Блез Сандрар

Золото

Госпоже Веринген из Гамбурга судовладелице, путешественнице, заинтересованному знатоку приключений и тех, кто их ищет, в память о нескольких прекрасных вечерах в ее «Фоли де Со» в предвоенные годы.

Б. С.

Там, в Сан-Франциско,

Ты читал историю генерала Иоганна

Августа Сутера,

Завоевавшего Калифорнию миллиардера,

Разоренного открытием золота на своих землях.

Ты долго шел в долину Сакраменто,

Туда, где я трудился, распахивая новь.

Блез САНДРАР. ПАНАМА, или Приключения семи моих дядьев, 1914

Есть и еще одна история, похожая на историю генерала Сутера, — та самая, о 900 миллионах, о которой тоже упоминается в «Панаме»; засяду я и за нее как-нибудь, а может быть, и прямо сейчас, — раз уж не сложилось опубликовать ее прежде.

Блез САНДРАР. «Pro Domo», 1918[1]

ГЛАВА I

1

День клонился к закату. Добрые крестьяне возвращались с полей, кто с большой мотыгой на плече, кто — неся в руках корзины. Во главе процессии шли девушки в белых крестьянских лифах и высоко подпоясанных юбках. Они шли рядом, обхватив друг дружку за талию, и пели:

Когда цветут сады весной,

Хочу я пташкой стать лесной,

Лететь к тебе на крыльях!

Старики, стоя у порогов, курили фарфоровые трубки, а старухи вязали длинные белые чулки. Возле трактира «Zum wilden Mann»[2] быстро пустели кувшины с местным легким белым вином, украшенные затейливым гербовым узором в виде епископского жезла, окруженного семью красными кругами. Здесь переговаривались степенно, не повышая голоса и почти не жестикулируя. Все обсуждали раннюю и необычную для этой поры жару и засуху, грозившую погубить еще незрелый урожай.

Было 6 мая 1834 года.

Праздные гуляки толпились вокруг маленького савояра, крутившего ручку шарманки, а стайка мальчишек со страхом поглядывала на его разъяренного сурка, только что укусившего одного из них. Черный пес мочился на один из четырех столбиков, окружавших разукрашенный фонтан. Последние лучи солнца золотили резные крылечки домов. Прямо вверх, в чистый вечерний воздух, поднимались струйки дыма. И далеко по долине разносился скрип подъезжавшей двуколки.

Приезд незнакомого человека встревожил безмятежных базельских поселян. В этой маленькой деревушке под названием Рюненберг незнакомец и средь бела дня явление редкое, что уж говорить о том, кто явился в неположенный час, вечером, так поздно, когда солнце уже почти скрылось? Черный пес так и застыл с задранной лапой, старухи выронили вязанье. Незнакомец прибыл той дорогой, что вела сюда из Солеура. Дети побежали было ему навстречу и вдруг в нерешительности застыли. Бражники «У дикаря» перестали пить и поглядывали на пришельца исподлобья. Тот остановился у первого же дома и осведомился, не соблаговолят ли ему указать, где живет синдик общины. Старик Бузер, к которому он обратился, повернулся к нему спиной и, ущипнув своего внука Ганса за ухо, приказал ему проводить пришельца к синдику. Потом снова принялся набивать трубку, краем глаза наблюдая, как незнакомец широкими шагами поспешил следом за припустившим бегом мальчишкой.

Было видно, как пришелец вошел в дом синдика.

Пока он шел, крестьяне могли как следует рассмотреть его. Это был человек невысокого роста, худой, с преждевременно увядшим лицом. Из-под шляпы с серебряной пряжкой торчали неопрятно пожелтевшие волосы. Башмаки были подбиты гвоздями. В руке он держал массивную трость.

Тут уж пересудам дали волю. «Ах эти иностранцы, никогда ни с кем не здороваются», — говорил трактирщик Бухри, сложив руки крестом на необъятном брюхе. «Точно говорю, он пришел из города», — говорил старик Зибенхаар, что когда-то служил во Франции в солдатах; и он в который раз завел свои диковинные истории о невиданных людях, которых довелось ему встречать в краю далеком. Девушкам особенно бросился в глаза необычный покрой его редингота и пристежной воротник на высоких клиньях, будто разрезавший ухо надвое; они сплетничали втихую, возбужденные, раскрасневшиеся. А мальчуганы — те выстроились у фонтана, недобро посматривая кругом; они ожидали хоть чего-нибудь, чтобы броситься в бой.

Вскоре увидели, как незнакомец опять появился на пороге. Он выглядел очень усталым и мял шляпу в руках. Он вытер лоб большим желтым платком — такие ткут в Эльзасе. Тогда ждавший на крыльце малыш, осмелев, поднялся ему навстречу. Незнакомец потрепал его по щеке, потом дал ему талер, большими шагами пересек всю деревенскую площадь и, проходя мимо фонтана, плюнул в него. Теперь за ним следила вся деревня. Веселые бражники встали. Но незнакомец даже не удостоил их взглядом — он снова вскарабкался в свою двуколку, и она вскоре скрылась из виду, вывернув на обсаженную рябинами дорогу, что вела в главный город кантона.

Такое внезапное появление и стремительный отъезд повергли бесхитростных поселян в смятение. Малыш принялся реветь. Серебряную монетку, которую ему дал незнакомец, пустили по рукам. Поднялся спор. Больше всех возмущался трактирщик. Он пришел в ярость оттого, что незнакомец не соизволил даже остановиться у его трактира, чтобы осушить кувшин. Он призывал бить во все колокола, чтобы предупредить соседние деревни и успеть затравить его.

Вскоре пошли слухи, будто незнакомец, утверждавший, что принадлежит к общине, приезжал выспросить себе свидетельство о происхождении и паспорт для длительного путешествия за границу, но не выдержал испытания, какому подвергают всех достойных граждан, и синдик, который не знал его и не видал никогда доселе, отказался выдать и свидетельство, и паспорт.

Все горячо хвалили осмотрительность синдика.

Вот какой разговор состоялся на следующее утро в кабинете полицейского писаря в Лиестхале, главном городе кантона. Едва пробило одиннадцать.

СТАРЫЙ СЕКРЕТАРЬ СУДА. Не соизволите ли выписать французский паспорт на имя Иоганна Августа Сутера, уроженца Рюненберга?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПИСАРЬ КЛОСС. А есть у него свидетельство о происхождении, подписанное синдиком общины?

СТАРЫЙ СЕКРЕТАРЬ СУДА. Нет, этого у него нет; но его отец был моим старым другом, и я ходатайствую за него.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПИСАРЬ КЛОСС. В таком случае я не выпишу паспорт. Хозяина нет сегодня. Он пусть решает, как хочет. К сожалению, он уехал в Аарау, а я на таких условиях паспорта не выдаю.

СТАРЫЙ СЕКРЕТАРЬ СУДА. Но, милейший, это уж слишком. Я ведь говорю, что его отец был моим старым другом. Чего же вам еще?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПИСАРЬ КЛОСС. Любезнейший Габис, я исполняю свой долг. Остальное меня не касается. Без свидетельства о происхождении я не выдам паспорта.

Поздно вечером из Берна пришла депеша с королевским приказом о заточении без суда и следствия; но путник уже пересек швейцарскую границу.

2

Иоганн Август Сутер оставил жену и четверых детей.

Он перешел швейцарскую границу под Мариаштейном; потом, пройдя краем леса, выбрался прямо к горам. Было по-прежнему знойно, солнце нещадно жгло. Тем же вечером Сутер добрался до Ферретты и, укрываясь от сильнейшей грозы, переночевал в заброшенной риге.

На следующее утро он пустился в путь еще до рассвета. Он сильно отклонился на юг, чтобы не заходить в Делль, прошел Ломонт и достиг области Ду.

Он отмахал без передышки расстояние в двадцать пять лье. Голод терзал его. В кармане не оставалось ни гроша. Талер, отданный им мальчугану в Рюненберге, был последним.

Еще два дня он провел на пустынных горных пастбищах Франш-Монтань, вечерами бродя вокруг ферм, но лай, который поднимали собаки, гнал его обратно в лес. Впрочем, однажды вечером ему удалось подоить корову в свою шляпу, и он жадно выпил горячее, пенистое молоко. До этого он ел только сорванные побеги кислицы и сосал стебли цветущей горечавки. Еще он набрел на первые в году ягоды земляники и, должно быть, долго помнил их.

В тенистой прохладе под елями лежали застывшие хлопья снега.

3

В то время Иоганну Августу Сутеру был 31 год.

Он родился 15 февраля 1803 года в Кандерне, в великом герцогстве Баденском.

Его дед, Якоб Сутер, основатель династии «бумагопроизводителей Сутеров», как они записаны в реестрах церкви Кильхберг в Базеле, ушел из маленькой общины Рюненберга четырнадцатилетним юнцом, чтобы отправиться на обучение ремеслу в город. Лет десять спустя он превратился в самого крупного бумажного фабриканта в Базеле, и его связи с университетскими городками Южной Германии развивались так бурно, что в Кандерне он основал новую бумажную фабрику. Как раз этой мануфактурой управлял отец Иоганна Августа, Ганс Сутер.

То были старые добрые времена цеховых объединений; бумажный магнат еще заключал тогда контракты с приказчиками и служащими, принимая обязательства на сто один год вперед, а его жена, хозяйка, каждую весну заваривала целебный фруктовый настой для очистки крови, который хозяйская семья выпивала вместе с семьями рабочих. Секреты ремесла отец передавал сыновьям, но по мере того, как все крупневшее производство расширялось, начиная зависеть от индустрии и писчебумажного дела — печати, производства мраморной бумаги, книг, торговли в писчебумажном магазине и книгоиздания, — они становились достоянием и других членов семьи. Каждое новое поколение, постигая ремесло, придавало новое ускорение «бумажному делу» предка, уже славному и обретавшему репутацию во всей Европе.

(К слову, дядя Иоганна Августа Сутера, Фридрих Сутер, контрабандой переправлял памфлеты и брошюры революционного содержания, привозя огромные связки книг из Швейцарии в Эльзас и распродавая их в землях между Альткирхом и Страсбургом, что помогло ему под видом «известного всем книготорговца» пережить дни Террора 1793–1794 годов, неизвестные подробности которого он рассказал в своих воспоминаниях. Еще и сегодня один из потомков великого бумажного фабриканта, Готлиб Сутер, держит в Базеле переплетную мастерскую на той старинной и безмятежной площади, где школьницы-малышки бегают взапуски вокруг памятника местному селянину-стихотворцу:

Вот Йоганн Петер Гебл.

Поэт был мудр и строг.

Большой крестьянский жезл

Повесил между ног.

Но лишь взмахнуть

Им был готов —

Как из штанов

Пара шаров!

Ларек у него совсем махонький. Готлиб, мозги у которого слегка набекрень, увлекается сектами, посещает религиозные собрания и ходит в тюрьмы проповедовать узникам слово Божие. Веру он меняет чаще, чем рубашку, и колотит своих ребятишек смертным боем. Еще чаще он заглядывает в кабак, где все свои тайны поверяет рюмке. Со времен Генерала все Сутеры таковы.)

4

Не дойдя одного лье до Безансона, Иоганн Август Сутер наконец окунает израненные ноги в ручей. Он усаживается среди лютиков, в тридцати метрах от большой дороги.

Из редкой мальвовой рощицы на большую дорогу высыпает дюжина молодых немцев. Это веселые ребята, они хотят пешим ходом пройти по Франции. Один ювелир, другой продает чеканки по металлу, третий ученик мясника, есть и лакей. Все рассказывают о себе, окружив Иоганна. Это компания добрых собутыльников, всегда готовых приударить за любой юбчонкой и осушить стаканчик, даже если не хочется. Они в одних рубашках, а связанные в узелок пожитки висят у каждого на посохе. Иоганн присоединяется к ним, выдавая себя за типографского рабочего.

Именно с этой компанией Сутер приходит в Бургундию. Ночью в Отюне, когда его приятелей, вусмерть упившихся, сморит сон, он обокрадет двоих или троих, а одного разденет донага.

На следующий день Сутер минует заставу на парижской дороге.

В Париже он снова без гроша. У него нет выбора. Он отправляется прямо к оптовому продавцу бумаги в квартале Маре, одному из лучших поставщиков его отца, и предъявляет ему подложное письмо с просьбой о кредите. Спустя полчаса после того, как сумма у него в кармане, он уже во дворе Северного транспортного управления. Он направляется в Бове и оттуда, через Амьен, — в Аббевиль. Хозяин рыболовной барки охотно соглашается доставить его в Гавр. А еще через три дня все население Гавра высыпает на набережную, чтобы послушать грохот пушек и звон колоколов: «Эсперанца», лопастной пароход с прямыми парусами, гордо выходит из порта и огибает мол. Это первое плавание в Нью-Йорк.

На борту — Иоганн Август Сутер, банкрот, беглец, беспутный скиталец, бродяга, мошенник, вор.

Гордо подняв голову, он откупоривает бутылку вина.

Здесь он исчезнет в туманах Ла-Манша, покуда время не потечет вспять, покуда море не высохнет. В его краях больше не говорили о нем, и его жена четырнадцать лет не имела от него никаких вестей. И вдруг его имя с удивлением принялись повторять во всем мире.

Так начинается необыкновенная история генерала Иоганна Августа Сутера.

Воскресенье.

ГЛАВА II

5

Порт.

Порт Нью-Йорк. 1834.

Здесь пришвартовываются люди из Старого Света, потерпевшие в жизни кораблекрушение. Неудачники, несчастливцы, бунтари. Люди свободные, несмирившиеся. Те, кто испытал на себе превратности судьбы; поставившие на карту все; влекомые страстью к романтическим приключениям. Первые немецкие социалисты, первые русские мистики. Мыслителей такого сорта травит европейская полиция, реакционеры изгоняют их. Мелкие ремесленники, первые жертвы формирующейся крупной промышленности. Французские фурьеристы, карбонарии, последние ученики неизвестного философа Сен-Мартена[3] и шотландцы. Благородные люди с душой сумасбродов. Бандиты из Калабрии, патриоты Эллады. Крестьяне из Ирландии и Скандинавии. Одиночки и целые народы, бежавшие от наполеоновских войн, принесенные в жертву на дипломатических конгрессах. Карлисты, поляки, венгерские повстанцы. Романтики всех революций 1830 года и последние либералы, покинувшие родную землю, чтобы добраться до великой Республики, рабочие, солдаты, торговцы, банкиры из всех стран, даже южноамериканцы, приспешники Боливара. Со времен Французской революции, с Декларации независимости (за 27 лет до избрания Линкольна президентом) Нью-Йорк не видел на своих причалах таких густых и все прибывающих, расплывающихся толп. Эмигранты прибывают день и ночь, и на каждом корабле, доставившем человеческий груз, непременно есть хотя бы один представитель неистребимого племени авантюристов.

Иоганн Август Сутер прибывает 7 июля, во вторник. Он дал обет. Едва причалили, как он спрыгивает на пристань, расталкивает солдат ополчения, одним-единственным взглядом охватывает весь необъятный морской горизонт, откупоривает и залпом осушает бутылку рейнского вина, швыряет пустую бутылку в толпу негров, команду одного бермудца. Потом, расхохотавшись, бегом устремляется в незнакомый большой город, торопясь так, словно его ждут.

