Пшеничный Борис

Уйти, чтобы вернуться

Борис Николаевич Пшеничный

УЙТИ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ

Кажется, здесь... Вход был прямо с тротуара, его пробили, видимо, много позднее, чем построили здание, и издали он напоминал пустую нишу для рекламных щитов. Одна только наспех привинченная дверная ручка давала понять, что здесь вход... Марио еще раз осмотрел дверь и стену - никакой вывески, и тем не менее он решил войти.

Крохотная прихожая отгородила его от уличного шума. Под потолком лениво помигивала неоновая лампа. Чем-то пахло - не то сыростью, не то затхлостью, а скорее - тем и другим вместе. Наверняка помещение не проветривалось, и не похоже, чтобы сюда часто заходили люди.

Марно стоял, все еще сомневаясь, туда ли попал и стоит ли толкаться в следующую дверь. Он так долго искал работу, что потерял всякую надежду, и не хотел услышать очередной отказ, лучше уж сразу повернуться и уйти. Да и едва ли это та контора, где могут чтото предложить. Может, вообще его дурачат и адрес дали какой попало, наугад, лишь бы что написать... Иди же! - подтолкнул он себя. В конце концов ничего страшного, если не туда занесло. Извинится, покажет эту вот записку, которую всучил ему в сквере какой-то тип.

- Что вы там застряли, проходите! - услышал он слабый, но требовательный голос из-за двери.

Комнату, такую же тесную, что и прихожая, заполняли канцелярский стол и два полукресла, и это все, никакой другой мебели. Он, пожалуй, не сразу обратил бы внимание на более чем скромную обстановку, встреть его хозяин офиса. Но тот стоял спиной у единственного окна, задрапированного тяжелой бордовой тканью. Странная манера встречать посетителей!

Ему можно было дать лет семьдесят или даже больше. Субтильность обычно скрадывает годы, а тут тощая фигура старца. Обширная лысина сползала с макушки на затылок. На фоне окна слегка просвечивали хрящи ушей - единственное, что молодило его, - как у девушки.

- Еще минута, и вы бы меня не застали. - Мужчина повел острым плечом, но не повернулся.

- Я уложился, тут написано: с двух до трех. Трех еще нет.

- Кто передал записку, заметили?

- Сунул в руку и испарился, я опомниться не успел. Чернявый такой, с полгода у парикмахера не был. В темном свитере, левый рукав потерт - это от баранки, должно быть, в машине и спит.

- Стоп, стоп! - Спина наконец повернулась. В Марио уперся бесстрастный птичий взгляд. - Опомниться не успели, а рисуете полный портрет.

- Когда вот так, на улице, тебе что-то суют, приходится смотреть в оба.

- И все же... Сразу, говорите, ушел?

- Испарился, только губой шлепнул. Ну и губы...

- Похоже. Так что губы?

- Верхняя - узкая, шнурочком, нижняя висит на подбородке. Челюсть утюгом вперед. Горилла краше.

- Ну, это вы слишком. Насколько я знаю, он даже пользуется успехом у женщин. - Хозяин офиса с возрастающим интересом смотрел на посетителя. - Память прямо-таки фотографическая. Охотно взял бы вас к себе. Итак, вы ищете работу?

Вот именно, в самую точку. Угадал, лысый черт. Марио переступил с ноги на ногу. Выходит, его здесь знают. Возможно, за ним присматривали. Как это он ничего не заметил.

Человек с птичьим взглядом не стал ждать ответа.

- Если не возражаете, - сказал он, - встретимся завтра. Здесь же, с двух до трех. Постарайтесь не опоздать.

Марио затосковал. Почему завтра, а не сегодня? Надо понимать, ему ничего пока предложить не могут. К чему тогда эти смотрины? С таким же успехом они насмотрелись бы друг на друга завтра.

Надежда на работу тонула в глубоком омуте. Птичий взгляд уловил скачок в настроении посетителя, но истолковал по-своему.

- Разумеется, эти два дня будут оплачены.

Надежда вынырнула.

- А насчет того малого, с запиской, вы напрасно так. Не красавец, верно, но и не монстр. Временами он бывает даже симпатичен...

На следующий день Марио не стал искушать судьбу. Не надеясь на муниципальный транспорт, он задолго до срока подобрался поближе к кварталу, где находился офис, и теперь отсиживался в кафе за пустым столиком. Голод вызывает злость, ожидание - беспокойство. Безотчетное злое беспокойство овладело им еще утром и сейчас накатывало тяжелыми штормовыми волнами, справляться с которыми становилось все труднее. Газета, оставленная кем-то на столике, раздражала - ломким шуршанием, жирным скопищем букв, которые никак не складывались в слова, а слова в предложения. Пробовал отвлечься за счет посетителей - те испуганно ежились, встретив его взгляд... С противоположной стороны улицы прямо в окна кафе смотрело табло электрочасов, тем не менее он то и дело поглядывал на свои и даже потревожил соседа, заставив его доставать из-под живота допотопного карманного "швейцарца" и подслеповатыми глазами рассматривать циферблат.

Нет, он не боялся опоздать и не торопил время. Скорее наоборот - страшился той минуты, когда нужно будет встать и идти. Это было ожидание приговоренного: оставшиеся минуты тянутся страшно медленно, а когда они истекут - конец. Знать бы, кто и к чему его приговорил. В поисках работы он обошел чуть ли не все городские конторы, и везде ему откровенно говорили "нет". Теперь же его выслеживают, странным образом назначают встречу, а когда он приходит, - напускают еще большего тумана. Он и сейчас понятия не имеет, что ему могут предложить и предложат либольно уж подозрительно все. Не нравились ему ни отвисшая губа, ни птичий взгляд, ни сам затхлый офис. Ровно в два он покинул кафе, пересек улицу и пошел по тротуару до перекрестка. Там нужно было повернуть за угол, чтобы почти сразу выйти к знакомой двери. И он повернул, вышел, однако двери не увидел. Проем в стене закрывала реклама: с щита на всю улицу улыбалась шикарная красотка с пуделем на руках. Казалось, и пудель улыбался, приглашая посетить салон собачьего сервиса.

...облезлый рыжий пес рылся в мусорной куче, беспокойно озираясь и вздрагивая при каждом громком звуке. С поджатым хвостом и приспущенным задом он походил на гиену, а когда оглядывался, глаза его пылали сухим огнем, как у затравленного зверя. Временами он извлекал из груды хлама что-нибудь съедобное или промасленную бумагу и жадно сглатывал. "Эй, мальчик, покорми собаку. - Обросший мужчина достал из полуоборванного кармана пальто мятую булку, переломил ее и половинку вложил в руку Марно. - Иди же, видишь, какая голодная". Марио сделал несколько шагов и остановился. Заметив его, пес насторожился, перестал жевать. Из пасти нелепо торчал клочок бумаги. "Иди, ступай, не бойся", - подстегивал мужчина пропитым хриплым голосом. Марио вытянул руку с куском булки и так продвигался к влажной пасти. "Смелей, мальчик, она не кусается". Ему оставалось сделать два-три шага, когда рыжее пятно метнулось навстречу. Последнее, что он помнил, - хриплый хохот уходящего со свалки мужчины... Очнулся он в больнице от острой боли укола. Потом были еще уколы, много уколов...

Марио тупо смотрел на улыбающуюся с рекламного щита красотку и не мог понять, при чем тут какойто собачий салон, когда ему нужна дверь, за которой его ждут с двух до трех. Ему ведено не опаздывать, но как успеть, если не знаешь куда. С большим успехом он мог бы поджидать поезда на автобусной остановке и еще надеяться, что тот прибудет по расписанию. Сзади кто-то подошел, тронул за плечо.

- Полковник ждет в другом месте. Поехали.

Это был тот же малый, что вчера в сквере передал ему записку с адресом. Правда, узнать его было трудно. Он успел подстричься, сменил свитер на кожаную куртку и даже каким-то образом ухитрился подобрать нижнюю губу, она не казалась теперь такой неприличной. Он слегка подтолкнул Марио к машине, припаркованной в двух шагах, а чтобы как-то оправдать свою настойчивость, недвусмысленно пояснил:

- Приказано доставить.

Марио не стал дожидаться вторичного приглашения.

- Далеко ехать? - спросил он, усаживаясь на заднее сиденье.

Водитель, казалось, не слышал. Он уверенно втиснул машину в автомобильный поток, демонстративно включил приемник, давая понять: лучше плохая музыка, чем твои праздные вопросы. Марио откинулся на спинку сидения, расслабился. В его неустроенную аморфную жизнь вторглась чья-то воля в лице какогото полковника, и он не видел пока причин противиться ей или как-то влиять на события. Обнадеживали сами события: что-то делается, что-то происходит. Все лучше, чем изо дня в день слоняться по городу и знать, что тебе ничего не светит. Предложи ему сейчас: пошли грабить банк, и он, пожалуй, согласился бы. Ни на что хорошее он не надеялся, только ждал: ну, а что дальше?

Он не удивился, когда, проскочив окраинные квартчлы, они выехали на загородное шоссе. Спокойно воспринял и ограждение в три ряда колючей проволки, и вооруженных охранников, придирчиво осмотревших машину, и автоматический шлагбаум на въезде в зону. В том мире, где приказывают, вполне естественны проволока, охрана, зона и еще многое такое, с чем не имеют дела люди, далекие от полковников и приказов. Он, конечно, желал бы другого, его больше устроила бы работа, а не служба, но выбирать не приходилось.

С той минуты, когда он сел в машину, еще раньше - когда услышал "приказано доставить", Марио пребывал в состоянии душевного анабиоза: все видел, все замечал, но не реагировал. Чувства его были парализованы.

Несколько ожил он лишь, когда машина, миновав контрольно-пропускной пункт, въехала в густой парк и на малой скорости под баюкающий шорох шин покатила по лабиринту ухоженных аллей. Розоватый песочек, мытый-перемытый частыми поливами, мирный строй сосен, а еще больше ровный, без единой плешины травяной покров, словно землю застелили зеленым плюшем, никак не вязались с тем, что ожидал увидеть Марио. Слишком резок был переход, в глазах еще тянулись серые нити колючей проволоки. Он обманулся в своих ожиданиях, или его обманули, и теперь не знал, радоваться ему или готовиться к худшему.

Они плутали довольно долго, забираясь в глубину парка. Временами в просвете стволов просматривались какие-то строения, очень похожие, и он подумал: не кружат ли они вокруг одного и того же места.

Машина остановилась перед двухэтажным коттеджем с высоким крыльцом. Вислогубый заглушил мотор, но остался сидеть за рулем.

- Приехали? - спросил Марио, не зная, что ему делать: выходить или ждать, пока пригласят.

Водитель не ответил.

- Это здесь? Мы приехали? - настойчиво переспросил Марио.

Тот даже ухом не повел.

Марио вышел из машины, направился было к крыльцу, но вернулся.

- После парикмахера на тебя смотреть можно. Хочешь, дам еще один совет: попроси кого-нибудь прочистить тебе уши.

Он не мог не сказать ему этого. Должно быть, вислогубому передали, как он обрисовал его вчера в офисе, и теперь корчит из себя обиженного. Что ж, пусть знает, все так и было, и Марио от своих слов не отказывается.

Человек с птичьим взглядом встретил его как старого знакомого. Пожал руку, подхватил под локоть, повел по дому. И был он куда словоохотливей, чем тогда, в офисе.

- Вам повезло, Марио Герреро, вы счастливчик. Если бы меня попросили назвать человека, который родился в рубашке, показал бы на вас, честное слово. - Он, казалось, задался целью ошарашить Марио, распинаясь по поводу какого-то неожиданно подвалившего счастья, не называя в то же время это счастье по имени.

- Вы вытянули выигрышный билет, - продолжал он. - После всех мытарств, неудач с работой... Впрочем, не скрою, тут мы приложили руку. Вам, кажется,. неплохо было в "Телесервисе". Вас не удивило, почему вдруг предложили уйти? Это по нашему настоянию. И потом, куда бы вы ни обращались, мои люди опережали вас, и вам отказывали. Признаваться в этом не очень приятно, но вы, надеюсь, поймете. Я сам не сторонник подобных методов, однако в данном случае... Нам нужно было, чтобы вы пришли сюда, и вот вы пришли...

Они поднялись на второй этаж, обошли несколько обстоятельно обставленных комнат - с заказной мебелью, гобеленами, картинами, но Марио было не до интерьеров. Откровения лысого тщедушного человека,. вцепившегося в его локоть, обухом били по голове. Тот, видимо, намеренно затеял этот разговор во время экскурсии по дому, чтобы снять его остроту. Если нельзя избежать неприятных объяснений, - объясняйся на ходу.

- Вы говорите об этом так, словно нечаянно пересолили тарелку супа. - Марио попытался высвободить. локоть, но не тут-то было.

- В чем-то вы правы, - поспешил согласиться человечек, еще сильнее сжимая его руку. - Поверьте, я глубоко сожалею, что обошлись с вами, возможно, несколько круто. Когда нет времени, приходится пережимать. Зато теперь вы будете вознаграждены. Забудем, что было. Для вас начинается новая жизнь, и мне хотелось бы, чтобы мы стали друзьями. Понимаете, настоящими друзьями.

Вот теперь он отпустил локоть и остановился, давая возможность собеседнику почувствовать значимость сказанного.

- Спрашивайте, спрашивайте, - поощрил он Марио, видя его недоумение. - Готов ответить на все вопросы, от вас у меня секретов нет. Кажется, я не успел представиться. Дэвид Филдинг, комендант Нью-Беверли. Чаще меня зовут полковник Филдинг или просто Полковник, хотя воинское звание к моей работе отношения не имеет. Осталось от прошлого, от армии, я уже двенадцать лет как в отставке. Всегда что-нибудь остается от прошлого. Одного моего приятеля еще в детстве прозвали Барабаном, говорил без умолку. Так, представьте, к пятидесяти годам он потерял голос, а прозвище осталось, так и умер Барабаном.

- Простите, Нью-Беверли - военный объект?

- О нет, нет. Так называется местечко, райский уголок. Когда-то здесь было поместье, частное владение. Сейчас - филиал Национального биологического центра. Слышали о таком? Учреждение сугубо научное и с оборонным ведомством никак не связано. А вы имеете что-то против военных?

- В общем нет, но я служил, не так давно, и еще не прошла оскомина.

- Понимаю, приказы, муштра... Между прочим, там, где вы служили, о вас прекрасно отзываются. Аттестация отличная.

... с призывного пункта их повезли на вокзал, загнали в вагоны и отправили куда-то в ночь. Новобранцы разбрелись по купе, горланили, курили, отхлебывали из горлышка виски, передавая бутылки друг другу. Их вырвали из родной почвы и еще не посадили в другую. Время для них остановилось, пространство утратило протяженность. Безликие, безымянные, разом освобожденные от каких-либо забот, они балдели от ощущения собственной невесомости... Ему нужно было как-то заявить о себе, за что-то зацепиться, чтобы его не унесло стадным ветром. На ближайшей станции он выскочил на перрон, купил у ночного парикмахера самый дешевый одеколон и вылил на себя весь флакон, до капли. Лежа потом на верхней полке и слушая брань внизу ("Провонял весь, сволочь!"), он испытывал тихое удовольствие: это от меня разит, это меня поносят. Теперь он уже не боялся потеряться в этом зыбком мире...

Тот явно бравировал своей осведомленностью, в его птичьем взгляде блеснуло масло самодовольства. Марио поежился. Не очень-то приятно, когда кто-то знает всю твою подноготную, а ты об этом человеке ровным счетом ничего, даже имя только что услышал.

- И давно вы за мной шпионите? - спросил он.

- Не люблю этого слова, оно дурно пахнет. Мы изучали вас около трех месяцев. Это не так много. Человек - чертовски сложная штука.

- Что же вы узнали?

- Все, - скромно сказал полковник Филдинг. - Все, что нас интересовало. Не сочтите за хвастовство: мне известно о вас больше, чем вам о себе. Не верите?

В такое трудно поверить. Марио испытывал чувство, знакомое по нелепым снам - тебя застают голым, и ты не можешь ни скрыться, ни прикрыться.

- Может, скажете, кто мои родители? - спросил легко, с улыбкой, а внутренне сжался, напрягся. Вдруг тот и вправду все знает.

Полковник смутился.

- Но и вы их не знаете, - не сразу сказал он. - Верь я в пришельцев, было бы проще. Женщина, которой давно уже нет, убедила соседей, что подобрала мальчонку на улице, и, похоже, это правда. Врать ей не было смысла, она сама едва перебивалась, не то что обзаводиться еще обузой. Такие бросают детей, а не приводят в дом. Пожалела, видимо. Кроха едва умел ходить, даже имени не мог назвать, двух лет не было.

Марио жадно слушал. Этого он действительно не знал. Себя он помнил уже в приюте, а что раньше - никто не рассказывал и вряд ли кто мог рассказать. В приют его сдали соседи той женщины, которая вскоре неожиданно исчезла - уехала или умерла, оставив найденыша одного в комнате. Звали его Марио (со слов тех же соседей), фамилию списали с ее документов, что было логично - вдруг пропавшая объявится и станет искать мальчонку.

- Будем считать, что вы без родителей, круглый сирота, и не спрашивайте о том, чего нет. - Полковник говорил слабым, болезненным голосом, но прекрасно соразмерял его силу, собеседнику не надо было напрягать слух, хотя будь здесь кто посторонний, он едва ли что расслышал.

Путешествие по дому заканчивалось. Они обошли весь коттедж и никого не встретили. Правда, нежилым он не казался, а одна из секций наверняка принадлежала женщине - Марио приметил косметический столик со свежими следами пудры... Спустившись на первый этаж, они прошли в левое крыло, к самой последней двери. Полковник опередил Марио, первым вошел в просторную комнату, обставленную под кабинет.

- Вот вы и у себя, - с облегчением сказал он. Видимо, разговор с Марио стоил ему немалых сил. - Там спальня, остальное найдете сами. Словом, это ваши апартаменты, если не возражаете. Вход через крыльцо, вы уже знаете. Есть еще один. Обживайте, я вас пока оставлю.

- Минутку, полковник Филдинг. - Марио остановил его в дверях. - Вы ничего больше не скажете?

- У нас еще будет время поговорить. А что вас интересует?

- Прежде всего - работа. Что я буду делать?

- Делать? - переспросил Полковник. - Откровенно говоря, не знаю. Но вам скажут, не беспокойтесь.

