесь! - распоряжался внизу адмирал: словно гвозди забивал.

-А вам, сударь, следовало бы более тщательно выбирать себе пациентов! повернулся он к господину Годару, - От него же трупами смердит!

-Для лекаря нет имен и званий - есть только болезни! В этом мы сродни священникам, - раздался знакомый голос.

Адмирал фыркнул по-лошадиному:

-Нужен ему теперь лекарь, как селедке чепец! Пожалуй, священник подошел бы больше...

И затопал сапожищами к выходу. Следом шел мастер Годар.

-Пойдем, юноша, - позвал он, - Здесь нам больше нечего делать.

У порога Элиот на чем-то поскользнулся, а посмотрев вниз, замер в смятении. Рука у адмирала Сандро, действительно, была тяжелая, и не в добрый час на пути его встал несчастный старик. Сабля рассекла слугу до пояса: из ужасной раны клубком ползли перепутанные кишки, а в глубине влажно блестела синяя печень. Ступени были залиты кровью.

-Да, - сказал мастер Годар странным голосом, - По нему теперь анатомию можно изучать.

Элиот удивленно уставился на него. Но лекарь и не думал шутить: на его лице застыла такая вселенская отрешенность, что парню сделалось не по себе.

Всю обратную дорогу они не обмолвились ни единым словом. Мастер Годар был не в духе. Он шлепал прямо по лужам, совершенно не заботясь о чистоте своих башмаков, что было на него совсем не похоже. И даже когда проезжавшая мимо телега окатила его ноги грязной жижицей, он не обратил на это ровным счетом никакого внимания. Элиот, как обычно, держался за спиной лекаря, не отрывая глаз от его икр: молчаливый и неотступный, словно тень. Хандра мастера Годара перекинулась и на него тоже.

Орозия, открывшая дверь, долго ждала, когда же хозяин соизволит войти. Наконец, терпение ее лопнуло и она довольно грубо спросила:

-И сколько еще будет торчать на пороге ваша милость? А то я пойду, у меня тесто стоит!

Мастер Годар хмыкнул и посмотрел на свои башмаки:

-Орозия, будь добра, почисти их. Да, вот что: обедать мне подашь в кабинет.

И тут же ушел к себе.

-Что это с ним? - спросила экономка испуганно, но Элиот еще меньше, чем лекарь был склонен болтать.

Отвернувшись к окну, он молча жевал пресную картошку. Орозия же изнывала от любопытства: она юлой вилась вокруг парня, надеясь хоть что-то из него вытянуть. Знаменитой маркитантской сварливости как не бывало, а в голосе ее вдруг прорезались какие-то певучие нотки. Но все усилия пошли прахом: Элиот был непробиваем. Его не разговорила даже половинка жареного цыпленка, тайно предложенная по такому случаю. Тогда Орозия плюнула, обозвала его непроходимым тупицей и ушла на рынок. Элиот облегченно вздохнул: оказывается, присутствие экономки тяготило его. Но едва за ней закрылась дверь, как на поварне появился Аршан и стал жадно пить подкисленную уксусом воду. Он всё время нетерпеливо косился на дверь, и глаза его светились азартом, как у псов жандарма Луами, взявших след. Потом на улице закричали, и Аршан, с грохотом швырнув кружку в ведро, выбежал вон.

Орозия вернулась на удивление быстро и с пустой корзиной. Зато она принесла целый ворох свежих новостей.

-На рынке торговки говорят: Портузяка в тюрьму посадили, в Умбию! говорила она горячим шепотом и, как Аршан, поминутно оглядывалась на дверь, Заговорщик он: будто самого Ангела хотел извести, и на трон вместо него сесть! Но это же каким говном надо быть, чтобы до такого додуматься, бож-же мой!

Орозия замолчала, всем своим видом демонстрируя глубину своих чувств, но тут ее посетила новая мысль, и она в нетерпении хлопнула Элиота по руке:

-Слушай! А на площади было что - не рассказать! Люди как поняли что к чему: ну прямо взбесились! У Портузяка дом спалили, а следом за Детей Ангеловых взялись! И правильно, я считаю: одно другого стоит! В Новом Городе не продохнуть, всё в дыму! У меня платок черный стал, пока домой добежала! И провонялась вся, как истопник. Святая Мадлена: да ты сам посмотри!

Элиот кивнул: он уже давно видел в окне султан серого дыма, сносимый ленивым ветром в сторону моря. На улице вдруг взвился разбойничий свист, и разом закричали в несколько глоток:

-Лови его!.. лови!.. Уйдет, гад!..

Мимо дома, тяжело бухая кованными сапогами, пробежал человек в черном плаще; за ним гнались люди, одетые, как мастеровые. У хлебной лавки они настигли черного человека, повалили его на брусчатку и принялись ожесточенно топтать ногами. Орозия, вся так и подавшись вперед, жадно следила за этим зрелищем, потом выкрикнула, задыхаясь:

-Дайте, дайте ему, ребятки! Чтоб тебе провалиться, отродье!

Элиот встал и пошел к себе: Орозия даже не оглянулась. Его никто не беспокоил, и до самого вечера он провалялся в кровати, отвернувшись лицом к стене. Мысли брели по бесконечному кругу, как заморенные ослы, вращающие барабан дробилки. Не о погромах в городе и не о падении Ока думал он. Лицо мастера Годара плыло перед его глазами: вот он, склонился, смотрит... смотрит на зарубленного старика. Отчего он побледнел - кишков, что ли, не видал? Какая-нибудь купчиха, может, и хлопнулась бы в обморок... Да только мастер Годар такого насмотрелся, что другому и не снилось! Как это он ловко ногу оттяпал тому хацелийскому приказчику! Вот это действительно было жутко: хацелиец визжит, кровь ручьем, а он знай себе, пилит и пилит... А у самого зубы оскалены! И ничего - вечером к господину Дрюйссару ушел в шахматы играть; веселый. Что ему старик-слуга? А может... Портуаз, как будто, обмолвился, что они учились вместе. Неужели, всё из-за секретаря? Да кто он ему такой, в конце концов? Не кум, не брат - так, пациент, каких еще воз с тележкой! Приятного, конечно, мало, когда у тебя на глазах знакомого человека хватают. Нет, не то... У лекаря ведь не лицо - маска была! Ни горя, ни сострадания, вообще ничего живого! Словно сама смерть пометила его своей печатью. Да, именно так! Элиот уже видел такую маску: у Бредда ... когда до того дошло, что теперь всё конец!

Элиот ворочался с боку на бок. Хотел заснуть, но ничего у него не вышло. Наоборот: хуже стало. Ломили суставы, боль злой цевкой проскакивала к виску,а под черепом ворочалась, варилась дурман-каша из слов, образов, звуков.

Когда стемнело, в дверь осторожно постучали. Элиот сполз с кровати и зажег свечу.

-Заходите! - сказал он сиплым от долгого молчания голосом.

В комнату вошел мастер Годар и без приглашения уселся на табурет.

-Странно, - произнес он, глядя куда-то в сторону, - Бывшему каторжанину и будущему лекарю как-то не с руки пугаться крови.

Глаза Элиота поплзли на лоб: впервые мастер Годар не смог угадать его тайных помыслов! Может, оттого, что сам он думал сейчас совсем о другом?

Элиот неохотно произнес:

-Я... не...

-Что?

-Не испугался! - закончил он, - Мне самому показалось, что вы... тоже...

Лекарь утвердительно кивнул головой. Слова Элиота упали в него, как камни в озеро. И пошли ко дну: в тину.

-Я уезжаю из Терцении! - сказал он неожиданно, - Так сложились обстоятельства. Дом вверяю заботам Орозии.

Вот оно! Вот о чем он думал всё время!

Догадка полыхнула в Элиоте, подобно молнии в ночи. И тут же молния поблекла, съежилась, заслоненная простой мыслью, от которой ноги сделались ватными, а сама комната дрогнула и поплыла куда-то вбок. Для него не находилось места рядом с мастером Годаром. Его бросали, словно пса, который по какой-то причине превратился в обузу. И вдруг такая тоска обрушилась на Элиота, что ему захотелось лечь на пол и заскулить - как тому псу, потерявшему хозяина.

-А... а я? - выдавил он.

-Об этом я и хотел поговорить с тобой, юноша, - поспешно сказал лекарь, - Было бы нечестно с моей стороны... Я не знаю, что со мной станется завтра; имею ли я право брать на себя ответственность за другого, когда не в силах отвечать даже за себя... Находиться со мной рядом опасно. В нынешнем моем положении...

-Вы оставляете меня? - перебил Элиот.

-Нет, не так! Не оставляю! В общем, решай сам! Или со мной, или...

Элиот молчал, но его колотила крупная дрожь. Облегчение мешалось в нем со злостью на мастера Годара. Он не имел права говорить так! Даже думать! Ответственности побоялся! Да, правы те, кто считает, что философы хуже чумы и мытарей...

-Успокойся, - мягко произнес лекарь, - Успокойся.

Его рука легла Элиоту на плечо. Тот хотел сбросить эту руку, но в последний момент остановился.

Пульс.

"Пульс есть зеркало сердечной мышцы! - вспомнились слова мастера Годара, - Нитевидное биение укажет опытному лекарю на порок сердца; когда же встечаем пульс сухой и быстрый - смело говорим о нервном возбуждении пациента или об избытке горячей крови в членах.". У мастера Годара был рваный, суматошный пульс: словно щегол трепыхался в сетях птицелова. А ведь он и сам едва сдерживается, - понял Элиот. Ну и дела!

-Я вас не оставлю! - заявил он.

-Погоди, я еще не закончил! Какое бы ни принял ты решение, - говорил мастер Годар, подолгу замолкая в самых неожиданных местах, - тебе следует знать правду... Это просто необходимо. Придется рассказывать с начала... да, так лучше. Я всегда был и остаюсь противником всяческих тайн и недомолвок. Портуаз... Одним словом, я знаком с ним со студенческой скамьи. Был он такой тихий... кто бы мог подумать, что под заячьей личиной сокрыта волчья суть? Да, сейчас я понимаю. Он не блистал способностями, но уже тогда был упорен... очень упорен. Полуголодный... сидел в сырой келье и зубрил статуты до умопомрачения. Мы жалели его, подкармливали, кто чем мог. Я не сказал, что он круглый сирота? У Портуаза никого не было: он существовал только на скудную стипендию призера, которую выдавали преуспевающим ученикам. Меня с ним ничто не связывало... да он вообще ни с кем не водился. После Университета я пошел по стезе врачевания, а Портуаз... Что ж, Портуаз стал тем, кем мечтал стать, и не мне судить его. Лет пять назад я с ним встретился снова, - тут лекарь надолго замолчал и провел рукой по лбу, будто стирая что-то, - Лучше бы этой встречи не было... Так вот: ему подсыпали в суп мышьяка, и он должен был умереть. Смерть от яда неизбежный удел властолюбцев. Я имел несчастье вытащить его с того света; собственно, иначе я и не мог поступить. Он благодарил меня... предлагал стать лейб-медиком. Как будто болезни - это исключительная привилегия Двора. Разумеется, я отказался. Но те, кто злоумышлял против Портуаза - они не простили мне... Сам того не зная, я нажил врагов. А пять дней назад Ангел умер...

-То есть как умер? - довольно бесцеремнонно перебил Элиот, - Ангел бессмертный!

Впервые за весь день на лице мастера Годара промелькнуло некое подобие улыбки:

-Бессмертный! Еще одна ложь! Сказочка для таких простаков, как ты. Ангел - обычный человек с сердцем, кишечником и красной кровью, текущей в жилах. Смертен, как и все мы... Как ты полагаешь, отчего он прячет лицо под фарфоровой маской? Оттого ли, что подданным не выдержать его взгляда? Нет. Просто под маской скрывается лицо старика: морщинистое и отекшее от плотских излишеств... Впрочем, не это важно. А важно то, что вчера на Государственном Совете был избран новый Ангел - тайный ненавистник Портуаза...

Элиот подавленно молчал. Он никак не мог переварить эту новость про Ангела. Извечный Ангел был одним из тех столпов, как солнце и земля, на которых держался мир. И вот Элиот узнает, что Ангел смертен! Невозможно! Но весь этот кошмарный день подтверждал правоту слов лекаря. Это было до того дико, что не могло оказаться ложью.

Как обваливается мост, у которого половодье снесло опоры - так и прежнее мироздание Элиота рушилось под натиском открывшихся вдруг жестоких истин. Он не хотел их - они сами нашли его! Но мастер Годар снова начал говрить, и Элиот тут же забыл об Ангеле. Приоткрыв от усердия рот, он слушал своего собеседника, не понимая, что в душе его совершается переворот.

-Да, все события минувшего дня так или иначе связаны со смертью прежнего Ангела. Простолюдины могут воображать, что они восстали против Ока, но в действительности, их направляет опытная рука... Портуаз же, как всякий временщик, оказался не таким уж всесильным, - продолжал лекарь, всё более оживляясь, - Его влияние проистекало из того, что он внушил Ангелу, будто нет человека в Империи, полезней его. И вот итог: едва Ангел умер, Портуаза арестовали и скоро казнят, если уже не казнили.

-Вот почему он плакал... - прошептал Элиот.

-А? Да, именно поэтому. Портуаз обречен, однако ж солнце всё еще встает, и звезды не помышляют падать с небес, как говорят на востоке. Нам следует позаботиться о своей судьбе, юноша. У молодого Ангела большие планы; к несчастью, он полагает, что главной помехой на пути к завоеванию круга земного стоят внутренние враги. Первым в табеле числится Око, но не только. В разговоре Портуаз открыл мне, что и я тоже угодил в этот табель, как приспешник и пособник. За обвинением дело не станет: в канцелярии Ангела много мастаков, которые изрядно набили руку в своем ремеле. Я даже догадываюсь, что там будет: что-то, связанное с составлением отравительных зелий с преступным умыслом. Лекарей испокон веков обвиняли в отравительствах.

-Но ведь вы ни в чем не виноваты! - сказал Элиот, подняв глаза на мастера Годара.

Мастер Годар усмехнулся.

-Тебе ли, каторжанину, толковать о справедливости? - спросил он.

Элиота вздрогнул, и горячий свечной воск жемчужным ручейком протек на его пальцы.

-Весь день ждал я ареста. Знаешь, это страшная пытка: сидеть и ждать ареста, - негромко говорил мастер Годар, - Но им было не до меня. Молодой Ангел люто ненавидит Око: весь минувший день он был занят тем, что вылавливал по подвалам и чердакам своих собственных детей. Кровавой истории ордена Ока, похоже, приходит конец. Но Ангел упорен, и то, что не успел сделать сегодня, обязательно довершит завтра. Ангел подарил мне время, и я собираюсь этим воспользоваться! Вот и всё, что хотел я сказать. Впрочем...

-Учитель, я еду с вами! - выпалил Элиот, у которого не хватило терпения выслушать лекаря до конца.

Слово было произнесено. Впервые он назвал мастера Годара учителем. Они одновременно поняли это, и взгляды их пересеклись. Краткий миг длилось молчание, но за этот миг произошло многое. Тонкая нить протянулась от одного к другому: нить, которая была прочнее якорных цепей.

Мастер Годар встал с табурета:

-В таком случае, нечего медлить! Я уже послал Аршана за каретой к господину Дрюйссару; через полчаса она будет здесь! Беспорядки в городе нам на руку: сторожа разбежались и пока перекрестки, мосты и ворота оставлены без присмотра. Собери всё необходимое и спускайся вниз.

Он ушел. Элиот проводил его долгим взглядом, и принялся за дело. С неопределенностью было покончено. С отчаянием, с проклятым прошлым тоже было покончено. Теперь всё будет хорошо. Они уедут далеко. Туда, где Ангел бессилен.

И он станет лекарем.

Собственно, собирать было нечего: вторая смена белья, отрез холста на портянки, да всякая мелочь, вроде ниток, иголок, костяного гребня. Всё это поместилось в обычной суме из желтой ослиной кожи. На плечи Элиот набросил дорожный плащ, на голову водрузил широкополую шляпу, закрывающую также и шею такие шляпы обычно носят мореходы. К поясу он прицепил грабенский охотничий нож: лезвие щучкой, голубая сталь, хищная - лесенкой, - бороздка кровостока, и рукоять, выточенная из моржовой кости. Этот нож он снял с мертвого Варрабеля, и с тех пор никогда не расставался с ним. Кроме того, у него были деньги - пять коронеров. Элиот высыпал серебро на ладонь, а мошну забросил за кровать. В таких делах мошна не годится. Обычно бродяги самое ценное прячут во рту - в случае чего это всегда можно проглотить. Но он не хомяк, и не мог засунуть за щеку все пять увесистых кругляшей. В конце концов, подметки - тоже хорошее место. Хотя, если нарвешься на опытного человека... Элиот стащил левый сапог и лезвием ножа осторожно поддел каблук, стараясь не сорвать его с гвоздей. В образовавшуюся щель затолкал одну монету, потом еще две. Так, с этим покончено. Управившись и с правым сапогом, Элиот натянул их на ноги и несколько раз притопнул, загоняя гвозди на свои места. Теперь всё.

Он окинул взглядом комнату, словно впервые увидел ее, и ему стало грустно. В этом доме Элиот прожил больше года, и только сейчас понял, как он привязался к нему. Вернется ли он сюда когда-нибудь? Доведется ли снова смотреть в это окно, сидеть на этой постели, слушать песни котов на крыше? Кто знает. Но уже просыпалось в нем давно забытое чувство, придавленное спокойной жизнью и ежедневными занятиями по медицине: тот самай зуд в пятках, что знаком одним только бродягам. Никуда оно не делось, это чувство: дремало себе потихоньку, свернувшись кольцом, словно сытая змея, и терпеливо ждало своего часа. И вот, час пробил. Теперь главное было - не оглядываться.

Внизу было тихо и темно. Дымчатые тени залегли в углах, и только Йоб всё так же страдальчески скалил зубы с ковра. Навязчивый скрип половиц, сопровождавший каждый шаг, казался кощунством - Элиот остановился, озираясь. Ему чудилось, что он - один-одинешенек в целом мире, и гостинная вместе с ним мчится куда-то среди звезд. Неужели есть что-то еще, помимо этой обволакивающей тишины? Неужели за стенами этого дома кипит иная жизнь? Но вот, боковая дверь приоткрылась, и острый как клинок, луч, прихотливо изломившись, лег на пол и стену. И тут же гостинная остановилась. Она уже никуда не летела, она прочно стояла, врастая в землю каменным своим фундаментом, и потому, наверное, скрип половиц не вызывал уже такого раздражения у Элиота.

Это была Орозия. Ее тяжелая фигура купалась и дрожала в мерцающем пламени свечи, которую экономка несла в руке. Орозия медленно подошла к молчащему Элиоту и заглянула ему в глаза - снизу вверх .

-Вот как оно вышло... - прошептала она и провела по его лицу ладонью, Ты, сынок, береги хозяина, он ведь такой - как ребенок. В дороге-то знаешь, разные люди встречаются. Кошель срежут - и поминай, как звали. А то еще и хуже что сделают, уж я-то знаю...

-Да... Орозия, - пробормотал Элиот, - Конечно, мы будем осторожны.

Он не привык ко всяким там нежностям, и сейчас злился на себя за то, что в глазах у него вдруг заломило, а в горле образовался тугой комок.

-Я вам тут на дорогу собрала, в корзине стоит, на поварне! - закудахтала Орозия, словно тоже стыдясь своей слабости, - Гляди же у меня: спаржа только для мастера Годара, он без нее не может. А вам с Аршаном я копченых цыплят и колбас положила. Там и пиво есть...

-Дорогая Орозия! - раздался вдруг голос с лестницы, - Право, ты напрасно так беспокоишься. Мы будем кормиться в придорожных трактирах, их довольно много на Северном тракте. А лишний груз нам ни к чему.

Лекарь стоял на лестнице вместе с господином Дрюйссаром - потомственным дворянином, и своим близким другом.

-Что вы понимаете в путешествиях! - немедленно вспыхнула Орозия, - И вы осмелились учить меня: меня, когда я полжизни протряслась в телеге!

Мастер Годар отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и повернулся к господину Дрюйссару:

-Вот купчая с моей подписью, дорогой Эскаль. Свою подпись поставите потом, и не забудьте заверить документ у нотариуса. Денег у вас я, сами понимаете, не беру.

-Вы говорите это так, - улыбаясь, заметил Дрюйссар, - будто у меня на руках охранная грамота самого Ангела. Конфискации могут коснуться и меня, не забывайте этого. Тем не менее, я сделаю всё, чтобы дом ваш пребывал в полной сохранности, слово дворянина.

-Тогда с этим покончено! - нетерпеливо воскликнул лекарь, - Лошади готовы?

-Разумеется, дорогой Рэмод, - сказал Дрюйссар и крикнул, повернувшись к парадной двери, - Эй, Мано! Жеран! Немедленно сюда, негодяи!.. Принесите вещи, они сложены наверху! - велел он двум дюжим парням, прибежавшим на зов хозяина.

Слуги, сломя голову, бросились наверх: господин Дрюйссар не привык повторять дважды. Через минуту они уже спускались по лестнице, обвешанные чемоданами и саквояжами, а Элиот невольно подумал, что весь багаж мастера Годара почти целиком состоит из книг и разных инструментов. Он пропустил слуг Дрюйссара вперед, и сам пошел следом. У дома стояла четверка меринов, запряженных цугом в невзрачную карету, обшитую китовой кожей. На козлах, пламенея свежей царапиной на лбу, сидел мрачный Аршан. Слуги споро забрасывали багаж на крышу. Тихо разговаривая, появились учитель и Дрюйссар, следом шла Орозия со своей свечой в руке.

-Мои ребята проводят вас до Ашгеррских ворот, дорогой Рэмод, - любезно улыбаясь, сказал Дрюйссар. - Не спорьте: на улицах небезопасно.

Мастер Годар печально вздохнул:

-Если бы вы знали, дорогой Эскаль, как мне тяжело расставаться с вами и с моей библиотекой. К тому же я начал очень важную для меня работу, и вот теперь приходится всё бросать!

-Кое-кто вашему отъезду будет только рад, - заметил Дрюйссар.

-Кто же?

-Некий лейб-медик Берр, - ответил Дрюйссар, и оба они расхохотались.

-Вы умеете развеселить, даже если кошки на душе скребут! - вздрагивая от приступов смеха, произнес лекарь.

-Да, это я могу.

В разговоре образовалась пауза. Мастер Годар всё время порывался сказать что-то, но в последнее мгновение одергивал себя. Дрюйссара, как будто, совершенно не трогала минута расставания: равнодушный ко всему окружающему, он созерцал свои ногти, словно нашел там что-то чрезвычайно занятное. Но именно он и нарушил затянувшееся молчание:

-Вас что-то гнетет?

-Да, гнетет! - тряхнул головой мастер Годар, - Вы действительно полагаете, что вам ничто не угрожает? Может, лучше уедете со мной?

-Открою вам одну тайну, любезный Рэмод. В известных кругах я имею могущественного покровителя, который готов уделить всё свое влияние в мою защиту.

-Вы не знаете людей, друг мой! - помрачнев, сказал лекарь, - Они всегда предают в самую неожиданную минуту. Судя по всему, ваш покровитель - женщина, а это самые ненадежные покровители на свете.

-И всё же, я надеюсь на него, - мягко возразил дворянин.

Тем временем, слуги заканчивали увязывать багаж. Элиот в последний раз дернул за ремень, проверяя его крепость, поправил на плече суму и полез на козлы - к Аршану. Тот хмуро посмотрел на него, потеснился, освобождая место. Мано и Жеран вспрыгнули на запятки.

-Прощайте, мой друг! - сказал тепло мастер Годар, забираясь в карету, Мне никогда не забыть наших бесед.

-Я говорю: до встречи, - поклонился Дрюйссар, сняв шляпу.

Орозия поспешно выступила вперед, и очертила в воздухе большую спираль охраняющий знак.

-Да благословит вас святая Мадлена! - добавила она.

Когда карета уже тронулась, из окошка показалась голова лекаря. Он помахал рукой и крикнул:

-Мы скоро вернемся! А вам, Орозия, я не советовал бы употреблять на завтрак столько цыплят!

Элиот приподнялся на козлах и оглянулся назад. Они так и стояли рядом: толстая женщина с бессильно опущенными руками, и молодой дворянин всё с той же загадочной улыбкой на губах. Элиот резко выдохнул, давя нахлынувшую тоску, и упал на сиденье.

За первым же поворотом они наткнулись на разбитую будку сторожа. Она валялась на боку, изрубленная топорами, а рогатка была вывернута из упоров. Такие же будки, покинутые сторожами, попадались на их пути постоянно, пока они не оказались за городскими стенами. Пару раз они проезжали мимо пожарищ, где среди потрескивающих углей бродили унылые фигуры. Своры псов, покинув городские кладбища - места своего обычного пребывания, - заполнили улицы. Они то и дело пробегали перед мордами у лошадей, пугая их, и всякий раз у Элиота сжималось сердце - это была плохая примета. Потом дорогу карете заступил отряд аррских арбалетчиков с факелами в руках. Двое солдат в хвосте колонны волокли спиной вперед какого-то человека в матросской одежде. Когда отряд миновал их, Аршан сердито дернул за вожжи и карета снова покатилась вперед.

Огромный город не спал, окоченевший от ужаса. Его стройные улицы и площади наполнились мышиной возней, таинственными шорохами и скрипами. В окнах не было видно ни огонька - добропорядочные жители опасались зажигать свечи, чтобы не привлечь ненароком чужое внимание. Но за каждой запертой дверью притаились люди - шепотом переругивались между собой, молились, лихорадочно рассовывали по углам всё, что представляло хоть малейшую ценность. В щелях рассохшихся ставен блестели любопытные глаза. Страх и тревога носились в воздухе - это чувствовалось почти физически. Элиот не раз ловил спиной направленные в нее настороженные взгляды. А ведь они - все эти медники и булочники, - всего лишь несколько часов назад драли на площадях глотки, вспомнив вдруг, что являются гражданами Терцении и наследниками дедовских вольностей. И вот теперь они предпочитали отсиживаться за стенами своих домов.

"И падешь ты, человек, и будешь попираем ногами себе подобных, и скажут о тебе: страх в его глазах.". Кому принадлежали эти слова? Учителю? Нет. Он всего лишь повторил их, а написал - давным-давно, - Солив.

Настоящие хозяева города в этот темный час деловито сновали по улицам и переулкам: ломали топорами двери, тащили завернутое в ковры барахло, орали хриплыми голосами песни, или пьяные, валялись на снегу - рядом с людьми, ими же и зарезанными. Осторвки этой сумбурной жизни блуждали по городу, как шаровые молнии в грозовой туче, иногда взрываясь яростными воплями и звоном железа, иногда рассасываясь в безобидные болотца. И совсем уж дико было видеть сверкающий огнями кабак и веселую компанию возле него, отплясывающую под музыку вокруг костра. Присмотревшись, Элиот увидел, что в костер грудой были свалены картины и роскошная мебель красного дерева.

У Портового спуска случилось то, чего с тревогой ждал каждый из путешественников: на них напали мародеры. С разных сторон к карете кинулись люди, и грубый голос рявкнул:

-Именем Ангела, остановитесь!

Кто-то схватил лошадь под уздцы, кто-то, захохотав, прыгнул на ступеньку. Того, что происходило сзади, Элиот видеть не мог - с него было достаточно событий, что творились впереди. Аршан приподнялся, и дико гикнув, хлестнул плетью человека, державшего лошадь. Тот грязно заругался и сел на камни мостовой, ухватившись за лицо. Второй удар Аршан обрушил на спину правого мерина. Элиот сжал влажными пальцами костяную рукоять ножа, но воспользоваться им не пришлось. В какой-то момент он увидел ревущую что-то бородатую морду, и изо всех сил ткнул в нее сапогом. Еще двое, завывая, покатились по мостовой, и ошалевшие от боли лошади вынесли карету на свободное пространство. Их бегство сопровождалось криками и несколькими камнями, брошенными вслед. Этим дело и закончилось.

-Думал - всё!

Элиот удивленно повернулся на голос. Говорил Аршан - на лбу его проступили капельки пота, а по лицу блуждала нервная улыбка.

-Как он, понимаешь, нырнул под пегого, так у меня аж в животе всё перевернулось! - признался Аршан и коротко хохотнул.

На этом его словоохотливости пришел конец. Элиоту оставалось только дивиться тому, что делает опасность с людьми. Но разве не довелось ему видеть в этот сумасшедший день, как железные вроде бы люди плачут, словно дети, а грубые становятся вдруг нежными и сентиментальными?

Через пять минут они выехали к воротам. Обе створки были распахнуты настежь, а мост опущен. Здесь мастер Годар отпустил бравых парней Дрюйссара, дав им в награду по коронеру.

Перед ними потянулась бесконечная лента дороги.

IV

Две недели минуло со дня бегства из Терцении. Две недели тянулась вдоль обочин унылая чересполосица, кое-где скрашенная чахлыми рощицами с напрочь вырубленным подлеском. Мелькали грязные деревеньки, до тошноты похожие друг на друга, попадались иногда придорожные алтари святого Илли, вырастали из-за горизонта кладбищенские курганы. Правда, в последнее время местность постепенно менялась: сады почти исчезли, лес стал гуще и выше, а пашня, хотя и врезалась в него обширными проплешинами, но более не кромсала в клочья. Народ тоже был уже не тот: рослые крестьяне с волнистыми волосами смотрели нахально и даже с некоторым вызовом, ничем не напоминая похожих на грачей мужичков из окрестностей Терцении, измордованных налогами.

Элиот за эти дни совершенно преобразился. В нем обнаружилась необычайная предприимчивость, которую нелегкая жизнь беспризорника ковала долгими годами. С большой ловкостью он торговался с трактирщиками, следил, чтобы лошадям не подсыпали в овес соломенной сечки, а вместо жареной баранины не подсунули псину. В конце концов, ему удалось убедить лекаря перейти на мясную пищу: то, что в городе расценивалось как чудачество, в дороге могло свести в могилу. Мастер Годар лучше Элиота знал об этом, и был вынужден уступить. В отличие от своего ученика, он сильно страдал: Элиот с удивлением обнаружил, что лекарь ни разу в жизни не удалялся от Терцении дальше, чем на сотню километров. Права была Орозия! В первый же день мастер Годар свалил на ученика все хозяйственные заботы, и с молчаливой признательностью принимал его услуги. Элиот из кожи вон лез, но, разумеется, оградить учителя от приставаний клопов, от грязи и сырости он не мог. В конце концов, мастер Годар свыкся и с клопами, и с мясной диетой но только не с грязью. Брезгливая гримасса не сходила с его лица. Каждое утро он не упускал возможности обмыться хотя бы и в холодной воде, но все усилия шли прахом - по вечерам лекарь ничем не отличался от Аршана, который и до этого излишней чистоплотностью не страдал. Весенняя распутица уверенно вступала в свои права: дороги превратились в сплошные болота. Правда, северный тракт считался оживленным, и здесь попадались большие участки гати, но всё равно по нескольку раз на день карета по ступицы увязала в грязи. Тогда всем без исключения приходилось выбираться наружу и помогать лошадям вытягивать карету. Сама эта невозможность содержать тело в чистоте выматывала мастера Годара ничуть не меньше, чем дорожные тяготы. Он сделался молчалив и изрядно похудел за последнее время - одежда болталась на нем, как на скелете.

-Поскорее бы... - то и дело бормотал он, уставясь в слюдяное оконце мертвыми глазами, и в такие минуты Элиоту становилось больно за него.

Единственным человеком, о котором можно сказать, что он совершенно не изменился, был Аршан. Этому, похоже, вообще было наплевать: куда они едут, и зачем.

К исходу пятнадцатого дня усталые путники въезжали во двор очередного трактира. Над воротами была приколочена вывеска, иззвещавшая всякого, что за умеренную плату его ждет здесь теплая постель и сытный ужин. Трактир назывался "На пути". Хозяин, наверное, был человеком зажиточным, и в средствах не скупился: при трактире имелись и баня, и кузня, и даже маленькая церквушка. Весь двор загромождали два десятка повозок, зашпиленных парусиной - по всей видимости, это был купеческий обоз. Захлебывалась лаем дворовая шавка, с конька скалился бычий череп, оберегающий от нечистых, по расквашенной грязи, подобрав замызганный сарафан, пробиралась в кладовую девчонка. Один из осколков суетливой придорожной жизни; сколько их было и прошло мимо, стершись из памяти без следа.

Аршан слез с козел и принялся неторопливо распрягать меринов. Элиот и мастер Годар, скользя в грязи, пошли в трактир.

Внутри было черно от людей: бородатые купцы, охрана, приказчики. Под потолком плавал многослойный, как пирог из пенок, табачный дым. Элиот невольно задержал взгляд на почтовом курьере, у которого на плаще была вышита собачья голова с высунутым языком. Собака долженствовала обозначать неутомимость, но в народе ее прозвали сучкой, а имперскую почту, соответственно - сучьим домом. Сучий служитель со смазанным от переутомления лицом, сидел в углу: набитая почтой сума валялась в его ногах. В этой суме между любовным письмом и бухгалтерской табелью вполне мог лежать и хрустящий пакет с приметами лекаря и заявленной за него наградой. Впрочем, то была скорее мнимая, чем реальная угроха, и Элиот отвернулся от курьера.

Безусловно, центральной фигурой в этих пределах был трактирщик - грузный мужчина лет сорока. Он стоял, упираясь костяшками пальцев в потемневшее дерево стойки и совиными глазами обозревал свои владения. Опытный возница может определить настроение лошади по дрожанию натянутой вожжи - так и трактирщик, намотав на волосатую руку свою концы невидимой паутины, сторожил каждое движение постояльцев. Небрежный взмах - и служка спешил с кувшином пива к недовольному солдату, или растрепанная шлюха присаживалась к скучающему купцу на колени. Трактирщик твердо знал свое дело. Такой никогда не снизойдет до простого надувательства, но и собственной выгоды тоже не упустит. Элиот сразу понял, что этот человек находится на своем месте. Он подставил стул молчащему, как всегда, учителю, а сам отправился к стойке.

Трактирщик смерил его ленивым взглядом.

-Будет ли у тебя комната для двух усталых путников? - спросил Элиот и показал два пальца для пущей убедительности.

-Ты сам видишь, уважаемый, сколько до нас насыпалось сегодня. Все комнаты сданы, - ответил трактирщик равнодушно. И тут же гаркнул на служку, Айси, сын несчастных родителей! Спалишь мене поросенка - таки я тебя самого на вертел посажу; под соусом с хреном пойдешь!

Служка стрелой метнулся к камину, где на вертеле жарился поросенок, уже покрывавшийся коричневой коркой и лоснящийся от выступившего на боках жира. Элиот проводил парнишку глазами, а затем снова повернулся к хозяину:

-Но ведь купцы могут и потесниться.

-Ты это мене говоришь, уважаемый? Ты это им говори, когда желание такое! Может, они уступят, войдя в твою беду.

-Так не годится, - покачал головой Элиот, - Ты хозяин, тебе и разговаривать. Я же плачу коронер за комнату.

-Хе! Каждый из этих людей заплатил по два коронера, и еще "спасибо" с души ссыпал!

По акценту и манере держаться Элиот догадался, что случай свел его с уроженцем Эйры, портового города на южном побережье Внутреннего моря. Про Эйру говорили, что на каждого жителя там приходится по два трактира и три лавки. Беспокойный южный город рассыпал свои семена по всему земному кругу, и вот одно такое семя пустило корни в далекой северной земле. Прижимистость эйритов вошла в поговорку - трактирщик, скорее всего, просто набивал цену.

-Не смеши меня, уважаемый! - сказал Элиот строго, - Я не хуже тебя считаю деньги.

-Что же ты имеешь предложить? - трактирщик соизволил, наконец, посмотреть на него.

-Полтора коронера. Это самое большее, что стоит твоя ночлежка.

-Цена угловой комнаты, без камина! - сказал трактирщик, что-то быстро прикинув в уме. Тут он не удержался и мазнул взглядом по согнутой фигуре лекаря. Этот взгляд его выдал с головой: по тому, как Элиот разговаривал с ним, трактирщик решил, что мастер Годар - важный человек, и с ним связываться не стоит. Надо было утвердить его в этом мнении, и Элиот немедленно выразил свое возмущение:

-Ты что же, желаешь, чтобы мой хозяин замерз до смерти в твоей конуре, злодей?!

Вместо ответа трактирщик протянул волосатую руку вверх и снял с перекладины палку чесночной колбасы. Подбежала служанка и он небрежно швырнул колбасу на подставленный поднос.

-Сыпь к тому столу, что у окна, - велел он служанке, и лишь тогда повернулся к Элиоту, - Два коронера за лошадям сено, за комнату и обогрев. К ужину плата отдельно, или мы делаем конец нашей беседе. И не рви мене сердце этими чудными глазами! Господь рек - что? Он рек: каждый имеет себе интерес, и на том мир стоит...

Элиот неохотно согласился. Учителю он заказал вина, тушеных со сметаной рябчиков и салат из черемши, а себе и Аршану - жареную свинину и пиво. Потом он вспомнил о бане, и ловкий трактирщик выманил у него еще полкоронера.

Лекарь ел жадно и сосредоточенно, под скулами, обтянутыми тонкой кожей, катались желваки.

--У меня новость для вас, - сказал Элиот, - В этом заведении есть баня, и вы сможете, наконец, помыться.

-Это хорошо, - кивнул мастер Годар.

-Надо бы остановиться здесь на день, - осторожно продолжал Элиот, Мерины наши совсем из сил выбились. Да и вам не мешало бы отдохнуть.

-Что? - нахмурился мастер Годар, - Что это ты выдумал? Я не собираюсь задерживаться ни на минуту! Если надо, мы можем купить новых лошадей.

Элиот промолчал и принялся за свою свинину. Куда они едут? - в который раз с тревогой подумал он. Не на край же земли, где ничего нет, кроме вечной ночи! Учитель по этому поводу хранил молчание, а Элиот не осмеливался его спросить. Бродячий монах, встреченный пару дней назад, говорил о морском проливе, за которым лежит страна Канд. Эти заморские земли уже не подчинялись Империи. Их населяли кандцы - высокорослые волосатые люди, у которых вообще не было единого правителя, зато имелась чертова уйма князей с разбойничьими повадками. Неужели их путь лежит туда? Если так, то плохо дело. Кандцы, говорят, не любят чужаков, и уважают в других только силу.

Мысли его были прерваны спором, который разгорался за соседним столом. Скандалили два наемника.

-А я говорю тебе, что своими глазами видел, как его подрезали! Стилет под ребра - и все дела! - кричал один из них, противный, как хорек.

-Т-ты это брось, т-ты тогда... ты тогда со мной был, в-в карауле-карауле, а Орби в-в увольнительной, в-в кабаке с девками... - мотал нечесаной головой детина с неприличной татуировкой на обнаженном плече. У этого наемника обветренное пунцовое лицо было словно вырублено из дуба, а вдоль лба легла полоса бледной кожи - след, оставленный шишаком.

-Все!.. все слышали? Он сказал, что я вру! - завизжал хорек и вскочил, с грохотом опрокидывая лавку.

Детина навалился на стол всем телом и погрозил хорьку пальцем:

-Э-э, нет, шел-льма, т-ты меня не обставишь-обставишь... мы были в-в карауле... потом мы пошли отлить, потом пришел капитан, и грит...

-Да срал я на тебя! Ты, пес паршивый, коростой зарос!

Детина, ведший себя перед этим довольно миролюбиво, засопел, как кузнечный мех и потянулся огромной лапищей к хорьку - сгрести и раздавить. Но ему помешали: между спорщиками тут же просунулось несколько рук.

-Видели? Все видели? Он кожу на мне порвал! - бесновался хорек и отворачивал истертую подкладку куртки.

-По уставу за оскорбление положен поединок до смерти, - сказал чей-то сочный баритон, - Это в том случае, если дело не решилось миром. Ты, Итли, готов принести свои извинения? Ты первый затеял эту свару.

-Он сиволап, мужик из Тотена, посмел назвать меня вруном! Любой знает, что я никогда не вру! И от своих слов не отказываюсь!

-Ты, Капу, готов принести свои извинения? - спросил всё тот же баритон.

-Нет! Я из тебя, сморчок, печень-печень вытащу, а потом сожру! Вот так! - мрачно пообещал окончательно протрезвевший Капу и показал, как он это будет делать.

-Тогда - поединок. Идемте на двор.

Наемники, возбужденно галдя, гурьбой двинулись на двор. Элиот, разумеется, тоже хотел пойти посмотреть, но тут же был остановлен холодным блеском глаз учителя.

Входная дверь отворилась и впустила внутрь нового посетителя, облаченного во всё черное. Элиот потом сколько ни бился - так и не смог воскресить в памяти, как выглядел незнакомец. Стар, или молод? высокий, или коротышка? во что одет? Он совершенно не помнил его лица. Память сохранила одну-единственную деталь: вот рука человека обнимает серебряный кубок, и на руке этой недостает мизинца. Но что за рука - правая, или левая? Этого Элиот тоже не помнил.

Человек не спеша осмотрел помещение и кивнул какой-то своей мысли. Затем он поймал за талию пробегавшую мимо служаночку и спросил ее о чем-то. Разрумянившаяся служанка ответила, блеснув зубами, и человек прошел к стойке. Элиот потерял к нему всякий интерес и вернулся к своему ужину. Когда он уже и думать забыл о посетителе, на стол упала тень, и тихий голос за его спиной произнес:

-Не будут ли столь любезны господа принять меня в их маленький круг? Я никого не стесню.

Элиот вопросительно посмотрел на учителя: тот нехотя кивнул, и снова принялся клевать свою черемшу. Незнакомец присел за стол, закинул ногу за ногу и пригубил из кубка рубиновое вино. Тут-то Элиот и увидел, что на его руке нет пальца.

-Проклятая грязь! - пожаловался беспалый в пространство, - Она из меня душу вынимает!

Мастер Годар поднял глаза, и в них зажегся интерес.

-Распутица, - объяснил он коротко.

-Ни в коем случае! - категорично заявил незнакомец, - Вы, любезный, даже не знаете, что такое настоящая распутица! Это когда вовсе проехать невозможно. Я же другое имел ввиду: посмотрите на этих людей, и вы поймете меня!

Элиот посмотрел на людей вокруг, но так ничего и не понял. Люди, как люди.

-В этой глуши, в этой грязи встретить образованного человека - разве не удача? Я сразу понял, что вы образованный человек, - сообщил незнакомец доверительным тоном, обращаясь к мастеру Годару.

-Это каким же образом? - спросил лекарь, несколько обескураженный.

-В глаза смотреть надо, они всё скажут! - произнес человек проникновенным голосом, - Вы ведь из Терцении, не так ли?

-Собственно... Нет, любезный, вы ошибаетесь! Я родился и живу в Арре.

-Странно. По вашей одежде и манере говорить я решил, что вижу жителя нашей славной столицы, - человек вдруг поперхнулся вином и картинно выпучил глаза, - Постойте! Да не вы ли тот самый Рэмод Годар, который первым в медицине применил механическое усекновение чертова мешка - аппендикса?

Лекарь понял, что отпираться дальше бессмысленно. Он выпрямился, зло посмотрел на собеседника и с вызовом произнес:

-А если так, то что?

-Простите меня великодушно, - незнакомец старательно изобразил лицом смущение, - Как же я не сообразил сразу, что вы путешествуете тайно? Тем более, что есть причина! Глашатаи сейчас на каждом перекрестке кричат о награде за вашу поимку! Сумма немалая - пятьсот коронеров.

Последняя фраза была брошена, как бы между прочим.

Элиот потянулся к ножу. Бить надо наверняка, под левый сосок! Так, чтобы этот ищейка не успел даже вздохнуть, иначе они погорели! Со стороны должно казаться, что человека просто сморило с дороги - с кем не бывает? А пока разберутся, что к чему, они будут уже далеко.

Элиот ничуть не сомневался, что убьет этого беспалого, если он попытается разоблачить мастера Годара.

-Кто вы?! - изменившимся голосом процедил лекарь и вонзил глаза в лицо незнакомца.