6

— Вот, дружище, — говорил Пауль Хабербосх Иоганну Августу Сутеру, — я тебе тут устрою житье без забот, так что будет у тебя пища, кров и нос в табаке. Вдобавок и одежу дам. У меня тут есть старый гаррик[4] о семи воротниках, пришлых ирландцев он приводит в восторг. Нигде ты не найдешь местечка теплее, чем у меня; особливо потому, что ты, между нами, по-ихнему не понимаешь; и тут-то гаррик будет как нельзя кстати, ведь с этими ирландцами, а они, черт бы их побрал, славные парняги, такие невинные, словно вчерась голышом из рая на землю свалились, тебе только и надо, что разевать пошире одни уши, и пусть они влезают туда со своим распроклятым языком, шлюхины дети, потому что молчать они не умеют. Кроме шуток, говорю тебе, что и недели не пройдет, как ты запросишься отпустить тебя хоть в монастырь. Ирландцу молчать невозможно никак, а пока он начнет тебе рассказывать, что у него там накипело в брюхе, я тебе наказываю тихонько пощупать его пожитки, только взглянуть, что у него там внутри — запасные кишки, как у краснокожих обезьян, или запор, как в старухином заду. Вот тебе мой гаррик, вот галлон портового рома (ведь с ирландцем, который только приплыл, надо чокнуться, таков обычай принимать земляка) и малыш-ножичек моего изготовления, длинный как бечева, а лезвие глаже, чем у евнуха между ног. А взгляни-ка на эту пружину, нажми сверху, оп-ля, видишь, выскочили три зубца да из самого конца. Вот так здорово, да. Пока ты будешь с ним разглагольствовать про О' Коннора или Акт объединения, и как его утверждали в парламенте, моя заточка все тебе скажет — есть дыра в заду у клиента, или там все заделано, как у глупой деревяшки. Проткнешь только самую малость, чтоб узнать, из какого теста его задница — из свинца или золота. Ага, ты все понял, прекрасно, тебе уже пора это уметь! А ведь это я сам смастерил; когда я плавал на «Эшелль», тамошний бортовой хирург, французский чертяка, эту штуковину называл термометром. Вот я доверяю тебе термометр, и без шуток, понял? Ведь ты мне нравишься, сынок, твоя мамаша, правду сказать, должно быть, не скучала, когда тебя зачала. Только не забывай как следует драить пуговицы на твоем гаррике, они должны сверкать, как вывеска хорошего трактира, а тут ты и достанешь бутылку рома, ибо, как в народе говорят: добрая стать не умеет врать, а с твоими волосьями цвета черной редьки, да в моем гаррике с пуговицами, блестящими, как выигранные в кости доллары, они примут тебя за кучера архиепископа Дублинского в День благодарения и под свою европейскую болтовню поедут с тобой прямо сюда. Да смотри осторожней, не строй из себя dead-heat[5], чтобы твоих клиентов не увел у тебя из-под носа какой-нибудь чертов голландец, тогда берегись у меня! Еще кой-чего тебе скажу. Привезешь сюда какого-нибудь из этих ирландских горемык, так старайся больше ни разу в жизни не сталкиваться с ним потом, даже если минет сто лет! Вот все, чего тебе желаю. А теперь проваливай, я все сказал.

— Бывают печные трубы добротные, а бывают и лопнувшие. А сейчас я научу тебя вытапливать жир из свиных туш.

Это слова Хагельстрема, изобретателя шведских спичек. Иоганн Август Сутер служит у него приказчиком, упаковщиком и ведет учет. Прошло три месяца. Иоганн Август Сутер прорвался из портовых улочек глубоко в город. Как вся американская цивилизация, он продвигается далеко на запад. Со времени встречи со старым корсаром Хабербосхом он уже освоил два, три разных ремесла. Он все глубже проникает в городское чрево. Работает у сукновала, у аптекаря, в колбасной лавке. Входит в долю с одним румыном и торгует с лотка вразнос. Он конюх в цирке. Потом — кузнец, дантист, набивальщик чучел, продает иерихонскую розу с расписанной позолотой повозки, устраивается дамским портным, вкалывает на лесопилке, побивает чернокожего великана на боксерском поединке и зарабатывает раба и гонорар в сто гиней, снова гол как осиновый кол, преподает математику у отцов миссионеров, учит английский, французский, венгерский, португальский, наречие негров Луизианы, языки сиу, команчей, британский жаргон, испанский, продвигается еще дальше к западу, проходит весь город, переправляется через реку, добирается до окраин, открывает трактир в пригороде. В Фордхэме среди его кабацкой публики, грубых ломовых работяг, охочих загуливаться допоздна, судача о многочисленных местных слухах, иногда появляется фигура безмолвного и одинокого пьяницы — Эдгара Аллана По.

Прошло два года. Все, что услышал, повидал, чему научился Сутер, хранится глубоко в его душе. Он узнает Нью-Йорк, его старые узенькие переулки с голландскими названиями и вырастающие одна за другой новые большие магистрали, которым просто присвоят порядковые номера; он понимает, какие дела проворачиваются здесь, на чем основывается фантастический успех этого города; как добывать сведения о медленных передвижениях караванов крытых повозок в обширные зеленые долины Среднего Запада; в каких кругах вынашиваются планы покорения и экспедиций, о которых ничего не известно правительству. Он выпил столько виски, бренди, джина, водки, рома, каниньи, пульке, агвардьенте со всеми безумными одиночками, возвращающимися из глубинки, что стал одним из самых осведомленных людей во всем, что происходит на легендарных западных землях. Его не просто влечет туда, он слышал о множестве золотых приисков, и только ему известны потайные тропы. Дважды, трижды он рискует вложить средства в далекие экспедиции или доверить их предводителю путешественников. Он знаком с евреями, которые располагают деньгами, они будто бы заправляют подобными затеями. Знает он и чиновников, которых можно подкупить.

И он действует.

Сперва осмотрительно.

Только на время переезда он входит в долю с немецкими торговцами и отправляется в Сент — Луис, столицу Миссури.

7

Штат Миссури величиной с добрую половину Франции. Единственный путь сообщения — гигантская река Миссисипи. Здесь от нее отходят два ее главных притока, сперва мощные воды Миссури, по которым корабли с паровой тягой и с поперечным задним колесом поднимаются целых сто восемьдесят лье и которые так чисты, что на сто восемьдесят лье после слияния их еще можно отличить от грязных, мутных, желтоватых от ила вод Миссисипи; а потом и второй приток, поистине такой же великий, с такими же чистыми водами, «прекрасный и изобильный» Огайо. Окруженные поросшими лесом низкими берегами, три эти реки величаво текут навстречу друг другу.

Эти гигантские артерии служат связующим путем для населения восточных и южных штатов, быстро растущего и легко возбудимого до буйства, с неизведанными бескрайними землями, расстилающимися к северу и западу. Ежегодно к Сент — Луису причаливают более восьмисот пароходов.

Чуть повыше столицы, в плодородном местечке, там, где Миссури сливается с Миссисипи, а именно в Сент-Чарлзе, Иоганн Август Сутер покупает кусок земли и становится фермером.

Край прекрасен и изобилен. Здесь повсюду растут маис, хлопок и табак, а главное, больше к северу, — пшеница. Все эти продукты спускают вниз по реке, в самые южные штаты, а там их каждую неделю отмеряют нефам, работающим на плантациях сахарного тростника. Это очень выгодно.

Но Сутера во всех этих переездах интересует прежде всего живое свидетельство путников, которые поднимаются и спускаются по рекам. В его доме всегда открыты двери и накрыт стол. Вооруженный баркас, полный чернокожих рабов, производит досмотр проплывающих кораблей и сопровождает их на пристань. Их принимают так, что дом не бывает пуст; искатели приключений, арендаторы, охотники, возвращающиеся с добычей или обнищавшие, и те и другие счастливы снова оказаться здесь и отдохнуть от прерий и лесных чащ; ловцы удачи, сорвиголовы, отчаянные парни снова поднимаются по реке, их глаза лихорадочно блестят, в них неведомая тайна.

Сутер неутомим, он всех угощает, бражничает ночи напролет, его любопытство к миру этих людей неутолимо.

Мысленно он сопоставляет их рассказы, раскладывает по полочкам, сравнивает. Он запоминает все, не забывая и названий — ущелья, речушки, горы или просто местностей: Суходрев, Три Рога, Злой Брод.

Однажды его осенило. У всех, у всех до одного путников, что прошли у него перед глазами — от врунов, болтунов, краснобаев, хвастунов до самых отъявленных молчунов, на устах одно всеобъемлющее слово, оно-то и придает их историям такую мощь. И те, кто произносит его слишком часто, и те, кто его избегает — бахвалы, трусы, охотники, беглецы от правосудия, мошенники, фермеры, трапперы, — все, все, все говорят о Западе, только и говорят, что о Западе.

Запад.

Слово-тайна.

Что такое Запад?

Вот что он об этом знает.

От долины Миссисипи через гигантские горы, все дальше, все дальше, глубоко на запад уходят необъятные территории, бескрайние плодородные земли, бескрайние сухие степи. Прерия. Родные места для неисчислимых племен краснокожих и для огромных бизоньих стад, которые приходят и уходят, словно морской прилив.

А дальше, за ними, что там?

Индейцы рассказывают о волшебной стране, городах из чистого золота, женщинах с одной грудью. Даже охотники, приходящие с севера с добычей из мехов, в холодных высоких широтах слышали об этой стране чудес на западе, где плоды, говорили они, созревают золотыми и серебряными.

Запад? Что это значит? Что там есть? Почему столько отправившихся туда людей так и не вернулись назад? Их убили краснокожие; но тот, кто прошел дальше? Он умер от жажды; но тот, кто пересек пустыню? Путь ему преградили горы; а тот, кто одолел перевал? Где он? Что там увидел? Почему среди тех, кто перебывал у меня, столько людей, которые устремляются прямо на север, но, стоит им оказаться одним, круто сворачивают на запад?

Большинство идет в Санта-Фе, мексиканскую колонию, преуспевающую в Скалистых горах; но это всего лишь обычные торговцы дешевым товаром, их интересует только легкий барыш, они никогда не идут дальше.

Иоганн Август Сутер — человек действия.

Он сбывает с рук свою ферму и обращает в деньги все имущество. Покупает три крытых фургона, нагружает их товарами, сам будет сопровождать их верхом, вооружившись двустволкой. Он набирает помощников — компанию из тридцати пяти французов, направляющихся в Санта-Фе, за восемьсот с лишним лье отсюда. Но дело пошло плохо, организовано было на скорую руку, а его компаньоны оказались прощелыгами и быстро разъехались кто куда. При таких делах Сутер легко мог бы потерять все, ведь теплое время близилось к концу, не сумей он, ловкий меняла и деляга, обосноваться у индейцев этих мест, на крайних рубежах цивилизованного мира.

И вот здесь, у индейцев, он наконец узнает, что другая страна есть, она простирается много дальше на запад, по ту сторону Скалистых гор, по ту сторону бескрайних песчаных пустынь.

Теперь он знает ее название.

Калифорния.

Но чтобы отправиться в эту страну, ему надо сначала вернуться в Миссури.

Он одержим.

ГЛАВА III

8

Июнь 1838 года, Форт Независимости, на границе штата Миссури, на берегу реки с тем же названием.

Караваны готовятся к отправке.

Безумное столпотворение товаров и скотины. Окрики со всех сторон и на всех языках. Деловитая сутолока немцев, французов, англичан, испанцев, индейцев, негров.

Отъезжают и верхом, и в повозке, и длинными вереницами крытых фургонов, запряженных парой дюжин быков. Кто-то едет один, а есть и большие компании. Одни возвращаются в Соединенные Штаты, другие их покидают, держа путь на юг, к Санта-Фе, или на север, прямиком к большому перевалу через горный хребет.

Пионеров, решительно устремляющихся вперед, не думая о возвращении, на поиски земель пожирнее или уголка, который мог бы стать их новой родиной, тут очень мало. Большинство этих людей — торговцы, охотники или трапперы, они тщательно экипированы ввиду сильных морозов у берегов Гудзонова залива. Те из них, кому посчастливится добраться до больших, покрытых льдом рек, еще не имеющих названия, но чьи побережья кишмя кишат бобрами и другими зверьками с драгоценным мехом, вернутся через три года или через семь лет; а вот торговцы приедут обратно через год пополнить запасы товара для продажи. А еще все провожают маленькую кучку хорошо вооруженных людей — это Иоганн Август Сутер, капитан Эрматингер, пять миссионеров и три женщины. Гарнизон форта выдает приветственный залп в их честь, когда они вступают на дорогу, которая приведет их на крайний запад, в Калифорнию.

9

За эти три месяца, что Иоганн Август Сутер провел в форте Независимости, его план созрел окончательно.

Он принял решение.

Он поедет в Калифорнию.

Ему известен путь только до форта Ванкувер, это последний пункт, но если кое-какие рекомендации, которые он раздобыл, не подведут, то ему подскажут дорогу дальше.

Калифорния еще не привлекает внимания ни в Европе, ни в Соединенных Штатах. Это край неслыханных богатств. Сокровища, которые веками накапливались в миссиях, присвоила себе Мексиканская республика. Там земли, прерии, неисчислимые стада, которые только и ждут, чтобы их кто-нибудь прибрал к рукам.

Смелей, и тогда успех обеспечен.

Всем этим можно завладеть.

Он готов.

10

Путь лежит на тысячи лье вперед, и вдоль дороги на добрые сотни миль тянутся деревянные укрепления, обнесенные частоколом. Гарнизоны, у которых даже пушки есть, сражаются с краснокожими. Это война не на жизнь, а на смерть. Пощады нет никому. Горе кучке путников, попавшей в лапы дикарей или угодившей в засаду, устроенную охотниками за скальпами.

Сутер полон решимости.

Он скачет во главе процессии, оседлав своего мустанга по имени Wild Bill[6], и насвистывает песенку с карнавала в Базеле, ее наигрывают на дудочке. Он думает о том мальчугане из Рюненберга, которому отдал свой последний грош. Вдруг останавливает лошадь. Орел или решка? И вот дублон взмывает в поднебесье, точно жаворонок: орел — выигрыш, решка — все пропало. Орел. Удача ждет его. И, преисполненный новой решимости, он пришпоривает коня, не дожидаясь спутников. Это первое и последнее сомнение. Теперь он пойдет до конца.

Его спутники — капитан Эрматингер, направляющийся сменить коменданта Лесного форта; пять миссионеров, англичан, посланных Лондонским библейским обществом изучить диалекты индейских племен крее, живущих на севере Орегона; три женщины, белые, которые служат этим семерым мужчинам женами. В пути все они оставят его, и дальше Сутер будет продвигаться один, если не считать трех женщин, которые пойдут с ним.

11

Дорога поднимается по правому берегу Миссури, потом отклоняется влево и 400 с лишним лье следует вдоль западного побережья Небраски; она пересекает Скалистые горы возле пика Фремон, 13 000 футов в высоту, это чуть ниже Монблана. Наши путники идут уже более трех недель. Они прошли вечно безлюдные равнины, океаны трав, над которыми каждый день, едва наступает полдень, внезапно разражаются неслыханно яростные грозы и продолжаются только четверть часа, а потом небо опять становится безмятежного ослепительно голубого цвета с зеленой бахромой на горизонте. Они ночуют прямо под рожком молодого месяца, испещренного крапинками — это след от пролетевшей вечерней звезды; о сне нечего и думать, кругом жужжат мириады насекомых, тысячи жаб и лягушек поют хвалу медленно нарождающимся звездам. Лают койоты. Вот уже заря, магический час птиц, о нем неукоснительно дважды прокричит куропатка. Снова в путь. Дорога лихо убегает вперед под быстрыми копытами верховых лошадей. В руке ружье, на случай возможной добычи. По пути встречаются олени. В стороне от тропинки солнце, похожее на мясистый апельсин, стремительно приближается к зениту.