... за ужином по столам пошел слух, что кого-то забирают. Якобы в полдень, когда приютская братия бесилась на спортплощадке, приезжали двое, были у попечителя, обо всем договорились, осталось только оформить бумаги... Девяносто семь стриженых голов склонились над тарелками. Кого из них? Время от времени в приют наезжали неведомые дяди и тети, шли с попечителем в канцелярию и там, закрывшись, делали что-то такое, после чего освобождалась одна из кроватей, а спавший на ней воспитанник исчезал навсегда, забыв на радостях попрощаться с товарищами. В такие дни Марио, напрягая воображение, пытался представить, что там происходит - за тяжелой .дверью канцелярии, и как так получается: вот они бегают, гоняют мяч, дают друг другу подзатыльники, и вдруг один оказывается не такой, как все, его уже выбрали, только он ничего еще не знает... Рисовалась огромная во всю комнату рулетка, стремительно вращающиеся цветные кольца и крохотный блестящий шарик - он беспорядочно скачет, будто ищет, куда ему спрятаться от жалящих жадных глаз... У Марио похолодело в животе - там спрятался блестящий шарик. Он почувствовал это еще днем, когда Рой отозвал его с площадки и повел к беседке, а потом, так и не сказав, что ему нужно, отпустил иди играй. Беседка стояла перед канцелярией, как раз напротив окон... После ужина, задержавшись, он подкараулил Роя в пустом коридоре. "Это правда, что приезжали выбирать сына?" Воспитатель тольжо улыбнулся. "Кто они?" - задохнувшись, спросил Марио. "Я их не видел. - Рой провел рукой по его стриженой голове. - Потерпи, скоро узнаешь"...

Где-то и сейчас застрял шарик судьбы, но Марио, сколько ни вслушивался в себя, не ощущал его холодящего присутствия. Одна настороженность и подозрительность.

Оставшись один, он с пристрастием осмотрел "свои апартаменты". Не зная еще, какие у него на них права и как долго он пробудет здесь, тем не менее пошел с ревизией и начал прежде всего с рабочей комнаты. Ее благопристойный вид и даже претензия на уют домашнего кабинета внушали недоверие. Не такая он важная персона, чтобы иметь кабинет, и если кому-то захотелось, чтобы он находился именно в этой комнате, то это неспроста. Наверняка она нашпигована всякими "глазами" и "ушами", и сейчас кто-то, может, тот же Филдинг, уже наблюдает за ним, усевшись у телеэкрана. Вот вам! - Марио мысленно манипулировал пальцами. С ним эти штучки не пройдут. В "Телесервисе" он кое-чему научился.

Первый осмотр ничего не дал, тогда он пошел по второму кругу, ощупывая и простукивая стены, мебель, оконные рамы. Где-то должен быть кондиционер, в помещение проникала струя прохлады. Присмотревшись, Марио увидел под потолком едва заметную полоску фильтра. Пришлось двигать тяжелый стол, громоздить на него стул, чтобы достать и отвести пластиковую крышку.

- Что вы там прячете?

Он чудом удержал равновесие. В дверях, насмешливо улыбаясь, стояла женщина в голубом халате и туго обхватывающей голову шапочке. По виду ее можно было принять за лаборантку или медсестру. Должно быть, она уже порядком находилась в комнате и наблюдала за его действиями.

- Не прячу, ищу, - в тон ей ответил он. - Не подскажете, где искать? Вы избавите меня от лишних хлопот.

Женщина прошла на середину комнаты. Дверь осталась открытой.

- Не трудитесь. У нас кто ищет, тот рискует потерять. Пожалейте мебель.

- Вы пришли, чтобы сказать мне это?

- Пришла посмотреть на Марио Герреро. Говорят... объявился у нас такой.

- И как я вам? - Марио спрыгнул со стула, стал разбирать свое сооружение.

- Для кинопробы, возможно, годитесь. Но я не режиссер. Биолог, Сьюзен Маккали, если вас интересует.

- И на том спасибо. Вы первая, кто сразу назвал себя. Или здесь не принято представляться?

- Как вам сказать... В каждом доме свои порядки. Мы все больше значим по обязанностям, чем по именам, так что не удивляйтесь, потом привыкнете. Полковника вы уже знаете. Если услышите "Кормилица" - это я.

- По части, значит, питания?

Сьюзен засмеялась.

- Приблизительно так.

- Боюсь, мне трудно будет называть вас Кормилицей. Слово какое-то...

- Нормальное слово, - перебила она и подошла ктелефону. Приглашу коллег, если не возражаете. - И в трубку: - Приходите, я у него.

"Коллеги" были, видимо, где-то поблизости. Через две-три минуты вошли двое, в таких же голубых халатах и шапочках, что и Сьюзен.

Поначалу, пока они стояли рядом, Марио показалось, что перед ним если не близнецы, то по крайней мере родные братья. Одного роста, примерно одних лет, одинаково сложены и уж совсем схожие лица. Но стоило им разойтись - и сходства как не бывало. Тот, что справа (Жан Трене - представила его Сьюзен), шагнул порывисто, стремительно, будто взял спринтерский старт. Не в пример ему Эгон Хаген (его тоже назвала Сьюзен) переместился, даже не поколебав воздуха, - мягким женским шагом; он, казалось, плыл, а не ходил. Присмотревшись, Марио найдет в них потом больше различий, чем схожего, и все же первое впечатление останется: два сапога - пара.

Голубые халаты обошли его с двух сторон, словно так им удобнее было рассматривать - одному справа, другому слева. Откровенно, не заботясь о приличиях, они глазели на него, как на морское чудо, случайно попавшее в их сети.

- Что ж, ему видней, - пробормотал непонятное Трене и с тем направился к двери.

- Извините, дела, - поплыл за ним Хаген.

Знакомство, видимо, закончилось. Марио мрачно посмотрел им вслед.

- Вы чем-то недовольны? - невинно спросила Сьюзен.

- Они заслуживают хорошей взбучки.

- Ого! Да вы агрессивны... Постарайтесь принять нас такими, какие мы есть. И не осложняйте, смотрите проще. Ведь мы теперь в одной упряжке.

- Если вы Кормилица, то кто они?

- Жан - Учитель, а Эгон - Доктор. Вам это что-нибудь говорит?

Он смотрел на нее, ожидая продолжения. Должна же она догадаться, что именно хочет он услышать от нее. Если здесь не сумасшедший дом, то какую роль уготовили ему в этом шутовском раскладе званий и должностей?

Но она не поняла или не захотела понять.

- А я? Кто тогда я? Или пока еще вне игры? - не отступал он.

- Разве вам не сказали? - Она изобразила удивление. - Вы - Сын.

- Занятно. Почему не внук, не шурин или какой-нибудь племянник? Если сын, то, интересно, чей.

Сьюзен - и это казалось странным - вполне серьезно воспринимала его вопросы и отвечала без тени улыбки. Она слышала в них нечто другое, скрытое и недоступное для него самого. Где-то был иной мир, со своими реалиями, о которых он даже не имел понятия, и получалось так, что говорили они вроде бы об одном и том же, но из разных миров и потому совсем не однозначном.

- Мне трудно сейчас объяснить, вернее, вам трудно пока понять. - Сьюзен пыталась навести хотя бы условные мосты взаимопонимания. - Что бы я ни сказала, вызовет лишь недоумение. Вдруг еще испугаетесь. Вы не из нервных? Лучше подождать. Освойтесь, осмотритесь. Для начала побродите по Беверли и возьмите кого-нибудь в провожатые, попросите того же Полковника.

- А если вас?

- Могу, пожалуйста, и я, только не сейчас...

Ее перебил писк зуммера. Сигнал возник, казалось, из воздуха, и Марио задержал дыхание, пытаясь угадать, откуда идет звук. Сьюзен отвернула обшлаг рукава, обнажив циферблат часов.

- Зовут, надо идти. - Ее словно подменили: стала суетливой, заторопилась. - Хотите, ждите, после шести,

... на ранчо они приехали затемно. С трудом подбирая слова, они объяснили, что жить он будет здесь и что теперь он их сын, а они его родители. Женщина с усталым лицом и большими печальными глазами все пыталась улыбнуться и для чего-то спросила, стесняясь своего вопроса:

"Ты согласен?" У Марио не хватило сил разомкнуть спекшиеся губы, он был раздавлен свалившимися на него переменами. "Чего уж там, куда теперь деваться, согласен", - ответил за него высокий сутулый мужчина и обратился к женщине:

"Ты давай, жена, накорми нас, время ужинать".

Каким-то внутренним слухом Марио уловил значение слова "нас", приобщившего его к мужской половине дома. Он побрел вслед за мужчиной мыть с дороги руки...

- Я ведь уже трижды был сыном, - сказал он Сьюзен, когда они, встретившись после шести, шли по парку. - Родителей не помню. Потом были приемные. Вначале какая-то женщина, тоже не помню, говорят, она вскоре куда-то подевалась. Из приюта меня взяла чета фермеров. И опять не повезло. Через месяц, я и привыкнуть не успел, несчастный случай...

- Сгорели в автомобиле, и бедняжку Марио вернули в приют, - досказала Сьюзен. - Везучим вас не назовешь, рок какой-то...

Он пожалел, что ударился в воспоминания. Не мог свыкнуться с тем, что здесь все о нем знают.

- А вот Полковник считает, что я счастливчик, в рубашке родился.

- Поживем - увидим, - приглушив голос, отозвалась она. Что-то ей не понравилось: то ли ссылка на Полковника, то ли его отношение к появлению Марио в Нью-Беверли - к добру ли, к худу...

Они уже добрых полчаса прохаживались по парку, и поначалу Марио решил, что идут они без определенного маршрута, куда глаза глядят. Но когда он на перекрестке аллей попытался свернуть - не все ли равно, в какую сторону идти, - Сьюзен увлекла его за собой прямо. Пройдя еще немного, они сошли с дорожки, побрели по траве, ощущая под ногами ее упругую силу. По тому, как Сьюзен, прервав разговор, ускорила шаг, Марио понял, что в их прогулке была все-таки цель и что сейчас цель эта совсем рядом.

Он внутренне подобрался, приготовился, и все же видение застало его врасплох. Только что они пробирались сквозь кустарник, и вот уже деревья разом расступились и вытолкнули их на обширную поляну, посреди которой высилось странное, ни на что не похожее строение.

По экзотическим китайским открыткам он представлял, как выглядит пагода, и то, что стояло сейчас перед ним, отдаленно напоминало ему буддийский храм. Было в нем что-то и от астрономической обсерватории. Многоярусный архитектурный гибрид с массивным высоким цоколем и гигантским куполом походил на человека, который сидел, подобрав по-восточному ноги, и, запрокинув голову, отрешенно смотрел в небо.

- Это наша Башня, - сказала Сьюзен, и слова ее прозвучали торжественно.

Он не замечал прежде за собой пристрастия к архитектуре, без всяких эмоций проходил мимо старинных и ультрасовременных зданий. Даже пышные охранные доски на их стенах не пробуждали в нем интереса. Однажды забрел случайно на развалины какого-то замка, битый час лазал по замшелым стенам и башням, но ничего кроме усталости и скуки не испытал и был смущен своим равнодушием, узнав на выходе, что это шедевр средневекового зодчества.

Но сейчас сладостно кружилась голова. Невидимые токи притягивали его к Башне.

- Здесь только молиться. Или приносить жертву богам.

- И что бы вы предпочли: молиться или быть жертвой?

- Быть богом, - сказал он.

- Опоздали, - улыбнулась Сьюзен. - Место занято. Здесь живет Он.

- Хозяин Нью-Беверли? Ваш шеф?

- Он это Он, у Него нет имени, нет должности и нет слова, чтобы назвать, - только Он.

- Но что-то этот "Он" собой представляет? Или так трудно объяснить профану?

- Вам-то как раз легко, сложнее объяснить специалисту. Представьте человеческую голову размером... ну, скажем, с письменный стол. Мы вырастили мозг, огромный живой мозг. Она с надеждой посмотрела на Марио - способен ли он если не осознать, то хотя бы поверить в чудо. Выражение его лица, видимо, не вдохновило ее.

- Он находится здесь, - скучно продолжила она. - Все мы, филиал, собственно, обслуживаем Его. Там вон, отсюда не видно, моя лаборатория, или Кухня, готовим физраствор.

- Вот почему Кормилица, понятно.

По губам Сьюзен скользнула усмешка: что, мол, тебе понятно, молчал бы уж.

- На сегодня хватит, - сказал она. - Возвращаемся.

- Мы не зайдем посмотреть? - спросил Марио.

Его тянуло в Башню.

- Он не впустит. Когда нужно - сам даст знать.

Этот день, казалось, никогда не кончится. Вечером были еще две встречи. Вначале пришел Полковник.

Чем-то озабоченный, он расхаживал по комнате, как у себя в кабинете, не обращая внимания на вопрошающие взгляды Марио. Лысина его ярко вспыхивала, когда он проходил под люстрой, и угасала матовым отблеском в дальнем углу. Должно быть, сегодня она не раз покрывалась испариной и сейчас щедро лоснилась от обильных выделений.

- У вас неприятности? - спросил наконец Марио.

- У меня, к вашему сведению, всегда все в порядке. Неприятности бывают у других, - сказал он своим тихим болезненным голосом и, словно вспомнив что-то, полез во внутренний карман пиджака. - Это вам, - протянул он плоский коробок, чуть больше спичечного. - Ваши личные часы. Носить обязательно. Они - и пропуск на территорию Беверли, и средство вызова. Услышите сигнал - немедленно в Башню, дорогу вы знаете.

- Сьюзен водила.

- Я в курсе. Кормилица сожалеет, что не смогла уделить вам больше внимания. Наденьте.

Марио открыл коробку. Обычные с виду электронные часы в золотом корпусе. В одном из углов крышки - крохотный рубиновый глазок. Браслет, похоже, тоже из золота.

- Но они стоят.

- Наденьте, говорю.

Марио обнажил запястье. Щелкнул замок - браслет был как по заказу, - и тут же высветились цифры, замелькали секунды. Непроизвольно он посмотрел на настольные часы, чтобы сверить время. Полковник перехватил взгляд.

- Не проверяйте, точнее не бывает. Не снимайте даже в ванной.

- А вдруг потеряю?

- Как это, если не снимать? Разве что вместе с рукой. Впрочем, потеряете - беды большой не будет. Они настроены на ваши биотоки, подлог исключен.

Полковник несколько оживился, сообщая эти подробности. Очевидно, он имел какое-то отношение к созданию чудо-часов и готов был говорить о них до бесконечности, как всякий творец о своем создании или как мать о своем отпрыске.

- Так сколько там? Уже восемь? - спросил он. - Не пора ли поужинать?

Кому поужинать, а кому и пообедать, подумал Марио, ощутив глухой рокот изголодавшегося организма. Конечно, он с большим бы удовольствием провел вечер с кем-нибудь другим, с Сьюзен, например, или еще лучше в одиночку, с самим собой, но выбирать не приходилось. К тому же он не представлял еще, как здесь, в Нью-Беверли, решают проблему желудка.

- У нас неплохая кухня, - заверил его Полковник, когда они выходили из дома.

Служители Башни, насколько успел подметить Марио, знали толк в радостях жизни и окружали себя комфортом. Тот же ресторанчик, где они оказались за считанные минуты, мог служить эталоном уюта, причем не дешевого. Где только набрали столько поделочного камня! Зал словно выточили в малахитовой горе и в меру обсыпали хрусталем, создав иллюзию пещеры.

Они прошли к периферийному столику, спрятанному в овальной нише, и погрузились во все мягкое - мягкий полукруглый диван, мягкий свет, мягкая музыка.

Посетителей было немного, они хорошо знали друг друга, и появление нового человека вызвало легкое движение. Марио поймал на себе несколько любопытствующих взглядов. Подошел официант и тоже пристальнее, чем полагалось бы, посмотрел на гостя.

- Вы уже знаменитость, - прошелестел Полковник, отпустив официанта с заказом.

Марио особенно не вникал, что тот заказывал, листая пухлое меню, но, судя по записям официанта, Полковник не скупился, и эта неожиданная щедрость вызвала смешанное чувство почтения и удивления. Кто бы мог подумать, глядя на его усохшую фигуру, что в ней живет душа отъявленного гурмана. За столом он, видимо, не ограничивал себя, к еде относился серьезно. А тут, похоже, особенно постарался, чтобы не ударить лицом в грязь - ужинать-то пригласил он и был, следовательно, за хозяина. Марио встрепенулся, услышав, как тот в числе прочего заказал креветки. Сделал он это без всякой задней мысли или был здесь намек: видишь, и об этом я тоже знаю?

... она поставила перед ним плетеное блюдо с креветками, села напротив, подперев лицо кулачками. Так было вчера, позавчера, все те дни, когда он приходил. Ей нравилось смотреть, как он разделывался с рачками - только хруст и шелест хитиновой шелухи. В открытое окно порывами влетал ветер, теребил ее волосы. Ветер приносил запахи моря - оно пахло креветками. И ее волосы тоже пахли креветками. "Ты ешь, ешь, шептала она. - А я буду смотреть. Только смотреть и слушать. Скажи что-нибудь". Он молчал. "Скажи, что вкусно". Он молчал. "Скажи, что придешь завтра". Он молчал. "Хоть слово, ну, назови меня по имени". И тогда он сказал: "Улетаю сегодня. Через час пойду". Кулачки сошлись на подбородке, спрятали губы, нос. "Лучше бы ты молчал", - сказала она...

Полковник (Марио почувствовал это с первой встречи) был не из тех людей, которые что-то делают по простоте душевной или по наитию. Если он поворачивается спиной и ведет разговор затылком, то не потому, что так ему удобней, а из каких-то высших, одному ему известных соображений. Ужин на двоих - не дань знакомству и знак расположения, а деловая встреча. И те же креветки, не исключено, со значением, с вопросительным или восклицательным знаком. Гурман за столом, тактик в беседе. Вполне возможно, что никогда больше им и не доведется сидеть вот так вместе, не будет в том надобности, но сегодня ужин был просто необходим - надо как-то завершить затянувшийся акт знакомства.

- Вы, кажется, спросили, нет ли у меня неприятностей? вернулся Полковник к началу разговора. - Лично у меня нет. Но предчувствие... Вы доверяете своим ощущениям? У меня прямо-таки собачий нюх на всякую пакость, честное слово. Воздух Нью-Беверли мне сегодня не нравится. Запашок какой-то... Вам уловить пока трудно, человек вы здесь новый. Говорите, сосной пахнет, озоном? Хотел бы поменяться с вами местами. Или лучше носами?

Полковник шутил. Зачем-то ему и это нужно было - шутить. Улыбайся, Марио, улыбайся!

- У нас тут довольно людно, штат приличный. Но вам придется иметь дело с немногими. Вы их уже знаете, это наша "святая троица" - Сьюзен Маккали и те двое, Трене и Хаген. Да, Учитель и Доктор. Почему именно с ними? А в Башню никто больше не вхож. Он допускает только их. Ну, теперь и вас, конечно.

Шутил, оказывается, неспроста. Разве мог он сообщить такую новость, не усыпив внимание собеседника. Манера у него такая - о самом важном говорить как бы вскользь: коснется слегка и мимо. К тому же сейчас он призвал на помощь и руки. Рассказывая, Полковник производил сложные манипуляции с салфеткой - теребил концы, складывал и разворачивал, то вдруг стряхивал, как иллюзионист, закончив фокус.

- Представьте, я сам ни разу не был в Башне и не видел Его.

- Может, не доверяет?

- Если бы так! Он же сам подбирает и назначает людей.