Взгляд у мастера Годара - не дай бог; Элиот очень хорошо знал, что за взгляд бывает у него, когда он сердится. Но незнакомец, как будто, ничуть не испугавшись, открыто пересекся глазами с лекарем и усмехнулся одними излучинами губ. Он даже позы не переменил. Мастер Годар, напротив, сжав челюсти, всё ниже и ниже склонялся над столом, буравя глазами ищейку. Между этими двумя что-то поисходило, какая-то молчаливая борьба, смысл которой был скрыт от Элиота.

В воздухе разлилась тишина - самая настоящая тишина! Люди за соседними столами продолжали шутить, спорить, ругаться, но их не было слышно, как не было слышно и трактирщика, который со свирепым лицом разевал рот, словно рыба, выброшенная на берег: вероятно, очень рассердился на нерасторопного служку. Сейчас они были как бесплотные призраки; дунь - и всё рассыплется прахом, растает, словно мираж в пустыне. Воздух вокруг стола стянулся и загустел, как топленый мед: они, трое, сидели внутри невидимого кокона, сотканного из тишины.

-Успокойтесь, уважаемый мастер, - сказал ищейка, откидываясь на спинку стула, - Успокойтесь сами и успокойте этого молодого человека, до того нервного, что он готов в любую минуту всадить мне в живот нож. И бога ради, оставьте ваш гипноз для других случаев: я тоже знаком с этим искусством, и значительно лучше вас, поверьте мне.

Мастер Годар обмяк и опустил голову. Губы его еле слышно прошетали:

-Но как?..

И сейчас же звуки трактира надвинулись на Элиота, и он очумело завертел головой. Так ловец жемчуга, вынырнув на поверхность из морской пучины, бывает оглушен звуками: скрипят в уключинах весла, плещутся волны, ветер хлопает парусом, а он только растерянно моргает, и с волос его течет вода.

-Вы не пожелали дослушать меня, но я всё же закончу, - продолжал беспалый, - Итак, Ангел назначил за голову Рэмода Годара большое вознаграждение. Прямо-таки небывалое вознаграждение, если принять во внимание, что за убийцу казна выплачивает обычно два коронера. Самое же занятное во всей этой истории - Рэмод Годар нужен Ангелу живым, и только живым. Странное желание, не так ли? Портуаз, казаклось бы, важная птица - а и того четвертовали на следующий после ареста день. При большом скоплении народа, заметьте. Вы же, простой лекарь, почему-то понадобились ему именно живым...

Человек надолго замолчал и припал к своему вину. Не успел он поставить кубок на стол, как невесть откуда вынырнула румяная служанка и наполнила его опять до самых краев: несколько капель пролились на стол.

-Благодарю, милочка, - кивнул ей ищейка, и служанка тут же исчезла, - На самом деле, ничего странного тут нет, - продолжал он, - Просто Ангелу нужна книга. Но заметьте: еще больше книги он хотел бы заполучить вас, уважаемый мастер! Весьма разумное желание. Какой толк в книге, когда к ней не приложена ваша светлая голова? Бессмыслица. Вы имели неосторожность разгласить о своих успехах - получите же результат! Теперь вас ищут от Ияра до Западного предела все кому не лень; рано или поздно, они настигнут вас.

Лекарь, вздрогнув, поднял голову:

-Откуда вы знаете про книгу?

-А уж об этом позвольте умолчать. Я ведь не спрашиваю, как книга попала к вам, - незнакомец сгорбился, и Элиот подумал, что никакой он не ищейка, а просто очень уставший человек.

-Отчего же, могу объяснить - как! - сказал мастер Годар, перекосив рот, - Вы думаете, я украл ее?

-Святой Николус, да ничего я не думаю! - незнакомец стер винную каплю со стола ногтем, и продолжил изменившимся голосом, - Зачем вам всё это нужно? Вы ищите признания? Власти? Или вас подстегивает исследовательский зуд? Скажите, я пойму.

-Ради людей! - ответил мастер Годар заносчиво, - Я делаю это ради людей.

-Вот опять! Ради людей. Что за ветры бродят в вашей голове, уважаемый мастер? Будто не знаете, что половина злых дел совершается на Земле с благими намерениями и ради людей. Услышать от вас такое - честное слово, не ожидал! В книге, по-моему, достаточно прозрачно описано, куда уводит этот путь. И что же - опять хотите повторить его?

На лице беспалого отразилась досада.

-Кто вы? - спросил лекарь, не слушая.

-Это вам ничего не даст... Мой совет: забудьте о книге.

-Ну уж...

-А еще лучше, отдайте ее мне!

-Ну уж нет! - забормотал мастер Годар, шаря рукой по столу, - Вы сами... сами... хотите быть единственным! Вы ничуть не лучше Ангела!

-Допустим, я мог бы поведать вам обо всем, что там написано, - произнес гость, растягивая слова, - Допустим, мог бы...

-Мне это не интересно! Если хотите заполучить книгу, вам придется сперва убить меня! - мастер Годар шевельнулся, обозначив желание встать из-за стола и тут же вскочил Элиот, едва не опрокидывая на штаны кружку с пивом.

-Очень жаль, - сказал незнакомец печально, - Очень жаль. Сидите! Я уже ухожу.

Он залпом допил вино и бросил на дно кубка серебряную монету.

-Удачи я вам не желаю, - добавил он, вставая, - потому что не хочу, чтобы вам повезло.

И он ушел - ушел, не прощаясь. Элиот проводил незнакомца влюбленными глазами. Этот беспалый субъект был набит загадками, как монах проповедями. И до чего же жаль, что он уходит! Ну да ладно; зато рядом есть учитель! О, после того, что здесь было произнесено... Как он сказал тогда? Я противник всяческих тайн. Воспоминание это наполнило Элиота желчным сарказмом. О самой главной своей тайне мастер Годар предпочел умолчать.

Боги не могут быть ущербны: завшивевший бог жалок. И Элиот в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что ничего, кроме жалости, мастер Годар у него больше не вызывает. Элиот боролся с собой, полагая, что причина такой внезапной перемены в испорченности его характера. Всё было напрасно. Но странное дело: после визита беспалого господина лекарь, озаренный новым смыслом, опять вознесся на те высоты, где пребывал ранее. В глазах его, обесцвеченных дорогой и грязью, свила гнездо Тайна, и каждое лекарское слово обрело вдруг глубину и силу. Теперь он мог безо всякого ущерба для своего авторитета хоть с дворовыми собаками в одной будке ночевать: Элиот даже не поморщится. И вот, он сидит, потягивая дрянное пиво, и в душе его детская обида мешается с гордостью, потому что у него есть такой замечательный, непостижимый учитель.

Он перевел глаза на мастера Годара и обнаружил, что тот напряженно думает. О чем? Хотелось бы ему хоть на краткий миг заглянуть в ту бездну, куда ушел учитель! Во всяком случае, не о гипнозе: достаточно видеть, с каким ожесточением терзает он свой подбородок! Помыслы лекаря были окутаны тайной, и от сознания этого по спине Элиота пробежал приятный холодок.

-Хотелось бы мне знать, кто он такой... - рассеянно пробормотал мастер Годар.

-Наверное, разбойник, - не сдержался Элиот.

Мастер Годар нахмурился и строго постучал по столу пальцем:

-Молчи, юноша!

Но он тут же обо всем забыл, потому что его посетила новая мысль.

-Они пытали Портуаза, - сказал он понимающе, - И он им всё рассказал.

-О чем? - ляпнул Элиот, съеживаясь от собственной наглости.

-О книге, о чем же еще! - голос лекаря вдруг осекся, - Послушай, Элиот, - сказал он вкрадчиво, чуть ли не впервые называя ученика по имени, - Ты должен обещать мне одну вещь.

-Всё, что угодно.

-То, что было сказано за этим столом, должно остаться между нами.

Элиот кивнул и мучительно покраснел. Он едва не провалился сквозь землю со стыда: мастер Годар позволил себе усомниться в его надежности, и был, откровенно говоря, прав. Это смятение не ускользнуло от глаз лекаря, и он ободряюще похлопал по плечу парня:

-Ты еще молод, и многого не понимаешь. Но одно ты должен усвоить крепко: это не те приключения, про которые ты привык читать в книжках. Забудь о них. Всё обстоит гораздо серьезнее: вспомни Портуаза. И если мы не будем предельно осторожны, то повторим его судьбу. А это очень больно.

Он положил тонкую руку на плечо Элиота и грустно заглянул ему в глаза. Должно быть, мастеру Годару представлялось, что он сказал нечто очень значительное, и потому Элиот вежливо промолчал. А между тем, не было никакой нужды объяснять ему, что такое боль. Он сам многое мог рассказать о голоде и холоде, о побоях и подлости человеческой. Но он молчал. Шкура его была крепче, чем у великого лекаря, и это накладывало определенные обязательства.

А вокруг продолжала кипеть трактирная жизнь. Спорили о ценах на гречиху, метали кости, жарко переругивались. Между столиками как челноки сновали слуги. Появился мрачный Аршан, поклонился хозяину и принялся за свой давно остывший ужин. Он рвал квадратными зубами жилистое мясо, с ворчанием глотал пиво и косился на хозяина. Ничего нельзя было прочесть на его физиономии за маской медвежьей угрюмости. Расправившись с ужином, Аршан коротко рыгнул и ушел на конюшню - готовить себе постель. Он не доверял конюхам, и каждую ночь спал около лошадей. Элиот совершенно забыл о дуэли, и поэтому удивился, увидев возвращавшихся в трактир солдат. Впереди всех выступал хорек, победно поглядывая на людей, сидящих за столиками. Остальные топали следом, вполголоса споря, допустимо ли на поединке чести ослеплять противника, бросая ему в глаза соль? Потом напившийся до умопомрачения курьер с шумом встал и начал торжественно рвать письма - одно за другим...

...Элиот долго ворочался с боку на бок в своей постели. Вопросы одолевали его - вопросы, на которые не было ответа. Кто этот незнакомец, знающий так много, и что это за книга? А непонятное искусство гипноза? И что скрывается за словами "ради людей"? В одном Элиот был уверен твердо. "Мы едем в Грабен, думал он, сквозь подступающий сон, - в Грабен... мы... в Грабен..."

Откуда у него взялась такая уверенность, он и сам не знал. Проговорился ли мастер Годар во сне, или Элиот угадал каким-то шестым чувством про Грабен? А может, ничего и не было: просто вбил в голову эту идиотскую мысль, а потом еще и заставил себя поверить в нее? Элиот не мучился подобными вопросами. Он просто знал: они едут в Грабен, и только крепче сжимал в руках грабенский нож с вороненым лезвием.

V

Грабен был особенным городом. Номинально он входил в состав Империи, но вел вполне самостоятельную политику. Наместники, присылаемые из Терцении, самое большее могли только наблюдать, как Малый Совет именем Империи выносит тот или иной вердикт, а толпа, называемая Народным собранием, проваливает или принимает оный. Что касается всемогущего Ока, то Детей Ангеловых в Грабене не жаловали, а поймав, подвешивали прилюдно за ноги - в назидание другим. Не раз и не два осерчавший Ангел собирал рать, чтобы наказать своевольный город, но это всегда кончалось одним и тем же: половина войска тонула в болотах, а остальные разбивали лбы о каменные стены северного города. Во время осады Грабен мог беспрепятственно подвозить продовольствие и подкрепления морем, в то время, как имперские солдаты пухли от водянки и голода в сырых землянках. По окончании войны Грабен засылал в столицу послов и униженно просил мира. Единственно, чего боялись грабенцы - это прекращения торговли. Империя нуждалась в ней не меньше, и мир всегда возобновлялся на прежних условиях. Северный город славился своими кузнецами и ювелирами - грабенское оружие закупал даже Арсенал Империи, а грабенские серьги и броши можно было увидеть на женах самых знатных дворян. Грабенские гости в шапках с горностаевыми хвостами торговали на шумных рынках Эйры и на Аррских ярмарках, в Хацелии и на степных торжищах Иярской излучины. Они же держали в руках всю торговлю по берегам Полуночных морей. Речные баржи с набитыми грабенской рыбой трюмами поднимались вверх по течению Эйны и Лейбы, чтобы потом выгрузиться на причалах имперских городов. Обратно везли хлопчатобумажные полотна и сахар из заморских колоний, и особенно - аррскую пшеницу и вино. Богатство Грабена зиждилось на море; из больших сухопутных дорог к нему вел только Северный тракт, проложенный по гребню древней насыпи. С других сторон город обступали болота и лесные чащобы. Деревеньки, довольно многочисленные в округе Грабена, в двух десятках километров от него встречались уже редко, и все до одной жались к речкам и озерам. Край этот вообще, изобиловал водой. Половодье не сходило до июня, но и летом нередки бывали дни, когда от зари до зари лил дождь. По этой-то причине моровая язва была частым гостем в Грабене, и именно отсюда начиналось большинство тех эпидемий, которые потом опустошали целые страны. Сырой климат побуждал грабенцев к безудержному пьянству: они слыли самыми отъявленными выпивохами от Полуночных морей до Внутреннего. Из этого родилась даже пословица - весело, как в Грабене.

Обо всем этом, и о многом другом Элиот узнал из уст учителя.

-Да, едва не забыл! - добавил мастер Годар со странной усмешкой, - Если не хочешь, чтобы тебя прилюдно накормили конским навозом, забудь слова Грабен и грабенцы. Его сумасбродные жители не любят даже ветров, которые дуют с юга. Запомни: свой город они называют Кравеном, а себя - кравниками. Зато можешь смело называть Империю Ангела Подолом - это название здесь в почете.

-Учитель, - спросил Элиот, - А что значит - Подол?

-Вообще-то, некоторые полагают, что подол - это часть женской одежды.

Элиот почувствовал насмешку и обиженно засопел. Яркий солнечный свет, пробиваясь сквозь слюдяное окошко кареты, слепил глаза. Скрипели во втулках колеса, дробно стучали лошадиные копыта. Карета неспешно катилась по великолепному деревянному настилу Северного тракта. И хотя вся округа тонула в разливе, здесь было так сухо, словно не весна стояла на дворе, а самый разгар лета. С каждым часом на дороге всё больше становилось крестьянских телег, груженых сеном и мешками, крытых купеческих повозок, одиноких пешеходов с котомками за плечами. Однажды их обогнала пестрая свита какого-то знатного дворянина: сам дворянин, подбоченясь, ехал впереди всех на полудиком степном жеребце. Всё явственнее чувствовалось дыхание большого города.

Элиот давно уже обратил внимание на облако дыма, выползающее из-за изломанной кромки леса. Но после насмешек лекаря, ему совсем не хотелось лезть к нему с новыми расспросами. Всё объяснилось само собой. Дорога сползла с насыпи, и сделала плавный поворот. За поворотом открылось обширное поле, больше похожее на мусорную свалку. Оно было сплошь изрыто ямами, завалено кучами золы и битыми черепками. Там и тут виднелись земляные курганы, окутанные белым дымом. Вокруг них суетились люди, похожие на муравьев у своих муравейников.

-Они жгут древесный уголь! - догадался Элиот.

Учитель молча взял Элиота за голову и развернул ее в другую сторону.

На первый взгляд, Грабен не поражал воображения. Во всяком случае, стены Терцении были и выше, и красивее, и тянулись они до самого горизонта. Стены Грабена в сравнении с ними выглядели как простая деревенская ограда, но зато они были очень массивны, а башни напоминали толстые кадушки, для омовения тела. Вместо крепостных зубцов их венчали островерхие крыши. Всё пространство между дорогой и стенами - несколько сот шагов, - было застроено деревянными избами и пристройками, разбросанными, как попало. Улиц не угадывалось совершенно. Элиот, привыкший к прямым, как стрелы, улицам Терцении, не удержался и высказал вслух свое презрение.

-Да, Ангел не удосужился ввести здесь должность Главного Зодчего, легко согласился мастер Годар, - В Кравене каждый привык жить своим умом. Не то, что в столице - там и дома, и люди выстроены по линеечке.

Элиот не совсем понял, что хотел сказать мастер Годар, но боясь обнаружить свое невежество, промолчал. Мастер Годар покосился на него и добавил:

-Наберись терпения. В городе будут и площади, и улицы. В Старом Городе ты не найдешь ни одного сруба. Строить курные избы в пределах городских стен и топить по-черному запрещено из-за опасения пожаров.

-Пожаров? - живо переспросил Элиот.

-Лет сто назад здесь случился страшный пожар, спаливший Кравен дотла. После этого Городской Совет запретил кому бы то ни было иметь деревянные дома внутри города... - учитель вдруг прервал свои объяснения и возбужденно воскликнул, - О! Ты только посмотри туда!

-Что это? - спросил Элиот, ничего не понимая.

-Ковальская слобода. Та самая, которая обеспечивает оружием добрую половину Империи. Но куют здесь не только оружие... Слобода появилась у Главных ворот Кравена лет пятьсот тому назад, и, как видишь, выросла до размеров небольшого городка. Вот это и есть настоящая жемчужина Кравена.

Они ехали по кривым переулкам Ковальской слободы. Меньше всего она напоминала жемчужину. Кучи золы, шлака, крицы попадались на каждом шагу. Разъезженная дорога - вся в буграх и ямах, заполненных свинцовой водой. Карета катилась то по вязкой грязи, то по скрипучей золе. Всё здесь было пропитано сажей и окалиной - сама земля приобрела неестественный синюшный оттенок, как лицо утопленника. Десятки, сотни кузниц обступили их - внутри шла напряженная работа. Среди пара и клубов дыма сновали закопченные, похожие на чертей, кузнецы и молотобойцы. Яростно шипела вода, сверкали разноцветные искры, и над всем этим плыл ни на что не похожий тысячеголосый стон железа - это работали молоты.

-Любезный! - свесившись в окошко, закричал кому-то мастер Годар, - Как нам проехать к городской ратуше?

Ему долго и путано объясняли маршрут, но Элиот совершенно оглох и ничего не слышал. Они были здесь только пять минут, а у него уже ныло в затылке. Как эти люди могут здесь работать с утра до ночи? Он бы, наверное, не выдержал бы и часа.

Мастер Годар втянулся внутрь кареты, и крикнул, страдальчески перекосив рот:

-Должно, так поют трубы Страшного Суда! Мертвого разбудят... а живого в гроб уложат!

К великому облегчению Элиота, Ковальская слобода скоро закончилась. Впереди показались ворота, с обеих сторон подпираемые чудовищно толстыми башнями, сверху нависала массивная арка. Ворота были железные, но обиты медью, и на каждой створке испускало лучи половинка чеканного солнца с человеческим ликом. Ворота охранялись длинноусыми стражниками - опираясь на бердыши, они сонно поглядывали на прохожих, а один из доблестных воинов приспустил на грудь крылатый шишак и азартно вылавливал у себя блох.

Карета въехала в тень изогнутой арки, и тут же копыта лошадей звонко зацокали по мостовой. Карету немедленно захлестнуло людское море: женские чепцы, шляпы с высокими тульями, войлочные колпаки, морские капюшоны так и замелькали перед глазами. Элиот широко распахнул глаза, переполняемый новыми впечатлениями. Вот идет кухарка с петухом в корзине - Элиот успевает заметить на ее лице черные усики и большую бородавку на носу. Кухарку сменяет торговец благовониями и мятными притираниями; он хрипло кричит:

-А вот бальзам, бальзам любви, отжатый из лепестков орхидей! Остался один ковчежец! Красавица, купи бальзам!

Но надорванный голос его тонет в шуме толпы, и куда уж ему равняться с медной глоткой краснолицей пирожницы:

-Пирож-жки, горяч-ченькие, с мясом, с черемшей, с луком, с картошеч-чкой!

Проходит угольщик с лицом, усыпанным черными точками, блестит латунью дарственная кружка бродячего монаха, который призывает граждан жертвовать деньги во славу святого Николуса. А вот и нищий-профессионал кутается в драную рогожу; опытным глазом Элиот сразу примечает, что язва у него фальшивая растертый корень моркови в тыквенной каше. И этот рубленный, ни с чем не сравнимый выговор кравников - согласные они ставят четко и звонко, будто гвозди заколачивают, зато окончания фраз растягивают почти что до заикания.

Северная архитектура сильно отличалась от столичной - не было заметно ни колонн, ни мраморных ступеней, ни плюща, которым так любят украшать окна своих жилищ обитатели Терцении. Дома тянулись ввысь, громоздясь друг на друга, над черепичными крышами рос лес труб, флюгеров, громоотводов. Прямо над головами прохожих поперек улиц сохло стираное белье. Улицы Кравена прихотливо петляли, некоторые из них заканчивались тупиками, но остальные неумолимо тянулись к общей точке рандеву - площади Общинной, знаменитой Кравенским Рожком, который собирал граждан на сход. Здесь же, на площади, стояла и городская ратуша.

Карета медленно ползла по улицам. То и дело дорогу преграждали строительные леса, или чья-то телега. Тогда Аршан вставал в полный рост и яростно требовал дать проезд, прибавляя для веса крепкие слова. Прошло немало времени, прежде, чем они добрались до Общинной площади. Вид ратуши разочаровал Элиота. Он ожидал увидеть монументальное здание, разукрашенное барельефами и фресками. Карета же остановилась у длинного трехэтажного дома, единственным украшением которого был городской герб над входом. На гербе изображался корабль, рассекающий грудью голубую волну, а над кораблем - наковальня и молот. Зато Кравенский Рожок не обманул ожиданий. Он был медный, и блеском своим слепил глаза, а чтобы можно было в него трубить, к вершине Рожка вела витая лестница, поднимавшаяся метров на десять в высоту.

Мастер Годар с достоинством вышел из кареты и, перекинув через правую руку полу плаща, пошел к ратуше. Элиот по давней привычке не отставал от него ни на шаг. У дверей толпилось с десяток просителей разного звания. Стражник родной брат тех, что охраняли городские ворота, лениво переминался с ноги на ногу. Нос стражника был красен, на мир он смотрел одним припухшим глазом, и было видно, что его мучает похмелье. При виде лекаря он подобрался, разлепил оба глаза и прошелся ими по кучке просителей, изображая служебное рвение.

-Любезный! - сказал мастер Годар, остановившись перед стражником, - Мне срочно надо видеть городского голову.

Стражник растянул в ухмылке синие губы и просипел:

-Не вам одному, ваша милость! Всем надобен голова!

За спинами их заворочалось недовольство просителей. Мастер Годар даже не оглянулся. В руке его мелькнула серебряная монетка.

-Пусть этот скромный дар послужит славе святого Николуса, покровителя Кравена, - сказал он негромко.

Стражник просветлел лицом, и монета перекочевала в его широкую ладонь. Толпа просителей заволновалась еще сильней.

-Н-но! - стражник повел в их сторону отточенным лезвием. - Не видите бла-ародный господь... ин.

Мастер Годар и Элиот прошли под высокий свод и оказались в сумрачной зале. Здесь пронзительно пахло мышами. В залу выходило несколько дверей; то и дело одна из них раскрывалась, из нее появлялся озабоченный чиновник и тут же скрывался в другой двери. Лекарь поймал одного из них за полу плаща и спросил, как ему пройти к голове. Тот не глядя, ткнул пальцем и убежал, делая вид, что страшно занят.

За дверью чей-то голос монотонно скрипел:

-Поелику изрядное число мастеров свечной гильдии приловчились к своей выгоде разбавлять китовый жир свиным, Малый Совет приговорил... тут восклицание поставь... приговорил принудить тех плутоватых мастеров к штрафу в сумме пяти... пяти прописью пиши... коронеров с каждого из означенных в табеле. Табель прилагается. А ежели кто повторно уличен будет в смешении жиров, того мастерового звания лишить... и с позором из гильдии выбить вон! Написал? Слава Святому Николусу. Писано в десятый день месяца апреля... Дай подпишу.

Зашелестела бумага. Через минуту дверь открылась, и из нее вышел седой скриба со свитком в руках и чернильницей на шее. Гусиное перо лихо торчало за его ухом. Мастер Годар пропустил скрибу, и тут же вошел внутрь. Элиот, не задумываясь, протиснулся следом.

Помещение, в котором они оказались, более всего напоминало судебную залу, а возможно, и было ею. Прямо напротив двери помещалась обширная кафедра, сделанная из красного дерева, над кафедрой висел всё тот же герб с кораблем. В самом центре комнаты стоял высокий пюпитр, а за пюпитром прятался маленький человечек, одетый в черный бархатный костюм. Голова у человечка была абсолютно лысая и до того огромная, что можно было только удивляться, как она держится на тонкой, как кочерыжка, шее. На груди его висел солнечный диск - символ власти. Человечек, глядя в пюпитр, что-то читал и шевелил губами.

-Вы кто такой, милейший? - спросил он тем самым скрипучим голосом. Он и не думал скрывать свое недовольство, - Я вас сюда, кажется, не звал.

-К вашим услугам, лекарь Рэмод Годар из Терцении. - поклонился мастер Годар.

-С чем вас и поздравляю, милейший! Не понимаю только, при чем здесь я? нелюбезно отозвался городской голова, почесывая левую руку правой.

-Я смею надеяться поселиться в вашем славном городе и прибыл к вам засвидетельствовать свое почтение и испросить разрешение заняться здесь практикой.

-Это прерогатива Гильдии медиков, - тоном ниже сказал голова, - Сильво Персон, к вашим услугам.

-О благих делах Сильво Персона я весьма наслышан, - поспешил сказать лекарь.

Персон нетерпеливо махнул рукой:

-А-а, бросьте! Я равнодушен к лести! Если вы хотите практиковать в Карвене, вам придется вступить в медицинскую Гильдию.

-В Терцении иные порядки.

-Да провались она в ад, ваша Терцения, - крикнул вдруг Персон и начал яростно чесать левую руку, - Хорошие врачи везде нужны! Вот, полюбуйтесь, - Он резко задрал левый рукав, обнажив руку, сплошь покрытую большими и маленькими язвами, - Этот шарлатан Рюкли и не лечит, и умереть спокойно не дает! Зато всегда с барышом!

-Это мокнущая экзема, - невозмутимо констатировал лекарь.

-Да я и сам знаю, что экзема, - тяжело вздохнул Персон, - Вы уж извините меня, ежели нагрубил... Сам-то я выходец из простых мельников, и все эти словесные изящества меня только расстраивают.

-Я понимаю вас, - ответил мастер Годар, выждав паузу, - Больные капризны, это научный факт.

-Вот и хорошо, что пониаете. Я же не имею ничего против, ежели вы решили осесть у нас. Работа для врача в Кравене всегда найдется. Но прежде вам придется подтвердить свои знания путем испытания при вступлении в гильдию. Учтите, эти бестии сделают всё, чтобы вас провалить! Если вы хороший врач, то будете отбивать у них клиентуру, это и дураку понятно. Я же первый к вам и перейду! А пока сообщу старшине медиков о вашем прибытии. Вы где остановились? Нигде? В таком случае, рекомендую гостиницу "Добрый Кравен" - недорогая, и кормят хорошо. О дне экзамена я вам сообщу. А теперь извините, меня ждут дела государственной важности.

На этом оба господина вежливо раскланялись.

Мастер Годар решил последовать совету городского головы и поселился в "Добром Кравене". Он занял две крайние комнаты на втором этаже, окнами выходящими прямо на улицу. В отличие от других заведений подобного рода, в "Добром Кравене" не водилось ни клопов, ни тараканов, ни даже крыс. Каждую неделю в гостинице меняли постельное белье и травили паразитов цементом и мышьяком. Комнаты были светлые и просторные, напротив располагались общественные бани, и мастер Годар впервые, со дня бегства повеселел. Содержатель гостиницы при первой же встрече счел за нужное предупредить, что он не потерпит в своих владениях никаких кутежей:

-У "Доброго Кравена" по всему побережью высокая репутация. У меня останавливаются люди почтенные, всё заморские гости и негоцианты. А тот, кто любит дебоширить, пускай отправляется в "Веселую Ворону" - самое подходящее местечко для господ офицеров и всяких там юнцов.

Элиот и Аршан расположились в крайней комнате, а мастер Годар - в соседней, с балконом и камином. Весь свой багаж он немедленно потребовал перенести к себе. Как Элиот и полагал, в чемоданах оказались только книги, химические реактивы и лекарства в баночках и разного рода инструменты. Мастер Годар стоял у окна и раскладывал на подоконнике свои драгоценные инструменты. Возьмет, осмотрит со всех сторон, взвесит на ладони и аккуратненько так положит на подоконник. Скоро у него там совсем не осталось свободного места, и тогда он сказал Элиоту, не оборачиваясь:

-Подай-ка сюда мой саквояж.

Он совершенно не следил за тем, что творится вокруг него, поэтому и руку протянул не глядя, и именно поэтому саквояж не удержал и уронил на пол. Черный саквояж приземлился на бок, замок, конечно, не выдержал и открылся, и всё, что только было внутри, высыпалось на пол. Мастер Годар охнул и бросился поспешно собирать вещи. Но было уже поздно: Элиот увидел книгу. Была она очень старой, в десятом переплете, крепко стянутая сыромятными ремнями; бумага давно пожелтела, и в уголках была подпорчена крысами. Таких книг в библиотеке лекаря имелось множество, и Элиот не обратил бы на нее никакого внимания, если бы книга, падая, не раскрылась. Он, остолбенев, смотрел на страницу, и ровным счетом ничего не понимал. Но потом до него дошло: эту книгу не мог написать человек! Самый искусный каллиграф никогда бы не сумел с такой дьявольской точностью вывести и расставить буквы - это было за гранью человеческих возможностей! И тогда Элиот понял: это была та самая КНИГА.

V

Горничная осторожно постучала в дверь, и когда мастер Годар спросил, кому он нужен, ответила, что внизу его ждет человек; нет, нет, ваша милость, не Аршан, я его знаю. Совсем-совсем другой человек, по виду - чей-то слуга.

-Зови! - великодушно согласился мастер Годар.

Человек, который его спрашивал, оказался слугой городского головы. Шмыгая носом и явно робея, он поведал, что заседание Гильдии медиков назначено на сегодняшний вечер, и господину лекарю следует быть в городской больнице во втором часу пополудни.

-Наконец-то! - воскликнул лекарь, вскакивая с кресла, - Я уже совсем устал ждать!

Слуга смущенно потоптался у порога, и рука его сама собой оказалась на уровне пояса, ладонью вверх. Смышленый малый, только пройдоха, с неудовольствием подумал о нем Элиот. Учитель же, как всегда, был расточителен до безрассудства.

-Спасибо, любезный! - сказал он, - Вот тебе за труды.

Слуга просиял и ловко поймал монетку, достоинством в десятую коронера. Когда дверь за ним закрылась, Элиот сказал с нотками осуждения в голосе:

-Напрасно вы ему деньги дали. Он и без того должен был выполнить приказание.

-Помалкивай себе! - беззлобно прикрикнул лекарь, - Не беспокойся: теперь деньги у нас будут!

Элиот покачал головой, но промолчал. Он лучше мастера Годара знал положение вещей и понимал, что кравенские лекари так просто не сдадутся. Какой же поп пустит в свой приход чужака! Ведь тогда его мошна изрядно оскудеет; иначе и быть не может. Элиот мог поклясться, что на испытании мастера Годара ждет большой сюрприз. Он не раз намекал учителю об этой опасности, но тот только отмахивался рукой. Точно так же он когда-то отмахивался от Орозии.

Три дня они уже жили в "Добром Кравене", и все эти дни были похожи друг на друга, как горошины. Ранним утром улицы оглашали истошные крики продавцов рыбы:

-Сельдь! Свежая ночная сельдь!

Элиот, раз разбуженный, не мог больше заснуть: поневоле приходилось привыкать к обычаю кравников вставать вместе с зарей. Не проходило и десяти минут, после того, как гасли последние звезды, как улицы заполнялись толпами людей. Кузнецы, дожевывая на ходу, спешили к своим кузням, от городских колодцев и бассейнов вереницами тянулись водовозы, матери семейств, переговариваясь пронзительными голосами, шли на рынок. Кравен был очень шумным городом: половина жителей хрипела и сипела сорванными связками, а остальные надо, не надо, - кричали так, словно их режут. Учитель запретил выходить Элиоту на улицу, и тому ничего не оставалось делать, как глазеть в окно. В восемь утра приходила горничная с круглыми, как у синицы глазами, и мило краснея, приглашала постояльцев к столу. Завтракали внизу, в столовой, за одним большим столом: и слуги, и хозяин со своей семьей, и постояльцы. Мастер Годар, конечно же, мог потребовать еду в свою комнату, но он был чужд сословных предрассудков, и ему ничего не стоило обедать рядом с конюхом. Наоборот: он хотел как можно больше знать о кравниках, и использовал для этого любую возможность. После завтрака он в сопровождении Аршана уходил гулять, а Элиота запирал в его комнате. А чтобы время не пропадало зря, он заставлял ученика зубрить латынь. Эти часы оборачивались для Элиота сущим мучением. Он догадывался, что мастер Годар запирает его из опасения, как бы он не наболтал лишнего. Тем обиднее было терпеть всё это - Элиот никогда еще не давал повода усомниться в своей надежности. Лекарь появлялся к обеду, а после обеда принимался за Элиота.

-Чем обозначает себя камень в почках? - спрашивал он, как можно суровее.

Элиот должен был отвечать быстро, не задумываясь. Если это ему удавалось, учитель смягчался в лице и начинал разглагольствовать:

-Я заметил, что каменно-почечная болезнь в Кравене процветает, как нигде более. Причиной того является скверная вода и неудержимая страсть кравников к соленой рыбе, маринадам и острым соусам. Вообще, любая местность имеет свой набор болезней: это в равной мере объясняется особенностями кухни и и климатом. В Терцении очень часто умирают от простого гриппа, а в Бардахе люди страдают от лихорадок и бери-бери. Для Кравена обычен избыток мокроты в теле, но не горячей, как на юге, а холодной, истинно северной. Посмотри, как много в городе людей с телами, похожими на студень! Здесь часты кожные язвы, гнилые зубы, радикулит. Зато на всем побережье ты не встретишь ни единого случая малярии или того же бери-бери. Было бы любопытно и полезно составить карты расселения болезней по странам и местностям. Великий Мерк Капишка тоже был озабочен этой мыслью, но ничего у него не получилось - этот труд не под силу одинокому человеку.

К вечеру лекарь оставлял Элиота в покое, настолько измученного, что сил его едва хватало, чтобы доползти до кровати. Снились ему однообразные серые сны - утром он ничего не мог вспомнить. Такой же беспросветной стала и его жизнь. Но сегодня лекарю предстояло испытание, и мастер Годар, наконец, сделал послабление.

-Пойдешь со мной, - бросил он Элиоту, - А не то тебя самого скоро лечить придется.

-А куда мы идем? - спросил Элиот, всеми силами души стараясь скрыть подступившее волнение.

-В порт. Я договорился снять там одно помещение для моей лаборатории.

Элиот хотел спросить, сколько же взяли за аренду, но вовремя прикусил язык. Не хватало еще, чтобы лекарь передумал, и оставил его в гостинице наедине с латынью.

Порт Кравена мало чем уступал главному порту Империи. Он находился на длинном скалистом мысу, далеко врезавшимся в море. С противоположного берега к мысу тянулся каменный мол, образуя вместе с ним защищенную от бурь гавань. В беспокойные времена через узкий проход протягивалась исполинская цепь, но сейчас она была убрана. В отличие от Линнской бухты, в самой середине которой безобразной бородавкой торчал илистый островок, гавань в Кравене была глубока и удобна. Десятки кораблей сгрудились у причалов; еще больше их стояло на рейде, ожидая очереди под разгрузку. Мастер Годар сказал, что в Кравен ежедневно прибывает до двадцати новых судов - вдвое больше, чем в Терцению. Элиот, видевший всё своими глазами, охотно ему поверил. Внимание его сразу же привлекли боевые трехмачтовые когги, беспорядочно сгрудившиеся у гранитной набережной Арсенала - десятка четыре, не меньше. В отличие от имперских галер, у коггов не было тарана, зато борта их возвышались над водой на шесть локтей. На палубах, презрительно поглядывая на суетящихся вокруг кравенцев, стояли волосатые наемники из Канда,.

В порту царило вавилонское столпотворение. Матросы торговых кораблей толпами ходили от одного кабака к другому, горластые боцманы покрикивали на грузчиков, таскающих из трюмов мешки, повсюду мелькали суконные рясы приказчиков. Там вербовщик расписывал оборванцу прелести морской жизни, а тут своими прелестями соблазняла рыбака портовая шлюха. Напротив, над головами матросов взлетали взрывы дикого хохота: бродячие комедианты давали представление "Беспутная дочь". В Терцении комедиантов, осмелившихся выступать без особого разрешения, погнали бы в шею; но в Кравене было дозволено всё. И повсюду, смешиваясь с удушливыми запахами горячей смолы, стояла невыносимая вонь от протухшей рыбы. Но больше всего пахло здесь деньгами: ежедневно в порту продавалось и покупалось товаров на двести тысяч коронеров - вполне достаточно, чтобы купить небольшой город со всеми его обитателями.

Мастер Годар увлек Элиота в лабиринт портовых складов. Через полчаса блужданий они вышли к кирпичному строению, больше всего напоминавшему амбар.

-А это и был когда-то амбар, - сказал мастер Годар, - Но хозяин его бесследно сгинул в дальнем плавании, а наследники так и не объявились. Теперь городу нужно что-то делать со своим выморочным владением. Я предложил голове сдать его под мою лабораторию, и он сейчас же согласился.

Здесь они задержались надолго. Лекарю нужны были калильная печь, вытяжная труба, большой чан для химических опытов и длинный, окованный медью стол, наподобие тех, что ставят в пекарнях. Ему пришлось долго вбивать в упрямую голову старшины строительной артели, чего именно он от него хочет. Старшина, кучерявый плотный мужик, оказался суеверным до невозможности. Сама мысль о железной трубе приводила его в ужас: святой Горги, да где же это видано - труба из жести; этак, должно, только черти кладут печи в своем аду. Когда же мастер Годар объяснил, что труба нужна ему вовсе не для печи, а чтобы удалять вредные испарения, вроде горчичного дыма, старшина попытался сделать ноги, но был пойман за подол фартука и дал себя уговорить только за двадцать коронеров.

Элиот молчал и еле сдерживался. Он был уверен, что при желании цену можно было бы сбить вдвое против уплаченного. К тому же он видел, что старшина вовсе не так туп, как кажется. Мастер Годар, конечно, полагает, что ему стоило больших трудов уговорить упрямого мужика, и ему еще крупно повезло, что кто-то согласился взяться за эту работу. Ну и пусть думает, коли ему так хочется! Что касается самого Элиота, то он отныне даже не заикнется насчет бережливости. И потом, на рынке, когда лекарь втридорога покупал батистовые носовые платки, и даже когда нищий нагло потребовал плату за проход (а не то он, видите ли, запачкает его милость нечистотами), Элиот только надменно морщил нос, всем видом показывая, что ему всё равно.

В "Добрый Кравен" они решили не заходить, и пообедали в харчевне, одной из многих в прилегающих к рынку кварталах. Обед был простой, но питательный: кусок свинины, бобовая каша и несколько молодых листиков салата. Мастер Годар спросил горохового супа, но супа не оказалось, и ему пришлось довольствоваться салатом из лука и редиса и картофельными оладьями. От мяса он наотрез отказался, вызвав тем косые взгляды соседей. Элиот подозревал, что при других обстоятельствах и ему также пришлось бы сидеть на постном, и втайне радовался тому, что учителю сейчас не до него.

Тем временем, в харчевне начали разыгрываться интересные события. Дверь в очередной раз открылась, впустив нечто лохматое и бесформенное, обмотанное рваными тряпками. То, что это все же человек, стало ясно только после того, как он выпрямился в полный рост.

-О-о, кто к нам пожаловал! Здорово, Мыш, задери тебя котяра! Давай, давай, сюда греби! - понеслись со всех сторон приветствия.

Было видно, что Мыша здесь знают хорошо. Это был тщедушный человечек неопределенного возраста. Поражали верхняя челюсть, выступающая вперед и скошенный подбородок. Глаза Мыша, черные и живые, ни на секунду не останавливались на месте. Все это делало его очень похожим на того зверька, в честь которого он был прозван. И такой же писклявой и торопливой была его речь.

-Здравствуйте, здравствуйте, ребятушки! - затараторил Мыш, вертя головой, - Кому пьется - чтобы пилось, а кому не пьется - тот вон из избы!

Он по очереди обходил столы, пожимал руки, одних похлопывал по спине, других, шутя, пониже спины, и все время пищал своим высоким голоском:

-Ай-яй-яй, кум Лотти! Стало быть, жена на базар, а мужик под забор? А это кто? Неужто достохвальный кум Ойр? А где же твоя лодка, кум Ойр? Все ведь знают, что ты ее и на бабу не сменяешь! А-а-те-те... догадываюсь... Ойрова лодка, ребятушки, там же, где и Ойрова селедка - на дне морском... Ну, без куманька Адрика любой пир - и не пир вовсе. О нем еще и не вспомнили - а он тут, как тут. Нет, зря вы на него наговариваете! Кум Адрик - выгодный человек. Ему браги подносить не надо: бороду пососет, усами закусит - и уже хмельной!

Сорокалетние мужики, отцы семейств глядели на Мыша влюбленными глазами, и Элиоту понятна была такая любовь. Даже лекарь, безучастный ко всему вокруг, поднял голову и с возрастающим интересом следил за этим человечком.

-Выпей с нами, Мыш, не откажи! - ласково пророкотал здоровенный грузчик, прижимая левую руку к груди. В правой он держал кружку с темным, пенным пивом.

-Спасибо, кум Лотти, - ответил Мыш, беря кружку, - Помирать буду - за тобой пошлю, чтобы смерть мою уговорил погодить немного.

Харчевня взорвалась дружным хохотом. Лотти с растерянным видом стоял в середине немедленно образовавшегося круга, потом смущенно махнул здоровенной лапищей и сел на лавку. Мыш, между тем, продолжал:

-Да, кум Лотти, твоя кружка пива мне дороже сотни бочек аррского вина. А знаете, почему? Потому, что пиво Лоттово от чистого сердца пришло ко мне, от самых родников души, а это и есть самое большое богатство мира! И если потеряв золото, можно новое нажить, то добрую душу, потерянную однажды, уже не наживешь.

-Самое ценное в мире - это знания! - раздался вдруг чей-то голос.

Элиот повернулся на голос и с удивлением обнаружил, что говорит мастер Годар.

-Да, знания! - повторил мастер Годар, оглядывая притихшую харчевню, Это знания двигают историю вперед, это знания вложили в руки людей плуг и молот, и тонкую иглу. Без знаний же человек ничем не отличается от низшего животного, он немощен и жалок.

-Видать не по нраву благородному наша правда! - выкрикнул кто-то из толпы рыбаков. Кругом загомонили. Но Мыш повел рукой, и шум немедленно стих. Теперь все ждали, что скажет он. Мыш не торопился. И лишь выдержав долгую паузу, он заговорил:

-Расскажу-ка я вам, ребятушки, сказку про премудрого филина. Кто умный тому урок, кто посередке - забава, одному дураку всё не впрок, для него и стараться не пристало. Слушайте же.