Вот наконец они добрались до большого перевала на Юге, Эванс-Пасс. Они на вершине крепостной стены, отделяющей Соединенные Штаты от западных земель, на границе, на высоте 7000 футов над уровнем моря, в 960 лье от форта Независимости.

Ну, теперь вперед!

Проторенной дороги больше нет.

Отсюда до устья Орегона, на Тихом океане, еще четырнадцать сотен лье.

Впереди больше ни тропки.

Первого августа они прибывают в форт Холл. Комендант хочет удержать их. Краснокожие стоят на тропе войны. Но Сутер хочет ехать. Они миновали уже столько мест, где живут воюющие племена! 4 августа они отправляются в путь. Еще три дня их сопровождает эскорт.

16 августа они приезжают в Лесной форт, где расположена солидная контора компании «Хадсон-Бэй». Здесь остается капитан Эрматингер; он вступает в должность; две женщины поступают на работу в контору. Все, кто остался от маленькой группки, продолжают путь через земли, опустошенные набегами индейцев-коойуттов. Тут был сильный голод, индейцы бьют гарпуном лосося, хотя для рыбной ловли вовсе не время; они совсем дикие, и вид у них угрожающий. На реках полным-полно их каноэ.

Сутер со спутниками проходят район гигантских сосновых лесов и в конце сентября добираются до форта Ванкувер, центра пушной торговли. Миссионеры вконец измучены. Последняя из женщин умерла по дороге от лишений.

Сутер остается один.

12

В этом укреплении, затерянном на самом краю американского континента, смельчаков всегда принимают с радостью, и это еще прибавляет Сутеру отваги. Ему делают соблазнительные предложения; но он их отвергает, всецело поглощенный одной навязчивой идеей.

Он хочет ехать в Калифорнию.

И вот сейчас, когда цель близка как никогда, перед ним вырастают очевидно непреодолимые препятствия.

Люди форта единодушны во мнении. Путь по суше невозможен. Индейцы племени апачей полны кровожадной ярости. Совсем недавно они вырезали охотников на медведей, отважившихся проникнуть в верхние плато Каскадных гор. Есть только один путь в Калифорнию — морем. Но корабля нет, да и навигация затруднена из-за постоянной угрозы с побережий. Но ему подтверждают, что парусное судно может доплыть туда за три недели.

Дальше Сутер не хочет и слушать. Он готов пуститься в плавание. На реке стоит на двух якорях трехмачтовое судно. Это «Колумбия», она пойдет к Сандвичевым островам[7]. Как ни крути — ведут в Рим все пути, как сказал бы папаша Хабербосх. Сутер договаривается с хозяином, оплачивает свое путешествие, и 8 ноября, когда «Колумбия» снимается с якоря, он уже обустраивается в собственной каюте на палубе.

ГЛАВА IV

13

Сутер забивает гвоздь, чтобы подвесить сплетенный из лыка гамак. Когда он привстает на цыпочки и напрягает живот, штаны натягиваются, и от перевязи отскакивает пуговица. Это медная пуговица, она катится по дощатой палубе. Тотчас страшный желтый пес срывается с места и несет ее хозяину. Это Беппо, Беппино, по виду похожий на пуделя, пес Марии, той женщины, что умерла от истощения под секвойями Снэйк-Ривер в Айдахо. Мария была неаполитанкой. Этот цирковой пес-оборотень, умеющий красиво кружиться и курить трубку с матросами, — единственное, что заработал Сутер за четыре года в Америке.

Нынешнее долгое путешествие проходит без приключений.

Все паруса подняты, и курс взят на юго-юго — запад.

30 ноября около пяти часов ввечеру закат тревожный и тусклый, омраченный еще и нависающими крупными черными тучами; но наутро погода опять великолепна, и штормовой форстеньга-стаксель и фок подняты.

4 декабря, едва забрезжил рассвет, налетает бешеный ветер, на море поднимается буря. К восьми часам она превращается в настоящий шторм. Мощные волны все сильнее заливают плохо законопаченную палубу. Вода попадает в камбуз и портит все продовольствие — ящики с галетами, картошку, мешки с рисом, сахаром, ржаной мукой, треску и бекон, а это запас провизии на три месяца. Восемь членов экипажа бессменно на вахте весь день и наступившую за ним ночь. Днем заканчивают ремонтировать все, что удалось наскоро залатать в ночной темноте. Ущерба очень много. Швартовые тумбы, державшие бушприт, под корень сорвало с палубы. Опоры подтягивают, используя как подручное средство полиспаст, и вот бушприт укреплен намертво. Назавтра к одиннадцати часам ветер стихает и внезапно меняется на северо-восточный, вскоре принося сильнейший град с ливнем. Спускают паруса и меняют галс. Градины сыплются не переставая всю ночь напролет.

7 января без происшествий, только под вечер мимо проплыл кашалот. Вокруг корабля резвятся тунцы и дорады. Волны не то чтобы угрожающей высоты, но плыть в таком бурном море очень трудно, потому что они, прихлынув с разных сторон, постоянно разбиваются о борт. Вся команда вымокла.

11 февраля вокруг корабля появляется множество саргассовых водорослей.

27-го вошли в мертвый штиль; но «Колумбия» дает течь, и все бросаются к насосу. На палубу выбрасывается множество летучих рыб. Откачивать воду — очень тяжелая работа. Вода захлестывает корабль спереди, заливая печи и гася огонь. Сильное течение относит на восток.

5 марта корабль снова ложится в дрейф. Все высыпают на палубу. Солнце сияет. Пробоина наконец заделана. Матросы довольны, расставляют чаны для сбора воды, к вечеру ожидается дождь. Питьевой воды на борту не осталось, нечем запить стряпню.

Один матрос-краснобай рассказывает:

— Никогда и нигде я больше не видел, чтоб местный цветной народ одевался так диковинно, как на Паре. Тамошние негритянки и мулатки — это что-то вроде башен в несколько ярусов, они втыкают в кучерявую шерсть, которая растет у них на головах, черепаховые гребни, и цветы, и перья. Платья у всех спереди совсем открытые, а сзади с длинным хвостом, и всегда очень ярких расцветок. В тех краях вечный праздник. У них там…

Сутер лежит в гамаке. Его пес покуривает. У их ног сейчас играют в триктрак, все чаны на палубе пусты. Желторотый юнга восторженно раскачивает гамак.

В полночь благодатный дождь наконец разразился, и снова начинается полоса сладостных ветров. Еще немного — и корабль плывет между островами. Стоит пора полнолуния, и Сутер, раскачиваясь в гамаке, может созерцать пальмовые заросли и цветущие латании.

Сутер очарован путешествием.

В нем зреют великие планы. Конечно, он времени зря не потерял, он узнал столько всякого, что может ему пригодиться. Он разговорил и экипаж и хозяина. Теперь у него есть представление о нравах и обычаях этой загадочной страны, ведь эти суровые мореходы великое множество раз доставляли туда грузы из досок, кожи, талька. Но по духу оба берега Тихого океана, в сущности, представляют собою одно целое; они так же успешно торгуют с американскими индейцами, как и с аборигенами островов; столь же часто ведут дела с испанскими миссионерами из Монтеррея, как и с американскими миссионерами из Гонолулу. Перед Сутером постепенно открывается чудесное будущее этой обширной и еще не освоенной части земного шара. Разрастаясь, его планы и мысли обретают точность. Все гораздо крупнее, чем он воображал, и тем не менее это реально. Осуществимо. Тут найдется чем поживиться. Захват государственной власти. У него есть и желание, и силы отважиться на такое.

А пока что он скромненько сходит на берег в столице, Гонолулу, и появляется в фактории с рекомендательными письмами, которыми его снабдили чиновники из компании «Хадсон-Бэй» в форте Ванкувер.

Здесь его тоже принимают прекрасно.

14

Гонолулу — столица, полная жизни.

Население состоит в основном из мореходов — авантюристов, особенно много дезертиров с китобойных флотилий. Тут, разумеется, встречаются представители всех мировых рас, но больше всего басков и янки. Сутера с энтузиазмом принимает в свой круг любая среда, и ему посчастливилось встретить кое-кого из старых знакомцев еще по Нью-Йорку. Вместе с ними он теперь участвует в некоторых махинациях с грузом копры, перламутра и черепаховых панцирей, пришвартованным поблизости, и оказывается достаточно удачливым, чтобы быстро сколотить небольшое состояние.

Именно тогда ему приходит в голову использовать на своих будущих плантациях рабочую силу канаков. Чтобы разработать недра Калифорнии и распахать целину необъятных пространств американского Запада, понадобится много рук. Африка чересчур далеко, а путешествие по Атлантическому океану потребует соблюдения слишком многих формальностей. Там больше нет послабляющих привилегий. А как было бы забавно обмануть международную систему правил и обойти закон о взаимном визите кораблей, проплыв прямиком в неразведанные края. Островных туземцев можно вывезти силой. Тихий океан не обидится. Он делится этой мыслью с компаньонами, которым уже обмолвился о своих калифорнийских планах словечком-другим, намекнув на грандиозные возможности. В тот же вечер в таверне подписывают договор об учреждении Торговой Тихоокеанской компании Сутера, на гербе которой — черный епископский жезл, увенчанный семью красными наконечниками на белом фоне. От себя Сутер вносит 75 000 голландских флоринов. Первые отряды канаков должны прибыть не позднее чем через восемнадцать месяцев и сойти на берег в Калифорнийском заливе, о чем Сутер сообщает конфиденциально. В этих бумагах он именует свои будущие владения Новой Швейцарией.

Условия согласованы, и ром льется рекой.

Обделав дело, пора подумать об отъезде, а это нелегко осуществить.

Сутер спешит.

15

Не было ни одного стоявшего на рейде корабля, который направлялся бы в мексиканские порты или согласился довезти его до Сан-Диего. Нашелся только один русский, готовившийся к отплытию в Ситку, русское укрепление на американском побережье, в самых верховьях, на крайнем севере Тихого океана.

Русские, осваивавшие территории вокруг Камчатки, возводили многочисленные укрепления на берегах Америки. Стараясь еще больше расширить границы своей империи, они столкнулись на востоке с растущим влиянием Соединенных Штатов; зато на юге уже добрались до мексиканских побережий, где основали множество колоний. Русские шхуны регулярно плавали из Ситки в Мексику.

Сутер без колебаний отправляется, чтобы плыть вверх до Алеутских островов. С русскими он прекрасно ладит; завязывает связи и заручается их поддержкой. Но в Ситке надолго не задерживается. Он здесь только до первого случая отплыть.

На борту быстроходной шхуны он плывет теперь вдоль берегов Аляски к югу, по тем морям, что служат местом встречи китобоев, на сей раз удачно входит в устье Орегона, решается спуститься по реке и высаживается на побережье Сан-Франциско.

Сутер один на берегу. Бурные волны Тихого океана устремляются к его ногам, чтобы тут умереть. Нескончаемыми параллельными линиями вздымаются пенистые валы. Чуть поодаль от воды пески, на которые беспрестанно накатывает прилив, кажутся сероватого цвета, абсолютно гладкие, необычной густоты и твердости, приглашающие путника пойти по легкой дороге, еще не тронутой человечьей стопой и разверзающейся во весь горизонт. Повсюду одно и то же растение с длинным вьющимся стеблем. Бесчисленные чайки, выстроившись в ряд на берегу, ждут, какая из волн выбросит им пищу. Другие птицы, их название ему не известно, с выдающейся вперед головой, которая не выше их торса, бегают по берегу с удивительной быстротой. Прилетающие крачки садятся на песок и тут же улетают вновь. Черные птицы прохаживаются туда-сюда неизменными парами. Есть еще крупная птица темно-серого оперения с крапинками посветлее, с клювом, напоминающим орлиный, с длинным горизонтальным хохолком на голове.

Когда Сутер наконец решается пойти, он давит множество пузырчатых моллюсков нежно — розового цвета, которые лопаются с хрустом.

ГЛАВА V

16

С самого открытия Калифорнии земля эта находилась под властью испанской короны. Она была одной из провинций испанского вице-королевства в Мехико. Никто не знал ни настоящей ее протяженности, ни рельефа. В 1828 году, когда наконец возникла необходимость определять северные границы этой необъятной страны, в атласе начертили перпендикулярно океану прямую линию, спускающуюся с высоты мыса Мендосино и достигающую Эванс — Пасса, большого южного излома Скалистых гор, и эта прямая линия длиной более четырнадцати сотен лье.

Нижняя Калифорния — хорошо известный полуостров, выдвигающийся в Пурпурное море[8], это бесплодная земля, очень малозаселенная; а Верхняя Калифорния, что на севере, — края почти не освоенные. Известно, что горная цепь тянется вдоль всего побережья; что за ней есть еще одна, немного повыше, которая развертывается как на север, так и на юг; и что за ней есть еще и третья, параллельная двум предыдущим, Сьерра — Невада, и это горы чудовищной высоты. Впадины между горными хребтами частью представляют собою широкие долины. За Сьеррой до самых границ Большого Бассейна простирается большая Калифорнийская пустыня, а за Великим Соленым озером вновь начинаются прерия и степи.

В 1839 году эта двухчастная страна является провинцией Мексиканской республики. Ею управляет губернатор Альварадо. Резиденция правительства — на континенте, в Монтеррее. Там живет около 35000 человек, из них 5000 белых и около тридцати тысяч индейцев.

17

Представьте себе полоску земли протяженностью как от Лондона до оазисов Сахары или от Санкт-Петербурга до Константинополя. Вся эта полоска земли расположена на побережье. Качество почвы гораздо лучше, чем во Франции. На северных окраинах зимы очень суровы, на юге климат тропический. Узкая, глубокая и длинная горловина, разрезающая два горных хребта и разделяющая эту полоску земли точно на две равные части, соединяет большое внутреннее озеро с морем. Это озеро способно вместить в себя все хляби мира. К нему стекаются обе величественные реки, питающие своими водами и северные, и южные внутренние долы. Это Сакраменто и Иоахим. Вот все, что мы хотим сейчас сообщить об этой необъятной Калифорнии, и именно с таким приблизительным чертежом справляется по своей записной книжке Сутер.

Он только что поднялся вверх по протоку, помогая себе лопатообразным веслом, и переплыл озеро на маленькой пироге с треугольным парусом.

Он сходит на берег у убогого поста отцов миссионеров, и ему навстречу выходит истощенный от лихорадки францисканский монах.

Он в Сан-Франциско.

Глинобитные лачуги рыбаков. Синие свиньи нежатся, развалясь на солнце, вокруг тощих свиноматок бегает по дюжине малышей.

Вот что приехал завоевывать Сутер.

18

Момент был выбран на редкость удачно.

В начале XIX века, будучи вдали от центра мировой политики и вне актуальных событий, калифорнийская страна переживала ряд острых кризисов. То, что волнует метрополию не больше недели, часто страшным эхом отдается в странах, затерянных на краю света, порождая капитальные последствия, сверху донизу потрясающие все основы старого порядка или непрочные, едва возникшие устои общественной жизни.

Положение Калифорнии было как нельзя более шатким. Под вопросом оказалось само ее существование.