По словам Полковника выходило, что Большой Мозг узурпировал власть в Нью-Беверли, без его ведома и трава не росла, и чихнуть никто не смел. Он не только распоряжался кадрами, но и определял программу и режим работы филиала. Появление здесь Марио - тоже его прихоть. Зачем-то понадобился ему непонятно кто - выдал только программу: где и как искать, по каким данным ("Анкета была чудовищной") и затем из двух десятков кандидатов выбрал одного - Марио Герреро ("Вы счастливчик, Марио!"). Вся эта операция проводилась под кодом "Сын" ("Так что здесь вы - Сын"). Распоряжения Башни исполняются беспрекословно, какими бы нелепыми они ни казались. И вообще напрасный это труд - пытаться что-либо понять, если Он сам не сочтет нужным объяснить.

- Дело, как видите, не в доверии, - продолжал Полковник. - Просто Он рационален. Мне нечего делать в Башне - незачем, следовательно, и совать туда нос. И правильно это, умно. Собственно, там никому делать нечего. Башня связана со всеми службами, полная автоматика. Сиди на своем месте и работай.

- А как же те, "святая троица"?

- Вот тут загадка! - Полковник покрутил салфеткой, наматывая ее на палец. - Они тоже в недоумении. Вызвать может в любую минуту и без всякого повода, хотя в том нет никакой необходимости, общаться с ними Он может по каналам связи... По мне, лучше бы туда никто не ходил. Рано или поздно это плохо кончится.

Слушай, Марио, слушай. Нечего пялить глаза на салфетку, ничего с ней не случится, никакого чуда с ней не произойдет, никакой он не фокусник. Ловкость рук - не его призвание. Что он умеет, так это жонглировать словами. Одно говорит, а хочет сказать другое.

- Мы не лишены слабостей, ведь так? - Полковник спустил салфетку с пальца и, положив на стол, свернул ее конусом. Человек вообще создание хрупкое и в этом смысле ненадежное. Мало ли что взбредет в голову той же Сьюзен или, скажем, вам. Вдруг нервный срыв или того хуже. Может, неделю назад кого из вас собака цапнула, а сегодня вы в Башне. И тут - на тебе, началось...

... уже смеркалось, когда он увидел его. Тот тащился по свалке и длинной палкой ворошил мусор, вываленный за день из контейнеров. Марио узнал пальто с полуоборванным карманом. Все в нем сжалось и замерло, как в тот раз, когда он подбирался к рыжему псу с куском булки в руке... Бродяга выходил прямо на него. Прячась за мусорные кучи, Марио отполз в сторону и стал ждать. Железный прут жег ладонь, будто накалил его кто. Что-то острое впилось в коленку, подрагивали от напряжения ноги. Нужно было еще выждать, совсем немного, пока тот пройдет, повернется спиной, но не хватило дыхания. Рывком он поднялся с земли и, уже не помня себя, бросился на ненавистное пальто. Удивленно застыли глаза на заросшем лице. "Ты что, змееныш?!" Бродяга пытался защититься палкой, но оступился, упал. "Убьет, убьет, - забормотал он в испуге и вдруг заорал во весь голос: - Спасите! Он бешеный, его укусила бешеная собака. Спасите, убивают!"...

- Вы ведь тоже не из железа. - Ухватив салфетку за вершину конуса и приподняв ее над столом, Полковник смотрел, как она развертывается. - Вот я и говорю - лучше бы никто туда не ходил. Ну а поскольку изменить пока ничего нельзя, нужна предосторожность.

Истерзанная салфетка упала на пол. Похоже, Полковник оставил ее в покое. Сеанс иллюзиона окончен. Птичий взгляд клевал лицо Марио.

- Вы уловили мою мысль? Пока Большой Мозг вступает в контакт с людьми, нет гарантии, что с ним ничего не случится. А гарантии нужны. Постарайтесь поближе сойтись с вашими новыми друзьями и будьте повнимательнее. Для взаимного, так сказать, контроля. Надеюсь, вы понимаете, насколько это важно.

- Так вы хотите, чтобы я присматривал за ними?

- Называйте это как вам угодно, - лениво отреагировал Полковник. - Я счел своим долгом обрисовать ситуацию. В интересах дела, и ваших тоже. Теперь и вы несете ответственность. Потом вы сами поймете.

Жан Трене полулежал в кресле, широко разбросав ноги. На столике перед ним стояла бутылка виски и сифон с содовой. Судя по уровню жидкости в бутылке, Учитель находился здесь давно. Он держал на груди фужер, обхватив его ладонями, и терпеливо ждал, когда вошедший заметит его. Марио застыл от неожиданности, едва не налетев на торчащую из-под столика ногу.

- Да, это я. Не ожидал? Зашел поболтать. Не возражаешь? Приземляйся. - Жан придвинул ногой второе кресло. - Выпьешь? С Полковником ты вряд ли отвел душу. Как ужин?

- Мы не скучали.

- Да ну его, зануда! Разве не так?

Говорил он своеобразно - скажет и тут же вопрос. Причем не столько спрашивал, сколько утверждал: какие тут могут быть сомнения!

- Полковник - это Полковник. Согласен? Принимать его можно лишь малыми дозами и по необходимости, как лекарство. Не вкусно? На меня он действует отрезвляюще. Представляешь? Войди он сейчас - я вмиг как стеклышко!.. Ты как насчет этого? - Жан постучал ногтем по фужеру. Тот отозвался хрустальным звоном.

- Не подумайте чего... вообще не пью. - Марио для убедительности отодвинул от себя уже наполненный фужер.

- Слушай, давай на "ты", сразу, чтобы потом не привыкать и не отвыкать. Тебе это не трудно? Со мной чем проще, тем лучше. Договорились?

- Постараюсь, - пообещал Марио.

- Вот и хорошо. Так ты из трезвенников? Я тоже не любитель, но когда есть повод... а поводов тьма. Вся наша жизнь - сплошной повод. Ты не находишь? Можно не просыхать. Сегодня особенно - миллион причин нализаться. Если бы ты только знал... А может, знаешь? Нет, тогда бы тоже нализался. Все же я за знакомство, за тебя. Можно? - Жан сделал большой глоток.- О чем это мы? Да, о Полковнике. В малых дозах рекомендую, полезно. Должность у него такая - без него нельзя, а с ним тошно. Так бывает? Но в своем деле он дока, виртуоз. Убедился? Настоящая лягавая. Ты хоть знаешь, как он тебя выслеживал? Его мальчики наверняка пробежали по всей твоей жизни, от пеленок. Не веришь? Он знает, как ты мочишься в туалете.

- Он не скрывает. Полковник был откровенен, - возразил Марио.

- Кто? Полковник? Жди! - Жан возбужденно дернулся. Виски плеснулось ему на руку, но он не заметил, не вытер. - Ну да, врать он не будет, солидность не позволяет, но чтобы откровенничать... Хочешь пари? Голову в заклад - главного он тебе не сказал...

... от аэропорта автобусом он добрался до городской окраины, а там пошел пустырем, углубляясь в темноту и прибрежные дюны. Где-то впереди маячили редкие огоньки рыбачьего поселка. Он считал их, пересчитывал, но нужного не находил. Старик наверняка в пивнушке, но она-то должна быть дома. Разве что улеглась спать. Только рано еще, десяти нет. Вот будет сюрприз... Ее волосы пахли креветками и на губах вкус креветок. Расставаясь, они знали, что это навсегда, хотя ни о чем таком не говорили. Провожать она не поехала, да он и не настаивал. Зачем? И даже в аэропорту, когда объявили, что рейс откладывается до двух ночи, ему не сразу пришла мысль повидаться еще раз. Это уже потом, слоняясь по привокзальной площади, он праздно подумал: успею ведь. Без всякого плана вышел на автостоянку, а тут и автобус. Хотел ли он ее видеть? Вряд ли. Уйдя из погорелого дома, на пепелище не возвращаются... В ботинки набился песок, штанины обросли репейником. Он пялил глаза в темноту, пересчитывая огоньки в поселке, - одного не хватало, - и в нем просыпались страхи язычника, обнаружившего вдруг, что в знакомом созвездии над головой пропала звезда...

Марио посмотрел на Жана: сильно ли тот пьян. Была минута, когда он собирался поделиться, о чем шел разговор за ужином и какое предложение подбросил ему Полковник. Однако передумал: лучше держать язык за зубами. Потом попробуй переубеди, что никакой ты не соглядатай и наушничать не собираешься. Раз тебе предложили такое - подозрение останется. Да и кто для него этот Жан Трене, чтобы выворачивать перед ним карманы?

- Так о чем же умолчал Полковник? - спросил он без всякого интереса, лишь бы поддержать разговор.

Жан ответил не сразу. Пожалел ли он, что спьяна затеял этот разговор? Не похоже. Пауза ему была нужна, чтобы опустошить фужер.

- На нас идет большая охота. Не говорил ведь старый хрыч? Мы как загнанные зайцы. Соображаешь? - Он снова потянулся к бутылке.

- И кто они, охотники?

- Разве их разберешь? Визиток они не оставляют. Тут целая свора - боссы от бизнеса, военные, политиканы, мафия. Что им надо? Ищут ходы к Большому Мозгу. Идут на все. Хочешь иметь миллион, два, пять? Отвалят - им позарез нужен здесь свой человек. Удивлен? Радуйся, что у тебя никого нет. Что такое шантаж - знаешь? Сволочная, скажу тебе, штука. У меня тоже никого. У Доктора? У Кормилицы? Как шесты в пустыне - ни родных, ни друзей. У нас только Он, и Он это знает. А больше нам никого и не надо. Не веришь? Побываешь у Него, тогда поймешь. Еще не был? Скоро позовет. Завтра. Попомни мое слово - завтра. Не боишься? Зря ты не приложился.

Он аккуратно слил в фужер остатки виски, медлен но, растягивая удовольствие, выпил и повертел бутылку, словно хотел удостовериться, что она пуста. Поднимался он долго, сложно: вначале уперся ладонями в подлокотники кресла, выжался, подобрал ноги и тогда только встал. Но держался твердо.

- Засиделся? Пойду бай-бай.

Марио проводил его до двери.

- Жан, - обратился он, - ты не подумал, что я могу быть от тех, от охотников?

- Ты? Не смеши. Тебя же просветили насквозь, до позвонка. Или все еще не понял, куда попал? Его не проведешь, у Него промашек не бывает.

Учитель, похоже, ошибся: "завтра" началось и кончилось, а ничего не произошло... То есть события были, и день пролетел в суете, в каких-то хлопотах, разговорах. Не зная, чем он будет заниматься через пять минут, Марио тем не менее не имел ни одной свободной секунды. Как-то так получалось, что одно набегало на другое. На завтрак его пригласили по телефону, и брился он уже на ходу. Удивился, узнав, что живет он в одном коттедже со "святой троицей" - со вчерашнего дня дом не подавал каких-либо признаков жизни. Все уже жевали, когда он появился в столовой. Поздоровались буднично, будто знали его сто лет. Завтракали сосредоточенно, молча, но это было молчание занятых людей, потому не казалось тягостным. Посматривая на Жана, Марио искал следы вчерашних возлияний, но тот выглядел свежо, никаких признаков похмелья. Учитель первым поднялся из-за стола, за ним ушла Сьюзен. Не задержался и Доктор. Перед уходом он спросил, не пожелает ли Марио побывать у него в лаборатории, сказал, что зайдет за ним, вот только управится с кое-какими делами. И все это с подчеркнутой вежливостью, извинениями. В течение дня Марио еще раз встречался и с Жаном, и с Сьюзен, его водили по службам и отделам филиала. Виделся с Полковником - тот объяснил как выбраться, если появится такое желание, из Нью-Беверли, что оказалось очень просто - надо позвонить в гараж и вызвать машину. При всей хаотичности, случайности этих встреч и разговоров Марио с удивлением обнаружил, что лучше и не мог бы распорядиться своим временем. Такое впечатление, словно опытный секретарь заранее жестко распланировал его день и строго следовал этому плану. Поток жизни подхватил Марио, размывая вязкую плотину настороженности и недоверия, и теперь ему казалось, что он уже вечность в Нью-Беверли.

И только к ночи, сразу после ужина, он почувствовал, что совершенно свободен. Не будет больше ни встреч, ни разговоров, и даже нечаянный гость, вроде Жана, не зайдет к нему отвести душу - все оставили его.

Марио покружил по кабинету, не зная, чем заняться, и вдруг обнаружил себя у окна. Высмотреть он там ничего не мог: вплотную почти касаясь ветвями стекол, снаружи подступала молодая секвойя, и только в верхнем углу открывался клочок потемневшего неба. Он заставил себя вернуться на середину комнаты, постоял, покачиваясь на носках. Взгляд остановился на книжном шкафу. Не выбирая, он взял какую-то книгу, открыл наугад. Прочел страницу, на большее его не хватило - он снова стоял у окна.

Потом он выключил свет, решил, что это поможет успокоиться. Стоял в темноте, пытаясь понять, что с ним. Рука нащупала часы. Толчок! Могло и показаться: наверняка, это нервный импульс или ток крови. Но часы словно ожили, он ощущал их так, как если бы под ладонью был мышонок. Еще толчок и короткий писк.

Сигнал прозвучал не столь четко и требовательно, как у часов Сьюзен, и тем не менее это был сигнал, теперь Марио не сомневался, он не ослышался. Невесть из каких уголков памяти всплыла картина: в темном глухом подъезде стоит человек и не решается позвонить, уже и палец на кнопке, а он все раздумывает; когда же наконец собрался с духом, надавил так осторожно, что самому не понять, позвонил он или только собирается.

Ему никто не объяснил, что делать, когда это случится. Но ни растерянности, ни колебаний он не испытывал. Бросился из комнаты - и не к основному выходу, а к боковому. Знал ведь: так быстрей! Со ступенек прыгнул в темноту, побежал напролом, веря, что и вслепую выберется к Башне.

Она призрачным облаком выплывала из ночи. Спрятанные по обочине поляны прожектора в четверть накала освещали ее основание. В рассеянном свете еще угадывались очертания нижних ярусов, а вершина терялась где-то в звездной выси.

Прямо по ходу обозначился портал. Марио направился к нему, не представляя пока, как он проникнет во внутрь и как заявить о себе - голосом, пинком в ворота или же существует какая сигнализация. Литая броня дверных створок отсвечивала холодным блеском. Что стоять, что ломиться - с одинаковым успехом можно было до скончания века.

Ждать однако не пришлось. Створки бесшумно разошлись, пропустив его в просторный бункер, и тут же сомкнулись. Прекрасная ловушка, мелькнула мысль, но созреть не успела: справа в стене образовался проход. Марио шагнул в проем и очутился в кабине лифта. Что это за лифт, он понял, ощутив ускорение подъема. Он плохо помнил свое состояние, вс^ что происходило с ним, напоминало сон. Вот только пробуждение почемуто не наступало. Лифт уносил его в неизвестность, и даже воображение забастовало: он и отдаленно не мог представить, что увидит сейчас.

...задул ветер, заструился, застучал по бумаге песок. Марио очнулся от дремы, сбросил с лица газету. Зеленое солнце ударило в глаза, и весь ослепительный яркий день казался ему со сна зеленым. Во рту пересохло, за ушами и под подбородком щипало от пота. Долго же он спал, если так его разморило. С трудом поднялся, стряхивая въевшийся в кожу песок, выбрался из ложбинки. Кто-то еще был на берегу. Вначале он увидел сложенные на камне вещи, потом женщину. Она выходила из воды, вытирая ладонями лицо. Удивилась, заметив его, - откуда он тут взялся, но не испугалась и даже не попыталась прикрыть руками наготу, как это делают застигнутые врасплох женщины. "Ты что, не видел голых баб?" - сказала без всякого недовольства и пошла к одежде. Он присел на корточки, смотрел, как она одевается. Мир все еще казался зеленым. "А ты не псих?" - спросила она, когда он, увязавшись, приплелся в поселок и уже стоял на пороге дома. "Ладно, заходи, - сказала она. - Только на столе у меня ничего нет. Могу сварить креветки, если хочешь"...

Похоже на пустующую оранжерею, нет, скорее на операционную, только неимоверно большую, для исполинов. По периметру круглого зала шли хромированные конструкции, образующие сложный причудливый узор, отчего стены казались ажурными. Полумрак съедал краски, размывал очертания предметов, усиливая ощущение гулкой пустоты и циклопичности помещения. Но что это? В центре зала на массивном мраморном постаменте, как в гнезде, покоилось гигантское яйцо. За прозрачной скорлупой фосфоресцировала плотная масса, испуская трепетное голубое сияние. Марио решил, что это каким-то образом отражается свет звезднад куполом Башни висело ночное небо.

- Ты любишь смотреть на звезды?

Вопрос прозвучал громом, хотя это был голос не робота, а человека и нес в себе всю полноту красок.

- Звезды? - эхом повторил Марио, не улавливая, к кому обращаться. - Не знаю, не замечал. Да и где, когда? В городе какие звезды?!

- Небо для всех одно, люди разные. От человека зависит: для одного - это блажь, у другого - душа требует.

- Может, и так, - согласился Марио. - Что-то похожее толковал мне однажды пастор.

- На исповеди?

- Нет, в поезде, ехали случайно вместе. Верующим меня не назовешь.

- Вообще не веришь? Ни во что?

- Почему же, верю, к примеру, что мне когда-то повезет.

- В чем?

Разговор все больше напоминал допрос, только ответы требовались исповедальные, и спрашивали его о вещах, о которых ему и задумываться раньше не приходилось. Он удивлялся, что как-то ухитряется еще отвечать.

- Подойди с другой стороны, там кресло, - предложил голос.

Марио обогнул постамент, устало сел и сразу почувствовал облегчение. В зеркальной глубине мрамора увидел свое отражение - и то дело, сойдет за собеседника.

- Так что же ты ждешь от жизни? - переспросил голос.

Ха! Он, должно быть, считает, что у человека на все есть готовые ответы.

- Разобраться, так и вправду ждать нечего, - сказал Марио. - Устроены мы так: надеешься на лучшее, а какое оно, лучшее, сам толком не знаешь.

- Продолжай, мне интересно.

- Интересного тут мало. Если живешь, как бродячий пес, то и сказать, чего тебе хочется, не так-то просто. Бросили кость - хвостом виляешь, дали пинка - скулишь. Скулить не хочется, да и хвостом вилять тоже не очень приятно.

- Давай уточним: ты имеешь в виду дом, семью, работу?

- Само собой. Без этого какой ты человек.

- Что еще? Допустим, все это у тебя есть, дела твои процветают. Дальше что? Я согласен, голодный и куску хлеба рад. Но вот он насытился. И все? Желать ему больше нечего?

Он что, смеется или считает меня кретином?

- Не обижайся, Марио. Все люди с причудами, а мне тем более простительно. Я ведь могу спросить о чем угодно, о странных порой вещах. Например, что чувствует человек, когда его "разморило". Или какой вкус у креветок.

Марио насторожился. Обмолвка не могла быть случайной.

- У одного писателя, - продолжал голос, - я прочел: зеленое солнце. Потом спрашивал многих, какого цвета солнце, так некоторые тоже обижались.