Как-то раз зайчишка Сунни бегал по лесу. И повстречался ему премудрый филин. А скажу я вам, что был тот филин ученее сотни скриб, во лбу семь пядей, и еще столько же сзади. Читал он книги семикрылые, варил зелья крепкие, глядел за звездами, да ловил кометы ночью - хвостатые и не очень. Похвалялся он тем, что знал четыре предела мира, и поговаривают, даже мог выводить бородавки на руках. Зайчишка Сунни против него - что плотвичка против налима. Выпучил филин на него свои глазища-брукалы, ногами затопал, крылами захлопал, да как ухнет зобом! "Поди, говорит, прочь от меня, длинноухий! Ты бы, длинноухий, бегал бы себе по кустам-оврагам, да не совался бы во зелены дубравы, где люди умные ходят, думы государственные думают, да пальцы на руках пересчитывают! А не то как осерчаю, схвачу за ушки, закину на опушку - тебя и мать родная не признает! Сила-то, говорит, моя!" Что ответить бедному заиньке? Клыков у него нет, когтей - тоже - уши разве, да те в деле негожи. "Ладно же, - думает, - погоди, ты у меня еще попляшешь!" А сам - прыг-скок - за кусток, и был таков. Сколько времени прошло потом - то один бог ведает. Сидит как-то премудрый филин на дубу, чешет бороду, да звезды считает. Ночь выдалась звездная, лунная, далеко видать. Глядь - зайчишка Сунни скачет, только пятки под луной сверкают! Ух, как филин осерчал: нос крючком, уши торчком, глаза как плошки, ну прям, как у кошки. Гукнул, пукнул, упал Сунни на спинку и к земле прижал. "Ух, говорит, попался ты мне, глупый заяц! Говорил я тебе - не бегай по дубраве, не думай о забаве! Во второй раз не спущу - разорву! Моя сила!" Тут Сунни и закричал: "Постой, дядюшка филин! Я к тебе бежал, три раза упал, весть несу дивную, весть чудную!" "Говори, да побыстрее - голоден я, в животе кишка кишке дулю крутит!" "Слышал я, что ловишь ты кометы ночью - хвостатые, и не очень! Верь - не верь одну такую комету и я нынче заприметил, и даже место пометил - для тебя, дядюшка, старался!" Услыхал про это филин - аж зобом задрожал, перьями затряс! "Веди, говорит, меня, длинноухий, к тому месту, за это я тебя потом съем!" Повел зайчишка Сунни премудрого филина к старому колодцу, который в землю врос, лопухами зарос. "Смотри, говорит, дядюшка филин. Комета в колодец пала, да на дно запала, лежит, как яичко, белое личико, хозяина дожидается". Глянул филин брукалами - а в воде луна плавает. "А почто, спрашивает, хвоста у нее не видать?" Зайчишка Сунни и отвечает: "А ты, дядюшка, снизу зайди, глядишь - и отыщется хвост!" Полез тут спесивый филин в колодец, башку-то пропустило, а задницу - не тут-то было, и ни вперед, ни взад двинуться. "А, кричит! Обманул ты меня, длинноухий! Теперь не попадайся мне!" "Эх, дядюшка филин, говорит Сунни, это ты мне попался, и теперь уже моя сила. Только сила моя не в клыках, и не в когтях, и не в рогах. Сила моя в другом". Говорит так, а сам потихоньку портки с филина стягивает. "Был ты допереж дядюшкой филином, а теперь быть тебе тетушкой совою". Сказал так - и нарушил честь филинову. А потом прыг-скок в лопухи - только его и видели".

Элиот, слушая сказку, забыл обо всем на свете. Если бы был он повнимательнее, то заметил бы, как еще больше перекосился в скептической усмешке и без того кривой от природы рот мастера Годара. Всеми своими силами лекарь пытался продемонстрировать свое равнодушие, но, похоже, его усилия пропадали даром. Тоненький голосок Мыша звенел от напряжения, порой срываясь на крик, порой понижаясь до шепота. Все, кто только находился в этот час в харчевне - все, затаив дыхание, слушали рассказчика. Даже трактирщик, от которого сама профессия требовала быть постоянно начеку, сейчас склонился над прилавком и согласно кивал головой, неведомо чему улыбаясь. Последние слова Мыша потонули во всеобщем хохоте. Элиот смеялся вместе со всеми, и только через несколько минут до него дошло, что премудрый филин в сказке Мыша - не кто иной, как мастер Годар. Он резко поперхнулся и испуганно уставился на учителя. Другие тоже поглядывали на иноземца: кто с тайной усмешкой, а кто и с любопытством, ожидая, что он скажет в ответ.

Мастер Годар, казалось, даже не замечал повышенного интереса к своей особе. Склонившись над столом, он что-то быстро писал на навощенной дощечке, а закончив, протянул ее Элиоту:

-Отнеси это вон тому маленькому господину. А на словах передай, что я очень рад буду видеть его за своим столом.

Элиот быстро выполнил поручение и тут же вернулся обратно. Со своего места ему хорошо было видно остренькое личико Мыша; когда он читал послание, верхняя губа его забавно вздернулась, обнажив мелкие передние зубы. Дочитав, он встал и мелкими шажками двинулся в их сторону, не сводя с мастера Годара насмешливых глаз.

-Господину пришлась по нраву сказка глупого скомороха? - спросил он сладким голосом.

-Присядь рядом со мной, и выпей этого пива,- негромко сказал мастер Годар, и когда Мыш сел на скамью, продолжал, - Мне не понравилась твоя сказка, скоморох. В ней спесь и ум живут рядом, хотя в жизни спесь - это вечный спутник глупости. Твой филин на самом деле был глуп, хотя и держал себя за умного... У тебя, скоморох, злой язык, и тем хуже, что он хорошо подвешен.

Мыш облизнул кончиком языка пересохшие губы и поспешно сказал:

-Люби ближнего своего - говорил медведь пчелке. Господин осерчал на маленькую пчелку? Но ведь это не ее вина, что родилась она с острым жалом, так ведь?

Он отвернулся от лекаря и крикнул в зал:

-Благородному господину не по нраву моя сказка! Кому забава, а кому и хула! А вы что скажете, ребятушки?

В ответ зал загудел. Безобидная вроде бы шутка оборачивалась омерзительной в своей бессмысленности потасовкой. Люди с проклятиями вскакивали с мест, с грохотом летели на пол дубовые лавки, сверкали налитые кровью глаза. Косматый Лотти, тяжело сопя, протискивался к мастеру Годару. Элиот сжался. На мгновение всё вокруг застыло: торжествующий Мыш, растерявшийся трактирщик, злые физиономии рыбаков и грузчиков, Лотти с занесенной рукой. И только лицо лекаря хранило невозмутимость. Сейчас - сейчас вот волосатый кулак врежется в это бледное холеное лицо, и мастер Годар умоется кровью на потеху толпе.

Но ничего этого не произошло. Элиот изумленно вертел головой, пытаясь понять, что происходит. Волна дикой кравенской ярости ломалась о холодное равнодушие иноземца, ворча, уползала в глубины душ, уступая место всеобщей растерянности. Лотти тоже опустил руку, сгорбился и сразу стал словно меньше ростом. Только Мыш остался прежним - маленький злой зверек, молчащий пока, но готовый в любую минуту вцепиться в руку. И тогда мастер Годар заговорил:

-Уймите свой гнев, добрые кравники. Я не враг вам, и не хотел вас обижать. Когда я говорил, что светлая голова дороже доброго сердца, я имел в виду совсем иное. Мало кто из вас знает грамоту, но разве в этом ваша вина? А мне, между прочим, доводилось видеть немало добрых вдов, которые кастрировали своих котов, чтобы те были ласковыми и послушными. Сам я лекарь. И скажите, многого бы я стоил без тех знаний, которые есть у меня? Добрый невежда многим ли сможет помочь больному человеку, кроме как слезами, от которых еще горше на душе? И так во всем. Хороший портной справит крепкий жупан, в котором тепло зимой, а хороший кузнец подкует лошадь так, что подкова не слетит в следующий же день. И скажите, кого вы будете проклинать, когда увидите, что горшок рассыпался сейчас же, как только вы поставили его на огонь? Не нерадивого ли горшеню?

Наступило молчание. Элиот облегченно вздохнул: кажется, пронесло. Обнаружилось вдруг, что горло его сухое и жесткое, словно наждак; жутко захотелось пить. Элиот робко покосился на кружку с пивом, но так к ней и не притронулся: он боялся разбить это молчание, хрупкое, как хрусталь. Очевидно, то же чувство в этот миг владело всеми, кто находился в харчевне. И случилось так, что первым, кто осмелился нарушить эту тишину, оказался Мыш - именно тогда, когда она становилась уже невыносимой.

-Знатно пел премудрый лекарь - аж во рту сладко стало! - проговорил он, почесывая, пятерней кадык, - Слышь-ко, кум Ойр а почто твоя дочурка померла? спросил он вдруг у одного из рыбаков.

-Так это... кхе... ты же сам знаешь, Мыш... кхе... Глотошная, то есть... покашливая от смущения, ответил рыбак.

-Глотошная... - протянул Мыш задумчиво, - Скарлатина по-научному. А где же, кум Ойр, были тогда все лекари мира с их знаниями? Где, кум?

Кум Ойр пожал плечами и вопросительно уставился на Мыша. Но Мыш и не нуждался в ответе: он уже был у него готов:

-Кофей пили, да пряником закусывали, вот что они делали! Они никогда не пойдут к твоей жене, кум Лотти, и к твоей старой мамаше, кум Скьяльди! Потому что у вас нет таких денег, ребятушки! Нет - и всё тут! Денежки счет любят, а премудрые лекари - те любят денежки! Они пойдут к толстопузому купцу, которого пучит с обжорства, да к богатой вдовушке, у которой от безделья между ног свербит. Знания! Кому они нужны, твои знания, ежели без денег? Такому бедолгае одна дорога - в больницу!

Мыш окончательно растерял последние остатки напускного шутовства. Теперь он был - вдохновенный обвинитель, трепещущий от сознания собственной исключительности и за то получивший право судить. И казнить. Толпа рыбаков снова заворочалась. Элиот с ужасом подумал, как же всё-таки легко увлечь этих людей за собой! Только что они были на стороне мастера Годара - и вот уже идут вслед за Мышем. Но теперь-то он был готов, теперь он им учителя просто так не отдаст! Если потребуется - будет драться, и берегись тогда, кум Лотти грабенского ножа с широким лезвием!

-Неправда! - загремел голос мастера Годара, перекрывая поднявшийся шум, - Никогда не брал я денег с бедняков! С богатых людей брал, потому что медицина - искусство затратное, но никогда не отказывал я в помощи тому, у кого не было чем заплатить!

Но ничто уже не могло остановить разбушевавшихся рыбаков.

-В навозную кучу его! - крикнул чей-то пьяный голос, - Подольников этих!

Элиот вскочил, закрывая собой учителя. Но Лотти даже не взглянув, походя отпихнул его и приступил к мастеру Годару.

-Лечи меня! - взревел он, взяв его за грудки, - Лечи, как есть, лекарь, раз ты такой умный! А не то, клянусь, морскими ветрами, я разобью тебе голову об этот стол, и пропадай тогда всё пропадом!

-Да какой он лекарь! - выскочил вперед Мыш, - Одно слово - самозванец!

Ничего не видя вокруг, бросился Элиот на Лотти, и вторично полетел в угол, сбитый с ног. В голове шумело, на скуле расплывался багровый синяк. Как сквозь туман видел Элиот стражников, ворвавшихся в харчевню; видел, как вяжут они ревущего Лотти и оборвыша Мыша; видел, как мастер Годар, прижимая руку к сердцу, что-то объясняет капитану, а тот угрюмо слушает и мотает отрицательно головой. Потом стражники ушли, и мастер Годар повернулся к Элиоту:

-Вставай, горе-воин, - сказал он со вздохом, и когда Элиот кое-как поднялся, добавил, ни к кому особо не обращаясь, - Глупо всё это. Как-то неважно мы с тобой начинаем в Кравене, а, юноша?

По большому счету, ничего особенного и не случилось. Элиоту много раз доводилось участвовать в драках беспризорников, подчас, очень жестоких, и какой-то там синяк под глазом его смутить не мог. Куда хуже голодать неделю напролет - и только когда костлявая возьмет за горло, ехидно ухмыляясь, поймешь ты, что такое настоящая беда. В сравнении с этим быть поколоченным - ничто. Но он видел, что учитель его подавлен: медленно и мучительно перемалывал он в жерновах души своей эту злосчастную потасовку. О чем он печалится? Ведь всё случилось так, как должно было случиться: зачинщики схвачены и сидят теперь в вонючем колодце, а они, честные гости, следуют по своим делам, а не валяются с пробитыми головами на каком-нибудь пустыре. Ох, нечасто такое бывает, чтобы всем воздалось по делам их...

Они медленно брели по кривым улочкам Кравена, и мастер Годар ничего вокруг себя не видел. Как и в тот раз, после визита к Портуазу... Если бы не ученик, его учителя вместе с тяжкими думами занесло бы черт знает куда! Но стараниями Элиота они оба через полчаса блужданий, всё же оказались перед воротами больницы, в которой мастеру Годару предстояло держать экзамен.

Здание больницы поражало своей ветхостью. Было оно - сам святой Йоб, снедаемый всеми мыслимыми и немыслимыми болячкакми. Известковый фундамент от сырости взялся густым мхом и во многих местах раскрошился, а деревянная крыша наоборот, рассохлась под солнечными лучами, и сквозь щели валил белый дым больницу топили по-черному. Правда, кое-где видны были следы ремонта, но зато такие, что глядя на них, невольно думалось: лучше бы этот ремонт не затевали вовсе. Кое-как прибитая к воротам вывеска покосилась, и на ней, омытой бесчисленными дождями, еле угадывался контур красного креста. У города никогда не было денег на свою больницу: финансирование осуществлялось по остаточному принципу, и вспоминали о ней лишь в дни больших эпидемий. "Хочешь умереть быстро, качественно и дешево - ступай в больницу" - шутили кравники, и это была сущая правда. Впрочем, лет тридцать назад Дети Ангеловы взяли ее под свою опеку, и дело, вроде бы пошло на лад, но... Но тут как раз грянуло Великое Избиение Детей, памятное кравенским старожилам морем вина и крови, и больница вернулась в прежнее свое состояние. Снова пациентов стали кормить гнилой брюквой и лечить обертыванием в мокрые простыни, и снова, как встарь, стали эти самые пациенты покидать больницу ногами вперед. Для каждого из кравенских эскулапов работа здесь означала отбывание тяжкой трудовой повинности - один день в неделю любой медик должен был отдать служению городу и тем его гражданам, которые не имели денег. Не трудно догадаться, что долг этот выполнялся из рук вон плохо, так что неимущие ничего не выиграли из такой благотворительности. Зато Гильдия медиков экономила немалые средства на том, что все собрания и торжества, все экзамены и внутренние судилища происходили здесь же, в стенах больницы.

У больничных ворот, их окликнули:

-Постойте! Постойте, милейший...э-э... лекарь...

Учитель и ученик как по команде повернули шеи. К ним, через разлившуюся на дороге безбрежную лужу пробирались двое: один - Сильво Персон, городской голова собственной персоной, другой - незнакомый бородатый купец с очень бледным лицом. Персон шлепал по воде с кнутом в руках, подобрав полы сюртука, словно простой зеленщик, и ничего не было в нем, что бы напоминало о его высоком звании. На том берегу лужи остановился открытый возок с впряженной в него грустной кобылой. Кучера в возке не было, и Элиот решил, что голова человек сумасбродный, раз уж он, не считаясь с положением, правит лошадью сам.

Сильво Персон между тем перебрался через лужу, и теперь знакомил мастера Годара с купцом. Купца звали Рон Стабаккер. И у этого Рона Стабаккера, определенно, было дело к учителю, но он пока молчал. Зато голову было не удержать:

-Не в обиду вам будет сказано, милейший Рэмод, медиков я и в грош не ставлю. Ни разу за всю мою жизнь эти высоколобые мне не помогли! Когда моя мамаша рожала меня в дорожной повозке, ни одного медика мира не было поблизости, и роды пришлось принимать отцу с водой и кухонным ножом. Когда один кандец проткнул меня своим копьем, где был этот корабельный костолом? Валялся в трюме, зеленый и заблеванный от морской болезни. Наш боцман пользовал меня водкой, и только этим поднял на ноги. Мой радикулит лечит моя жена гусиным жиром, а мою лысину - моя корова своим языком. Моя корова оказалась способнее сотни медиков! Что же вы мне прикажете теперь думать обо всех этих Рюкли, всех этих Уортах и Айяторрах? Но вы - совсем другое дело! Я в людях разбираюсь, и только потому пришел на ваш экзамен. В моем присутствии, будем надеяться, они попридержат свое рвение. Потому что, говорю вам - Кравену нужны хорошие медики. Возьмем хоть ту же больницу... Эй, вы, там, угомонитесь! - этот окрик относился к двум мальчишкам, затеявшим неподалеку дразнить собаку, - Вот возьму сейчас кнут, и надаю по задницам: одному и другому!

Мальчишки бросились наутек. Голова озабоченно посмотрел им вслед, вытянув тонкую шею. Потом повернулся к мастеру Годару:

-Так на чем мы с вами остановились?

-Вы изволили говорить о несчастной кравенской больнице, - вежливо улыбаясь, сказал лекарь.

-Именно! Вы посмотрите на это! - голова презрительно махнул рукой в сторону больницы, - Вы посмотрите, до чего они довели ее! Город доверил Гильдии здоровье своих граждан, а она этих граждан изо всех сил старается уморить, лишь бы побыстрее сбыть с рук!

Лекарь вмиг посерьезнел.

-Да, это действительно, очень печально! Мне довелось быть на днях здесь, и то, что я увидел... Больничных палат не существует как определение, чахоточные свалены в общую кучу с сердечниками и язвенниками. А этот запах! Нет, дорогой Сильво, лечить в таких условиях - преступление! - сказал мастер Годар, и в голосе его зазвучали металлические нотки, - Если мне удастся выдержать испытание, я приложу все силы, чтобы искоренить такое лечение, которое есть и не лечение вовсе, а один вред человеческому организму.

Сильво Персон слушал, благожелательно качая головой. Горазд же ты жар чужими руками загребать - неприязненно подумал о нем Элиот. Чего доброго, мастер Годар еще деньги свои давать начнет на лечение кравенских оборванцев. С него станется.

-Все правильно! - сказал голова, - Иного я от вас и не ждал, любезный Рэмод! Вы разрешите мне называть вас так? Благодарю. А теперь к делу.

Дело заключалось в следующем. У почтенного купца Рона Стабаккера заболела дочь. Все попытки вылечить ее оказались безуспешными, потому что никто, собственно, не знал, от чего ее надо лечить. У этой болезни не было названия. Как можно назвать то, что здоровая девушка ни с того, ни с сего потеряла аппетит, перестала улыбаться и спать по ночам, и теперь медленно угасает в своей спальне, на глазах у всех домочадцев.

-Как свечка тает... Бедная девочка, она уже не встает с постели, светится насквозь. Я-то еще ладно, шкура дубовая - терплю, а мать - та просто места себе не находит! Она ведь у нас одна, маленькая Альгеда! - говорил купец дрожащим голосом.

-Ее зовут Альгеда? - переспросил мастер Годар.

-Да, черт возьми, и она моя крестница! - опередил купца Сильво Персон, Черт бы побрал всех этих умников! Они день и ночь толкутся у ее постели, а пользы от этого ни на йоту! Сколько они из тебя денег вытрясли, Рон?

Купец мутными глазами посмотрел на Сильво Персона и пробормотал:

-Что деньги... Я бы всё отдал...

-Представляете, они заявляют, что Альгед неизлечима, и от такой болезни средств нет! - снова вмешался голова.

Вид у него был воинственный: глаза сверкали, брови сердито лохматились, а правая рука крепко сжимала кнутовище. Купец же, напротив, совсем раскис. Он стоял, опустив плечи, часто-часто моргая воспаленными веками, и, - видно было с трудом сдерживал себя.

-У этой болезни есть название, - задумчиво сказал мастер Годар, - Имя ей: черная меланхолия. Это болезнь не тела, но души, и лечить надо первопричину, то есть душу...

Сильво Персон нетерпеливо хлопнул кнутом по голенищу:

-Вы не можете лечить сейчас никого в этом городе, пока не получите звание медика! Тот, кто нарушит устав, будет изгнан с позором, предварительно обвалянный в смоле и перьях. Но Сильво Персон еще имеет какой-никакой вес в Кравене! Скажу откровенно: я присутствовал на последнем заседании Гильдии медиков; среди прочего там обсуждался и ваш вопрос, любезный Рэмод. Так вот, я настоял назначить вам в испытание излечение малышки Альгед. Эти выжиги согласились довольно быстро - думают, поди, что вы тоже обломаете о нее зубы! Слушайте же: вылечите ее и докажите, что вы стоите больше наших костоправов! Кроме того, - добавил он, тоном ниже, - Это последняя надежда для Рона.

Когда они вышли во двор, Элиот с наслаждением вздохнул полной грудью. Там, за тяжелой дубовой дверью осталась девушка по имени Альгеда. Она умирала, эта девушка - скелет уже проступал сквозь кожу, и дышала она судорожно, как рыба, выброшенная на берег. Он вспомнил суетящихся вокруг старушек-приживалок, гору подушек, свечи, которые только сгущали мрак, и зябко поежился. Рядом с ним шумно прочищал нос мастер Айяторр. Этому всё было нипочем - и не такое видел.

-Ну что, убедились? - спросил он с пафосом, - Девочке осталось жить месяц-другой, не больше. Глаза запали, скулы заострились... Это маска Гиппократа.

Мастер Годар отвернулся, ничего не ответив.

-Такие случаи бывали, и сама болезнь известна! - продолжал вещать мастер Айяторр, ничуть не смущенный невнимательностью собеседника, - Мой друг и коллега, лейб-медик Берр называет ее янтарной, по подобию тех букашек, кои увязли в капле смолы. Члены доселе здорового человека оказываются вдруг поражены странной немощью, а ум - коровьим равнодушием. Всё сие проистекает от недостаточного смешения соков и солей в организме и выпадением желчи в осадок, подобно винному камню. Полагаю, лечить такую болезнь немыслимо, как немыслимо дотянуться до звезд!

Между тем, мастер Годар, взяв купца за локоть, отвел его в сторонку и принялся ему что-то втолковывать. Кравенский медик с презрением смотрел на обоих, оттопырив нижнюю губу. Сейчас он очень напоминал старого седого верблюда. Видно было, что мастер Айятор многое еще хочет сказать. Но, поняв все же, что здесь ему делать больше нечего, он повернулся и пошел прочь. У самых ворот он все же не удержался и крикнул:

-Вы допустили большую глупость, претендент, очень большую глупость, когда затеяли это дело! Девочку вам не вылечить никак! Ваша самоуверенность погубит вас, берегитесь! Мне же приятно будет посмотреть на вас, увязшего в смоле, как та самая букашка! Всего наилучшего!

Элиот прошелся по двору, искоса поглядывая на учителя и купца. Солнце клонилось к закату - кравенский день медленно угасал, тени становились длиннее. Куры, озабоченно квохча, копались в коровьих лепешках, коровы, вернувшиеся с луга, жадно пили из бадьи воду, пробежала мимо белобрысая дворовая девчонка... Рон Стабаккер имел обширное подворье. Элиот подумал, что держать скотину в городе невыгодно - сена не напасешься, и опять же, молоко получается слишком пресное. Впрочем, он уже знал, что купец был родом из деревенских - это многое объясняло. В том числе и его поведение на заседании Гильдии.

Элиот поежился, вспоминая взгляд Рюкли, который лишь на секунду задержался на нем. Этот Рюкли - самый опасный человек в Гильдии. Даже надменность и хвастовство Мастера Айяторра не вызвали у Элиота такой острой неприязни, как холодное мерцание глаз Рюкли и округлые движения его холеных рук. Рюкли сидел справа от президента Гильдии - это означало, что он был его заместителем. В центре кафедры сидел сам Айяторр - важный и надутый, как индюк. Слева расположился толстяк в бархатном камзоле - позже Элиот узнал, что зовут его Уорт, он был родом с Запада и специализируется на женских болезнях. По обеим сторонам кафедры сидели остальные члены Гильдии.

Мастер Годар стоял перед кафедрой, сцепив за спиной руки. Косые солнечные лучи освещали только его лицо: казалось, оно плывет в воздухе, ни на что не опираясь. Он был спокоен - насколько мог быть спокоен человек, держащий экзамен.

-Итак, молодой человек, вы заявили себя претендентом на место в Гильдии медиков, не так ли? - проскрипел голос Айяторра.

-Так. - коротко ответил мастер Годар.

-Пусть сначала скажет, в каком университете он обучался, - буркнул Уорт.

Айяторр склонил к нему седую голову:

-Вы полагаете?

-Ежели он называет себя медиком - то должен иметь образование.

-Вы слышали вопрос, претендент? - спросил Айяторр, - Отвечайте!

-Своим учителем я считаю единственно великого Мерка Капишку, а что касается универстетов, то для меня таковым стала городская больница Терцении, в коей я учился искусству медицины на правах ординатора. Потом в той же больнице практиковал как хирург.

Элиот с удивлением воззрился на учителя: об этом этапе жизни мастера Годара он слышал впервые. Реакция кравенских медиков была совершенно иной - по залу, словно вихрь пронесся возмущенный ропот, кто-то крикнул со своего места:

-Медик без диплома - это немыслимо!

-Как же вы осмелились искать места в Гильдии не имея диплома? - спросил Айяторр и высморкался двумя пальцами.

-Я имею хорошее образование, но учился в столичном университете правоведению, а не медицине. Это, вижу теперь, была моя ошибка. Однако, как бывший юрист, осмелюсь напомнить, что диплом обязателен только на Западе и у вас, в Кравене. Что касается Терцении, и вообще Юга, то там достаточно поручительства опытного медика.

-Подольники нам не указ!

Это произнес Уорт. Вид у него был такой, словно его оскорбили в лучших чувствах. Что касается Рюкли, то он только довольно улыбнулся.

-Вот мое поручительство! - сказал мастер Годар и потряс в воздухе свитком. Айяторр взял его, покрутил в руках не разворачивая, потом недовольно сказал:

-Этого совершенно недостаточно, претендент! В нашем уставе прописано, что медик должен иметь диплом.

И тут подал голос молчавший до сих пор Рюкли:

-Я думаю, мы обойдем эту формальность, господин Айяторр. Дайте-ка этот документ. В конце концов, поручительство мастера гм... ага! Шоттена многого стоит. Это весьма уважаемый муж.

-Но... - начал Айяторр.

-К тому же этот эпизод станет свидетельством того, что Гильдия демократична по духу. Нас и так слишком часто обвиняют, что мы-де замыкаемся сами в себе, не пускаем талантливую молодежь, и так далее. Вот пусть господин Персон посмотрит, что мы не так уж плохи, как это ему кажется.

-А вы как полагаете? - повернулся Айяторр к Уорту.

-А пусть его, - благодушно согласился толстяк, - Это даже будет забавно!

-Ну что ж, вопрос решен. - заявил Айяторр, - Вам, претендент, оказали высокую честь. Другого бы с позором выгнали, ну а так... Что ж..

Мастер Годар упрямо мотнул головой и что-то бормотнул сквозь зубы. У Элиота сложилось впечатление, что он тихо ругается.

-Теперь перейдем к следующему пункту, - сказал Айяторр и снова высморкался, - Надо определить испытание претенденту.

-Я ему свою клиентуру не дам! - быстро сказал Уорт, - Угробит людей, что я тогда буду делать? Вон, пусть на бедняках в больнице опыты ставит!

-Так-то вы, мастер Уорт относитесь к бедному сословию Кравена! - крикнул со своего места Сиольво Персон, - Да вам просто наплевать на этих людей!

-С вашей благотворительностью, дорогой Сильво, ноги протянуть недолго! огрызнулся Уорт, - Лучше бы позаботились о том, чтобы финансирование больницы было на должном уровне!

-Господа, господа, тишина! Мы отвлекаемся! - запротестовал председатель. Когда тишина установилась, он продолжил, - Совершенно ясно, что так просто взять и отдать претенденту больного мы не имеем права - последствия могут быть печальными. На нас лежит величайшая ответственность - здоровье людей. Как вы полагаете?

Рюкли, которому адресовался этот вопрос, задумчиво сказал:

-Это всё верно. Уважаемый голова настаивал, чтобы Гильдия определила в качестве экзамена излечение болезни Альгеды, дочери купца Рона. Да он кажется, сам здесь присутствует? Ну что ж, если уважаемый Рон не имеет возражений... Как вы, господин Рон?

-Не возражаю, - глухо сказал купец.

-Что ж, в таком случае Гильдия тоже возражений не имеет. К тому же, вздохнул Рюкли, - бедняжка Альгеда уже одной ногой в могиле.

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

-Ты мне девку не хорони поперед времени! Ты гляди у меня, костоправ, деньги за лечение в обрат стребую! - загремел вдруг Рон Стабаккер, вскакивая со стула.

-Ослабь вожжи, Рон! - крикнул Уорт. Он один не растерялся, и теперь тоже стоял, выпятив свой огромный живот.

-Нет, ты видал какой умник выискался! Сам детище свое вырасти, а потом, это, говори так-то, а чужого не замай! - бормотал купец, с трудом опускаясь на стул. Слева его поддерживал Сильво Персон.

-Вам следовало бы щадить чувства отца! - громко, чтобы слышал весь зал, сказал он Рюкли.

Рюкли отвернулся в сторону, на его лице блуждала саркастическая усмешка. Видимо, он и сам был обескуражен подобным развитием дела.

-Тишины! Требую тишины! - крикнул Айяторр, но, так и не добившись ее, торопливо закончил, - Претендент, вы слышали решение Гильдии медиков? У вас есть еще возможность отказаться. Предупреждаю, что если вы не выдержите экзамена, то покинете Кравен не иначе, как вымазанным в смоле и вывалянным в перьях. Имущество ваше будет конфисковано в пользу города. Что? Согласны? Отлично! Заседание объявляю закрытым! Секретарь, дайте сюда протокол, я подпишу.

VI

-Дьявол! Ничего не видать! Эй, вы там, сукины дети, дайте огня! Осторожно, господин, головой не ударьтесь, тут низко.

Смоляной факел в руках стражника уронил длинную огненную каплю. Стражник старательно затоптал ее каблуком и стал осторожно спускаться по скользким каменным ступеням.

В тюремном подвале было тепло и сыро, на стенах блестела влага, метались тени. Все звуки здесь приобретали какое-то странное пришептывание: гуденье пламени и голоса людей, звон железа и чей-то надрывный кашель за стеной. Элиоту было неуютно: слишком уж много провел он времени в рудниках, и слишком хорошо помнил их шуршащее эхо.

-Главное, чтобы вы никаких претензий не имели! Не имеете претензий - а за что же тогда нам их держать? Людей прощать надо, оно, всякий ошибиться может, правильно?

Добродушность стражника объяснялась просто: пять минут назад мастер Годар вручил ему два коронера.

-А только скажу я вам, что Мыш этот - плохой человек! Ядовитый, как гадюка! Иногда удивляюсь даже: откуда в таком мозгляке столько злости? По порту, по рынку шатается, народ мутит, дескать, богатые всё добро прибрали, и надо у них это добро в обратку взять. Уж сколько раз его за это в плети, в яму бросали, всё не впрок. Отлежится - и опять за свое!

-Ты так полагаешь, любезный? - глухо спросил учитель.

Элиот шел позади всех, и потому не мог видеть его лица, но готов был поклясться, что сейчас на нем застыла маска брезгливости.

-Это про Мыша, что ль? Да его в Кравене каждая ворона знает! Сколь он их себе на обед передушил - не счесть! Погодьте. Всё, пришли!

Словоохотливый стражник загремел ключами. Замок долго не поддавался: стражник пыхтел, крякал и приглушенно ругался, поминая Николуса и всех святых. Наконец, дверь заскрипела ржавыми петлями и впустила людей внутрь. Воздух в камере был настолько зловонный, что мастер Годар прикрыл нос рукавом.

-Эй, Лотти, Мыш, выходьте! - крикнул стражник.

В темноте заворочались.

-Чего орешь? Дай поспать. - пророкотал знакомый голос.

-Вот же чудак-человек: его на волю, а он - спать!

-На волю? Это я на раз!

Элиот уже достаточно хорошо освоился с темнотой и теперь видел в глубине камеры косматую фигуру грузчика.

-Постой, кум Лотти, не видишь, кто к нам пожаловал? Сам добрый господин лекарь!

Мыш сидел на нарах, свесив вниз тощие ножки и болтал ими в воздухе.

-Вы свободны, - сказал лекарь приглушенно и кашлянул.

Лотти замер посреди камеры с открытым ртом. Видимо, до него никак не могло дойти, что этот человек лично пришел к нему, чтобы его освободить.

-Чего стал, как пень? Выходь, говорю! - уже несколько раздраженно произнес стражник.

Мыш осклабился и забулькал горлом:

-Ну, давай, давай, ступай Лотти. Добрый господин пришел погладить своего песика по шерстке после того, как надавал ему по заду! Ступай, Лотти, ступай!

-Вот окаянная душа! - сплюнул стражник, - К нему по-хорошему, а он, сукин сын, еще и лается!

-Я пойду, Мыш, что ль? - неуверенно обернулся Лотти к сокамернику.

-Ну и пошел к чертовой матери! - взвизгнул тот.

Лотти бочком протиснулся в дверь, опустив глаза.

-А ты чего сидишь? - грозно спросил стражник.

-С места не сойду!

-Что? В святые метишь, с-сукин сын? - свирепея на глазах засопел стражник, - Да что тут с тобой нянчиться!

Недолго думая, он сгробастал брыкающегося Мыша поперек туловища и поволок его к двери. Мастер Годар и Элиот пошли следом.

-Добреньким хочешь быть! - задыхался от злобы юродивый, болтая головой под мышкой дюжего стражника, - Добренький господин для всех! А мне срать на твою доброту, слышишь? И на ученость твой срать! Хочешь песенку спою? Ай ду-ду-ду-ду-ду-ду! Сидит баба на дубу! Ножки кру-тень-ки! Уста са-хар-ны! Подходи народ - задирай подол! Ах-ха-ха!

Элиоту снился сон. Он шел по лесной поляне, а рядом шел еще кто-то. У этого неизвестного был теплый бок, и от того, что бок был такой теплый, у Элиота всё замирало в груди. Они шли по лугу, Элиот срывал васильки, а когда он захотел посмотреть, кто это идет рядом с ним, то никого не оказалось. И до того вдруг одиноко и холодно стало на лугу, что Элиот заплакал. Он плакал, глотая слезы, и потому не сразу заметил, что его плечо стиснули чьи-то пальцы. Это был учитель.

VII

Пятый час кряду Элиот торчал в лаборатории: хороших аптекарей в Кравене не было, и потому лекарства, и даже реактивы приходилось готовить самим. Работа была несложная, но нудная: надо было поддерживать ровный огонь и помешивать варево в кастрюльке. Рецепт лежал рядом, на маленьком столике.

-Только через упорство и тяжкий труд лежит путь к вершинам познания, сказал учитель, уезжая, - Не гнушайся черной работы - и тогда тебе откроются все тайны мироздания!

Элиот и не гнушался. Фартук его был прожжен во многих местах, в кожу рук въелся черный поташ, а глаза слезились от дыма и едких испарений. Правой рукой он помешивал в кастрюльке, а в левой держал книгу.

"Мой друг! Лекарственная сила растения заключается в его духе; но в естественном состоянии деятельность духа сокрыта, и его светоч затемнен материальной сферой. Потому следует разрушить эти сферы, или, по крайней мере, преобразовать их в нечто чистое и неизменное. Это преобразование совершается путем кипячения, во время коего следует прибавить вещество, способное поглотить нечистоты. При выборе такого вещества нужно руководствоваться тем соображением, что вкус растения выражает "мучающий его голод", то есть тот идеальный тип, к которому растение стремится. Мы сжигаем растение в калильной печи, полученную известь мы превращаем в воду, дистиллируем ее и коагулируем дистиллат. В результате получаем камень, обладающий более или менее замечательными свойствами, в зависимости от употребления растения.".

Элиот оторвался от книги и уставился в потолок. Лоб его страдальчески наморщился. Чистота микстуры определяет ее лечебный эффект. Но как добиться этой чистоты? Мерк Капишка говорит о камне, который вытягивает из микстуры все нечистоты. Учитель называет его по другому: фильтр. Вон он лежит на столе, в круглой черной коробке. Но фильтр - это не камень, а угольный прах. Прах!

Скрипнула входная дверь. Вошел Аршан: блеснул недобрыми глазами на Элиота и с грохотом свалил в углу груду поленьев.

-Такое дело... дров больше нет, - сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

-То есть как нет? - опешил Элиот, - Третьего дня покупали воз дров!

На это Аршан что-то буркнул невразумительное под нос.

-Что? Не слышу, говори громче!

-Полвоза... Дорожает всё в городе...

-Это полкоронера - за полвоза? Не ври!

-Точно говорю. Дорожает же...

Элиот лихорадочно соображал. Дров хватит еще на час, много - на полтора. А выпаривание должно длиться еще часов шесть, и процесс прерывать никак нельзя, так как при остывании выпадает осадок, а тогда - пиши пропало. Нужны дрова. Срочно. У Элиота были полкоронера, которые он приберег на крайний случай: дела у мастера Годара шли неважно и он давно перестал выдавать ученику жалованье. А ведь говорили ему, чтобы не сорил деньгами! И Аршан наверняка сжулил: он ведь без пива с чесноком не может, этот мужик, а жалованье ему тоже задерживают. Что делать? Элиот сжал в кулаке серебряную монетку.

-Вот полкоронера. Купишь воз дров, Аршан, воз, а не полвоза, слышишь? А не то всё мастеру Годару расскажу. Брехни он не любит, сам знаешь. За час обернешься?

Аршан утвердительно мотнул косматой головой и торопливо вышел.

-Вот урод, - пробормотал Элиот, улыбаясь.

Он был доволен собой. Ай да молодец я! - думал он. Мог ведь и утаить, и ничего бы мне не было. А вот же - последнюю рубашку снял, бескорыстная моя душа. К чувству самодовольства примешивалась горечь от потерянных денег. Ладно, деньги - дело наживное, была бы голова на плечах.

Он вспомнил все события последних дней, и радужное его настроение сразу улетучилось. Дела шли - хуже некуда. Купец выполнил все требования лекаря: повыгонял шепнуний-старушек, перевез дочку за город, на солнце, на свежий воздух, поил парным молоком и настойкой на пантах, но ничего это не помогало: Альгеда таяла на глазах, день за днем. Мастер Годар ходил мрачнее тучи: в уголках губ залегли горькие складки, а глаза у него сделались совсем больными. Стал он рассеянным, по вечерам запирался в своей комнате, а чуть свет - мчался в купеческое имение. Элиот видел: не смолы с перьями он боится, а чего-то другого. Чего? Знать бы... Иными делами он вовсе перестал интересоваться. Все хозяйственные заботы целиком легли на плечи Элиота: завтраки, обеды и ужины, обустройство лаборатории, добыча необходимых лекарств и компонентов, дров, уход за лошадьми... Аршан, почувствовав, кто теперь настоящий хозяин в доме, безропотно признал главенство Элиота, как когда-то признавал главенство Орозии. Впрочем, от хозяйства скоро, видимо, останутся одни осколки. Вчера Элиот продал пару меринов из упряжи - с молчаливого согласия мастера Годара.

Буро-зеленая каша в кастрюльке начала покрываться по краям грязной пеной и вдруг забурлила неистово, стремясь вырваться на волю - в огонь. Элиот схватил кастрюльку за горячую ручку и зашипел от боли. Всё же лекарство было спасено. Он сидел, засунув в рот обожженный палец и зло поглядывал на коварную жидкость.

Снаружи заржала лошадь, звякнула уздечка. Не переставая помешивать, Элиот обернулся к двери. И действительно: приехал мастер Годар. Был он возбужден и чем-то чрезвычайно доволен. Что-то случилось, что-то очень хорошее, и Элиот, кажется, уже знал - что.

Мастер Годар широким шагом подошел к столику и кивнул подбородком на кастрюльку:

-Каково протекание процесса? Осадок появлялся?

-Вроде бы нет...

-"Вроде бы", юноша, оставь себе. А мне изволь отвечать ясно!

-Нет осадка.

-Ну что ж, очень хорошо! Очень хорошо! - повторил он с явным удовольствием, присаживаясь на стульчик, - Что еще?

-Дрова заканчиваются... И рука онемела совсем: пятый час пошел, - буркнул Элиот, искоса поглядывая на учителя.

Тот даже и усом не повел: сидел себе, упершись ладонями в колени, щурился на огонь и чему-то улыбался.

-Ну не тяните, говорите скорее, что случилось? - не выдержал Элиот.

-Именно случилось! Кризис, слава Йобу, преодолен! Кажется - преодолен. Сегодня отмечено некоторое улучшение за последние две недели. Это означает, что дорога более не ведет вниз, под гору. Откровенно говоря, я уже опасался, что девочка не выберется. Понимаешь, юноша, болезни души - едва не самые сложные в искусстве медицины. Тут ничего нельзя говорить наверняка. Даже сейчас я не уверен абсолютно в полном выздоровлении. Все эти две недели я бродил словно в тумане, выставив перед собой руки. Как, скажи мне, можно заниматься лечением, когда не определен диагноз? Вот именно в эту ситуацию я и попал. Одно было ясно: душу девочки грыз некий червь, грозный невидимка без имени. Сегодня я узнал его имя.

Мастер Годар вдруг осекся и с сомнением посмотрел на Элиота. Улыбки более не было на его лице.

-У учителя от своего ученика не должно быть тайн. - сказал он задумчиво, - Я говорил это не раз, и на том стоять буду. Но ты - ты должен поклясться, что будешь хранить ее свято. Ты готов?

-Клянусь, учитель! - с жаром воскликнул Элиот. Сейчас он бы поклялся чем угодно.

-Это дело относится к врачебной тайне, поэтому я и потребовал от тебя клятвы. Она сродни тайне исповеди, и должна оберегаться столь же рьяно. Но ежели я буду оберегать эту тайну от своего ученика, то воспитаю недоучку. Слушай же! Альгеда была больна - и могла умереть. Тот червь, о котором я говорил, носит имя Страх Смерти. Во многом, конечно, виноваты родители. Они должны были открыть ей глаза на то, откуда берутся дети, и на многое еще другое. Сегодня это пришлось делать мне. Странная роль, мне впервые довелось играть ее. Выяснилось, что около года назад у Альгеды начались месячные. Девочка просто повзрослела, вот и всё. А она-то, бедняжка, решила, что смертельно больна; более того - стала скрывать эту причину от близких. Вот тогда-то и поселился в душе ее Страх Смерти. Мысль о том, что она скоро умрет, не давала ей покоя, и очень скоро мысль эта совершенно раздавила ее. Что происходит? Человек теряет аппетит, быстро слабеет, и вот он уже не встает с кровати, взор его тускнеет, пульс становится сухим и частым, вдруг просыпаются все те болезни, которые до этого лишь дремали в теле, и человек действительно медленно угасает. Никакие лекарства тут помочь не в силах. Иногда причиной черной меланхолии бывает несчастная любовь, иногда - выдуманная болезнь, как в нашем случае, а иногда - иссушающий огонь мести; случается и такое. Как я узнал о тревогах Альгеды - дело не твое. Главное, что я сумел развеять их; первопричина устранена. Поправиться она должна теперь очень скоро; невежественный человек объяснил бы подобное излечение чудом, но чуда здесь нет никакого. Что? Что ты на меня так смотришь?

-Учитель, вы сделали это! - Элиот смотрел на мастера Годара с обожанием, - То-то Айяторр позеленеет, когда узнает! А Рюкли-то, Рюкли!

И он заразительно захохотал. Мастер Годар улыбнулся одними излучинами губ: ему была приятна похвала. И вдруг глаза его округлились:

-Смотри, смотри, убежит!... Ах-х!... Всё, поздно! Знаешь, юноша, таких растяп еще свет не видывал! Не оправдывайся! Что - слушал? Надо слушать, а дело делать! Нет, никогда не быть тебе порядочным лекарем, это немыслимо! Как был каторжником - так каторжником и остался!

VIII

Элиот осторожно потянул за веревку, сплетенную из конского волоса, и едва не упал в воду, поскользнувшись на камышовом корневище. Течение прибило раколовку к берегу, и она там за что-то зацепилась. Надо было лезть в камыши, царапаясь об острые листья, распутывать нити, а в это время пойманные раки будут щипать тебя за пальцы, а слепни - кусать за бока. Элиот вздохнул и полез в камыши. Лицо его приобрело пунцовый оттенок, когда он выбирался из этих зарослей минутой спустя. В раколовке не оказалось ни одного рака. А сидела в ней большая черепаха в панцире, зеленом от водорослей . Именно она, а никакое не течение утащила снасть в камыши.

-Дура! Вот же дура! - сказал Элиот и постукал ногтем по панцирю.

Черепаха, высунувшая было рыло, тут же втянула его обратно. Глаза ее настороженно блестели из-под панциря. Элиот задумался, глядя на нее. Можно было сварить из черепахи суп, но тогда и есть придется его самому. Кравники странные люди. Черепах, равно как и лягушек, они не едят. Зато со всем удовольствием употребляют конину, от вида которой у Элиота всё переворачивалось внутри. Отдам ее Аршану, - решил он, - пусть запечет в глине.