Миссии, возведенные Иезуитами на всей территории Старой Калифорнии, как и во всех заморских странах, не смогли сопротивляться повсеместному разложению основ в 1767 году и перешли в руки францисканцев. Те же бросились колонизировать Новую Калифорнию, куда иезуиты никогда не проникали.

Мало-помалу, укрепляясь на побережье, святые отцы обосновались в восемнадцати местах, которые сперва были не более чем простыми поселениями, но за несколько лет превратились в значительные владения, окруженные богатыми деревнями.

Обустраивалось все повсюду одинаково и по одной и той же схеме.

Сан-Луис-Рей, самая большая из этих колоний, состояла из ансамбля строений, прилегающих друг к другу и образующих квадрат. Фасад каждого насчитывал 450 футов в длину. Одну сторону полностью занимала церковь, в трех других располагались жилой дом, ферма и все ее подсобные помещения, конюшни, хлев, крытые риги, сараи, мастерские. Внутренний двор был усажен сикоморами и плодовыми деревьями. Посреди двора возвышался величественный фонтан или просто била струя воды. Больница располагалась в одном из самых дальних уголков.

Заботиться о хозяйстве было обязанностью двух капуцинов; остальные занимались школой, мастерскими, амбарами, приютом путников.

Молодые индианки находились под присмотром индейских матрон; их обучали ткать из шерсти, льна и хлопка; они покидали миссию только когда выходили замуж. Самые способные юноши учились музыке и пению; другие осваивали ремесло или возделывали землю.

Индейцев разбивали на бригады, в каждой из которых предводителем был один из их вождей. По утрам в 4 часа колокольным звоном призывали к молитве Святой Деве, и все шли к мессе. После скудного завтрака отправлялись работать в поля. С 11 до 2 часов — трапеза под открытым небом и отдых. Когда солнце заходило — снова богослужение, присутствовать на котором обязаны были все, даже больные; потом ужинали, а затем пели и танцевали, часто расходясь глубоко за полночь. Пища состояла из говядины или баранины, хлеба, свежих овощей; не пили ничего, кроме воды. Мужчины одевались в длинные льняные рубашки, хлопковые штаны и длинные шерстяные плащи; женщинам выдавались две рубашки в год, юбка и плащ. Алькальд и все индейские вожди одевались так же, как испанцы.

Когда все товары — шкуры, тальк, злаки — были проданы и погружены на иностранные корабли, святые отцы раздавали индейцам книги, еще кое-какую одежду, табак, четки, дешевые побрякушки. Еще одна часть выручки предназначалась для украшения церкви — на нее покупались картины, статуи и изысканные музыкальные инструменты. Четверть урожая оставляли в запас.

Пространство плодородных полей с каждым годом росло. Индейцы под руководством монахов строили мосты, дороги, каналы, мельницы или трудились в различных мастерских: кузнечных, слесарных, шорных, красильных, — в местной лавочке по шитью одежды, изготавливали седла, плотничали, занимались гончарным ремеслом или обжигали черепицу.

Мало-помалу вокруг основного центра возникали другие поселения: распахивали новь, вырастали фермы, маленькие плантации, управлять которыми доверяли особенно отличившемуся индейцу. В 1824 году в миссии Сан-Антонио проживали 1400 индейцев, владевших сообща 12000 голов скота, 2000 лошадей, 14000 овец. Ведь святые отцы давали обет бедности, они не имели никакой собственности, считая себя только управляющими и покровителями индейцев.

Потом пришло время Мексиканской республики. В 1832 году религиозные учреждения вместе с их поселениями объявляются собственностью государства. Монахам обещают пенсию, но ее так никогда и не выплатят. О, вот грабеж так уж грабеж! Генералы и всевозможные маленькие диктаторы присваивают себе самые богатые владения, и индейцы, обобранные до нитки, растоптанные, презираемые, снова уходят в безлюдные степи и лесную глушь. Очень скоро от уютного быта и достатка не остается ничего. Уже в 1838 году от 30650 индейцев, свободно работавших в миссиях, осталось только 4450 наемных работников; поголовье рогатого скота упало с 420000 голов до 28 220; число лошадей с 62 500 до 3800; овец с 321 500 до 31 600. Тогда правительство предпринимает последнее усилие, чтобы вернуть былые богатство и процветание. Оно раздает индейцам земли, гражданские права, называет их гражданами свободной республики. Но уже слишком поздно. Зло совершено. Учреждения миссионеров превращены в заводы по перегонке водки.

В это самое время и прибывает Сутер.

И берется за дело.

ГЛАВА VI

19

Первый выезд верхом привел Сутера в долину Сакраменто. Неукротимое плодородие почвы и пышная растительность этих мест привлекли его внимание. Вернувшись с этой долгой прогулки, он узнает, что только что прибыл первый отряд канаков. Их 150, а разместились они в деревушке Йерба-Буэна, в низине бухты Сан — Франциско. С ними девятнадцать белых мужчин, разбитное мужичье, дюжие молодцы, готовые на все, завербованные компаньонами в Гонолулу. Сутер производит им смотр, они вооружены до зубов.

Вскорости Сутер совершает поездку в Монтеррей. Он добирается туда одним броском, без остановок скача день и ночь.

Иоганн Август Сутер представляется губернатору Альварадо. Он объявляет ему, что намерен обосноваться в этих краях. Его канаки распашут землю. Его маленькая армия станет стеной, чтобы предотвращать набеги совершенно диких северных племен. Он намеревается объединить индейцев, прежде живших в миссиях, раздать им землю и дать им работать под его началом.

— И другие корабли, — говорит он, — вскоре прибудут из Гонолулу, где я учредил большую компанию. Новые отряды канаков приплывут в бухту, которую я выбрал, и с ними приедут и группы белых людей, это мои люди, которым я буду платить жалованье. Дайте мне соизволение, я задался целью сделать процветающей эту страну.

— И где вы думаете обосноваться? — осведомляется губернатор.

— В долине Сакраменто, возле устья Рио-делос-Американос.

— Как вы назовете ваше ранчо?

— Новая Швейцария.

— Почему так?

— Я швейцарец и республиканец.

— Хорошо. Делайте, что задумали. Жалую вам первую концессию на десять лет.

20

Сутер и его команда поднимаются в долину Сакраменто.

Во главе плывут три бывших китобойных судна, еще в полной морской экипировке и с маленькими пушками на борту. За ними побережьем идут сто пятьдесят канаков, одетых в короткие полосатые робы, доходящие до колен. Им выдали странные остроконечные шапочки с листьями тюльпанного дерева. По берегу, по болотистой топи движутся тридцать фургонов, груженных продовольствием, семенами, боеприпасами, еще там пять десятков лошадей, 75 мулов, 5 быков, 200 коров, 5 стад баранов. Арьергард — молодцы верхом или в каноэ, с карабинами через плечо, в лихо заломленных набекрень кожаных шляпах — они замыкают процессию и в непролазных местах подгоняют остальных.

21

Шесть недель спустя долина представляет собой фантастическое зрелище. Все тут прошло сквозь огонь, тот огонь, что тлел под пряным и тихим дымком, стелившимся меж папоротников и низких кустарников. И вот пламя одним махом взмыло вверх высоким, прямым, неумолимым факелом. Теперь вокруг повсюду разбросаны дымящиеся обломки деревьев, куски содранной коры, отломанные ветки. Огромные одинокие пустоши стоят потрескавшиеся, побуревшие от огня.

И работа кипит вовсю.

Быки снуют взад и вперед. Мулы тянут плуг. По ветру летят семена. Не хватает времени даже на то, чтобы выкорчевывать обугленные пни, хотя борозды вокруг них вырыты. По заболоченным лугам уже бредет рогатый скот, бараны пасутся на холмах, лошади щиплют траву в загоне, сделанном из колючек. Там, где сливаются две реки, возводят земляную насыпь и ставят ранчо. Строительный материал — наспех обтесанные стволы и доски в шесть дюймов толщиной. Делается все основательно, добротно, с размахом и прикидом на будущее. Постройка за постройкой вырастают рядом — крытые риги, амбары, сараи.

Мастерские у самой воды; а в маленьком овраге расположится канакская деревня.

Сутер вникает во все, всем управляет, внимательно следит, чтобы работы выполнялись точно до мелочей, он вездесущ и, если в какой-нибудь бригаде не хватает работника, не чинясь берется за работу сам. Наведены мосты, проложены дороги, осушены болота, вырыты пруды, колодец, желоба и отводные каналы для воды. Ферма уже защищена первой изгородью; это начало строительства форта. Эмиссары прошли по индейским деревням, и вот 250 бывших подопечных отцов миссионеров заняты на разных работах вместе с их женами и детьми. Три месяца подряд прибывают все новые отряды канаков, и обработанные земли теперь простираются за самый горизонт. Предложить свои услуги приходят три десятка белых, это поселенцы здешних мест. Они мормоны. Сутер платит им по три пиастра в день.

И благополучие не заставляет себя ждать.

Вокруг Новой Швейцарии на расстоянии в несколько дней пути рассеиваются стада из 4000 быков, 1200 коров, 1500 лошадей и мулов, 12000 баранов. Урожаи возросли на 530 процентов, и амбары ломятся от зерна.

С конца второго года Сутер скупает у уезжающих домой русских великолепные фермы на побережье, около Форт-Бодега. Его цель — поставить здесь скотоводство на широкую ногу и особенно усовершенствовать породу быков.

22

Если в подобных колонизациях сравнительно легко удается преодолеть каждодневные бытовые тяготы и непосильным трудом вкупе с железной волей, при надлежащей оснастке, навязать исконным законам природы свои правила, вплоть до того, чтобы навсегда изменить облик девственной страны и климат местности, — то обуздать человеческий фактор далеко не так просто.

В этом смысле положение Иоганна Августа Сутера более чем показательно.

Когда Сутер появился здесь, Калифорния была накануне революции. В самом Мехико только что учредили «Компанию Космополитану», чьей явной целью было разграбить то, что в этой несчастной стране еще оставалось от владений миссий. Политически влиятельные вкладчики не долго думая навербовали 200 авантюристов для переброски в эту провинцию, еще недавно такую процветавшую. Пока те еще плыли по морю, Санта-Анна[9] сверг президента Фариаса и отправил через Сонору срочную депешу, предписывавшую губернатору Альварадо строгим приказным тоном как можно быстрее остановить молодчиков. Банда была рассеяна возле Сан-Диего, между Тихим океаном и Заливом, и те ее участники, кому удалось спастись, принялись опустошать страну, совершая разбойничьи набеги. Возникли два клана, и партизаны предавали этот край огню и мечу.

Сутеру хватило мудрости не вмешиваться и ловкости завязать связи в обоих враждующих лагерях. С другой стороны, охотники, трапперы, добытчики шкур, все американцы, просочившись внутрь, проникли в самое сердце страны. Они объединились в очень кипучую ячейку, которая стремилась отдать Калифорнию под власть Федерации. Сутер и тут сумел маневрировать и не скомпрометировать себя: ибо если американцы получали тайные выгоды от его поддержки (каждые полгода он отправлял за горы курьера, доставлявшего его донесения в Сент-Луис; один из таких посланцев побывал даже в Вашингтоне с предложением плана завоевания: Сутер запрашивал разрешения командовать армиями и требовал себе половину завоеванных территорий), то в глазах мексиканцев его героические действия на границе, где он энергично отбивал нескончаемые набеги диких племен, создали ему репутацию столь верного союзника, что правительство присвоило ему звание хранителя северной границы и чин капитана, а чтобы вознаградить его за службу, Апьварадо пожаловал ему земли расстоянием одиннадцать часов пути вокруг — территория такой же протяженности, что и его родные базельские просторы.

Эти индейцы досаждали Сутеру больше всего.

Дикие племена с Верхнего Сакраменто поглядывали на его укрепления недобро. Эти освоенные земли, распаханные поля, стада, фермы, вырастающие как грибы постройки, эта процветающая колония посягали на их охотничьи угодья. Они взялись за оружие, ночами поджигали скирды и риги, а средь бела дня убивали одиноких пастухов и угоняли скот. Вооруженные стычки случались нередко, бывали и перестрелки, и не проходило дня, чтобы на ферму кого-нибудь не привозили убитым — оскальпированный труп дровосека, зверски изувеченного лесничего, вооруженного ополченца, упавшего вниз лицом. Никогда потом Сутер не вспоминал с таким удовлетворением свою идею привезти сюда рабочую силу канаков, как в эти два года беспрестанных нападений. Без них у него ничего бы не вышло.

Островитян насчитывалось шесть деревень.

23

Невзирая на борьбу, вооруженные столкновения, политические неурядицы, скрытую угрозу революции, убийства и поджоги, Иоганн Август Сутер упрямо следовал своему плану.

Новая Швейцария обретала реальные черты.

Жилые дома, ферму, надворные постройки, амбары с зерном, кладовые теперь окружали крепостные стены в пять футов толщиной и в двенадцать высотой. В каждом углу высился четырехугольный бастион, оснащенный тремя пушками. Еще шесть орудий защищали главный вход. Постоянный гарнизон состоял из 100 человек. Кроме этого огромную территорию владений круглый год патрулировали дозорные. Эти патрульные солдаты, завербованные в кабаках Гонолулу, женились на калифорнийских женщинах, которые всегда и повсюду ездили с ними, толкли маис и изготавливали пули и патроны. В случае опасности весь этот люд поворачивал в сторону крепости и служил подкреплением тем, кто оставался в гарнизоне. Перед фортом стояли на якоре два небольших судна с пушками на борту, готовые двинуться либо в Рио-де-лос-Американос, либо в Сакраменто.

Управляющими мельниц, лесопилок, где обрабатывались гигантские деревья этого края, бесчисленных мастерских чаще всего становились бортовые плотники, сигнальщики или боцманы, которых переманивали с заходивших на промежуточную стоянку парусников, обещая им заработок по пять пиастров в день.

Нередко бывало, что белые приходили наниматься на ферму, привлеченные слухами о процветающем хозяйстве. Это были бедные поселенцы, не сумевшие преуспеть в одиночестве, главным образом русские, ирландцы или немцы. Сутер раздавал им участки земли или находил работу сообразно их способностям.

Лошадей, шкуры, тальк, пшеницу, муку, маис, вяленое мясо, сыр, масло, доски отгружают каждый день. Сутер отправляет эти товары в Ванкувер, в Ситку, на Сандвичевы острова, а также во все мексиканские и южноамериканские порты; но главным образом он обеспечивает ими множество кораблей, которые теперь причаливают в Заливе.

Как раз в эти времена процветания и жизненного подъема увидел Новую Швейцарию капитан Фремон, спустившийся с гор после знаменитого перехода через Сьерра-Неваду.

Сутер выехал ему навстречу с эскортом из 25 великолепно экипированных молодцов. Скот был в образцовом состоянии. Всадники одеты в униформу из темно-зеленого сукна с яркой желтой окантовкой. Лихо заломленные набекрень шляпы придавали им бравый вид. Все они были молоды, сильны, прекрасно вымуштрованы.

Бесчисленные стада паслись на тучных лугах — отборный скот. Сады ломились от фруктов. В огородах овощи Старого Света росли рядом с плодами тропиков. Повсюду фонтаны и каналы. В канакских поселениях чистота. Все заняты своей работой. Везде образцовый порядок. Аллеи магнолий и пальм, банановых, камфорных, апельсиновых, лимонных, перечных деревьев пересекают многочисленные поля зерновых, сходясь у самой фермы. Гасиенды даже не видно за бугенвиллеями, шиповником, мясистой геранью. Дверь хозяина скрыта завесой цветущего жасмина.

