Виктория ПЛАТОВА

СМЕРТЬ НА КОНЧИКЕ ХВОСТА

Все события, происходящие в романе, вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми — случайно.

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

6 февраля

Леля

…Двухдневная поездка за город с подледным ловом, самогоном и баней по-черному — единственная радость холостяков, вдовцов и алиментщиков — накрылась медным тазом.

Леля понял это, еще не сняв телефонную трубку. Сейчас он протянет руку к обмотанному изолентой аппарату, и дежурный оперативник сообщит ему об очередном трупе. И нужно будет тащиться на место преступления и несколько часов кряду заниматься рутинной работой, заглядывать под мертвые веки, шуршать уликами (если они найдутся в первом рассмотрении) и вылавливать одиноких свидетелей (если их в первом приближении не оказалось).

Интуиция его еще ни разу не подводила: она имела совершенно определенную направленность и казалась самому Леле почти мистической. Его интуиция собирала толпы почитателей со всего управления, которые заключали пари и делали ставки. Правда, в последнее время страсти несколько поутихли — и все потому, что призовая лошадь Леонид (Леля) ни разу не подвел, он всегда приходил первым. И к нему потеряли интерес — как теряют интерес к вечным победителям и вечным аутсайдерам. Ничего не поделаешь, люди обожают интригу, только она способна заставить вибрировать ноздри. А в случае с Лелиной интуицией никакой интриги не было: еще не снимая трубки, после первого звонка, он легко определял — убийство ли это, самоубийство или трагическое стечение обстоятельств. После второго звонка — пол и приблизительный возраст жертвы. Ну а если удавалось дотерпеть до третьего, то Леля совершенно точно мог сказать, как погиб человек: пуля, ножевое ранение, удушение дамскими колготками или удар тупым предметом в область второго шейного позвонка.

На этом феерическое действие знаменитой Лелиной интуиции заканчивалось, и он выезжал на место уже в качестве самого заурядного сотрудника управления.

…Вот и сейчас, тупо глядя на телефон, Леля сразу же определил:

1. Умышленное убийство.

2. Мужчина после сорока.

3. Проникающее ранение в область глазного яблока со смертельным исходом.

Так оно и оказалось. Дежурный сообщил ему, что в районе улицы Долгоозерной задержана иномарка. В багажнике обнаружен труп мужчины, а за рулем — двое преступников, пытавшихся уйти от преследования. Следственная группа уже работает, и старшему следователю Леониду Леле надлежит выехать на место преступления. Машина за старшим следователем Леонидом Лелей уже послана.

Машина пришла через семь минут. Что ж, прощай, баня по-черному и нахрапистый первач. Здравствуй, труп, будь ты неладен!..

Загрузившись в ведомственный «козел» и вяло поздоровавшись с водителем, Леля прикрыл глаза и принялся размышлять о своей горестной судьбе..

Фамилия.

Все дело в фамилии, которой наградили его давно преставившиеся предки. Ничего хуже этой издевательской, кокетливой, гермафродитической фамилии для здорового тридцатипятилетнего мужика и придумать невозможно. Робкая и нежная с виду, она скрутила судьбу Ленчика в бараний рог, она диктовала ему условия и стояла за каждым из его поступков. А поступки совершать приходилось, иначе навсегда перейдешь в разряд латентных педерастов-неудачников.

Леля. Интересно, кого из прародителей нарекли таким имечком? Или во главе их рода стояла бой-баба с пудовыми грудями?

Так или иначе, но вопреки женственной фамилии Ленчик в юношеские годы получил мастера спорта по самбо и первый разряд по стендовой стрельбе. Самбо особенно пригодилось ему в армии, где чертова, но вполне официальная «Леля» воспринималась как надругательство над здравым смыслом. Весь первый год Ленчик простоял в карауле у собственной задницы. Он сурово сообщал «дедам», что в случае посягательств не опустится даже до предупредительного выстрела.

Фамилия же сделала его законопослушным гражданином, хотя Ленчик еще в возрасте семи лет тягал рогалики из ближайшей булочной. Но в дальнейшем путь в преступную среду оказался перекрыт наглухо. Для того чтобы представить место «Лели» в тюремной камере, не нужно было обладать богатым воображением.

Из соображений безопасности Леонид Леля пошел еще дальше: он поступил на юридический и благополучно закончил его. С красным дипломом. Чтобы сейчас, прокантовавщись в органах почти десять лет и дожив до тридцати пяти, трястись в «козле», спешащем на свидание с очередным жмуриком.

Впрочем, жмурик оказался далеко не очередным.

Леля понял это сразу, как только оказался на месте. Новехонький «Ниссан-Премьера» был со всех сторон зажат машинами гаишников. Здесь же, всего лишь в нескольких метрах, стоял «рафик» их управления, а прикомандированный к Леле оперативник Саня Гусалов вместе с экспертом Курбским колдовали над раскрытым багажником иномарки. Леля мимоходом кивнул Сане, сунул руку эксперту и заглянул в темное чрево.

На самом дне багажника лежало скрюченное тело мужчины лет сорока пяти — телефонное наитие и здесь не подвело его. Из одежды на мужчине были только брюки и носки. Половина черепа с воронкой на месте правого глаза была залита почерневшей, спекшейся кровью.

— Что скажешь? — поинтересовался Леля у эксперта.

— Что тут говорить? Вскрытие покажет. Убит явно в другом месте и перенесен в багажник много позже.

— Ну, тут и ребенок сообразит, — разочарованно прогундосил Леля.

— Выбит глаз, но выходного отверстия нет. Пуля все еще в голове, — попытался реабилитироваться Курбский. — Смерть наступила мгновенно.

— Это хорошо.

Из всех возможных видов смертей Леля предпочитал именно этот, идущий под грифом «наступила мгновенно». Это означало, что жертва не мучилась.

— Документов, естественно, никаких.

— Только на машину, — включился в разговор Саня Гусалов.

— Отлично, — Леля даже не ожидал такой удачи. — И кто хозяин? Установили?

— Ты огорчишься.

— Неужели?

— По документам «Ниссан» принадлежит Радзивиллу Герману Юлиановичу. Тело тоже принадлежит ему. Прошу любить и жаловать, — Гусалов растянул губы в добродушной улыбке. — Так что нас ждут черные дни.

— Значит, Радзивилл… — Леля пожевал губами и снова — теперь уже надолго — сунул голову в багажник. — Тот самый?

— Тот самый, — с готовностью подтвердил Курбский.

— Вот он какой, Радзивилл. Плакали наши денежки, а?

— Ты у меня спрашиваешь или у него? — схохмил обладатель самого черного в управлении юмора Саня Гусалов.

— В любом случае он нам теперь ничего не скажет.

И Леля с жадным, почти мальчишеским любопытством оглядел мощный торс покойника. Это тело готовилось жить долго. Сразу было видно, что Радзивилл следил за собой и изгонял малейший намек на жир, как изгоняют торгующих из храма.

— Качался, как думаешь? — спросил Леля у Гусалова.

— Ну, то, что тренажерные залы посещал, — как два пальца об асфальт. А что касается всего остального, как говорит наш уважаемый эксперт, вскрытие покажет…

Но и без вскрытия Леля уже знал, что ему подсунули дрянное, тухлое и катастрофически бесперспективное дело. И с минуты на минуту на Долгоозерной высадится десант нахальных телевизионщиков. Они, как мухи, обсядут несчастную тушку Радзивилла, несчастного Лелю, несчастного Саню Гусалова, несчастных сотрудников ГИБДД и несчастный новехонький «Ниссан». Самыми счастливыми в этой ситуации выглядели два задержанных преступника, скрытые от посторонних глаз в «рафике». Что и говорить, не каждый день в городе убивают таких людей.

Герман Радзивилл был управляющим одним из самых влиятельных в городе коммерческих банков — «Ирбис». Статус коммерческого не мешал «Ирбису» прокачивать бюджетные деньги и иметь договоренности о финансировании нескольких крупных проектов. Умница Радзивилл был удачливым финансистом и поставил дело с размахом. Поговаривали даже, что он сам, через подставных людей и подставные структуры, играет на бирже и время от времени легонько потряхивает рынок — только для того, чтобы не дать крови застояться. А кишкам — не вывалиться. И ФСБ, и милиция, и налоговики ходили вокруг «Ирбиса» кругами, но Радзивилл только посмеивался над тщетой их усилий. Его последним и весьма неожиданным ходом было заключение договора с правоохранительными органами о страховании оперативников и сотрудников прокуратуры. Инициатором этого дивного начинания выступил сам Радзивилл, и под крылом «Ирбиса» тотчас же возникла маленькая, но с большим будущим страховая компания.

И вот теперь задубевший банкир Герман Радзивилл, скрючившись, лежит перед ним, Леонидом Лелей. И никакой страховки старшему следователю Леле не видать, даже если сейчас на него упадет метеорит, а на весь оперативный состав — тьма египетская.

— Тухляк, — еще раз произнес Леля.

— Да ладно тебе… — Саня понизил голос и сочувственно похлопал коллегу по плечу. — Обыкновенная за-казуха — и концы в воду… Ну, намылят тебе холку… Так только, для профилактики, ведь все всё понимают. Это же не инвалида за бутылку порешить… Банкир. Властитель денег, дум и сердец…

Леля еще раз взглянул на простреленную голову Радзивилла и цокнул языком.

— Обыкновенная заказуха, ты хочешь сказать? Тогда почему он в багажнике?

— Не знаю. Может, исполнители были большими оригиналами… Импровизировали на ходу. Ты у них сам спроси…

— Ладно, пойду разберусь… с большими оригиналами.

…Большие оригиналы оказались затравленными молодыми людьми, находившимися к тому же в полуобморочном состоянии. Андрей Маклак и Вениамин Рябоконь, если верить их зачуханным паспортам. Оба уроженцы Ленинграда, двадцати одного и двадцати трех лет. Кроме того, от Маклака и Рябоконя за версту тянуло водочным перегаром, чего душа старшего следователя Лели, лишенная какой бы то ни было самогонной перспективы, снести не могла.

— Ну что, пацаны, — задушевно начал он, — вляпались вы по самые помидоры.

Маклак судорожно дернул кадыком, а Рябоконь заплакал. Час от часу не легче.

— Хоть знаете, кого замочили?..

Из последующего блеяния задержанных Леля выяснил, что молодые люди просто захотели покататься и положили глаз на припаркованный к одному из офисов на улице Савушкина «Ниссан». К их удивлению, машина оказалось открытой, чем они немедленно и воспользовались. Новоявленным угонщикам удалось проехать всего лишь несколько кварталов — до ближайшего патрульного автомобиля ГИБДД. На просьбу остановиться ни Маклак, ни Рябоконь не отреагировали, началось преследование, которое благополучно закончилось в конце Долгоозерной.

Всю эту скорбную историю, трясясь и запинаясь, рассказал Маклак. Рябоконь же икал и норовил завалиться на плечо приятеля.

Рассеянно бродя по бледным как полотно лицам угонщиков, Леля повторял про себя на все лады: тухляк, тухляк, тухляк.

Ясно, что эта шпана никакого отношения к трупу не имеет и что пьянчуги-недоумки, сами того не подозревая, выступили в роли служебно-разыскных собак. Если бы они не влезли в салон «Ниссана», то еще неизвестно, сколько времени Радзивилл мерз бы в багажнике.

— Ну, а теперь поговорим непосредственно о потерпевшем.

— О ком? — в отличие от деморализованного приятеля Маклак выказывал похвальное стремление сотрудничать со следствием.

— О трупе. Когда, как, чем и за что. Рябоконя вырвало.

— Н-да… — задумчиво произнес Леля. — А ты как думал, приятель? Любишь кататься — люби и саночки возить.

— Мы не знали… Мы просто машину взяли… Поездить, — забубнил Маклак.

— И именно ту машину, в багажнике которой лежал труп. Удивительное совпадение. Там что, других машин не было?

— Были…

— Ну и?.

— Вы понимаете… Она не была на сигнализации.

— Что ты говоришь!

— Ну да. Датчики не горели. А если датчики не горят — значит, сигнализация отключена… Мы подергали, а тачка вообще оказалась открытой.

— И ключи зажигания торчали в замке, — радостно поддержал Маклака Леля.

— Нет. Ключей не было…

— Где именно вы нашли машину?

— Точно не знаю… Но могу показать.

— Успеешь.

— Мы хотели прокатиться…

— Вот сейчас и прокатитесь. На полную катушку. Лет этак на пятнадцать. Я вам обещаю, парни.

Леля не стал дожидаться, пока впечатлительный Рябоконь загадит очередной порцией рвотной массы его штаны. Поднявшись и подмигнув на прощание угонщикам, он вышел из «рафика».

Тело Радзивилла уже увезли, а на месте происшествия работали три съемочные группы. Встречаться с телевизионными гиенами Леле не хотелось, и он укрылся под сенью «козла». Через минуту к нему присоединился Саня Гусалов.

— Ну как? — спросил он.

— Никак. Думаю, ребятки ни при чем, но это дела не меняет. Жену вызвали?

— Жена за городом. Утверждает, что муж еще четвертого числа улетел во Францию.

— Она что, провожала его и махала платком на эстакаде?

— Нет… Он сам сказал ей, что улетает. Утренним рейсом. Позвонил третьего, сказал, что много работы, потому переночует в городской квартире. А с утра — на самолет.

— Н-да, на самолет…

А вместо самолета оказался в собственном багажнике. Да еще в таком непристойном виде.

— И зачем он летел в Париж? — спросил Леля. «Лететь в Париж», до чего же пижонски звучит, хуже не придумаешь. — Что там у него? Деловые встречи?

— Скорее частный визит. Если бы это были переговоры, сюда бы давно сообщили, что босс не прилетел. И потом, на переговоры с голой грудью, в носках и брюках не пускают. По протоколу, — Гусалов дернул кадыком в сторону злополучного багажника, улыбнулся и показал Леле редкие, широко посаженные зубы.

— Умник! — одернул Гусалова следователь. — Юморист. Ладно, поехали в управление. Еще неизвестно, что это за птичка такая — Радзивилл…

6 февраля — 7 февраля

Наталья

Не будь харыпкой.

Не будь харыпкой, купи себе пеньюар и приобщись к цивилизации, в конце концов. Сходи в Большой зал филармонии на вечер фортепианной музыки. Сходи в Русский музей на Брюллова. Сходи в «Макдоналдс» на двойной чизбургер — только не будь харыпкой.

«Харыпка» — его неубиенная карта.

Ударение на втором слоге, среднеазиатский хвост. Этот хвост волочился за ним из прошлой жизни, из вдрызг разругавшегося с метрополией Ташкента, с его урюком, Алайским базаром и дынями в декабре. А какой пленительный был мальчик — Джавахир, Джава, Джавуся… Одна-единственная ночь в «Красной стреле» — и он поселился в ее комнате на Петроградке. Его друзья, невесть как оказавшиеся в Питере (узбекский оплот сопротивления вероломному Западу, пятая колонна имени героини труда Мамлакат Наханговой), жили у них месяцами, меланхолично покуривали травку и называли ее «Наташа-хом». Так, форсируя окончания, обращаются к старшим по возрасту женщинам.

Очень почтительно.

Джава был младше ее на семь лет и тоже курил траву. И читал Бродского. Он и начал с Бродского: тогда, в «Красной стреле», перед тем, как отыметь ее на хрустящих простынях спального вагона. И произошло то, чего не могло не произойти, — она влюбилась. В его узкие губы — цвета подгнившей сливы. В его миндалевидные глаза — цвета подгнившей сливы. В его волосы — цвета подгнившей сливы. Она влюбилась, потому что ничего другого ей не оставалось: двадцать семь лет, неудачная работа, неудачное замужество и совсем уж неудачный аборт, который не дает о себе забыть до сих пор. С другой стороны — экономия на противозачаточных таблетках и презервативах. А при Джавином вулканическом темпераменте и ее фиксированном окладе сотрудницы туристического агентства они просто вылетели бы в трубу.

…Чтобы укротить их склочную коммуналку, Джаве хватило нескольких дней. Бедусенки (пять человек, включая малолетнего Андрюшу, звонить три раза) выбросили белый флаг после того, как Джава показал им устрашающего вида узбекский тесак. И пригрозил устроить резню похлеще армянской. Семью Бувакиных, тихих любителей народной музыки, он сразил наповал игрой на дутаре и подарочной тюбетейкой («Привет из Бухары»). Оставалась старуха Ядвига Брониславовна, баба Ядя, та еще змея. Змея прочно законсервировалась на семидесяти пяти, курила «Беломор» с 1942 года. В красном углу ее комнаты висел портрет генпрокурора Вышинского. На второй день пребывания Джавы в коммуналке она вызвала участкового. Но хитрый Джава поладил и с участковым — тот оказался лимитчиком из Казани и плюс ко всему правоверным мусульманином. Таким же правоверным, как и Джавахир Шарипов, ташкентский отщепенец, гнилая ветвь благородного сливового дерева.

Его выгнали с третьего курса Щуки за курение анаши и слишком уж надменный талант. А он был талантлив, чертовски талантлив, — Наталья знала в этом толк. В свое время она сама закончила театральный. Правда, факультет был экономическим, но это не помешало ей совершенно объективно оценить способности смуглого любовничка; скорее наоборот — помогло. Чего стоил один только пассаж из Бродского насчет вечного успокоения на Васильевском острове!.. Далекий от дождей и наводнений узбек подавал его так проникновенно, что у Натальи по спине бежали мурашки. И вопрос о том, почему после блистательной Москвы Джава махнул в обветшавший Питер, отпадал сам собой.

Впервые в жизни она решила воспользоваться несколькими куцыми институтскими связями и впихнуть Джаву хоть в какой-нибудь театр. Прослушивания проходили «на ура», и Джавахира брали везде — на испытательный срок, который он так ни разу и не выдержал. Никто из знакомых режиссеров, даже по-дружески, даже за поллитрой коньяка, не объяснил ей — почему. Некоторое время Наталья грешила на слишком уж специфическую Джавину внешность. Истина открылась неожиданно: Саня Гордон, ее приятель с параллельного курса, адепт Ионеско, дешевой водки и голых дамских коленок, — последний, кто не взял актера Шарипова на работу, — проворковал ей по телефону:

— Не пойдет.

— Почему? — вопрос прозвучал буднично: за полгода Наталья уже научилась достойно принимать отказы.

— Слишком уж хорош.

— В смысле?

— Разваливает весь ансамбль. Тянет одеяло на себя. Рядом с ним мои ребята выглядят просто профнепригодными. А уволить всю труппу за профнепригодность невозможно. Все — живые люди, всем нужно детей кормить.

— И что же ему делать? — глупо спросила она.

— Пусть едет в Голливуд.

— Саня, ты же понимаешь, это несерьезно.

— Ну, не знаю… Организуй ему антрепризу, пусть работает один. Будет зарабатывать большие бабки.

— Спасибо за совет.

— Кстати, Натуля… Ты не одолжишь мне пару сотен до получки?

— Организуй антрепризу. Будешь зарабатывать большие бабки…

Наталья повесила трубку и вернулась в комнату. Вот он, мой любимец, мое домашнее животное, моя голая египетская кошка с безволосым, похожим на пятку, подбородком. Как всегда, лежит на диване и читает своего обожаемого Бродского.

— Ну что? — Джава даже не оторвал глаза от страницы.

— Саня говорит, что ты очень талантлив.

— Тогда пусть даст мне роль Калигулы.

Она присела на краешек дивана и коснулась его волос. Семь лет разницы — есть от чего сжаться сердцу. В свои двадцать Джава еще совсем мальчишка, того и гляди найдет где-нибудь автомобильную камеру и отправится плавать по арыкам. А она — она уже взрослая женщина. Пора покупать крем от морщин. Интересно, сколько еще продлится их связь?..

— Он не даст тебе роль Калигулы.

— Я знал, что твой Саня — харып. И театры у вас харыпские, — лениво и без всякой злости протянул Джава.

«Харып» — было его любимым словечком. Узбекский эквивалент жлоба. Но «харып» — это нечто большее, чем просто жлоб. Жлоб в квадрате, жлоб в кубе; жлоб, который наливает ирландский ликер в граненые стаканы, моется только в бане и только в честь праздника взятия Бастилии… И никогда по достоинству не оценит его, Джавин, талант. Потолок харыпа — рок-опера «Иисус Христос — суперзвезда» и псевдосексуальные опусы Романа Виктюка.

— Езжай в Голливуд, — устало сказала Наталья.

— Ты думаешь?

— Это Саня так думает. А я просто передаю его пожелания — режиссерские и человеческие.

— В Голливуде тоже харыпы, — Джава снова уткнулся в книгу. — Только свои, американские.

Наталья вздохнула, поднялась с дивана и направилась к выходу.

— Ты куда? — спросил Джава.

— Дежурить. У меня еще кухня, туалет и ванная.

— А-а…

И все, никаких телодвижений. По графику, вывешенному в общей кухне, они дежурили две недели: это соответствовало количеству человек, проживающих в комнате. Джава этот установленный десятилетиями порядок игнорировал напрочь. В гробу он видел чистку чугунной ванны и раковин, заплеванных зубной пастой. Быт совсем не приставал к нему, он каплями отскакивал от Джавиного худого, безволосого, совершенного тела. Джава казался персонажем элитарного западноевропейского кино, в котором герои пользуются туалетной бумагой только для того, чтобы стереть со щеки губную помаду героинь.

— Может быть, ты поможешь мне? — неожиданно для себя спросила Наталья.

Джава поднял на нее ленивые азиатские глаза.

— Что?

— Может быть, ты поможешь мне? Сколько можно валяться на диване?

Она произнесла это впервые за год их совместной жизни, И это был бунт. Бунт на женской половине дома. Отказ от безропотной стирки носков и ночного переписывания от руки всех Джавиных ролей из всех пьес. И двойного наряда на помывку коммунального сортира.

— Знаешь что, Джава, — с неведомым доселе наслаждением произнесла она, — сам ты харып. Чесночный узбекский харып.

Это была чистая правда. Джава обожал чеснок. Чеснок являлся его альтер эго, его доминантой, приправой к выученным и невыученным ролям, приправой к Бродскому, приправой к сексу. Даже на дне флакона «Хьюго Босс», любимого Джавиного парфюма, Наталье иногда мерещились чесночные головки…

— Дура, — просто сказал Джава.

— Харыпка, — поправила его Наталья и отправилась драить полы и унитаз.

…Когда спустя час она вернулась в комнату, Джавы уже не было. Ее бунт оказался жестоко подавленным, вероломный узбек резал по живому. Он ничего не сказал ей, он просто ушел, захватив с собой все свои вещи. Даже мокрые носки с батареи — последнее жертвоприношение влюбленной женщины. Вот только Бродский остался лежать на диване — открытый на странице сто девятнадцать: «Бобо мертва, но шапки не долой. Чем объяснить, что утешаться нечем…»

Наталья не стала читать стихотворение до конца. Бобо мертва. Ничего не попишешь.

Через два часа после «смерти Бобо» и одиночества, сжирающего ее изнутри, она решилась позвонить Нинон.

Нинон, ее старая институтская подруга с театроведческого, продвинутая интеллектуалка и гуру по совместительству, работала в редакции попсового журнала для нимфеток «Рussy cat». Нинон вела рубрику «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить» и терпеливо вколачивала в безмозглые тинейджерские головки основы петтинга, сведения о противозачаточных средствах и выборочные позы из «Камасутры».

Услышав на другом конце провода голос Нинон, Наталья наконец-то расплакалась.

— Слава богу, — проворковала Нинон. — Твой кекс тебя бросил.

«Кексами» на сленге «Рussy cat» именовались молодые люди. И все эти молодые люди в интерпретации Нинон только и мечтали о том, чтобы обвести вокруг пальца несчастных нимфеток.

— Я умоляю тебя… Оставь жаргон для своей макулатуры.

— Ладно, прости. Только не вздумай сделать какую-нибудь глупость.

— Какую?

— Ну, мало ли… Пойдешь и нажрешься спичек. Или вылакаешь бутылку ацетона.

— Ты думаешь?..

— Ничего я не думаю. Вот что. Я к тебе сейчас приеду. Только скажи, что взять: водку или коньяк?

— Бренди. «Слънчев бряг». — Наталья улыбнулась: верная Нинон как в воду глядела. И в этой воде с самого начала просматривались контуры их с Джавой неизбежного расставания.

…Нинон нарисовалась спустя сорок минут. Завидная оперативность, если учесть, что жила она у черта на рогах, в Веселом поселке. Нинон возненавидела Джаву, едва лишь тот осел в Натальиной комнатенке с видом на глухую стену соседнего дома. Она ненавидела его верно и преданно, она проела Наталье плешь этой ненавистью, она живописала апокалиптические картины Джавиного вероломства и предательства.

Накаркала. Теперь Бобо действительно мертва.

Наталья отправилась в только что вымытую «Пемолюксом» ванную, пустила горячую воду и взяла в руки бритвенный станок. Полоснуть бы по запястьям, которые еще сегодня утром сжимал Джава…. Полоснуть бы, да много чести. Оставим такие штучки для менопаузы, как говаривают в американских интеллектуальных комедиях. Вздохнув, Наталья подбрила подмышки, выдраила зубы пастой для курильщиков и вернулась в комнату как раз к приходу Нинон.

— Привет освобожденной женщине Востока, — с порога брякнула Нинон и, распахнув роскошную песцовую шубу, показала Наталье две бутылки «Слънчев бряга», покоящиеся у нее на груди. — Завтра сходим в церковь и поставим свечи.

— Зачем? — удивилась Наталья.

— Не зачем, а за что. За твое счастливое избавление от среднеазиатского тирана. Это надо обмыть, девочка моя!

Весь остаток вечера, под отдающий техническим спиртом суррогат и квашеную капусту, Нинон терпеливо втолковывала подруге все преимущества ее нынешнего положения.

— Во-первых, этот кекс не довел бы тебя до добра. Приучил бы к дури, а потом и к героину, а потом и к ЛСД. Посадил бы на иглу.

— Не говори глупостей, Нинон. Я же не подписчица твоего журнала… И вообще — у тебя больное воображение.

— Почему же глупостей? Целый год жрал и пил за твой счет, валялся на диване и книжонки почитывал. Сопляк. Дешевка. Да еще и караван-сарай здесь устроил. Сколько его узбекских дружков у тебя перебывало, а? Я уже молчу о том, что ты пахала на него как проклятая….

— Я его люблю…

— Любить — это не значит позволять вытирать о себя ноги. — Нинон молодецки опрокинула в себя стопку бренди и щелкнула пальцами:

— О, хорошая мысль…

Да уж, хорошая. Наталья грустно улыбнулась. Завтра же Нинон настрочит письмо в редакцию от имени какой-нибудь зазевавшейся нимфетки, пострадавшей от пениса какого-нибудь кекса. И сама же ответит на него.

Любить — это не значит позволять вытирать о себя ноги. Цитата дня.

— Он оставил у меня своего Бродского…. Нинон тотчас же уткнулась в сто девятнадцатую страницу потрепанного сборника.

— Ого! Со значением. Слушай, чем ты так ему насолила?

— Забрал все свои вещи. Даже мокрые носки с батареи… — Наталья снова заплакала.

— Слушай, девочка моя! — Нинон заботливо вытерла щеки подруги рукавом. — А может, это намек? Мол, не надейся на легкое расставание. Восточные люди мстительны, знаешь ли. Вернется с кинжалом в зубах и зарэ-эжет тебя, как овцу.

— Нинон, по-моему, ты напилась! — высказала вполне здравое предположение Наталья.

— Есть повод, Натуля, есть повод. И пока я относительно трезва, предлагаю обсудить твою дальнейшую жизнь.

— Господи… Моя жизнь — это моя жизнь. Ты зациклилась на советах для своих Красных Шапочек с упаковкой презервативов в кармашке. А я уже давно не Красная Шапочка. И ни одному волку я не по зубам.

— Волку не по зубам, а шакалу в самый раз, — прозрачно намекнула на Джаву Нинон. — Во всяком случае, тебе нужно развеяться. Завести нового кекса, а лучше — сразу нескольких. Владик подойдет? Он сейчас как раз в свободном полете, развелся очередной раз.

Владик был первым мужем Нинон, любвеобильным владельцем компьютерного магазина где-то в историческом центре города. После Нинон Владик сменил еще трех жен и энное количество любовниц. Всех своих женщин шовинист Владик презирал, вот только с Нинон у него установились теплые дружеские отношения. Ничего не поделаешь, обладательница рубенсовских форм, Нинон была создана для роли наперсницы и дуэньи.

— Ты с ума сошла! — Наталья вспомнила хищный профиль Владика, его похотливые суженные зрачки и поморщилась.

— Ну, я же тебя не замуж за него зову. Сходите в какой-нибудь кафешантан, телесами потрясете, а там, глядишь, и до койки недалеко. А Владик тебе вылазку организует, к Санта-Клаусу, в Лапландию. Он парень щедрый.

— Нинон! Новый год давно прошел. И к тому же у меня даже заграничного паспорта нет.

— Н-да, — Нинон скептически оглядела Наталью. — Ну, тогда махнете в Сочи. Февраль в субтропиках, пальмы под снегом — отличный фон для романтической любви.

— Владик — и романтическая любовь? Ты просто надо мной издеваешься. — Наталья вдруг ухватилась за несчастный томик Бродского и изо всех сил швырнула его в дальний угол комнаты.

Бросок оказался в яблочко: Бродский угодил в вазу на телевизоре, и ваза (польская подделка под китайский фарфор) разбилась на несколько кусков.

— Дело хуже, чем я предполагала. — Нинон встал| и прошлась по комнате. — Открывай свои комоды…

— Зачем?

— Посмотрим, что ты имеешь в арсенале обольщения. И вообще…. Приглашаю тебя на вечер музыки барокко. Все лучше, чем сидеть в четырех стенах и уничтожать предметы обихода. Как ты насчет музыки барокко?..

«Не будь харыпкой… Приобщись к цивилизации, в конце концов…»

— Замечательно. — Наталья подошла к платяному шкафу и решительно распахнула створки.

Арсенал обольщения оставлял желать лучшего: пара летних сарафанов, костюм двоюродной сестры из Петрозаводска, забытый ею в последний приезд. Два свитера — с люрексом и без. Облысевшая ангора. И — венец высокой моды — вечернее платье из сомнительного качества панбархата.

— Убийца! — Нинон театрально воздела руки. — Позоришь высокое звание женщины. Признайся, все это время ты тратила деньги только на своего ташкентского альфонса?

— Нет, — огрызнулась Наталья. — Все это время я кормила его грудью…

— Ну, теперь он отчалил, благодарение небесам. Пусть возьмется за ум, мандаринами на рынке поторгует, актеришка. Я с самого начала была против этого мезальянса…

— Нинон, мандаринами торгуют абхазы. А узбеки торгуют курагой, — проявила недюжинную осведомленность Наталья.

— Да хоть финиками…

— Не заводись, пожалуйста…

Нинон вывалила все барахло из шкафа на диван и принялась придирчиво его осматривать.

— Та-ак… Ничего возбуждающего я здесь не нахожу. Жаль, что размеры у нас не совпадают, есть у меня один провокационный костюмчик «следуй за мной»… Сексапильный верх и игривый низ…

Наталья представила тушу Нинон в провокационном костюмчике «следуй за мной» и прыснула. Нинон, чуткая к колебаниям настроений подруги, рухнула на диван, прикрылась полуистлевшим панбархатом и тоже захохотала.

— Ну вот ты и возвращаешься к жизни. Жду тебя завтра в половине седьмого на выходе из метро у Дома книги.

К половине седьмого Наталья опоздала.

Чертов Владимир Воронов, новую книжку которого она приобрела на развале, спутал ей все карты. Воронов был любимым писателем Натальи и с периодичностью раз в три-четыре месяца выстреливал новым детективом. Воронова Наталья открыла для себя случайно, чуть больше года назад, когда последний раз ездила домой, в Днепропетровск. Уже на вокзале она купила несколько книжонок в аляповатых обложках сомнительного качества. Авторы подозрительно походили друг на друга кондовыми русскими фамилиями и все как один страдали литературным слабоумием. Самыми распространенными словами в этом тоскливом чтиве были: мошонка, ментовка и «Макаров». А самым распространенным объяснением в любви считалось «возьми его в руки, детка…». Но Воронов… Воронов не был похож ни на кого. Он представлялся Наталье неряшливым барменом, виртуозно взбивающим коктейли из страстей, убийств и возмездия. Все его жертвы иронично подмигивали читателю мертвым левым глазом, кровь попахивала хорошим французским вином. А убийцы, перед тем как положить голову на плаху, выдавали несколько остроумных сентенций в стиле Ларошфуко.

…Последний шедевр Воронова назывался «Смерть по-научному».

Отдав последнюю тридцатку за книгу, Наталья спустилась в метро и, уже стоя на эскалаторе, принялась за чтение. Ну, конечно, Воронов не изменил себе: с первой же страницы на Наталью дохнул перегаром от апельсинового сока его постоянный герой — доморощенный сыщик-любитель Кривуля. Кривуля преподавал алгебру и начала анализа и все преступления раскрывал, не выходя из комнаты.

Наталья так увлеклась «Смертью по-научному», что проехала не только нужный ей «Невский проспект», но и следующую за ним «Сенную площадь». Пришлось возвращаться, на что ушло еще минут двадцать. Когда Наталья наконец-то выкатилась из метро, то первым, кого она увидела, был Владик. Вероломная Нинон все-таки уговорила его принять участие в судьбе брошенки-подруги.

— Привет, — упавшим голосом сказала Наталья.

— Привет-привет, девочка, — пропел Владик хорошо поставленным голосом змея-искусителя. — Прелестна, как всегда.

— А где Нинон? — Не хватало еще, чтобы они пошли на музыку барокко вдвоем с Владиком.

— Разве мы не можем провести вечер вдвоём, роднуля? — сразу же взял быка за рога Владик.

Испугаться такой перспективы Наталья не успела. Из-за угла, поспешно доедая сосиску в тесте, вывернула Нинон.

— Ну, ты даешь, мать. Это же не заплеванная киношка для кексов с подругами — это филармония. А приходить в филармонию за минуту до начала с языком на плече просто неприлично.

Владик не дал бывшей жене договорить. Он подхватил обеих дам под руки и увлек их к подъезду Малого зала филармонии.

Последний раз Наталья была здесь лет пять назад, в разгар романа с первым мужем, инструктором по парашютному спорту. Чтобы произвести впечатление на Наталью, инструктор пригласил ее на фортепианный концерт. Неискушенный в интеллектуальных развлечениях парашютист взял билеты в последний ряд и был чрезвычайно смущен тем, что в зале так и не погасили свет. Ближе к концу первого отделения, под «Венгерскую рапсодию» Листа, он всхрапнул, что не помешало Наталье ровно через месяц стать его женой.

Этот брак Нинон тоже назвала мезальянсом.

Похоже, что все отношения подруги с мужчинами были для нее мезальянсом.

— В буфет уже не успеем, — грустно констатировала Нинон. — Ладно, в перерыве оттянемся. Купи программку, Владислав…

Они просочились в зал, когда известный исполнитель Антон Бируля уже звякнул своей лютней, а заезжая знаменитость из Нидерландов — сопрано Зинье Киль — лучезарно улыбнулась слушателям.

Похожа на счастливую домохозяйку, подумала про себя Наталья, ей не надо убирать места общего пользования и выгребать из-под ванны клоки волос старухи Ядвиги Брониславовны.

Фрескобальди, Монтеверди, Перселл, Бах, Дау-ленд — тоже известные счастливцы. Чистое искусство-и никакого чада коммунальной кухни.

— «Свободен, как ветер». В песне поется о девушке, которую бросил любимый, — хорошо поставленным голосом объявила ведущая.

Наталья подперла рукой подбородок и под звуки лютни принялась думать о Джаве. Несчастная любовь только выигрывает от такого аккомпанемента, черт возьми.

…Предательница Нинон покинула их сразу же после концерта. Случилось то, чего Наталья боялась больше всего: они остались вдвоем с Владиком.

— Зайдем, пропустим по стаканчику. — Судя по всему, Владик старательно следовал инструкциям Нинон.

— А потом? — спросила Наталья.

— Потом видно будет… Есть здесь одно уютное местечко. Глинтвейн, полумрак и ненавязчивое европейское обслуживание…

Господи, не все ли равно, тем более что и сам Владик всегда гарантировал своим дамам ненавязчивое европейское обслуживание. Наталья покорно позволила взять себя под уздцы и отвести к порогу продвинутого кабачка «Гарбо».

«Гарбо» полностью соответствовал характеристикам Владика и своему несколько экзотическому имени: он под самую завязку был забит фотографиями великой актрисы: «Ниночка», «Королева Христина», «Дама с камелиями»… Вот только официантки почему-то больше смахивали на Марлен Дитрих: та же стервинка во взглядах и полное отсутствие задниц.

Владик профессионально заказал глинтвейн и закуски, так профессионально, что Наталья сразу же приуныла: ночи любви не избежать. Сценарий разработан и утвержден сердобольной Нинон. После кабака последует поездка в перманентно холостяцкую берлогу Владика с последующим отрыванием пуговиц от блузки и застежек от лифчика. А утром Наталья проснется новым человеком. Освобожденная женщина Востока переквалифицируется в застенчивую амстердамскую шлюху. Веселенькая перспективка.

Наталья отодвинула от себя бокал с глинтвейном и поднялась.

— Ты куда? — настороженно спросил Владик.

— Я сейчас.

— А ну-ну, — Владик осклабился и заговорщицки подмигнул ей

Она выскочила из зала и почти бегом направилась в гардероб слава богу, номерок при ней и падения в бездну удастся избежать. Владик, конечно, хорош, но сегодняшнюю ночь лучше провести с сыщиком-любителем Кривулей…

В метро Наталья снова уткнулась в пухлый томик Воронова. И снова проехала свою остановку. Но какое это имеет значение, если ее бросил Джава? Она вдруг подумала о том, что впервые за последний год возвращается в пустую комнату. И проведет пустую ночь. Эту и все последующие… Не стоило ей восставать против существующего положения вещей. Но кто бы мог подумать, что именно ташкентский ленивец Джава, этот мальчишка, этот стручок обжигающего перца, давал ей такое ощущение наполненности жизни? А теперь… Теперь она будет медленно умирать. И смерть ее констатирует консилиум из верной Нинон, неверного Владика и литературного девственника Кривули.

…Собака появилась неожиданно. Так неожиданно, что Наталья не успела испугаться, когда в нее ткнулся холодный собачий нос. Доберман. Доберман — и без намордника.

Ко всем напастям не хватало быть разорванной этой радостью эсэсовца, этой жуткой тварью, да еще недалеко от дома, в сумрачном заснеженном скверике с одиноко торчащей каруселью для младенцев…

Псина осторожно обнюхала ее, но отходить, кажется, не собиралась. Прижав сумочку с книгой Воронова к груди, Наталья завертела головой. Ага, вот и хозяева, под стать собачке, такие же твари. Недалеко от нее на карусели сидели двое молодых людей самого разбойного вида.

— Уберите, пожалуйста, собаку, — пискнула Наталья. И тотчас же пожалела, что вообще произнесла какие-то слова и привлекла к себе внимание.

Молодые люди синхронно повернули узкие головы в ее сторону. Отступать некуда. Даже покачивающиеся силуэты владельцев выглядят предпочтительнее, чем усаженная кинжальными зубами собачья пасть.

— Уберите вашего пса!..

— Чего? — наконец-то разлепил губы один из них.

Собака глухо зарычала. Сейчас вцепится в сонную артерию, доберманы — большие специалисты по сонным артериям.

Лучше бы она осталась в кабаке с Владиком, глинтвейном и подбритыми бровями Греты Гарбо…

— Девуля! Смотри, какая девуля. — Подошедший молодой человек внимательно осмотрел Наталью и плотоядно улыбнулся. Ничего хорошего в этой улыбке не было. — Что-то поздно вы на прогулку вышли, а время нынче — сами знаете…

— Составите нам компанию, мадам? — издали поддержал молодого человека его спутник. — У нас и водочка есть…

— Уберите собаку.

— Сейчас-сейчас. Сейчас мы это уладим, — все так же улыбаясь, проблеял молодой человек и вытащил из кармана пустую пивную бутылку. — Пшла отсюда, тварь!..

Трогательное единение мыслей и чувств. Еще минуту назад Наталья остановилась на том же определении. Молодой человек неловко размахнулся и швырнул бутылку в собаку. Но прежде чем бутылка шлепнулась в снег, доберман сорвался с места. Наталья не стала дожидаться развязки. Трусливо подгибая ноги, она ринулась к выходу из скверика, к спасительному дому. Никогда прежде она не развивала такой крейсерской скорости, даже на зачетах по физкультуре. «Раз-два, береги дыхание, Натали, никакие они не владельцы, так, карусельные пьянчужки; раз-два, береги дыхание… Еще какая-нибудь вшивая минута, береги дыхание, раз-два!»

Но собака!.. Похоже, ее мало интересовали любители возлияний из сквера. Застенчивая плоть Натальи и такая же застенчивая кровь — вот основная цель проклятого пса. Доберман опередил Наталью на несколько мгновений и устроился возле подъездной двери. Тусклый свет от лампочки падал теперь на собаку, и Наталья наконец-то смогла рассмотреть ее.

Доберман, она не ошиблась. Вернее — доберманиха. Девочка. Сучка. Такая же девочка, как она. И такая же сучка, как Нинон: попыталась подложить ей в постель своего залежавшегося мужа, а еще подруга называется!..

Собака подняла острую морду, чуть склонила ее набок и внимательно посмотрела на Наталью. И тихонько заскулила. Несчастную доберманиху трясло мелкой дрожью, все брюхо было измазано грязью, бока страшно запали. На исхудавшей шее свободно болтался кожаный ошейник.

— Да ты потерялась, псина! — высказала осторожное предположение Наталья, и собака снова заскулила. Но от двери подъезда так и не отошла. — Я, между прочим, замерзла… Не май месяц. — Осмелев, Наталья сделала шаг вперед и попыталась обойти собаку с тыла. — Пусти-ка меня.

Мягкие увещевания Натальи произвели странное впечатление на доберманиху. Она прижалась к подъездной двери и царапнула ее лапой: неужели ты не впустишь меня, Наталья?! Неужели ты оставишь меня замерзать на улице? Американские бойскауты, любители дроздов-рябинников, никогда бы так не поступили. И пионеры из южных областей бывшего Союза — тоже.

И Наталья дрогнула.

Негнущимися от мороза пальцами она набрала код на двери. Собака тотчас же юркнула в подъезд и, тяжело дыша, прижалась ввалившимся боком к батарее.

— Ну вот, — Наталья с сочувствием посмотрела на доберманиху. — Подожди, сейчас вынесу тебе что-нибудь поесть…

Не самая выдающаяся мысль: чтобы накормить такую, нужно вынести весь холодильник. В котором нет ничего, кроме кинзы, вяленой дыни и плова — остатки Джавиных гастрономических предпочтений… Пятясь задом, Наталья нащупала кнопку лифта. Дверцы тотчас же раскрылись, и она, с облегчением вздохнув, нажала светящийся прямоугольник своего этажа — "4".

Плов, пожалуй, подойдет. В любом случае свой гражданский долг она выполнила, не дала замерзнуть несчастному животному… А что, если Джава вернулся? Начало двенадцатого, а ее нет дома — он может подумать все, что угодно…. Черт ее дернул пойти на поводу у Нинон. Собака тотчас же вылетела из ее бедной, почти смирившейся с шариатом головы.

…Вот только собака так не думала. Она встретила Наталью на площадке, у самой квартиры — блеском глаз и укоризненным выражением морды.

— Да ты, однако, ведьма! — Наталья даже не нашла нужным удивиться подобной собачьей прыти. — Ну ладно. Идем. Поужинаешь в домашних условиях…

Кастрюлю с пловом доберманиха оприходовала за минуту. Еще минута ушла на половину «Дарницкого» и остатки батона. Еще тридцать секунд — на ванильные сухари и оставшуюся со вчерашнего вечера с Нинон квашеную капусту.

— Не хватало еще, чтобы ты и меня сожрала, — вслух сказала Наталья. Такая перспектива показалась ей вполне реальной.

Выбрав остатки еды, доберманиха устроилась возле батареи отопления и спрятала голову в лапах: ее все еще била мелкая дрожь. Бедная ты, бедная, брошенная девочка. И совсем не грозная, как я посмотрю…

Собака чем-то неуловимо напомнила Наталье Джаву — такое же поджарое, подтянутое к позвоночнику тело, такая же неуловимая грация в движениях. И такая же очаровательная неряшливость — под доберманихой уже успела образоваться грязная лужица. Наталья забралась с ногами на диван, прикрылась крошечной подушкой с восточным орнаментом — мало ли что взбредет в голову такой серьезной породе, как доберман. Одного плова могло не хватить, посему нужно быть готовой к защите мягких тканей живота.

И вообще — пора знакомиться.

— Иди сюда, — тихонько позвала Наталья. И для убедительности постучала кончиками пальцев по спинке дивана.

Собака нехотя поднялась и, приблизившись к Наталье, ткнулась ей в колени, опустила голову — и так и застыла.

Похоже на благодарность за ужин при свечах, но гладить тебя я все равно не буду.

Наталья почесала переносицу и уставилась на ошейник — скорее всего несчастное животное просто потерялось. А до этого жило в приличном доме — темно-рыжий кожаный ошейник выглядел более чем респектабельно, вряд ли такой купишь в рядовом зоомагазине по рядовым ценам. Убедившись, что доберманиха ведет себя смирно, Наталья аккуратно сняла его. На внутренней стороне печатными буквами было выведено: «ТУМА».

Далее следовал телефон. И адрес: Васильевский остров, Большой проспект, 62/3, кв. 48. Неплохо, совсем неплохо. Для того чтобы оказаться на Петроградке, собаке пришлось перемахнуть мост — вот только какой из двух, соединяющих Васильевский с Петроградкой?. Сама Наталья выбрала бы Тучков….

— Тума! — тихонько позвала Наталья, и доберманиха с готовностью залаяла. Лай был таким грозным, что Наталья вздрогнула. Держать у себя подобную машину смерти, даже изрядно потрепанную и растерявшую половину боезапаса, — верх легкомыслия. — Значит, тебя зовут Тума… Тумочка… Тумотя.. — Звучит немного заискивающе. Точно так же она заискивала перед Джавой — «Джава, Джавочка, Джавуся». — А вы действительно похожи, друзья мои… Ладно, Тума. Сиди здесь, а я пойду звонить твоим хозяевам.

Держа ошейник в руках, Наталья отправилась в общий коридор, к телефону. И тотчас же нос к носу столкнулась с Ядвигой Брониславовной.

— Кто это у тебя тут гавкал? — подозрительно спросила старуха.

— Телевизор, — объяснять старой грымзе, что она притащила в их образцово-показательную коммуналку уличное животное, было выше Натальиных сил.

— По какой программе? — В бабе Яде был заживо похоронен оперативный сотрудник НКВД.

— По регионалке, — выкрутилась Наталья и спрятала ошейник за спину.

— А что за грязь в коридоре?

— Это я… ноги не вытерла… Простите, пожалуйста.

— Смотри, Наталья… Ты в Питере без году неделя, так что порядков своих хохлацких не устанавливай. Никакой живности. А то сегодня собаку приведешь, а завтра слона пропишешь. Смотри…

— Да-да, конечно, Ядвига Брониславовна. Я смотрю.

Наталья жила в коммуналке последние четыре года, но так и не научилась держать удар. Это сразу же просекли все обитатели квартиры, закалившиеся в позиционных кухонных боях. Кроткой Натальей помыкал даже соседский мальчик Андрюша, десятилетнее исчадие ада с задатками диктатора. Андрюша подбрасывал ей дохлых тараканов в суп и дохлых мышей в ботинки. Ни показательные порки отца, ни стенания матери не помогали: после экзекуций месть Андрюши становилась все изощреннее. Наталья нисколько не сомневалась, что рано или поздно обнаружит под своей дверью бомбу с часовым механизмом…

Устроившись на стуле возле телефона, Наталья разложила перед собой ошейник и набрала номер указанного на нем телефона. Долгие гудки.

Никаких признаков жизни. Странно, если учесть, что сейчас никак не меньше полуночи. Похоже, респектабельные хозяева Тумы ведут светский образ жизни. И почерк, которым был записан адрес: самоуверенные буквы, самоуверенный нажим в конце слов. Они выдают евростандарт в квартире и мыслях, наличие престижной иномарки, дачи в окрестностях Репина и валютного счета в окрестностях маленькой европейской страны. Интересно, каким будет вознаграждение?.. Наталья еще раз набрала номер с ошейника.

Никаких подвижек.

Возвращаться в комнату, к оттаявшей доберманихе, не хотелось, и Наталья позвонила Нинон. В отличие от хозяев собаки Нинон оказалась дома.

— Ты просто дура, — Нинон не дала ей и рта раскрыть. — Владик ждал тебя целый час.

— И в результате ушел с официанткой.

— Неважно. Я снимаю с себя всякую ответственность за твою личную жизнь.

— Сделай одолжение… Я нашла собаку, Нинон.

— Лучше бы ты нашла какого-нибудь приличного мужика.

— С мужиками пока облом.

— Надеюсь, ты не притащила ее к себе домой?

— Нет, я должна была оставить ее замерзать на улице.

— И что за собака?

— Доберман.

— Безумица! Она же тебя загрызет. И всю вашу коммуналку заодно. И вообще, на твоем месте я бы от нее избавилась как можно скорее. Я понимаю, сострадание к братьям нашим меньшим и все такое прочее. Но это же не пекинес, в конце концов. И не болонка.

— Она просто потерялась. Завтра хозяева ее заберут, вот и все.

— Что, уже обнаружились?

— Пока нет. Но номер их телефона я знаю. Появятся же они рано или поздно.

— Лучше рано. А пока выведи ее на площадку. Привяжи к батарее, пусть там переночует.

— Посмотрим. — Наталья вспомнила мелкую дрожь, волнами идущую по спине собаки, ее несчастные желто-коричневые глаза и ребра, выпирающие из-под кожи. Выгнать собаку сейчас было бы предательством.

— И смотреть нечего. Она черная или коричневая?

— Она грязная. И несчастная.

— Черный доберман — не к добру, — подумав, заявила Нинон.

Рассердившись на Нинон, вещающую тоном египетской жрицы, Наталья повесила трубку. Добермани-ха действительно была черной.

…В три часа ночи собака начала выть и метаться по комнате. Она подбегала к двери, требовательно царапала ее когтями и снова возвращалась к дивану, на котором тщетно пыталась забыться и заснуть несчастная хозяйка. Проклиная все на свете, Наталья сунула ноги в сапоги и набросила пальто прямо на ночную рубашку: судя по всему, Тума была большой любительницей ночных прогулок.

Что ж, придется подчиниться.

Но стоило им обеим выйти из комнаты, как они тотчас же наткнулись на старуху.

Ядвига Брониславовна сидела у телефона и проницательно щурила глаза.

— Собака, значит, — промурлыкала баба Ядя.

— Собака. Доберман, — запираться было бессмысленно.

Тума зарычала.

— Бешеная. В любой момент может укусить.

«Ты сама кого угодно на части разорвешь», — злорадно подумала Наталья, но сочла за лучшее не развивать эту скользкую тему.

— Она не бешеная. Просто друзья попросили… Всего лишь на пару дней, — вдохновенно соврала она.

— Учти. Завтра я тебя с ней на порог не пущу.

— Завтра вечером ее не будет, — тут же дала задний ход Наталья. Господи, сколько же можно пресмыкаться перед люмпен-пролетариатом?..

Подождав, пока старуха скроется в своей комнате, Наталья и Тума выскочили за дверь.

Все очень просто.

Я выпускаю собаку на улицу и захлопываю дверь подъезда. Только и всего. И никаких проблем, никаких грязных луж под батареей и измордованных остатков сухарей. Никаких склок с Ядвигой, тишь, гладь и божья благодать. В моем нынешнем положении только собаки не хватало.

Но даже эта спасительная мысль не успокоила Наталью.

Имя.

Все дело в имени. Вернее, в кличке, выведенной на ошейнике. Кличка переводила абстрактную собаку в разряд конкретной. А предать конкретную собаку Туму — невозможно. Наталья вздохнула и открыла тугую дверь подъезда. Но Тума, проявлявшая до этого все признаки нетерпения, даже не подумала сдвинуться с места. Она повернула голову к Наталье и заскулила: одна я и шага на улицу не сделаю, так и знай. Стоит мне выйти, как ты тотчас же захлопнешь дверь.

Все-то ты понимаешь, псина.

— Ты что, решила, что я тебя выгоняю? — преувег личенно громко спросила Наталья доберманиху. — И в мыслях не было. Но если ты мне не доверяешь, можем выйти вместе…

…Они вернулись в квартиру спустя полчаса. И Наталья тотчас же принялась накручивать телефонный диск: к половине четвертого утра должны закончиться все рауты в посольствах и все фишки в казино. Кислотные вечеринки в расчет не берутся, вряд ли холеные (под стать ошейнику!) хозяева Тумы их посещают.

Но телефон молчал.

Он молчал и в четыре, и в без пятнадцати пять, и в шесть, когда в комнате Ядвиги заорала радиоточка. Выслушав сквозь дверь малоутешительные последние известия, Наталья пришла к единственно верному решению: сегодня после работы она вместе с Тумой отправится по адресу, указанному на ошейнике. Оставлять чужую собаку в коммуналке — безумие чистой воды. А в доме № 62/3 по Большому проспекту наверняка есть консьержка, какая-нибудь милейшая старушка, тайная поклонница фильма «Благословите детей и зверей». Она-то и присмотрит за собакой, и передаст ее с рук на руки хозяевам. О вознаграждении, конечно, придется забыть, но относительный покой в стае коммунальных пираний — дороже…

На этом и остановимся.

7 февраля

Воронов

Кризис начался два месяца назад.

Он, как змея, вполз в размеренную жизнь Воронова, играючи развалил крепко сбитый сюжет очередной книги и задушил в своих объятиях уже написанные главы. Начало кризиса совпало с вирусным гриппом и потому не особенно обеспокоило Воронова: он привык болеть. Вороновские болезни делились на сезонные и демисезонные и варьировались в зависимости от времени года. Летом его мучили приступы сенной лихорадки, куриная слепота и трофические язвы; зимой приходил черед острых респираторных заболеваний, ячменей и экссудативных плевритов. Три раза Воронов болел крупозным воспалением легких с подозрением на туберкулез; дважды лежал с гастроэнтероколитом в окружном госпитале моряков-подводников — протекция его литературного агента, вопиющего здоровяка Семена Марголиса. А на такие мелочи, как гипертоническая болезнь и аллергия на кошек, собак и мед «Разнотравье», он научился и вовсе не обращать внимания.

Большую часть гонораров Воронов тратил на новейшие медицинские препараты и фармакотерапевтические справочники. И на свое последнее увлечение — атласы редких и экзотических болезней. Эта нервная, беспокоящая, как стригущий лишай, страсть к атласам началась еще в прошлом году, за неделю до его первой зарубежной поездки — в Египет. Энергичному Марго-лису удалось выйти на египетских издателей, и Воронов был приглашен в Каир для заключения договора. Билеты на самолет были куплены, гостиница заказана, проживание оплачено… И надо же было такому случиться, что именно в этот радужный момент всеобщего мира и согласия Воронову попалась на глаза подметная статейка из «Аргументов и фактов» — «ОТДОХНУЛ? ТЕПЕРЬ ВСЮ ЖИЗНЬ ЛЕЧИСЬ!». Статейка произвела на Воронова неизгладимое впечатление. Всю ночь. ему мерещились скопища малярийных комаров в носоглотке и личинки мухи цеце в области среднего уха. Ощущения были такими непередаваемо яркими, что Воронов едва дождался утра.

Утром он позвонил Марголису.

— Я никуда не еду, Семен, — сообщил Воронов своему агенту.

— В смысле? — Спросонья Марголис соображал туго.

— Если я отправлюсь в Египет, то живым оттуда не вернусь. — Воронов, художественно подвывая, зачитал Марголису статью.

Когда он закончил чтение, на другом конце провода воцарилась гробовая тишина.

— Ну? — Воронов даже подул в трубку, чтобы убедиться, что их не разъединили. Их не разъединили.

— Даже не знаю, что мне делать: смеяться или плакать, — выдохнул Марголис и разразился потоком самого отборного площадного мата. — Ты понял меня, идиот?!

— Можешь говорить что угодно, — тихо заметил Воронов. — Я и с места не двинусь.

Через полчаса Марголис ломился в двери вороновской квартиры, бессильно угрожая ОМОНом, СОБРом и психиатрической лечебницей. К вечеру, измотанный неприступностью Воронова, он изменил тактику. Никаких матов, никаких угроз, доброта и кротость агнца на заклании. Голос агнца был таким смиренным, а интонации — такими умиротворяющими, что Воронов дрогнул. И открыл двери.

Агнец Марголис пришел не один. Он привел с собой трех цветущего вида козочек. Козочки были отрекомендованы Воронову давними приятельницами литагента — Викой, Никой и Гелей. При этом по странному стечению обстоятельств Ника и Вика оказались владелицами турфирм, а Геля — врачом-эпидемиологом Весь вечер дамы (под ирландский ликер «Старый Дублин» и «Дом Периньон» урожая 1956 года) втолковывали упрямцу о полной безопасности Египта, демонстрировали щиколотки, украшенные хольхаль, и сувенирные свитки папирусов с изображением бога Ра. Ближе к полуночи в ход пошел танец живота. Но Воронов, весь вечер лакавший боржоми, на танец живота не клюнул. Не клюнул он и на лекцию эпидемиолога Гели о полной стерильности долины Нила и окрестностей.

— Вы, конечно, можете мне не поверить, Владимир Владимирович, но самое страшное, что может ждать вас в Египте, — это кухня. Если вы, конечно, предпочитаете бессолевую диету и неострую пищу. И все. Никаких вредных насекомых, разве что нищие в историческом центре, да и то они в это время года предпочитают отсыпаться…

— Ну да. И вся вода там — святая, — иронически хмыкнул Воронов. — А как насчет геморрагической лихорадки Эбола?

Удивительное дело, но «дипломированный эпидемиолог» к такому простейшему вопросу оказалась не готова. А вполне невинное определение «геморрагическая» заставило ее покраснеть. Воронов отнес это на счет ирландского ликера «Старый Дублин» и вызвал Семена на кухню: переговорить.

— Кого ты мне привел?

— Какого черта, Володенька! Это мои старые подруги, еще институтские…

— Ты же никогда не учился в институте. — В жизни Воронова было слишком мало людей, чтобы не помнить их биографии.

— Умолчал. Скрыл. Выгнали с третьего курса за аморалку, — Марголис даже не подумал капитулировать. — Собирай чемодан и не дури. Девочки — специалистки, им вполне можно доверять…

— В каком стриптиз-клубе ты нашел этих специалисток?

Последняя, неосмотрительно брошенная реплика заставила Марголиса взорваться.

— Помолчал бы ты, последний девственник заповедника «Горный Алтай»! Как ты вообще можешь рассуждать о стриптиз-клубах? У тебя даже трехрублевой вокзальной шлюхи не ночевало!..

Это была чистая правда.

В декабре Воронову стукнуло тридцать шесть, но его знание прекрасного пола ограничивалось бунинскими «Темными аллеями» и книжицей Карен Хорни «Женская психология». Впрочем, дальше первой главы — «О происхождении комплекса кастрации у женщин» — Воронов не пошел. Названия всех последующих глав пугали его так же, как и сами женщины. Это был застарелый мальчишеский страх — страх щуплого прыщавого подростка перед существами высшего порядка. Все свое детство — в перерывах между болезнями и клиниками — Воронов провел за благополучным и вполне добропорядочным собиранием марок. Он никогда не подглядывал за девочками в школьной раздевалке, никогда не занимался онанизмом, а первая поллюция спровоцировала у него экзему на нервной почве. Чтобы избежать гормональных трудностей и излишних эмоциональных переживаний, Воронов переключился на научно-популярную литературу, где не было места любовным страстям и войне полов. Впрочем, его роман с естествознанием продолжался недолго: до того знаменательного дня, когда Воронов прочел фундаментальный труд о каракуртах. И о коварной женской половине каракуртов — «черных вдовах». «Черные вдовы» сжирали самцов сразу же после оплодотворения, и это произвело на юного Воронова неизгладимое впечатление. А первый (и единственный!) роман в возрасте двадцати одного года не закончился ничем — после того, как Воронов узнал, что его возлюбленная и потенциальная невеста уже успела побывать замужем и овдоветь.

С тех пор в близких знакомых у Воронова числились только три женщины: редактор Ольга Рябчикова, корректор Зинуля и дама бальзаковского возраста, ежемесячно снимающая в вороновской квартире показания счетчика. Даже когда он начал писать книги и — совершенно неожиданно для себя — стал популярным беллетристом, даже тогда его отношения с женщинами не претерпели кардинальных изменений. Формула «успех всегда сексуален» в вороновском случае не сработала. Воронов панически боялся интервью (источник воздушно-капельных инфекций), пресс-конференций

(источник сквозняков) и приглашений на телевидение (источник вредных электромагнитных излучений). По этой же причине он игнорировал компьютер и до сих пор ваял все свои романы на стареньком «Ундервуде», купленном в комиссионке за смешные деньги. Старания сердобольного Марголиса найти ему подходящую бабенку на какой-нибудь высокохудожественной вечеринке ни к чему не привели: вечеринки Воронов стойко игнорировал.

Все это привело к тому, что безобидный и вяло бредущий по жизни Воронов приобрел в литературном мире репутацию сноба, хама и беллетриста-террориста. Его обожали читатели, снисходительно похваливали критики и ненавидели собратья по перу. О Воронове ходили самые невероятные слухи: ему приписывали недвижимость во Флориде, роман с американской актрисой Вупи Голдберг, внебрачного ребенка от польской певицы Марыли Радович, целый автопарк раритетных «Роллс-Ройсов» и членство в тамбовской преступной группировке. Одна из многочисленных статей о Воронове называлась «Писатель-фантом». И это тоже было правдой.

Воронова никто и никогда не видел.

Поговаривали, что за фамилией «Воронов» скрывается команда молодых борзописцев из Литературного института или — как вариант — команда вышедших в тираж интеллектуалов-шестидесятников, мастеров «городского романа». За Воронова дрались два питерских союза писателей — продвинутые западники и кондовые славянофилы, — но он так и не вступил ни в один из них. Членство в союзе требовало присутствия на заседаниях секции, а большое скопление людей — этих распространителей бацилл, микробов и палочек Коха — нервировало Воронова. Поход в соседний супермаркет за провиантом (такие вылазки с величайшими предосторожностями Воронов предпринимал два раза в месяц) становился для него самым настоящим приключением. И — источником сюжета. Особенно вдохновляли Воронова овощные ряды. Банальная луковица или тривиальное авокадо подсказывали ему завязку и развязку. А головка брюссельской капусты — коллизии и героев. В соавторах Воронова числились также Большой энциклопедический словарь и иллюстрированный англо-французско-немецко-русский разговорник Сольмана. Именно из этих нехитрых ингредиентов Воронов и стряпал свои романы. И лишь у его постоянного героя — сыщика-любителя Кривули — был настоящий прототип: зав. хирургическим отделением больницы № 18 А.П.Кривуля. Шесть лет назад Воронов попал под нож А.П. Кривули с гнойным перитонитом, и хирург с трудом вытащил будущего беллетриста с того света. А после операции с надомником Володей Вороновым, шившим на заказ чехлы для автомобилей, произошло чудо: он почувствовал непреодолимую тягу к писательству.

Свою первую рукопись Воронов направил сразу в четыре издательства.

Откликнулось последнее по счету, специализирующееся на дешевых боевиках и не менее дешевых любовных романах. Воронова вызвали в Москву, и в предбаннике у заместителя генерального директора он познакомился с Семеном Марголисом. Марголис тоже приехал из Питера — по делам одного из своих авторов. Ожидая аудиенции у Великого и Ужасного Заместителя, Марголис и Воронов разговорились. Воронов показал литагенту первую главу своей рукописи и с ходу получил предложение о сотрудничестве: у Марголиса оказался фантастический нюх на литературную конъюнктуру. И Воронов с ходу согласился; он слишком хорошо помнил причитания покойной матери: «Как же ты жить будешь, бедняжка? Тебя же куры клюют». Воронов согласился — и ни разу об этом не пожалел. Марголис оказался идеальной машиной для защиты — и от кур, и от всего остального.

К заместителю генерального они вошли вместе.

Марголис, представленный заместителю как литературный агент начинающего писателя Воронова, хорошо знал свое дело. Прикрыв веки и ласково улыбаясь, он выдвинул три неоспоримых тезиса:

1. Мы с вами умные люди и хорошо понимаем, сколько на самом деле стоит эта рукопись. 2. В ваши руки попал материал победы. 3. Воронов — это надолго.

Из кабинета заместителя Воронов и Марголис вышли, отягощенные тремя тысячами долларов. Они получили на тысячу больше, чем ожидал Марголис, и на две — чем рассчитывал сам Воронов. На обратном пути, в купейном вагоне «Красной стрелы», Воронов заработал воспаление носовых пазух, и с тех пор в Москву ездил только Марголис.

К тому времени, как первая книга Воронова «Смерть ходит с туза» заняла почетное третье место в списке бестселлеров месяца, Семен расстался со своими прежними авторами — с такой же легкостью, с какой расстаются с надоевшими любовницами. А расставшись, целиком сосредоточился на Воронове.

— Еще пара лет, и мы сделаем из тебя русскую Агату Кристи.

Это показалось Воронову оскорбительным: участвовать в одном забеге с целой сворой литературных дамочек.

— Нет. Агату Кристи не надо. Лучше уж Себастьена Жапризо…

— Жапризо так Жапризо. Будет тебе Жапризо, — для Семена Марголиса не существовало ничего невозможного.

В этом Воронов убедился сразу же. Марголис оказался незаменимым: он взял на себя все финансовые дела Воронова, отдав на откуп болезненному писателю лишь покупку снеди, лекарств и горчичников. Он переполошил журналистов, он подбрасывал книги Воронова в редакции газет и почтовые ящики критиков. Он пробил радиопостановки по первым двум романам и продал права на экранизацию третьего. Он окружил мизантропа Воронова ореолом таинственности («Ты будешь везде и нигде, как господь наш всемогущий. Ты понял меня, идиот? Делай так, как говорит тебе Семен Марголис, и ты проснешься знаменитым»). Многочисленные родственники Марголиса, разбросанные по всему миру, от Израиля до Биробиджана, организовали такие же многочисленные фан-клубы. У Воронова стараниями Марголиса даже появился свой сайт в Интернете; в нем было все — от художественного описания детства писателя до его музыкальных и гастрономических предпочтений. Не было только фотографий — и в этом тоже заключался дальний умысел Марголиса.

— Посмотри на себя, Володенька. У тебя же физиономия раввина. Такие, с позволения сказать, ряхи могут возбудить только диссидентов и спившихся интеллектуалок. Людей нашего круга, одним словом. А простому народу нужно что-нибудь побрутальнее…

— Побрутальнее? — это слово всегда заставало Воронова врасплох.

— Ну да. Хемингуэй, например. Или Джек Лондон.

— Они не писали детективов…

— Какая разница? Важно, чтобы с писателем хотелось переспать. Это же азы массовой культуры. Без этого — никуда. Пусть плебс думает, что ты служил в убойном отделе, вычислил парочку серийных маньяков, а в плановый отпуск совершил восхождение на Эверест.

— Не согласен.

— С чем?

— С серийными маньяками. Это уже не детектив, а триллер…

— Триллер, детектив — не все ли тебе равно? Пиши, шедевры, а я позабочусь обо всем остальном…

И Воронов писал. За три года он издал пятнадцать романов. Все они были объединены одним героем: это тоже был совет доки Марголиса. Читатель должен воспринимать главное действующее лицо книги как своего близкого родственника. А за судьбой близкого родственника всегда хочется следить; всегда хочется знать, что он ест на завтрак, как вычисляет преступников, с кем ходит в кино на последний сеанс, а с кем — на выставку японской гравюры семнадцатого века. Благодаря чуткому руководству Марголиса романный Кривуля обзавелся милыми привычками, аквариумом емкостью сто литров и специальностью «прикладная математика» — «Ничего не поделаешь, Володенька, люди гораздо больше доверяют представителям абстрактных профессий. Это возвышает их в собственных глазах».

К третьему роману Кривуля оперился и наконец-то выбрал для себя специализацию: хорошо спланированные и блестяще исполненные убийства с самыми изощренными мотивами. Герой Воронова — с подачи автора, разумеется, — укладывал преступные схемы в математические формулы, алгебраические и трансцендентные уравнения. И уравнения из смежных областей знаний, включая уравнение Лапласа и уравнение Вандер-Ваальса. Не брезговал Кривуля и теоремами — и тогда злодеи штабелями прыгали в «Пифагоровы штаны». Вот только с женщинами у героя не заладилось с самого первого романа: все они были либо свидетелями, либо потерпевшими. Все они либо помахивали Кривуле мертвыми ресницами с прозекторских столов, либо давали путаные показания.

Без каких-либо промежуточных вариантов. Вначале Марголис как мог боролся с женоненавистническими тенденциями в творчестве подопечного. А потом смирился и даже стал находить в этом мрачную прелесть.

— Ну что ж, Володенька, хоть этим ты отличаешься от остальных соискателей на должность Жапризо. Никаких страстей, никаких силиконовых сисек, никаких обручальных колец. Твой аскетизм должны оценить по достоинству.

Марголис как в воду глядел. Популярность Воронова росла от романа к роману. О нем писали статьи и монографии, он занимал первые места в лучших «семерках», «десятках» и «двадцатках», но…

Но в жизни Воронова ничего не изменилось. Он по-прежнему жил в двухкомнатной квартире, оставленной ему покойной матерью, по-прежнему ел геркулес на завтрак и тертые овощи на обед. И по-прежнему одевался в старую клетчатую ковбойку с заплатками на рукавах и такие же старые джинсы с заплатками на заднице.

Марголис, стараниями Воронова сменивший подержанную «шестерку» на роскошный джип, так и не смог втолковать Володеньке, что его популярность требует совершенно иного статуса.

— Я не призываю тебя ездить на уикенд в Монте-Карло, но хотя бы купи себе приличный костюм! Денег же — море!..

Воронов внял совету своего агента и обзавелся… фильтрами для воды, душем с вибромассажем и немецким аппаратом для измерения артериального давления. А все свободное время проводил за классификацией и сортировкой таблеток, микстур и аэрозолей. Марголис, два раза в неделю посещавший «приют убогого чухонца», только руками разводил.

— Ну что ты за отстойный человек, Володенька? Видели бы тебя твои поклонницы!.. Ноль романтики, ноль поэзии, сплошная кружка Эсмарха и катетер в придачу.

— Гонадотропин менопаузный для инъекций, — вяло защищался в таких случаях Воронов. — Лиофилизированный стерильный порошок во флаконах. Семьдесят пять единиц препарата. По-моему, звучит очень романтично, ты не находишь?..

Названия лекарств менялись, но в этом месте Марголис всегда сникал: бороться с Вороновым не представлялось никакой возможности. Они работали вместе три года, и за эти три года Воронов успел стать одним из самых высокооплачиваемых беллетристов. Деньги Воронова Марголис исправно переводил на счет одного из коммерческих банков в Германии (в этом банке работал деверь Марголиса по материнской линии). А во все остальное с некоторых пор предпочитал не вмешиваться: пусть живет как хочет, ипохондрик проклятый. Главное, чтобы гнал макулатуру.

Обжегшись на неудавшейся поездке Воронова в Египет, литагент стал осторожнее. Он состряпал доверенность на свое имя и теперь подписывал договора от имени писателя. И все было безоблачно — до тех самых пор, пока Воронова не настиг творческий кризис.

Два месяца.

Ровно два месяца Воронов не мог написать на своем «Ундервуде» ни строчки. Слова, казалось, разбитые церебральным параличом, не складывались в предложения. А сами предложения больше напоминали престарелых инсультников. Воронов вставал в шесть утра и после добросовестного приема целого комплекса лекарственных препаратов усаживался за письменный стол. Он добросовестно проводил за столом часы и дни, но былая легкость не приходила. Сначала он впал в панику, потом — в неистовство, потом — в апатию. И когда до сдачи рукописи очередного романа оставалась неделя, а ни одной приличной строчки так и не было написано, Воронов решил открыться Марголису.

Он вытащил своего литагента с очередной презентации очередного телесериала о суровых буднях работников правоохранительных органов. Марголис успел изрядно накачаться дармовой фуршетной водкой и потому даже не сразу понял суть происходящего.

— Я исписался, — трагизм происходящего заставил Воронова перейти на фальцет. — Я исписался и завалил книгу.

— Что за бред ты несешь, Володенька? У тебя же сдача тринадцатого…

— Именно. А в наличии только три абзаца.

— Только не злоупотребляй успокоительным. Скоро буду.

Как ни странно, но, переложив всю ответственность за свою так неожиданно забуксовавшую карьеру на литагента, Воронов почувствовал себя лучше. Сейчас прилетит ангел-хранитель с деловитой проплешиной на макушке — и все разрешится само собой.

Марголис не заставил себя ждать: от вороновской способности выплевывать шедевры зависело и его благополучие. С порога он потребовал скелетик рукописи, перечитал три квелых абзаца и глубоко задумался.

— Что скажешь, Семен?

— Да-а… Похоже, что тебе необходим творческий отпуск. Невозможно работать в таком режиме. Пять полноценных детективов в год — и так на протяжении трех лет… Умом тронуться можно. Отдохнешь где-нибудь на Канарах…

— Семен! — упреждающе поднял палец Воронов.

— Пардон… Отдохнешь на кушетке в дальней комнате. Месячишко-другой. А там видно будет.

— А издательство?

— Забудь об издательстве. Спишем все на форсмажорные обстоятельства. В конце концов, автор твоего масштаба имеет право на каприз. Они же не варвары, должны понимать.

— А если… если она не вернется?

— Кто?!

— Ну… способность писать. Как пришло, так и ушло. Такие случаи уже бывали… в мировой художественной литературе.

— Ну, во-первых, ты имеешь дело не с литературой, а с беллетристикой, — Марголис умел быть безжалостным. — И во-вторых, куда ты денешься? Владимир Воронов — это даже уже и не писатель…

— А кто? — испугался Воронов.

— Владимир Воронов — это торговая марка. Если твой чертов кризис затянется на неопределенное время — наймем литературных негров. Пускай корячатся, руку набивают.

— О чем ты говоришь? Каких нефов?

— Обыкновенных. Голодных мальчиков без амбиций. Такое практикуется.

— Нет! Я не могу… — Воронову вдруг стало нечем дышать, и он несколько раз беспомощно взмахнул рукой.

— Да ладно тебе. До этого еще далеко. Это я так сказал, на всякий случай.

Марголис потрепал Воронова по плечу, близко придвинулся и обнажил в улыбке острые желтоватые клыки. Три года назад он оставил всех своих малоперспективных авторов ради одного — многообещающего. Но стоит Воронову сойти с дистанции, как Семен тотчас же найдет себе еще одного Воронова, но гораздо более талантливого. Семен будет носиться с этим новым дарованием как курица с яйцом, утирать ему нос и придумывать биографию и повадки. И так же, поблескивая лысиной, умело окучивать все заинтересованные стороны….

От этой мысли Воронову стало страшно. Семен был его единственным другом, единственным окошком в большой и вопиюще антисанитарный мир. Мир, в который он, Воронов, не войдет никогда. Потерять его было равносильно смерти от асфиксии. Или от сердечной недостаточности — ни один нитроглицерин не поможет.

— О чем ты думаешь, Володенька? — настороженно спросил Марголис.

— По-моему, у тебя слишком много зубов.

— Это для того, чтобы вовремя загрызть всех наших врагов, идиот! А вообще, баба тебе нужна, Воронов. Баба.

— Зачем? — искренне удивился Воронов.

— Да, действительно. — Марголис почесал лысину и подмигнул Воронову. — Действительно, зачем? Баба будет отвлекать тебя от фармакотерапевтического справочника под общей редакцией профессора Ф.П. Тринуса. Ладно… К машинке пока не подходи, а я завтра позвоню в Москву и все утрясу. А то, может, поедем на банкет? Вечеринка еще не закончилась…

Это был риторический вопрос.

Проводив Марголиса и измерив кровяное давление (сто сорок на сто), Воронов угнездился в кровати и открыл зачитанный до дыр «Атлас редких и экзотических болезней». Отдыхать так отдыхать. Он это заслужил, черт возьми!..

8 февраля

Наталья

…Едва лишь Наталья повернула ключ во входной двери, как сразу же поняла, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Старая карга Ядвига Брониславовна и обе Бедусихи — мать и дочь — восседали против ее комнаты на табуретках. Малолетний Андрюша безнаказанно вертелся тут же и, при всеобщем попустительстве взрослых, плевался из бумажной трубочки горохом. Прямо в дверь ее комнаты, откуда с равными временными промежутками доносился жуткий, нечеловеческий вой. С теми же равными промежутками дверь сотрясалась от ударов. От страха у Натальи отказали ноги, но упасть она так и не успела: революционная тройка воззрилась на нее.

— Пришла, — веско заметила баба Ядя.

— Ага. Приволоклась, — поддержала ее Бедусиха-старшая.

— Принесла нелегкая, — завершила тираду Бедусиха-молодая. А малолетний Андрюша выпустил в сторону Натальи горох.

— Добрый вечер, — Наталья была близка к обмороку, но все же нашла в себе силы поприветствовать ревтрибунал.

Теперь ревтрибунал отреагировал на невинную реплику Натальи в обратном порядке.

— Кому добрый, а кому и не очень, — отрезала Бедусиха-молодая.

— Мы за участковым послали. Чтобы пристрелил вашего бешеного пса. С утра двери выносит. И воет, как перед смертью. Ни стыда ни совести у людей. Въезжайте на отдельную жилплощадь и там хоть крокодилов разводите. — Бедусиха-старшая обожала проповеди на морально-этические темы. — А в коммунальной квартире уж будьте любезны… Понаехали тут…

— Я тебя предупреждала, Наталья, — подвела итог баба Ядя. — Порядков своих не устанавливай. Допрыгалась ты. Сейчас вот милиция пожалует — и все. Нет твоей собаки.

За запертой дверью раздался вой Тумы. И Наталья, проклиная все на свете, бросилась открывать.

Собака, сидевшая посередине дивана, на ночной рубашке Натальи, при виде спасительницы сразу же успокоилась. Она подбежала к Наталье и дружелюбно завиляла обрубком хвоста.

— Некогда, душа моя, некогда. — Наталья потрепала доберманиху по худому, прихотливо изогнутому загривку. — Ноги в руки — и прочь из этого вертепа.

Но выводить собаку в одном ошейнике было верхом безумия. Кто знает, какие мысли бродят в узком черепе Тумы? Подумав, Наталья соорудила из сумочного ремня некое подобие поводка и пристегнула карабин к ошейнику.

— Ну, пойдем. Поужинаем в другом месте.

Судя по всему, поводок дисциплинировал Туму; проявив чудеса послушания, она тотчас же пристроилась у левой Натальиной ноги и приподняла морду: жду дальнейших распоряжений.

Когда спустя минуту они вышли в коридор, там оставался лишь сексот Андрюша. Все остальные разбрелись по комнатам наводить марафет перед приходом участкового.

— Мама, мама! — тотчас же запищал маленький злодей. — Она уводит. Она собаку уводит! Вздыбив шерсть, Тума зарычала.

— Слушай, ты, скотина, — с неведомым ей доселе сладострастием прошептала Наталья. — Если ты еще раз откроешь свой поганый рот, я спущу собаку с поводка. И она снимет с тебя скальп. И голым в Африку пустит. Ты все понял?

— Понял, — Андрюша сразу присмирел. — А как ее зовут?

Не удостоив сопляка ответом, Наталья хлопнула входной дверью.

…В первой же телефонной будке она набрала номер хозяев Тумы. Никаких изменений, долгие гудки, на Западном фронте без перемен. Оставалась Нинон. Вряд ли Нинон согласится приютить доберманиху, но все же, все же…

Нинон сняла трубку на седьмом гудке, когда Наталья уже отчаялась услышать ее голос.

— Вас слушают, — судя по деловому кокетству в интонациях, Нинон не одна.

— Это я… Слушай, Нинон, ты бы не могла мне помочь?

— Я уже пыталась тебе помочь… Что еще не слава богу?

— Собака.

— Какая собака?

— Вчерашняя доберманиха. У меня вся квартира на рогах.

— Исключено.

— Ты что, не одна?

— Да, — Нинон понизила голос. — Так что сама понимаешь… У меня и так жизнь собачья, а здесь еще и ты с какой-то пришлой доберманихой. Сдай ее в приют. Есть же всякие питомники.

Тума, до этого стоявшая смирно, неожиданно дернула импровизированный поводок и заскулила.

— Ты понимаешь, Нинон. Это неэтично. Я знаю адрес ее хозяев, и отправлять собаку в приют…

— А поднимать меня с ложа любви — этично?

— Да. Ты права. Прости…

— Ничего, — сразу же смягчилась Нинон. — В конце концов, съезди по адресу. Мало ли, может, у них телефон отключили.

Мысль была такой простой и гениальной одновременно, что Наталья даже рассмеялась. Ну конечно, у них отключен телефон, только и всего. Ей давно нужно было бы сообразить.

— Ты прелесть, Нинон. Я тебя обожаю.

— Привет доберманихе, — грудным голосом пропела Нинон и повесила трубку.

Выйдя из будки, Наталья подхватила первый попавшийся таксомотор (долой тридцатку из скудного бюджета!) и через десять минут была уже на Васильевском. Дом № 62/3 по Большому проспекту Васильевского острова оказался мрачным шестиэтажным строением с облупившимися кариатидами на фронтоне. Кариатиды щерили зубы и поддерживали на своих мощных плечах вывеску «ДИКИЙ МИР». КАФЕ-БАР-МАГАЗИН. КРУГЛОСУТОЧНО". В широком окне КАФЕ-БАРА-МАГАЗИНА красовался психоделический плакат: «Хороший человек — это тот, кто пьет и закусывает с удовольствием».

Исчерпывающее определение.

Наталья улыбнулась и тут же с трудом удержалась на ногах: доберманиха, дрожа всем телом, потащила ее за угол. У дверей второго подъезда хлипкий ремень из кожзаменителя оборвался, и Тума, открыв лапой дверь, исчезла в темноте. Наталья последовала за ней.

Конечно же, ни о какой консьержке не могло быть и речи. Внутренности заплеванного и загаженного подъезда произвели на Наталью удручающее впечатление. Их собственный дом (тоже старый фонд, между прочим!) выглядел куда предпочтительнее. Кроме того, не работал лифт. И Наталья тотчас же прикинула: чтобы добраться до квартиры номер 48, ей придется пешком тащиться на шестой этаж. А к таким акробатическим этюдам она не готова.

Вой Тумы, доносящийся откуда-то с самого верха, заставил Наталью двигаться живее. Когда, с языком на плече, она добралась до площадки шестого этажа, вой перешел в сип. А Тума с остервенением принялась царапать железную дверь. Осторожно обойдя беснующееся животное, Наталья нажала кнопку звонка и приложилась ухом к двери.

В квартире царила гробовая тишина.

Устав выть, Тума улеглась на резиновый коврик и затихла.

Черт, черт, черт, веселенькое дельце. Хозяев нет и не предвидится, а волочить собаку обратно на Петроградку и вовсе не представляется возможным. Можно, конечно, добраться до Нинон (еще семьдесят рублей долой) и поставить ее перед фактом. Добрая толстая Нинон не откажет собаке в крове. А если откажет? Если она вообще не откроет дверь? Любовные утехи требуют тишины, покоя и сосредоточенности…

Тума, казалось, совсем забыла о Наталье. Она положила голову на лапы и умиротворенно прикрыла глаза: дом совсем рядом, родные запахи сочатся из всех щелей, рано или поздно она попадет на свой надувной матрасик у двери…

— Ну ладно, девочка, пойдем, — голос Натальи вывел Туму из приятной задумчивости. — Что-нибудь придумаем по ходу…

Это был крошечный, почти невинный обман: все уже придумано, прямо отсюда они отправятся к метро и купят газету «Из рук в руки», там наверняка должны быть указаны адреса питомников для животных. В крайнем случае можно обратиться в горсправку. Видит бог, она сделала все, что могла, она посвятила чужой собаке сутки, она не оставила ее замерзать на улице.

Да. Адреса питомников — вот ее задача на ближайший час.

— Идем, Тума. Видишь, твоих хозяев нет…

Тума даже ухом не повела. Что ж, придется применить силу.

Наталья ухватила доберманиху за ошейник и тотчас же пожалела об этом. Собака повернула к ней надменную царственную голову и ощерила пасть. Сахарные клыки, способные за минуту перемолоть немудреную человеческую анатомию, закачались в Натальиных зрачках. Все — ночной стылый парк, казан с пловом, место у батареи, — решительно все было забыто. Тума готова разорвать ее на части. И только потому, что Наталья желает ей добра…

— Ну и черт с тобой. Сиди здесь хоть до второго пришествия. А я умываю руки.

Собака отвернулась от Натальи и прижалась головой к двери.

— Скотина неблагодарная, — отступив на всякий случай к лестнице, сказала Наталья.

Странное дело, она вдруг почувствовала себя преданной. Даже собаке наплевать на нее, что уж тогда говорить о Джаве… Собака воспользовалась ее квартирой, чтобы не умереть от голода и холода; Джава воспользовался ею самой, чтобы решить свои сиюминутные проблемы с жилплощадью. Теперь наверняка нашел себе другую женщину, постарше и побогаче. Восточные инфантильные мальчики всегда предпочитают искушенных в житейских бурях женщин… Но почему она, Наталья, позволила себя использовать?

Прилив ненависти — к себе и другим — был таким сильным, что Наталья поспешила покинуть площадку. Но, дойдя до пролета между вторым и первым этажом, остановилась: в конце концов, собака просто продемонстрировала верность хозяевам и родной железной двери Глупо требовать от нее подчинения. Глупо злиться на нее. Есть еще один вариант, который она не учла. Соседи.

Наверняка они знают хозяев. Нужно просто позвонить в любую из двух дверей на этаже. Квартиры 46 и 47. Почтовые ящики с их номерами маячили тут же, в пролете. Одинаковые узкие пеналы с сорванными замками — в их подъезде висят точно такие же.

Почтовый ящик под номером сорок восемь был одним из немногих, украшенных добротным замком. Скорее машинально, чем преследуя какую-то цель, Наталья заглянула в узкую щель: несколько объявлений о ремонте аудиовидеотехники и белый запечатанный конверт. Наталья переползла с верхней щели к нескольким круглым дыркам: ни штемпеля, ни адреса, ни имени на конверте не просматривалось.

Белый конверт сразу же заинтриговал Наталью: вкупе с потерянной собакой и молчащим телефоном все это выглядело довольно загадочно. А письма, даже не принадлежащие ей и покоящиеся в ящиках, на полпути от отправителя к получателю, с детства вызывали в ней священный трепет. Вот и теперь она не смогла противостоять этому трепету. Из кармана пальто была тотчас же извлечена шпилька, которую Наталья таскала с незапамятных времен фигурной прически «гуля учительская». Открывать ящики шпильками она научилась еще в детстве, когда лазила в бабушкин буфет за конфетами «Барбарис».

Воровато оглянувшись по сторонам, Наталья сунула шпильку в крохотное отверстие замка, открыла ящик и вытащила конверт.

Осмотрев конверт со всех сторон, Наталья сразу же нащупала какой-то длинный, скорее всего металлический предмет. Ей ничего не стоило отправить конверт обратно в ящик — и тогда вся ее жизнь вернулась бы в прежнюю колею: ни взлетов, ни падений, меланхоличные девичники на работе, брюзжание старухи Ядвиги Брониславовны, брюзжание Нинон, набор кастрюль с получки, выдергивание первых седых волосков перед зеркалом…

Ей ничего не стоило отправить конверт обратно в ящик, но она не сделала этого. Стрелка на перегоне щелкнула, и поезд ее жизни, громыхая стерильными пустыми вагонами, понесся в неизвестность.

Никогда в жизни Наталья не читала писем, адресованных другим людям. Но это письмо — на нем не было имени, и Наталья, поддавшись внезапному искушению, надорвала его. В ее ладонь тотчас же выскочил ключ с замысловатой бородкой. А в конверте оказался сложенный вдвое листок из блокнота. Настороженно прислушиваясь к звукам в подъезде, она развернула листок.

«Давно пора было это сделать, Дарья. Я был идиотом, я смотрел сквозь пальцы на все твои похождения, на все твои ночные отлучки и телефонные звонки черт знает откуда и черт знает когда. И эта твоя последняя выходка — по-моему, это подло, ты не находишь? А я нахожу. Я нахожу, что сыт по горло. И запомни: я слишком серьезно отношусь к тебе, чтобы позволить вытирать о себя ноги. Ключ от твоей квартиры оставляю, он больше мне не понадобится. Прощай. Денис».

…вытирать о себя ноги. Знакомый тезис. Именно его выдвинула в качестве краеугольного камня мироздания воинствующая феминистка Нинон. Но, похоже, это не только женская проблема. Вздохнув, Наталья дочитала постскриптум:

«Уезжаю в Москву до десятого. У тебя будет время подумать. Если что-то решишь для себя — позвони».

Только теперь она почувствовала себя неловко, как будто подсмотрела в дверную щель сцену из чужой и не слишком счастливой супружеской жизни. Неизвестный ей Денис сообщал неизвестной ей Дарье о разрыве. И оставлял ключ от их отношений в почтовом ящике. Письмо не было рассчитано на широкий круг бесцеремонных свидетелей, но еще не поздно все исправить. Пойти на ближайшую почту, купить конверт и снова опустить его в почтовый ящик…

Наталья присела на ступеньки лестницы и неожиданно почувствовала приступ глухой неприязни к автору письма: оставить ключ от квартиры в сомнительной деревянной утробе, в предательском узком гробу — он действительно был идиотом. А если это письмо вытащила бы не она, Наталья, а какие-нибудь ушлые ребятишки, мастера поживиться за чужой счет? Заходите, друзья мои, и тащите из чужой квартиры все, что ваша душенька пожелает.

Не пойдет. Так не пойдет, господа хорошие.

Нужно подняться наверх и попытаться просунуть записку вместе с ключом под дверь. Самый разумный выход из создавшейся ситуации. И Наталья поплелась на шестой этаж.

Тума, все еще сидевшая на резиновом коврике под дверью, встретила ее как старую, но не слишком близкую знакомую: меланхоличным постукиванием лап по полу. Если таинственный Денис не ошибся с номером почтового ящика, то у Тумы имеются в наличии не хозяева, а хозяйка. И собака принадлежит такой же таинственной, оставшейся за кадром Дарье. И с вероятностью девяноста девяти процентов эта Дарья живет одна, уж слишком откровенен тон письма ее бойфренда. В противном случае он просто отдал бы ключ кому-нибудь из домашних Дарьи (матери, сестре, брату, сводному брату, внучатой племяннице, бабушке, страдающей артритом)… Сделав такие нехитрые выкладки, Наталья решительно сунула ключ в замочную скважину и повернула его. Дверь легко поддалась, и Тума, с радостным визгом проскочив у Натальи под ногами, бросилась в квартиру.

И тут же громко залаяла.

Что ж, сказав "а", нужно сказать и "б". Успокоенная этой нехитрой формулой, Наталья последовала за доберманихой. И закрыла за собой дверь.

…Стоя в чужой прихожей, Наталья деликатно кашлянула.

— Простите, ради бога… Но ваша собака… Она потерялась. И я привела ее… Я звонила…

Никакого колебания воздуха. Квартира молчала. Даже Тума, скрывшаяся в недрах комнат, не подавала признаков жизни. Наталья присела на краешек пуфика, стоявшего под зеркалом в дорогой, красного дерева, раме, и осмотрелась.

Живут же люди!

Это вам не коммунальный рай с корытами и лоханками, подвешенными на крюках к потолку. Прихожая тускло поблескивала деревом, отражаясь в отделанном под мрамор полу. Прямо против Натальи, в незакрытом шкафу, висели дубленка, шуба и длинный плащ на малиновой подкладке. Только на пуговицы от этих вещей, только на малиновую подкладку Наталье пришлось бы горбатиться несколько месяцев. Вот какая женщина была необходима Джаве! Он неплохо бы смотрелся рядом с шубой и дубленкой и эффектно подносил бы зажигалку к дорогим сигаретам владелицы плаща. Стараясь не совершать лишних движений, Наталья скосила глаза вниз, на полочку для обуви: высокие сапоги с острыми носами, короткие сапоги с тупыми носами, ботинки на шнуровке — мечта рэпера из помоечного Бронкса, мягкие замшевые туфли, еще одни туфли, с квадратными каблуками и умопомрачительным количеством металлических пряжек, — филиал дорогого обувного магазина, да и только.