Мастер Годар гостил у Рона Стабаккера вторую неделю кряду. Собственно, это был вынужденный отдых. По уставу Гильдии медиков, претендент может быть утвержден в звании медика не ранее чем через месяц после того, как сдаст экзамен. Это было связано с какой-то давней историей, о которой давно позабыли. Но статья в уставе осталась, и поэтому мастер Годар вместе со своей маленькой свитой принял настойчивые предложения купца пожить в его усадьбе этот срок. Элиот полагал, что благодарностью здесь и не пахнет - просто Стабаккер боялся оставить дочь без присмотра лекаря , которому теперь всецело доверял. Он и сам перебрался в усадьбу, свалив все дела на плечи приказчиков. Здесь у него было обширное подворье, двести гектаров пахоты, заливные луга и лес, так что хлопот у него хватало с головой.

Мастер Годар тяготился вынужденным бездействием. Потому он задался целью изучить, какими болезнями страдают в этих землях, и к исходу первой недели засел за новый медицинский трактат. Между прочим, не далее, как позавчера ему удалось обнаружить новое лекарство, которое удивительным образом очищает кишечник. Помогла ему в этом одна местная колдунья, которая, по словам лекаря, кроме нужных трав добавляла в зелье совершенно бесполезную кошачью урину и жженые перья сороки. Элиот видел ее однажды - довольно бойкая старушка с острыми, как у мыши, глазками. Она, должно быть, сроду не мылась, поскольку воняла, как бочка со старой селедкой.

Занятый такими мыслями, Элиот не сразу обратил внимание на голоса, звучавшие где-то на самом краю сознания. Голоса были женские, и он, совершенно бессознательно спрятался за камыши.

Речка в этом месте большой подковой огибала песчаный холм, и поэтому в стене камышей образовалась прореха. Получился удобный пляж. От усадьбы к нему пролегла еле заметная тропинка. Элиот обнаружил этот пляж вчера, и полночи провел за плетением раколовок, для чего использовал конские волосы, с большой жестокостью надерганные из хвостов тех двух меринов, которые еще оставались у мастера Годара. И вот, теперь выясняется, что пляж известен не одному ему.

Элиот осторожно выглянул из своего укрытия. По тропинке спускалась девчонка, которую он мгновенно узнал. Это была подружка Альгеды. Отец ее, зажиточный крестьянин, жил в километре от усадьбы. Девчонка часто появлялась во дворе купца. Она имела веснушчатое лицо, звонкий голос и противную привычку насмехаться над Элиотом по любому поводу, что приводило его в тихую ярость. Имени ее он не знал, и не очень-то стремился узнать.

-Альгеда, солнышко, скорее! - крикнула девчонка, оглянувшись.

Одним движением подружка Альгеды сбросила платье, и, голая, душераздирающе взвизгнув, нырнула в воду. Сама Альгеда бочком спускалась по крутой тропинке. В руке у нее был венок, сплетенный из каких-то цветов. Увидев ее, Элиот почувствовал, что уши его охватывает огонь. В последнее время такое происходило с ним каждый раз, когда они сталкивались. И постоянно около нее вертелась эта чертова подружка!

-Холодно? - спросила Альгеда и поежилась.

-Ничуть! Просто чудесно! Быстрее, быстрее, раздевайся!

Неуверенно улыбаясь, Альгеда вытащила деревянную шпильку: узел волос на ее затылке распался, и они рассыпались по плечам. Затем пальчики ее притронулись к шнурку на шее и остановились, словно ожидая чего-то.

Элиот сглотнул. Он торопил ее. И всё равно оказался совершенно не готов увидеть ее такой, какая она есть, без одежды. И потому, когда Альгеда не торопясь, сняла платье, у него зашумело в ушах, а рот мгновенно пересох, и язык стал шершавый и жесткий. Это было как сон... и одновременно, это была реальность, более острая, чем всё то, что доводилось ему видеть до сих пор. Он видел маленькие девичьи груди, красивый изгиб бедер и длинные ноги. И кожа у нее была ослепительно белая, словно слоновая кость. Элиот закрыл глаза, но это белое тело никуда не исчезло: оно и теперь стояло перед ним. Когда он снова открыл глаза, Альгеда уже вошла в речку, над водой была видна только ее голова. Ее рыжие волосы, словно змеи, плыли по воде, сносимые течением.

Словно через огромное расстояние доносились до него слова, смысла которых он не понимал:

-...Знаешь старого Таррслева, который живет у дороги?

-...Да, он иногда приходит ковать нам лошадей...

-...Но он может еще кое-что, солнышко! Посмотри, какой перстенек он мне подарил...

-...Ой, какая прелесть!

-...Таррслев сказал, что это принесет мне удачу, когда я буду замуж выходить. Только я не знаю. Вчера у нас гостил Гудурн, такой, противный весь, как крот, они с тятей заперлись, а потом меня позвали, и тятя мне велел волосы распустить, и походить по горнице. У Гудурна сын есть, такой же противный. А вдруг он сватать меня пришел?

Элиот стоял, открыв рот и склонив набок голову. Июньское солнце слепило глаза, и он видел только солнечные блики на воде. Но голоса продолжали звучать...

Он и думать забыл о черепахе, которую держал в руке. А она, оправившись от первого ужаса, уже высунула голову и шевелила лапами в воздухе. То ли панцирь ее был слишком скользкий, то ли она была более проворной, чем принято думать о черепахах, но только ей все же удалось освободиться, и она со всплеском шла под воду. И тут же его заметили. От такой неожиданности, Элиот оступился и полетел в воду.

Первые секунды он ничего не слышал и не видел, бултыхаясь в воде и пытаясь найти на скользком дне опору. А как только начал подниматься, что-то снова столкнуло его в речку, и возмущенный голос веснушчатой подружки крикнул прямо в ухо:

-Дурак дубиноголовый!

Это было последней каплей: Элиот бросился наутек. В спешке была потеряна раколовка и расцарапано колено, но он даже не заметил таких мелочей. Кровь тяжелым молотом стучала в голове, и трепыхалась в ней, как птица в силках, одна-единственная фраза: "дурак дубиноголовый, дурак дубиноголовый..." Это я дурак дубиноголовый! - подумал он вдруг, и остановился, тяжело дыша. Но, святой Николус, как красива была Альгеда! И тут же увидел он, словно воочию, ее белую кожу, и даже зажмурился.

-Чертова черепаха! - сказал он с выражением. - Это она во всем виновата!

Мысли Элиота немного прояснились. Он снял свесившуюся с уха нитку водорослей, и огляделся. Река лениво несла свои воды в узком коридоре, стиснутая с обоих берегов камышовыми зарослями. В камышах был ветер. Над самой водой носились стрекозы и оводы. Один из оводов уже сидел на шее Элиота, и парень с наслаждением прихлопнул его.

На берег он выбрался, проложив себе дорогу прямо в стене камышей. Руки и плечи горели от жестких прикосновений камышовых листьев. Он оказался на проселочной дороге - две неглубокие колеи, проложенные в густой траве. Хромая на правую ногу, Элиот пошел к усадьбе. У поворота его нагнала телега с впряженной в нее мохнатой кобыленкой. В телеге, свесив набок ноги, сидел мужик. Мужик лениво помахивал на лошадь кнутом, и та, понимая, что это лишь пустая формальность, так же лениво переставляла копыта.

-Н-но! - сказал мужик, натягивая вожжи, - Куда правишь, малец?

-На стабаккерову усадьбу.

-О! И мне туда ж-же! - удивился мужик, - Залазь на телегу, подвезу на раз!

-Не, я сам, - мотнул головой Элиот.

-Ты гля, гордый какой! Обижаешь! Залезай, тебе говорят!

Элиот вздохнул и забрался в телегу. От мужика на сажень несло самогоном, и был он сам какой-то помятый, словно из него все кости вынули. Лицо его изрытое оспинами, всё время пребывало в движении, а нос провалился - вероятно, следствие тяжелой простуды, или сифилиса. Всё это промелькнуло в голове Элиота в одно мгновение, и он даже подивился про себя, что думает так о мужике словно диагноз больному ставит. Впрочем, проверить свою догадку Элиот даже не пытался - завязывать разговор у него охоты не было.

Мужик, однако, молча ехать не мог. Он начал длинно излагать, что возвращается от кума, а к Стабаккеру у него дело - надеется занять денег до весны, сыну на свадьбу. Сын у него - уже медведь здоровый, женилка до колен отросла, а бабы доброй всё никак не найдет. Вот и приходится самому искать. Ну и сыны нынче пошли, кол им в задницу! На печи лежат, приходится оглоблей погонять. А как на пахоту, там, или на сенокос - так у него грыжа болит, сопляка! Он еще много говорил обо всяком, но поскольку Элиот словно в рот воды набрал, замолчал и мужик.

-Ты, что ль, не местный, - сказал он вдруг, повернувшись к Элиоту, Лицо твое мне совсем незнакомое.

-Из города я, - буркнул Элиот.

-По разговору твоему вроде как подольник! - сощурившись, развивал мысль мужик, - Чего это тебя эанесло в нашу глухомань? Иль ты шпион?

-Нет, я у лекаря Рэмода Годара в услужении.

-Вон оно, как! Про хозяина твоего много разговоров ходит. Говорят, он в жабу может превращаться! Правда, или брешут люди?

-Брешут! - уверенно ответил Элиот, - Мой хозяин - лекарь, а не колдун.

-Лекарь, так лекарь, одна беда, - легко согласился мужик, - А вот скажи мне, подльник, как думаешь: будет у нас война с Ангелом?

Элиот вскинул глаза на мужика. Выражение лица у того было хитрое, как у кота, укравшего сметану.

-Не знаю... А с чего бы это войне быть?

Теперь удивился мужик:

-У тебя, парень, мозги муравьи, что ль, сожрали? Мы хоть и живем в лесах , поболе некоторых знаем... С Низа купцы приходят: говорят, Ангел большие армии собирает! В Терцении у него сто тысяч войска стоит, а может, больше. Все трактиры солдатами забиты - честных людей вышибают вон, сидеть рядом не дают. Говорят, он эти тыщи на нас двинет!

-Почему это на нас? Может, он за Ияр пойдет...

-А тулупы ему для какой такой надобности? - торжествующе крикнул мужик, - Он тулупы по всем землям скупает! Наши купцы в Подол их возами возят!

Элиот подумал, что мужики не так уж тупы, как кажется некоторым.

-Ну да и мы тоже не штанами, поди, воду тягаем! - продолжал его попутчик, - Мы, кравники, ваших спокон веков били! Как в прошлый раз, годов сто тому назад, ваши пришли с Низа, так мы вам всыпали в заднюю калитку! До самых Шпарп гнали! По сю пору шишаки подольские в лесах находят...

Он вдруг осекся и резко натянул вожжи.

-А ну слазь! - сказал мужик зловещим голосом, покрепче ухватившись за кнутовище.

-Э, да ты чего? - спросил Элиот, опешив от неожиданности.

-Слазь, сучье вымя! Знаем мы, чьи вы услужники! Понаехали тут, лекари всякие, а у самих Глаз под рубашкой наколот!

Элиот молча спрыгнул с телеги. Оправдываться было бесполезно. Мужик остервенело хлестнул кобылу по хребту и крикнул тягуче:

-Н-но! Пшла, зараза!

И через минуту его скрипучая повозка скрылась в клубах пыли.

К тому времени, когда Элиот добрался до усадьбы, одежда на нем успела просохнуть. Последние шаги дались ему с большим трудом: предстояла встреча с Альгедой, и это после всего того, что произошло на речке. Но делать было нечего. Скрепя сердце, Элиот вошел в ворота.

Во дворе никого не оказалось. В дом Элиоту идти совсем не хотелось, и он отправился в конюшню. Здесь пахло сеном, конским потом и навозом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь сито рассохшейся крыши, косыми брызгами ложились на пол и стены. Лошади смотрели на него поверх загородок, а одна, самая наглая, осторожно потянула зубами ткань куртки на его плече. Элиот беззлобно шлепнул ее по морде и направился в дальний конец конюшни - там кто-то шумно возился. Конечно же, это был Аршан. Он прикатил со двора тачку, и теперь загружал ее конским навозом.

-Николус в помощь, - сказал Элиот, - Ты чего это тут делаешь?

Аршан покосился на него, но промолчал. Элиот, впрочем, не обиделся: он давно уже привык к странностям этого человека.

-Помочь? - спросил он.

-Я сам...

На этом разговор у них закончился. Элиот забрался на какую-то перекладину, подсунул под задницу ладони, и надолго задумался. Мысли его были неясны и подобны бреду - ни одну из них он не мог бы облечь в слова. Аршан несколько раз успел обернуться с тачкой, и был немало удивлен, когда услышал одно-единственное слово, сорвавшееся с губ лекарева ученика:

-Альгеда...

Окончательно Элиот был выведен из своих мечтаний стуком деревянной колотушки.

-Слышишь, Аршан? - спросил он, наклонив голову набок, - Кухарка на трапезу зовет. Идем?

Аршан по своему обыкновению, ничего не ответил. Элиот легко соскочил со своего насеста и выбежал во двор.

Купец Рон Стабаккер был человеком простых нравов. За его стол садились все: от городского головы (если, он, разумеется, сочтет возможным навестить своего приятеля) до золотушного сына кухарки. А в это время кошки и псы путались в ногах людей, выклянчивая объедки и стараясь улучить момент, чтобы стянуть что-либо со стола. На них Рон Стабаккер никакого внимания не обращал. Другое дело - расположение людей за столом. Во главе его сидел сам хозяин. Правая сторона стола была мужская, левая - женская. Почетного гостя Стабаккер сажал рядом с собой, поэтому мастеру Годару, любившему подсаживаться в "Добром Кравене" к каждому новому посетителю трактира, пришлось оставить свою привычку. Элиот сидел ближе к концу, но впереди слуг купца. Его соседом слева был Аршан по мнению хозяина, конюх стоял ниже ученика лекаря. Аршану было всё равно; скорее всего, он предпочел бы обедать вместе с лошадьми. Элиот также не обращал на эту традицию внимания, но домашние Стабаккера относились к ней необычайно трепетно. Вот и сейчас один из слуг двинул в ухо молоденькому пастушку, когда тот, по забывчивости, потянулся к куску хлеба. Брать что-то со стола, пока не придет хозяин, строго воспрещалось.

Купец появился последним - это тоже было важно. Ни на кого не глядя, он подошел к своему месту и замер, сцепив перед грудью руки. Все встали.

-Хвала святому Николусу, что не обошел нас щедротами своими! - пропел он хриплым басом, и все остальные разноголосо подтянули ему.

Как только Рон Стабаккер вонзил свои длинные желтые зубы в копченый окорок, плотина прорвалась. Загомонили все разом, десятки рук потянулись к блюдам, от которых буквально ломился стол. Элиот взял себе два куска тушеной в уксусе грудинки, вареной фасоли и салат из морской капусты. Рядом с ним Аршан с ворчанием грыз берцовую кость свиньи, заправляя мясо внушительными глотками пива. Справа ожесточенно работал челюстями управляющий усадьбой, человек средних лет с седой бородой.

Между тем, у хозяина с гостем завязался интересный разговор.

-Я разбогател на торговле хлебом, - говорил Стабаккер, обращаясь к мастеру Годару, - Это доброе дело, если с правильного боку за него взяться. В прошлом годе я пригнал с Подола десять барж, доверху груженых пшеницей и рожью. Весь Север мой хлеб ест! Да видать, у нас, купцов, удача рука об руку с лихой бедой ходит. Вчера, господин лекарь, получаю я весточку от своего приказчика с Ашгеррских пристаней на Лейбе. Пишет приказчик: запретил Ангел под страхом смерти вывозить из Империи хлеб. Всюду на дороги высланы заслоны, которые заворачивают назад подводы с зерном! В Ашгеррах у меня застряли две баржи, груженых пшеницей и гречихой. Что мне делать теперь, когда весь хлеб в трюмах сгниет? Еще год такой торговли, и в Кравене люди пухнуть начнут - у нас ведь, кроме ячменя ничего здесь не родится! А я по миру пойду.

-А разве нельзя доставлять хлеб с Запада? - спросил мастер Годар, жуя спаржу, - Я слышал, тамошние жители выращивают злаки, особенно, кукурузу.

-Это верно, - вздохнул купец, - Но дорога в то Заморье долгая, да и пираты там гуляют. Надобны океанские корабли, опять же, платить большую пошлину кандцам, которые стерегут Щель во внешние моря. Западный хлеб стоит втрое против подольского... Да чего там - если все останется по прежнему - придется поворачивать на Запад. Вольному - воля, а невольному - путы на ноги. Да лучше всё-таки сойтись с Ангелом на мире, даже если придется платить большую пошлину.

-А если он решил прибрать Кравен к рукам?

Глаза Рона Стабаккера потемнели. Он вонзил нож в дубовую столешницу и прочертил в ней лезвием глубокую борозду. Потом сложил правой рукой кукиш и показал его мастеру Годару:

-Вот вам, подольникам! Кравен никто не пригнет - ни Канд, ни Ангел! Сроду мы своим умом приживались, и на том стоим!

Мастер Годар улыбнулся и похлопал сопевшего от возмущения купца по плечу. Тот отвернулся и швырнул в собаку недоеденным окороком.

-Завтра, как рассветет - поеду к голове, - сказал он в пространство, ни к кому особо не обращаясь, - Потолковать надо... А что это вы, господин лекарь, не кушаете? Э-э, так не годится! Попробуйте груздей наших с тмином и хреном, в прошлом году соленных!

Элиот этого разговора не слышал. Он был занят интересным делом старался боковым зрением угадать, что сейчас делает Альгеда. Посмотреть ей прямо в глаза у него не хватало духа. Но успехи его были невелики. Тогда он избрал другую тактику: подставил под голову ладонь и так, из под опущенных пальцев начал подсматривать за купеческой дочкой. Альгеда не отрывала глаз от своей тарелки, и почти ничего не ела; если ее кто-нибудь спрашивал о чем-то, она отвечала, едва шевеля губами. Но щеки ее полыхали алым румянцем, и это тоже не укрылось от глаз Элиота.

-Доча, поди сюда! - крикнул вдруг купец на всю горницу, - Поди, что скажу!

Альгеда вздрогнула от неожиданности и беспомощно посмотрела на отца.

-Ступай! - подтолкнула ее мать, - Ступай, коли тятенька зовет!

Альгеда неуверенно подошла к отцу:

-Что вам угодно, тятенька?

-Поднеси-ка гостю дорогому водки: нашей, перцовой! - сказал тот веселым голосом и откинулся на спинку стула, - Да не робей ты!

За столом стихло. Двадцать человек, затаив дыхание, смотрели, как Альгеда неловко наполнила чарку и поднесла ее на блюде к мастеру Годару.

-Будьте здравы, господин Рэмод, - сказала она, еще больше покраснев.

Мастер Годар с укором посмотрел на хозяина. Но тот, развалившись на своем стуле, только зубы скалил. Отказать купцу - значило его смертельно обидеть. Делать было нечего, и мастер Годар взял чарку с блюда.

-И ты будь здорова, Альгеда.

Водку он выпил мелкими глотками. Рон Стабаккер, не отрываясь следил за ним, и когда лекарь поставил чарку обратно, даже крякнул от удовольствия.

-Вот это по-мущински! - сказал он, улыбаясь, - А то, слыхал я, подольники пить не умеют. Теперь знаю - умеют не хуже нашего!

-Ну, ступай, ступай, доча... - прогудел купец, повернувшись к Альгеде и похлопал ее пониже спины.

Постепенно горница снова наполнилась гамом. Элиот окаменел, сжимая под столом кулаки. Аршан, обглодав свою кость, теперь с причмокиванием высасывал из нее костный мозг. "Хоть бы он прикончил ее поскорее!" - подумал Элиот со злостью и перевел взгляд на купца. Тот сидел, довольно отдуваясь и поглядывая на остальных.

-Пойду! - сказал он громко, - Что-то в сон клонит! А вы трапезничайте, не глядите на меня. Мать, разбудишь, как солнце крышу тронет.

Ступая тяжело - сразу на всю пятку, - купец ушел. Элиот только этого и ждал. Пробормотав что-то, он выбрался из-за стола и вышел на двор. Уши его горели, но не от стыда. Он не мог понять, что такое с ним творится. Почему его так разозлила эта сцена с чаркой? Со всего размаха треснул он кулаком по бревенчатой стене, и только эта боль отрезвила его.

-Коней надо выгулять! - сказал Элиот, - Второй день в стойле.

Отчего это вдруг он решил сделать работу за Аршана, он не мог объяснить. Но решение было принято, и Элиот поспешил в конюшню. Рыжий мерин с черным ремнем вдоль хребта, по кличке Лакпут, всхрапнул, увидев его. Он чувствовал, зачем пришел человек, и в нетерпении рыл копытом землю. И потому, вопреки обыкновению, охотно взял железный мундштук в зубы.

-Застоялся, бедолага, вижу, - сказал Элиот почти ласково, - Погоди, сейчас...

Выгул, огороженный покосившимся забором, находился на заднем дворе усадьбы. Исклеванная подковами, утрамбованная земля звонко гудела под конскими копытами. Лакпут, кося лиловым глазом на хозяина, то и дело порывался сорваться в галоп, и тогда Элиоту приходилось его осаживать. Он давно заметил девичью фигурку у ограды, и наверное, поэтому, хмурил брови и строже, чем надо, покрикивал на мерина. Изо всех сил старался Элиот не смотреть в ту сторону, и только святой Йоб знал, каких усилий это ему стоило. Солнце, перевалившее зенит, палило нещадно; вскоре Элиот пропитался потом, как мышь, но не останавливался - он не мог остановиться! Сама эта мысль была ему ненаввистна; он предпочел бы загнать коня, да и себя вместе с ним, чем бросить свое занятие. И чем дольше это длилось - тем больше Элиот понимал, что выхода из тупика, в который он угодил, не существует. И тем более неожиданным для него оказался вопрос:

-А верхами ездить ты умеешь?

Внутренне Элиот сжался, но лицо его оставалось таким же хмурым и невозмутимым.

-Умею.

-Я совсем не умею, - вздохнула Альгеда и поправила волосы, - Я просила тятю научить, да он говорит, что не женское это дело. И конюхам нашим запретил. Расшибешься, говорит...

Тут только Элиот позволил себе остановить уставшего уже Лакпута, и признался:

-Да я так только, немного... Сам в прошлом году в седло сел.

-А меня научишь ездить? - спросила Альгеда.

Элиот задумался. Потом сказал с сожалением:

-Нет, не могу: отец твой рассердится, еще собаками затравит.

-Да он ничего не узнает! Мы же ему не скажем, правда?

-Ну, не знаю... - колебался Элиот.

Но Альгеда его уже не слушала. Свойственным всем женщинам чутьем, она поняла, что никуда этот странный долговязый парень теперь не денется.

-Давай завтра, хорошо? Тятя в город уедет, матушка в церковь, на погост, в усадьбе совсем никого не будет.

И Элиот сам удивился словам, которые слетели с его губ:

-Ну, давай...

Почти всю ночь не спал Элиот. Сначала просто валялся в душной жаркой постели, потом сел возле окна и долго слушал, как верещат сверчки и лают собаки. Забылся он только под утро, и был разбужен зычными криками Рона Стабаккера, который собирался в Кравен. Несколько минут купец распекал под его окном нерадивого слугу, который проспал зарю и не напоил скотину. Слуга что-то бубнил в ответ. Потом всё это закончилось, но через минуту купец снова раскричался, теперь на другом конце двора. Элиот, заложив руки за голову, валялся на соломенном тюфяке и изнывал от невыносимой привычки всех кравников орать по утрам. Больше всего он боялся, что в двери сейчас возникнет мастер Годар и своим обычным тоном, не терпящим возражений, объявит, что сегодня они отправляются в какие-нибудь Смердяницы, где вдруг объявился мужик, страдающий подозрительным поносом, похожим на дизентерию.

И Элиот решился на вещь, которая раньше просто не могла бы прийти ему в голову. Очень осторожно, стараясь поменьше шуметь, спустил с тюфяка ноги и потянулся к штанам. Завязывая тесемки на поясе, он внимательно прислушивался к крикам купца, которые теперь доносились с конюшни. Потом раздалась плюха, отчаянно взвыла собака, и голос Рона Стабаккера сказал кому-то:

-Под ногами путаешься, з-зараза!... Хьяльти, эту, вороную запрягай! Зачем второго? - и так обернемся. Небось, не в Терцению едем.

Элиот пробрался к окну, и выглянул наружу. Купец стоял возле простого, обитого китовой кожей возка и втолковывал своему конюху, как надо правильно запрягать. Наконец, он сказал то, чего так жаждал услышать Элиот:

-Всё, тронулись!

Едва стих скрип несмазанных колес, Элиот осторожно выскользнул на двор прямо через окно. Утренняя прохлада приятно холодила лопатки, лебеда, которой зарос двор, подернулась серебристо-седой паволокой росы. Из-за угла появился черный кот с белыми шерстинками на морде: потянулся долго и стал царапать когтями деревянный столб. Элиот крался вдоль стены, считая окна. Одно, второе, третье... Кажется, это, с остатками облезшей краски на ставнях. Он закрыл глаза, стараясь унять бешеное биение сердца. Но это ему никак не удавалось. Сейчас... Он зацепился за край подоконника, подтянулся и торопливо стукнул в ставню кулаком.

Довольно долго ничего не происходила. Наконец, ставня скрипнула и в окне появилась Альгеда.

-Ой! Я сейчас!

-Погоди... Штаны надень, в юбке верхами - один смех ездить, - хмуро сказал Элиот.

Альгеда кивнула головой и исчезла. Элиот ждал, покусывая губы. На крыльце вдруг появился мастер Годар, и Элиот тут же нырнул за рассохшуюся бочку. С этой позиции ему хорошо было видно, как лекарь постоял немного, вдыхая утренний воздух, и быстро пошел за ворота, своей обычной, кренящейся вперед, походкой.

-Ты где? Элиот!

Парень, конфузясь, вылез из своего укрытия, подошел к окну.

-Тише! Здесь я, здесь. Прыгай!

Альгеда, ойкнув, прыгнула прямо в протянутые руки Элиота, и он, поймав, на мгновение прижал ее к себе, но тут же отстранился.

-Жди меня у ворот. Я коня взнуздаю, - сказал он, покашливая, и, не дожидаясь ответа, пошел на конюшню.

Здесь в углах еще держались серые тени, но дневные жители - мухи, - уже гудели вовсю. Элиот, стараясь не разбудить спавшего на ворохе сена Аршана, прокрался мимо. Он решил взять Лакпута - это был смирный конёк, и от него не приходилось ждать подвоха. Элиот тихо вывел мерина из стойла, и тот, увидев торбу для овса тихонько заржал. Аршан заворочался во сне, но всё обошлось.

-Голодный, что ли? - шепнул Элиот Лакпуту, - Ничего, брат, я тебе потом яблок дам падалочных: только помалкивай.

Никем не замеченные, выбрались они за ворота. Альгеда, обхватив плечи руками, стояла под большой березой, росшей неподалеку. Элиот, побоявшийся седлать мерина прямо на дворе, потник и седло тащил под мышкой. У березы остановился, торопливо оседлал коня, то и дело поглядывая в сторону усадьбы. Альгеда следила за ним, но вдруг в глазах ее зажглось любопытство, и она спросила:

-А отчего это у тебя в волосах седина?

-Так, просто... - покосился Элиот.

-И не просто совсем, а будто кто кистью мазнул! - не унималась девушка.

-Увидеть нас могут. Идти надо... Альгеда, - сказал он, впервые называя ее по имени.

-Что ж, коли надо... Пойдем.

Луг встретил их пением жаворонка и туманом, который, нагреваясь, уже отрывался от земли.

-Ай! - вскрикнула Альгеда, едва они сошли с дороги, но было поздно: штаны ее отяжелели росою и плотно облепили стройные девичьи ноги.

-От росы не болеют, только крепче становятся, - сказал Элиот.

-Откуда знаешь?

-Я же лекарь будущий... Ну, давай ногу!

Элиот крепко взялся за стремя и помог Альгеде взобраться в седло. Лакпут, чуя неумелого седока, врос в землю всеми четырьмя ногами, и только хвостом помахивал.

-Погоди... Стремя укорочу. Так, теперь порядок.

Он взял коня под узцы и осторожно повел его в поводу. Альгеда побелевшими пальцами вцепилась в луку седла и закусила нижнюю губу.

-Ты не клонись вперед, не клонись! Спину прямо держи! - говорил Элиот, И живот не расслабляй, а то качаться будешь, как травинка под ветром.

Он всё говорил, и говорил, ни на миг не умолкая. И с каждым новым словом чувствовал он, что тает его скованность, как и этот утренний туман. И дышать вдруг стало так легко, словно с груди его сняли тяжелый гнет. Он теперь всё видел, всё замечал наперед: вот сейчас слишком резво мотнет головой Лакпут, кусая овода, впившегося в бок, а вот девушка начнет клониться на бок, едва не выпадая из седла. И чтобы этого не случилось, Элиот укорачивал повод, или заходил сбоку - поддержать неопытного наездника. Неглубокую рытвину, в которой сквозь траву блестела вода, он засек еще за двадцать шагов, и обогнул ее, чтобы конь, не дай бог, не сломал ногу. Альгеда, захваченная новыми впечатлениями, заразительно хохотала, как ребенок. Но Элиот даже не улыбался. В нем проснулся инстинкт защитника: тот могучий инстинкт, который зачастую толкает мужчин на самые беззрассудные поступки.

-Ты почувствуй коня, - говорил он торопливо, - как он движется, о чем думает. Конь ведь тоже понимает, что за человек на нем сидит: настоящий хозяин, или чучело набитое. Ежели чучело - так иной конь не согласится нести его: сбросит в траву, и ускачет.

-А как этого зовут?

-Этого-то? Лакпут.

-Лакпутик, миленький, ты же не сбросишь меня, чучело набитое, хорошо? горячо зашептала Альгеда в ухо мерину, - А я тебе морковку дам.

Лакпут замер, прислушиваясь к человеческой речи, потом шумно фыркнул.

-Не сбросит, - сказал Элиот серьезно, - Этот сроду никого не сбрасывал. Смирный коняга.

-Много ты понимаешь! - бросила Альгеда со своей высоты, и спросила вдруг, - А ну, признавайся: зачем за нами подглядывал?

Элиот опешил.

-И не подглядывал я вовсе! - почти крикнул он, - Нужны вы мне обе!

Его душила обида. Это обвинение было до того несправедливым, что Элиот чувствовал, как тугой комок подкатывается к его горлу, мешает дышать.

-Ну, хорошо, - снизила тон Альгеда, - Но ведь ты был там.

Элиот исподлобья посмотрел на нее и увидел в ее глазах насмешку. Выдавил из себя:

-Я раков ловил... Откуда мне знать, что вы там купаетесь.

-Ну, прости меня, - примирительно сказала Альгеда, - Прощаешь, да? А теперь научи, как им править.

-Вот это уздечка, - говорил Элиот, не поднимая глаз, - А в зубах у коня железный мундшук просунут. Если тебе надо вправо - ты тянешь за правую сторону этого вот ремня. Мундштук тогда давит коню на губы с правой стороны, ему больно, и он поворачивает вправо. Понятно?

-А без боли никак нельзя? - спросила Альгеда, широко распахнув глаза.

Элиот мстительно расхохотался:

-Да ты что, девица? Думаешь, он тебя за твои красивые глаза на спине своей таскает? Если не покажешь, чья сила - под копытами очутишься! А верхами ездить хочешь - то и плеткой его по бокам оглаживать будешь, и шпорами в брюхо колоть!

-Останови! - сухо произнесла Альгеда, - Помоги мне вниз спуститься!

Элиот протянул руки, и снова ощутил тяжесть девичьего тела, и на миг замер, не в силах сдвинуться с места.

-Пусти!

Альгеда нервно дернула плечом, и Элиот выпустил ее. Девушка нетвердой походкой прошла несколько шагов, потом опустилась в траву и сорвала василек, один из многих, забрызгавших голубыми каплями зелень луга.

-У тебя волосы ромашкой пахнут... - сказал Элиот севшим голосом.

Альгеда улыбнулась, и он увидел, как заиграли ямочки на ее щеках.

-Моя матушка, когда меня в бане купает, ромашковым отваром волосы ополаскивает. Говорит, что от этого коса растет долгая и крепкая. Правильно, лекарь?

-Не знаю...

-Вот и я не знаю... - вздохнула Альгеда, - Когда я совсем маленькой была, то точно знала, что это правда. А теперь ничего не знаю. Ничего не знаю, и не умею! - крикнула она вдруг зло, и Элиот тут же догадался, отчего она так говорит. Конечно, всё это было из-за ее болезни, слабая тень которой жила еще в ее душе.

-К нам кто-то бежит, - сказал он, глядя из-под ладони за ее спину.

Альгеда обернулась.

-Ну, вот, - выговорила она, жалко улыбнувшись, - Теперь тятя обо всем узнает.

-Не маленькая, небось, - бормотнул Элиот.

Странное дело: теперь, когда они были обнаружены, Элиот не испытывал никакого беспокойства. Его совершенно не волновало, что скажет по этому поводу мастер Годар или сам купец. Важно было только это катание на лошади, и их разговор, и тепло ее тела.

Еще издали человек закричал, задыхаясь:

-Маленькая госпожа! Как вы могли, как могли! Матушка с ума сходит, отменила поездку в церковь, дом весь на голову поставила! Да вас уже багром в колодце ищут!

-Мой гувернер, - печально сказала Альгеда Элиоту.

Элиот хорошо знал этого нелепого господина, который был выписан купцом из самой Терцении. У него было порядочное брюшко: при беге оно перекатывалось под тканью сутаны, словно яйцо, и оттого господину гувернеру приходилось забавно взбрыкивать ногами. Когда он, наконец, добежал до них, то некоторое время не мог выговорить ни слова, хватая ртом сырой воздух. Наконец, он залепетал, и тогда слова посыпались из него, как горох из худой торбы:

-Это... это безумие! Можете вы пожалеть вашу бедную матушку, у которой сердце не на месте от ваших проказ! Войдите в ее положение! Что она должна думать, скажите на милость! Ваша матушка после завтрака собирается в церковь поставить свечку за ее покойного брата... За завтраком, да! - за завтраком она решает взять свою любимую дочь с собой! Я иду в вашу спальню - и, боже, что я вижу! Постель разворочена, а маленькой госпожи и след простыл! Вы можете представить себе мое состояние, когда я должен был докладывать об этом вашей матушке? Она лицом вся побелела, изошлась бедняжка. А что скажет ваш отец - да, что он скажет?

-Господин Рон Стабаккер ни о чем не узнает! - жестко сказал Элиот.

-А? - уставился на него выкаченными глазами гувернер.

-Послушай, любезный, - сказал Элиот ласково и взял учителя за плечо, Послушай-ка, что скажу я. Ни господин Стабаккер, ни госпожа Стабаккер ни о чем не должны знать, тебе ясно? Ты нашел Альгеду в саду: понимаешь, она встала пораньше, чтобы набрать самых лучших яблок для своей любимой матушки. А потом задремала прямо на травке и так спала, пока ты, братец, ее не разбудил.

Элиот надвинулся на несчастного господина, и как бы нечаянно наступил ему на ногу.

-Ап... - ап... ап... - часто повторял гувернер и переводил глаза то на Альгеду, то на Элиота.

-А ежели вздумаешь лишнее болтать - то я вот этим самым ножичком подрежу твой язычок, а потом на заборчике подвешу, другим в назидание. Видишь? закончил Элиот, и показал учителю грабенский нож, широкое лезвие которого весело блестело под утренним солнцем.

Подкатила, захлестнула Элиота первая его любовь, как набегающая волна захлестывает пловца, вздумавшего купаться в шторм. Элиот и сам не заметил, как оказался в ее плену. Он спал - и видел Альгеду в своих снах, а когда просыпался по утрам, то подолгу валялся в постели с улыбкой вспоминая, что она говорила ему, и как смотрела при этом. Действительность была хуже снов. Альгеду Элиот встречал разве что за столом. Она, словно чувствуя, что может случиться между ними, и не смотрела в его сторону: сразу же, как только было можно, исчезала в своей комнате. И тогда Элиот мучился, теряясь в догадках: почему она ведет так себя, почему не хочет глядеть на него? Может, он ненавистен ей? Или чересчур круто обошелся с ее бедным гувернером, который теперь при встрече с долговязым парнем шарахался от него, как от огня. И новые сомнения грызли Элиота, новые предположения изобретал его живой ум, одно другого нелепей. Тогда он выходил на двор, пристраивался где-нибудь в укромном месте и подолгу наблюдал за ее окном. Но Альгеда так ни разу и не появилась.

Известно, какая учеба бывает у влюбленного человека. Элиот совершенно забросил книги, которыми регулярно снабжал его мастер Годар, и постоянно путался в ответах на те вопросы, что задавал своему ученику дотошный лекарь. Мастер Годар, конечно, догадывался, что творится с парнем, и по мере сил, старался не отпускать его далеко от себя. Снова Элиот стал сопровождать своего учителя в его походах по округе. Замелькали дни, похожие друг на друга. Мастер Годар и Элиот кочевали от одного крытого соломой дома к другому, и везде было одно и то же: испуганные лица, в которых страх мешался с надеждой, боль и нужда, запахи кислого теста и навоза, торопливые, благодарные речи. Элиот видел людей, покрытых язвами, как святой Йоб, людей с тонкой, как лист, желтой кожей, обтянувшей их кости, людей, с расцарапанными шеями, задыхающихся от отека легких и людей, просто медленно угасающих, словно огонек на осеннем ветру. И постепенно все страдания этого мира вошли в него, и он понял, насколько этот мир несовершенен.

К исходу второй недели мастеру Годару пришла в голову спасительная мысль, которой он немедленно воспользовался. С этого дня Элиот по возвращении, должен был таскать воду в огромную бочку посреди двора. Или вычищать свинарник. Или до потемнения в глазах скоблить рубанком какое-нибудь бревно. Теперь Элиот едва доползал до своего тюфяка, и тут же засыпал - как в черную яму проваливался. Снов он больше не видел.

Наконец, настал день, когда мастер Годар объявил купцу, что они уже порядком здесь загостились, и им пора в город. Купец попытался его отговорить, но видно было - только приличия ради, и получив категорическое "нет", тут же успокоился. Случилось это за ужином, и Элиот, погруженный в свои мысли, не сразу сообразил, в чем дело, а потом, когда сообразил, то даже удивился своему равнодушию. Душевные метания сменила какая-то вселенская отрешенность, и мастер Годар, хорошо знакомый с черной меланхолией, встревожился не на шутку. После ужина он пригласил Элиота к себе.

-Завтра утром в путь собираемся, юноша, - сказал он, не глядя на Элиота, - Это ты понял?

-Понял, учитель, - равнодушно отозвался тот.

Лекарь побарабанил пальцами по столу.

-Нет, так не годится! - сказал он нервно, - Что тебя гнетет?

-Всё нормально... - сказал Элиот, - Вы напрасно так обо мне беспокоитесь. Только устаю очень.

-Ты стал рассеянным, то, что раньше схватывал на лету, теперь дается тебе с большим трудом, - быстро говорил лекарь, - Вчера я тебя попросил подать мне чашу с водой для того больного, с горячкой. Ты уронил ее на пол тут же, едва я к ней приторонулся. А сегодня - сегодня мне пришлось три раза повторить, чтобы ты, юноша, изволил отодвинуться и дать мне проход в сенях. Как мне сие понимать?

Искорка мысли мигнула в глазах Элиота, и он ответил:

-Простите, учитель. Я, верно, был нерасторопен.

-Ну-ну... Вероятно, я и сам кое-где перегнул палку, каюсь. Но я делал это только ради тебя!

Он вдруг вскочил, быстро подошел к Элиоту и заглянул ему прямо в глаза:

-Может быть, скажешь, что с тобой случилось, мальчик? Тебе же известно правило: лекарь должен знать о своем больном всё!

-Со мной всё в порядке, учитель! - с усилием проговорил Элиот и глаза его наполнились слезами.

Мастер Годар перекосился ртом и безнадежно махнул рукой:

-Ладно, ступай... Там поглядим, что можно сделать. И выспись хорошенько перед дорогой!

-Спасибо... - тихо сказал Элиот и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В эту ночь снов он, как и в предыдущие, не видел.

Его разбудили затемно. Элиот долго лупал глазами, а потом вяло подумал, что, видимо, он навсегда теряет Альгеду. Он медленно оделся, собрал свой нехитрый скарб и покинул этот дом, ежась от утреннего августовского холода. У конюшни скрипели овсом кони, лениво переругивались заспанные слуги. Элиот встал на крыльце и задрал голову, подставив лицо утреннему ветерку. Там, в вышине, плыла луна. Но Млечного пути уже не было видно, и звезды гасли одна задругой оставались только самые яркие. А на востоке медленно занималась тихая заря солнце еще не появилось, но небо уже дышало рассветом. Дверь толкнула Элиота в спину; он посторонился, давая дорогу хозяину. Купец, не обращая на него внимания, подошел прямо к мастеру Годару. И тут между ними состоялся разговор, который Элиот запомнил на всю жизнь.

-Светает... - сказал Рон Стабаккер загадочно.

-Да, светает, - отозвался лекарь, думая о чем-то своем.

-Славно у нас погостил, господин лекарь? - продолжал купец.

-Не так уж и плохо.

-Жена у меня хорошая женщина, правда? - спросил купец.

-Угу...

-А дочка - прямо раскрасавица. Она как у нас родилась, так я сразу себе смекнул: красавица будет! - и поскольку лекарь молчал, ободренный купец, продолжал более смело, - Ты ведь ей, лекарь, вроде как третьим отцом стал. Понимаешь? Считаем так: я - первый, голова - он крестный, - второй. Ну а ты, когда ее с того света вытащил - третьим стал. Так, что ли?

-Так, так, - отозвался мастер Годар, и Элиот по голосу его понял, что он улыбается.

-Боюсь я за нее шибко! - пожаловался купец, - Помру - что с ней, горлицей, будет? Люди, они знаешь, как псы, всё клок норовят свой урвать. А она у нас в масле каталась.

Лекарь молчал. И тогда Рон Стабаккер решился:

-Бери ее в жены, Рэмод!

-Как? - спросил мастер Годар потрясенно.

-Она доброй женой будет, - давясь словами и придыхая от волнения, заговорил купец, - Можешь не сомневаться, в том тебе мое слово порукой! Справна, работяща, незлоблива, детишков тебе нарожает... Ты понимаешь, лекарь: боюсь я ее кому чужому отдавать. Мы, кравники, народ тяжелый, женам кости правим испокон веков. Другие своих дочек за дворян, да за негоциантов всяких пристроить норовят, а я не таковой! Зря я, что ли, до седьмого пота горб гнул? Деньги - это прах земной, понимаешь? Деньги и добро всякое для меня - тьфу! Главное - чтобы в доме порядок был, а всё остальное пустяк.

-Ты погоди, купец, - произнес мастер Годар, вдруг позабывший о своих высоких манерах, - Ты ее сам-то спросил?

-А чего ее спрашивать? Моё слово, отцовское: супротив твоего стоит. Ударили по рукам - и готово!

-Э-э, так не пойдет. Я без ее согласия не женюсь. Да и вообще, жениться я как-то не собирался!

-А пора бы подумать, лекарь, пора бы! До седых волос бобыльствовать думаешь?

-Нет, нет... Ослабь, Рон! Экий ты быстрый!

-Ну как знаешь! - вздохнул Рон Стабаккер, - Да только помни: надумаешь ежели - милости просим. Да и так наведывайся. Мы к осени в город переберемся, как обычно, так что ходить далеко не надо.