Еда необыкновенно изобильна. Закуски: форель и лосось из близлежащих рек; свинина, жаренная по-шотландски; вяхири, бедро косули, медвежьи окорока; копченый язык; молочный поросенок, фаршированный слоеными пирогами и обвалянный в муке из тапиоки; разнообразные овощи, плоды капустной пальмы, салат из гомбо; всевозможные фрукты, свежие и сушеные; горы сладких пышек. Вина рейнские и несколько старых бутылок французского, совершившие тур вокруг света и даже не утратившие аромата, такой заботой они были окружены. Прислуживали за столом молодые островитянки или юные индейские девушки-метиски, разносившие блюда, накрытые безупречной белизны салфетками. Они шествовали туда-сюда с невозмутимой серьезностью, пока гавайский оркестр наяривал дикарские мелодии, «Бернский марш», ритм которого музыканты отбивали большими пальцами по грифу, и «Марсельезу» — тут уж струны звенели как литавры. Посуда была из старинного кастильского серебра, тяжелая, плоская, с отчеканенным на ней королевским гербом.

Сутер председательствовал, окруженный соратниками. Среди гостей был губернатор Альварадо.

24

Сутер был аккредитованным клиентом самых известных банкирских домов Соединенных Штатов и Великобритании. Он делал значительные закупки инвентаря, инструментов, оружия, боеприпасов, семян, саженцев. Транспортировали все это на расстояние многих тысяч лье как по суше, так и морским путем, огибая мыс Горн. (Жители ранчо в глубинке еще четверть века спустя вспоминали, как шестьдесят пар белых волов волокли огромный воз, — он полностью преодолел всю необъятную ширь американского континента; проехав сквозь степи, саванны, реки, броды, ущелья Скалистых гор и пустыню с гигантскими кактусами, процессия в конце концов благополучно доставила груз, состоявший из котла и всей машинерии для первой в Соединенных Штатах паровой мельницы. Как станет ясно из дальнейшего, для Иоганна Августа Сутера, находившегося тогда на гребне успеха, богатства и величия, было бы лучше, если бы она не доехала, если бы ее навсегда поглотили пучина вод речных или топи болотные, если бы она сорвалась в пропасть горного ущелья или все эти неисчислимые упряжи волов вдруг скосил бы мор.)

25

Тем временем политические события развивались все стремительнее.

Хотя влияние Сутера было велико и к его советам прислушивались, это отнюдь не защищало его от неожиданностей. Наоборот. Революции следовали одна за другой. Борьба партий приобрела небывалую остроту. Все хотели переманить его на свою сторону, как из-за его морального авторитета, так и общественного положения. По сути дела, каждый из враждующих лагерей рассчитывал на поддержку маленькой армии Новой Швейцарии. Сутер так и не дал втянуть себя в эти междоусобные войны; многажды готовый увидеть акры своей земли опустошенными, нивы сожженными, стада бесследно сгинувшими, амбары и хранилища разграбленными гогочущими ордами, которых так возбуждало столь образцовое благополучие, что после их налета на сотни лье вокруг оставались одни пустоши, он всегда умел выпутаться из трудных положений благодаря глубокому знанию человеческой природы, приобретенному в нищенские нью-йоркские годы, и вот оно — то перед лицом нарастающей опасности и обостряло его ум, интуицию и способности к диалектике. Тогда в нем просыпалась редкая проницательность, он не совершал оплошностей, лавировал, обещал все, чего от него хотели, смело пользуясь благоприятным моментом, подмазывал и подпаивал начальство. Оружие было последним аргументом, на который он мог бы решиться; но стремился он не к военной победе (сила была на его стороне), а хотел защитить свое детище, свой труд, не позволить разрушить то, что едва успел построить. Несмотря ни на что, он много раз рисковал в одночасье потерять все.

Он всегда поддерживал связи с Соединенными Штатами; и действительно, именно оттуда, из вашингтонских правительственных кабинетов, его уберегали от самых серьезных опасностей.

Уже в 1841 году капитан Грэхэм во главе сорока шести английских и американских авантюристов предпринял смелую вылазку, попытавшись захватить власть и провозгласить независимость Калифорнии. Но об этом прознал Альварадо; он застает заговорщиков врасплох, больше половины вырезает, остальных бросает в тюрьму. Лондон и Вашингтон, немедля расследовавшие этот инцидент, заявляют, что за убийство их граждан надо заплатить. Лондон требует 20 000 пиастров, а Соединенные Штаты 1292000 пиастров за пятнадцать стрелков. Возле Вера-Крус останавливается на двух якорях английский корвет. Мехико вынужден подчиниться.

Весной 1842 года потоплен в крови мятеж доминиканского монаха Габриэля.

В октябре 1843 года высаживаются сразу более сотни американцев, прибывших из Санта — Фе, и Альварадо, ставший непопулярным из-за своего деспотизма и испугавшийся новых волнений, испрашивает помощи у Мехико. Президент и диктатор Санта-Анна отправляет морским путем триста каторжников. Он обещает им земли, инструментарий, скот и реабилитацию, если им удастся выкинуть американцев вон. И тут же называет имя нового губернатора Калифорнии: генерал Мануэль Микельторена. Этот генерал честный служака, полный благих намерений, но он не в силах ничем поддержать падающую мексиканскую власть. Его излюбленные места — старые владения миссий, Лос — Анджелес, Санта-Фе. Он часто приезжает в Новую Швейцарию посоветоваться; но Сутер в это время отбивается от участившихся нападений непримиримых дикарей. Это страшная резня.

Пять лет проходят среди войн, pronunci- amientos[10], волнений и революций, управляемых в основном из вашингтонских правительственных кабинетов, затем — война с Мексикой и переуступка Соединенным Штатам Техаса и Калифорнии. От последнего мексиканского губернатора Сутер получил еще двадцать два квадратных часа[11] земли.

Он самый крупный землевладелец в Штатах.

26

И вот наконец — мир.

Начинается новая эпоха.

Наконец-то Сутер сможет жить да поживать, радуясь нажитому добру.

Из Европы прибывают все новые партии семян, саженцы плодовых деревьев. В низинах он прививает оливковые и фиговые деревья, на холмах — яблони и груши. Он сажает первые хлопковые плантации, а на побережьях Сакраменто пробует вырастить рис и индиго.

Он наконец исполняет давнюю, дорогую его сердцу мечту: высаживает виноградники. За огромные деньги выписывает рейнские и бургундские лозы. В северной части своих владений, на берегу реки Плюм, он приказал построить себе подобие дворянской усадьбы. Это его убежище. Эрмитаж. Его дом под сенью высоких куш раскидистых деревьев. Вокруг сады, поля гвоздик, поля гелиотропов. Здесь произрастают его самые прекрасные плоды — вишни, абрикосы, персики, айва. На окрестных лугах пасутся лучшие из отборной породы быков.

Куда бы он ни шел, все равно идет на холмы. И прогуливается только в своих виноградниках — Хоххеймер, Шамбертен, Шато-Шинон.

Под сенью итальянской беседки из плетеной лозы, поглаживая любимую собаку, он воображает, как вызовет из Европы семью, как щедро расплатится с кредиторами, думает о своей реабилитации, о своем честном имени и помощи далекой маленькой родине… Сладкие мечты.

Вот приедут трое сыновей моих, они будут здесь трудиться, они вырастут мужчинами. А дочь, как ей живется? Ах, я выпишу большое фортепьяно от Плейеля, из Парижа. Оно повторит весь путь, каким некогда прошел я сам, и, если понадобится, мои люди понесут его на своих плечах… Мария… Все мои компаньоны…

Мечты.

Его трубка погасла. Устремленный вдаль взгляд подернут дымкой. Собака сидит не шевелясь.

Мечты. Покой. Отдых.

Вот он, мир.

ГЛАВА VII

27

Мечты. Покой. Отдых. Вот он, мир.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет: вот оно, ЗОЛОТО! Вот оно, золото. Массовое столпотворение. Мир заражен горячечной жаждой золота. Великая золотая лихорадка 1848, 1849, 1850, 1851-го, которая продлится пятнадцать лет. САН-ФРАНЦИСКО!

ГЛАВА VIII

28

И все это пробудил к жизни простой удар киркой.

Эти ринувшиеся толпы. Сначала из Нью — Йорка и всех американских портов на Атлантике, а сразу следом за ними — из глубинных земель и со Среднего Запада. Настоящая лавина. Люди набиваются в трюмы пароходов, плывущих в Чагрес. Потом переправа через перешеек, пешим ходом, по топи болотной. Девяносто процентов из них умирают от желтой лихорадки. Уцелевшие, добравшись до берега Тихого океана, фрахтуют парусники.

Сан-Франциско! Сан-Франциско!

Золотые Ворота.

Козий остров.

Дощатые пирсы. Утонувшие в грязи улицы возникающего города мостят мешками с мукой.

Сахар стоит 5 долларов, кофе 10, яйцо 20, лук 200, стакан воды 1000. Вместо правосудия шерифа — оглушительная стрельба и револьверы 45-го калибра. А вслед за первым человеческим приливом сюда ринулись еще толпы, приехавшие из самых дальних далей, с берегов Европы, Азии, Африки, с юга и с севера.

В 1856 году Залив переплывает более шестисот кораблей, они выгружают все новые и новые толпы, которые тотчас же устремляются за золотом.

Сан-Франциско! Сан-Франциско!

И другое магическое имя: СУТЕР.

Имя рабочего, который нанес этот знаменитый удар киркой, вообще не известно.

Его звали Джеймс В. Маршалл, он был плотник и уроженец Нью-Джерси.

29

Иоганн Август Сутер, не назову его первым американским миллиардером, но он был первым в Соединенных Штатах мультимиллионером, рухнул от этого удара киркой.

Ему сорок пять лет.

Его, некогда отважного, заносчивого и дерзкого бретера, разорило открытие золотых копей в его владениях.

Самых богатых в мире копей.

Самых крупных месторождений.

Это золотая жила.

ГЛАВА IX

30

Но дадим слово Иоганну Августу Сутеру.

Следующую главу я переписываю из толстой тетради, обернутой в подгоревший пергамент. Чернила выцвели, бумага пожелтела, грамотность оставляет желать лучшего, почерк, изобилующий росчерками и витиеватыми завитушками, труден для понимания, язык полон непонятных, чисто местных выражений, принятых в базельских краях оборотов речи, американизмов. Если кое-где и заметно трогательное и неловкое дрожание руки, то рассказ при этом продолжает идти своим чередом, просто и незатейливо. Человек, набросавший эти каракули, не жалуется. Он попросту рассказывает все как было, ограничиваясь перечислением событий в надлежащем порядке. И нигде не отступает от жизненной правды.

В переводе я передаю только суть:

31

«Где-то в середине января месяца 1848 года мистер Маршалл, плотник, нанятый мною для строительства мельниц, работал на моей новой лесопилке в Коломе, что была наверху, в горах, в восемнадцати часах езды от форта. Когда воздвигли деревянный остов, я отправил в горы мистера Виммера с семьей плюс несколько рабочих; с ними поехал мистер Беннет из Орегона, чтобы сложить вместе разные части и запустить механику. Миссис Виммер готовила на всех харчи. Лесопилка была мне необходима, потому что мне недоставало досок для большой паровой мельницы, которая тоже еще строилась в Брайтоне, а котлы и прочая машинерия для нее только что были доставлены после того, как их везли восемнадцать месяцев. Благодарю Господа нашего, а я и не чаял уже, что это мне удастся, а волы здоровы, спасибо. И еще мне надо было досок, чтоб возвести другие строения и особенно чтоб обнести оградой деревню Йерба-Буэна, что на самом краю Залива, ибо теперь там множество кораблей, а команды у них неспокойные, мародеры, и товары и скот пропадают незнамо куда.

Это случилось ближе к вечеру, когда лил дождь. Я сидел у себя в спальне, в форте, и сочинял длинное письмо другу в Люцерн. Вдруг ко мне ворвался мистер Маршалл. Он весь промок. Мне удивительно было видеть его, когда он успел, ведь я как раз только что послал в Колому вагонетку, груженную провиантом и железной арматурой. Он сказал, что должен сообщить мне кое-что очень важное непременно в строжайшей тайне и просит отвести его в самое укромное местечко, подальше от любопытных ушей и длинных языков, которые могут все испортить. Мы поднялись на самый верх, и он настоял, чтобы мы заперлись в комнате на ключ, хотя на всем ранчо, кроме нас, был еще только счетовод, сидевший за конторкой внизу. Ему еще чего-то не хватало, Маршаллу, и я хорошо помню, что снова спустился за стаканом воды для него, а поднявшись обратно, забыл запереть дверь на ключ. Едва Маршалл успел вытащить из кармана тряпичный сверток и начал показывать мне завернутые в него куски желтоватого металла, как в комнату вошел счетовод, которому понадобились какие-то бумаги. Маршалл быстро спрятал металл в карман. Увидев наше смущение, счетовод извинился и ушел. «Ради всего святого, я же просил вас закрыть дверь», — вскричал Маршалл. Он пришел в крайнее негодование, и мне стоило немыслимого труда успокоить его и убедить, что счетовод приходил по делу, а не подслушивал. После этого мы наконец заперли дверь на засов и даже придвинули к ней шкаф.

Тогда Маршалл снова вытащил свой металл. Там было множество маленьких крупинок каждая унции в четыре. Он сказал мне, что, когда попытался убедить рабочих, что это может быть золото, те подняли его на смех и обозвали дурнем. Я испытал металл, опустив его в царскую водку, потом прочитал целиком статью «Золото» в «Американской энциклопедии». После этого я подтвердил Маршаллу, что его кусок металла — золото, чистое золото.

Бедный парень словно обезумел. Он хотел немедленно вскочить на лошадь, чтобы опять ехать в Колому. Он умолял меня спешно собраться и скакать с ним. Я возразил, что уже стемнело и лучше переночевать в форте. Я обещал поехать с ним наутро; но он ничего не хотел слушать и поскакал во всю прыть, успев крикнуть: «Приезжайте завтра, завтра чуть свет!» Лило как из ведра, а он даже корки хлеба не захотел преломить.

Наступила ночь. Я вернулся в спальню. Нет, меня не оставила равнодушным находка золота в сточной грязи, у подножия моей лесопилки; но я отнесся к этому, как к любому хорошему ли, плохому ли повороту своей судьбы, с изрядной долей безразличия; и, однако, ночью я не смог заснуть, все представляя себе ужасные последствия и роковые отголоски, кои может иметь для меня это открытие, но все-таки и вообразить не мог, что рухнет моя Новая Швейцария! Наутро я раздал множеству своих работников подробнейшие указания и в 7 утра выехал; со мной были несколько солдат и один ковбой.

Мы поднимались по извилистой тропке, ведущей в Колому, и успели проехать лишь полпути, когда увидели лошадь без седока. Поднялись еще повыше, и из подлеска вышел Маршалл. В пути его застигла гроза, и он не смог скакать дальше в ночной тьме. Он продрог до костей и умирал от голода. Однако его вчерашнее возбуждение не прошло.