Вся эта вываленная в прихожей роскошь произвела на Наталью магическое впечатление. А последовавший за этим приступ острой женской зависти был так силен, что Наталья хмыкнула.

— Надо же, как выросло благосостояние советского народа!..

Она достала из конверта листок и с выражением прочла:

«Я был идиотом, я смотрел сквозь пальцы на все твои похождения, на все твои ночные отлучки и телефонные звонки черт знает откуда и черт знает когда». Действительно, ты был идиотом… Судя по прикиду, твоя подружка — крутая горизонталка, парень!..

Смелое предположение, если учесть, что на сленге приснопамятного журнальчика Нинон «Pussy cat», горизонталками назывались самые обыкновенные проститутки. Наталья очень долго не могла понять этимологию этого слова, пока Нинон не объяснила ей, что «горизонталки» — это женщины, которые зарабатывают на хлеб исключительно лежа в койке, в горизонтальном положении.

Ее голос, сразу же растворившийся в пустом пространстве квартиры, придал Наталье неожиданную уверенность. Если уж совершать безумные поступки — то надо идти до конца. И почему бы вообще не объявить сегодняшний вечер вечером безумных поступков?

Все еще не веря в собственный, так неожиданно проклюнувшийся авантюризм, Наталья закрыла входную дверь на цепочку (чтобы хозяйка, если она вдруг появится, дала ей время оправдаться) и сняла сапоги. Сапоги Наталья купила прошлой осенью за умопомрачительные по ее понятиям деньги, но теперь, рядом с роскошной обувью владелицы квартиры, они показались ей бедными провинциальными родственниками из недр Нечерноземья.

Подумав секунду, она облачилась в комнатные тапки (размер ноги совпал идеально!) и решительно направилась в сторону комнат.

Комнат было две, смежные, побольше и поменьше. Первая — побольше — служила кабинетом и гостиной; вторая — поменьше — спальней. Наталья решила оставить спальню на закуску и принялась за изучение кабинета.

Евростандарт, не иначе. Причем евростандарт, выполненный по индивидуальному проекту. Ничего лишнего, строгость и изысканная простота. Два высоких узких окна были затянуты жалюзи, но открыть жалюзи, чтобы рассмотреть пейзаж, Наталья так и не решилась. Одна из несущих стен была сломана, и гостиная плавно перетекала в кухню, отгороженную от любопытных глаз длинной стойкой. У стойки стояло несколько круглых высоких стульев, и Наталья с трудом подавила в себе желание подойти к этому импровизированному бару и заказать себе двойной мартини со льдом (кажется, именно об этом напитке мечтают все кинодивы). Над стойкой в специальных гнездах висели бокалы (шик!); на стойке стояло несколько дорогих бутылок с дорогим пойлом (блеск!). А в нише рядом возвышался смахивающий на небоскреб холодильник с красно-синим видом Манхэттена на дверце (красота!).

Только теперь Наталья поняла, как голодна. Почему бы и не поужинать после трудов праведных? Тем более что вариант под условным названием «Бобик в гостях у Барбоса» выпал ей впервые в жизни.

Она хлопнула дверцей и тотчас же услышала за своей спиной прерывистое дыхание.

Тума.

Ну конечно же, как она могла забыть о собаке! И как она могла забыть, что именно Тума здесь второе лицо после хозяйки. Теперь она на своей территории и вполне может ухватить непрошеную гостью за ляжку. В любом случае приличия должны быть соблюдены — даже если очень хочется забросить в клюв что-нибудь съедобное.

— Ты не возражаешь? — спросила Наталья, обернувшись к доберманихе.

Тума сидела перед Натальей, высунув огромный красный язык: она не возражала. Успокоенная вполне разумным поведением собаки, Наталья принялась шарить глазами по полкам холодильника.

Черная икра в жестяной коробке, палка окаменевшей сырокопченой колбасы, сыр «Рокфор» в целлофановой упаковке, несколько надорванных пакетов молока, яйца и фрукты в нижнем ящике. Сага о красивой жизни продолжается. Наталья взяла один из пакетов и понюхала его: молоко подкисло, а на пакете была выбита совершенно несъедобная дата — 3 февраля.

Вся остальная снедь не внушала никаких опасений, и, прихватив сырокопченую колбасу и «Рокфор», Наталья отправилась к маленькому разделочному столику, ощетинившемуся целым выводком ножей. Тума последовала за ней, поскуливая на ходу.

— Сейчас, девочка. — Наталья нарубила колбасу на внушительные куски, которые не имели ничего общего с изысками окружающей обстановки. Туме досталась аппетитная колбасная задница.

Большие эмалированные миски она нашла в одном из шкафчиков (странно, что они не стояли на каком-нибудь собачьем месте для еды — например, у батареи, возле которой вертелась Тума). В другом шкафчике обнаружился десятикилограммовый пакет с кормом. Заняв собаку едой и на ходу жуя колбасу, Наталья отправилась путешествовать по гостиной.

Стену, противоположную кухонной стойке, занимали узкие стеллажи с книгами и компакт-дисками компакт-дисков было заметно больше, да и книги при ближайшем рассмотрении оказались специфическими — справочники по компьютерам и компьютерным программам на русском и английском языке Отдельную полку занимали детективы в мягких обложках. Но своего обожаемого Воронова Наталья так и не нашла.

Зато нашла телефон — бежевый «Панасоник» с окошком автоответчика. Наталья сняла трубку и приложила ее к уху. Так и есть, тишина, как в склепе. И только проследив глазами за проводом, она поняла причину мертвой тишины в трубке: одна из клемм свободно болталась в открытом гнезде. Из-за этого телефон вполне мог работать через раз и принимать звонки по своему усмотрению. Наталья подправила крошечный винт ногтем, и звук в трубке моментально появился. Хорошо. Очень хорошо.

Когда осмотр стеллажей был закончен, она переместилась к широкому письменному столу, на котором матово поблескивал компьютер. Серьезная девушка, ничего не скажешь. Серьезная девушка и серьезная машина Даже у главы их фирмы, симпатичного сорокалетнего злодея Валентина Валентиновича Серова, не было такой машины.

К компьютеру были подсоединены принтер и сканер, а на столе, рядом с крошечным цветком кактуса, стояли две фотографии в рамках. И на одной из них была снята хорошенькая блондинка с дерзким высоким лбом и такими же дерзкими глазами. Что ж, нетрудно быть дерзкой, имея на плечах изнеженных соболей, а на ногах — сапоги по пятьсот долларов каждый. Наталья вдруг испытала к незнакомой ей блондинке классовую неприязнь. Кроме блондинки, на фотографии присутствовали уже знакомая ей доберманиха Тума и совершенно незнакомый молодой человек с ухоженной трехдневной щетиной на лице. Молодой человек был безмятежно красив. Настолько безмятежно, что с одинаковым успехом мог сниматься в костюмной мелодраме или рекламировать армейские кальсоны.

Наталья вздохнула: жаль, что у такой незаурядной блондинистой самочки оказался такой заурядный вкус. Но, судя по всему, это и есть участники эпистолярного конфликта — Дарья и Денис.

— Я бы тоже такого бросила, — задним числом одобрила поведение хозяйки квартиры Наталья. — Ничего хорошего в нем нет. Даже щетина какая-то… сомнительная… Ты как думаешь, Тума?

Доберманиха, сопровождавшая ее в экскурсии по комнате, коротко залаяла.

Вторая фотография была занятнее: кроме блондинки с первого снимка, на ней были изображены еще две девушки: блондинка и брюнетка. Почти одинаковая красота с разными оттенками. Вот только у одной из них через всю правую щеку шла странная полоса: то ли нанесенный тушью каббалистический знак, то ли татуировка. Девушки обнимали друг друга за плечи и улыбались: трогательное единение изысканных паучих в банке.

На журнальный столик были небрежно брошены проспекты, сплошь на английском и французском. Париж, Французская Ривьера, Монте-Карло, государства-карлики в аппендиксе Европы… Такими же проспектами было забито и их турагентство.

Следующими номерами программы шли музыкальный центр «Тесhics» (он же — домашний кинотеатр) и огромный плоский телевизор «SONY», парящий над ослепительно белой стеной. Под телевизором, у самого основания кронштейна, прикорнул видеомагнитофон. Добрая сотня кассет валялась прямо на полу, но их названия так ничего и не сказали о кинематографических вкусах хозяйки. Казалось, что все они были закуплены оптом, на какой-нибудь дешевой распродаже: боевики, мелодрамы, несколько глупейших американских комедий, которые сама Наталья ни за что не стала бы смотреть.

— Веселые вы ребята, как я посмотрю. Тупой и еще тупее.

Всеядность хозяйки была изобличена полностью, когда Наталья выудила из общей кучи несколько порнокассет с многообещающими названиями: «Мойка машин», «Принцесса и путана», «Плоть» и «Санкт-петербургские девочки».

Тума протрусила мимо нее, громко цокая когтями по навощенному паркету. И привычно устроилась в кожаном кресле. У кресла валялся ярко-рыжий рюкзак, но Наталье было сейчас не до рюкзака: ее ждали спальня и ванная.

…Спальня потрясла воображение Натальи и проняла ее до седалищного нерва. Никаких конфиденциально-строгих жалюзи, только тяжелые гобеленовые шторы на окнах; будуарчик, в чреве которого тускло поблескивали баночки, коробочки и флаконы; встроенный в стену зеркальный шкаф. Зеркальным же был и потолок. И кровать.

Кровать, прямиком перекочевавшая сюда с обложки порнофильма «Принцесса и путана», — двух-, трех-, четырехспальный монстр. На монстра было наброшено черное покрывало, а к его изголовью прилепились крошечные белые подушки: каждая представляла собой удачно стилизованного представителя морской фауны. Скаты, звезды, креветки и коньки, не считая пары рыбьих тушек. На кровать было небрежно брошено платье, источавшее тонкий аромат духов. Удержаться было невозможно. Воровато оглядываясь на дверь, Наталья сбросила с себя никчемный секретарский костюмчик и, как змея, вползла в это удивительное, божественное, головокружительное платье. И закрыла глаза.

Да, к этому ощущению нужно привыкнуть. Да. Платье завоевало Наталью сразу же — на ее памяти только Джаве удалось уложиться в такие короткие сроки. Оно облепило фигуру, отравляя ядом запретных желаний каждый сантиметр кожи, оно накрыло Наталью своим легким невесомым телом и заставило учащенно биться сердце. Зажмурившись, Наталья подошла к зеркальным створкам шкафа.

Ого! Оказывается, я могу быть довольно симпатичной. И еще какой симпатичной — во всяком случае, общий абрис впечатляет. Дорогая одежда украсит любую женщину, ничего не скажешь.

Наталья с трудом заставила себя отойти от зеркала, но расстаться с платьем сейчас, сию минуту и снова влезть в лягушачью шкурку своего собственного костюма было выше ее сил. Роскошная ткань нашептывала на ухо всякие глупости, едва уловимый аромат духов кружил голову — действительно, почему бы не выпить горячительного с апельсиновым соком, душа моя?..

Стреноженная платьем, полностью подчинившаяся ему, Наталья вышла в гостиную и в задумчивости остановилась перед батареей алкогольных этикеток.

Бренди, виски, несколько начатых бутылок красного и белого вина, джин и водка. «Действуй! Но только не будь харыпкой!» — подтолкнуло ее платье, и Наталья остановилась на немного женственном мартини. Прихватив бокал, она снова вернулась в спальню: за зеркальной поверхностью шкафа должно таиться еще немало чудес.

Действительность превзошла все ее ожидания. Шкаф оказался под самую завязку набит дорогими тряпками — братская могила женских вожделений, да и только. Голос разума, так долго ведший Наталью по жизни, был забыт окончательно.

Она не знала, сколько времени прошло — час, два, три… Да и какое это имело значение, если ее ждали костюмы и вечерние платья, блузы, свитера, джинсы на болтах и комбинезоны-унисекс, пиджаки для деловых встреч, белье для встреч романтических. Боже мой, боже мой, любая из этих шмоток произвела бы фурор в их конторе. Жаль, что она никогда не сможет воспользоваться этим чужим великолепием… Жаль.

А, собственно, почему жаль?

Мысль, возникшая в ее затуманенном мозгу, поначалу показалась ей крамольной. Но только поначалу. Наталья прилегла на краешек кровати, подложила под голову «морскую звезду» и принялась рассуждать.

Итак.

Она нашла собаку. Она спасла ее. И имеет право на скромное вознаграждение. Вряд ли хозяйка хотела избавиться от доберманихи — к чему тогда оставлять ошейник с адресом и телефоном. Значит, Тума просто потерялась. Ее должны искать. Может быть, ее даже сейчас ищут. И не исключено, что хозяйка появится в квартире с минуты на минуту. Наталью бросило в пот.

Хозяйка появится с минуты на минуту и увидит в своей квартире совершенно постороннего человека, который к тому же рылся в ее вещах и совал нос в бутылки. И слопал ее сырокопченую колбасу!.. Но все это можно оправдать стечением обстоятельств: она не дозвонилась по телефону, который был отключен.

Кстати, о телефоне.

С сожалением расставшись с платьем и перекочевав в кургузый костюмчик, Наталья подошла к еще одному телефонному аппарату, стоявшему у изголовья кровати. И аккуратно сняла трубку. Этот был не отключен и абсолютно исправен. Чтобы окончательно удостовериться в этом, Наталья набрала номер Нинон.

— Ты знаешь, который час, убийца? — Голос Нинон дышал праведным гневом. Судя по всему, маленькая ночная серенада сорвалась.

— Который?

— Начало двенадцатого.

Ну надо же! Она провела в чужой квартире около трех часов и даже не заметила этого.

— С каких это пор ты переквалифицировалась в жаворонки? — спросила Наталья и тотчас же прикусила язык. Пора бы запомнить, что после неудачных любовных свиданий Нинон укладывается спать в детское время, а перед этим сжирает все, что есть в холодильнике. Именно так она справляется с депрессиями.

— Облом? — Немного сочувствия не помешает.

— Проявляешь чудеса проницательности, — с готовностью ответила Нинон.

— Кто это был?

— Какая разница? Один театральный режиссер. Очень известный. Редкостный козел.

— Он не любит рубенсовские формы?

— Как оказалось.

— Пора садиться на диету, Нинон.

— Ты же знаешь… Моя фигура — за гранью добра и зла. Понятие «диета» к ней неприменимо. А что собачка?

— Все в порядке.

— Отдала с рук на руки?

— В некотором роде. Я попала в довольно странную ситуацию, Нинон.

— Вот как? — Нинон сразу же оживилась: она обожала интересные ситуации. — И какую же?

— Не по телефону. Мы можем завтра увидеться? Нинон засопела в трубку, соображая.

— Так. Завтра с утра у меня беготня, в обед — пресс-конференция с Розенбаумом… — Эстетка Нинон обожала Розенбаума и считала его эталоном настоящего мужчины. В ее классификации он проходил под кодовой кличкой «сатрап-сексапил».

— Что, «Житейские воззрения кота Мурра»? Он еще не всем поделился с журналистской общественностью? — не удержалась от шпильки Наталья.

— Не всем. — Нинон вовсе не была склонна шутить на подобные темы. — Вот что. Подгребай к шести в редакцию, сходим куда-нибудь, поужинаем.

— Отлично. Тогда до завтра.

Наталья повесила трубку. Разговор с Нинон, такой будничный, отвлек ее от странной квартиры и ее странной обитательницы. Теперь, когда она осталась одна, вопросов было гораздо больше, чем ответов: они дышали ей в затылок и заглядывали в глаза. Они обступали ее со всех сторон. Вот только сформулировать их Наталья так и не успела: резкий телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

Вор, застигнутый на месте преступления.

Она и есть вор, застигнутый на месте преступления. Но главное — не поддаться искушению и не снять трубку. Квартира пуста, в ней никого нет. Никого. Присмиревшая Тума не в счет.

И в ту же секунду в гостиной раздался женский голос.

Наталья вскрикнула, зажала рот рукой и только чуть позже сообразила: автоответчик. Автоответчик телефона в гостиной, который она недавно подключила. «Квартира Литвиновой. Извините, но нас нет дома. Оставьте свое сообщение после длинного сигнала. Вам перезвонят».

Тума, до этого спокойно лежавшая в кресле, услышав невесть откуда идущий голос, заметалась по комнате, визжа и подскуливая. Должно быть, признала хозяйку. Да, черт возьми, преданные существа собаки. Отзвук отзвука, эхо эха способны заставить их потерять рассудок.

Чтобы лучше слышать тронную речь, Наталья склонилась над телефоном. Звонила женщина, скорее всего — подруга. И может быть, такая же толстая и разбитная, как Нинон.

— Дарья, это я. К тебе не пробиться. Проклинаю вдогонку. Приедешь из своей обожаемой Ниццы — и сразу же получишь втык. Надеюсь, я не единственная оскорбленная. Учти на будущее, зажимать отвальную — дурной тон. Надеюсь, ты привезешь, что обещала. Целую, твоя Ленусик.

«Твоя Ленусик» отключилась, а Наталья, чтобы хоть как-то успокоить перевозбудившуюся доберманиху, насыпала в миску корм из пакета. Собака сразу же переключилась на еду, а Наталья молодецки плюхнулась в кресло и прикрыла глаза.

Теперь все ясно. Все стало на свои места.

Во-первых, хозяйку зовут не просто Дарья, а Дарья Литвинова. Во-вторых, она укатила в Ниццу, и, возможно, по какому-нибудь туру. Туры бывают недельные, двухнедельные и десятидневные. Сегодня восьмое, а на пакете молока….

На пакете молока стояла дата — третье февраля

Ура!..

В любом случае со времени отъезда прошло всего лишь пять дней, хозяйка наслаждается красотами Ниццы — счастливица! — и вряд ли вернется оттуда раньше чем послезавтра. При всех раскладах. Да и стоит ли ехать во Францию на три дня?..

Наталья обвела взглядом шикарную обстановку и вздохнула. Женщина, которая заработала на такую обстановку, может позволить себе завтракать в Ницце, а ужинать в Сиднее — с учетом часовых поясов, разумеется.

— Тума! — позвала она доберманиху. — Тума, иди сюда.

Собака, с космической скоростью умявшая корм, подошла к Наталье и с готовностью ткнулась головой ей в колени.

— Хоть бы ты рассказала мне о своей хозяйке. Но ведь из тебя и слова не вытянешь, правда?..

Почесав у Тумы за ухом, Наталья воспрянула духом. Собака — вот ее алиби, вот ее индульгенция, вот ответ на все вопросы. Она не сделала ничего предосудительного, она привела собаку к родному очагу, она накормила ее. И в принципе она готова следить за ней, пока хозяйка не вернется из поездки. Все правильно, все стройно, ни сучка ни задоринки, ни бугорка ни впадинки. И в то же время странное чувство не покидало Наталью: именно Тума никак не вписывалась в скоропалительный отъезд Дарьи Литвиновой. Что, если бы у нее самой была собака (фантастика!)? И у нее самой намечалась бы поездка во Францию (фантастика в кубе!)? И тем не менее почему бы не предположить?..

"Я собираюсь лететь в Ниццу, но накануне пропадает (убегает, удирает) моя любимая собака. Я звоню во все колокола, поднимаю на ноги друзей и знакомых, плачусь в жилетку бойфренду. И надеюсь на то, что кто-то подберет ее и прочтет адрес на ошейнике. Надеюсь, надеюсь, надеюсь…

Но Ницца! Бухта Ангелов, Воulevard de l`Imperatrce, Английская набережная, праздник цветов, музей Шагала, хотя это и не самый любимый мой художник… Недельный тур от 298 у.е. Если это, конечно, двухзвездочный Du Centre — телефон, кабельное телевидение, 10 минут до моря, шведский стол… Такие туры у нас в агентстве улетают моментально. Но вряд ли Дарья Литвинова будет довольствоваться двухзвездочным отелем.

Negresco-люкс, вот что ей подойдет. Частный гараж, сейф в номере, мини-бар, фен, кондиционер…

От всего этого великолепия невозможно отказаться".

Наталья снова плеснула себе мартини в бокал.

А она и не отказалась, эта Дарья Литвинова. Укатила в Ниццу, а поиски собаки поручила бойфренду Денису. И, возможно, укатила не одна, иначе Наталья никогда бы не нашла ключ в почтовом ящике — как бесплатное приложение к разрыву отношений. Как там было сказано — «и эта последняя твоя выходка — по-моему, это подло, ты не находишь?..»

А что, если она действительно укатила не одна? А с каким-нибудь преуспевающим бизнесменом, владельцем заводов, газет, пароходов? Мощная фигура, скромному страдальцу Денису за таким не угнаться, даже с его трехдневной щетиной. Вполне-вполне. Вполне подпадает под определение «подлая выходка». И тогда оскорбленный мальчик, вместо того чтобы искать собаку, оставляет ключ в почтовом ящике. Чаша терпения переполнилась, что и требовалось доказать.

А может, все было совсем не так? Она уехала и поручила собаку кому-нибудь из подруг. И подруга забрала ее к себе на время, потому-то и не было мисок у батареи, к которой так резво рванула доберманиха. А подруга — или друг (быть может, тот самый бойфренд!) не справились с управлением, и своенравная собака просто сбежала от них во время прогулки. Такие вещи случаются сплошь и рядом. И такие вещи все объясняют.

В этом случае бойфренд отпадает окончательно. Тем более что она не знает даже, когда было написано письмо. Есть только дата возвращения — десятого. Решился на мелкий шантаж перед отъездом и дал время подумать… Не стоит возвращаться к нему, Дарья Литвинова…

…Кресло больше не устраивало подвыпившую Наталью, и она устроилась на ковре. И прикрыла глаза, покачиваясь в мягких волнах мартини. Но долго это блаженное состояние не продлилось: Тума занервничала и принялась бегать — к дверям и обратно к Наталье; холодный нос совершенно недвусмысленно тыкался в Натальин подбородок.

— Гулять, что ли, собака? — нехотя спросила Наталья.

Собака коротко рыкнула и снова метнулась к двери.

— Гулять, черт бы тебя побрал…

Наталья с сожалением отставила бокал и поднялась: собака будет последним существом, которое она поселит на своих двадцати метрах. Строгий распорядок, никакой личной жизни и полная зависимость от четвероногого друга, будь он неладен!..

В прихожей она с трудом подавила в себе желание тут же напялить умопомрачительную чужую дубленку: скромнее нужно быть, Наталья Ивановна, скромнее.

Уже надев пальто и натянув сапоги, она внимательно осмотрела внутренности шкафа и прилегающее к нему пространство: странно, но поводка не было. И намордника не было тоже. Что ж, ее версия о том, что собака была поручена на время отъезда кому-то еще, находила свое полное подтверждение. Ну, поводок — это не проблема. На первое время сойдет и ее ремень от сумки…

И теперь самое главное — не забыть ключ от чужой жизни. И желательно никого не встретить по дороге. Никого из знакомых Дарьи Литвиновой. Иначе дурацких разговоров не оберешься…

В подъезде было тихо. Ни одна дверь не приоткрылась, ни одна любопытная физиономия не выглянула на площадку. И наконец-то заработал лифт.

Должно быть, кроме представителей высшего света, здесь проживают еще и законопослушные граждане, рабочие и служащие оборонных предприятий. Встают рано, ложатся рано, не любопытны и не ходят друг к другу в гости с фаршированной щукой, домашним квасом и пирогом «Утопленник».

Пока Тума, ни на секунду не выпуская неожиданную покровительницу из поля зрения, обстряпывала свои делишки, Наталье пришло в голову сразу несколько любопытных мыслей. Не мешало бы прослушать подключенный автоответчик полностью — это во-первых; не мешало бы связаться с кем-нибудь из знакомых Литвиновой, есть же у нее записные книжки, — это во-вторых: не вечно же ей торчать в чужой квартире и бороться с искушениями почище искушений святого Антония. И в-третьих… Почему бы ей здесь не остаться?

Именно эта авантюрная мыслишка как червь глодала ее все последние часы. И дело было даже не только — и не столько — в доберманихе. Дело было в самой квартире. В соболях в прихожей, в телевизоре, в платье, так небрежно брошенном на кровать, в батарее дорогих бутылок с дорогим пойлом. Одна мысль о том, что ей придется вернуться в постылую коммуналку, к Ядвиге, Бувакиным и целому выводку Бедусей, — одна лишь мысль об этом сводила ее с ума.

Снег беспечно поскрипывал под ногами, в домах еще горели поздние пряничные огни, а в квартире на шестом этаже ее ждали мартини, остатки «Рокфора» и тяжелые шторы в спальне.

— Нет, — сказала она себе и сжала кулаки. — Нет. Ты не имеешь права. Это вторжение. Незаконное вторжение. Карается законом. Сейчас ты заберешь собаку, возьмешь такси и отправишься к себе на Петроградку, Наталья Ивановна. Ты поняла меня?

Наталья села в сугроб и потерла снегом разгоряченные щеки.

— Граждане судьи! Я просто спасала собачью душу — кто же меня осудит, кто бросит в меня камень? Вы знаете все обстоятельства дела. Вы знаете, что возвращаться с собакой по месту прописки — нереально, а оставить ее без присмотра — нереально вдвойне…

К ночи мороз заметно усилился; Тума поочередно поджимала лапы и просительно смотрела на Наталью: пора возвращаться, моя дорогая.

Действительно, пора возвращаться.

Они вернулись в квартиру — и снова никого не встретили в подъезде. Тума, не дожидаясь, пока Наталья разденется, лапой толкнула дверь в ванную: привычка — вторая натура, особенно у собак. Наталья последовала за ней.

Ванная комната встретила ее сверкающим кафелем и зеркалами, махровыми полотенцами и халатами — мужским и женским. Тума уже стояла в ванне, нетерпеливо перебирая лапами.

Наталье понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, что к чему. Оранжевая резиновая рукавица, так же как и шампунь с яростным и устрашающим названием — «АНТИБЛОХИН», по всей видимости, предназначалась для мытья собаки. Наталья включила воду, перевела ее на душ и принялась осторожно намыливать шерсть Тумы пресловутым «Антиблохином», растирая его рукавицей.

Тума оказалась паинькой: она не дергалась и не скулила; похоже, ей вообще нравилось мыться, да и само времяпровождение в ванной выглядело неким ритуалом. Закончив омовение, Наталья насухо вытерла собаку одним из полотенец (вы уж простите, хозяйка, если это любимое полотенце вашего приятеля!). Рыжие подпалины Тумы заблестели, и Наталья впервые подумала о том, что собака, оказывается, по-настоящему красива.

Сфинкс, римская волчица, Lира… Эк, куда ее занесло! Кажется, Lира — совсем из другой оперы.

Наталья вспомнила свою собственную ванную на Петроградке — огромную, выкрашенную в унылую охру комнату. Потолок ванной слегка опустился под натиском протечек, а само грандиозное чугунное корыто пожелтело от времени. И все это пролетарское великолепие освещалось стоваттной лампочкой без абажура. По запыленной проводке бродили тараканы, корыто прикрывала целомудренно-заплесневелая занавеска, а стена напротив была увешана деревянными поддонами: все обитатели квартиры брезговали мыться в общей ванне и использовали ее только в качестве душевой кабинки. Все, кроме старухи Ядвиги Брониславовны…

И вот теперь — ослепительный кафель, шикарная шведско-немецко-французская начинка. Полный комплект. Отпад. Подарок судьбы, который грех не использовать.

Наталья присела на краешек ванны и принялась рассматривать флаконы с шампунями., бальзамами, кондиционерами, солью и пеной для ванн. На полке перед длинным (во всю длину ванны) зеркалом она насчитала две зубные щетки, два бритвенных станка (дорогой мужской и очень дорогой женский). И одну резиновую игрушку. Что ж, хозяйка квартиры не лишена здоровой сентиментальности, можно не опасаться уголовного преследования с ее стороны.

Тщательно вымыв ванну и отправив остатки собачьих жестких волос в воронку, Наталья напустила воды и ухнула туда все, что было под рукой, — пену, соль и резиновую игрушку. Уточку с печальным носом актрисы Барбры Стрейзанд.

Чего-то не хватает.

Да. Музыки и мартини.

Чтобы сходство с лучшими образцами голливудской романтической комедии было полным.

Спустя пять минут Наталья уже нежилась в пене и потягивала мартини. Жаль, что такая жизнь уготована только обворожительным высокооплачиваемым блондинкам. А неудачницы-шатенки лишены и сотой доли УДОВОЛЬСТВИЙ.

Она намылила голову и показала язык своему отражению: «Калиф на час, любезнейшая Наталья Ивановна, калиф на час…» Зато какой час!..

Интересно, почему в стаканчике торчат две щетки? Одна — понятно, убитый горем Денис специально оставил ее, чтобы был повод вернуться после приезда. Он оставил зубную щетку на полке, халат на вешалке, и не исключено, что еще несколько жизненно необходимых мелочей — любимые трусы, любимую футболку, любимую бейсболку, любимую книжку «Праздник, который всегда с тобой» и любимую ручку.

Наталья отогнала от себя пену.

А вторая зубная щетка — наверняка она принадлежит хозяйке.

Но почему Дарья не взяла ее в поездку?.. Чистить зубы нужно даже в Ницце, даже в пятизвездочных отелях. А впрочем, она — не ты. Ты свою зубную щетку не меняла два года, дождешься, пока вся щетина вылезет. А она .. Она купит себе новую щетку. В аэропорту Орли. Или в аэропорту Ле Бурже. Или в аэропорту Шарля де Голля.

Наталья придирчиво перебрала ополаскиватели и только теперь заметила затесавшиеся в общую кучу флаконы краски для волос. И тихонько засмеялась.

Никакая ты не блондинка, голубушка. Скорее наоборот, такая же шатенка, как и я. И пристально следишь, чтобы, не дай бог, не поперли темные корни. Темные корни — смертный приговор такой красотке, как ты. А жена Цезаря должна быть вне подозрений.

Наталья покрасилась только раз в жизни, в щадящий каштановый. Нельзя сказать, чтобы этот цвет особенно ей шел, но ощущение новизны запомнилось. Вот и теперь, глядя на дорогую краску, она вдруг подумала: почему бы не повторить это ощущение? Почему бы не пойти на поводу у этой стильной надменной квартиры, почему бы не удивить Нинон завтра в шесть…

Почему бы и нет?..

На рукотворные превращения ушло добрых полтора часа. За это время Наталья допила мартини, покормила Туму и два раза прослушала компакт-диск "Эдуард Артемьев. Музыка к кинофильмам. «Солярис». «Сталкер». «Зеркало». И изучила всю косметику в будуарчике у кровати.

Нинон упала бы в обморок. Вся эта груда тяжелого женского вооружения потянула бы на тысячу долларов, не меньше. Сплошная Франция, никаких «made in China», никаких инсинуаций парфюмерного комбината «Невская заря». Возле полки с косметикой Наталья несколько раз успела умереть и возродиться — уже в новом качестве, со светлыми, отливающими платиной волосами.

— Ну, как тебе? — спросила она у вертящейся тут же доберманихи. — По-моему, неплохо. Тума раскрыла пасть и зевнула.

— Ты права. Пора спать….

8 февраля

Леля

Вот уже битый час старший следователь Леля и Саня Гусалов торчали у патологоанатома Скориченко. Патологоанатом и оперативник сосали пиво, Леля же ограничился скромным джин-тоником. Прямо перед ними, на холодном прозекторском столе, лежало тело всемогущего банкира Германа Радзивилла. Если верить Скориченко, смерть Радзивилла наступила около четырех суток назад в результате проникающего ранения в глазное яблоко, нанесенного острым предметом. Предмет, пробив все на своем пути, вошел в мозг. Дать более развернутую характеристику острому предмету Скориченко не решился.

— Значит, не пуля? — в который раз безнадежно спросил эксперта Леля. — А что тогда?

— Возможно, стилет. Возможно, специально заточенное шило. Возможно, что-то еще. С таким способом убийства, если честно, я сталкиваюсь впервые. Чертовщина какая-то…

Невозмутимый Скориченко только озвучил Лели-ны мысли. Всем им было бы куда спокойнее, если бы все ограничилось нападением возле офиса и контрольным выстрелом в голову.

— Ну-с, а что скажете о внутренностях покойного, доктор?

— Да что тут говорить? За несколько часов до смерти потерпевший плотно поел. В желудке — непереваренные остатки пищи…

— Какой именно? — вклинился Саня Гусалов.

— Вам подать меню, господа?

— Не мешало бы. — Гусалов обожал поболтать на гастрономические темы. — По меню установим ресторан. И привлечем шеф-повара как заказчика. И главного фигуранта по делу.

— Не стоит, — оборвал Гусалова Леля. — Любимый ресторан Радзивилла мы уже установили. «Дикие гуси». Повар вне подозрений. Радзивилл действительно ужинал там вечером третьего февраля. Около двадцати часов. С дамой. Шикарная блондинка, по утверждению ресторанной обслуги.

— А жене надудел, что срочные дела в конторе. — Гусалов подмигнул следователю и повел подбородком в сторону трупа. — Видишь, что бывает с людьми, которые обманывают супругу. Учти это, когда будешь жениться, Петрович!

— Учту.

— А куда, интересно, смотрела охрана?

— Телохранитель был отпущен. Более того, в аэропорт утром четвертого Радзивилл тоже собирался отправиться без сопровождения.

— Ну и охраннички пошли! — Старый поклонник фильма «Телохранитель», Саня Гусалов удивленно поднял брови. — У семи нянек дитя без глазу…

На секунду он замолк, ощупал взглядом лицо мертвого Радзивилла и расхохотался:

— Вы уж простите за каламбур, товарищи. А личность дамы установлена?

— Нет. Какая уж тут личность, если Радзивилл менял женщин, как перчатки… И предпочитал блондинок.

— Ну, это не криминал. У меня, например, перчатки уже пять лет. А «джентльмены предпочитают блондинок», это и ежу понятно.

Леля пропустил ехидное замечание Гусалова мимо ушей.

— Ежу понятно, а мне непонятно. Зачем Радзивилл отпустил охрану? Решил ехать в аэропорт сам, без почетного эскорта?

— Может, хотел с блондинкой напоследок покувыркаться, — высказал предположение Саня. — На разделочном столе, среди омаров и брюквы под соусом?

— И она была не первая, кто посещал с ним этот ресторан. Метрдотель намекнул мне, что число радзивилловских гейш перевалило за два десятка.

— Интересно, куда только жена смотрела? — заметил патологоанатом Скориченко.

С женой Радзивилла, Эммой Александровной, Леля расстался два часа назад, и вспоминать об этой встрече ему не хотелось. Во-первых, Эмма Александровна была жгучей брюнеткой с едва заметными, но вполне оформившимися кавалерийскими усиками. Во-вторых, приехала она не одна, а в сопровождении ручной игуаны и такого же ручного молодого человека, личного шофера и психоаналитика в первом приближении. А Леля терпеть не мог ни ящериц, ни гуттаперчевых мальчиков при состоятельных дамах.

Эмма Александровна холодно опознала мужа и так же холодно спросила, когда она сможет забрать тело.

— Вы, я смотрю, не особенно переживаете, — не удержался от замечания Леля.

— Наши отношения были из рук вон. Об этом все знают. — Эмма Александровна почесала морщинистую шею игуаны. — Так что глупо изображать из себя безутешную вдову.

— И тем не менее вы жили вместе и были в курсе его дел. Значит, он позвонил вам вечером третьего и сообщил, что переночует в городской квартире. Что он собирался делать в Париже?

— Герман не посвящал меня в свои дела. Возможно, он летел туда по коммерческим делам.

— Если верить секретарше покойного, это был частный визит, — уколол Радзивиллиху Леля.

— Возможно. Наш сын учится в Сорбонне. Он сказал, что заедет к Адаму.

— Заедет к Адаму?

— Так зовут нащего сына.

Леля перевел взгляд на спутника Эммы Александровны; судя по всему, этот жалкий тип — ровесник сына Радзивиллов. Вот она, жизнь, юдоль скорбей: один учится в Сорбонне, а другой удовлетворяет прихоти Венеры в климаксе.

— Он позвонил вам…

— Да. Он позвонил мне и сообщил, что улетает в Париж. Собирался встретиться с Адасем.

— Ваш сын знал о приезде отца?

— Понятия не имею. Возможно, Герман сообщил ему о приезде.

— И он не позвонил, когда встреча с отцом не состоялась?

— Адась вообще редко звонит. — Никакого сожаления в голосе Эммы Александровны не было, одна лишь холодная констатация. Веселая семейка, ничего не скажешь!

— У вашего мужа были враги?

— Как и у любого, кто занимается крупным бизнесом. Праздный вопрос, господин… — Эмма Александровна посмотрела на Лелю.

— Леонид Петрович… — свою злополучную фамилию Леля решил опустить.

— Праздный вопрос, Леонид Петрович. Но на него никто никогда не покушался… В любом случае они выбрали странный способ.

— Вы полагаете?

— Мне казалось, что заказные преступления выглядят совсем иначе.

Иначе. Это точно. Он и сам сказал об этом Сане Гусалову на Долгоозерной.

— Я смотрю, вы разбираетесь в заказных преступлениях.

— Любая кухарка в них разбирается, — процедила Эмма Александровна. — И любой зоотехник. Так же как и в политике, экономике и разведении кроликов. Тлетворное влияние телевидения, знаете ли, Леонид Петрович.

— Понятно. А сами вы что думаете?

Эмма Александровна развела руками: что тут думать, когда от правого мужнина глаза остались одни воспоминания.

— Вы постоянно живете за городом?

— Да. Рядом с Павловском. Это ближний пригород, так что никаких проблем с транспортным сообщением…

— Но в городе у вас тоже есть квартира.

— На Ланском шоссе. — Она поморщилась: стоит ли спрашивать, когда все и так известно. — Но там я почти не бываю. Муж остается довольно часто, центральный офис его банка недалеко, в районе Карповки.

— Кто-нибудь, кроме вас и мужа, живет там?

— Его двоюродная сестра, Агнешка. Семь лет назад он выписал ее из Трускавца. — Усы Эммы Александровны презрительно выгнулись, прозрачно намекая на непристойную кровосмесительную связь кузенов. — Она и следит за домом.

Уж не поэтому ли ты съехала в Павловск на вечное поселение?

И потом — Ланское шоссе. Совсем рядом улица Са-вушкина, с которой была угнана машина с трупом Рад-зивилла. Это, конечно, ничего не значит. И подозревать вдову в причастности к смерти банкира нелепо, если, конечно, у нее не было своих интересов в этом деле.

— Во сколько примерно оценивается состояние Радзивилла? — спросил Леля.

Эмма Александровна вспыхнула, а ее крохотные усики возмущенно приподнялись.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Я обязан спросить вас об этом.

— Мне кажется, сейчас это не совсем уместно…

Вдова поняла, что сказала глупость, и осеклась. Ее холодность и полная безучастность к смерти мужа оправдывали любые вопросы следствия. С таким же успехом и с такой же отстраненностью Леля мог бы спросить ее о состоянии Круппов накануне Второй мировой войны.

— И все-таки?

— Я никогда не вникала в финансовые дела мужа. Но, как вы сами понимаете, он был далеко не бедным человеком. Вы можете навести справки в его банке.

Ты еще скажи — в налоговой инспекции!..

— Он давал вам большие суммы, Эмма Александровна? — напрямик спросил Леля.

Конечно, давал. И ей самой, и ящерице, и молодому человеку, здесь двух мнений быть не может. Эмма Александровна Радзивилл числилась на туманной должности эксперта в одном из издательств научно-популярной литературы с фиксированным окладом в тысячу семьсот пятьдесят рублей. Этих денег не хватит даже на мотыль для игуаны.

— У нас были довольно сложные отношения… Но он действительно ежемесячно выдавал мне определенную сумму. Весьма скромную, поверьте мне, — тщательно подбирая слова, сказала вдова, хотя бриллианты в ее ушах говорили об обратном.

— А в случае его смерти? Наверняка он оставил завещание.

— Мне ничего не известно о завещании, — отрезала Эмма Александровна.

— Хорошо. Поговорим о другом. Вы сказали, что у вас были довольно сложные отношения. Что это значит?

— А вы как думаете? Отказал в услугах Вере Игнатьевне, нашей старой домработнице, и взял эту потаскуху Агнешку, свою, видите ли, двоюродную сестру… Герман всегда был бабником. Ни одной юбки не пропустил. Во всех конкурсах заседал, где девки задами трясут…

— В каких конкурсах?

— Сами знаете… Мисс Город, мисс Область, мисс Район, мисс Атомная Станция. А потом в койку их тянул. При живой жене.

И когда только успевал, с почтением подумал Леля.

При всей его занятости, при всех его биржевых играх, при всех его дочерних предприятиях. И при всех угрозах кризиса, девальвации, банкротства и чиновничьего произвола… И при двоюродной сестре из Трускавца. Завидная эрекция.

— Вы именно поэтому перебрались в загородный дом?

— Отчасти, — уклонилась от прямого ответа Эмма Александровна. — Мне было наплевать на его похождения. Но Адась… Адась не должен был всего этого видеть. Распутства отца… Вы понимаете, Леонид Петрович?.. Когда-нибудь это кончилось бы весьма печально.

— Печально?

— Ну да. Они стали бы делиться шлюхами, обмениваться ими… Перебрасывать друг другу, перекладывать из кровати в кровать. Отвратительно!..

Беседа с Эммой Александровной практически ничего не добавила к светлому образу Германа Радзивилла. Если не считать того, что покойный был весьма невоздержан по части женщин. Но — опосредованно — то же самое ему сообщил и метрдотель из ресторана «Дикие гуси». Вся колода дам не особенно интересовала Лелю. Блондинистая визави — вот кого стоило найти. Не исключено, что она не только была последней, кто обедал с Радзивиллом. Она могла быть последней, кто видел его в живых. Если верить показаниям метрдотеля и официантов, Радзивилл и его спутница вместе покинули ресторан в 21.45. У Радзивилла был с собой небольшой кожаный «дипломат». Дама вообще пришла налегке — небольшая сумочка, в которой и лезвия для безопасной бритвы не спрячешь. Она уже ждала Радзивилла в ресторане, это подтверждают официанты. Дама прибыла за десять минут до появления Радзивилла в «Диких гусях». Она заказала бокал вина и бутылку минеральной. И не выказывала никаких признаков беспокойства.

Чего не скажешь о самом Радзивилле. По утверждению телохранителя, он на четверть часа задержался в головном здании банка и всю дорогу до «Диких гусей» смотрел на часы. У телохранителя сложилось впечатление, что Радзивилл опаздывает на важную деловую встречу.

Когда они прибыли в ресторан, Радзивилл сразу же успокоился. Он отпустил телохранителя у входа. Должно быть, у Радзивилла были странные представления о личной охране.

— Вы приехали в ресторан на «Ниссане»? — спросил Леля у телохранителя.

— Нет. У Германа Юлиановича две машины — «Ниссан» и «Вольво» последней модели. «Вольво» пользуется жена. И служебный «Мерседес». Мы приехали в ресторан именно на нем.

— И хозяин отпустил вас?

Телохранитель поморщился: судя по всему, он не выносил слова «хозяин» и вообще не был похож на охранника в классическом его понимании. Скорее на выпускника престижного университета. Очочки в дорогой оправе и хорошо сшитый костюм, под которым не было и намека на мало-мальски развитые мышцы. Хотя… кто его знает, может, этот парень и есть самое совершенное секретное оружие, рыцарь без страха и упрека, черепашка-ниндзя…

— И хозяин отпустил вас? — снова повторил вопрос Леля.

— Да.

— Такое практикуется?

— Он практиковал.

— И как часто?

Оставить без присмотра одного из самых влиятельных банкиров в городе — жест, безусловно, очень оригинальный. Но понять его Леля был не в состоянии.

— Иногда.

— Когда?

Лицо телохранителя превратилось в маску: он явно не хотел выдавать тайны хозяина. Даже мертвого.

— На моей памяти — три раза.

— И все три раза были связаны с женщинами? — проявил завидную проницательность Леля.

— Без комментариев.

— Послушайте, молодой человек… Оставьте ваши реплики для ток-шоу об отмене смертной казни. Дело серьезное. Потому повторяю вопрос: все три раза были связаны с женщинами?

— Да, — нехотя признался телохранитель.

— И как он это объяснял?

— Кому? Мне или своим женщинам? — Ниндзя-че-репашка посчитала своим долгом показать Леле зубы.

— Вам. У женщин мы еще спросим.

— Никак. Он не считал нужным что-либо объяснять мне. Обычно он отпускал меня и шофера. Шофер должен был подогнать его «Ниссан» к стоянке возле ресторана и передать Герману Юлиановичу ключи от машины.

— Но он наверняка дал какие-то указания?

— Я должен был встретить его по прилете из Парижа.

— Когда он должен был прилететь?

— Об этом мне должны были сообщить дополнительно.

— Кто?

— Его секретарь.

— Стало быть, он улетал во Францию без охраны?

— Я не знаю, — честно признался телохранитель.

— Что значит — «не знаете»?

— Видите ли… Я был не единственным его телохранителем.

Леля вздохнул: нет, от этого хлыща ему ничего не добиться.

— Кто еще?

— Об этом вам лучше спросить не у меня, а у службы безопасности банка.

— Думаю, молодой человек, что у вас будут большие проблемы с трудоустройством. — Очкарик так не нравился ему, что Леля решил оттянуться напоследок. — Никто не возьмет на работу телохранителя, у которого убили босса. Дурная примета.

Леля без сожаления расстался с наглецом-охранником и его никчемными обтекаемыми показаниями.

Куда интереснее были показания обслуги в «Диких гусях». Один из официантов вспомнил, что дама выходила из-за стола два раза. Гардеробщик тоже подтвердил: действительно, два. Первый раз она проследовала в туалетную комнату, а второй раз позвонила из телефонной кабинки в холле ресторана. В кабинке она пробыла не более минуты, гардеробщик хорошо запомнил это.

— Почему? — спросил у него Леля.

— Так ведь красавица, — только и смог сказать старый хрыч, закончивший выступления в большом сексе лет двадцать назад.

То, что спутница Радзивилла была красива, подтвердили все. Но здесь Лелю поджидала главная неудача: никто так и не смог ни описать ее, ни дать особых примет. Она была просто красива. Стерильно красива — и больше ничего. Из породы клонированных фотомоделей, которые рекламируют все, что под руку попадется, от одноразовых шприцов до оборудования электростанций.

Не опознала эта свора халдеев из «Диких гусей» и фотокарточку, которая лежала в тонком бумажнике Радзивилла. Бумажник был воткнут в задний карман брюк покойного. Кроме весьма фривольного снимка блондинки в прозрачных трусиках, там покоились четыре бумажки по сто долларов и четыре отечественных синюшных полтинника. Кроме того, в «бардачке» были найдены и два ключа на одном кольце. Оба с разными, но весьма занятными бородками.

Часть лица блондинки со снимка закрывали волосы — может быть, именно поэтому официанты не смогли сказать ничего определенного: вроде похожа, а вроде — нет…

Шофер Радзивилла тоже не внес никакой ясности в ситуацию. Он действительно передал ключи от «Ниссана» хозяину. Но в этот момент никого, кроме Радзивилла, за столиком не было: передача ключей досадным образом совпала с выходом дамы в туалетную комнату. После этого и перед очередной переменой блюд

Радзивилл сделал один звонок по мобильнику. Он был чрезвычайно раздражен чем-то: это подметил официант, подававший рыбу по-астурийски к белому вину.

Очевидно, звонок по мобильнику оказался финальным аккордом вечера: дама и Радзивилл свернулись, даже не дождавшись десерта.

В 21.45 они вышли из «Диких гусей» и сели в радзивилловский «Ниссан»; швейцар проводил их до машины. Здесь их следы терялись.

В Париж Радзивилл так и не прилетел.

И два ключа из «бардачка» тоже оказались ложным следом: ни один из них не подходил ни к квартире Радзивиллов на Ланском, ни к их загородному дому в Павловске.

9 февраля

Наталья

Наталья проснулась около семи и несколько минут не могла сообразить, где же она находится. А когда сообразила, подскочила с чужой, совсем не по праву занятой кровати. Тума спала в ногах, змей-искусительное платье висело на спинке… И ночь, проведенная в чужой квартире, показалась ей вполне невинной.

«Я ведь не сделала ничего предосудительного, правда?»

В квартире по-прежнему было тихо, Дарья так и не появилась.

Выгуляв собаку, Наталья вернулась с твердым намерением выйти из квартиры в собственном костюмчике. Но ничего не получилось. В вещах Дарьи было столько животного магнетизма — даже Бродский не шел с ними ни в какое сравнение. Даже губы Джавы, даже его плоский живот — единственное, что занимало Наталью последние двенадцать месяцев, — даже это отступило на второй план. Кто бы мог подумать, что дорогие тряпки могут соблазнить среднестатистическую интеллектуалку гораздо эффектнее дешевых любовников?..

Покопавшись в шкафу, Наталья выбрала строгий деловой костюм (интересно, куда в нем ходила Дарья и какие коктейли в нем пила?). К костюму прилагались легкие утренние духи с ненавязчивым запахом и легкий утренний макияж.

А в ванной Наталью ждало сразу два сюрприза. Во-первых, ее окрашенные волосы выглядели вполне естественно. И, во-вторых, отключили горячую воду.

Впрочем, это не слишком ее огорчило. Тем более что в прихожей стояли стильные сапоги и висела стильная дубленка (покуситься на соболей Наталья не решилась). Еще несколько минут ушло на выбор сумки. Наталья остановилась на неброском портфеле из тисненой кожи (господи, сколько это может стоить?!), хотя больше всего ей нравился отвязный рыжий рюкзак, так и оставшийся стоять возле кресла. Ну ничего, до рюкзака она тоже доберется.

В портфеле оказалось несколько бумажек, испещренных четким каллиграфическим почерком, несколько визиток, несколько проспектов и внушительная пачка каких-то приглашений. Наталья сложила все это добро в маленькое отделение, а в большое бросила пудреницу, помаду и духи. И свой собственный скромный кошелек со скромным количеством денег. И томик Воронова, о котором она почти забыла за всеми перипетиями.

— Пока-пока, собака! Буду в восемь, — сказала Наталья и тотчас же подумала о том, что их с Нинон посиделки могут затянуться. — В крайнем случае — в половине девятого… Оставляю тебе поесть и попить, так что не грызи кресел и не лакай воду из унитаза…

Тума даже не повернула головы в ее сторону.

Уже захлопнув за собой дверь, Наталья вдруг вспомнила о том, что так и не прослушала автоответчик. Но, в конце концов, этим можно заняться и вечером..

На дверях подъезда висел скромный привет из ЖЭКа: «В связи с аварией на теплоцентрали горячая вода до 20.00 подаваться не будет».

Спасибо, что предупредили.

Быстрым шагом Наталья дошла до Большого проспекта; троллейбусная остановка, забитая теми, кто все еще, несмотря на разруху в стране, работал, маячила на углу. И только теперь Наталья по-настоящему испугалась.

Дубленка, костюм, сапоги, «дипломат» — с ног до головы она была увешана пачками долларов. И это — при нынешнем разгуле уличной преступности!.. Несколько мирных обывателей, попавшихся ей на глаза, чудесным образом деформировались в разбойников с большой дороги, уголовных авторитетов, мелких карманников и крупных специалистов по грабежам.

Нет. Троллейбус отменяется. Метро тоже.

Она выскочила на проезжую часть и подняла руку: только такси и только с государственными, не заляпанными грязью номерами. Пропустив трех частников (мало ли что у них на уме!), она наконец-то втиснулась в такси и невесть откуда взявшимся царственным голосом сказала:

— Каменноостровский, пожалуйста.

На Каменноостровском находилась их контора.

Шофер, молодой парень с модными баками а-ля Элвис Пресли, плотоядно улыбнулся ей и шмыгнул носом. Только этого не хватало.

Если бы на ней было ее собственное демисезонное пальтишко, она немедленно попросила бы остановить машину, она бы вообще в нее не села, лучше купить лишний пакет гречки и пару килограммов лука. Но дубленка, сапоги и отливающие платиной волосы диктовали совсем иные правила игры. Наталья вальяжно развалилась на заднем сиденье и бросила шоферу:

— У вас можно курить?

— Ради бога, — парень не спускал с нее глаз.

Она открыла портфель: на дне большого отделения лежала ее собственная пачка постыдно-дешевых «North Star». Не пойдет. Если бы это был «Беломор», ее, во всяком случае, можно было бы посчитать оригинальной. Но «North Star» в сочетании с мягким воротником дубленки — это, извините, нонсенс. Наталья щелкнула замками и уставилась в окно.

— Что ж не курите?

— Передумала. А вы смотрите на дорогу, уважаемый.

Весь оставшийся отрезок пути Наталья прикидывала, во что ей обойдется поездка. И хватит ли денег на обратную дорогу. И на еду для собаки. Сухой корм — это, конечно, хорошо, но и костей прикупить не мешало бы. Жаль, что она ничего не знает о рационе собак. Хотя… У менеджера их конторы, идейного холостяка Зайцева, кажется, есть какой-то пес…

По прибытии на место Наталья сунула таксисту сорок рублей, хотя красная цена поездки была тридцатка. На лишних десяти рублях настояли дубленка, сапоги и вторивший им кожаный портфель.

— Всегда к вашим услугам, королева, — произнес дежурную глупость таксист, и Наталья в сердцах хлопнула дверцей.

И, подождав, пока такси отъедет, потащилась к ближайшему ларьку за сигаретами. После недолгих колебаний она выбрала тонкую пачку «Davidoff».

— Этак вы меня по миру пустите, друзья мои… Но что делать? Короля играет свита, и еще никто не придумал формулы вернее…

Ее появление в конторе произвело фурор.

Все началось с того, что ее напарница Галя, именовавшая себя исключительно Гала (ударение на последнем слоге, дань памяти усам Сальвадора Дали и его железобетонной Музе), в упор не узнала ее и сунулась было с мягким креслом, проспектами «Отдых на Мальте» и заученной улыбкой:

— Присаживайтесь, пожалуйста… Вот, взгляните…

— Ты с ума сошла, Гала, это же я…

По лицу напарницы пробежала дрожащая улыбка, и Наталья пожалела, что сил на розыгрыши у нее не осталось.

— Наталья Широкова. Твоя близкая знакомая. Не узнала? Ну?!.

Гала рухнула в кресло и принялась шумно обмахиваться «Отдыхом на Мальте».

— А… А что это с тобой?

— Волосы покрасила, — вдаваться в подробности Наталье не хотелось. — Слушай, Зайцев у себя?

— Н-не знаю… Супер… Где такую дубленку отхватила?

— Клиент подарил.

— Клиент? Какой клиент?..

С клиентом, пожалуй, она погорячилась. На выигрышных и богатых европейских турах сидели совсем другие девочки, она же довольствовалась болгарскими Золотыми Песками и совсем уж заброшенным озером Севан в абсолютно не туристической сейчас Армении.

— Шучу. Ладно, пойду проведаю Зайцева.

После некоторых колебаний она все-таки оставила дубленку в комнате: не вваливаться же в верхней одежде к добропорядочному менеджеру!

— Класс! — Гала завистливо повела ноздрями. — Костюм просто шикарный… Легко снимается?

Так и не дослушав двусмысленных причитаний Галы, Наталья отправилась к Зайцеву.

В отличие от Галы Шурик Зайцев сразу же узнал ее, и глаза его при этом подозрительно затуманились.

— Да ты у нас красавица, Натали. Не замечал, надо же….

— Ты многого не замечал, — Наталья закинула ногу за ногу и с легкостью выбила из дорогой пачки дорогую сигарету. — Ты позволишь?

— Аск! Можешь делать все, что хочешь. Мы поощряем инициативу сотрудников.

— Хочется верить.

— Божественная, — выдохнул Шурик и щелкнул зажигалкой.

Легкий дым «Davidoff» вскружил ей голову. Или все дело было в шмотках?

— Давно присматриваюсь к тебе, Наталья. Пора переводить тебя с Болгарии на Карибы и Полинезию. Ты как?

— Как пионер. Всегда готова. А может быть, Лазурный берег? Я могу сопровождать группы. — Все эти страшные слова нашептывал ей на ухо литвиновский костюм. И нужно признать, он имел на это право.

— Приму к сведению. — Метаморфоза, происшедшая с известным юбочником Шуриком Зайцевым, нисколько не удивила Наталью: Шурик подбивал клинья ко всем девушкам агентства, а особо отличившиеся в так любимых Шуриком позах «бобра», «уточек-мандаринок» и «тоскующей выпи» сразу же переводились на должность руководителей групп. Теперь пришел и ее, Натальин, черед.

— Только учти, Шурик, спать с тобой я не буду.

— Приму к сведению, — Шурик сразу погрустнел.

— Я вот по какому делу… Говорят, у тебя есть собака?

— А что? Хочешь взять щенков? Предупреждаю — у меня кобель.

— Какой породы?

— Доберман.

Наталья едва не выронила из рук сигарету.

— Что ты говоришь! У меня тоже доберман. Доберманиха. Девочка. Сучка.

— Это знак, — Шурик закатил глаза и расслабил узел на галстуке.

А вот здесь, Шурик Зайцев, старший менеджер, ты попал в точку.

— Собственно, это собака моей подруги. Близкой. — Почему она сказала это? — Подруга уехала, и собака осталась на мне.

— А от меня что требуется?

— Всего лишь несколько рекомендаций. Сколько гулять, чем кормить и так далее…

— А что, подруга не дала никаких указаний?

— Никаких, — честно призналась Наталья.

— Ну, гулять можно два раза, утром и вечером, вполне щадящий режим. Кормить лучше мясными обрезками, — с готовностью начал Шурик. — Ну и каши. Все крупы, кроме манки. Манка плохо усваивается. Овощи. Творог по большим праздникам. А лучше всего — купи книгу: «Доберман — собака для защиты». Их на развалах полно.

— Спасибо за консультацию, Шурик. Я пойду, пожалуй…

Шурик был так галантен, что проводил Наталью до дверей кабинета. И сунул ей в руки визитку.

— Это еще зачем? — удивилась Наталья.

— Мало ли… Там мой домашний телефон. Звони, если что.

— Если что?

— Ну, если она начнет тебя за ляжки хватать. Или вести себя неадекватно. Приеду — пристрелю, — осклабился Шурик и со значением поддержал Наталью за локоть.

— Может и такое случиться?

— Доберманы очень преданы хозяевам. Чужих людей терпят, но с трудом.

— А я думала, все собаки преданы хозяевам… Не только доберманы..

— Заблуждение. Все собаки преданы миске с едой и мозговой кости.

Наталья поморщилась. И как с такими взглядами на миропорядок Шурик Зайцев дослужился до должности старшего менеджера? Сегодня поставлена под сомнение верность собак, а завтра? Завтра будут распяты достижения сексуальной революции…

Без трех минут шесть Наталья уже входила в здание редакции «Pussy cat». Журнал для золотой клубной молодежи делил кров еще с тремя изданиями: прокомму-нистической газетенкой «Звезда Октября», музыкальным обозрением «Русская рулетка» и совсем уж двусмысленным гомоальманахом «Гей-славяне». Несмотря на разницу в идеологических платформах, издания вполне мирно уживались друг с другом и даже периодически — раз в квартал — устраивали совместные посиделки с выбором «Мисс Пресса» и «Мистера Пресса». В номинации «Мистер Пресса», как правило, лидировала «Звезда Октября». А в «Мисс Пресса» пальму первенства прочно удерживали «Гей-славяне».

Нинон, как правило, в конкурсах не участвовала, а заседала в жюри.

Она вообще любила заседать. Малоподвижный образ жизни, эклеры и две пачки сигарет в день были ее жизненным кредо.

Вот и теперь она сидела в своем маленьком прокуренном кабинете и набирала на компьютере очередную нетленку ко Дню святого Валентина: «Что вы знаете о французском поцелуе».

Наталью она не узнала.

— Вы ко мне, девушка? Подождите, я сейчас закончу….

Наталья присела на краешек гостевого кресла, забросила ногу на ногу и рассмеялась.

— Нинон!

— Простите? — Нинон оторвалась от компьютера и пристально взглянула на Наталью.

— Ну, ты даешь, старая корова. Это же я…

— Что-то припоминаю. — Лицо Нинон болезненно сморщилось, а щеки задрожали.

— Вот так всегда. Когда блудный сын возвращается домой, последними, кто его узнает, оказываются любящие родственники.

— Наташка?! Ты, что ли?

— Шесть часов! — Наталья кивнула подбородком на часы, висящие на стене. — Теряем время.

— Наташка? — Нинон все еще не могла прийти в себя от удивления.

— Ну да. Что, сильно изменилась?

— Нет… Но… С какого архара ты сняла эту шкуру?.. И вообще… Что происходит?

— Кое-какие перемены.

— Это что? — Нинон, кряхтя, поднялась с кресла, приблизилась к Наталье и со всех сторон обнюхала дубленку. — Таких вещей в твоем репертуаре не было никогда. Плата за ночь любви? Кто он?

— В некотором роде. Плата за ночь. Я все должна рассказать тебе. Ты обещала приличное кафе, если память мне не изменяет.

Спустя двадцать минут они уже сидели в любимой забегаловке Нинон. «Тридцать три лося» славились домашней выпечкой, ненавязчивыми джазовыми композициями и засильем коллег-журналистов. Нинон заказала скромный вечерний десерт и приготовилась слушать. Рассказа Натальи о ночи, проведенной в квартире Дарьи Литвиновой, хватило ровно на четыре эклера. Нинон деловито вытерла губы и откинулась на спинку кресла.

— По-моему, ты офигела, — задумчиво сказала она. — Заметь, крепких выражений я не употребляю. Это не в правилах нашего журнала.

— Я знаю. Ты думаешь, я идиотка?

— Ты авантюристка. Как оказалось. Вломилась в чужой дом, втиснулась в чужие вещи, да еще и выкрасила волосы чужой краской. Ты будешь гореть в аду.

— Ты думаешь?

— Или сидеть в каталажке…

— Послушай, Нинон, — Наталья поставила локти на стол. — Ничего криминального я не совершила. Я же не виновата, что собака прибилась ко мне. И потом, ты сама посоветовала отвезти ее по адресу.

— Что-то не припоминаю, чтобы я советовала тебе вторгаться на чужую территорию. Неприкосновенность жилища у нас пока гарантируется законом.

— А как бы ты поступила на моем месте?

— Во всяком случае, не стала бы влезать в чужой почтовый ящик. И вскрывать письмо, которое адресовано совсем не тебе.

— Разве? Какая же ты после этого журналистка?

— Сдаюсь… Но…

— Ты же отказалась приютить собаку. А у меня на Петроградке тоже ситуация аховая. Что было делать?

— Сдать собаку в приют, а ключ положить туда, где он лежал.

— Он лежал в совершенно беззащитном почтовом ящике, который открывается шпилькой. Его могли достать непорядочные люди.

— А порядочная девушка не нашла ничего лучше, как применить эту самую шпильку. И влезть в чужую квартиру.

— Это не чужая квартира. Это квартира Тумы.

— Это еще кто такая? — удивилась Нинон.

— Собака. Собаку зовут Тума… Разве я тебе не говорила?

— Но зачем ты взяла чужие вещи? Наталья перегнулась через стол и вцепилась в рукав Нинон.

— Невозможно было удержаться… Ты понимаешь? Там такие шмотки… Просто кровь в жилах стынет…

— А если хозяйка вернется?

— Хозяйка укатила в Ниццу.

— Ты и это успела выяснить? А если она вернется сегодня вечером? Если уже вернулась?

— Объясняю еще раз. В холодильнике стояло молоко. А на молоке стояла дата. Третье февраля. Третье. А сегодня девятое.

— Ты, я смотрю, не только авантюристка, но и частный детектив. Причем не очень хороший. А может, она отправилась в эту свою Ниццу на шесть дней, откуда ты знаешь?

— Нинон! — Наталья достала сигареты и закурила. — Я занимаюсь туристическим бизнесом уже четыре года. Шесть дней — не срок для тура. Есть неделя, есть две, есть десять дней.

— Плебейка! — Нинон саркастически затрясла пудовой грудью. — Возвращайся в свой Днепропетровск. Не думаю, что такая обеспеченная дамочка, как эта твоя Дарья Литвинова, будет бегать с группой от одной достопримечательности к другой. Может, она вообще в Монте-Карло отправилась, капиталы спускать. Или решила оттянуться с возлюбленным среди орхидей. Таким женщинам туры не нужны, они их унижают. Ясно выражаюсь?

— Куда уж яснее. — Наталья нахмурилась. Проницательная Нинон только озвучила ее мысли, не больше.

— И потом этот ее кекс… Как, ты говоришь, его зовут?

— Денис.

— Ага. Этот Денис — типичная акцентуированная личность с ярко выраженными фобиями. Сегодня он кладет ключ в ящик, а завтра… Завтра он припрется и начнет высаживать двери. Хотела бы я на тебя посмотреть в этот момент.

— Он уехал в Москву. И будет десятого. То есть только завтра.

— Его письмо у тебя?

Наталья достала из портфеля письмо и протянула его Нинон. И пока раскрасневшаяся от эклеров Нинон изучала неровные и отчаянные строчки, Наталья молча любовалась подругой. Подглядывание в замочную скважину и участие в чужих судьбах делает Нинон чертовски привлекательной. Этакая стокилограммовая праматерь человечества, всевидящее око и перст судьбы по совместительству.

— Ну все понятно, — Нинон оторвалась от увлекательного чтива и взглянула на Наталью. — Что и требовалось доказать. Никуда он не уйдет от этой твоей Дарьи. Влюблен по уши и шантажирует.

— Откуда ты знаешь?

— А чего тут знать? Проклинает, швыряет в морду обвинения, а потом приписывает: если передумаешь — позвони. А в подтексте есть еще и продолжение: если не передумаешь — позвоню сам. В дверной звонок. Так что жди визита. А лучше — забудь ты про эту квартиру.

— А собака?

— При чем здесь собака? Дело ведь не в собаке, правда? Тебя достала коммуналка, хочешь вырваться хоть на день, пожить другой жизнью. Правда?

Не в бровь, а в глаз.

— Правда, — вздохнула Наталья.

— Это опасно. Поверь мне.

— Нинон! Что за философские беседы? Ты же ведешь совсем другую рубрику.

— Сегодня ты осела в ее квартире, а завтра захочешь стать ею самой. Что будешь делать, когда она вернется, эта твоя Дарья?

— Тоже вернусь. В свою жизнь.

— Давай, что ли, коньяку хряпнем. — Нинон сложила письмо и протянула его Наталье. — Не нравится мне вся эта ситуация.

— Почему?

— Журналистское чутье. Из своего круга вырваться невозможно. — Нинон поднялась, проплыла в сторону стойки и вернулась с двумя бокалами коньяка.

Они молча выпили.

— У меня нет своего круга, ты же знаешь, — вздохнула Наталья. — Дом — работа, работа — дом.

— Это не имеет значения. Я тебя двое суток не видела, а какие кардинальные изменения! Волосы перекрасила. Сигареты дорогие куришь.

— Я не могу…

— Не можешь не соответствовать чужим вещичкам. Понятно. Не дури, Наташка. Это — не твоя жизнь.

Приступ ярости подступил так внезапно, что Наталья едва удержалась, чтобы не плеснуть в Нинон остатками коньяка. Нинон права. Права во всем. Будь проклята чертова доберманиха, будь проклят чертов Денис, будь проклят чертов ключ и Дарья Литвинова заодно. Они как будто созданы, чтобы показать ей, Наталье, ее собственную несостоятельность. И будь проклята Нинон, которая подводит под все это теоретическую базу. И она вдруг сказала — только потому, чтобы хоть что-то сказать:

— По-моему, ты завидуешь.

— Я?! — Нинон от неожиданности поперхнулась коньяком. — Интересно, чему я могу завидовать?

— Тому, что это произошло со мной, а не с тобой.

— Дура!

— Поправляю. Харыпка, — закусила удила Наталья. Лучше бы она не вспоминала об этом Джавином словечке.

— Вот-вот. Только твоего узбекского хмыря и не хватало! Найди его и посели в чужом доме. Ему понравится.

— Ну все. Спасибо за коньяк.

Наталья резко поднялась из-за стола: лучшая подруга называется. А она еще хотела у Нинон денег перехватить… Пошла к черту!

Выскочив из «Лосей» и глотнув холодного, чуть подрагивающего воздуха, Наталья сразу же протрезвела. Невозможно. Невозможно, чтобы за сутки так испортился характер. Наговорила несчастной Нинон кучу гадостей — и только потому, что она оказалась в чем-то права. Нужно пойти и извиниться. Сейчас же.

Нинон сидела за столиком и, вздыхая, доедала очередную тарелку пирожных.

— Прости меня, — Наталья смиренно коснулась ее плеча.

— Ты хотела сказать — «пошла к черту»? — Нинон подняла на Наталью повлажневшие глаза.

— Хотела. Но передумала. Конечно же, ты права. Прости меня.

— Да ладно. Я тоже хороша…

— Хочешь — поедем вместе. Посмотришь…

— Уволь. Я вот что подумала, девочка моя. Тебе наверняка нужны деньги. Сама понимаешь… У меня есть немного. Могу одолжить.

Наталья не удержалась и поцеловала Нинон в щеку.

— Ты прелесть, Нинон! Ты самая лучшая…

— Лучшая… Лучше бы тебе убраться из этой квартиры, — обреченно забубнила она.

— Ну конечно. Я побегу. Собака, сама понимаешь.

— И откуда она только взялась на наши головы. Слушай, Наташка, а может, у этой твоей Дарьи есть сестра с манто и диадемой? Покрупнее? Размер этак на пятьдесят шестой?..

Наталья почти сдержала обещание, данное Туме.

Возле дверей подъезда она оказалась без пятнадцати девять. Последовавшая после мимолетной размолвки с Нинон сцена примирения несколько затянулась. Они выпили еще по коньяку, Нинон ссудила Наталью деньгами («Здесь двести баксов, как раз сегодня гонорар получила, когда сможешь — отдашь») и снова попросила убраться «из этой сомнительной квартиры» при первой же возможности. Она даже поговорит с кем-нибудь из знакомых, может, кто-то и согласится взять собаку на время.

— Нет уж, — заявила Наталья. — Травмировать Туму я не позволю. Это все-таки живое существо, нечего ее с квартиры на квартиру таскать.

— Делай как знаешь, только потом пеняй на себя, — напутствовала ее Нинон.

Тума принялась лаять и бросаться на двери, едва лишь Наталья вставила ключ в замочную скважину. Но когда Наталья боком просочилась в прихожую, доберманиха сразу же потеряла к ней всякий интерес. Коротко рыкнув, она отправилась к себе в кресло.

Впрочем, Тума сразу же вылетела из бедной Натальиной головы: всю квартиру заволокло паром, а из-под двери ванной сочилась вода.

В глазах у Натальи потемнело.

Дура, дура, дура, идиотка, кретинка, харыпка несчастная, как она могла забыть завернуть кран в ванной?! Воду дали в восемь, и она безнаказанно хлестала сорок пять минут! В чужой, роскошной, отделанной, как конфетка, квартире! Что же она за растяпа такая?!

Скинув на пол дубленку и швырнув на полку под зеркалом щелкнувший замками портфель, Наталья бросилась в ванную и, задыхаясь в пару, почти вслепую нащупала и перекрыла кран. Выбирать воду сразу же было невозможно — слишком горячая, почти кипяток. Подождав, пока пар рассеется, Наталья осмотрелась: жертв и разрушений не было, кафельный пол и выложенные плиткой стены не пострадали. Воды в ванной было по щиколотку. Наталья покопалась в одном из шкафчиков за кухонной выгородкой (все женщины похожи, они кладут нужные вещи в нужные места) и вытащила оттуда резиновые перчатки. И швабру с веревочным венчиком (такие швабры Наталья видела в магазине «Максидом», и они поразили ее воображение).

И принялась выбирать воду. За этим занятием ее и застал звонок в дверь.

Вот оно. Началось.

Наталья вдруг вспомнила слова Нинон: «…позвоню сам. В дверной звонок». А вдруг Нинон права и это, действительно, брошенный любовник? Хорошо же она будет смотреться в чужих перчатках, с чужой шваброй и в чужой квартире! Наталья на цыпочках подошла к двери и приложила к ней ухо.

Звонили не переставая.

А собственно, почему она решила, что это именно Денис? Его визита нужно ожидать не раньше завтрашнего дня. Искушение было слишком велико, и Наталья осторожно заглянула в «глазок».

Нет. Это не Денис. Определенно не Денис.

Это нечто.

На площадке перед дверью, искаженный оптикой, стоял мужчина в застиранной ковбойке, джинсах и шлепанцах на босу ногу. Потоптавшись и несколько раз громко чихнув, он снова позвонил и приблизил физиономию к «глазку». Наталья отшатнулась, задела портфель, и тот с громким стуком упал на пол. Содержимое портфеля рассыпалось по мраморным плитам.

Услышав, что квартира № 48 подает признаки жизни, мужчина за дверью оживился. И снова решительно нажал на кнопку звонка.

— Открывайте, черт вас возьми! Затопили мне всю квартиру! Или мне с милиционером прийти?!

Все ясно. Скорее всего это сосед с нижнего этажа. Будет устраивать истерики до тех пор, пока она не откроет Судя по затрапезной рубашонке и неприлично выпирающему кадыку — тот еще склочник. Не отойдет от дверей, пока не получит сатисфакцию и не выскажет Наталье все, что он о ней думает, включая судебное разбирательство и денежный штраф за моральный и материальный ущерб.

Но самым странным было то, что Тума никак не прореагировала на человека за дверью: это шло вразрез с представлениями Натальи о собачьей караульной службе. Собака должна лаять, если кто-то приближается к ее очагу. А может, этот человек слишком незначителен?.. Настолько незначителен, что Тума считает ниже своего достоинства вступать с ним в какую бы то ни было перебранку?

Эта мысль рассмешила Наталью, и она наконец-то открыла дверь.

Теперь неожиданный визитер предстал перед ней во всей красе. Узкие плечи, впалая цыплячья грудь, мосластые конечности, жалкие волосики на подбородке и на щиколотках, всклокоченная немытая голова и лицо, слегка тронутое мелкими оспинками. Господи, бывают же такие отстойные типы! Должно быть, холостяк-женоненавистник, клерк в какой-нибудь конторке. Брюзга, страдающий геморроем и простатой, не иначе…

— Вы меня затопили! — объявил брюзга. — Сколько же это может продолжаться? Вы здесь без году неделя живете, а от вас одни неприятности. Сначала ремонтом занимались, день и ночь по голове стучали. Ну, это ладно. Потом стали оргии устраивать, до шести утра люстра трясется. Теперь вот новые напасти…

— Вы сосед снизу? — укрепилась в своих догадках Наталья.

— Да, черт вас возьми! И буду ставить вопрос в суде! Так и есть. Все худшие ожидания оправдываются.

— Простите меня, ради бога. Я все уберу… Вы же знаете, не было воды, эти ЖЭКи непредсказуемы. Простите еще раз. — На таких болванов лучше всего действуют кротость и смирение — этой линии Наталья и решила придерживаться.

Неожиданно гость сморщил высокий шишковатый лоб, а лицо его пошло красными пятнами. Он громко чихнул и уставился на Наталью.

— У вас собака?

— Простите?

— У вас собака?

— Да. А что?

— У меня аллергия на собак.

Кто бы сомневался! Час от часу не легче.

— Я сейчас ее закрою, одну минутку… — Наталья отправилась закрывать двери в комнату, а когда вернулась, сосед снизу уже вертел в руках книжку Воронова, выпавшую из портфеля.

— Интересная? — спросил он, внимательно разглядывая Наталью.

Наталья ограничилась многозначительным похмыкиванием, но книжку забрала. Похоже, этот пальцем деланный герой хочет познакомиться. С ума сойти!

— Интересная, — коротко сказала она.

— А вообще как?

— Что — «как»?

— Как писатель-то?

— А вам какая разница?

— Просто так спросил…

Наталья вовремя вспомнила, что сосед снизу является пострадавшей стороной, и несколько смягчилась.

— Это очень хороший писатель. Вы, вообще, знаете, кто такой Воронов?

— Слышал краем уха. Мне не нравится такая литература…

Наталья почувствовала легкое раздражение. Конечно, ты и понятия не имеешь о детективах в мягких обложках. Трескаешь «Три кита здоровья» на ленч и «Толкование сновидений» на детский полдник…

— Напрасно. Это-то как раз та литература, которая нравится. Стиль, язык, характеры… — Наталья прикрыла глаза и щелкнула пальцами. — Это русский Жапризо, честное слово!

Сосед снизу внимательно посмотрел на Наталью и дернул себя за мочку уха.

— Вы серьезно так думаете?

— И думать нечего. У меня все его книги. Все пятнадцать. Эта — последняя.

— Дадите почитать что-нибудь?

Стоящая в ванной вода, вполне реальные призраки участкового и целого взвода ангелов-сантехников под чутким руководством диспетчера ЖЭКа… Нет, лучше задобрить этого странного типа.

— Конечно! Только… — Наталья вовремя вспомнила, что предыдущие четырнадцать книжек Воронова стояли у нее в шкафу на Петроградке. — Вот что. Возьмите эту, если хотите.

Господи, что она делает?! «Смерть по-научному» еще не прочитана до конца: со всеми этими перипетиями у нее и руки не дошли до обворожительного Кривули. Но отступать поздно.

— А вы? Ведь ее еще не прочли. Вон и закладка торчит, — сосед проявил странную для людей подобного типа наблюдательность.

— Прочла. А закладка просто так.

— Спасибо.

— Сколько я вам должна за протечку? — В конце концов, у нее есть двести долларов, и она может проявить широту натуры.

— Нисколько. Всего доброго. Книгу я вам верну. В ближайшее время.

— Сделайте одолжение.

Наталья захлопнула дверь и прислонилась к ней повлажневшим затылком. Во всяком случае, визит этого простака-аллергика даром не прошел, кое-что прояснилось. Дарья Литвинова живет здесь недавно, и по лестнице вместе с Тумой можно бегать без опасений.

Она вернулась в ванную и еще добрых полтора часа вычерпывала воду. Тума крутилась тут же, шлепала лапами по высыхающим лужам и разносила следы водной драмы по всей квартире. Наталья этому не препятствовала: она запомнила утреннюю тираду Шурика Зайцева об укушенных ляжках и неадекватности доберманов.

По окончании каторжного труда она упала в кресло и несколько минут просидела так, вытянув ноги и ни о чем не думая. А потом нащупала завалившийся за подлокотник пульт от музыкального центра и нажала кнопку «СD».

Божественно. Эдуард Артемьев. «Солярис». «Слушая Баха». Божественно. Нужно пересмотреть Тарковского. Божественно, черт возьми!..

Тума ткнулась лбом ей в колени; смысл этого движения, этого ритуального порыва, так и оставался за семью печатями. Возможно, если бы здесь была Дарья, она бы смогла объяснить ей, что это значит. Если бы здесь была Дарья… Интересно, чем занимается эта Дарья? Если она высокооплачиваемая шлюха, использующая в качестве алькова Французскую Ривьеру, то зачем ей тогда компьютер? Тоже забавная вещь — компьютер…

Наталья опустила руку и — совершенно неожиданно для себя — наткнулась на рюкзак. Ярко-рыжий предмет сегодняшних вожделений. В прихожей стоят ботинки — как раз в масть, такие же рыжие и вызывающе благополучные. Наталья подняла рюкзак и поставила его на колени. В конце концов, если она уже рылась в холодильнике и в шкафу, почему бы не заглянуть в рюкзак?..

Она расстегнула пряжку замка и запустила руку вовнутрь.

Да, здесь есть чем поживиться — рюкзак оказался набитым вещами. Наталья переместилась на ковер и вытряхнула содержимое рюкзака. Косметичка, несколько блокнотов, записная книжка — в тон рюкзаку, такая же рыжая; два паспорта, яркий прямоугольник авиабилета…

Стоп.

Наталья затрясла головой. Два паспорта и билет.

Два паспорта — один заграничный и один общегражданский. Билетная книжка. Она выложила перед собой паспорта и раскрыла один из них: РАДЗИВИЛЛ ГЕРМАН ЮЛИАНОВИЧ, шенгенская виза. Если верить датам в паспорте, Герману Юлиановичу стукнуло сорок шесть лет. Солидный кавалер.

Другой паспорт принадлежал Дарье Анатольевне Литвиновой.

Год рождения — 1975 (всего лишь двадцать четыре, а так упакована, надо же!).

Место рождения — г. Апатиты Мурманской области (неплохая карьера к двадцати четырем годам!). Не замужем, детей нет.

Зато есть компьютер, собака и любовник. Или любовники. Во всяком случае, в окружении этой женщины, кроме несчастного Дениса, появился еще один мужчина — Радзивилл Герман Юлианович. Будь объективной, Наталья, — Денис выглядит предпочтительнее. И моложе.

Наталья машинально пролистала паспорт. За обложку был заткнут сложенный вчетверо железнодорожный билет. Наталья развернула его и, поражаясь пустоте, которая растеклась по всему телу, прочла: «21 ск. С. — Петербург — Мурманск. 8 Купейный. Место 014».

Отправление из Питера — 4 февраля. 17.50.

Билет был выписан на имя Литвиновой Дарьи Анатольевны. И номер паспорта тоже совпадал.

Негнущимися пальцами Наталья взяла второй билет — авиа.

«Эйр Франс». 4 февраля. Время вылета — 10.25. Время прилета в Париж — 11.55.

Рейс АР2657.

Владельцем билета и места в самолете авиакомпании «Эйр Франс» числился все тот же Радзивилл.

Два билета — и никто никуда не отбыл. Не помахал ручкой и не сказал последнее «прости»

Два билета. Один — Литвиновой. Другой — Радзивилла. Почему эти билеты и паспорта валяются в рюкзаке? Билеты с датой 4 февраля?

Четвертого февраля. А сегодня уже девятое.

И почему таинственная Ленусик из телефонной трубки так уверена в том, что Дарья Литвинова улетела в Париж и Ниццу, зажав отвальную. Почему? И при чем здесь Мурманск?..

Билет и паспорт Литвиновой лежат перед Натальей, значит, ни о каком Мурманске не может быть и речи. Но если она не появляется дома — во всяком случае, целые сутки (те сутки, которые Наталья торчит здесь с ее собакой), тогда где же она?

Наталья начала бесцельно сортировать содержимое рюкзака по кучкам: авиабилеты, паспорта, рыжая записная книжка, портмоне, мелочь, несколько лежащих просто так сотенных бумажек, компакт-диск с какой-то компьютерной игрой, проспекты отеля Раlais Maeter-linck, сводного брата приморского Negresco, она почти угадала… Сотовый телефон. Дорогая вещичка, ничего не скажешь.

Тума ткнулась холодным носом ей между лопаток, и Наталья вздрогнула. Черт возьми, милая квартирка, ничего не скажешь, больше всего она напоминает росянку, растение-убийцу.

Точно.

Росянка и есть. Миловидное пристанище для беспечных насекомых.

Наталья отползла от разложенного на ковре содержимого рюкзака и взяла телефонную трубку. Ей нужен свежий взгляд. Нинон, вот кто ей поможет. Даже после трех тарелок эклеров и нескольких порций коньяка она способна здраво соображать.

— Это я! — выдохнула Наталья, когда Нинон сняла трубку.

— Приключение продолжается?

— Слушай… Я нашла ее паспорт.

— Чей?

— Дарьи Литвиновой. Хозяйки квартиры.

— Ну и слава богу. Как она выглядит?

— Прекрасно. Но ты не понимаешь. Паспортов не один, а два.

— И все на разные фамилии? — Коньяк с таким успехом расширял сосуды Нинон, что по ним безболезненно курсировало ее тяжеловатое чувство юмора.

— Нинон! Нинон, ты слышишь меня?! И еще два билета. Один — на рейс «Эйр Франс». Другой — железнодорожный, в Мурманск. Она никуда не уехала, ты понимаешь?!

На другом конце провода воцарилось молчание.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — через паузу спросила Нинон.

— Что она никуда не уехала и…

— А с чего ты взяла, что она вообще собиралась уезжать?

— Телефонный звонок о Ницце, я говорила тебе. Пакет молока…

— Что-то припоминаю.

— И потом, вместе с ее паспортом был еще один паспорт, заграничный. С открытой визой… Какой-то хмырь по фамилии Радзивилл. И еще я нашла билеты. Черт, я уже говорила об этом… Один авиабилет в Париж. На четвертое февраля. Опять же с фамилией Радзивилл. Ничего тебе не говорит? Ну, Нинон, напряги свою могучую память!

— Радзивиллы? Подожди, так это преданья старины глубокой! Княжеский род в Речи Посполитой… Ну да.

— Боюсь, это не тот случай. Радзивилл Г.Ю., сорок шесть лет.

— Ну и что?

— Как-то странно… Она носа домой не кажет, а дома валяются просроченные билеты во Францию и в Мурманск.

— Какой паспорт ты нашла? Общегражданский или заграничный?

— Общегражданский…

— А заграничный? — совершенно здраво спросила Нинон.

— Нет… Заграничного нет…

— Деревня! Для того чтобы выехать из страны, общегражданский не нужен. Ты же говоришь, она богатая. А у богатых свои причуды. Может, она уже давно во Франции. Может, она туда просто за лифчиками катается. Или за тесьмой на бикини… Я же говорила тебе, Наташка, не нравится мне вся эта история…

Прижав трубку к уху и усевшись среди разложенных на кучки мелочей, Наталья раскрыла внушительного вида портмоне. И присвистнула. И надолго замолчала.

— Ты что молчишь? — взволновалась Нинон. — Нашла расчлененный труп в салатнице?

— Три тысячи… — выдохнула Наталья.

— Три тысячи трупов?

— Три тысячи, — она понизила голос. — Три тысячи долларов. У нее в портмоне лежат три тысячи долларов.

Теперь надолго замолчала Нинон.

— Надеюсь, ты… — наконец осторожно начала она.

— О чем ты? За кого ты меня принимаешь?!

— За девицу, которая вторые сутки отирается в чужой квартире и пользуется всеми ее благами. Положи все на место, переоденься и уходи оттуда.

— Да, да… Конечно.

— Ключ оставь, где лежал, купи новый конверт и засунь его обратно в ящик. Надеюсь, тебя никто не видел?

— Ну, как сказать… Я залила соседа снизу.

— И когда только успеваешь? — совсем не к месту хихикнула Нинон.

— Пришлось отдать ему нового Воронова в порядке компенсации за моральный ущерб.

— Он что, принял тебя за хозяйку?

— Ну, в некотором роде. Хозяйка, как оказалось, живет здесь не так давно.

— А он симпатичный? — совсем не к месту спросила Нинон.

— Кто?

— Да сосед снизу…

— Ну ты и сводня! У меня, можно сказать, земля горит под ногами, а ты…

— А все-таки?

— Жуткий тип. Урод. Даже законченная слепоглу-хонемая нимфоманка им бы побрезговала. К тому же у него аллергия на собак.

— Заехать за тобой?

Все ясно, Нинон настроена вытащить ее — и из этой квартиры, и из этой истории…

— Нет. Я сама доберусь.

— Ты обещаешь мне?

— Обещаю.

— Звони, если что.

— Если что?

— Если обнаружишь три тысячи трупов…

Наталья положила трубку и мрачно уставилась на стопку долларов. Странно. Все это по меньшей мере странно. Но, во всяком случае, она спасла для хозяйки три тысячи баксов. Интересно, на сколько бы ей хватило такой внушительной суммы (если, конечно, не тратиться на джакузи, бриллианты в пупок и набедренную повязку от Жан-Поля Готье)? В жизни не видела столько «зеленых» в одной пачке…

Пора наконец-то заняться автоответчиком.

Кроме уже прослушанной ею вчера тирады Ленуси-ка, было еще три сообщения. Не назвавший себя мужчина мягко намекал на встречу «по интересующему вас поводу». Он, видите ли, жаждет рассмотреть предложения, касающиеся «Аскода». Второй анонимный текст выглядел следующим образом: «Наши представители готовы обсудить условия на предварительной встрече». Третья тирада была на гневном французском, в котором совершенно явственно проступало традиционно-русское «ну ты и сука!».

Серьезная девица. Интересно, где она сейчас, эта серьезная девица?

Тума, все это время крутившаяся возле Натальи, настороженно повела ушами и зарычала. А потом, выбежав в прихожую, залилась басовитым устрашающим лаем. Спустя секунду раздался настойчивый звонок.

Наталья вздрогнула. Похоже, ее ждет вечер открытых дверей. Три тысячи долларов, паспорта, просроченные билеты… Этот пасьянс совсем не нравился Наталье, сплошная черная масть, перевернутые пиковые тузы. Слишком бесстрастны, слишком деловиты были голоса мужчин в автоответчике.

Звонить не переставали. Тума заходилась в лае, подпрыгивала и норовила лягнуть дверь. Ну что ж, доберман — собака для защиты. Будем надеяться, что ничего из ряда вон не случится… Наталья подошла к двери и аккуратно посмотрела в «глазок»: о, если бы это был тщедушный аллергик, как бы ей полегчало!..

Но это был не аллергик.

Из «глазка» на Наталью взирала крепкая, почти квадратная голова, небрежно насаженная на плечи. Шея только подразумевалась. Кой черт подразумевалась — ее не было вообще. А сама головогрудь выглядела так устрашающе, что у Натальи подкосились ноги.

— Кого вам? — пискнула она из-за двери.

— Вас, — заявила головогрудь и улыбнулась, показав нижнюю челюсть, утыканную акульими зубами.

— Я, видите ли… Я не одета… — сказала она первое, что пришло в голову.

— Я подожду.

Господи, зачем она вообще нашла эту собаку, эту квартиру, этот ключ? Что за женщина здесь живет? И что за мужчина стоит за дверью? Может быть, он постоит и уйдет?

— Вы скоро? — напомнила о себе головогрудь.

Нет, так просто он не уйдет. Старушонка с косой и в саване тоже так просто не уходит с порога, если уж пришла.

— Да-да… Я сейчас, — сказала Наталья, но так и не сдвинулась с места. — А что вам, собственно, угодно?

— Поговорить.

Этот поговорит, как же. При желании размозжит дверь одним только лбом.

— Я вас не знаю.

— Я тоже. Но поговорить нужно. Интересно, уж не за хозяйку ли дома он ее принимает?

— Я… Я вызову милицию, — это прозвучало совсем по-детски, и Наталья устыдилась самой себя.

— Зачем же? А если я милиция и есть?

Три тысячи долларов, паспорт на имя совершенно другой женщины. Просроченные билеты. Лучше открыть.

9 февраля

Воронов

Осанна! Аллилуйя!

Вот оно и свершилось.

Ты входишь в первый попавшийся дом, в квартиру, расположенную над твоей квартирой. И что же ты видишь? Свою собственную книгу, которая выпала из портфеля хозяйки. Это было так неожиданно и так чудесно, что у Воронова прошла тупая боль в желудке, которая мучила его с прошлого понедельника. Вот только если бы внезапная поклонница не была такой неприятной… Сразу видно, богатая содержанка, пресыщенная кокотка, любительница «leather sex» и прочих сексуальных извращений. Но… как это она сказала? Русский Жапризо?

Как бы то ни было, цель достигнута. Можно переключаться на магический реализм. Ему всегда нравился магический реализм, но совмещать его с детективом-однодневкой? Времена Хичкока и Хамфри Богарта с его «Мальтийским соколом» прошли, остались только большие пистолеты, подозрительно смахивающие на фаллоимитаторы, и мозги на асфальте, подозрительно смахивающие на чечевичную похлебку. И уйма женщин, похожих на писателей. И уйма мужчин, похожих на романистов.

Блондинка, и, должно быть, крашеная.

Ее лица Воронов так толком и не разглядел: от аллергии на собачью шерсть у него начали слезиться глаза. Наверняка расхожий тип, который нравится нуворишам: леденцы вместо глаз, леденцы вместо губ, эпилятор на полке в ванной и страстная любовь к мексиканской кухне. Еще и собаку держит. А собаки гадят где ни попадя; честному человеку ступить некуда, то здесь, то там на «мины» натыкаешься…

Quean. Нужно поискать в разговорнике Сольмана, как именно пишется это слово.

Всю ванную испохабила. Теперь штукатурка отсыреет, потолок покроется плесенью, а это губительно для воспаленных гланд и носовых перегородок. Да-а… Совсем не так представлялась Воронову первая, воочию увиденная поклонница.

Он прошелся по комнате, прислушиваясь к скрипящему и стонущему организму, и коснулся пальцем «Ундервуда». За последние два месяца он не написал ни строчки, и проклятый «Ундервуд» стал действовать ему на нервы. Если бы не излучение, он бы давно обзавелся компьютером и сочинял бы дурацкие тексты в десять раз быстрее.

На кухне Воронова ждала овсянка с изюмом и тертыми орехами — ежедневный скучный ужин для ублажения гастроэнтероколита. Гастроэнтероколит, как какой-нибудь заправский Минотавр, требовал дани, и изюм с тертыми орехами вполне подходил для этой цели. Воронов поковырял ложкой в жидком месиве, выловил пару изюминок и отправился звонить Марголису.