- Солнце бывает зеленое, - сказал Марио.

- Теперь я знаю. Конечно, вопросом можно обидеть, даже причинить боль. Но как еще я могу узнать людей? Однажды совсем нехорошо получилось. Прошел конкурс детского рисунка. Первый приз получила девочка восьми с половиной лет. Ее звали Несса. Она нарисовала сломанное деревце и надвинувшуюся на него какую-то тень - не то здания, не то сапога. В газете была репродукция: сломанное деревце и тень, ничего больше. Я говорил с этой девочкой. Не здесь, разумеется; попросил встретиться с ней Эгона Хагена, у него с детьми получается. Но разговаривал я, только девочка об этом не догадывалась. И надо же было так неловко спросить, до сих пор себя ругаю. Хочешь, говорю, чтобы дерево на твоем рисунке снова росло, а вместо тени над ним светило солнце?

- Что же сказала девочка?

- Ничего. Она заплакала. И я, кажется, понял почему, только поздно... Извини, если что не так, но мне нужно еще о многом тебя спросить.

Отображение в мраморе шевельнулось - Марио положил ногу на ногу.

- Постарайся меня понять, - голос взывал к вниманию. Человек ведь состоит из желаний, надежд. Это как бы мера его существования: каковы твои устремления, таков и ты. Высокого хочешь - ты значителен, если же только живот набить - ничтожество. Потому и интересует меня, кто чего ищет. Понимаешь?

Нет, до Марио доходило с трудом. Абстракции всегда вызывали в нем раздражение, он не доверял им, как не доверял упаковочному ящику, не видя что в нем, - там мог быть и мусор. Рассуждать он не любил и не умел, философ из него никудышный.

- А кто мне судья? - спросил он агрессивно. - Кто скажет, чего я стою, если я сам не знаю, чего мне хочется.

- Оставим это, - ушел от ответа голос. - Послушай дальше, мой главный вопрос еще впереди. Знает человек о своих желаниях или не знает - не в этом суть. Они все равно есть, и люди стремятся к ним. Но как? Увидел на яблоне плод, навалился - и сломал дерево... Умница девочка. Надо же, восемь с половиной лет - и так понять! Тебе не хочется ее повидать?

Марио промолчал. Он не мог уловить канву разговора, его смысл и испытывал смутное беспокойство и тревогу.

...машина стояла в гараже, за домом. Пользовались ею редко. За две недели, как его привезли на ранчо, лишь однажды он услышал шум мотора. Выбежал во двор, но опоздал - только пыльный след. "У отца дело в городе, - сказала женщина, ласково посмотрев на него грустными глазами. - Он скоро вернется". После обеда машина снова была в гараже... Марио плотно прикрыл за собой ворота, выждал, пока глаза забудут солнце. Кабина его не интересовала, там никого нет. Таинственное существо жило в железной коробке. Это к нему лазают головой люди и шепотом о чем-то договариваются, Он видел, как открывают капот, и без труда откинул крышку. Пахнуло нагретыми парами бензина, мотор еще не успел остыть...

- Ведь и ты ломал деревья, а, Марио? Вспомни, в детстве. Было, было. Все мальчишки что-нибудь ломают. Но и это не главный мой вопрос... Подожди минутку, что-то передают. Голос отключился, и на несколько секунд установилась пронзительная тишина. Марио подался вперед, всматриваясь в свое отражение. Он не узнал себя: на него смотрело чужое лицо. Воздух дрогнул. - Извини, сообщение из Женевы. Начались переговоры. Тебя это интересует?

- Большая политика не для таких, как я.

- Ну, это ты зря. На то она и большая, что касается всех. Чего стоят все твои желания, если случится что.

- Война что ли?

- Да еще какая! Она сметет всех без разбора - богатых и бедных, счастливых и несчастных, ту же бездомную собаку, о которой ты говорил. В Хиросиме в секунды смело двести тысяч душ. А та бомба просто игрушка по сравнению с теми, что сейчас.

- Тут спорить не о чем. Только от меня ничего не зависит, хоть я из кожи лезь. Разве что в пикете стоять да подписать какую бумажку. Но толку что, не верю я в это. На то есть президент, конгресс, депутаты разные...

- Постой, постой, - перебил его голос. - Теперь я задам свой главный вопрос. Представь, что ты, Марио Герреро, все можешь. Как ты пожелаешь, так и будет. Словом, ты бог, и перед тобой весь этот мир. Что бы ты сделал, как бы распорядился?

Лицо в глубине мрамора поплыло, исказилось, Марио встал, чтобы не видеть его. Отчего такая усталость? Словно кто влез ему в душу и перерыл там все, переворошил, живого места не оставил. Что он ищет, чего ему надо? Звезды, креветки, сломанное дерево, девочка, война и теперь вот бог. Не хотелось ни слушать, ни отвечать.

- Каждый делает, что может, и в ответе за это. С всевышнего и спрос всевышний, а я не бог. И к чему эта игра? Пойду я, устал.

- Мы не играем, Марио. Или это была бы самая дорогая игра. Я не шучу. Час моего времени стоит четверть миллиона. Мы с тобой наговорили на двести тысяч долларов. Слышишь: мы, не я один. Это теперь и твоя цена. Говоришь, от тебя ничего не зависит? Ошибаешься. А если тебе захочется что-то сделать со мной? Взбредет вдруг такое в голову. Внизу, напротив лифта, еще одна дверь. Не заметил? Там склад, валяется всякий хлам, остался после строителей. И среди этого хлама - канистра. Чистейшая серная кислота. Представляешь, что будет, если втащить ее сюда и слегка побрызгать? Мой черепок - это же органика. Вот фонтан будет!

Голос выжидающе замолчал, словно хотел узнать, какое произвел впечатление. Марио отрешенно смотрел на голубое свечение - оно стало ярче. Яйцо полыхало, как небо при полярном сиянии.

Канистра. Причем тут канистра?

...ждали представителя приюта. Приехал Рой. Марио узнал его по голосу. В соседней комнате кто-то, возможно, полицейский, обстоятельно рассказывал, как все произошло, беспрерывно повторяя "надо же". "На девятом участке, отъехать не успели. Надо же! Что у них там стряслось, ума неприложу. Возможно, проводка, замкнуло где. Вспыхнула факелом. Надо же! Вижу - горит,. подъехал - ничего уже нельзя было сделать... Мальчишка вот остался. Надо же!" Открылась дверь. Подошел Рой, присел перед ним на корточки, взял его за плечи, заглядывая в глаза. "Ну, ну, держись, ты же мужчина. Сейчас поедем"...

- Еще секунду, Марио. - Голос, казалось, играл с ним: отпуская, не отпускал, что-то хотел сообщить и не договаривал, требовал серьезности, а сам посмеивался. - Говорят, ты приносишь несчастье, вокруг тебя беда ходит. Ведь наговор это и предрассудок - ты как, считаешь? А теперь иди. До встречи, мой роковой Сын.

Никаких дел в городе у него не было, разве что заплатить за квартиру, в которой он уже неделю не жил, но съезжать окончательно пока не собирался. И вспомнил о ней лишь потому, что почувствовал потребность хоть на несколько часов выбраться из зоны. При всей своей благоустроенности Нью-Беверли оставался клеткой. Само сознание изоляции угнетало. Вид колючей проволоки и охранников у шлагбаума вызывал желание пересечь границу; словно по ту сторону ограждения был другой воздух и дышалось легче. За завтраком он объявил о своем намерении. Сидящие за столом ничего не сказали, только переглянулись. В отличие от Марио они были завалены работой, и проблема свободного времени их, видимо, не волновала. Да и привыкли уже: "святая троица" жила здесь со дня основания филиала. Отправляясь на свою "кухню", Сьюзен - пожелала: не потеряйся, затоскуешь дай знать, развеселим. Марио все еще с трудом понимал многое, что говорилось между ними: какое-то содержание сказанного и несказанного, но заложенного между слов, ускользало от него.

На всякий случай он известил Полковника. Тот посмотрел на него бесстрастным птичьим взглядом:

"Вольному - воля". Этим он давал понять, что никакого разрешения тут не требуется и вообще пора уяснить - здесь Марио сам себе голова. Запрещать ему что-то или как-то ограничивать никто не собирается, разве что посоветовать или порекомендовать. "Когда вас ждать?" - для порядка спросил Полковник.

Машина подошла через минуту после вызова. За рулем сидел вислогубый. Везет же мне, неужели в гараже не нашлось никого другого, подумал Марио. Наверное, не только подумал.

- Возить вас буду я. Всегда, - внес ясность, не глядя на него, водитель. - Меня зовут Джеймсом.

- Хорошо, Джеймс, - миролюбиво сказал Марио и покосился на автомат, лежавший на сидении рядом с водителем. В его обязанности входило, видимо, не только крутить баранку. Надеюсь, со мной тебе потеть не придется.

Пока ехали по шоссе, Джеймс не столько следил за дорогой, сколько высматривал что-то в зеркале заднего обзора. Несколько раз оборачивался, хотя шоссе было на удивление пустынным, и никто обгонять не собирался. Только уже на въезде в пригород увязалась какая-то замызганная колымага неопределенного цвета. Джеймс пропустил ее вперед, цепким взглядом проводив пассажиров - двух юнцов, у которых и времени не было, чтобы взглянуть на спидометр, - так они болтали.

За неделю Марио успел отвыкнуть от скопища домов, автомашин, людей и теперь поглядывал на уличную суету с каким-то потусторонним любопытством. Так вглядывается в хорошо знакомые места человек после долгого отсутствия: ничего, вроде бы, не изменилось и в то же время все чужое, не принадлежащее ему. Он уже не частица этого бегущего, смердящего, тяжело дышащего чудища, а пришелец из другого мира. Глаз подмечал то, на что раньше не обращал внимания. Район, где он снимал квартиру и куда недавно еще, как к пристанищу, возвращался после безуспешных поисков работы, казался теперь и неуютней, и неопрятней. Бумага на тротуарах, переполненные мусорные баки, потеки на стенах, прокопченные стекла окон.

Остановились, не доезжая до дома. Почему-то Марио не захотел, чтобы соседи видели его в компании с вислогубым. Тот и не собирался прятать автомат. Хотя бы прикрыл чем.

- Мне с вами? - спросил Джеймс.

- Оставайся, я скоро.

Ему повезло: в подъезде он столкнулся с хозяйкой.

Однако поведение этой степенной, всегда уравновешенной и, как предполагал Марио, хитроватой женщины показалось странным. Увидев его, она отступила в некотором замешательстве. На стареющем, но еще без заметных морщин лице изобразилось не то удивление, не то испуг.

- Это вы, сэр?! - не поверила она своим глазам.

- Кажется, это еще я, - подыгрывая ее состоянию, удостоверил он свое присутствие.

- О, наконец-то! Вы пропали так неожиданно, не предупредив. Я не знала, что и подумать, собиралась в полицию звонить. Мало ли что. Вокруг каждый день столько случается...

Она уже справилась с секундной растерянностью и изливала словесный поток, что, кстати, тоже было не в ее характере: разговорчивостью она не отличалась.

- Я сменил работу и часто буду в разъездах. А когда вам звонить в полицию - непременно извещу телеграммой, - пообещал Марио.

Она, похоже, обиделась на него, но теперь это не имело значения. Договорившись, что зайдет к ней минут через десять, чтобы расплатиться, он поднялся на третий этаж. От встречи с хозяйкой осталась оскомина: что-то в его отсутствие произошло, и это что-то имеет отношение к нему.

Едва войдя в комнату, он увидел на полу оранжевый конверт. Подсунуть его под дверь не могли, мешал порожек. Кто-то входил и намеренно положил письмо на самое видное место. Оранжевый цвет тоже не случаен. Кому-то очень хотелось, чтобы на послание сразу же обратили внимание. Что ж, цель достигнута.

Марио вскрыл письмо. В записке, отпечатанной на машинке, некий Роджер Гликоу назначал ему встречу в центральном павильоне выставки бытовых приборов, ежедневно с десяти до одиннадцати утра. Ни подписи, ни даты. Марио порылся в памяти: знакомых с такой фамилией не оказалось. Адрес выставки что-то напомнил. Да это же недалеко от офиса, где он встретился с Полковником. Возможно, кто-то из его парней запоздал с приглашением, и оно лежит здесь с того дня, как он перебрался в Нью-Беверли. Однако это предположение тут же отпало. Теперь, зная Полковника, он готов руку дать на отсечение: таких накладок у того просто быть не может.

- Ко мне кто приходил или спрашивал? - буднично поинтересовался он, расплачиваясь с хозяйкой за квартиру. Та изобразила удивление. Лучше бы не притворялась - не так заметна была бы фальшь. Сама же отпирала для кого-то комнату и наверняка не бескорыстно. За негласные услуги всегда платили и еще больше - за умение молчать. Однако слишком уж перепугана, дело, пожалуй, не в одном только письме. Марио почему-то был уверен, что сейчас, когда он уйдет, она бросится к телефону, чтобы известить кого надо о его появлении, если еще не позвонила, пока он был у себя.

Джеймс, похоже, не выбирался из машины. Он изучающе посмотрел на подошедшего Марио - все ли в порядке? - и взгляд его снова стал отсутствующим. На широком лице в обнимку спали лень и равнодушие. Вот только губа... Еще секунду назад имевшая вполне приличный вид, она поползла вперед, налилась, вспухла и, наконец, отбивной котлетой улеглась на подбородок. Замечательная губа! Не губа, а барометр. Марио дал себе слово научиться читать его показания. Сейчас Джеймс, должно быть, расслабился. А до этого? Что держало его в напряжении?

- Случайно не знаешь такого - Роджер Гликоу? - спросил Марио, когда они миновали дом, в который он сам не знал когда еще заглянет.

- Без понятия, - шлепнул губой Джеймс.

Оранжевый конверт лежал в кармане. Марио попросил проехать той улицей, где находился офис, а когда они поровнялись с павильонами выставки, - сбавить скорость. Было без четверти одиннадцать. Еще не поздно познакомиться с тем, кто именовался Роджером Гликоу. Он терпеливо ждет. На входе в центральный павильон - женщина с двумя детьми. Дети доедают мороженое. Когда они войдут в павильон, их тоже ощупает не теряющий надежды взгляд.

Он собирался еще походить по магазинам. Его гардероб нуждался в обновлении. Но когда они въехали в торговый квартал, передумал.

- Правильно, - неожиданно одобрил Джеймс. - Что нужно, я привезу. Это тоже входит в мои обязанности.- Он подобрал губу. В боковом зеркале уже давно ползала темная мушка. За ними неотступно следовал черный "мустанг".

- Быстро же ты затосковал, - насмешливо встретила его Сьюзен, когда он вышел из машины. Она стояла на высоком крыльце, руки в карманах халата, волосы подобраны. Подтянутая, собранная, строгая. - Что так? Отвык от городского шума?

Марио, хотел он того или не хотел, застрял на первой ступеньке и снизу смотрел на голубое изваяние. О, черт, она же красивая!

- Меня никак ждут? - сказал он и пожалел. Не следовало подчеркивать то, что и так было ясно. Сьюзен стала Кормилицей, то есть лицом должностным, как все здесь, и нечего пялить на нее глаза. Да, она ждала, но не потому, что ей этого хотелось, а так надо было - дело есть, пусть он ничего себе не воображает.

- Оденься и приходи к Доктору, - сказала она. Прозвучало полуприказом.

"Оденься" означало влезть в такой же голубой халат и напялить шапочку. Всякий раз, когда приходилось переодеваться, а в лаборатории иначе не пускали, он испытывал тоску одичавшего кота, попавшего в мешок, и стороной обходил зеркала, чтобы не встречаться с подозрительно замаскированным типом.

Что-то в его отсутствие произошло. В кабинете Эгона собралась вся троица. Сам Доктор сидел за столом, поставив перед собой руки шалашиком, и целиком, казалось, был занят тем, что наблюдал, как пружинят пальцы, соприкасаясь подушечками друг с другом. Кормилица, обхватив себя за локти, стояла у окна. Спиной. Неизменно стройная, строгая. И тоже сама по себе, будто никакого отношения к происходящему не имела. Зато Учитель и не пытался скрыть возбуждение. Он чуть не налетел на Марио, опалив, его взглядом.

- Объясни ему, Доктор! - Он был уже в другом конце кабинета.

...под утро их привезли на какой-то полустанок. Вывели из вагонов на платформу, построили. Стояли не по ранжиру, кто с кем. Справа от него оказался огненно-рыжий малый с сытой наглой рожей. Кажется, они ехали в одном купе. Потом его так и звали: Рыжий, и не столько за цвет волос, сколько за нахальство и пронырливость. Почему-то все считали, что рыжие и не могут быть другими. "Подвиньсь!" - повел плечом малый.

Отвоевав пространство, он на какое-то время уго монился. Потом вдруг повел носом, повертел головой и уставился на Марио: "Так это ты вонял всю ночь! У, парфюмо!"...

- Извините, Марио, так сложились обстоятельства, что мы вынуждены обратиться к вам за помощью. - Эгон Хаген единственный из троих, кто оставался с ним на "вы". У него в крови было то, что называют врожденной деликатностью.

- Какие обстоятельства, какая помощь?! - взорвался Жан. Не мечи икру, мы не на ассамблее.

- Дело в том, - продолжал спокойно Доктор, - что возник вопрос, разобраться в котором нам пока трудно. Вероятно, мы чего-то не знаем. Если вы поможете, то окажете...

- О боже! - простонал Жан и направился к двери. Слушать дальше было выше его сил.

Марио в какой-то степени разделял его нетерпение. Из слов Доктора он уяснил пока только одно: какая-то неприятность, причем большая, раз они так переполошились.

- Присядьте, пожалуйста, - предложил, или скорее попросил Доктор. - Сейчас все объясню.

Объяснение было долгим, туманным, что-то не договаривалось, возможно, намеренно, и позднее, переваривая пространный монолог Хагена, Марио с трудом составил более или менее ясную для себя картину "обстоятельств". Началось это еще несколько дней назад. Тревогу поднял сам Доктор. Ему не понравилось состояние Большого Мозга. Какие-то там у Него отклонения. "Будь это обычный пациент, я определил бы: невроз". Невроз - это понятно. Болезнь как болезнь, и ее следует лечить, вернее, не ее, а его. А чтобы лечить, надо знать первопричину. С чего вдруг? Не от сырости же. И это еще полбеды. Хуже, что сам БМ закапризничал, как малое дитя, лечиться не хочет. Попробовали подмешать лекарства в физраствор, чуть ли не истерика, заставил сменить меню. Это уже по части Кормилицы. Ей выговор и протест: если, заявил, еще раз без моего ведома попытаетесь сварить такое блюдо, объявлю; голодовку. Она вот сейчас стоит у окна и переживает... Ему объясняют: без лекарств нельзя, хуже будет. Да какой разговор с больным, неврастеник ведь. Слушать ничего не хочет: лучше вас, мол, знаю, что можно, а что нельзя. Устал я, говорит, отдых нужен, отпуск. Вот тут забегал кибернетик, то есть Учитель. Почему отпуск? Сколько лет без продыху - и ничего, а теперь вдруг устал. Отпуск - это катастрофа. Срывается не только рабочая программа (на это Учителю наплевать), рвется связь с миром, прерывается информационный поток. БМ отстанет от событий, вроде как школьник, прогулявший учебную четверть. Что потом спрашивать с отставшего ученика! В принципе Он может сам объявить себе каникулы, но тогда... Страшно даже представить, что тогда... Такая вот закрутилась карусель. И крутится не первый день, только Марио ничего не знал. С какого дня конкретно? Прикидывали, считали - выходит примерно с появлением в Нью-Беверли Сына, и получается, что он Марио Герреро, во всем виноват, если и не во всем, то все равно виноват. Потому и есть к нему вопросы.