Элиот слушал этот сумбурный разговор, и чувствовал, что лицо его наливается кровью. Купец не замечал его, как не замечал и своих собственных слуг. Они не стоили его внимания, как мошкара у лампы, и потому не надо было скрывать от них своих намерений. Элиот с какой-то болезненной остротой почуствовал это, и сама мысль, что его просто не замечают, ранила его куда больнее горячих купеческих слов. Странно - он и к учителю своему испытал вдруг прилив ненависти, и именно это его и напугало. Элиот шумно выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы и огляделся. Слуги или не слышали разговора, или делали вид, что не слышат. А два человека, маячившие у незапряженой кареты как-то резко свернули тему и заговорили о пустяках: о дороге, о лошадях и о ценах на овес. Элиот беспомощно уронил руки. Момент, когда он мог, дико взвизгнув, вцепиться в толстую шею купца, был упущен. Теперь оставалось только медленно остывать на ветру и скрежетать зубами.

Дверь за спиной его тихо скрипнула. Он обернулся, и тут же легкая рука легла на его плечо. Да, это была она - Альгеда. Элиот мог в этом поклясться, хотя в темноте не видел ее лица. Он дал себя увлечь ее руке в черный мрак сеней.

-Вот, пришла с тобой попрощаться, - сказала Альгеда беспомощно.

И сразу же вся ненависть Элиота растаяла, и ощущение огромного счастья заполнило его до краев, как наполняет вино чашу, и потекло из него наружу. Он стоял, глупо улыбаясь, и рад был даже тому, что Альгеда не видит его идиотской улыбки в темноте.

-Злишься на меня? - спросила она.

-Нет.

-Это хорошо... Ты... будешь навещать нас там, в городе?

-Буду, думаю.

-Ну, до свиданья.

Легкий поцелуй, как крыло ночной бабочки, тронул его губы. Послышались торопливые шаги: Альгеда удалялась.

-До свиданья, - сказал Элиот.

Прикосновение ее губ еще жило на его губах; он торопливо облизнул их пересохшим языком. И шагнул на крыльцо.

IX

-Что-то устал я сегодня, - сказал мастер Годар, спрятав лицо в ладони, Какой это был по счету?

-Тридцать второй, - ответил Элиот, убирая со стола инструменты, Столько человек за одно утро - надорветесь.

-Достаточно? - спросил лекарь неизвестно у кого, и сам же себе ответил, - Достаточно, достаточно. Отпусти остальных, юноша. Больше не принимаю. И кофей потом сделай.

Элиот вышел в приемную. Здесь толпилось человек двадцать: мужики, приехавшие из деревень, мастеровые, мелкие торговцы. Все они, как по команде, уставились на Элиота. Боль и надежда - всегда одно и то же. Элиот уже привык к этому, и глаза пациентов больше не цепляли его: скользили по нему, как мороз по снегу, и стекали в землю.

-Приходите завтра, - сказал он людям, - Нынче не принимаем.

К нему протиснулся грузный человек в дорогом камзоле. Он взял Элиота за локоть и заглядывая ему в глаза, заговорил:

-А, может, поглядит меня лекарь-то? Шею, милый человек сводит, аж до печенок достает! И щеку дергает, как зараза. Сочтемся, довольный будете!

И он многозначительно позвенел мошной.

-Завтра! - повторил Элиот тускло и захлопнул дверь перед носом человека с больной шеей.

Он быстро приготовил учителю кофе, и подлил немного холодной воды, чтобы осела гуща. Мастер Годар взял кружку обеими руками и стал прихлебывать кофе.

-Временами мне кажется, что этот поток никогда не иссякнет, - говорил он, глядя на огонь в камине, - Я один, а их - бесчетное множество! И каждый ждет от меня чуда, будто я сам бог! Но это же не так! Возможности мои ограничены, и ограничены весьма существенно. Медицина - дорогое искусство, как это ни печально! Большинство моих пациентов может предложить мне лукошко яиц или ситцевый отрез, но к чему мне они? Нужны средства на лекарства, на инструменты, на прокорм лежачих больных, на жалованье санитарам! Голова действительно, хитрый человек, теперь я лучше понимаю позицию Уорта. Но как им откажешь, этим несчастным! А я ведь должен не только о них думать, но и науку не забывать! Три недели я не притрагивался к книгам! И что из этого проистекает? То, что я не продвинулся по стезе знаний и на пядь вперед!

Элиот рассеянно слушал. С недавних пор между ними установились такие отношения, которые обычно возникают у единомышленников. Мастер Годар уже не пытался играть роль строгого учителя, хранителя тайных знаний, как было совсем недавно. Элиот перестал благоговеть перед ним, хотя уважал его по-прежнему. Это было внове для него - и он с радостным изумлением обнаружил, что учитель видит в нем человека, равного себе. Раньше он ни за что бы не подумал так откровенничать с учеником, а вот теперь - пожалуйта! - сидит себе, потягивает кофей, и жалуется на жизнь.

-Вам следовало бы ограничить прием тремя днями в неделю, - сказал Элиот.

-Да, пожалуй, - вздохнул учитель, - Видимо, придется, в самом деле, сокращать часы. А иначе работать невозможно.

Он допил кофе, перевернул чашку вверх донышком, и сказал задумчиво:

-У нас есть час с четвертью, чтобы потратить его на осмотр лежачих: потом я зашиваю грудной свищ у булочника. Всё, за работу.

Как обычно, у дверей их ждала кучка просителей, и, как обычно, Элиот категорическим голосом велел им явиться завтра. Мастер Годар, болезненно морщась, поспешил на больничную половину: он не любил отказывать. Первой по счету была комната с чахоточными: самая большая и самая населенная. Здесь стоял тяжелый сырой дух: испарения от немытых тел и сладковатый запах крови. По стенам метались отблески от факелов; дым втягивался в отверстия под потолком. Чахоточная была буквально забита людьми, которые лежали рядами по пять-шесть человек. Как по команде Элиот и мастер Годар натянули на носы шарфы, пропитанные камфорой.

-Сколько сегодня умерло? - спросил негромко мастер Годар у тощего санитара.

-Двое, - ответил тот, - Кузнец с улицы Трех Трактиров и бродяжка какая-то...

Мастер Годар одного за другим обходил больных: щупал пульс, оттягивая веки, заглядывал в зрачки, и быстро шел дальше. Некоторые, с отсутствующим взглядом, больше походили на тряпичных кукол; другие, стараясь сдержать кашель, робкими голосами просили его о чем-то. Около одного больного с залитой кровью рубахой, мастер Годар стоял особенно долго.

-Что такое! - раздался вдруг его резкий голос, - Этот умер часов пять назад!

Санитар растерянно хлопал на лекаря рыжими ресницами.

-Уберите!

Как только они покинули это скорбное помещение, лекарь сорвал с лица шарф и сказал, задыхаясь:

-Я совершенно бессилен! Самое большее, что я способен делать в таких условиях - это играть роль священника. Вторую неделю пытаюсь наладить собачью диету, да разве мыслимо с кравенским-то снабжением! Смертность ужасающая, добавил он удрученно, - Четверо умирают, а пятого, недолечившегося, я вынужден выпускать, и он за полгода заразит еще четверых. Третьего дня явился ко мне один богач, я посоветовал ему поехать в Поарван на серные воды - самое действенное средство от чахотки. Но остальных-то в горы не отправишь! Каждый из них требует долгого и упорного лечения, но у меня нет столько времени.

-Вы делаете всё, что можете, - сказал Элиот.

-Да-да... Идем.

В следующей комнате они были встречены отчаянной руганью:

-Мясники! - кричал каменщик, мотая бычьей шеей, - Не будь я связан - я бы и одной рукой придушил вас, как жабанюк поганых! Чтоб вас, как и меня на столе зарезали! Чтоб черт вас сожрал! А-а, больно-то как! Куда мне, однорукому, теперь податься, коновал? Как шесть ртов прокормить?

На другой кровати, испуганно подобрав под себя ноги, сидел подросток и круглыми, как у совы, глазами, смоторел на бушующего каменщика.

-Не будь меня - ты от антонова огня давно сгорел бы! - ответил, еле сдерживаясь, мастер Годар, - Предпочитаешь, чтобы тебя баграми на костер сволокли?

-Это почему на костер? - спросил озадаченный каменщик.

-Никогда не видал, как от антонова огня умирают? То-то же...

-И нечего тут про шесть ртов уши нам полоскать. Будто не знаю я, что Гильдия каменщиков своих в беде не бросает, - добавил Элиот хмурым голосом.

Каменщик задумался, наморщив низкий лоб. Дернул плечом, перехваченным тугой веревкой:

-Развяжите!

-Буянить дальше будем? - спросил мастер Годар.

-Ладно... Банкуйте, дьяволы!

Санитар споро снял веревки. Однорукий сел в кровати, морщась и растирая затекшее плечо.

-Культяпку дашь свою посмотреть? - спросил лекарь дружелюбно, - А нет так я пойду.

-Глядите, ваша милость, чего там... - улыбнулся каменщик.

Мастер Годар уверенно заголил плечо с могучими плитами мышц, и стал ловко разматывать присохшие бинты. Каменщик, тихо шипя сквозь стиснутые зубы, прерывисто говорил:

-Осерчали на меня, ваша милость - прощения прошу. Я дурной мужик, кровь в голову бросится - буром пру. А тут рука... Вот странная штука: вы мне ее оттяпали, а я ее чувствую! И вроде как кулак у меня сжатый!

-Это ничего, ничего... - сказал мастер Годар и поманил Элиота пальцем, Поди сюда, юноша... Что видишь?

Рана, черная от запекшейся крови, по краям оделась молодой розовой пленочкой, стягивавшейся к середине.

-Гной весь на повязку сошел, - то ли спросил, то ли ответил Элиот.

-Верно. Значит, помог наш порох. Гнилостные метастазы дальше не пошли а нам того и надо! Готовь воду с марганцовкой!

Элиот осторожно обработал мягким тампоном рану, а потом наложил новую повязку. Лекарь внимательно наблюдал за ним и подсказывал, если было надо. Каменщик, испуганно наблюдавший за манипуляциями безусого ученика, под конец расслабился, упал головой на подушку и облегченно вздохнул.

У подростка была обварена спина. Отмершая кожа отваливалась целыми кусками, и лекарь потратил немало времени, удаляя всё лишнее и намазывая сверху жидкий воск. Пока он занимался этим, Элиот держал подростка за плечи, а санитар навалился на тощий мальчишеский зад - чтобы не брыкался.

-Придется этого беспокойного пациента до поры привязать к кровати животом вниз, - задумчиво сказал мастер Годар, - Иначе восковая рубашка отслоится. Тогда начинай всё сначала.

В третьей комнате обитало шесть человек, среди них две женщины. Все они в той или иной степени страдали болезнями кишечника. У одной женщины было прободение желудка, и она медленно угасала. Решительно ничего нельзя было тут сделать: мастер Годар потоптался около нее беспомощно, и пошел дальше. Последний из этих шестерых, человек невероятной толщины, уплетал из оловянной тарелки гороховый суп.

-Однако же, и обеды у вас тут, господин лекарь! - плачущим фальцетом пожаловался он, - Гороховый суп и пареная репа! Я плачу вам такие деньги, и должен питаться, как последний угольщик!

-Я говорил, господин Калеройт: все ваши беды исключительно от обжорства. Вы и язву свою заработали из-за вашего пристрастия к острым блюдам! усмехнулся мастер Годар, - Если не бросите это занятие - придется вам раньше времени расстаться с бренной оболочкой.

-Но я консультировался у самого Берра! Он нашел у меня банальное несварение желудка!

-Ах, вот как! А почему же тогда вы изволили лечиться у меня, а не у него?

-Вы же знаете, что мне пришлось покинуть столицу! Так же, как и вам, между прочим! - взвизгнул толстяк Калеройт.

Мастер Годар широко развел руки:

-Что ж, в Кравене много своих практикующих медиков. Почему бы вам не обратиться к Айяторру?

Господин Калеройт встал и оттопырил нижнюю губу. Пустую оловянную тарелку он держал наподобие щита.

-Я не доверяю этим шарлатанам! - заявил он, картинно вскинув голову, Если уж суждено мне сойти в могилу, пусть меня сведет в нее мой земляк!

-В таком случае, будьте любезны вернуться обратно в постель и во всем меня слушаться. Вы хоть и актер, но не в театре.

Осмотр занял у мастера Годара, самое меньшее, полтора часа. Внизу страдалец-булочник измучился, дожидаясь лекаря. Когда они вошли, он сидел, голый по пояс, и монотонно качался из стороны в сторону, как маятник.

-Святая Мадлена, наконец-то! - возопил он, увидев мастера Годара, - Я уж было решил, что забыли вы про меня, ваша милость!

-Пожалуй на стол! - сухо сказал тот, и повернулся к Элиоту, Приготовься, будешь мне ассистировать.

Элиот засуетился. До сих пор ему приходилось ассистировать на операциях только однажды, да и то было - вскрытие гнойного нарыва. Молоток, иглы, нож, изящная пилка, бритва, щипцы... Отполированные медицинские инструменты кололи глаза. Отдельно Элиот поставил бутыль со спиртом и глинянную плошку с настоенным на вине мухомором. Булочник смотрел на эти приготовления расширившимися от ужаса глазами.

И тут в дверь постучали.

-Ну, кто там? - недовольно крикнул мастер Годар. Он не любил, когда его тревожили перед операцией.

В проходе замаячила расплывшаяся фигура, и Элиот узнал в ней мастера Уорта. Уорт с любопытством озирался, словно бы впервые попал в это помещение.

-Приветствую вас, любезный Рэмод, - сказал он миролюбиво, - Однако, вы здорово пристроились.

-Чем обязан? - коротко бросил мастер Годар.

-Да вот, шел мимо... Я тут подумал, любезный Рэмод... Может, позволите мне ассистировать на некоторых ваших операциях?

X

Кравенский рынок был похож на шевелящееся, шумно дышащее разверстыми пастями, существо. Его дыхание - люди и повозки, груды товара и лошади. Здесь можно было купить всё, что угодно: от куска хлеба до бегового таракана, выращенного в далеком Бардахе. У всех четырех входов вскипали и крутились пестрые водовороты из человеческих и конских тел. Им тесно было в этом узком пространстве, и рынок ввинчивался своими щупальцами в соседние улочки и переулки, но больше всего - в порт. Порт и рынок были родными братьями, одинаково оборотистыми и деловыми. Но если порт более всего напоминал важного толстопузого купца, то рынок был вороватым и ехидным уличным коробейником. Еще за несколько кварталов Элиот почувствовал его дыхание. Всё больше попадались люди особой породы с бегающими глазами и суетливыми движениями. И всё крепче впивался в ноздри дух знаменитой кравенской селедки.

Элиот шел впереди, а за ним топал сапогами Аршан, перекинувший через руку внушительных размеров корзину. На белый свет Аршан смотрел только одним глазом: правый затек после вчерашней драки в трактире. К тому же, его мучила гнилая отрыжка и от всего этого имел Аршан вид более мрачный, чем обычно. Одним глазом он сверлил качающуюся спину хозяйского ученика, и что творилось в этот момент в его голове, угадать было невозможно. Внезапно, спина эта перестала качаться, и Аршан едва не ткнулся в нее носом.

-Почем треска?

-Четверть коронера за дюжину, - вывернулся откуда-то бойкий торговец, Рыбка высшего качества!

-Дорого, уважаемый, - сказал Элиот, качая головой.

-Да ты на ее бока глянь - в жиру купается! Такой трески во всем Кравене не сыщешь. К тому же соль...

-А что - соль? - спросил Элиот.

-Вздорожала соль, - вздохнул торговец, - К нам ее раньше из Арра везли напямик через Ашгерры, а нынче крюка давать приходится - в Ашгерры путь закрытый. Вот и вздорожала!

-Н-ну... черт с тобой! Держи!

Серебряная монетка перекочевала в узкую ладонь торговца, и вслед за тем, двенадцать литых, сверкающих золотом, рыбин плотно легли на дно корзины.

-Хозяину надо спаржи купить! - сказал Элиот, повернувшись к Аршану, Идем!

До зеленщиков они не добрались. Элиота привлек разговор двух людей, которые стояли около груженой мешками телеги. Один из них, в шляпе с обвисшими полами, заросший седой щетиной, говорил другому:

-Святой Николус в том свидетель! Приехали ночью, и давай овса лошадям требовать! И орут еще! Хозяин им: погодите, господин хороший, до утра, куда вам на ночь глядя? Ну, старшой у подольников и спрашивает: вино есть? И железом своим гремит, подлец! Есть, говорит хозяин. Выкатывает им бочку. Так они все ночью перепились, как свиньи, и ну мечами своими кривыми махать!

-А ты что?

-Я на двор, от греха подальше, к коням своим ушел. Да только без толку! Гляжу - выходит подольник. Обмочил забор, как кобель, и - шасть ко мне! И мечом мне плашмя промеж лопаток как даст! Я свету не взвидел, до сих пор горит! А этот, подольник, спрашивает: что, мол, везешь, мужик?

-Ну, а ты?

-Овес везу, господин хороший. Он мне, подлец, улыбнулся этак хитро и говорит: вези-вези, мол. Овес нам пригодится!

-Брешешь!

-Могу спину показать! - обиделся рассказчик, - Я потом спросил у хозяина: кто такие? А он мне: Великий Посол с Низа едет. Видали мы таких послов на большой дороге! Я, чтобы чего не случилось, как засерелось - в телегу, и ходу! Только они меня и видели!

-Точно - подольники? Может, воры! - сомневался второй.

-Что я, подлольников ни видал?

Элиот стоял, облокотившись на какой-то прилавок, и мог видеть, как потемнело лицо седоватого торговца. Именно лицо это убедило Элиота в том, что на них надвигается нечто огромное и неизбежное. Уверенность в том крепла в душе Элиота с каждой минутой; но если бы кто-либо спросил его, почему он так думает - он бы не смог ответить. Почему дождь мокрый, а огонь горячий? Ответов на подобные вопросы не существует.

Точно во сне Элиот покупал спаржу, медвежью желчь в крошечной плошке, новые сапоги для Аршана. Он забыл, что так любил торговаться, и расставался с деньгами с легкостью, совершенно ему несвойственной. Сейчас любой воришка мог бы без хлопот срезать с его пояса кошель, и он ничего бы не почувствовал. А у Восточного выхода случилось то, чего и следовало ожидать: плотно сбитая толпа оттерла Элиота от Аршана, и в "Добрый Кравен" ему пришлось возвращаться одному.

Но в гостиницу Элиот попал только к ночи. Когда он добрался до Портовой улицы, дорогу ему преградила толпа, застолбившая обе ее стороны. Кравники были чем-то взбудоражены и громко переговаривались:

-Кого ждем, граждане?

-Никак, посол из Терцении пожаловал...

-О! Подол опять зашевелился!

-Видал я эти подолы! У наших баб не хуже!

-Ты тиш-ше, тиш-ше, чего разорался?

-Не Подол главное - а то мохнатое, что под подолом хоронится!

-Может, Ангел послабление даст? Без зерна пропадем...

-Мне кум вчера в кабаке говорил по тайному делу: война будет!

-Захлопнись, дурак!

-Вот бы сейчас в Рожок дунуть на раз...

Ворочалась, гудела толпа, как сердитый пчелиный рой. Тревожные и невнятные слова плавили кравенские умы. Никто не знал - в чем причина волнения, и оттого волновались еще больше. Вдруг кто-то крикнул дурным, петушиным голосом:

-Едут, едут!

Толпа качнулась вперед, словно единый организм. Элиоту с высоты своего роста хорошо видна была показавшаяся кавалькада, но согнутый в дугу старичок, стоявший рядом, ничего не видел, и поминутно дергал парня за рукав:

-Чегой-то там, малец... ну, чегой-то?

Мимо Элиота двумя рядами ехали закованные в вороненую сталь гвардейцы. Императорская гвардия славилась парадами; поступь рослых коней была тяжела и уверенна, слитное - гррум! гррум! гррум!- падало в толпу, как камень в воду. Лошадиные подковы высекали в брусчатке мостовой искры. Гвардейцы со своей высоты поглядывали на притихшую толпу и самодовольно накручивали усы. За гвардейцами шел обоз: у Элиота в глазах зарябило от обилия трепещущих флажков и лент. Вот проехала последняя подвода, показалась свита, и в середине ее посол.

Элиот качнулся на ногах, но всё же устоял. Медленно развеялась обморочная тьма перед глазами, но давящая боль в затылке осталась. Элиот впился глазами в посла, дрожа от возбуждения. Ну да... точно: он! Те же отвислые книзу щеки, те же тяжелые мешки под глазами, тот же ротик в виде куриной гузки... Он не ошибся! Облаченный в синие имперские одежды, по Портовой улице проезжал господин Луами, жандарм Верхнелиннского округа, собственной персоной! То есть, теперь это был не жандарм, а сам Великий Посол, именем Ангела и волей божьей...

-Чегой-то там творится? - в очередной раз спросил старичок.

-Посол! - не глядя на него, сказал Элиот, - Надо же, вырядился, как шарманщик!

-Ну? - удивился старичок, - Вот не думал, что когда-нибудь подольского посла увижу!

Элиот вдруг рванулся за процессией, но толпа удержала его:

-Куда, головастик? Стой смирно...

Он выбрался из толпы и, касаясь мостовой только носочками ног, помчался на соседнюю улицу. Конечно, посольство направлялось на Общинную площадь больше некуда. Он поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как синяя мантия скрылась в дверях ратуши. Гвардейцы и обозники не спеша располагались прямо на площади: расседлывали лошадей, стаскивали с возов грузы, и даже уже волокли откуда-то дрова для костра. Кривоногие кавалеристы сошлись около Рожка и делились своими замечаниями, похохатывая. Элиоту ничего не оставалось больше, как ждать. Но до самой ночи он так ничего и не выждал: пришлось, несолоно хлебавши, возвращаться в "Добрый Кравен".

Тем временем, в кабинете головы велись трудные переговоры.

-Но вы же понимаете, ваша милость, что мы должны знать о цели вашего визита! Какие могут быть переговоры, когда неизвестен их предмет? - говорил Сильво Персон, подпрыгивая от избытка чувств, словно воробышек.

-Я уполномочен держать речь только перед Общинным собранием, - отвечал холодно Луами, - Только Общинному собранию будет зачитано послание милости и волей божьей Ангела.

-Ах-х, как же трудно с вами говорить! По нашим законам вас должен сначала выслушать Малый Совет!

-Я уже сказал то, что должен был сказать вам, ваша милость!

Сильво Персон не выдержал и обрушился в кресло. Но через секунду вскочил, подбежал к двери и крикнул кому-то:

-Принесите мне пива, в горле пересохло!

Великий Посол, уложив на высокий воротник подбородок, надменно следил за головой.

-Почему Империя закрыла нам хлебную торговлю? - крикнул Сильво Персон ему в лицо, подбежав вплотную.

-Не имею на этот счет никаких указаний.

-Каковы ваши требования? Чем вас не устраивает Договор от семьдесят пятого? - продолжал допытываться голова, брызжа слюной.

-Требование одно: созвать народ...

-А если Совет откажет вам в этом?

-В таком случае, - нагло жмурясь прямо в лицо Персону, ответил Луами, я имею приказ милости и волей божьей Ангела немедля отбыть обратно!

Сильво Персон как-то сразу утратил свою воинственность и неуверенно почесал больную руку.

-Так серьезно? - хмыкнул он.

-Именно так!

Появился служка с кружкой пенного пива, испуганно покосился на посла и подал пиво голове. Тот сделал внушительный глоток, вытер верхнюю губу, и сказал:

-Пива не желаете, ваша милость?

-Предпочитаю пока заниматься делами.

-Одно другому не помеха... Да черт с ним! - пробормотал Сильво Персон, и опять повернулся к послу, - Понимаете, в чем дело... Совет ведь может встать на вашу сторону, как полагаете? А толпа - она и есть толпа, что с нее возьмешь? Крикнет какой-нибудь Мыш: лупи подольников! - поди тогда, останови их!

Луами вдруг коротко хохотнул и сел в то самое кресло, с которого только что вскочил Сильво Персон. Заложив ногу за ногу, он нагло посмотрел на голову.

-Вы ведь умный человек, Сильво! - сказал он, - В иных обстоятельствах мы могли бы вместе служить Империи. К сожалению, пока это не в наших силах. Так вот: ежели завтра на этой самой площади не будет Общинного собрания, обещаю вам: послезавтра в Грабене не останется ни единого гражданина Империи!

Утробный, с хрипотцой, рев Общинного Рожка плыл над Кравеном. Было в этом что-то от Судного Дня, и Элиот понял, почему местные жители называют Рожок божьим зовом.

-Что это? - спросил мастер Годар, на мгновение оторвавшись от созерцания человеческого черепа.

-Кравенский Рожок, учитель.

-Кажется, у нас появилась возможность присутствовать на Общинном Собрании?

-Вчера в город прибыл Великий Посол из Терцении! - заметил, словно бы невзначай, Элиот.

-Это может быть интересно, - пробормотал мастер Годар.

В комнату вошел Уорт и начал полоскать в медном тазу измазанные гусиным жиром руки.

-Слыхали? - спросил он, наклонив голову, - Это божий зов. Я пошел.

-А-а... - сказал мастер Годар растерянно, - У нас же сегодня назначена операция.

-Отловите сперва пациента! - захохотал Уорт, - Ваш недорезанный портняжка сбежал прямо со стола, как только услышал Рожок! Такой уж мы народ, кравники, ничего не поделаешь!

С этими словами, он скрылся за дверью. Мастер Годар беспомощно поглядел ему вслед.

-Вот неожиданность... Похоже, этому больному собрание важнее собственного глаза. Ничего не остается, как пойти на него и нам.

Улицы Кравена бурлили. Хлопали двери, ставни, ржали встревоженные лошади. Людские струйки, сливаясь в ручьи, текли в одном направлении - к Общинной площади. Элиот, видевший это впервые, обратил внимание, что тут были только мужчины - ни одной женщины.

Путь занял полчаса. На площади было черно от голов. Крыши домов, прилегающих к ней, облепили тучи мальчишек, охочих до всякого зрелища. Над колышущимся людским морем возвышался наспех сколоченный помост, рядом гудел Кравенский Рожок: приглядевшись, Элиот заметил на самом верху человеческую фигурку. На помосте пока никого не было.

Рев Рожка внезапно оборвался; наступила тишина, совершенно неестественная для такого скопления народа. На помост поднялся глашатай: приложив ко рту говорильную трубу, начал:

-Граждане Кравена! Вы собраны здесь во славу святого Николуса и именем Ангела! С вами желает говорить Великий Посол милости и волей божьей Ангела!

Собрание заволновалось:

-Давай посла, мы его с перцем на раз!

-Ого-го-го-го!

-Пускай скажет народу, куда хлеб девал, собака!

Посол грузно ступил на шаткий настил. Вместо вчерашних синих, были на нем золотые одежды и флаг Империи, распяленный на раме, прикрепленной к плечам. Если бы можно было убивать взглядом - Луами, несомненно, свалился бы сейчас замертво. Элиот аж пискнул от ненависти сквозь стиснутые зубы.

-Что с тобой, юноша? - удивленно спросил мастер Годар, - Ты побледнел, как снег.

-Ничего! - слишком торопливо для правды сказал Элиот.

Он уставился на свои ноги, чтобы скрыть возбуждение, охватившее его. Когда парень снова поднял глаза, он выглядел вполне спокойным. Теперь он мог слышать то, что говорит Луами.

-Граждане Кравена! Я прибыл сюда к вам, чтобы передать вам слово милостью и волей божьей Ангела, нашего общего господина! "Мы, милостью и волей божьей Ангел шлем привет нашим северным подданным вольного города Кравена: благородным дворянам, честным негоциантам и добрым мастеровым! Желаем им долгих лет счастья, благополучия и процветания! Однако же, со скорбью и болью наблюдаем мы, как рушатся старинные устои, не соблюдаются те законы, по которым жили отцы и деды ваши! Не платятся старые выходы, беззаконие и разор свили гнездо в славном Кравене! Самовластный, богопротивный Малый Совет взял власть в персты свои, и заключил союз с омерзительным сердцу нашему разбойным Кандом! Узнали мы и то, что нашли в вашем городе приют изменники Империи и предатели божии! Сие не можем терпеть мы более! Обливаясь слезами, мы закрыли ходы торговые в город ваш, дабы наставить детей своих на путь Правды и Добра! Рука наша тяжела и готова покарать отступников! Но сердце наше милостиво, и примет любого, кто отринет Зло, и предастся Отцу своему!"

Едва лишь смолк голос посла, как площадь разразилась яростными криками.

-А шиш не хочешь, толстопузый?!

-Такие вот, как этот, бедному Ангелу голову дурят!

-Хлеб, хлеб, давай хлеб!

-А ты слыхал, что он сказал: кто отступится - милость обретет?

-Отступись, попробуй - тебе эти, с Глазами, живо руки на спину завернут!

-Ты гля, как посерел он!

Среди голов мелькнула толстая физиономия Уорта; увидев мастера Годара, он энергично заработал локтями, подбираясь поближе. Некоторые узнавали его, расступались, давая проход.

-Слыхали? - крикнул он, - Что вы об этом думаете, любезный Рэмод?

-Видимо, Ангел решил прибрать Кравен к рукам! - прокричал в ответ мастер Годар.

-Э, я не о том! Что вы намерены делать, коли Ангел потребует вашу голову?

-Положусь на милость божью!

Но тут их разговор , и все остальное покрыл рев вновь ожившего Рожка. Когда толпа притихла, Луами продолжал:

-Я пока не закончил! К посланию милостью и волей божьей Ангела придан список требований! Вот первое из них: в срок, равный семи дням, выдать всех лиц, которые поименованы в прилагаемом табеле!

-О-хо-хо! Да забирай с потрохами!

-А имущество их дашь нам конфискнуть?

-Понаехали, крысы!

-Вот эти люди! - начал читать посол, держа перед собой свиток, - Дворяне Рулуандр Епир, Пастер Фонмуа, Гур Пейский, Сальва Орпт, Астин Фартанпарель, мещане Рон Ягр, Сейсиль Каперойт, Рэмод Годар...

Посол еще выкрикивал какие-то имена, но Элиот не слышал его: он окостенел, и на этот раз не от ярости, но от страха. Что же теперь будет с ними ? Ему до слез стало жалко самого себя: он уже видел живым воображением своим, как волокут его спиной вперед гвардейцы. Но ведь имени его нет в списке: только учителя. Что делать? Решение вдруг пришло, ясное и простое: он убьет Луами, и тем защитит хозяина, да и за себя долг вернет. Он сдавил костяную рукоять грабенского ножа, чувствуя его тепло. Человек может подвести; нож не подведет никогда!

-Некоторые из предателей скрываются под чужими личинами: и они нам известны! - закончил посол, опуская руку со свитком.

У помоста творилось непонятное: какой-то человек лез на него снизу, но стражники не пускали, сталкивали тупицами копий.

-Слова, слова! - кричал отчаянно человек.

-Дайте лысому слово сказать! - волновались в толпе, и подсаживали его под зад, - Говори, сквалыга!

Человек, наконец, взобрался наверх, и Элиот с удивлением узнал в нем того самого булочника, у которого они зашивали свищ.

-Я - булочник с Фонарной улицы! Такой же гражданин, как и вы! Мне наплевать на всех этих подольников, я их не знаю! Одного только и знаю: это господин Годар. Он лечил мне грудную болезнь, и вылечил! Вылечил! Можете пощупать, коли не верите! Я вот что сказать хочу: нельзя нам его отдавать, самим нужен. Он не одного меня на ноги поставил, тут много таких!

-Верно!

-А мне он зуб выдрал! Фр-р-р, и нет его... Ловкий, дьявол!

-Все лекари - один к одному, без серебра пальцем не шевельнут!

-Да пошел ты! Он бедных за так лечит!

-Ка-лечит? Хе-хе...

Булочник хотел еще что-то сказать, но стражник толкнул его, и он полетел вниз, мелькнув ногами. Толпа развеселилась:

-Ты глянь, ну орел прямо!

-Эвон кто там? Мыш, что ли?

-Ура, Мыш! Дай им перцу под хвост!

-Мышу слово! Пускай говорит!

Мыш ловко, по-обезьяньи, взобрался на помост и оглядел притихшую площадь.

-Голодно, ребятушки без хлеба? - спросил он, выкинув вперед руку, - Эй, кум Лэйси, что у тебя на обед сегодня было?

-Баланду хлебаем из пустой картошки! - признался Лэйси.

Эти слова были близки многим: все стали кричать разом, размахивая кулаками, и каждый жаловался о своем.

-Так, так, ребятушки! Вот и я одними воронами жив и весел. Наши вороны не чета подольскием: посолю, и ем! Одну ихнюю встретил я вчера... Гладкая, перышки в ряд, так и блестят! Да только грустная чего-то... Я ее спрашиваю: что, сестрица, печалишься, может, снасильлничал кто из наших? Так ты только мигни глазком: я ему живо перья из хвоста повыдергаю, за честь твою девичью заступлюся! А она мне в ответ молвит: ах , братец, оттого я такая печальная, что нету правды на свете, одни только клети! Прибыла я в славный Кравен Великой Посланницей от нашего подольского народу: ворон, сорок, да сычиков. Прошел у нас слух дивный, что в Кравене - вороний рай, нас привечают, пшеном в вине угощают! Полетела я на разведку, почтение засвидетельствовать, поклон от Подола передать. Долог и труден был путь мой, братец, но добралась я до славного Кравена! Заглянула в одно окошко, а на столе болотная морошка! Заглянула в другое: жуют вымя коровье! А из третьего дома даже тараканы убегли, потому как кроме нужды в чулане нет ничего. И до того горько мне сделалось, что нет вороньего рая на земле! На крутой берег пойду я, тяжел камень да найду я: принимай сине море меня и мое горе! Верите ль, не верите, ребятушки, залился тут я горюч-слезами, и положил себе: не дам злой смертью умереть подольской Великой Посланнице. Взял я ее за крылышко, да тюкнул головкой об камешко. А потом известно что: перья долой, на вертел, и - в огонь! Сладка вышла Великая Посланница, царствие ей небесное!

Общинное собрание веселилось:

-Мыш на ворону - знатное сражение!

-У меня одна, в саду на ветке висит пугачом... Может примешь в подарок, Мыш?

Маленький оборванец на помосте сделал жест рукой, словно бы невидимую петлю затягивал, и тут же толпа притихла.

-Не для шутейства собрались мы! Нынче решаем, быть нам с Ангелом, или с вороньем подольским, с хлебом быть, или без хлеба! - надрывался он.

-Дело Мыш говорит!

-В шею подольских уважить! Приживалок нам не надо! Сами на чужом горбу ездить умеем...

-Всех в мешок - и к Ангелу с поклоном!

Но звучали в толпе и иные крики. Оказалось, что у мастера Годара много сторонников. Они были настроены столь же решительно. Многие из этих людей, увидев в толпе голову лекаря, кулаками прокладывали к нему дорогу, и вскоре вокруг него снежным комом выросла настоящая партия его приверженцев. Больше всего здесь было мастеровых.

-Держись, костоправ! Так просто они тебя не получат!

-Эх-ха, давно я в стенке не стоял!

-Нашелся один добрый человек у лекарей - и того в землю вогнать хотят!

-С чего это Мыш против Годара встал? Я-то думал, он за наших.

-А ты поди, спытай его...

Шумело, волновалось людское море. Происходило неслыханное прежде: кравенская община кололась из-за какого-то лекаришки, который к тому же был родом с Подола. Побоище грозило вспыхнуть в любое мгновение. И тут снова загудел Кравенский Рожок: это Сильво Персон, видя опасность, махнул рукой трубачу, и тот, надрывая легкие, задудел что было сил.

Страсти утихали. Голова вырвал у глашатая говорильную трубу, и заорал в нее своим скрипучим голосом:

-Ослабь вожжи, кравники! Будет глотки драть! Посол еще не всё сказал! Пускай выговорится, а там решать будем!

Уорт наклонился к мастеру Годару:

-А ведь, ежели всё дело в вас упрется, любезный Рэмод, выдаст вас голова Ангелу! Я этого дьявола знаю!

Мастер Годар отшатнулся от него. Видно было, что он потрясен до глубин души таким развитием событий, и едва владеет собой. Элиот, наоборот, ожил: он чувствовал, что дело уже не так безнадежно для них, что можно еще побороться.

-Второе! - кричал Луами, - В срок, равный семи дням - упразднить самовластный богопротивный Малый Совет, дабы можно было на его месте основать власть правую! Третье: впустить в стены города три полка имперской пехоты, дабы укрепить гарнизон города Кравена! А кормить означенные полки должно из местной казны! Четвертое...

Но посла уже никто не слушал. Общинное Собрание ревело, топотало тысячами ног, изрыгало проклятия тысячами глоток. Требования Ангела означали конец вольностям Кравена, и теперь это было ясно каждому. Натиск на помост был так силен, что крепкие устои не выдержали, и подломились: помост вместе со всеми находящимися на нем, со скрипом осел вниз. Элиот видел, как Луами выбрался из обломков, и взятый в кольцо конной охраной, стал пробиваться через площадь в направлении Портовой улицы. Кожа на его щеке была свезена до крови, но в лице - вот странно, - сквозило удовлетворение. Луами сейчас сделал очень удачный ход, но в чем он заключался, было известно ему одному. Гвардейцы вокруг него щетинились пиками, но в ход их не пускали: кравники держались пока на почтительном расстоянии.

Людской водоворот подхватил Элиота, словно щепку, понес, и, разбившись о каменный парапет какого-то фонтана, оставил его в покое. Другим повезло меньше: в холодной сентябрьской воде барахтались, изрыгая проклятия, несколько человеческих тел. Кто-то из них схватил Элиота за рукав и потребовал помощи.

-Вот так купель! - похохатывал человек, вытряхивая из уха остатки воды, - После такой неплохо бы по парочке пропустить, а? Идем, головастик? Я тут местечко знаю, забористое варят пиво!

Элиот угрюмо покачал головой. У него на этот день были другие планы.

-Не знаешь, где подольский посол остановился? - спросил он.

-Эге, а зачем тебе? - насторожился человек.

Элиот молчал и смотрел куда-то в сторону. Тогда человек попятился от него, и побежал, шлепая раскисшими от воды башмаками.

Луами остановился в доме какого-то богача на Соборной улице. Элиот, проблуждав пару часов по городу, совершенно случайно набрел на кучку имперских гвардейцев, которые, спешившись, толпились у колонн богатого дома, построенного в имперском стиле. Наверное, они вот-вот собирались тронуться в путь, и только ждали приказа. Повозок видно не было.

Элиот присел на корточки у стены, размышляя. Луами собирался улизнуть из Кравена - это было очевидно. Значит, другого шанса у него не будет. Парень просунул руку под рубаху и пощупал рваный шрам на левом боку. Это была отметина клыков одного из волкодавов Луами, который в ту пору был еще простым жандармом. Этот толстый боров тогда сказал ему, что он сможет убежать, если у него быстрые ноги. Он говорил такое каждому, кто попадал в его лапы, чтобы тот бежал изо всех сил. Позже, уже в рудниках, Элиот узнал, что никто еще из бродяг и преступников не уходил от собачек Луами. Он с удовольствием затравил бы Элиота до смерти, но Империи нужны были работники для рудников, и Луами милостиво разрешил маленькому бродяжке сдохнуть в красных холодных норах. Черная желчь перехватила дыхание Элиота, и он едва не бросился, очертя голову, на гвардейцев. Но нет, так он ничего не добьется! Теперь он повзрослел и поумнел. Он поступит по-другому. Жандарм не уедет из Кравена, и только он и Элиот будут знать, почему!

Как только начало смеркаться, Элиот нырнул в подъезд соседнего дома и оказался в маленьком внутреннем дворике. Здесь на веревках сохло белье и противно воняло подгоревшей кашей. Из людей никого в дворике не оказалось, и Элиот порадовался про себя этому обстоятельству. Он вскочил на бочку, оттуда перемахнул на уступ второго этажа, и подтянувшись на руках, забрался на крышу. Но, стоило ему сделать один шаг - и черепица под ногами предательски загремела. Обливаясь потом, Элиот продолжал свой путь. Просто удивительно, что его до сих пор никто не обнаружил! Ему крупно повезло, что верхний этаж был нежилым, иначе всё его дело накрылось бы в самом начале! И когда одна из черепиц под его ногой сорвалась с крыши и звонко цокнулась с камнем дворика, он был уверен, что и на этот раз удача будет сопутствовать ему.

Вдруг Элиот замер, словно его иголкой к месту пришпилили. Во дворик, звеня подковами сапог вошли двое. Один из них ревел песню:

Кормщик, крепче руль держи,

Правь корабль под ветер!

Ночь, звезду мою зажги,

Чтобы путь был светел!

-Чтобы путь был светел! - подвыл первый, и пожаловался со слезой в голосе, - Забыл дальше! Забыл, друг!

-Это ничего! Н-ничего! У тебя есть еще?

-Это у меня? Смешно... Мне теперь нич-чего не жалко, потому как последние деньки спокойно живем!

-Обидно мне, Лотти, что мы им не всыпали по помидоринам, верно? Надо было этому послу морду наглую расквасить!

Элиот едва не подпрыгнул от удивления. Лотти! Ну да, этот голос с самого начала показался ему знакомым.

-Эх, жизнь моя! - крикнул Лотти, - О, ты погляди: еще один черепок с крыши свалился! Надо переложить... Где тут у меня приступка? Ага, вот...

Концы деревянной лестницы глухо стукнулись о крышу, и Лотти стал, сопя, взбираться по ступенькам.

-Э, да куда ты, пьянь: ночь на дворе, - отговаривал Лотти его собутыльник, - Пойдем лучше, пива перехватим!

-У меня пор-рядок должен быть! - рычал Лотти, - Не до-пу-щу бес-пор-рядка... Кормщик, крепче руль держи!

Но, видимо, кормщик слишком слабо держал свой руль: в следующую секунду внизу загремело и раздался дикий рев поверженного наземь Лотти.

-А, говорил я тебе! - захохотал второй.

Лотти меж тем, изрыгал ужасные проклятия. Наоравшись вдоволь, он неожиданно чистым и трезвым голосом сказал:

-Пойдем, друг! Пойдем, угощу тебя...

Хлопнула дверь, и Элиот с трудом перевел дух. Но зато теперь можно было не бояться, по крайней мере, хозяев.

Поскольску в Кравене строения из-за стесненности, почти везде примыкали друг к другу вплотную, Элиоту не составляло большого труда перебраться на крышу соседнего дома. Она, в отличие от дома, в котором жил Лотти, была односкатной, с пологим наклоном от фасада. Так строили в Терцении, и вообще, на юге. Значит, внутри, по периметру второго этажа будет идти балкон. И спальни тоже должны быть на втором этаже, а гостинная внизу. Обязательно внизу, иначе всё дело сорвется, и тогда Элиота, а вовсе не Луами выволокут из дома ногами вперед.

Чтобы не шуметь, Элиот разулся, очень осторожно спустился на балконные перила и нырнул в первую же попавшуюся дверь. Как он и предполагал, это была спальня. Широкая кровать темной глыбой чернела в сумраке, от окна по полу пролегла призрачная лунная дорожка. Он подкрался к окну и выглянул наружу. Гвардейцы и кони всё еще стояли внизу. Значит, этот путь отступления ему отрезан. И если Луами поднимет тревогу, Элиота можно будет смело записывать в покойники. В том, что это именно посольская спальня, он ничуть не сомневался: иногда лучше полагаться на чутье, чем на здравый рассудок. Элиот сел на пол, обхватив тощие колени руками, положил рядом сапоги, и стал ждать.