— Это я, — буднично сказал он в трубку.

— Ну? — неисправимый оптимист Марголис отличался тем, что всегда ждал только хороших вестей. — Как твой кризис? Унялся?

— Продолжается.

— Отнесись к этому философски, Володенька…

— У меня неприятности.

— Какие еще неприятности? Родильная горячка приключилась? Или, не дай бог, болезнь Иценко — Кушинга?

— У меня протек потолок.

— Ну это же не проблема, Володенька. Завтра вызову рабочих из ЖЭКа, сделают тебе потолок не простой, а золотой.

— Кокотка с верхнего этажа залила. Дама полусвета. Безмозглая девица со смазливой физиономией и собакой в придачу.

— Что ты говоришь!

— Если бы ты ее только видел! Типичная такая потаскушка. Интеллекта ноль, но обстановка! Мраморный пол. Наверняка она из простуд не вылезает… И наверняка ее содержит какой-нибудь уголовник.

— Ну-у… так уж и уголовник. Не будь занудой, Володенька.

— Уголовник! Или банкир, что, в общем, одно и то же… Ты знаешь, что я у нее выцепил?

— Карту-схему борделей города Санкт-Петербурга, — хохотнул Марголис.

— Свой собственный роман… «Смерть по-научному»…

— Что ты говоришь!

— Именно. Она, оказывается, моя страстная поклонница. Читала все пятнадцать книг. И всучила мне последнюю. Прямо миссионерка какая-то.

— Да какая разница, кто она, если ты уже пошел в народ?

— Не скажи, — Воронов кашлянул. — Мне хотелось бы, чтобы моя первая поклонница… первая, с которой я случайно познакомлюсь… была… э-э… несколько другой.

— Разбитой параличом?

— Очень остроумно! Во всяком случае, не такой вызывающей.

Марголис засопел.

— Я, между прочим, давно тебя приглашал. Подберем девочку из фан-клуба. Какую-нибудь валькирию. В твоем стиле.

— Валькирии не в моем стиле.

— Ты не возражаешь, если я заеду, Володенька?

— Не думаю, что это удачная мысль.

— А я достал для твоего желудка метандростенолон.

— Да его в любой аптеке купить можно! И к тому же у меня еще осталась пара упаковок. До весны хватит.

— То таблетки. А то ампулы. Последнее поколение, мгновенный эффект и никаких побочных явлений.

— Заезжай, — смягчился наконец Воронов. — Только предупреждаю. Развлекать тебя не буду. И еще эта поклонница… Все настроение мне изгадила.

— Разберемся… Жди.

В постели Марголиса лежала очаровательная критикесса из модного издания «Лабиринт-К», легкомысленно принявшая его предложение «просмотреть библиографию В. В. Воронова». Просмотр не то чтобы затянулся, но перешел в несколько иную плоскость и свелся к просмотру частей тела Семена и критикессы. Подобное времяпро.вождение тоже входило в перечень услуг Марголиса-литагента, составляло часть гонорара и именовалось «trahus vulgaris». Или — «трах обыкновенный». Таким нехитрым и совершенно беспроигрышным способом Марголис заставил всю журналистскую элиту (во всяком случае — женскую ее половину) читать Воронова. И — самое главное — писать о нем. Но, честное слово, Воронов того стоил. Да и сам Семен был свято убежден в гениальности подопечного.

Вечерний звонок Воронова переполошил Марголиса: впервые записной девственник заговорил о женщине, да еще каким тоном! Нетерпимость, презрение, полузадушенная больным желудком ярость и ничем не объяснимое негодование. И все это на фоне затяжного творческого кризиса, лишающего и его, Марголиса, законных тридцати процентов от гонорара!

Нужно действовать.

Слезать с критикессы не хотелось (особенно после того, как после первого оргазма она подтвердила свое желание написать о Воронове пространное эссе), но игра стоила свеч. Марголис вернулся в спальню, чтобы забрать одежду.

— Что-нибудь случилось? — просила критикесса, с ревнивым любопытством наблюдая за Марголисом.

— Случилось. Звонил Воронов. Нужно срочно ехать к нему.

— Может быть, поедем вместе? Я бы начала собирать материал сразу же.

Марголис, неудачно сунувший ногу в штанину, едва не упал.

— Исключено.

— Что так?

— Я не успел тебе сказать! У него болезнь Содоку. Подцепил где-то в Юго-Восточной Азии. — Немного легенды не помешает, это только укрепит нимб таинственности над головой Воронова.

— А что это за болезнь? — критикесса даже приподнялась на локте.

Самая тривиальная болезнь от укуса крыс с последующим воспалением лимфоузлов. Призрак этой болезни преследовал Воронова и являлся ему в предутренних снах. Именно поэтому раз в два месяца в вороновской квартире появлялась бригада мужеподобных работниц санэпидстанции с профилактической дезинфекцией.

— Кошмарная. Лихорадка, галлюцинации сродни героиновым… Словом, весь букет. Ты меня дождешься, девочка?

— Не знаю, — критикесса кокетливо поправила бретельку комбинации.

— Это не займет много времени. Несколько уколов, компрессы — и все будет в порядке.

…Марголис оказался на Большом проспекте через полчаса, а вот с квартирой № 48, расположенной на последнем — шестом — этаже, пришлось повозиться. Дерзкая кокотка (именно такой она рисовалась Марго-лису после телефонного разговора с Вороновым) ни в какую не хотела открывать ему дверь. Из квартиры доносился только надсадный собачий лай. А голос «кокотки» и вовсе разочаровал: не было в нем никакой победительной уверенности, так, робкая домработница, запершаяся на все замки в отсутствие хозяев, — вот и все. И все же Марголис был настойчив. Не моргнув глазом, он выдержал пассаж о милиции и даже намекнул, что сам имеет к ней отношение (это была чистая правда-у Марголиса по долгу службы было несколько знакомых в правоохранительном ведомстве). Но и это не произвело на даму никакого впечатления. Похоже, в далекой юности она подверглась нападению маньяка в лифте и теперь со всеми незнакомцами держала ухо востро. И все же после десятиминутной осады замок щелкнул, дверная цепочка натянулась, и дверь приоткрылась.

— Что-то случилось? — Не такая уж она и смазливая, во всяком случае, не в его, Марголиса, вкусе: под тридцатник, миловидное личико провинциальной швеи; высокие скулы можно считать даже симпатичными, а вот веки тяжеловаты. И никакого особенного sexy во взгляде. Только рот хорош безоговорочно. Похожа скорее на брошенную мать-одиночку, чем на проститутку. Да еще высокооплачиваемую.

На сканирование объекта ушло семь секунд, после чего Марголис произнес заранее заготовленную первую реплику:

— Случилось.

По лицу девушки пробежала тень беспокойства. Она испугалась, но испугалась как-то целенаправленно, как будто знала, чего именно пугаться. Этот спонтанный страх вдруг придал несколько размытому лицу девушки необъяснимую прелесть и законченность.

Не так-то ты уж и не прав, Володенька!

— Как вас зовут? — сказал Марголис и вооружился самой обворожительной из своих улыбок: в работе только губы, клыки не обнажены.

— А… какое это имеет значение? — она снова испугалась.

— Никакого, но… Вот мои документы, чтобы между нами не было никакой недоговоренности.

Марголис сунул в дверную щель билет члена Союза писателей. И тоненькую папку с последним договором Воронова.

— И что? Чем я могу быть вам полезна, Семен… э-э… Борисович?

— Не мне. Дело в том, что я — литературный агент писателя Воронова. И мне хотелось бы поговорить с вами об одном довольно необычном предложении…

Дверь мгновенно захлопнулась, послышался звон снимаемой цепочки, и Марголис был впущен в прихожую. Из-за закрытой двери раздавался лай. А фигурка у нее ничего, груди явно не хватает, а в общем — ничего, ничего.

— Вы меня разыгрываете, — покраснев, сказала девушка. — Как вы можете быть агентом Воронова?

— Волею судеб, дорогая моя, волею судеб. И тем не менее это правда. Вы же видели договор… Я даже могу предъявить вам самого писателя. Если вы, конечно, согласитесь.

— Я?! Соглашусь ли я?

— Вы ведь собираете его книги, насколько я понимаю.

— А… Откуда вы знаете?

— Мне положено. Я ведь его литагент. Так как, знакомимся с мастером детектива?

— Я не понимаю… Этого быть не может… Разве он живет не в Москве?

Вот она и пришла, расплата за три года верной службы Воронову. Экзальтированные барышни принимают болезненного писателишку за небожителя, Синдбада-морехода и Ваньку-Каина в одном лице.

— Нет. Он живет не в Москве. И не в Нью-Йорке. И даже не в райских кущах. Он живет под вами, дорогая барышня. И вы, кажется, сегодня залили его. Я прав?

Девушка непонимающе смотрела на Марголиса.

— Вы шутите?

— Нисколько. Мы можем связаться с кем угодно — я имею в виду литературных функционеров, — и они вам все подтвердят. Владимир Воронов действительно живет здесь.

— Вы хотите сказать, что мужчина, который приходил ко мне…

— Он и есть. Владимир Владимирович Воронов. А я — его правая рука.

В зрачках девушки мелькнула едва уловимая тень разочарования. Марголис шумно вздохнул: как же я тебя понимаю, детка, он совсем не эротический идеал…

— И что же вы хотите от меня? — Похоже, он ее недооценил: девушка легко справилась с разочарованием и теперь внимательно разглядывала Марголиса.

— Участия.

— В каком смысле?

— Видите ли… Я могу быть с вами откровенным?

— Попробуйте.

— Вы ему понравились.

Это было смелое предположение, но Марголис знал, что говорит. Если его и выгнали в свое время с факультета психологии, то отнюдь не за профнепригодность — не стоило соблазнять дочь декана, только и всего. А эта милашка чем-то задела Воронова, тут и к гадалке ходить не надо.

— Я?!

— Ну да. И он хотел бы с вами познакомиться. Я, кстати, тоже. Как вас зовут?

— Дарья.

— Очень хорошо. Дарья. Его любимое имя. Вы спуститесь к нам? Минут через двадцать-двадцать пять?

— Я… Я не знаю.

— Да или нет? Я обещаю, ничего с вами не случится.

— Не знаю. Да.

— Вот и отлично. Ждем.

Она заглотнула наживку, Марголис это видел. Любая бы заглотнула. Баба — вот чего не хватает Воронову, вот откуда все творческие кризисы. Лишенные выхода сперматозоиды безнаказанно шастают по всему воронежскому телу, устраивают заторы в башке, перекрывают спокойное течение мыслей и — от нечего делать — посягают на святая святых: умение стряпать детективы.

Марголис еще раз улыбнулся девушке Дарье и ретировался из квартиры.

9 февраля

Наталья

Странный человек по имени Семен Борисович Марголис ушел, а Наталья все еще стояла в прихожей с прозрачной папкой в руках.

Бред.

Сначала появляется жалкий тип в шлепанцах на босу ногу, представляется соседом снизу и заявляет, что она залила его. В это еще можно поверить, особенно если учесть, что всю квартиру заволокло паром, а в ванной — воды по щиколотку. Но когда спустя полтора часа приходит еще один тип, сует документы, представляется литагентом ее любимого писателя и предлагает познакомиться… С тем самым деятелем в шлепанцах…

Бред.

И почему она назвалась Дарьей? Кто тянул ее за язык? Или, примерив на себя чужую квартиру, она захотела примерить и чужую жизнь? Нинон права: нужно бежать отсюда, а черные доберманы до добра не доводят.

Она машинально вытащила из папки договор, оставленный Марголисом. Это действительно был издательский договор.

«ЗАО „Издательство…“ в лице Генерального директора…»

Наталья прочитала строчку ниже:

«…и Воронов Владимир Владимирович через доверенное лицо — Марголиса Семена Борисовича, действующего на основании доверенности от…»

«…именуемый в дальнейшем Автор…»

Автор.

Но почему она назвала себя Дарьей?

И Воронов… Боже мой, как глупо она себя вела! Еще и книгу предложила… Вот уж воистину, никогда не заговаривайте с незнакомцами, еще неизвестно, что может скрываться за стираной ковбойкой и жалкими волосками на щиколотках. Но она не виновата — на обложках книг никаких портретов не публиковалось. Никогда. И никаких телевизионных интервью Воронов не давал. Никогда. Она не виновата. Сколько времени дал ей литагент? Двадцать пять минут. Этот литагент, с располагающей к себе акульей улыбкой, почему она ему поверила? А почему десятилетние школьницы верят дядям, которые подкатывают к ним на улице с вопросом: «Девочка, хочешь сниматься в кино?» Не всегда такие истории заканчиваются хорошо, но это, кажется, не тот случай. И договор, который она держит в руках… Наталья метнулась в комнату и схватила телефон.

— Нинон! — она даже не дала подруге произнести дежурное «слушаю». — Нинон! Ты сейчас умрешь…

Реакция Нинон на подобное заявление была довольно странной.

— Это ты сейчас умрешь. Ты уже дома, я надеюсь?

— Нет, пока нет. Но ты представить себе не можешь!..

— Господи, ты должна поскорее уйти оттуда! Включи телевизор.

— Зачем?

— Криминальная хроника по питерскому каналу, она и сейчас идет. Обзор преступлений за неделю. Ты говорила о каком-то Радзивилле? Фамилия редкая, и я запомнила… И про три тысячи трупов я удачно пошутила…

Наталья была слишком занята своими мыслями, чтобы обратить внимание на взволнованный щебет Нинон.

— При чем здесь питерский канал? — рассеянно спросила она.

— Включай и перезвони мне сразу же! Обязательно! Нинон самым хамским образом бросила трубку. Интересно, с каких это пор журнальная сирена и певица подростковой free love стала интересоваться криминалом? Наталья взяла телевизионный пульт и нажала кнопку. Давно пора было это сделать: огромный плоский телевизор на стене выдал шикарную картинку. Когда-нибудь она тоже заведет себе такой же… Когда-нибудь в другой жизни с преуспевающим мужем…

По питерскому каналу шла реклама опилочного чая, по всем остальным — бесконечные ток-шоу. Бесцельно пощелкав кнопками, Наталья остановилась на МТУ и задумалась: поход в квартиру этажом ниже выглядит авантюрой, но всегда можно подстраховаться. Сунуть, например, в карман сотовый телефон — на всякий случай. Если дела примут нежелательный оборот (писатели и их агенты — живые люди, а приглашение провести остаток вечера в обществе двух мужчин можно расценивать как угодно), то всегда можно скрыться в ванной или в туалете и призвать на помощь компетентные органы. Наталья прошлась по комнате и тут же устыдилась подобных мыслей. Писатель, который сделал последние два года ее жизни не такими тоскливыми, который подарил ей пятнадцать изящных загадок, из которых она разгадала только три… Даже Джава в лучшие месяцы их жизни ревновал ее к книгам Воронова, а это чего-нибудь да стоит…

Надевать вечернее платье глупо, это может быть не правильно истолковано. А вот что-то нейтральное подойдет — длинная юбка и глухой свитер под горло, традиционная форма любительниц традиционного неспешного детектива. В котором количество подозреваемых соответствует количеству ножевых ранений, нанесенных жертве… Но почему же она назвала себя Дарьей?..

Должно быть, Дарья Литвинова тоже любила традиционный детектив: в запасах ее одежды нашлись и юбка, и свитер. Переодевшись и все-таки сунув в карман сотовый телефон (с номером «02» и службой спасения она погорячилась, но телефон придаст ей солидности в глазах писателя), Наталья отправилась к Воронову. Двадцать пять минут, отпущенные ей на сборы Марголисом, прошли.

9 февраля

Воронов

— Ну, и где твои ампулы? — подозрительно спросил Воронов у Марголиса, как только тот переступил порог квартиры.

Идея столь позднего визита литагента не понравилась ему с самого начала: нужно быть последним дураком, чтобы поверить в существование метандростенолона в ампулах. Метандростенолон всегда выпускается в таблетках по 0, 001 и 0, 005 грамма. И это так же незыблемо, как и стабильность доллара, как и цветение вишни на горе Фудзияма. Наверняка хитрый Марголис придумал какую-нибудь комбинацию, за три года можно было изучить его повадки.

Марголис потряс целлофановым пакетом, в котором что-то призывно звякнуло.

— Вот они.

— Что-то великоваты для ампул.

— В самый раз.

Он плечом отстранил Воронова и попытался было проникнуть в комнату.

— Ботинки! — выдохнул Воронов. — Ботинки сними! Нанесешь мне микробов. Сколько я могу говорить об этом?

— А ты повесь табличку, — хохотнул Марголис, но ботинки все-таки снял.

Через три минуты на столе в комнате были выставлены бутылка шампанского, бутылка коньяка и фрукты. Последней Марголис извлек из пакета коробку конфет. Воронов со все возрастающим любопытством следил за манипуляциями своего агента, но на ассорти «Петербург вечерний» сломался.

— Это как понимать?

— У нас сегодня небольшая вечеринка.

— С каких это пряников?

— Тебе нужно развлечься, иначе от кризиса не избавиться. А поскольку на дискотеки ты не ходишь, казино не посещаешь и богемные вечеринки игнорируешь, придется все устраивать на дому. И радуйся, что у тебя есть такой друг, как я.

— Что именно будем устраивать? Дискотеку, казино или богемную вечеринку?

— Ну-у… Скажем, богемная вечеринка с элементами дискотеки.

— Отлично, — Воронов сел в кресло против стола, уставленного элементами богемной вечеринки. — Дискотека. Ты и я. И что мы будем исполнять? Краковяк? Самбу? Или аргентинское танго, не дай-то бог?

Марголис надорвал зубами целлофан на конфетной коробке.

— Вкусные конфетки. Пьяная вишня и пьяный чернослив. Угощайся, Володенька.

— Не буду. Подозреваю у себя диабет.

— Вот как? — Марголис даже не удивился. — Ты сдал анализы?

— Нет. Но некоторые симптомы совпадают. Сухость во рту и постоянная жажда. Я сверялся со справочниками… Так что жри сам.

Марголис сунул конфету в рот и растянул губы в улыбке.

— Забыл тебя предупредить… У нас сегодня будут гости. Гостья. Очаровательная девушка и твоя поклонница.

— Рояль в кустах? Ну-ну… Вот ты и будешь ее развлекать. А я спать пойду.

Это была обычная вороновская тактика. Несколько раз Марголис приводил к нему готовых на все почитательниц таланта. Почитательницы готовились к подобной встрече заранее, брили ноги и подмышки, покупали псевдофранцузское белье на вещевых рынках и псевдофранцузскую косметику в ларьках у метро. Но все заканчивалось одним и тем же: через пятнадцать минут после знакомства Воронов уходил спать в маленькую комнату. А еще через час поклонницы Воронова оказывались в койке с его литагентом.

— Когда-нибудь ты обязательно нарвешься на венерическую болезнь, Семен, — обычно говорил в таких случаях Воронов.

— Нужно же как-то исправлять впечатление о знаменитом писателе, — обычно парировал в таких случаях Марголис. — И потом, какая, к черту, венерическая болезнь? Все они — добропорядочные любительницы детективов, только и всего.

— Любительницы детективов всегда мыслят категориями «преступник — жертва». А быть жертвой я не хочу…

…Вот и сейчас ситуация грозила съехать на накатанную колею. Если, конечно, девушка не перестанет вызывать у Воронова отрицательные эмоции. Тогда есть надежда на нестандартное развитие отношений. Марголис взглянул на часы: двадцать пять минут прошло, пора бы ей и появиться, этой Дарье с шестого этажа.

Едва он успел подумать об этом, как раздался звонок.

— Это она, — провозгласил Марголис. — Откроешь?

— Ты пригласил — ты и открывай.

Хрустнув коленными суставами (чертово отложение солей, перед журналистками неудобно, честное слово!), Марголис поднялся и направился к двери.

Девушка пришла. Уже хорошо. Свитер и юбка, должно быть, стоят дорого, гораздо дороже, чем она сама, — во всяком случае, именно об этом говорят ее испуганно поднятые плечи.

— Проходите, Дарья, — Марголис был сама любезность.

— Спасибо, — сказала девушка, но так и осталась стоять на месте.

Марголису пришлось приложить некоторые усилия, чтобы загнать испуганную овцу с верхнего этажа в вольер комнаты. И, конечно же, Воронов в своем репертуаре: сидит в кресле, забросив ногу на ногу, и постукивает драным шлепанцем.

— Познакомься, Володя. Это Дарья.

— Уже виделись. — Шлепанец с ноги Воронова неожиданно упал, но он даже не обратил на это внимания. — Можете пройти в ванную и посмотреть, что вы там натворили.

— Простите еще раз, — девушка покраснела.

— Ну, не будем омрачать нашу встречу коммунальными склоками, — призвал обе стороны Марголис и ухватился за бокалы. — Что вы предпочитаете, Дарья? Коньяк, шампанское?..

— Минеральную воду, — промямлила пристыженная девушка. — Боржоми.

Марголис не удержался и подмигнул Воронову. Вечер обещает быть! Во всяком случае, сам Воронов не пьет ничего, кроме боржоми, и такое трогательное совпадение вкусов не может оставить его равнодушным.

— Пойду принесу, — Воронов встал и нащупал ногой шлепанец. — Ты не поможешь мне, Семен?

— Тару дотащить?

— Именно…

Марголис извинительно развел руками и поплелся за Вороновым. Сейчас начнется: оспинки на щеке Воронова побелели — первый признак скрытого гнева. За этим обычно следуют громы и молнии.

Марголис не ошибся.

Едва выйдя на кухню, Воронов плотно закрыл за собой дверь и набросился на своего литагента:

— Что это за гиньоль, я тебя спрашиваю?

— Почему же гиньоль? Скорее театр классицизма: единство места, времени и действия. Накал страстей, чувства в их первозданном виде, включая гипертрофированную ненависть на почве протечки потолка.

— Вот именно! — Воронов не удержался и заорал:

— Вот именно!

— Тише! — взмолился Семен. — Девушка услышит. Неудобно…

— А удобно тащить первых попавшихся девок ко мне в дом?

— Ничего страшного… Потом сделаешь дезинфекцию. Если захочешь, — не к месту сострил Марголис. — Хотел как лучше. Хотел тебя развлечь. Поговорите о творчестве, послушаешь мнение народных низов. Да, в конце концов, просто пофлиртуешь, развеешься, нельзя же быть таким мизантропом!

— Это ты ей сказал? — Воронов достал из упаковки несколько бутылок минеральной воды.

— Что именно?

— Про боржоми?

— И не думал. Определенно, это она сама. Определенно.

9 февраля — 10 февраля

Наталья

Определенно, ее разыгрывают.

Наталья присела на краешек кресла и осмотрелась. Все ее представления о писателе и обители писателя пошли прахом. Самая обыкновенная комната, никакого намека на то, что здесь создаются детективы.

И никаких эксклюзивных вещей, призванных стимулировать творчество: ни кресла-качалки, ни коллекции колокольчиков, ни кальяна, ни ятаганов на стене, ни медвежьей шкуры на полу, ни даже скудных образцов огнестрельного оружия.

Старенький «Ундервуд» на голом столе. Нетронутая пачка бумаги, Большой энциклопедический словарь и потрепанный разговорник Сольмана — вот и все соседи «Ундервуда».

Облупленный книжный шкаф, вытертый ковер (безвкусные бордовые маки на темно-зеленом фоне). Тахта, покрытая пледом; комод в одном углу и торшер, стилизованный под китайскую цаплю, — в другом. Громоздкая полинявшая ширма "Лао Цзы [1] на буйволе покидает пределы Китая"… Колченогий журнальный столик, два кресла, две картины на стене — написанные маслом жанровые сценки. Пастораль в стиле позднего Буше[2] и индустриальный пейзаж в стиле раннего Нисского. Заброшенный мебельный склад — и тот выглядел бы лучше.

И вообще — ничего выдающегося.

Наталья подошла к книжному шкафу и пробежалась глазами по корешкам: странный набор книг — медицинские справочники и атласы. В воздухе висит едва уловимый запах лекарств — послеоперационный бокс, да и только. Загадочные хозяева даже не думали возвращаться, и это становилось просто неприличным. Чтобы хоть как-то развлечь себя, Наталья вытащила из коробки конфету и, воровски оглядываясь на дверь, сунула ее в рот.

Ого, пьяная вишня, любимое лакомство Нинон. Вот кто искренне порадовался бы вечеру!

Кстати, о Нинон.

Она даже не позвонила ей, увлекшись выбором оперения. Стоило ли так напрягаться, чтобы сидеть сейчас в полном одиночестве и слушать недовольный гул голосов, который доносится из кухни? Интересно, о какой криминальной хронике лепетала Нинон? Кажется, это связано с фамилией Радзивилл. Сунув еще одну конфету в рот, а руку в карман юбки, она достала сотовый телефон Дарьи Литвиновой и набрала номер Нинон.

— Ну, рассказывай, — шепотом потребовала Наталья, как только Нинон сняла трубку.

— А почему ты говоришь шепотом? — сразу же насторожилась Нинон.

— Потому что… Ладно, долго объяснять. Что ты там лепетала о криминале?

— Ты видела хронику?

— Реклама чая, вот и все, что я видела. «Друзьям предлагают лучшее»…

— Очень актуальный тезис. Его убили.

— Кого?

— Ты же сама назвала мне его фамилию по телефону. Очень экзотическую… Так вот, цитирую близко к тексту: тело Германа Радзивилла, крупного питерского банкира, было найдено в багажнике собственного автомобиля, — замогильным голосом произнесла Нинон. — Труп не показали. Очевидно, пощадили нервы телезрителей… Только машину — какая-то крутая банкирская иномарка.

— Я не понимаю, — только и смогла выговорить Наталья.

— А чего тут понимать? Ты же зачитывала мне паспортные данные… Радзивилл Г.Ю., если память мне не изменяет… Правильно?

— Ну и что… Мало ли…

— Мало, — отрезала впечатлительная Нинон. — Таких фамилий мало. Такие фамилии — большая редкость. Я же предупреждала тебя: черные доберманы до добра не доводят. Ты слышишь меня?! Почему ты молчишь?

— Что я могу сказать? Может быть, это не имеет никакого отношения…

— Никакого! — Нинон фыркнула. — Кроме того, что в доме, в котором ты сейчас находишься, лежит паспорт убитого человека. И все. И больше ничего!

Наталья почувствовала, как у нее засосало под ложечкой. Нинон права, и нечего упрямиться: с самого начала вся история выглядела скверно, и нужно быть слепой, чтобы не заметить этого. Вполне объяснимое желание хотя бы несколько дней отдохнуть от коммуналки может обернуться большой бедой. Если уже не обернулось. Сначала она, как привязанная, пошла за чужой собакой по кличке Тума. Потом оказалась в чужой квартире. И не самым законным образом. Потом появились эти двое. Один — выдающий себя за писателя. И другой — выдающий себя за литагента. И она попалась на удочку, явилась сюда на ночь глядя… Единственная правда во всем этом — одна: она действительно залила квартиру снизу. И больше ничего.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

Наталья оглянулась по сторонам в поисках телефона и только секундой позже поняла, что звонит ее собственный, сотовый телефон. Вернее, телефон Дарьи Литвиновой. Только этого не хватало! Зуммер был так настойчив, что Наталья с трудом подавила в себе желание включить кнопку приема. Она и так сделала слишком много ошибок, не нужно допускать еще одной. Кто-то хочет поговорить с Дарьей. Дарьей Литвиновой, но отнюдь не Натальей Широковой. И, может быть, сообщить ей что-то важное. Или убедиться в том, что ей ничто не угрожает.

Или убедиться в том, что она мертва.

Последняя, так неожиданно пришедшая мысль едва не сбила ее с ног. Но, с другой стороны, если человек, который назвал себя Семеном Борисовичем Марголисом, прав и она действительно находится в гостях у известного автора детективов, то ничего другого ей на ум прийти не могло. Пятнадцать книг — довольно внушительный багаж. И если все они были написаны здесь, а слово в конечном итоге материально… Наверняка отблеск придуманных преступлений лежит на всех вещах в этой комнате. Стоит взглянуть на нее по-новому. Пожалуй, рюмка коньяка — коньяк подгонит застоявшуюся кровь и разбудит воображение.

Она плеснула себе терпкой жидкости в приготовленный бокал и поднялась.

Книжный шкаф был заполнен не только справочниками по фармацевтике. «Криминалистика» и «Судебная психиатрия», «Уголовный кодекс», пятитомник Кони и странная вещица в дальнем углу шкафа: кусок прозрачного минерала, стилизованный под раскрытую книгу. Единое целое со страницами книги составляла лупа, выполненная из того же минерала. А к ее основанию крепилась крохотная гравированная табличка с вязью: «ВЛАДИМИРУ ВОРОНОВУ ЗА ЛУЧШЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ В ДЕТЕКТИВНОМ ЖАНРЕ. МОСКВА. ЯНВАРЬ 199… ГОДА». Год она так и не разглядела.

Очевидно, какая-то литературная премия. И совершенно очевидно, что она попала в гости к писателю.

Наталья еще раз пристально осмотрела комнату.

Вещи, поначалу напуганные появлением в доме посторонней женщины, успокоились и снова зажили своей жизнью. Даже те, которые она не заметила раньше. Теперь понятно, откуда Воронов черпает антураж для своих романов. Ну, конечно же!.. Из-за картины Буше были отравлены двое статистов в третьем романе. Часы с облупленным козлоногим сатиром, стоящие на комоде, показывали точное время убийства в пятом романе. В вытертый ковер (бордовые маки на темно-зеленом фоне) заворачивали жертву из шестого… О достоинствах торшера-цапли беседовали убитый и убийца на первых страницах седьмого. И наконец легендарная ширма «Лао Цзы на буйволе покидает пределы Китая». Она стояла в комнате героя предпоследнего вороновского шедевра — серийного убийцы. И вдохновляла его на кровавые подвиги.

Черт возьми, почему она не заметила всего этого раньше? А Воронов к тому же и замечательный мастер детали, она всегда это подозревала.

— Не соскучились? — голос Марголиса заставил Наталью вздрогнуть. — — Вот и ваш боржоми.

— Поздно. Вы так долго отсутствовали, что я успела приложиться к коньяку.

По лицу Воронова, вошедшего вслед за Марголисом, пробежала едва заметная гримаса отвращения: что и требовалось доказать — девица лишь прикидывалась трезвенницей, сейчас надерется коньяку и вытащит из кармана сигареты.

Сигаретный дым Воронов ненавидел.

— Вы позволите закурить? — спросила Наталья.

— Только на лестничной площадке. — Воронов был не очень-то любезен. — Пассивный курильщик всегда страдает больше, чем активный.

— Простите…

В комнате повисла неловкая тишина.

— Дарья — твоя старая поклонница, — решил исправить положение Марголис. — Не правда ли, Дарья? И зачем только она назвалась чужим именем? Теперь ее ежесекундно будут уличать во лжи, но исправить ситуацию уже невозможно.

— Да, — покраснев, сказала Наталья. — Я ваша старая поклонница, Владимир Владимирович.

— Можно просто Владимир. — Марголис сделал приглашающий жест рукой:

— Садитесь, Дашенька. Неплохой коньяк, не правда ли?

— Неплохой…

Воронов фыркнул носом и демонстративно скрылся за ширмой. И ее ночной визит сразу же стал выглядеть нелепо. Так же нелепо, как и сам Семен Борисович, вынужденный вести светскую беседу с совершенно посторонней женщиной.

— А чем вы занимаетесь, Даша? — лучшего вопроса и придумать невозможно.

— Я… Я работаю. В туристической фирме. За ширмой раздался грохот. Видимо, это сообщение так поразило Воронова, что он уронил стопку книг. Или горшок с резедой. Или пресс-папье. Скорее всего — пресс-папье.

— Ты слышишь? Даша работает в туристической фирме! — повысил голос литагент. — И наверняка может проконсультировать тебя по некоторым вопросам.

— Счастлив за нее, — Воронов даже и не думал выходить из своего укрытия.

— Пресс-папье, — тихо и совершенно машинально произнесла Наталья.

— Не понял? — Марголис вскинул брови.

— Пресс-папье. Кажется, Владимир… Владимир Владимирович уронил пресс-папье?

Марголис крякнул и залпом осушил только что налитый коньяк.

— В самом деле, Володенька! Долго ты еще будешь там торчать и ронять предметы? Между прочим, Дарья утверждает, что это пресс-папье.

— Допустим. — Воронов показался из-за ширмы и растерянно дернул себя за мочку уха. — У вас музыкальный слух, девушка. Я действительно уронил пресс-папье.

Определенно, в нем что-то было, стоило только присмотреться: нескладная фигура, нескладные конечности, даже волосы были нескладными — всклокоченными и торчащими в разные стороны. Даже оспинки на щеках не портили его, наоборот — придавали некоторую таинственность.

— Совсем как в вашем четвертом романе, — сказала Наталья.

— Не понял…

— Пресс-папье времен Третьей республики, которым был убит коллекционер Трахтенберг…

— Вы даже это помните? — Воронов посмотрел на Наталью с неподдельным интересом, а Марголис отставил свой коньяк.

Она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и процитировала:

— «Малахитовое пресс-папье, светящееся изнутри ровным светом; с прожилками, похожими на вены, в которых застыла испуганная кровь… Как прихотлив и разнообразен мир орудий преступления, и как богата бывает его флора и фауна!.. И как часто благородные предметы служат самым низменным целям. В этом нет ничего сверхъестественного, вещи лишь старательно подражают людям, только и всего…»

Марголис не удержался и зааплодировал:

— Браво, Даша! Сразили наповал. За это стоит выпить!

Воронов устроился напротив, поднял стакан боржоми и посмотрел сквозь него на Наталью.

— Во всяком случае, очень близко к оригиналу, — недоверчиво морщась, сказал он. — Вы заучиваете наизусть все романы?

— Нет. Только избранные места. И потом — я не заучиваю. Запоминаю с одного прочтения. А ваши тексты вполне можно предлагать профессиональным разведчикам для тренировки памяти.

— Вы полагаете?

— Слишком много причастных оборотов, а они не всякому под силу.

— Похоже, вы знаете, о чем говорите, — в устах Воронова это прозвучало как «похоже, общаясь с вами, нужно держать пистолет снятым с предохранителя».

— А вы сами никогда не пробовали писать, Дарья? — неожиданно спросил Марголис.

— Нет, — это была истинная правда, хоть здесь повезло. — А почему вы спросили?

— Просто так. Мне показалось, что такая умная, тонко чувствующая девушка, — подвыпивший Марго-лис не жалел красок, — вполне могла бы заняться беллетристикой. Тем более при ее профессии… Объездили полмира, признавайтесь!..

Наталья благоразумно промолчала, но Марголис даже не заметил этого.

— Перенесете действие куда-нибудь в экзотическую страну. Страсти на фоне лагуны, сцены обольщения на фоне рододендронов. И «пальмовый вор», как единственный свидетель роковой близости героев.

— Любовные романы не мой жанр.

— Тогда детектив, — с готовностью предложил Марголис — Сейчас все пишут детективы. Или думают, что пишут. Извини, Володенька, к присутствующим это не относится… Почему бы и вам не влиться в стройные ряды, Даша? А я выступлю в роли вашего литературного агента. Говорят, у меня неплохо получается.

— Боюсь, мне это не под силу, — наконец-то Наталье удалось расслабиться. Или всему виной коньяк вкупе с пьяной вишней? — Слишком много соискателей. Хотя один симпатичный сюжет у меня есть.

Еще какой симпатичный! Найденная в парке собака втянула ее в неприятности, а возможно, и нечто большее, чем неприятности. И хотя лепет Нинон еще требует дополнительной проверки, сам факт подобного рокового совпадения имени и фамилии погибшего отвратителен.

— Валяйте ваш сюжет, — вдруг равнодушно произнес Воронов. Пожалуй, чуть более равнодушно, чем следовало бы.

— Не могу сказать, чтобы он был таким же изысканным, как убийство с помощью пресс-папье.

— Валяйте не изысканный.

— Ну, хорошо. Начнем с того, что молодая женщина находит в скверике, недалеко от своего дома, добермана Вернее, доберманиху. Девочку.

— Девочка — это принципиально? — быстро спросил Воронов.

— Нет. Принципиально то, что на ошейнике указаны адрес и телефон хозяев. Несколько дней женщина… Назовем ее Натальей, — в этом месте Наталья снова внезапно покраснела. — Так вот, несколько дней Наталья безуспешно звонит по телефону, указанному на ошейнике. Но телефон не отвечает.

— Должно быть, она думает, что с телефоном что-то произошло, — включился в игру Воронов. — Повреждение на линии. Или отключили за неуплату.

— Да, примерно так она и думает. И после работы отправляется вместе с собакой по адресу. Дверь, естественно, оказывается закрытой.

— Естественно.

— Молодая женщина… Наталья… Она уже готова уйти, когда обнаруживает в почтовом ящике с номером квартиры письмо. Письмо она вскрывает…

— Вскрывать чужое письмо неэтично, — вклинился знаток издательских требований и книжной конъюнктуры Марголис. — И вряд ли прибавит симпатии героине.

— Она вскрывает конверт, потому что он никому не адресован.

— А в письме находит ключ от двери, — лениво процедил Воронов. — Ход незатейливый, но хороший…

Наталья выразительно посмотрела на Воронова. А чего ты еще хотела, голубушка? Недаром он считается одним из самых сильных детективщиков в стране.

— Да, вы правы. Она находит ключ. И таким образом попадает в квартиру. Собака счастлива: она вернулась к себе домой. Героиня тоже — какое-то время.

— Подождите, я не понял. — Марголис вертел головой, переводя взгляд с Воронова на Наталью. — Что это за письмо? И как в нем оказался ключ?

— Ваша версия, Владимир Владимирович? — Наталье неожиданно стало весело.

— Все, что угодно. Родственник, уехавший во внеурочное время. Или бывший возлюбленный, который решил порвать с опостылевшей любовницей. Очень уж она его в последнее время раздражала, — желчно сказал Воронов.

— Отлично. Тогда я продолжаю. Она остается в квартире, которая очень ей нравится. Она ищет для себя массу оправданий.

— Собака. — Воронов откинулся на спинку кресла. — Ваша героиня — Наталья… Кажется, так вы ее назвали… Она мотивирует это тем, что за собакой нужно присматривать, пока не появились хозяева. И лучше это делать в родной для животного обстановке.

— Тухловато выглядит. — Ночи, проведенные с журналистками и литературными критиками, не прошли для Марголиса даром: теперь он находился в жесткой оппозиции к творцам. — Почему бы ей не вернуться к себе домой? Вместе с собакой…

— Ваша героиня замужем? — неожиданно спросил Воронов.

— Нет.

— И живет одна?

— Да.

— Жаль. Если бы она была замужем, то легко можно было бы объяснить это тем, что муж страдает аллергией на животных. Или кто-нибудь из домашних. Но, в конце концов, повод всегда можно найти, даже самый невинный. Иногда люди совершают эксцентричные поступки. Продолжайте, Даша.

Что-то неуловимо изменилось — и в комнате, и в самом Воронове. Угрюмые складки на его лице разгладились, ноздри завибрировали, а глаза стали излучать почти нестерпимый свет. Такса у лисьей норы, да и только! Пожалуй, он стал даже привлекательным. Очень привлекательным, совсем не к месту подумала Наталья.

— Продолжайте, — властно повторил Воронов.

— Она остается. И квартира, скажем так, завораживает ее.

— Квартира принадлежит женщине совсем другого социального статуса? — уточнил Воронов. — В ней есть то, о чем всегда мечтала героиня?

— Может быть… Может быть… А сама героиня, что вы о ней думаете, Владимир Владимирович?

— Думаю… Думаю, ей около тридцати, и она одинока — идеальный вариант для детектива. Привлекательность поздней молодости еще не прошла, а кое-какой жизненный опыт появился. Не думаю, что она обладает какими-нибудь сверхвыдающимися способностями или экстраординарными качествами. Совершенно усредненный человеческий тип.

— Именно так. — Наталья сразу же погрустнела: слова Воронова неожиданно больно задели ее. — Именно так я и думала.

— Не согласен! Как представитель заказчика не согласен! — Марголис забарабанил пальцами по столу. — Что значит «усредненный человеческий тип»? Кому интересно наблюдать за усредненным человеческим типом?

— Ну как ты не понимаешь, Семен?! — Воронов вскочил и заходил по комнате, нелепо загребая ногами. — Тем интереснее будет следить за сюжетом, тем интереснее! Она будет вынуждена играть по правилам квартиры, в которую попала. Квартира втянет ее в какой-нибудь криминал. Я правильно вас понял, Даша?

Наталья неотрывно наблюдала за Вороновым, ставшим вдруг пророком, прорицателем, всклокоченной пифией. Она была близка к обмороку; коньяк — вот что ей сейчас поможет! Трясущимися руками она плеснула себе коньяку и залпом выпила.

— Интересно, в какой именно криминал? — спросил Марголис.

— Хорошо. Я продолжаю. В квартире она находит большую сумму денег в валюте, просроченные билеты на имя хозяйки и еще одногб человека. Мужчины. А также его заграничный паспорт…

— Куда? — перебил Наталью Воронов.

— В каком смысле — «куда»?

— Билеты. Она должна была улететь. Куда именно?

— Какая разница… Допустим, во Францию. И то не она, а мужчина, обладатель второго паспорта. Ее билет был железнодорожным, но тоже просроченным. И совсем не во Францию, а в Мурманск.

— Вот как? И какое место он выбрал во Франции?

— Я не думала над этим, — вовремя спохватилась Наталья; сюжет — пока что это только сюжет, предложенный писателю, не более того. — Допустим, на Лазурный берег. Ницца, Канны…

— И Монте-Карло под боком. Это может быть ниточкой.

— Ниточкой?

— Ну да. Монте-Карло, стиль «Веllе Epoque», казино. Не думали над тем, чтобы сделать спутника пропавшей профессиональным игроком?

— Нет.

— Жаль. За профессиональными игроками всегда интересно следить. К тому же вы получаете дополнительную версию, которая скорее всего будет опровергнута. Но ложный след необходим. А еще лучше — сразу несколько. Если хорошенько покопаться в квартире. Хотя и билет в Мурманск может быть ложным следом. Чтобы далеко не ходить.

— В квартире явно никого не было последние несколько дней.

— Это ее не смущает?

— Смущает в какой-то мере. Особенно после того, как она узнает, что владельца заграничного паспорта нашли мертвым.

— Интересно, каким образом она это узнает? — тут же подал голос Семен Борисович.

— Какая разница, Семен! — Воронов яростно потер подбородок. — Это непринципиально… Узнает из сводки криминальных новостей. Телевизионщики любят потчевать обывателя страшилками на ночь глядя. Я прав, Дарья?

— Да.

— Что-то вы неважно выглядите, — первым спохватился Марголис. — Побледнели.

— Ничего. Это просто коньяк. Мне не нужно было пить коньяк… — пролепетала Наталья. — А в общем, вы правы. Насчет криминальной хроники. Посыл верный.

Марголис налил в стакан воды и поднес его Наталье:

— Выпейте… И что было дальше?

— Дальше? Я не знаю… Быть может, ей стоит уйти? Убежать? Забыть обо всем? — Наталья с надеждой посмотрела на Воронова.

— Тогда вы погубите неплохой сюжет. Причем в самом его начале.

— Вы предлагаете ей остаться?

— Я ничего не предлагаю. Есть жанр, и он диктует определенный стиль поведения героев. Вы ведь должны были заметить, что все герои детективов, особенно так называемые «сыщики по обстоятельствам», — все они чрезмерно любопытны, суют свой нос во все щели и не пропускают ни одной мало-мальски заслуживающей доверия версии. Они одержимы идеей разгадать смерть людей, которых никогда не видели. Или видели только мельком. Нормальный, здравомыслящий человек не поступил бы так никогда.

— Вы думаете? — Для полного счастья Наталье не хватало только этого: вороновской теории детектива в его же собственном изложении.

— Уверен. Здравомыслящий человек предпочитает всем загадкам только одну: загадку приготовления гноцци а-ля романа.

— Это еще что такое? — удивился Марголис.

— Итальянские манные лепешки. Находка для язвенников. И главное — нужно не забыть положить мускатный орех.

— Подождите, — перебила Воронова Наталья. — Значит, она должна остаться?

— А вы сами бы остались? — спросил Воронов.

— Н-не знаю… Скорее всего, бежала бы без оглядки.

— Даже не попытавшись разобраться, что же произошло на самом деле? Вы нарушаете правила жанра, которые сами же создали.

— Интересно, каким образом я… каким образом героиня может во всем разобраться?

— Ну, если она нашла паспорта и билеты, значит, наверняка осматривала вещи…

— Ты хочешь сказать — рылась в шмотках хозяйки? — уточнил Марголис. — Не очень-то хорошо все это выглядит.

— Ну, это же детектив, а не поучительные рассказы для детей Льва Толстого! Она обязана рыться в шмотках, читать записи в блокнотах, рассматривать фотографии и все такое прочее.

— А как насчет телефонных звонков? — спросила Наталья. — Она должна отвечать на телефонные звонки?

— Нежелательно. И потом, телефон должен быть с автоответчиком. Если мы условились, что это богатая квартира. Пара-тройка таинственных звонков только усилит напряжение.

— Вы полагаете?

— Уверен в этом.

И тотчас же в кармане Натальи раздался надсадный писк сотового телефона. Он прозвучал так неожиданно и зловеще, что она вздрогнула. Марголис машинально сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек оттуда свой собственный телефон.

— Извините. Моя наяда беспокоит. Оставил в постели без присмотра…

Марголис приложил телефон к уху, растерянно дунул в мембрану — звонок и не думал утихать.

— Странно. Похоже, что это не мой телефон. И писатель, и литагент воззрились на Наталью.

— Это мой, — пролепетала она, прижав руку к бедру, чтобы хоть как-то заглушить проклятую трель.

— Тогда ответьте, — предложил Воронов.

— Нет, ничего. Не стоит обращать внимания…

Легко сказать — «не стоит обращать внимания», в то время когда дурацкий звонок обладает убойной силой будильника времен наркома Кагановича.

— Может быть, у вас конфиденциальный разговор? Не стесняйтесь, — не унимался Воронов.

— Нет. Наверняка звонит мой бывший возлюбленный. Он обожает проделывать такие штучки по ночам.

Марголис незаметно подмигнул Воронову: лови момент, коматозник, девушка хороша собой, оригинальна и к тому же свободна от постоя; такие комбинации встречаются не так уж часто. Спустя несколько секунд телефон перестал звонить, и Наталья почувствовала себя гораздо лучше.

— На чем мы остановились? — спросила она у Воронова.

— На телефонные звонки она отвечать не должна. Но отслеживать их обязана.

— Зачем?

— Чтобы понять, что за человек была пропавшая хозяйка. И что с ней могло произойти.

— Вы… вы предполагаете худшее? — непослушными губами спросила Наталья.

— Все зависит от расклада. Если информация о погибшем мужчине верна, а они незадолго до этого были вместе, тогда одно из двух: она либо убийца, либо убитая, либо преступница, либо жертва. Я склоняюсь к последнему.

— Вы думаете?

— Тут и думать нечего. Она не появляется у себя дома, все ее документы мертвым грузом лежат в оставленной сумке.

— В рюкзаке…

— Не имеет значения. И потом — собака.

— А что — собака? — насторожилась Наталья.

— С собакой нужно что-то решать. Ее появление в завязке истории — выше всяких похвал. Собственно, она и есть завязка. Но потом… Потом она будет только мешать. Пугаться под ногами. Собаку нужно кормить, с ней нужно гулять, то есть быть привязанной к дому. Героиня не может себе этого позволить.

— Лихо! — только и смогла вымолвить Наталья.

— Да нет здесь никакой лихости. Просто каноническая схема. Ваша собака отыграет еще раз — в кульминации. Почему она оказалась в парке?

— Об этом я не думала, — честно призналась Наталья. — Должно быть, убежала от хозяйки. Потерялась…

— Ну, потерялась — это вряд ли. Попробуем добавить драматизма. Скажем, хозяйка собаки ездит гулять с ней в какой-нибудь лесопарк на краю города. За ней следят.

— Кто?!

— Ну откуда же я знаю — кто? Мы ведь пока набрасываем только начало интриги. Так вот, за ней следят и ее похищают. Собака остается не у дел. Дальнейшее предположить довольно просто. Пес бегает по улицам, пока не сталкивается с главной героиней. Ну, как? Правдоподобно выглядит?

— Супер! — Марголис и Наталья синхронно захлопали в ладоши и так же синхронно произнесли:

— А дальше что?

— Дальше? — Воронов задумался. — Дальше нужно думать. Но уже сейчас необходимо что-то решать с собакой. Собака не должна виснуть на сюжете мертвым грузом. Скажем, в отсутствие героини в квартиру пропавшей хозяйки проникают злоумышленники. Что-то в этой квартире есть, что-то, что им крайне необходимо, — видеокассета, дискета, запись в дневнике. Словом, любой источник информации, которым обладала похищенная хозяйка.

Наталья почувствовала, как у нее заломило в висках. Сидящий против нее лохматый беллетрист запросто набрасывал черновой вариант судьбы — и Дарьи Литвиновой, и ее собственной.

— Вы думаете, что злоумышленники обязательно появятся?

— Желательно, чтобы появились. Они шерстят квартиру, а с собакой поступают просто — убивают ее, только и всего. И мы сразу же избавляемся от лишнего персонажа.

— Может быть, не стоит быть таким… э-э… кровожадным? — осторожно заметил Марголис. — А если книга будет написана и дело дойдет до экранизации? Мертвое животное — это, знаешь ли, совсем неаппетитно.

— Дашь титр в финале: «Во время съемок ни одно животное не пострадало», — отрезал Воронов.

— Нет. Я не согласна, — поддержала Марголиса Наталья. — Несколько трупов — еще куда ни шло. Но мертвая собака — это уже перебор.

— Как хотите. Другой вариант: она может на время отдать доберманиху кому-нибудь из знакомых. У которых нет аллергии, котов, морских свинок и маленьких детей. А напротив, есть загородный дом или приличная квартира.

— Моя бы подошла, — предложил свои услуги Марголис. — Если, конечно, ты введешь меня в сюжет как благородного героя и потенциального возлюбленного героини.

— И не подумаю. Давайте оставим вариант Ромео и Джульетты, а также Клинтона и Моники любовным романам. И не будем портить стройную схему классического детектива. Вы согласны, Дарья?

— На что?

— На то, чтобы воплотить ваш замысел на бумаге?

Предложение было таким неожиданным, что Наталья даже не сразу поняла: шутит Воронов или говорит серьезно. Если судить по покрытым горячечным румянцем и разом обострившимся скулам — он не шутит. Да и с его литагентом начали происходить странные метаморфозы: аккуратная светская проплешина Марголиса покрылась испариной, по иссиня-выбритым щекам катились крупные капли пота, а губы так и норовили сложиться в мефистофельскую улыбку.

— Я не знаю…

— Соглашайтесь, Дашенька, — Марголис прижал руки к груди (и, должно быть, завилял удачно упакованным в бельишко сатанинским хвостом). — Соглашайтесь. Присутствовать при рождении романа, стоять у его истоков — это, знаете ли, дорогого стоит. А первый экземпляр — вам.

— Не пойдет, — неожиданно заупрямилась Наталья. — Это моя история. И моя идея.

— Идеи носятся в воздухе, дорогая моя, — в голосе Марголиса появились металлические нотки. — Неужели тоже засядете за машинку?

— За компьютер. У меня компьютер, — еще одна маленькая нелепая ложь: компьютер принадлежит ей точно так же, как и свитер с юбкой. И сотовый в кармане.

— Компьютер, — задумчиво произнес в пространство Воронов. — Очень хорошо. Наверняка и у пропавшей хозяйки квартиры есть компьютер. И ваша… наша… героиня может влезть в этот компьютер, порыться в электронной почте, просмотреть папочки. И эти… как их… Как называется эта дрянь, Семен?

— Файлы, — подсказал Марголис.

— Именно. Наверняка обнаружит что-то интересное. Это мысль.

— Я согласна, — решилась Наталья. — Если вам нравится сюжет — ради бога. Но у меня есть одно условие.

— Какое? — Марголис, прищурившись, осмотрел Наталью с головы до ног. — Какое условие?

— Вы позволите мне принять участие в разработке?

На Марголиса она даже не взглянула. Реакция Воронова, вот что интересовало ее. Конечно, он мог отказаться и без всякого зазрения совести присвоить ее собственную историю. Идеи носятся в воздухе, тут ушлый Семен Борисович прав. А что касается армии дешевых беллетристов — они уже давно научились красть и перелицовывать написанное до них. Но Воронов! Воронов — не дешевый беллетрист, в нем есть стиль, а стиль предполагает отсутствие вероломства. Нет, он не будет тащить сюжет, как тащат апельсин с лотка.

— Вы позволите? — снова переспросила Наталья.

Марголис не удержался и захохотал.

— Что именно Володенька должен вам позволить?

— Принять участие в разработке… В обсуждении… — Господи, зачем ей это нужно? Неужели только для того, чтобы уподобиться «сыщикам по случаю», как называет их Воронов?

— Что скажешь, Володенька?

— Ну, не знаю…

— Я не буду вам мешать. Мне просто интересно, как вы повернете ситуацию. Я ведь тоже могу подсказать что-нибудь. А на авторство и фамилию на обложке я претендовать не буду. Обещаю.

— Она обещает! Ты слышишь, Володенька, она обещает! Почему бы тебе не согласиться?

Глаза подвыпившего Марголиса затянулись плотоядной пленкой: отличный ход, девочка, лучше и придумать невозможно. Уж поверь мне, доступ к тщедушному тельцу писателя хотели получить многие экзальтированные особы, променявшие Жоржа Сименона на Владимира Воронова. Но еще никому из них не удавалось заинтересовать его. А тебе удалось, и к тому же таким изысканным способом.

— Ну хорошо, — сдался наконец Воронов. — Хорошо. Завтра с девяти пятнадцати до десяти вечера.

С девяти до десяти вечера — в тот благословенный период, когда он работал над книгами, — у Воронова был час отдыха. Час отдыха включал в себя стакан кефира, прием таблеток и сорокапятиминутную релаксацию на тахте. Теперь от релаксации придется отказаться.

— Я буду… Завтра. С девяти пятнадцати до десяти.

— Не смею больше задерживать.

— Да… Я понимаю… Была рада познакомиться, Владимир… Владимир Владимирович.

Наталья поднялась и направилась к двери. Впрочем, теперь это мало интересовало Воронова. Для почетного эскорта существует Марголис, он и проводит богатую мерзавку домой. Странно, но в этой дряни с верхнего этажа есть свое рациональное зерно. И сегодняшний вечер можно считать удачным. Он получил отправную точку будущей книги, не прилагая к этому никаких усилий. Это было то, что он так долго, так тщетно искал. Жаль, что приходится быть обязанным неожиданным просветлением совершенно постороннему человеку. Но и эти проблемы легко утрясаются: несколько вечеров — больше она при его хамской мизантропии не выдержит; пара-тройка озвученных идей. Пара-тройка сюжетных поворотов — ее собственных в том числе, — у любого, даже не самого симпатичного, человека нельзя отнимать иллюзию причастности к творчеству. Хитрая лиса Семен Борисович, не один раз полинявшая в предбанниках многочисленных издательств, называет это мастер-классом.

Мастер-класс так мастер-класс.

Но главное — почистить машинку, обновить запасы бумаги, приготовить теплое белье и теплые носки. И закупить продукты на две недели: раньше он из квартиры не выйдет.

И все.

И можно отчаливать.

Это только у Марголиса существует дурацкая теория, что люди пишут по нескольким причинам: от скуки, по глупости, из-за денег или из-за непомерного тщеславия. На самом деле люди пишут из-за врожденной страсти к путешествиям. Что есть книга, как не путешествие? Как не бесцельное путешествие, странствие ради странствия? Причем путешествие с максимальным комфортом: ты видишь только то, что хочешь видеть; ты просишь воды и вина у того, кого сам же и создал. Ты движешь рукой убийцы и с легким сочувствием подталкиваешь его в жернова правосудия. Даже раны на теле жертв расположены в точном соответствии с твоим знанием анатомии. Твоим, а не бородатого грузина-патологоанатома из районного морга…

Воронов вздохнул.

Вполне приличная тронная речь. Годится как тезисы к лекции в Йеле. На кафедре славистики. Год назад его приглашали прочесть курс лекций. Не в Йеле, конечно, — в не самом престижном канадском университетике, кафедра литературы которого специализировалась на массовой культуре. Воронова уверили, что климат там вполне питерский, никаких азиатских и латиноамериканских эпидемиологически-болезнетворных неожиданностей. Но все забуксовало и впоследствии сошло на нет — только потому, что Воронов панически боялся самолетов. А другим способом до Канады не добраться. Как оказалось.

Пока он меланхолично размышлял об этом, вернулся Марголис и вылакал остатки коньяка.

— Вечер удался, — самодовольно заявил Марголис.

— Ты думаешь?

— Я вижу. Похоже, что выход из кризиса оказался менее болезненным, чем я ожидал. И к тому же — увитым чайными розами. Божий промысел, да и только.

— У меня кончается бумага. Осталась пара пачек…

— Завтра привезу тебе еще. Будешь ваять эту собачью историю?

— Еще не знаю, — слукавил Воронов. — Может быть. Замысел мне нравится. Попробую сделать несколько страниц, а там посмотрим.

— Узнаю! — Марголис молитвенно прижал руки к груди. — Узнаю автора прославленных детективов, сурового гения расчлененки, певца цианидов и серной кислоты! Завтра же звоню в издательство и беру у них аванс!

— Что, поиздержался, стервец? — вяло поинтересовался Воронов. — Бабы последние кальсоны на сувениры растащили?

— Смотришь в корень, — продолжал веселиться Марголис.

— Это не я смотрю. Это они смотрят. Бабы.

— Так я звоню в издательство?

— Звони, черт с тобой.

— А как тебе эта экзотическая птичка? — решив производственные вопросы, Марголис с ходу переключился на личные. — Канареечка. Лирохвост. Колибри-эльф…

— Не такая уж и экзотическая. Экзотика, это, знаешь ли, мисс Тринидад и Тобаго: сто двадцать килограмм живого веса. Не считая кувшина на голове.

— А, по-моему, она тоже ничего, хотя и вполовину меньше. Глазки поблескивают, волосики поблескивают, пальчики — как у звезды немого кино. И ротик — в меру незинный, в меру порочный… Жаль, что в свитере была — номер груди за скобками остался. Но размер на второй, я думаю, потянет.

— Он что, имеет принципиальное значение — размер груди?

— Нет, но кое-что определяет. — Марголис уже оседлал любимого конька и теперь весело размахивал эротической шашечкой.

— Интересно, что?

— Поверь моему опыту — чем меньше грудь, тем стервознее баба.

— Слушай, давай не будем заострять на ней внимание.

— А у нее, между прочим, тоже доберман. Доберманиха, — задумчиво произнес Марголис.

— Ну и что?

— Ничего. Ты только не сердись на меня, Володенька. Мне кажется, что вы в чем-то похожи.

— В чем же?

— Далеко не ходите, тянете в пасть то, что рядом лежит. Тебя вот луковица на сюжет наталкивает. И брюссельская капуста. А ее, как я посмотрю, — одинокая вошь на крупе братьев наших меньших. Ты давно ее знаешь?

— Кого? Вошь?

— Эту крошку… Дарью.

— Сегодня увидел первый раз. Лучше бы не видел.

— Вот они, гримасы мегаполиса. Люди живут рядом и не обращают друг на друга никакого внимания.

— Свободен! — рявкнул Воронов.

— А насчет любовной линии ты подумай, Володенька, — мелкими шажками отступая к двери, забубнил Марголис. — Бабам это нравится. Бабы в этом души не чают. А они, между прочим, являются основной читающей массой в стране. Ты это учти, друг мой. И введи эротическую сцену на медвежьей шкуре перед камином — хотя бы из конъюнктурных соображений. А то что у тебя за герой — ногти чистит зубочистками, голову моет турецким хозяйственным мылом. Бреется электробритвой. А это уже совсем дурной тон. За такие вещи к стулу приговаривают. Тоже электрическому. Весь мир давно перешел на «Жиллетт».

— Ты еще здесь?!

— Уже нет. Поехал за бумагой для великого писателя.

Липучий, как застрявшая между зубами ириска, литагент наконец-то хлопнул дверью, и Воронов остался один.

Слава богу. Слава богу, можно вздохнуть спокойно. И сесть наконец за машинку. После двухмесячного перерыва… После двухмесячного перерыва он коснется вытертых клавиш, и это будет самое нежное и самое яростное прикосновение, перед которым меркнет любая из эротических фантазий Семена Марголиса.

Сюжет — пусть подсказанный кем-то другим, пусть пока не оформившейся, уже бродил по закоулкам во-роновской души, сплевывал сквозь зубы, бил под дых, соблазнял, уговаривал, ублажал, подкупал, влюблял в себя… Несколько минут, несколько часов, несколько дней — и ставшие совсем ручными слова и фразы (вплоть до последней точки с запятой) будут подчиняться ему беспрекословно.

И Воронов напишет книгу. Свою лучшую книгу.

Лучшую. Именно так. Иначе и затевать ничего не стоит.

Вот уже пятнадцать минут Наталья сидела в темной прихожей, вжавшись затылком в зеркало. Тума, встретившая ее равнодушным лаем, наконец-то угомонилась и отправилась в кресло — досматривать свои черно-белые собачьи сны. В этих снах, должно быть, присутствовали обветренные говяжьи мослы, хозяйский голос, ласковое похлопывание по морде и… И что-то еще. Что-то или кто-то. Наталья почти не сомневалась в пророческих замечаниях Воронова: собака не просто потерялась. Собака потеряла.

Собака потеряла хозяйку в каком-нибудь из отдаленных питерских парков на границе города. Возможно, за Литвиновой следили (опять же, если верить полуночной импровизации Воронова), а проследив, заломили руки за спину, сунули в машину. Но что в таком случае делала Тума? Стояла, разинув варежку, и молча наблюдала, как заламывают хозяйку? Тоже мне, собака для защиты!.. Этого не может быть в принципе: доберман — слишком серьезная порода, он не должен вести себя как престарелая болонка или пекинес на выданье. Он просто обязан рвать обидчиков зубами, мгновенно находить сонную артерию и перекусывать ее с азартом молодого хирурга-практиканта.

Но Тума…

За те несколько дней, которые они провели вместе, Тума успела предстать перед Натальей в нескольких разных ипостасях:

1. Умирающего от голода и холода домашнего животного, готового идти куда угодно и за кем угодно, лишь бы получить кров и еду. 2 Гурманки, которая предпочитает изысканному собачьему корму мерзлую картофельную шелуху из мусорного бака. 3. Незатейливой сибаритки, превыше всего ценящей кожаные кресла и свой собственный собачий покой. 4. Кроме того, Тума обожала гонять кошек и голубей, они приводили ее в неистовство и заставляли забывать обо всем на свете. Она яростно облаивала маленьких собак и жалась к ногам Натальи, стоило только псу чуть крупнее фокстерьера появиться в поле ее зрения. Похоже, в неизвестной Наталье родословной доберманихи существовала почти неприличная тайна, серьезные провалы, оползни и расщелины. И в одну из этих расщелин забилась самая последняя, гнусная, шелудивая дворняга…

Или сама Дарья растила себе не охранницу, а наперсницу, чтобы вместе валяться на диване, грызть арахис и слушать композитора Артемьева? Или она взяла Туму уже взрослой, испорченной собакой и просто не сумела ничему обучить?

Но все это так и останется тайной. Если сейчас — сию секунду, сию минуту, — она уйдет из этого дома. Такой же тайной, как и исчезновение самой Дарьи Литвиновой. Здравый смысл диктует именно так и сделать. Распроститься с тихим евростандартным великолепием и отправиться прямиком в объятия старухи Ядвиги Брониславовны. Святой Ядвиги с вантузом и щеткой как атрибутами коммунального целомудрия в руках. Распроститься и забыть.

Забыть все.

Вот единственный сюжетный ход, который никогда, ни при каких обстоятельствах, не использует ее любимый писатель Владимир Воронов — аз и ферт, альфа и омега, начало и конец ее литературных предпочтений, ленивый гуру, многорукое божество в шлепанцах на босу ногу. Владимир Воронов, внучатый племянник Агаты Кристи, шурин Сименона, деверь Чейза, однояйцовый брат-близнец Жапризо… И этот лохматый небожитель свил гнездышко всего лишь в двух лестничных пролетах от нее. А она… Она пила его коньяк, она забрасывала в пасть его конфеты да еще ляпнула, что предпочитает боржоми. Есть от чего в обморок хлопнуться. А перед этим попросить однояйцевого брата-близнеца Жапризо оставить автограф на выкуренной пачке сигарет «Davidoff»…

Но в обморок она не хлопнулась. И автограф не попросила. Она всего лишь вырвала у него согласие (невероятно!) на ежедневные сорок пять минут — импровизированная вечерняя школа с последующими практическими занятиями и лабораторными работами. А лабораторные работы, судя по всему, будет выполнять она сама. Над этим стоит задуматься. И решить для себя — уходит она или остается.

В комнате раздался телефонный звонок, и почти тотчас же сработал автоответчик.

— Даша! Даша… Это я… Прости, прости, я написал дурацкое письмо… Мы оба были не правы. Прости меня, пожалуйста… — Хрипловатый нежный баритон в автоответчике гладил Наталью по шейным позвонкам и накручивал на палец пряди ее волос. — Я вернулся и много думал в Москве… Нам нужно поговорить, я объясню тебе…

Примерно с теми же интонациями Джава читал своего обожаемого Бродского.

Но стоило ей расслабиться и пойти за этим голосом, на ходу расстегивая несуществующие пуговицы на свитере, как он ударил ее наотмашь — тоже вполне в Джавином среднеазиатском стиле:

— Ну?! Не будь сукой и сними трубку!.. Я же знаю, что ты дома, чертова шлюха, дрянь, подлая девка… Если ты не снимешь трубку сейчас же, я приеду и выломаю дверь, слышишь?!

Рискни здоровьем, мальчик, дверь-то железная, на совесть сработанная! И не нужно было ключи в почтовый ящик забрасывать! Наталью так остро пронзило чувство веселой безнаказанности, что она засмеялась. Нинон права: молодой и ретивый жеребец в яблоках, лишь по недоразумению названный Денисом, способен на изрядное количество шизофренических подвигов. Сначала он швыряет в почтовый ящик ключ с сопроводительным письмишком, нимало не заботясь о последствиях. А затем, даже не выждав добропорядочной декадной паузы, начинает артподготовку и обстреливает дом никому не нужными телефонными звонками.

— Ты слышишь? — баритон съехал на тенор (даже Лучано Паваротти позавидовал бы такой «кантус фирмус»'). — Сними трубку!

Давай-давай, парень, видит око, да зуб неймет, а будешь и дальше практиковать телефонный терроризм — натравлю на тебя доберманиху.

Похоже, мысленные угрозы Натальи были услышаны невидимым абонентом: он отключился, но ненадолго. Спустя минуту телефон зазвонил снова, теперь баритон проявлял так полагающуюся случаю терпимость.

— Я хочу только поговорить, Дарья. Обещаю, никаких угроз, никаких претензий, я буду держать себя в руках. И буду ждать в «Дирижабле Нобиле». Завтра, с восьми до девяти… И каждый вечер… Нам нужно объясниться… Прошу тебя…

Телефон наконец-то замолчал, и Наталья перевела дух. Ничего себе страсти, и как только при таком вулканическом темпераменте страдальца Дениса в квартире все еще цела мебель, не выбиты стекла и функционирует тостер? И вся бытовая техника заодно. А ведь мог, мог бы в порыве неконтролируемой ярости оставить вывороченными газовые конфорки, сунуть в холодильник весь набор компакт-дисков и разбить молотком монитор. Мог в крайнем случае исписать все стены и зеркала губной помадой хозяйки. Что-нибудь в готическом стиле, леденящее кровь «vengeance», например. Или «doom»2. Или, на худой конец, «Голосуй заЧиччолину!»…

Джава.

Джава никогда так ее не домогался. Смешно домогаться женщины, лежа на ее продавленном диване в коммуналке. Страсть — прихоть богатых. Тихая, как фамильный склеп в солнечный день, любовь — удел среднего класса. А деклассированным элементам, к которым она себя причисляет, остается лишь бесплотное исчезновение любовников и их мокрых носков с батареи… Нет, разбить молотком монитор компьютера — это она погорячилась… А ведь Воронов — мудрый Воронов! — что-то говорил о компьютере.

Да. Записные книжки, файлы («Как называется эта дрянь, Семен?»), электронная почта, на худой конец. Воронов прав. Сюжет нужно двигать дальше.

Наталья подошла к столу, присела на краешек кресла и поднесла указательный палец к компьютеру. Кое-какие навыки работы с этим тонким, идеально организованным существом она имела, хотя большую часть времени за компьютером проводила Гала: запросы относительно гостиниц и мест на международные рейсы, расписание, наличие билетов… Но теперь — теперь все выглядело сложнее. Стоит ей нажать кнопку «Роwer», и она попадет в святая святых Дарьи Литвиновой, в ее электронную черепную коробку…

— Как думаешь, Тума? — Наталья повернулась к собаке, но та, открыв пасть и оглушительно-сладко зевнув, поменяла позу на кресле и повернулась к Наталье коротким обрубком хвоста.

Если начать прислушиваться к собаке, то ничего не сдвинется с мертвой точки. А равновесие — так или иначе — должно существовать: Туме — строгий ошейник, Наталье — мягкое, почти безболезненное внедрение в чужую, завуалированную винчестером подкорку.

Наталья включила компьютер, и спустя несколько секунд монитор ожил. Дарья Литвинова оказалась сомнительной эстеткой: на экране оказалась выставленной картина полузабытого баталиста Верещагина «Апофеоз войны». Груда черепов и воронье в отдалении — ничего себе знак!

Наталья поежилась: интересно, для кого предназначается заставка — для самой Литвиновой или для сонмища любопытных, включая Туму, Дениса, Лену-сика из телефонной трубки и таинственную фирму «Аскод»? Тогда это может звучать как осторожное предупреждение: «Не влезай, убьет!» Количество «иконок» на экране было сопоставимо разве что с количеством черепов в апофеозной куче — тут и за несколько дней не разгребешься. Не стоит пока углубляться в дебри, ограничимся на первый раз Интернетом и электронной почтой. Наталья подвела стрелку к ярлыку «Рeter-Star» (предусмотрительная Дарья работает в кредит, слава богу!) и щелкнула мышью.

На установку связи ушло не больше минуты.

А вот бесплатная электронная почта, поприветствовав пользователя «Litvin@mail.ru», встретила Наталью совершенно безрадостным известием: «Введите пароль».

Приехали.

Наталья разочарованно хмыкнула и одним пальцем выбила на клавиатуре: «пароль». Эта старая казарменная шутка не осталась безнаказанной. Mail.ru тотчас же разразилась осуждающей тирадой: «Ошибка. Неверное имя пользователя или пароль».

А потом по-быстрому воспроизвела гипотетический диалог между растяпой-пользователем и Всевидящим Оком Надзирателя за Почтовыми Ящиками:

«Я забыл свой пароль. Что делать?»

«Нажмите сюда».

После несложных манипуляций Наталья наконец добралась до сути и увидела вожделенный секретный вопрос — «Имя вашей собаки».

Вот ты и попался, пуленепробиваемый и конфиденциальный почтовый ящик!

Даже не оглянувшись на доберманиху, Наталья недрогнувшей рукой вывела: «Тума». Но ящик закапризничал. Имя «Тума» он решительно не принимал. Наталья перебрала в уме несколько вариантов развития событий: доберманиха Тума — не последняя собака Литвиновой, до нее были гораздо более любимые овчарки, лабрадоры и водолазы. И все — кобели, с опущенной бойцовской мошонкой и ласковыми именами…

Только после изучения инструкций Наталья пришла к простому выводу, что имя собаки нужно вводить на английском, ящик-де не терпит русского во всех его комбинациях и проявлениях. И когда она это сделала, на монитор торжественно вплыла надпись: «Ответ верный. Рекомендуем установить новый пароль прямо сейчас».

Воронов. Voronoff. Пусть будет Voronoff.. Он того стоит…

Наталья ввела имя Воронова в компьютер никогда не читавшей его Дарьи Литвиновой и получила наконец доступ к ее переписке.

Новых писем, накопившихся с третьего февраля, оказалось всего два. Судя по всему, Литвинова вела не очень интенсивную переписку. Наталья щелкнула «Входящие» и внимательно просмотрела адреса посланий. Они принадлежали человеку с логином «Grim». Чтобы особо не заморачиваться, Наталья выбрала последнее по времени и раскрыла его.

Для того чтобы осмыслить содержание короткого послания, ей понадобилось время. Письмо гласило:

«Ответь, черт возьми, иначе я буду думать, что тебя уже нет в живых!»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

10 февраля

Наталья

Следующим вечером, ровно в девять пятнадцать, Наталья уже стояла возле дверей Воронова.

Этому событию предшествовал целый ряд других событий. Во-первых, она позвонила на работу и взяла несколько дней за свой счет. Договориться со старшим менеджером Шуриком Зайцевым, еще помнившим ее вчерашнее феерическое появление в конторе, оказалось плевым делом. Он с готовностью согласился предоставить Наталье пятидневный отпуск по семейным обстоятельствам, но поставил одно-единственное условие: ужин при свечах в одном из ресторанов города. Ресторан выбирает Наталья.

Наталья дала клятвенное обещание поступить в распоряжение Шурика в ближайшее воскресенье.

Второе мероприятие оказалось не таким игривым, оно касалось сведений Нинон об убийстве банкира Радзивилла. С самого утра Наталья засела за телевизор: смерть Радзивилла оказалась новостью не первой свежести, и ей было уделено гораздо меньше внимания, чем всем остальным городским новостям. И все же в одной из зазевавшихся и нерасторопных программ регионального телевидения она отыскала сюжет, посвященный Герману Радзивиллу.

Нинон не солгала и даже не преувеличила — банкира действительно убили. Тело его было найдено в багажнике собственной машины на улице Долгоозерной. Радзивилл был управляющим «Ирбисом» — одним из крупнейших и стремительно развивающихся банков города. Он слыл известным меценатом, яхтсменом и почетным председателем городской ассоциации шахматистов-любителей. Его убийство повергло в шок всю финансовую элиту. А интенсивно ведущееся следствие склонялось к версии, что убийство связано с профессиональной деятельностью банкира. Но не исключало и других мотивов. В том числе — бытовых. Гражданская панихида должна состояться в Доме приемов банка «Ирбис» в полдень десятого февраля.

То есть сегодня.

А весь репортаж сопровождала фотография Германа Радзивилла. Точно такая же была вклеена в его заграничный паспорт, который лежал сейчас в рюкзаке Дарьи Литвиновой. Никаких сомнений быть не может. В квартире № 48 по Большому проспекту, 62/3, пахнет смертью.

Эта простая мысль совершенно лишила Наталью сил.

Она с трудом заставила себя выгулять изнывающую Туму, пробежалась к ближайшему ларьку «Союзпечать» и скупила все недельные обозрения.

Каждое уважающее себя издание посчитало своим долгом опубликовать комментарии к происшествию на Долгоозерной. В зависимости от направленности изданий комментарии варьировались от крохотной заметки в разделе «Криминал» до подвальных статей в жанре «журналистское расследование». Одна из деловых газет поместила досье на Радзивилла, в котором он предстал финансовым ангелом с трансфертной трубой у губ и пачками ГКО вместо крыльев.

Только одно удивило Наталью — газетчики, не сговариваясь, стыдливо опускали момент обнаружения тела. Скрюченный в багажнике Радзивилл, должно быть, не слишком пленял их воображение. И ничего не было сказано о поездке во Францию. Но ведь она должна была состояться! Как авиабилет Радзивилла и его паспорт оказались в квартире Литвиновой? Самое простое предположение — они были любовниками и собирались лететь в Париж вместе. Но самое простое не всегда является неверным. Тогда при чем здесь билет на Мурманск?

А может быть, к смерти Радзивилла приложил руку Денис? И его поездка в Москву была лишь прикрытием?

Но по зрелом размышлении Наталья эту мысль отвергла. Истерик, подобный Денису (а это явствует из его судорожных телефонных звонков), никогда бы не сунул тело в багажник — темперамент не тот. Может быть, он и способен убить. Но хладнокровно обставить убийство — это вряд ли…

И потом — где сама Дарья?

Мысль о Литвиновой выгнала Наталью из дому. И привела ее к Дому приемов «Ирбиса» на Карповке.

Все пространство перед внушительным — из камня и стекла — зданием было заставлено дорогими иномарками. И Наталья втайне порадовалась, что шикарная литвиновская дубленка и такой же шикарный платок вкупе с шикарными сапогами дают ей право безнаказанного участия в этой великосветской панихиде. Без всяких колебаний она прикрылась литвиновскими же черными стодолларовыми очками и затесалась в толпу роскошно одетых мужчин и таких же роскошных женщин. И прошла в зал.

…Гроб с телом покойного стоял на возвышении в центре зала. Он утопал в цветах и венках, и в скорбящих родственниках тоже. Наталья сразу же определила вдову, сидевшую подле гроба с каменным лицом, и худосочного молодого человека — очевидно, сына Радзивилла. К ним то и дело подходили солидные мужчины. Они что-то нашептывали на ухо вдове и жали руки сыну. В толпе пришедших отдать последний долг Наталья заприметила не меньше двух десятков растиражированных телевидением известных физиономий.

— И ты здесь? — громкий шепот за спиной заставил ее вздрогнуть. — Вот кого не ожидала увидеть! Скорбишь по этому подонку? Или не поверила своему счастью и решила лично убедиться? И эта сука, должно быть, своему счастью не верит. Шантажист подох, да здравствует свобода!

Наталья резко обернулась — быть может, чересчур резко для размеренной панихиды и негромко звучащего «Реквиема» Моцарта. Позади нее стояла девушка: ослепительная блондинка со змеиным, презрительно выгнутым ртом. Наталья сразу же узнала ее: подруга Литвиновой, одна из троицы с фотографии на столе. Блондинка, должно быть, приняла ее за Литвинову: дубленка-перевертыш и эксклюзивный платок могли ввести в заблуждение кого угодно.

— Простите… — пролепетала Наталья. И девушка тотчас же поняла, что обозналась. Она покраснела и досадливо поморщилась.

— Это вы простите, ради бога. Я просто приняла вас за свою подругу. Вы очень похожи. Во всяком случае — со спины… Простите еще раз…

Блондинка мгновенно ретировалась, но еще некоторое время не выпускала Наталью из поля зрения. Можно только представить, как она костерит себя в душе за подобную неосторожность. И Наталья почти непристойной трусцой устремилась к выходу.

Что ж, чужие шмотки приносят первые плоды.

Крошечная тирада подруги Литвиновой не выходила из Натальиной головы. Во-первых, Радзивилла обозвали шантажистом, что само по себе является идеальным поводом к убийству. Во-вторых, кого имела в виду блондинка под емким определением «сука»? Причем сука, не верящая своему счастью? Такой характеристики может удостоиться кто угодно. Например — вдова… Наталья вспомнила каменное лицо женщины у гроба — она вовсе не выглядела убитой горем. Но и обезумевшей от радости — тоже. А впрочем, все это — вопрос приличия, не более. А вопрос приличия может подмять под себя любую эмоцию.

— До самого вечера Наталья бесцельно бродила по Васильевскому; она не пропустила ни одного кафе, ни одной «стекляшки» на Большом, она выпила несколько литров желудевого эрзац-кофе, гордо именовавшегося в ценниках «капуччино», но так ни к чему и не пришла.

Оставался самый простой и ясный вариант — сообщить обо всем в правоохранительные органы. Передать следствию билет и паспорт Радзивилла, а заодно — документы Дарьи Литвиновой. Это наверняка продвинет дело. Только в какую сторону? И как она объяснит свое присутствие в квартире? Старая школьная подруга из города Апатиты Мурманской области? Партнерша по игре в большой теннис? Знакомая собачница? Но как только они выйдут на настоящих школьных подруг, партнерш и знакомых собачниц — неприятностей ей не избежать. А просто подбросить паспорта и документы, ничего не объясняя и оставаясь при этом анонимным доброжелателем, — совсем уж глупо. Так же глупо, как и съехать сейчас из литвиновского гнезда, да простит ее Нинон…

Она сама загнала себя в угол. А святочный рассказ про собаку, ключ в почтовом ящике и ее трехдневное пребывание в чужой квартире станет не таким святочным, как только ее выслушает следователь. И еще неизвестно, какие выводы он сделает из всей этой истории.

Воронов.

Вот кто нужен ей. Воронов подскажет ей решение.

…Воронов встретил ее кислой улыбкой и дежурной фразой:

— У вас ровно сорок пять минут. Мог бы и не напоминать.

— И хорошо вытирайте ноги. Ненавижу, когда разносят грязь по квартире.

Наталья смиренно кивнула головой и сняла сапоги и дубленку.

— Вы не из дому? — спросил Воронов.

— Нет. Прогулялась перед сном. Хорошая погода.

— Отвратительная. — Не дожидаясь Натальи, Воронов отправился в комнату.

Славно поговорили.

Наталья поплелась следом за хозяином.

Со вчерашнего вечера келья Воронова претерпела некоторые изменения. На полу валялись скомканные листы бумаги, от «Ундервуда» исходило странное тепло, и даже вещи — все до единой! — как бы придвинулись к письменному столу. Наталья живо представила себе, как они заглядывают через плечо Воронова в пасть «Ундервуду», стараясь прочитать хотя бы строчку.

Воронов устроился на стуле у письменного стола и мрачно посмотрел на Наталью.

— Честно говоря, не думал, что вы придете.

— Но… Мы ведь договорились…

— Да, — с сожалением сказал он. — Договорились.

— Вы уже начали писать? — Глупый вопрос, по флюидам, которые носятся в воздухе, это и так понятно.

— Послушайте! Вы ведь не интервью у меня берете!

— Да, конечно… Мне просто интересно…

— Если интересно, не будем терять время. Начнем с общих характеристик.

— Начнем.

Не дожидаясь приглашения, Наталья села на краешек кресла и воззрилась на писателя.

— Какие детективы вы предпочитаете? — спросил Воронов, глядя сквозь Наталью.

— Ваши, — честно призналась она.

Мелкая лесть оставила Воронова равнодушным.

— Я не имею в виду персоналии, — надменно сказал он. — Подвиды, вот что важно. Подвиды как таксономическая категория.

— Вы полагаете? — пролепетала Наталья. Угрожающее словосочетание «таксономическая категория» никак не вязалось с драными шлепанцами Воронова.

— А вы нет? Существует полицейский роман, существует детектив в его классической ипостаси, существует так называемая «голландская мельница»…

— Это еще что такое?

— Случайный герой следует за случайными обстоятельствами, не более того. И лишь случайные обстоятельства приводят его к такому же случайному раскрытию преступления.

Черт возьми, литвиновский пентхауз «а-ля рюс», в который она таким странным образом попала, запустил именно этот сюжет.

— «Голландская мельница»… Куда ветер дует. Понятно, — Наталья поежилась. — Нет. Мне нравится классический детектив.

— Мне тоже.

Воронов встал и заходил по комнате.

— Загадка. Загадка — вот что главное. Загадок в квартире этажом выше хоть отбавляй!

— Вы собираетесь читать мне лекцию? — не удержалась Наталья.

Она даже не подозревала, что попала в точку. Сегодня днем Воронову, копавшемуся на седьмой странице новой книги, позвонил Марголис.

— Трудишься, старичок? А у меня сногсшибательные новости.

— Госпремия в области литературы, искусства и архитектуры? — Больше всего на свете Воронов не любил новости. Любых мастей, окрасов и расцветок.

— Тебя приглашают прочесть курс лекций.

— Я не могу сейчас.

— Не сейчас. Через три месяца. Ты ведь успеешь добить книгу за три месяца?

— Предупреждаю, самолетом я не полечу. — В памяти Воронова все еще была жива несостоявшаяся поездка в Канаду.

— Никаких самолетов. Европа, старичок! Добраться до места можно и на автобусе.

— В автобусе меня укачивает. Ты же знаешь.

— Тогда поезд, — мгновенно среагировал Марголис.

— В поезде — сквозняки.

— Забьем рамы гвоздями. Злата Прага! Неужели откажешься?

Злата Прага — это еще куда ни шло. Средневековые камешки, из которых впоследствии можно изваять вполне сносный готический детектив.

— Я подумаю.

— Чего тут думать? Они требуют ответа в течение

— А что за лекции?

— Ну, не о теории малых чисел, естественно! О детективе, Володенька, о детективе.

Воронов поморщился: закрытое пространство аудитории; жизнерадостные студенты, которые интересуются только пивом и трусиками своих подружек; безмозглые студентки, все как одна тайные онанистки и поклонницы мужского стриптиза. Загорелые, высокие, с пушком на ногах и браслетами на запястьях.

И чахлый Володенька Воронов из чахлой России, которую все они дружно ненавидят. Читать лекции этим скотам, да еще о детективе! Но средневековые камешки, но средневековый готический роман об убийстве главы гильдии оружейников?!

Игра стоит свеч.

А вот что касается лекций, к которым нужно готовиться хотя бы тезисно… В конце концов, у него есть час, захваченный фурией с верхнего этажа. Пусть фурия и выступит в роли коллективного образа пражских студентов. На ней вполне можно оттачивать будущие выступления. И попытаться приблизиться к загадке детектива…

— Загадка — вот что главное! — Воронов остановился перед Натальей и наставительно поднял палец.

— Мысль, подкупающая своей новизной, — не удержалась она.

— Ирония неуместна. Загадка диктует стиль произведения. Загадка — такое же действующее лицо. Кой черт, это самое главное действующее лицо. Она развивается, она жрет кукурузные хлопья по утрам, она моется в душе, она бросает одних героев и соблазняет других. В этом весь смысл. Вы понимаете меня?

— Смутно. Получается, что загадка в детективе — самая обыкновенная шлюха?

Воронов открыл было рот и снова закрыл его. Если бы здесь и сейчас был Марголис, он бы отнес тираду Воронова к фрейдистским комплексам. «Загадка» — существительное женского рода, с которым у Володеньки сложились весьма напряженные отношения.

— Почему — шлюха? — промямлил Воронов. — Не обязательно шлюха. Есть более уважаемые профессии. Ладно, давайте перейдем к нашей истории.

— Давайте.

— Завязку мы с вами уже обсудили. И оставили героиню в чужой квартире, где она нашла паспорта и просроченные билеты, несколько сообщений на автоответчике. Что еще?

— Электронная почта. Вы же сами говорили, — с готовностью подсказала Наталья. — Она влезла в компьютер отсутствующей хозяйки и прочла ее электронную почту.

— Да, вполне может быть… Если бы мы писали триллер или дешевенький детективчик, то остановились бы на маньяке, который донимает героиню посредством последних технических достижений. Вы как думаете?

Наталья поежилась. Маньяк в компьютере — только этого не хватало!..

— Но мы же не пишем дешевый детективчик, Владимир Владимирович! — взмолилась она.

— Нет. Когда у писателя не хватает мозгов, он сваливает все на маньяка. Маньяк — это подпорка для бездарностей, бог из машины, который всегда может прийти на помощь. Запрещенный в классическом детективе прием. Вот что я думаю: если электронных посланий много, то героиня открывает последнее по времени. Человеческое любопытство всегда нетерпеливо, иначе мы бы никогда не заглядывали на последние страницы книг. Итак, последнее по времени письмо. Логично?

— Еще как! — Наталья облизала пересохшие губы.

— Что-то должно быть в этом письме такое, что касается жизни и безопасности хозяйки. Думаю, ей не будут угрожать, это было бы слишком просто. И для этого есть другие средства. И потом, электронное письмо — повод для введения нового персонажа. На данном этапе — виртуального…

— Грим, — неожиданно сказала Наталья, вспомнив обратный адрес почты.

— Не понял?

— Пусть этого виртуального персонажа зовут Грим…

— Ну, если вы хотите… Пусть так, — легко согласился Воронов. — Тем более что имя Грим — метафорично, оно может таить в себе все, что угодно.

— А письмо? Каким оно может быть?

— Предупреждение об опасности? — Воронов почесал подбородок и тотчас же сам опроверг себя:

— Нет, это вряд ли. Чтобы предупредить об опасности — достаточно снять трубку и позвонить по телефону. А что, если наш виртуальный персонаж… Грим, или как там его… Если он беспокоится о судьбе пропавшей? Если она не ответила ему тогда, когда должна была ответить… И для него это вовсе не невинная девичья забывчивость… Молчание пропавшей таит в себе опасный смысл?..

— «Ответь, черт возьми, или я буду думать, что тебя нет в живых!» — медленно произнесла Наталья текст письма, прочитанного ею накануне. И тотчас же почувствовала, как холодные капли пота поползли у нее по позвоночнику.

— Не понял? Что вы сказали?

— «Ответь, черт возьми, или я буду думать, что тебя нет в живых!» Годится для детективного электронного письма?

Не говоря ни слова, Воронов метнулся к «Ундервуду» и что-то отстукал на листе, вправленном в машинку. И только потом повернулся к Наталье. Вороновские зрачки вобрали в себя ее фигуру, разложили на составляющие и снова сложили: картинка в калейдоскопе поменялась. Теперь легкомысленная бабочка не выглядела такой безмозглой.

— Отлично! — выдохнул он. — Отлично! Вы делаете успехи… Дарья. Простенько и со вкусом! Одна строка, но интрига! Какова интрига! Беспокойство, сдержанная ярость — знаете, что за этим может стоять?

— Что?

— Текст, который вы придумали, — это не текст любовного послания. Скорее, это просьба приятеля и коллеги. Да! Их связывают какие-то деловые отношения. Быть может, не слишком хорошо пахнущие. Быть может, опасные, что тоже немаловажно для развития сюжета.

— Вы полагаете?

— Уверен!

— Ну хорошо… Но как вы думаете, я… героиня должна ответить на письмо?

— Думаю, да. Весь вопрос — в какой форме.

— «Все в порядке. Уезжала во Францию». Или что-нибудь в этом роде.

— Ну вот! — Воронов разочарованно шмыгнул носом. — Примитивно. И не совсем правдоподобно.

— Почему?

— Не знаю… Но мне так кажется. Наверняка в лексиконе двух девушек есть отличия.

— Что же делать?

— Что? Героиня может порыться в компьютере, посмотреть копии других писем, если они делались. Открыть хозяйские файлы. Человек — это стиль. Вы ничего не имеете против этого тезиса?

— Ничего.

— И эпистолярный, в частности. Героине нужно уловить этот стиль, чтобы пытаться ему соответствовать.

— Поняла.

— Стиль. Именно. Чем она занималась?

— Кто?

— Пропавшая.

— Не знаю.

— Провал… Провал… — Воронов забегал по комнате — Героиня несколько суток в доме, а ведет себя как квашня, как студентка Ветеринарной академии, которая приписана к дурацкой собаке. Почему она до сих пор не просмотрела бумаги, не просмотрела фотографии?!

— Упущение, — виноватым голосом сказала Наталья.

— Это же детектив. Нельзя ослаблять пружину интриги!

— Я учту… И я… Я вот еще что хотела добавить…

Как раз для интриги. А что, если в квартиру все время названивает бывший любовник? Воронов поморщился.

— Мы же договорились — никакой любовной связи, если это не двигает вперед действие.

— А если двигает? Если он наговаривает на автоответчик определенный текст?

— Какой именно?

— Ну, например: «Нам нужно поговорить с тобой, дорогая. Это важно. Я буду ждать тебя в…» — Тут Наталья задумалась. — «Я буду ждать тебя в кафе таком-то». Название прилагается. «Каждый вечер с восьми до девяти». Стоит ли героине отправиться в кафе, чтобы хотя бы посмотреть на человека, который был близок с исчезнувшей хозяйкой?

— А как она его узнает?

— Все очень просто. На столе, рядом с компьютером, стоит фотография хозяйки, собаки и молодого человека. Возможно, это и есть бывший любовник.

— Не факт. Если они расстались — зачем же хозяйке хранить на столе фотографии бывшего возлюбленного? Такие вопросы решаются кардинально: фото с остервенением рвется на мелкие куски и отправляется в мусорный ящик.

— А если они расстались недавно? Или не расставались вовсе?

— Что значит — не расставались?

— Во всяком случае, я думаю, что это была не ее инициатива. Вы же помните, с чего начинается история? Героиня находит в почтовом ящике письмо и ключ. В письме парень объявляет, что рвет все отношения.

— И после этого звонит?