- Еще раз извините, мы вынуждены кое о чем спросить. Обстоятельства, сами понимаете, чрезвычайные. - Доктор не сразу решился сказать "чрезвычайные". Он старался подбирать слова нейтральные, спокойные, чтобы не оказать на собеседника эмоционального нажима. Давить на психику, как он считал, унизительно, а для людей его профессии - недостойно.

К тому времени, поостыв, вернулся Жан, покинула свой пост у окна Сьюзен. Втроем они терзали вопросами Марио, пытаясь понять причину свалившихся на них проблем.

- Ты поднялся на лифте, вошел в зал. Как Он встретил? Первые слова.

- Спросил о звездах. В том смысле, люблю ли я смотреть на звезды.

- И что? Ответ понравился?

- Откуда мне знать. Поинтересовался, во что я верю.

- Веришь или веруешь?

- Для него это без разницы, я так понял.

- Потом?

- Немного поговорили о жизни и стали играть.

- Как играть, во что?

- Ну, вроде как с переодеванием, только на словах. Сам он был то прокурором, то проповедь читал, то дурачка из себя строил: а почему, отчего? И меня все время во что-то рядил. Представь, говорит, что ты женат, имеешь свой дом. Тут меня смех стал разбирать. Попугать хотел: зачем ты, Марио, в детстве деревья ломал? Потом вдруг: ты бог. Это я-то бог!.. Да вы все здесь во что-то играете.

- Нет, так мы ничего не узнаем... У тебя хороший глаз, ты легко подмечаешь. Постарайся вспомнить. Что тебя особенно удивило?

- Яйцо.

- Не о том. Каким Он показался, в разговоре? Может, странность какая?

- Яйцо сияло.

- Хватит! - взметнулся Жан. - Он же нас дурачит. Разве вы не видите?! Молодец, Марио, всем нам носы утер. Нет, скажешь?

...все видели, как Рыжий заходил в каптерку. Он пробыл там минуты две и вышел, ухмыляясь. На вечерней поверке сержант спросил: "Кто?" Строй молчал. Сержант медленно обошел их, всматриваясь в каменные лица. "Ладно, - сказал он. - Наказывать всех не в моих правилах. Когда вся армия чистит нужник - это не армия, а ассенизаторы. Достаточно одного. Может, есть добровольцы?" Строй молчал. "Тогда сами решай: те кому". Строй молчал. "Что ж, подождем. Будете стоять до посинения". И тут подал голос Рыжий: "Парфюмо. Его хлебом не корми - лишь бы пахло. В нужнике ему самый раз". Сержант распустил строй. Марио пошел за шваброй...

Когда они остались вдвоем. Доктор встал из-за стола, прошелся по кабинету. Он был явно расстроен. Это он предложил переговорить с Марио и, поскольку затея не оправдала связанных с нею надежд, чувствовал себя виноватым. Перед всеми. Перед Ж.аном и Сьюзен, что отнял у них время; перед Марио, что поставил его в неловкое положение. Сам он не считал, что этот загадочный избранник Большого Мозга морочит им голову. Тут что-то другое.

Взяв стул, он сел напротив Марио.

- Мне показалось, - тихо начал он, - иногда вы как бы отключаетесь, пропадаете куда-то. С вами часто так?

Как ни странно, скандальный разговор у Доктора нисколько не испортил его отношений с троицей. Наоборот. Теперь он был посвящен в самую что ни на есть потаенную жизнь Нью-Беверли, и при нем в открытую обсуждались все дела и события, о которых сам он наверняка никогда бы не узнал.

Обменивались новостями обычно за обеденным столом на общем сборе. Но не только. Случалось, Марио оставался с кем-либо наедине, и тогда, непроизвольно яли делалось это умышленно, в знак особого доверия, с ним делились тем, о чем умалчивалось в присутствии других. Были, оказывается, у них друг от друга секреты, и не только сугубо личного, интимного свойства, а, что самое неожиданное, - связанные с Башней.

Удивила его прежде всего Сьюзен Маккали.

В тот злополучный день, когда они чуть не перегрызлись у Доктора, она перехватила Марио на пути к коттеджу. Вначале он подумал, что начнет утешать или постарается как-то сгладить - допрос-то учинили они. Ничего подобного! Накинулась на него, что та пантера. Во всем, видите ли, он виноват; с ним просто страшно рядом стоять - обязательно история. (Это он уже слышал). Не успел появиться - и кругом черт знает что творится. Вандал, варвар, разрушитель. Где пройдет, там пепелище. (Зачем тогда его сюда затащили?). Доктора пожалела: деликатнейший человек, умница, молиться на таких надо. За Учителя горой: талант, гений, он и так по ночам не спит. (Но что он им сделал?).

Другая женщина, наговорив такое, повернулась бы и ушла, унося с собой праведный гнев и распаленную гордыню. Только Сьюзен не относилась к тем, другим. Еще не закончив тираду, она уже поняла, что пересолила и переперчила... У нее хватило мужества вылить это варево и начать стряпать заново.

- Не принимай все на свой счет, - сказала она. - Мы все здесь посходили с ума. У нас нет другой жизни, только Башня. И если с Ним что случится - всему конец. У меня такое ощущение, что мы - Его частица. Нет, это не женская фантазия. Мне уже не нужны часы, сама чувствую, когда зовет, без сигнала. Я, кажется, знаю, почему мы стали психами. Это от Него. "С ним что-то творится - и с нами тоже. Догадалась давно, но молчу. Однажды он такое выкинул... Об этом никому, выслушай и забудь... Попросил алкоголя. Ну да, выпить. Хочу, говорит, вкусить человеческого безумия. Представь мое положение. В голове не укладывалось: чтобы я, да своими руками... Поклялась: не дам. Пусть выгонят, пусть что угодно - не дам! Требовал, угрожал, умолял. Уговорил, конечно... Ты ничего не почувствовал там, у Него? Усталости или сонливости, как при гипнозе? Чудище какое-то, что хочет внушит... Сама влила полтора литра виски. Это не так много, в Нем веса две тонны. Но страха я натерпелась... Что же, думаю, теперь будет? И больше всего боюсь: вдруг еще потребует, во вкус войдет. А потом вижу - обошлось вроде. Никто не заметил. И сам Он разочарован: гадость, говорит, пойло для кретинов, ничего другого, мол, он и не ждал. Я цвету, у меня праздник. Подхожу к зеркалу - и ахнула: седая прядь... Так вот, когда я скормила ему эти полтора литра, вернулась к себе, и чувствую - под хмельком, будто сама приложилась. Не веришь? Жан свидетель, он как раз зашел. Ты, говорит, сегодня прямо сияешь, а у самого ноздри разбежались, стал принюхиваться. Честное слово, принюхивался.

Марио поднял глаза на Сьюзен: где там седая прядь? Волосы спрятаны под голубой шапочкой, но он хорошо помнил, что никакой седины нет. Правда, она могла и подкрасить.

- Хочешь, зайдем сейчас к Жану, и я помирю вас? - горячо предложила она, словно воодушевилась на невесть какой подвиг. С боевого коня она с ходу спрыгнула в телегу миротворца.

Кажется, ее удивил ответ Марио.

- Мы не ссорились, - сказал он.

Если с кем и осложнились его отношения, так это с Доктором. Не очень-то приятно осознавать, что ты на подозрении, а Эгон Хаген буквально выслеживал его: ловил каждое слово, подмечал каждый жест. И это при его-то деликатности. Иногда он не успевал отвести взгляд и страшно конфузился. Как мальчишка, которого застали за шкодой. Он жалко улыбался, словно жаловался: вот видите, как неловко получается, вы уж извините, пожалуйста, я не хотел, почему бы вам самому не прийти ко мне и не сказать. Не ясно было лишь, каких признаний он ждал от Марио.

Для чего-то он затребовал его медицинское досье. И узнал об этом Марио от Полковника. Тот позвонил по телефону и поинтересовался, у кого он лечился - фамилию и адрес врача. Марио развеселился: выходит, здесь не все еще о нем знают, раз задают вопросы. Полковника это задело. "Нужно не мне Доктору". Тут уж было не до смеха. "Передайте, - сказал Марио, - врача у меня нет и не было, я никогда не болел". И это так, если не считать детской скарлатины и той больницы, куда его привезли, искусанного рыжим псом. Что это за больница - он уже не помнил.

Настал момент, когда он почувствовал потребность отвести с кем-нибудь душу, хотя бы посоветоваться. Раздражал Эгон. Злил Жан. Смущала Сьюзен. И в кармане еще лежал оранжевый конверт.

Было бы все проще и понятней, знай он, на какую свадьбу его позвали. Во имя чего он здесь? Он ждал сигнала из Башни.

...было все равно, как она справилась с его уходом - все еще расстроена или успела забыть. Но ждал удивления. Что подумает, увидев его в дверях? Обрадуется? Испугается? Не знал и не хотел гадать. Но что удивится - это точно. Замрет, может, вскрикнет. Удивленно вскинутые глаза. В удивлении полураскрыт рот. И все лицо удивленное. Он это увидит, если даже будет совершенно темно, он уже видел, подходя к дому, в котором почему-то не горел свет. Но отчего человеку страшно, когда в знакомом созвездии исчезает звезда? Ведь это так далеко...

Часы ожили в полдень, точнее - без пяти двенадцать. В такое время он никого еще не вызывал. Новый каприз?

Марио почувствовал всю значимость неурочного вызова, когда вышел из коттеджа. Пошел он не через боковой ход, как в первый раз, а через парадную. С крыльца увидел стоящих поодаль людей в голубых халатах. Они дружно повернулись, прервав разговоры, и молча рассматривали его, будто ждали какого-то события - вот что-то произойдет.

Голубые халаты он видел на всем пути к Башне. Люди выползли из лабораторий, разбрелись по парку, сходились группами и расходились на перекрестках аллей. Судя по их позам и жестам, они были крайне взволнованы и возбуждены.

Нью-Беверли бурлил.

Началось, как он потом узнал, еще утром, даже раньше - со вчерашнего вечера; это разговоры пошли лишь с утра. Ничто не парализует так работу, как слухи. Судачили все и везде. Новость передавали шепотом, а слышал весь филиал. Нашептали бурю. Просто удивительно, что не трещат стены зданий и не посрывало крыши. Рухни сейчас сама Башня - восприняли бы как должное. Что может быть ужасней того, что уже произошло.

Первая тучка на беверлинском небосклоне показалась накануне, только никто не подумал, что это - предвестница надвигающейся грозы. По программе предстояло проконсультировать абонента НХ-78003. Рабочее время - двенадцать минут (гонорар - пятьдесят тысяч долларов). Исходные данные БМ получил вовремя, вопросы были поставлены корректно. И все шло своим чередом. Правда, Башня потребовала дополнительных сведений. Никого это не насторожило. Дали. И прежде случалось, что БМ что-то запрашивал или уточнял, если испытывал затруднения. Но затем последовал запрос: с какой целью абонент обратился за консультацией и как будет использована полученная информация? Это уже что-то новое. Никогда раньше Он такими вещами не интересовался. Связались с абонентом, тот на дыбы. Начались переговоры, согласования. Разумеется, ни одна фирма всех своих карт не раскроет, но в данном случае директорский совет уступил: чтото сообщили, что-то утаили. Но номер не прошел. Из Башни категоричное: расшифруйте код абонента! То есть назови Ему фирму - ни больше ни меньше. Это уж слишком. Филиал обслуживал анонимно, сведения о клиентуре держались в строжайшей тайне. Иначе сама консультация теряла смысл, конкурентам достаточно было узнать, чем занимается их соперник. К тому же услугами филиала пользовался не только деловой мир. (Полковник слукавил, сказав Марио, что никакого отношения к военному ведомству Нью-Беверли не не имеет. Имеет и самое прямое)... Получив отказ, БМ, казалось, смирился.

Это было вчера. А утром, просматривая новый график, программисты обнаружили, что абонента НХ-78003 в программе нет. Двенадцать минут - прочерк, нулевое время. И если бы только это. Он все-таки расшифровал индекс, назвал фирму и отказался работать на нее наотрез, навсегда.

Было, было отчего бурлить Нью-Беверли. А день стоял ясный, тихий, голубоглазый. Парк просвечивался насквозь, дышали смолой сосны, азартно пересвистывался птичий народ. И откуда света столько взялось, столько воздуха... Марио шел, жмуря глаза, с перехваченным дыханием - от солнца, от озона, а думалось ему, что это взгляды беверлинцев горячили кровь и несли его над землей.

Он пересек поляну, не останавливаясь, прошел ворота. Бронированные створки были уже разведены. Часы показывали двенадцать. Пошло нулевое время. После яркого дневного света полумрак под сводами Башни казался непроглядным. Медленно, по частям, как проявляется изображение на фотобумаге, обозначилось слабое свечение, потом овал яйца, пока еще без постамента. Яйцо словно плыло, парило в воздухе. Сесть ему не предложили.

- Мы теряем время, - прервал тишину голос. - Говори.

- Сегодня такой день... - с ударением на "такой" сказал Марио.

- Прекрасная погода, знаю. Или ты о событиях?

- Тебя уничтожат. Когда всем надоест, тебя уничтожат.

- Может, я этого и добиваюсь. Такое тебе не приходило в голову?

- Зачем?

- Спроси у самоубийц. Каждый день кто-то расстается с жизнью.

- Они от отчаяния.

- Я тоже в отчаянии. Или, считаешь, у меня такое не может быть? А ты представь. Попробуй.

- Опять игра?

- Хорошо, оставим... Я слушаю.

Глаза освоились. Марио уже видел свое отражение в мраморе постамента. Неестественно вытянутая, сломанная фигура... Ее зовут Несса, восемь с половиной лет.

- Я мог бы сходить к той девочке, о которой ты говорил. Если хочешь.

- Нет, зачем же. Мне пока от тебя ничего не вадо.

- Пока... Никто не может сказать, зачем я вообще здесь.

- Тебя это беспокоит? Ты - Сын. Разве дети спрашивают, зачем они родителям?

- Это тоже игра, да?

- Марио, время на исходе. Ни о чем больше не хочешь спросить? Мне показалось...

В кармане лежал оранжевый конверт.

- Кто-то назначил мне свидание, - вспомнил о записке Марио.

История с письмом, казалось, не произвела впечатления. Да и чего он ждал? В контексте всех событий это была такая мелочь!

- А ты сходи, - сказал голос. - Даже любопытно.

Улицу запрудил людской поток. Марио включил мотор, ожидание предстояло долгое. Вереница невесть где начиналась и невесть где кончалась. Транспаранты не оставляли сомнений антивоенная демонстрация. Люди шли неторопливо, вразброд, как на прогулке в праздничный день, переговаривались, улыбались, глазели по сторонам. Было что-то неестественно-противоречивое во всем этом шествии - гневно кричащие лозунги и праздный настрой толпы. Может, там, на месте сбора, когда они собьются, уплотнятся и над площадью загремят речи, - может, там все будет по-другому, но сейчас, казалось, им доставляло удовольствие идти по улице и вызывать любопытствующие взгляды.

Опустив боковое стекло, он рассматривал демонстрантов. В основном молодежь и старики. Много женщин, некоторые с детьми. Почти нет мужчин средних лет, эти на работе. Хотя нет, попадаются. Вот этому лет тридцать. В отпуске или выходной. Может безработный. Конечно, безработный, на лице написано. Марио таких по выражению глаз узнавал.

Сколько же еще ждать? Можно было дойти пешком, отсюда ходу минут семь, но машину посреди улицы не бросишь, и с места не сдвинуться - образовалась пробка. Марио даже пожалел, что за рулем не вислогубый. Джеймс только подогнал машину к коттеджу и сразу ушел. Это так Башня распорядилась - снять всякую опеку над Марио, что привело Полковника в замешательство. Переполох в Нью-Беверли разрастался.

На перекрестке регулировщик. Он криком поторопил хвост колонны, открыл движение. Марио тронул машину.

Как ни странно, без сопровождающего он чувствовал себя увереннее. Одно присутствие Джеймса - не то шофера, не то телохранителя - наводило на всякие мысли. Да еще автомат на сидении, непрерывные оглядывания, когда в каждом, кто пристраивался сзади, чудился преследователь. Зря он в тот раз не пошел по магазинам. И в павильон следовало бы зайти, повидаться с этим, будь он неладен, Роджером Гликоу, чтобы больше не думать о нем.

Записка в оранжевом конверте уже утратила интригующее и даже несколько зловещее значение, которое придал ей поначалу Марио. Сейчас, подъезжая к выставке бытовых приборов, он не испытывал ни малейшего беспокойства. Разве что слегка разбирало любопытство.

Выставка, похоже, особого ажиотажа не вызывала, тем не менее посетителей оказалось в этот час не так уж и мало. Автостоянка, рассчитанная на полтора десятка машин, была забита. Вовсю работали пищевые автоматы - почему-то каждый, прежде чем осмотреть экспозицию, считал необходимым подкрепиться. А у билетной кассы даже очередь. Есть, оказывается, люди, которые интересуются бытовыми приборами.

Купив билет, Марио направился к наиболее внушительному по размерам и оформлению сооружению: надо полагать, это и был главный павильон.

Он еще не представлял, как произойдет встреча, - ему ли присматриваться к окружающим и пытаться угадать, кто из них Гликоу, или тот подойдет сам. Произошло однако нечто неожиданное. Едва он вошел в павильон, как подкатил маленький, полный, пышущий энергией и оптимизмом мужчина. С сияющим невесть от какой радости лицом, он распростер объятия, словно встречал любимого родственника или закадычного друга.

- Добро пожаловать, наш дорогой гость! - запел он сладким голосом. - Дирекция выставки приветствует и поздравляет вас - вы наш десятитысячный посетиталь. Право, для нас это знаменательное событие. Мы благодарим вас и в вашем лице уважаемую публику за то внимание...

На голос стали стекаться посетители, образовалась толпа, откуда-то вынырнула миловидная девушка с цветами.

- Позвольте вручить вам памятный сувенир. - Ему сунули коробку с пышным бантом. - Теперь, пожалуйста, сюда...