Напряжение последних часов покидало его. Гвардейцы балагурили под окном. Склонив голову, Элиот слушал этот невнятный говор, приглушенный расстоянием. Бу-бу-бу... Иногда плавное течение разговора прерывалось ржанием коня, или взрывами ядреного солдатского хохота. Тогда Элиот поднимал голову и прислушивался - не едет ли тот, кого он ждет? Но снова в ночь и темноту вплеталась нить чужой грубой речи, и Элиот сонно прикрывал глаза веками. Ему казалось, что он - ночь, накинувшая свой саван на спящий город. Он плыл над улицами и площадьми и заглядывал в окна, струящие мягкий свет. Не было никаких мыслей; только чувство свободы и отрешенности от всего земного. Но вот потянулась к нему тоненькая струйка тревоги, и в одно мгновение заполнила его до краев. Он был огромен, но и одинок в этом городе. Альгеда! - с усилием вспомнил он. Где ты? Ах, да: со своим отцом, в двадцати километрах отсюда, в усадьбе... Миг - и он был там, в ее спальне. В ночной рубашке, до пят, она сидела на своей кровати и расчесывала костяным гребнем длинные волосы. В изголовье кровати мерцала свеча. Он провел ладонью по ее щеке, но она ничего не заметила. Спи... - сказал он ей. И - опять он был в Кравене, и мчался над его мостовыми, огибая припозднившихся прохожих. Вот он, "Добрый Кравен". Мастер Годар сидел в своей комнате за столом, и на столе лежала Книга. Учитель хмурился и что-то быстро писал в тетради, обтянутой воловьей кожей. Элиот через его плечо заглянул в Книгу, но ничего прочитать не смог: буквы громоздились друг на друга, прыгали в глаза. Ну и черт с вами, - лениво подумал он. И тут же оказался в своей комнате. Он уже не был ночью, он снова стал самим собой. Он лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка, а над ним склонилась мама, гладила его по плечу и пела песню своим чудесным грудным голосом...Ты не уйдешь? - спросил он. Ответом ему был пушистый смех, и в горле сделалось щекотно...

И всё закончилось. Элиот привстал, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Громкий властный голос: его голос! Резкие слова команд. Хлопнула входная дверь, и шаги... Шаги двух человек: одни размашистые, тяжелые, другие шаркающие, неуверенные.

-Да, любезный Ерми, всё сошло, как нельзя лучше! - говорил Луами, Общинное собрание отмело наши требования!

Какие же здесь тонкие стены: слышно так, будто посол находится рядом, в этой самой комнате!

-Но что же тут хорошего? - спросил Ерми неуверенно - Ведь это, кажется, означает войну?

-Именно войну! Теперь у нас есть законное основание двинуть полки на Кравен! Будь моя воля - я бы наплевал на всё это посольство! Но Ангел странный человек, для него так важны условности... Кстати, тот щенок, которого вы мне вчера подарили, очень хорош! Грудные мышцы исключительно развиты!

-Всё что угодно для вас, ваша милость! - проблеял Ерми.

Послышалось журчание, словно кто-то наливал в стакан жидкость.

-Ваше здоровье! - сказал Луами и сделал глоток, - Через пару часов я отбываю, но перед этим надо встретиться с одним человеком. А вы, Ерми, должны оставаться в Кравене! Такова воля Ангела! Я вас познакомлю с одним господином, он будет иногда к вам заходить...

-Но позвольте! Я не могу находиться в осажденном городе!

Почему так грохочет сердце? Словно молот... А если они услышат?

-Вы только что сказали, что сделаете всё, что будет мне угодно? вкрадчиво спросил Луами, - Или я ослышался?

-Но...

-К черту! Все мы служим Империи, и каждый выполняет свои обязанности там, где ему назначил их Ангел! Вас он оставляет в Кравене, и извольте слушаться, любезный!

Там, внизу, Ерми судорожно вздохнул: он смирился со своей участью.

-Капитан! - что было сил заорал Луами.

Дробный топоток ботфорт, позвякивание шпор... Этот капитан, должно быть, ростом не вышел; ишь, как железом гремит: самоутверждается.

-Вот что: я должен отдохнуть перед дорогой. Разбудите меня, как только появится человек в синем плаще с белым подбоем.

-А если он не придет, ваша милость? - спросил маленький капитан.

-Тогда разбудите меня через два часа! Всё!

Капитан ушел. Луами продолжал мерять ногами гостиную.

-Ступайте к себе, Ерми! - сказал он, зевнув, - Я разбужу вас, когда будем уезжать...

Элиот застыл прислушиваясь к скрипу ступенек под ногами Луами. Это мерное поскрипывание ввинчивалось ему в мозг, и лишало воли. Ему казалось, что оно никогда не кончится. Но потом посол зашелся в кашле, и Элиот метнулся к двери. Он встал рядом с ней, и вытащил из ножен грабенский нож. Кровь все быстрее стучала в висках. "Сапоги!" - мелькнула молнией паническая мысль, но было поздно. Луами уже стоял на пороге, держа в поднятой руке сальную свечу. Он сделал шаг вперед и закрыл дверь. И тут же увидел сапоги Элиота, валявшиеся на полу посреди спальни.

-Умм! - пискнул горлом Луами и начал поворачиваться.

Он поворачивался медленно, словно океанский корабль, и за эту малую терцию времени в голове у Элиота промелькнула тысяча смутных мыслей и неясных образов. Потом глаза их встретились, и Элиот ударил посла ножом.

Нож вошел в живот, как в масло, и когда Элиот вытащил его, он увидел, что Луами еще ничего ровным счетом не понимает, не чувствует ни боли, ни страха: одно лишь безмерное удивление плескалось в выпученных маслинах его глаз. И тогда Элиот ударил его еще раз.

Луами сдавленно охнул и опустился на четвереньки. Огромный зад его, обтянутый золотой парчой, описывал дугу, голова безвольно болталась меж плеч.

-Божемой...божемой... божемой... - бормотал он одно и то же.

Элиот стоял над ним и смотрел на дело рук своих. В ушах звенело от пережитого, во рту распространялся непривычный металлический привкус. Под Луами расплывалось черное пятно: видимо, нож задел печень. Он продолжал описывать на четвереньках круги, словно пес, гоняющийся за своим хвостом, потом вдруг колыхнулся всем телом и прилег на пол. Со стороны могло показаться, что человек просто очень устал. Элиот нагнулся, жадно заглядывая ему в глаза. Жизнь стремительно улетучивалась из них. Через минуту все было кончено.

Элиот всё еще сжимал нож, теперь утративший обычный стальной блеск. Он посмотрел на свои руки. Странно, но он умудрился не запачкаться! С усилием подавив в себе приступ идиотского смеха, он наклонился и вытер нож о камзол посла. Это - второй, подумал он равнодушно. Второй... В первый раз всё было по-другому. После убийства Варрабеля Элиот испытал огромное торжество и столь же безмерное облегчение. Теперь же - только омерзение, словно раздавил большого скольского слизняка.

Однако, ему пора. Он выскользнул в дверь и взобрался на перила балкона. Но тут же спрыгнул обратно, вспомнив про сапоги. Он вернулся и сунул их под мышку. Постоял немного над телом своей жертвы, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Потом задул свечу и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Гвардейцы не решились оставаться в Кравене на ночь. Прихватив с собой тело посла, они пронеслись по пустынным кравенским улицам, выкрикивая проклятия в адрес молчащих стен. Вместе с ними, бросив всё свое имущество, бежал Ерми: видимо, чувство самосохранения пересилило в нем долг.

На следующий день, кравники узнав о ночном происшествии, в едином порыве разграбили дом на Соборной улице. В первых рядах погромщиков шел сосед Ерми, кум Лотти. К вечеру от дома, кроме обугленных столбов, ничего не осталось. Веселые кравники пили в тавернах за здоровье того смельчака, который так ловко прирезал жирного посла.

Где-то, завернувшись в синий плащ с белым подбоем, бродил шпион, которому так и не довелось повидаться с послом.

А с юга уже надвигались на вольный город имперские полки.

XI

Мрачные дни наступили в Кравене. Низкие тучи затянули небо, и срывался оттуда временами противный колючий дождик. Серо-стальная гладь луж отражала насупленные лица прохожих, спешащих по своим делам. Всё реже заходили в порт торговые корабли, опустели и некогда людные причалы. Торговцы на рынке драли за серую комковатую муку огромные деньги, но и за такой мукой выстраивались очереди: каждый спешил запастись продовольствием впрок. Зато трактиры искрились яркими огнями. Притоны были битком забиты добропорядочными отцами семейств: проститутки выматывались за день, как ломовые лошади. Пьяные во множестве попадались на улицах; иных мертвыми вытаскивали из фонтанов, в которых воды-то было - по колено. Кравен жил той лихорадочной, сумбурной жизнью, которая обычно предшествует тяжелым годам. Война была разлита в воздухе вольного города, и кравники дышали им, пьянея от его запаха.

В один из таких дней в доме почтенного купца Рона Стабаккера собралось общество. Кроме хозяина и мастера Годара присутствовали тут сам Сильво Персон, толстяк Уорт и еще какие-то незнакомые купцы. Потрескивали угли в камине. Деревянный стол был давно очищен от блюд, и принесена шахматная доска с костяными фигурками. Отяжелевшие от обильного ужина, гости вяло следили за партией, которую разыгрывали между собой Уорт и городской голова.

-Скотину всю пришлось под нож пустить! - говорил Рон Стабаккер, - Ее-то за пазуху не заткнешь! Так что мы теперь с запасом: в погребах одной солонины сто тридцать бочек! ("Пузо не треснет, Рон?" - насмешливо поинтересовался рыжий купец, но Стабаккер его не расслышал). Да и урожай сняли до последнего колосочка, хвала святому Николусу. Амбары от ячменя и овса ломятся! Усадьбу жалко: спалят, подлюки!

-Ничего, ничего: новое отстроите, получше прежнего... - глядя на доску, заметил Уорт.

Его ладья как раз готовилась сожрать белого ферзя, и Уорт пребывал в хорошем расположении духа.

-В семьдесят пятом; я тогда мальчишкой был, - встрял голова, подступались подольники к стенам. Всю округу пожгли на сотню километров, а когда жрать стало нечего - зады показали.

-Вы полагаете, и в этот раз то же будет? - спросил у него мастер Годар.

-Море мы вот где держим, любезный Рэмод! - показал голова маленький кулачок, - А пока море наше - Кравен стоять будет. Стены крепкие, народ тертый, оружие имеется... Чего нам бояться?

-А застынет море - что делать будете?

-Кто зимою воюет? Это вам, дорогой Рэмод, не медицина, тут соображать надо...

-У меня пять кузен в Ковальской слободе! - сказал рыжий купец, - Что с ними будет?

Голова взял двумя пальцами пешку и погрозил ею купцу:

-Это всё спалить придется.

-Тебе, Сильво, просто говорить так-то - не твоё!

Купец сунулся к Персону рыжей своей бородой и подмигнул заговорщически:

-А может, зашлем к Ангелу послов - поторгуемся? Так, мол и так...

-Ты, что ли, Вартан казной своей тряхнешь? - насмешливо спросил голова и поставил пешку на клетку, - Так это я сомневаюсь!

-После того, как послу с Низа конец навели - говорить не о чем! заметил Уорт, блестя поросячьими глазками.

-Ох, верно... - завздыхали купцы.

-Я вот что смекаю: южный тракт беженцами полнится! - сказал Рон Стабаккер, - Народу в Кравене сейчас - не протолкнуться! Может, навострим голодранцев на Лисий остров? А то как бы самим скоро кору жрать не пришлось.

-Ты их тронь только - за топоры возьмутся! - процедил Сильво Персон.

Хозяин покосился на него, поднялся грузно со стульчика, отошел в угол снять нагар со свечей. Стоял около массивного напольного подсвечника, думал изломив бровь.

-Как там крестница моя, здорова ли? - спросил его голова.

-Ничего, слава богу...

-Восхожу на порог, гляжу: крестница!, - продолжал голова, - Здравствуй, говорю, голубушка! Она мне и отвечает: здравствуйте, дядюшка! И глаза вниз опустила, зарделась вся, девочка. Ох, и красавица она у тебя, Рон! Мне вот бог детей не дал, завидую тебе!

Мастер Годар встал и, мягко ступая, вышел. Ухода его, кажется, никто не заметил. Он давно уже испытывал естественные позывы мочевого пузыря, но врожденная воспитанность не позволяла ему покинуть общество раньше. Справив нужду, вернулся на крыльцо и долго стоял, наблюдая, как плывут по небу клочковатые тучи. Сыро, холодно, муторно...

Внезапно, он насторожился. Чей-то торопливый шепот, судорожный вздох. Мастер Годар сошел со ступеньки и сделал десяток шагов вдоль стены. Здесь стена кончалась, но он не стал заворачивать за угол: замер. Говорили двое. Шептались дрожащими голосами. Элиот и Альгеда; он сразу узнал их.

-Погоди... - сказал Элиот, - Я тебе говорил, что твои волосы ромашкой пахнут?

-Что?

-Нет, ничего.

Альгеда тихо засмеялась:

-Говорил... Вот же глупый. Поцелуй меня.

Элиот неловко поцеловал девушку.

-Кто же целует так? Вот, как надо!

Губы у нее были мягкие и свежие, как ночная прохлада, и Элиот жадно пил их, и никак не мог напиться.

-Где это ты научилась? - спросил он ревниво.

-Не скажу. Много знать хочешь...

Она уткнулась носом ему в грудь, прижав кулачки к плечам и заговорила дрожащим голосом:

-Тятенька за ворота не пускает: говорит, нечего девкам по городу шляться. А мне до того тоскливо одной! На рынок только с господином гувернером хожу, а он от меня ни на шаг не отступает...

-Этого мы живо отвадим! - пообещал Элиот.

-Что? - вскинулась Альгеда, - Только попробуй! Он добрый, только странный какой-то... Мне его жалко.

-Тебе волю дай - ты бы всех прижалела! - сказал парень жестко, вспомнив разговор купца с мастером Годаром.

Девушка молчала. Элиот почувствовав острое раскаяние, мягко взял ее за локоть:

-Ну, прости... Война кончится - увезу я тебя от тятеньки. Далеко-далеко, чтобы не сыскал.

Они замерли, прислушиваясь к стуку сердец. Между ними шел тот молчаливый разговор, который доступен только влюбленным, и больше никому. Мастер Годар осторожно, чтобы не было слышно, вернулся на ступеньки крыльца. Взял себя за жесткий подбородок, задумался.

-Всегда одно и то же, - пробормотал он, - Всегда одно и то же.

XII

Элиот стоял на крепостной стене, кутаясь в легкую кожаную куртку. Здесь хозяйничал холодный порывистый ветер: надувал слезы в глаза, острой бритвой сёк кожу щек. Рядом с ним, справа и слева, толпились зеваки, снедаемые общим любопытством: каковы они, эти подольники, что за народ?

-Орудино запалили, - негромко говорили рядом.

-Нет, это не Орудино... Орудино правее бери, пальца на четыре. Это Сельцы, точно говорю! - возражал какой-то знаток.

-Погоди, скоро и до твоего Орудино доберутся! - вылетали из толпы зловещие слова.

И снова - тягучее молчание, покашливание, и облачка пара, вырывающиеся из ртов.

Элиот шмыгнул носом и заглянул вниз, в ров. Ров, в котором еще месяц назад громоздились друг на друга кучи золы и мусора, щетинился заостренными кольями, между них поблескивала вода. Дальше шла полоса выгоревшей земли: по приказу Малого Совета все слободы, прилегающие к стенам, предали огню. Еще дальше начиналась болотистая равнина, кое-где скрашенная пучками жухлой осенней травы. Слева в эту равнину длинным языком врезался желтеющий заповедный лесок, уцелевший от топоров только потому, что давным-давно был взят под охрану городом. В мирные времена сюда частенько любили наезжать кравники - устроить пирушку под открытым небом, или разрешить спор в честном поединке. И вот из-за этого-то леска вывернули в одночасье шесть всадников, и шагом поехали вдоль стен, переговариваясь между собой. Над головами их развевались красные перья, а вместо привычных копий болтались у пояса диковинного вида железные крючья.

-Это чтобы с седла стаскивать ловчее было! - сообразил кто-то.

Народ на стенах заволновался, рябой парень, стоявший рядом с Элиотом, крикнул весело:

-Эй, жабоеды, гребите сюда, погреться дадим!

Ветер снес крик в сторону, и всадники ничего не слышали. Побеспокоил их только пронзительный вой боевой трубы, раздавшийся с башни слева. Разведчики остановились, приподнимаясь в стременах. Прошло несколько томительных секунд и - с протяжным стоном раскрылись ворота. Имперцы, повернув коней, начали уходить наметом - за ними с воплями и улюлюканьем неслись десятка три кандских наемников. У этих над головами болтались волчьи хвосты, привязанные к кожаным шлемам, мохнатые северные лошадки вытягивались струной в желании достать рослых коней имперцев.

-Всыпьте им! - кричали со стен, - Пусть знают, как к нам соваться!

Кандцы, нагоняя, стали стрелять из луков. Крайние потекли влево - отсечь красноперых всадников от леса. Элиот видел, как один из разведчиков нелепо вскинул руки и упал с коня. Из сотен глоток скопившихся на стенах зрителей исторгся общий неистовый рев. Кравники орали, обнимались, скакали, словно дети. Рябой парень сгреб Элиота в охапку, и вопя что-то, оторвал его от земли. Элиот не знал, радоваться ему вместе со всеми, или печалиться. Только что был убит один из его соотечественников, но он служил людям, которые упекли его, Элиота, в рудники, и с тех пор неустанно преследовали, словно зайца. Одно он знал точно: ему придется увидеть еще много смертей: и кравенских, и терценских. Война есть война.

Разгоряченные погоней, кандцы не спешили возвращаться назад. Несколько наемников проскакали ввдоль стен, подбрасывая и ловя на лету копья. У одного в поводу скакал чужой конь редкостной в этих местах саврасой масти. Через седло его было перекинуто тело разведчика с торчащей между лопаток стрелой. Окружавшие Элиота зеваки вдруг ужасно заторопились: каждому хотелось взглянуть в лицо убитому и пожать руку удальцу, его сразившему.

Элиот остался один. Раньше он бы непременно пошел вместе со всеми. Но с некоторых пор любопытства заметно поубавилось в нем : ну в самом деле, что интересного может быть в мертвеце? Он вспомнил, как бегал в Терцении в трактир "У моста" - послушать застольные небылицы, и ему стало смешно и грустно. Нет ни птиц с женскими головами, ни чудных зверей Ом. Мастер Годар оказался прав. Мир был и проще, и много сложнее того, который рисовал себе прежний Элиот.

Да, он на многие вещи стал смотреть по-другому. Например, Ангел... Раньше это было существо иного порядка, столь же недосягаемое, как это бледное осеннее солнце. Теперь он знал, что Ангел ничем не отличается от того же Сильво Персона, с той лишь разницей, что кравенский голова не пытается строить из себя наместника бога на земле. Учитель правильно поступает, что не вмешивается в политику: после всех этих полупьяных разговоров на вечеринках у Рона Стабаккера Элиот перестал верить людям, подобным Сильво Персону. И, в конце концов, его совершенно не касается свара между Кравеном и Империей. Это не его война: свои счеты он отплатил сполна. Будь его воля, он бы давно уже уехал отсюда. Уехал...

...Если бы не два человека: учитель, и Альгеда, которые были ему дороже всех других на свете. Но мастера Годара удерживала в Кравене больница, которой он отдавал теперь все свои силы. А Альгеда не могла покинуть родителей.

Элиот тряхнул головой, гоня тоску, которая, подобно коварному змею из Библии, оплела его мысли. Он посмотрел на равнину. Далеко-далеко, у самого горизонта по ней передвигались черные точки. Это подходили передовые части вражеской армии. Отсюда они казались кучкой суетливых букашек. Голова говорил вчера при посещении больницы: больше сорока тысяч идет из Империи. Обозы растянулись на сотню километров, от самых Шарп. И командует будто бы всей этой армией сам Ангел.

Элиот верил, и не верил. Но теперь, когда увидел полки имперцев воочию, ему показалось, что их гораздо больше, чем сорок тысяч.

-А ну, пошел отсюда, чего не видал? - заорал на него косматый солдат, пробегавший мимо.

Только сейчас Элиот сообразил, что он один здесь такой: все остальные были людьми воинского сословия. Неподалеку остановились два офицера, показывая кольчужными рукавицами в сторону неприятеля, стали что-то горячо обсуждать. Над башней слева курился дымок: видимо, солдаты разложили костер, чтобы погреться. Элиот подхватил тяжелую суму, стоящую у него в ногах, и поспешно спустился по каменным ступеням.

В городе уже все знали о подходе подольников. Элиот шел по кривым кравенским улицам, и не узнавал их. Кравен был тот же, но и что-то новое появилось в нем, чего прежде не было. Еще час назад повсюду мелькали подавленные лица, звучали смутные тревожные речи. Женщины запирали ставни и волокли с улиц ревущих детей. Мужчины копились на перекрестках; своими согнутыми спинами они живо напомнили Элиоту воробьев, попавших под дождь. И даже солнце, разбавленное серой мутью, зависшей в небе, не грело, а только нагоняло дурную тоску. Город слабо корчился от пытки ожиданием, и само ожидание это было хуже смерти.

Но вот, огненной искрой проскользнула по домам весть: враг у ворот! И распрямились плечи, засеркали глаза. Улицы заполнились людьми. Все куда-то ужасно спешили: тащили мешки, лестницы, сталкивались, орали друг на друга. В руках у многих были топоры и дедовские мечи с потемневшими от времени деревянными рукоятями. Уличные шавки, которым передалось настроение людей, с лаем носились под ногами. Вся эта, в общем-то, бестолковая суета, говорила об одном: кравники готовы были с оружием в руках защищать себя и свою свободу. Элиоту невольно вспомнилась Терцения такой, какой он покидал ее: притихший, замерший в ужасе, огромный город. Нет, с Кравеном у молодого Ангела такой номер не пройдет.

Элиот быстро, безо всяких приключений, добрался до больницы. С тех пор, как в ней обосновался мастер Годар, она заметно похорошела. Двухэтажное здание оделось красной черепицей, по углам - чтобы стены не обрушились, - появились четыре больших каменных столба. Новые ворота белели свежей древесиной, и сверху красовалась вывеска, возвещавшая прохожим, что перед ними не что иное, как "ДОМ ИСЦЕЛЕНИЯ ТЕЛОМ СТРАЖДУЩИХ И ДУХОМ БЕДСТВУЮЩИХ".

Когда вошел Элиот, мастер Годар прощупывал распухшее колено какой-то женщины. Он покосился на ученика, но и не подумал прервать свое занятие.

-Тут больно?... Так... А тут?

Женщина охала и держалась скрюченными пальцами за стул.

-Это ревматизм. Мёд в доме есть? Разведешь с перцем, один к одному и втирай в колено три раза на день. Вот так: берешь деревянную лопаточку, и втираешь. Слышала? Рукой не втирай: толку не будет. На ночь ставь компрессы на колено из рыжей глины. И с кровати чтобы не вставала. Ясно?

-Да где же мне не вставать, когда у меня хозяйство такое? - спросила женщина удивленно.

-Дети есть? Вот пусть и помогут.

Женщина ушла, и только тогда мастер Годар повернулся к Элиоту.

-Принес? - спросил севшим от усталости голосом.

-Два горшка пороха, банка купороса, спирта три банки, два отреза ситца, - говорил Элиот, выкладывая покупки на стол.

-Мало! - вздохнул лекарь, - Было бы больше денег... Скоро к нам десятками пойдут раненые, а лечить их нечем.

Элиот, наморщив нос от жалости, смотрел, как лекарь пробует на вкус качество пороха. У того от постоянного недосыпания припухли веки, и вокруг глаз появились черные круги. И ничего удивительного: ведь днем он торчит в больнице, а на ночь запирается у себя, и всё что-то пишет и пишет...

-Вы бы о себе лучше подумали! - сказал Элиот.

-Что? Да ты...

-Смотреть на вас невозможно: одни глаза остались! - смелея, продолжал Элиот, - В городе за мешок муки пять коронеров дерут, а вы на последние деньги порох покупаете!

-Неважно, неважно...

-Вам, может, и неважно, а мне важно! - крикнул Элиот, - Имперцы под стенами стоят! Что мне с вами делать прикажете?

У мастера Годара от такой наглости рот перекосило, и он забегал по комнате. Затем резко развернулся на одном каблуке.

-Да ты, юноша, совершенно от рук отбился! - сказал он деревянным голосом, - Мои проблемы предоставь мне решать самому!

Губы Элиота плясали - как ни старался он сдерживать себя. Не глядя, нашарил на столе первое, что подвернулось (оказалось, недоеденный кус хлеба) и стал ломать, давить в пальцах, сыпать крошки на стол. Лекарь отвернулся от него, заложив руки за спину. Чем бы закончилось дело - неизвестно. Но в самую эту минуту дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулся острый нос.

-Ваша милость! - сказал нос, - Ради святых всех, ради детушек ваших... У доченьки глотошная, пластом лежит...

-Где? - отрывисто спросил мастер Годар.

-Беженцы мы, серость деревенская, - объяснил нос, - В телеге она, на Гостиной площади.

Не говоря ни единого слова, лекарь выбежал вон из комнаты. Элиот растерянно поморгал на распахнутую дверь, схватил позабытый на столе черный саквояж, и поспешил за учителем.

Пять дней подходила к Кравену растянувшаяся на походе армия Ангела. Между противниками велась ленивая перестрелка, и раненых с обеих сторон имелось совсем немного. К шестому дню в разных местах подготовлены были площадки, и тринадцать гигантских катапульт начали швырять в город камни, облепленные горящей смолою. Страху от этого обстрела было больше, нежели реального урона: в нескольких местах зажигательные снаряды вызвали пожары, которые больших последствий не имели. Постепенно горожане начали привыкать к новому для них осадному положению; почти все были уверены, что через месяц-другой подольники уберутся восвояси, как бывало уже не раз.

У мастера Годара хлопот, связанных с войной, было совсем немного. За всё это время в больницу поступило с десяток подраненных и обожженных солдат, да несколько горожан. Трое уже через пару дней сбежали обратно, на стены. Важнее было то, что Сильво Персон наконец-таки обратил внимание на нужды больницы. По решению Малого Совета, заседавшего почти непрерывно, больнице безвозмездно были переданы двести коронеров, и предоставлено право брать на общественных складах всё, что только мастер Годар сочтет нужным. Не забыл своего друга и Рон Стабаккер: в один прекрасный день у ворот "Доброго Кравена" остановилась подвода, нагруженная мешками с мукой, бочонками с пивом и тремя тушами копченых свиней.

-Отвези всё в больницу, а господину Рону Стабаккеру передай мою искреннюю благодарность, - сказал лекарь пожилому возчику и тут же ушел к себе.

Элиот, присутствовавший при этом, пошел за возчиком, и от своего имени реквизировал одного поросенка, один бочонок с пивом и один мешок муки. Учителю он ничего не сказал: пусть заботится о своей больнице, а он, Элиот, позаботится о нем самом. Возчик не возражал, из чего Элиот сделал вывод, что хитрый мужик и сам тоже неплохо поживился на этом деле.

По вечерам, стоя у слюдяного окошка, Элиот подолгу думал об Альгеде и вздыхал отттого, что лишен был возможности видеться с ней. Прислушиваясь к мышиной возне в углу, пытался вспомнить, какие у нее глаза... Черные? Нет, ближе к коричневым, и брови такие, особенные: вразлет... О войне думал мельком, как о каком-то незначительном событии в своей жизни. Зато учитель и Книга занимали его чрезвычайно. Была тут большая тайна, заставлявшая трепетно биться сердце. И, конечно, думал он о том черном человеке, что посетил их по пути в Кравен. Кто он?.. Откуда явился, и куда ушел?.. Враг он им, или друг?.. Почему-то, Элиота не покидала уверенность, что он когда-нибудь обязательно встретится с этим господином, и тогда уж узнает о нем всё.

Между тем, Кравен продолжал жить своей жизнью. На рынках торговки делились самыми свежими слухами. Говорили, что Ангел пообещал своим солдатам нарезать по сто гектаров пашни каждому. Земли эти, разумеется, не могли появиться из воздуха: их собирались отобрать у кравников. Говорили о Персоне, заявившем будто бы, что он не пожалеет всего своего богатства, если того потребует свобода его города. Говорили и об аррских купцах, которые сбившись в большой караван, шли в Кравен, и везли с собой много всяких товаров, но в основном, конечно же, зерно.

И вдруг, случилось неожиданное. В один из вечеров, как обычно, десятки лодчонок вышли в море на ночной лов сельди. Под утро половина из них пропала бесследно. Уцелевшие рыбаки рассказывали, что якобы видели, как горизонт на западе покрылся множеством парусов. А в полдень любой желающий мог и сам наблюдать с портового мола эти самые паруса. То подходила армада адмирала Сандро: десятки приземистых галер, тяжелые дромоны с осадными башнями, сотни барж, и еще странные, никогда прежде не виданные, угловатые корабли с высокими, в десять локтей, бортами. Как выяснилось позже, строительство имперского флота происходило в глубокой тайне на реке Лейбе: триста кораблей и барж были срублены, оснащены и спущены на воду за каких-то три месяца!

Появление вражеского флота в море, которое считалось до этого своим, вызвало у кравников бурю эмоций. О скором окончании войны, как и о подходе аррского каравана, пришлось забыть. Теперь все понимали, что борьба будет долгой и упорной. Общее настроение выразил толстяк Уорт:

-Мы как в мышеловке тут сидим. Не знаю, кто кого теперь одолеет. Одно знаю: драка будет жестокая... И помогай нам святой Николус!

Адмирал Сандро выстроил свои корабли полумесяцем, напротив входа в Кравенскую бухту. Он как бы приглашал противника померяться силами. Однако, командовавший кравенским флотом старшина Крюстейторр, по прозвищу Бородавка, не спешил. Главным образом, он надеялся на осенние бури, которые разметали бы вражеские корабли по всему морю. Так продолжалось два дня. А на третий поднявшиеся на стены кравники увидели, что маячивший у горизонта торговый флот подошел к берегу. Происходило что-то невероятное: подольники топили те самые угловатые корабли, которые вызвали у осажденных столько споров и кривотолков. Мало того: некоторые из них канатами вытаскивались прямо на берег не далее чем в километре от стен, и затем без промедления ставились на колеса. Прошло два часа, прежде чем кравники поняли, в чем дело. Адмирал Сандро строил крепость, которая - секция к секции, - росла с ошеломляющей скоростью. А в море столь же стремительно поднимались из воды молы.

После этого Крюстейторру не оставалось ничего другого, как принять бой. Крепость надлежало уничтожить во что бы то ни стало; в противном случае Ангел мог бы без помех обложить Кравен и с моря, и с суши, и при этом беспрепятственно подвозить подкрепления и грузы. Всю ночь в городе не смолкала суета: лихорадочно готовились брандеры, набитые маслом и смолой, сколачивались передвижные щиты, увязывались мешки с паклей. Под утро мастер Годар разбудил Элиота и велел ему немедленно собираться.

-Нам надлежит находиться у западных ворот, - пояснил он, - Сегодня будет много раненых.

Сон слетел с Элиота в один момент. Он быстро оделся, и вышел на двор. Здесь потерянно бродил хозяин гостиницы, трогая рукой непросохшее белье. Увидев Элиота, он подошел поближе и спросил:

-Что, господин ученик, никак воздухом подышать вышли?

Элиот молчал, глядя, как на плечи и шляпу хозяина тихо опускается первый в этом году снег. Мясистый нос старика совсем покраснел, и свисала с него сиротливо мутная капля.

-Проклятая война! - сказал хозяин с выражением, - Что будет с моей семьей, когда эти в город войдут? А хозяйство?

Видно было, что ему очень хочется поделиться с кем-нибудь своими тревогоами. Но у Элиота и своих хватало, и потому он молчал.

На крыльце появился мастер Годар. Не говоря ничего, сунул Элиоту туго набитую торбу и пошел вперед, такой знакомой, кренящейся походкой. Элиот затопал следом.

-Удачи вам, господин лекарь! - крикнул хозяин в напутствие.

Пока они добирались до западной окраины Кравена, Элиот успел продрогнуть до костей. То, что готовится вылазка, он понял по скрипу колес и приглушеному ропоту, висевшему в воздухе.

Улицы, прилегающие к западным воротам, полнились вооруженными людьми. Рядом с ними остановился отряд копейщиков, одетых в длиннополые доломаны. У некоторых бряцали нашитые поверх одежды металлические бляшки, и товарищи поглядывали на них с завистью. Капитан копейщиков, узнав в толпе мастера Годара, подошел поближе, поздоровался по-простому: за руку.

-Поскорее начинали бы! - хрипел капитан простуженными связками, - Битый час тремся здесь, народ вконец озверел!

Капитан этот сразу понравился Элиоту. Было у него длинное костистое лицо и светлые усы, свисавшие ниже подбородка. Видимо, он совсем недавно взял в руки оружие, а до этого был простым кожевником, или кузнецом.

-Уорта не видали? - спросил лекарь.

-Этого барсука? Встречал, как же! Он в Крапивиной башне сидит, пиво дует почем зря!

Они без труда разыскали Уорта. Он сидел в караулке башни и грел над костром руки.

-Ах, это вы, дорогой Рэмод! - приветствовал он мастера Годара, - Ну что, будет у нас работа сегодня? Э, да вы присаживайтесь, чего сапоги зря трепать... Пива желаете?

Мастер Годар вежливо отказался. Уорт кивнул, ничуть не огорченный, и припал к небольшому бурдюку, притороченному к его поясу. Элиот присел рядом на корточки.

Минуты тянулись одна за другой, но пока ничего ровным счетом не происходило. Элиот, слушал возгласы, доносившиеся снаружи, и с нетерпением ждал, когда же начнется вылазка. Прав был вислоусый капитан: затянувшаяся пауза оборачивалась настоящей пыткой. Мастер Годар тоже заметно нервничал. Один только Уорт, как будто, оставался тем же циничным толстяком, которго ничто не берет.

-Чертов тратирщик! - брюзжал он, - Он должно быть, пиво лошадиной мочой разбавляет! Ну, погоди же, вернусь - я из тебя душу твою проклятую вытрясу! Содрал с меня целый коронер за такое дерьмо!

Визгливые звуки трубы заставили вздрогнуть всех их. Уорт на полуслове оборвал фразу, клацнув зубами, словно волк.

-Ну, началось! - сказал он, каменея лицом, - Идемте на стену.

Когда Элиот вышел наружу, он увидел, что уже совершенно рассвело, снег идти перестал, и в разрывах туч кое-где даже просматривалось голубое небо. Солдаты и ополченцы, заполнившие узкое пространство между стеной и домами, волновались и лезли друг на друга. Возбуждение и нетерпение были написаны на их лицах. Лес копий, крики, ругань, дикое ржание коней...

Элиот с некоторым удивлением смотрел на колышащиеся внизу массы. Почему они все так рвутся туда? Ведь там - смерть!

-Эй, Рийси! Ежели я сегодня издохну - передай моей бабе, что я ее не боюсь!

-Хо! Передам! И еще обниму со всей душою, нежно!

-Окорок! Друг Окорок, где ты?

-Стой рядом, что бы ни случилось! Уши оборву!

-Да ладно, тятенька, сколько можно!

Втроем они поднялись на стену. Воинов здесь было негусто, и почти все имели при себе арбалеты. Они переминались с ноги на ногу и поглядывали то вниз, то в сторону подольской крепости. Видно было, что им тоже хочется участвовать в вылазке. Но был приказ, и этот приказ велел оставаться им на стенах.

На той стороне не было заметно никакого движения. Деревянная крепость стояла совсем близко - рукой подать. Элиот рассматривал ее с каким-то болезненным любопытством. Корабли адмирала Сандро, построившись двумя линиями в направлении от берега, лениво покачивались на спокойной воде. Которые с башнями, и покрупнее - жались к крепости; легкие галеры прикрывали их со стороны моря.

Когги Крюстейторра Бородавки маячили в нескольких километрах от берега. Отсюда, со стены, было хорошо видно, как ставятся на них паруса. Кравенские корабли, на ходу перестраиваясь в клин, шли в направлении эскадры Сандро. А совсем близко, в ста метрах из Западных ворот извергалась бурная человеческая река. Перевалив мост, река расплывалась по равнине в чернеющее шапками озеро. Мелькали бороды, лица, морские капюшоны и крылатые шлемы, покачивались знамена: всё вперемешку, без разбора, как придется. Но вот, поток пеших иссяк, и на мосту показалась кавалерия: больше тысячи кандцев, с длинными луками у седел, и пиками в руках. Огибая пехоту, конница потекла на левый фланг.

Наконец, ожил и противник. Элиот услышал приглушенную дробь барабанов, и на деревянных стенах замелькали одетые в желтое человечки. Они! - понял Элиот, не испытывая к ним ничего, кроме острой неприязни. Наоборот: кравники, шумящие внизу, вызывали у него симпатию. Участвовать в войне, и оставаться при этом хладнокровным наблюдателем, оказалось невозможно. Не зная еще, что людьми зачастую движут не высокие мысли, а слепые инстинкты, он спрашивал себя: неужто я настолько плох?

Колышащаяся масса кравенских ополченцев ничем не напоминала воинский строй - скорее уж рваную колбасу. И эта колбаса, выставив вперед двухметровой высоты щиты на колесах, неспешно двинулась на крепость. Было в ней что-то жуткое и грандиозное, не от мира сего. Словно неведомое чудище из страшных снов, пожирала она белизну первого снега, оставляя позади себя расквашенную тысячами сапог жирную грязь.

В крепости резко захлопали катапульты. Первое ядро пропахало землю впереди кравенского строя. Зато другое угодил в деревянный щит: брызнули в разные стороны щепы. Но кравники сомкнулись, будто бы ничего не произошло, и снова двинулись вперед. Когда колбаса миновала это место, Элиот увидел разбитые камнем доски и три человеческие фигурки, скорчившиеся на них. Четвертый, припадая на раненую ногу, ковылял в обратную сторону.

-Вот он - первый наш клиент, - сказал мастер Годар Уорту, указывая рукой.

-Эк его! - крякнул толстокожий Уорт и отвернулся, сморкаясь.

Каменные мячики стали летать чаще, и когда такой попадал в цель раздавался мокрый шлепок. Но колбаса всё ползла и ползла вперед, как будто и не чувствуя этих укусов. Когда она приблизилась к крепости метров на двести, ее начали пощипывать и стрелы. Теперь только зашевелился строй кравников. Колбаса стремительно превращалась в волну, и эта волна, вскипая по всему своему гребню блеском стали, катилась вперед. Приотставшие лучники, прячась за подвижные щиты, принялись торопливо обстреливать стены. Штурм начался. Подольники лили сверху горячую смолу, скатывали бревна и камни. Воздух был полон свистящими стрелами. Но кравники, приставив штурмовые лестницы, упорно лезли наверх. Кое-где курился дымок - и вот, глинянный горшок неслышно лопнул о стену: по ней потек вниз жидкий огонь.

-Ты гляди, гляди! - хлопал себя по толстым ляжкам Уорт.

Отсюда сражение казалось совсем не страшным: было в нем что-то игрушечное, несерьезное. Звон железа, стоны и крики сливались в общий колокочущий звук. В довершение ко всему, крепость скоро оделась в клубы дыма и пара, стелющиеся по земле, и что там творится, различить было трудно. Вот над стеной поднялась корчащаяся фигурка - Элиот увидел, что ее подпирают два копья, - и стремительно нырнула вниз. Вот мелькнуло в разрыве черное полотнище - но только для того, чтобы снова сгинуть в клубящайся мгле.

Но, похоже, кравники одолевали. В иных местах длиннополые доломаны мелькали уже на самом гребне укреплений, среди желтых тулупов защитников. Сопротивление быстро слабело. Часть горожан обтекла крепость слева и засыпала железным дождем тех подольников, которые там еще находились. Вдруг длинные языки пламени взметнулись над самой стеной: ответом им был торжествующий рев кравников.

-Горите, жабоеды! - кричали стрелки, стоящие на Крапивиной башне, и потрясали в азарте арбалетами.

И в одно мгновение всё переменилось. Элиот, захваченный водоворотом сражения, совершенно забыл о кораблях подольников. Да и другие не обращали на них большого внимания: кто же мог подумать, что на палубах возможно разместить баллисты и катапульты! А тем временем, два десятка дромонов адмирала Сандро вплотную подошли к берегу и обрушили на головы атакующих ядра и длинные заостренные колья. Словно гигантские грабли прошлись по рядам кравников. Падали люди... Многие падали: иные вставали, но большинство осталось лежать на земле, мешая свою кровь с грязью и снегом. А метательные машины с дромонов беспощадно долбили метавшихся в поле кравников...

Долго так продолжаться не могло. Часть кравников - кто похрабрее, сыпанула на стены, где можно было укрыться от обстрела с кораблей. Но остальные побежали обратно, к городу. Волна накатилась - и схлынула, оставив после себя сотни трупов, брошенные щиты и чадящие кое-где островки огня. Те, кто успел закрепиться на стенах, отчаянно рубились с воспрянувшими духом подольниками. А тем временем, дромоны разворачивались кормой к крепости: на них уже надвигался клин кравенских коггов.

-Идем, юноша! - позвал мастер Годар, - Пришел наш час.

Дальнейшее вспоминалось Элиотом уравками. Множество людей, сидящих и лежащих прямо на земле прошли перед его глазами - и исчезли, оставив после себя лишь смутные воспоминания. Некоторые, цепляясь, за соседей, порываются встать, идти куда-то. Люди и сама земля в крови. Стоны, хрип, отчаянная брань... У одного во рту торчит арбалетная стрела, и он только мычит, страдальчески выкатывая глаза. Другой придерживает рукой лоскут кожи, стесанный с плеча сабельным ударом. Вот человек без лица: слипшиеся сосульки волос бахромой нависли над мессивом из мяса и осколков костей. И еще какие-то: с застывшей на руках смолой, прокопченные, обгоревшие, безрукие, с распоротыми животами... Элиот смотрел на всё это круглившимися от страха глазами, и совершенно бессознательно выполнял команды лекаря: перевернуть вон того солдата на спину, подать банку со спиртом, или подержать бинт. И запах, запах! Запах крови, смешанный с вонью мочи и блевотины. Этот запах был хуже всего. Элиот старался дышать ртом, но окончательно избавиться от запаха не удавалось.

Он совершенно потерял чувство времени. Ему казалось, что эта пытка длится целую вечность, и никогда не придет ей конец. Взваливая на носилки очередного раненого, он думал: ну вот, этот, похоже, всё. Что - всё? Почему всё? Откуда вообще взялось это дурацкое "всё"? Но потом в поле зрения вплывал новый раненый, и Элиот так же думал о нем равнодушное всеохватывающее слово: с этим - всё...

Каким-то краешком сознания он понимал, что битва еще отнюдь не закончилась. Ее шум то приближался, то становился совсем неразличимым. В один из таких моментов наверху закричали особенно яростно, и прямо перед Элиотом рухнул с десятиметровой высоты солдат: из горла его хищно выставила жало свое стрела. Другой, часто оглядываясь, кричал секущимся от волонения голосом:

-Санитара сюда!... Эй... вы, там есть кто-нибудь?

Элиот, очнувшись от лазаретного кошмара, поспешил наверх. Перевязывая раненого в грудь офицера, он бросал торопливые взгляды за стены: всё-таки, любопытно было. Сеча шла уже у самого рва, и имперские лучники посылали стрелы сюда, на стены. Сражение запечатлелось в его памяти как отдельные картины, не связанные друг с другом. Вот кравенский когг ловко уворачивается от направленного на него таранного удара, и галера на полном ходу проскакивает мимо. А рядом пылает, чадя и рассыпая искры, еще один когг... Вот сидит на земле и харкает кровью подольник: его лошадь стоит рядом, низко опустив голову... Вот кто-то целится в него, Элиота, и стрела, словно шмель, жужжит над ухом...

Перевязав офицера, Элиот спустился вниз. Мастер Годар выразил свое недовольство по поводу его отсутствия, и он выслушал учителя с полнейшим равнодушием.

Сражение кипело до вечера. Флот кравников, как и пехота, был разбит совершенно. Из сорока двух боевых кораблей обратно, в гавань вернулась едва пятая часть. Деревянная крепость, прокопченная, и местами обуглившаяся, продолжала стоять незыблемой твердыней. Трупы возле нее лежали особенно густо: ковром. Кравники трижды ходили на приступ, и все три раза были отбиты с большим для себя уроном. Мертвецы, впрочем, валялись и в городском рву тоже: последняя контратака подольников докатилась до самых кравенских стен. Вдоль морского берега высовывали из воды свои ребра сгоревшие корабли: некоторые из них были выброшены на сам берег, и лежали там, подобно огромным рыбинам.