— Ну, это совершенно банальная ситуация, сплошь и рядом встречается в любовных играх: пропавшая женщина ему изменила. Она изменяла и раньше. Это переполнило чашу терпения. — Наталья тщательно подбирала слова, чтобы ничем не оскорбить девственно-чистого Воронова. — Но он ее любит. По-настоящему. Разрыв был не чем иным, как попыткой мелкого шантажа. Теперь он раскаивается и хочет восстановить отношения.

— Подождите, — угасший было при намеке на возможность love story Воронов снова оживился. — Мелкий шантаж — это хорошо. Это приемлемый вариант. Тогда ей необходимо отправиться на встречу.

— И что она будет делать? Подойдет к этому человеку и представится подругой его бывшей возлюбленной?

— Для начала героиня должна понаблюдать за ним в этом самом кафе. Если время, конечно, ей позволяет.

Время! Наталья располагала пятидневным отпуском за свой счет с плотоядным Шуриком Зайцевым в финале. Что-что, а время ей позволяет!

— Время позволяет. Она взяла отпуск за свой счет на работе.

Воронов снова вернулся к «Ундервуду» и снова проворно застучал по клавиатуре.

— Отлично! Итак, она за ним наблюдает… Все хотел спросить у вас, поскольку вы явились катализатором сюжета… Наша героиня — она красива?

Последнее слово Воронов произнес с совершенно неприкрытой гадливостью. С такой гадливостью обычно давят зазевавшегося таракана.

— Я не задумывалась над этим. Не думаю, чтобы она была уж как-то особенно хороша…

— Что-то типа вас! — Воронов осмотрел Наталью с головы до ног. — Усредненный вариант. На подиумах не блещет, но и до кунсткамеры не дотягивает.

— Спасибо за комплимент. — Наталье даже не пришло в голову обидеться на кроткого женоненавистника.

— Роковая красавица противопоказана классическому детективу. Она хороша только в виде жертвы с художественно перерезанным горлом. Смерть в детективе должна быть поэтичной и сентиментальной, как локон в медальоне, иначе мы опустимся до уровня газетной криминальщины. А если героиня ни то ни се, манекен, на который можно натянуть любую одежду, представляете, какой простор для воображения? Она в состоянии примерить несколько масок, и уже они, эти маски, будут диктовать правила игры…

— Так что ей делать в кафе?

— В первый день, я думаю, ничего. В первый день она вообще не должна привлекать к себе внимания.

— А во второй?

— Во второй можно попытаться с ним познакомиться. — Воронов поскреб заросший затылок. — Да. Именно так. Познакомиться. Проверить, так ли он предан своей возлюбленной, как декларировал по телефону.

— Да… Наверное, вы правы.

— Но она должна не просто познакомиться. — По спутанным волосам Воронова неожиданно прошло статическое электричество: Наталья могла бы поклясться, что она слышит легкие разряды. — Не просто познакомиться. Она должна… Она должна заинтриговать его!

— Интересно, каким образом? Надеть прозрачную блузку и совершенно проигнорировать бюстгальтер?

— Примитивно мыслите.

— А если она вообще не в его вкусе?

— При чем здесь вкус? Скажем, героиня берет с собой на свидание записную книжку.

— Зачем?

— Ну, вы же носите записную книжку в сумочке?

— Да.

— Тогда не будем отказывать и героине в этой милой человеческой слабости. Она берет с собой записную книжку и в ней на отдельной странице крупными печатными буквами пишет… пишет имя, фамилию и телефон пропавшей хозяйки собаки.

— Зачем?

— Зачем? Скажем, она пристраивается рядом с бывшим возлюбленным героини, открывает соседнюю с записью страницу. Но так, чтобы написанные имя, фамилия и телефон хорошо просматривались со стороны. И начинает что-то чертить на этой соседней странице.

— Вы думаете… — Наконец-то до Натальи стала доходить простейшая, как амеба, комбинация Воронова. — Вы думаете, что он заглянет через плечо?…

— А вы сами бы заглянули?

— Я? Да, — честно призналась Наталья.

— Вот видите. И он заглянет. Обязательно. Люди обожают запретное. Они души не чают в обрывках чужой жизни. Он заглянет.

— Лихо! — только и смогла выговорить Наталья. — Вы, оказывается, психолог, Владимир Владимирович.

— Ну, — смутился Воронов, — для этого вовсе не обязательно быть психологом. Есть вещи, которые лежат на поверхности.

— Ну, хорошо. Допустим, он увидел знакомый телефон. И клюнул на эту удочку. А дальше?

— Дальше он будет форсировать знакомство. Я в этом почти уверен.

— И как я… Как героиня объяснит наличие телефона у себя в книжке?

— Масса вариантов. Масса. Она может назваться старой подругой. Коллегой по работе.

— Вы забыли… Мы до сих пор не выяснили, где работает Дар… пропавшая.

— Упущение. Но думаю, что, когда героиня дозреет до культпохода в кафе, она уже будет многое знать.

— А если нет?

— Тогда мы нарушим поступательное движение интриги.

— И все-таки. Прокол, героине ничего не удалось узнать. Что тогда?

— Тогда? — Воронов на секунду задумался. — Тогда можно использовать нейтральный вариант знакомства в косметическом салоне. На почве покраски волос. Или что-нибудь в этом роде.

— Слабовато, — впервые Наталья решилась возразить Воронову.

— Я не претендую на оригинальность. Можно поискать убедительные варианты. Не думаю, что это будет так уж сложно…

— А потом? Что она должна делать потом? Часы с козлоногим сатиром, стоящие на комоде, вздрогнули и мелодично пробили десять ударов.

— Вам пора, — без всякого сожаления сказал Воронов. Теперь, когда ее школьное время вышло, Наталья показалась ему досадной помехой, дилетантскими веригами на стройных щиколотках классического детектива.

— Да.

Не стоит настаивать на продолжении беседы, в неравной схватке с развалюшкой-"Ундервудом" она обречена на вечное поражение. И все же Наталья не удержалась:

— Вы не проводите меня?

— Верхний замок, — равнодушно бросил Воронов, распечатывая новую пачку бумаги. — Только верхний, других не касайтесь. Поверните его вправо. Два оборота. И, ради бога, не трогайте руками цепочку, она уже давно на ладан дышит…

10 февраля

Леля

Туповатая обслуга «Диких гусей», отвергнув фотографию из бумажника Радзивилла, оказалась не в состоянии описать его спутницу. Леля понял это сразу, едва лишь все эти холеные работники европеизированного общественного питания сгрудились вокруг компьютера Сани Гусалова.

— Ну что ж, приступим, господа, — Саня подмигнул присутствующим. — Фоторобот — вещь серьезная, так что попрошу вас быть предельно внимательными.

Господа с готовностью затрясли иссиня-выбритыми подбородками.

Через двадцать пять минут общими усилиями был собран портрет манекенщицы Линды Эвангелисты. Еще через полчаса, когда метрдотель вспомнил о маленькой родинке над губой неизвестной блондинки, — пришла очередь Синди Кроуфорд. Затем последовали Клаудиа Шиффер, Марла Хансон и безымянная моделька, рекламирующая по телевизору мужскую туалетную воду «Эгоист».

— Послушайте, друзья мои, — взмолился наконец Саня Гусалов. — Она случайно не была негритянкой?

— А почему она должна быть негритянкой? — насторожился метрдотель.

— Ну, это обстоятельство резко сузило бы круг поисков. Развесили бы на каждом стенде Наоми Кэмпбелл — и дело с концом!

Выпроводив из кабинета стаю незадачливых официантов, Леля вернулся к оперативнику:

— Что скажешь?

— Козлы, — процедил Гусалов. — Извращенцы. Только и умеют, что водку разливать и хоботами над «Плейбоем» трясти!

— Ну, кое-что мы все-таки узнали, — Леля сделал примирительный жест рукой.

— Интересно, что именно?

— Похоже, что последняя подружка Радзивилла была манекенщицей. И при этом — высокооплачиваемой.

— Откуда такие скоропалительные выводы, Петрович?

— Все эти манекенщицы, которых они нам здесь подсунули, мирового уровня. Известность, как у кинозвезд! А она — та барышня, которую мы ищем, — очень на них похожа.

— Они все похожи. Как близнецы-братья. Длинные ноги, длинные зубы и плоский зад. И у каждой — заметь, у каждой! — по два глаза, два уха и две груди.

— Ты еще скажи — по пять пальцев на руке! Помнишь, что говорила жена покойного? Радзивилл не пропускал ни одного стоящего бикини и заседал в жюри всех конкурсов красоты. А куда идет уважающая себя мамзель после конкурса красоты? Не на хлебозавод же и не в городскую службу по озеленению, а в манекенщицы!

— И что ты предлагаешь?

— Прошерстить все мало-мальски известные агентства. Вдруг кто-то всплывет… Тем более что предыдущая пассия Радзивилла тоже работает моделью. В агентстве «Ингрид». Ее зовут Ксения Никольская.

Саня, все это время пытавшийся пристегнуть к лицу Синди Кроуфорд подбородок известного боксера Майка Тайсона, даже присвистнул.

— Откуда такие сведения?

— Двоюродная сестра покойного, Агнешка Радзивилл, содержит городскую квартиру Радзивиллов. Она-то и навела на Никольскую.

…Визит Лели на Ланское шоссе оказался чрезвычайно занимательным.

Такой же занимательной оказалась и сама Агнешки Радзивилл, сорокалетняя старая дева с огромными руками и угрожающим размером ноги. Агнешка добрых пять минут рассматривала удостоверение Лели и только потом пустила его в квартиру. Но дальше небольшого холла, следующего за прихожей, дело не пошло. Леле было предложено кресло в простенке между двумя завешенными черной тканью зеркалами. И чай. Последнее скорее по инерции: двоюродная сестра Радзивилла была вышколенной прислугой. До переезда в Питер она работала сестрой-хозяйкой одного из санаториев в Трускавце.

Получив небольшой поднос с чаем и поминальным песочным печеньем, Леля приступил к беседе.

Но беседа не задалась с самого начала: всему виной был демонстративно-отвратительный язык, на котором изъяснялась домработница. Несмотря на семь лет, проведенные в Питере, Агнешка говорила на ужасающей смеси польского и украинского и в ее односложных репликах доминировало выражение «матка бозка». Она — единственная из всех! — казалась по-настоящему убитой горем. Ее некрасивое лицо, испещренное красными прожилками, постоянно морщилось от боли. А в глазах стояли тихие слезы. Спустя полчаса из нее удалось вытащить информацию о последнем дне Радзивилла. Ночь со второго на третье февраля брат провел дома. Утром, как обычно, в 8.15 за ним пришла машина. Он сообщил сестре, что четвертого уезжает, ночевать на городской квартире больше не будет, и попросил собрать вещи.

— Какие? — сразу же поинтересовался Леля.

— Шкарпетки, — изрыгнула из себя Агнешка. — Бшизну. Двi пари носовичkiв… Краватку…

«Кровать-то ему зачем?» — с ужасом подумал Леля, но промолчал.

— Последнюю ночь он должен был провести в своем загородном доме?

— Про це вiн нiчого мени не казав.

Получив подобную отповедь, Леля вынул из кармана следственные трофеи: два ключа на кольце и фотографию блондинки.

— Узнаете? — коротко спросил он у домработницы. От ключей Агнешка отреклась сразу, а фотографию девушки рассматривала довольно долго.

— Повiя — наконец сказала она.

— Это имя или фамилия? — оживился Леля.

— Усе разом. I усi вони — повiї. О, матка бозка, як я їх ненавиджу! — Статичное лицо Агнешки Радзивилл было больше не в состоянии справляться с эмоциями: оно пошло пятнами и чудовищно исказилось.

— Вам плохо? — робко поинтересовался Леля.

Агнешка не удостоила его и взглядом. Она поднялась и направилась в глубь квартиры — чтобы привести себя в порядок и положить валидол под язык, не иначе. Воспользовавшись отсутствием хранительницы очага, Леля рысью обежал холл и толкнул первую попавшуюся дверь.

Это была комната Агнешки Радзивилл. Он понял это сразу: по запаху ладана, узкой монашеской койке и по статуе Девы Марии в ее изголовье. Противоположный от койки угол занимал задрапированный белым иконостас из фотографий покойного Радзивилла. Перед фотографиями потрескивали витые свечи и лежали гирлянды из навощенных полумертвых глициний.

«Просто культ какой-то, последнее прибежище безутешной сектантки», — Леля поежился.

И действительно, религиозный экстаз домработницы выглядел диковато: комнате не хватало лишь скульптурной Пьеты с распятым Радзивиллом и коленопреклоненной Агнешкой. Леля подошел к глициниям и воззрился на фотографии покойного: судя по всему, Агнешка собирала их не один год, а возможно, просто крала из многочисленных семейных альбомов.

Радзивилл был не очень-то приятным типом с шакальей головой и такими же шакальими желтыми глазами. Зато тело его было идеальным: стоило только взглянуть на один из высокохудожественных снимков — банкир в плавках, на собственной яхте, в одной руке зажат шкотик, а вторая держит фужер с шампанским.

Леля пригнулся к фотографии и заметил, что голый торс Радзивилла истыкан едва заметными дырками, похожими на булавочные или иголочные уколы. Никакой системы, никакой последовательности в этих уколах не было. Интересно, кто надругался над фотографическим телом — Агнешка или кто-то другой?

Зато другие фотографии не оставляли никаких сомнений: из них безжалостная рука домработницы выкорчевала всех остальных персонажей — они были либо отрезаны, либо (когда отрезать лишнее не представлялось возможным) заретушированы крупной нервной штриховкой. Ай да тихая сестра-хозяйка изТрускавца!

Леля скользнул глазами чуть ниже и тихонько присвистнул: в одной из глициниевых гирлянд был искусно вплетен черный толстый шнур. Кой черт шнур! Это был самый настоящий кнут из хорошей кожи, добротная плеть с раздвоенным концом. Леля осторожно провел по рукоятке плети и только теперь увидел выбитую надпись: «Probasti me , Domine, et cognovisti».

Переварить увиденное Леля так и не успел: его с головой накрыл полузадушенный от ярости голос Агнешки:

— Пся крев! Що ви тут робите?! Шахрай! Злодюга! Геть звiсдси!!! О, матка бозка, матка бозка!..

— Простите, ради бога, — пробормотал Леля. — Я не знал, что нельзя… Простите… Сочувствую вашему горю… Мы сделаем все возможное…

Но прежнее хрупкое равновесие так и не было достигнуто. Агнешка закрылась окончательно. Она наотрез отказалась говорить о Радзивилле и об Эмме Александровне, даже двадцатилетний сын Радзивиллов Адам вызывал в ней раздражение. К концу беседы Леля был почти уверен в том, что Агнешка Радзивилл ненавидит всех, кто так или иначе имел доступ к телу брата. Она хочет владеть безраздельно — если не им самим, то хотя бы памятью о нем, памятью, вплетенной в гирлянды из цветов. Чертов кнут… Интересно, что он может символизировать: власть над братом или рабскую покорность ему? Судя по иконостасу в комнате — последнее. Но ведь и рабы часто восстают…

Промучившись с Агнешкой еще полчаса, Леля наконец-то выяснил туманный смысл слова «повiя». Банальное «шлюха» — вот что это было. А к шлюхе двоюродная сестра Радзивилла прикрепила и фамилию — Никольская. Как-то раз Радзивилл привел в квартиру девушку, которая провела здесь ночь и оставила после себя расческу с клоком волос («Нечлуйна истота, о, матка бозка!») и упаковку противозачаточных таблеток («Яка розпуста! Ганьба!1»). Очевидно, ночная посетительница так поразила воображение целомудренной Агнешки, что она запомнила ее фамилию. Или позже выведала у самого Радзивилла.

Что ж, «нечлуйна истота» — это уже кое-что. Во всяком случае, мифические девочки Радзивилла начинают принимать вполне реальные очертания…

— Ты выяснил, что означает это выражение: "Probasti me , Domine, et cognovisti "? — спросилЛеля у Гусалова через два часа после визита на Ланское шоссе.

— Вот справочка, — Саня положил перед следователем листок бумаги. — Заверена специалистами по латыни. «Господи! Ты испытал меня и знаешь».

— Интересно, что это может означать? Судя по комнате старой девы, господом у нее числился сам Радзивилл.

— Что, у кузенов были какие-то непристойные тайны? — поинтересовался Гусалов.

— Не знаю, не знаю, — Леля тотчас же вспомнил истыканное булавочными уколами тело Радзивилла на снимке.

— А что залетная дамочка Никольская? Может быть, мне с ней встретиться? Снять показания? — оживился Саня.

— С ней встречусь я сам.

— Пользуешься служебным положением, Петрович? Ну-ну…

…Леля нашел Ксению Никольскую на съемочной площадке в одном из павильонов «Ленфильма». Она только что отснялась в клипе Известного Эстрадного Певца, где довольно удачно изображала неприступную возлюбленную. Известный Эстрадный Певец выступал в клипе страдающей стороной.

На жалкие корочки Лели Никольская даже не взглянула.

— Что вам угодно? — спросила она, когда Леля проводил ее до гримерки.

— Поговорить.

— Господи, ну нет покоя… Просто нет покоя… Только сегодня прилетела из Гамбурга, сразу на съемку, даже переодеться не успела. Я ведь уже все рассказала вашим людям… О том, что Марина перевозила наркотики, я и понятия не имела… И вообще, мы никогда не были близкими подругами, выступали несколько раз вместе на показах, не более того…

— Боюсь, что я не по этому поводу, — прервал Никольскую Леля.

Судя по всему, веселая у вас жизнь, девчонки!..

— Не по этому? А по какому?

— Мы можем поговорить?

— Я очень устала…

— Это не займет много времени.

— Ну, хорошо, — смилостивилась Никольская. — Проводите меня в гримерку.

В гримерке манекенщица сразу же сбросила с себя накидку из перьев, призванную подчеркнуть стервозно-птичий характер героини клипа.

— Вас не смутит, если я начну переодеваться?

— А вас?

Никольская выразительно посмотрела на Лелю и улыбнулась: улыбка была такой же безжизненной, как и грим для съемок клипа о поруганной чести Известного Эстрадного Певца.

— Меня — нет.

Она уселась на стул перед гримерным столиком: теперь Леля мог созерцать только ее голую спину, вспоротую узким рубцом позвоночника.

— Ну, и о чем вы хотели со мной поговорить?

— О Германе Юлиановиче Радзивилле.

— Что, с ним что-то произошло?

— Ну, как вам сказать… Его убили. Позвоночник Никольской изогнулся и завибрировал, как хвост воздушного змея.

— Что вы говопите. — с видимым удовольствием произнесла Никольская, ничуть не удивившись этому известию.

Леля ожидал чего угодно, только не подобной реакции.

— Странно, — наконец сказал он. — Странно. Вы ведь были… близки некоторое время.

— Ну и что?

— Ничего… Но я думал… Если между людьми когда-либо существовала связь…

— Мне наплевать, о чем вы думали.

Быстро сняв грим, Никольская поднялась и так же быстро спустила бретельки на платье. Платье упало на пол, и перед Лелей во всей красе предстала вздернутая грудь манекенщицы. Леля почувствовал зуд в ладонях и покраснел. Никольская переступила через валяющийся на полу кусок ткани и, виляя бедрами, отправилась в дальний угол гримерки.

— Я бы хотел поговорить с вами о покойном, — просипел Леля.

— У меня нет желания о нем разговаривать.

— Тогда мне придется вызвать вас повесткой. А мне бы этого не хотелось. Честное слово. — Еще бы, визит в управление такой роскошной эксгибиционистки парализует работу сотрудников на целый день.

Никольская все так же бесстыдно-неторопливо влезла в джинсы и натянула свитер. Прямо на голое тело. Раздвоенный змеиный язык груди скрылся в шерстяных недрах, и Леля сразу почувствовал себя лучше.

— Ну, хорошо. Что именно вас интересует?

— Все. Все, что касается ваших отношений с Радзивиллом.

— Наших отношений… — Никольская неторопливо раскрыла сумочку, достала пачку слабеньких дамских сигарет и закурила. — Вы посещаете секс-шопы, господин следователь?

— Не понял…

— Хотя бы иногда. — Кольцо дыма, выпущенное Никольской, лениво поднялось к потолку. Не дав ему раствориться в воздухе, манекенщица соорудила еще одно, при этом рот ее округлился, и Леля с ужасом обнаружил, как вся его милицейская благовоспитанность на предельной скорости мчится к низу живота.

— Нет.

Он решил отделаться полуправдой. Переступить порог срамного заведения ему мешала должность, но втайне он мечтал, что когда-нибудь по одному из многочисленных дел у него будет проходить владелец интим-салона. Хотя бы в качестве свидетеля.

— Жаль. Любая, самая грязная порнокассета в любом секс-шопе — вот и вся суть наших отношений с Германом Юлиановичем.

— В каком смысле?

— В самом что ни на есть прикладном. В женщинах его интересовали только определенные места.

— Сколько вы с ним были знакомы? И когда расстались?

— Это имеет какое-то значение?

— В деле об убийстве все имеет значение.

— Христова невеста настучала? — проницательно спросила Никольская. — Целомудренная дрянь?

— Это не имеет никакого значения, — ушел от ответа Леля.

— А она не сообщила вам, что это прискорбное мимолетное событие имело место быть три года назад? Неожиданный пассаж.

— И больше вы не встречались с Радзивиллом? — Леля попытался взять себя в руки.

— Несколько раз. На презентациях… На показах. Он был большим любителем показов. И когда только время находил при его-то занятости!

— А вы неплохо осведомлены.

— Обыкновенная логика. И даже не женская, дорогой мой.

— А после того, как вы расстались… у Радзивилла появился кто-нибудь? — глупо спросил Леля.

Никольская погасила сигарету в крошечной, инкрустированной перламутром пепельнице и рассмеялась.

— Ну, расстались — это громко сказано. Наш роман уместился в неделю. Будет что вспомнить, когда отойду от дел. Он пригласил меня во Францию.

Леля поднял брови. И здесь — Франция. Радзивилл летел в Париж просто так, никаких деловых встреч у него запланировано не было. А что, если…

— Мы перешли на «ты» только в самолете, — продолжила Никольская. — Три дня в Париже, неделя в Ницце, сутки в Монте-Карло… Я поставила на зеро и выиграла пятьсот долларов… Он умел красиво ухаживать. Орхидеи в коробочках, милые ювелирные безделицы под подушкой. Я находила их каждый день.

— И что же было потом, когда вы вернулись?

— Мне не хотелось бы это обсуждать. Скажем так, в какой-то момент мы поняли, что не подходим друг другу. Слава богу, на это не ушло много времени.

— Что значит «не подходим»?

Никольская с сожалением посмотрела на следователя: бедняжка в свитере со спущенной петлей, давно не чищенных ботинках и кургузом пиджачке. Стоит ли потрясать его такое же кургузое воображение расшифровкой термина «не подходим»?

— Неужели вы не понимаете?

— Ну, хорошо… А с кем еще был… э-э… знаком Радзивилл?

— Думаю, об этом нужно спрашивать не у меня. Хотя он предпочитал определенный тип. Блондинки-манекенщицы с классическими параметрами. Да, в какой-то мере Герман… Герман Юлианович был однолюб. Все его пассии были похожи друг на друга и представляли яркий контраст с женой. Я видела его с несколькими девочками-моделями…

— С кем именно? — Леля достал блокнот, щелкнул ручкой и приготовился записывать.

— Не помню.

— А вы попытайтесь.

— Нет… К сожалению… — Никольская поднялась и направилась к вешалке, на которой была распята роскошная лисья шуба.

И Леля снова почувствовал легкое волнение в паху. Чтобы хоть как-то скрыть это, он мелким бесом подскочил к лисе и ухватился за воротник.

— Я помогу!

— Рискните.

Лелина так не к месту прорезавшаяся галантность действительно была сопряжена с риском: Ксения Никольская была на голову выше его. Надеть шубу ей удалось только со второго захода, унизительно присев перед Лелей. Никольская, сквозь зубы поблагодарив низкорослого следователя, направилась к выходу из гримерки. Леля поплелся за ней, чувствуя себя раздавленным.

— Его и вправду убили? — тихо спросила манекенщица, когда Леля распахнул перед ней дверь.

— Да. В тот вечер, накануне убийства, он ужинал с дамой в ресторане «Дикие гуси». Возможно, именно с этой. — Леля достал из кармана фотографию из бумажника покойного Радзивилла и протянул ее Никольской:

— Вот, взгляните.

Никольская впилась в фотографию глазами. А потом резко отставила ее.

— Нет, мне незнакома эта девушка, — подбирая слова, медленно произнесла она. — Никогда не видела ее раньше.

— А если присмотреться?

— Нет.

Она сказала это слишком поспешно, разом закрывая тему, как закрывают дверь в темный чулан с твердым намерением в него не возвращаться. Никольская тоже не хотела возвращаться в чулан — должно быть, в детстве она боялась темноты.

— А кто-нибудь еще ее опознал? — неожиданно спросила она.

— Почему вы спрашиваете?

— Просто интересно.

— Пока этот вопрос остается открытым. Ну, хорошо. — Леля вынул фотографию из рук Никольской и снова спрятал ее в карман.

— А какое отношение эта фотография имеет к Герману? — Похоже, слишком уж энергичная девушка решила перехватить у него инициативу ведения беседы.

— Они были найдены среди вещей покойного.

— Ну надо же! — в голосе Никольской послышались ревнивые нотки.

— Что же вы замолчали?

— Я просто внимательно вас слушаю.

— Убийство произошло третьего. А четвертого Радзивилл должен был вылететь во Францию.

Никольская подняла идеально подрисованные брови.

— Вот как?

— Частный визит.

— Частный визит… Я тоже через это проходила.

— Последний раз живым Радзивилла видели в тех самых «Диких гусях». Вы никогда там не были?

— Была. Надеюсь, в этом нет ничего криминального?

— С Радзивиллом?

— Может быть, и с ним. Не помню. А… личность его спутницы так и не установили?

— Нет. Ресторанная обслуга не смогла дать даже приблизительное описание.

— Ничего удивительного. Они никогда не видят лиц, — медленно произнесла модель.

— Как это — «не видят лиц»?

— Они смотрят на ноги. На ноги и чуть выше, неужели не понятно? В этом была одна из фишек Радзивилла. Он выбирал не просто блондинок. Он выбирал женщин с умопомрачительно длинными ногами.

— Как у вас? — не удержался Леля.

— Как у меня. Он даже измерял их длину. Думаю, в его халупе найдется какой-нибудь донжуанский список. Если эта старая польская курва его не сожгла…

Выйдя на улицу, Никольская погрузилась в устрашающего вида джип.

— Вас подвезти? — в ее словах было лишь надменное сострадание, не больше. Еще минута — и она подаст копеечку нищему следователю, отирающемуся на паперти закона.

— Не стоит.

— Как хотите. Знаете что… Поговорите с Виолеттой Гатти.

— Кто это?

— У нее модельное агентство «Калипсо». Только не выдавайте меня. Не говорите, что это именно я направила вас к ней.

— Поговорить? О чем поговорить?

Но джип, коротко рыкнув, уже тронулся с места и спустя мгновение затерялся в потоке машин на Камен-ноостровском. А Леля еще добрых пятнадцать минут топтался под сенью обшарпанных колонн «Ленфиль-ма», всеми силами пытаясь отвязаться от светлого образа Ксении Никольской. И только потом вытащил блокнот и печатными буквами вывел: "ВИОЛЕТТА ГАТТИ. МОДЕЛЬНОЕ АГЕНТСТВО «КАЛИПСО». И поставил против вычурной итальянской фамилии жирный вопрос. И такой же жирный восклицательный знак.

Ох уж эти агентства, ох уж эти модели, ох уж эти бесстыжие глаза, груди и берцовые кости! Проводить дознание с подобными бабенками — верный способ нажить себе гипертонический криз и аденому предстательной железы. Никольская, конечно, изрядная сука, но до чего хороша! Да и он тоже хорош: беседу провел — хуже не придумаешь.

Леля сунул руки в карманы, поднял воротник и направился в сторону метро «Горьковская».

Хороша-то она хороша, но что-то есть во всем этом… Что-то слишком уж не правдоподобное, что-то фальшивое. Какая-то заноза, которая торчит в свеженькой розовой пятке истории, рассказанной Никольской. Во-первых, она сама. Слишком уж легко согласилась и слишком быстро разоткровенничалась. Во-вторых, не очень-то она и удивилась известию о смерти банкира. Ну, то, что она его терпеть не могла, это и так понятно в свете вышеизложенного. Но хотя бы удивиться могла! Так, слегка, не особенно напрягая мышцы лица по этому поводу. Но она восприняла слова Лели как само собой разумеющееся. Она как будто знала об убийстве Радзивилла.

Ну и что, почему бы ей и не знать, все — живые люди, все — телевизор смотрят…

Стоп.

Что сказала ему Никольская? Что она только сегодня прилетела из Гамбурга… Да, из Гамбурга — и сразу же поехала на съемки. И домой она не заезжала. Но вряд ли в каком-то Гамбурге принимают телевизионные передачи из Питера. Остается, конечно, какой-то процент на телефонный звонок, но стоит ли кому-то названивать за границу, чтобы сообщить Никольской о смерти человека, с которым она не так долго была и с которым давно рассталась. Надо бы уточнить, как долго пробыла Никольская в Гамбурге. И потом — уж больно она умна, эта фотомодель. Причем ум ее не покачивается на уровне малого таза и не ютится между двумя роскошными сиськами. Ее ум виден в глазах. В глазах! и в слишком жесткой линии рта. Никольская с самого начала вывалила на Лелю максимум информации, ее даже за язык тянуть не пришлось. Завидное желание сотрудничать со следствием.

И фотография — она странно отреагировала на фотографию.

Леля юркнул в переход и на несколько минут задержался возле книжного развала. Вытащил фотографию из кармана и внимательно ее рассмотрел: по правому краю шел не совсем ровный обрез, он только сейчас это заметил — хорош сыщик! Не установил сразу, что это была не фотография, а лишь часть фотографии!

— Что-нибудь ищете? — вывел Лелю из задумчивости лоточник.

— Новый Воронов есть? — небрежно спросил он у продавца.

— Был с утра. Но нового сразу разметают. Приходите завтра, закажу для вас экземпляр.

Как же, держи карман шире!

Писателя Воронова обожала племянница Лели, Симочка. Экзальтированная простушка не вылезала из вороновского сайта в Интернете и с периодичностью двух раз в месяц строчила в издательство письма. Нина одно из этих простодушных восторженных писем козел-писатель так и не ответил. Сам Леля никогда Воронова не читал, а аляповатые глянцевые обложки и вовсе не переносил. Но девочка!.. Девочке нравится эта бодяга, так что пусть читает на здоровье. Со временем, когда мозгов в хорошенькой головке поприбавится, она увлечется чем-нибудь действительно стоящим. Длинными, в половину страницы, предложениями, например. Неторопливыми и детальными описаниями и такими же неторопливыми диалогами. Именно это приводило в восторг самого Лелю. А вот писатель Воронов ему не нравился.

И фотомодель Никольская — тоже.

Не так уж она проста и не так уж несчастна, какой хочет казаться. И как удачно вписывается в существующую версию убийства! Чего уж говорить, развороченная глазница выглядит намного привлекательней контрольного выстрела в голову. И главное, не дает следствию упереться рогом в коммерческую деятельность покойного. А какой простор для версий! И что это за фрукт такой, Виолетта Гатти? Сочетание имени и фамилии не понравилось Леле сразу. Не нравилось ему и сдвоенное "т" в обоих словах. Похоже на пистолет «ТТ», а его, между прочим, еще никто с вооружения не снимал.

Кстати, о вооружении.

Предмет, с помощью которого Радзивилла лишили жизни, не найден, заграничный паспорт не найден. Даже билет на рейс «Эйр Франс», который заказывала ему секретарша, не найден. Сведения о покупке билета сохранились в компьютере аэропорта — и больше ничего. Осмотр машины Радзивилла тоже не дал положительных результатов. Права Радзивилла лежали в «бардачке». Там же находился его газовый пистолет. А панель, рулевая колонка и сам руль были захватаны пальцами идиотов-угонщиков Маклака и Рябоко-ня. И больше никаких отпечатков. Кто-то весьма профессионально заметал следы.

Весьма профессионально. Весьма.

Единственной находкой следствия можно было считать запонку, закатившуюся в дальний угол багажника: кусок серебра 925-й пробы и перламутровая вставка — слившиеся в экстазе мужской и женский символы — инь и ян…

10 февраля — 11 февраля

Наталья

Наталья появилась в «Дирижабле Нобиле» за полчаса до срока, назначенного воздыхателем Литвиновой. Найти адрес забегаловки не составило особого труда. В платной службе «09» ей сообщили адрес, и этот адрес совсем не понравился Наталье.

Где-то на «Гражданке» с ее отрезанной веткой метро и двумя пересадками с троллейбуса на автобус и обратно. Не слишком галантный кавалер, и не слишком все это похоже на сумасшедшую любовь. Воронов наверняка прицепился бы к такой незначительной детали и поставил бы под сомнение отношения двух героев, но конформистка Наталья… В конце концов, они могли просто познакомиться в этом заведении общепита, и это дорого Денису как память. И потом, ей ведь неизвестно, есть ли у Дарьи машина. При всем том великолепии, которое имеется в квартире, наверняка есть. А на машине добраться до метро «Гражданский проспект» — плевое дело.

Расположенный рядом со станцией и сверкающий огнями почище какого-нибудь «Мулен-Ружа», «Дирижабль Нобиле» оказался симпатичным кабачком с уклоном в авиацию.

С ролью светильников здесь вполне успешно справлялись модели дирижаблей, а персонал сновал между столиками в роскошных летных шлемах, кожаных куртках и ярко-желтых кокетливых крагах. Мест за столиками не было, и Наталья устроилась на высоком стуле у стойки бара. И заказала себе литровую кружку пива.

Денис нарисовался в «Дирижабле» ровно в восемь. Наталья сразу же узнала его бездумно-красивую заросшую физиономию и тупой раздвоенный подбородок. Особенно несчастным он не выглядел. Ни один столик к приходу Дениса не освободился, и ему, так же как и Наталье, пришлось довольствоваться местом у стойки. Но в отличие от Натальи он приветливо поздоровался с барменом и заказал себе рюмку шерри.

Изысканный вкус, черт возьми.

И слишком, черт возьми, опасная близость. Воронов рекомендовал героине следить за героем исподтишка, не привлекая к себе внимания. Но теперь, когда они сидят рядом, и на Наталье — куртка Литвиновой, свитер Литвиновой и ботинки Литвиновой, а ее собственная шевелюра преобразилась благодаря литвиновской же краске для волос… И косметика. И духи.

Черт ее дернул сунуть нос в тяжелую даже для вечера «Черную магию»!

Но Денис вот уже пятнадцать минут лакал свой шерри и не выказывал никаких признаков беспокойства. Вблизи он показался Наталье еще привлекательней, чем на фотографии. Что ж, Дарья Литвинова заслуживает такого темпераментного, в испанском стиле, любовника. Перстень на мизинце, вытертая кожаная куртка нараспашку, толстый свитер, шейный платок, сексуально прижавшийся к мужественному кадыку… Покойный Радзивилл был намного хуже, и, если пистолет (или что там еще?) держала в своих руках страсть, он вполне заслужил дырку от пули. Додумать эту крамольную мысль Наталья не успела. Денис странно закосил антрацитовым зрачком и, спустя секунду повернулся к Наталье.

— Простите, — сказал он, и Наталья вздрогнула. — Мы не встречались с вами раньше?

— Нет. Не думаю… — прошептала она, хотя куртка, свитер и ботинки вкупе с платиновыми волосами вопили об обратном.

— Я никогда вас здесь не видел.

— Я здесь первый раз.

— Понятно. Вы позволите угостить вас?

Неплохо. Совсем неплохо для убитого разрывом с любимой молодого человека!

— Я, право, не знаю, — она тянула время, и «да» и «нет» выглядели сейчас одинаково глупо.

Денис щелкнул пальцами и моментально разрешил все ее проблемы:

— Два шерри, Толян.

Бармен кивнул головой и проворно выставил перед Натальей рюмку. Дождавшись, пока Толян справится со своими профессиональными обязанностями, Денис легонько чокнулся и нагнул голову:

— Денис. Меня зовут Денис. А вас?

— Наталья.

— Вот как? Мое любимое имя. Ну, за знакомство, Наташа?

— Пожалуй. — Ситуация сразу же разонравилась Наталье. В любой момент сюда может войти Литвинова — ведь именно на это были направлены страстные призывы по телефону. И что же она застанет? Безутешного возлюбленного в компании первой попавшейся крашеной потаскушки…

Не спуская глаз с Натальи, Денис осушил рюмку и потребовал от бармена Толяна продолжения.

— Так вы здесь первый раз?

— Да.

— И как вам «Дирижабль»?

— Симпатичное местечко.

— Обожаю этот ангар. Бываю здесь почти каждый день.

— Недалеко живете? — пустила первый пробный шар Наталья.

— А что?

— Да нет, ничего. Я просто так спросила…

Денис уперся локтем в стойку и принялся самым бесцеремонным образом разглядывать Наталью. Сейчас он узнает куртку (курток такой выделки в Питере — раз, два и обчелся, черт ее дернул напялить именно ее!). Сейчас он узнает ворот свитера и духи.

— У вас приятные духи, — промурлыкал Денис.

— Что, тоже ваши любимые? — Литвиновская оболочка, чуть было не упавшая в обморок при появлении Дениса, тотчас же начала диктовать Наталье линию поведения.

— Теперь да…

Наталья выпила шерри и поморщилась: господи ты боже мой, супермен с фотографии оказался самой банальной липучкой, дешевым плейбойчиком, который снимает девушек прямо у стойки бара. Но… Может быть, не стоит быть такой бескомпромиссной? В конце концов, подобный способ ухода от внутренних проблем тоже имеет место быть. Клин клином вышибают. И несчастный Денис просто хочет забыться в объятиях первой попавшейся женщины. И она не против быть первой попавшейся и даже надраться с ним шерри — тогда у нее появится шанс выслушать и противоположную сторону.

— Вас бросила ваша девушка? — Наталья попыталась придать своему голосу максимум проницательности.

— С чего вы взяли?

— Мне так показалось.

— А что, мужчины, которых бросают женщины, выглядят как-то по-особенному?

— Ну, выглядят они, положим, по-разному. Зато ведут себя одинаково.

Этот тезис так заинтересовал Дениса, что он даже отставил рюмку.

— И как они себя ведут?

— Клеятся к первым попавшимся особам женского пола. Заказывают им выпивку. И отпускают незатейливый комплимент насчет духов.

Денис прищурил глаза и расхохотался.

— А вы интересная девушка. Хотелось бы познакомиться с вами поближе.

— Мы уже и так достаточно близки. Сидим рядом и пьем одну и ту же бурду.

— Могу заказать что-нибудь другое.

— Не стоит. Мне пора, — Наталья произнесла это со скрытым подтекстом.

— Знаете что? Я действительно живу рядом, — Денис не забыл самое начало их разговора.

— Поздравляю.

— И у меня есть прекрасное вино. — Он наклонился к Наталье, и она почувствовала резкий запах застарелого перегара. Две невинные рюмочки шерри здесь ни при чем. Похоже, парень пьет не первый день, а начал еще в вагоне-ресторане по дороге в Москву. И это, учитывая бредовые тексты, которые он наговорил на автоответчик Литвиновой, вполне объяснимо.

Теперь все стало на свои места: щетина Дениса уже не казалась такой холеной, а горячечный блеск глаз легко объяснялся ненормированным и чересчур интенсивным употреблением алкоголя. Бедняжка.

— Вы меня приглашаете? — дрогнувшим от жалости голосом спросила Наталья.

— Почему бы и нет?

— Но мне показалось… Мне показалось, что вы кого-то ждете.

По лицу молодого человека пробежала тень — или это пиво, отполированное шерри, сыграло с ней злую шутку?

— Вам показалось.

— И все же.

— Ну хорошо. Если я скажу, что ждал именно вас — это не покажется вам не правдоподобным?

Только этого не хватало! Нет, она всегда была симпатичной скромницей, а первый и последний муж — инструктор по парашютному спорту — даже называл ее изысканным словом «дива». И Шурик Зайцев околачивался где-то в самом конце недели с приглашением на ужин… Но все же, все же… Не так уж она хороша, чтобы выслушивать подобные ничем не оправданные комплименты. Дарья Литвинова выглядит куда эффектнее.

— Покажется, — отрезала Наталья.

— Так и знал, — Денис грустно улыбнулся ей. — Должно быть, подумали, что я снимаю девочку на ночь.

— А вы бы что подумали на моем месте?

— Сдаюсь, — Денис поднял руки. — Еще по рюмашке?

— Валяйте.

Нет, споить ее не удастся; Наталья лишь пригубила пахнущую вишневыми косточками жидкость и тотчас же поставила рюмку на стойку.

— У вас красивые глаза.

Знаем, знаем эти куплеты Дон Жуана с банальными рифмами в конце строк. Возлюбленный Дарьи Литвиновой мог бы придумать кое-что пооригинальнее.

— Могли бы придумать кое-что пооригинальнее.

— Не обижайтесь. Это домашние заготовки.

— Тогда сымпровизируйте что-нибудь.

— Сейчас. — Он зажмурился так крепко, что кончики угольных ресниц задрожали. — Вам идет эта краска для волос. Мой любимый оттенок. Платина.

Здесь ты не соврал: это действительно твой любимый оттенок. А краску для волос я позаимствовала в ванной у твоей девушки.

— Принимается, — Наталья улыбнулась.

— Отлично. Ну что, коллекционное вино остается в силе?

— Увы. Мне действительно пора. Приятно было с вами познакомиться.

Он даже не сделал попытки удержать ее (на что Наталья втайне надеялась), лишь просительно коснулся горячими пальцами ее руки. Этого было достаточно.

— Мы с вами больше не увидимся?

— Почему же?

— Потому что вы здесь в первый раз. И, наверное, в последний.

— Если вы хотите…

— Хочу.

— Если вы хотите, я оставлю вам телефон.

— А я вам — свою визитку.

Денис вынул из внутреннего кармана портмоне, не глядя вытащил визитку и протянул ее Наталье. Она взяла ее и так же, не глядя, засунула в задний карман литвиновских джинсов.

— Подождите, я забыл приписать домашний телефон…

Что-то нацарапав на визитке, он снова передал ее Наталье.

— Теперь ваш, — сказал он.

Не только у тебя есть домашние заготовки, мальчик. Наталья неторопливо раскрыла сумочку и так же неторопливо извлекла оттуда записную книжку. Сюжет, в рамки которого ее загнал Воронов, должен быть проигран до конца. Она не думала, что ей придется выуживать бумаги именно сегодня (дока-писатель настаивал на втором дне творения, а ему можно верить), но если уж появился такой элегантный шанс… Почему бы им не воспользоваться?

Денис с грустным любопытством следил за ее манипуляциями. Ничего, сейчас от грусти и следа не останется, ковбой, если ты похож на всю остальную часть человечества.

И Денис оказался похож. Удручающе похож.

Стоило ей только раскрыть обложку и найти нужную страницу. Ту самую, на которой четким и довольно крупным почерком было написано: «ДАРЬЯ ЛИТВИНОВА!!!» Далее такими же аршинными (если у клиента, не дай бог, плохо со зрением!) буквами следовал телефон.

Наталья пододвинула блокнот к Денису и принялась старательно выводить номер Нинон. Не продавать же свою коммуналку этому роскошному тореро, в самом деле! А после литвиновских апартаментов он даже представить себе не сможет, что люди иногда жмутся на общей жилплощади и ходят в туалет с собственным кругом для унитаза.

Кажется, написание семи цифр и имени под ними не заняло больше тридцати секунд. Но когда Наталья аккуратно вырвала листок, аккуратно сложила его вдвое, так же аккуратно протянула его Денису и наконец-то подняла голову… Это был уже не Денис, определенно.

Это был не Денис, а его жалкое подобие, резиновая оболочка с разом поблекшей щетиной, ввалившимися потускневшими глазами и абсолютно пустым, ничего не выражающим лицом. Впрочем, физиологическая мерзость запустения длилась всего лишь несколько мгновений.

Ему все-таки удалось взять себя в руки и даже ухватить листок с телефоном. Наталья же совсем не торопилась закрывать книжку с надписью «ДАРЬЯ ЛИТВИНОВА!!!». Спецэффект должен быть закреплен. Она поставила локоть на страницу и кротким голосом спросила:

— Вам плохо, Денис?

— С чего вы взяли?

— Что-то вы неважно выглядите.

— Перепил. Перепил, только и всего.

— Надеюсь, помощь врача не потребуется… Всего доброго. Может быть, еще увидимся.

Наталья попыталась сползти со стула, но не тут-то было! Окончательно пришедший в себя молодой человек совсем не галантно ухватил ее за локоть.

— Я не могу так просто вас отпустить, Наташа!

Еще бы! Теперь его рассеянный и ни к чему не обязывающий флирт на глазах становился агрессивно-целенаправленным. И корни этой целенаправленности покоились в ее собственной записной книжке.

— Я не могу вас отпустить. — Пальцы ковбоя в шейном платке оказались железными и абсолютно не соответствующими пасторальной ситуации.

— Мне больно.

— Простите. Всего одну минуту. Мне нужна одна минута.

— Хорошо. Минута у вас есть. — Интересно, как он себя поведет. И какую животрепещущую историю поведает.

Львиная доля минуты ушла на заказ очередной порции шерри. И только потом Денис приступил к делу.

— Вам известна теория тотального знакомства, Наталья?

— Что-то новенькое… Все человеческие особи должны слиться в экстазе равенства и братства?

— Почти, — он позволил себе улыбнуться. — Теория тотального знакомства сводится к тому, что каждый человек — опосредованно, конечно, — знаком другому человеку.

— Что вы говорите!

— Взять, к примеру, вас и меня.

— И что? По-моему, мы знакомы уже не опосредованно…

— Я прихожу в свой любимый кабак, вижу у стойки прелестную девушку… Сильно сказано.

— Так вот, я вижу у стойки прелестную девушку, которая так любезна, что дает мне свой телефон.

— Вы тоже симпатичный молодой человек, — совершенно искренне сказала Наталья. — И тоже мне понравились. Так что ничего экстраординарного в том, что я дала вам свой телефон, нет.

— Вы не дослушали.

— Простите.

— Вы позволите вашу записную книжку?

Вот оно! Началось! Воронов, Воронов, ты непревзойденный знаток человеческих душ и великолепный мастер интриги. Так все просчитать, сидя у себя в квартире за стареньким «Ундервудом»! Бюст на родине героя, и это всего лишь малая толика того, что ты заслужил…

— Записную книжку?

— Да.

— Ну, хорошо…

Наталья пододвинула к молодому человеку блокнот. Но тот не торопился изучать его. Напротив, сам сунул руку во внутренний карман куртки и достал свою собственную записную книжку. Пролистав несколько страниц, Денис торжественно помахал ею у Натальи перед носом.

— Вот видите? У нас оказались общие знакомые.

На засаленном листе с полустертой буквой "L" красовалась фамилия Литвиновой. И два ее телефона — сотовый и домашний. Тот самый сотовый, который сейчас лежит у нее в сумке.

— Что скажете? — торжествующе спросил молодой человек.

— Фантастика! — Что еще тут скажешь?

— Вот видите, мы не так уж незнакомы, как может показаться на первый взгляд. И Дарья вполне могла нас познакомить… Когда-нибудь.

На эту тираду нужно было как-то реагировать, но спонтанная идея Воронова о косметическом салоне не выдерживала никакой критики. И Наталья решилась на импровизацию:

— Это вряд ли.

— Почему же? — Только теперь Наталья заметила, как напряглись скулы молодого человека и как синхронно дрожат уголки губ и кончики ресниц. Реакция несколько женственная, но вполне объяснимая.

— Дело в том, что я никогда не видела эту женщину… Дарью Литвинову.

— Не видели?

— Нет. Мне дали ее телефон знакомые собачники. Сказали, что у нее есть собака, доберман. У меня тоже доберман. — Наталья сглотнула: с доберманом, пожалуй, перебор. А что, если их отношения продолжатся? Неужели после Джавы, самумом пронесшегося по самым отдаленным закоулкам ее души, ей может кто-то понравиться? — Доберман. Мальчик.

— Собака. Ну да. — Он нахмурился. — Доберман. Не обращая внимания на его разом погрустневшее лицо, Наталья тут же продолжила:

— Очаровательный кобель. Семен.

— Не понял.

— Его так зовут. Семен. — Почему в ее мозгу всплыло имя литагента Воронова, Наталья так и не смогла себе объяснить.

— Странное имя для собаки.

— Сама удивляюсь. — Наталья успокоилась и закончила маневр:

— Но дело не в этом… Я хотела свести Семена с какой-нибудь приличной доберманихой. И мне порекомендовали ее собаку. Сказали, что у нее очень хорошая родословная.

— Кто? — В голосе Дениса послышались гестаповские нотки.

— Знакомые, — Наталья укоризненно покачала головой, и забывшийся было Денис сразу же сбавил обороты.

— И что?

— Семен погиб. — Такой поклеп на литагента привел Наталью в ужас, но отступать было поздно. — Две недели назад. Попал под машину. Так что случки не получилось.

— Сочувствую.

— Я очень его любила… А вы? У вас тоже кобель? — Если уж взяла на себя роль простодушной собачницы, нужно тянуть ее до конца.

Денис улыбнулся, показав ровные, ничем не испорченные зубы. «Я сам кобель», — читалось во всех этих безупречных резцах, клыках и премолярах.

— Ну, что вы, Наташа… Нас связывали совсем другие отношения.

Это точно. Другие.

— Но теперь это неважно. Я рад, что познакомился с вами.

— Это ваша девушка, не правда ли? — Теперь можно было задать этот вопрос, не опасаясь последствий.

— Была.

— Вы давно расстались?

— Не очень.

— Кто кого бросил? — Ну вот в тебе и просыпается режиссер-постановщик любовных связей Нинон. С чем тебя и поздравляю, Наталья.

— Не имеет значения.

— Вы до сих пор ее любите? — с вполне уместным сочувствием мягко спросила она.

— Наша связь ни к чему бы не привела, — с готовностью ответил Денис. Даже с большей готовностью, чем от него требовали обстоятельства.

— Не стоит быть таким пессимистичным. — Поколебавшись, Наталья выбрала-таки самую верную линию поведения: материнская забота и экстренная психологическая помощь прямо у стойки бара. — Все еще образуется.

— Не думаю… Вы милая.

— Расскажите мне о ней. И вам сразу станет легче.

— Думаете?

— Уверена.

— Она фотомодель. Фотомодель — и этим все сказано.

— Красивая?

— Божественно красивая.

Наталья вдруг почувствовала головокружительно легкий приступ ревности. Если у тебя в наличии имеется божественно красивая фотомодель, стоит ли снимать в кабаке гораздо менее божественную статистку из толпы? Даже выкрашенную в платиновый цвет… Сволочь. Предатель.

— И что же произошло? Она ушла к другому?

— Она всегда уходила к другим. Но ее нельзя в этом винить. Издержки профессии. Смутные времена. А она знала, чего хочет.

— Бедняжка. — Совершенно непроизвольно она коснулась пальцами щеки Дениса, и тот с готовностью ухватился за них.

— Вы о ком?

— И о ней, и о вас…

— Так что вы оказались правы. Меня бросила любимая девушка. Она делает это периодически. Чтобы наши отношения не выглядели такими уж безоблачными.

— Может быть, все еще наладится?

— Сомневаюсь.

— И вы не пробовали вернуть ее?

Еще как пробовал! Ей ли, Наталье, не знать об этом? Сумасшедшие телефонные звонки, угрозы и уничижения в одном флаконе, ключ в почтовом ящике…

— Нет. Бессмысленно что-либо предпринимать.

— И… как долго вы были вместе?

— Не так долго, чтобы накладывать на себя руки.

— Значит, она фотомодель?

— Ну, можно сказать и так… — неожиданно заколебавшись, произнес Денис. — Я только сегодня ночью вернулся из Москвы. И не застал ее дома. И на звонки она не отвечает.

— А собака? — совершенно неожиданно для себя спросила Наталья.

— Собака?

— Доберманиха… Девочка.

— А что собака?

Наталья прикусила язык. Действительно, при чем здесь собака? Случайная знакомая у стойки, которой она сейчас представляется Денису, совершенно не обязана знать, что Дарья Литвинова живет одна. И что пристроить собаку в случае отъезда ей просто необходимо. Нужно давать задний ход. Пока не поздно.

— Просто… Я подумала. Мне бы снова хотелось взять щенка. Добермана.

Денис внимательно посмотрел на нее и расхохотался.

— А вы, как я посмотрю, большая любительница; живности.

— Если бы ваше любимое существо попало под машину…

— Мое любимое существо меня бросило, — раскололся наконец Денис. — Так что мы с вами в одинаковой ситуации.

— Выпьем по этому поводу?

— Отличная мысль. Вы мне нравитесь, Наташа.

— Вы уже говорили мне об этом.

— Теперь говорю более осмысленно.

…Напиться вусмерть она не успела. Зато успела кое-что узнать и о Дарье Литвиновой, и о самом Денисе.

Они познакомились в Доме кино, где компьютерная студия Дениса — «Автопилот» — в рамках анимационного фестиваля показывала несколько своих короткометражек. Они вышли из Дома кино вместе и больше уже не расставались.

История, рассказанная молодым человеком, так живо напомнила Наталье ее собственную историю с Джавой, что Наталья едва не разрыдалась. А Денис нравился ей все больше и больше: даже шейный платок активно-маскулинного красного цвета его не портил.

Около полуночи, накачанные спиртным под завязку, они наконец-то выкатились из «Дирижабля Нобиле» Денис аккуратно поддерживал Наталью под руку и целенаправленно шел в противоположную от метро сторону.

— Куда вы меня тащите, Денис?! Мне нужно на метро…

— Метро уже закрыто.

— Тогда я поеду на машине.

— Я вас отвезу!

Только этого не хватало! Хмель, клочьями плававший в Натальиной голове, сразу же выветрился. Было бы забавно предложить ему место в Дарьиной койке, которую она за последние несколько суток худо-бедно освоила.

— Не стоит, Денис. Я доберусь сама. Денис с сомнением оглядел Наталью.

— Не доберетесь. Где вы живете?

Так. Соберись. Чтобы собраться, ей пришлось усесться в сугроб и обтереть снегом лицо. Два адреса — ее собственный и Дарьи Литвиновой — были выведены за скобки сразу же. А первые три цифры телефона Нинон, которые она так легкомысленно вручила Денису, сразу же выдадут Веселый поселок. Следовательно, ехать нужно именно туда. Возможно, Денис и проводит ее, но, когда протрезвеет, вполне может задать резонный вопрос. Что она Делала в «Дирижабле Нобиле»? «Гражданка» и Веселый поселок — две окраины с не самым удобным транспортным сообщением. А ехать на другой конец города только для того, чтобы пропустить кружку пива в самом рядовом кабаке?

Выглядит подозрительно.

Вот оно, тлетворное влияние Воронова. Еще не совершив никакого преступления — даже административного! — она уже думает об алиби. И все же лучше подстраховаться. А заодно узнать Дениса поближе.

— Дайте мне руку!

Денис выдернул ее из сугроба, поставил перед собой и крепко сжал плечи.

— Ну что? Едем?

— Идем.

— Не понял…

— Вы же потрясали коллекционным вином. Считайте, что уговорили.

До сих пор все литвиновские вещи подходили ей идеально: дубленка, сапоги, костюм, два свитера, джинсы. Ботинки не жали, платье не морщило, косметика не вызывала никакого раздражения, духи аккуратной Ниагарой стекали в ложбинку на шее. Даже собака снисходительно позволяла гладить себя и так же снисходительно принимала корм из ее рук. Угольно-черный американизированный Денис (не проще ли называть его Деннисом, с ударением на первом слоге?) тоже в какой-то мере принадлежал Литвиновой. И понравился Наталье не меньше, чем любой другой аксессуар из ее коллекции.

Стоит рискнуть. Тем более что, когда она вернется в свою собственную жизнь, такой парень не будет светить ей даже в самых радужных мечтах… Нинон! Вот кто бы за нее порадовался. А перед этим напрочь выпал бы из сексапильного костюмчика «следуй за мной»…

Денис действительно жил совсем рядом, всего лишь в нескольких минутах ходьбы от «Дирижабля». Так что никаких особых жертв в ежевечернем ожидании Литвиновой не было. Это странно, тем более что по телефону он демонстрировал готовность идти за возлюбленной куда угодно. Впрочем, так поступают все брутальные мачо, так поступил бы и Джава, окажись он на Денисовой месте.

Они свернули в ближайшую двадцатипятиэтажную башню и загрузились в лифт. Что ж, опасная близость продолжается, куртка Дениса, его шейный платок и толстые нитки свитера пахнут самыми опасными желаниями, которые только можно представить.

— Какой этаж? — осведомилась Наталья.

— Последний.

— Высоко забрались… Вы живете один?

— Нет. С женой, тремя детьми и ручной выхухолью, — он засмеялся. — Конечно, один, Наташа.

Лифт полз вверх угрожающе медленно, а Денис переминался с ноги на ногу угрожающе близко. Так близко к ней подходил только Джава. И муж-парашютист в их медовый месяц, который они провели в деревне Павловские Концы… Очень символичное название.

Слабое аварийное освещение в кабине не прибавило Наталье храбрости. Со стороны вся эта история выглядит пошлым съемом девочки на ночь. Но реабилитироваться уже невозможно. Не станешь же кричать: «Остановите лифт, я выйду».

— Вас что-то смущает? — Брутальный мачо, как оказалось, умеет читать по складкам губ и теперь решил проявить немного сострадания.

— Честно говоря, да.

— Что именно?

— Идти ночью к незнакомому мужчине…

— Поверьте мне, такое бывает сплошь и рядом.

— В порнофильмах — разумеется, — черт ее дернул проявить весьма двусмысленную осведомленность.

— Успокойтесь, это не тот случай… Только вино. Никаких поползновений, обещаю.

Никаких поползновений. Он решил излить душу первой попавшейся женщине, причем не заплатив за это ни копейки денег. Перспективная затея, ничегоч"е скажешь.

Вот и все.

Единственное утешение: порно получилось не жестким, а мягким. И даже весьма изысканным. Денис не настаивал, он с самого начала ограничился только вином. А к вину были поданы рождественские свечи в баночках, саундтрек из фильма Кустурицы «Сны Аризоны» с допиской из «Андеграунда» и голое окно, в котором ворочалась февральская ночь.

Крохотная квартирка Дениса была пропитана запахами табака: «Borkum riff», «Аmphora», «Spring Water», «Саptain Black» — собранные все вместе и небрежно перемешанные, они могли свести с ума не одну женщину.

— Вы курите трубку? — спросила Наталья, едва они переступили порог квартиры.

— Иногда. Чтобы произвести впечатление.

Он помог ей раздеться, извинился за бедлам и исчез в комнате. Порядок в понимании Дениса был наведен меньше чем за минуту: Наталья едва успела расшнуровать ботинки.

— Прошу, — он галантно распахнул перед ней дверь.

Комната оказалась небольшой, бесшабашной, но весьма рационально обставленной: низкая широкая кровать, низкие кресла, пол, затянутый ковролином, компакты и дискеты, разбросанные где придется. Все высший класс, но чего-то не хватает. Только освоившись, Наталья поняла — чего именно.

Компьютер.

Никакого намека на компьютер не было, хотя он мельком упомянул, что работает в компьютерной фирме. Впрочем, так всегда и бывает: сапожник без сапог.

— Вы говорили, что работаете на компьютере.

— В некотором роде. Занимаюсь компьютерной графикой. Работаю в фирме. Небольшой, но довольно известной.

— И как она называется?

— «Автопилот». Я, кажется, говорил вам…

— И что конкретно вы делаете?

— Разные вещи… Графику для фильмов, рекламу, заставки… А вы?

Очень естественно получилось! Никаких подтекстов, обычное любопытство заинтересованного в женщине мужчины — или ей просто хочется так думать?

— Я тоже работаю в агентстве. Как и ваша подруга, — Наталья решила еще раз напомнить Денису о Литвиновой. — Только она в модельном, а я — в туристическом.

— Пожалуй, я как-нибудь куплю у вас тур.

— Сделайте одолжение. А где же обещанное вино?

— Сейчас принесу.

Денис удалился на кухню и долго не возвращался. А может, просто давал ей время освоиться и определить свое место в чужом мироздании?

Но места так и не нашлось.

Денис был яростным, убежденным, воинствующим холостяком. Вся окружающая обстановка говорила именно об этом: приоткрытая дверца шкафа, из которого выглядывали небрежно сваленные в кучу вещи; революционное смешение одеколонных и табачных запахов; несколько чашек с недопитым кофе на столе, две пары коротких сапог в углу. И — апофеоз разболтанной мужской самоуверенности — надорванная пачка презервативов на тумбочке у кровати.

Стульев не было, а два кресла оказались заваленными вещами. И Наталья, секунду подумав, устроилась на полу. А еще спустя секунду появился Денис с двумя бутылками вина и двумя бокалами.

— Соскучились?

— Не успела. Изучала обстановку.

— Удачно?

— Вполне.

— И что вы можете сказать о хозяине обстановки? — Денис присел против нее на ковер, поставил бокалы и аккуратно разлил вино.

Черт с тобой. Флиртовать так флиртовать.

— До оседлости вам далеко.

— Вы полагаете?

— Я просто в этом уверена. Сколько вам лет?

— Тридцать один.

— Если вы не женились до тридцати, то вряд ли женитесь. — Ангел-хранитель Дарьи Литвиновой трепетал стрекозиными крыльями у Натальи за спиной, он не давал ей ни забыться, ни расслабиться: ты должна помнить, что он не просто эффектный молодой человек, подснявший тебя в баре. Он — любовник женщины, которая пропала самым необъяснимым образом. Вот только где эта женщина сейчас и что с ней произошло?

— Это спорный тезис. — Он поднял свой бокал и посмотрел на Наталью сквозь темно-вишневую жидкость. — В своей жизни я дважды делал предложение…

— И?..

— И оба раза получил отказ.

— Ваша манекенщица… — чуть-чуть сочувственной проницательности не помешает.

— Да. Но теперь это не имеет значения. — Он пристально посмотрел на Наталью. — Все-таки как тесен мир! Я иду в свой любимый ангар, чтобы накачаться спиртным. Возле стойки бара знакомлюсь с очаровательной девушкой. И вижу в ее записной книжке телефон близкого мне человека. Вы думаете — это случайность?

Бокал в руке Натальи предательски дрогнул, и она едва не пролила вино на ковер. В голосе Дениса проскользнула угроза или это ей только почудилось? Компьютерщик слегка за тридцать, совсем не дурак… А если он ведет с ней такую же игру? Она с трудом удержалась от того, чтобы тотчас же не расколоться и ж выложить все начистоту. В конце концов, он не чужой человек и имеет право знать, что с Дарьей случилось.

А что с ней случилось на самом деле?

Нет. Лучше не забивать ему голову своими зыбкими версиями. Лучше держаться до последнего.

— Вы не ответили, — напомнил о себе Денис.

— Не ответила?

— Наша встреча — это случайность?

— Ну, не знаю. Однажды я познакомилась с девушкой в тренажерном зале — и что бы вы думали? Она оказалась второй женой моего первого мужа! — вдохновенно соврала Наталья.

— Вы были замужем?

— Была. Мне уже много лет, Денис.

— Вы выглядите моложе, — он улыбнулся и придвинулся к ней. — Я думаю, что наша встреча — не случайность. Я думаю, что наша встреча — знак судьбы.

Внезапно у Натальи закружилась голова.

Вино. Все дело в вине. Вино действительно коллекционное, оно знает толк в мимолетных страстях и глубоких поцелуях, оно меняет цвет и предпочитает свечи и сброшенную на пол одежду. Завтра все станет на свои места, и от вина останется осадок с запахом жженой пробки и липкие пятна, но сегодня… Сиюминутное волшебство с намеком на вечность, трубочный табак, угольные ресницы, подрагивание свечей… Почему бы и нет?

Почему бы и нет, вот только цинично надорванная пачка презервативов все портит.

— Не стоит тратить на это время, Денис.

— Почему?

Железобетонная логика пениса в самом соку: если уж женщина заглянула на огонек, то она просто обязана заглянуть в самый укромный угол расстегнутых джинсов.

— Кажется, этот вопрос мы уже обсудили в лифте. Если честно, я понимаю ваше состояние…

— Неужели?

— Расскажите мне о ней… О вашей девушке. — Возможно, хоть это отрезвит его.

Денис растянулся на ковре и подпер погрустневший подбородок обоими кулаками.

— Зачем?

— Может быть, вам станет легче.

— Если бы я хотел поговорить о ней, то снял бы себе шлюху. Пятьсот рублей за ночь — мой бюджет это позволяет.

Хорошо живешь!

— Шлюху?

— Ну да. Шлюхи обожают выслушивать причитания клиентов о неудавшейся жизни. Особенно после того, как дело сделано и обе стороны удовлетворены.

— За дополнительную плату, разумеется?

— Разумеется.

— Вы пробовали?

— Пробовал, — честно признался Денис.

— И как?

— Не помогло.

— Может быть, попробуете еще раз? Совершенно бесплатно.

Вино. Все дело в вине.

Вино бродило в ее вдруг ставшем удивительно легким теле, с любопытством разглядывая переплетение вен и капилляров. Как бы то ни было, гениальный Воронов может ею гордиться. Сюжета она не испортила, наоборот, попыталась внести в него дополнительные краски.

— Извините, мне нужно позвонить, — неожиданно сказал Денис и, подхватив трубку радиотелефона, направился в кухню. И плотно прикрыл за собой кухонную дверь.

И спустя несколько мгновений над несчастной головой Натальи грянул гром. В виде тонкого, но довольно надоедливого писка, раздавшегося из Натальиной сумки.

Сотовый. Звонил литвиновский сотовый. Черт ее дернул прихватить телефон с собой! Денис звонит на сотовый Дарьи, даже не подозревая, где именно находится этот проклятый мобильник!

Наталья похолодела.

Имя в блокноте, телефон в сумке… Фотография на столе лжет, он далеко не дурак, ему ничего не стоит сопоставить… Воронов наверняка бы сопоставил. Наконец трель прекратилась, а через полминуты появился и сам Денис.

— Мне показалось, что звонил телефон, — сказал он — В коридоре… У вас есть телефон?

— Есть. Мобильный… Странно, что я не слышала, — Наталья с трудом подбирала слова. — Так на чем мы остановились?

— Вы необычный человек.

— Правда?

— Можете расценивать это как комплимент, — тотчас же поправился Денис, присел рядом с ней, близко придвинулся и коснулся кончиками пальцев ее щеки.

— Я так и поняла.

Нет, она не будет защищаться. Она даже позволит ему поцеловать себя. Она позволит…

Когда Денис наконец-то оторвался от ее губ, Наталья все-таки нашла в себе силы произнести:

— Вот видите, самый обычный человек. Самый обычный…

…Она проснулась среди ночи и несколько минут не могла сообразить, где находится. Денис, едва прикрытый простыней, спал рядом. Оплывшие свечи догорали до конца и гасли — одна за другой. Она еще успела застать их агонию. И рассмотреть в их неверном свете его тело. Тело, которое принадлежало мужчине Дарьи Литвиновой. Мощная спина, хорошо натренированные руки, золотая цепочка на шее и такого же рисунка золотой браслет на запястье. Впрочем, у браслета оказалась еще одна — довольно странная — соседка: черная шерстяная нитка, похожая на те, которые она сама завязывала себе в детстве. Разноцветные нитки на запястьях были призваны исполнять самые немудреные детские желания.

Но ни одно ее желание не исполнилось — ни тогда, ни сейчас. Даже самое немудреное.

И ночь с этим парнем она украла у совсем другой женщины. Так же, как и краску для волос. Так же, как и Все остальное. И всего этого никогда бы не было, если бы не потерявшаяся собака…

Собака.

Наталья резко села в кровати и тряхнула волосами. Собака, черт возьми, собака! Она совсем забыла о Туме. Негуляная собака, которая мечется сейчас по закрытой квартире и проклинает все на свете. Воронов прав: собака привязывает к дому. Ей нужно встать, одеться и ехать домой. «Домой» — это значит на Васильевский, где ее ждет Тума.

Тихонько собрав вещи в охапку, Наталья выскочила в ванную и начала одеваться. Смотреть в собственную физиономию — физиономию подленькой бабенки, которая хватает и тянет все, что плохо лежит, — ей не хотелось. И все-таки она не удержалась и заглянула в зеркало над раковиной.

Не так уж она и плоха, честное слово! И не так мертва, как Джавина Бобо. Наоборот: глаза сияют, рот выгнулся и почернел от внезапно вспыхнувшей страсти, а линия скул смягчилась. Лицо женщины, способной на любую авантюру, ничего не скажешь! Неужели все это проделал с ней мальчик-компьютерщик, тридцати одного года от роду?

А почему, собственно, она должна уходить? После всего, что произошло между ними за последние несколько часов? Собака вполне может потерпеть до утра, разные бывают обстоятельства. Вот только каким будет утро? И вспомнит ли Денис ее имя, когда проснется? И сколько презервативов из пачки он использовал до ночи с ней? Лучше уйти сейчас, все, что могла, она уже узнала.

Или почти все.

Вдруг ему придет в голову снова позвонить на мобильник Литвиновой?

Вот только листок с номером Нинон, который она написала, нужно изъять из недр его записной книжки. Что, если он захочет позвонить ей (вероятность почти нулевая, но чем черт не шутит!) — и наткнется на Нинон? Ей, конечно, ничего не стоит предупредить подругу. Но объяснение, которое обязательно потребует

Нинон, будет выглядеть слишком путаным. Нет, пусть грехопадение останется за кадром…

Наталья вернулась в комнату.

И тотчас же опрокинула бутылку с остатками вина, все еще стоявшую на полу. Денис по-прежнему спал, но даже во сне делал все, чтобы не отпустить Наталью просто так. Даже Джава с его изощренными восточными ласками не шел ни в какое сравнение с Денисом. Вот с кем бы она хотела остаться надолго — быть может, навсегда.

Невозможно уйти и страшно не уйти. Жаль, что всевидящее око Воронова не дало ей на этот счет никаких инструкций. Но, может быть, эта история еще будет иметь продолжение. Даже наверняка, ведь она регулярно слышит его голос в автоответчике. Интересно, позвонит ли он сегодня Дарье или нет? Если да — все будет ясно, и она пополнит ряды одноразовых шлюх. А если нет…

Если бы нет!

Ради исполнения этого скромного желания она готова повязать на себя все мулине, которое только найдется в ее коробке с иголками, нитками и пуговицами… Не смотреть на него, только не смотреть, иначе ты никогда отсюда не уйдешь.

Наталья выскользнула в прихожую, прикрыла за собой дверь и включила свет. Куртка Дениса висела рядом с ее курткой. «Ее курткой», ха! До чего дошло — она уже провозглашает чужие вещи своими. Наталья запустила руку во внутренний карман: именно в недрах внутреннего кармана исчезла вчера его записная книжка.

Она наткнулась на книжку сразу же. И сразу же нашла свой собственный листок с телефоном, который вчера презентовала Денису. Очень хорошо. Наталья сразу же успокоилась. А затем, сунув ноги в ботинки, а руки-в рукава куртки, тихонько открыла дверь и вышла на площадку.

Ботинки она зашнуровала уже в пустом лифте.

Несчастная Тума ее живьем съест, это точно.

Уже когда лифт остановился, Наталья вспомнила о визитке и вытащила ее из кармана.

"МАРКЕЛОВ ДЕНИС ЕВГЕНЬЕВИЧ. СТУДИЯ КОМПЬЮТЕРНОЙ ГРАФИКИ «АВТОПИЛОТ». А ниже шла приписка: «Вы мне нравитесь».

Ровно в половине девятого утра Наталья уже трезвонила в дверь Нинон. А до этого она успела добраться на Васильевский, купить по дороге корм для Тумы и выслушать возмущенный собачий лай у двери. Тума снизошла до виляния хвостом, и это уже можно было считать прогрессом в их отношениях. Утренняя прогулка заняла гораздо больше времени, чем предполагала Наталья. Потаскав ее по окрестностям, Тума настоятельно потребовала, чтобы Наталья отстегнула поводок. Наталья подчинилась и допустила роковую ошибку: первым делом Тума бросилась к ближайшей помойке и вытащила оттуда задубевший и лишенный всякой гастрономической привлекательности мосол. Затем наступила очередь окрестных кошек и потерявших бдительность голубей. Тума успокоилась только тогда, когда все враги были повержены и загнаны на крыши и в подвалы.

— Господи, ну какая же ты дура, Тума, — причитала Наталья, потрясая бесполезным поводком. — А еще живешь в интеллигентном доме…

В окнах Воронова горел неяркий свет, и Наталья вдруг подумала о том, что пропустила отведенные ей сорок пять минут. И все из-за Дениса и «Дирижабля Нобиле». В любом другом случае она бы никогда не простила себе этого. Но вчера…

Вчера ей было хорошо.

Воронову, должно быть, тоже хорошо. Интересно, на каком сюжетном повороте он сейчас находится? И прошла ли сама Наталья этот поворот? Впрочем, в любовных отношениях персонажей Воронов ей не помощник.

Нинон.

Нинон, вот кто сейчас ей нужен. Специалистка по бескомпромиссной борьбе между мужчиной и женщиной. Вот кому она сможет рассказать о Денисе.

Нинон встретила ее почти враждебно.

— Какого черта? — с порога спросила она.

— Уже половина девятого, — бодро начала Наталья — Напоишь подругу чаем?

— Я не одна…

— На секс втроем я не претендую. Только на чай. — Наталья загнала подругу внутрь квартиры и не смогла удержаться от вопроса. Совсем в духе Нинон. — Кто он?

— Не кто, а что. Бесполезная в хозяйстве вещь. Владик.

— Владик? — удивилась Наталья.

Владик, постылый бывший муж, который совсем недавно пытался скрасить ее одиночество в «Гарбо»; Владик, которого Нинон пыталась подложить ей в постель… Неисповедимы пути твои, господи!

— Владик, а что?

— Ничего. Просто…

— Решили попробовать еще раз. Вдруг получится.

— Вдруг только дети получаются.

— Этот вариант тоже нельзя сбрасывать со счетов. — Нинон сладко зевнула, запахнула халат и поплыла на кухню. Наталья двинулась за ней.

Поставив чайник на газ, Нинон села против Натальи и подперла подбородок кулаком.

— Ну, а он кто? — спросила она.

— Не поняла?

— Тот, с которым ты сегодня трахалась? Пардон, была близка…

— С чего ты взяла? — Прозорливость Нинон показалась Наталье почти мистической.

— Вижу.

— Нинон, тебе нужно вести программу «Про это», честное слово! Как ты догадалась?

— А чего тут догадываться? Ты свою морду в зеркале лицезрела? В каждом зрачке по отборному члену.

Стыд и срам. И потом, когда ты была у меня последний раз?

Последний раз Наталья выбиралась в Веселый поселок, когда в ее жизни появился Джава.

— Сдаюсь!

— Ну, так что твой новый кекс?

— Собственно, это не мой кекс. Это кекс хозяйки квартиры.

— Какой еще хозяйки?

— Просыпайся, Нинон! Той самой квартиры, в которой я сейчас живу. Собачьей квартиры, Нинон.

Вот теперь Нинон проснулась окончательно: она забегала по маленькой кухне, норовя задеть крутыми бедрами незамысловатую кухонную утварь.

— Ты с ума сошла! Ты все еще там?

— Все еще.

— Даже после того, как нашла эти дурацкие билеты и эти дурацкие документы?! Даже после того, как этого банкира убили?

— Ну, его же не в доме убили. И не на кухне зарезали, — резонно заметила Наталья.

— Откуда ты знаешь?

— Я не могу бросить собаку.

— Хорошо, — Нинон прижала руки к груди. — Хорошо. Пусть хоть кто-то из нас будет умнее. Тащи сюда свою собаку.

Замечательный выход. Нужно сказать об этом Воронову: пусть введет в ткань повествования лучшую подругу — наперсницу и дуэнью. С такими же мягкими, как у Нинон, хлебобулочными грудями.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что, если это единственная причина, по которой ты упорно не желаешь отказаться от этой проклятой квартиры, тащи ее сюда!

— А что скажет Владик?

— А при чем здесь Владик? Если уж я бывшего муженька здесь поселила, с его вонючими носками и вонючим одеколоном, то собака особо воздух не испортит.

— Я подумаю. Это, конечно, очень любезно с твоей стороны. Но у собаки может быть стресс.

— Ты бы лучше о себе позаботилась.

— Я забочусь.

— Я вижу. Где ты его подцепила?

— Он все время названивал, — честно призналась Наталья. — А потом назначил встречу в кабаке.

— Кому? Тебе, что ли?

— Ей. Но поскольку она так и не появилась…

— То на встречу поплелась ты.

— Мне хотелось увидеть его. Не чужой ведь человек. — Рассказ о манипуляциях с записной книжкой Наталья решила опустить: детективам Нинон предпочитала любовные романы, а сложные ходы, если это не касалось мужчин, утомляли ее.

— А как ты объяснила свое присутствие?

— Никак. Сделала вид, что я — случайный посетитель.

— Ну и?

— Мы переспали. Вот и все. Мне понравилось.

— Ты будешь гореть в аду.

— Может быть…

— Если этот кекс тебя при жизни не зажарит. Как, кстати, его зовут?

— Денис.

— Я не поняла. Он что, подбивал к тебе клинья?

— В общем, да, — призналась Наталья.

— Хорош. Безутешный молодой человек, ничего не скажешь. А что, если он сам в этом замешан?

— В чем?

— В убийстве. Ведь хозяйка квартиры пропала, и это объективный факт, от которого ты не можешь отмахнуться. Хозяйка пропала, а ее нового любовника нашли убитым, если я правильно понимаю ситуацию…

Наталья сжала виски пальцами: а что, если Нинон права и респектабельный сотрудник компьютерной студии имеет самое непосредственное отношение к исчезновению Дарьи Литвиновой? Все преступления питает страсть: к кому-либо или к чему-либо. А у Дениса поводов более чем достаточно…

— Не говори чуши. Он милейший парень.

— Ты, конечно, извини, но у тебя вместо мозгов гигиенические прокладки. Привози собаку и выметайся оттуда. Пока не поздно. Учти, если с тобой что-нибудь случится, я даже на опознание не приеду.

— Ну, положим, на опознание ты приедешь. Никуда не денешься. Ладно, поговорили. Я пойду.

— А чай?

— Передумала. Я просто хотела сказать… Мне было очень хорошо сегодня ночью. Нинон грустно улыбнулась.

— Именно это меня и пугает, девочка моя. Именно это меня и пугает. Ты крадешь все, что под руку попадется. Ты воровка, Наталья. Клептоманка, ей-богу!

— Как ты думаешь, Нинон, как быстро можно забыть старую любовь? — спросила Наталья. Неужели она надеется на продолжение отношений с Денисом?

— А как быстро ты забыла Джаву? Не нужно жить чужой жизнью, Наташка… Так можно и на чужую смерть наступить. Нечаянно…

Нинон застыла посреди кухни, а потом метнулась к столу и что-то быстро записала на листке отрывного календаря.

— Отлично! Цитата дня. Обязательно вставлю в какую-нибудь статью.

— Ты неисправима, Нинон!

— Вот что, душа моя. Сегодня я в свободном графике, работаю дома, так что часам к четырем-пяти привози свою злобную доберманиху. Только помни, что это — порыв, а порывы характеризуются сиюминутностью.

— Я поняла. Ловлю момент.

…Ничего хорошего из визита к Нинон не вышло. Стоило тащиться на другой конец города, чтобы выслушивать проповеди сумасшедшей журналистки. Которая к тому же усомнилась в Денисе. Конечно, Нинон в чем-то права. Нужно уехать, залечь на дно, максимально абстрагироваться от квартиры, вообще попытаться забыть о ней. И убедить себя в том, что встреча с Денисом в «Дирижабле Нобиле» была случайной. Почему бы и нет, огромная масса праздношатающихся людей знакомится в барах, пьет шерри, опаздывает на метро и принимает приглашение выпить коллекционного вина. Ничего предосудительного, никакой предыстории, чистый лист, табула раза… Единственное утешение во всей этой истории — Тума наконец-то будет пристроена. Хотя бы на некоторое время. До выяснения, так сказать, оперативной обстановки…

…Лифт снова не работал, и она потащилась на шестой этаж пешком. А между третьим и четвертым этажами столкнулась с Марголисом. Семен сиял, как хорошо надраенная пряжка офицерского ремня, и, чудовищно перевирая мелодию, насвистывал арию Хозе из «Кармен». Увидев Наталью, он широко раскинул руки и заключил ее в объятия: Наталья даже пикнуть не успела, как оказалась погребенной под массивной головогрудью литагента.

— Рад видеть вас, спасительница мира! — промурлыкал Марголис.

— Как поживаете, Семен?

— Да как — перебиваюсь с хлеба на коньяк, вот и все дела. А вот вы благотворно влияете на гения, Дашенька. Строчит и строчит. Почти сутки от машинки не отходит. Даже от завтрака отказался. Придется эту книгу посвятить вам.

— Я рада.

— Зайдите к нему. Я думаю, он тоже будет рад. С сожалением выпустив Наталью из своих объятий, Марголис помчался вниз.

— Зайдите к нему! — еще раз крикнул он, подняв голову к пролетам.

— Хорошо.

Почему бы не зайти, в самом деле?

Несколько мгновений потоптавшись у вороновской Двери, Наталья решительно нажала на кнопку звонка. Воронов открыл не сразу: целую минуту он злобно гремел замками. А когда дверь открылась, еще минуту злобно разглядывал Наталью.

— Подождите. Я сейчас повязку надену.

— Какую?

— Марлевую. По радиоточке передали, что в городе эпидемия гриппа. Модифицированный вирус. Идет к нам с Запада, как и все прочее дерьмо…

— Хорошо. Я подожду.

Наконец дверь распахнулась окончательно, и Воронов предстал перед ней в марлевой повязке, над которой сумрачным светом горели воспаленные от бессонной ночи глаза.

— Добрый день, — примирительно сказала она.

— Вы думаете, он добрый?

— Хотелось бы верить.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— А что, произошло что-нибудь экстраординарное? — забеспокоилась Наталья.

— Произошло.

— Что?!

— Войдите. Не будем стоять на сквозняке. — Воронов посторонился и пропустил ее в квартиру. Но ни сесть, ни раздеться не предложил. — Вы не пришли вчера вечером, ну, да бог с вами. Дело не в вас, глаза бы мои вас не видели. Дело не в вас, а в вашей героине. Ну, в той самой, которую я имел неосторожность сделать главной.

— И что же с ней случилось?

— Идемте. Только снимите ботинки и хорошо вытрите ноги…

Когда она вошла в комнату, Воронов уже оседлал стул и хмуро смотрел на нее, сжимая в руках несколько листков.

— Ну? — поощрила писателя Наталья.

— Я пошел на поводу у вас и у Семена, это правда. История показалась мне интересной, и я за нее взялся. Изменил себе, можно сказать. Наплевал на своего собственного героя, который никогда… никогда, меня не подводил. А вы знаете, что устроила ваша героиня? Она провела с ним ночь!

— Провела ночь? — До Натальи с трудом доходил смысл сказанного Вороновым.

— Ну, переспала, как теперь выражаются…

— Да с кем же?

— Помните, мы говорили о том, что ей все время звонит бывший приятель хозяйки квартиры. Что он настаивает на встрече в каком-то кафе. Вы же сами это предложили…

— Да, я помню.

— Так вот, этой, с позволения сказать, даме полусвета просто не хватило терпения. Она отправилась проследить за ним в это кафе. Присмотреться. Продумать тактику поведения. А парень, который действительно торчал в кафе, подсел к ней.

— Почему?

— Какая разница, почему? Да потому, что свободных мест за столиками не было, оставались только места у стойки. А это самый верный способ столкнуть персонажей лицом к лицу, не вызывая никаких подозрений: ни у них, ни у читателя. И я их познакомил. Я заказал им по сто грамм коньяка и познакомил…

Марлевая повязка, перекроившая всю физиономию Воронова, показалась Наталье белым флагом, который автор всегда выбрасывает перед действительностью. И только несколькими мгновениями позже до нее дошло, что именно хотел сказать Воронов. Героиня будущей книги поступала точно так же, как поступила бы и она сама… Да нет же, она сама и была главной героиней. Воронов, чье наитие и вдохновение, похоже, не зависели от него самого, развил ситуацию только потому, что пошел за героиней. И принял все условия, которые она ему навязала. И может быть, заглянул чуть дальше, чем она сама… Но как можно было добиться такого пугающего совпадения событий? И — главное — что будет дальше?

— Вы их познакомили?

— Ну да… Парень вдруг стал проявлять неожиданный интерес к соседке по стойке, заказал ей выпивку. То да се, пара комплиментов, «мне нравится разрез ваших глаз, мне нравится излом ваших губ, почему я раньше вас здесь не видел» — словом, весь набор соблазнителя.

— А она?

Воронов дернул себя за ухо.

— А она не очень-то сопротивлялась. И страницу с телефоном заготовила заранее, и открыла ее вовремя. Ей, правда, хватило ума сказать, что пропавшую девицу она не видела.

— Да?

— Иначе не разгрестись. За телефон парень зацепился сразу. Да вы почитайте…

Воронов бросил ей на колени листы с отпечатанным текстом. «Ундервуд» оказался самым отвратительным инструментом, который только можно было представить: буква "и" пропечатывалась скверно, "р", напротив, пробивала бумагу насквозь, да и качество ленты оставляло желать лучшего. Кроме того, Воронов забивал целые абзацы и тотчас же с середины листа начинал новые. Описание кабака, в который попала героиня, выглядело довольно поверхностным; ясно, что Воронов предпочитает сумрачному эротическому великолепию ночных заведений свою собственную кухню с пригоревшим молоком на плите и остатками кукурузных хлопьев в миске. Но все остальное!.. Все остальное было восхитительно и абсолютно логично. Диалоги на грани фола (о, если бы она сама могла запастись ими заранее!), двойные и тройные смыслы в каждом повороте головы, в каждом случайном прикосновении. А сам объект рокового влечения, меланхоличный яппи с перстнем (!!!) на мизинце был убийственно похож на Дениса.

Описание постельной сцены Воронов целомудренно пропустил, сосредоточившись на переживаниях героини. И даже о презервативах чертов писатель не забыл! В сознании Натальиного книжного двойника резиновое изделие возвысилось до символа и вполне могло конкурировать с традиционными перчатками злодея.

Будь осторожна, девочка, меланхоличный яппи не любит оставлять следов и всегда уничтожает улики. Даже если это его собственная сперма.

— Что скажете? — спросил Воронов, когда Наталья наконец закончила чтение.

— Лихо, — только и смогла выговорить она. — Особенно то место, где героиня пытается убедить себя в том, что он не причастен к исчезновению. А он действительно не причастен, вы как думаете?

— Не знаю.

Спящий Денис, остатки вина в бокалах, поцелуй в висок, неповоротливый грубый свитер, в котором она запуталась; неповоротливый грубый свитер, в котором запутался он. И первые ласки под разудалую оркестровую медь «Андеграунда». Умопомрачительные сербы знают толк в духовых и струнных. А она должна знать ответ.

— И все-таки?

— Вы знаете первое правило детектива?

— Нет.

— Сыщик ни при каких обстоятельствах не должен быть убийцей. Есть еще несколько правил. Например: романтический влюбленный вполне подходит на роль злодея.

— Вы думаете? — У Натальи упало сердце.

— Но со страстью в детективе, как и с прочими маньяческими фобиями, нужно быть предельно осторожными. Страсть способна на все, она не брезгует ничем, она постоянно нарушает правила, а это лишает классическую схему элегантности.

— Значит, он может что-то знать и просто удачно маскироваться? — не унималась Наталья.

— Да подождите вы! Ни один человек не появляется в детективе случайно.

— Это я уже поняла…

— Так вот, он принимает сторону либо сыщика, либо злодея. Либо должен просто озвучить какой-нибудь предмет, обратить внимание на какое-то незначительное обстоятельство, произнести проходную реплику, из которой можно будет впоследствии высечь разгадку. Наконец, любое новое лицо — это потенциальный преступник. В этом нет ничего предосудительного. Все равно сыщик обнюхает каждого и вынесет свой вердикт. А теперь возвратимся к нашим баранам. Брошенный любовник, который постоянно звонит по телефону и не дает о себе забыть, черт бы его подрал. Зачем он появился?

Действительно, зачем? Только ли для того, чтобы коснуться кончиками пальцев Натальиного лица? Только ли для того, чтобы сообщить, что Литвинова работала фотомоделью?

— Так зачем? — Воронов уставился на Наталью.

— Ну, хотя бы затем, чтобы она узнала, что пропавшая была манекенщицей.

— Допустим. Я даже могу вставить это в текст. А что? Манекенщица — прелестная профессия, прыгает по кроватям состоятельных мужчин, у которых имеются такие же состоятельные тайны. Вы молодец, — снизошел Воронов до похвалы. — Принимается. Итак, он сообщает героине, что его бывшая девушка работала фотомоделью. На каком-то из показов или презентаций познакомилась с влиятельным банкиром и бросила несчастного с его крошечной фирмой по продаже фильтров для воды.

— Со студией компьютерной графики, — педантично поправила Наталья. — Он занимается компьютерной графикой.

— Это не принципиально. Хотя… Хотя из компьютерной графики тоже можно кое-что извлечь для сюжета. Если вы не возражаете, я подумаю об этом.

— Я не возражаю.

— Хорошо, пусть он был не особенно разговорчив и сообщил героине только это. Но зачем она поплелась с ним в постель?

— Вы у меня спрашиваете? — Наталья покраснела, как будто ее застали за использованием вибратора. — Вы же сами это написали!

— Написал. Действительно. Но так пошла рука, понимаете? Вот, к примеру, вы… Если бы вы оказались на месте героини, вы бы переспали?

— Я?!

— Вы.

Бедный Воронов, последний форпост целибата, если бы ты только знал, что я уже это сделала! И ни секунды об этом не пожалела. И сейчас не жалею.

— Не знаю. Это зависит от многих обстоятельств. — Сейчас, сидя в безопасной и патриархальной квартире Воронова, она запоздало принялась анализировать вечер в «Дирижабле Нобиле». И последовавшую за этим ночь. — Возможно, было много выпито. Возможно, они понравились друг другу…

— Не забывайте, у него уже есть девушка.

— Была. Девушка — была. Разве вы не верите во внезапное влечение? В неожиданно вспыхнувшую страсть?

— Страсть на уровне гениталий? — уточнил Воронов. — Для этого героиня должна быть как минимум сексапильной. Как максимум — Катрин Денев периода «Шербургских зонтиков». Не думаю, чтобы наша девица из зачуханной коммуналки соответствовала этой тарификации.

От крови, прилившей к вискам, Наталье едва не стало дурно. Воронов нравился ей все меньше и меньше. И эта дурацкая марлевая повязка на физиономии: он хочет защититься не только от бактерий и дурацких гипотетических вирусов. Он хочет защититься от реальной жизни, с ее потом, спермой, морщинами под глазами, сбитыми коленями, обкусанными ногтями. Да мало ли что ему еще не нравится… Пережаренное мясо, например, если он вообще употребляет мясо.

— Вы вегетарианец, Владимир Владимирович?

— Да. А какое это имеет отношение?..

— Думаю, вегетарианцам не стоит писать книги. Вкусовые ощущения притупляются. Займитесь лучше выращиванием шпината.

Спутанные волосы Воронова, которые всегда первыми реагировали на неприятности, угрожающе поднялись и затрещали. Он стянул с себя повязку и выдохнул искаженным от ярости ртом:

— Вон! Вы еще будете указывать, чем мне заниматься?! Вон из моей квартиры, и забудьте сюда дорогу, хамка!..

— Ради бога.

Пятясь задом, Наталья выскочила из комнаты и, на ходу подхватив ботинки и куртку, ухватилась за дверь. Чертовы замки никак не хотели поддаваться, а прибегнуть к помощи оставшегося в кабинете Воронова было совсем уж унизительно.

Он появился в прихожей, когда взмокшая от напряжения Наталья билась за обретение свободы с последним по счету — третьим — замком.

— Вы еще здесь? — холодно спросил Воронов.

— Не могу открыть ваши треклятые запоры!

— Отойдите.

Открыв замок, Воронов скептически оглядел Наталью: она так и не удосужилась обуться.

— Что, бежите из обители беллетриста, на ходу теряя обувь?

— Ничего другого мне не остается.

— Я пришлю вам книгу.

— Обязательно сделайте ссылку на то, что сюжет принадлежит другому человеку.

— Обсудите этот вопрос с моим литагентом. Всего доброго.

Дверь за Натальей глухо и бесповоротно захлопнулась.

— Дурак, — громко сказала она, поджимая моментально озябшие пальцы. — Неврастеник. Пророк в мягкой обложке.