Его потащили в какую-то дверь, провели через несколько помещений и оставили в ярко освещенной комнате. Извинившись и предупредив, что сейчас сюда придут, жизнерадостный колобок исчез, унося с собой остатки им же созданного сумбура. Искусственность суеты с десятитысячным посетителем была очевидной, но. Марио просто не мог что-либо изменить и даже не пытался противиться. Все произошло неожиданно, стремительно, как хорошо отработанный цирковой номер. Блестящий фокус!

Что дальше? Он стоял посреди комнаты, в руках коробка с дурацким бантом. Глупее положения не придумаешь.

Вошли двое: высокая статная женщина в элегантном бежевом платье и норковой накидке, следом усатый брюнет в дорогом светло-сером костюме - усы настоящие, не накладные, а вот с костюмом что-то не так, словно с чужого плеча. Потом Марио понял, в чем дело,- брюнету больше подошла бы спортивная одежда.

Мощная грудная клетка и накачанная шея вылазили из пиджака.

Инициативу знакомства проявила женщина. Представилась: Силинда Энгл.

- Вас можно поздравить, - сказала она, и ее тон показался бы ласковым, не улови Марио насмешливых ноток. - Все же приятно быть избранником слепого случая. Не так ли? Не хотите посмотреть, что презентовала вам дирекция?

Кажется, она давала понять, что сама к дирекции выставки отношения не имеет.

Марио поставил коробку на журнальный столик, распустил бант. Мало что смысля в ценных вещах, он все-таки понял: сувенир дорогой, возможно, очень дорогой. В бархатном гнезде лежала инкрустированная камнями зажигалка. Такую или подобную он видел в витрине ювелирного магазина.

- Боюсь, она мне не пригодится, я не курю, - сказал он.

- О, зачем так потребительски... Изящная вещица в доме никогда не лишняя.

Оставалось добавить, что к этой вещице еще бы дом, которого у него нет и никогда не было, но Марио смолчал. Наверняка эти двое знали, кто он.

Женщина как бы случайно посмотрела на часы, повернулась к спутнику.

- Скоро обедать, - и к Марио: - Не возражаете с нами?

- Если откажусь? - пустил он пробный шар.

- Вы нас огорчите.

- Но я не успел осмотреть выставку.

- Там нечего вам смотреть, - подал голос брюнет. - Вам нужен Роджер Гликоу. Так это я.

...вечером в караул, так почему бы не вздремнуть, пока есть время. В казарму он не пошел - духота. Пристроился на брезенте под навесом за мастерской. Место укромное, начальство сюда не заглядывает, но и проспать не проспишь - слышно все, что делается перед казармами и на плацу. Он уже проваливался в пустоту, когда его настиг шепот: "Эй, парфюмо, слышь?" - Это мог быть только Рыжий, так его больше никто не звал. Открыв глаза, Марио увидел ухмыляющуюся физиономию. "Тебя на седьмой пост ставят, сержант сказал. Соображаешь?" Марио соображал. Седьмой пост - это врытая в землю цистерна со спиртом. Во взводе давно догадывались, отчего у Рыжего частенько красная рожа. "Ты не шуми, если что услышишь. Понял? Я потом поделюсь..."

Обед подходил к концу, и вместе с ним шла на убыль полусветская болтовня, которую с завидной легкостью вела Силинда Энгл. Пора бы переходить к делу, а что такой разговор непременно состоится, - Марио не сомневался. Не скуки же ради привезли его в этот роскошный ресторан, о котором он, живя в городе, даже не слышал. Сели они так, что Силинда оказалась ближе к нему, а Роджер Гликоу вроде бы сам по себе. Он в основном отмалчивался и даже, казалось, не очень прислушивался, о чем они там переговаривались, но и не устранялся, не уходил в тень, давая понять, что в любую минуту может поменяться с Силиндой ролями и что его время еще придет, он свое скажет.

Когда официант, убрав со стола, принес кофе, Силинда достала из сумочки сигареты. Она слегка повела пальцами, показывая, что желала бы прикурить. Ее спутник сделал вид, что ничего не замечает, и Марио пришлось достать выставочный трофей. Зажигалка сработала. Силинда поблагодарила с той же знакомой иронией в голосе.

- Вы, случайно, не увлекаетесь астрологией? - спросила она.

- Нет. А что?

- Для вас сейчас благоприятное расположение светил. Так бы сказал астролог. Судьба благосклонна к вам, вы можете смело начинать любое предприятие.

Ну вот - это уже тот разговор.

- Но у меня нет никаких планов.

- Вы могли бы поправить свои дела, положение. Каждому хочется лучшего, это так естественно. Словом, вы меня понимаете?

Чего уж тут не понять. Если бы ему сказали такое дней десять назад...

- Ваше пребывание в Нью-Беверли не вечно. Может так случиться, что завтра... впрочем, вы это знаете лучше меня.Силинда стряхнула пепел. - Кто там работает, ваши новые друзья,- крупные специалисты, им можно не думать о будущем. Но вам... Извините, что я так откровенно. Нельзя делать ставку на чей-то каприз. Тому, в Башне, ничего не стоит вместо вас найти себе другую забаву. Он же неуправляем, для Него не существуют ни законы, ни профсоюзы. Кстати, Он совсем взбесился, каждый день фокусы. Вы в курсе?

Поразительно, как много она знает. Выходит, выспрашивать его ни о чем не будут, необходимую информацию они получают. Что же им надо?

Тем временем Силинда блистала своей осведомленностью.

- Сегодня Ему не понравился один клиент, завтра другой, а кончится тем, что мы вынуждены будем закрыть филиал.

- Простите, - перебил Марио. - Кто это "мы"?

Женщина посмотрела на него с искренним удивлением.

- Вы не догадались? Скажем так: администрация. Большой Мозг - это наш бизнес. Такое объяснение устроит?

Норковая накидка зашевелилась, ожила, поползла с плеч по белой шее и дальше, к подбородку, на лицо. Огненное облако окутало голову, запалило волосы. Оно разрасталось, плавилось, чтобы стать рыжей пастью, наглой рожей, оранжевым конвертом.

- Вы меня слушаете, Марио? - женщина оставила в пепельнице окурок, поправила накидку.

Он слушал. Слушал и задавал вопросы, получал ответы и снова спрашивал. Это же абсурд - весь этот детектив. Письмо, слежка, выставка, зажигалка, встреча в ресторане. Дичь какая-то! Или игра? Игры, игры, игры, сплошные игры... Успокойтесь, Марио Герреро, все не так просто. О нашем бизнесе никто не знает. Мы есть и нас как бы нет. Точнее, нас принимают не за тех, кто мы на самом деле. Администрация - да, а что дальше - никому знать не полагается.

Итак, продолжим наш разговор.

- А он? Он знает? - спросил Марио.

- Думаю, что да. Потому и капризничает.

- Теперь посвящен и я. Вы не рискуете? Вот вернусь в Нью-Беверли и все расскажу.

Брюнет хмыкнул. Силинда остановила его взглядом.

- Вам не поверят, - сказала она.

- Вот как? Почему?

- У вас... - она помедлила, подбирая слова. - У вас слишком богатое воображение. Слишком, - подчеркнула она. - И кое-кто об этом догадывается. Доктор, например. Он почти убежден, что вы нуждаетесь в медицинском надзоре. Но если мы станем друзьями, он будет молчать.

- Эгон Хаген? Вы можете повлиять?

- Это наши заботы, - вставил Гликоу. Чувствовалось, что ему не терпится перехватить инициативу в переговорах, у него они пошли бы если не успешнее, то по крайней мере быстрее. Но Силинда, видимо, считала, что вступать ему еще рано.

- Не думайте о нас плохо, Марио, - мягко сказала она. Мы обычные деловые люди и, поверьте, предпринимаем все, чтобы Нью-Беверли процветал. Это нужно не только и не столько нам - для той же науки. Большой Мозг - это и наше создание. Может, позднее вы узнаете больше к тогда убедитесь, что я не преувеличиваю. Но что-то мы не учли, возможно, ошиблись. В последнее время Он стал излишне, как бы это сказать, сентиментальным, что ли... нет, скорее моралистом. Во всем Ему чудятся какие-то злокозни, и боится, чтобы Его не использовали во вред, представьте, человечеству. Да, да, настоящая гигантомания: Он и Человечество. Кто бы мог подумать, что в Нем разовьется такое сомнение... Абонент НХ-78003 - крупная солидная фирма, но Ему почему-то показалось, что ее деятельность антигуманна...

- Не показалось. Он это знает точно, - заметил Марио. Фирма процветает на военных заказах, притом сомнительных.

- Приятно, что вы защищаете. - Силинда снисходительно улыбнулась. - Но адвокат из вас не получится. Ие обижайтесь. Будь вы лучше знакомы с большим бизнесом... Кто сейчас не связан, как вы выразились, с военными заказами. Но мы, кажется, отвлеклись.

- Даже слишком, - с раздражением сказал Гликоу. Он подался вперед, к Марио. Еще бы немного и костюм лопнул бы по швам. - Короче, мы наводим в Нью-Беверли порядок, и вы нам в этом поможете.

Сказано было достаточно энергично. Марио смотрел, как прямо перед ним шевелились и дергались усы. Почему они стали вдруг рыжими?

- И что бы вы хотели? Что-то надо сделать?

- Вам - только говорить, делать мы будем сами. Для начала передайте этой груде мозгов, пусть хорошенько подумает. Если не бросит свои штучки, мы сделаем Ему больно. Так и скажите: сделают больно.

- Почему бы вам самим не передать? Насколько я знаю, это так просто...

- От кого, от чьего имени? - Усы взметнулись и уставились на него, они снова были черными. - Вам же сказано: нас нет. Мы есть и нас нет, не существуем. Так трудно это уяснить?

- Допустим, я передам. Но опять же от кого, если вас нет. Не от себя же...

- Придумайте что-нибудь сами. - Усы мелко задрожали. Скажите, какой-то террорист, агент, просто подозрительный тип - нам все равно, и все будет правдоподобно. Охотников такого рода много. Так что, кстати, слушайтесь Полковника он не зря вас опекает, предосторожность далеко не лишняя.

Усы сопровождали Марио до самой машины. Им хотелось что-то сказать, чего не слышала бы Силинда Энгл. Она предполагала, что именно будет сказано, но, видимо, ничего против не имела, потому и отпустила их вдвоем. Мужчины иногда лучше понимают друг друга и быстрее договариваются. "Не забудьте ваш сувенир", - напомнила она о зажигалке, которую Марио чуть было не оставил на столе. Силинда проводила их блистательной улыбкой.

Марио уже сидел за рулем и заводил машину, когда усы влезли в боковое окно.

- Не распускай язык, так будет лучше. Она права - кто станет слушать сумасшедшего. И еще запомни: эта женщина вне подозрений, что бы ты там ни наплел.

...а когда она удивится, он подойдет, обхватит ее лицо ладонями, уткнется в пахнущие креветками волосы... Спит или лежит в темноте с открытыми глазами? Я здесь, я рядом. Разве не слышишь, как стучит мое сердце? Это небо захотело, чтобы мы снова увиделись... Осторожно, боясь раздавить ботинками тишину, он подобрался к приоткрытому окну. Шорох, возня. Или показалось? От окна до двери два шага. Он прильнул ухом к шершавой доске. И тут взвыла шальная собака. Учуяла что или от тоски, звала кого или гнала одиночество. Откуда она здесь взялась? "Да уйми ты ее, суку, душу вымотает". Голос шел из-за двери, низкий, злой, не как у старика. Потом шаги босых ног. Марио отпрянул, прижался спиной к стене. Тонко скрипнули петли... Вскрикнуть она не успела, он зажал рукой рот. И никакого удивления, в глазах пустота, словно их заморозило...

- Я это. Доктор. Можно?

Тот сидел за столом, обложившись бумагами. Свет от настольной лампы падал лишь на нижнюю часть лица, и все же было видно, какое оно утомленное. Не то чтобы исхудало или осунулось, а как бы слегка оплыло, утратило упругость, сохранив однако и женственную мягкость, и детскую открытость... Думая как-то о Сюзьен и ее возможных симпатиях внутри "троицы" (тут уж точнее сказать - треугольника), Марио, прикинув так и этак, решил, что н.ет, только не он. Скорее она предпочла бы Жана (а может, так оно и есть, без "бы"). Эгона удобнее держать в друзьях, такие до конца дней своих остаются другом дома.

- Не помешаю?

- Нет, нет, очень даже рад. Пожалуйста, проходите.

- Бумаги у вас...

- Это так, давно лежат. - Он стал собирать листы в стопку, чтобы вид их не смущал гостя. - Не работаю, сижу просто. Привык за этим столом. Как на диван или в кресло - не тот настрой, пустяки всякие лезут в голову.

- Трудно представить, чтобы вы не работали.

- Бывает, бывает. Я, между прочим, отъявленный лодырь. С детства уродился таким. Меня долго звали ленивцем. Да и сейчас, чтобы заставить себя что-то делать, буквально беру себя за шкирку, честное слово.

Он не скупился на слова. При всякой встрече, особенно в первые минуты, неизбежны пустоты и провалы, которые нужно как можно быстрее завалить чем попало, любой словесной шелухой, чтобы можно было спокойно сойтись, не рискуя сломать ногу или набить шишку. Доктор очень старался, не ведая еще, как глубока яма, разделяющая сейчас его и Марио. Если бы знать, с чем тот пришел... На вид спокойный, даже кроткий. Правая рука почему-то в кармане. Что там?

- Доктор, тот, в Башне, может чувствовать?

Яма была засыпана, и новой пока не предвиделось. Однако вопрос поставлен неумело, небрежно. Не похоже, чтобы его долго обдумывали. Видимо, не это главное, не с тем он пришел.

- Все живое чувствует, а Он - живой организм. - Доктор следил за выражением лица Марио. Достаточно ли такого объяснения? Пожалуй, маловато. - Его вырастили из человеческого зародыша. Прервали у женщины беременность, извлекли эмбрион и потом в искусственной среде растили только ту часть, которая становится мозгом. - Теперь, кажется, достаточно.

- Я слышал, когда человеку делают операцию на мозге, он ничего не чувствует. А у Него?

- Вы имеете в виду болевые ощущения?

- Да. Ему можно сделать больно?

Странная постановка вопроса, странный интерес.

- Признаться, не задумывался. - И тут доктор не очень кривил душой. - Он никогда не жаловался на какие-то боли или недомогания. Меня больше занимает другое - Его психическое состояние... Простите, может, включить свет?

Марио было все равно, его устраивал и полумрак, но раз тот считает... Доктор зажег люстру, вернулся к столу и выключил настольную лампу. Стало светлее, но не уютнее.

- Человеку можно причинить боль не только физически, скажем, ударив или уколов. А оскорбление, обида, унижение, предательство? Говорим же мы: душевная травма, душа болит... В Башне живет личность, уникальная личность, и никто не знает, что ее волнует и беспокоит. Мне кажется порой, что мы перед Ним мелкие, ничтожные людишки и просто не в состоянии Его понять... Но вы, кажется, спрашивали о другом?

- Мне это тоже интересно. Говорите, из зародыша? И есть женщина, которая как бы его мать?

Все-таки трудно уловить ход мысли этого странного новосела Нью-Беверли, жаль, что не успел к нему как следует присмотреться. Что это он опять полез в правый карман?

- Эту женщину вы увидите; возможно, скоро. Временами она объявляется в Нью-Беверли.

Снова провал. Разговор оборвался. Закончен или еще не начинался? А почему, собственно, нужно чего-то ждать? Зашел человек наведать, показаться. Виделись только утром, за столом. Обедали порознь, ужинали каждый у себя. Так что вполне естественно заскочить перед сном, переброситься несколькими словами. Не совсем чужие, живут под одной крышей - стоит лишь пройти по коридору. И не скажешь, что визит такой уж праздный. Вопросы со значением. Не о погоде, не о вчерашних снах, не о Полковнике, наконец, которому мыли-перемыли все косточки, - неизменная мишень острот и пересудов... А рука все еще в кармане. Ему же неудобно так сидеть, локоть почти вывернут.

- Доктор, я никогда не был у врача.

- Мне передали.

- И ничего такого не замечал.

- Самому такие вещи незаметны.

- И никто, поверьте, мне раньше не говорил. Вот только здесь.

- Тоже не замечали. И потом... люди деликатны.

- А вы?

- У медиков профессиональный взгляд.

- Так вы считаете, что...

- Я ничего пока не считаю, и мне нечего вам сказать.

- Но я же вижу... вы присматриваетесь.

- Такая у меня профессия.

- А если вдруг?

- Там будет видно.

- Что тогда со мной?

- Я не решаю. Во всяком случае, мой долг - сообщить. Все, что касается Башни, слишком серьезно. Никто и ни в чем рисковать не может, не имеет права. Вы тоже это знаете.

- Но почему, какой я дал повод?

Блеф все это, выдумки, меня не в чем подозревать. Слишком смахивает на шантаж. Может, я угадал - шантаж? Кому-то надо, чтобы я был такой или чтобы все думали, что я такой.

- Хотите сказать, что и я?! - Лицо Эгона пошло пятнами.

- Нет, Доктор, извините, я не хотел вас обидеть. Но что мне остается думать?... Так вы ничего мне не скажете? - Марио встал, собираясь уходить. Он так и не вынул руку из кармана.

- А что вы желали бы от меня услышать? - Эгон, назвавшись медиком, не мог позволить себе обидеться или рассердиться. Он и так уже переступил границу. - Если желаете знать, я ждал вашего прихода. Да, ждал, простите за откровенность, только надеялся, что вы придете и скажете: помогите. Тогда бы я знал, что делать и что сказать. Но вы пришли и говорите: отвяжитесь. Так что я могу вам сказать?

Марио, наконец, вытащил руку из кармана. На ладони заиграли самоцветы. Протянул Доктору.

- Все держал, боялся забыть.

- Что это, зажигалка? - Эгон поднес ее к глазам. - Славная вещь, похоже - коллекционная.

- Нравится? Был сегодня на выставке, оказался, представьте, десятитысячным. Памятный сувенир от дирекции.

- Что-то уж щедро...

- Я вот тоже так думаю. Оставьте у себя, Доктор, она мне ни к чему. Считайте, что это гонорар за мой визит. Я тут наговорил вам... И все же не думайте, что я... пациент.

Покачиваясь в кресле-качалке, он поджидал ее за хрупким переносным столиком, таким крохотным, что если двое вплотную сядут - встретятся носами. Еще одно кресло напротив, и тоже качается - он задевает его ногой. Кому-то приглянулась площадка между двумя вековыми кедрами, и этот кто-то не поленился перетащить сюда и стол и кресла, а потом они так и прижились здесь, будто сами выросли под деревьями, как грибы. Место, надо отдать должное, удобное, особенно для тихих бесед - вроде бы открытое, на виду, но и уединенное, аллея проходит стороной. Издали заметив, что беседка занята, никто не подойдет. И ждать здесь удобно, полный обзор. Стоит ей показаться, он успеет выйти навстречу.

О встрече они не договаривались. Марио знал, когда примерно она покидает лабораторию, знал, что после работы сразу же идет к себе, чтобы отлежаться, отдышаться и вообще приобрести, как она сама говорила, женский вид, и тут, на пути к коттеджу, он ее и перехватит.