На ночь было объявлено перемирие. Гирлянды движущихся огней усеяли всё поле между Кравеном и крепостью подольников. Жены искали мужей, матери сыновей. И когда находили - опускались рядом и выли, покачиваясь из стороны в сторону, или просто стояли над мертвецом, окаменев. У подольников ходили по полю похоронные команды: убирали своих быстро, деловито: без слез.

Элиот не спал всю ночь. Больница была переполнена ранеными, и мастер Годар не отходил от залитого кровью стола. Руки у него тоже были по локоть в крови, как у мясника на скотобойне. Неизвестно, откуда черпал он силы. Элиот, таскавший раненых, совершенно изнемог. Разносцветные круги плавали перед глазами, появлялись какие-то люди, говорили что-то... Руки отказывались слушаться. После того, как он уронил носилки с раненым, мастер Годар прогнал его в коридор. Элиот так и сел в коридоре, у стены, ни на кого не обращая внимания. Несмотря на усталость, спал он урывками, вздрагивая во сне всем телом. Сквозь дрему слышал чей-то злой хриплый голос:

-Кандцы, собаки, продали нас со всеми потрохами! Мы на крепость ополчась прем, а тут: вот они, из оврага подольники вылупились! Как муравьи! Кандцы их в грудь встретить должны были, да не на таковых-то напали! Глядим: что такое? Одни лошадиные зады на вал лезут! С-суки гнилые! Давить их! Да-авить!... Они храбрые только по трактирам глотки драть! Ну, подольники на нас навалились: было с чего! Тут меня копьем под ребро и подцепили!

Элиот приподнимал тяжелые веки, смотрел на говорившего, и снова нырял в тяжелый бредовый сон.

XIII

Арбалетная стрела, прилетевшая невесть откуда, пробила кольчужную рубашку и впилась Рону Стабаккеру под ребро - в печень. Он уже собирался сойти вниз... Стоявший тут же седобородый приказчик рассказывал потом, что купец вдруг быстро отвернул плащ, посмотрел, что у него там такое, и сказал:

-Постой, Экки, не спеши! Кажется, меня подстрелили!

Больше всего приказчика поразило то, что голос купца был чист и тверд, будто бы ничего такого и не случилось.

Рон Стабаккер умирал. Он лежал в спальне своего дома. Окна по обычаю прикрыли: в изголовье кровати горели две свечи, бросавшие на стены недобрые красноватые отблески. Умирающий лежал на спине, обнаженной по пояс. На его мохнатой груди покоился Псалтырь. Почему-то именно эта книга, судорожно опускавшаяся и поднимавшаяся в такт неровному дыханию, приковала взор Элиота. Наверное, потому, что смотреть на заплаканное лицо Альгеды ему было невмоготу. По той же причине пытался он с надлежащим старанием вникать в бормотание бродячего монаха, который читал молитвы.

В спальне, кроме мастера Годара, Элиота и семейных, было много других людей: слуги, почтенные негоцианты, какие-то старушки, похожие на больших мышей: всего человек двадцать. Их лица тщились изобразить печаль, но многим это давалось не легко: то и дело проступали на них жадность, и жгучее любопытство. На самом деле, больше всего присутствующих интересовало завещание, а вовсе не Рон Стабаккер. Купец был вычеркнут ими из списка живых: вычеркнут, как только мастер Годар заявил, что он при смерти.

Поделать ничего было нельзя. Лекарь даже и не пытался извлечь стрелу, ограничившись лишь тем, что срезал под основание ее черенок. Смерть уже наложила свою печать на лицо купца: проступили скулы, нос заострился, истончилась кожа. Одни лишь глаза его всё еще жили, тяжело ворочаясь в своих орбитах. Он смотрел то на одного, то на другого из стоявших рядом, но пока молчал. Когда монашек коснулся его лба своей дряблой рукой, купец испуганно вздрогнул.

-Чего тебе? - спросил он у слуги божьего. Сообразив, что от него требуется, сказал, - Во имя святого Николуса...

-Аминь! - удовлетворенно закончил монах.

-Причаститься потом хочу! - сказал Рон Стабаккер, - Поначалу дела.

-Тя-тень-ка! - сдавленно произнесла Альгеда и зашлась в рыданиях.

-Мать... успокой ты ее! - простонал Рон Стабаккер, и продолжал торопливо, - Завещание моё найдете в ларце... под кроватью он. Всё как полагается, заверено нотариусом... Ты погоди, доча, не реви, не помер еще тятька! Да... семье своей отписываю состояние: баржи, земли, лавки во всех городах, там и табель имеется... Дома тоже семье... Мать, как Альгеда под венец пойдет - приданое сама назначь... Другие дела все расписаны: кому какие оклады пойдут, кому - что... Экки...тебе отдаю свой пай в рудном деле на Каменной реке. Знаю... давно отделиться хочешь... Вот и хозяйствуй на здоровье...

Экки метнулся вперед и впился губами в руку хозяина.

-Прочь... пошел... не люблю... Друг Рэмод, ты здесь? - спросил умирающий с усилием, пытаясь приподняться.

-Лежите спокойно! - сказал мастер Годар, - Я тут, в изголовье.

-А-а... К тебе у меня особый разговор будет... Подарок хочу сделать... триста коронеров... Э, да не спорь ты! Эти деньги тебе очень пригодятся, когда... подольники город на щит возьмут... Известно: в твоей мошне одни тараканы и водятся... А теперь о главном... с глазу на глаз...

Стоящие в спальне зашевелились, спеша выполнить волю купца.

-Нет, погодите! Пусть все знают... Чего скрывать... Помнишь тот наш разговор, Рэмод?

-Отчего же не помнить, - тихо ответил учитель.

-Перед смертью знать хочу... Женись на Альгеде! Так мне легче помирать будет... Ну! - крикнул вдруг он сердито.

-Хорошо, Рон... Будь по твоему! - ответил мастер Годар.

Элиот закаменел, сжав челюсти. Что он тут мог поделать? Он был бессилен. Не ярость, а отчаяние светилось в его глазах. Он посмотрел в сторону Альгеды. Она спрятала лицо в ладонях, и, очевидно, ничего не слышала, упоенная своим горем.

-Вот и ладно... - произнес купец, - А теперь ступай... И все пусть идут тоже. С семьей говорить желаю...

Все присутствующие, кроме жены и дочери умирающего, толкаясь и шепчась, вышли в гостинную. Здесь они разбрелись по углам, разбившись на маленькие группки, и завели беседы. Гостиная наполнилась невнятным жужжаньем. Больше всех суетился тот самый гувернер, которого так напугал Элиот. Он перебегал от одной группки к другой и взмахивал своими короткими ручками:

-Какое несчастье, ах, какое несчастье! Вы видели матушку? У меня голова кругом идет! Локки, друг мой, что мы теперь делать будем? Ох, боже мой!

В запальчивости он сунулся было и к Элиоту, но наткнувшись на его взгляд, отшатнулся с таким выражением на лице, словно его макнули в чан с ледяной водой.

У Элиота всё перед глазами плыло: люди, стены, стол обеденный. Очень сильно болела голова. Он отошел в самый дальний угол, и уткнулся лбом в холодную стену: так было немного легче.

В гостинную вошли Альгеда и ее мать. Элиот, морщась от головной боли, постарался вспомнить имя этой тихой полноватой женщины. Раньше он как-то не обращал на нее внимания, хотя виделись они часто. Собственно, она и не стремилась к этому: сидела где-нибудь, тихо улыбаясь полными губами и будто бы прислушиваясь к чему-то. Теперь этой улыбки с ней не было, но она по-прежнему вслушивалась в доступные только ей звуки: испуганно и беспомощно. Альгеда держала ее за локоть. Ничего не говоря, обе скрылись в своих покоях.

-У Стабаккера на сто тысяч коронеров состояние! И сколько еще в подвале зарыто!

-Толку-то! Подольники придут - выметут всё со двора! Да еще старуху с дочкой на дыбу потащат, чтобы клад отворили!

-Не шути так, Вартан! Николус защитит нас!

-Какие уж шутки...

Элиот, держась за горло, оглянулся на этих людей. Как они могут говорить так спокойно? Потолок вот-вот рухнет, разве они ничего не чувствуют? А стены! Эти проклятые стены раздавят всех их! И дышать нечем, воздуха не хватает! Шатаясь, он двинулся к двери. У присутствующих, наверное, вызвало немалое удивление то, что долговязый ученик лекаря вдруг издал горлом невнятный вопль и выбежал вон. Но Элиот ничего не замечал.

Где он?... Сени... бочки какие-то... не то, не то... Вот она: дверь!

Он выскочил на крыльцо, жадно хватая ртом воздух и держась за стену. Дворовую собачонку, сунувшуюся к нему с самыми лучшими намерениями, отпихнул ногой.

-Элиот! Постой!

Резкий окрик мастера Годара только подстегнул его, как удар бича. Он скатился по лестнице, но побежал почему-то не к воротам, а к забору. Быстро перелез через него, и оказался в соседнем дворе. Кругленькая, как кадушка, девчонка с визгом плеснула ему под ноги помои. Скользя на картофельной кожуре и дико озираясь, он ударился плечом в проходную дверь. Он бежал какими-то дворами, перепрыгивая через груды битого кирпича и мусора, нырял в дыры и перелезал через покосившиеся от ветхости, заборы. Странно, но эта безумная гонка стала доставлять ему удовольствие. Скорее, скорее, чтобы ветер свистел в ушах! Безлюдная улица, гулкий коридор, колодец двора с каким-то тряпьем на веревках... А это что? Два здоровых отощавших пса набросились на него, рвя в клочья штанины на икрах. Прочь, прочь, ублюдки! Он протиснулся в узкую щель между двумя стенами, и в кровь содрал себе кожу на подбородке, даже не заметив этого.

Очнулся Элиот на каких-то развалинах. Он представления не имел, где находится. Обугленные стропила высовывались из стены, грязной от копоти. Под стеной чернела бездонным зевом дыра, и к этой дыре была протоптана в снегу узенькая тропинка. Снег рядом с тропинкой был весь усеян шелухой от кедровых орешков.

-Что там за гость? - раздался из дыры бойкий голос, и Элиот мгновенно узнал его.

Голос принадлежал Мышу, а следом показался и сам его обладатель. Два колючих глазка глядели на Элиота из-под грязных лохмотьев с нескрываемым любопытством.

-Вот это да! - протянул Мыш, - Неужто, ученик того подольского лекаря?

-Я больше не ученик ему! - сказал Элиот глухо, и сам поразился своим словам.

-Ай-яй-яй! Стало быть, решил своим умом приживаться?.. Есть хочешь?

Не дожидаясь ответа, он достал из-за пазухи ломоть черного хлеба, разломил надвое, и протянул одну часть Элиоту. Сам начал жевать вторую. Ел он тоже по-мышиному, мелко и быстро двигая скошенным подбородком. Элиот мерно двигал челюстями, но совершенно не чувствовал вкуса: только угольки, попадавшиеся в хлебе, противно скрипели на зубах.

Хриплое зывывание трубы прервало их трапезу. И тут же с другого конца города откликнулась ей другая труба. Мыш, перестав жевать и приоткрыв рот, прислушивался к этим звукам.

-Слыхал? - спросил он, - Ну, держись теперь, вольный Кравен!

Как только Элиот услышал отдаленные звуки сражения, его стала бить крупная дрожь. Но это не был страх; наоборот: ему до зуда в пятках захотелось сразу же оказаться в самом горячем месте. Похоже, то же чувство испытывал и Мыш: он оглянулся, и Элиот успел заметить дьявольский огонек в его глазах.

-Подбери сопли, господин ученик! - усмехнулся Мыш.

А вот и он: первый раненый. Мимо, шипя и плюясь, шел солдат. Солдата кидало из стороны в сторону, словно пьяного, и между пальцев, зажимавших рану, сочилась кровь. По походке и по мертвенной бледности лица Элиот сразу понял, что раненый потерял много крови. Он остановился, и хотел подойти к солдату, но тут же вспомнил, что у него ничего с собой нет: даже бинтов. И всё же он подошел. Солдат посмотрел на него мутными глазами и тяжело оперся на подставленное плечо.

-Дай погляжу! - бормотнул Элиот скороговоркой.

-А ты кто та-акой? - спросил солдат, заикаясь.

-Лекарь.

Наверное, солдат подумал, что мальчишка не может быть лекарем, но ему было так худо, что он только устало прикрыл глаза и уронил голову Элиоту на плечо.

-Эй, ты не спи! Не спи, слышишь? - испуганно вскрикнул Элиот и наотмашь ударил солдата по небритой щеке.

Это подействовало: солдат снова пришел в себя.

-Мечом вдарили... - пояснил он вяло, глядя, как Элиот вспарывает ножом его рубаху.

Рана была неглубокая, но, видимо, меч задел артерию: кровь имела ярко-алый цвет, и пузырилась, к тому же. Элиот оторвал от солдатской рубахи изрядный лоскут, и сделал из него тампон. Если бы у него была игла и нитки, он попытался бы заштопать рану: он много раз видел, как делает это мастер Годар. Но ничего, кроме пояса, у него не было, и он перетянул этим поясом туловище солдата.

-Так, теперь осторожно встаем, и идем, идем...

Солдат почти висел на плече Элиота, еле передвигая ватными ногами. Парень дотащил его до ближайшего дома: постучал в ставню. Открыла ему женщина в чепце и тут же заявила первая категорическим тоном:

-У нас уже лежат двое!

Элиот растерялся, думая, что ему отказывают. Но женщина сама подхватила раненого под руку, и вместе они втащили его в комнату. Здесь и в самом деле, лежали два человека. Солдата уложили в кровать, рядом с другими. Элиот хотел было уйти, и тут вспомнил про спадающие штаны.

-Веревка найдется? - спросил он виноватым голосом у женщины.

Та сердито поджала губы, и молча исчезла. Вернулась она через минуту, неся в одной руке веревку, а в другой - кувшин с горячей водой.

-Умрет, наверное, - она кивнула в сторону солдата, - Я акушерка, так что могу говорить...

Элиот торопливо поблагодарил акушерку и покинул ее дом. Мыша, разумеется, и след простыл. Пока Элиот крутил головой, пытаясь сообразить, куда мог побежать Мыш, раздался шелест, и следом что-то с оглушительным треском лопнуло о мостовую в трех шагах, выбив сноп искр. Мелкий осколок секанул Элиота по лбу и сгинул, оставив длинную царапину. Мимо! - обожгла шальная догадка, и странное веселье овладело им. Теперь он был уверен: что бы ни случилось - он останется цел. Ему вдруг очень сильно захотелось попасть на стену, хотя он и не представления не имел, что он будет там делать. Одно он знал наверняка: там будет очень весело! И он побежал вперед, бухая о мостовую сапогами.

Приземистая стена вылезла из-за последнего дома совершенно неожиданно, как тать в ночи. Поблизости горели костры, а на них стояли чаны с удушливо чадящей смолою. Здесь, в основном, суетились женщины и подростки, таская дрова и поддерживая огонь. Вот какая-то суровая старуха подцепила чан на крюк и дернула за веревку. И тут же чан со смолой взмыл вверх, а вниз так же стремительно опустился порожний, блестя черными боками.

Элиот поднял глаза. На гребне стены густо стояли ее защитники. По их расслабленным позам он понял, что первый приступ только что был отбит. Вот парень с румянцем во всё лицо уперся спиной в зубец и ногой спихнул со стены труп в желтом тулупе. Мертвый подольник глухо шмякнулся о мерзлую землю. К нему тотчас же бросились два подростка: пошарить за пазухой. А наверху в это время мелькали лохмотья неугомонного Мыша.

-Эге, ребятушки! - тараторил он, - Гляди, сколь подолья навалило! То-то будет нынче у наших ворон праздник!

-Как, как? подолья, говоришь? Га-га-га... - веселились кравники.

Элиот поднялся по ступеням, и тут же столкнулся с каким-то мастеровым.

-Я тебя расколю от сих до сих! - заругался еще не отошедший от боевой горячки мастеровой, черкнув по воздуху ребром ладони.

Но Элиот не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Страдальчески изломив бровь, он смотрел на равнину, и не узнавал ее. За три недели осады она покрылась многочисленными шрамами окопов, оделась ломаными линиями тынов. Тут и там безобразными ржавыми язвами на теле земли разлеглись глинянные площадки для катапульт. Курились дымы... Сам снег, где он еще сохранился, был изгажен и приобрел нездоровый грязноватый оттенок. Тот лесок, который рос неподалеку от Южных ворот, исчез. Его деревья пошли на дрова для походных костров и на фашинник для рва. Городской ров на всем протяжении был наполовину засыпан землей, завален падалью и бревнами.

И весь этот невообразимый осадный хаос кишел войсками. В море желтых ополченских тулупов медной сыпью блестели панцири аррских арбалетчиков. Справа густо колыхались копья хацелийской пехоты. Одни лишь эскадроны конной имперской гвардии выделялись своими идеально стройными рядами среди всеобщего бедлама. Совсем близко, укрываясь за подвижными щитами, копошились вражеские лучники: то и дело кто-нибудь из них высовывался из своего укрытия и посылал на стену стрелу. Кравеники в долгу не оставались: Элиот всё время слышал справа и слева от себя хлопки арбалетов. Шла азартная смертельная охота друг на друга, сопровождаемая обычными в таких делах взаимными насмешками.

-Чего вылупился, как чирей на заднице? Стрелы не пробовал?

Тот самый мастеровой, который только что обругал Элиота, потянул его за полу куртки. Элиот присел на корточки.

-Бражки бы сейчас, а? - спросил мастеровой и цвиркнул на камни струйкой красной слюны, - Зуб, подлецы, мне выставили! - пояснил он.

Элиот в пять минут узнал, что мастерового зовут Мохх, и никакой он не мастеровой, а самый что ни на есть рыбак. Узнал и то, что сын Мохха утонул во время морского боя две недели тому назад. Но в рыбацкой лачуге у него остались еще три дочки, да беременная жена, и поэтому он тут и подохнет, а со стены не сойдет. У рыбака этого глубоко запавшие глаза горели веселым безумием, и Элиот невольно отстранился от него.

-Скоро опять полезут! Переведохнут маленько - и полезут. Они упорные, гады! Страшно упорные! Но и мы тоже в стенках ломаны, так, что ли? - сказал Мохх, беззвучно смеясь.

Он осторожно выглянул наружу - и присвистнул от удивления:

-Ты глянь! Что это у них там?

-Таран! - процедил Элиот сквозь плотно сжатые зубы, - Этим они на раз ворота вынесут!

По дороге медленно ползло похожее на гигинтскую лягушку сооружение, покрытое сверху сырыми бычьими шкурами. В зазоре между землей и нижними бревнами тарана мелькали десятки лошадиных копыт.

-Даже если и вынесут - не беда! Мы ворота землей завалили! - поделился новостью рыбак.

Таран подошел к воротам и встал с тягучим скрипом. С минуту ничего не происходило. Потом баранья голова, выставленная спереди, закачалась - и вот глухой удар потряс стену. Этот удар более всего побеспокоил ворон и грачей, которые тучей взлетели в небо и закружили, подняв невыносимый грай.

-Вот у кого - не жизнь, а малина! - задрав голову, заметил Мохх.

С привратных башен на таран обрушился ливень зажигательных стрел. Кидали и факелы: всё было напрасно. Бычьи шкуры шипели и парили, но огню не поддавались. Тогда кравники рычагами вкатили на стену огромный валун и обрушили его вниз. Но стропила выдержали и этот сокрушительлный удар: тот, кто сторил таран, хорошо знал свое дело. На мгновение всё смолкло. И тут же чрево приземистого чудовища дрогнуло от бешеного хохота, а следом донеслась воинственная песня. Она не отличалась разнообразием, но каждый ее куплет заканчивался на невыносимо долгой ноте, и тут же - ух! - баранья голова с треском лупила в железные ворота. В ответ с башен неслись проклятия и яростные вопли защитников.

-Где бы мне секиру или копье добыть? - поинтересовался Элиот в промежутке между двумя ударами.

Мохх поманил пальцем Элиота и сказал ему в ухо:

-Ступай вон к тому седому таракану, спроси секиру - у него в десятке одного час назад убили.

Элиот подошел к маленькому вертлявому десятнику и попросил у него бесхозную секиру.

-Так за оружие деньги плачены: два коронера, один к одному! - свиристел десятник.

Парень молча показал два серебрянных кружочка... Когда он уходил, десятник проворчал ему в спину:

-У головастика - такие деньги. Откуда? Ох-х, рушится мир...

Пока Элиот ходил добывать оружие, Мохх разложил на тряпице порезанную вяленую рыбу и очищенные луковицы. Рядом поставил флягу с пивом. Это и был весь его обед.

-Да, нет хлеба, - сказал он, грустно моргая слипшимися ресницами, - Без хлеба - какая жизнь!

Он разложил на камнях тряпицу: так, чтобы и Элиоту удобно было есть:

-Ну, налегли! Слава Николусу.

Элиот подумал, что уже во второй раз за день кравники делятся с ним столь драгоценной сейчас едой. Или они очень хорошие люди, или очень глупые. А ведь откажись он сейчас - и этот рыбак, чего доброго, обидется до смерти! Он начал медленно жевать соленую лососину. Но к остальному притронуться не успел: в стане подольников затрещали барабаны. Он торопливо выглянул над бруствером и тут же короткая арбалетная стрела вжикнула над его ухом.

-Подольники на приступ пошли! - сказал он, не замечая, что невольно отделяет себя от всех остальных "подольников".

То, что довелось наблюдать ему двумя неделями раньше у деревянных стен имперской крепости, повторялось с точностью до наоборот. Но теперь уже волна подольников, дико вопя, накатывалась на каменные стены Кравена, а сам он был в осаде. Он сидел, спиной к стене, грея ладонями ребристое топорище, и часто хватал ртом морозный воздух. Вдуг рядом взвизгнули нечеловеческим голосом: Элиот мельком увидел воина, которому стрела впилась в грудь, пробив стальную пластину. В следующую секунду воин свалился вниз. "А ведь и меня так могут!" подумал он и провел рукой по царапине на лбу. Нет, не могут! Сегодня он не умрет - только не сегодня!

Штурмовая лестница глухо стукнулась своими концами о стену. И тут же ритмично задрожала: кто-то, невидимый, торопливо лез наверх.

-Э-гей, не робей! - прикрикнул на него Мохх и перекинул с руки на руку топор.

Элиот увидел высунувшийся над стеной щит. Не успел он опомниться, как Мохх хрюкнул и всадил в этот щит топор. Выдернул, опять замахнулся - словно дрова рубит. С трех ударов он развалил щит на щепы, а четвертым отсек левую руку подольника. Тот - сплошной крик в лице, - задыхаясь от боли, осел на перекладину. Его, раненого, безжалостно спихнули вниз тот, кто лез следом. Это был офицер в кольчужной рубашке: кинжал он держал в зубах. Он увернулся от молодецкого удара Мохха и по-кошачьи прыгнул через стену. Офицер этот показался Элиоту очень ловким и проворным. Не успел он оглянуться, как имперец поднырнул под топор Мохха и ткнул его своим несерьезным кинжалом. У рыбака по руке побежала кровь.

-Что стал? Р-руби! - рявкнул он Элиоту, отступая.

Элиот взмахнул секирой, но она только бессильно высекла в камне искру. Офицер весело засмеялся. А за его спиной уже теснились шапки других подольников. Но тут лицо офицера болезненно скривилось и он завалился набок: это подбежавший солдат в упор разрядил в него арбалет. Еще одного имперца Мохх, не мудрствуя лукаво, плечом спихнул вниз, где хозяйничали среди костров кравенские женщины.

-Багор давай! - крикнул он кому-то, задыхаясь.

Элиот тупо смотрел на рыбака, ничего не соображая. Арбалетчик отодвинул его, воткнул рогатку багра в лестничную перекладину.

-Навались!

Втроем они столкнули штурмовую лестницу со стены: подольники посыпались с нее горохом. Элиот вытер запотевшие ладони о штаны, с трудом переводя дух.

-Ты, малёк, в другой раз глазенками поменьше лупай! - заметил Мохх, вытирая со лба пот, - Думать тут ни к чему, это тебе не шахматы.

Арбалетчик с интересом заглядывал вниз, потом повернул к ним ширококостое лицо и засмеялся, раздувая ноздри:

-Ты гляди, как бабы нашего кума вальками пестрят!

Элиоту стало любопытно, и он тоже посмотрел вниз. Там плотной визжащей кучей трепыхались женские платки. На миг из нее вынырнуло залитое кровью лицо. Это они того подольника рвут! - с ужасом подумал Элиот. Он взглянул на арбалетчика. Тот крутил головой и хохотал:

-Ай да бабы! Это же надо!

-Опять лезут! - отчаянно крикнул Мохх, оглядываясь.

И снова захватило Элиота горячее кипение боя. Он ворочал рычагами тяжелые валуны, рубил, приседал, уворачивался... Мыслей больше не было, но и чувств не было тоже. Что-то умерло в нем, выгорело, обратилось в пепел. В короткие минуты передышек он дико озирался, с трудом припоминая, кто он такой, и что тут делает. Сгинул куда-то арбалетчик, уполз , забористо ругаясь с перебитой ногой, Мохх. Рядом с ним стояли уже другие люди. У них не было лиц. А если и были - какое ему, Элиоту до них дело? Им опять овладело коровье равнодушие, которое надежно укрывало его сознание от безумия.

К вечеру на стенах начали жечь костры. Штурм был повсюду отбит. Убирали мертвецов. Перед тем, как свалить такого на телегу, прикладывали раскаленное железо, проверяли: не жив ли? Элиот спокойно поглядывал на эту жуткую суету. Он чувствовал запах горелого мяса, но даже не морщился. Было светло: в последнем своем отчаянном усилии подольники подожгли крышу на соседней башне, и теперь она пылала ровным ярким пламенем. Рядом с ним стояли и сидели другие ополченцы; почти никто не разговаривал. Ждали новой атаки подольников, и страстно надеялись, что ее, всё же, не случится.

Случилось иное.

-Подольники в городе!

Весть эта прилетела как искра с далекого пожара. Крича и размахивая руками, кравники бросились со стены - в город. Каждый теперь думал только о себе и своей семье. Одной фразы оказалось достаточно, чтобы сильное духом войско превратилось в неистовствующую толпу. Как ни драли командиры глотки всё было напрасно. Элиот, подхваченный общим безумием, тоже что-то орал и потрясал кулаками. Сзади напирая, наступли на пятки. Он кубарем скатился по лестнице, упал, схватив ртом снег. Встал, побежал, шатаясь...

Как выяснилось позже, Ангел главный свой удар нанес по Западным воротам. Здесь сосредоточились самые тяжелые осадные орудия, в том числе две гигантских башни на колесах. Правда, обе башни кравникам удалось поджечь. Но и это им не помогло. К исходу дня катапульты, собранные в кулак между Воротной и Крапивиной башнями, обрушили стену. Как только это произошло - в атаку ринулись тысячи гвардейцев Ангела. Плотно сбитое человеческое мессиво хрипя и воя, ворочалось в проломе, судорожно качалось то в одну, то в другую сторону. О мечах и копьях нечего было и думать: резались ножами, пускали в ход зубы, давили друг другу глотки. И всё же гвардейцы ворвались в город, пройдя по трупам его защитников. Следом в пролом хлынули другие подольники...

Бывает так: ты спишь, и видишь сон. И вдруг, безо всякой причины, всё твое сонное царство начинает падать, и ты соскальзываешь вниз по этой наклонной плоскости. Сначала чувствуешь удивление, затем страх, который перерастает в отчаяние... А плоскость стремительно опрокидывается в бездну, и когда ты понимаешь, что пропал - тело твое сотрясает дикая судорога. И - мгновенный переход ото сна к бодрствованию.

Примерно такое чувство и пришлось испытать Элиоту, когда он услышал роковые слова: подольники в городе! Только что он и рукой двинуть не мог - и вот мчится, забыв и об усталости, и о равнодушии, с одной только мыслью в голове: бежать! Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от этой стены, от этих людей... У Гостинной площади в лицо Элиоту пахнуло горячим ветром: судя по вкусному запаху, пылали бочки с копченой сельдью Крестьянские телеги, запрудившие всю площадь, пылали тоже. Какие-то фигуры метались там: невозможно было понять, люди это, или животные. Дальше дороги не было.

Элиот остановился, прикрываясь ладонью от жаркого огня. Он снова начал соображать. И первая его связная мысль была - Альгеда. Что с ней?.. жива ли? Нынешним утром Элиот убедил себя, что Альгеда для него теперь - чужая. И вот он понял, что всё это было ложью, пустыми словами.

Он повернул назад. Сначала шел быстрой, подрагивающей походкой, потом не выдержал, и побежал. На Суходолку попал через какой-то темный переулок, забитый разным хламом. Здесь, в беспокойном факельном свете, в первый раз он увидел мародеров. С десяток солдат в желтых тулупах топорами высаживали двери богатого дома. Из верхних окон соседнего дома летели стулья и тряпье. Вдруг, из глубины его донесся женский визг, и следом прыщавый подольник выволок упирающуюся женщину. Другие бросили свое занятие и стали с интересом наблюдать за этой сценой.

-Засади ей, Полоскун!

-Не, браты, куда ему! Наш Полоскунчик стручком не дорос!

-Баба, ты ему нос куси! Га-га!

Женщина уцепилась руками за дверной косяк, и отчаянно визжала, в то время, как солдат тянул ее за пояс. Он чувствовал, что над ним смеются, и оттого озверел окончательно: бросил свою жертву, и рванул на ней сарафан. В прореху выпрыгнула большая желтая грудь - насильник по-волчьи впился в нее зубами.

Элиот невольно дернулся вперед. Его заметили.

-А ну стой, требуха грабенская! - закричали сразу несколько голосов.

Парень повернулся и помчался наутек.

-У-лю-лю-лю! - неслось ему вслед.

Его не преследовали: у мародеров нашлись дела и поинтереснее. Теперь Элиот не останавливался нигде. Сцена насилия убедила его, что такое может случиться и с Альгедой, и он бежал изо всех сил к дому Рона Стабаккера. Он не имеет права нигде задерживаться - что бы там ни происходило!

На Портовой улице звенело железо. Несколько десятков кравников, перегородив дорогу телегами, рубились с наседавшими хацелийцами. Элиоту пришлось сделать большой крюк, чтобы обойти место боя. При этом он едва не угодил под копыта обезумевшей лошади, которая промчалась совсем рядом, волоча по земле измочаленные оглобли. И снова - вымершие, погруженные во мрак, переулки... Он радовался этой темноте: она в одночасье сделалась его союзником и надежно скрывала от чужих глаз. Те островки света, которые попадались на пути, были охвачены лихорадочной суетой: солдаты Империи тащили награбленное, орали песни, вололкли упирающихся женщин. В снегу валялись неубранные трупы. Кравен был настолько велик, что большая часть подольников, перепившись водкой, грязной накипью осела в порту и на рыночных складах; до этих кварталов добрались только самые неугомонные. Но Элиот понимал, что такое будет продолжаться недолго: час, много - два. Скоро весь Кравен превратится в один общий сумасшедший дом. И поэтому, невзирая на усталость, он бежал изо всех сил. У него ноги сводило судорогой, когда он, наконец, добрался до Гальяновой улицы. Здесь пока была тишина - только собаки лаяли, чуя беду. Элиот, крадучись, пошел вдоль стен. Секиру он держал наготове: на всякий случай. Вот черной глыбой выдвинулся из мрака дом купца Рона Стабаккера. В окнах - ни огонька.

Элиот требовательно постучал ребристой рукоятью в ворота. С минуту ничего не происходило. Но вот скрипнула дверь и послышались торопливые шаги; и как будто, даже не одного человека. Открылось крохотное окошко, прорезанное в калитке:

-Кто там?

По голосу Элиот узнал кухарку.

-Отворяй, тетушка! - сказал он, - Это я, ученик господина Годара.

-Что вам надобно? - помолчав, спросила кухарка.

-У меня к госпоже дело!

Кухарка колебалась.

-Я спрошу! - сказала она, но как-то неуверенно.

По ту сторону ворот зашептались. Посовещавшись, дворовой консилиум принял, наконец, решение.

-Входи, головастик! - прогудел мужской голос, - Только не надо шутки шутить .

Элиот вошел в отворившуюся калитку, и тут же на его запястье сомкнулась чужая рука.

-Это что там у тебя? - спросил конюх Хьяльти и поднял его руку, в которой была секира, - В глаза глазей, говорю!

-Ой, святая Мадлена! - взвизгнула кухарка, и подобрав подол, кинулась к крыльцу.

-Без нее нельзя, - пояснил Элиот, переступая с ноги на ногу.

-А придется! - усмехнулся конюх и легко выдернул секиру из ладони Элиота, - Ишь, волосы чьи-то пристали! - проворчал он удивленно, проведя по лезвию пальцем, - Неужто стену стоял, головастик?

Элиот кивнул. Говорить на эту тему ему не очень-то хотелось. Но конюх, почуяв в нем родственную душу, наоборот, разговорился. Его, наверное, переполняли впечатления и тревоги минувшего дня, и он спешил хоть с кем-то разделить их.

-Я сам стену стоял, - доверительно сообщил он, - У Западных ворот. Подольники весь день штурм штурмовали! Эх, командиры!.. Кабы не они - и теперь стояли бы! Пролом проломили - всё, думаю, теперь конец! - он помолчал немного, вздыхая, потом спросил, - Как мыслишь: переживем жизнь этой ночью?

-Как-нибудь! - сказал Элиот, невольно улыбнувшись.

-А хозяин-то наш помер, - добавил Хьяльти, как бы между прочим.

Элиот, не слушая конюха, пошел в дом. В гостинной, вооруженная разделочным тесаком, его встретила кухарка. Здесь был ее последний рубеж обороны, и она, видимо, решила стоять до конца.

-Тетушка, у меня нет ничего! - сказал Элиот, показывая пустые ладони, Доложи госпоже... м-м... погоди, ни к чему это... Мой хозяин прислал меня на всякий случай - переночевать с вами, чтобы чего не случилось...

То была благородная ложь, и Элиот произнес ее без малейшего стеснения.

-Шапку-то сыми, вахлак! - подобрев лицом, сказала кухарка, - Оголодал, небось...

Элиот хотел есть, но еще больше хотел он спать. Он отрицательно покачал головой и растянулся прямо на полу. Последнее, что он почувствовал - это рука кухарки, которая запихивала ему под голову что-то мягкое.

Ему снился удивительный сон. Кажется, он валялся в траве, и летнее солнце грело его лицо, а ветерок щекотал нос. Кажется, жужжали пчелы. Потом зашуршала трава, и мягкая волна пробежала по всему его телу, растаяв где-то в пятках. Он улыбнулся: ему было хорошо. Он слышал музыку, и только теперь осознал, что она звучит уже давно, очень давно. Что это была за музыка, и какие именно инструменты играли - он не мог понять. Может быть, то была его душа?

...-Вставай, вставай! О боже, да что же это такое?

Кухарка теребила его за плечо, и пробуждение было таким же мучительным, как если бы десять человек, сговорившись, тащили его за руки и за ноги в разные стороны. Он разлепил один глаз и посмотрел им на кухарку. Ее встревоженное лицо плавало в белом молоке; из-под платка выбилась прядь волос, и кухарка то и дело, не замечая, сдувала ее с носа.

-Вставай же, чертов сын! Хьяльти сбежал, пьяница!

-Ш-што-о? - простонал Элиот.

-Подольники идут, вот что! - выпалила кухарка, - Ворота ломают!

Остатки сна слетели с него во мгновение ока. Первым делом он пошарил возле себя, но сечас же вспомнил, что отдал секиру Хьяльти. Эта мысль его испугала. Он пробежал глазами по гостинной, ища хоть какое-нибудь оружие, и тут взгляд его уперся в Альгеду. Она стояла в двери, прижавшись щекой к косяку. Носик у нее покраснел и припух, а глаза... В глазах были и боль, и отчаяние, и иступленная надежда, и радость - всё вместе. Эта буря чувств настолько ошеломила Элиота, что он стал смотреть себе под ноги, будто провинившийся мальчишка.

-Ничего... - сказал он дрожащим голосом, - Обойдется... даст Николус.

И тут он увидел вертел, валявшийся в потухшем камине. Погнутый, обросший сизой окалиной... Это открытие почему-то настолько обрадовало Элиота, что у него вырвалось радостное и оттого глупое слово:

-Вертел!

И словно бы вертел одним махом решал все их проблемы, Элиот добавил уверенно:

-Всё будет хорошо!

Альгеда поверила; даже не глядя на нее, он понял, что поверила. Кухарка, видимо, тоже приободрилась, и вытащила свой тесак. И куда только подевался ее страх! Забыв об опасности, она фыркнула в негодовании:

-Разбежались все, зайцы! В доме мужиков полно, а как враг в ворота самый малый только за оружье и взялся!

Вертел - железяка, которую и оружием-то назвать неловко. Но недаром говорят, что меч рукою крепок. Почувствовав ладонью холод металла, Элиот преисполнился решимостью защищать свою Альгеду до последней возможности. Он впал в то состояние, когда в человеке включается древний механизм, доставшийся ему от далеких пещерных предков. Все пять чувств настороженно прощупывают пространство вокруг тебя - и ты видишь, слышишь, обоняешь намного острее, чем обычно. Каждая твоя жилка, каждый мускул напоминает сжатую пружину, готовую стремительно развернуться в любой момент. Чувства опережают мысль, а мысль приобретает удивительную легкость и остроту бритвы. И она подсказала Элиоту, что не стоит запирать дверь - иначе подольники обязательно взломают ее и ворвутся в дом всем скопом. А со всеми ему, разумеется, не справиться.

-Ступайте в спальню! - велел он женщинам, и те беспрекословно ему подчинились.

Элиот прислушался к дробному перестуку топоров и понял, что ворота долго не продержаться. Он тоже отошел в спальню, предварительно приоткрыв дверь в гостинную. Пусть думают, что в доме никого нет. Николус даст - пронесет беду стороной.

Едва переступив порог спальни, он увидел мать Альгеды. Она лежала на кровати, неподвижная, как бревно, и Элиот поначалу подумал, что эта женщина мертва. Но тут же заметил он, как колышется ее грудь под шерстяным пледом, и перевел вопросительный взгляд на кухарку.

-Удар, - ответила та одними губами.

Удар - ладно. Не до этого сейчас; с подольниками бы сладить... Он встал слева от двери: так, чтобы его удар был неожиданным. Он должен быть смертельным, в отличие от того удара, который свалил купеческую вдову. Второго не будет... Если подольник закричит - всё пропало!

Мародеры между тем выбили ворота и растеклись по двору. Их громкие голоса смешались с предсмертными воплями кур. Вот тяжело бухнула входная дверь, и следом в сенях что-то загремело. Кадушки!

-Проклятье! Темно, как в лошадиной заднице... Эй, Фанбер, дай сюда факел. Хозяева! Есть тут кто?

В гостинной затопотали сапоги. Двое! Всё пропало! С обоими ему, конечно, не справиться. Альгеда, сидевшая на кровати рядом с матерью, побледнела и слабо вскрикнула. Шум в гостинной мгновенно стих. Прошло несколько секунд - и тот же нагловатый голос произнес:

-Ага! Там, кажется! За мной, Фанбер.

Дверь распахнулась, и в спальню вошли двое. Это были гвардейцы - у одного через плечо болталась офицерская перевязь.

-Ого, Фанбер! Ты посмотри, какая курочка, - весело захохотал офицер, Вот уж не мог подумать, что найду здесь такое!

Альгеда встала с кровати, шумно дыша от испуга. Только что она была белее снега - а теперь по лицу ее расплывалась пунцовая краска. Офицер сделал движение - поклониться, и Элиот одновременно шагнул вперед.

-Что-о? - протянул гвардеец, поворачиваясь.

Если бы Элиот ударил сейчас - его, наверняка, зарубили бы на месте. Но он стоял, опустив руку, и изо всех сил сжимал вертел побелевшими пальцами, словно хотел своей ненавистью раздавить само железо. Их глаза встретились. Вытянутое от удивления лицо офицера дрогнуло, и тут же по нему поползла улыбка. Второй гвардеец сунулся было вперед, но офицерская рука остановила его.

-Это ваш телохранитель, девица? - спросил офицер, не отрывая взгляда от Элиота, - Ого, и до чего грозен! - он мизинцем подцепил вертел за острое жало и слегка приподнял его, - С такой пустяковиной - и столько решимости! Как он тебе, Фанберн? А?

Фанбер, видимо, привыкший к бесконечным окрикам своего командира, гыкнул. Элиот пробормотал что-то под нос, и только еще ниже пригнул голову.

-Мальчик мой, поди прочь, а не то я тебя раздавлю, - приветливо сказал офицер.

Элиот не тронулся с места, и взгляда тоже не отвел. И тут раздалось мычание всеми забытой вдовы. Она, должно быть, всё слышала, и понимала, но ничего не могла поделать и само это состояние беспомощности, было для нее хуже смерти. Единственное, что было в ее силах - это мычать. И столько звериной тоски и отчаяния было в жутком ее мычании, что даже у Элиота, приготовившегося умереть, по спине пробежал холодок.

Альгеда больше не могла выдержать это, и бросилась на кровать, лицом вниз. Ее худенькие плечи сотрясались от рыданий.

-Что это? - спросил ошеломленный офицер, обращаясь к Элиоту.

Но кухарка опередила его. Она, оказывается, спряталась за кроватью, но почувствовав, что самое страшное осталось позади, выбралась из своего укрытия.

-Это ее матушка, ваша милость! - сказала она, и добавила, подпустив слезу в голос, - Бездвижная она, бедняжка!

Офицер рассеянно посмотрел на кухарку. Потом на лице его проступило понимание, и он сказал извиняющимся тоном:

-Откуда же мы знали... Э... пойдем, Фанбер.

Гвардейцы ушли. Спустя немного времени, во дворе раздался властный офицерский голос:

-Эй, ребята, бросайте это! Дюкло!.. Серн!.. Поворачивай, идем на другой двор! Я скааза-ал!..

Элиот всё еще не мог поверить в свершившееся чудо. Он уронил вертел на пол и сполз по стене, чувствуя какую-то вселенскую опустошенность внутри себя. Глупая и совершенно неуместная сейчас улыбка расплывалась на лице. Слишком много... - крутилось в его голове. И снова: слишком много всего...

Самой нормальной в этой комнате была кухарка. Она мягко взяла Альгеду за плечи и усадила ее на кровать.

-Вот слезка... - ворковала она, вытирая уголком платка щеки Альгеды, - И еще одна слезка! Ну-ну, успокойся, ласточка моя! Уже всё прошло, всё позади. Теперь всё будет замечательно, правда?

Девушка вдруг оттолкнула руку кухарки. Элиот очень удивился, когда мокрый нос Альгеды ткнулся ему в грудь. Она была - маленький зверек, потерявший свою стаю. Он почувствовал, как теплое существо ворохнулось в его груди. Его рука поднялась, повисла на миг в воздухе - и опустилась на волосы Альгеды.

XIV

-Граждане Кравена! Благородные дворяне, честные негоцианты и добрые мастеровые! Мы, милостью и волей божьей Ангел, обращаемся к вам, и да войдут наши слова в ваши уши! Сего дня, числа двадцать второго, месяца ноября мы объявляем самовластный и богопротивный Малый Совет низложенным и берем вас под свою десницу! Нами, милостью и волей божьей Ангелом, назначается наместник Империи в городе Кравене, и господин ваш! И да будет рука его тверда! И да засохнет чрево всякого, кто дерзнет усомнится в его власти! В знак нашей любви к детям своим мы объявляем всеобщую амнистию: тем заблудшим, кто поднял против нас меч, и тем заблудшим, кто кормил их! Также нами был издан указ, запрещающий всяческие грабежи и притеснения граждан Кравена после полудня числа 21, месяца ноября. Также нами был издан указ, открывающий беспошлинно все порты Империи для негоциантов города Кравена! Дни войны миновали, пришли дни труда и процветания! Плодитесь и размножайтесь! Отриньте страх, ступайте в ваши мастерские и ваши лавки с любовью в сердце и со славой на устах милостью и волей божьей Ангела! Да пребудет с вами воля Божия! Аминь!