Теперь понятно, почему знающие себе цену женщины предпочитают жить с кем угодно, только не с писателями. Писатели капризны, как дети, тщеславны, редко моются, совсем не расчесываются, мелочны и чересчур впечатлительны. А если добавить к этому мизантропию, нетерпимость и стремление всех поучать…

Б-р-р… Даже общество диковатой доберманихи Тумы выглядит предпочтительнее.

Она больше никогда не купит ни одной его книжки.

…Наталья по инерции спустилась вниз и застыла от неожиданности: почтовый ящик квартиры № 48 был взломан — самым варварским способом. Но версия о мелких хулиганах была отвергнута Натальей сразу же; содержимое ящика не пострадало: несколько светлых прямоугольников — счет за квартиру, счет за свет, бумажка с междугородними переговорами и плотный конверт с напечатанным на машинке текстом: «СПБ. В.О. БОЛЬШОЙ ПРОСПЕКТ, 62/3, КВ. 48. ЛИТВИНОВОЙ Д.А.» — оказались нетронутыми. Наталья сразу же ухватилась за конверт: место подробного адреса отправителя занимала большая квадратная печать со смазанными реквизитами какой-то фирмы.

Двойная открытка, белое поле, тисненное золотом: «ПРИГЛАШЕНИЕ». Похоже, ты всем нужна, Дарья. Ты всем жизненно необходима.

Госпожу Литвинову Д.А. приглашали на открытие выставки новых телекоммуникационных систем, компьютерных технологий и средств связи. Мероприятие с последующим банкетом должно было состояться шестнадцатого февраля, а сам билет был выписан на два лица. Интересно, какое отношение имеет фотомодель Дарья Литвинова к новым телекоммуникационным системам?

Именно об этом размышляла Наталья, поднимаясь на шестой этаж. И уже возле квартиры поняла, что сюрпризы не кончились. Железная дверь была осквернена следами от чьей-то грязной обуви: похоже, что бесчувственное железо долго пинали. А под дверь была просунута записка. Писали наспех, не особенно заботясь о каллиграфии: «Где ты пропадаешь, черт возьми?! Денис».

Наталья едва удержалась на ногах.

Ночное приключение ничего не значит, с мыслью о небритом компьютерщике можно расстаться навсегда. А сам он не пересекся с Натальей только чудом. То-то была бы картинка!

И в то же время… В записке ничего не было сказано о безумной любви. Она вдруг поймала себя на мысли: а что, если он просто приходил забрать свои вещи? Такое ведь тоже нельзя исключать. Нет, она просто обманывает сама себя…

Наталья пустила горячую воду, заправила ее тонко пахнущей пеной и, по-королевски сбросив вещи прямо на пол (откуда что взялось?), плюхнулась в ванну. Интересно, как долго продлятся ее римские каникулы? Как долго она не будет слышать гневное сопение соседей за дверью своей комнаты? Как долго она не будет видеть их потускневшие от постоянной борьбы за выживание лица? И старая гиена Ядвига Брониславовна, которая с маниакальным упорством жарит на общей кухне старое сало… Как долго Наталья безнаказанно будет открывать чужим ключом чужую дверь? И когда вернется Литвинова?

А если она не вернется? Наталья нырнула под воду и закрыла глаза. Если она не вернется?

Ведь у паспортов, которые и сейчас лежат в литвиновском ярко-рыжем рюкзаке, должна быть предыстория. Не терпящий нюансов Воронов поместил пропавшую хозяйку Тумы в черно-белую систему координат: «преступник-жертва». И сделал Литвинову жертвой. А жертвы не возвращаются. И преступники не возвращаются. Они заперты в этой своей черно-белой системе координат, тут Воронов попал в точку. И это почти виртуальная реальность.

И три тысячи долларов…

Жертве не нужны деньги. Деньги нужны преступнику. Но сейчас они просто лежат в рюкзаке и ждут своего часа. Они притихли, они зависли в воздухе, они решили схорониться до лучших времен. А если никто не придет за деньгами? Если вообще никто не придет?

Почему бы ей не стать Хранительницей Квартиры? Не навсегда, только на время…

Пора выбираться наружу, от недостатка воздуха сужаются сосуды и в голову валом валят ленивые, черные, преступные мысли!

Наталья с шумом выскочила из-под воды и отдышалась. В зеркальной панели отразилось лицо мелкой мошенницы: бегающие глазки, лживый разлет бровей, порочная линия губ и ноздри, мечтающие заполучить всю эту обширную территорию.

Если Дарья Литвинова не вернется… Сначала ей еще будут звонить и присылать приглашения; будут возмущаться на французском и взывать к совести на русском непечатном. С ней будут искать встреч, ей будут назначать свидания, ей будут сбрасывать письма по электронной почте и оставлять под дверью букеты. А потом… Потом все это сойдет на нет — люди так непостоянны, они ненавидят надменное молчание. И им плевать, чем вызвано это молчание. Да и дом начнет медленно умирать, если она, Наталья, не позаботится о нем.

Она позаботится.

Наталья тряхнула мокрыми волосами и уперлась лбом в холодное зеркало. Это зеркало видело сначала Дарью Литвинову и было снисходительно к ней. Теперь оно снисходительно к Наталье. Зеркало всегда чем-то заполнено, меняются только линии и силуэты, не более того. Сейчас она встанет, вытрется полотенцем другой женщины, наденет халат другой женщины и сунет ноги в тапочки другой женщины. Она вытянется на простынях другой женщины, она покормит собаку другой женщины, но никогда не станет другой женщиной.

Наталья грустно улыбнулась и щелкнула по носу свое собственное отражение: ты никогда не станешь другой женщиной. Ты никогда не станешь Дарьей Литвиновой.

Ты — нелегалка. И торчишь в подполье, несмотря на шестой этаж и наличие лифта.

Вернувшись в комнату, Наталья устроилась в кресле перед компьютером. И тотчас же почувствовала странное беспокойство.

Фотографии.

Фотографии, вот что смущало ее. Денис, Дарья и

Тума, счастливая троица. Наталья взяла в руки фотографию и коснулась лица Дениса.

— Вы будете очень удивлены, Дарья Анатольевна, но у нас, кажется, появился общий мужчина. Жаль, что вы так легко от него отказались. Непростительная ошибка. Он милый. Немного рассеянный в постели, но это совсем его не портит…

Может быть, стоит забыть о записке под дверью, позвонить в «Автопилот» и поблагодарить Дениса за вино?

Но, поразмыслив, Наталья отказалась от этой затеи: что, если сотрудник студии компьютерной графики пользуется телефоном с определителем номера? Трудно представить все последствия ее звонка. Лучше не рисковать и напомнить о себе из какого-нибудь автомата на углу.

И как поживает таинственный Грим, этот черт из электронной табакерки?

Она включила компьютер и несколько минут наблюдала за безмятежной горой черепов на мониторе. Странные все-таки вкусы у фотомодели!..

В электронном почтовом ящике болталось только одно письмо. И это письмо снова было от Грима.

«Почему молчишь? Что с Барсом?!»

Письмо пришло сегодня ночью, в 02.34, как раз в то самое время, когда она лежала в постели с Денисом. Зануда Воронов прав: между Дарьей и Гримом существуют довольно необычные отношения. Скорее деловые, чем любовные. И оба послания меньше всего похожи на ночные страхи влюбленного человека: Грим трясется за свою шкуру, вот что он делает.

Наталья откинулась в кресле.

Необходимо только набрать электронный адрес и отправить трусоватому Гриму письмо. Успокоительное, обтекаемое, ни «да», ни «нет», без подписи в финале. Интересно, как выглядела бы эта сцена у Воронова?

Текст письма был готов через десять минут. А еще через пять — отправлен.

«Нужно встретиться. Завтра, в 19.13 у правого сфинкса напротив Академии художеств».

19.13 — самое удобное время. Если этот хмырь работает, то к семи часам он успеет из любой точки города. 19.13 — самое точное время, оно поможет не спутать этого хмыря ни с кем другим. И правый сфинкс напротив Академии художеств — здесь они всегда встречались с Джавой; Джава находил себя похожим на них. Или, во всяком случае, собирался прожить столько же, потрясая выщербленным азиатским лицом перед вечностью.

В ожидании ответа Наталья залезла в интернетовские сайты информационных агентств, потом переключилась на электронные версии местной прессы — и снова нашла сообщения о Радзивилле. Первое касалось непосредственно убийства и слово в слово повторяло все то, что Наталья уже знала. Во втором сообщалось о банке «Ирбис», которым долгие годы руководил покойный. Статья начиналась с длинной и довольно пугающей фразы: «Похоже, что после трагической гибели управляющего банк „Ирбис“ ждут большие потрясения и черная полоса в его истории не заканчивается…»

Интересно, что это может значить?

Грим оказался оперативным малым: письмо от него пришло через полчаса и состояло всего лишь из двух слов:

«Кто вы?»

Неожиданный поворот. Он мог согласиться на встречу, он мог отказаться от встречи, но что значит «Кто вы?». Отправляя ему письмо, она допустила какую-то ошибку. Но какую? Она никогда об этом не узнает, если не ответит. Немедленно.

«Подруга Дарьи. Необходимо встретиться. Это касается ее исчезновения».

Исчерпывающий ответ, простенько и со вкусом, виртуальный пинг-понг, где не указана фирма, вбросившая шарик в игру.

Интересно, ответит ли он на подобное интригующее откровение? И как он смог догадаться о том, что письмо отправила не сама Литвинова, а совершенно посторонняя женщина? В ее предложении, сдобренном сфинксом и Академией художеств, не было ничего противоестественного. Тогда что это — фантастическое чутье загнанного в угол человека? Или он настолько хорошо знает Литвинову, что малейшая неточность в последовательности слов настораживает его? Даже Денис, так, по его словам, любивший Дарью, не узнал ни одной ее вещи и никак не прореагировал на «Черную магию». Именно Дениса мстительный Воронов сделает убийцей, теперь она в этом не сомневается.

Грим собирался с мыслями почти час и наконец прислал еще одно послание:

«Хорошо. Сегодня вечером в 19.13. Проспект Металлистов, 113, квартира 3. Дверь будет открыта. Конец связи».

Конец так конец.

Наталья выключила компьютер и прикрыла глаза. Что значит «дверь будет открыта»? И не захлопнется ли эта дверь за ней навсегда? Воронов — вот кто мог бы сейчас помочь ей и разложить ситуацию на мелкие и безопасные составляющие. Но после утренней сцены Воронов потерян для нее безвозвратно.

Бессонная ночь давала знать о себе: глаза у Натальи слипались. Нужно хоть немного поспать, чтобы к 19.13 прийти в себя и отправиться на свидание с Гримом во всеоружии. Сейчас почти полдень, к пяти она отправится с собакой к Нинон, так что верных три с половиной часа на отдых после боя у нее есть.

Наталья вытянулась на кровати и попыталась изгнать из головы все мысли. Пусть останется только Денис: он это заслужил.

Но проклятая доберманиха вовсе не была солидарна с благостными мыслями Натальи о сне и покое. Едва лишь Наталья вытянулась на свежих черных простынях, найденных вчера в отделении для белья, как в спальню просочилась Тума с теннисным мячом в зубах. Мяч был изрядно погрызен и представлял собой жалкое зрелище. Ткнувшись холодным носом Наталье в лицо, Тума осторожно положила мяч на кровать и выжидательно посмотрела на нее.

— Хочешь играть, черт бы тебя побрал? — совсем неласково спросила Наталья. — Ты хочешь играть, а я хочу выспаться. Давай считаться с интересами друг друга.

Но Тума вовсе не хотела считаться с интересами Натальи: переведя взгляд с мяча на девушку, она коротко рыкнула. Ничего хорошего этот рык не предвещал.

— Ну хорошо, — капитулировала Наталья. — Один раз. Только один.

Она взяла мяч и, размахнувшись, бросила его в стену. Мяч отскочил от стены, и Тума с радостным визгом бросилась за ним. Ухватив его зубами, доберманиха принесла его к кровати и снова положила перед Натальей.

— Что, еще раз? Ну ладно.

Последующие десять минут Наталья, как могла, развлекала собаку, меняя угол и силу броска. Тума проявляла чудеса ловкости и изящества. Несколько раз мяч, так и не долетев до стены, оказывался у нее в зубах. Идиллия. Какая идиллия, черт возьми. Собака будет очередным номером в списке принявших ее безоговорочно. Она пойдет следом за дубленкой, сапогами, деловым костюмом, свитером, юбкой, еще одним свитером, джинсами, ботинками и Денисом. Стоп. Кажется, она забыла еще кое-кого.

Резиновую уточку из ванной. С печальным носом Барбры Стрейзанд.

Наталья, широко размахнувшись, бросила мяч в стену. И на этот раз Тума не успела. Мяч с глухим стуком отскочил от стены, запрыгал по полу и исчез под кроватью. Тума бросилась за ним, но потерпела поражение: кровать была слишком низкой, а мяч закатился слишком далеко.

— Что? — рассмеялась Наталья. — Лапы коротки? Учти, я помогать тебе не буду.

Тума завыла в ответ: она все еще не оставляла попыток вытащить мяч. Но когда возня и стенания собаки стали невыносимыми, Наталья спустила ноги с кровати. Сейчас они оба выкатятся отсюда — и доберманиха, и мяч.

— Достать? — весело спросила она. Тума затихла, склонила голову набок и вывалила язык.

— Давай так: я достаю тебе твою игрушку, а ты оставляешь меня в покое. Ровно на три с половиной часа. Устраивает тебя такой расклад?

Тума коротко залаяла: устраивает.

Наталья протянула руку за мячом, и тотчас же ее рука наткнулась на какой-то предмет. Пройдясь кончиками пальцев по внешним границам предмета, она почти безошибочно определила: чемодан. Или портфель. Или сумка. Интересно, что он тут делает? Ведь все баулы Дарьи Литвиновой стоят там, где им и положено стоять: в большом отделении шкафа.

Спустя минуту «дипломат» (а это действительно оказался щегольской мужской «дипломат» из свиной кожи) был извлечен на свет божий. Его появление произвело странное впечатление на доберманиху: собака завертелась волчком и тихонько завыла. Но даже более чем неадекватная реакция собаки не остановила Наталью. Сгорая от нетерпения, она щелкнула замками и откинула верх.

«Дипломат» был почти пуст, если не считать…

Окровавленной, скомканной мужской рубашки с одиноко болтающейся запонкой.

11 февраля

Леля

К встрече с Виолеттой Гатти, директором модельного агентства «Калипсо», нужно было основательно подготовиться. Тем более что собранные Саней Гусаловым и двумя молодыми оперативниками данные, касающиеся Гатти и ее агентства, впечатляли.

Так же, как и сама Гатти.

Совсем недавно ей исполнилось сорок пять, из них последние семь лет она работала в модельном бизнесе. Именно Виолетта Гатти диктовала условия игры на рынке фотомоделей, именно под ее крыло страстно мечтали попасть и честолюбивые старлетки из провинции, и опытные манекенщицы с хорошими перспективами на Западе. «Калипсо» была последней — и высшей — инстанцией, перевалочным пунктом, хорошо подготовленным плацдармом для штурма самых известных модельных домов. С «Калипсо» сотрудничали продвинутые фотографы, клипмейкеры и эстрадные исполнители. Девочки из «Калипсо» блистали на подиумах Москвы и Питера, стремительно матерели и столь же стремительно становились лицами торговых марок, фирм и журналов. И уезжали в Европу: Гатти не была деспотична и всегда работала в режиме наибольшего благоприятствования своим моделям. Ее авторитет был непререкаем. Стоило ей выхватить ничем не примечательную девушку из толпы и вплотную заняться ею, как через месяц, максимум полтора эта девушка становилась открытием любого показа. Вкус Гатти был безупречен, кроме того, она обладала уникальной способностью очищать любое понравившееся ей лицо от шелухи повседневности и делать его первозданно прекрасным.

Существовала и еще одна черта, за которую директора «Калипсо» обожали ее манекенщицы: она не боялась быть экстравагантной. Именно Гатти впервые пригласила в свое агентство Регину Бадер, девушку с чудовищным шрамом на правой щеке. Гатти работала с Бадер несколько месяцев — она учила будущую супермодель не стыдиться своего уродства, наоборот, сделать его частью имиджа. Результат превзошел все ожидания: спустя год Регина стала самой высокооплачиваемой моделью «Калипсо», затем подписала выгодный контракт во Франции. А месяц назад крупная косметическая фирма сделала ее своим «лицом».

Об этом Леля прочел в интервью самой Бадер одному из модных журналов. О Гатти модель говорила в превосходных степенях и называла «крестной матерью». Впрочем, интервью так и называлось: "ВСЕМ В СВОЕЙ ЖИЗНИ Я ОБЯЗАНА «КАЛИПСО».

Были и другие интервью, заметки и развернутые статьи, менее панегирические, но смысл их сводился к одному: конкурентов у Виолетты Гатти и ее «Калипсо» нет.

Самым удивительным было то, что предыдущая жизнь Гатти отнюдь не предполагала такой крутой вираж и такое стремительное восхождение. В юности она серьезно занималась восточными единоборствами, закончила Институт физкультуры имени Лесгафта, некоторое время работала тренером, а в середине восьмидесятых бросила работу по специальности и устроилась официанткой на один из паромов, курсирующих между тогдашним Ленинградом и столицами Северной Европы.

После этого Гатти странным образом всплыла в агентстве «Интурист». Именно от «Интуриста» она возила группы в Италию, Францию и страны Бенилюкса. Леля не исключал, что частые посещения цивилизованной Европы, для которой слово «манекенщица» никогда не было матерным, и натолкнули Виолетту Гатти на мысль о собственном агентстве.

Она начала чуть раньше, чем начали остальные: на полгода, может быть — на год. Но этот временной люфт дал ей неоспоримые преимущества — лучшие девушки были у нее. У нее они и остались.

Репутация Гатти была безупречна. Ни единого черного пятнышка, прямо святая Екатерина Сиенская с крестом и лилией, да и только. Общую благостную картину портил лишь один прошлогодний инцидент. Одна из манекенщиц Гатти — Марина Бушнева — была задержана пулковской таможней при попытке провоза героина. Впрочем, масса изъятого наркотика была незначительной, а сама девушка призналась, что вот уже год сидит на игле.

Гатти наняла лучших адвокатов, которые построили защиту на том, что девушка только принимала зелье и совсем не собиралась его продавать. От тюрьмы Марину Бушневу отмазали, но из агентства она исчезла. И не появилась ни в одном другом, хотя прошла курс лечения от наркомании.

Гатти умела быть жестокой, если дело касалось ее репутации.

Впрочем, отнюдь не репутация директора «Калипсо» волновала Лелю. Почему роскошная стерва Ксения Никольская намекнула ему на Гатти? И какое отношение имеет Радзивилл к агентству «Калипсо»? Впрочем, с Никольской все было более или менее ясно: некоторое время она проработала у Гатти, но ушла из «Калипсо» с большим скандалом. Справедливости ради нужно отметить, что Никольская была единственной, кто ушел. Подоплеку скандала обе враждующие стороны держали в тайне, что давало простор для самых разных версий — от банальной дележки мужчины до отнюдь не банальной дележки денег.

И все же имена Гатти и Радзивилла пересеклись. Один-единственный раз. В 1994 году оба они были в жюри одного из многочисленных конкурсов красоты.

С этого можно было начинать.

Но перед тем, как отправиться в «Калипсо», Леля еще раз решил поговорить с Никольской. Тем более что девушка была не так проста, как хотела казаться: несколько лет назад она училась в Московском физико-техническом институте и ушла только с третьего курса. А по утверждению Сани Гусалова, МФТИ был одним из самых серьезных институтов в стране.

Когда Гусалов вывалил Леле сведения, касающиеся вздорной модели, стойкая недоверчивая симпатия к Никольской переросла в такое же стойкое недоверчивое уважение. Он уже слышал о том, как влияет Московский физико-технический на нетвердые юношеские умы: сын Лелиного приятеля по юрфаку, имевший неосторожность влезть в эту математическую мышеловку, благополучно сошел с ума в самом конце второго курса. Вместе с еще пятью такими же счастливчиками с одного потока.

Но Ксения Никольская, похоже, только укрепила свои умственные способности. И похоже, к этой девице стоит приглядеться повнимательнее.

Чтобы не травмировать девушку повестками и вызовами в управление, Леля решил встретиться с Никольской на нейтральной территории. Никольская отнеслась к просьбе Лели по-взрослому, кобениться не стала и назначила старшему следователю встречу в кафе «Гейша» на Лиговке.

Леля пришел в «Гейшу» за полчаса до назначенного времени и сразу же понял, что проклятая девка решила его опустить. И указать ему, Леле, на его место в жизненной иерархии. Цены в «Гейше» были запредельными, к тому же практиковалась японская кухня, в которой Леля не смыслил ни уха ни рыла. Во всей ситуации, оказался только один плюс — Никольская не опоздала. Она как вихрь ворвалась в кафе и с ходу предупредила Лелю, что у нее есть только полчаса: «У меня съемки, так что по возможности конкретизируем беседу, дорогой мой!»

Не глядя на Лелю, Никольская заказала себе похлебку и рисовые пирожные. И только потом обратилась к следователю:

— А вы что будете?

Леля внутренне содрогнулся: любое из этих блюд| оставило бы его без штанов.

— Я не голоден.

— Возьмите зашими, — не унималась она. — Это блюдо из рыбы. Вкус незабываемый!

— Думаю, не стоит. Никольская перегнулась через стол, подмигнула Леле и прошептала:

— Что, средств не хватает? Бросьте жаться. Я угощаю. Только этого не хватало!

— Давайте перейдем к делу, — отбрил манекенщицу Леля. — И, как вы выразились, конкретизируем беседу.

— Слушаю вас.

— Когда вы узнали о смерти Радзивилла?

— Когда вы мне об этом сообщили, — совершенно спокойно произнесла Ксения и отправила в рот кусок пирожного.

— Как долго вы пробыли в Гамбурге?

— Это имеет какое-то отношение к убийству? — насторожилась Никольская. — Четыре дня… С шестого по десятое февраля, если быть совсем точной.

— Значит, третьего…

— Да бросьте вы, — Никольская сосредоточенно болтала в миске палочками. — Третьего я была в городе… И вполне могу быть причастной к убийству, вы это хотите сказать?

Леля почувствовал, что может взять реванш за блюдо под дурацким названием «зашими».

— Убийство произошло между полуночью и нулем пятнадцатью четвертого февраля. Мне бы очень хотелось знать, что вы делали в это время.

— Спала.

— Разве фотомодели ложатся так рано?

— Если ложатся не одни, — Никольская показала Леле идеально ровные рекламные зубы.

— Значит, во время убийства…

— Я находилась в постели с молодым человеком. Устраивает вас такой вариант?

— И он может это засвидетельствовать?

— Сможет, когда вернется из Австрии. Он выехал туда по делам.

— Зачем же ждать, когда он вернется? Мы можем связаться с ним по телефону.

Никольская закатила глаза и вздохнула:

— Играете в свои игры, господин следователь? Только меня этим не запугать. Как говорится, «Рrobasti me , Domine, et cognovisti».

Леля почувствовал тупой удар в затылок: именно эта изысканная латынь сверкала на рукоятке кнута в комнате Агнешки Радзивилл. Сверхъестественное совпадение!

— Что вы сказали?!

— Это латынь, дорогой мой! — Надо же, сколько презрения в голосе у обворожительной стервы! — «Господи, ты испытал меня и знаешь». В том плане, что плевать я хотела на все ваши сомнительные угрозы и домыслы. Просто так вы меня не возьмете, даже если алиби в моей постели и не ночевало.

А ночевал сластолюбец с австрийскими корнями, мысленно закончил Леля. А она уверена в себе, эта соплюшка-фотомодель. Как может быть уверенным в себе невиновный человек. Или хорошо подготовившийся преступник.

— Я не спрашиваю вас об алиби, — сразу же дал задний ход Леля. — Пока. Лучше расскажите мне о двоюродной сестре покойного.

— Об Агнешке? — несказанно удивилась Никольская. — Да я и видела-то ее два раза в жизни — один при вечернем освещении, а другой — при утреннем. И оба раза она была отвратительна.

— И все-таки… Вы кажетесь мне наблюдательным человеком. И неплохим психологом.

— Льстите? Ну хорошо. «Ego me Christo sponsam tradidi».

— Снова латынь? — обреченно вздохнул Леля.

— Именно. «Я вверила себя Христу, как невеста».! Думаю, это и есть ее жизненное кредо. А Христос, соответственно, скрывается под псевдонимом «Радзивилл». Я понятно выражаюсь?

Куда уж понятнее! Примерно то же самое думал Леля, покидая глициниевую келью эмигрантки из Трускавца.

— Корчит из себя святошу, а на самом деле сгорает от преступной страсти к брату. Возможно даже, что умерщвляет плоть… По ночам.

Леля, как зачарованный, следил за лицом Никольской: для фотомодели она неприлично, непристойно, разнузданно умна. И эта чертова латынь, которой она так свободно оперирует. Неужели и этому учат в физико-техническом?

— Страшную картинку вы нарисовали, Ксения.

— Вы же сами просили меня рассказать, что я думаю по этому поводу. Я ночевала у Германа только один раз, но этого мне хватило, поверьте. Там просто невозможно находиться. Все заполнено запахами ее любви и ненависти. Любви к нему и ненависти ко всем остальным. Лично я физически это ощущала. Думаю, теперь она успокоится. Мертвый Радзивилл принадлежит ей безраздельно.

Принадлежать безраздельно — чем не мотив? Леля вздохнул.

— Как вы думаете, кто мог убить Радзивилла? — Самое время задать именно этот вопрос.

— Я вовсе не хочу сказать, что это она.

— И все же?

— Вы у меня спрашиваете? — искренне удивилась Никольская. — Откуда я могу знать? У людей, которые ворочают такими деньгами, множество врагов.

— Это понятно. Но, видите ли, преступления подобного рода… Они проходят по несколько иной схеме.

— Я не разбираюсь в этом.

— Я понимаю.

Никольская вынула из сумочки сигареты и закурила. И снова, как и в первое их свидание, Леля поразился тому, как элегантно она выпускает кольца.

— Вы занятная девушка.

— Поговорим об этом, когда вы будете находиться не при исполнении, — отрезала Никольская.

Леля сник, но тотчас же снова взял себя в руки.

— Вы не знаете никого из близких знакомых Радзивилла? — наконец решился спросить он. — Мир моделей довольно узок, как мне представляется. А покойный банкир, судя по всему, предпочитал именно моделей.

— Во-первых, мы не очень любим друг друга. Это правда. — Никольская показывала чудеса откровенности. — А во-вторых, пообщайтесь с Гатти. Я говорила вам о ней.

— Но вы не сказали, что не так давно ушли из ее агентства и громко хлопнули дверью.

— К смерти Радзивилла это не имеет никакого отношения. Скажем так: я была не согласна с некоторыми методами ее работы. Вот и все.

— Какими именно?

— Это допрос? Тогда пришлите мне повестку, — Никольская откровенно издевалась над Лелей.

Конечно, он в состоянии прислать повестку и пригласить Никольскую в управление, «к старшему следователю Леле». И можно только представить, как изогнутся в презрительной улыбке ее губы. Проклятая фамилия, тащится с ним по жизни, путается под ногами, но ни потерять, ни выбросить ее невозможно.

— Вы хотите сказать… — Леля с трудом направил мысли в нужное русло. — Вы хотите сказать, что кто-то из ваших коллег мог…

— Поговорите с Виолеттой Сергеевной, — отрезала Никольская. — И всего доброго. Мне действительно пора.

— Знаете что, Ксения… Вы позволите вас так называть?

— Как я могу не позволить? Ради бога.

— Вы кажетесь мне толковым человеком. И довольно трезвым.

— Если бы!..

— Вы не оставите мне номер Вашего сотового? Чтобы я мог с вами связаться, так сказать, в любое интересующее меня время.

— Вы меня удивляете. Что-что, а мой номер телефона вы наверняка знаете. И откуда только такая деликатность у работников правоохранительных органов?

Леля беспомощно улыбнулся: не всех работников правоохранительных органов нужно стричь под одну гребенку.

— Ну хорошо, — снизошла манекенщица и что-то быстро написала на салфетке. — Это мой сотовый. Но учтите, в городе я еще три дня. Потом улетаю.

— Снова в Гамбург? — неожиданно спросил Леля.

— Да нет. В Лииц. Это Австрия. У меня там небольшой контракт. Ну, все. Теперь мне действительно пора.

— Я провожу вас, — вырвалось у Лели, и даже он сам опешил от такого экстравагантного предложения.

Никольская улыбнулась ему всем арсеналом безупречных зубов.

— Только до машины, дорогой мой!

Когда джип Никольской отъехал от «Гейши», Леля сплюнул себе под ноги. Ни разу в жизни он не был еще в таком унизительном положении. Но девчонка! Всего лишь двадцать три года, а такая уверенность в себе. И такие психологические характеристики. И такая латынь. И такие ноги, мать их… Такие ноги знают, что делают. Такие ноги понимают, что красота — скоропортящийся товар, такие ноги уже заработали себе на престижную иномарку и заработают еще не на одну. Но почему все-таки она ушла из агентства? Туманные намеки на некоторые методы работы Гатти… Самое первое, что может прийти в голову, — директор «Калипсо» поставляла своих девочек состоятельным людям, такое практикуется. И именно на это прозрачно намекала Никольская. Слишком уж прозрачно, черт возьми. А что, если это просто месть? Самая немудреная месть? Радзивилл мертв, и в подобной ситуации можно воспользоваться им как поводом для сведения счетов. Но ноги, мать их…

Ноги чертовой девки вызывали самые низменные желания. Почему именно ноги — Леля так и не смог объяснить себе. Никольская была неприлично хороша в принципе: копна светлых волос; светлые, немного холодные глаза; губы, похожие на лепестки какого-ни-будь северного цветка — нежные и торжествующие одновременно. И все же, все же… От этого лица исходила спокойная угроза, с ним нужно было быть осторожным. Ноги — совсем другое дело. Ноги были беззащитны, просто красивые ноги красивой женщины, от них не нужно было ждать подвоха. Да, именно так. Да.

Леля пытался заставить себя не думать о Никольской, но ничего не получалось. И только изгнав из разыгравшегося воображения тонкие щиколотки манекенщицы, он вдруг подумал о том, что Никольская способна убить. Просчитать все математически (пламенный привет физтеху!) и убить. Был бы только повод.

Но повода не было.

Нет, в случае с Радзивиллом никакого повода у нее не было. С Агнешкой Радзивилл — совсем другое дело. Она явно не в уме, но способна ли она убить?

Теперь Гатти.

Между Гатти и Радзивиллом существует связь, пусть эфемерная, — и Леля это знает. Совместное пребывание в жюри конкурса красоты еще не повод, но все же, все же… Если люди встретились один раз, то нет никаких гарантий, что они не встретятся еще раз.

Это, конечно, не бог весть какой повод для знакомства с преуспевающей бизнесвумен, но можно попробовать. А заодно поговорить о Никольской, уж слишком достала Лелю ее надменная красота… По дороге к Гатти Леля заскочил в управление, где его ждал Саня Гусалов. Саня все последнее время занимался Радзивиллом и наверняка подбросит ему что-нибудь новенькое.

Так, собственно, и произошло. Саня увлек старшего следователя в буфет, достал потрепанный и засаленный талмуд, в незапамятные времена прозванный им «Всевидящее око», торжественно раскрыл его и провозгласил:

— Двойной кофе!

— Обойдешься простым, — отрезал Леля. — Выкладывай.

— Во-первых, о покойнике. О нем, как известно, либо хорошо, либо ничего, но… Тип был еще тот. В первой половине девяностых, судя по всему, приложил свои грабли к некоторым финансовым пирамидам.

— Пусть этим второй отдел занимается. Раз уж они там все такие крутые экономисты, — поморщился Леля — Меня интересуют факты, которые могут пролить свет на убийство.

— Ага. Что касается непосредственно убийства. — Гусалов широко улыбнулся. — Удалось наконец-то установить, откуда конкретно эти твари угнали «Ниссан».

До сих пор отправная точка путешествия угнанного «Ниссана» была неизвестна; ни Маклак, ни Рябоконь не могли точно сказать, где именно они набрели на машину: слишком велик был удельный вес алкоголя, который они приняли на грудь. Оба угонщика клялись и божились, что это прискорбное событие произошло на улице Савушкина, у дверей какого-то офиса, но мелкий чес ничего не дал. И никто проклятый «Ниссан» и в глаза не видел. А это было по меньшей мере странно: с момента смерти Радзивилла до угона машины и всех последующих событий прошло около трех суток. Можно, конечно, предположить, что тело банкира вывезли в самый последний момент и открытый «Ниссан» с трупом простоял не более получаса, а то и пятнадцати минут, но это было бы самое фантастическое стечение обстоятельств. А в фантастическое стечение обстоятельств Леля не верил.

— Ну, и откуда же они угнали «Ниссан»?

— С Дибуновской. Она идет как раз параллельно Савушкина, архитектура та же, а чего только с пьяных глаз не покажется… Там действительно есть офис фирмы… — Саня заглянул в талмуд и сверился с названием, — «Сплайн, Ltd». Масло, масляные фильтры и комплектующие. Маклак и Рябоконь место вроде признали…

— Вроде?

— Ты же понимаешь, Петрович. Юные алкоголики. Они себя не помнили, не то что фирму "Сплайн, Но дело не в этом. — Саня надолго замолчал.

— А в чем? Давай, не молчи.

— Чем больше актер, тем больше пауза, как сказал один из великих. Что, заинтриговал? Так вот, охранник, который дежурил в конторе в ночь с третьего на четвертое февраля, машину опознал. И даже видел, кто именно подогнал ее. Вернее, не он сам.

— И кто ее подогнал?

— Девушка!

— А поподробнее?

— Пожалуйста. Охранник, Каралуп Валерий Иванович, 1954 года рождения, анкетные данные пропускаю, дежурил в офисе в ночь с четвертого на пятое февраля. К нему на огонек заглянул его приятель Попов Владимир Семенович, 1956 года рождения, анкетные данные пропускаю… Ну, решили отметить встречу, как водится. Каралуп послал Попова в ближайший ночник за топливом. Не хватило. Послал еще. А когда Попов возвращался с задания, подъехал этот самый злополучный «Ниссан». За рулем сидела девушка. В платке и длинной шубе. Попов как раз поднимался в офис, а она вышла из машины и направилась в сторону ночника, из которого он только что вышел. Он еще сказал тогда своему приятелю… Как только пришел… — Саня снова уткнулся в талмуд, а потом с выражением прочитал' — «Ну и телки у вас по ночам шастают. С ума сойти!»

Леля вздохнул.

— Ну, это не аргумент. По опыту должен знать: нет некрасивых женщин, есть мало водки. И ты хочешь, чтобы я приобщил эти показания к делу? Двое пьяных угонщиков, двое пьяных свидетелей…

— Да что ты, Петрович! Это же наши люди, им литр водки что слону дробина. Память кристальная.

— Этот твой… Попов Владимир Семенович… Почему он обратил внимание на девушку?

— Да потому, что больше не на кого было внимание обращать. — Саня выразительно постучал по черепу. — Половина пятого утра.

— А смог бы он ее опознать?

— Ну, с этим сложнее. Он помнит только, что это была девушка, довольно высокая, в шубе и платке… Привлекательная.

— Значит, смог бы…

— Не хочу от тебя утаивать реальное положение дел, Петрович. — Гусалов шмыгнул носом и заморгал ресницами. — С этим будут проблемы. Поскольку Попов сказал, что любит всех девушек и все девушки кажутся ему привлекательными. Никаких особых примет он не назвал. Да это и нереально: ночь, снег, расстояние примерно метров десять-пятнадцать. А то и больше. Тут и маму родную не узнаешь.

— Ты говорил, что она пошла в сторону ночного магазина. Что говорят продавцы?

— Ничего. Она туда не заходила.

— Растворилась в воздухе? — Леля иронически посмотрел на Гусалова.

— Зачем растворилась? Рядом с ночником — арка. Через арку и проходной двор можно попасть на Школьную, а там уж как угодно.

— Значит, девушка…

— Ну да. А «Ниссан» возле конторы простоял почти трое суток.

— И никому не намозолил глаза?

— Да там полно машин. Их и сейчас полно.

— Дибуновская… Дибуновская… — Леля задумался. — Вряд ли они гнали бы машину с трупом в багажнике через весь город. Кто у нас живет в районе Черной Речки, Старой Деревни и Комендантского?

— Ну привет, Петрович! — оскорбился Саня. — Так я же и живу. На Планерной…

— Тебя и привлечем, как соучастника… Шутка. А вот на Ланском шоссе проживает у нас Агнешка Сигизмундовна Радзивилл, безутешная двоюродная сестра. Также в квартире прописана Эмма Александровна Радзивилл, такая же безутешная вдова.

— Ну, на девушку-то они вряд ли похожи… Тем более привлекательную.

— Ночь, снег, приличное расстояние, залитые водкой глаза…

— Ты это серьезно, Петрович? — неожиданно испугался Саня.

— Да нет. Просто есть еще одна маленькая деталь. Завещание Радзивилла. По завещанию, единственными наследниками банкира являются жена и сын. Плюс определенный пай, предназначенный двоюродной сестре… А знаешь, сколько, с вычетом всех налогов, составляет капитал покойного?

— Не вздумай сказать, — Саня прикрылся талмудом. — Хочешь, чтобы я всю ночь не спал и проклинал родителей, инженеров без штанов?

— Ладно. Пощажу твое самолюбие. И нервы заодно. А поскольку Радзивиллы уже давно не живут вместе и отношение у вдовы к покойному, мягко говоря, прохладное…

— Вот что я скажу тебе, Петрович, — перебил Лелю Гусалов. — Выглядит все это не ахти, ты сам понимаешь. Ну не станет вдова, даже безутешная, оставлять тельце у себя под носом и тем самым навлекать на себя дополнительные неприятности. Она, может, и не станет, а дружок ее…

Леля вспомнил спутника Радзивиллихи. Такой способен убить разве что светлые надежды на вечную любовь.

— Ты еще ее ящерицу в этом обвини. И потом, Александр, не забывай, что Радзивилл был не торгашом сосисками на Сенной площади. Влиятельный финансист, один из экономических столпов, не побоюсь этого слова, региона. А ты пытаешься пристегнуть к нему самую обыкновенную бытовуху. И забываешь, что Радзивилл вполне мог задевать чьи-то интересы и мешать кому-то по-крупному.

— Петрович! Я же совсем не против. Я только за. Но уж больно странно выглядит это убийство. Полуобнаженный труп в багажнике. Столько заморочек с вывозом. Ну какой уважающий себя киллер будет со всем этим мудохаться, ты сам подумай!

Леля поднялся из-за стола и направился к буфетной стойке. И заказал себе целый ворох еды. На ближайшие двадцать минут работа челюстям обеспечена. С трудом дотащив поднос до столика, Леля принялся выставлять тарелки на стол. Саня, до этого внимательно следивший за манипуляциями старшего следователя, оживился:

— Что, Петрович? Пришла на ум гениальная идея?

— Еще не знаю.

— Ладно тебе! Давай колись…

Все работающие с Леонидом Петровичем Лелей были осведомлены о его несколько необычной умственной деятельности: как только в голову следователю приходила мысль, способная дать новый толчок делу, его начинал сжирать нечеловеческий аппетит. Но справедливости ради нужно отметить, что светлые мысли забредали в Лелину голову не всегда. И поэтому на фигуру следователя потребление гигантских порций пищи никак не влияло. Он до сих пор оставался сух и строен, как гладильная доска.

— Лазурный берег, орхидеи, украшения под подушкой, казино, — задумчиво произнес Леля, с трудом прожевывая вчерашний лангет. — Он всегда умел ухаживать…

— Мечты о красивой жизни, Петрович? — Пользуясь моментом, Саня стянул с тарелки бутерброд с колбасой. — Напрасный труд.

— Он всегда умел ухаживать, ты понимаешь, Саня? Он таскал всех своих баб на Лазурный берег! Как же я сразу не сообразил! Частный визит, и Никольская мне что-то щебетала о периодичности частных визитов. Вот что, Саня… Достань мне список пассажиров, на чье имя были куплены билеты в самолете, которым должен был лететь Радзивилл.

— Территория охвата?

— Все салоны, друг мой, все салоны. Представь, ты — свободный человек, а значит, можешь позволить себе целый гарем. У тебя масса денег…

— Твоими бы устами, Петрович…

— И ты возишь все свои увлечения во Францию. На Лазурный берег… Это у тебя фишка такая.

— Дальше не продолжай, — взмолился Гусалов. — Иначе у меня родимец приключится.

— Затем, — Леля заглотнул слишком большой кусок мяса и закашлялся. — Радзивиллиха сообщила, что ее беспутный муженек звонил ей накануне. Что, мол, уезжает и собирается навестить сына. И секретарша подтвердила, что эта поездка во Францию не была связана ни с какими деловыми встречами. Два-три дня максимум, импровизированный уик-энд. Следовательно, он вполне мог отправиться во Францию с девушкой. Логично?

— Логично-то логично… Но ведь секретарша Радзивилла сказала тебе, что был заказан только один билет. Один! На имя Радзивилла. — Трезвый Саня всегда выступал самым яростным Лелиным оппонентом. — Логичнее было бы, если бы секретарша заказала два билета: самому Радзивиллу и его спутнице. Корона бы с головы не упала. Ты как думаешь?

— Не знаю. Может быть, ты и прав. Но все-таки узнай…

Аппетит исчез так же внезапно, как и появился, а это означало, что счастливая полоса просветления закончилась. Саня, будь он неладен, прав: почему бы Радзивиллу, если уж он решил отправиться в вояж с дамой, сразу же не заказать два билета?

— Эта баба в ресторане — наша единственная зацепка. Если мы ее найдем, то сможем хотя бы проследить дальнейший путь Радзивилла. После того, как он вышел из «Диких гусей» и сел в машину. Вместе с ней, заметь. Какой болван! — не удержавшись, Леля стукнул кулаком по столу.

— Ты о ком?

— О Радзивилле, черт бы его побрал. Что за детство? Отправлять телохранителя и шастать по городу в гордом одиночестве.

— Не совсем в одиночестве. Она его сопровождала, ты, же сам только что сказал. А что, если эта девица и руки к Радзивиллову черепу приложила?..

— Рискованный шаг. Она сидела в ресторане и совсем не пыталась спрятать свое лицо. Она светилась там в открытую.

— Свериться-то она светилась. А что мы поимели от дураков-официантов? Ничего вразумительного они не сказали.

— Ну, она же не знала, что обслуга ничего вразумительного не скажет, правда?

— Кто знает, — вздохнул Саня. — Но если тебе в кайф гонять сотрудника, как зайца беспривязанного, тогда я займусь аэропортом. Это дело получаса.

Саня поднялся из-за стола и направился к выходу. Дождавшись, пока оперативник скроется из виду, Леля последовал за ним, затем метнулся к себе в кабинет, повернул ключ в замке и дрожащими руками достал из кармана салфетку с номером Никольской. Отличный повод, чтобы позвонить: его звонок не может вызвать подозрений. Совершенные ноги Никольской качались в Лелином мозгу языками колоколов, а сами колокола вызванивали музыкальный рефрен из фильма «История любви». Только этого не хватало! Отдышавшись и вытерев вспотевший лоб рукавом, Леля набрал номер.

— Слушаю, — сразу же отозвалась манекенщица.

— Простите, пожалуйста, — выдавил из себя Леля — Это следователь вас беспокоит. С которым вы сегодня виделись в кафе. Леонид Петрович.

Легкая заминка на том конце провода насторожила Лелю: похоже, девица отставила трубку, чтобы лишний раз хихикнуть.

— Слушаю вас, Леонид Петрович, — подчеркнуто вежливый голос фотомодели только укрепил Лелю в его подозрениях.

— Это касается ваших поездок во Францию с Радзивиллом.

— Я была там с Радзивиллом только один раз, — сухо заметила фотомодель.

— Я понимаю… Вы не припомните, Радзивилл заказывал авиабилет и на вас?

— А вы как думаете? Это была его идея, и он щедро эту идею оплачивал. Или вы решили, что я сама буду покупать себе билет?

— Понятно…

— Что еще вас интересует?

— Больше ничего. Спасибо за информацию, Ксения.

Леля положил трубку на рычаг и едва удержался от того, чтобы не сплюнуть с досады. Глупый вопрос он задал манекенщице. Глупее не придумаешь. Мужчина, увлеченный женщиной, просто обязан взять на себя все расходы, это и ежу понятно. А он в глазах этой надменной дряни выглядит хуже ежа, каким-то гребенчатым тритоном, честное слово.

Как бы то ни было, но идти к Гатти Леля раздумал. Во всяком случае — сейчас. Если уж эта желторотая девица Никольская с легкостью указывала ему на его место, то что можно говорить о прожженной бизнесвумен?

Девица из ресторана не давала покоя Леле. А может быть, девица была не одна, а орудовала целая шайка из представительниц модельного бизнеса. Одна в ресторане, вторая у офиса «Сплайн, Ltd». Плюс Никольская, имеющая самое непосредственное отношение к покойному. Кстати, о Никольской. Быть может, она намекала на то, что кто-то из девочек банкира сотрудничал с «Калипсо»? Но с этими хлипкими доводами к Гатти и соваться нечего, может и послать куда подальше. Хозяин — барин. Своя рука — владыка. И будешь ты, дорогой товарищ Леля, лапу сосать.

Из мрачных размышлений Лелю вывел Саня Гуса-лов. Он так экспрессивно рвался в закрытые двери кабинета, что едва не сломал декоративную ручку. Круглая рожа Гусалова сияла, и Леля понял, что кое-что выяснить ему все-таки удалось.

— Ты чего закрылся, Петрович? — хохотнул Саня. — Мастурбируешь в рабочее время? Смотри, эти модельки тебя до добра не доведут.

— Я тоже это подозреваю, — буркнул Леля. — Ну, выкладывай.

— Значит, так. Как ты знаешь, гражданин Радзи-вилл Герман Юлианович регистрацию не прошел. И в самолете, естественно, не появился. А появился он в багажнике своей машины «Ниссан-Премьера»…

— Да ладно тебе, кот-баюн, давай по теме.

— По теме. Кроме вышеуказанного гражданина, регистрацию на рейс авиакомпании «Эйр Франс» АР2657 не прошел еще один человек. — Гусалов сделал трагическую паузу. — Метальников С. Н.

— Спартак? — несказанно удивился Леля.

— Именно! Спартак Нисанович Метальников" твой приятель. Я уже созвонился с его женой. Она сказала, что Спартак действительно собирался во Францию, но на пути в аэропорт какая-то курва въехала ему в бочину. «Опелек» его всмятку, только что купленный, два ребра поломано, плюс разрыв селезенки, так что сам понимаешь, какая уж тут Франция!

Спартак Метальников, работавший когда-то вместе с Лелей, несколько лет назад ушел на вольные хлеба, юрисконсультом в одну из фирм.

— «Опелек», говоришь? Богато Спартак зажил.

— Может, его и потрясем? — захохотал Гусалов. — Так что версия твоя лопнула…

Лопнула не лопнула, а от Гатти ему не отвертеться, это точно…

Модельное агентство «Калипсо» находилось в самом чреве исторического центра, недалеко от Невского, в скромной подворотне на улице Марата. Леля решил внедриться в «Калипсо» без всякого приглашения: он уже знал все уловки жеманных дамочек, которые не желают сотрудничать со следственными органами. А формального повода вызывать Виолетту Сергеевну Гатти или кого-нибудь другого у Лели просто не было.

Адрес «Калипсо» затерялся в недрах управления еще с прошлого года, когда на таможне попалась с наркотой фотомодель Марина Бушнева. Впрочем, с тем же успехом «Калипсо» можно было вычислить и по справочнику «Весь Санкт-Петербург». Леля запасся только координатами, даже телефон брать не стал: телефонные разговоры в подобного рода деликатных делах противопоказаны.

Добравшись до Марата и прочесав улицу из конца в конец, Леля наткнулся на скромную вывеску «КАЛИПСО». ВХОД СО ДВОРА". Вот тебе и столп модельного бизнеса, черт возьми! Впрочем, подворотня оказалась довольно чистенькой и навеяла Леле мысли об итальянском дворике, в котором он никогда не был.

Вывеска при входе была побогаче, да и выглядела стильно: никаких особых излишеств переходного периода, тяжелое серебро на белом, силуэт виноградной лозы. Очевидно, именно так представляли создатели вывески общий фон любовных отношений Одиссея и нимфы.

Демократичность агентства приятно удивила Лелю. Он толкнул податливую дверь, отделанную суперсовременным пластиком, и оказался внутри. И тут же попал в объятия охранника. Но даже охранник в «Калипсо» был необычным: парень, похожий на всех мифологических юношей сразу — от Адониса до Полидевка и далее по списку. На поясе Адониса-Полидевка болтался пистолет, выглядевший удивленным такой опасной близостью с античным телом.

— Вам кого? — спросил у Лели охранник.

— Гатти. Виолетту Сергеевну. — Леля закатил глаза, на ходу придумывая более или менее достоверный предлог для посещения модельной дивы.

Но особых умственных усилий от него не потребовалось. И потертых корочек старшего следователя — тоже.

— Второй этаж, третья дверь налево.

— Она у себя?

Охранник пожал плечами. Завидное равнодушие, граничащее с тупостью.

Небольшой холл был забит стильными скульптурами, стильными картинами, стильным фонтанчиком с таким же стильным бассейном. Леля мог поклясться, что в бассейне плавают такие же стильные рыбки. Мурены, пираньи, морские черти и электрические скаты. Кроме того, в холле пахло морем: очевидно, работал кондиционер. А палас был такой ослепительной чистоты, что Леля с трудом подавил в себе желание снять ботинки. Он поднялся на второй этаж, в отличие от холла выдержанный в строгом стиле публичного дома: экзотические деревца в кадках, приглушенный свет, плакаты с хорошенькими девушками на стенах. Справедливости ради нужно отметить, что все девушки одеты, иногда даже чересчур одеты — несколько плакатов были посвящены рекламе мехов.

Леля не удержался и заглянул в первую дверь.

Фотостудия.

Фотостудия кишела людьми, только навскидку Леля насчитал пятерых: две умопомрачительные девушки на подиуме, один осветитель возле умопомрачительных софитов, один фотограф за умопомрачительным оборудованием и одно худенькое существо на побегушках.

— Закройте дверь, болваны! — не поворачивая головы, заорал фотограф.

Подчиняясь окрику, Леля прикрыл дверь и побрел по коридору — в сторону третьей по счету комнаты.

На искомой двери висела табличка «ГАТТИ». И больше ничего — ни имени, ни должности: модельный аналог Наполеона без всяких приставок. И тот же дизайн — тяжелое серебро на белом и виноградная лоза. Леля робко повернул ручку и оказался в небольшом предбаннике, заставленном креслами, диваном и несколькими журнальными столиками. В предбаннике никого не было. А из приоткрытой двери в кабинет доносилась музыка. Ничего будоражащего аппендицит и язву двенадцатиперстной кишки — мягкий джазовый саксофон.

Что ж, это знак свыше. Если Виолетта Гатти пребывает в хорошем настроении, Леля сможет поговорить с ней и о Чарли Паркере, и о Поле Десмонде. Главное — правильно построить беседу. Никаких наездов, доброта и кротость молочного поросенка. Глубоко вздохнув, Леля пересек водораздел, отделяющий кабинет от предбанника.

— Добрый вечер, — сладко-фальшивым тоном начал он и тут же осекся.

У окна стояла девушка лет двадцати пяти. Ничего общего с Гатти у нее не было. Взгляд Лели приклеился к девушке, а Ксения Никольская, с недавнего времени стервятником терзавшая отдельные части его тела, моментально вылетела из головы.

Сказать, что девушка у окна была красива, значило не сказать ничего. Она была совершенна. Мертвенный медальный профиль, копна вьющихся стриженых волос, влажно мерцающий глаз и губы, как будто вырезанные из плотного темного картона.

— Простите, — голос Лели безнадежно заблудился где-то в области трахеи, и его пришлось волоком тащить на поверхность. — Мне нужна… Мне нужна Виолетта Сергеевна.

Девушка повернулась к Леле, и все ее смертельное совершенство рассыпалось в прах. Но от этого она стала еще привлекательней. Через всю правую щеку девушки шел чудовищный шрам. Впрочем, взнузданный и укрощенный удачно наложенным макияжем, он совсем не портил девушку, наоборот, придавал ей необъяснимую прелесть. В этом шраме была заключена странная притягательная сила — почти как в стриптизерше, которая сбрасывает с себя последние крохи одежды.

Да, шрам был откровенен и взывал к такой же откровенности.

— Она сейчас придет, — сказала девушка, равнодушно скользнув по лицу Лели.

— Простите… Простите меня, вы не Регина Бадер?

Девушка улыбнулась: конечно же, идиот, я — Регина Бадер, разве ты не видишь, моя визитная карточка всегда при мне.

— Да.

В этом «да» не было никакого приглашения к путешествию, в этом «да» не было вообще ничего, и Леля растерялся. Продолжать беседу, если она началась с такого похоронного «да», — бессмысленно.

— Мне нужна Виолетта Сергеевна.

— Она скоро придет.

— Я могу ее подождать?

— Ради бога.

Регина Бадер снова отвернулась к окну. Замечать такую блеклую личность, как Леля, она считала ниже своего достоинства. А в опустевшем черепе Лели бродили самые разные мысли. Попросить у Бадер автограф? Попросить у Бадер стакан воды? Попросить у Бадер руку и сердце? Последнее показалось Леле весьма оригинальным, но он тотчас же подумал, что далеко не одинок в этом своем желании. И еще одно желание снедало его: снова увидеть шрам, перекочевавший на теперь невидимую ему сторону лица Регины.

— Простите, — снова заканючил Леля.

И она снова повернула голову. И он снова увидел ее шрам. Счастливая мысль обратить недостаток в достоинство и, как победный стяг, пронести его по жизни, конечно же, принадлежала Виолетте Гатти. Только человек, умудренный жизненным опытом и не боящийся ничего, способен на такой кардинальный шаг.

— Вы из «Бумдидо»? По поводу интервью?

— Не совсем.

— Я могу вам помочь?

— Может быть. Меня интересует Ксения Никольская, — сказал Леля первое, что пришло ему в голову. И соврал. Регина Бадер — вот кто по-настоящему интересовал его.

— Ксения?

Слава богу, дело сдвинулось с мертвой точки.

— Она ведь работает в агентстве?

— Уже нет… Насколько я знаю.

— Ксения Никольская больше не работает в агентстве, — раздался за спиной Лели сухой ломкий голос.

Леля обернулся.

Это была Виолетта Сергеевна Гатти собственной персоной. Виолетта Сергеевна моментально разочаровала Лелю: ничего демонического, ничего экстраординарного в ней не было. Самая обыкновенная стертая фигурка, самое обыкновенное стертое личико, похожее на кусок светлой пемзы, стертые губы, брови, щеки. И глубоко посаженные глаза. Волосы у Виолетты Сергеевны были активно рыжего цвета, а Леля еще с юности не выносил рыжих. Сержант Критенко, мрачный демон его армейской юности, был рыжим.

— Ксения Никольская больше не работает в агентстве, — еще раз повторила Гатти и уставилась на Лелю жалким подобием глаз. — Вы ко мне?

— Да. Мне необходимо получить кое-какие сведения.

— Регина, подожди в предбаннике, — сказала Виолетта Сергеевна властным голосом и снова обратилась к Леле.

Не говоря ни слова, Регина покинула кабинет: во всей ее порывистой фигуре, в диковатых и грациозных движениях чувствовалась покорность. И не просто покорность, а восторженная покорность. Этого было достаточно, чтобы пробудить в Леле ревнивое неприятие Виолетты Сергеевны. Леля понимал, чем вызвана эта покорность: Гатти бросила к ногам девочки, у которой не было никаких шансов, весь мир.

— Слушаю вас, — официальным голосом произнесла Гатти, как только за Региной Бадер захлопнулась дверь.

— Удивительно хороша, — невпопад сказал Леля. Он все еще не мог отделаться от шрама на лице манекенщицы.

— Вы решили обсудить со мной именно это?

— Нет. Я совсем по другому поводу. — Леля вытащил из кармана корочки и протянул их Гатти.

Директриса «Калипсо» внимательно изучила удостоверение и саркастически выгнула губы.

— Слушаю вас, господин Леля.

Теперь пришел черед фотографии, выуженной из портмоне Радзивилла; эта фотография была единственным шансом Лели: если Гатти незнакома девушка со снимка, то разговаривать с ней будет не о чем. Ну, не о конкурсе же красоты 1994 года с Радзивиллом в жюри, в самом деле!

— Вам не знакома эта девушка? Гатти взяла протянутую фотографию и мельком взглянула на нее.

— Это же Дарья Литвинова, — воскликнула она. — Господи, как дурно снято! Свет не выставлен, ракурс ужасный. Наши фотографы так снимают… Откровенная порнуха!

Откровенная порнуха. Замечательно. Отлично. Лучше и быть не может.

— А… как она у вас оказалась? — осторожно спросила Гатти.

— Это имеет отношение к делу, которое я сейчас расследую. Значит, девушку зовут Дарья Литвинова. И что вы можете сказать о ней?

— Вам сегодня положительно не везет, господин Леля. Литвинова не работает у нас, так же как и Никольская.

— И как давно?

— Недавно, — Гатти явно не хотелось вдаваться в подробности.

— Мне бы хотелось поговорить об этом поподробнее.

— Что-нибудь произошло? — запоздало спросила она.

— Пока не знаю, — честно признался Леля. — Но все может быть.

— Что конкретно вас интересует?

— Все.

Гатти прошлась по кабинету и выглянула в предбанник.

— Приготовь нам кофе, Регина. Интересно было бы посмотреть на этого ангела Благовещения, рассовывающего кофе и сахар по чашкам.

— Итак? — Гатти уселась за стол в сосредоточенной позе слушательницы мантр и последовательницы учения бога Вишну.

— Вы говорите, что она у вас больше не работает.

— Это правда. Мы разорвали договор в одностороннем порядке.

— И что же произошло?

— Она сорвала контракт. И уже не первый. Поставила уважаемое и респектабельное агентство в дурацкую ситуацию. Не прилетела к месту съемок, хотя все условия были оговорены заранее.

— Поподробнее, пожалуйста, — оживился Леля.

— Шестого февраля ее ждали во Франции. А она изволила не полететь. Опять Франция!

— Почему?

— Откуда же я знаю — почему? Финт. Прихоть взбалмошной девчонки. Это происходит не первый раз, должна вам заметить. Она сорвала два контракта в Финляндии в прошлом году. Она, видите ли, влюбилась. Потом была договоренность с «Магу Кау». То же самое. Теперь Франция. Отвратительно.

— Вы пробовали с ней связаться?

— Бесполезно. Она либо отключает телефон, либо исчезает из города. А когда возвращается — слезы, стенания, страшные клятвы. Только что землю не ест. Парней ей хватает на два месяца максимум. После этого они становятся ей неинтересны. И появляются другие.

— Завидный темперамент.

— Еще бы. Я столько раз обещала себе, что расторгну с ней договор…

— И?

— Я очень трепетно отношусь к своим девочкам и считаю себя ответственной за их судьбу.

Похоже, Гатти изначально настраивалась на интервью с журналистом таинственного издания «Бумдидо», и теперь ее сложно было свернуть в другую колею.

— И все-таки расторгли?

— Да. Она не полетела во Францию. Она вообще пропала. Мы получили весьма гневный факс от французской стороны, поверьте.

— И вас не смутило, что эта… Литвинова вот так запросто исчезла?

— Я же говорила вам. Это происходит не первый раз. И не последний. Не стоит беспокоиться. Она обязательно объявится.

— А если не объявится? — осторожно спросил Леля.

— Это значит, что она умерла от любви к какому-нибудь шейху из Эмиратов, — рассмеялась Гатти. — Но почему Дарья заинтересовала такое серьезное ведомство, как ваше?

— Вам знаком Герман Юлианович Радзивилл? По лицу Гатти пробежала тень.

— Я слышала, что с ним произошло, — ушла от прямого ответа она. — Но при чем здесь Дарья Литвинова?

— Фотография, которую я вам показал, была найдена в бумажнике покойного.

— Не удивительно, — пожевав губами, сказала Гатти. — Преуспевающие бизнесмены были ее специальностью.

— А с самим Радзивиллом вы не сталкивались?

— Всего лишь один раз, да и то весьма поверхностно, — нехотя призналась Гатти. — Мы были членами жюри одного из конкурсов красоты в девяносто четвертом. У нас разные сферы и разные точки приложения.

А вот здесь позвольте вам не поверить, уважаемый кусок пемзы. Насчет разных сфер и разных точек приложения. Радзивилл обожал молодых манекенщиц, а с вашего конвейера модели сходят, как городские сайки по рублю девяносто пять штука.

Дверь тихонько приоткрылась, и на пороге возникла Регина Бадер с подносом в руках. Кофе, сливки, сахар и два крошечных пирожных, как апофеоз сдержанного ленча.

— Спасибо, милая, — поблагодарила Регину Гатти, и девушка, застенчиво улыбнувшись, вышла. — Угощайтесь, господин… Леля.

— Благодарю.

— Забавная у вас фамилия, — все-таки не удержалась Гатти.

— Самая обыкновенная, — отрезал Леля.

— Неплохой псевдоним для девушки, работающей на подиуме.

— Вернемся к Литвиновой. — Леля решил не упускать такой счастливый случай. — Мне нужен ее адрес и телефон.

— Конечно. Пейте кофе, а я пока приготовлю вам все, что нужно.

Через минуту Леля уже записывал координаты Литвиновой, а еще через три минуты допил свой кофе. Беседа исчерпана, статисты свободны.

— Вы говорили о том, что Радзивилл и Литвинова были знакомы? — не удержалась Гатти.

— Есть некоторые основания так полагать. Вы же не станете носить в бумажнике фотографию незнакомого человека…

— Пожалуй, нет.

Отставив кофе, Гатти заходила по комнате.

— Господи, только этого не хватало. В прошлом году Марина с двумя несчастными граммами героина. Теперь фотография Литвиновой в бумажнике убитого. Вы мне так всю клиентуру распугаете. А у меня еще и школа манекенщиц…

— Да не волнуйтесь вы так, Виолетта Сергеевна. Фотография — еще не криминал. Мало ли как она могла там оказаться…

— Да, я понимаю. Держите меня в курсе, господин Леля.

Что-что, а держать в курсе мы тебя будем. Ничего не утаим.

— И вы тоже. Если Литвинова счастливым образом объявится.

— Непременно.

Гатти поднялась, давая понять, что аудиенция закончена. И Леля самым неожиданным для себя образом впал в минор. Сейчас он уйдет, и у него не будет больше повода столкнуться лицом к лицу с Региной Бадер и ее прирученным шрамом.

— Говорят, вы вдрызг разругались с Ксенией Никольской? — цепляясь зубами за последнюю возможность остаться здесь хоть на минуту, сказал Леля.

— Вам и это известно?

— Дошли слухи.

— Думаю, это не должно волновать правоохранительные органы. — Он все-таки сумел подгадить директрисе настроение. — Это, так сказать, цеховые разборки. Всего доброго, господин Леля.

— Всего хорошего. Приятно было с вами познакомиться, Виолетта Сергеевна. Искренне надеюсь больше не встречаться с вами. По такому прискорбному поводу…

— Я тоже, — Виолетта протянула Леле руку.

И тут произошло нечто странное: альковная обстановка «Калипсо» сыграла с Лелей злую шутку. Он неловко согнулся в полупоклоне и попытался поцеловать Гатти руку. Директриса, не ожидавшая от милицейской ищейки такой галантности, оказалась совершенно не готовой к этому. И протянутая для делового пожатия рука больно стукнула Лелю по носу.

Общая неловкость длилась несколько секунд и была прервана тихим смехом. Смеялась Регина Бадер, невесть как оказавшаяся за их спинами.

— Простите, — процедила Гатти, и смех тотчас же прекратился.

— Это вы меня простите…

Но было уже поздно. Из носа Лели потекла тоненькая струйка крови. Нос всегда был его слабым местом. Он несколько раз подводил старшего следователя в ответственных ситуациях. Вот и теперь: перед ним стояла Гатти, за его спиной смеялась Бадер, а по подбородку текла унизительная светлая кровь.

— Боже мой, у вас кровь! — бесцветным голосом сказала Виолетта.

— Ничего. Это сейчас пройдет…

— Мне так неловко.

— Да все в порядке.

— Сейчас. Регина, помоги, пожалуйста…. Смочи какую-нибудь ткань… Смочи платок…

С той же покорностью Бадер выскользнула из кабинета, а Гатти усадила беспомощного Леонида Петровича в кресло.

— Поднимите голову, — тоном, не терпящим возражений, приказала она.

— Ничего-ничего.

— Поднимите… Вы запачкали пиджак.

— Ничего.

В кабинет вернулась Регина, держа в руках мокрый платок.

— Клади ему на переносицу, — скомандовала Гатти.

Мягкие пальцы Бадер коснулись Лелиного лба: прикосновение длилось всего несколько мгновений, но у следователя заломило в висках. Он готов был умереть от потери крови, только бы ощущать на коже тепло ее рук.

— Вот так, — удовлетворенно заметила Гатти. — Через несколько минут все пройдет.

Но проклятый нос и здесь подвел Лелю: кровотечение прекратилось так же внезапно, как и началось. Симулировать его дальше не представлялось возможным.

— Еще несколько вопросов, если вы позволите, — не опуская запрокинутой головы, сказал Леля.

— Я у вас в долгу. Спрашивайте.

— Как долго работала у вас Литвинова?

— Лет пять.

— А как она у вас появилась? Гатти села в кресло против следователя и задумалась.

— Ну, как появляются девушки. Существует школа манекенщиц, существует кастинг. Мне она сразу понравилась. В ней было что-то необычное, какая-то трагическая тайна. И я не ошиблась… Она оказалась сиротой, приехала в Петербург откуда-то из Мурманской области. Знаете, что она мне заявила при нашей первой встрече?

— Что?

— Она сказала: «Если вы не возьмете меня в агентство, я пойду на панель». Вот так. А девушке было всего девятнадцать…

— Завидная целеустремленность, — только и смог выговорить Леля.

— И склонность к шантажу, добавлю я.

— Вы поддались?

— А что мне оставалось делать? Тем более что у нее были великолепные данные. Этакая стервинка, червоточинка в нутре. А такие вещи ценятся даже больше, чем безупречность формы. Правда, теперь я склоняюсь к мысли, что лучше бы ей было отправиться на панель. Уж там бы она была на месте.

— Лестная характеристика.

— Что поделать. Ну как, вам лучше?

— Да, спасибо.

Злоупотреблять вниманием гостеприимной хозяйки «Калипсо» Леле не хотелось. Он поднялся, воровато сунул мокрый платок Регины Бадер в карман и — теперь уже без всяких задних мыслей — пожал протянутую руку Гатти.

— Держите меня в курсе, — снова повторила она.

— Непременно.

— Регина, проводи.

Такого королевского жеста Леля даже ожидать не мог.

Девушка пожала плечами и двинулась следом за Лелей. Выйдя в коридор, Леля сразу же увлек манекенщицу к ближайшей кадке с крошечной масличной пальмой.

— Всего лишь несколько слов, Регина.

Бадер сочувственно улыбнулась, и шрам, ятаганом занесшийся над бедной Лелиной головой, повторил ее улыбку.

— Это касается Литвиновой, — быстро произнес Леля, чтобы избежать двусмысленностей. Раз уж девушка с фото таинственным образом материализовалась и обрела имя и фамилию, стоит использовать этот факт на всю катушку.

— Я бы не хотела это обсуждать. Тем более что вы получили исчерпывающую информацию от Виолетты Сергеевны.

— И все-таки… То, что сказала Гатти, — это, так сказать, взгляд королевы на подданных.

— А вас интересует мнение толпы?

— Ну, зачем же… — Назвать Бадер человеком из толпы было невозможно. — Меня интересует мнение коллеги по ремеслу.

— Я уже давно не работаю в России. Последние несколько лет я живу в Европе.

Еще бы! Никаких сомнений, что ты живешь в Европе.

— А здесь вы…

— Здесь я в отпуске. Люблю приезжать в родной город, знаете ли.

— И навещать старых друзей.

— Виолетта больше, чем друг, — Бадер неожиданно продемонстрировала скрытый темперамент великомученицы.

Виолетта — это крестная мать и Пигмалион в одном лице, и прочая патетическая лабуда для многочисленных интервью.

— Я понимаю. И все-таки вернемся к Литвиновой. Вы начинали вместе?

— Да. Мы начинали вместе. Пять лет назад.

— И что вы можете сказать о ней?

— Она не годится для модельного бизнеса.

— Вот как?

— Модельный бизнес предполагает полное самоотречение. Я бы сказала — аскезу.

Неожиданный взгляд на вещи. И как только столь совершенный рот может произносить такие пугающие слова?

— Неожиданный взгляд на вещи, — продублировал свои мысли Леля.

— Ничего неожиданного или экстраординарного нет. Это такая же работа, как и всякая другая. И для того, чтобы достичь вершин, нужно сосредоточиться только на ней. Все остальное — побоку. Это кодекс.

Надо же, какая внутренняя убежденность! Леля нисколько бы не удивился, если бы узнал, что в свободное от подиумов и съемок время Бадер истязает худосочную плоть хлыстами и плетьми со свинчаткой. С латинской надписью на рукоятке.

— А Литвинова, значит, его нарушала?

— Да нет. Она просто никогда его не придерживалась. Бизнес был для нее не целью, а средством. А это не правильно, поверьте мне.

— Средством?

— Для достижения ее собственных целей.

— И какие же цели она преследовала? Бадер вздохнула и затянула старую волынку:

— Мне бы не хотелось это обсуждать.

— Мужчины? — прозорливо заметил Леля.

— Можно сказать и так.

— Она искала подходящую партию?

— Не знаю… Она была одинока и рассчитывала только на себя. Кто может осудить ее за это?

— А вы? — Вопрос выскочил из Лели неожиданно, как таракан из хлебницы, но он уже не мог остановиться. — Вы одиноки?

— Я не одинока, — высокомерно сказала Бадер, на ходу безжалостно отрубая хвост смутному Лелиному чувству.

Ну, конечно, ты не одинока. У тебя есть контракты, работа за границей, кормилица Виолетта, чувство собственного достоинства и, наконец, твой собственный эротический шрам. И целый короб зажиточных поклонников — от известных модельеров до убеленных сединами владельцев виноградников на юге Франции. И мрачных фермеров на севере Англии.

— Я понимаю.

— Скажите, а что произошло? — Впервые за время их беседы Бадер перестала читать Леле Нагорную проповедь, и в ее голосе прорезалось простое человеческое любопытство.

— Если вы примете мое приглашение на чашку кофе, я, пожалуй, расскажу вам кое-что. — Лживый рот, вступивший в сговор с помутневшим рассудком, судя по всему, решил окончательно добить Лелю. Но на то, что он пренебрегает своими профессиональными обязанностями, ему было совершенно наплевать.

И Бадер оценила это наплевательское отношение.

— Хорошо, — секунду подумав, сказала она. — Вы подождете меня?

Подождет ли он?! Да Леля был готов ждать до второго пришествия!

— Я только возьму сумочку. И попрощаюсь с Виолеттой. Встретимся внизу.

Через секунду Регина скрылась в кабинете Гатти, а Леля все еще стоял посреди коридора, оглушенный и очарованный. Они встретятся внизу, и он угостит кофе самую красивую девушку на свете! Но… Есть только одно «но». Рассказа Лели хватит на несколько минут, не больше. А что он будет делать потом? Изображать из себя крутого сыщика, рука об руку идущего по жизни с Интерполом? Непримиримого борца с организованной преступностью? Украшенного шрамами ветерана правоохранительных органов? Да плевать ей на это, красавице Регине Бадер, у нее есть свой собственный шрам. А ничего другого Леля предложить не может. Даже жонглирования тремя яблоками сорта «ранет зимний»…

Леля спустился на первый этаж и пристроился рядом с Адонисом-Полидевком, скучающим за разглядыванием страниц каталога «ОТТО».

— Не пыльная работенка, а? — спросил Леля у охранника.

— Интересуетесь?

— Восхищаюсь.

Адонис-Полидевк закрыл каталог и уставился на Лелю.

— Симпатичное заведение, — поощрил охранника Леля. — Масса хорошеньких женщин.

— Масса, нужно сказать, критическая, — с готовностью отозвался тот. — Привыкаешь. Они здесь табунами бегают. И все на одно лицо.

— Так уж и на одно?

— Ну, на одну фигуру. Вешалки для платьев. — Адонис-Полидевк продемонстрировал неожиданную для своих лет и античной фигуры философичность. — Вечером ляжешь спать, а они в глазах рябят. Заснуть невозможно.

— Снотворное не помогает?

— Нет. Единственное утешение — найти девочку пострашнее. Душа отдыхает, честное слово.

— А красавицы, значит, не устраивают?

— Красавиц не должно быть много. Вы же халву целыми днями есть не будете?

— Не буду.

— То же самое.

Леля развалился в мягком кресле и прикрыл глаза: Регина Бадер, вот кто никогда не сможет приесться. Роскошный шрам на щеке будет постоянно теребить душу…

Из состояния глубокой задумчивости его вывел голос Бадер:

— Я готова. Идемте?

Скромное длинное пальто, легкий шарф, непокрытая голова: в Регине не было ничего от вызывающей роскоши Ксении Никольской. И все же, все же… Безжалостно забытая Никольская по сравнению с Региной показалась следователю деревенской выскочкой.

В Бадер было главное — стиль и ничего не знающая о себе естественная красота. Должно быть, подобная естественность приходит с долгими годами работы над собой. От Бадер за версту несло другой жизнью — не настоящей, но и не рекламной тоже. Она занимала свою собственную нишу.

Леля поднялся.

Если привстать на цыпочки или подложить несколько пар стелек в ботинки… Если самой Регине сойти, как с пьедестала, со своих каблуков… Возможно, тогда они уравняются в росте. Но это не имеет никакого значения. Рядом с такой девушкой ничто не имеет значения. И пока он будет пастись неподалеку от манекенщицы, на него никто и внимания не обратит.

Он последовал за Бадер к выходу, осторожно шурша рукой во внутреннем кармане пальто. Три сотенные бумажки и мелочь. На кофе — даже самый дорогой — хватит.

Леля был готов к тому, что на улице их встретит какая-нибудь навороченная иномарка, в крайнем случае — средней руки внедорожник. Но Регина оказалась владелицей красного двухдверного «Фольксвагена» спортивной модели. Весьма скромно, если судить по тому, с какими агентствами она сотрудничает и какие деньги зарабатывает.

— Это машина Виолетты, — пояснила Бадер. — Пользуюсь, когда приезжаю в Питер.

— У вас, я смотрю, очень доверительные отношения.

— Очень. Куда мы поедем?

Скромница Бадер сама предлагала ему выбрать забегаловку, в отличие от Ксении Никольской. И, в отличие от Ксении Никольской, она тактична, черт возьми. Понимает, что какую-нибудь мексиканскую кухню и марьячи низкооплачиваемому следователю-бюджетнику не потянуть.

— Есть здесь одно местечко. Недалеко от Пяти Углов…

— Тогда вперед.

— Вперед.

Леле стало неожиданно легко. Мертвый Радзивилл, мертвым грузом висевший на нем, Саня Гусалов, придурки-угонщики Маклак и Рябоконь и даже любимая племянница Симочка — все это отошло на второй план. Впрочем, Симочке он все же отсалютовал: у Пяти Углов находилась ее любимая кафешка «Доктор Ватсон», знаменитая тем, что там иногда выступала суперпопулярная шоу-группа с тем же названием и изредка собиралась секция детектива местного Союза писателей. Симочка, несмотря на юный возраст, таскалась в «Доктор Ватсон» регулярно, особенно в те дни, когда там заседала пресловутая секция. Она свято верила, что рано или поздно секцию почтит своим вниманием САМ ВОРОНОВ. Она была убеждена, что Воронов проживает в Питере: иначе и быть не может, все его книги связаны именно с Санкт-Петербургом.

Но Воронов так ни разу и не объявился, а кофе в «Докторе Ватсоне» готовили весьма приличный.

— Это здесь, — сказал Леля, когда в лобовом стекле появилась вывеска кафе.

Регина лихо припарковалась у самого входа. Через несколько мгновений они уже входили в двери заведения.

В «Докторе Ватсоне» стоял дымный полумрак, а над столиками столбом взвивался неясный гул голосов. Но как только Леля и его спутница вошли в кафе, гул моментально смолк и головы посетителей повернулись в сторону вновь прибывших.

Даже приезд английской королевы в сопровождении звезд экрана, шоу-бизнеса и австралийских аборигенов произвел бы на них меньшее впечатление.

Черт возьми, девушка была слишком хороша. Слишком хороша для этого кафе, этого города и этой страны. Да и всех других стран тоже. Леля с сожалением подумал: ничто рядом с ней не выдерживает никакой критики. Попытаться добиться благосклонности у такой девушки все равно что попытаться добиться благосклонности у камней Стоунхенджа, а переспать с ней (и какие только крамольные мысли не лезут к нему в голову!)… Переспать с ней — все равно что переспать с мелким морским песком лагуны: все равно уйдет сквозь пальцы.

Леля усадил девушку за единственный свободный столик и направился к стойке.

— Два кофе.

— А даме? — спросил бармен, вытягивая шею в сторону Регины.

— И даме.

— Может быть, что-нибудь еще?

— Больше ничего не надо.

— Я подам.

Это было что-то новенькое. Леля неоднократно бывал в «Докторе Ватсоне», и до сих пор здесь процветало кондовое социалистическое самообслуживание.

Он вернулся к столику и присел напротив Регины.

— Ну, — сказала она, — а где же обещанный кофе?

— Сейчас принесут.

— Очень хорошо. Ну что, расскажете мне, что произошло?.. — Она вопросительно посмотрела на Лелю.

— Леонид.

— Леонид. Очень хорошо. А меня зовут Регина. — Она с удовольствием рассмеялась. — Впрочем, это вы уже знаете.

К столику подскочил бармен. Но, кроме двух чашек кофе, на подносе у него стояли две рюмки коньяка. Очевидно, коньяк шел сверх программы.

— От нашего заведения, — придушенным голосом сообщил бармен. — Приятно, что такая красивая девушка… Мы польщены.

— Спасибо, — Регина была сама доброжелательность. — Я тронута.

Бармен, казалось, даже не думал уходить. Он отирался рядом со столиком, безуспешно пожирая манекенщицу глазами. Ситуация явно выходила из-под контроля, и это не понравилось Леле.

— Вы разве не слышали? Девушка поблагодарила. Что-нибудь еще?

— Ничего…

— Вы свободны. Если что-нибудь понадобится, мы вас позовем.

Бармен нехотя пошел к стойке, а Регина снова засмеялась.

— Ловко у вас получилось, Леонид.

— Я вам сочувствую…

— Мне? — Она положила локти на стол и пристально посмотрела на Лелю. — Интересно.

— Постоянное внимание, иногда такое вот… навязчивое… Глупые реплики, сальные глаза. Не устаете?

— Устаю. Но пока я не устала и не свалилась с ног окончательно, давайте вашу историю, Леонид.

— При одном условии.

— Каком?

— Вы расскажете мне все, что знаете о Литвиновой. Девушка нахмурилась, и между бровей у нее залегла трогательная беззащитная морщинка.

— Какого рода информации вы от меня ждете?

— Понятия не имею, — честно признался Леля. — Я вообще не знаю, стоит ли связывать имена Литвиновой и покойного банкира.

— Покойного банкира? — Морщинка между бровями Бадер стала глубже.

— Радзивилл, Герман Юлианович… Банк «Ирбис».

— Да-да… Вета что-то говорила мне.

— Вета?

— Виолетта Сергеевна… Так что произошло с банкиром?

Глаза девушки были так внимательны, совершенные ноздри слегка подрагивали. Ее снедало любопытство, и удовлетворить это любопытство мог только он, Леля. Звездный час, с которым не сравнится даже присвоение очередного звания и вручение ценных подарков по случаю Дня милиции.

— Если вы читали газеты и смотрели телевизор…

— Я не читаю газет и не смотрю телевизор. Вета сказала мне, что его убили.

— Да. Что еще сказала вам Гатти?

— Больше ничего. Да и вспомнила она об этом вскользь.

— Понятно.

— Это было заказное убийство?

— Все может быть. Его нашли в багажнике собственного автомобиля. Совершенно случайно.

— Кошмар, — прошептала Регина. Впрочем, в глазах ее не было ни ужаса, ни сочувствия, только веселое удивление. — И никаких следов?

— Мы разрабатываем несколько версий. — Леля постарался произнести это как можно солиднее.

— А при чем здесь Литвинова? — быстро спросила Бадер.

— Видите ли, Регина. Последний раз его видели живым в ресторане «Дикие гуси». За несколько часов до смерти. Банкир был там не один. А в обществе молодой очаровательной девушки. По клятвенным уверениям метрдотеля и официантов, она подозрительно смахивала на фотомодель.

— Вот как? У нее это было выжжено на лбу аршинными буквами? Или фотомоделям с некоторых пор ставят клеймо? — Регина явно подтрунивала над своим шрамом и над Лелей заодно.

— Да нет… Просто, по уверениям персонала ресторана, банкир неоднократно обедал там с девушками-манекенщицами. Он вообще ими увлекался. Да и его жена это подтвердила. Одну из этих девушек вы должны знать.

— Кого именно?

— Ксению Никольскую.

— Ксюшу? — Регина улыбнулась.

— Да. Дело в том, что некоторое время назад она… скажем так… была близка с покойным, — Леля сдал Никольскую без всякого зазрения совести. — Кстати, вы не знаете, что произошло между Никольской и Гатти?

Лицо фотомодели моментально подобралось, а шрам на щеке заледенел.

— Не знаю… А если бы и знала… Что бы там ни произошло, я всегда буду на стороне Веты.

Это и коню понятно. Можешь не продолжать, девочка.

— Я не хотел вас задеть, Регина.

— Ничего. Вы нисколько меня не задели. А что, Дарья в чем-то подозревается?

— Пока ни в чем. Но мы сегодня же свяжемся с ней. — Леля перегнулся через стол. — Честно говоря, мы ее даже не искали. И вообще…

И вообще он услышал о ее существовании полчаса назад.

— И уже вовсю допрашиваете свидетелей? — Бадер вспомнила наконец об остывшем кофе и отпила глоток. — Завидная оперативность.

— Стараемся. Расскажите мне о ней, Регина.

— Да нечего рассказывать… Мы никогда не были особенно близки. Разве что в первый год. Тогда мы пробивались вместе: я, Дарья и Ксюша. А потом каждая пошла своим путем. Ксения вовсю снимается в клипах, насколько я знаю. У нее благодатная фактура женщины, которая всегда бросает мужчину.

— Я это заметил.

— Вот видите. А если бы не было несчастной любви и брошенных любовников как основной темы произведений шоу-бизнес скорчился бы и умер в муках.

— Вы правы, — Леля не отрываясь смотрел на лицо манекенщицы и чувствовал, как его собственное сердце корчится и умирает в муках.

— Ксюша создана для роли стервы…

— А вы?

— Не знаю… У меня совершенно другая психология. Ксюша всегда осознавала свою красоту и научилась ладить с ней. А я… Я никогда не была красивой… Все детство и часть юности я провела в четырех стенах, я боялась выйти даже за батоном и пакетом молока. Это уже потом появилась Вета и вдохнула в меня жизнь. Вы понимаете?

Леля осторожно накрыл ладонью руку Бадер. А она даже и не подумала отодвинуться.

— Вы… Вы самая удивительная девушка, которую я встречал… Честное слово!

— Я вам верю.

— Коньяк? — оживился Леля. — Вы не пьете коньяк. За счет заведения, между прочим. Его владельцы думают о вас так же, как и я. Уж бармен точно.

— Я за рулем. Так что коньяк придется пить вам. А что касается Дарьи. Она могла бы многого добиться как модель, если бы… Если бы не ее постоянные любовные приключения. Она была одержима мужчинами.

— Разве это плохо?

— Нет. Но… Я не правильно выразилась. Она их коллекционировала. Она могла увлечься руководителем какой-нибудь крупной фирмы и тут же променять его на полунищего музыканта. Или на учителя физкультуры, который полгода сидит без зарплаты. А потом бросала их всех без сожаления. И бизнесменов, и учителей физкультуры. Рекорд ее отношений держался четыре месяца, и она даже подумывала о замужестве.

— Очень интересно.

— Этого парня звали Всеволод. Ничего особенного в нем не было, так, банк средней руки, который рухнул после финансового кризиса. Я бываю в Питере наездами, но как-то видела его на одной из премьер в Доме кино. Он показался мне довольно симпатичным. И Дарья замечательно к нему относилась. Но все очень быстро расстроилось, а потом у нее появился компьютерщик…

— Компьютерщик?

— Да. Он работает на студии компьютерной графики, если память мне не изменяет. Но и с ним в последнее время она не очень-то ладит… Об этом мне рассказала Ксюша, они поддерживают отношения. В память о нашей мимолетной девичьей дружбе. Но эти отношения тоже сходят на нет, по-моему. Так же, как и с ее компьютерщиком.

— Занятно. Дело в том, что я беседовал с Никольской. И она ничего не сказала мне о близких отношениях с Дарьей Литвиновой.

— Да какие близкие отношения! Я же сказала, все сходит на нет. Тем более что в последнее время у Литвиновой почти не было контрактов….

— Вы и это знаете? — совершенно машинально спросил Леля.

— А вы и в кафе представляете интересы следствия? — вернула ему шар девушка.

— Простите… Я хотел сказать…

— Все очень просто. Я знаю об этом от Веты… Виолетты Сергеевны. Когда я вернулась в Питер…

— А когда вы вернулись?

— Чуть больше недели назад, господин Шерлок Холмс… Так вот, когда я вернулась в Питер, то сразу попала в эпицентр событий. Вета рвала и метала. И все из-за последнего контракта с французами. Дарья уже давно серьезно ничем не занималась, а эти французы, из какой-то небольшой, но довольно перспективной косметической фирмы, они активно интересовались Дашкой, из всего каталога отобрали именно ее… Это история не одного года, поверьте… В начале февраля она должна была лететь во Францию, но так и не полетела. Исчезла, как она любила исчезать… Представляете, какой удар по репутации агентства… Вета была вне себя. И поклялась, что больше никаких дел с Литвиновой иметь не будет.

— А что значит… Что значит «исчезла, как она любила исчезать»? — Нечто подобное Леля слышал сегодня и от Гатти, но теперь хотел выслушать и версию манекенщицы. Если он вообще был способен что-либо слышать и что-либо соображать.

— Ну, эти постоянные романы….

— Она что, была… — Леля задумался, а потом произнес вслух слово, которое недавно услышал от племянницы Симочки:

— …Нимфоманкой?

Регина засмеялась.

— Ну, я бы не стала наклеивать ярлыки. Каждый живет так, как считает нужным. Я не думаю, что она так уж сильно зависела от… пардон, мужских гениталий. Но она обожала новые знакомства. Это как вид спорта, понимаете? А для Дарьи это был спорт. Большой спорт. Она всегда знала, что сможет прожить и без работы. И что всегда найдется человек, способный взять ее на довольствие. У нее была… как бы это помягче выразиться? — Бадер изящно щелкнула пальцами. — У нее была психология содержанки. Вы понимаете меня?

— Думаю, что да. Самая обыкновенная женская психология. — Леля заметил, как потемнело лицо девушки, и сразу же осекся. — Я хотел сказать, что это довольно распространенный человеческий тип.

— Возможно. Но мне это непонятно. Господи, до чего же ты хороша!..

Леля сидел против манекенщицы, оглушенный и очарованный. Одна-единственная цель казалась теперь достойной его самого: служить этой женщине.

— Вы не слушаете меня, — вывела его из состояния восторженной задумчивости манекенщица.

— Почему же. Вы так популярно объяснили. Теперь все стало на свои места.

— Что именно?

Неужели ты не понимаешь, девочка? Я встретил тебя, и все стало на свои места.

— Закажу-ка я себе еще коньяка.

— Пейте мой, — великодушно разрешила Регина. Леля под снисходительным взглядом девушки приложился к коньяку и аккуратно отпил из рюмки.

— Знаете что, Леонид… Мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось о Дарье превратное впечатление… Она вовсе не была циничной охотницей за мужскими головами.

— Разве?

— Во всяком случае, это касается той Дарьи, которую я помню и с которой какое-то время дружила… Она никогда не симулировала влюбленность. Она влюблялась по-настоящему. Она заставляла себя влюбляться.

Если перевести на жаргон, неожиданно трезво подумал Леля, это означает только одно: Литвинова была не проституткой, а шлюхой. Шлюхи никогда не берут денег за свои услуги, они работают из любви к чистому искусству.

— Самое удивительное, — продолжила Регина нежным голоском, — что это было правдой. Она растворялась в объекте желания. Помните, я говорила вам о Всеволоде?

— Рухнувший банк?

— Да. Знаете, пока она была с ним, она начала неплохо разбираться в банковских операциях и финансовых потоках. Мы с Ксюшей попадали, когда она прочла нам что-то вроде лекции о биржевых торгах.

— А когда она встретила полунищего музыканта, то тотчас научилась играть на цимбалах и английском рожке?

Регина рассмеялась.

— Я не исключаю этого. Совсем не исключаю. Вы милый, — неожиданно добавила она. У Лели оборвалось сердце.

— Вы находите?

— Нахожу.

Никакого жеманства, никакого самолюбования, при фантастической внешности — поразительная скромность, почти целомудрие. Регина права: красота, данная природой, всегда надменна. Совсем другое дело, если ты пришел к красоте через страдания. Бедная девочка…

Леля вдруг живо представил себе, каким адом было ее детство и особенно — юность. Шрам на щеке все решал за нее, он жил самостоятельной жизнью. Ему плевать было на смешки сверстников Регины, на их молчаливое и унизительное сочувствие. Став старше, Регина Бадер поступила бы на библиотечный факультет и всю жизнь скрывалась бы от посторонних глаз за стеллажами и книжными страницами. И с каждой страницы ей приветливо помахивали бы ресницами красотки-героини. Она устроилась бы архивариусом, котельщицей на ТЭЦ, ночной уборщицей в метро. Она вела бы странную сумеречную жизнь — только бы не видеть жалость в чужих глазах. Но она встретила Гатти, и все перевернулось с ног на голову. Гатти, этот умудренный жизнью и собственной некрасивостью кусок пемзы, должно быть, сказала ей: ты прекрасна, девочка, ты прекрасна! И она научилась быть прекрасной — вопреки всему.

У Лели на глаза навернулись слезы, так живо он представил себе тернии и звезды Регины Бадер.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Нет, ничего.

— Вы ведь думали обо мне?

Удивительная прозорливость для манекенщицы.

— Да. Я думал о вас. Но не в том контексте…

— Не сомневаюсь, что не в том. Спасибо за кофе, Леонид…

Вот и все. Сейчас она поднимется и уйдет. Он проводит ее до машины, и она, возможно, подкинет его до ближайшего метро. Мигнет фарами на прощание и уедет в свою европейскую жизнь.

— Сколько еще вы пробудете в Питере? — неожиданно сказал Леля.

— А что?

— Может быть, ваша помощь еще понадобится следствию.

— Следствию или следователю? — Она видела его насквозь.

— Следствию. И следователю. В данном конкретном случае — это одно и то же.

— Неделю точно. Я улетаю в следующий четверг.

— Куда?

— Во Францию. У меня полтора дня съемок в Безансоне.

Париж, Безансон, Гамбург — голова идет кругом от этих девиц. Они поднимают «Веселый Роджер» и отправляются в плавание. А Леонид Петрович Леля остается на берегу, у разбитого однокомнатного корыта на проспекте Ветеранов. Порт приписки — Санкт-Петербург.

— Красивый, должно быть, город Безансон? — спросил Леля, впервые услышавший это название секунду назад.

— Прелестный городишко… Готические храмы, река… Я всерьез подумываю об этом месте. Там можно остаться навсегда.

В тебе… В тебе — вот в ком можно остаться навсегда.

Девушка поднялась, и весь «Доктор Ватсон» замер снова. Леля положил на скатерть сотенную и двинулся следом за манекенщицей.

На улице шел снег. Снег уже успел засыпать мостовую перед кафе и крошку-"Фольксваген". Мягкий и нежный, он сразу же облепил непокрытую голову Регины и ее хрупкие плечи. И она показалась Леле такой трогательной и беззащитной, что следователь с трудом подавил в себе желание обнять ее. И защитить. И от снега, и от всего остального.

Но он не сделал этого. Остановившись перед машиной и переминаясь с ноги на ногу, Леля грустно сказал:

— Жаль…

— Жаль? — Регина, щелкнувшая пультиком сигнализации, вопросительно посмотрела на него. — Чего?