Мы продолжили подъем и приехали в это славное Эльдорадо. Небо немного прояснилось. Вечером мы кругом объехали берега канала, размытые неуправляемыми потоками дождевой воды. Я приказал открыть шлюзы, вода мгновенно сошла, и тогда мы спустились на дно в поисках золота. Мы нашли множество золотого песка, и мистер Маршалл с несколькими работниками даже вручили мне маленькие самородки. Я сказал им, что велю сделать из них перстень как можно скорее, насколько это возможно в Калифорнии, и я вправду много позже заказал этот перстень с печаткой: за неимением герба я приказал выгравировать торговый знак издательства моего отца, феникса, в огне сгорающего, а с внутренней стороны перстня была нижеследующая надпись:

ПЕРВОЕ ЗОЛОТО ОТКРЫТО В ЯНВАРЕ 1848 ГОДА

Три епископских жезла, базельский посох и мое имя: СУТЕР.

На следующий день я объехал Колому по всей протяженности, делая важные замеры и особенно придирчиво осмотрев водные протоки, после чего собрал всех работников. Я дал понять людям, что еще пять или шесть недель необходимо держать это открытие в тайне, а за это время довершить строительство лесопилки, за которую я уже заплатил 24 000 долларов. Когда я заручился их честным словом, то снова спустился в форт. Я предчувствовал несчастье и не знал, как выпутаться из этой проклятой истории с открытием золота. Мне было ясно, что такое дело не удастся хранить в секрете.

Так оно и случилось. Не прошло и двух недель, как я отправил в Колому с провиантом и инструментами одного белого, которого сопровождали еще несколько мальчуганов-индейцев. Миссис Виммер рассказала ему всю эту историю, а ее дети дали ему несколько крупинок золота. Вернувшись в форт, этот человек тут же бросился в лавки, которые располагались за оградой моих владений. Он потребовал у Смита бутылку водки. И хотел заплатить за нее этими золотыми крупицами, привезенными из Коломы. Смит спросил, с чего это он принимает его за сумасшедшего. Возчик отправил его ко мне за разъяснениями. Что мне оставалось? Я рассказал обо всем Смиту. Его компаньон, мистер Бреннен, немедленно пришел ко мне и забросал меня кучей вопросов, на которые я ответил, сказав ему все как есть. Он выбежал от меня, даже не закрыв дверь. Ночью они со Смитом погрузили все свои товары в вагонетки, украли моих лошадей и поспешно рванули в Колому.

Тогда от меня начали разбегаться работники.

Вскоре я остался совсем один в форте, не считая нескольких верных механиков и восьми инвалидов.

Тяжелее было расстаться со мною служившим у меня мормонам; но, когда золотая лихорадка сразила и их, они тоже потеряли всякое понятие о совести.

Теперь у меня под окнами было беспрестанное шествие. Все, что было способно двигаться, поднималось сюда из Сан-Франциско и других укреплений побережья. Все запирали свои лачуги, фермы, заведения и подымались в форт Сутер, чтобы потом попасть в Колому. В Монтеррее и других южных городах сперва подумали, что я пытаюсь таким образом привлечь новых колонистов. Шествие по дороге на несколько дней застопорилось, а потом пошло еще быстрее: эти города тоже шли туда. Они опустели; на мое злосчастное поместье обрушился людской потоп.

Начались мои злоключения.

Мельницы остановились. У меня украли все, вплоть до жерновов. Дубильни стояли пустые. Великое множество готовых к дублению бычьих шкур гнило в бадьях. Сыромятная кожа разлагалась. Мои индейцы и канаки разбежались вместе с детьми. Они подобрали все золото и обменяли его на водку. Пастухи бросили стада, плантаторы ушли с плантаций, работники — с рабочих мест.

Пшеница загнивала на корню, некому было собрать урожай моих фруктовых садов, самые лучшие молочные коровы в стойлах мычали в агонии. Бежала даже бригада самых верных людей. Люди приходили ко мне, они умоляли меня уйти с ними, восходить на Колому, искать золото. Боже мой, как это было невыносимо! Я ушел с ними. Мне не оставалось ничего другого.

Я погрузил товары и провиант в вагонетки и, сопровождаемый приказчиком, сотней индейцев и 50 канаками, отправился обустраивать лагерь золотоискателей в горы, у берегов горного ручья, который сегодня называют моим именем.

Поначалу все шло прекрасно. Но вскоре на нас обрушилось множество темных, неизвестно откуда взявшихся личностей. Они установили винокуренные котлы и завели знакомство с моими людьми. Я снялся с места и обустроил лагерь повыше на горе, но напрасными были мои старания, это сатанинское отродье винокуров следовало за нами по пятам, и я не мог помешать моим бедным индейцам и бедным дикарям с островов вкусить от незнакомого соблазна. Скоро они утратили способность выполнять самую простую работу, пили и играли на свое жалованье или подобранное золото и большую часть времени валялись мертвецки пьяные.

С высоты горной кручи я смотрел на всю эту необъятную страну, моими стараниями ставшую столь процветающей, а ныне преданную огню и разграблению. Мое одиночество нарушали доносившиеся до меня звуки выстрелов и гул толп, надвигающихся с запада. Я видел, как на берегу Залива строится незнакомый город, растущий прямо на глазах, а широкая гладь моря была полным — полна кораблей.

Я больше не в силах был это вынести.

Я снова спустился в форт. Я уволил всех, кто убежал и не пожелал пойти со мной. Я расторг все договора. Я уплатил по всем счетам.

Я был разорен.

Я назначил управляющего своим имуществом и, даже не взглянув на этот сброд бандитов, занимавший теперь мое место, пошел на берег реки Плюм взглянуть, поспел ли виноград в садах моих. Со мной были только индейцы, которых я же всему и научил.

Если бы я мог довести до конца свои планы, я очень скоро превратился бы в богатейшего человека в мире: открытие золота разорило меня».

ГЛАВА X

32

17 июня 1848 года комендант Мейсон, новоиспеченный американский губернатор, выезжает из Монтеррея, дабы лично отделить ложь от правды в тех фантастических слухах, что разносятся насчет открытия золотых копей в бассейне Сакраменто. 20-го числа он в Сан-Франциско. Большое поселение, где еще так недавно кипела жизнь, сейчас покинуто и совершенно обезлюдело; все мужское население на приисках.

«3 июля, — говорится в его рапорте, — мы приезжаем в форт Сутер. Мельницы безмолвствуют. Бесчисленные стада быков и лошадей снесли ограды и преспокойно пасутся в пшеничных и маисовых полях. Полуразвалившиеся фермы испаряют тошнотворную вонь. В самом форте царит большое оживление. Маленькие суденышки всевозможных конфигураций, паромы, шаланды выгружают горы товаров и снова загружаются. Вокруг стен лагерями стоят крытые вагонетки. Приезжают и опять отъезжают целыми обозами. Чтобы снять крохотную комнатенку, надо платить 100 долларов в месяц, а поселиться в жалкой одноэтажной хибарке обойдется помесячно в 500 долларов. Кузнец и железных дел мастер, оба все еще на службе у Сутера, зарабатывают до 50 долларов в день. На протяжении более пяти лье склоны холмов густо усеяны палатками, потрескавшимися от палящего солнца. Вся местность напоминает человеческий муравейник. Тут каждый намывает себе золота, кто в худую кастрюлю, а кто в индейские корзины плотного плетения или в отлично приспособленное "сито"».

«Полинезиец», газета, выходящая в Гонолулу, публикует следующее письмо, из которого мы приводим отрывок:

«Из Сан-Франциско наш путь лежал через долину Де-ла-Пуэбла в Сан-Хосе; это перевал, который можно преодолеть за двадцать часов. Никогда я не видывал краев столь обольстительных. Низины усеяны цветами, вдоль лугов бежит множество ручейков, холмы сплошь покрыты стадами. Я никогда не видел такого прекрасного пейзажа. Потом проходим мимо обветшалых построек Миссии Святой Клары, их черепичные крыши обвалились. Выходим на берег реки Сан — Иоахим, которую переходим вброд; потом поднимаемся к форту Сутер, идя по землям изумительного плодородия, способным прокормить огромное население. Но мы не встретили тут ни одной живой души. Фермы брошены: американцы, калифорнийцы, индейцы — все ушли на прииски. Покинув форт Сутер, мы последовали вдоль берегов реки Американос и вскоре вскарабкались на ближайшие из тех холмов, что громоздятся друг над другом до самой Сьерра-Невады наподобие террас. В полдень мы сделали привал, чтобы позавтракать и выпить кофе. Пока кипятили воду, один из нас опустил свою оловянную кружку в маленький ручеек, протекавший у нас под ногами: до краев наполнив ее песком, он промыл его и обнаружил на дне четыре крупинки золота. На закате мы дошли до лесопилки капитана Сутера, где было найдено первое золото. Так мы отмахали 25 лье, пройдя прииски золота, серебра, платины, железа, по проселочной дороге, где свободно проехал бы городской экипаж, в волшебном краю, где земля в цветах и струится множество ручейков. Я встретил там тысячу белых людей, моющих золото. Средняя добыча около унции в день на человека, и каждый старатель зарабатывает в среднем по 16 долларов. Чем глубже копают, тем больше доход. До настоящего времени те, кому особенно повезло, могли за день заработать до 200 долларов. Самородки разного калибра; вес самого крупного из добытых — 16 унций. Золото и платина содержатся во всех близлежащих горах. В пяти лье от лесопилки только что обнаружили самое богатое из всех известных месторождений серебра. Тут сокровища неисчерпаемые…»

33

Едва янки прослышали об этих необыкновенных месторождениях, их предпринимательский дух закипел вовсю. Десять тысяч желающих выехать в Калифорнию скопилось в Нью-Йорке и Бостоне. В одном только Нью-Йорке было основано 65 компаний с целью извлечения прибыли из этого нового дела. В них участвовали отпрыски самых богатых семей, а объединенный капитал исчислялся миллионами. За пару недель через единственный маленький отель на Бродвее прошло 500 человек, и все устремились на Дальний Запад. Уже в октябре 21 судно отправилось из большого порта на востоке в конечный пункт на тихоокеанском побережье; готовились к отплытию еще 48; 11 декабря с Гудзона отчалил сотый корабль. «Вся Новая Англия поднимается и устремляется в порты или готова к тому, чтобы проехать через весь континент; нечего и думать сосчитать точное количество кораблей и обозов», — пишет в этот день «Нью-Йорк гералд».

А само путешествие!

34

Тем, кто выбирал путь по суше, приходилось быть готовыми к тяготам и лишениям. Другие двигались, огибая мыс Горн, — отчаливая из нью-йоркской гавани, брали курс прямо на юг, переплывали Мексиканский залив, пересекали линию экватора, шли вдоль южного побережья Америки до мыса Горн, мыса бурь; потом такое же расстояние на север вдоль берегов Чили, снова пересекали экватор и шли прямо к Сан — Франциско — путешествие в 17 000 морских миль, длившееся от 130 до 150 дней.

Но большинство золотоискателей шли через перешеек. Настоящая человеческая лава поднималась по Гольфстриму, захлестывала пляжи Кубы и Гаити, чтобы потом подобно смерчу обрушиться на Чагрес, зловонную дыру, знойный край посреди болот. Преодолев все это, приходилось пробиваться через поселения вырождающихся индейских племен и деревни прокаженных негров и за три дня добираться до Панамы, невзирая на зыбкую почву, москитов, желтую лихорадку. Потом, чертыхаясь от ярости, отправлялись во Фриско.

Паломничество было такое, что нью-йоркский банк начал строительство железной дороги. В болотной трясине утопили тонны земли и гравия, тысячи рабочих заплатили своей жизнью, но строительство было доведено до конца. Что и говорить, не выдерживавшие тяжести вагонов шпалы вязли в грязи, но все-таки поезда ходили, а время проезда до Сан-Франциско сократилось на несколько недель.

На месте отправления вырос город, названный по фамилии руководителя всей этой затеи — Эспинуолл. Наладили и регулярное пароходное сообщение — из Англии, Франции, Италии, Германии, Испании, Голландии. Пыхтя, катили маленькие поезда на Панаму, везя толпы лихорадочно возбужденных, дождавшихся своей очереди испытать судьбу европейцев в красных рубашках, башмаках из рыжеватой кожи и бархатных панталонах.

Сан-Франциско. Калифорния. Сутер!

Эти три слова облетели весь мир, их повторяли повсюду, вплоть да самых глухих деревушек. Они пробуждали энергию, аппетиты, жажду золота, иллюзии, дух авантюризма. Теперь из всех точек земного шара одиночки, корпорации, секты, банды уезжали на землю обетованную, где достаточно только нагнуться, и соберешь кучи золота, жемчуга, бриллиантов; все стекалось к ЭЛЬДОРАДО. А на причалы Сан-Франциско беспрестанно прибывало множество южноамериканцев, камчадалов, крестьян из Сибири и азиатов всех рас, отплывавших из китайских портов.

Негры, русские, желтокожие рой за роем занимали форт Сутер, приходя на смену немцам, шведам, итальянцам, французам, уже отправлявшимся на прииски. Города рождались и росли с беспримерной в истории скоростью. Менее чем за семь лет количество их жителей стало исчисляться сотнями тысяч, а число жителей страны — миллионами. За десять лет Сан-Франциско превратился в одну из крупнейших мировых столиц. От деревушки Йерба-Буэна не осталось и следа. Землю под застройку продавали по той же цене, что в Лондоне или Нью-Йорке.

А Сутер был все-таки разорен.

35

Имя Сутера на устах у всех, кто взбирается на Сакраменто; но при этом каждый устраивается на самых лакомых кусочках земли, и там, где почва сочится сокровищами, все гребут их полными горстями. Плантация Сутера, его посевы, его поместье — средоточие деятельности золотоискателей. Эти бесчисленные маленькие речушки, возможность построить новую ферму, выбрав для нее самое удачное место, необычайное плодородие почвы, проложенные дороги, мосты, каналы — вот сколько соблазнов, чтобы обосноваться здесь накрепко. Деревни вырастают одна за другой. Форт лежит в руинах. Название Новой Швейцарии забыто. Местечкам в округе дают новые названия, и хотя в словах «Сутерсвилль», «Сутерскрик», «Сутерскаунти» и есть его имя, для самого Сутера, который сейчас далеко не в чести, эти названия не означают ничего, кроме напоминания о крахе его предприятия и о несчастье всей его жизни.

36

Иоганн Август Сутер вернулся в свой Эрмитаж.

Он собрал все, что осталось от его стад. Несмотря на случившееся, первый урожай приносит ему еще 40000 буасо[12]. Кажется, на его виноградники и фруктовые сады снизошла благодать. Он мог бы снова разжиться на этом, ведь во всей округе нехватка продовольствия, ввозят продуктов меньше, чем потребно чрезмерной толпе переселенцев, и такой тьме старателей уже не раз угрожал голод.

Но душа Сутера больше не лежит к работе.

У него опускаются руки.

Самые верные работники, самые близкие помощники покинули его. Зря он так много им платил, на приисках зарабатывают еще больше. Некому обрабатывать землю. Ни одного пастуха не осталось.

Он мог бы снова сколотить состояние, спекулируя, извлекая прибыль из головокружительного роста цен на пищевые продукты; но зачем? Теперь, видя, как уменьшаются его запасы зерна, он понимает, что провианту скоро придет конец.

Разбогатеют другие.

Он замыкается в себе.

Он бездействует.

Он бездействует.

Он равнодушно посматривает на то, как захватывают и делят его земли. Заводят акты о собственности. Составляется новый кадастр. Последних прибывающих сопровождают служители закона.