Элиот внимательно слушал глашатая. На площади было совсем мало народу: кто стоял, подавленно опустив плечи, а кто просто пробегал мимо по своим делам. Некоторые, отвернувшись от глашатая, со страхом разглядывали оголенные трупы мародеров, подвешенных за ноги к длинным перекладинам и раскачиваемых порывистым ветром. Их - мародеров, - было около полусотни. Промерзшие насквозь тела с сухим звуком терлись друг о друга и поворачивались то спинами, то почерневшими лицами, словно наперебой спеша покрасоваться перед зрителями. Наверху, на перекладинах, рядками расселись вороны: чистили перья, птички божии, и иногда вяло покаркивали. Крутились в воздухе редкие снежинки.

Остановившиеся неподалеку двое купцов переговаривались:

-Видишь того: третий справа? Это Лотти, известный разбойник. Здесь наполовину наши висят!

-Ну и поделом им! Ангел суров, но справедлив. Своим тоже спуску не дает. Вот вам, говорит, город на день, а ежели срок вышел - пожалуй, милый, на перекладину!

Глашатай кончил читать, и, прополоскав рот уксусной водой, заревел по новой. Элиот, который задержался здесь, чтобы послушать речь, двинулся дальше. Он миновал сгоревшее здание ратуши и свернул в кривую улочку. Трупы уже были убраны, и только кучи мусора и угольев напоминали о недавних событиях.

Да, ничего не скажешь: Ангел взялся за дело решительно и круто. Всего лишь два дня назад Кравен стал частью Империи, но перемены чувствовались буквально во всем. Как из-под земли выросли рогатки и будки сторожей, так хорошо знакомые Элиоту по Терцении. Появились патрули и чиновники со свитками в руках, запачканных чернилами. Оказывается, эти крысы шли следом за армией, и едва в городе было наведено подобие порядка, их серые сутаны деловито замелькали на улицах. Именно они и убедили Элиота, что Кравен больше не вольный город. Странно. Все, почему-то, ждали грабежей, пожаров и насилий. Всё это было, конечно, но до дикого солдатского разгула явно не дотягивало. А вот о серых сутанах никто и не вспомнил. Но они уже были здесь. Теперь они шныряли туда и сюда, обживая свое новое владение. Еще немного терпения - и серые сутаны возьмутся за свое любимое занятие: сбор налогов.

Эти два дня Элиот провел вместе с Альгедой и ее матерью, не решаясь высунуться на улицу. Бездействие тяготило его. С каждым часом ему всё больше хотелось покинуть свое убежище. И с каждым часом всё сильнее становилась его тревога за мастера Годара. Почему-то Элиот теперь не видел в нем возможного соперника за Альгеду. Слова, сгоряча брошенные у норы Мыша, были вздорными. Он переступил эту черту. Купец умер. Альгеда - его девушка. Мастер Годар учитель. И он должен разыскать его.

Это желание не отпускало его ни на минуту. Вдруг он обнаруживал, что стоит у двери и торопливо натягивает на себя куртку. И всякий раз он останавливался. Альгеда тоже нуждалась в нем. Почему он не вездесущ, как святой Николус?

После всего того, что случилось с ними, они уже ни от кого не прятались - это было бы наивно. Надуманные приличия хороши для мирного времени, в тяжелую пору люди становятся проще. Альгеда пошепталась с матерью, и та стала смотреть на Элиота другими глазами. Он чувствовал, как старая женщина всё время приглядывается к нему: порою это становилось невыносимо.

Что касается кухарки, то она ушла на следующее же утро - разыскивать своего пропавшего сына.

Тело Рона Стабаккера Элиот перетащил в погреб; там было достаточно холодно, чтобы оно не взялось тленом. Кроме того, парень не хотел, чтобы купец своим присутствием напоминал Альгеде о пережитом. С нее и так было достаточно. Глядя на девушку, Элиот то и дело спрашивал себя: откуда в ней берутся силы, которые помогают смеяться и хлопотать вокруг парализованной матери? Сам он, пожалуй, спятил бы, окажись на ее месте. Но потом до него дошло. Просто она хотела жить - жить, во что бы то ни стало.

Он любил ее. Любил наблюдать за ее ловкими движениями, когда она хозяйничала на поварне, любил слушать журчание ее голоса, даже не пытаясь проникнуть в смысл слов, любил разглядывать лицо. Иногда она замирала, остановленная его долгим взглядом. И тогда Элиот вставал, брал ее за подбородок и трогал губами ее кожу в особом месте: там, где на щеке пряталась ямочка. В последний раз он не удержался: губы его соскользнули со щеки на ключицу. И тут он почувствовал, как маленькие кулачки Альгеды с неожиданнной силой уперлись ему в грудь.

-Не надо! - сказала она.

-Чего там... - бормотнул Элиот невнятно и снова потянулся к ней.

Но Альгеда всё сильнее отталкивала его, и он, наконец, отошел с горящими от смущения ушами. После этого все его сомнения рассеялись. Прятаться в доме Стабаккера не имело смысла. И он должен разыскать мастера Годара...

-Не уходи, пожалуйста! - сказала она, наблюдая за его сборами.

Элиот понял, что она испугалась, как бы он не обиделся на ее отказ, и ему стало смешно.

-Я вернусь! - пообещал он.

В голосе его не было должной уверенности, и тогда Элиот притянул Альгеду к себе и шепнул ей на ухо:

-Я вернусь...

Два простых слова сокрушили ту стену, которая только что начала расти между ними. Она поверила ему сразу и знакомым движением уткнулась лицом ему в грудь. Он ушел, унося с собой ощущение тепла на своей коже от ее дыхания. И даже вид подвешенных за ноги мародеров не смог уничтожить это тепло.

У ворот "Доброго Кравена" толпились какие-то простолюдины, судя по виду, то были подольники. Один из них держал под уздцы красавца-жеребца в богатой сбруе. Элиот подивился тому обстоятельству, что какой-то воробей в полушубке может быть хозяином такого великолепного коня. Через минуту всё выяснилось. Конь, конечно, был офицерский, а у ворот стояли денщики. Во дворе гостиницы прямо на ступенях расселись два благородных дворянина и, обнявшись, пели задушевными голосами. При появлении Элиота один из них сказал другому:

-Поглядите-ка на этого малого, сударь! Его отец, должно, воевал с нами.

-К чертям отца! - заплетающимся языком выкрикнул другой, - Я сам отец!

Когда Элиот проходил мимо, он ухватился обеими руками за его сапог, и дернул на себя. Элиот остановился, не зная, что делать. Офицер захохотал, прижавшись небритой щекой к голенищу. Он был невменяем.

-А не навестить ли нам капитана, сударь? - сосед толкнул его в бок.

-Э? - спросил офицер и отпустил Элиота.

Парень не стал искушать судьбу и поспешно вошел внутрь. Здесь был самый настоящий разгром. Дверь в чулан, изрубленная саблями, висела на одной петле. Пол был загажен конским навозом. В бардахском ковре, изображающем танцующую деву, прожжена огромная дыра.

Элиот остановился, с сомнением глядя на лестницу, ведущую на второй этаж. Оттуда доносились пьяные выкрики, звон гитарных струн и женский визг: господа офицеры развлекались. Идти наверх Элиоту не хотелось. На его счастье из поварни высунулась лысая голова и уставилась на Элиота грустными глазами. Это был хозяин гостиницы. Он очень обрадовался своему бывшему постояльцу, и чуть ли не силой затащил Элиота к себе.

-Они поили меня! - жаловался он плачущим голосом, - И если бы пивом, господин ученик! Нет - можжевеловой водкой! Посмотрите на мое лицо: на кого я стал похож! У меня до сих пор голова болит! А потом они привели полдюжины шлюх, и заставили меня развлекаться вместе с ними! Хорошо еще, что я жену на Лисий остров отправил, она не перенесла бы такого позора!

Неожиданно он замолчал, а его указательный палец уткнулся в потолок:

-Слышите?

Там двигали мебель.

-Полковник, пожалуйте на трон! - закричали сразу несколько пьяных голосов, и тут же потонули в хохоте.

-Пропал "Добрый Кравен"! - вздохнул хозяин, - Теперь это какой-то бандитский притон! А ведь я так заботился о репутации заведения!

Видно было, что события последних дней дались ему нелегко. Прежде Элиот никогда не видел его без шляпы. Но шляпа куда-то исчезла, и теперь багровая хозяйская плешь пускала зайчики, пойманные от камина. Мокрые седые волосенки грустно приникли к ней. Под воспаленными глазами набрякли дряблые мешочки, и дрожала там, не уставая, тоненькая жилка.

-Я бы хотел узнать о господине лекаре... - осторожно сказал Элиот.

Лицо хозяина оживилось:

-Вот - достойный человек! Кстати, а что с ним?

Элиот понял, что трактирщику ничего не известно о судьбе мастера Годара. Из расспросов выяснилось, что лекарь не появлялся в "Добром Кравене" с самого дня штурма. Его имущество было разграблено солдатами, а карету и меринов господа офицеры "реквизировали" именем Ангела.

-Может, он в больнице? - рассеянно спросил Элиот.

-Больница сгорела, это я точно знаю! - заявил хозяин уверенно, - Люди говорят страшные вещи о том, что там происходило!

-Благодарю вас! - сказал Элиот и собрался уходить.

-Погодите, господин ученик! Может, выпьем по кружке пива?

-Нет, мне надо идти! - ответил Элиот, отклеивая цепкие пальцы хозяина от своего локтя.

Итак, в гостинице мастера Годара не видели, а больница обратилась в пепел. Если лекарь не убит, и если не попал в плен, то оставалось только одно место, где он мог находиться: лаборатория в порту. Подхваченный бурными событиями, Элиот не бывал в лаборатории больше месяца, да и мастер Годар основательно забросил ее, хотя и продолжал платить за аренду. Должно быть, за это время там всё покрылось толстым слоем пыли. Но уцелела ли сама лаборатория? Порт подвергся опустошительному разгрому - там, говорят, камня на камне не осталось.

Худшие опасения Элиота начали оправдываться. На подходе к порту ему попалось несколько обглоданных псами лошадиных трупов. В самом порту был полный хаос. Бревна, телеги, бочки, ящики, груды битых горшков - всё это горами громоздилось друг на друга среди складов и конторских зданий, ощерившихся выбитыми окнами и дверьми. В одном месте на земле было разлито целое дегтярное озеро, и оттуда торчала вверх лаково лоснящаяся черная рука с судорожно скрюченными пальцами. У причалов в тонкий пока еще ледок вмерзли другие трупы. Здесь сновали рыбацкие лодки: несколько солдат и согнанные отовсюду кравники долбили лед пешнями, выковыривая из него мертвецов.

Элиот стороной обошел опасное место и перелез через завал из ящиков. Отсюда он увидел квадратное здание лаборатории. Широкие амбарные ворота были выломаны, а створки аккуратно прислонены к стене. Порывы ветра трепали холстину, прикрывающую выбитое оконце. Не будь этой холстины, Элиот решил бы, что лаборатория необитаема. Но кто-то же должен был ее повесить! С внезапно забившимся сердцем, он вошел внутрь.

Человек, до подбородка укрытый войлочным одеялом, лежал в самом дальнем углу лаборатории. Другое точно такое же одеяло, брошенное прямо на пол, служило ему постелью. Неподвижность тела наталкивала на мысль, что он давно мертв, но Элиот слышал его хриплое дыхание даже сквозь зывывание ветра. И еще одна деталь бросилась парню в глаза: оплывшая свеча, стоявшая в изголовье, и знакомый башмак рядом с ней.

Это мог быть мастер Годар, но вполне мог быть и какой-нибудь проходимец, которого лекарь по доброте душевной подобрал под забором и приволок сюда, в лабораторию. А сам, значит, ушел раздобыть лекарств. Чего уж там: учитель благодетель известный, с него станется. Ведь занавесил же кто-то окно! Но почему тогда чертов башмак стоит здесь?

Элиот мялся у порога и никак не мог заставить себя подойти к лежащему: он страшился узнать правду. Он сделал несколько шагов, и снова встал. У человека вместо лица - вздувшийся синий пузырь; кожа натянута,как на барабане. Элиот машинально отметил, что лицевая кость, скорее всего, сломана. Он даже почувствовал противоестественное облегчение, так как не мог распознать ни одной знакомой черты. Однако, стоило ему приблизиться к раненому на расстояние вытянутой руки, как от его надежд не осталось и следа. Он узнал мастера Годара. Правая сторона лица лекаря не была задета гематомой, и жутким казалось соседство этих половинок: словно какой-то злой шутник свалял воедино упыря и человека.

Мастер Годар спал, и сон его был полон тревог. Грудь неровно колыхалась под одеялом, из горля вырывались низкие хрипы. Даже во сне ему больно было морщиться, и уголки рта резко шли вниз, как только подползали к той невидимой грани, за которой была боль. Вдруг спекшиеся губы лекаря шевельнулись, и Элиот невольно склонился к ним.

-Почему вы отрицаете факт человеческой бренности... дорогой Боэм? бормотал мастер Годар, - Воленс ноленс... мы все умрем.. Да-да - все... даже Ангел... даже Ангел в этом недалеко ушел от простого таракана... Сроки Ангела исчисляются годами, сроки таракана - днями, но финал один, увы... Что?.. Я не... Знаю, что плохо кончу... но меня уже не исправишь... Как полагаете: отчего Бог, вдохнув в человека бессмертную душу... дал ему бренную оболочку? Да потому... потому, что иначе... человек расплодится в неимоверном числе, и станет пожирать себе подобных... Не хотел бы я побывать в шкуре такого бессмертного... Благодарю вас... вино чудесное...

У него бред! - догадался Элиот. Он приложил ладонь ко лбу мастера Годара. Так и есть. Лоб был горячий - достаточно горячий, чтобы человек начал бредить.

-Бросьте... гриб жизни - это миф, - продолжал свой призрачный спор лекарь, - Миф, уверяю вас.. Знаете, что... что сказал Солив? Он сказал:... Человек... беги досужих слухов и домыслов... Они подобны чуме, которую разносит ветер... м-м... забыл... Забыл, как дальше... Вот вы упрекали меня в ереси... а ведь гриб жизни суть прямая ересь... ересь, посягающая на сущность самого Господа... Как? А разве... не бог... единый бессмертен в теле?.. Святой Николус... куда уж святей... и тот погребен на дне морском... Что - книга?.. В первый раз слышу... о такой... Где вы ее взяли?.. Так вот откуда они ползут... все эти стойкие мифы... Не думал, что Ангел... любитель словесности... Вижу: печатная... Древняя... Ну и что с того? вас... разочарую... дорогой Боэм! В древних книгах то... же порядочно всякой чуши... по.. поверьте мне... Хорошо... возьму... коли вы... так...

Элиот замер, весь обратившись в слух. Теперь только дошло до него, что дорогой Боэм - это не кто иной, как Портуаз. Мастер Годар разговаривал с мертвецом: разговаривал о Книге! Элиот всё ниже склонялся к его губам, но и лекарь говорил всё тише, а паузы становились всё дольше. Наконец, он умолк, тяжело дыша.

-Элиот! - позвал он вдруг, делая попытку подняться, - Передай Орозии... что на меня готовить не на... до... Сегодня я ужинаю... у господина... Дрюйс...

Лицо Элиота дрогнуло. Что же это на него нашло? При чем здесь Книга? Вот о ком думать надо: об этом человеке, сгорающем в бреду! О том, как жар сбить, как гангрену не допустить думать надо! Ведь он, возможно, умирает сейчас, а ты, идиот, сразу обо всем забыл: стоило тебя поманить дурацкой книжонкой, все тайны которой и мизинца учителя не стоят!

На лбу лекаря выступили капли пота, и Элиот машинально стер их тыльной стороной ладони. Он приподнял одеяло, чтобы посмотреть, что там, и тут же в нос ему ударил тяжелый, теплый запах гноя. Обе руки мастера Годара были перевязаны. Не перевязаны даже - а так, - небрежно обмотаны тряпками, которые, к тому же, сбились на запястья. Под тряпками угадывались короткие дощечки, которые, судя по всему, играли роль шин. На левой руке пальцы вздулись и стали похожи на толстые вареные сосиски. Это был отек, спутник гнилой крови: слишком явный, чтобы ошибиться. Элиот, страдальчески наморщив лоб, глядел на руки лекаря, такие умелые и сильные когда-то, а сейчас бессильно лежавшие вдоль тела. Они вместе убили его! Сначала переломали кости, а потом наложили эту зверскую повязку. И неважно было, как распределялись роли; неважно, кто жалел, а кто ненавидел. Тонкий, великолепный инструмент был сломан, и это навсегда.

Он тяжело поднялся и вышел наружу. Голова у Элиота шла кругом, и ему пришлось залепить себе пощечину, чтобы встряхнуться. Надо было добыть дров, вскипятить воду. Он мало что мог сделать: промыть рану, удалить отмершие ткани... Может, удастся сбить жар. И в то же время Элиот понимал, что всё это несущественно. Смерть была внутри лекаря: пока она затаилась и терпеливо ждала своего часа. Организм еще сопротивлялся, хотя это была почти безнадежная борьба. Но мастер Годар учил его: сражайся с болезнью до последнего, даже когда знаешь, что усилия твои напрасны. Ибо всегда остается малый шанс, что жизнь победит. Но Элиот не верил в него.

Чтобы не бегать лишний раз, он наломал в груде ящиков столько дров, сколько мог унести. Он не догадался захватить с собой веревку и вынужден был зажимать верхние доски подбородком. Идти пришлось наощупь, так как ничего, кроме неба, затянутого серой мглой, Элиот не видел. Только в самый последний момент он скорее почувствовал, чем заметил дверной косяк, и затормозил, едва не чокнувшись с ним лбом. Это происшествие подействовало на парня странным образом: почему-то он развеселился. Иногда так бывает: человек утешается малым. Еще минуту назад дома, снег и само небо сливались в одну невнятную мерзкую кляксу. Но вот, поверх кляксы ложится встреча с косяком. И оцепенение покидает Элиота. Он с грохотом сваливает дрова на пол, волочит дребезжащую жаровню поближе к войлочной постели, топочет ногами, и вообще, совершает массу ненужных телодвижений. Это глупо, конечно, но он почему-то уверен, что смерть не терпит ни шума, ни суеты.

И в самом деле, смерть, как будто, отступила от своей жертвы. В очередной раз скользнув глазами по лежащей в углу фигуре, Элиот застыл, превратившись в сосульку. Правый глаз мастера Годара был широко открыт, и этот глаз смотрел на Элиота.

-Ты пришел, - еле слышно сказал мастер Годар. Губы его почти не шевелились, он как бы выталкивал слова из себя вместе с воздухом.

-Это хорошо, что вы проснулись! - обрадованно ответил Элиот, - Теперь дело пойдет на лад!

-Я тебя не успел остановить тогда... Мое обещание Стабаккеру... Так было надо...

Элиот торопливо кивнул головой. Меньше всего ему хотелось выслушивать оправдания лекаря. К чему? С тех пор столько всего случилось...

- Погодите, я вскипячу воду и промою ваши раны. Жалко, спирта нет.

-Попробуй порох... - посоветовал мастер Годар.

Элиот снова кивнул и вытащил свой неизменный нож. Щепя доску на тонкие лучины, тревожно поглядывал на мастера Годара: как он?

-Кто вас так, учитель? - спросил Элиот.

-Солдаты... Увидели раненых... обезумели... Я вмешался... да... видно Николус дураков метит... Перебили руки... чтобы знал, кого лечить... Неплохой урок, а? - он попробовал улыбнуться, но улыбка разбудила боль, и он закряхтел, - Булочник... тот самый, со свищом... помог... Помнишь?.. Как... по части булок - не знаю... а с медициной у него скверно...

Парень едва не ляпнул, что с удовольствием поотрывал бы булочнику руки, но вовремя сообразил, что говорить так не следует.

Он быстро вскипятил воду в латунной кастрюльке, которую нашел на полке среди флаконов и бутылей с разными жидкостями. В одном из флаконов оказался винный спирт, и настроение у Элиота сразу пошло в гору. Это, конечно, не сравнить со спиртом, который гонят терценские аптекари, но в засуху и град дождь. Пока всё складывалось исключительно удачно; впервые в Элиоте проклюнулся робкий росток надежды.

Лучше бы он так не думал...

Повязки, задубевшие от свернувшейся крови, Элиот вспорол ножом. Правая рука лекаря казалась совсем целой, и только взопревшая под бинтами кожа указывала на то, что с ней не всё благополучно. Очевидно, неумелая помощь булочника никак не повредила бы и левой руке, если бы перелом был закрытым. Но он был открытым - и сломанная кость торчала наружу, пропоров в этом месте кожу. Рука вздулась и покраснела - языки опухоли подбирались к самому плечу.

-Помоги мне! - сказал мастер Годар, - Хочу взглянуть...

Элиот осторожно поддержал его за плечи, пока лекарь молча разглядывал свою рану.

-Опусти.

Элиот подчинился.

-Может, дренаж? - спросил он неуверенно.

-Поздно.. Ампутация - и та... Кровь разнесла заразу по всем... членам... Удивительно, что мозгу... еще удается сохранять трезвость суждений... Скоро... агония...

Он говорил так, как будто речь шла не о нем. Как будто кто-то другой лежал здесь, а сам мастер Годар просто ставил ему диагноз - один из тысяч. Элиоту стало не по себе. Как он может? И, словно прочитав его мысли, лекарь добавил:

-Не хочется умирать...

Наступило молчание. Элиот бросил в воду несколько крупинок марганцовки, смочил чистую тряпицу и стал протирать кожу вокруг раны. Слова лекаря острыми иглами вошли в него: не вытащить. Не хочется умирать - сказал он. Ладно, пусть он смирился; Элиот будет сражаться до конца! Он не отступит!

Чешуйки кровавой корки отскакивали одна за другой. Вдруг мастер Годар вздрогнул всем телом: на тряпицу потек желтый гной.

-Послушай, что хочу сказать... Пришла пора...

-Помалкивайте! Силы берегите! - перебил Элиот. И даже засопел от злости.

-Нель... зя... - на лбу у мастера Годара снова выступил пот, - Скоро... уйду... и... мало времени... Осталось еще дело... ты помнишь Книгу?.. Поедешь в Редею... Найдешь человека Шоттена... имя - Лавин... Это городской лекарь... спросишь лю... бого... покажут...

Нельзя сказать, что Элиот опешил: он всё время ждал чего-то подобного. С той самой минуты, когда впервые услышал о Книге. Но видит святой Николус: не думал он, что Книга перейдет ему по наследству. Слова мастера Годара тяжелыми камнями падали в его память, но он потом будет думать о них. Потом. А пока он просто смотрел на учителя: как шевелятся губы, как дрожит веко, как жизнь тоненькой струйкой утекает вместе с дыханием. Если бы мастеру Годару снова не стало хуже, он, конечно, заметил бы, что глаза его ученика наполняются слезами, а зубы скрипят от бессилия. Но жар лекаря усиливался, а речь становилась всё путаннее:

-Ты должен отнести Шоттену Книгу... Там еще мои записи и деньги... С-слышишь?.. Прочтешь - узнаешь, почему... - лекарь вдруг булькнул горлом и жилы на его шее вздулись. Пересилив приступ дурноты, он продолжил, - Иди в "Добрый Кравен"... В моей... ком-нате... у левой стены... снимешь крайнюю по-ловицу... Там они...

Он замолчал, устало прикрыв глаз веком. Силы окончательно покинули его. Когда Элиот решил уже, что учитель впал в беспамятство, он заговорил снова:

-Рано... рано пришла... А-х-р-р... Жалею, не... довелось прикончить... тебя... Элиот! Ты где?

-Я здесь.

-Берегись... черного... Не знаю, кто он... не от Ангела...

Мастер Годар, забывшись, заскрипел зубами, и лицо его перекосилось от боли.

-Успокойтесь, - сказал Элиот, склонившись к его лицу.

-Пошла прочь! - крикнул лекарь, глядя на Элиота с ненавистью, - Прочь!

Он ничего не видел - над ним нависла сама смерть. Серый зрачок плавал в орбите глаза, на долю секунды цепляясь за лицо Элиота - и снова скользил мимо, потухший, бессмысленный.

-Воды... - прошептал мастер Годар.

Элиота словно ветром сдуло. Он рад был неожиданной жажде учителя: лишь бы не сидеть вот так, сложивши лапки и бессильно наблюдая, как медленно угасает мастер Годар. Вода в одночасье превратилась в бог весть какую проблему вселенского масштаба.

В запале он прихватил пальцами кастрюльку с кипятком - и с грохотом швырнул ее на пол, дуя на ожоги. На несколько секунд всё скрылось в облаке пара, а когда пар развеялся, Элиота уже не было в лаборатории. Воду он нашел быстро: в брошенной на произвол судьбы бочке какого-то водоноса. Торопясь, кулаком разбил лед, доверху наполнил глинянный горшок. Пальцы на левой руке, которые после кипятка оказались в ледяной купели, свело судорогой. Но Элиот знал, что делать: надо было с силой оттянуть пальцы на себя - средство проверенное. Он осторожно поставил на землю полный горшок, и вдруг замер, прислушиваясь: ему почудилось, что снег визжит под чьими-то сапогами. Так и есть! По крайней мере, пять человек шли прямо к лаборатории.

-Сюда, ваша милость! - сказал бойкий голос, - Плащик не оборвите: гвоздочки торчат.

Элиот нырнул за бочку. С этой позиции ему хорошо было видно, как загрохотали пустые ящики, загораживающие проход от пирсов. Там, где Элиоту пришлось перелазить, эти люди без затей проломили себе дорогу - им некого было опасаться. Мелькнула голубой сталью гвардейская кираса, трубка, выпирающая из прокуренных усов. И вдруг Элиот почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Следом за гвардейцем, согнувшись, шел Рюкли. И на нем был синий плащ с белым подбоем. Тот самый.

-Где? - спросил он коротко, повернувшись к кому-то.

-Вон в том амбаре, ваша милость! - сказал вертлявый мужичок, протягивая руку, - Там он!

Они гуськом шли к лаборатории, а у Элиота всё плыло перед глазами. Случись такое месяц назад - и он безрассудно бросился бы на Рюкли и на пятерых солдат в отчаянной попытке спасти учителя. Но с тех пор прошло немало времени: Элиот поумнел и понимал, что так только погубит себя. Пока он ничего не мог сделать. Может, потом найдется выход?

Двое солдат остались у ворот, остальные вошли внутрь. Через минуту они вынесли мастера Годара на носилках, на скорую руку сооруженных из войлочного одеяла и двух копий. Холодный ветер срывал с губ лекаря белые облачка пара, и они уносились вдаль. Значит, жив - с облегчением понял Элиот, - значит, не всё еще потеряно. У него совершенно выскочило из головы, что по любому мастер Годар обречен, и надежда, умерев уже много раз, снова возродилась в нем, подобно зверю Ом, который бесконечно пожирая себя, бесконечно же и растет.

Последним вышел Рюкли: остановился, озираясь.

-Ваша милость, а как же наш уговор? - подлез к нему сбоку доносчик.

Рюкли брезгливо уронил в снег мошну. Доносчик пал на колени и стал развязывать тесемку, помогая себе зубами. Блесннуло серебро.

-Здесь только десять коронеров, вы ошиблись! Ваша милость! - голос доносчика сорвался на визг.

Но для Рюкли этот человек больше не существовал. Он задумчиво разглядывал следы, которые оставили здесь чьи-то сапоги. Элиот видел, как раздуваются у него ноздри. Потом Рюкли медленно поднял глаза и уперся в бочку.

-Эй, вы! - крикнул он вдруг солдатам, и в крике его прорезалось торжество, - Там за углом кто-то есть! Живо!

И тогда Элиот побежал.

XV

Зачем он вообще пришел сюда? Должно быть, его мозги сожрали муравьи... Он мог бы привести много веских причин, которые превращали визит в "Добрый Кравен" в самоубийство. Как он, например, собирается проникнуть в гостиницу, набитую гвардейцами? Извинится за беспокойство и попросит господ офицеров не обращать на него внимания, когда будет вскрывать пол? Бред. Но ничего умнее ему в голову не приходило. А кроме того, не следует забывать и о Рюкли. Что ему известно о Книге? Может, сидит сейчас в комнате лекаря, балагурит с доблестными вояками и терпеливо ждет того, кто залетит на огонек... На все эти вопросы у Элиота не было ответов. Он выглянул из подворотни: насупясь, смотрел, как мелькают тени людей в окнах верхнего этажа гостиницы.

Господа офицеры веселились. Господа офицеры веселились шестой час, и всё это время Элиот не спускал глаз с гостиницы. Оттуда неслись пьяные крики, летели из окон пустые бутылки. Денщики, не допущенные к хозяйскому столу, по-прежнему торчали у ворот, дымили трубками и коротали часы за игрой в кости. Сейчас они, позабыв про стакан с костями, оживленно жестикулировали руками и гомонили в пять глоток сразу. На то была причина. Только что двое гуляк выволокли на балкон полуголую шлюху, взяли ее за руки-за ноги и, качнув пару раз, выбросили на улицу. Шлюха, как жаба, шлепнулась на мостовую. Денщики зашлись в хохоте, хлопая себя по бокам: что за шутники наши господа, это же надо выдумать такое! Новый взрыв смеха последовал, когда бабенка, поднявшись на ноги, как ни в чем не бывало, стала требовать плату за свои сомнительные услуги. При этом она отчаянно сквернословила. Двое слуг отделились от остальных, и, дурачась, пинками погнали ее по улице.

Элиоту эта сцена не показалась веселой. И не потому, что он жалел женщину: просто нервы у него были взвинчены до предела. За день ему пришлось многое пережить. Снова и снова спрашивал он себя: узнал ли его Рюкли? До сего дня они виделись только однажды: на том самом заседании гильдии Медиков, где мастеру Годару был назначен экзамен. Вряд ли Рюкли обратил тогда внимание на безусого помощника Годара. А если обратил? Тогда в Кравене ему оставаться опасно. И еще одна мысль не давала Элиоту покоя: мысль о мастере Годаре. Умом он понимал, что поступил правильно, но мерзкая змея кольцом охватила горло и дула в ухо на одной невыносимо высокой ноте: предал, предал, предал...

Чувства Элиота в этот день не уживались с мыслями, и один Николус знал, чего стоила ему эта борьба.

Он попрыгал с ноги на ногу и подышал на ладони. Волдыри от ожога, вскочившие на левой руке, совсем не болели: настолько озябли руки. Мороз давал о себе знать: солнце зашло, и ветер, крепчавший с каждым часом, выдувал последние остатки тепла из-под куртки. А в мглистом небе творилась невидимая битва: что-то сшибалось там, преследовало и убегало, стонало от боли, торжествующе выло, и плакало, выводя рулады. Поземка мчалась над самой мостовой, и, натыкаясь на стены домов, закручивалась бешеными смерчиками. Снег, который до того срывался еле-еле, вдруг повалил густой стеной, съедая пространство в двадцати шагах от Элиота. Денщики давно уже убрались на конюшню, и наверное, грелись там у веселого костра, да щупали прутиками пекущиеся в угольях картофелины. Но Элиот не уходил: всё еще ждал чего-то, надеялся... Ни с того, ни с сего вспомнилось ему, что тот вечер, когда он встретил мастера Годара тоже был вьюжным и морозным. Кажется, как и сейчас, он жался к каменной стене, прыгал и грел ладони в подмышках. Тогда ему здорово повезло: встал бы в квартале от Дубернского моста - и пиши пропало. Может, и сегодня Николус поможет Элиоту? И он начал скороговоркой читать молитву - единственную, какую знал.

Должно быть, святой и вправду не забыл о нем. Заскрипели ворота, и пьяная компания вывалилась на улицу. Как это всегда бывает, кто-то, упершись рукой в стену, начал харкать и плеваться, кто-то, обнявшись, напару затянул песню, кто-то вертел над головой саблей и целовался с девкой. Элиот давно подметил, что в пьяном виде благородные ничем не отличаются от простолюдинов. Эти, должно быть, нагрузившись аррским вином, решили продолжить в кабаке, потому что в гостинице им сделалось скучно. Он не ошибся: покружив бестолково на пятачке перед воротами, вся честна компания снялась и гурьбой двинулась мимо него. Через минуту гуляки растворились в клубах снега.

Свечи в верхних комнатах продолжали гореть, но нижний этаж погрузился во тьму. Закрыт ли балкон? - думал Элиот. Вообще-то, хозяин гостиницы еще месяц назад велел забить его гвоздями и проконопатить паклей. Но нынешние постояльцы, как видно, не очень считались с его мнением. И вряд ли перед уходом у кого-нибудь из них проснулась совесть и он взялся за молоток. Значит - балкон открыт. Это было очень кстати, поскольку через дверь в гостиницу проникнуть затруднительно. Мысль его заработала. И план, тут же созревший у Элиота, был до того прост и очевиден, что он даже удивился, как это такое раньше не пришло ему в голову. Забраться в комнату лекаря через балкон, вскрыть пол, достать Книгу, и уйти тем же самым путем. Легко, быстро, красиво. Элиот усмехнулся: мастер Годар воспитывал в нем лекаря, а жизнь ковала вора и грабителя. И неизвестно еще, кто из них преуспел больше.

Влезть на балкон было плевым делом. Элиот смотрел в слюдяное окошко, тронутое морозным узором: но одни лишь цветные пятна дрожали там, подчиняясь прихотливой огненной пляске. Он толкнул дверь, и та поддалась ему.

Комнату мастера Годара было не узнать. Прежнее еле сквозило под гнетом варварской роскоши, которая прямо-таки рвалась в глаза. У двери половой тряпкой валялся гобелен золотой вышивки; несколько деревянных статуй печальными глазами взирали на Элиота из углов. Особенно жалкий вид был у святой Веры, голову которой покрывал крылатый грабенский шишак, а во лбу торчал кривой нож. Вместо скромной кровати мастера Годара посреди комнаты стоял огромный одр, на котором могли свободно разместиться пять человек. Поверх одра была навалена гора из подушек и бардахских ковров. Коврами же были покрыты стены и даже пол. Повсюду валялись доспехи, разнообразное оружие, скомканные одежды, бутылки, блюда с засохшими остатками еды. Как напоминание о прежнем хозяине, в ногах лежала одна из книг мастера Годара с выдранными странницами. Кроме книги сохранился только стол, из которого было сооружено подножие для шутовского трона. И на троне этом восседал человек.

Собственно, этот вислоусый толстяк с полковничьей перевязью через плечо и был тем первым, что приковало внимание Элиота; остальное он разглядел после. У полковника было величавое багровое лицо, которое он опустил на грудь. Поначалу могло показаться, что он пребывает в глубокой задумчивости, но это был обман. На самом деле, полковник спал сном праведника. Воздух, пропитанный спиртными парами, прорываясь сквозь редкие зубы, закручивался винтом. Желтые усы размеренно опускались и поднимались. Полковник икал, свистел, булькал, хрипел, рычал животом - и всё это происходило одновременно. Правое полковничье ухо, похожее на клецку, выглядывало из-под шлема.

Элиот, постояв перед троном, двинулся в обход комнаты. Выяснилось, что на одре почивали еще двое: из-под ковров торчали четыре голые ноги, причем две из них явно не принадлежали мужчине. Что там творилось под коврами - сказать было трудно. Любопытство Элиота объяснялось просто: ему важно было знать, действительно ли эта парочка так же пьяна, как и полковник? А ну как кто из них проснется и поднимет шум - что тогда? Решить эту задачу не представлялось возможным. Элиот помялся, поморгал на ноги - и махнул рукой. Черт с ними, с обоими.

Он присел на корточки и отвернул угол ковра у стены. На ощупь половица была шершавой и прохладной. Действительно чувствовал он каждую вмятинку, каждый бугорок на поверхности, или просто обманывал себя? А биение в подушках пальцев - что это: незримая работа остроносых древоточцев внутри половицы, или же нервная строчка пульса? Это было очень странное чувство, как будто голова его вдруг распухла и комната со всем ее содержимым очутилась внутри черепа. Он видел самого себя как бы со стороны, скорчившегося в углу и дивился: неужели это существо, похожее на огромного богомола, и есть он сам? А биение под пальцами становилось всё сильнее, и перекинулось уже на всю руку, сотрясая мышцы.

Очнулся он оттого, что полковник забормотал во сне и сел в троне боком, подложив под щеку кулак. Хрупкое сооружение всхлипнуло и затряслось, едва не рассыпаясь на части. Элиот с тревогой посмотрел на храпящего полковника и вытащил нож. Надо торопиться. Он ловко поддел лезвием половицу, вывернул ее и отложил в сторону. Лег грудью на пол (пушистая пыль полезла в нос), а руку засунул глубоко в подпол - и чуть не закричал, когда пальцы его наткнулись на что-то твердое. Это был мешочек с деньгами: целое состояние, судя по весу! Но не деньги его интересовали сейчас. Он снова запустил руку - и на этот раз нащупал то, что искал.

Книга и дневник мастера Годара были завернуты в кусок овчины, перетянутой кожаным ремешком. Элиот только перевернул несколько страниц, чтобы убедиться, и тут же завернул всё это в кожу. Теперь надо было замести следы своего пребывания здесь. Незачем Рюкли знать, что Книгой завладел кто-то другой. Элиот взял половицу, и стараясь не шуметь, вложил ее в паз. Подтянул поближе ковер, чтобы он вплотную прилегал к стене. Но когда пальцы Элиота коснулись овчины, дикая судорога пронзила все его тело от макушки до самых пят!

Он был не один!

Элиот резко обернулся. В дверном проеме маячила фигура, замотанная в черный балахон. Элиот таращился на нее во все глаза. Он уже понял - кто это, и пальцы его непроизвольно стиснули корешок Книги. Человек в черном неторопливо стаскивал с руки перчатку. Сначала левую, потом - правую. На правой руке не хватало мизинца.

-Так вот, где он хранил Книгу! - сказал Черный негромко, - Чего и следовало ожидать. Всё- таки мастер Годар - удивительно непрактичный человек. Ведь всё это могли попортить грызуны. А?

Он держался настолько непринужденно, словно встретил старого приятеля; и как будто даже не замечал грабенского ножа, который был направлен прямо в его грудь.

-Дай-ка ее сюда! - приказал он, протягивая руку.

Элиот пятился назад. Его обескровленные губы беззвучно шептали какие-то слова. Никогда еще не испытывал он такого дикого страха. Страх вопил, полосовал его своими когтями, и только огромным усилием воли Элиот заставлял себя не поддаваться ему.

-Ну! - сказал Черный, и глаза его грозно сверкнули из-под широкой шляпы.

И тут Элиота обожгла шальная догадка.

-Вы не можете причинить мне вреда! - сказал он, и понял, что не ошибся.

Черный слово в росте уменьшился. На самом деле, он, конечно, ничуть не изменился, но демонизма в нем заметно поубавилось. Он брезгливо обогнул трон с полковником, и вплотную подошел к Элиоту. Их глаза встретились. У Черного были огромные зрачки, в которых плясало пламя свечей. И зрачки эти то сужались, то расширялись.

-Это ты верно заметил! - усмехнулся он, - Убивать тебя я не буду. Но есть и другие способы, более простые. Например, можно поднять на ноги весь дом - и тогда тебе наденут на голову мешок и отведут к Рюкли. А Рюкли вывернет твои суставы и разможжит пальцы на ногах! Он большой специалист в этих делах, уж поверь мне!

Элиот медленно качал головой. Он почти физически чувствовал, как давит на него незнакомец. Это чувство было знакомо ему: впервые он познал его, когда встретился с мастером Годаром.

-Не-ет... - прошептал он.

Черный снял шляпу и отошел к балкону. У него были длинные волосы, но не черные, как можно было ожидать, а желтые, словно солома. Отвернувшись от Элиота, он долго смотрел в окно. Кравен спал. Снаружи продолжалась небесная битва, и в рев бурана то и дело вплетались тоскливые собачьи голоса. А здесь наоборот, стояла мертвая тишина - даже пьянчуга-полковник, словно проникшись важностью момента, перестал рычать и возиться. Черный потер беспалой ладонью бровь и странными глазами посмотрел на Элиота.

-Ты даже не знаешь, что там написано! - сказал он, - И готов идти на смерть, неведомо за что?

-Я прочту...

-В чем не сомневаюсь! Но стоит ли? Большинству людей Книга может дать только власть и богатство. Власть и богатство - это ты понимаешь? Но не любовь и счастье. Другим она принесет скитания и одиночество. Годар, правда, хотел осчастливить человечество... Это благородно, я понимаю его. Он всегда был бессеребренником.

-Был?! - резко спросил Элиот.

-А? Я сказал - был? Впрочем, так оно и есть. Он умер пять часов тому назад, не приходя в сознание. Рюкли очень расстроен.

-Я не верю вам! - сказал Элиот.

Учителя нет? Это невозможно! Элиот не пытался обманываться - он действительно не верил Черному! Но другая его половина уже начала привыкать к новой действительности, в которой места мастеру Годару не находилась. Он снова был один.

Черный забарабанил пальцами в слюдяное окошко. Угрозы не было в его позе - одна только безмерная усталость.

-Люблю метель... - глухо проговорил он, - В такие минуты мне кажется, что Бог существует.

Когда он повернулся, в руке его блеснуло что-то белое. Элиот напрягся и тут же расслабился, переводя дух.

Трубка. Простая фарфоровая трубка.

-Ты можешь пройти весь путь, - размышлял вслух Черный, набивая трубку табачной сечкой,- Такие случаи бывали - и муравьи иногда решали судьбы целых народов... Но пройдя путь, обретешь ли ты счастье? Нет. В лучшем случае, уподобишься мне. Ты будешь знать многое, и проклянешь свои знания. Сила и бессилие станут вечными твоими спутниками. А возможно, превратишься в нового Ангела - если в тебе будет одна только сила. Не знаю... Но скорее всего, ты просто сгинешь в пути, и степной ветер будет трепать лохмотья на твоих костях. Небогат выбор, а? Власть - победа, смерть - расплата, одиночество проклятие...

Черный замолчал. Он, наконец, закончил заправлять трубку табаком и подошел к подсвечнику: прикурить. Пыхнув пару раз дымом, продолжал:

-Стало быть - власть? Но ты не Ангел: не похоже, что тебя привлекает синий цвет его мантии... И не Годар, потому что на человечество тебе плевать с высокого места. Что же тогда остается?

-Я обещал! - глухо ответил Элиот.

Резкий лающий смех был ему ответом. Черный смеялся, но глаза его оставались серьезными. Смех прекратился так же внезапно, как и начался собеседник Элиота по-волчьи захлопнул рот, клацнув зубами.

-Вот оно что... Обещание надо держать, конечно.

-Не буду я читать вашу Книгу! - по-бычьи пригнув голову, произнес Элиот.

-Будешь, - возразил Черный таким тоном, словно это было уже окончательно решенное дело, - Но дело не в этом даже. Пока ты еще можешь решать, но потом будет поздно. Пришло твое время - выбирать, и я хочу, чтобы ты понял, перед чем стоишь. Дело даже не в Книге. Твой главный выбор между дорогой и той девушкой. Долг, всеобщее счастье - все эти слова хороши для других, но не для тебя.

Черный, конечно, был прав. Элиоту понадобилось некоторое усилие, чтобы принять эту истину. Она давно не давала ему покоя, и вот теперь, обретя форму, впилась в него, как глубокая заноза. Нет, неправильно: занозу можно вытащить, но это - нельзя.

-Я отнесу Книгу к Шоттену и вернусь назад!

Что он говорит? Приключения закончились, неужели он не понимает? И надо отдать Книгу, отдать - и с приветом! Это так просто! Всего лишь, отдать Книгу...

Но он упрямо повторил:

-Я вернусь назад!

И вздрогнул, наткнувшись на презрительный взгляд Черного.

-Не выношу компромиссов! - проговорил тот медленно, - В таких делах места для компромисса не бывает. Запомни, Элиот: жизнь не торгуется. И еще. Есть одна старая пословица, очень старая. Коготок увяз - всей птичке пропасть. Хорошая пословица.

Черный повернулся к нему спиной, и бесшумно вышел. Элиот посмотрел ему вслед. Потом перевел глаза на Книгу. Овчина развернулась, и он невольно прочел на обложке полустертую надпись: "Николай Пастухов. "Судьбы Земли".

Content

Овчаров Виталий
Жестокие истины (Часть 1)