— Жаль, что у меня нет машины.

— А если бы у вас была машина?

— Тогда я подбросил бы вас до дома.

— Пустяки, — она улыбнулась. — У меня же есть машина. И я сама могу подбросить вас до дома.

— Не стоит. Я далеко живу.

— У меня есть время. И никаких дел.

— Неужели? Такая… Такая известная личность! Вас же должны на части рвать.

— Я так устала от того, что меня рвут на части… И поэтому беру сегодня выходной.

Черт возьми, как смешно он, должно быть, выглядит! Никакой солидности, никакой тайны, даже следственной.

— Мне нужно позвонить одному из своих парней, — озабоченно сказал Леля: немного американизированной оперативной деловитости или деловитой оперативности не повредит.

— Никаких проблем. Возьмите мой сотовый, — Регина с готовностью расстегнула сумочку и протянула Леле телефон.

— Мне не хотелось бы…

— Злоупотреблять служебным положением? Бросьте, Леонид. Только давайте сядем в машину… Ее еще нужно прогреть.

Леля как привязанный поплелся за манекенщицей и покорно сел в машину. И набрал номер отдела.

Гусалов оказался на месте и снял трубку сразу же.

— Это я. Какие новости, Александр?

Саня на том конце провода обиженно засопел:

— Где шляешься, Петрович?

Леля прикрыл трубку ладонью, чтобы Регина, не дай бог, не услышала такое фривольное обращение подчиненных к вышестоящему начальству.

— Работаю со свидетелем, — туманно сглупил он, и девушка понимающе улыбнулась. — Вот что, Саня, сгоняй по одному адреску… Девушку зовут Дарья Литвинова. На снимке, который мы нашли у Радзивилла, — именно она.

Черт возьми, что он делает? Отдает распоряжения прямо на глазах у постороннего человека, более того — хорошей знакомой девушки, к которой посылает своего сотрудника! Выглядит не очень-то, особенно с точки зрения служебной этики.

— Только будь максимально вежлив, Александр. Никаких наездов. Уточни, знакомы ли они… Ну, не мне тебя учить… Свяжемся позже. Если узнаешь что-нибудь любопытное — звони мне прямо домой.

Прижимая трубку к уху, Леля продиктовал Гусалову адрес и телефон Дарьи Литвиновой.

— А если ее не будет дома?

— Тогда придется ждать, когда она появится. И без твоих обычных фокусов, Александр!

Леля знал, что говорит. Он проработал с Гусаловым не один год и знал бесшабашные методы его работы. Ордеров для Сани не существовало. Даже перед тем, как прийти в то или иное место с понятыми, он навещал его сам. И не всегда легально проникал в плохо охраняемое жилище. Остановить Гусалова могли только железные двери и собаки породы буль-мастиф. Со всеми остальными дверями он справлялся играючи.

— Конечно, решим, Петрович. О чем речь! Отключаюсь.

В телефоне раздались короткие гудки. Леля потер покрывшийся испариной лоб и отдал мобильник хозяйке. По-хорошему, нужно немедленно уехать в управление и перехватить Саню, пока он не влез в чужое жилище и не совершил противоправных действий. Если хозяйки, не дай бог, нет дома. Но идея ехать в управление и тем самым похоронить надежду еще раз встретиться с Региной Бадер показалась Леле кощунственной. Горите вы синим пламенем — и идейная шлюха Дарья Литвинова, и Александр Гусалов с его маргинальными замашками вора-домушника.

— Что-нибудь произошло? — участливо спросила Регина.

— Да нет, все в порядке, — Леля потер лицо ладонью. — Спасибо за помощь, Регина.

— Куда мы едем?

Леля повернулся к девушке. В голове его еще плавали клочья разговора с Гусаловым, но туман постепенно рассеивался, и сквозь него уже ясно проглядывало лицо Бадер. Самое прекрасное лицо, которое он только видел в жизни.

— А куда мы едем?

— Мы же договорились. Я везу вас домой.

— Тогда поехали… Ветераненштрассе…

— ??

— Проспект Ветеранов.

— Отлично, — сказала она и тронула машину с места.

…За окнами «Фольксвагена» мелькал ночной Питер, но с таким же успехом это мог быть и ночной Амстердам, ночной Лондон или ночной Торжок. Города, как и люди, не имели никакого отношения к Регине Бадер — она всегда будет чужестранкой. Пленницей глянцевых обложек, целлулоидной пленки и объектива камеры. Она никогда и никому не будет принадлежать. Леля грустно думал об этом, глядя на полосы света, которые заигрывали со шрамом на щеке Регины. Он даже не заметил, как они выбрались на проспект Ветеранов.

— Командуйте, господин следователь, — сказала Регина.

— Прямо по трассе. Я покажу.

— А где у вас здесь самый фешенебельный лабаз?

Самым «фешенебельным лабазом» был универсам «Таллинский», в котором Леля отоваривался с периодичностью два раза в неделю. Сыр, колбаса, зразы и мороженые куриные котлеты — немудреный рацион закоренелого холостяка.

Почему она спросила о магазине?

— Не пугайтесь, Леонид. — Похоже, Бадер просто читала его мысли. — Просто в вашем милом кафе я так и не выпила коньяка. А мне очень хотелось…

— Вы собираетесь затариться спиртным?

— Ну, это громко сказано. Так, сто грамм, не больше. Я просто хочу выпить с вами. Вы мне симпатичны. Вы ведь не будете возражать?

Как он мог возражать? Но все дальнейшее… Все дальнейшее выглядело непонятно и пугающе. Если она собирается выпить, то как потом сядет за руль? Или она вообще решила этого не делать? Но если она не собирается садиться за руль, тогда… Продвигаться дальше в своих умозаключениях было опасно, и Леля счел за лучшее ни о чем не думать.

— Профессия накладывает отпечаток, не правда ли?

— Вы о чем?

— Ни о чем. Я просто знаю, что вы подумали.

— И что же я подумал? — Леле вдруг стало весело.

— Вы подумали: если она собирается выпить, то как потом сядет за руль? Или она вообще решила этого не делать? Но если она не собирается садиться за руль, тогда…

— Тогда… — Леля с трудом открывал высохший от напряжения рот.

— Тогда она просто возьмет такси, — рассмеялась Бадер. — А утром заедет за своим «Фольксвагеном»…

— Да… Примерно так я и подумал.

— Какой коньяк вы предпочитаете?

— Вообще-то я предпочитаю водку… Но только по праздникам. Я не пью.

— Я тоже.

— Но сегодня выпил бы…

— Я тоже.

Она загнала машину на широкую площадку перед универсамом и заглушила двигатель.

— Идемте, выберем что-нибудь. Я полагаюсь на ваш вкус.

Спустя десять минут «Фольксваген» Бадер остановился у пятиэтажки, стоящей торцом к проспекту. Леля жил в самом дальнем от проспекта подъезде на первом этаже. Он слишком долго не мог поверить в то, что девушка решительно настроена посетить его скромную холостяцкую обитель. Но когда бутылка французского коньяка убедила его в обратном, стал прикидывать, что же увидит эта безансонская штучка, как только переступит порог квартиры. Остатки завтрака на столе, тарелка с засохшим сыром, недопитый кофе, несвежее полотенце в ванной, груда грязного белья, которое он так и не отнес в химчистку, раковина, загаженная кремом для бритья…

Интересно, почему он так настойчиво думает о ванной?

11 февраля — 12 февраля

Наталья

Наталья не знала, сколько прошло времени.

И сколько она просидела над проклятым, страшным, убийственным «дипломатом». Окровавленная тряпка, которая еще совсем недавно была мужской рубашкой… Дурацкая запонка с китайскими символами инь и ян; у самой Натальи, где-то на далекой, безопасной и благословенной Петроградке, в старенькой палехской шкатулке «Русская рябинушка» тоже хранились инь и ян, выгравированные на копеечном перстеньке.

Перстенек Наталья не носила последние лет семь.

Но запонка! Кто-то еще верил в магическое слияние мужского и женского. Но не из-за этого же его убили, в самом деле! Почему, почему она подумала об убийстве? Непослушными, холодеющими от ужаса руками она развернула дорогой кусок шелка. Странное дело — Дырки от пули не было. Да и сами пятна выглядели беспорядочно — как будто рубаху использовали как тряпку и испуганно затирали лужу крови на полу.

Наталья зажмурилась: Нинон с ее сообщением об убийстве банкира Радзивилла… Она сама с ворохом газет об убийстве банкира Радзивилла…. Паспорт Радзивилла с открытой шенгенской визой…. Труп Радзивилла в багажнике… Просроченные билеты…

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы связать все это воедино.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она влипла.

Проторчать несколько дней в странной квартире, сладко спать на кровати, под которой валяется замызганная свидетельница преступления; даже не почесаться, узнав о паспорте покойного, спрятанном в чужом рюкзаке…

Ты трижды дура, дура в квадрате, дура в пятой, десятой степени, Наталья Ивановна!

Наталья с трудом заставила себя оторваться от созерцания страшной находки. И попыталась привести в порядок разболевшуюся от нервного напряжения голову.

Пока ничего ужасного не случилось. Во всяком случае, за ней не пришли, и на ее запястьях не щелкнули наручники. Она ни в чем не виновата. Она просто привезла собаку к хозяйке. А потом влезла в ее почтовый ящик… А потом открыла дверь… А потом решила остаться в ее квартире… И везде оставила свои отпечатки.

Отпечатки.

Если квартира связана с убийством — а сомнений в этом у нее оставалось все меньше и меньше, — милиция рано или поздно сюда заявится. И рано или поздно найдет ее, Наталью. И рано или поздно найдет… Найдет сотрудника студии компьютерной графики Маркелова Дениса Евгеньевича… И тот, как законопослушный гражданин, расскажет им о том, что случайно встретился с женщиной, у которой в записной книжке, на отдельной странице (!) был записан номер Дарьи Литвиновой. А он обязательно скажет об этом, он законопослушный гражданин.

В этом Наталья не сомневалась. Не станет человек, причастный к какому-нибудь преступлению, так явно демонстрировать свое присутствие: ключ в почтовом ящике, звонки по телефону, фотография на столе. Правильно, у него же был ключ, но он легко с ним расстался. Он просто опустил его в почтовый ящик. Он не виновен.

Об этом говорили руки, которые обнимали ее ночью в квартире на двадцать пятом этаже; об этом шептали его губы, его сбившиеся волосы, его сбившееся дыхание…

Он не виновен. А она виновна.

Она виновна уже в том, что, найдя в доме паспорт убитого человека, отмахнулась от этого, как от назойливой мухи, предпочла не замечать очевидного… Собака.

Во всем виновата чертова Тума, будь она неладна. Ну что ей стоило побежать не на Петроградку, а в центр, и затеряться где-нибудь между Адмиралтейством и Исаакием? Что ей стоило попасть в руки дочери какого-нибудь работника прокуратуры или линейного отделения транспортной милиции? Почему доберманиха выбрала именно ее? Нинон права: черные доберманы — это не к добру. Еще как не к добру!

Возьми себя в руки, Наташка! Возьми себя в руки! Наталья нервно забегала по спальне. Через минуту к ней присоединилась глупая Тума, не выпускавшая мячик из пасти. Должно быть, она решила, что Наталья снова собралась поиграть. Ничего, Тума, подожди немного… Игры только начинаются.

Наталья ухватила собаку за нос, и та обиженно заскулила.

— Что, не нравится? — мрачным голосом спросила Наталья. — Мне тоже не нравится. Очень не нравится. Какими в связи с этим должны быть наши действия, а?

Тума коротко рыкнула и попыталась вырваться.

— Правильно. Будем прорываться. С боями. Выходить из окружения. Ничего другого нам не остается. Значит, так. Ты сейчас отправишься в комнату, а я начну заметать следы…

Это прозвучало так мрачно, что Наталья невольно содрогнулась. Заметать следы означало утрамбовывать ноги трупа в бочку с цементом, подвешивать мертвое тело на крюках в морозильной камере, закапывать в ближайшей лесополосе под проливным дождем — словом, традиционный набор сцен из леденящего душу триллера. Правда, в ее случае это выглядело куда невиннее — она должна избавить квартиру Литвиновой от малейшего напоминания о себе, только и всего. Никаких отпечатков, оставленных на расческах волос, оторванных пуговиц, носовых платков, застежек от бюстгальтера, зубных щеток и следов обуви в прихожей.

Вечерняя встреча с таинственным Гримом на проспекте Металлистов («Дверь будет открыта») напрочь вылетела из ее головы. Равно как и бессмысленная склока с Вороновым, и обещание привезти кочевницу-доберманиху к Нинон.

Остаток дня Наталья посвятила стерилизации квартиры: она несколько раз выдраила пол в обеих комнатах, на кухне и в ванной. Она вылизала туалет и прихожую, она обтерла все вертикальные и горизонтальные поверхности, она перемыла всю посуду и обтерла каждый компакт-диск, по которому бегали ее шаловливые ручонки. Тума вела себя вполне прилично: она не путалась под ногами, не требовала продолжения банкета с теннисным мячом, — как будто понимала, что происходит что-то из ряда вон выходящее.

Наталья закончила генеральную уборку к десяти, когда Тума уже начала проявлять первые признаки беспокойства: вертеться перед дверью, подбегать к Наталье и тихонько поскуливать. Она хотела гулять.

— Подожди, — урезонила собаку Наталья. — Сейчас я соберу вещи. И пойдем.

Но Тума не дослушала ее: сорвавшись с места, она бросилась к двери и громко, с остервенением залаяла. И тотчас же раздался длинный и настойчивый звонок в дверь. Он не был деликатным (так звонил Воронов). И не был добродушно-коротким, с небольшими игривыми перерывами (так звонил Марголис). Этот звонок требовал. И бился в дверь. И угрожал.

Обмирая от страха, Наталья подошла к двери и заглянула в «глазок». У нее еще оставалась надежда, что в дверь ломится Денис: не выдержал и приехал, посчитал, что записка не произвела должного впечатления…

Нет. Это был не Денис.

И не Семен Борисович Марголис, явление которого сейчас было бы не менее волшебным, чем явление Христа народу.

Нет.

В «глазок» заглядывала отвратительная личность со свирепой физиономией, порочными губами серийного убийцы и бугристым лбом.

Все. Приехали.

Не переставая звонить, личность зашарила руками в области дверного замка…

Если бы не заходящаяся в лае Тума, Наталья хлопнулась бы в обморок. Наверняка этот человек пришел за «дипломатом», который валялся под кроватью. Наверняка он и есть душегуб. А надежды на доберманиху — никакой. Наталья уже видела ее бойцовские качества на пленэре: максимум, на что способна доберманиха, — облаять кошку, птичку и болонку.

Душегуб еще раз нажал на звонок и неожиданно произнес:

— Откройте! Милиция.

И тотчас же «глазок» залепило видавшее виды удостоверение, рассмотреть которое не представлялось возможным.

— Откройте, Дарья Анатольевна! — еще раз произнес мужчина за дверью.

Обливаясь мелким потом, Наталья молчала. Открыть сейчас — означало обречь себя на муки смертные. Открыть дверь в квартиру, в которой лежит окровавленная рубаха, чужие паспорта и еще бог знает что (ведь не во все же ящики она заглядывала, в самом деле!)… Открыть, а потом долго объяснять, что же она так долго делала в чужом для нее доме?

Нереально.

Так же нереально, как и не открыть. Если этот тип из милиции, знает имя и отчество хозяйки — значит, он появился здесь совсем не случайно. А если он появился здесь не случайно, то никуда не уйдет. К тому же сюда наверняка придут другие. И найдут ее с ворохом улик на руках.

Серийный убийца спрятал корочки, сделал еще один звонок и задумался. И придвинул к «глазку» свой собственный глаз. Теперь их отделяла только металлическая дверь.

Наталья затаила дыхание. Даже Тума притихла.

— Ну, хорошо, — с выражением сказал человек за дверью. — Подождем.

От страха Наталья зажмурилась, а когда открыла глаза, человека перед дверью не было. Интересно, куда он пошел? Вверх, к заколоченному чердаку? Или вниз? Или он пристроился на ступеньках и будет терпеливо ждать, пока кто-нибудь не объявится с той или другой стороны двери? Он же не дурак, он должен понимать, что если в доме лает собака — значит, хозяева не могли уйти далеко и придут в любом случае.

Наталья опустилась перед дверью и несколько раз кулаком ударила себя по глупой голове. Нужно было открыть сразу. Ну конечно же… Весь сегодняшний день и часть вечера она занималась тем, что вылизывала квартиру; она поработала на совесть, и ни одного отпечатка не осталось. Никакого отпечатка. Это тоже играет против нее. Еще бы, вместо того чтобы бежать в милицию с паспортом, рубахой и запонкой инь и ян, она занялась банальным заметанием следов. Никто не поверит, что она здесь ни при чем. Никто не поверит. И Дарья…

О, черт!

Наталья зажала рот рукой, чтобы подавить готовый вырваться стон. Она сказала Воронову и Марголису, что ее зовут Дарья. Конечно же, они начнут опрашивать соседей — самая обыкновенная рутинная практика. Они доберутся и до Воронова, тем более что его квартира находится под квартирой Литвиновой. Они начнут расспрашивать о соседке с верхнего этажа, и Воронов все выложит им: да, к нему приходила девушка, да, она съела его конфеты и выпила несколько рюмок коньяка. Она приходила и на следующий день. Навязывала ему детективную историю с убийством банкира (пропади он пропадом!). И ее зовут Дарья… Во всяком случае, она представилась Дарьей…

Господи, зачем она вообще произносила это имя в доме у Воронова?! Помутнение рассудка какое-то, господи помилуй!..

Наталья приложила ухо к двери и прислушалась. На площадке было тихо. Но это не значило ровным счетом ничего. Он мог затаиться, этот человек с удостоверением. Такой лоб и такие губы предполагают долгое и тупое сидение в засаде. А если он все-таки вышел из подъезда, устроился в машине, как все они любят устраиваться, — и теперь наблюдает за дверью в подъезд? А если он наблюдает за дверью, то вполне может наблюдать за окнами. А в окнах гостиной горит свет… Потушить! Потушить немедленно! Она бросилась в комнату, ухватилась за выключатель и тут же одернула руку. А что, если он уже видел свет и потому поднялся? Стоит ли теперь его выключать, чтобы укрепить его в мысли, что в квартире кто-то есть? Он слышал собачий лай, это правда, но не может же собака, даже самая умная, на чих выполняющая команду: «Принеси половинку „Дарницкого“ из булочной», — сама манипулировать с выключателем! Лучше оставить все как есть. Пусть он думает, что хозяйка забыла выключить свет, перед тем как уехать.

Наталья на цыпочках прошла в темную спальню и осторожно выглянула в окно.

Так и есть, к противоположной стороне дорожки, рядом с подъездом, припаркована омерзительного вида «восьмерка». С высоты шестого этажа ей не было видно, сидит ли кто-нибудь в салоне. И вообще, имеет ли эта машина какое-то отношение к недавнему звонку в дверь. Нужно просто взять себя в руки и понаблюдать за улицей.

Через полчаса ее терпение было награждено. Из дверей подъезда вышла женщина с ризеншнауцером, и водительская дверца машины тотчас же распахнулась. Водитель лихо подскочил к женщине и принялся о чем-то говорить с ней. Разговор не продлился долго — судя по всему, хозяйка ризеншнауцера была законопослушной гражданкой, и милиция никаких претензий к ней не имела.

Уже в самом конце беседы и женщина, и водитель «восьмерки» синхронно задрали головы вверх, в сторону окон литвиновской квартиры.

Все ясно. Должно быть, женщина знает и доберманиху Туму, и ее хозяйку: собачники любят знакомиться друг с другом, кто-то говорил Наталье об этом. Во всяком случае, они всегда здороваются. Но почему она не видела этого ризеншнауцера раньше? Должно быть, режим прогулок, заданный Натальей Туме, не совпадал с режимом прогулок ризеншнауцера.

А раньше?

И почему человек из «восьмерки» остановил собачницу?

Наталья повернулась к Туме, вертевшейся тут же, и все поняла. Лай. Лай доберманихи из-за двери выдавал крупную породу. А ризеншнауцер тоже был крупной породы. На какого-нибудь карликового пинчера он бы даже не взглянул.

Это резко меняет дело. Она вполне может оставить Туму в квартире и совершенно спокойно выйти, как независимая, не обремененная никакими домашними животными женщина. Не станет же шпик хватать ее за руки, в самом деле!

Наталья перевела дух. И уже собиралась отойти от окна, когда на горизонте появился еще один припозднившийся обитатель дома № 62/3 по Большому проспекту. У него не было собаки, но водитель «восьмерки» проделал то же самое. Подошел к затрапезному мужичку в ушанке и о чем-то заговорил с ним.

Окончание их беседы больше не интересовало Наталью.

Собака здесь ни при чем. Ее наличие или отсутствие ничего не меняет. Тип из «восьмерки» будет ласково шерстить всех. И, возможно, не он один. И если она сейчас выйдет из квартиры, спустится вниз и толкнет подъездную дверь, то сразу же попадет в объятия хмыря с корочками (а в том, что это был именно он, Наталья не сомневалась ни секунды). И ни секунды не сомневалась в том, что сразу же начнет мямлить что-то несусветное, краснеть, пыхтеть — и моментально расколется. Она слишком хорошо себя знает. Слишком хорошо.

Но не будет же он торчать под окнами вечно!

Наталья отошла от окна и растянулась на кровати. Нужно успокоиться. И немного подождать.

…Она проснулась от тихого поскуливания Тумы.

Собака тыкалась в нее холодным носом, выбегала из комнаты и снова подбегала к ней. Обещанная вечерняя прогулка не состоялась, и доберманиха выражала негодование по этому поводу. Взглянув на часы, Наталья ахнула: полчетвертого утра! Звонок в дверь, корочки в «глазке», одинокая «восьмерка» у подъезда — все это вихрем пронеслось в голове. Она заставила себя подняться и направилась к окну.

Ничего не изменилось.

Машина стояла у подъезда как привязанная. И в салоне ее горел свет. Пожалуй, она будет стоять тут до утра, а то и до вечера. А если понадобится — то сюда приедут другие машины, то вскроют железную дверь. Убийство банкира, с которым как-то связана настоящая хозяйка квартиры, — это серьезно.

И никакого выхода.

Она готова была заплакать. Но вместо этого поднялась, побрела в прихожую и натянула сапоги. Свои собственные сапоги. И надела пальто. Свое собственное пальто. Чужая красивая жизнь кончилась. И ее собственная, возможно, тоже. Во всяком случае, с сегодняшней ночи она не будет такой безмятежной.

Наталья присела на корточки перед вертящейся волчком Тумой и поцеловала ее в нос.

— Все, собака, — грустно сказала она. — Финита ля комедия. Пошла сдаваться. Не поминай лихом. Утром тебя кто-нибудь выведет. А может, даже ночью. Если повезет.

Она бесстрашно открыла дверь: будь что будет. Даже если в районе заколоченного чердака засело подразделение ОМОНа — это не имеет никакого значения.

Но за дверью никого не оказалось. Наталья побрела к лестнице и спустилась на пролет.

…И на площадке между шестым и пятым этажом столкнулась с Вороновым.

— Я к вам, — хмуро сказал Воронов и поскреб запущенный затылок. — Есть новости.

От неожиданности Наталья рассмеялась. Она смеялась так долго и так отчаянно, что Воронов не удержался и схватил ее за руку.

— Что с вами?

— Нет, ничего…

— Я вот что хотел сказать… Сюжет валится.

— Ну и черт с ним… — Скорее спуститься, добраться до «восьмерки» и оформить явку с повинной!

— Вы что, не понимаете? Сюжет валится. Нет одного важного компонента.

— Какого еще компонента?

— Нет источника, откуда героиня могла бы черпать информацию. Вы понимаете?

— Нет.

— Не здесь… Давайте спустимся ко мне или поднимемся к вам…

— Лучше к вам. Спустимся…

— Идемте.

Воронов почти втолкнул Наталью в квартиру и у самого порога пробубнил:

— Нужна параллельная линия.

— В смысле?

— Вы понимаете, эта ваша… наша героиня, она не обладает всей полнотой информации. Прочесть в газетах об убийстве банкира — это здорово. Но вы же понимаете, что одно дело — газеты и телевидение, и совсем другое — реальные улики. Улики, которые можно сопоставить с собственным видением ситуации, со знанием… о ком-то или о чем-то. Например, в багажнике, где найден труп, найдено и еще кое-что. Пуговица, например…

— Запонка, — убитым голосом произнесла Наталья.

— Отлично. Пусть будет запонка. Тогда другая запонка…

— Будет найдена героиней в той самой проклятой квартире, из которой она никак не может выбраться, черт бы ее подрал!.. Вместе с окровавленной рубахой.

— Замечательно, — Воронов растянул в подобии улыбки тугие губы. — Вы делаете успехи… Но героиня же не может знать о второй запонке, которую нашли в багажнике.

— Не может.

— Именно. Нужно вводить параллельную линию. Линию следователя или оперативника. Изящно познакомить их… Тем более что героиня уже показала себя отличницей на ниве половых утех.

— Уже…

— Что — «уже»? — не понял Воронов.

— Линия уже введена. Идемте, я покажу. Наталья двинулась было к ближайшему окну, но Воронов остановил ее:

— Сапоги! Снимите сапоги, пожалуйста!

— Как вы меня достали… — пробормотала Наталья. — Ну, хорошо.

Сняв сапоги, она прошла на темную кухню Воронова и остановилась у окна, заставленного крошечными кактусами.

— Не включайте свет, Владимир Владимирович.

— А что происходит?

— Видите припаркованную «восьмерку»? Возле подъезда?

— Да. Ну и?..

Воронов стоял у нее за спиной, и она ощущала его размеренное и безмятежное дыхание — чистое, как у ребенка.

— Это и есть ваша линия. Следователь или оперативник. Точно я не знаю.

— А с чего вы взяли? — В голосе Воронова не было никакого любопытства.

— Человек в машине следит за мной.

— За вами?

— Ну, не за мной конкретно… Он следит за квартирой.

— За чьей квартирой?

— За моей… То есть не за моей… Это не моя квартира.

— Не ваша? — Хоть какой-то намек на удивление. Слава богу! — А чья же тогда?

— У вас есть чего-нибудь выпить? — спросила Наталья.

— Боржоми.

— Думаю, это не тот случай…

— Подождите, — Воронов подошел к холодильнику и хлопнул дверцей. — Осталась водка. И как только ее Семен не допил?..

— Очень хорошо. Давайте водку. Воронов открыл навесной шкаф и достал оттуда крохотную рюмку.

— Не пойдет, — осадила его Наталья. — У вас стакан найдется?

— Стакан?

— Обыкновенный, граненый.

— Найдется, но…

— Наливайте полный.

В глазах Воронова затеплился осуждающий огонек, но водку он все-таки налил.

— Вы алкоголичка? — участливо спросил он, когда Наталья молодецки залила спиртное себе в глотку.

По телу сразу же разлилось тепло, а реальность «восьмерки» у подъезда перестала пугать Наталью. Наоборот, она почувствовала неожиданный прилив сил. И рассмеялась.

— Алкоголичка? Возможно, что алкоголичка. А также воровка, похитительница собак и завравшаяся убийца.

— Что-то вы неважно выглядите. Идемте в комнату. Успокоитесь и все мне расскажете.

— Да. Мне нужно рассказать… Мне обязательно нужно кому-то рассказать.

Двухсотграммовый стакан водки, так по-гусарски выпитый, все-таки дал о себе знать: знаменитая вороновская ширма покачивалась — вместе с Лао Цзы, буйволом и Китаем, который он покидал. Покачивались и «Ундервуд», и крестовина окна, и вороновские скорбно поджатые губы.

— Мне обязательно нужно…

— Выкладывайте, Дарья.

— С этого и начнем. С имени. Меня зовут не Дарья. — До чего же дешево звучит, черт возьми! Теперь она похожа на кокетливую потаскушку, скрывающуюся за литературным псевдонимом «Манон Леско».

— Ну и?..

— По порядку. Широкова Наталья Ивановна. Это я. Я действительно нашла собаку. Я действительно приехала сюда, на Васильевский. Потому что этот адрес был написан на собачьем ошейнике. Действительно, этот… ДЕЙСТВИТЕЛЬНО! И я осталась в этой растреклятой квартире, потому что она мне понравилась. Потому что она была под завязку заполнена дорогими вещами и дорогой техникой, потому что у меня… той самой, которая Широкова Наталья Ивановна… у меня жалкая комнатенка в коммуналке на Петроградке. И соседи, которых я ненавижу. И которые ненавидят меня…. Все это время я врала себе… Я жду настоящую хозяйку, я слежу за ее собакой, как же!.. А я просто хотела отдохнуть, поваляться в чужой кровати, поваляться в чужой ванне. Элементарное желание, пусть низменное, но элементарное… А потом я нашла паспорта и просроченные билеты. Но даже это меня не насторожило… Я слушала все звонки в автоответчике, я залезла в чужую электронную почту — это казалось таким невинным, это казалось игрой. Я даже ездила на встречу с бывшим парнем хозяйки. И это тоже была игра… Своего рода. Ничего страшного, ничего угрожающего… Но сегодня… Сегодня я нашла рубаху с пятнами крови…

— Кровь тоже ненастоящая? Кетчуп или вишневый сок? — совсем не к месту спросил Воронов.

Наталья осеклась. Черт его дери, этого писателишку, он не верит ни одному ее слову, он — человек с мозгами и воображением. Тогда что уж говорить о страже закона, который протирает сейчас штаны в «восьмерке».

— Не думаю, — сказала она. — История, которую я вам рассказала несколько дней назад, — это все правда. Вы понимаете?

— С трудом. — Воронов сел в кресло напротив нее. — Значит, роман, который я сейчас пытаюсь написать…

— Это моя собственная история! Теперь вам понятно?

— А труп в багажнике?

— Труп в багажнике — самый настоящий. У меня газеты наверху… И по телевизору об этом говорили.

— Я не смотрю телевизор.

— Да. Я помню… Я потому и рассказала.

— И вы хотите, чтобы я поверил в этот сентиментальный бред? В эту конфетную историю, которая при столкновении с реадьной жизнью просто на куски развалится?

— Хочу, — отчаянно выдохнула она. — Очень хочу.

— Но такое количество случайностей… Так просто не бывает.

— Это в книге не бывает. — Ах, если бы здесь была Нинон с ее полузабытым театроведческим образованием и критическим складом ума!.. Наталья собралась с силами и закончила:

— Потому что в книге все нужно оправдывать. А в жизни… не перед кем оправдываться. Литературных критиков у нее нет.

— А жаль. Ну и куда вы шли на ночь глядя?

— Сдаваться. Человек, который сидит в «Жигулях», он пасет эту квартиру, понимаете? Он уже звонил в дверь, сказал, что из милиции.

— А вы поверили?

— Я до сих пор не могу поверить. Ни во что.

— Ну ладно, — Воронов встал и прошелся по комнате. — Подвожу итог. Значит, по вашим словам, вся эта псевдодетективная история, которую вы мне навязали, произошла на самом деле.

— Происходит, — поправила Наталья. — Она не закончилась. Она закончится тем, что меня упекут. Никто не будет слушать детский лепет о собаке. Если человек не использует ни одного повода, чтобы уйти, значит, у него есть масса поводов, чтобы остаться. Этого мне не простят. Вы знаете, чем я занималась последние несколько часов? Стирала свои собственные отпечатки по всей квартире.

— Зачем?

— Чтобы меня не нашли, черт возьми!!!

— А вы что, имели приводы?

— При чем здесь это?

— Если не имели — тогда все это мартышкин труд. Ваших пальчиков нет в картотеке. Это и ребенку понятно. На вашем месте я бы не стал так драматизировать ситуацию.

— Драматизировать?! — Наталья нервно рассмеялась. — Убит человек, а в моем доме лежит его паспорт, билет на самолет и рубаха… Вся в крови…

— В вашем доме? — Воронов поймал ее на слове и хихикнул.

— Не в моем, не в моем… Черт… Давайте поднимемся, и вы сами все увидите…

— Отличная идея.

Воронов двинулся к выходу. И у самой двери обернулся:

— Ну?!

В его голосе вдруг появились такая сила и такая спокойная властность, что Наталья вздрогнула. Еще неизвестно, кого нужно опасаться больше — ублюдка из «восьмерки» или этого одержимого писателя. А если он стал писателем, как все они становятся — отставные капитаны, майоры и полковники? Если у него в любом милицейском отделении брат и сват, а в спальне сидят автоматчики? Но выстрелов в спину не последовало, и Наталья двинулась в коридор.

Уже надев сапоги (и зачем только снимала?), она жалобно попросила у Воронова:

— Выгляните, пожалуйста, на лестницу. Мало ли что…

Воронов хмыкнул, но все же подчинился. Через несколько мгновений пришли утешительные новости.

— Все в порядке. Никого. Можем идти.

Трусливыми перебежками они добрались до шестого этажа, и Наталья вставила ключ в замок. За дверью было слышно тихое поскуливание. Тума все еще не теряла надежды размять лапы на улице. Наталья вздохнула: и не надейся, душа моя.

Когда ключ в замке повернулся, Воронов неожиданно заартачился.

— Я же совсем забыл… У вас собака.

— Ну и что. Она кроткая, как овца, сама всех боится.

— У вас собака, а у меня аллергия! Кстати, на овец у меня тоже аллергия….

— Владимир Владимирович! Сейчас я закрою ее в ванной, и вы смело можете входить.

Воронов задумался. А потом ухватился цепкой рукой за ручку двери.

— Послушайте, Наталья… или как вас там… Если уж вы утверждаете, что все это произошло с вами на самом деле и вы только использовали меня, подбрасывали мелкие детали, чтобы я мог связать их воедино…

— Утверждаю.

— И вы ездили на встречу с бывшим парнем хозяйки. В то время, как я добросовестно пытался описать все это… Вы что, с ним спали?

Наталья опешила. Святоша в шлепанцах, заблудший францисканец, аббат-гипертоник в исповедальне — тоже, нашел время для глупых вопросов!

— Вы с ума сошли. Нет, конечно, — жалко соврала она. — Это ваш поэтический вымысел.

Наталья почти втолкнула Воронова в прихожую, протиснулась сама и тут же захлопнула за собой дверь. Тума тяжело запрыгала вокруг нее, а лицо Воронова покраснело, и из глаз крупным горохом покатились слезы.

— Вы обещали, — тяжело дыша, просипел он. — Уймите собаку… Уведите ее куда-нибудь…

— Да-да, конечно, — ухватив доберманиху за ошейник, Наталья бросилась в ванную.

Воронову сразу стало легче. Он вытер лицо огромным носовым платком и бодро скомандовал:

— Пойдемте. Покажете ваши кошмарные реальные улики.

— Они в спальне… Но там нет света. Я специально его не включаю, чтобы не вызвать ненужных подозрений… Подождите, я сейчас принесу. А вы посмотрите пока там газеты. Заметки об убийстве отчеркнуты красным.

В темной спальне она нашарила рукой «дипломат», подхватила его и вернулась в гостиную. Воронов уже сидел в кресле и внимательно изучал публикации.

— Действительно… Труп в багажнике, но о характере ранений ничего не говорится. Возможно, что-нибудь экзотическое… Радзивилл Герман Юлианович. Банкир. Ну что ж, чем больше их уничтожают, тем лучше…

— Вы рассуждаете, как мелкий пакостный обыватель, Владимир Владимирович… Вот, смотрите…

Трясущимися руками Наталья открыла «дипломат»: нет, ей ничего не пригрезилось, рубаха была на месте.

— Теперь вы видите? Теперь вы верите мне?

Но Воронов, казалось, даже не слышал ее. Он встал на колени перед раскрытой пастью «дипломата». В этой его позе — в напрягшихся острых локтях, в подобострастно выгнутой спине, в приспущенном, как траурный флаг, подбородке — было что-то от молитвенного экстаза. Или от детского благоговения перед восхитительными и еще не известными подарками, спрятанными под елкой. Не в силах больше сдерживать себя, он приблизил лицо к убийственному содержимому.

— Вы трогали что-нибудь? — прерывающимся голосом спросил он.

— Рубашка… Я разворачивала рубашку.

— Так. Действительно, кровь… И, судя по качеству пятен, ей уже около недели…

— Откуда вы знаете?

Воронов бросил на Наталью снисходительный взгляд:

— У меня это уже было… В пятом романе…

— «И смерть бывает неверна».

— Точно… Там, если вы помните, от конфигурации пятен крови на рубашке зависела судьба главного героя…

— Да-да, я помню.

— А «Смерть возвращается в гавань»?

— Ваш шестой роман, — выказала завидную осведомленность Наталья. — Кровь на полу затирали летней курткой…

— Именно.

Воронов пошарил глазами по рубашке и заметил запонку. И нахмурился:

— Это еще что за дрянь?

— Инь и ян, — с готовностью прокомментировала Наталья, с трудом подавив улыбку: ну, конечно, мужское-женское противопоказано Воронову, он всегда будет уклоняться от мобилизации на войну полов и шелестеть анемичными крылышками импотента.

— Вижу. Дешевое серебро, самая расхожая 925-я проба. В любом привокзальном ларьке купить можно. Уважающий себя человек такое дерьмо на себя не нацепит. Что еще у вас есть?

Наталья с готовностью сторожевой собаки при исполнении бросилась к рыжему рюкзаку Литвиновой и вывалила перед писателем все его содержимое. Воронов заползал между вещами, аккуратно подгреб их к себе и принялся рассматривать. Начал он с паспортов.

— Заграничный. Герман Юлианович Радзивилл. Шенгенская виза. И отвратительная морда… Пора, пора пересмотреть итоги приватизации… А она ничего. — Паспорт Дарьи Литвиновой надолго застрял в его цепких пальцах.

— Что, лучше бы героиней была она, а не я? — грустно пошутила Наталья.

— Лучше бы героем был А.П. Кривуля, — отрезал Воронов. — Уж он-то никогда меня не разочаровывал… Паспорт и билет в Мурманск. Она хотела уехать на историческую родину, но так и не уехала… Почему? Или ей не дали уехать?

— Тогда почему они не взяли деньги? — резонно спросила Наталья.

— Какие еще деньги?

— В портмоне.

Воронов раскрыл пухлый бумажник, и оттуда вывалились доллары.

— Три тысячи, — на глаз определил Воронов.

— Почему они их не взяли?

— Может, они фальшивые. — Неказистенький писатель проявил поразительное равнодушие к валюте. — По логике вещей, они должны быть фальшивыми. Впрочем, это довольно легко проверить. Чем еще вы меня порадуете?

— Черт, — вспомнила Наталья. — Электронная почта… Грим.

— Тот самый Грим, которого вы мне подсунули в качестве персонажа? Он что, тоже существует?

— Ну, конечно… Я вам сейчас покажу.

— Увольте, — поморщился Воронов. — Я не доверяю компьютерам…

— Я назначила ему встречу на сегодня. Вернее, он мне назначил. Но со всеми этими рубахами… Я совсем забыла. Из башки вон.

— От чьего имени вы назначили ему встречу?

— От своего…

— Вымышленного или настоящего?

— Я не вдавалась в такие подробности, как имя. Он все время присылал письма с какими-то смутными намеками, туманными предостережениями. Я была вынуждена вступить в переписку.

— И что же такое он вам сообщил? Пригрозил пойти в милицию, если вы не объявитесь?

— В общем, да.

На то, чтобы войти в Интернет, понадобилось добрых десять минут. Линия все время была занята — на нее вороньем слетелись ночные пользователи-льготники. Нового сообщения Грим не прислал, на что втайне надеялась и чего втайне боялась Наталья. А может быть, в дверь, которую он оставил открытой для нее, «подруги Дарьи», уже вошли другие люди?

— Показывайте ваши сообщения, — раздался у нее над ухом голос Воронова.

Она покорно открыла несколько последних писем Грима.

«Ответь, черт возьми, иначе я буду думать, что тебя уже нет в живых!»

«Почему молчишь? Что с Барсом?»

«Кто вы?»

«Хорошо. Сегодня вечером в 19.13. Проспект Металлистов, 113, квартира 3. Дверь будет открыта. Конец связи».

— Что скажете? — спросила она у Воронова, когда чтение писем было закончено.

— Откуда этот вопрос — «кто вы»? Он что, сразу же начал активно вами интересоваться? Или вы сразу выложили ему то, чего не сказали мне?

В голосе Воронова вдруг послышались ревнивые нотки.

— Нет… Когда он прислал первые два письма, я решила ответить. И послала письмо. Очень обтекаемое. Назначила ему встречу у сфинксов напротив академии. В никого не ущемляющее время — 19.13.

— 19.13. Соригинальничали? — Воронов просчитывал ее моментально.

— Мне показалось… 19, 13 — вполне в стиле этой квартиры.

— И что дальше?

— Дальше? Он прислал сообщение «Кто вы?». Воронов издали недоверчиво взглянул на монитор.

— Ну, не знаю…. Скорее всего он просто не мог приехать.

— Он мог перенести свидание на более позднее время.

— Это не то. Он не мог приехать в принципе. Об этом знала хозяйка квартиры, но не знали вы. Потому-то он и решил, что в почту залез чужой.

— Что значит — не мог приехать в принципе?

— Ну, разные бывают обстоятельства… Ноги переломал, когда падал с третьего этажа вместе с фрагментом водосточной трубы. Или с детства прикован к коляске. Мало ли какие варианты существуют. Но он все-таки согласился встретиться. Что вы ему написали?

— Написала, что необходимо срочно увидеться и что это касается Дарьи. Ее исчезновения.

— И он согласился. Да, он согласился. И написал, что дверь будет открыта. Скорее всего ему трудно передвигаться… Он согласился на встречу, а вы не поехали.

— Я совсем забыла об этом.

— Плохо. Что еще есть в этой машине? — Воронов осторожно постучал по компьютеру.

— Я не знаю. Я открывала только почту.

— Ловко вы меня обставили. Мне бы с самого начала сообразить, что не может такая, извините, усредненная женщина так складно вести сюжет да еще и находиться на шаг впереди меня.

— Нет. Это вы находились на шаг впереди меня. — В любое другое время Наталья возмутилась бы такому откровенному нигилизму, запустила бы в голову шовиниста Воронова его любимым пресс-папье, но сейчас выбора у нее не было. Покорность, глуповатое любопытство и мелкая лесть — вот ее единственное табельное оружие…

Но применять табельное оружие не понадобилось — Воронов пропустил ее замечание мимо ушей.

— Это все, что вы обнаружили?

— Еще вещи… Разные. Ее. Хозяйки.

— Ну это понятно, — Воронов презрительно ощерился. — Демонстрировали дорогие шмотки дружкам и подружкам. Выдавали за свои. Усредненная женщина. Я был прав.

Конечно, конечно, все, что вы скажете, Владимир Владимирович. Но сейчас вы должны мне помочь. Новая и совершенно неожиданная мысль пришла Наталье в голову. Воронов — вот кто может ей помочь: Кто может подтвердить…

— Значит, вы говорите, что за домом наблюдают?

— Да. Сначала он поднялся в квартиру. Назвал имя хозяйки. Пытался показать мне удостоверение. Его машина до сих пор напротив подъезда. Вы же видели…

— А это кто? — Воронов неожиданно заинтересовался фотографиями возле компьютера. Три грации на одном снимке (Дарья и две девушки) и три грации на другом (Дарья, Тума и Денис).

— Не знаю. Видимо, подруги. А на другом снимке — ее молодой человек.

— С которым вы виделись?

— Да.

— В жизни он выглядит не так самодовольно-глупо?

— Не так.

— Жаль, — Воронов выпотрошил рамки и перевернул фотографии. — Так. "Ксюха, Бадер-Бадер, я. «Калипсо». А вот и второй: «Вечер в „Автопилоте“. Декабрь». Что такое «Калипсо»?

— Не знаю. Может быть, какой-нибудь ресторан?

— Да нет, не ресторан, судя по интерьеру… — Еще раз внимательно осмотрев фотографии, Воронов снова сунул их в рамки. И аккуратно протер все поверхности рукавом рубашки.

— Вы, я смотрю, тоже не горите желанием оставлять здесь свои отпечатки, — не удержалась Наталья.

Воронов ничего не ответил. Он еще раз внимательно осмотрел комнату и втянул ноздрями воздух.

— Где вы нашли чемодан?

— Под кроватью.

— А все эти бумажки — документы, доллары, билеты?

— В рюкзаке.

— Положите все на свои места.

— Но, может быть…

— Думаю, ничего интересного здесь больше нет, — вынес свой вердикт Воронов и двинулся к выходу.

— А я? — растерянно спросила Наталья. — Как же я?

Она с трудом подавила желание уцепиться за худой локоть Воронова, как за соломинку. Еще несколько секунд назад она чувствовала себя в относительной безопасности, она поделила весь груз своей ответственности с другим человеком. Человеком, который проявил к этой истории явную заинтересованность. Но эта заинтересованность оказалась сиюминутной. Очевидно, Воронов не нашел в этих вещах ничего, что хоть как-то могло двинуть сюжет. Или его история должна развиваться совсем по другим правилам. И придуманные им улики будут куда более весомыми, а их расположение в пространстве — более прихотливым.

— Вы же собирались сдаться на милость победителя, — равнодушно заметил Воронов. — Выйти с белым флагом и капитулировать.

— Нет… Они подумают, что я причастна…

— И что вы предлагаете?

— Владимир Владимирович! Я понимаю, что это звучит глупо… Но, может быть, вы позволите мне переночевать у вас?

— У меня?

— Ну да… Хотя бы на коврике в прихожей… Ну, не вечно же он будет торчать у подъезда. Я переночую и завтра же уеду… И вы никогда меня не увидите. И никто меня не увидит… Я обещаю объезжать Васильевский десятой дорогой…

— Уж сделайте одолжение.

— Ночь, Владимир Владимирович… Всего лишь несколько часов. Я не хочу больше оставаться в этой квартире.

— Из-за одной жалкой машины у подъезда?

— А вдруг она не одна?

На лице Воронова отразилась борьба чувств: презрительный рот и сдвинутые брови были против столь эксцентричного предложения эксцентричной женщины. А вот скулы и безвольный колеблющийся подбородок явно сочувствовали. И Наталья решилась на запрещенный прием.

— Вспомните вашу седьмую книгу, Владимир Владимирович… О серийном убийце… «Смерть стучится лишь однажды»… В ней ведь тоже мог пострадать невинный. Но герой поверил ему, предоставил кров… Вы не можете отказать невинному, Владимир Владимирович.

— Что с барсом? — неожиданно сказал Воронов.

— Я не знаю, что с барсом… Помогите мне!

— «Что с барсом?» — он задал вопрос в своем письме, этот ее электронный приятель. Барс, барс… А вы знаете, что у снежного барса есть второе название — ирбис? Кажется, так назывался банк покойного банкира?

— А я? Что будет со мной? — Наталья даже не слышала, о чем говорит Воронов.

— Ну, хорошо… — неожиданно сдался он. — Вы можете остаться у меня. Но только до завтра. Завтра что-нибудь придумаем. А сегодня протрите дверные ручки.

Воронов направился к выходу.

Наталья уже была готова броситься за ним, когда взгляд ее упал на фотографию на столе: Дарья, Тума и Денис. Денис. Денис — вот кто может сразу попасть под удар. Милый мальчик, любитель шерри, платиновых волос, свечей и табака… Он так тяжело переживает разрыв с Литвиновой, но что с ним будет, когда он узнает об окровавленной рубахе в ее доме? И эти гневные филиппики по телефону…

Даже не отдавая себе отчета в том, что делает, Наталья схватила со стола фотографию Дениса. И вынула маленькую кассету автоответчика. А из ванной извлекла зубную щетку, бритвенный станок «Жиллетт» и несколько флаконов с кремом, пеной и гелем: до и после бритья.

Теперь вещи.

Она отнесла «дипломат» с рубахой в спальню, сунула его под кровать. Затем пришла очередь рюкзака. Наталья без всякого сожаления сунула в него деньги и документы.

Дело сделано. Теперь остались только дверные ручки.

Стараясь не касаться ни одного предмета в литвиновской мышеловке, Наталья на цыпочках вышла из комнаты. И тут же затаившаяся на время доберманиха начала выносить двери ванной.

Тума.

Как она могла забыть о собаке! Нельзя оставлять ее здесь на неопределенное время. Завтра Нинон заберет ее к себе, а сегодня ее нужно вывести из проклятой квартиры. Наталья решительно подошла к дверям ванной и открыла дверь.

Собака вывалилась в коридор с радостным визгом, она перебирала лапами и пританцовывала. Собачье терпение на исходе, понятно. Ухватив Туму за ошейник и пристегнув к нему поводок, Наталья на ходу протерла дверные ручки и выскочила из квартиры. Тума поволокла ее вниз, но было слишком поздно. Присев у приоткрытой квартиры Воронова и страдальчески закатив глаза, она наделала огромную, величиной с легендарное озеро Титикака, лужу.

Наталье оставалось только следить за этим неуправляемым процессом. Так же, как и Воронову, внезапно появившемуся на пороге.

— Это… Это что такое? — прерывающимся шепотом спросил Воронов.

— Собака… Она долго терпела… Не выдержала… Она не очень воспитанная… — Лучше бы Наталья этого не говорила.

— Вы что, хотите сказать, что собака тоже должна остаться?!

— Ну, а куда же ее девать? Не оставлять же в доме.

— Насчет собаки мы не договаривались… У меня аллергия.

— А мы закроем ее в ванной… Только одна ночь.

— А если у нее лептоспироз? — неожиданно спросил Воронов. — Вы знаете, что лептоспироз передается через собачью мочу?

— Я сейчас вытру.

— Я уже молчу о том, что у нее наверняка блохи, вши и глисты.

— Совсем не обязательно.

— У всех собак глисты. А лептоспироз опасен для человека. Поражает печень, почки, глазные яблоки и нервную систему…

— Нет у нее никакого лептоспироза, господи…

Дискуссию на ветеринарно-зоологические темы прервал внезапно заработавший лифт. Сигнал тревоги, воздушная сирена, всем скрыться в бомбоубежище, при обстреле эта сторона улицы наиболее опасна! Наталья, отодвинув опешившего Воронова и волоча за собой доберманиху, с такой прытью ворвалась в квартиру, что проскочила прихожую и оказалась на кухне. Теперь нужно действовать, пока рохля-писатель не очухался.

Через несколько мгновений, когда Воронов пришел в себя и был в состоянии хоть как-то выразить свое возмущение, Тума оказалась блокированной в ванной. И тотчас же начала бросаться на дверь.

— Что будем делать? — мрачно спросил Воронов. — Терпеть это я не намерен.

— Она сейчас успокоится.

— Сомневаюсь. Но если уж вы навязали мне свое общество до утра, то здесь и располагайтесь.

— Где?

— В ванной, голубушка, в ванной.

— Прямо в ванной?

— А что? Там в углу — надувной матрас, Семен когда-то притащил… Так что спокойной ночи. Заодно и за животным присмотрите.

Не очень-то вы гостеприимны, Владимир Владимирович!

Но в ее ситуации выбирать не приходилось. Вздохнув, Наталья повернула ручку.

В углу действительно лежал сложенный вчетверо надувной матрас. На то, чтобы хоть как-то надуть его, ушло добрых пятнадцать минут. Но когда процедура была закончена и зазевавшаяся Наталья опустила край матраса на пол, на нем моментально развалилась проклятая доберманиха. Все попытки согнать животное с матраса не привели ни к чему: Тума только рычала и скалила зубы.

— Гадина! Пожалела я тебя на свою голову, — укоризненно сказала Наталья, но от дальнейшей борьбы за матрас отказалась.

Приложив ухо к двери, она тихонько постучала.

Недовольный голос Воронова раздался сразу же:

— Что вам?

— Владимир Владимирович, все забываю спросить… А как будет называться ваша новая книга?

— «Смерть на кончике хвоста», — секунду подумав, сказал Воронов. — Если, конечно, коммерческий отдел издательства не сочтет название слишком бескровным. Извините, мне нужно работать. Спокойной ночи.

Голая ванная, тусклый кафель, презентованный, очевидно, почитателями из городского морга, и подтекающий кран: ничего не скажешь, спокойная будет ночь…

12 февраля

Леля

Он так и не уснул.

И он больше не уснет — ни в эту ночь, ни во все последующие.

Разве мог он еще несколько часов назад предположить, что эта девушка приедет к нему, чтобы остаться?

Припаркует «Фольксваген», тактично улыбнется его холостяцкой берлоге, откажется от кофе, согреет в руках пиалу с коньяком и коснется кончиками пальцев его заросшего подбородка. Разве мог он представить, что глухой свитер может быть таким бесстыдным, а нагота — такой целомудренной?

Нет, она не соблазняла его — ни минуты, ни секунды.

Она его искушала.

Она и сама была искушением. С ее появлением унылая, давно махнувшая на себя рукой квартира Лели волшебно преобразилась. Стала похожей на Безансон с его поздней готикой, а может быть, на маленький городишко на Рижском взморье, куда бабушка возила маленькую Регину лечить плевриты и воспаления легких. «Ночь — мое время, — сказала она ему. — С самого детства».

Ночь, которая скрывала шрам. Ночь, которая никогда не предавала ее. Они до сих пор союзники.

— Мы до сих пор союзники. Никто так не знает ночь, как я…

— Я понимаю…

Леля слабо помнил, что произошло потом, когда она согрела в своих руках коньяк. Впрочем, коньяк был совсем не нужен Регине. Ей вообще не нужен был никакой антураж.

Уже потом, когда все произошло, Леля по-настоящему испугался. В их близости было что-то от трагической ошибки, от воровства, от преступления: как будто он взял то, что никогда ему не принадлежало и принадлежать не могло, как будто он переспал с Девой Марией в самый канун Благовещения и возмездие обязательно наступит.

Он еще не знал, каким оно будет. Но только одно он знал наверняка: у него никогда не будет другой женщины. И если Регина не останется с ним, то все женское навсегда будет изгнано из его жизни — одушевленное и неодушевленное тоже. Если сегодня утром она сядет в свой «Фольксваген» и уедет, он разобьет все чашки, пиалы и тарелки, разрежет все простыни, вспорет ножом все подушки, никогда не будет носить маек и рубашек — только свитера и пиджаки. Даже от пижамы в старости откажется….

Был уже почти полдень, они провели в постели двенадцать часов, и Леля был полон решимости провести здесь еще двенадцать. Два раза по двенадцать. Три раза по двенадцать. Пока не кончатся продукты и вода, пока волны не накроют город, пока дом не истлеет и не рухнет от времени.

— Звонят, — сказала ему Регина и уткнулась прохладным лбом ему в подбородок. — Звонят. Разве ты не слышишь?

— Ну и черт с ними. Пусть звонят. — Леля поцеловал ее и почувствовал, что близок к обмороку. — Сегодня суббота, и я беру выходной.

— А вдруг что-то важное? Я бы не хотела, чтобы наши отношения отразились на твоей работе…

Господи ты боже мой, наши отношения и есть работа, на которой я готов пропадать сутками, совершенствоваться, достигать вершин и получать новые звания…

Проклятый телефон не умолкал, и Леля решился. Его знаменитая интуиция, так чутко реагирующая на звонки, теперь молчала. Она тоже была женщиной и тоже была изгнана, она без боя уступила место самой совершенной.

— Слушаю, — сказал он, хотя не слышал ничего, кроме подрагивания тонкой жилки на виске Регины.

Но то, что сообщили ему, заставило его сесть в кровати.

— Да. Я скоро буду… — только и смог сказать он.

— Что-нибудь случилось? — спросила Регина.

— Да. Нашли твою подругу. Дарью Литвинову.

— Где?

— За городом. Недалеко от поселка Ольгино. Мертвую.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

12 февраля

Леля

Тело Дарьи Литвиновой было найдено в одном из недавно купленных коттеджей на берегу залива. Она умерла от передозировки героина.

Литвинову обнаружила жительница Ольгина, Тамара Александровна Кучеренко. Она и вызвала милицию. Через полтора часа после обнаружения трупа на место происшествия прибыл старший следователь Леля.

От служебной машины он отказался и добирался до Ольгина своим ходом. «Своим ходом» означало еще полтора часа с Региной. Она сама настояла на этом. Она хотела знать подробности, и Леля не мог винить ее в этом А если бы его язык выдал на-гора что-то вроде «это нарушение тайны следствия, которое может повлечь за собой дисциплинарное взыскание», — Леля просто вырвал бы его.

Еще из дому он попытался позвонить Сане, но ему сообщили, что с ним уже связались по рации в оперативной «восьмерке», которую Гусалов взял вчера вечером. Он уже выехал на место и будет ожидать Лелю там.

— Ты была в курсе, что она сидит на игле? — спросил Леля, едва лишь они пересекли первый КПП на трассе.

— Нет, — быстро ответила Регина. Слишком быстро.

— Нет?

— Ну… — она смутилась. — Мы давно не виделись… И потом, она всегда была скрытным человеком. Травка, не более того. Папироска по кругу — на ковре, в тесной компании. Совершенно невинно. Все балуются травкой в двадцать лет.

Леля ухватился дрогнувшими пальцами за локоть Регины.

— Я ненавижу наркотики, — просто сказала она. — Вопрос снят?

— Да.

— Куда мы едем?

— В Ольгино. Именно там нашли ее тело. Какая-то пенсионерка, которая присматривала за домом. Сегодня она пришла туда, чтобы прибраться, и…

— А Дарья? Что будет с ней? У нее ведь нет родственников… Никого из близких.

— Я не знаю.

— Ты не возражаешь, если мы заедем к Вете? Я должна сообщить ей. Она так много сделала для Дашки… Для нее это будет удар.

Еще бы! Особенно после того, как Гатти выгнала Литвинову из агентства, публично предала анафеме и поклялась никогда не иметь с ней дела.

— Это ведь по пути… И не займет больше десяти минут Обещаю.

— Ты можешь позвонить.

— Нет… Я не могу сообщать такие новости по телефону.

Влюбленная ученица, обожаемая учительница, ну конечно, ей нужно быть рядом и в случае чего поддержать под ослабевший локоть, проводить до кресла и подать стакан воды. Странно, но рыжая Гатти производит скорее впечатление небольшой и отлично укомплектованной самоходной установки, чем слабой женщины, которая нуждается в утешении.

— Хорошо, — согласился Леля. — Я подожду тебя в машине. Кстати, ты не знаешь, как фамилия того банкира, о котором ты мне говорила? Всеволода?

Регина наморщила лоб.

— Нет. Но если хочешь, я могу спросить у Веты.

— А она откуда знает?

— Все очень просто, милый. У Дашки ведь никого не было. А Вета очень много для нее значила. Так же как и для нас для всех. Она наверняка их познакомила.

Тем более что с этим парнем у Дарьи были довольно серьезные отношения. Я спрошу.

Регина действительно уложилась в десять минут. Но эти десять минут показались Леле вечностью. Стоило ей только покинуть машину и скрыться в арке «Калипсо», как он тотчас же почувствовал себя брошенным. Улица потускнела, камни домов выжгло безжалостным февральским ветром, а по мостовым заскользили бесплотные тени людей.

Неужели все, что произошло между ними сегодня ночью, — правда?

Леля раскрыл ладонь и недоверчиво прижал ее к подбородку: неужели эта рука касалась трепещущей плоти самой красивой женщины в мире, искала и находила тонкие ключицы, впадину живота, возвышенность бедер?

И что будет с ним дальше, когда полумифический Безансон затрубит в охотничий рог, поднимет королевский штандарт и призовет ее к себе? Додумать эту опасную, как петля самоубийцы, мысль он не успел. Улица перестала быть пустынной, зацвела библейской жимолостью и упала к ногам Регины.

— Машков, — сказала она, трогая машину с места. — Его фамилия Машков.

— А что твоя Виолетта Сергеевна?

— Она хочет забрать тело. Когда вы… вы сделаете все необходимое. — На глазах у Регины выступили аккуратные и такие же совершенные, как и она сама, слезы. — Это возможно?

— У нее действительно никого не было?

— Круглая сирота…

— Думаю, возможно…

…Они с трудом нашли крошечный коттедж, расположенный почти на самом берегу залива; он был надежно спрятан от посторонних глаз за высокими соснами. Возле калитки, ведущей к дому, уже стоял «ра-фик» судебно-криминалистической лаборатории и две оперативные машины. Саня ждал возле калитки, курил.

— Ты, как всегда, к шапочному разбору, — поприветствовал он вылезшего из «Фольксвагена» Лелю. И сразу же осекся.

В последующие три минуты всякая беседа с Гусаловым была бесполезна: он уставился на Регину, вышедшую из «Фольксвагена». Глаза оперативника моментально затянуло птичьей пленкой, рот съехал набок, а ноздри завибрировали, как у племенного жеребца.

— Познакомьтесь, — светски сказал Леля. — Это Регина Бадер. А это Александр…

— Гусалов, — мутным, прерывающимся голосом произнес Саня и от полноты чувств шаркнул ногой.

— Очень приятно. Жаль, что при таких обстоятельствах… — Регина протянула оперативнику руку, и он ухватился за нее, как утопающий хватается за соломинку.

Леля тотчас же почувствовал почти неконтролируемый приступ ревности и угрожающе дернул подбородком: осторожнее, малыш, посторонним вход воспрещен.

— Так что случилось? — Леля постарался вывести Гусалова из гипнотической комы. После двух неудачных попыток ему это удалось.

— Подробности сообщит Курбский. Но в общих чертах картина такая: девушка умерла от передозировки. Около недели назад. В коттедже было холодно, и труп хорошо сохранился.

— А что это за коттедж?

— Интересная халупа, — процедил Саня, напуская на себя таинственности. — Стоит ею заняться. Да и старуха Тамара Александровна дает любопытные показания. Кланяется в ноги и называет хозяина Германом Юлиановичем…

— Как?! — выдохнул Леля.

— Германом Юлиановичем… Не так-то много найдется в Питере Германов Юлиановичей, ты как думаешь?

…Тамара Александровна Кучеренко, действительно была обладательницей весьма ценной информации. Но выдавала ее в час по чайной ложке и, кроме того, непрестанно вязала крючком какую-то салфетку.

— Вы не возражаете, молодой человек, если я буду вязать? — тихо спросила она у Лели в самом начале разговора. — У золовки юбилей, хотелось бы успеть…

Пропади ты пропадом со своей салфеткой, вяжи сколько душе твоей угодно, только скажи что-нибудь такое, что сразу же прольет свет на дело!

— Если вам так будет удобнее, Тамара Александровна, — елейным голосом ответил Леля.

— Мне будет удобнее. И потом — вязание успокаивает…

— Когда вы обнаружили тело? — Пальцы старухи назойливо лезли ему в глаза, и, чтобы хоть как-то избавиться от этого наваждения, Леля принялся осматривать нишу в стене, возле которой они устроились.

— Сегодня утром… И сразу же позвонила вам. Сразу же!..

— Вы присматриваете за домом?

— Можно сказать и так… Герман Юлианович — это хозяин. Он платит мне… Сумма, конечно, небольшая, но дает ощутимую прибавку к пенсии. Сами понимаете, какая она у бывшей учительницы начальных классов.

— И как часто вы здесь… м-м… убираетесь?

— Раз в восемь-девять дней… Это если Герман Юлианович не приезжает. Но иногда он наведывается и чаще. А за сутки до приезда звонит. Очень деликатный человек. Деликатный и пунктуальный. Тогда я развожу камин, протапливаю дом, прибираюсь, меняю постели.

— Он приезжает не один?

Крючок в пальцах старухи на секунду застыл.

— Я не знаю. Но, думаю, это его личное дело. Мне ведь платят не за то, чтобы я подсчитывала количество его гостей, правда? У меня, конечно, есть ключ, я никогда не злоупотребляю им, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Я очень порядочный человек.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — заверил Тамару Александровну Леля, а она отставила салфетку и вынула из кармана старой кофты ключ.

С затейливой бородкой. Такую бородку Леля узнал бы из тысяч других. Брат-близнец этого ключа проходил теперь в качестве вещественного доказательства по делу об убийстве Радзивилла.

— Вы позволите? — шепотом попросил ключ следователь.

— Я не могу вам его дать. Сначала нужно поставить в известность хозяина.

— Да, я понимаю… Кстати, о хозяине. Его что, не было больше недели и на сегодня, так сказать, была назначена генеральная уборка?

— Да.

— А когда он был здесь последний раз?

— Значит, так, — Тамара Александровна закатила глаза. — Он позвонил мне второго вечером и сказал, что следующую ночь проведет здесь…

— Следующую ночь? — Леля занялся арифметическими подсчетами. — Получается с третьего на четвертое?

— Именно.

— Простите, Тамара Александровна… Вы обычно дожидались владельцу дома или уходили раньше?

— Обычно он приезжал к десяти, а я уходила в девять. Это тоже было оговорено заранее. А если управлюсь заранее — посижу повяжу, музыку послушаю. Хозяин разрешал мне пользоваться музыкальным центром. Я очень люблю Стравинского. Особенно «Весну священную». А вы?

— Мое любимое музыкальное произведение, — вдохновенно соврал Леля. — Скажите, Тамара Александровна, вы никогда не видели его гостей?

— Я уже говорила вам, молодой человек. Я не видела здесь никого.

— Значит, вы пришли сегодня утром и обнаружили мертвую девушку.

— Да, — железобетонная Тамара Александровна даже не оторвалась от крючка. — Я и заметила-то ее не сразу. Только когда раздвинула шторы и принялась разводить огонь. Она сидела в кресле, эта девица. Я сразу поняла, что она мертва. И сразу позвонила. Сначала вам, а потом хозяину. Я — законопослушный человек.

— Вы позвонили хозяину…

— И мне сказали, что его нет. И бросили трубку. Очень невежливо.

— А по какому телефону вы звонили?

Старуха покопалась в бездонных карманах кофты и вытащила бумажку с двумя телефонами: один из них был номером квартиры Радзивилла на Ланском. Второй — номером мобильника.

— А раньше вы когда-нибудь звонили ему?

— Никогда. Он просил беспокоить его только в экстренных случаях. Но никаких экстренных случаев не было. Этот первый.

— А раньше вы когда-нибудь видели эту девушку?

— Никогда, — отрезала Тамара Александровна. — Не думаю, что у такого приличного человека, как Герман Юлианович, есть знакомые наркоманы. Скорее всего забралась в дом, чтобы уколоться. Что ж, она сама в этом виновата.

— Я вас очень попрошу, Тамара Александровна. Сейчас вас проводят, снимут показания, и вы напишете все, что говорили мне.

— Это обязательно? — недовольным голосом спросила Тамара Александровна: очевидно, салфетка к юбилею золовки горела синим пламенем.

— К сожалению. Юридические формальности.

Старуха в сопровождении одного из оперативников проплыла на кухню, а Леля принялся осматривать обстановку.

Уютное гнездышко, ничего не скажешь. К тому же свитое вдали от жены и двоюродной сестры. Что ж, логика Радзивилла понятна: в кровать к жене девочку не затащишь, у нее у самой мальчик. С Агнешкой Радзи-вилл тоже все понятно, пример Никольской навсегда отвратил покойного банкира от родных пенатов. Так что Герману Юлиановичу ничего не оставалось, как прикупить это скромное бунгало. Тем более что средства позволяют.

Китайский домик для утех, вот как это называется.

На первом этаже коттеджа расположились небольшая кухонька, каминный зал с нишей, в котором он сейчас находился и в котором Тамара Александровна Кучеренко обнаружила труп. К креслу, на котором сидела смотрительница, прилепился маленький столик с деревянным блюдом. На блюде лежало несколько мотков шерсти, три или четыре пары спиц и устрашающего вида крючок для вязания — милые семейные развлечения Кучеренко в час отдохновения от уборки. Должно быть, Радзивилл сам разрешил ей держать здесь свое хозяйство.

Рядом с нишей располагалась стойка мини-бара, чуть дальше — еще одно кресло. И книжные стеллажи, украшенные, впрочем, отнюдь не книгами: несколько расписных блюд, несколько грузинских керамических кувшинов, две низкие японские вазы и одна египетская, в виде священного быка Аписа. В голову несчастного животного были воткнуты стебли бессмертника.

Леля подошел к эксперту Курбскому, все еще колдовавшему над телом покойной Литвиновой, и тихо спросил:

— Ну как?

— Смерть наступила дней восемь назад. И была естественной. Передозировка. Покойная увлекалась героином, в ее сумочке нашли направление к наркологу. Собственно, по этой бумажке ее личность и установили.

— Значит, смерть была естественной?

— Вскрытие покажет, но у меня на этот счет уже сейчас никаких сомнений.

Склонив голову набок, Леля рассматривал мертвую девушку Она совсем не показалась ему красивой — на фотографии все было куда естественнее. Впрочем, Литвинова сидит в этом кресле уже восемь дней, и к ней потеряли интерес не только жизнь, но и смерть: запущенные волосы, запущенное лицо, следы уколов на сгибе локтя…

У Литвиновой не оказалось жгута, и она использовала ремень от сумки.

А все содержимое этой сумки уже упаковал рачительный эксперт Курбский: немного мелочи, несколько смятых сотенных купюр, косметичка, пудреница и перочинный нож.

Интересно, что делает в этой девичьей коллекции перочинный нож?

Кто-то больно сжал его ладонь, и Леля обернулся: конечно же, это была Регина. Она, не отрываясь, смотрела на тело подруги, и по ее лицу снова текли совершенные слезы.

— Успокойся, прошу тебя… Не нужно смотреть, — прошептал Леля.

— Дашка, Дашка… Ничего, я в порядке, милый…

— Принести тебе воды?

— Не стоит. Как она оказалась здесь?

— Я не знаю… И, думаю, никто не знает. Все действующие лица драмы мертвы. — Лицо Регины было так близко, что он с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее.

Он был готов это сделать, черт возьми!..

И когда он уже решился, раздался голос Сани Гусалова:

— Петрович! Иди-ка сюда!

Через минуту Леля уже поднимался на второй этаж, в спальню. Гусалов и один из оперативников возились с одной из дверей. Вторая дверь вела в ванную и туалет.

— Зачем взламывать-то? — вяло поинтересовался Леля у Гусалова. — Спросите у старухи, где могут быть ключи.

— В том-то и дело! Старуха говорит, что ключи от этой кладовки всегда были у хозяина. Сама она сюда даже не заглядывала.

Пока оперативники высаживали дверь, Леля успел заглянуть в ванную: джакузи, биде, дорогой розовый унитаз, несколько свежих махровых полотенец, несколько свежих махровых халатов, стерильный запах освежителя и блестящая плитка на полу. Радзивилл любил жить с комфортом, ничего не скажешь! Но по-настоящему позавидовать мертвому банкиру Леля так и не успел: дверца в спальне хрустнула под удивленный свист Гусалова и его такой же удивленный возглас:

— Петрович! Ты только посмотри!..

За сломанной дверью оказалась небольшая кладовка, но ее содержимое…

Несколько минут все находившиеся в комнате медленно приходили в себя: плети, наручники, крюки, кожаная одежда, целая полочка видеокассет… И даже миниатюрная дыба — для растяжки женских запястий и лодыжек в домашних условиях.

— Черт возьми… — пролепетал Саня. — Черт возьми, в гроба душу мать… Он что, был садомазохистом?! Ай да дяденька!

Не слушая причитаний Гусалова, Леля приблизился к атрибутам экзотических страстей и коснулся пальцами одного из кнутов: та же рукоять, то же плетение, что и у кнута, который он видел в комнате у Агнешки Радзивилл.

Определенно, кнут был точно таким же, только без надписи.

Есть от чего прийти в изумление.

Но пока Леля чахнул над кнутом, а Гусалов вслух поражался обилию садомазохистского арсенала, с первого этажа пришли новые и еще более неожиданные новости: на полу были обнаружены наспех затертые пятна крови. А дисциплинированный эксперт Курбский уже сделал подкоп.

— Что скажешь, Петрович? — спросил у Лели Гусалов, натягивая на темя кожаную фуражку из богатой коллекции Радзивилла.

— Курбский осторожничает, но, похоже, мы нарыли место первого преступления… — задумчиво произнес Леля, а Регина, все это время не отходившая от него, судорожно вздохнула.

— Это понятно… Ну как? Идет мне кепочка? — Саня надвинул фуражку на лоб и мужественно сдвинул брови. — Может быть, позаимствовать ее у покойника?

— Положи вешдок на место, клоун! — прикрикнул Леля.

— Да ладно тебе… Только вот девчонка здесь при чем? Влезла ширнуться к мертвому возлюбленному и сама коньки отбросила? И кого я тогда пас вчера вечером возле ее подъезда?

— Не понял…

— У нее в квартире свет горит и собака лает. Но никто мне так и не открыл. А если собака лает, значит, хозяева недалеко. Правильно?

До Лели все еще не доходил смысл слов, произнесенных Гусаловым.

— Ты о чем?

— О том, что, когда я вчера приехал на квартиру Литвиновой, у нее за дверью лаяла собака. А как она может лаять, если хозяйка восемь дней как мертва?

— Какая собака? — удивился Леля и бросил взгляд на Регину. — У нее была собака?

— Я не знаю, — Бадер пожала плечами. — Во всяком случае, еще в прошлом году, когда мы виделись в последний раз, собаки у нее не было.

— Ладно, сделаем так. Оставляем здесь ребят и едем к Литвиновой. А по ходу заскочим в управление и возьмем ордер. Какая все-таки может быть собака, Саня?

— Пока не знаю. Зато, товарищ командир, мною точно установлено, что в подъезде живут ризеншнау-цер, королевский пудель и две таксы. И их хозяева — вполне добропорядочные люди… А собака за дверью лаяла… Это точно.

Они прибыли на Большой проспект уже к вечеру. С санкцией и радзивилловскими ключами, которые все это время лежали в сейфе Лели. Леля прихватил ключи с дальним умыслом. Если его версия верна, то второй ключ с кольца Радзивилла подойдет.

А Регина — неожиданно для него — вызвалась быть понятой.

Странное желание для фотомодели. Но Леля готов был выполнять любые ее желания. Даже самые странные. Единственное неудобство — присутствие Бадер в самой гуще следственной группы. Мужички будут ходить вокруг нее кругами, предлагать коньяк из набора вешдоков и наперебой учить девушку снимать отпечатки пальцев.

…За дверью квартиры № 48 царила мертвая тишина. Такая мертвая, что оживить ее могут только варварски прекрасные губы Регины, с их еще не до конца изученной географией, прихотливым рельефом и целым табуном желаний, готовых вырваться на свободу.

Леля даже затряс головой, чтобы избавиться от этих крамольных мыслей, и сунул ключ в замок.

Ключ подошел идеально, но Леля не торопился повернуть его.

Именно в это время на лестнице появился Саня Гусалов вместе со странной личностью в старых джинсах, потертой клетчатой рубашке и жилетке с многочисленными карманами. На бледном лице обладателя жилетки сверкали оспинки, а подбородок украшали пучки жалкой китайской растительности.

— Вот, привел понятого, — Саня кивнул на псевдокитайца. — Сосед с пятого этажа.

Сосед с пятого этажа шмыгнул носом и поморщился.

А Саня успел сообщить Леле, что в квартирах 47 и 46 временно никто не живет — хозяева одной из них выставили квартиру на продажу, а хозяин второй пропал без вести три месяца назад.Веселенькая подобралась компания на этаже, ничего не скажешь. Одно к одному.

— А что Литвинова?

— Купила эту квартиру и вселилась около двух месяцев назад.

— Богатая девушка… Ну, и где твоя собака? — спросил у Гусалова Леля. — За дверью тихо, как в гробу. Никаких движений.

Известие о собаке несколько расстроило Саню, но он не потерял присутствия духа.

— Может, она там с голоду подохла? — предположил он.

— А был ли вообще мальчик? — добродушно спросил Леля. — Был ли кобелек? Или там сучка за дверью?

— Ты меня что, за дурака держишь? — тихо возмутился Гусалов. — Хочешь сказать, что зря я тут мерз всю ночь, вареной колбасой давился?

— И бензин за твой счет. Учти…

Обыск длился уже два часа, хотя все основные улики были найдены сразу. Впрочем, их даже искать не пришлось. Из-под кровати в спальне был извлечен «дипломат» с окровавленной рубашкой, а в гостиной в рюкзаке были найдены билет во Францию на имя Радзивилла, билет в Мурманск на имя Литвиновой, паспорта обоих — один общегражданский, другой заграничный, небольшая записная книжка с обложкой из рыжей кожи, проспекты каких-то отелей, сотовый телефон и большая сумма в иностранной валюте.

Эксперт Курбский, отец и дед, патриарх многочисленного семейства, извлек эту пачку из рюкзака дрожащими руками.

Собаки в квартире не оказалось, но ее бойцовый дух витал повсюду: у окна стояли две пустые миски, в кухонном шкафу — два больших пакета с кормом, а в одном из отделений секретера вместе с паспортами на аудиовидеотехнику оказались и документы на собаку породы доберман. Гипотетическая собака была потомком разветвленного и почетного рода, ведущего свое начало от Герхильды фон Тюринген из питомника Фридриха Луиса Доберманна в Апольде, и обладала такими сногсшибательными характеристиками, что ее можно было отправлять в космос. На сертификате карандашом было нацарапано: «Нестор Иванович, Ная…» Далее следовал телефон.

Отсутствие собаки произвело на Гусалова самое тягостное впечатление. Он вышагивал за Лелей, скалил редкие зубы и причитал:

— Ну, я же не сумасшедший, Петрович. Когда я подходил к двери — собака там была.

— Ты не сумасшедший, ты дурак, — с легким сердцем сказал следователь. — Стоило морозить задницу целую ночь, чтобы выпустить собаку из закрытой квартиры. Ну не улетела же она на вертолете береговой охраны США, правда?

— Кто ее знает… Во всяком случае, из подъезда еще ни один доберман не вышел. Может, его в другую квартиру увели, а? Почуяли неладное — и увели!

— Будешь прозванивать каждую? Или мне взять ордера на осмотр помещений? Или установить здесь круглосуточный пост? Если собака и сидела, то ее, возможно, вывели. Когда ты ел свою вареную колбасу. Или по малой нужде отходил… Вот что, Саня, раз ты у нас такой собачник, займись-ка телефоном этого Нестора Ивановича.

— Отсылаешь? — Гусалов проницательно сощурил глаза и скосил их в сторону чинно сидевшей на краешке кресла Регины Бадер. — Конкуренции боишься? А по манекенщицам скакать не боишься?

— С ума сошел? — вспыхнул Леля.

— Да ладно тебе. Я же вижу все… До чего у дамочек иногда извращенный вкус бывает — просто диву даюсь! На ментов западают, бедняжки. А может, она слепая?

— Заткнись, — прошипел Леля. — И марш к Нестору Ивановичу.

— Подчиняюсь грубой силе…

Спустя час в коробке из-под сапог на самом дне шкафа были найдены несколько пакетиков героина, а один из ящиков в кухонной стенке оказался забит одноразовыми шприцами. Леля прошелся по комнате и взял со стола фотографию — что-то подобное он ожидал увидеть: Никольская, Регина и покойная Дарья Литвинова, память о девичьей дружбе, заправленная в сентиментальную дубовую рамку. Отличный повод, чтобы подойти к Регине, не вызывая подозрительной зависти окружающих.

— Когда вы фотографировались? — тихо спросил Леля у девушки.

— Осенью девяносто пятого, — так же тихо ответила она и прижала руку к нежной беспомощной шее. — Ксюха тогда подписала свой первый контракт. Счастливые были времена.

— Да. Счастливые.

— Вы нашли что-нибудь? Что-нибудь важное?

— Боюсь, что твоя подруга имеет какое-то отношение к смерти банкира. Самое непосредственное, я бы сказал.

— Нет… Дашка — она, конечно, не образец нравственности, но она и муху не обидит.

— Муху она, может, и не обидит. Но вот человека… Кстати, что ты делаешь сегодня вечером?

— Я разве не сказала тебе? Пью с тобой коньяк.

— Только не коньяк!

— Тогда сок. Грейпфрутовый. — Регина улыбнулась и взъерошила Лелины волосы.

Черт бы побрал эту квартиру, эту работу, этих убитых банкиров и шлюх-наркоманок. И эксперта Курбского заодно. Вместе с типом в жилетке и пустыми собачьими мисками!

Леля заставил себя оторваться от девушки и тотчас же наткнулся глазами на типа. Он, воспользовавшись всеобщей сосредоточенной занятостью, сосредоточенно листал два толстых фотоальбома покойной. Наверняка до отказа заполненных прелестями убитой хозяйки. Извращенец.

Нужно пресечь этот полет души распустившегося донельзя понятого.

— Простите! — сказал Леля и мягко вынул из худых пальцев понятого альбомы. — Думаю, что изучать вещественные доказательства — прерогатива следствия.

— Я тоже так думаю, — с готовностью подтвердил лохматый черт и счел нужным представиться:

— Воронов. Владимир Владимирович.

Знакомая фамилия. Воронов — тайный идол племянницы Симочки, тотемное божество с кинжалом в руках и кровью убитых бумажных героев на подбородке. А бывают и совсем другие Вороновы. Вот этот, например. Наверняка скупает все эротические брошюрки у ближайшей станции метро. И ежегодно подписывается на журнал «СПИД-инфо».

— Леонид Петрович. Я бы попросил вас ничего в этом доме не трогать. — «И рук к фотографическим прелестям не тянуть», — мысленно добавил Леля.

— Я понимаю. Но дело в том, что я писатель… Пишу детективы. Моя фамилия Воронов. Может быть, слышали?

От удивления у Лели отвисла челюсть.

— Ну да! — только и смог выговорить он. — Неужели?

— Правда.

Значит, Воронов. Писатель. Ну-ну… Господин Шерлок Холмс, подайте мне скрипку! Мисс Марпл, подайте мне вязальные спицы! Агент Малдер, подайте мне пистолет-пулемет «ингрэм»! Сейчас я разберусь с этим охамевшим горе-писателем, который даже не считает нужным отвечать на трепетные письма поклонниц. Приставлю пулемет к подбородку и воткну вязальные спицы в бок. А скрипка пусть играет «Венгерскую рапсодию» Листа. А ты, Воронов, еще покаешься, что так отвратительно отнесся к наивной Симочке…

Но ничего подобного Леля не сделал. Напротив, тактично кашлянув, протянул Воронову ладонь:

— Очень приятно. Моя племянница вас обожает.

— Польщен, — без всякого выражения прогундосил Воронов.

— Стало быть, вы живете в этом доме? Кто бы мог подумать!

— Я не совсем понял. — Писатель ухватился за лицо Лели цепкими глазками и вовсе не собирался его отпускать. — Что здесь все-таки происходит? С чем связан этот обыск?

— Вы знаете хозяйку квартиры? — уклонился от ответа Леля.

— Нет. Она переехала совсем недавно. Кажется, я даже ни разу ее не видел.

— А собака? Вы не знаете, у нее была собака?

— Если я не видел хозяйки, то как мог видеть собаку? — резонно заметил Воронов.

— Да, конечно. И никаких подозрительных звуков сверху? Вы ведь живете этажом ниже, как я понял?

— Никаких. А что, собственно, произошло?

— Что, неожиданный материал для книги?

— Неожиданным материалом может быть все, что угодно. Например, девушка, с которой вы сейчас так мило беседовали. Это ведь она изображена на фотографии с покойной хозяйкой?

Леля внимательно оглядел неказистую фигурку писателя с головы до ног: а ведь он не так прост, каким хочет казаться, орудует глазками, как консервными ножами. Даже фотографию заметил, хотя к столу и не подходил.

— А откуда вы знаете, что на фотографии изображена хозяйка? Вы ведь никогда ее не видели. Бесстыжий писатель даже не смутился.

— Писательское воображение, знаете ли. И потом, предположить, что среди трех милых девушек находится хозяйка, — совершенно естественно. Вам не кажется?

— Совсем не естественно. — Леля вдруг ощутил почти болезненную потребность хоть в чем-то уличить писателя, загнать его в угол и посмотреть, как он будет щерить свои малокровные литературные десны. — Хозяйке шестьдесят, она на пенсии и подрабатывает стрелком ВОХРа на заводе «Красный треугольник». А фотография на столе — это всего лишь снимок ее горячо любимой внучки.

— Ну да, — хихикнул Воронов. — Судя по фешенебельной обстановке, у «Красного треугольника» безразмерный фонд заработной платы. А ваша пенсионерка любит потрясать в ночных клубах соболями. Не держите меня за дурака. Так что произошло с хозяйкой? Она убита?

— С чего вы взяли?

— Мне показалось… Если уж дом наполнен такими серьезными людьми…

— Кстати, у вас есть собака?

— У меня аллергия на собак.

Воронов мигнул обоими глазами и бочком отошел от Лели.

Странный парень. И как легко ориентируется в пространстве квартиры, маячит за спинами сотрудников, исподтишка заглядывает в каждую щель. Да еще пялится на Регину. Если бы такое чмо увидела Симочка, она бы сразу отреклась от него в пользу красавчика Артюра Рембо в исполнении красавчика Леонардо Ди-Каприо.

— Леонид, иди-ка сюда! — позвал Лелю один из оперативников, возившихся с компьютером. — Любопытная вещица… Хозяйка-то была веселушка, не иначе.

То, что увидел Леля на экране монитора, заставило его поморщиться: картина Верещагина «Апофеоз войны», вынесенная на экран монитора, плохо вязалась с окружающей игривой обстановкой, и от нее за версту несло дурновкусием.

— Здесь еще и Интернет… — почти синхронно сказали оперативники.

— Вот только не вздумайте лезть на порносайты! За чужой счет, — прикрикнул Леля и густо покраснел: не хватало еще, чтобы Регина заподозрила его в доскональном знании географии Сети. В порносайт Леля влезал лишь однажды, и это произвело на него тягостное впечатление.

— У нее был почтовый ящик.

— Очень хорошо. Потрясете провайдера, пусть взломает. И скачайте всю информацию с компьютера.

А пока оперативники вызывали из управления специалиста с устрашающей вещицей «росket hard driveе», Леля поимел неприятный разговор с экспертом Курбским.

— Черт знает что, — стенал эксперт, отведя Лелю в дальний угол, к колонкам музыкального центра. — Ни единого приличного отпечатка.

— То есть?

— Как будто здесь взвод уборщиц поработал. Все поверхности стерильны.

— Думаю, что Литвинова хорошо подготовилась к отъезду в Мурманск. Прежде чем сказать квартире последнее «прости».

Краем глаза Леля заметил Воронова, отиравшегося в подозрительной близости к ним.

— Я же просил вас…

— Владимир Владимирович… — кротко подсказал Воронов.

— Я же просил вас, Владимир Владимирович! Не стоит болтаться по дому и мешать проводить следственные мероприятия!

— Ну что вы, я ведь все понимаю.

Ни черта ты не понимаешь, хватаешься за обрывки фраз, обрывки вещей, обрывки фотографий, роешься, как шакал, в помойке человеческих страстей. Стрелять таких писателей надо!

— Кстати, Владимир Владимирович, раз такой счастливый случай… — Тут Леля осекся ввиду невольной циничности фразы, но, помолчав, продолжил:

— Свел нас на одной территории, может быть, вы оставите автограф для моей племянницы? И черкнете ей пару строк? Она будет счастлива.

— С удовольствием. Только я не знаю, на чем. Бумаги у меня с собой нет…

Леля повертел головой и наткнулся на залежи компакт-дисков. Поколебавшись секунду, он решил, что ни один из них не понадобится Дарье. Детская компьютерная игра «Червяки». Надо же, чего только не придумают!

Воронов застенчиво расписался на самом краешке вкладыша и посмотрел на Лелю.

— Вот только с пожеланиями туговато… Сколько ей лет?

— Шестнадцать.

— А как ее зовут?

— Сима.

— Сима — это Серафима или Симона?

— Серафима, — рявкнул Леля и тут же подумал о том, что Сима так же стесняется своего полного имени, как и он — своей фамилии. А Симона — вполне разумная альтернатива.

Воронов снова зацарапал безвольной рукой по вкладышу компакта. И спустя три минуты протянул Леле написанное.

«Дорогой Серафиме от писателя Воронова с наилучшими пожеланиями в учебе, труде и личной жизни. Воронов В.В.»

И как только удержался от приписки «ЛЮБИ МЕНЯ, КАК Я ТЕБЯ», с неприязнью подумал Леля. Впрочем, не стоит разочаровывать девочку. Придется рассказать, что Воронов — высокий импозантный брюнет с густой растительностью на лице и «кольтом» в штанах.

12 февраля

Наталья

Весь день Тума вела себя странно: она почти не выходила из ванной, куда еще прошлым вечером ее водрузили насильно. Она даже не залаяла, когда раздался звонок в дверь. Воронов, вышедший на переговоры со звонившим, вернулся через пять минут. Еще пять минут он вертел в руках ручку, пыхтел и скреб затылок. И наконец решился:

— Вы правы, Наталья. Что-то произошло. И довольно серьезное.

У Натальи похолодели ноги и пошла гусиная кожа по телу. До этих слов все ее страхи по поводу «дипломата» выглядели картонными, опереточными и немного нереальными; Воронов прав, кровь на рубахе под определенным углом зрения можно было принять за кетчуп, в худшем случае — за клюквенный морс. Но мрачный голос Воронова напрочь лишил ее бездумных кинематографических иллюзий.

— А что произошло?

— Вы же знаете, что произошло. Сами показывали мне газеты. Теперь в ее доме обыск. И поздравьте меня. Я — понятой.

— Поздравляю… Вот видите, я оказалась права. А вы мне не верили.

— Я и сейчас не верю. Кто знает, может быть, вы и есть хозяйка, — неожиданно сказал он. — А вчера вечером поняли, что вас обложили, и быстренько сочинили трогательную историю о потерянной собаке. Чтобы внедриться в дом к постороннему человеку и избежать возмездия.

— Эту историю мы сочинили вместе с вами, — полузадушенным голосом возмутилась Наталья. — И продолжаем развивать на протяжении нескольких дней. Вы же видели фотографии в паспорте и на столе.

— Монтаж!

— И билеты…

— Подделка.

— И три тысячи долларов…

— Вы их сами напечатали, — Воронов осклабился в бледной улыбке.

И тогда Наталья прибегла к самому убийственному аргументу:

— Посмотрите на меня, Воронов: разве я способна вытереть пол от крови той дрянью, которую мы нашли в «дипломате»?

Воронов ничего не ответил, но она как будто увидела себя его глазами: миловидная девушка, не более того. Тысячи таких миловидных девушек предъявляют проездные в трамвае и давятся холодными гамбургерами у метро. А те немногие, кто способен сунуть окровавленную рубаху в чемодан, предпочитают менять такси через каждые двадцать минут. Или вообще обходиться своей собственной затрапезной развалюшкой — джипом «Чероки».

— Пожалуй, нет. Но это дела не меняет. Сидите тихо, а я пошел выяснять.

— Линия следствия…

— Не понял?

— Та самая линия следствия, которая может поддержать сюжет, — поощрила его Наталья. — Вы же сами стенали, что она необходима. Получайте. Только не нужно меня выдавать.

— По обстоятельствам, — уклонился от прямого ответа Воронов. — Если меня начнут пытать паяльной лампой, то я вас сдам… Учтите.

Воронов надел кожаную жилетку, которая служила ему, видимо, для представительских целей, и двинулся к выходу.

— Подождите! А собака?

— Она еще не умерла? Что-то ее давно не было слышно…

— Нет. Более того, она хочет есть.

— Пусть поголодает. У меня нет ничего, что бы могло ей понравиться.

Воронов скрылся за дверью, а Наталья отправилась на кухню. И открыла холодильник. Там действительно не было ничего, даже отдаленно напоминающего простую и безыскусную человеческую пищу. Большую часть холодильника занимали лекарства. От обилия всех этих адонисбромов, этацизинов, буфеноксов и брикетов с травой горца почечуйного у Натальи закружилась голова. Разве что на нижней полке присутствовало некое разнообразие: там ютилось молоко, горсть фиников в банке из-под джема, несколько капустных кочерыжек и крошечная кастрюля с рисовой кашей. Только теперь Наталья вспомнила, что Воронов — вегетарианец.

А есть рисовую кашу с капустными кочерыжками не представляется никакой возможности.

После бесплодного осмотра холодильника пришла очередь кухонных шкафчиков. Тут Наталье повезло больше: она нашла годовые запасы геркулеса, два пакета с манкой и один — с пшеном. И несколько кусков окаменевшего дерьма, снабженных застенчивой и плохо пропечатанной табличкой «Соевый бифштекс».

Уже кое-что. При известной доле воображения это может заменить мясо.

Через полчаса геркулесовая каша с соевым мясом была готова. Присмиревшая Тума осилила ее только с третьей попытки. Наталья к пойлу даже не прикоснулась: в конце концов, один день можно и поголодать.

Она отправилась в гостиную, увенчанную царственной головой «Ундервуда», позвала к себе Туму (чтобы ее случайный лай не выдал их месторасположение) и плотно прикрыла двери.

Некоторое время она кругами ходила вокруг внушительной пачки уже отпечатанных листов, а потом не выдержала, схватила их и погрузилась в чтение.