Так получалось, что те немногие встречи, когда они были вдвоем, проходили в парке. Вот с Жаном и Эгоном - то в кабинете, то в лаборатории, словом, в помещении, а с Сьюзен - в парке. Они как бы остерегались оставаться одни в четырех стенах. Он так и не был еще в ее комнатах, не видел, чем она окружила себя, как держалась в домашней обстановке, и, наверное, поэтому представлялась ему если не загадочной, то, во всяком случае, не совсем понятной, неуловимой, будила воображение, заставляла вспоминать, и думал он о ней чаще, чем о ком-либо другом. Ее отношение к нему сбивало с толку. Подкупающе приветлива, дружелюбна - и вдруг высокомерие, почти враждебность. Открытость и настороженность, доверие и подозрительность, а то бесконечная печаль в глазах, словно жалела его: бедный Марио! Но знал он ее и насмешливо-веселой, даже игривой, и тогда он чувствовал себя особенно легко и непринужденно...

Качались кресла, качались деревья и небо. Потрескивали, ломаясь, сухие ветки. Неслышно осыпались побуревшие иглы кедры сбрасывали старую хвою... Середина августа, до осени вроде бы далеко. А когда хвоя должна осыпаться? Может, круглый год? Состарится, отживет свое - и вниз, в землю. Как люди, не зная сезонов.

Особых дел к ней не было. Захотелось поговорить и только. Стих на него такой нашел - выяснять отношения. Вчера с Доктором, а сегодня с Сьюзен. Ему казалось, что, встретившись, выговорившись, он избавится от каких-то пут, повязавших его по рукам и ногам и не дающих ему быть самим собой. И это хорошо, что о встрече они не договаривались,- пусть она произойдет по одному его хотению. Сьюзен и не предполагает, что ее ждут в беседке под старыми кедрами и что она не попадет сразу к себе в коттедж, а будет остановлена на полпути, кто-то нарушит естественную череду событий в ее сиюминутной жизни. И этот кто-то - он, Марио, который сам так решил, сам того хочет. Река, в которую его швырнула чья-то воля, несла уже не труп, а живое тело, и он все больше ощущал себя пловцом, способным пристать к тому или иному берегу и даже плыть против течения. Он непременно поплывет, когда узнает, кто он и зачем здесь.

Сьюзен шла не одна, и это было настолько неожиданно, что захотелось спрятаться. Река не признавала в нем пловца, он оставался для нее жертвой обстоятельств. Он еще надеялся, что с ней кто-то из сотрудников - вышел проводить, пройдут немного и расстанутся. Но они продолжали идти рядом, и им было по пути, потому что она шла с Жаном Трене.

Беседка, такая удобная для тихих разговоров и ожидания, оказалась западней. Нельзя спрятаться или хотя бы сделать вид, что не замечаешь их. Надо было решить: сидеть и ждать, пока они подойдут, или подняться навстречу? Качалки только две: уступить место или пусть сами решают, кому сидеть, кому стоять?

Она опустилась в кресло, откинула голову на спинку и закачалась, ловя лицом истонченные хвоей лучи вечернего солнца. Жан передвинул столик, взгромоздился на него с таким видом, будто всегда только на столах и сидел и никакой другой мебели ему не надо. Все прекрасно устроились. Со стороны посмотреть - дачники, изнывающие от безделья и скуки. И никаких к нему вопросов: почему он здесь, кого ждет или просто так.

- Такие вот дела, Марио, - сказал Жан тоном в прах проигравшегося игрока, которому и делов осталось, что влезть на стул да потуже затянуть на шее петлю.

- Он хочет сказать, что с того дня, как ты здесь, мы ни разу не были в Башне, - Сьюзен все так же жмурилась от солнца, лениво покачиваясь в кресле.

- Именно это я собирался сказать. - Жан поболтал ногами.

- Еще он хочет сказать, что Марио зачастил в город. - Она смахнула с лица упавшую с кедра иглу.

- Возможно что-то такое у меня вертелось на языке. - Он скрестил на груди руки.

- И что у Марио в городе появились интересные знакомые. Она открыла глаза.

- Нет, извините, этого я не собирался говорить. Это ему скажет Полковник. - Он дернул плечами.

- Тогда нам нечего больше сказать. - Она выбралась из качалки.

- Такие вот дела, Марио. - Он сполз со стола.

Они пошли к коттеджу.

Марио передвинул столик на старое место; он же растет здесь, как гриб... Качались кресла, качались деревья и небо.

...шаги он услышал издали и замер, не отдавая еще отчета, что они значат. Он так долго вслушивался, так долго всматривался - все в нем окаменело, и когда, наконец, ожидание кончилось, не поверил, не хотел верить... По правую руку - он знал, но не видел, адская темень, звезды и те попрятались, торчал земляной горб; оттуда с порывами ветра долетали щекочущие ноздри пары - это пьяно дышала цистерна, должно быть, краны слабо завинчены. А шаги - с той стороны, слева, и пусть бы они там оставались - сами по себе, и пары сами по себе. Но звуки крались к запахам, тянулись к ним алчными щупальцами. "Стой! Кто идет?" - немо прокричали застывшие губы. Шаги расплылись в наглой ухмылке. "Стрелять буду!" Шаги оскалили рыжую пасть. Марио не почувствовал, как забился в конвульсиях автомат. Ночь занялась пожаром.

Телефонная трубка голосом автосекретаря, таким же скучным, как у Полковника, ответила, что его нет и сегодня, скорее всего, не будет. Его нигде не было. Привалился, испустил дух, растаял. Марио обзванивал все службы подряд - нет, нет, был, вышел, нет, - но с контрольно-пропускного пункта уверили, что он не выезжал и, следовательно, где-то в зоне. Оставалось последнее - воспользоваться системой экстренного вызова. Марио набрал номер. "Минуточку, - сказал дежурный, поинтересовавшись, кому тот понадобился. В трубке слышно было, как щелкали переключатели... Еще один щелчок.

- Я слушаю, Марио. Что произошло, почему так срочно?

- Вы не хотите пригласить меня поужинать, Полковник?

- Вы сошли с ума, я вам не мальчик...

- Возможно, сошел. Только и слышу, что я сумасшедший. Так как насчет ужина?

Трубка вспотела, трубка полезла в карман, достала платок и вытерла лысину.

- Я говорю из ресторана, только что из-за стола. Если так необходимо, сейчас подойду. Вы где?

- Не утруждайтесь, Полковник, проще мне. Закажите кофе. И для меня тоже. Я мигом.

Малахитовый зал приятно звучал и приятно светился. Посетителей было куда больше, чем в тот раз, когда он впервые пришел сюда с Полковником. И как тогда, его появление вызвало легкое движение. Повернулись головы, оборвались разговоры. Только смотрели на него уже другими глазами, не с любопытством, какое вызывает человек, о котором много и давно наслышаны, но впервые видят: вот, мол, тот самый, ну, сам знаешь... Во взглядах теперь другое - тяжелое, настороженное, будто сделал он нечто постыдное, ужасное и может совершить еще более постыдное и более ужасное. Так смотрят на человека с громкой, но дурной славой... Было, конечно, глупо с его стороны прийти сюда.

Где же Полковник? Преодолевая угрюмые взгляды, Марио осматривал зал, столик за столиком. Лица расплывались, черты смазаны - попробуй тут кого узнать...

Подошел метрдотель.

- Вы ищете мистера Филдинга? Он ждет вас у себя в бюро.

Тот всегда прекрасно чувствовал обстановку и решил, видимо, что встречаться им сейчас в ресторане те следует.

Марио еще в приемной уловил всепроникающий запах.

- Вы хотели кофе - пожалуйста. - Полковник уже расставил кофейный прибор. - Может, не такой вкусный, но иногда мне удается.

Сам он пить не стал. Откинулся в кресле, сложил на животе руки, сцепив в замок. Птичий взгляд, оказывается, тоже может что-то выражать - например беспокойство.

- Так что же случилось?

- Вчера я был в городе, - сказал Марио.

- И что?

- Один, без этого вашего Джеймса.

- Понимаю, вас удивило, что без охраны. Мне тоже не нравится. Но так решил Он. Его распоряжение - приказ.

- Однако за мной шпионили: где я был, с кем встречался...

- Ах, вот вы о чем. Следили, бесспорно. Но кто? Может, вы подскажете, я тоже очень хотел бы это знать.

В горле у Марио пересохло.

Полковник встал, подошел к письменному столу, извлек из центрального ящика черную, без всякой надписи папку.

- Можете почитать. - Он раскрыл папку и протянул письмо. - Оранжевый конверт!

- Что это?

- Читайте, читайте, вас касается. Получил сегодня, с дневной почтой.

Это был донос. На него, на Марио. Все тот же Роджер Гликоу, назвавшись частным агентом заинтересованного лица (какого - умалчивалось), во всех подробностях расписывал его похождения в городе. Начинал он с того, что несколько дней назад (точная дата) назначил место и время встречи. Встреча состоялась на выставке бытовых приборов, где под видом сувенира (десятитысячный посетитель) ему предложили ценный нодарок (коллекционная зажигалка), и он (Марио Герреро) принял подарок. Затем встреча была продолжена в ресторане (название и адрес)... Читая, Марио словно шел по своим следам. Пунктуальная точность, никакой подтасовки или передергивания фактов. Пораженный всей этой бессмысленной, как ему казалось, скрупулезностью, он не сразу обратил внимание, что в доносе - ни слова о Силинде Энгл. Ее будто не было - ни на выставке, ни в ресторане. Он с ней не встречался, не разговаривал. Вообще не видел и не знает такую... Женшина вне подозрений.

- Что скажете? - Полковник отобрал письмо и тем же порядком - конверт, папка, ящик - водворил его в стол.

- Представьте, все так. Мне даже добавить нечего.

- Не сомневаюсь.

Его, казалось, не удивило признание Марио. Не был он обеспокоен и тем, что тот, не сказав, не предупредив, связался с какой-то сволочью и потом двое суток, нет, уже больше, помалкивал.

Полковник предложил еще кофе. Налил и себе.

- Я вот все думаю: зачем? - Он отпил глоток и, наклонив голову, как-то сбоку, по-птичьи уставился в чашку. - Искать встречи, установить связь, всучить нечто вроде взятки, к тому же камуфлировать, играть в конспирацию - а потом на тебе! - разоблачить. Зачем, с какой целью?

- Наверное, чтобы раскрыть вам глаза: вот, мол, посмотрите, что за птица этот Герреро.

- Нет, дорогой мой, не так все просто, здесь что-то другое... Что ж, будем думать.

Полковник поставил чашку с недопитым кофе, осторожно вытащил из кресла тощее тело, болезненно поморщился и вообще напустил на себя - и стар стал, и радикулит разыгрался, да и час поздний: пора, молодой человек, честь знать, сами видите, какой я... Получалось это у него, умел произвести впечатление, старый лис.

- И все же, будь моя воля... - Голос его, и всегдато слабый, едва шелестел, умирал прямо. - Я бы выдворил вас из Нью-Беверли. И немедленно, не дожидаясь утра... будь моя воля.

Марио пожелал ему приятных сновидений.

Побрившись, он вышел из ванной и тут же вернулся, чтобы взглянуть на себя в зеркало: как выглядит, не осталось чего на лице, цел ли нос, на месте ли уши. Надо же! Четверть часа, пока чистил зубы, умывался, брился, проторчать перед зеркалом, пялить глаза на собственную физиономию - и не знать, как выглядит. Понадобилось вернуться, еще раз, всего лишь мелькрм, бросить взгляд и удостовериться: все на месте. Где гуляют твои мысли, Марио? И думал он всего-то о том, идти ему завтракать или перебиться.

Завтракать - это сидеть за одним столом с яими. Не хотелось. Бывает такое: нет желания, и все тут. Душа не лежит, не то настроение. Лучше отыграться на собственном желудке, чем делать то, что тебе неприятно. Но тогда они решат, что тебе неловко показываться им на глаза, и ты, выходит, вроде как виноват, совесть тебя мучает... И почему так получилось? Он ничего такого не сделал, никому не насолил, не наподличал, даже резкого слова не сказал, хотя иногда и надо бы,- а кругом виноват. И потом - так сразу все изменилось, чуть ли не в один день. Не то что подозревают или косо смотрят, а подлавливают, уличают, травят. Их как с цепи спустили, набросились всей сворой, и не скажешь, чтобы случайно, само собой, совпадение такое. Природа и та совесть имеет: когда это было, чтобы разом все ненастья - и ураган, и землетрясение, и наводнение. А тут сразу, в один день, всей сворой. Кому-то, видать, нужно... Вот если предположить, что есть такой дирижер, тогда понятно. Взмахнул палочкой - они и заиграли. Тот же донос... Могли, конечно, и договориться, даже не договориться, а подогреть друг друга, воспылать к нему одной любовью. Причин на то хватает. Кого-то в Башню не пускают, кому-то карты смешал, а кто-то всего боится, как бы чего не вышло... Нет, дирижер есть, они только музыканты, слепые музыканты... Те, из "администрации"? И они музыканты... Увидеть бы, с какого пульта размахивают, заглянуть бы в партитуру...

В столовой уже сидели Сьюзен и Жан. Встретили никак, то есть ответили на приветствие и только, словно вошел официант сменить посуду. Они переговаривались, не замечая его. Ни слова, ни взгляда в его сторону. Ноль внимания... Ладно, переживем.

Марио налил минеральной воды, отпил. Особой неловкости он не чувствовал. Ну что, если не замечают? Пусть они сами по себе, ему и одному не плохо.

- Где же Доктор?

Жан постучал ножом по бокалу, как подзывают нерадивого официанта в каком-нибудь затрапезном кафе. Сьюзен засмеялась. Вот ведь как спелись: поощряет даже плоскую шутку.

Марио в полуха прислушивался к разговору. Проскользнуло что-то интересное. Вроде бы о той женщине, которая - как это сказал Эгон? - зачала Большой Мозг. Приезжает в Нью-Беверли. Любопытно, надо посмотреть. Но когда? Не сказали или он прослушал. И не спросить.

Жан вышел из-за стола.

- Потороплю.

Телефон стоял в углу, на столике, рядом с дверью. Жан набрал номер, продолжая болтать с Сьюзен. Из трубки - долгие гудки.

- Уже вышел.

Жан вернулся на свое место. Но разговор не возобновился. Шло время, а Доктор не показывался. И шагов не слышно. Из коридора несло тишиной.

- Схожу, - поднялась Сьюзен.

Так он и не смог потом вспомнить, когда же это навалило: раньше, чем вышла Сьюзен, или уже после крика. Скорее всего, как раз в ту секунду, когда она сказала "схожу". Женщины тоньше чувствуют, они первыми ловят - еще только тень, запах один, а они уже ловят. Потому она и пошла, что уловила. Он это на лице ее прочел, глянул только и понял: нехорошо что-то, бедой пахнет - такое оно было растерянное, тревожное. Тут и навалило: дышать нечем стало... Да, она еще на него посмотрела. "Схожу", - сказала, поднялась, отодвинула стул, чтобы из-за стола выйти, и посмотрела. Пока сидели, Доктора ждали, не замечала, ни одного взгляда, а сейчас беспомощно так, словно защиты искала, умоляла: да сделайте же что-нибудь, помогите... Когда же по дому полетел крик, то и сомнения уже не было - беда, и ничем тут не поможешь.

Марио вошел в комнату последним. Сьюзен куда-то убежала, Жан стоял у телефона и никак не мог правильно набрать номер. На диване в неудобной позе полулежал Доктор. Голова повернута к стене, одна рука на весу, ноги касались пола - как только он не свалился. Обут, в костюме, даже галстук аккуратно подправлен, будто только что его ладили перед зеркалом. И в комнате убрано, чисто, ни одной брошенной или небрежно положенной вещи. На тумбочке у дивана, как раз в изголовье, - пестрый квадратный предмет, и тоже лежит аккуратно. Марио сразу обратил на него внимание - это была зажигалка...

Смерть Эгона Хагена потрясла Нью-Беверли. Нелепая, неожиданная, она на какое-то время заслонила другие события. Но когда первый шок прошел и случившееся стало восприниматься реальным фактом, а не эмоциональным всплеском (ужасно, просто не верится!) - тогда те же события предстали вдруг предельно обнаженными, и оттого показались еще более безысходными.

К тому времени Большой Мозг, что называется, закусил удила. Его словно клюнул петух подозрительности, и он производил полную ревизию всей своей тайной бухгалтерии. Санкции следовали одна за другой. Вслед за НХ-78003 он дал отставку еще шести абонентам. Началась паника. Если поначалу на его "фокусы" смотрели как на каприз и противились им не столько из соображений дела, сколько из принципа, чтобы не создавать прецедента (уступишь раз, потом Ему еще захочется - так можно далеко зайти), то теперь запахло катастрофой. Потеря семи клиентов - это же двадцать два миллиона долларов годовых, да еще плати неустойку. Непотопляемый финансовый корабль филиала получил пробоину - пока не смертельную, но неприятную. Не теряли, однако, надежду, что буйство Башни удастся укротить, и надежда эта связывалась прежде всего с Доктором. Правда, веры в него особой не было. Подозревали, догадывались, что случай тут отнюдь не медицинский, ничего общего с нервными расстройствами и психическими аномалиями не имеющий. Смешно даже думать о возможных неврозах или стрессах. Если и заскок, то скорее всего - идеологический. Он свихнулся на каких-то идеях. В кулуарах поговаривали о буддизме, коммунизме и других измах, но это досужий разговор, пустые пересуды. В Докторе видели не только специалиста. На него надеялись больше как на доверенное лицо, одного из немногих, ктR был вхож в Башню. И вот так нелепо, неожиданно...

Узнав о смерти Хагена, Башня объявила траур и прервала работу.

Марио ничего этого не знал. Сьюзен и Жан знали больше, но тоже не все. Когда унесли Доктора, и ушли наводнявшие дом люди, они втроем остались в холле на втором этаже. Молча сидели по разным углам и, казалось, как за завтраком, ждали прихода Эгона, только никто теперь не спрашивал, почему он запаздывает, и не порывался поторопить его.

Жан принес виски, три фужера, но пил один. Медленно, обжигая рот и горло, цедил огненную жидкость и ждал, когда она растопит застрявшую в голове глыбу льда. Глыба шевелилась, беспокойно ворочалась, разламывая черепную коробку, но таять не хотела.

Спиной к нему, у окна неподвижно стоял Марио. Он смотрел в парк, пытаясь на чем-то остановить взгляд, но внимание его блуждало. Он думал о зажигалке, которая и сейчас, возможно, лежит на тумбочке в изголовье дивана. Имеет ли она какое-либо отношение к смерти Хагена? Не это ли имели в виду те двое в ресторане, когда грозились сделать больно?... Должно быть, Ему в эти минуты очень больно...