37

После переуступки Техаса и Калифорнии правительство в Вашингтоне распространило действие федеральных законов на обе эти территории; но государственных служащих остро не хватало, и никаким органам власти не удавалось сдержать натиск разноязыких толп. Стоит губернатору Монтеррея отправить войска для поддержания порядка, как солдаты бросают оружие и пожитки и бегут на прииски, а если военный корабль, посланный федеральными властями с целью заставить уважать законы, высаживает на берег вооруженный экипаж, то капитан больше никогда не увидит ни одного матроса — даже жалованье в пятнадцать долларов в день не способно удержать их, всех тянет на прииски, где они исчезают навсегда.

Страна кишит ворами и бандитами. Desperados[13] и outlaws[14] устанавливают здесь законы — свои законы. Это яростное господство револьвера сорок пятого калибра и быстрой бессудной расправы. Могут вздернуть на лассо или просто пристрелить. Учреждаются «Комитеты бдительности», берущие медленно возрождающуюся гражданскую жизнь под свой контроль. Теперь те, кто захватил земли раньше всех, наконец могут найти понимание в Монтеррее и предъявить свои права собственников. Губернатор передает их справедливые требования кому следует, и правительство учреждает следственный комитет. Но Вашингтон слишком далеко, государственные комиссии пока еще доберутся, а поток иммигрантов не иссякает, они прибывают с растущей быстротой, наводняют страну, обустраиваются в большом количестве. Когда господа из комитета наконец оказываются здесь, им только и остается, что констатировать чудовищную неразбериху людей и предметов и абсолютное разрушение собственности, а если кто-то из них, на свою беду, примется изучать дело досконально, то и вовсе окажется в хвосте происходящих событий.

Выросли десять больших городов. Пятнадцать сотен деревень.

Тут ничего не поделаешь.

Остается воззвать к Закону.

Закон.

В сентябре 1850 года Калифорния на постоянной основе входит в конфедерацию Соединенных Штатов. Теперь это штат, наконец-то имеющий своих чиновников и должностных лиц, конституционные органы государственного управления.

И тут начинается ряд грандиозных, дорогостоящих, бессмысленных судебных тяжб. Закон.

Бессильный закон.

Служители закона, которых презирает Иоганн Август Сутер.

ГЛАВА XI

38

Базель, конец декабря 1849 года.

В Базеле еще не знают об открытии золотых копей.

Госпожа Сутер остановилась в знаменитом отеле «Аист». С ней трое взрослых сыновей и юная дочь. Преданный друг, опекун ее детей во время долгого отсутствия и слишком продолжительного молчания их отца, сопровождает ее. Анна Сутер, урожденная Дютбольд, — высокая брюнетка, скрывающая чрезмерную чувствительность под напускной суровостью. В золотом медальоне, висящем на шее, она носит дагеротип Иоганна Августа, тогда еще ее жениха.

Анна Сутер долго не могла решиться. Письмо из Новой Швейцарии, помеченное концом декабря 1847-го, приглашает ее в Калифорнию. К письму прилагаются подробнейшие инструкции по отплытию и самому путешествию, а также значительный аккредитив банка «Пассаван, Сарразэн и компания», что в Базеле. Коль скоро Анна Сутер все-таки пускается в такой путь, то лишь благодаря ее отцу, старому пастору из Гренцаха, сподвигнувшему ее на это во имя христианского милосердия и ради честного имени ее детей, а также благодаря самоотверженным заботам Мартина Бирманна, опекуна, взявшего на себя улаживание всех формальностей, много раз посещавшего Базель, узнавшего все необходимые факты прямо в банке и доставившего оттуда сенсационные известия вместе с крупной суммой денег. Госпожа Сутер успокоилась, она знает, что ее муж, Иоганн Август Сутер, безукоризненно честный человек и клиент самых больших банков Европы, что он один из крупнейших колонистов Америки, собственник поместья, которое больше, чем весь Базельский кантон, основатель страны, оплодотворивший все окрестные земли, эдакий новый Вильгельм Телль, ибо она совсем не представляет себе, что ж такое на самом деле эта Новая Швейцария, зато слышала всякие разговоры о войнах и баталиях; но что значат ее страхи и тайные колебания, если она смогла заплатить все прежние мужнины долги и аннулировать позорный приговор, вынесенный ему в былые дни. И теперь долг зовет ее туда. Она едет.

Старший служитель банка «Пассаван, Сарразэн и компания» принес прямо в отель аккредитивы банковских домов «Старший Дардель» в Париже и «Пюри, Пюри и сын» в Гавре. Он передает госпоже Сутер пожелания доброго пути и пользуется случаем, чтобы рассказать ей о своем кузене, которого он так хотел бы видеть преупевающим в Америке. У дверей стоит важный форейтор, пощелкивая хлыстом. Хозяева «Аиста», господин и госпожа Фрейтаг, на прощание потчуют вином. Кругом во множестве толпятся добрые буржуа, они растроганы видом этой бедняжки, отправляющейся в столь длительное путешествие. Ей дают тысячи советов. Совсем крошечный в большом вольтеровском кресле, сухонький старичок Мартин Бирманн всхлипывает и чихает в носовой платок. У него на коленях распростерлась дорожная сумка, обитая вышитой тканью и запертая на толстый висячий замок. Вот наконец все семейство взобралось в почтовую карету, и только тут Мартин Бирманн доверяет драгоценную сумку госпоже Сутер, в который раз перечислив ей, что лежит внутри.

Карета трогается. Вслед несутся приветственные крики. Дети хохочут. Мать чувствует, как у нее сильно защемило сердце. Мартин Бирманн берет двойную понюшку, чтобы скрыть волнение.

В добрый путь!

В добрый путь!

39

Едут быстрехонько. Почтовая карета мчится почти без остановок. Ночуют в Делемонте. На следующее утро завтракают форелями в Сент — Юрсанне, и пока дети восторженно осматривают маленький городок, в котором сохранились средневековые крепостные стены, у госпожи Сутер сердце не на месте от мысли, что она въехала в католическую страну. Вечером останавливаются на ночлег в песчаном Поррентрюи. Потом, уже на следующий день, въезжают в места, где живут французские швейцарцы, едут долинами Жуа и Аллен, через Бонкур, Делль, Бельфор, откуда пересаживаются в экипаж, прибывший из Мюлуза.

Теперь на всех парах по большим дорогам Франции, и вот, проехав Люр, Везуль, Витрей, Лангр, вскорости доезжают до Шомона, а оттуда на перекладных до Парижа. Теперь из Шомона отправляется речной пассажирский пароходик в Труа, откуда можно добраться до Парижа по железной дороге, но на почтовой станции госпожа Сутер заглянула в газетный листок и увидела там рисунки какого-то Домье, живописующего все опасности, из-за которых путешественники избегают этого нового способа передвижения; вот почему, невзирая на данные ей инструкции, она предпочитает сесть в общественный экипаж, едущий через Страсбург, это не так опасно, и здесь она будет в окружении людей, еще говорящих по-немецки. Дети, особенно мальчики, очень огорчены.

В Париже ее пыл несколько охлаждает мсье Дардель Старший, ее банкир. Как раз от него она впервые слышит об открытии золотых копей. Ей хочется расплакаться и вернуться к отцу. Мсье Дардель, говоря по совести, не знает, что там взаправду, а что нет, но он слышал, что в Калифорнию из Европы бегут одни голодранцы и что на приисках дерутся и убивают друг друга. Он советует ей доехать только до Гавра и там навести справки у товарищей по цеховому братству, прежде чем отваживаться на плавание.

В шаланде, спускающейся по Сене, компания мужиков с рожами висельников держится поодаль от остальных пассажиров. Эти сидят на своих мешках и переговариваются тихо и глухо. Между ними то и дело вспыхивают ожесточенные разборки, и среди криков и ругани слышатся слова «Америка», «Калифорния», «золото».

Когда господа Пюри, Пюри и сын видят, как к ним в бюро входит Анна Сутер, и слышат от нее, что она собирается в Новую Швейцарию, то широко раскрывают глаза от удивления.

— Ну конечно, мадам, мы прекрасно знаем мсье Иоганна Августа Сутера, мы его доверенные лица и уже много лет ведем с ним очень крупные дела. Да погодите, вот не далее как шесть месяцев назад мы отправляли ему морем большой рояль. Но есть кое-что новенькое, да, новенькое; мы толком не знаем сами, в чем тут дело, говорят, теперь он самый большой богач во всем мире? Он якобы обнаружил золото, золотые прииски, золотые горы. Мы не знаем, сколько там его. Все-таки надо бы нам совершенно отсоветовать вам теперь пускаться в плавание, чтобы попасть туда к нему. Сейчас неподходящее время отправляться в эту самую Калифорнию. Вот уже три месяца, как Гавр наводнили всякого рода молодчики, и все едут в те края, они ни в Бога, ни в черта не верят и уже натворили в городе много всякого. Не надо бы вам подвергать опасности ваших сыновей и особенно юную мадемуазель. Нет, через Нью-Йорк больше не ездят, это уж слишком долгий путь. Да мы и сами зафрахтовали три парохода, которые поплывут в Чагрес, это намного короче. Сейчас все едут именно так, в этом месяце мы отправили уже семьсот двенадцать кораблей. Но подумайте хорошенько, взвесьте все риски, которым подвергнетесь в подобном обществе. Стоит потерпеть несколько месяцев, мы испросим для вас инструкций у мсье Иоганна Августа Сутера. Вы можете…

Побежденные спокойной настойчивостью госпожи Сутер, господа Пюри, Пюри и сын больше не возражают. Они делают все, что от них зависит. Анна Сутер с детьми отплывает на одном из их кораблей, «Город Брест», лопастном судне, ходившем в Джерси и теперь переведенном на новый морской маршрут до Чагреса для доставки золотоискателей.

Плавание продолжается 41 день. Экипаж состоит из 11 человек, а 129 пассажиров часто помогают им на подхвате. Кроме госпожи Сутер и ее дочери, женщин на борту нет. Пассажиры здесь отовсюду, но особенно много французов, бельгийцев, итальянцев, испанцев. Пятеро швейцарцев, девять немцев и люксембуржец посвящают госпожу Сутер в свои планы с особенной охотой. Нет, они никогда не слыхали о Сутере, зато много знают о Калифорнии, эта страна набита золотом, жемчугами и бриллиантами. Нагибайся и собирай. Такой-то, такой-то и еще один уже уехали туда, а они плывут следом за ними, и еще много, много туда поплывет народу. Кажется, немало тех, кто уже намыл миллионы. Золото там повсюду, сударыня, гребите лопатой…

Эспинуолл. Зной, сырость, сырость, зной. В порту на якоре семнадцать кораблей под флагами девяти стран. Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Балтимор, Портленд, Чарльстон, Орлеан: толпы американцев берут штурмом маленький поезд в Панаму. Кругом гвалт, гогот, возня, и, когда локомотив, захлебываясь свистом посреди болот, весь в тяжелом пару, несется мимо глинобитных лачуг, битком набитых косоглазыми индейцами и неграми с загноившимися членами, все слышнее становится разухабистая песня, которую в такт стучащим колесам горлопанит тысяча мужских глоток:

Фриско близко!

Фриско близко!

Сутер. Сутер. Сутер. Сутер.

Сутер. Сутер. Сутер. Сутер.

Фриско близко!

Жжжжжж. К. Жжжжжжжжжжж. К. Пук!

И обратно с ветерком!

Анна Сутер крепко прижимает дочь к груди. Мальчики свешиваются с поезда, чтобы разглядеть копошащихся в болоте ядовитых гадов. Датчанин и немец, сходящие в Новом Брунсвике, рассказывают все, что слышали о великом капитане Сутере. Он король; он император. Он выезжает на белом коне. Седло под ним золотое, удила золотые, стремена и шпоры тоже, даже у его коня золотые подковы. Там вечный праздник и водка льется рекой. Госпожа Сутер лишается чувств, ее сердце почти не бьется. Когда прибывают в Панаму, у нее седая прядь в волосах.

Солнце повисло сочным персиком.

На борту парусника Панама — Фриско. Экипаж состоит из отвратительных канаков, которых она боится. Их подвергают жутким истязаниям. Одному капитан корабля, англичанин, отрезал большой палец на руке и уминает им табак в своей трубке. Близость золотой жилы так возбуждает пассажиров, что они то и дело дерутся из-за пустяков и с легкостью пускают в ход ножи. Мадам Сутер бьет дрожь, она трясется всем телом, и так до самого Фриско.

В Сан-Франциско она узнает, что Новой Швейцарии больше нет, а Сутер исчез.

40

Даже женщины и те работают на рудниках, горластые и разбитные, отнюдь не робкого десятка, они пашут, надрываясь до седьмого пота, ни в чем не уступая мужчинам. Вкалывают, схватываются друг с другом, сквернословят, курят трубку, харкают, жуют грубый черный табак, ловко орудуя киркой и лопатой, а ночами напиваются и проигрывают в карты намытый золотой песок. Остерегайтесь слишком доверять таким — они еще мстительнее и свирепее мужчин, особенно щепетильные в вопросах чести, и, если им приходится отстаивать свою добродетель, они не задумываясь пускают в ход револьвер, как делали обе француженки, ставшие легендами калифорнийской истории, — о них пишет М. Симонен в своем «Описании поездки в Калифорнию», напечатанном в журнале «Вокруг света» в 1862 году: «…сказав столь много о мужчинах, нельзя не упомянуть и о женщинах, хотя они в Калифорнии и были еще совсем немногочисленны.

Я назову лишь одну, хотя были и другие, которую старатели прозвали Жанной д Арк. Она работала на равных с мужчинами и курила трубку.

…Другая, разрабатывавшая жилу очень богатую, отзывалась на кличку Мария-В-Штанах и была обязана этим насмешливым прозванием предпочтению, кое всегда оказывала мужской одежде…»

41

Солнце огненное.

Маленькая процессия взбирается к форту Сутер, ее ведет старик мексиканец. Три молодых человека и девушка верхом на лошади — вот все, кто сопровождает маленькие дорожные носилки, укрепленные на спинах двух мулов.

Это путешествие измучило Анну Сутер. Дрожь в теле так и не прошла. Ей холодно, ее знобит.

Взгляд остекленел.

— Да, мадам, хозяин у себя в Эрмитаже. Это такое поместье у него на реке Плюм, прекрасное поместье. Он там среди виноградников. Вы пройдете короткой дорогой, я вам дам настоящего проводника, он проведет вас по горным тропинкам, и тогда к вам не пристанет никакой сброд, какого теперь тут у нас видимо-невидимо. Вас поведет моя жена, она индианка и всю округу знает. Скажите хозяину, что даже сам Уокельнэджер, управляющий, бросил тут все и ушел за золотом, и Эрнест, что работал со мной по железу, тоже. Скажите ему, что я тут хорошо за всем приглядываю и подправляю все, что еще можно подправить. Тут еще можно много на чем разжиться, но, ради Бога, пусть скажет мне, что делать. Я тут совсем один. Скажите хозяину, что неплохо бы ему сюда хоть наведаться.

Это говорит Жан Марше, француз, кузнец из форта, оставшийся на посту и еще сохранивший верность своему доброму господину.

42

Чудесный калифорнийский вечер.

Весь день они шли заброшенными полями Эрмитажа. С тех пор как покинули форт Сутер, не встретили ни души. Прекрасные земли, заросшие высокими травами и подлеском, выглядят еще ужаснее, чем глухие горные дебри.