Воронов действительно назвал роман «СМЕРТЬ НА КОНЧИКЕ ХВОСТА», очередная «смерть» в стройной колонне его произведений — с полной боевой выкладкой, каской, скаткой и саперной лопаткой у пояса.

Но во всем остальном…

Во всем остальном это была ее собственная история! И героиня подозрительно смахивала на нее: та же неуверенность в себе, те же ни на чем не основанные мечты о дорогом белье, те же сапоги за шестьсот рублей, которые обязательно развалятся после одной сезонной носки… Но откуда он мог узнать, черт возьми? Откуда он мог знать, что она любит бастурму, которую не ела уже лет пять, и ненавидит кодовые замки, потому что все время забывает комбинацию цифр? И память на числа у нее отвратительная.

Воронов напечатал сорок страниц.

На второй героиня приводила в коммуналку облезлую доберманиху и кормила ее остатками пельменей.

На четвертой — попадала в хорошо упакованную квартиру, рылась в ящиках и находила документы покойного банкира. На седьмой появлялся молодой человек исчезнувшей хозяйки, а подробности его соития с главной героиней были целомудренно опущены на одиннадцатой. Все остальные страницы были посвящены слежке, подслушиванию, сбору информации и ее сортировке. Героиня, несмотря на недосягаемость приличного белья, проявляла чудеса дедукции, строила самые невероятные предположения, сопоставляла имена и даты. И… ни к чему не приходила.

«Слишком мало информации», — жаловалась она приятелю по имени Зиновий, мрачному сукину сыну, похожему на литагента Марголиса.

Слишком мало информации, это точно. Но, возможно, ее станет больше, когда вернется Воронов.

…Воронов вернулся только в семь.

Тума, пригревшаяся возле знаменитой китайской ширмы, была немедленно водворена в ванную на матрасик, а Наталья получила втык за не слишком экономное расходование соевого мяса. После этого Воронов уселся в кресло против Натальи и злобно посмотрел на нее.

— Зачем вы утащили фотографию со стола? — спросил он.

— Какую фотографию?

— Ее любовника, черт возьми. Ее любовника и собаки, гори она огнем! Что, дорога как память?..

— Нет, но…

— И забрали кассету автоответчика! Ведь это же ваших рук дело, признавайтесь!

— Я хотела… Я думала… Я видела этого парня. Его могут заподозрить. А он ни в чем не виноват… Он наговаривал на автоответчик такие тексты…

— Вы дура! Все поганите, лишаете следствие улик. А знаете, что бывает за умышленное сокрытие вещественных доказательств? Это, между прочим, статья, го-лУбушка.

— Что там все-таки произошло? — Наталья решила переменить тему.

— Значит, так. Вашей хозяйки, чью квартиру вы так успешно окучивали на протяжении нескольких суток, больше нет в живых.

Воронов сказал это самым будничным тоном, как будто переставил фигуру на шахматной доске. И щелкнул по таймеру. Он не дал Наталье времени ни удивиться, ни испугаться, ни почувствовать пустоту в груди от близости смерти.

— Но… как?

— Не волнуйтесь, ее тело нашли не в квартире. И, насколько я понял, даже не в городе. Следователь что-то говорил об Ольгине. Будто бы ее тело нашли именно там, в каком-то коттедже.

— Боже мой!

— Не волнуйтесь. Это была, так сказать, естественная смерть. Она умерла от передозировки героина. Кстати, они нашли в квартире некоторое количество героина. А вы не находили?

— Нет. Я же ее не перерывала…

— Конечно, не перерывали. Вы только вещичками попользовались. Взяли напрокат.

— А рубаха? Что с рубахой?

— Думаю, ее приобщат к делу. Так же как и запонку. Надеюсь, у вас хватило ума не трогать ее руками?

— Хватило.

— Это уже хорошо. А вообще вы славно там поработали. Эксперт недоумевает. Говорит, что давно не видел такой стерильной квартиры.

— Простите, — выдавила из себя Наталья. — Вчера я совсем голову потеряла.

— Ну да бог с ним. Дело не в отпечатках. Даже если бы их был полный дом, вряд ли это помогло бы следствию.

— Вы думаете?

— Человек, который позаботился о том, чтобы стереть все пальчики, очень хорошо знал, что можно оставлять в квартире, а что нельзя. Он наверняка подстраховался. Дело здесь не в следственно-разыскных мероприятиях, уж поверьте мне.

— А в чем?

Воронов постучал согнутым пальцем по лбу.

— Выиграет тот, кто точно установит причинно-следственные связи. А это лежит не в сфере вещественных доказательств. Они чересчур очевидны, чтобы что-то доказывать.

— Слишком сложно, — поморщилась Наталья.

— Господи, кого я избрал прототипом для своей героини! Вы только на себя взгляните! Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— А в мозгах уже известняковые отложения. Думаю, вы впадете в маразм даже быстрее, чем в климакс.

— Очень вежливо… — начала Наталья, но Воронов даже не дал ей договорить.

— Я познакомился кое с кем. Понаблюдал. Между прочим, второй понятой была одна из девушек с фотографии. Та, что с отметиной на лице. Вообще-то это шрам. А девушку зовут Регина Бадер. Она очень известная манекенщица. Супермодель. Уже давно работает за границей. Кстати, Дарья Литвинова тоже была моделью.

— А подпись на фотографии?

— «Калипсо»? «Калипсо» — это модельное агентство, где они вместе начинали. Нужно подобрать материал по нему. — Воронов пристально посмотрел на Наталью. Так пристально, что она смутилась. — Жаль, что вы такая старая и неказистая. — Похоже, он решил добить ее окончательно. — Будь вы помоложе, попривлекательнее и чуть повыше, мы бы отрядили вас в агентство.

— Подождите! Что значит «мы бы отрядили вас в агентство»? Вы что, решили заняться этим делом по-настоящему? — Наталья была так удивлена, что даже забыла дать Воронову пощечину за такое откровенное хамство.

— А вы как думали? Во всей этой истории есть что-то, что меня смущает.

— Что же именно вас смущает? Манекенщица?

— Да нет… Видите ли, все безупречно и все укладывается в жесткую логическую схему. Давайте возьмем самый очевидный вариант. В квартире пропавшей манекенщицы найдены просроченные билеты на самолет и поезд, паспорта и «дипломат», указывающий на убийство его владельца, довольно влиятельного банкира. То, что банкира убили, никаких вопросов не вызывает.

— Да? — иронически заметила Наталья.

— Так и должно быть. Женщины должны рожать детей, мужчины должны воевать или писать книги. А бизнесмены — нанимать телохранителей, чтобы их не убили. Преступники должны совершать преступления, моряки — плавать, а дворники — сгребать снег. Это — порядок вещей. И убийства — часть этого порядка. Пока существует война интересов, на этой войне будут жертвы. Представим, что Герман Юлианович Радзивилл кому-то очень сильно мешал. Или знал что-то такое, что могло задеть чьи-то интересы.

— Об этом вам тоже шепнула манекенщица?

— Далась вам эта манекенщица, ей-богу! Просто я познакомился со следователем, а у него есть племянница, моя большая поклонница. Честно говоря, я воспользовался служебным положением. Я согласился пообедать с ней в обмен на то, что следователь расскажет мне все обстоятельства дела. Все то, чего я не знаю.

— А разве уже не существует тайны следствия?

— Я же не прошу его делиться со мной версиями! Я просто прошу дать изначальный расклад… К сожалению, вы стащили фотографию. А это ставит нас в неравные условия. Я знаю чуть больше, чем знает он…

— И это вас огорчает?

— Не радует. Цельную картину можно составить лишь тогда, когда обладаешь всеми частями головоломки. Только при таком условии решение будет зависеть от того, как ты распорядишься этими частями. Во всех остальных случаях — когда верное решение находится случайно — это уже не является чистой победой. Иногда решение задачи может случайно совпасть с ответом в конце учебника. Но это не значит, что вы преуспели в математике. Кстати, когда вы собираетесь избавить меня от вашей собаки?

— Я не знаю… Но… — Наталья набралась наглости и выпалила:

— Может быть, стоит повременить? Собака — это тоже часть головоломки.

— Я знаю. И я был бы не против, если бы эта часть не храпела ночью, не щелкала блох и не вызывала у меня аллергию. Раскрытие преступлений требует абсолютной стерильности, и энцефалитные клещи в ушах вашей собаки ему противопоказаны.

— Хорошо. Сегодня ночью приедет моя подруга и заберет ее. Когда все утихнет…

— Буду ждать с нетерпением. А пока, что мы имеем? — Воронов почесал затылок и неожиданно скомандовал:

— Берите ручку и пишите.

Спустя сорок минут схема, которую составила Наталья под чутким руководством Воронова, выглядела следующим образом:

1. Банкир Радзивилл и — предположительно — Дарья Литвинова посещают ресторан «Дикие гуси». Они уезжают из ресторана вдвоем. И больше никто их не видит. Во всяком случае, живыми.

2. Тело Радзивилла находят в багажнике автомобиля в полуобнаженном виде. Все выглядит как убийство.

3. Тело Дарьи Литвиновой находят в коттедже, который принадлежит Радзивиллу. Все выглядит как самоубийство, поскольку передозировку можно отнести только к самоубийству.

4. Документы, деньги и билеты находят в квартире Литвиновой.

5. Окровавленную рубаху покойного находят в квартире Литвиновой — она лежит в «дипломате» Радзивилла.

6. Там же находят несколько пакетиков с героином. Старательно проставив номера и обведя их виньетками, Наталья посмотрела на Воронова.

— Готово.

— Теперь следующий лист, — быстро скомандовал он и облизал пересохшие губы. — Это, так сказать, ответы. А теперь зададим вопросы.

Вопросов оказалось несколько меньше, чем ответов на них.

1. Почему «дипломат» с рубахой оказался не в реке Смоленке, а на квартире, где был немедленно найден?

2. Почему Дарья Литвинова отправляется за город, в дом покойного, уже имея на руках билет на поезд, и так легкомысленно оставила героин у себя дома? Человек, у которого всегда есть возможность умереть от передозировки, так поступить не может. Или она что-то забыла на месте преступления и хочет это «что-то» вернуть?

3. Почему в квартире были найдены документы Радзивилла? Куда логичнее было бы от них избавиться.

— Написали? — спросил Воронов, когда Наталья поставила точку.

— Да.

— Что скажете?

— Ну, что я могу сказать? Я же не располагаю той полнотой информации, которой располагаете вы…

— И все-таки? У вас же должны быть свои соображения? — прикрикнул на нее Воронов. — Вы же жили в ее квартире, таскали ее вещи, лежали в ее ванне! И после этого вы ничего не можете сказать?

— Ну хорошо, — брякнула Наталья. — Я думаю, что она все подготовила к тому, чтобы больше не возвращаться в квартиру. А потом вспомнила, что кое-что забыла на месте преступления. Поехала туда, присела, вколола наркотик и больше не встала. Поэтому-то и билет оказался неиспользованным.

Воронов снова забегал по комнате. И лишь спустя несколько минут остановился перед Натальей.

— Вот Вот в чем дело! Это и должны предположить все, кто занимается этим делом. Допустим, эти вещи ей не подбросили, и Литвинова причастна к смерти Радзивилла. Но остается много вопросов.

— Каких?

— Ну, например, рубаха. Зачем было снимать с него рубаху, перед тем как сунуть в багажник? И где остальные вещи? Сейчас же не май месяц! Эпидемия гриппа в разгаре. Рубаха в «дипломате» — это уже перебор. Но дело даже не в рубахе.

— А в чем?

— В запонке. Помните ту, что болталась на рубахе?

— Инь и ян.

— Вот именно. Точно такую же запонку нашли в багажнике убитого. И знаете, почему нашли?

— Нет.

— Потому что не могли не найти… Очевидно, одной рубахи им показалось мало.

— Кому?

— Тому, кто убил Радзивилла и решил все повесить на Литвинову…

— А… если это действительно сделала она сама?

12 февраля

Гусалов

Саня Гусалов трясся в электричке.

Чудовищная несправедливость ополоумевшего от страстей Петровича мощной струей выбросила его за город, в совсем непрезентабельную местность под названием Пудость.

В этой чертовой Пудости, в частном доме, проживали Нестор Иванович и Наина Антоновна Вайнонен, заводчики собак. Перед тем как сесть в электричку, Гусалов навел кое-какие справки о заводчиках. Вайноне-ны занимались разведением и продажей собак охранных пород — доберманов, ротвейлеров и кавказских овчарок — вот уже несколько лет.

Доберман.

Его надсадный лай за закрытой дверью квартиры № 48 не давал Гусалову покоя. Этот лай стал свидетелем его позора и профессиональной несостоятельности. Как можно было упустить такую крупную собаку, что за помутнение на него нашло — он так и не смог себе объяснить. Но факт оставался фактом: собака исчезла из подъезда, который он так бдительно и самоотверженно охранял. Еще во время обыска Гусалов верил, что все можно исправить и вытащить чертову собаку за обрубок хвоста. Для этого нужно лишь пошляться по подъезду и пощелкать пальцами возле каждой двери. В подъезде, кроме добермана, жило еще четыре пса — ризеншнауцер на первом этаже, королевский пудель на втором и две таксы на четвертом. Воспользовавшись тем, что Леля шерстит квартиру, Гусалов бесчисленное количество раз поднимался и спускался по лестнице, тихонько хлопал в ладоши возле каждой двери, подвывал и постукивал в дверь костяшками пальцев. Он вдоль и поперек изучил диапазон голосов четырех подъездных четвероногих: ризеншнауцер лаял усталым басом, королевский пудель издавал заливистую трель, а две таксы обиженно повизгивали.

Только доберман не отзывался.

На втором часу Саня прекратил свои бесплодные эксперименты — после того, как был облаян какой-то старухой с третьего этажа. Старуха, устав выслушивать сомнительные звуки за дверью, высказалась в том духе, что «если не прекратите шляться, фулиганье проклятое, я милицию вызову»…

Но доберман все-таки был. Об этом свидетельствовали документы, которые Леля нашел в квартире. Судя по документам, собаке было два с половиной года и она имела впечатляющую родословную. И именно поэтому Гусалов ехал сейчас в завалившуюся за подкладку господа бога унылую Пудость.

…Вайнонены жили на южной окраине Пудости, в самом конце горбатой улицы, утопавшей сейчас в снегу. Их двухэтажный деревянный домишко был обнесен крепким штакетником, а из-за него изредка доносились лай, вой и скулеж.

Саня подошел к мощной двери в штакетнике и решительно нажал кнопку звонка. Он еще не знал, в каком ключе вести беседу с Вайноненами и какого рода информацию из них высасывать. Как всегда, в таких делах он полагался на веселое и хамоватое ментовское вдохновение.

После третьей настойчивой серии звонков за дверью послышался угрюмый голос:

— Чего надо, забулдыги! Сказано же, водка кончилась. Завтра приходите.

Очень .хорошо. Линия поведения с Вайноненами начинает выстраиваться. Саня еще раз нажал на звонок.

— Открывай, хозяин! Я из Питера, по поводу собаки.

— Мы сегодня из Питера никого не ждем, — огрызнулся хозяин из-за двери.

— Открывай, а то с милицией приду! Они тебя живо урезонят, — припугнул Вайнонена Саня.

После непродолжительной паузы дверь лязгнула запором, и перед Гусаловым предстала заросшая мрачная физиономия подшившегося алкоголика.

— Сколько лет не пьем? — подмигнул физиономии Саня.

— Пять. А тебе какое дело?

— Вайнонен Нестор Иванович?

— Допустим.

— Приехали, Нестор Иванович.

Нестор Иванович пошевелил растрескавшимися губами и выдоил из себя:

— В смысле?

— Собачка-то ваша, которую вы продали, убийцей оказалась. Закрывать будем ваш питомник, господа хорошие.

— А вы кто такой?

— Такой, — со значением произнес Саня и сунул под нос Вайнонену свое удостоверение. — Веди в дом, хозяин.

Судя по всему, удостоверение произвело на отставного алкоголика сильное впечатление. Он безропотно повел Гусалова в сторону дома, мимо утепленных вольеров с устрашающего вида тварями, которые бесновались, скалили зубы и исходили пеной.

— Что случилось-то? — на ходу спросил Вайнонен.

— Сейчас все узнаешь. Тебе первому расскажу.

Как только они вошли в дом, вынужденное гостеприимство сразу же покинуло Вайнонена: дальше убогой кухни Гусалова он не пустил.

— Паршиво принимаешь, хозяин, — попенял ему Саня.

— Там щенки. Не привитые, — все тем же мрачным голосом объявил хозяин. — Мало ли…

— Мало тебе не покажется, — припечатал Саня и вывалил на стол документы на собаку, найденные в квартире Литвиновой. — Узнаешь?

Вайнонен вытащил из кармана очки, скрепленные куском бечевки, и принялся разглядывать бумаги.

— А где хозяйка? — спросил Саня. Только для того, чтобы не терять так внезапно возникший контакт с Вайноненом. Его несло вдохновение, и он вовсе не собирался спрыгивать с его крыльев, украшенных тремя милицейскими звездочками.

— На рынке. Щенками торгует, — тотчас раскололся Вайнонен.

— Непривитыми? У вас, как я посмотрю, бизнес налажен. Ну ничего, будем сворачивать!

— Да что произошло-то? — взмолился заводчик.

— Значит, эту собаку вы продали?

— Ну…

— Когда?

— С месяц назад.

— Значит, уже взрослую особь. Понятно… Гусалов выдержал свою любимую паузу и со значением сказал:

— Как собачку звали-то?

— Тума… Тумочка, — пролепетал Вайнонен.

— Вот за эту Тумочку вам и придется под статью пойти.

Документы вывалились из рук Вайнонена, очки заволокло страхом, а в раздавленных губах явственно прочиталось желание выпить двести грамм без закуси.

— Что случилось?

— Собака ваша загрызла двух человек. Насмерть. — Саня уже закусил удила, и остановить его было невозможно. — Девочку пяти лет и ее бабушку, ветерана-блокадницу. А с подруги бабушки содрала скальп. Она сейчас в Военно-медицинской академии, в реанимации. Состояние крайне тяжелое, и врачи ничего не гарантируют…

— Но…

— Хозяйка собаки теперь в бегах, возможно, ее уже нет в стране, а поскольку любое преступление должно быть наказано, то отвечать придется вам, уважаемый Нестор Иванович. И жене вашей, Наине Антоновне. А судебная перспектива у этого дела очень хорошая, мы создаем прецедент, чтобы другим неповадно было.

Вайнонен рухнул на колченогую табуретку, стоящую у такого же колченогого стола с остатками немудреного обеда: подсохшая яичница-глазунья и вермишель, перемешанная с жареным луком.

— А теперь рассказывай, Нестор Иванович. Чистосердечное признание, как говорится…

— О чем рассказывать?

— О собаке. И о том, кто ее купил.

— Откуда же я знаю? — Чтобы хоть как-то унять дрожь в руках, Вайнонен ухватился за кружку с отбитой ручкой. — Приехала девушка из Питера…

— Фамилия? Имя?

— Откуда ж я знаю? Я же не милиционер, документов не проверял. Ей дали телефон в клубе… Сказала, что ей нужна собака охранной породы.

— Так и сказала, что охранной?

— Так и сказала. И чтобы собака была взрослой… Чтобы, стало быть, время на воспитание не тратить. Вот мы и отдали Туму.

— А она, значит, охранная, эта ваша Тума? И голос всегда подает, когда кто-нибудь к двери подходит?

— Должна… Должна подавать!

— Хорошо. Теперь о девушке.

— Девушка была красавица. Редкая… Я таких и не видел, честное слово!

Саня вытащил из кармана несколько фотографий. Это были те самые фотографии с уклоном в порно, которые Леля выудил из-под кожаной куртки на квартире Радзивилла. Но теперь, во избежание неловкости, помутнения глазного хрусталика и непроизвольной эрекции, срамная часть снимков была отделена от более целомудренного лица Литвиновой. Сам же портрет был увеличен.

— Эта? — спросил Саня и разложил перед Вайно-неном фотографии.

— Вроде эта… Во всяком случае, похожа, — подтвердил Нестор Иванович. — Красота, она и есть красота. А вот мою Найку ни с кем не спутаешь. Даже щенята узнают. По длинному носу.

Саня быстро пресек лирическое отступление:

— Ну, так что девушка?

— А что девушка? Кроме как красивая, ничего особенного сказать о ней не могу. Разве что она выглядела немного нервной.

— Что значит — «выглядела немного нервной»?

— То и значит. Доберманов не просто так выбирают. Особенно взрослых. Доберман — собака неустойчивая. И к тому же коварная. А если уж решился на взрослого добермана, несмотря на все издержки, — значит, тебя прижало.

— А эта ваша Тума…

— Да нет, — Вайнонен перевел дух. — Тума — это особый случай.

— Что же в ней такого выдающегося? Вайнонен шумно отхлебнул из чашки и утерся рукавом.

— В том-то и дело, что ничего, — сказал наконец он. — Тума — это бракованный материал.

— Ну ты даешь, Нестор Иваныч, — снисходительно удивился Саня. — Подсунул беззащитной девушке дрянную собаку?

— Да никакая она не дрянная. Просто характер у нее не охранный и не сторожевой. — Вайнонен наклонился к Сане, обнажил длинные зубы, смахивающие на бивни слона, и хихикнул. — Мамаша ее убежала в течку, с трудом нашли. А пока бегала, кто-то из дворняг постарался. Да еще из самых что ни на есть безобидных. Вот Тума и пошла — экстерьером в мамашу, а характером — в папашу беспородного. Только вид устрашающий и морда исправная, а так — болонка болонкой. Гавкает через раз и избирательно. Словом, по-человечески ко всему относится.

— А как же два трупа и сорванный скальп? — Саня решил тянуть свою линию до конца.

— Вот и я думаю — как? На нашу это не похоже.

— А девушка?

— Девушка нервничала. Я же говорю, как будто боялась чего-то. Потребовала самую обученную и злобную суку.

— Так и сказала — «злобную»?

— Может, и не так, да только я так понял.

— И что же ты, Нестор Иваныч, оконфузился?

— Пожалел красавицу. — Вайнонен протер очки и шумно вздохнул. — Чужому человеку со взрослым доберманом не справиться. А Тума — в самый раз. Жили бы душа в душу…

— Это точно. А уши у тебя не шевелились, когда красавице за ее же деньги фуфло подсовывал?

— Не такие уж и большие деньги были. Всего-то триста долларов. Я за обученную собаку вдвое больше беру. А то и втрое.

— Что ж очки новые не прикупишь? С таких-то денег?

Вайнонен встал и отодвинул заляпанную жиром занавеску со штампом «МПС. СМЕНА». Должно быть, эта занавеска была украдена в одном из поездов в незапамятные времена.

— Видите, сколько собак? Производство. А в производство нужно вкладывать. Закон рынка.

— Ну ладно. А вот с девушкой нехорошо получилось. Обманул ты ее, Нестор Иванович.

— Да не обманул я! Как раз напротив, пожалел цветущую красоту. А Тума — она очень грозного вида. Только самоубийца подойдет. Так что невинность соблюл и капиталец приобрел. Все довольны.

— Ага. Кроме жертв нападения. Готовься, Нестор Иванович. — Саня решил дожать Вайнонена: он уже и сам почти поверил в им же придуманную страшилку. — Будем вызывать как свидетеля.

— Может, спутали что-то? Может, это не Тума? Не могла она…

— Как же не Тума? Вот здесь так в родословной и указано: от лучших зарубежных производителей, потомков Герхильды фон Тюринген. Родословную тоже сам клепаешь?

— Ну что вы! — Вайнонен зарделся и сразу же постарался перевести тему:

— А девушка? Она не пострадала?

— В бегах твоя девушка… Возможно, что и за границу укатила.

— А собака? Тума?

— Тума тоже в бегах, — вздохнул Саня. И это была единственная правда, которую изрыгнул его лукавый милицейский рот за последние десять минут.

— Так а я? Со мной что?

— Живи пока. Свидетелем, возможно, вызовут. А на будущее учти: никаких подлогов. У нас твоя крокодилья ферма теперь на заметке будет.

…На ближайшую электричку Саня опоздал.

Но теперь это было неважно. И мокрый снег, который пошел сразу же, как только он распрощался с Вайноненом и вышел на улицу, был неважен. Важным было только одно: поездку в Пудость можно признать удавшейся. Дарья Литвинова купила охранную, как она думала, собаку, потому что она чего-то боялась.

И довольно серьезно.

13 февраля

Леля

Дело принимало паскудный оборот. Самый паскудный из тех, которые только можно себе представить.

Леля понял это сразу, как только получил результаты экспертизы. Впрочем, ее можно было и не проводить, потому что результаты лежали на поверхности. Небрежно затертая кровь на полу действительно принадлежала Радзивиллу. На перочинном ноже, найденном в сумочке покойной, тоже были обнаружены следы крови Радзивилла. И с некоторой натяжкой нож с выбрасывающимся тонким лезвием можно было назвать орудием преступления.

Но это не объясняло присутствия мертвой Литвиновой в коттедже. Зачем она вернулась? Взяла рубаху, но забыла нож? И приехала за ним? И по ходу пьесы решила уколоться, да не рассчитала?

Как бы то ни было, на сегодняшний день это является единственной правдоподобной версией: и отсутствие отпечатков, и наличие билета в Мурманск только подтверждают это.

Мотив, худо-бедно, тоже просматривался. И все упиралось в садистские наклонности Радзивилла. Возможно, он вошел в раж, сделал девушке нестерпимо больно, она попыталась защититься и убила его случайно. Такое тоже может быть, если…

Если Радзивилл был садистом.

А если он был мазохистом — то есть страдающей стороной?

Самым удивительным было то, что за несколько дней, которые он вплотную занимался Литвиновой, он так ничего и не смог узнать о ней. Ну, не то чтобы совсем ничего, но все-таки…

Во-первых, квартира на Большом проспекте. Дарья вселилась туда только два месяца назад. А до этого счастливого события в паспорте покойной красовалась отметка о том, что она проживает в городе Апатиты Мурманской области. Очевидно, до последнего времени она просто снимала квартиры. Как это делают тысячи людей, тщетно жаждущих покорить надменную Северную столицу.

Во-вторых, ее профессиональная деятельность. Она действительно работала в «Калипсо», но эта ее работа носила скорее эпизодический характер: за последние три года — несколько крошечных и не таких уж впечатляющих контрактов, пара-тройка съемок в рекламных роликах, не более того. С большей или меньшей периодичностью она появлялась лишь в показах коллекций, но ни с одним из модельеров не сотрудничала постоянно. И находилась, что называется, на подхвате.

Запасной игрок, ничего не скажешь. И всему виной наркотики.

Интересно, как, не имея постоянных источников дохода, она смогла купить себе квартиру в престижном районе, обставить ее и набить дорогой техникой? Впрочем, на этот вопрос можно было ответить и не имея особенно горячечного воображения. Такой вариант добычи средств к существованию юморист Саня Гусалов характеризовал достаточно двусмысленной фразой: «Ласковая телка у двух папок сосет». Что-то похожее ему уже приходилось слышать и от Виолетты Гатти, и от Регины… Регина.

Так. Взять себя в руки и постараться не думать о ней. Хотя бы в рабочее время.

Впрочем, не думать получалось мало. Вернее, не получалось совсем. Без Бадер Леля задыхался. Это было не поэтическим преувеличением, а самой настоящей физиологической реальностью. С появлением Регины Леля быстренько ознакомился с собственной анатомией, о которой до последнего времени даже понятия не имел. Теперь он точно мог определить, где находится сердце, которое постоянно прыгало на скакалке, как какая-нибудь семилетняя девочка. Или качалось на «тарзанке», как какой-нибудь семилетний мальчик. А стоило ему только увидеть Регину, ее глубокие глаза и такой самостоятельный шрам на щеке, как все его внутренние органы сбивались в кучу и еще долго не хотели отлипать друг от друга.

Регина почти переселилась к нему, но о дальнейших отношениях не было сказано ни слова. Она первая наложила на это табу. После одного-единственного разговора в постели.

Это была их вторая ночь, как раз после обыска на квартире Литвиновой.

Самым нежным голосом, на который он только был способен, Леля потребовал ясности в будущем. Это требование плевать хотело и на работу Регины, и на ожидающий ее тихий Безансон. Но и здесь Бадер оказалась на высоте.

— Обещай мне, что никогда не попросишь от меня никаких жертв, милый, — сказала она. — Ни жертв, ни жертвоприношений.

Леля выразился в том плане, что никаких жертв ему не нужно, но…

— Если я с тобой, то я — с тобой, — Регина поцеловала его в грудь. — Мы вместе, как же ты можешь желать большего?

— Вместе, но не совсем…

— Люди либо рядом, либо нет. «Не совсем» не бывает. Все очень просто. И жизнь вообще очень простая штука.

— Если ты уйдешь…

— Я не уйду.

— Но ты… Ты ведь совсем другая… Твоя работа и все эти люди вокруг тебя, все эти мужики, — Леля вдруг скатился на подленькую ревность. — Ваша работа, она предполагает…

Она не дала ему закончить:

— Ничего она не предполагает. Если ты думаешь, что меня можно соблазнить мешком денег, упакованным в штаны от Версаче, то ты глубоко ошибаешься. У меня психология некрасивого человека.

— Что ты сказала? — Леля засмеялся и обнял девушку. — Некрасивого человека?

— Я же рассказывала тебе, какой я была… И если бы не Вета…

Выслушивать панегирики рыжей Виолетте Сергеевне Леля был уже не в состоянии. Но благоразумно промолчал: Регина относилась к Гатти, как относятся к открытой кровоточащей ране — с максимальным вниманием и максимальной осторожностью.

— А для некрасивых ничто не имеет значения, кроме человеческой души.

— Конечно, они довольствуются малым, — неудачно пошутил Леля.

— Ну что ты… Некрасивые заглядывают в самые глубокие колодцы и берут по максимуму.

— Я надеюсь…

Он так до сих пор и не мог понять, что же нашла такая блестящая небожительница, как Регина Бадер, в нем, Леле. Ведь не на внешность же она купилась, в самом деле, не на рутинную работу следователя! Или в самой глубине колодца Лелиной души она увидела то, что ей всегда не хватало? Надо бы и самому заглянуть на досуге…

А сейчас — Дарья Литвинова.

Регина рассказывала о ней со сдержанной грустью, Гатти — с горьким цинизмом, но все сводилось к одному и тому же: Литвинова обожала мужчин и с их помощью решала все свои проблемы. После обыска и муторного составления необходимых бумаг и отчетов они с Региной снова отправились в «Доктор Ватсон». Там Регина поведала Леле о двух девушках, которые с самого основания агентства стали визитной карточкой «Калипсо», — Ксении Никольской и Дарье Литвиновой. Чуть позже к ним присоединилась Регина Бадер, которую Ксюха Никольская сразу же прозвала Бадер-Бадер (по аналогии с Баден-Баденом): отчасти из-за созвучия слов, отчасти из-за терапевтического воздействия, которое оказывала Регина на более темпераментных подруг. «Ты, Бадер-Бадер, прямо бальнеологический курорт в горах Шварцвальда, да и только», — любила подшучивать образованная шлюха.

Впрочем, их близкой дружбы хватило только на два года.

Потом девочки повзрослели и предпочли пробиваться в одиночку. Все, за исключением Литвиновой. Она просто физически не могла долго находиться одна — сказывалось горькое апатитское сиротство.

— Она была слишком зависима от мужчин, — сказала Регина Леле. — Может быть, именно это ее и погубило.

— Разве это плохо?

— Ты шовинист. Женщине нужно быть независимой, чтобы по-настоящему почувствовать, что она женщина, — улыбнулась Регина.

— А какие отношения были между Никольской и Литвиновой в последнее время? — Леле все еще не давало покоя то, что Никольская отказалась опознать фотографии Дарьи. Он бы с удовольствием спросил об этом саму Ксению, но та улетела в Прагу.

— Что ты имеешь в виду?

— Остались ли они хотя бы приятельницами?

— Не знаю… Мы давно не собирались вместе. И толком не разговаривали. Не думаю, чтобы они часто встречались. Если судить по последним двум годам, характер у Дарьи резко испортился. Всех женщин она считала конкурентками в борьбе за самцов, и это стало своего рода манией.

Бедняжка.

— Послушай, Регина, — Леля взял девушку за руку. — Я встречался с Никольской…

— Ты делаешь мне признание?

— Да нет же, господи, ты не так поняла… Я встречался с Никольской и показывал ей фотографии Дарьи. Но она сделала вид, что не узнала Литвинову. Сказала, что никогда не видела этой девушки. Как ты думаешь, почему она солгала?

— Это та самая фотография, которую вы нашли у банкира?

— Да. Но откуда ты знаешь?

— Вета рассказала мне о ней. Ты хранишь ее в нагрудном кармане, правда?

— Уже нет, — рассмеялся Леля.

— Правда?

— И все же… Ты ведь знаешь Никольскую, Регина. Чем это можно объяснить?

— Возможно, ей была неприятна сама фотография. — Регина замялась, подбирая слова. — Потому что она тоже была близка с банкиром.

— Как ты думаешь, почему она обрезана? — неожиданно спросил Леля.

— Кто?

— Фотография… Обычно такие огрызки с групповых снимков не дарят возлюбленным. Бадер наморщила лоб и закусила губу.

— Я не знаю, милый… Я правда не знаю.

— А что за роман был у Никольской с Радзивиллом? — сменил тему Леля. — Который до сих пор заставляет ее… м-м… быть не совсем адекватной?

— Ну хорошо, я расскажу… Я была посвящена в эту историю с Германом. И застала самое ее начало, можешь себе представить. Они прилетели во Францию на несколько дней, и Ксюша приезжала ко мне в Безансон. Тогда она была в восторге от Германа. А спустя совсем короткое время позвонила мне и сказала, что он подонок. И что она ушла от него. В подробности особенно не вдавалась. А я не стала настаивать. Теперь я думаю, что это как-то связано с коллекцией плеток в этом его доме.

Лицо Регины вдруг исказилось, а ноздри затрепетали от ненависти. Леля притих, жадно разглядывая лицо девушки: ты прекрасна и в гневе, любовь моя!

— А что произошло между Никольской и Гатти? — вздохнув, спросил он. Будь проклята сыщицкая доля, которая отрывает его от созерцания любимой.

— Это не имеет никакого отношения к делу, и мне не хотелось бы… Я уже говорила тебе — я на стороне Веты. Хотя и Ксюшу я не осуждаю…

— Она выступила против порядков в «Калипсо»? Потребовала прибавки к жалованью? Подняла бунт на корабле?

Регина улыбнулась, протянула руку через стол и взъерошила ему волосы.

— Будем считать, что так, дорогой мой Шерлок Холмс. И давай закроем тему.

Тема была благополучно закрыта, но что-то все равно тревожило Лелю. Латынь Никольской — вот что не выходило у него из головы. И что было первично, а что вторично — ее беглое цитирование библейских изречений или надпись на кнуте в комнате Агнешки Радзи-вилл? И кому принадлежал этот кнут, и в честь кого была выгравирована эта надпись? От самой Агнешки ничего нельзя было добиться. Она перешла совсем уж на дремучий польско-украинский, бросала трубки и не желала никого видеть. Следующим шагом вполне может быть самоубийство на могиле банкира. Такое развитие событий Леля тоже допускал. А пока она не сделала этого, расследование движется по унылому кругу с массой улик и двумя трупами, которым остается только обвинять друг друга. От самой очевидной версии «она сама его убила, а героин убил ее» Леля отбрыкивался руками и ногами: цены бы этой версии не было, будь в альпинистской связке Литвиновой и Радзивилла кто-то еще. Но этот «кто-то» отсутствовал напрочь.

Больше всего Лелю интересовала записная книжка покойной. Но, судя по всему, Литвинова уже давно ею не пользовалась. И к тому же была весьма неразборчива в связях. Во всяком случае — еще года два назад (именно к этому времени относилось большинство записей).

Он изучил книжку вдоль и поперек, и вся она была заполнена телефонами, именами и фамилиями мертвых, уехавших за рубеж или благополучно севших на длительные сроки мужчин. В большинстве случаев. Некоторые из этих фамилий были знакомы Леле. А с обладателем фамилии Кирсанов Леля в свое время столкнулся непосредственно.

Кирсанов был философичным хакером, продвинутому героину предпочитал марочку-другую старого доброго ЛСД и в свое время потряс Питер дерзким скачи-ванием денег со счетов нескольких коммерческих банков. На следствии, а потом и на суде Кирсанов умело разыграл сумасшедшего последователя синкретической секты «Вечный священный орден Херувимов и Серафимов». И под именем «баба-аладура» — «отца молящихся» — читал конвою и секретаршам суда проповеди и обещал божью благодать всем, кто примкнет к нему. Кирсанова отправили в психушку, из которой он вышел через полгода, чтобы покончить с собой в своей запущенной квартире на Пряжке. Его похоронили в прошлом ноябре.

У Кирсанова было много последователей — и среди употребляющих концептуальный ЛСД престарелых хиппи-"системников", и среди совсем молодой поросли хакеров-экстремистов, любителей «чистого искусства». Вот только в каком контексте кирсановский телефон мог появиться в записной книжке Литвиновой — Леля не знал. И где искать точки соприкосновения между покойной Литвиновой и покойным Кирсановым — тоже.

В записной книжке была и еще одна интересующая Лелю фамилия — «Машков».

О Всеволоде Машкове он впервые услышал от Регины и постарался собрать о нем всю имеющуюся информацию. Машков был управляющим банком средней руки, который оказался погребен под руинами финансового кризиса. После этого Машков выехал в Прагу, где у него была недвижимость, но затем его следы терялись. На запрос, посланный в Прагу, пришел ответ, что гражданин России Машков Всеволод Илларионович в настоящее время на территории Чехии не проживает. Но самым интересным оказалось то, что в середине девяностых Машков, перед тем как уйти на повышение, работал в одном из филиалов радзивилловского «Ирбиса».

В связи с этим была в очередной раз приглашена на беседу Эмма Александровна Радзивилл. Она-то и поведала Леле, что покойный муж на какое-то время приблизил к себе способного молодого клерка, он даже был вхож в их дом, но потом наступило внезапное охлаждение.

Еще бы не охлаждение, цинично подумал Леля, в упор разглядывая хищную физиономию вдовы. Должно быть, ты так щекотала парня своими усиками, что он бежал без оглядки. От тебя и от твоей поганой ящерицы.

Как бы то ни было, но найти Машкова не представлялось возможным, а возбуждать против него дело и совершать телодвижения в сторону Интерпола не было никаких оснований. Но в жиденькой колоде Лели оставалось еще две карты, значение которых ему предстояло определить. Не исключено, что они окажутся шестерками и Леля проиграет партию.

А если наоборот?

Еще во время обыска в заднем кармане джинсов Литвиновой, которые лежали на полке в шкафу, была найдена визитка: "Маркелов Денис Евгеньевич. Студия компьютерной графики «Автопилот».

Второй неожиданностью стала начинка компьютера покойной. Из нее выудили большое количество программ, которые с полным основанием можно было бы назвать хакерскими. Хорошенькая (что само по себе предполагает ограниченное число извилин) модель, которая балуется на досуге взломом серверов, — этого Леля и в страшном сне представить не мог. Но самое большое потрясение ждало его, когда ящик электронной почты покойной с соответствующей санкции был вскрыт. Его распечатка легла на стол Леле, и он даже присвистнул: судя по всему, в драме появляется новое действующее лицо. Последние несколько писем, пришедшие от имени Грима, были присланы уже после шестого февраля — то есть уже после смерти Литвиновой. И на эти письма отвечали. Во всяком случае, это было понятно из текста самой переписки:

«Ответь, черт возьми, иначе я буду думать, что тебя уже нет в живых!»

«Почему молчишь? Что с Барсом?»

«Кто вы?»

«Хорошо. Сегодня вечером в 19.13. Проспект Металлистов, 113, квартира 3. Дверь будет открыта. Конец связи».

Этот односторонний обмен репликами говорил только об одном — первые два письма были адресованы самой Литвиновой. Три других — совершенно неизвестному человеку, который имел доступ к компьютеру Литвиновой и соответственно к ее квартире. Вот тут-то и всплывал загадочный гусаловский доберман. Вернее — доберманиха. Значит, Саня не бредил, когда пытался убедить его, что в квартире заперта собака. И, возможно, кто-то еще.

Кроме того, коротенькие строчки посланий по-настоящему встревожили Лелю. Что значит — «я буду думать, что тебя нет в живых»? Это отсылало Лелю к сведениям, добытым Саней Гусаловым в Пудости. Литвинова приобрела взрослую собаку только потому, что чего-то боялась.

И кто такой Барс? Имя? Кличка?

Если литвиновский доберман был кобелем, то его могли бы звать Барс. Но у Литвиновой была сука. По кличке Тума.

И потом… Это Леля уяснил еще из уроков зоологии, которую обожал: у снежного барса есть второе название — ирбис. «Ирбис» — именно такое название носил радзивилловский банк. Это сочетание букв огнем горело в душе Лели и мельницей вертелось в мозгу. Пора навестить проспект Металлистов, 113, кв. 3. Тем более что дверь открыта…

В квартире № 3 по проспекту Металлистов, ИЗ проживал нигде не работающий инвалид Базилевич Антон Антонович, 1967 года рождения. Это были все данные, которые удалось выудить в паспортном столе. Леля отправился на встречу один, тем более что ждать какого-то подвоха от инвалида не приходилось.

Базилевич жил в зачумленной пятиэтажке, на первом этаже, окнами во двор. Уже подходя к подъезду Базилевича, Леля влез в собачье дерьмо, долго очищал ботинок и потому появился перед дверью квартиры № 3 в самом отвратительном расположении духа.

Дверь оказалась запертой — совсем не в духе располагающего к себе электронного послания.

Леля долго жал на кнопку звонка, пока наконец не услышал за дверью встревоженный голос:

— Кто там?

— Мне нужен Базилевич Антон Антонович, — кротким голосом произнес Леля и сунул руку в карман за удостоверением.

Дверь квартиры распахнулась.

— Я Базилевич. Антон Антонович. С кем имею честь?

Перед Лелей предстал человек, сидящий в инвалидном кресле. Впрочем, все это Леля заметил только потом. Его поразило лицо Базилевича — лицо благородного разбойника: высокий пологий лоб, сильно развитые надбровные дуги, широко расставленные глаза. Картину дополнял римский нос с красиво вырезанными, чувственными ноздрями и жесткая линия рта. О черные как смоль волосы, должно быть, сломался не один гребень, а лицо обрамляла такая же черная, аккуратно постриженная борода.

— Старший следователь Леля Леонид Петрович, управление вну… — начал Леля, но Базилевич даже не дослушал его. Да и корочки смотреть не стал. Он склонил голову набок и грустно улыбнулся.

— Нечто подобное я ожидал увидеть. Прошу.

Ловко развернувшись на коляске, Базилевич покатил в глубь квартиры. Леля направился за ним.

Если лицом хозяин квартиры походил на благородного разбойника, то его жилище можно было с полным основанием назвать обителью интеллектуала. Небольшая двухкомнатная квартирка была заставлена книгами: книги стояли на самодельных полках в коридоре, на самодельных полках в крошечной кухне, и Леля ни секунды не сомневался, что такая же картина царит в никогда им не виденных ванной и туалете.

— Сюда! Проходите сюда! — раздался голос Базиле-вича из комнаты. — И прихватите еще одну чашку на кухне.

На кухне царил идеальный порядок, и Леля без труда нашел вымытые чашки, которые висели на специальной деревянной перекладине. Он выбрал одну из них — с символической надписью «Даша» на боку. Имя было заключено в разломленное пополам сердце.

В самый раз.

Вместе с чашкой Леля двинулся в комнату.

Под самым потолком над рабочим столом Базилевича висел огромный воздушный змей — улыбающаяся рыба с синими глазами и такой же синей чешуей. На столе стоял компьютер, и сейчас по экрану монитора сновала бегущая строка: «РАБОТАТЬ, ЧАРЛИ!» Стол был завален журналами, тетрадями, какими-то платами. И книгами.

На столе стояла фотография Литвиновой.

Фотографии Литвиновой преследовали его: вот и эта была похожа на все остальные.

Базилевич нажал на кнопку чайника и приветливым голосом спросил:

— Вам чай или кофе?

— Кофе, пожалуйста, — сказал Леля и поставил на журнальный столик, втиснутый между большим столом и креслом, чашку.

Едва взглянув на чашку с надписью, Базилевич нахмурился, но ничего не сказал.

— Две ложки сахара, — добавил Леля. — Люблю сладкий… А что это за надпись у вас на мониторе? «Работать, Чарли!»?

— Это значит — работать… Чарли Чаплин держал специального человека, которому очень хорошо платил — только за то, чтобы каждое утро он будил режиссера именно этой фразой.

— Мораль? — спросил Леля.

— Мораль? Работай в поте лица, только это принесет тебе независимость и славу. Но вы ведь не для этого сюда пришли, правда?

— Да, — Леля получил свой кофе и аккуратно отхлебнул из чашки. И кивнул на фотографию Литвиновой:

— Ваша знакомая?

— Да. Знакомая, — Базилевич оказался скуп на слова, хотя любовно подобранная рамка говорила об обратном.

— Боюсь, у меня для вас малоутешительные новости…

Кресло под Базилевичем угрожающе скрипнуло. Он непроизвольно придвинулся к Леле и нагнул лоб.

— Дарья? — спросил он.

— Да. Она умерла от передозировки героина. Еще четвертого февраля.

Чашка, которую до этого мгновения держал в руках Базилевич, упала и разбилась.

— Героин? — беспомощно прошептал Базилевич и приподнял брови. — И при чем здесь героин? И что значит — умерла?

— Ваша знакомая была наркоманкой со стажем. Это подтвердило вскрытие. Все необходимые свидетельства у нас на руках.

— И вы верите в несчастный случай? Вы думаете, что она просто умерла? Что ее не убили?!

Железобетонная уверенность Базилевича в том, что Литвинова не умерла естественной смертью, в общем и целом находила поддержку у Лели: он не мог не думать об этом, иначе все слишком легко выходило, и никто ни за что не отвечал. Но сейчас он неожиданно почувствовал глухое раздражение к парню.

— Ее не убили, если вы имеете в виду постороннее вмешательство. Ее действительно погубил героин. Передозировка. Мы получили заключение экспертов.

— И вы в это верите? — снова забубнил инвалид, стараясь унять дрожь в голосе.

— Послушайте, Антон Антонович, — попытался утихомирить инвалида Леля, — наш разговор развивается по странной парадигме, вы не находите?

Умное слово «парадигма», слетевшее с уст «старшего следователя Лели Леонида Петровича, управление вну…», произвело на Базилевича сильное впечатление.

— Вы думаете, что по странной? — присмирев, спросил он.

— Думаю. Мы знакомы с вами пять минут, не больше, я ничего не знаю о вас, да и вы не знаете, для чего пришел я… И вы с маниакальным упорством твердите, что Дарью Литвинову должны были убить. Не хотите верить фактам. И если уж вы так уверены в насильственной смерти или возможности насильственной смерти, то почему не обратились в милицию сразу же, а дождались моего визита?

— Да. Вы правы, — Базилевич поднял руки, защищаясь. — Я готов вас выслушать.

— И готовы мне все рассказать?

Он снова нагнул лоб, но так ничего и не ответил.

— Сначала о вас, — деловито сказал Леля.

— А что — обо мне?

— Вы давно в коляске?

— Восемь лет. В юности занимался дельтапланеризмом, неудачно приземлился. Пытался заниматься по системе Дикуля, надеялся встать, но как видите…

— А сейчас?

— И сейчас надеюсь. Но вы ведь не за этим сюда пришли? Чтобы выслушивать мои истории… Правда?

— Правда. Расскажите мне о том, как познакомились с Литвиновой.

— О! Это старая история…

— Насколько старая?

— Мы знакомы года два… Да. Познакомились через Интернет.

— Служба знакомств? — спросил Леля.

— Не совсем. Познакомились в одном из чатов, перебросились парой реплик, понравились друг другу, обменялись мэйлами, и покатило.

— Куда покатило?

— Я ведь профессиональный программист. Она тогда только начинала работать на компьютере, ей было все интересно. Приехала ко мне. Так мы с ней познакомились вживую.

— Она часто к вам приезжала?

— Нет. Да этого и не требовалось. Мы прекрасно общались в Интернете…

— Виртуальный роман?

— Не совсем. — Базилевич надолго замолк.

Воспользовавшись паузой, Леля достал распечатку компьютерной переписки и положил ее перед программистом.

— Узнаете?

— Оперативно! Да. Это мои сообщения.

— Мне бы хотелось получить комментарий по этому поводу.

— Она… она действительно погибла?

— Да.

— Хорошо. Я расскажу. Я расскажу все, что знаю. — Базилевич ловко подъехал к столу, взял с него сигаретницу, раскрыл и предложил Леле:

— Курите. Кубинские, очень хорошие. Сворачиваются вручную… Мне друзья привозят.

— У меня свои…

Базилевич достал сигарету необычного кофейного цвета, щелкнул зажигалкой и затянулся.

— Значит, так. Иногда Дарья баловалась взломами.

— Взломами?

— Знаете, что такое хакеры?

— Ну, в общем, да…

— Она, конечно, не была хакером в классическом смысле слова. Хакерство — это такая же философия, почтовый сервер и все прочее. Для неспециалиста это будет утомительно. Коротко — можно входить в Интернет и не используя телефон.

— Понятно. И что же было дальше?

— Дальше? — Базилевич взял новую сигарету. — Она объявилась два месяца назад. Сказала, что влипла в историю. Что ей угрожает опасность. Она даже завела себе собаку. Кажется, добермана.

— А в чем была опасность, она вам не поведала?

— В подробности она не вдавалась. Я понял, что она попала в клинч с одной очень серьезной фирмой. Дурацкая случайность. Ей удалось скачать компромат на какого-то крупного человека, главу холдинга, что ли… Возможно, они работали еще в паре с Кирсановым, но тот неожиданно завернул боты. Неожиданно для всех. Вы понимаете?

— И?

— Она сунулась было с этой информацией к конкурентам. Но… Короче, воспользоваться ею они то ли не успели, то ли сама Дарья заартачилась. А потом происходит слияние этих фирм, большая фирма поглощает меньшую, и Дарья с ее информацией становится неудобной фигурой. То есть… То есть, как если бы я знал, что вы убили человека…

— Интересный поворот, — улыбнулся Леля.

— Это к примеру… Так вот, если бы я знал, что вы убили человека, и пришел к вам напрямую. И начал шантажировать. И при этом понятия не имел, чем закончится дело. Вы могли бы заплатить мне отступные, а могли бы и убить меня. Если бы я запросил слишком дорого.

— Значит, она боялась, что ее уберут? Базилевич вздохнул и коснулся пальцами фотографии на столе.

— Не знаю. Может быть… А может быть, ее не устроила сумма, которую ей предлагали. И она искала другого покупателя. И ей важно было продержаться, пока этот покупатель не найдется.

— И какого рода информацией она обладала?

— Не знаю.

— Ну хотя бы приблизительно, что это было? — Леля растянул губы в кривой иронической ухмылке. — Номера счетов за границей? Номера счетов, по которым прокачивались деньги? Названия подставных фирм?

— Я не знаю, — пожал плечами Базилевич. — В подробности она не вдавалась.

— Ну, хорошо. А кто такой Барс?

— Барс? — Базилевич сделал удивленное лицо.

— Вот, читайте, — и Леля поднес к глазами благородного разговорчивого разбойника текст. — «Почему молчишь? Что с Барсом?»

— Ах, это… Так она называла одного своего нового ухажера. Делала при этом таинственное лицо и улыбалась. Говорила, что он довольно влиятельный человек. Похоже, именно ему она хотела предложить информацию. И к тому же совместить приятное с полезным. Он ей понравился.

— Понятно, — выслушивать очередную версию о сексуальных предпочтениях Дарьи Литвиновой ему не хотелось. — А откуда такая нетерпимость, Антон Антонович, — «если не появишься в течение двух дней»?

— Думаю, она была с ним близка, но не совсем доверяла. Она сама писала мне об этом. У нее параллельно был и еще какой-то парень. Знаете, я путаюсь в ее связях… Последний раз она приехала ко мне… Ну-ка, подвиньтесь, пожалуйста…

Базилевич придвинул к себе перекидной календарь и перелистал страницы гибкими пальцами.

— Ага. Последний раз она была у меня в самом конце января… Тридцать первого числа. Сказала, что уезжает. И что перед самым отъездом обязательно объявится. Но так и не объявилась.

— Куда она собиралась уехать?

Глаза Базилевича заметались, перескакивая с предмета на предмет, и наконец ухватились за пуговицы Лелиного пиджака.

— Я не знаю…

— Ну, хорошо. Значит, вы запаниковали?

— Она сказала, что никому нельзя верить, а особенно — любовнику, с которым спишь в одной постели. Особенно любовнику, связанному с большими деньгами. Который режет сферы влияния, как пирог… И если с ней что-нибудь случится, то я должен кое-что сделать…

— Кое-что?

— Покажите мне ваше удостоверение, — попросил Базилевич.

Неожиданный поворот. В самом начале разговора, у двери, он даже не дослушал Лелино скромное церемонное представление. А теперь требует документы и готов изучать их под лупой. Но Леля не стал впадать в негодование и документы все-таки протянул.

Он не выпускал удостоверение из рук (золотое правило следователя!), пока Базилевич разглядывал его со всех сторон, пытался поднести к глазам и помять края. Особое внимание инвалид уделил печатям, отметкам о продлении и подписям.

— Теперь вы читаете текст справа налево? — мягко поинтересовался Леля.

— Уже прочел, — Базилевич вздохнул.

— Остались довольны?

— Нет. Боюсь, что моя информация не в вашей компетенции.

От такой наглости Леля опешил.

— А в чьей же? Или вам нужно, чтобы перед вами строем прошли следователи Генеральной прокуратуры? В боевом порядке и со знаменем?

— Может быть.

Еще несколько мгновений — и они начнут откровенно хамить друг другу. Почувствовав это, Леля благоразумно замолчал. К тому же у него еще оставались кое-какие козыри на руках.

— Ладно. Оставим пока эту тему. Я бы хотел, чтобы вы ответили еще на несколько интересующих следствие вопросов.

— Какое следствие? — тотчас же насторожился Базилевич. — Следствие все-таки ведется?

— Это касается дальнейшей вашей переписки. Последних трех сообщений. Насколько я понял, вы получили предложение о встрече. От кого?

— Я не знаю, — честно признался Базилевич.

— Вы даже не знаете, с кем собирались встречаться? Этот человек не представился?

— Наполовину.

— Что значит — «наполовину»?

— Она послала письмо с компьютера Дарьи. Написала, что нужно встретиться. И назначила место и время-у Академии художеств, после семи. Не помню точно, когда это было. Несколько дней назад. Когда я раскрывал «входящие», то думал — слава богу, Дарья наконец-то объявилась. Но это была не Дарья.

— Как вы узнали?

— Разве вы не поняли? Она назначила мне встречу. Мне! Встречу! — Базилевич расхохотался, запрокинув голову, и похлопал руками по коленям. — Честное слово! Последние несколько месяцев я даже из квартиры не выбираюсь. Дарья знала об этом, потому что знала меня. Она сама приезжала. А человек, который прислал мне письмо, этого не знал.

— И вы написали ему — «Кто вы?».

— Да.

— И какой же пришел ответ?

— Женщина. Это была женщина. Она прислала сообщение в том духе, что «ее подруга. Необходимо встретиться. Это касается Дарьи». Я, естественно, поверил. Не мог не поверить. Если уж она в ящике — наверняка знает пароль. А пароль для входа ей могла дать только Дарья. Я пригласил ее сюда. А пришли вы. И сегодня уже 13 февраля…

— То есть… Вы хотите сказать, что она сама настаивала на встрече, но так и не появилась?

— Да. Именно это я и хочу сказать.

— И больше она никак не проявлялась?

— Нет. Если честно, я немного струхнул, хотя это и не в моих правилах.

— Как она назвала себя?

Базилевич пожал плечами.

— Я же говорил — подруга Дарьи.

— И никакого имени?

— Никакого.

— А вообще… Литвинова когда-нибудь говорила вам о своей работе? Своих подругах?

— Ну, кое-что о работе… Но это мало интересовало меня. Да и ее в последнее время тоже. А что касается подруг… Она как-то упоминала пару имен… В том контексте, что все они — карьеристки и стервы. И что гореть на производстве — верный способ заработать фригидность. И что фригидность вообще профессиональное заболевание работающих женщин. Она была забавная, Дарья.

Глаза Базилевича увлажнились, и Леля перевел дух. Слава богу, хоть какое-то проявление чувств! До последнего момента инвалид демонстрировал завидное спокойствие. Даже известие о смерти Литвиновой не особо выбило его из колеи. Что совсем уж странно, учитывая портретик на столе и такую — почти материнскую — заботу о Литвиновой в письмах.

— А вы знали, что она употребляет наркотики?

— Мы не говорили на эти темы. Но я догадывался.

— И никогда не пытались повлиять на нее как близкий друг?

— Нет. Наркотики — это одна из разновидностей веры. А я — веротерпимый человек.

— Ну что ж, — Леля готов был подняться. — Спасибо, если вы были откровенны. Думаю, что сведения, которые вы сообщили, помогут следствию.

Бюрократическая ложь! Все то, что с ходу и весьма охотно выложил Базилевич, вряд ли могло продвинуть следствие в ту или другую сторону. Он всего лишь добавил некоторые оттенки, некоторые краски, некоторые нюансы к психологическому портрету Дарьи Литвиновой. Не очень симпатичному, нужно сказать: нимфоманка, стяжательница, азартный игрок в свою собственную и чужую жизни. Романтическая связь с Германом Радзивиллом на глазах трансформируется в самую обыкновенную сделку. По заключении которой люди чокаются фужерами с шампанским и обнюхивают друг друга на предмет соития. Ничего больше.

— Значит, следствие все-таки идет? — голос Базилевича вывел Лелю из грустной задумчивости.

— Да. Но это не касается смерти Литвиновой. Здесь как раз все более или менее ясно. Некоторое время назад был убит один известный банкир, с которым ваша подруга, по всей видимости, была знакома. Его звали Герман Юлианович Радзивилл. И он руководил довольно влиятельным банком «Ирбис». Вам это название ничего не напоминает?

Если бы у Базилевича была еще одна кружка, то он бы разбил ее снова: во всяком случае, именно так показалось Леле. Инвалид надолго замолчал, прищурился и запустил пальцы в бороду: похоже, его любимым предметом в школе тоже была зоология.

— Так что, если у вас есть желание что-либо сообщить следствию дополнительно, имеет смысл это сделать. Ведь если так называемая «подруга Дарьи» не пришла на встречу в тот день, когда было условлено, то нет никаких гарантий, что она не сделает это в ближайшее время. Подумайте, Антон Антонович, — припугнул Базилевича Леля.

Борода инвалида вздыбилась, что, очевидно, означало крайнюю степень сосредоточенности. Леля почти физически ощущал, как под его черепной коробкой бьются насмерть совершенно разные чувства — довериться мелкой сошке-следователю сейчас же или оттянуть это на неопределенное время. Да и призрак «подруги Дарьи», которому Базилевич так легкомысленно открыл двери своей квартиры на первом этаже, может легко превратиться в реальную угрозу. Наконец здоровое чувство самосохранения, так несвойственное обезноженным людям, восторжествовало.

— Ну, хорошо. Я передам вам то, что оставила мне Дарья. Но вы должны написать мне расписку. И проследить за тем, чтобы это попало в нужные руки и на самом высоком уровне.

Леля клятвенно заверил бородатого Антона Антоновича в том, что «это» попадет в самые нужные руки, начиная от Международного суда в Гааге и заканчивая Организацией Объединенных Наций.

Базилевич отодвинул один из ящиков стола, несколько мгновений покопался там и вытащил на свет божий самый обыкновенный, еще доперестроечных времен конверт с бобром, который строил речную плотину. Надпись под этим примечательным представителем фауны вещала: «С Днем строителя!»

Конверт исчез в кожаной папке Лели, а сам он потратил еще десять минут на надлежащее составление расписки. Больше всего Леля боялся, что вздорный Базилевич потребует печать, которой у Лели не было. И не одну.

Но все обошлось. И говорить больше было не о чем. Откланявшись и дежурно заверив Базилевича в том, что конверт с письмом будет передан в надлежащее ведомство, Леля выскочил из квартиры. Папка с лежащим в нем жизнерадостным бобром, казалось, излучала радиацию и жгла Леле руки. Покинув подъезд и воровато оглянувшись на окна Базилевича, Леля тотчас же забежал в соседнее парадное с видом человека, готового справить малую нужду.

Он поднялся на площадку между первым и вторым этажом и, сгорая от нетерпения, разорвал конверт. Это был отпечатанный на принтере лист бумаги.

Но текст!..

Текст выбил его из колеи. Он перечитывал несколько строк снова и снова, стараясь уловить смысл написанного.

Письмо гласило:

«Я не собираюсь ни умирать, ни кончать с собой. Ни разгоняться на любой трассе больше восьмидесяти километров. Я очень аккуратна и всегда проверяю тормозную систему. Но если со мной что-нибудь случится, вам стоит обратить внимание на управляющего коммерческим банком „Ирбис“ Германа Юлиановича Радзивилла. Дарья Литвинова. 31 января сего года».

В бессильной ярости Леля ударил кулаком по железному массиву разбитых почтовых ящиков. Вот и все.

Круг замкнулся. Оба они мертвы, и оба обвиняют друг друга. И неизвестно, чью сторону принять. У Радзивилла, как умершего раньше, безусловно, остается право первой ночи. Но и Дарья Литвинова не лыком шита. Передозировка — тоже вещь обманчивая.

Оба покойника сидели теперь друг против друга в вольере, окруженном частоколом вещественных доказательств и неопровержимых улик. И оба они подмигивали старшему следователю Леониду Петровичу Леле: «И чью же сторону ты примешь, уважаемый Леонид Петрович? Пора определяться».

Ну ничего.

Ничего-ничего.

У Леонида Петровича оставалась в запасе еще одна карта — двойка треф, которая при хорошем раскладе могла обернуться джокером: визитная карточка, найденная в заднем кармане джинсов Литвиновой.

"Маркелов Денис Евгеньевич. Студия компьютерной графики «Автопилот».

13 февраля — 14 февраля

Наталья

Со всеми предосторожностями Тума была переправлена к великодушной Нинон. Операция проходила под покровом ночи и была тщательно спланирована. Нинон приехала за доберманихой на машине Владика и добрых десять минут ждала, пока Наталья вместе с собакой спустятся по лестнице. На Туму была накинута импровизированная попонка из старой фланелевой рубахи Воронова — в целях маскировки. Воронов бился за фланельку до конца. Он уверял, что в нее еще можно заворачивать грелку и что он любит заворачивать грелку именно в эту ветошь. Но постепенно зануда-писатель стал сдавать позиции: в ход пошли лукавые тезисы о том, что рубаху можно аккуратно разрезать и пустить на тряпки для протирания:

1. Рабочих поверхностей «Ундервуда»;

2. Его клавиатуры;

3. Листьев хаворции, стоящей на подоконнике в кухне;

4. Стола на кухне.

К исходу второго часа сопротивление писателя было сломлено, и он наконец-то расстался с тряпкой. И даже согласился возглавить операцию прикрытия. На улицу они вышли незамеченными, Тума была водружена на заднее сиденье. И только тут Наталья вспомнила, что оставила у Воронова сумочку с ключами от своей комнаты на Петроградке. Она выскочила из машины и помахала Нинон рукой:

— Уезжайте!

— А ты? — Нинон все еще не захлопывала дверцу.

— Уезжайте, вам нельзя здесь долго оставаться. Я сама доберусь…

Машина, мигнув фарами, быстро отъехала, а Наталья вернулась в подъезд. Она поднялась на лифте до шестого этажа и несколько минут постояла перед опечатанной квартирой Литвиновой. Точно так же перед ней, должно быть, стоял и Денис.

Денис!

Она забрала из квартиры все, что могло напоминать о компьютерщике, — фотографию со стола, кассету из автоответчика. Она забыла лишь об одном — его визитка, которую он сам дал ей и которая осталась в заднем кармане джинсов Литвиновой. Наверняка они нашли ее и наверняка приобщили к делу… Нужно же быть такой дурой!..

В самом паршивом расположении духа Наталья спустилась к Воронову и позвонила в дверь.

Он открыл почти сразу же.

— Вы? Я даже соскучиться не успел.

— Простите меня, ради бога. Я забыла сумку… Я все время что-то забываю… Плохой бы из меня разведчик получился.

— Отвратительный.

— Я сейчас уйду. Спасибо вам большое. Вы меня просто спасли.

— Да уж!

— Владимир Владимирович, — Наталья понизила голос до шепота, — вы будете держать меня в курсе?

Воронов поскреб щеку и дернул подбородком. И только потом, набрав в легкие побольше воздуха, выдохнул:

— Слушайте, куда вы поедете?

— К себе, на Петроградку.

— Уже ночь.

— Ничего, возьму машину.

— А я вас проводить не смогу. У меня и так миндалины увеличены до безобразия, и подозрение на паракоклюш…

— На что?

— На паракоклюш. А паракоклюш никакого иммунитета к самому коклюшу не дает.

— Вообще-то я всегда думала, что коклюш — это детская болезнь.

— Я тоже так думал. Но дело не в этом. Завтра я должен встретиться с племянницей следователя. Пообедать. Это важно. У меня к этому следователю шкурный интерес… Вы бы не могли сегодня остаться? Помочь мне подготовиться. Никогда не общался с шестнадцатилетними девочками.

Наталья не выдержала и прыснула:

— Это несложно, честное слово. Слушайте, а если я все-таки останусь — вы опять положите меня в ванной?

— Нет, — тоном оскорбленной невинности произнес Воронов. — У меня есть раскладушка. Вы можете спать на кухне.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Это не моя прихоть. Я просто ненавижу, когда кто-то занимает мое пространство, когда я работаю.

— Все понятно. Вы просто его метите. По периметру. Как какой-нибудь скунс или мартовский кот.

— Считайте, что так, — великодушно согласился Воронов. — Ну что? Принимаете мое предложение?

Наталья наконец-то вошла в квартиру, по-хозяйски закрыла замки и задвинула все засовы и только потом сказала Воронову:

— Идет.

Весь остаток ночи Наталья подбирала писателю экипировку. Это оказалось довольно хлопотным делом: дом затворника-мизантропа Воронова больше походил на лавку старьевщика, чем на жилище преуспевающего писателя. В изъеденном жуком-короедом шкафу хранилось несколько пар брюк без змеек и несколько пар рубашек без пуговиц: престарелый и давно вышедший из моды лавсан лип к пальцам и покалывал накопившимся в нем за годы электричеством; лен пожелтел, а индийский шелк (времен «Хинди-Руси, бхай, бхай!») расползался под руками. Два имеющихся в наличии пиджака были побиты молью. А самой приличной вещью из всего вороновского гардероба оказалась кепка, невесть как заброшенная в этот старый питерский дом ветром китайской культурной революции.

От запаха всего этого великолепия у Натальи чесалось в носу и слезились глаза. Чтобы хоть как-то избавиться от таких незабываемых галантерейных впечатлений, она отправилась в ванную и долго мыла лицо и руки детским мылом. Единственным мылом, которое не вызывало раздражения капризной вороновской кожи.

— Вы меня убиваете, Владимир Владимирович, — сказала Наталья, выйдя из ванной. — Вы же знаменитый писатель. Преуспевающий человек. И далеко не бедный. Неужели нельзя купить себе что-нибудь приличное?

— Что значит — приличное? — тотчас же взвился Воронов. — Разве я выгляжу неприлично?

— В таком прикиде можно только бутылки собирать. Или распространять газету «На дне». У вас хорошо бы получилось.

— Не ваше дело, — окрысился Воронов.

— Но вы же сами меня попросили. Это был неопровержимый аргумент, и Воронов сдался.

— Вы не подумайте, Наталья. Вещи я покупаю. Вот два года назад жилетку прикупил. Кожаная. Моя любимая…

— Покупать-то вы покупаете. И носите до тех пор, пока они не истлеют. Прямо на вас. Дайте-ка мне телефон вашего литагента.

— Но ведь сейчас три часа ночи…

— Сколько вы ему отстегиваете от ваших гонораров?

— Тридцать процентов…

— Тогда время не имеет значения. Диктуйте номер.

К удивлению Натальи, Марголис оказался дома: очевидно, все ночные клубы были опечатаны, все бары закрыты до особого распоряжения реввоенсовета, все фишки в казино унес тайфун «Энтони», а все карточные столы смыло наводнением….

— Здравствуйте, Семен Борисович, — Наталья сразу же взяла быка за рога. — Это говорит соседка Воронова. Наталья.

— Наталья? Я не знаю…

Наталья не дала ему договорить — какая разница: Наталья, Дарья или Софья, ведь Воронову безразлично любое женское имя.

— Ну, неважно. Вы должны немедленно приехать… — Она вспомнила пижонский вид Марголиса, его стильную рубаху и модные брюки. Вот кому можно поручить подбор одежды!

— Что-нибудь случилось? — не на шутку взволновался Марголис. — У него приступ? Астма? Грудная жаба?

— Да нет. Бог миловал. Пока. Приезжайте и привезите одежду для Владимира Владимировича.

— Какую одежду?

— Новую. Завтра у Владимира Владимировича важная встреча, и он должен отлично выглядеть.

— Встреча? — переполошился Марголис. — Какая встреча? И почему я не поставлен в известность? И кто вы такая? Запомните, дорогуша, всеми встречами в корпорации под торговой маркой «Владимир Воронов» ведаю я.

— Не визжите, Семен Борисович, — с неожиданной злостью в голосе сказала Наталья. — Это частная встреча. По частному поводу. И она очень для него важна. Так что попрошу вас прибыть с соответствующей одеждой. Рубашка, галстук, костюм и туфли. И приличное пальто. И, пожалуй, кашне…

Наталья задумалась: для шестнадцатилетней девочки это чересчур официально. Разговора не получится, она не будет знать, куда деть руки, страшно переживать по поводу прыщика на лбу и теребить салфетку влажными ладонями.

— И вот что еще, Семен Борисович. Вариант одежды номер два. Какие-нибудь демократичные штаны или джинсы на ваше усмотрение. Рубаху — тоже можно джинсовую. И пуловер.

— А свитер не подойдет? — осадил зарвавшуюся «соседку» Марголис. — Или водолазное снаряжение? Или тиара папы римского?

— Можно и свитер, — отрезала Наталья. — Только никакого турецкого ширпотреба. Возьмите приличный, исландский.

— И где же я его возьму в три часа ночи? — задал вполне разумный вопрос Марголис. — И все остальное тоже?

— Ну, поищите, Семен Борисович. Проявите смекалку. Есть же у нас круглосуточные дорогие магазины. Есть «Дьюти фри» в конце концов… Вы уже умница, — подсластила пилюлю Наталья.

— Ну, хорошо, — сдался наконец Марголис. — Попробую что-нибудь сделать. А что, это не может потерпеть до утра?

— Судя по всему — нет.

Наталья положила трубку и повернулась к Воронову, взиравшему на нее с немым изумлением.

— Теперь вы… — начала было она, но Воронов не дал ей договорить.

— Я думал, что вы фурия, Наталья, — медленно произнес он. — Но я ошибся. Вы не фурия. Вы — гарпия.

— Приберегите комплименты для племянницы следователя. Они вам еще пригодятся. — Наталья почувствовала вдруг острый приступ отчаянно-веселого вдохновения. — Теперь займемся вами. Для начала пострижем. С такими волосами вы распугаете весь лук в салате. Кто вас стрижет?

Воронов взъерошил лохматый затылок и с недоумением в голосе произнес:

— Сам. Кромсаю ножницами лишнее, чтобы не мешало…

— Это видно. Давайте ваши ножницы и простыню. Будем делать из вас человека… Уважаемого писателя, способного понравиться нашей Лолите…

В своей жизни Наталья стригла только одного клиента. Зато клиент был благодатным и безответным — карликовая пуделиха Нинон Альмочка, которая приказала долго жить два года назад. Альмочка умерла от разросшейся в пасти раковой опухоли. Но безутешная Нинон еще долго грешила на то, что причиной смерти являлись частые и непрофессиональные стрижки Натальи, не сумевшей освоить даже элементарный тримминг.

Теперь же, щелкая ножницами над ухом беспомощного и спеленатого простыней Воронова, Наталья искренне надеялась, что все будет нормально.

И, черт возьми, стрижка удалась и облагородила постную физиономию Воронова. А вороновский череп оказался на удивление совершенным.

— Поздравляю. Теперь вы не выглядите таким… — «Записным уродом», — хотела добавить Наталья, но тут же прикусила язык. — Теперь вы не выглядите таким мрачным… Улыбнитесь!

— Еще чего!

— Теперь осталось избавиться от китайской щетины, и все будет в порядке. У вас есть какой-нибудь одеколон? Или туалетная вода?

Наталья вдруг вспомнила любимый Джавин «Хьюго Босс» и погрустнела. Интересно, на чьем диване сейчас лежит ее бывший любовник? Или он нашел себе молодящуюся завлита какого-нибудь театра и сделал сногсшибательную карьеру? Удивительно, но уход Джавы вдруг показался ей таким далеким по времени, что вполне мог конкурировать с крестовыми походами на Иерусалим или англо-бурозулусской войной 1838 года. Неужели все это было всего лишь пару недель назад? А сегодня она стрижет знаменитого писателя Воронова, как какую-нибудь овцу породы меринос, и руки ее не дрожат, и сердце не опускается в область селезенки? Удивительно.

— Так что с одеколоном, Владимир Владимирович?

— Я не пользуюсь одеколонами. Считаю, что у человека должен быть свой собственный запах.

Ага. Запах запылившихся клавиш «Ундервуда», соевых бифштексов, камфарного спирта и давно не стиранной рубашки. Впечатляющий букет, ничего не скажешь.

— Свой собственный. Как у мускусной крысы… — заметила она.

— Хотя бы.

Воронов не обиделся, сдернул простыню и отправился в ванную — смотреть на стрижку. Уже из ванной он неожиданно крикнул:

— Послушайте, Наталья! Вы видели ее фотоальбомы?

— Чьи?

— Литвиновой?

— Нет. Как-то не попадались в руки.

— Ну, конечно, вы интересовались только шмотками! Мне удалось кое-что посмотреть. И знаете, что меня удивило?

Наталья вошла в ванную вслед за Вороновым и прислонилась к косяку. Писатель недоверчиво разглядывал себя в зеркало. Что ж, стрижка получилась неплохая, разве что затылок можно было снять больше. Но в общем и целом— ничего…

— И что же вас удивило?

— Я не нашел фотографий ее .парня. Того самого, чью карточку вы умыкнули.

— Правда? А может, он забрал их, когда уходил? Что бы, так сказать, ничто не напоминало…

— А одну оставил — в рамке и на видном месте…

— Может быть, он забыл про нее! — Ну да бог с ним, с этим парнем. А вот девушки на другой фотографии — это занятно, это навевает на мысли. У них тоже не так много совместных снимков. Есть, правда, несколько, и довольно любопытных. Например, где они изображены только вдвоем: Регина Бадер — красавица со шрамом. И вторая девушка, подруга, уж не знаю, как ее зовут… Тоже ничего себе. Я вытащил эту фотографию и посмотрел надпись на обороте… Я вообще люблю заглядывать за фасад и все выворачивать наизнанку.

— Я заметила.

— Так вот, знаете, что там было написано? — Воронов замялся. — «СУКИ!»… Каково, а? Сама называет их суками, и сама же ставит их совместную фотографию на стол.

Нет, стрижка получилась. Определенно получилась…

— Вы и понятия не имеете о женщинах! — сказала Наталья. — Их настроение переменчиво. Я сама столько раз рвала фотографий, а потом их склеивала. И проливала над ними слезы.

— По какому-нибудь мальчишке, моложе вас лет этак на пять! — неожиданно недовольным голосом протянул Воронов.

Наталья едва удержалась на ногах от такой прозорливости. Но все же взяла себя в руки.

— С чего вы взяли?

— Да потому что это у вас на лбу написано! Обожаете вешаться на шею подонкам, а в финале удивляетесь, что они пристраивают пистолет у вас между глаз…

Все ясно. Даже общаясь с ней, Воронов продолжает писать свой роман. И хочет видеть свою героиню именно такой: недалекой инженю, которая кочует по постелям второстепенных злодеев и сворачивается калачиком на подушке у самого главного.

…Марголис появился через два часа с двумя огромными пакетами. Увидев Наталью, он многозначительно повел носом и подмигнул Воронову.

— Кажется, эту девушку еще несколько дней назад звали Дарья! Ты не находишь, Володенька? — Марголис выронил пакеты и присвистнул при виде кардинально изменившегося Воронова.

— Да какая разница — Дарья, Наталья или Софья, — пожал плечами Воронов. — Дело ведь не в имени, а в тех неудобствах, которые оно доставляет.

— Но тем не менее… Женщина оказывает благотворное влияние на мужчину. Я всегда это утверждал. Держи.

И Марголис принялся вытряхивать содержимое пакетов на кресло.

Воронов проявил к обновкам завидное равнодушие, чего нельзя было сказать о Наталье. Она принялась разворачивать вещи и придирчиво их осматривать. Марголис же, воспользовавшись установившейся паузой, бросился к пачке бумаги, на которой были отпечатаны первые главы романа, и надолго затих.

— Это великолепно, — выдохнул Семен Борисович после первой же страницы. — Это божественно, Володенька! «Он лежал в самом углу багажника, скорчившийся и никому не нужный, как брошенная в урну обертка от карамельки. Череп его украшала маленькая застенчивая дырка, а залитые кровью ресницы, казалось, удивлялись такому удручающему соседству…» Какая экспрессия! Какое легкое перо! Помяни мое слово, тебя внесут в список гениев.

— Точно. Внесут. Вперед ногами. — Воронов стоял посреди комнаты, неловко переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди обновки.

— Что же вы стоите, Владимир Владимирович? — подстегнула его Наталья. — Берите вещи и марш в спальню. Переодеваться.

Воронов проявил неожиданную покорность и скрылся в спальне вместе с ворохом вещей. Марголис и Наталья остались одни. Запасливый литагент метнулся в прихожую и вернулся оттуда с маленькой плоской бутылочкой коньяка.

— Что происходит, объясните мне, пожалуйста! Или я уже совсем выжил из ума и не запоминаю имен? Откуда взялась Наталья?

— С Петроградки, — отрезала она.

— Заметьте, я не задаю лишних вопросов. Давайте-ка выпьем… Наталья. Кажется, вам удалось приручить этого аморфного опоссума! Поздравляю. До вас этого не удавалось еще никому. А уж каких я женщин к нему приглашал, не вам….

«…Чета», — мысленно добавила Наталья и отправилась в кухню за стаканами. Марголис поплелся за ней и плотно прикрыл двери.

— А теперь объясните мне, что здесь происходит? Что за срочные покупки, которые не могут подождать до завтра? И что за частная встреча? У Володеньки за последние три года частные встречи происходили лишь с врачами. И с работниками санэпидстанции по поводу травли тараканов.

— Он приглашен на обед. Вернее, сам пригласил.

— Кого?

— Одну шестнадцатилетнюю девушку. Очень для него важную.

— А вы выступаете в роли сводни? Не пугайте меня… Несовершеннолетняя… Он что, решил пойти вразнос?

— В некотором роде. Дело в том, что…

Закончить тираду Наталья не успела: в проеме кухонной двери появился Воронов в костюме, белой рубахе и туфлях с развязанными шнурками. В руках он Держал галстук сдержанного серого цвета. Шея Воронова, сдавленная рубашкой, угрожающе покраснела, а воротник сбился.

— Ну, как? — спросил Воронов.

— Хуже не бывает, — честно призналась Наталья. — Сразу видно, что никуда дальше Кунсткамеры вы не выезжали. И последний раз были на людях на утреннике в детском саду.

— Может быть, кто-нибудь завяжет мне галстук?

— Галстук только испортит дело. Будет болтаться на шее, как удавка, — резонно заметила Наталья.

— А почему бы и нет? — воспользовавшись моментом, Марголис отхлебнул из бутылки. — Пусть болтается… Как раз в духе прославленного мастера детективов. Есть в этом что-то такое… хичкоковское.

— А запасной вариант приготовили? Демократичный?

— Конечно. Действовал строго по инструкциям. Только вот исландского пуловера не оказалось. Пришлось довольствоваться английским свитером.

— Переодевайтесь, Владимир Владимирович. Может быть, хоть здесь нам повезет.

Воронов скрипнул зубами, но все же подчинился и поплелся обратно в спальню.

— Вы делаете чудеса, дорогая моя, — одобрил действия Натальи Марголис, как только нескладный силуэт Воронова исчез в глубине квартиры.

— Вы полагаете?

— Да это же невооруженным глазом видно! И писать он стал лучше. Появилась такая, знаете ли, кровавая сумасшедшинка в подборе слов. Меня, как агента, это радует. И вообще радует, что вы появились в его жизни. Надеюсь проводить вас обоих к алтарю, — подмигнул Марголис, а Наталья неожиданно для самой себя покраснела.

— Не говорите глупостей, Семен Борисович! Это же инсинуации. Ложь чистой воды.

— Ложь, которая достойна быть правдой, моя дорогая… — многозначительно прошептал Марголис.

Наталья ничего не ответила на этот спонтанный афоризм, а лишь вцепилась глазами в запястье литагента.

— Простите, Семен Борисович, это у вас серебряный браслет?

14 февраля

Леля

…О, как Леля не знал своей племянницы Серафимы! Он понял всю глубину своей неосведомленности сразу, как только заехал за ней, чтобы сопровождать на встречу с Вороновым.

Первой на звонок вышла мать Симочки, а его старшая и единственная сестра Елена, еще восемнадцать лет назад удачно перескочившая с фамилии Леля на фамилию Алабина-Митницкая.

— Дитя готово? — спросил Леля у Елены, как только она открыла дверь.

— Не знаю. Уже три часа никого к себе в комнату не пускает. А до этого истерики устраивала, что мы, мол, с отцом неудачники и не смогли обеспечить ей достойное существование. Мои ботинки английские забрала и галстук у отца выманила. Который он в Пловдиве купил. Уводи уж ее быстрее, Ленчик!

— Разберемся, — бросил на ходу Леля и направился в комнату племянницы.

И осторожно постучал в запертую дверь.

— Симка! Выходи, время!

— Это ты, дядя Леня?

— Ну конечно. Или ты хочешь, чтобы мы опоздали?

Опаздывать Серафима не хотела, и ключ в замке немедленно повернулся.

То, что предстало перед глазами Лели, лишь отдаленно напоминало собственную племянницу, которую он обожал, холил и таскал на руках еще с пеленок.

Во-первых, она кардинально изменила прическу. Спокойные длинные волосы, которые выращивались с десятилетнего возраста, были заменены на экстремальную стрижку. Сима вылила на зачесанные остатки шевелюры не одну банку геля, и теперь голова ее тускло блестела, как панцирь броненосца.

Субтильное тело племянницы было воткнуто в костюм-тройку, а на шее свободно болтался отцовский галстук, купленный в Пловдиве. Благородные платья с мягким силуэтом, которые до последнего дня обожала племянница, были забыты напрочь. Так же как и золотой принцип минимализма в косметике. Темная помада, темные тени и демоническая мушка над верхней губой, над которой Серафима трудилась, очевидно, не один час.

— Ну, ты даешь! — только и смог выговорить Леля.

— А что? Комбинированный стиль. Синтез Джин Сиберг и фильма «Матрица», — дерзко ответила продвинутая Серафима. — Женщина должна быть вамп, иначе ее сомнут более удачливые соперницы.

— К такому прикиду нужны еще черные очки. И пистолет «беретта». И тогда ты точно прокапаешь под агента ФБР.

— Очки есть, — высокомерно сказала племянница и пристроила на лице узкие солнцезащитные очки. — А пистолет я у тебя одолжу.

— Я следователь, Симка. И пистолетов не ношу. Во всяком случае, не так часто, как хотелось бы…

— Жаль. Ну, как я тебе?

Бедняжка, видела бы ты этого горе-писателя, вся привлекательность которого сводится к намеку на куцую китайскую бороденку! Такому человеку нужно на овощехранилище картошку перебирать, а не кружить головы молодым девушкам. Но вслух этого Леля так и не произнес. Ты еще успеешь разочароваться, Серафима Алабина — Митницкая!

— Ты не ответил! — Серафима приподняла очки и посмотрела на дядю в упор. — Как я тебе?

— Лучше не бывает. Поехали.

— Надеюсь, ты возьмешь машину?

— Куда ж я денусь…

Встреча была назначена на три, все в том же «Докторе Ватсоне».

Когда Леля и Симочка вошли в зал, Воронов уже сидел там за самым безопасным и скрытым от глаз столиком. Племянница сразу ухватилась за дядин локоть и прошептала пересохшими губами:

— Я боюсь.

— Я с тобой…

— Ты не понимаешь… Ты — это ты. Тебя я сто лет знаю. А он — живой Воронов. И я сейчас с ним познакомлюсь. У меня от этого просто крыша едет!

Поберегла бы ты ее для более приличных парней, моя дорогая!

Нужно сказать, что жалкий писателишко тоже подготовился к встрече. Во всяком случае, Леля сразу же заметил благородные перемены в лучшую сторону. Он довольно удачно постригся, выбрил подбородок, а затрапезную ковбойку сменил на шикарный свитер. К тому же на руке у Воронова болтался серебряный браслет, что дополняло образ богемного писателя.

«Вполне-вполне, — со злостью подумал Леля, — даже твоя некрасивость вдруг стала выглядеть стильной. Такой же стильной, как знаменитый семейный галстук из Пловдива». Не хватало еще, чтобы этот хмырь вскружил голову его единственной племяннице.

— Он здесь? — прерывающимся шепотом спросила у Лели Симочка.

— Да.

— Я сейчас умру… Где он?

— Столик в углу с правой стороны. Симочка сразу же приклеилась к Воронову жадными глазами. И с трудом перевела дух.

— Какой красивый… Я не могу… Я в обмороке упаду… У меня ноги не слушаются…

— Не будь дурой, Симка! Он ждет. Леля едва дотащил пошедшую красными пятнами племянницу до столика. Но представление героев оказалось скомканным: Воронов что-то шептал, вяло пожимая руку Симочки, та в ответ что-то булькала, оба покраснели, неловко устроились за столом и уставились друг на друга.

— Так я заказываю ужин? — решил разрядить обстановку Леля.

— Да-да, конечно, — испуганно поддержал его Воронов. — Я и сам думал, но пусть дама выбирает…

Спустя двадцать минут они наконец-то застучали вилками и принялись обмениваться незначительными репликами: «Я обожаю ваши книги, Владимир Владимирович!», «Я польщен…», «Ваш герой, он такой интеллектуал… а только интеллект имеет право на мужество и сексуальность…», «Это неожиданный взгляд на вещи, особенно для такой юной особы, как вы…»

У Лели сразу же свело скулы от подобного чириканья, и он откинулся на стуле. И погрузился в свои собственные мысли.

Вместо того чтобы пообедать в «Ватсоне» с Региной, он вынужден надзирать за племянницей и полоумным писателем. С другой стороны — сам виноват: Регина хотела поехать с ним, но дурацкая ревность — даже к этому литературному пигмею, о господи! — заставила Лелю мягко отказать. Впрочем, он нашел довольно убедительные аргументы:

— Это не моя встреча, девочка, пойми… Если появишься ты, Симка совсем стушуется, да и писатель будет смотреть только на тебя.

— Ты думаешь?

— Конечно. Все всегда смотрят только на тебя.

Спорить с очевидным Регина не стала.

Мысли Лели плавно перетекли к Денису Евгеньевичу Маркелову, сотруднику студии компьютерной графики «Автопилот». Встреча с Маркеловым насторожила Лелю, но так и не добавила ничего нового в расследование дела.

Визитка с реквизитами студии компьютерной графики, найденная в кармане джинсов, отлично стыковалась со всем тем, что рассказал о Литвиновой Базилевич. А приписка «Вы мне нравитесь» отсылала его к характеристикам, данным покойной манекенщице Региной и самой Гатти. Интересно, кого именно нашла в лице Дениса Маркелова Дарья? Сподвижника по компьютерным взломам или пылкого влюбленного?

Чтобы получить ответы хотя бы на часть вопросов, Леля решил встретиться с Маркеловым на нейтральной территории. Он вообще предпочитал без надобности не тягать людей в управление, справедливо полагая, что казенная обстановка не способствует развязыванию языков.

Студия «Автопилот» располагалась на Бармалеевой улице, и Маркелов назначил ему встречу неподалеку, на людном Чкаловском, у бара «Царская охота». Немедленно.

Маркелов так и сказал — «немедленно». Едва лишь Леля представился и сообщил, что звонит по поводу Дарьи Литвиновой. Если, конечно, господину Маркелову о чем-нибудь говорит это имя.

Имя говорило. И после непродолжительного молчания таинственный Маркелов выдохнул в трубку:

— С ней что-нибудь случилось?

— Как вам сказать, — Леля избегал разговоров о смерти по телефону. — Если вы не возражаете, нам необходимо встретиться. Когда мы сможем поговорить?

— Немедленно. Я должен куда-то подъехать?

— Вы же на работе… Я сам могу подъехать.

— Тогда на Чкаловском, у «Царской охоты». Знаете это заведение?

В «Царской охоте» несколько лет назад Леля задушевно беседовал с гражданином Гнедковым Николаем Ивановичем о дзэн-буддизме. Впоследствии Гнедков оказался серийным убийцей и педофилом-растлителем по кличке Гнида.

— Буду через сорок минут.

— Что все-таки произошло?

— При встрече.

…Когда Леля подъехал к «Царской охоте», Маркелов уже отирался у входа.

Это был симпатичный молодой человек с довольно стандартным лицом дамского угодника: трехдневная щетина, отважный нос ковбоя «Мальборо» и резко очерченные губы. Леля тотчас же вспомнил несколько помятую физиономию покойного Радзивилла.

Что ж, Литвинова действительно была либо всеядной нимфоманкой, либо расчетливой и умной стервой. Но и та, и другая вполне могли убить, психологии это не противоречило.

— Вы Маркелов? — спросил Леля у молодого человека.

— Да. А вы, судя по всему…

— Меня зовут Леонид Петрович. Давайте зайдем, выпьем кофейку, успокоимся…

— Что произошло с Дарьей? — Лицо Маркелова страдальчески сморщилось.

— Вы близко знакомы?

— Близко? Да мы жили вместе! До самого последнего времени… Пока… Пока не появился этот…

Неожиданный поворот. А паренек, похоже, не на шутку взволнован. Еще, чего доброго, начнет душевный стриптиз прямо на улице! Леля увлек Маркелова в помещение, а спустя несколько минут под бесконечного, как коровья жвачка, Филиппа Киркорова они уже пили кофе.

— Мне очень неприятно сообщать это вам, Денис Евгеньевич… Но Дарьи Литвиновой больше нет в живых…

Подбородок Маркелова задрожал, а глаза остекленели. Пауза длилась несколько трагических минут, и только потом он прошептал:

— Что? Что вы сказали?!

— К сожалению…

— Нет… Как это произошло?

— Вы говорили, что жили вместе.

— Да. У нее… Она сама на этом настояла… А потом появился этот чертов банкир. Не так давно, может быть, в январе… Вернее, я узнал об этом в январе… Она должна была уехать с ним куда-то. Сама сказала мне, что уезжает якобы на съемки, но я чувствовал, что это просто предлог, не более.

— Значит, банкир.

— Ну да.

— Она не упоминала его имени?

— Подождите… Она называла его Германом. Знаете, мне плевать, как бы его ни звали.

— Вы стали выяснять отношения? — спросил Леля. — Поссорились с ней?

— Вы просто не знаете Дашу. С ней невозможно выяснять отношения. Он как-то позвонил среди ночи… Ему было наплевать, что Дарья живет не одна. Что у нее есть мужчина.

— А вы?

— Я вспылил. Собрался и ушел, даже зубную щетку оставил. И бритвенные принадлежности… Думал, она позвонит, мы ведь любили друг друга… Во всяком случае, она говорила мне об этом, и я так думал.

Интересное кино.

Леля нахмурился. Никаких зубных щеток и бритвенных принадлежностей в квартире Литвиновой найдено не было. Впрочем, это ничего не значит: уязвленная женщина, а тем более женщина, которая твердо решила встречаться с другим мужчиной, вполне могла выбросить все это добро на помойку.

— И что потом? — спросил Леля.

— Я просто голову потерял. Вернулся к ней и оставил ключ от ее квартиры в почтовом ящике. Хотел отрезать все раз и навсегда. Уехал в Москву, по делам, потом вернулся… Пытался связаться с ней… Но это не получилось, понимаете? — Маркелов опустил ресницы и дернул кадыком. — Стал ей названивать… Я понимаю, это слабость, но… Наговорил ей глупостей на автоответчик.