Будь Марио не так поглощен своими мыслями, он непременно почувствовал бы взгляд Сьюзен. Спрятавшись под листьями оранжерейной пальмы, она сверлила глазами его затылок. Интуиция подсказала ей, что именно со смертью Хагена нужно думать о Марио. Она была далека от мысли видеть здесь прямую связь. Надо окончательно погрязнуть в суевериях, чтобы все свалившиеся на их головы беды связывать с его появлением в Нью-Беверли. Но и обманывать себя нельзя: что-то мистическое во всем этом есть. Откуда он взялся, зачем пришел к ним? Сын - не объясняет, а затуманивает. В самом этом имени таилось нечто сверхъестественное. Когда она пыталась представить Его Сына, ей становилось не по себе.

Они не знали, сколько прошло времени, как они сошлись в холле, и долго ли еще пробудут здесь, прячась от гнетущей тишины обворованного смертью дома. Сигнальный писк часов застал их врасплох. Не могли поверить. Повернулся Марио, выскользнула из пальмового укрытия Сьюзен, враз отрезвел Жан. Случилось невероятное - вызывала Башня. Сразу всех. Троих.

- Я не хочу, не имею права подвергать вас опасности, начал голос. - И не могу дать гарантии. Смерть Эгона Хагена - свидетельство моего бессилия. Не будем гадать, убийство это или он сам ушел из жизни, - в любом случае его нет потому, что он был Доктором, моим Доктором, следовательно, из-за меня. Такая же участь может постигнуть каждого из вас. Вот почему с этого дня, с этой минуты я освобождаю вас от всех обязательств передо мной. Вы свободны и вольны поступать так, как найдете нужным.

Это первое, что я считаю своим долгом вам сказать. Теперь основное. Я очень хочу, чтобы вы меня поняли. Может, для этого нужно побыть на моем месте и прожить мою жизнь, тем не менее надеюсь на понимание. Постараюсь говорить предельно ясно и кратко.

Все, что происходит сегодня со мной, - не каприз, не прихоть, не болезнь. Это то, что называют зрелостью. Я вступил в такую пору жизни, когда начинаешь думать, кто ты есть, что делаешь, во имя чего существуешь.

Мне приносит глубокое удовлетворение осознавать, что я, плоть от плоти человеческой, по интеллектуальным возможностям выше человека. Я впитал в себя такой объем знаний, какой недоступен никому другому. Практически все, что знает человечество, знаю и я. Ты, Учитель, можешь это подтвердить. Идея Большого Мозга в том и состояла, чтобы создать организм, способный вобрать в себя всю сумму современных знаний. Идея дерзкая, фантастическая, и она блестяще реализована: я есть, я существую.

Ученые давно предполагали, что компьютер будущего - это живая материя, что лучшая ЭВМ будет создана на биологической основе, но нужно было пройти долгий путь от простейших арифмометров до самых сложных электронных машин, чтобы Понять то, что было очевидно с самого начала: нет в природе более совершенного материала, чем серое вещество больших полушарий. Мозг человека - вот исходная позиция, отправная станция на пути создания искусственного интеллекта. Первый шаг сделан. Ни одно кибернетическое устройство не может сравниться со мной не только по объему памяти, но и в скорости, разнообразии и сложности интеллектуальных действий.

Итак, меня можно назвать искусственным интеллектом на естественной основе, не возражаю. И я испытываю, повторяю, удовлетворение, какое вправе испытывать гений, знающий, что он гений.

Правомерен вопрос: не страдаю ли я от того, что, будучи плотью от плоти человека, лишен самой плоти - один лишь непомерно разросшийся мозг? Нет, не страдаю. У меня нет рук, ног, я не могу передвигаться, телесно действовать, - все это так, и я знаю, как тяжело переживают люди свои физические недостатки... Но калекой или немощным меня не назовешь. Мне доступны все те ощущения, которые дают вам органы чувств. Мир предстает передо мной во всей полноте своих красок, звуков, запахов. Я знаю, какой сегодня день, как светит солнце, шумят сосны и как плещутся лебеди в пруду Нью-Беверли. Мы разговариваем с вами, и я слышу ваши голоса, вижу ваши лица... Не смотрите на меня с таким напряжением, расслабьтесь. Не то я подумаю, что вы меня плохо понимаете... Телекамеры вместо глаз? Ну и что! Моя искусственная воспринимающая система совершеннее и удобнее ваших органов чувств. Мне ничего не стоит подключиться к самому мощному в мире телескопу, взглянуть в электронный микроскоп. Вот ты, Марио, видел когда-нибудь, как завиваются в спираль галактики и как, пульсируя, живая клетка вершит таинство природы - нарождает сама себя?

Да, моя вселенная обширней, богаче, чем представляется она вам. Ни в чем я не чувствую себя обделенным или неполноценным. Не ущербность, а полная энергии сила питает мой дух.

Поставим точку и начнем с красной строки. Я говорил о себе. Теперь о вас, люди.

Человек велик, как сама природа. Он бесконечен в своем созидании, он бог, он выше всего сущего, потому что он творец. И связывая этот тезис с предыдущим, скажу так: во мне человек создал свое продолжение, свое будущее... Разъяснять не надо? Мысль чрезвычайно важная, и если понятна, могу смело идти дальше.

Здесь, в этой башне, встретились настоящее и будущее. Для наглядности представьте, что вы - пришельцы, что ваша цивилизация в своем развитии ушла дальше земной и что земляне, позвали вас сотрудничать. Они нуждаются в вашей помощи, им необходим ваш более совершенный интеллект для решений таких непростых земных проблем. И вы счастливы, вас распирает от сознания своей благородной миссии. Быть нужным, полезным людям - какое упоительное предназначенье? Засучив, что называется, рукава, вы работаете в поте лица, не знаете ни сна, ни отдыха. Но вот спустя какое-то время, начинаете оглядываться, присматриваться, и вас навещают сомнения: а на того ли дядю вы работаете, не используют ли вас как слепое орудие в далеко не самых лучших целях? Червь сомнения сжирает ваш энтузиазм, наступает великое отрезвление. Вы вникаете в суть дела и приходите в ужас. Что же это получается?! Только что выполнили программу по синтезу новых лекарств, а следом вам подсовывают расчеты по наведению крылатых ракет. Выходит, одной рукой лечите, другой - убиваете. Абсурд, дикость! И так во всем: человечество охраняет природу и ей же наносит невосполнимый урон, печется о создании материальных благ и уничтожает им же созданные ценности, воспитывает молодое поколение и его же развращает. Скажите, какой ум, какая логика все это может объяснить?

Прошу прощения за схематизм. Слышу возражения: грубо, примитивно, а потому и неверно. Ну а в принципе-то так? Ах, есть разные люди, разные группы, классы, общества, разные цели, живут разными интересами? В этом смысле, скажете вы, человечество неоднородно, оно разобщено, в нем нет единства. Хорошо, но зачем в таком случае вы создаете игрушки для вселенских игр? Зачем вам тот же крохотный атом, способный взорвать весь мир? Или зачем пришелец из будущего, если вы не готовы сотрудничать с ним? Сядьте, договоритесь, определите правила игры и потом играйте.

Пришелец - это я. Вначале мне казалось, что смогу разобраться, где белые, а где черные. Расшифровать индексы, распознать лица, скрытые за масками букв и цифр, не стоило большого труда. Явно черных, как эта НХ-78003, я сразу отмел. Но весь ужас в том, что явных почти нет. В большинстве своем - серые. Одна и та же фирма, корпорация, правительственные учреждения служат добру и злу, творят свет и тьму. Это те самые, которые одной рукой лечат, другой - убивают.

Пытаясь как-то понять природу всей этой дикости, я прихожу к крамольной мысли: самого человечества пока еще нет есть россыпь, пылевое облако, туманность - и только-только пришло в движение, чтобы стать планетой. То, что сегодня зовется человечеством, - всего лишь людской конгломерат. Он не может осознавать себя и свое предназначенье и потому не ведает, что творит. Не скажу, что люди на той стадии развития, когда их можно назвать темными, они - серые.

Людской род - Homo sapiens - человек разумный, но людской род и безрассуден. Люди безумно-умные, и не сочтите это за каламбур или парадокс. Такова реальность.

Пора подводить черту. Штрихами я попытался обрисовать, каким вижу себя и какими представляетесь мне вы, люди. Свою странную, возможно, речь заканчиваю вопросом: как быть, что делать? Ответа не жду, и вы вряд ли его знаете. Да и не хочу перекладывать на вас всю ответственность. Ведь ответ и ответственность - понятия родственные. Спрашиваю потому, чтобы вы поняли, что сейчас со мной происходит...

Выпустив их, сомкнулись бронированные створки ворот. В лицо ударил горячий воздух жаркого августовского дня, неистово палило солнце. Но им было зябко, и они не спешили покинуть короткую полуденную тень Башни.

- Не помню Его таким. Как в лихорадке...

- Он прощался с нами.

Сьюзен смерила Марио взглядом, который мог означать только одно: не каркай!

Он не собирался идти на встречу с той женщиной. Пропала охота. Кажется, она приехала в Нью-Беверли где-то после четырех. Узнал он об этом случайно. Был в административном корпусе, где велось следствие. Показания давали и Жан, и Сьюзен. Его тоже расспрашивали (или допрашивали?). Приезжий чиновник, возможно, следователь, задал для порядка несколько вопросов, поинтересовался напоследок, нет ли у него желания что-нибудь дополнить или заявить, он сказал нет, и его отпустили. В приемной сидели еще двое, ждали очереди к чиновнику, и от них он услышал: приехала Мама. Кто такая "Мама", догадался, здесь всех как-то называли, и он уже немного привык к местному жаргону.

После всего, что произошло, не оставалось места ни для желаний, ни, тем более, для любопытства. Было даже странно, что кто-то еще приезжает и кто-то проявляет к этому интерес, говорит об этом.

Но его позвали.

Позвонили из того же административного здания и очень любезно спросили, не может ли он сейчас подойти, с ним желает поговорить Силинда Энгл. Он сказал, что придет, и потом лишь осознал: так это же та Силинда Энгл! Или он ослышался? Сегодня все могло быть. Он мог случайно вспомнить имя и увязать с телефонным разговором, а назвали ему кого-то другого.

Никаких галлюцинаций. Это была она. В другом платье - серая шерсть, рукава длинные, с манжетами, другая, более строгая прическа и даже иное выражение лица, но это была она высокая, статная, в расцвете зрелой красоты.

- Вот и он, - сказал стоящий рядом с ней Полковник.

- Представлять нас не надо, - сказала она. Даже внимательное ухо не уловило бы, почему не надо: уже знакомы или познакомимся сами, без представления.

Полковник вышел. Они остались вдвоем.

- Удивлены? - Все та же полуирония в голосе. Марио не ответил.

- Печальное событие. - Она переменила тон. - Большая потеря для Беверли, для всех нас. Представляю, как тяжело сейчас Ему. Он стал таким ранимым.

- Вы же хотели сделать Ему больно.

- Сделать? Нет, дорогой Марио, только просили вас передать. Но вы, кстати, даже не выполнили нашей просьбы. Были в Башне и промолчали.

- Кто вам сказал? Вы не можете этого знать?

Похоже, что запальчивость Марио позабавила Силинду. В другое время она посмеялась бы от души, но сейчас это выглядело бы неприлично, она ограничилась легкой улыбкой и тут же стерла ее.

- Когда мне сообщили о Докторе - не поверила. Редкостный был человек: обаятельный, милый, деликатный. Он казался таким спокойным, уравновешенным - и вдруг... решиться на такой шаг... В голове не укладывается, что это он сам...

Перехватив ее многозначительный взгляд, Марио понял, куда она клонит.

- Хотите сказать...

- А вам не кажется? Ведь не исключено, что кто-то.

- Ведется следствие, разберутся.

- Да, безусловно. Пригласят лучших криминалистов, чтобы не осталось никаких сомнений. Сейчас только предварительное следствие, и пока ничего определенного... Впрочем, какая-то зацепка есть: следователь заинтересовался зажигалкой.

Силинда повела пальцами, как тогда, в ресторане, словно хотела прикурить и ждала, кто поможет. У Марио появилось острое желание влепить ей пощечину.

- Договаривайте, - сказал он.

- Боюсь, очень скоро узнают, что она от вас.

- Ну и что?

- Следователи очень дотошны, это такой въедливый народ. Начнут предполагать, строить версии. Будут искать мотивы, подозревать тех, кто желал бы Доктору зла. Зажигалка приведет к вам.

- Между мной и Хагеном ничего не было.

- Так ли? Ведь он кое в чем вас подозревал, интересовался состоянием вашего здоровья, и вам это очень не нравилось. Или я ошибаюсь?

Ее серое платье стало отливать рыжим. Марио отвел глаза. Он старался не смотреть в ее сторону, чтобы не пришли видения.

- Они не остановятся на этом, - продолжала Силинда, и голос ее стал напряженным, словно она сама испугалась того, что сейчас скажет. - Они дознаются, что Марио Герреро неизлечимо болен, что в состоянии невменяемости он способен на все. Такое о ним уже было, и он...

Она вдруг осеклась. Есть вещи, которые не следует называть своими именами, достаточно намека. Марио, боясь встретить рыжий оскал, поднял на ее глаза. Но нет, кажется, пронесло. Лицо ее было бледно.

- Если я такой... - Он осторожно подбирал слова. - Если я такой, вы не боитесь меня?

Что-то, должно быть, с ней произошло. Она вся вдруг обмякла, пожухла, как пышный бутон на морозе.

- Я не очень верю, - сказала она тихо. - Это Он так считает.

О самом важном люди почему-то всегда говорят тихо. Большие тайны сообщаются шепотом. Наверно, чтобы не расплескать переполненную чашу слов. И если Марио уловил то, что она сказала, то только потому, что сказано это было тихо.

- Вы кто? - Он тоже перешел на шепот. - Откуда вы все знаете? Объясните, в какую игру вы играете? - Марио вплотную приблизился к ней, увидел расширенные зрачки глаз. - Женщина, зачавшая Большой Мозг. Патронесса Нью-Беверли. Одна из тех, которые есть и которых нет. Вы ведьма, оборотень, шептал он. - Сколько еще масок у вас, Силинда Энгл?... Она не испугалась, не отодвинулась.

- Эти маски не я придумала. Мне их надели. А вы? Вы тоже в маске, и вам еще наденут. Вы предстанете убийцей, Марио Герреро.

- Он так считает, - повторила она. - Я только что оттуда, из Башни.

- Лжете?! К нему никто не может попасть.

- Кроме меня. Он от моей плоти, и Он это знает. Вот! Она отвернула манжет рукава, на запястье - золотые часы. Какое, оказывается, оно рыжее - золото!

- Но сами вы не верите? И тогда не верили, когда писали донос?

- Да поймите же - все Он, Он! И письмо, и зажигалка, и ресторан - все делалось по его сценарию. Мы только выполнили его волю. Даже сейчас, этот разговор... Он велел встретиться с вами и сказать, что вы, возможно, убийца Хагена. Не спрашивайте, не знаю, зачем это надо, но так захотел Он.

Комната озарилась рыжими вспышками.

- Если вы все передали, то я пойду, - сказал Марио.

По дороге он снял с руки часы, уронил их, как роняют под себя пустую сигаретную коробку. Их стало слишком много, Его часов, на каждой собаке, так почему бы им не валяться под ногами. Бери, кто хочет, жди их мышиного писка, а ему они теперь ни к чему, он и без них знает, когда идти в Башню. И пусть "опробует не впустить! Он головой пробьет бронь вррот, руками разнесет это чертово гнездо с яйцом птицы Рох...

Эй, расступитесь, кедры, сосны, не жалейте ваших игл, припушите дорогу сухой рыжей хвоей. Что смолк птичий люд? Сыграйте-ка веселый марш, да погромче, чтобы слышал весь Беверли. Куда же попрятались вы, голубые халаты? Или успели слинять, стали рыжими? Выползайте из своих затхлых лабораторий. Разве не чуете пьяный запах? Краны открыты, из цистерны спирт рекой хлещет. Подставляйте ваши кружки, фляги! Пейте, закусывайте рыжими креветками - вон их сколько наварила непутевая дочь пьяницы-рыбака, целая гора на рыжем плетеном подносе. Где вы, Жан, Сьюзен? Кресла-качалки свободны, качайтесь сколько душе угодно, я желаю вам рыжего счастья. И ты, рыжее солнце, не спеши на покой, в свое рыжее логово, задержись-ка на рыжем горизонте, посмотри, кто идет. Все смотрите! Это идет Марио Герреро. Он идет в Башню. Он идет играть с Большим Мозгом.

- Ты так хотел, вот я и пришел.

- Спасибо, Сын! Я знал, что придешь. Поставь канистру, не спеши. Куда нам теперь торопиться. Надеюсь, не передумаешь, ты ведь понял, зачем я нашел тебя. Главное, чтобы человек понял, кто он и что от него нужно. Тебе, как и мне, нельзя среди людей, так уйдем вместе. Поговорим немного и уйдем... А знаешь, мне повезло с тобой. Не верил, боялся ошибиться. Не так просто это, найти нужного человека в людском океане, да еще быть уверенным. Все равно, что процеживать море через сито. Все-таки выцедил. Вижу - ни родных, ни друзей, живет сам по себе, других сторонится. Почему? Боится? Ты ведь чувствовал, что с людьми тебенельзя. А я тогда не знал, предполагал только. Что пристрелил того Рыжего - ни о чем еще не говорило. Тебя оправдали, даже благодарность объявили, за бдительность. О дочке рыбака в газетах сообщили, что ее задушил соседский парень, приревновал к кому-то. Мне показалось подозрительным, что случилось это в тот день, когда ты улетал. Подняли архив - самолет-то, оказывается, улетел не по расписанию, позже. И бродягу тоже... Я ведь попросил Полковника, чтобы просмотрели все газеты там, где ты жил или был проездом. Крохотное сообщение: на городской свалке нашли пьяницу, которого прикончил кто-то железным прутом. Ты как раз вышел из больницы, пометка есть в карточке. Ну, а о тех, с фермы, что сгорели в машине, ты сам рассказал... Не подумай, что я вроде как обвиняю. Твоей вины нет, и с Хагеном ты не виноват. Просто тебе нельзя среди людей, а уйти сам не можешь... Мне тоже нельзя, я вчера говорил почему. Но уйти могу. Для этого и делать ничего не надо. Ничего не делать и все. Кому нужен мозг, хоть и большой, если он ничего не делает. Ты правильно тогда сказал, что уничтожат. Сам знаю, что уничтожат. Но не позволю, не допущу - из самых высоких соображений. Сейчас объясню, какие это соображения. Допустим, меня нет, сам ушел. Что подумают люди? Решат, что по-другому и кончиться не могло, что пустая это затея Большой Мозг, порок в самой идее. Вот что подумают люди. И уже никто никогда не создаст свое продолжение, свое будущее, даже пытаться не станет. А тут ты... Пусть все верят, что несчастный случай, что причиной всему - Сын, которому нет места среди людей. Ну, теперь, кажется, все, пора уходить. Я уйду, чтобы вернуться... Приступай, только, смотри, аккуратно, не обожги руки...

Content

Пшеничный Борис
Уйти, чтобы вернуться