Еще одно интересное кино. Прямо неделя интересных фильмов в рамках месячника дружбы между свидетелями и вещественными доказательствами. У Литвиновой действительно был автоответчик, но кассетница в нем была пустой. Кто-то вынул ее, и это наверняка не хозяйка. Хозяйка к тому времени уже была мертва. А если на кассете был записан важный телефонный звонок?..

— Понятно. Но дело в том, что кассеты с пленкой в автоответчике мы не нашли, — честно признался Леля. Это известие озадачило Маркелова.

— И ключа в почтовом ящике — тоже, — добил молодого человека следователь. — И сам ящик был разбит.

— Правда? — Маркелов растерянно улыбнулся, но тотчас же взял себя в руки. — Я не знаю… Куда же он мог деться?

— Расскажите о ее друзьях.

— О друзьях?

— Приходил же к вам кто-нибудь в гости?

— Знаете, — очень осторожно подбирая слова, произнес Маркелов, — Дарья при своей красоте была очень закрытым человеком. Несколько раз я видел ее подругу — кажется, ее звали Ксения… Никольская. Все понятно. Вездесущая и многорукая, как бог Шива-Ардханаришвара, бывшая студентка МФТИ и нынешняя преуспевающая модельная стерва.

— Ксения Никольская? — уточнил Леля.

— Может быть… Да, Никольская. Я вспомнил… А потом, если честно, я устал от того, что ей постоянно звонили какие-то мужики… Я понимаю, работа и все прочее. Она клялась, что давно порвала со всеми. Но они все равно звонили. Особенно надоедал какой-то тип. Кажется, он звонил даже из-за границы. Точно. Дарьи не было дома, я взял трубку, и телефонистка сказала: «Ответьте Зальцбургу». Да, Зальцбургу, я хорошо запомнил. А звонивший представился Всеволодом… Ненавижу их всех!

Маркелов, не удержавшись, стукнул кулаком по столу, ложечка в кофейной чашке испуганно вздрогнула, а Леля почувствовал к парню невольное сочувствие. Да что там сочувствие! Он готов был немедленно встать под яростные знамена Маркелова и промаршировать в его колоннах по центральной части города. Если подумать, он находится точно в такой же ситуации, что и несчастный Денис. Вот только Регина не в пример тоньше и деликатнее Литвиновой, она уважает его право на любовь единую и неделимую, но что будет дальше?

— Как она умерла?

Рассказывать про грязный шприц, валяющийся возле кресла, Леля не стал, он уважал романтические чувства бывшего возлюбленного Литвиновой.

— Она умерла от передозировки. В Ольгине. Вы знали, что она увлекалась наркотиками?

Маркелов вытащил ложку из кофе, согнул и разогнул ее.

— Мне не хотелось бы говорить на эту тему. Я пытался бороться, и она обещала мне. Она говорила, что справится сама. Значит, этот гад увез ее в Ольгино и там…

— Вы говорите о банкире, который ухаживал за ней последнее время?

— О ком же еще! Сволочь! Подонок!

— Дело в том, что его тоже нет в живых.

— Слава богу, — вырвалось у Маркелова. — Собаке собачья смерть.

Ксения Никольская была гораздо сдержаннее в чувствах. И тем не менее… Похоже, прежде чем умереть, плейбойчик Радзивилл успел восстановить против себя немногочисленных близких людей Литвиновой.

— Дело в том, что они были не вместе. Тело покойного банкира нашли в Питере.

— Какая разница…

Для тебя и правда никакой. В глазах Маркелова стояли самые настоящие слезы — симпатичный парень этот компьютерщик! Жаль только, что не с той девушкой связался.

— Вы правы. Скажите, а компьютер на квартире у Литвиновой? Это ваш компьютер? По лицу Маркелова пробежала тень.

— Не совсем. У Дарьи и раньше был компьютер, я просто заменил монитор, добавил памяти, ну и всякие комплектующие по мелочи…

— Она хорошо разбиралась в компьютерах?

— Она умела работать. Проводила за ним целые часы. Ей нравились компьютерные игры — из тех, что поумнее. Всякие там мистические бродилки, квесты.

— И больше ничего?

— Я не понимаю, о чем вы хотите меня спросить?

— Ну, скажем, не занималась ли она хакерством на любительском уровне?

— Дарья? Не знаю… Во всяком случае, мы об этом никогда не говорили. Но то, что она все схватывала на лету и могла составить довольно сложную программу, — это правда.

— Понятно. А Тума давно потерялась? — неожиданно спросил Леля.

— Не понял?

— Тума. Собака.

— Собака? Вы имеете в виду доберманиху?

— Ее.

— Нет, — Маркелов обхватил рукой подбородок. — Ее ведь Дарья совсем недавно купила. Уже взрослую. Не прижилась, наверное… Мне она сразу не понравилась. Трусливая какая-то, никаких бойцовских качеств.

— А почему она купила ее? Можно ведь было завести щенка.

— Дарья всегда была непредсказуемой. А щенок — это масса неудобств. Может быть, хотела оградить себя от хлопот, от грязи в квартире… Она была помешана на чистоте.

Это уж точно, так помешана, что, отправившись в Ольгино, вылизала в квартире все, вплоть до отпечатков пальцев.

— А вам не показалось, что она в последнее время чего-то боялась?

— Чего она могла бояться, если с ней все время был я? — самоуверенно заявил молодой человек.

— Естественно.

— Правда, последние две недели я днюю и ночую на работе. Мы сейчас делаем компьютерную графику к фильму. Вообще, если честно, у нее были проблемы… с психикой… Думаю, на почве злоупотребления наркотиками. Отсюда были все ее мании, неконтролируемые приступы страха. Это было очень тяжело, поверьте…

— А после отъезда Литвиновой вы не приходили к ней в квартиру?

— Я оставил ключи, я говорил вам. Потом я звонил… — осторожно подбирая слова, сказал Маркелов. Опять про звонки!

— И даже назначал ей встречи. Но она никак на это не прореагировала. Разве я мог знать… — Маркелов снова шмыгнул носом. — Где она сейчас?

— Вы имеете в виду тру… тело? — по-мясницки брякнул Леля. — Оно пока еще в морге.

— А… можно забрать его? У меня есть деньги… Я поеду…

Ты смотри, как растет очередь из желающих зарыть Литвинову в родную землю!

— Я понимаю ваши чувства! Но дело в том, что этим уже занимается агентство, в котором работала Литвинова. «Калипсо».

— «Калипсо»? — Маркелов нервно рассмеялся. — «Калипсо» и старая сука Виолетта Сергеевна Гатти? И они еще смеют…

— Что-то не так? — вкрадчиво поинтересовался Леля.

— Да это же они ее убили! И эта дрянь в первых рядах. Она не давала ей работы, вставляла палки в колеса, губила Дарьину репутацию… А теперь льет крокодиловы слезы.

Бедный, слепой, как крот, как летучая мышь, как двоякодышащая рыба протоптер, пораженная глаукомой, Денис Маркелов! Он видел только то, что хотел видеть. А в таком сомнительном вопросе, как репутация Дарьи Литвиновой, Леля больше склонен был доверять Виолетте Гатти, Никольской и Регине.

— Ну, успокойтесь, Денис Евгеньевич! Я понимаю ваши чувства. Кстати, как давно вы познакомились с Литвиновой?

— В прошлом году… В начале декабря. На презентации наших фильмов в Доме кино.

А в январе уже вовсю жил в ее квартире. Завидная оперативность.

— Это была любовь с первого взгляда. Страсть, — хмуро пояснил Маркелов.

Это-то как раз можно не объяснять. Сам Леля находился сейчас в точно такой же ситуации. Его отношения с Региной, совершившие поразительный по филигранности вертикальный взлет, застыли на точке кипения. И не собирались развиваться ни в какую из сторон. Леля молил бога, чтобы это состояние продлилось как можно дольше.

— Я понимаю вас, Денис Евгеньевич.

— Мы даже по-настоящему не успели узнать друг друга. Она очень много для меня значила, поверьте.

— Я верю.

— Я бы хотел забрать тело… Думаю, я имею на это больше прав, чем эта гадина Гатти.

— Я постараюсь вам помочь.

— Хорошо, что вы нашли меня, — Маркелов вздохнул. — А ведь могли бы и не найти. И тогда бы я ничего не узнал. Или узнал гораздо позже… Как вам удалось?

Леля достал из кармана пиджака визитку Маркелова с припиской «Вы мне нравитесь». Маркелов повертел ее в руках и надолго задумался.

— Узнаете? — спросил его Леля. — Да…

— Мы нашли ее в вещах Литвиновой. — Леля кивнул на приписку. — Должно быть, у вас было романтическое знакомство.

— Да. Романтическое.

— Не смею больше вас задерживать, Денис Евгеньевич. И хотя наше знакомство произошло не при таких романтических обстоятельствах… Вот, возьмите, — Леля протянул Маркелову свой номер телефона. — Свяжитесь со мной, и я сообщу вам дополнительные сведения. О Литвиновой.

— Спасибо.

Они вместе вышли из «Царской охоты» и пожали друг другу руки. Маркелов побрел в сторону Бармалее-вой, и Леля еще долго смотрел ему вслед. Симпатичный парень. Симпатичный, хотя и остаются вопросы. Но они касаются даже не самого Маркелова, а квартиры.

Маркелов утверждает, что некоторое время жил там, а когда ушел — оставил некоторые из своих вещей. Но их обнаружить не удалось. Так же как и ключа в почтовом ящике, хотя он должен был бы (опять же по уверениям Маркелова) находиться там. Если, конечно, его никто не вытащил. И кассета автоответчика…

И собака.

Собака, вот что смущало Лелю по-настоящему. Он склонен был верить Сане Гусалову, что тот слышал собачий лай за дверью: до этого Саня ни разу не давал ему повода уличить себя в слуховых или каких-либо иных галлюцинациях. Но ведь не собака же вынула ключ из ящика, ворвалась в квартиру, достала кассету из автоответчика, подбрила станком Маркелова шерсть на животе и затем выбросила его в мусорное ведро!

А что, если Денис Маркелов врет?

Если они на пару с Литвиновой проворачивали те делишки, о которых говорил ему инвалид Базилевич? А потом они на пару убрали банкира (если верить обслуге «Диких гусей», Литвинова сделала один звонок из ресторана) и…

На этом "и" полет следственной фантазии Лели благополучно заканчивался.

И всему виной коттедж Радзивилла. Литвинова умерла от передозировки, имея на руках билет в Мурманск. Банальный несчастный случай, подтвержденный вскрытием. Рубаха, найденная в ее квартире, принадлежит Радзивиллу. Охранник фирмы Каралуп и его приятель Попов видели, что машину Радзивилла к офису подогнала именно девушка.

Все указывает на Литвинову, но подобную операцию вряд ли можно было бы провести без сообщников. А Денис Маркелов — идеальный кандидат в эти самые сообщники, если учесть к тому же его специальность. И, по-хорошему, раз уж с Литвиновой случился такой конфуз, он должен был залечь на дно. Но он даже не подумал этого сделать. Напротив, почти целый час убеждал Лелю в том, что близок с Литвиновой и все последнее время проводил с ней. Никакой логики…. Никакой. Кроме логики влюбленного мужчины.

… — Ты будешь десерт? — вывел его из задумчивости голос Серафимы.

— А что, уже десерт?

Племянница посмотрела на дядю испепеляющим взглядом. Негодяй, злодей, бесчувственный тип, как ты можешь витать в облаках, когда напротив нас сидит САМ ВЛАДИМИР ВОРОНОВ!!!

— Пожалуй, — проблеял Леля и уставился на писателя.

— Так на чем мы остановились, Сима? — спросил у племянницы раскочегарившийся Воронов.

— Я тоже думаю, что мифологические имена играют с людьми злые шутки, — с апломбом заявила Серафима, и Леля едва не сполз под стол от такой многозначительности.

— Это и есть так называемая мерзость мифологии, — поддержал Серафиму Воронов.

— Даже у дяди Лени в каком-нибудь деле всегда фигурирует какая-нибудь фирма с каким-нибудь мифологическим именем.

Это была самая обыкновенная Симкина уловка. Симкин конек. Безнаказанный способ пустить пыль в глаза. Она обожала мифы. Все мифы — от Греции до ацтеков, всех богов и всех богинь — от Аматэрасу до Парвати. А вставить это в разговор, особенно с человеком, от которого ты без ума, было делом техники. И Воронов оценил эту технику по достоинству.

— Например, «Калипсо», — он подмигнул Леле, а Серафима сосредоточилась на тарелке с шоколадным пудингом.

После нескольких секунд молчания она вдруг выдала:

— «Та, что скрывает».

— Что вы имеете в виду, Сима? — вздрогнул Воронов.

— Калипсо — в переводе с древнегреческого: «та, что скрывает». Нимфа, у которой семь лет прожил Одиссей.

— Удивительное совпадение, не правда ли? — через голову Серафимы спросил у Лели Воронов. — Вас нужно приглашать в консультанты по мифологии, Сима.

— Если вы когда-нибудь захотите написать что-то такое… — Глаза у Лелиной племянницы подернулись восторженной пленкой.

— Я обязательно позову вас… Вы удивительная. Пальцы Серафимы ухватили ложку, а Воронов закончил:

— А ваш дядя, судя по всему, пребывает не в настроении.

— У него проблемы на работе, — вывалила простодушная Серафима.

— Это потому, — улыбнулся Воронов, — что он не усвоил одного правила: вычисление преступников — это чистая математика. Можно раскрыть преступление, не выходя из комнаты. Нужно только, чтобы были заданы начальные параметры поиска.

Это был вызов, и Леля попытался от него уклониться. И отклонился, если бы не назойливая Серафима, которая прошептала:

— Как это делает ваш Кривуля, правда?

— Чушь, — взвился Леля. Обожаемая Симка — Симка, для которой он всегда делал все возможное и Даже водил в детстве на елку во Дворец культуры милиции, — сейчас откровенно сдавала его. — Это сказки, уважаемый Владимир Владимирович.

— Почему же сказки? Все поддается математическому анализу, — возразил Воронов, а Симка захлопала в ладоши.

— Бред. Изощренными преступления сделала литература. В обыденной жизни все гораздо проще.

— А в вашем последнем случае? — задал коварный вопрос Воронов.

— Да, дядя Леня! — поддержала его Симка. — В твоем последнем случае?!

Теперь они оба загоняли объевшегося «ватсоновских» фирменных кнедликов-рогликов и потерявшего бдительность Лелю в мышеловку.

— Если вы расскажете мне все обстоятельства дела, — нанес удар Воронов, — я через несколько дней, а то и раньше смогу назвать вам имена преступников. Или в крайнем случае составить приблизительную картину преступления.

— Дядя Леня! — мелко затряслась Серафима. — Пожалуйста…

— Это составляет служебную тайну.

— Я же не прошу вас называть имена. Мне достаточно только схемы. И набора вещественных доказательств. Даже психологические характеристики неважны.

Лицо Серафимы просительно сморщилось, а загеленные волосы встали дыбом.

— Ну, я прошу тебя… Пожалуйста…

И Леля сдался. Понизив голос до трагического шепота и делая пропуски на месте имен, он попытался быть максимально объективным. Он рассказал о Радзивилле; о Литвиновой, найденной мертвой за городом со шприцем под ногами (на этом месте безжалостная Серафима цинично хмыкнула); об инвалиде Базилевиче с кубинскими сигаретами-самокрутками и портретом на столе; о несчастном влюбленном Маркелове (на этом месте сентиментальная Серафима уронила слезинку в шоколадный пудинг); о кавалерийских усах Радзивиллихи и двух ее пресмыкающихся (на этом месте брезгливая Серафима поморщилась).

Он не забыл упомянуть о трогательной дружбе девушек-манекенщиц, о вяжущей крючком Тамаре Александровне Кучеренко, о рыжей Виолетте Гатти, о неистовой Агнешке Радзивилл и о направлении к наркологу, которое лежало в сумочке покойной Литвиновой. И о садомазохистском инвентаре Радзивилла. А потом Леля сосредоточился на уликах: он веером раскинул их перед обалдевшими слушателями и по просьбе Воронова достаточно подробно описал их: от рубашки покойного, запонки в багажнике, двух ключей в «бардачке» до обрезанной фотографии и перочинного ножа, которым предположительно могло быть совершено убийство. И о письме Литвиновой, отпечатанном на принтере…

И даже о призраке собаки, о «летучем голландце» по имени Тума он не забыл упомянуть.

И, странное дело, так неохотно начав, он увлекся рассказом, плотины были прорваны, шлюзы открыты, и, когда история подошла к концу, Леля вдруг сам пожалел об этом конце.

— Что скажете? — переведя дух, спросил он у Воронова.

— Блестяще. Идеальная канва.

— И кто же убийца?

— Убийцей был таксист, — вспомнила Симочка старый анекдот.

— Приблизительно, — неожиданно согласился Воронов. — Тем более что речь идет не об одном убийстве, а о двух.

— К счастью, убийство было одно. Вы плохо слушали, — подначил Воронова Леля.

— Дядя Леня! — тут же осадила его Серафима.

— Но самое интересное во всей этой истории даже не убийца, а свидетели, — заметил Воронов.

— Свидетели?

— Хорошо отлаженный механизм. Отличный струнный оркестр, и каждый играет свою часть партитуры. — Воронов впал в философский тон. — Скажите, в вашей практике часто встречалось, чтобы свидетели так идеально подходили друг другу, так дополняли друг друга, чтобы не было ни малейшей неточности в показаниях?

— Иногда, — уклонился от прямого ответа Воронов.

— Все дело в свидетелях, дорогой мой детектив. Кто-то из них должен получить другое имя. И перейти на другую сторону.

Хорошо завуалированная туманная глупость. Леля поморщился. А Воронов продолжил:

— И зачем оставлять в квартире рубаху? И что с деньгами?

— Деньги самые настоящие. Были извлечены из сейфа Радзивилла. Экспертиза нашла на них следы пребывания в сейфе.

— Вы полагаете, она сама взяла их?

— Не знаю. Но не исключаю такой возможности. Я даже думаю, что это была всего лишь небольшая часть денег.

— Ее хотели надуть, она обиделась и порешила обидчика? — Воронов улыбнулся.

— Учитывая характер увлечений покойного — все может быть. Теперь вам достаточно информации? Готовы выстроить схему, не выходя из комнаты?

— Мне понадобится несколько дней.

— До следующего понедельника успеете? — Леля решил показать дуре-племяннице всю никчемность дурака-писателя. — Понедельник, двадцатое.

— Думаю, да. Если не возникнут форсмажорные обстоятельства.

— Какие же?

— Если вы не найдете преступника раньше меня.

Это вряд ли, подумал Леля, но вслух так ничего и не сказал.

Серафима уже который раз за вечер захлопала в ладоши: прямо не кабачок, а Мариинский театр какой-то в дни премьеры, ей-богу. Но Симочку нисколько не смущал мрачный оскал любимого дяди Лени. Она обворожительно улыбнулась обоим и ангельским голоском произнесла:

— Значит, в следующий понедельник, в три часа, здесь же. Идет?

— Идет, — поддержал ее Воронов.

Вся оставшаяся церемония не заняла больше десяти минут: Леля и Воронов совместно заплатили по счету, затем Воронов подписал Серафиме свою последнюю книгу и поцеловал руку на прощание.

А уже устроившись в такси, Леля обнаружил слезы под узкими очками племянницы.

— Ну, что случилось, Симка?

— Ты злой, Ленчик, — Серафима называла дядю Леню Ленчиком лишь в минуты отчаянной и безысходной дерзости. — Ты отвратительно себя вел. Хорошо, что Воронов благородный человек…

Она открыла книгу и уткнулась в дарственную надпись: «Великолепной и тонкой Симочке, знатоку мифологии, от скромного автора. С наилучшими пожеланиями. Рад нашему знакомству. Владимир Воронов».

Синтез Джин Сиберг и фильма «Матрица» снял очки и откровенно зарыдал.

— Ну, что с тобой? — обеспокоенно спросил Леля.

— Я его люблю, — выдавила из себя племянница. — Ты не знаешь, он женат?

— Офонарела, что ли?!

— Ты бесчувственный тип. Ты ничего не понимаешь! Это такой человек… Я буду всю жизнь служить только ему…

Симка гибла у него на глазах, и он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить эту гибель. Правда, оставалось еще административное воздействие.

— Не будешь, — процедил Леля.

— Это почему же?

— Потому что я его упеку. За растление малолетних.

— Дурак ты, дядя!

Серафима отвернулась к окну, прижала поганую вороновскую книжонку к груди, и всю оставшуюся до дома дорогу они не разговаривали. Леля высадил племянницу у подъезда, впервые в жизни не получил поцелуй на прощание и рванул к себе на Ветеранов.

Там его уже должна была ждать Регина.

Должна была.

Должна.

Она действительно ждала его. Хотя и не слышала, как тихонько он повернул ключ в замке и как тихонько вошел в дом.

Она сидела в полутемной спальне перед небольшим трюмо красного дерева, доставшимся Леле от покойной матери (вся остальная родительская мебель перекочевала к Алабиным-Митницким). Над трюмо неярко горело бра, и он увидел лицо Регины.

Она внимательно рассматривала свой шрам.

Очевидно, достигнув статуса фотомодели, она все еще стеснялась его и все еще не верила себе. Бедная девочка! Леля поймал в зеркале отражение Регины и улыбнулся ему.

— Я не заметила, как ты пришел, — шепотом сказала она.

— Я тоже, — ответил он.

— Как твоя встреча?

— Хуже не придумаешь… Я вывалил ему все — правда, не называя имен.

— Он спрашивал тебя о версиях? — Регина потянулась к нему и обняла за шею.

— Этот чертов писатель не нуждался в моих версиях. Должно быть, у него самого их хоть отбавляй. Он потребовал полный перечень улик и полный список действующих лиц, включая эпизодические.

— Я там тоже фигурирую?

— Опосредованно, девочка, опосредованно.

— Как возлюбленная главного сыщика? — она рассмеялась.

— А ты — моя возлюбленная? — с замиранием сердца спросил Леля.

— А ты как думаешь? — Она не дала ему ни умереть, ни воскреснуть — и продолжила:

— Звонил твой напарник. У него какие-то важные новости.

— Саня?

— Ну да… А знаешь, мне понравился этот твой писатель. Настоящий книжный червь. Детективщик-ипохондрик. Ты не будешь возражать, если я приглашу его на юбилей «Калипсо»? Намечается большая вечеринка… Послезавтра в десять вечера. Самые лучшие девушки и самые стильные молодые люди.

— Буду. Буду возражать, — ревниво сказал Леля. — Тем более что меня самого никто не приглашал.

— Разве? — рассмеялась Регина. — Я приглашаю тебя. Позвони Гусалову, он просил.

То, что сообщил ему спустя несколько минут Гусалов, повергло Лелю в шок. Не добравшись до Лели, с Саней связался один из официантов, обслуживавших столик Радзивилла в «Диких гусях» в тот самый роковой вечер. С опозданием в почти десять дней чертов идиот вдруг вспомнил одну характерную примету спутницы Радзивилла.

Она довольно необычно курила: выпуская сразу несколько колец и нанизывая их на струю дыма. Леля тотчас же вспомнил гримерку на «Ленфильме» и кафе «Гейша». И безупречную латынь.

Так курить могла только Никольская…

14 февраля — 15 февраля

Наталья

Наталья догнала Воронова уже возле метро.

Воронов стоял перед входом и долго раздумывал: входить или не входить. С одной стороны — довольно удобно, десять-пятнадцать минут — и на Васильевском; с другой — разгул эпидемии, вестибюль, в котором попадаются бомжи, кишащие паразитами и туберкулезными палочками.

— Воронов! — что есть силы крикнула она, и писатель нехотя повернулся к ней.

— Вот и вы. Давненько вас не было.

— Смотреть на вас было отвратительно, — с ходу бросила подошедшая Наталья.

— А зачем вы увязались? Да еще оккупировали столик у окна… Я сам хотел туда сесть.

— Мне было интересно, как вы встретитесь с этой малолетней соплячкой.

— Удовлетворили свое любопытство?

— Это ад кромешный, честное слово.

— Все-то вы видели, всюду побывали. Даже ад есть с чем сравнить, — подколол ее Воронов, но Наталья даже не обратила внимания на этот изысканный выпад.

— И не такая уж вы овца, какой хотели прикинуться!

— Что вы имеете в виду?

— Да если бы не этот ее соглядатай-дядя, вы бы на нее набросились!

— Не говорите чепухи. Милая девочка, знает наизусть мои книги, любому писателю было бы лестно.

— Я тоже знаю ваши книги наизусть, но вы ведь не целуете мне руки! — с неожиданной обидой в голосе сказала она.

— Так вас это задевает?

— Ничего меня не задевает. Просто у меня сложилось такое впечатление, что россказни этого дяди-следователя были только предлогом. А на самом деле… — Наталья наконец-то поняла, что выглядит со своей карманной ревностью совсем уж скверно, и переменила тему:

— Ну, вы хоть узнали то, что хотели?

— В общем, да… Я добыл еще несколько недостающих фрагментов. Можно приступать к сборке… Если что-то получится, конечно.

— Вы договорились встретиться? — сухо спросила Наталья.

— Вы и это знаете? Подслушивали? Читали по губам?

— Очень нужно было… Я так предположила. Уж чересчур сально вы на нее смотрели, когда подписывали книгу! Я понимаю, сейчас такие в моде, стильные и черные, в длинных пальто… Насмотрелись фильма «Матрица», вот у них мозги и поплыли. Но вы-то ведь не Терминатор, Владимир Владимирович, посмотрите на себя! Типичный писатель-надомник, и домашние шлепанцы идут вам гораздо больше… А эта девчонка…

— Далась вам эта девчонка… Да, мы договорились встретиться.

— Я так и знала!

— В ближайший понедельник… Я обещал рассказать ее дяде более или менее приемлемую версию… А вы думаете, мне было легко, когда он рассказывал о собаке? Да я чуть со стыда не сгорел, чуть под стол не влез от страха. Изображать из себя полное неведение и утаивать от следствия важную информацию…

— Вы хотите меня сдать?

— Нет, что вы… Знаете, Наталья, у меня такое ощущение, что я уже нащупал разгадку, не хватает только одного штриха, одной маленькой детали… Но даже и это не главное… Вторая смерть — смерть Дарьи Литвиновой… Она выбивается из контекста, она случайна, а в таком деле не должно быть никаких случайностей… И вообще… Мне кажется, что она здесь лишняя…

— Кто?

— Настоящая хозяйка вашей собаки. Она как будто сама по себе, а антураж — сам по себе. А это не правильно, этого быть не должно. Преступление — всего лишь часть ландшафта, и оно должно подчиняться законам этого ландшафта. Оно не должно выглядеть нелепо — как финиковая пальма на Северном полюсе, например. А смерть Литвиновой — она выглядит нелепо… То есть, если бы это была насильственная смерть, все легко бы объяснилось. Но смерть была естественной. Очень неудобно естественной…

Воронов бормотал, Воронов священнодействовал, Воронов устраивал ритуальные пляски вокруг тотемного столба, украшенного головой доберманихи Тумы. А Наталья грустно смотрела на двери метро, из которых выходили и в которые входили люди. Если бы сейчас они спустились вниз, сунули бы жетоны в автомат и спустились, то долго бы ехали по эскалатору. И она бы смотрела сверху вниз на стриженую макушку Воронова. Или снизу вверх на его выбритый подбородок…

— Вот что, Наталья, давайте-ка возьмем машину и поедем ко мне. Погода отвратительная, и еще эти массовые скопления переносчиков бацилл… А я плохо переношу острые респираторные заболевания…

Наталью повысили в звании.

Сначала она ночевала в ванной, затем на раскладушке в кухне, укрываясь старенькой лысой шалью, вынесенной, очевидно, дальними родственниками Воронова из цыганского театра «Ромэн». Теперь Воронов уступил ей свою спальню — святая святых писателя, с продавленным и облупившимся кожаным диваном. На диван была небрежно брошена подушка с наволочкой в крупных цветах и солдатское стеганое одеяло. Целую ночь Наталья прислушивалась к шагам Воронова за стеной: он не переставая ходил по комнате, разговаривал сам с собой, изредка стучал клавишами «Ундервуда» и снова принимался наматывать километры между столом и китайской ширмой.

Среди ночи Воронов ворвался к ней с непристойным вопросом:

— Где кассета автоответчика?

— В сумке, — пролепетала Наталья.

После этого голова Воронова исчезла из дверной щели, и спустя некоторое время сквозь сипы и потрескивания она снова услышала полузабытый голос Дарьи: «Квартира Литвиновой. Извините, но меня нет дома. Оставьте свое сообщение после длинного сигнала. Вам перезвонят».

Воронов гонял пленку в своем диктофоне снова и снова. Наталья уже устала слышать «твоего Ленусика», фирму «Аскод» и «наших представителей» заодно. Экспансивная французская речь тоже утомила ее. Лишь голос несчастного Дениса Маркелова навевал приятные воспоминания о ночи, проведенной в двадцатипятиэтажной башне из слоновой кости. Экзекуция закончилась через час, когда Воронов снова появился в комнате.

— Вы не сказали о приглашении на выставку новых компьютерных технологий. А она как раз сегодня.

— Вы что, рылись в моей сумке?! — задохнулась от возмущения Наталья.

Как она могла забыть — приглашение, присланное Дарье Литвиновой от фирмы с замазанным штемпелем, все еще оставалось у нее.

Воронов же был невозмутим.

— Ну, положим, не рылся. А потом — оно само выпало. Но дело даже не в этом… Нужно съездить туда, Наталья! Тем более что билет на два лица…

— С какой это радости? Я больше не играю в эти игры. И так слишком завязла.

— Вы не понимаете… Вы слушали автоответчик? Вы слышали тексты? Там упоминался «Аскод». А «Аскод» — это очень крутая компьютерная фирма, которая занимается серьезными разработками. Крупнейшая в регионе. И что это за предложения, касающиеся «Аскода»? Может, они хотели и его грабануть?

— Господи, Владимир Владимирович! Ну какое вам дело до какой-то компьютерной фирмы? У вас ведь и компьютера-то нет. И кого мы будем там ловить, на этой вашей выставке?

Воронов, до этого державший конверт с приглашением в руках, вынул из ящика стола лупу и устроился на полу. Некоторое время он рассматривал конверт под увеличительным стеклом, а потом окликнул Наталью:

— Идите-ка сюда!

Наталья покорно опустилась на четвереньки рядом с Вороновым.

— Что это за буква?

Вглядываться в грязный смазанный штемпель было бесполезно, и все же Наталья сделала над собой усилие.

— По-моему, это "к", — неуверенно сказала она.

— Точно, "к", — подтвердил Воронов. — Так я и думал. А вместе получается «АЯКС». Опять мерзость мифологии. С мифологией нужно держать ухо востро. Вы как думаете, Наталья?

— Никак. И потом — с какой именно мифологией? И что вам дает название этой фирмы?

— Во всяком случае, мы знаем, от кого может исходить гипотетическое предложение Литвиновой.

— И?

— Мы отправимся туда, найдем стенд этого «Аякса», или как там это все называется… Вы представитесь Дарьей Литвиновой…

— Вы с ума сошли, что ли?!

— Я не договорил, — с нажимом сказал Воронов. — Вы представитесь Дарьей Литвиновой…

— И? — Наталья цеплялась за выжидательный предлог, как за соломинку.

— И тогда посмотрим, что произойдет.

— Мне заведут руки за спину… В лучшем случае. Они ведь знают Литвинову.

— Вот и посмотрим, знают ли они Литвинову. — Воронов уткнулся в свою медитативную китайскую ширму и замолчал.

— Что вы задумали?

— Пока не знаю… Кое-кто в этой истории — по рассказам того же следователя — намекал, что Литвинова имеет отношение к компьютерным взломам. И если мои предположения верны… Не волнуйтесь, я буду рядом.

Наталья с сомнением оглядела неказистую фигуру Воронова, его острые и совсем не решительные плечи, безвольный живот и такие же безвольные руки и протянула:

— Это, конечно, резко меняет дело. А как же ваш паракоклюш?

— Паракоклюш придется отложить до лучших времен…

На выставке новых компьютерных технологий, телекоммуникационных систем и средств связи Воронову стало плохо. Стоило им только углубиться в разветвленную сеть павильонов со множеством выгородок и стендов, Воронов побледнел, потом пошел какими-то странными фиолетовыми пятнами, а в недавно постриженных вороновских волосах снова закопошилось электричество. Он повис на руке Натальи и прошептал:

— Давайте где-нибудь присядем…

— С ума сошли? — голосом сварливой жены окоротила его Наталья. — Мы же только явились., оставались бы дома, если неважно себя чувствуете…

— Вы не понимаете… Излучения. Здесь полно вредных для человека излучений.

— Вы знали, на что шли! Ну и где он, ваш приснопамятный «Аякс»?

— Откуда же я знаю, господи?

— Вот что. — Наталья отвела Воронова к стенду «Антивирусы АУР» и жарко зашептала:

— Не нужно было устраивать всего этого балагана! Что я должна говорить?

— Скажете, что вы Дарья Литвинова…

— Так они и ждут Дарью Литвинову!

— Ждут! — Воронов постарался быть максимально убедительным. — Ждут. Иначе они не прислали бы вам приглашение.

— Ну, хорошо. А если они возьмут под козырек и скажут: «Пройдемте»?

— Вы пройдете. И поговорите с ними.

— О чем? — Наталья ужаснулась наивности и вместе с тем почти восточному вероломству Воронова. — О чем я могу с ними говорить, если даже не отличаю хакеров от букмекеров? Вы что, на смерть меня посылаете?

— Я тоже не могу отличить, но это неважно, — уклонился от ответа Воронов. — Этот чертов следователь рассказал мне, что Литвинова скачивала информацию и пыталась ею торговать. Ну вот, произнесете пару-тройку обтекаемых фраз: «где», «когда», «сколько», «так дело не пойдет», «уже лучше», «готова передать»… И так далее.

— Вы авантюрист, Воронов.

— Не нужно было подбирать на улице собаку, — вернул ей мяч писатель. — Отступать поздно, раз уж мы пришли…

— Ну хорошо. Даже если я представлюсь человеку, который обслуживает стенд, где гарантия того, что он введен в курс дела?

— Он не может быть не введен. Мелкие сошки всегда хорошо проинформированы и служат только для того, чтобы провести клиента к более влиятельной сошке.

Крохотный «Аякс» был найден через полчаса, в медвежьем уголке выставки. На фанерной стене выгородки красовалась бледная вывеска с логотипом: дискета, стилизованная под щит, и изящное копье в центре. Возле логотипа скучал благообразный молодой человек, в котором не было ничего преступного: старательный ученический пробор, румяные, покрытые пушком щеки и обиженно подобранные губы; еще бы — место не самое удобное, да и фирма не особо раскрученная. Есть от чего впасть в уныние.

— Действуйте, — подтолкнул ее Воронов и благоразумно завернул за соседний мини-павильон «Что вы знаете о ВRAN NАМЕ».

На ватных ногах Наталья подошла к грустному юноше, а тот прижал какой-то проспектик к груди и заметно оживился.

— Здравствуйте! — Язык во рту распух и почти не слушался ее, но нужно вести свою сольную партию до конца, будь проклят Воронов!

— Добро пожаловать в «Аякс», девушка! Я…

— Меня зовут… Дарья. Дарья Литвинова. — Господи, неужели она произносит это?!

— Яковлев Олег Павлович, — широко улыбнулся молодой человек. — Наша фирма образована недавно, но уже успела зарекомендовать себя на рынке комплектующих и программного обеспечения…

— Дарья Литвинова, — чувствуя себя попугаем-неразлучником в сомнительном оперении, еще раз произнесла Наталья. — Литвинова.

— Я хорошо слышу. Возьмите, пожалуйста, проспект. — И он сунул какую-то брошюрку в руки опешившей от собственной храбрости Натальи.

— Вы, должно быть, меня не поняли, — сымпровизировала она. — Я Литвинова.

— Отчего же… понял, — растерялся юный представитель «Аякса». — Что вас интересует?

— А вас?

— Меня лично или фирму?

— Фирму.

— Партнеры, — Олег Павлович вывернул на знакомую колею и перевел дух. — Потенциальные покупатели… Деловые контакты. Дистрибьюторы…

— А как насчет меня? — Черт возьми, до чего же глупо она выглядит!

— Вас лично? — Очевидно, Наталья была не во вкусе молодого Яковлева. — А какую фирму вы представляете?

— Я Литвинова.

— Да, я это уже слышал…

Ситуация становилась абсурдной. Хорошо законспирированный разведчик пришел к своему связнику, но вместо обычного чистильщика сапог увидел торговца матрешками.

— Я сейчас позову старшего.

Отпустивший было страх снова вцепился липкими ручонками в Натальину поджелудочную. Олег Павлович Яковлев скрылся за казенной, приятного цвета занавеской и спустя мгновение появился с другим молодым человеком. Этого мгновения вполне могло хватить на фразу «Там сумасшедшая!» Старший воззрился на Наталью с неподдельным интересом. И повторил традиционный, как китайская чайная церемония, набор приветствий.

Выслушав его, Наталья снова тупо повторила:

— Я Литвинова. — И наконец сообразила вытащить из сумочки приглашение:

— Вот, пожалуйста.

Но даже и это не произвело на представителей «Аякса» никакого впечатления.

— Это ведь вы меня пригласили на выставку? Очень любезно с вашей стороны.

— Здесь какая-то путаница. Мы не занимались подобными приглашениями.

— А кто занимался?

— По-разному… Но, по-моему, это в компетенции устроителей.

— А что же мне делать? — растерянно спросила Наталья, и оба представителя посмотрели на нее с сочувствием.

— Если вы интересуетесь обучающими программами, то наша фирма может предложить несколько разработок.

— Спасибо, я подумаю, — пролепетала Наталья и задом двинулась от проклятого стенда.

За углом Воронова не оказалось. Она нашла его только спустя пятнадцать минут: Воронов отирался в районе дирекции.

— Ну, как?

— Никак. Сделали из меня идиотку! А сами смылись… А еще говорили, что будете рядом…

— Не сердитесь, — осклабился писатель. — Я подозревал что-то подобное. Дело сделано, Наталья. К тому же я кое-что узнал в дирекции. Пора уходить.

Но далеко уйти им не удалось. У большого стенда с лозунгом «АВТОПИЛОТ» их остановил Денис Маркелов. Совсем не забытый Денис со все той же рафинированной щетиной и мягким голосом.

— Наташа!

Наталья вздрогнула, а обернувшийся Воронов помрачнел.

— Герой-любовничек, — процедил он. — Узнаете? Я так сразу узнал. По фотографии.

Но Наталья даже не дослушала его. Появление компьютерщика было таким волшебным, что она тихонько рассмеялась. Денис налетел на нее как вихрь и даже умудрился поцеловать в щеку.

— Куда же вы пропали, Наташа! Ушли, даже не попрощавшись…

— Я хотела… Я думала, что так будет лучше.

— А получилось хуже. Я потерял бумажку с телефоном и даже не знал, как вас найти…

— А как ваша девушка? — вдруг спросила Наталья.

— Не нужно сейчас об этом, — Маркелов нахмурился. — Я потом расскажу… Как-нибудь. А что вы здесь делаете?

— А вы?

— Откомандирован от студии. Пытаемся продать несколько фильмов и кое-что из программ… Здорово, что мы встретились!

— Я рада, — просто сказала Наталья.

Воронов, все это время отиравшийся поблизости, брезгливо поморщился: расклад понятен, безмозглая ночь любви, торопливое совокупление под винными парами. Стоит ли грешить на героиню, если у нее такой безнравственный прототип?!

— Вы даже нас не представили, — сухо заметил он.

— Да. Это Владимир Владимирович Воронов, писатель. А это Денис. Мы не так давно знакомы…

«…Но уже успели проделать ряд физических упражнений в постели», — заметила постная физиономия Воронова. Но вслух высказать это он не решился.

— Маркелов, — Денис энергично протянул руку с выскочившим из-под пиджака рукавом рубашки, а Воронов на удивление долго тряс эту руку.

— Воронов.

— Может быть, пойдем выпьем кофе? Раз уж мы так удивительно встретились?

— Отличная мысль, — обрадовалась Наталья. Денис все больше и больше нравился ей. В конце концов, ей совершенно наплевать на то, что он когда-то был близок с покойной Литвиновой. Сегодня, одетый в элегантный костюм, белоснежную рубаху и щегольской галстук, он выглядел еще привлекательнее, чем тогда, в «Дирижабле Нобиле».

Он сам галантно заказал кофе, и они просидели в импровизированном буфете больше получаса. Денис рассказывал им обоим (вернее — одной ей!) о выставке и об «Автопилоте», и о том, что один из их фильмов приглашен на кинофестиваль в Локарно, а один из их роликов уже заявлен в рекламную программу Каннского фестиваля. Он развлекал бы их еще дoльше, если бы кто-то из сослуживцев Маркелова не окликнул его.

— Мне пора, — вздохнув, сказал Денис. — Надеюсь, вы больше не пропадете.

— Я тоже надеюсь, — Наталья улыбнулась ему самой обворожительной улыбкой, на которую только была способна.

— Почему вы все-таки не позвонили? Вы потеряли мою визитку?

— Ну что вы! — испугалась Наталья. — Нет, конечно…

— Вы помните, что я вам на ней написал?

— Да.

— Так вот, — сразу же забыв о Воронове, из принципа пившем только свой обожаемый боржоми, Денис прошептал:

— Все остается в силе. Но теперь я уже не отпущу вас без телефона.

— У вас есть ручка?

— Конечно.

Маркелов щелкнул «Паркером» и протянул его Наталье вместе с записной книжкой. И Наталья с легким сердцем записала в нее свой телефон на Петроградке. Пора съезжать от Воронова. И перебираться домой, черт возьми!

Выставку они покидали в полном молчании. Только возле входа Воронов на секунду остановился и брякнул:

— Шлюха!

— Это вы мне? — удивилась Наталья.

— Ну, не падчерице же Шарля де Голля, в самом деле! Зачем вы мне солгали?

— Почему солгала? — она даже не нашла нужным обидеться.

— Вы ведь были с ним.

— Это не ваше дело.

— Будьте осторожны, Наталья. — Воронов пожевал губами, формулируя очередной сомнительный афоризм. — Внезапные и страстные любовники в детективах всегда оказываются убийцами. Вы должны иметь это в виду.

— Вы помешались на этих детективах. — Впервые она разговаривала с Вороновым так грубо. — Пора переквалифицироваться на книжки для детей.

— Не ваше дело! Единственное, что меня удручает, так это что моя героиня, будь она неладна, во всем повторяет вас. Дьявольская штука.

— Вот и занимайтесь своей героиней!

— К сожалению, я уже давно ею не занимаюсь. Я вынужден заниматься делом, в которое вы меня втянули.

— Охота пуще неволи, — пожав плечами, заметила Наталья.

— Вы меня покидаете?

— Думаю, что вы уже устали от меня.

— Еще час назад вы так не думали. — Воронов снова принялся яростно скрести подбородок: очевидно, это было физическим проявлением любой реакции на события.

— Час назад по вашему наущению я исполняла роль Петрушки, цирковой собачонки, дурацкого попугая… Никогда еще не чувствовала себя так унизительно! Мы не узнали ровным счетом ничего.

— Иногда не узнать чего-то означает гораздо больше, чем вы думаете. Ведь нельзя найти черную кошку в черной комнате, особенно когда ее там нет.

— Это придумали не вы!

— Я и не собираюсь вставлять это в роман… Вы заедете ко мне, Наталья?

— Имеет ли смысл? Я уже давно не была дома. Пора проведать комнату: а вдруг ее уже захватили соседи? И водрузили там свой флаг…

Стриженный ее рукой Воронов стремительно удалялся, оставался в прошлом, в истории, которую она искренне надеялась забыть навсегда. И она не чувствовала никаких угрызений совести по этому поводу. В конце концов, этот рассеянный хам заставил ее спать в ванной!

— Имеет, — отрезал Воронов. — Хотя бы для того, чтобы забрать свои вещи.

Ну, конечно, ни на что другое она не годится!

— Хорошо.

— Мне нужен ключ от квартиры Литвиновой.

— Хотите влезть туда? Но ведь она опечатана.

— Хочу. Там есть одна вещь, которая мне необходима. Недостающее звено… Если все окажется так, как я предполагаю, то я смогу рассказать вам, что же произошло на самом деле.

— Зачем? Я лучше прочитаю это в вашем романе.

— Я понимаю. Щетинистый Ромео. Но вы не можете бросить меня вот так… Вы сами начали.

— Ну, хорошо. Черт с вами, едемте.

Через час они уже стояли перед квартирой Литвиновой. Воронов осторожно снимал печать, а Наталья, свесив голову в пролет, наблюдала за окрестностями.

Воронов пробыл в квартире недолго, но вышел из нее полностью удовлетворенный.

— Взяли, что хотели? — вяло поинтересовалась Наталья.

— Да.

— Должно быть, маленькая была вещь.

— Небольшая. Вы не можете сделать для меня еще одно одолжение?

— Конечно.

— Вы помните адрес, который вам сбросил Грим на электронный ящик Литвиновой? Человек с логиком Грим?

Наталья прикрыла глаза:

— Проспект Металлистов, 113, кв.З.

— Вам необходимо поехать туда.

— Зачем?

— Ну, во-первых, сообщить ему, что произошло. Во вторых — кое-что передать.

— Кое-что?

— Вот эту фотографию. — Воронов вытащил из кармана жилетки самую обыкновенную фотографию, стандартную цветную фотографию для самого стандартного копеечного фотоальбома. На ней была изображена Дарья Литвинова с Тумой. Ничего выдающегося.

— Это то, ради чего вы вскрывали опечатанную дверь?

— И это в частности, — стыдливо уклонился от ответа Воронов.

Но Наталья — Наталья видела его насквозь! Господи, и стоило срывать печати и просачиваться в квартиру, чтобы вынести оттуда жалкий снимок?!

— А зачем я должна передать эту фотографию?

— Зачем? — Воронов задумался. — Ну, хотя бы затем, что этот ваш таинственный респондент очень волновался о судьбе Литвиновой. Забрасывал ее письмами. Думаю, эта фотография будет дорога ему как память.

— И больше ничего?

— Ничего. Обещаю вам… Впрочем, есть еще кое-что. Запомните одну фразу: «Шантаж еще никого не доводил до добра».

— И кому я должна сказать эту фразу?

— Тому, кто откроет вам дверь.

— Прямо с порога?

— Зачем же прямо с порога? Вплетете это в беседу. Особенно когда начнутся разговоры о Литвиновой…

Наталья поехала на проспект Металлистов ближе к вечеру, на этом настоял сам Воронов. Вернее, он даже не настаивал, он просто никуда не отпускал ее под самыми смехотворными предлогами: «Давайте я почитаю вам то, что уже написано, Наталья…», «Да, согласен, у меня неважно с дикцией, но вы можете прочитать сами…», «Я попытался избавиться от обилия деепричастных оборотов, видите, я помню, о чем вы мне говорили, Наталья», «Вам кажется, что я как-то выпустил из виду собаку? Да я бы с радостью забыл о ней навсегда, но, может быть, вы и правы, она должна двигать сюжет…» «Толстая подруга-наперсница будет не лишней для героини, вы не находите?», «Да, согласен, я не особенно силен в женской психологии, но и женщина — не самая подходящая героиня для детектива… то, что она разгадывает преступные замыслы, всегда будет выглядеть натяжкой…»

Потом Воронов обнаглел настолько, что отправил Наталью в ближайшую аптеку за сульфаперидазином, он, видите ли, опасается за свои несчастные бронхи. Лишь к восьми вечера Наталье удалось вырваться из вороновской квартиры. Она сложила все вещи в сумочку (не так-то много их и оказалось) и даже поцеловала Воронова на прощание.

— Я буду иногда приезжать к вам. Вы позволите?

— Конечно. Я буду рад. Я даже посвящу вам книгу, если мне удастся ее дописать…

— Вы много для меня сделали.

— А вы сделали меньше, чем могли бы, — неожиданно грустно сказал Воронов.

— Вы милый, и я обещаю исправиться.

— Привет вашему молодому человеку… Вернее, не вашему… Вам все-таки удалось ухватиться за хвост чужой мертвой жизни. Это романтично, но не всегда хорошо заканчивается.

Наталья сочла за лучшее пропустить это замечание мимо ушей.

— Вы тоже передавайте привет милейшему Семену Борисовичу.

— Обязательно.

— Буду ждать ваших книг.

— Тронут. Вы передадите фотографию? Сегодня?

— Да. Но… почему бы вам самому не передать?

— Ненавижу эту погоду, и потом — мои легкие и бронхи с ней не справляются.

— А в кафе вы демонстрировали совсем обратное.

— Всплеск хорошего самочувствия. Такое тоже бывает… Так я могу на вас положиться?

— Да. Конечно. Вы всегда можете на меня положиться.

Воронов захлопнул за ней дверь сразу же, но так и не загремел замками. Скомканным получилось прощание, но какое это имеет значение?

Уже в полной темноте она отыскала нужную ей пятиэтажку. Мрачный район и мрачные серые здания совершенно не располагали к поздним визитам. Но кто сказал, что она собирается нанести визит? Она просто отдаст фотографию — и все. И освободится от этой истории навсегда.

Звонить в дверь пришлось долго. Наконец в самой глубине квартиры послышалось легкое мелодичное поскрипывание, и дверь распахнулась. Наталья даже прижала ладонь ко рту от удивления: теперь понятно, почему Грим сразуже раскусил ее. Он восседал в инвалидном кресле и топорщил в сторону Натальи ухоженную бороду: ни о какой встрече под сфинксами не могло быть и речи — он просто не мог бы добраться туда в этой своей коляске.

— Чем могу быть полезен? — Умные глаза из-под нависших бровей ощупали Наталью с ног до головы и остались довольны.

— Простите… Я не смогла приехать раньше, хотя мы и договаривались.

— Что-то не припомню.

— Электронная почта, — подсказала Наталья и процитировала:

— Я — подруга Дарьи. Нужно поговорить.

С инвалидом произошло что-то странное: он тяжело хмыкнул и замолчал. Рот его сбился набок, а глаза заморгали — быстро, как у птицы-глупыша из семейства буревестников.

Наталья тоже выжидательно молчала.

Тишина была такой долгой и такой гулкой, что стало слышно, как где-то в ванной вовсю хлещет вода.

— Проходите, — сказал наконец мужчина в инвалидном кресле. — Меня зовут Антон.

— А меня — Наталья.

— Очень приятно.

Через несколько секунд она оказалась в комнате, заваленной книгами. А над книгами парил воздушный змей — несбыточная мечта обездвиженного человека. Наталье вдруг стало грустно.

— Садитесь, — пригласил ее Антон. — Может быть, кофе?

— Я ненадолго. Я только хотела сказать… О Дарье…

— Я все уже знаю. Вы ее подруга? Она никогда не говорила о вас.

— Не совсем подруга. Я попала в ее дом случайно… Привела потерявшуюся собаку.

— Понятно.

— Вы были друзьями?

— Да, — подумав, сказал Антон. — Мы были друзьями. Кошмарный конец. С вами тоже беседовали?

— Кто? — удивилась Наталья.

— Следователь. Не помню, как его зовут…

— Нет, что вы… Они вообще не знают о моем существовании. Мне искренне жаль, поверьте. Я принесла вам фотографию. Быть может… — Наталья так и не смогла закончить предложение, вынула из сумочки фотографию и протянула ее бородатому Антону.

— У меня уже есть, — даже не взглянув на снимок, он кивнул на портрет на столе.

До чего же глупо и никчемно ты выглядишь, Наталья Ивановна, со своими соболезнованиями и жалкой, ничего не значащей фотокарточкой! Собака-то ему зачем?

— Но, может быть…

— Кто вы такая?

— Я уже говорила вам. Я не подруга Дарьи. Я никогда ее не видела. Но какая ужасная история… Шантаж еще никого не доводил до добра, вы не находите? — наконец-то она произнесла заготовленную Вороновым фразу и успокоилась. Мавр сделал свое дело — мавр может уходить.

— Это точно, — голос за спиной Натальи раздался так неожиданно, что она вздрогнула. — А она действительно никогда не видела Дарьи.

Голос, показавшийся ей знакомым, голос, который она слышала сквозь помехи автоответчика, голос, который заказывал шерри и разливал вино на двадцать пятом этаже…

Денис.

Наталья обернулась: это был действительно Денис. Денис, поцеловавший ее на выставке на прощание только сегодня. Он был все в том же щегольском костюме, который так удивительно шел ему.

— Привет, — сказал Денис и улыбнулся.

— Здравствуй, — Наталья даже не успела удивиться и все же добавила:

— Удивительно…

— А уж как мне удивительно!..

— Что ты здесь делаешь?

— Заехал к другу. А ты? Я даже не знал, что вы с Антоном знакомы.

Бородач все еще не мог отдышаться — он хватал ртом воздух, а из горла вырывалось неясное хрипение.

— Мы незнакомы… Я все тебе объясню… Я расскажу с самого начала. Ты же сам говорил о случайностях.

— Было дело. В «Дирижабле Нобиле», куда ты завернула тоже случайно, как я понимаю… Значит, у тебя есть кобелек по кличке Семен. И этот кобелек запросто открывает двери любых квартир.

— Какой кобелек? — прошептала Наталья.

— Ты разве забыла, как ты появилась в «Дирижабле»?

— Нет, но… Ты не даешь мне договорить. — Почему она терпит такой яростный тон по отношению к себе?

— Ты с кем-то работаешь? Или на кого-то?

— Она не имеет отношения к следствию, — подал вдруг голос Антон.

— Неужели? Тогда как моя визитка оказалась у милицейской ищейки?

— Я забыла ее в джинсах, — пролепетала Наталья, только для того, чтобы не слышать этого оледеневшего голоса. — Это были не мои джинсы…

— Значит, ты жила в ее квартире, носила ее вещи, вычисляла знакомых…

— Я просто привела собаку. По адресу на ошейнике… На ошейнике был написан адрес, с внутренней стороны.

Денис расхохотался.

— Собака. Я так и знал. Как она меня доставала! Я и от Дарьи-то ушел во многом из-за этой чертовой собаки.

— О чем ты говоришь? — Наталья все еще пыталась вникнуть в смысл того, что говорит Денис. Пыталась — и не могла.

— Хорошо. Ты привезла собаку, но как ты попала в дом?

— Письмо в ящике… Твое письмо с ключом.

— Так ты влезла в чужой почтовый ящик, а потом и в квартиру?! А разве в детстве тебя не учили, что это не есть хорошо?

— Я не хотела… Я думала…

— Хватит сказки рассказывать! — неожиданно крикнул Денис. — Ты работаешь на Радзивилла? Или на конкурирующую фирму? И теперь решила нас шантажировать, да?

— Не кричите вы так, ради бога! — взмолился вдруг Антон.

— А ты вообще заткнись!

— Объясните мне, что здесь происходит? — тихо сказала Наталья.

— Ты успела унести ноги до прихода ментов, правда? Тебе тоже не хотелось с ними встречаться?

— А как бы я объяснила им, что нахожусь в квартире вместе со всем добром в «дипломате»?

— Умная девочка, — улыбнулся Денис. — Как приятно видеть умных девочек. Приехали, дорогая.

— Я не поняла?

— Ничего, скоро поймешь. А что с собакой?

— Она… Она убежала, — вдруг ляпнула Наталья.

— Снова? — Денис вдруг вплотную придвинулся к Наталье и ухватил ее за руку. — Кто еще знает, что ты поехала сюда?

Чертов Воронов, Великий Сиделец у Китайской Ширмы, Великий Раб «Ундервуда», кажется, он втравил ее в скверную историю, использовал в качестве подсадной утки, навязал эту поездку, совершенно не задумываясь о последствиях. А если он задумывался о последствиях? Ведь не зря он был так настойчив….

— Никто, — закрыв глаза, прошептала Наталья.

— А этот твой спутник на выставке? Этот ходячий геморрой в штанах?

— Он безобидный… Он пишет детские сказки и ухаживает за мной…

— Плохо ухаживает! — Хищные белые зубы Дениса почти ослепили ее. — Надо бы за тобой присматривать.

Он больше не выпускал ее из рук. Он осторожно пригвоздил ее к креслу и крепко сжал запястья.

— Только не здесь, умоляю тебя, не здесь! — запричитал Антон.

— Заткнись, тряпка! Ничего я не собираюсь с ней делать. Посидит, подумает, а потом все нам расскажет. Все, что знает.

— Что вам от меня нужно? — придушенным шепотом спросила Наталья.

— А тебе от нас? — неожиданно спросил Денис. — Ты решила нас шантажировать?

— Я?!

— Иначе зачем ты вообще сюда приехала?

«Где же чертов Воронов? — тоскливо подумала Натальи. — Он ведь знал, как повернутся события, если так настаивал на этой поездке! А если его сюжет повернул совсем в другую сторону? И что говорить в следующие пять минут?»

Но говорить ничего не пришлось. За спиной Дениса раздался шорох, и он испуганно обернулся.

— Привет, ребятки! — Ну, конечно же, Наталья сразу узнала одиозную личность серийного убийцы, который тыкал удостоверение в дверной «глазок». — Интересная у вас беседа получается. Может, продолжим ее в другом месте?..

Сумрачный дядя вертихвостки Симы и серийный убийца, оказавшийся при ближайшем рассмотрении оперативником по фамилии Гусалов, были так любезны, что подбросили их к Васильевскому.

— Как же вы их вычислили, Владимир Владимирович? — почтительно спросил Саня у Воронова.

— Черные нитки на запястьях… — промурлыкал Воронов. — Хорошо, что вы не забыли сказать мне об этом, Леонид Петрович. Черные нитки — высший пилотаж в среде хакеров. А они — профессиональные хакеры. И какое-то время пасли Радзивилла. Очевидно, взломали один из серверов «Ирбиса», скачали ценную информацию и начали торговаться. Я не знаю, какого именно рода была эта информация. Но то, что на Радзивилла было достаточно компромата… Впрочем, как и на любого банкира… Тут и к гадалке ходить не надо. Ведь компьютер, который стоял в доме у Литвиновой, — это не литвиновский компьютер. Это компьютер Маркелова. Он просто перетащил его к своей возлюбленной, вот и все. Думаю, они постоянно ругались из-за наркотиков, из-за периодически возникающих новых мужчин. Однажды он вспылил и решил уйти от нее, тем более что подвернулся удобный случай — поездка в Москву. Думаю, он поступал так не раз. Но в этот… Когда он вернулся, Дарьи не было. И ключа не было. А тут еще сообщение об убийстве Радзивилла. И они запаниковали. Как паникуют мелкие неопытные шантажисты… Им померещилось, и, наверное, не без оснований, что через мертвого Радзивилла могут выйти и на них.

— Почему? — удивился Гусалов.

— Возможно, они уже продали ему часть информации. И мертвый Радзивилл был для них опаснее, чем живой. По фигуре такого масштаба должна вестись тщательная оперативная разработка, и еще неизвестно, что в этой оперативной разработке всплывет… Да и Дарья вовремя пропала. Думаю, что Маркелов предполагал подобное развитие событий и решил разыграть именно этот вариант. Перекинуть хакерские полномочия с себя на Дарью. Отсюда и гениальная идея с письмом Литвиновой, которое подсунул вам его дружок. Они сами его и состряпали.

— Интересно, как вы догадались?

— Разве вы станете стряпать подобное письмо на принтере? Вы просто напишете его от руки. Но ни один из них не смог бы подделать почерк Литвиновой. Любая графологическая экспертиза тотчас бы установила подделку. А с принтера и взятки гладки. И потом — это приглашение на выставку, которое сам Маркелов и сунул в почтовый ящик. Здесь они убивали двух зайцев. Во-первых, они поняли, что в квартире кто-то есть. И этот кто-то — не Дарья. А приглашением можно было выманить этого человека на выставку и хотя бы посмотреть на него. Прикинуть, что к чему. И во-вторых, это являлось бы косвенным подтверждением того, что Дарья Литвинова имеет отношение к компьютерам.

— А тексты на автоответчике? — спросил молчавший до этого Леля. Вместе с легализацией Натальи кассета заняла свое место среди вещдоков.

— По поводу встреч? Это тоже касалось профессиональной хакерской деятельности Маркелова. Если вы заметили, там нигде не упоминается имени — ни Маркелова, ни Литвиновой. Но по инерции, если уж автоответчик озвучен самой Литвиновой, все тексты воспринимаются как адресованные ей. Так вот, насчет приглашений. Частным лицам такие приглашения не рассылались, я уточнил это в дирекции. Несколько таких открыток пришло в адрес «Автопилота»: и одной из них воспользовался Маркелов. Кое-что подправил, подшаманил — и все сошло за частное приглашение Дарье Литвиновой.

— Но зачем им было убивать Радзивилла, этим хакерам? — Гусалов от полноты чувств даже хлопнул себя по колену.

— А они и не убивали. Эти двое всего лишь шантажисты, не более того. Я же сказал, что мертвый Радзи-вилл был для них опаснее, чем живой. Они не убийцы.

— Но если они не убийцы, тогда кто же убийца?..

15 февраля

Леля

Леля, всю дорогу рассеянно слушавший самодовольный монолог Воронова, откинулся на сиденье.

С шантажистами все понятно. Дурацкое, нелепое совпадение, не более того. Если, конечно, Дарья Литвинова не была с ними в сговоре и они не использовали ее как таран. С этим еще нужно разобраться, но сейчас его больше волновала Никольская. И ее элегантная манера курить.

Он встретился с ней сегодня днем в ресторане «Дикие гуси». За тем же столиком, за которым ужинал Радзивилл. Последний раз в своей жизни.

Нужно отдать ей должное — Никольская отнеслась к предложению пообедать в «Диких гусях» философски. И даже не изменилась в лице, когда Леля провел ее за столик. Есть она отказалась и попросила только бокал вина. А сигареты так и не вытащила.

— Вы бросили курить, Ксения? — живо поинтересовался Леля.

— Да. Возраст, знаете ли. А курение плохо отражается на цвете лица, — протянула Никольская и проницательно посмотрела на официанта, околачивающегося поблизости.

Это был тот самый официант, который вовремя вспомнил о причудливых кольцах из дыма.

— Почему вы не сказали мне, что в тот вечер ужинали с Радзивиллом? — спросил Леля. С Никбльской лучше играть в открытую, она достойный противник.

— А вы у меня об этом не спрашивали.

— Разве?

— В такой откровенной форме. А я, знаете ли, люблю откровенность.

— Хорошо. — Леля даже залюбовался олимпийским спокойствием модели. — Вы ужинали здесь с Радзивиллом вечером третьего февраля?

— Да. Надеюсь, это еще не повод, чтобы застегнуть на мне наручники?

— Не повод. Он пригласил вас сюда?

— Да. За последние три года он делал это довольно часто.

— И вы всегда принимали приглашения?

— Не всегда. Только когда была в дурном расположении духа. А эта дрянь мне всегда его поднимала на недосягаемую высоту.

— Эта дрянь?

— Герман. Каждый раз он клянчил у меня взаимность. Смешно было видеть, как он клянется в вечной любви между вторым блюдом и десертом. Унижался, говорил, что готов сделать для меня все… Вылизывать языком… Господи, я даже не хочу повторять те мерзости, которые он мне нашептывал.

— И все же между вами был роман… Вы сами об этом говорили.

— Был. Пока я не узнала, что он извращенец. Садист… Что ему доставляет удовольствие мучить объект желания. Вы ведь уже в курсе о его арсеналах? Год назад я сломалась и поехала к нему. Он был слишком настойчив, а у меня сорвался один из контрактов. Я ненавижу, когда срываются контракты… Так вот, я была просто в кусках. А тут позвонил он, пригласил в очень. дорогой ресторан… На маленьком островке… Мы добирались туда два часа, и все два часа он изводил меня причитаниями о своей любви. Плакал, стоял на коленях. Накачал шампанским, как последнюю потаскуху.

А когда мы приехали в Ольгино и он достал свои плетки… Он чуть не убил меня. Я едва вырвалась… У меня до сих пор рубец на пояснице… Если мы когда-нибудь переспим с вами, я обязательно покажу его.

Леля поморщился. Отвратный тип этот Радзивилл. Настолько отвратный, что даже Никольская стала ему симпатична.

— А к третьему февраля этого года все забылось?

— Нет, но мне нравится, как он клянется в вечной любви. Клялся… Если бы вы знали, как все это мерзко и смешно одновременно… Он пригласил меня на ужин, это правда. Сказал, что утром улетает во Францию. Спросил, не составлю ли я ему компанию. Нам ведь было так хорошо вместе… Я, естественно, отказалась.

— Вы кому-то звонили отсюда?

— Да. Своему бойфренду. Мы поссорились накануне, но я позвонила первой, и он попросил у меня прощения. Мы договорились встретиться. На этом наш вечер с Германом закончился.

— И все?

— Нет, не все. Я дала ему потрогать себя за коленку. Он просто ошалел от желания. И это было самое смешное.

— А потом вы уехали.

— Да. Почти сразу. Герман был так любезен, что подвез меня к площади Восстания. Там меня уже ждал Андрей. Мой парень.

— Тот самый, который уехал в Австрию?

— Да. Но он уже вернулся.

— И, конечно, может подтвердить ваше алиби?

— Конечно.

— Замечательно. Знаете что, Ксения? Я попросил бы вас никуда не выезжать из города. Пока.

— Вы берете у меня подписку о невыезде? — улыбнулась Никольская.

— Считайте, что это моя личная просьба…

— Вино здесь действительно хорошее. И спасибо за компанию, дорогой мой.

Допив вино, она легко поднялась и подошла к официанту. И Леля услышал ее полный веселого отчаяния голос:

— Иногда нужно обращать внимание не только на ноги, но и на лица. Этим вы окажете неоценимую услугу человечеству, гарсон!..

…Разговор с Никольской не шел у Лели из головы и теперь, когда высоколобый хрен Воронов развивал перед разинувшим варежку Саней Гусаловым свою теорию о шантажистах-хакерах. А в общем, в мозгах ему не откажешь, этому писателишке. В мозгах и в логике. Не похожи эти два идиота на убийц, здесь Воронов прав. А вот Никольская похожа. Да и поводов у нее было предостаточно. И этот Андрей для алиби не годится: наверняка он под присягой подтвердит все, что угодно, — и что Никольская собирала чай на плантациях Цейлона, и что летала на Луну…

И этот чертов Радзивилл…

И как Дарья Литвинова оказалась в его коттедже? Может быть, она прошла весь путь Никольской, но рубцом на пояснице не ограничилось? Или хакеры вкупе с покойной наркоманкой вовсе не так безобидны, как пытается представить их Воронов?

— Вы не слушаете меня, Леонид Петрович! — как из тумана донесся голос Воронова.

— Простите?

— Последний текст на автоответчике… Он был на французском. Вам стоит проконсультироваться со специалистами. Действительно ли текст наговаривал по телефону носитель языка…

— Да-да, — машинально ответил Леля. Какой еще, мать его, носитель языка?..

Чертов французский… Через несколько дней Регина уезжает в Безансон, а он совсем не готов к этому. Он совсем не готов к жизни без нее…

— Владимир Владимирович… Вы приглашены на юбилейную вечеринку в «Калипсо», — неожиданно вспомнил Леля. — Так что приходите. Завтра в десять вечера. ?

— Вот как? — Воронов поднял брови. — Это очень кстати. Очень кстати…

16 февраля

Наталья

…И зачем только она увязалась за Вороновым в это проклятое агентство «Калипсо»? Стоя в углу, с экзотическим коктейлем в потных ладонях, она костерила себя последними словами. А во всем виноват чертов Воронов, навязавший ей это глубоководное погружение в мир модельного бизнеса. Все последние дни они почти не расставались, шерочка с машерочкой, мы с Тамарой ходим парой: она была обречена слушать его глубокомысленные сентенции о новом романе и невнятное бормотание по поводу убийства банкира… Целые сутки, после того, как милицейский «рафик» высадил их возле подъезда на Васильевском, она исполняла роль сиделки при творческих замыслах Воронова. Он смело переплетал правду и вымысел, что-то долго чертил на листах бумаги, потом рвал их и снова принимался выстраивать какие-то схемы. Пару раз он отлучался на несколько часов, а возвращался в самом мрачном расположении духа.

Мозаика не складывалась, Воронов нервничал, а посиделки с Серафимой в кафе «Доктор Ватсон», назначенные на понедельник, неумолимо приближались. Наталья испытала даже чувство легкого злорадства по этому поводу.

— Вы понимаете, Наталья, Литвинова появилась в Ольгине, у Радзивилла, не просто так. Чего уж непонятного.

— То, что убийства замыкаются друг на друге, вполне допустимо. Но это случайность. А в таком деле не должно быть случайностей… Оно продумано до мелочей, я это чувствую.

— Кажется, вы это уже говорили, — мягко напомнила Наталья.

— Разве? А впрочем, это типичный писательский порок Если ты торчишь на сто двадцать пятой странице, то уже невозможно вспомнить, о чем ты вещал на тридцать второй. Вы поедете со мной на вечеринку, Наталья?

— Я?

— Конечно. С дамой я буду выглядеть более солидно.

Наталья даже опешила от удивления. И дело было даже не в том, что он пригласил ее поучаствовать в богемном пати. Но как он сам, носивший марлевую повязку даже дома, решился нырнуть в самую гущу не совсем трезвых и ведущих не совсем правильный образ жизни людей?

— А как же ваше драгоценное здоровье, Владимир Владимирович? Не повредит ли ему большое скопление человеческих масс?

— Плевать, — Воронов резанул ладонью воздух. Ого Что-то новенькое.

— Вы ведь едете туда не просто так?

— Угадали. Не просто. Литвинова какое-то время работала в «Калипсо», и мне было бы интересно взглянуть на него поближе.

…И вот теперь она стоит в углу с коктейлем и вовсю наслаждается близкими контактами третьего вида. Гадкий утенок в стае прекрасных лебедей, чужая на этом празднике жизни. Странное дело, но предатель Воронов чувствует здесь себя совсем неплохо. От него не отходит Регина Бадер — красавица со шрамом и дама сердца следователя Леонида Петровича. Впрочем, и он сам пасется неподалеку и косит на Воронова ревнивым глазом А Воронов…

Если он и дальше будет продолжать в том же духе, то семьдесят два часа в КПЗ ему обеспечены… Что ж, так ему и надо.

Наталья глотнула коктейль и поморщилась. Редкостная гадость. Но можно воспользоваться моментом, напиться вдрызг и устроить Воронову сцену ревности. В конце концов, именно он привел ее сюда. А теперь что получается? Поматросил да и бросил?

Скотина!

Она углубилась в содержимое стакана и даже не заметила, как к Воронову и Бадер подошел молодой человек. Он стоял спиной к Наталье, и эта спина показалась ей удивительно знакомой. Знакомой на уровне полуобморочных ночей, сплетенных рук, голоса, застрявшего в горле…

Джава.

Джавахир Шарипов, ташкентский отщепенец, гнилая ветвь благородного сливового дерева.

Наталья едва не вскрикнула и выронила стакан. Он упал и разлетелся на множество мелких осколков, тягучая зеленоватая жидкость покинула его, а полумесяц лимона, нанизанный на коктейльный зонтик, затрепыхался на полу маленькой рыбкой.

Джава.

Джава медленно, как в рапиде, повернулся на звук, и она увидела его чеканный профиль и вьющуюся прядь, небрежно заброшенную за ухо. Он сразу же узнал ее, улыбнулся и с непередаваемой грацией укрощенного пустыней гепарда подошел.

— Привет, — буднично сказал он. — Вот кого не чаял здесь увидеть.

— Я тоже, представь себе… — пролепетала Наталья.

— Что ты здесь делаешь?

— А ты?

— Я первый спросил…

— Приглашена.

— Кем? — Он даже не попытался скрыть легкое презрение: они прожили вместе год, но она так и осталась для него харыпкой.

— Директором агентства, — непонятно для чего соврала Наталья. Надо же повышать свой статус, черт возьми!

— Вот как? Я спрошу у Веты.

— А это кто?

Джава обнажил так знакомые ей резцы и засмеялся.

— Эх ты…

— Харыпка, — зло продолжила Наталья.

— Именно. Вета и есть директор агентства.

И твоя любовница, судя по всему. Иначе откуда этот стильный костюм, эта белоснежная рубашка, эта заколка в галстуке, эти умопомрачительные запонки и сногсшибательные туфли с тупыми носами. А под всем этим великолепием скрывается смуглый член, твое единственное секретное оружие.

— Она, может, и директор, а ты ничтожество, — зло бросила Наталья. — Специализируешься на состоятельных женщинах?

Джава вовсе не обиделся, наоборот, близко придвинулся к ней и поцеловал в щеку.

— А ты хотела бы, чтобы я всю жизнь гнил на твоем продавленном диване? Не стоит дуться, Наташа-хом…

— Сколько ей лет?

— Это не имеет никакого значения. Только я теперь не альфонс. А возможно, скоро стану самой высокооплачиваемой моделью «Калипсо».

Кто бы сомневался!

— Ты тоже читал ей Бродского?

— Конечно, — он был очарователен в своем детском бесстыдстве. — Она от меня без ума.

— Я вижу.

Нужно признать очевидное. Джава перестал гнаться за нищим призраком театра и бросил себя на алтарь модельного бизнеса. И оказалось, что он идеально подходит этому бизнесу. Картинка из каталога, никакой связи с постылой реальностью — это именно та жизнь, о которой он мечтал.

— Ты стал еще красивее, — примирительно сказала Наталья.

— Ты тоже ничего… Надеюсь, ты пришла не одна?

— С другом. Он известный писатель. — Господи, куда ее несет? Но ведь это же правда, черт возьми!

Джава царственно повернул голову в сторону Воронова.

— Это он?

— Да.

— Ты с ним спишь?

— А что?

— Он не похож на человека, с которым спят.

— Ты, конечно, убежден, что спать можно только с тобой.

Джава снова улыбнулся и снова поцеловал ее:

— Сдаюсь. Вот видишь, как все здорово получилось. Ладно, я пойду, а то Вета будет ревновать… Мне бы не хотелось ее расстраивать.

Конечно, от этого зависят все твои будущие контракты.

— Попутного ветра в горбатую спину, — процедила Наталья, внутренне надеясь, что это не было произнесено тоном брошенной любовницы.

Но стоило только Джаве отойти от нее, как на Наталью коршуном накинулся Воронов.

— Кто это? — громким шепотом спросил он.

— Мой старый приятель.

— А что он здесь делает?

— Он любовник распорядительницы сегодняшнего банкета. Старый геронтофил, — не удержавшись, съязвила Наталья.

— Виолетты Гатти?

— Уж не знаю, как там ее зовут.

— Любопытно было бы познакомиться.

— С кем? С Джавой?

— Да нет, с Виолеттой Сергеевной. Чтобы поблагодарить за прекрасный вечер…

Закончить Воронов не успел; к ним вместе с маленькой некрасивой рыжеволосой женщиной подошла Регина Бадер.

— Не скучаете? — спросила она. — Позвольте вам представить Виолетту Сергеевну Гатти, владелицу агентства.

Наталья хмыкнула и поджала губы, а Воронов, неловко согнувшись, поцеловал рыжей страшиле руку. И откуда только что взялось!

— Очень приятно познакомиться, Виолетта Сергеевна. Здесь удивительно.

— А вашей спутнице понравилось? — На Наталью Гатти даже не взглянула.

— Она в восторге, — ответил за Наталью Воронов.

— Я тоже в восторге. От ваших книг, — не осталась в долгу Гатти. — Когда порадуете нас очередным шедевром?

— Не знаю… Я тут занялся одним делом на досуге…

— Убийство Радзивилла? — Гатти проницательно прикрыла глаза. — Регина говорила мне, что вы оказываете помощь следствию.

— Ну, это громко сказано, — засмущался Воронов.

— И все-таки… Убийца уже найден? Говорят, рана, которую нанесли Радзивиллу, носила странный характер.

— Более того, и само орудие было необычно…

— Разве? — Теперь на Воронова с удивлением взирали все три женщины — Гатти, Бадер и совсем обалдевшая от этой убийственно-светской беседы Наталья.

— Представьте себе. Оно, правда, пока не найдено… И кое-какие улики тоже…

— Что вы говорите! А где произошло убийство?

— У банкира был неучтенный загородный домик для утех, — распустил язык Воронов. — Скорее всего именно там все и произошло. Странно, что следствие им как следует не занялось. Все зациклились на наркоманке…

Тут Воронов осекся и заморгал глазами.

— Простите… Я забыл, что это была одна из ваших девушек.

— Ничего, — успокоила его Гатти. — А что значит — необычное орудие убийства? Разве это не нож? Регина сказала мне, что в сумочке был найден нож.

— Ну, эти вопросы не ко мне… У нас есть следователь… Просто мне, как человеку, работающему в детективном жанре, кажется, что все было несколько сложнее. И убийца еще не попал в поле зрения закона.

— Вы нас интригуете, Владимир Владимирович, — рассмеялась Гатти.

— Нисколько. Основная интрига впереди. Думаю, в доме сняты еще не все отпечатки…

Наталья не могла прийти в себя от изумления: Воронов вел себя как последний дурак, распускал потрепанные павлиньи перья и нес такую пургу, что ей просто хотелось закрыть уши.

К счастью, Виолетту Сергеевну отвлек от увлекательной беседы с писателем какой-то мастодонт из городской администрации, а спустя минуту отпала и Регина Бадер. И как только они остались вдвоем, Воронов изменился в лице. Она стало жестким, целеустремленным и… И красивым. Приходится признать это, Наталья.

— Что за бред вы несли? — все же спросила она у Воронова. — Стыдно было слушать, честное слово!

— Некогда объяснять, — пожевал губами Воронов. — Уходим отсюда.

— Вам же так здесь нравится, — не удержалась Наталья. — Думаю, хозяйка на вас обидится, если вы так скоропалительно ее покинете.

— Переживет. А вот я не переживу, если мы не под-суетимся и не схватим преступника за руку.

— Не поняла?

— Объясню потом. А сейчас нужно действовать, Наталья. Если мы не хотим успеть к шапочному разбору…

Они сидели в комнате всего лишь полчаса, но эти полчаса показались Наталье вечностью. Глаза ее привыкли к темноте, и она уже различала неясные очертания камина, кресел и керамики на стеллажах. Было так тихо, что дыхание Воронова билось у нее в голове, как колокол. Воронов возился совсем недалеко, в стенной нише.

— Что вы там делаете?

— Готовлю плацдарм…

— Чего мы ждем? И куда вы меня привезли? — шепотом спросила она.

— Это дом Радзивилла. Здесь его и убили. И не только его.

— А кого еще?

— Литвинову.

— Разве ее убили?

— В общем, да… Кстати, вы сидите в кресле, в котором ее нашли.

Наталья зажала рот рукой и сползла на пол.

— Черт возьми! Не могли сразу предупредить.

— Не стоит бояться мертвецов. Живые — вот кто опасен. А вот, кажется, и один из представителей живых.

Наталья сжалась в комок и затихла. Послышался неясный шорох, щелчок, и в комнату ворвался ледяной ветер с залива: кто-то открыл окно и оказался в комнате. Наталья слышала его прерывистое дыхание, а спустя минуту увидела и очертания фигуры.

Высокой и фантастически поджарой.

Нежданный посетитель щелкнул фонариком, и бледный луч заплясал по стенам и потолку, а потом уперся в нишу с маленьким столиком, на котором стояло деревянное блюдо с мотками ниток. Луч фонарика сфокусировался на них, и теперь Наталья могла даже разглядеть цвета: красный, зеленый и бежевый. Посетитель протянул руку в перчатке к блюду, и в этот момент Воронов повернул выключатель.

Фонарик незнакомца выпал из рук и покатился по полу. А Наталья громко закричала: перед ней, растерянная и опустошенная, стояла Регина Бадер…

20 февраля

Воронов

В понедельник пошел снег, а в меню «Доктора Ватсона» снова оказались традиционные роглики-кнедлики, пиво, эль и коньяк.

Гусалов и Наталья заказали себе коньяк, а Серафима из солидарности с Вороновым пила боржоми.

— Понедельник, — трагическим шепотом произнесла она, влюбленно бродя глазами по лицу Воронова. — Понедельник. Вы обещали все рассказать.

Воронов крякнул и обхватил стакан с боржоми обеими руками. А потом потрепал податливую, как воск, Серафиму по короткой челке.

— Как дядя?

— Плохо. Заперся в квартире и второй день никого к себе не пускает. И телефонную трубку не берет.

— Оформили ему отпуск задним числом, — поддержал племянницу Лели Гусалов.

— Вы расскажете нам, как все было? — снова вклинилась Симочка.

— Хорошо, — Воронов взъерошил волосы и глубоко вздохнул. — Запонки. Все дело в запонках. Запонки сломали им игру. Присутствующие здесь знают, что в багажнике была найдена запонка. А на рубахе покойного — вторая. Но, видите ли, в чем дело… Люди такого уровня, как покойный Радзивилл, никогда не наденут подобную копеечную дрянь. Это неприлично. Так же неприлично, как появиться голым на заседании совета директоров.

— А если это были его любимые запонки? Если они были дороги как память? — блестя глазами, вставила Серафима.

— Он мог носить их дома. Или выезжать в них на пикник. Но Радзивилл отправился в ресторан прямо с работы и такую вольность позволить себе не мог. Гатти все просчитала, но ее сгубила самая банальная страсть к молодому любовнику. Она подменила запонки, заменила их первыми попавшимися. А своему парню презентовала радзивилловские, из платины с бриллиантами. Запонки были эксклюзивными. Сделанными в одном экземпляре. Такие не по карману не то что узбеку-любовнику, но и самой Гатти.

— Кстати, жена Радзивилла уже опознала запонки, — вставил Гусалов. — Они действительно очень дорогие… платина и вправленные в нее бриллианты. Сделаны на заказ у одного из парижских ювелиров.

— А почему же жена не сказала, что те запонки, которые нашли, совсем не принадлежат ее мужу? — Девчонка никак не могла успокоиться и проявляла все задатки частного детектива.

— Все очень просто, — мрачно улыбнулся Воронов. — Радзивилл был старомоден и обожал рубахи определенного покроя. И именно с запонками. Этого добра у него было пар десять, а то и больше. И потом — инь и ян были откровенным издевательством, они намекали на распутство бывшего мужа. Тем более что Радзивилл и его женушка жили через пень-колоду больше трех лет. Я говорил с Эммой Александровной еще раньше… Запонки были единственной деталью, которая меня смущала. Запонки и фотография Литвиновой. Фотография никогда не принадлежала Радзивиллу. Они вообще не были знакомы. Честно говоря, это и не фотография даже, а часть фотографии — сама фотография хранилась в записной книжке Бадер как память о самом начале карьеры. Когда она убила Радзивилла и вызвала на место преступления Гатти…

— Подождите, — взмолилась Серафима. — Давайте все по порядку.

— Ну, хорошо. Если по порядку, то необходим небольшой экскурс в историю. Все началось в девяносто четвертом году, когда Радзивилл и Гатти познакомились. А потом знакомство переросло в трогательную дружбу. Девочки из «Калипсо»… — Тут Воронов надолго замолчал. — Не все, конечно, — очень небольшой круг избранных — выполняли для Радзивилла разные деликатные поручения. Сводили с нужными людьми, выкачивали определенную информацию, сидя на коленях, и так далее. Радзивилл и сам пользовался девочками Гатти, не так часто, конечно, как это можно было предположить… Дело в том, что у него были совершенно определенные сексуальные наклонности, которые с годами только прогрессировали. Проще говоря, он был самым настоящим садистом. Некоторое время эту часть его темной сексуальности удовлетворяла двоюродная сестра Агнешка, которая была предана ему как собака. Но в какой-то момент не слишком-то привлекательная, мягко говоря, женщина перестала удовлетворять банкира. Это случилось несколько лет назад, когда он встретил Никольскую. И полюбил ее, насколько он вообще был способен любить. Но именно с ней садистские наклонности Радзивилла вспыхнули с новой силой. Только поэтому они расстались. Но Радзивилл не переставал любить Ксению все эти годы, он периодически приглашал ее к себе, молил о взаимности — в общем, не хотел оставить в покое. В тот день, третьего февраля, они встретились. Свидание закончилось плачевно, и Радзивилл был взбешен. Возможно, он вообще слетел с катушек. Он звонит Гатти и просит прислать ему девочку для интеллектуального времяпровождения. И Гатти направляет к нему Бадер. Не стоит ее винить, возможно, она и не знала о наклонностях банкира. Даже наверняка не знала. Такие тщательно скрываемые факты — отличный повод для шантажа. Радзивилл отлично знал об этом и потому был предельно осторожен.

В этом месте длинного монолога Воронова Симочка возмущенно фыркнула.

— Я продолжаю, — наставительно поднял палец Воронов. — Бадер приезжает, потому что не может не приехать. Слово Гатти для нее закон, она всем обязана владелице «Калипсо», она по-настоящему предана ей. Что произошло между ней и Радзивиллом, мы оставим за скобками. Скорее всего, взбешенный в очередной раз улизнувшей Никольской, он перегнул палку. Он причинил Бадер настоящую, если не смертельную боль. Она пытается вырваться, мечется по дому, но он настигает ее или вот-вот настигнет. И тогда она решается защититься и хватает в руки первый попавшийся предмет…

— И что это был за предмет?

— Крючок. Самый обыкновенный крючок для вязания. Правда, довольно внушительного размера. Он лежал в деревянной тарелке вместе с нитками — женщина, которая следила за домом, была помешана на вязании. Бадер втыкает крючок наугад, снизу вверх, и попадает ему в глаз. Удар такой сильный, что крючок входит почти до упора и повреждает мозг.

— И?! — трагическим шепотом переспросила Симочка.

— И все. Банкир готов. Бадер в панике: она убила человека, рушится ее карьера, летят к чертовой матери ее контракты. Тем более что Радзивилл очень влиятельная фигура, и никто не будет слушать ее детский лепет о том, что она просто защищалась… Бадер звонит Гатти, и та немедленно приезжает. За несколько часов они разрабатывают что-то вроде плана по спасению репутации. И решают пожертвовать проходной пешкой, Дарьей Литвиновой, давно отработанным материалом.

— Что значит — давно отработанным материалом? — спросила молчавшая до этого Наталья.

— Литвинова была неудачницей. На одной из фотографий Никольской и Бадер я нашел надпись «СУКИ». Не самая лучшая заявка для трогательной дружбы, не правда ли? Да, они начинали вместе, но Литвинова в силу многих обстоятельств просто сошла с дистанции. Во-первых, она несколько лет кололась. Потом ее безудержная страсть к мужчинам, которая высасывала Литвинову без остатка. Иногда ей все-таки подкидывали работу, но это были всего лишь приработки, бледная тень начала карьеры. Заманить Литвинову в сети ничего не стоит. Но сначала нужно разобраться с трупом. Они вывозят тело Радзивилла на его же машине в город, Бадер жертвует частью фотографии, на которой изображена их троица, — они отрезают Литвинову, которая по иронии судьбы находилась с краю, и кладут ее в бумажник Радзивиллу. Рубаху, которой затирали кровь, Гатти увозит с собой. Она еще пригодится. Оставив машину с трупом возле какого-то офиса, они дожидаются утра и звонят Литвиновой. Гатти предлагает ей контракт во Франции, но для этого нужно пройти кастинг. Выманить Литвинову в коттедж Радзивилла ничего не стоит… Литвинова и Радзивилл никогда не были знакомы. Возможно, там они пьют шампанское вместе с Гатти, происходит сцена примирения. Скорее всего в шампанское было подмешано снотворное. Когда Литвинова засыпает, Гатти вводит ей убойную дозу героина. Убойную. А возможно, и не было никакого снотворного, ведь Литвинова кололась каждый день. Гатти просто помогла ей с дозой, как помогала и раньше. Ее девочки баловались героином и иногда выступали как наркокурьеры…

— Но почему она ввязалась во все это — Гатти? — От возбуждения Симочка даже положила локти на стол. — Ведь ей ничего не грозило.

— Бадер знала о ней слишком много. Возможно, она припугнула крестную маму: «Если полечу я, то за собой потяну и тебя»… Словом, она не оставила ей выбора. Вторая часть операции проходит просто. Они берут ключи от квартиры Литвиновой, и Бадер отправляется туда. По пути она покупает билет в Мурманск по паспорту Литвиновой. Также она привозит с собой рубаху Радзивилла, его документы и деньги. Чтобы последующий побег Литвиновой выглядел правдоподобно. Затем, возвращаясь обратно, заезжает туда, где они оставили машину с телом. Подбрасывает ключи от коттеджа Радзивилла и квартиры Литвиновой в «бардачок» — чтобы закольцевать, связать их воедино. А тело Литвиновой остается в коттедже. Со стороны все это должно выглядеть следующим образом: убийца (по версии настоящих убийц — Литвинова) забыла что-то на месте преступления (по версии настоящих убийц — это должно быть орудие преступления; так появляется нож, который они предварительно вымазали в крови Радзивилла). Она возвращается в коттедж на следующий день после убийства, чтобы забрать это «что-то», неожиданно чувствует настоятельную потребность в дозе, присаживается в кресло, чтобы ввести себе наркотик, и…

— Передозировка! — прошептала Симочка.

— Именно.

— Но разве они не знали, что Литвинова живет не одна?

— Литвинова скорее всего сообщила Гатти, что недавно рассталась со своим парнем. Она их часто меняла, и именно мужчины поддерживали ее довольно приличный материальный уровень. Правда, последний парень — компьютерщик — оказался не самой лучшей пассией, но все же…

— А дальше?

— Дальше им остается только ждать, когда следствие придет к ним… А оно непременно должно будет прийти к ним, недаром на столе Литвиновой стояла фотография трех граций из «Калипсо». И тогда они расскажут о покойной всю правду — о том, какой наркоманкой она была и какой нимфоманкой числилась. Правда, компьютерщик, как оказалось, тоже играл свою игру с Радзивиллом, но это почти не сломало их собственной игры…

— Вы! Вы ее сломали! — Симочка потрясла короткой челкой. — Но как вам удалось выманить Регину в коттедж?

— Очень просто. Я сказал, что орудие преступления не найдено. Это было правдой, узкое шильце в перочинном ноже, которым, по версии Гатти и Бадер, должна была воспользоваться Литвинова, подходило по диаметру, но не по длине. Шильце было слишком коротким. Маленькая ошибка, на которую следствие тем не менее не обратило внимания. Но ведь наши девушки этого не знали — и запаниковали. Решили убрать крючок — настоящее орудие убийства — от греха подальше. Ну, а все остальное вам известно.

— А собака? Откуда вообще взялась собака?

— Дело в том, что у Литвиновой на почве постоянного употребления наркотиков начались навязчивые фобии. Она боялась. Она боялась всего и потому завела собаку. Денис Маркелов, с которым она жила последнее время, собаку эту ненавидел. И перед тем, как опустить ключ в почтовый ящик, просто отвез ее подальше и выбросил в парке. Так он мстил Литвиновой за постоянные отлучки, постоянные звонки сомнительных личностей и героин. Он ведь по-своему любил ее…

— Да. А мне ее жалко… — неожиданно сказала Наталья.

— Кого?

— Регину. С самого начала это была всего лишь трагическая случайность, правда?

Голос Натальи прозвучал так просительно, что Саня Гусалов громко вздохнул и потер широкой ладонью переносицу. А все остальные надолго замолчали.

И снег за окнами кафе все падал и падал, не переставая.

ЭПИЛОГ

2 июня

Наталья

— Ты не проголодался, муж мой? — громко крикнула Наталья, открывая дверь. — Я купила цыпленка и через час буду кормить тебя чахохбили…

Никакой реакции, только яростный стук клавиш «Ундервуда».

Наталья тихонько вошла в комнату и остановилась у дверного косяка. Она видела напряженную спину Воронова, его сведенные лопатки и всклокоченную голову. Самый любимый человек… мрачный, хмурый, любимый человек…

Она коснулась его затылка губами, нашла маленькую шишку гениальности на темени и прошептала:

— «Смерть на кончике хвоста» уже в продаже. Я сегодня видела ее на лотке. Ты рад?

— Угу. — Воронов поднял голову и ткнулся ей в подбородок.

— У Тумы родилось целых девять щенков. Нинон счастлива, они с Владиком уже купировали им хвосты.

— Сами?!

— Ну да. Это не такая уж сложная операция. И еще… Я сегодня была у врача… Скажи, пожалуйста, у тебя нет аллергии на детей?..

Примечания

1

Лао Цзы — автор трактата «Дао дэ цзин», канонического сочинения даосизма.

2

Франсуа Буше (1703-1770) — французский художник, представитель рококо.

Content

Виктория ПЛАТОВА
СМЕРТЬ НА КОНЧИКЕ ХВОСТА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЭПИЛОГ

Примечания