И вот перед ними усадьба, с которой не доносится ни звука.

Маленькая процессия останавливается.

На гортанные призывы Савы, индианки, отвечает мрачный собачий лай. Потом из дома выходят два индейца, они быстро и часто машут руками.

Процессия входит во двор, и там мулов освобождают от носилок.

Мама! Мама!

— Смотри, мама, мы пришли. Папа сейчас будет здесь. Сава говорит, что ему сказали про нас.

Анна Сутер открывает глаза. Она смотрит в это невыносимо, невыносимо большое, необъятное пустое небо, на незнакомый пейзаж, на буйную растительность вокруг и на этот большой дом, которого не видела никогда.

Из дома выходит мужчина, он стар.

Анна Сутер приподнимается на носилках. Она вскрикивает:

— Иоганн!

И тут же из ее груди вырывается хрип.

Хрупкий мозг бедной женщины словно рыхлый, дряблый комок. Яркие вспышки и тени. В голове шум, как от огромных волн. Она слышит, как вокруг кричат, и ее память будто озаряет молнией. Ей вспоминается разом так много всего, и тут вдруг внутри отчетливо звучит добрый голос Жана Марше, кузнеца, надававшего ей поручений для своего хозяина. И она покорно повторяет за ним, едва шевеля губами, так что старик Сутер, торопливо склонившийся к изголовью жены, улавливает только ее шепот:

— Хозяин…

ГЛАВА XII

43

Отец Габриэль, покровитель индейцев, несколько дней погостил в Эрмитаже. Сегодня на рассвете он отбывает, ибо его миссия — быть с дикарями. Это грубый и властный человек, и его слово — закон для племен; он живет среди сиу, команчей, осаджей, черноногих, змеев, и все они слушают его как оракула. Он путешествует только пешком. Иоганн Август Сутер провожает его до Круглого Камня, что на тропинке, ведущей из Сьерры.

— Капитан, — крепко пожимая руку Иоганну Августу Сутеру, говорит на прощание отец Габриэль, — капитан, целая глыба мировой истории обрушилась на плечи твои, но ты продолжаешь стоять посреди развалин мощи своей. Подними голову, оглянись вокруг. Посмотри, тысячи людей прибывают сюда изо дня в день, чтобы заложить здесь основу счастья своего. По всей округе кипит новая жизнь. Дай всем добрый пример. Выше голову, старый пионер, эта страна — истинная твоя родина. Начни сызнова.

44

Сутер хотя и вернулся к труду, но не для себя, а ради детей. Он строит для сына Виктора ферму в Бургдорфе, а для второго сына Артура — в Гренцахе. Мина, дочь, станет владелицей Эрмитажа. А Эмиля, самого старшего, он отправил на восток изучать право.

Отец Габриэль поддерживает его возвращение к делам, помогая рабочей силой; присылает группы индейцев и канаков, которых его проповедь способна вырвать из лап винокуров и увести с приисков.

Теперь для дикарей и островитян в Эрмитаже сухой закон.

Нанимают и работников желтой расы, которых становится все больше.

И процветание возвращается; но не слишком надолго.

45

Иоганн Август Сутер не может забыть удар, что сразил его. Он во власти необъяснимого ужаса. Он все больше отдаляется от фермерских трудов, и новое начинание уже не поглощает всех его сил, как бывало прежде. Все это его не слишком увлекает, и детям вполне достаточно следовать его указаниям, чтобы добиться успеха. Он погружается в чтение Апокалипсиса. Задает себе кучу вопросов, на которые не может найти ответа. Он верит, что вся его жизнь была инструментом в руках Всемогущего. Он пытается угадать, в чем Его промысел, какова цель? И ему страшно.

Он, преимущественно человек действия, он, никогда не сомневавшийся, теперь полон сомнений. Он становится замкнутым, угрюмым, подозрительным, скупым. Его терзают угрызения. Открытие золота заставило его поседеть, побелели и волосы, и борода; теперь же глодающая душу тайная тревога сломила его, унизив гордость предводителя. Он ходит в длинной шерстяной рясе, на голове — маленький колпак из кроличьей шкурки. Говорит с запинкой. Взгляд блуждающий. Ночью он не может заснуть.

Золото.

Золото его разорило.

Он не понимает.

Золото, все, какое было добыто за эти четыре года, и все, какое еще добудут, принадлежит ему. Его украли. Он пытается прикинуть в уме всю сумму, подсчитать точную цифру. Сто миллионов долларов, миллиард? Боже мой, при мысли, что с этого ему не досталось ни гроша, у него кружится голова. Это несправедливость. К кому обращаться, Господи? А все эти люди, они пришли и разрушили мою жизнь, почему? Они сожгли мои мельницы, разграбили и опустошили мои плантации, угнали и поубивали стада, разрушили мой громадный труд, разве это справедливо? А теперь, вволю поубивав друг друга, основывают семьи, семьи, деревни, города и устраиваются на моих землях, под защитой Закона. Если таков порядок вещей, Господи, почему же мне не дано воспользоваться им для себя и за что мне столь всеобъемлющее горе? Все города, все эти города принадлежат прежде всего мне, и деревни тоже, и семьи, и люди, вместе с их трудом, скотом и их счастьем. Боже мой, что мне делать? Все, что было в руках моих, вдребезги разбилось, добро, состояние, честное имя, Новая Швейцария и несчастная Анна. Возможно ли это и почему так?

Сутер осматривается в поисках помощи, совета, поддержки; но все вокруг окутано таким туманом, что даже собственные беды подчас кажутся ему призрачными. Тогда, в странные минуты возвращения к самому себе, он со стыдом вспоминает о своем детстве, о вере, о матери и об отце, о той среде, где превыше всего честь и труд, и особенно о дедушке, честнейшем человеке, настоящем приверженце правды и порядка.

Его преследуют миражи.

Он все чаще вспоминает о своей далекой маленькой родине; ему представляется этот безмятежный уголок старой Европы, где все спокойно, размеренно, все на своем месте. Все в образцовом порядке — мосты, каналы, дороги. Дома на тех же местах, что были всегда. Жизнь обывателей протекает вне истории; там работают и тем счастливы. Снова, как на открытке, он видит Рюненберг. Вспоминает тот фонтан, в который плюнул, когда уходил. Он хотел бы вернуться туда и умереть.

46

Однажды он пишет такое письмо:

«Мой дорогой господин Бирманн, От моих детей вы узнали о великом горе, постигшем меня, когда моя бедная Анна приехала умереть у моих дверей. Так было угодно Божественному Провидению. Но отдаете ли вы себе отчет во всей глубине моих несчастий? Не хочу в который раз вдаваться в историю этой катастрофы, которая в общей сложности и есть история всей моей жизни, достаточно я твердил ее себе все последние четыре года и смею вас уверить, что ничего не понимаю и не вижу ни межи вокруг, оглядываясь в поисках жизненных опор. Я не умею жаловаться, и все-таки бедняк, пишущий вам, разбит, загнан, измучен, как старый мерин. Тем не менее должен вам сказать, я не заслуживаю того, что со мной случилось, и мне пришлось заплатить годами бедствий за несколько ошибок молодости. Да будет вам известно, что я жил в этой стране с княжеским блеском, или, точнее, как говорят у нас в народе, «как Бог живет во Франции». Открытие золота меня разорило. Я не понимаю. Неисповедимы пути Господни. На свет Божий это золото впервые извлек мистер Маршалл, мой плотник, работавший на строительстве моей лесопилки в Коломе. После его удара киркой все покинули меня — мои служащие, рабочие, приказчики, вплоть до моих храбрых солдат и доверенных лиц, которым я, между прочим, платил весьма хорошо. Но им захотелось большего, и они обокрали меня, разграбили все и кинулись на золотодобычу. Золото проклято, и все, кто приезжает сюда и собирает его, тоже прокляты, ибо большинство из них погибает, и я спрашиваю себя — как? В эти последние годы жизнь здесь превратилась в ад. Резали, грабили, убивали. Все кругом предавались разбою. Много таких, что сошли с ума или покончили с собой. Все из — за золота, а это золото превратилось в водку, и я задаюсь вопросом, что станется потом и далее. Сейчас мне кажется, что у меня тут весь мир копошится. Люди приезжают из всех стран, они строят на моих землях города, деревни, фермы и разделяют между собой мои плантации. Они возвели проклятый город, Сан-Франциско, в тех самых местах, что я выбрал для высадки моих бедных канаков, которые тоже покинули меня, побежали за золотом и потом спились, и уже давно все подохли бы как собаки, если бы добрый падре Габриэль не приходил к ним, вырывая из когтей Шенона, короля винокуров, чтобы привести ко мне, часто рискуя жизнью, и я принимаю их, они работают теперь в Эрмитаже с моими добрыми индейцами и на обеих новых фермах, которые я отдал мальчикам, о чем они, и Виктор и Артур, сами еще напишут вам.

Калифорния сейчас стала частью Американского союза, и страна полностью изменяется. Из Вашингтона присылают надежных солдат, но порядок еще далеко не установился. Каждый день пришвартовываются все новые прибывающие, а золотые горы не иссякают. Как я уже сказал вам, прежние почти все погибли, и хотелось бы узнать как. Зверь Апокалипсиса блуждает ныне в этих краях, и все полны тревоги. Мормоны уже уехали, нагрузив повозки золотом, а я не захотел последовать за ними. Говорят, они построили город на берегах Соленого озера, где сейчас живут в разврате и пьянстве, ибо насадили там виноградники, чему научились в моих владениях, где многие из них трудились до открытия золота и были тогда основательными, надежными работниками, да-да, а сейчас кажутся проклятыми, как и все. Вправду ли на мне лежит вина за все это? Когда я думаю о своих невзгодах, мне временами кажется, что это так. По этим землям шатаются толпы комедиантов и множество женщин, приехавших продолжить род и потом уезжающих обратно, — итальянок, чилиек, француженок. Первые собственники земли заняты тяжбами с адвокатами из Нью — Йорка, которые вручают документы на частную собственность новым прибывшим. В этом процессе участвуют все; а я — я не желаю следовать ничьему примеру, и что я должен делать? Вот почему я пишу вам.

Таково положение.

Я разорен.

По американскому закону половина добытого золота по полному праву принадлежит мне, а его там на сотни и сотни миллионов долларов. С другой стороны, открытие золота в моих землях нанесло мне невосполнимый ущерб, мое имение захвачено силой, разграблено, и, стало быть, я имею право на возмещение. Третий пункт — я являюсь единственным собственником территории, на которой выстроен Сан-Франциско (за исключением тоненькой прибрежной полоски у самого моря, принадлежавшей миссии францисканцев), и других территорий, на которых выросли и другие города и деревни. Я имею документы о собственности на эти земли, врученные мне во времена мексиканцев губернаторами Альварадо и Микельтореной как вознаграждение за верную службу и возмещение ущерба от войн с индейцами на северной границе. В-четвертых, множество новых колонистов обустроились на моих плантациях и похваляются новехонькими актами о собственности, хотя ведь это я сделал весь край плодоносным и заплатил большие деньги за аренду земель русским, уезжавшим отсюда. И наконец, мосты, каналы, пруды, шлюзы, проезжие и проселочные дороги, свайный мол на заливе, понтоны, мельницы, которые я построил на свои средства, сейчас служат общественным нуждам, так что правительству штата надо со мной расплатиться. И потом, есть еще золото, которое добудут в ближайшую четверть века и на которое я имею право.

Что я должен делать?

У меня мутится в глазах, едва я подумаю, о какой сумме тут может идти речь.

Если я приступлю к делу, мне придется вести не один, а тысячу процессов одновременно и бросить вызов десяткам тысяч частных лиц, сотням общин, правительству штата Калифорния и правительству в Вашингтоне. Если я приступлю к делу, то истрачу не одно, но десять, сто состояний; правда, предъявляемый мною иск того стоит, ведь еще до открытия золота я уже был на пути к тому, чтобы стать самым богатым в мире. Если я приступлю к делу, то уже не в новой стране, которую приехал покорять, когда вышел на берег в первый раз и стоял одиноким среди песков тихоокеанского побережья, ведь теперь против меня будет весь мир, и мне предстоит бороться долгие и долгие годы, а я начинаю стареть, на ухо я уже туговат, и силы могут оставить меня, и вот что заставило меня послать моего старшего сына, Эмиля, поучиться в университет, ибо это ведь ему придется взвалить на себя все громадное дело с золотом, а вдали от дома он научится получше уклоняться от всех козней и подвохов закона и его прислужников, коих, признаюсь вам, его бедолага отец крепко побаивается.

Ради чести моей я не могу вот так потерять все, не обмолвившись ни словом, это несправедливость!

Также я часто задаю себе вопрос, а имею ли я право вмешиваться, и что, если слишком много людских интересов, ускользнувших от моего понимания, поставлено на карту или Всевышний, царствующий на Небесах, имеет некие особые умыслы касательно всех людей, коих наслал в этот край? И тогда сам я чувствую себя обреченным под Его дланью.

Что я должен делать? Золото приносит несчастье; если я коснусь его, если стану домогаться его, если буду отстаивать то, что по праву принадлежит мне, — не стану ли я проклят, в свой черед, по примеру стольких других, кто прошел у меня перед глазами и о ком я уже вам говорил?

Скажите мне, что я должен делать? Я готов ко всему. Исчезнуть. Отступиться. Еще могу снова взяться за работу и основательно помочь советами Виктору и Артуру, которые крутятся весьма оборотисто. Я могу выжать все возможное из моих ферм и плантаций, все заново засеять, изнурить трудом моих индейцев и канаков, пуститься в новые махинации, словом, собрать необходимые средства для Процесса и тогда уж идти напролом, пока силы не иссякнут. Но так ли это необходимо? Я тоскую по родным краям. Я думаю о нашем прекрасном маленьком Базельском кантоне и хотел бы туда вернуться. Боже, как вы счастливы, мой добрый господин Бирманн, что можете оставаться в родных местах. Я могу продать обе фермы и Эрмитаж, покончить со всем, вернуться и устроить детей в Швейцарии. Должен ли я поступить так, или это означает бежать с поля боя, и есть ли у меня право оставить эту страну, в которую я вдохнул жизнь и которая, я предчувствую это, взамен унесет мою? Скажите мне, что я должен делать, мой дорогой господин Бирманн, я в точности исполню ваши советы и слепо повинуюсь вам во всем.

Я обращаюсь к вам потому, что мне говорил о вас падре Габриэль, когда приходил на ферму свершить обряд погребения моей бедной Анны. Он сказал, что знавал вас, когда был ребенком. Полагаю, он уроженец вашей деревни; вспоминая всякие слухи, думаю, его зовут Мерц, хотя и не совсем в этом уверен, ибо он столь же скрытен, как и индейцы, которым он посвятил тело и душу, и никогда не рассказывает о себе, за исключением как раз того самого случая, когда сказал мне, что хорошо вас помнит. В прежнее время, когда я воевал на границе, не было у меня злейшего врага, чем он; он стыдил меня, как своего соотечественника, за мои поселения и за то, что я заставляю работать индейцев и привожу канаков, но по прошествии времени он понял, что без них я не добился бы ровным счетом ничего, да и они не выжили бы уже без меня, потому что при мексиканцах были совсем брошенные; что до канаков, то я никогда не был жестоким хозяином, падре Габриэль сам смог в этом убедиться; и вот, когда случилось со мною страшное несчастье и все меня оставили, только он один сблизился со мною и с тех пор хранит мне верность, и еще благодаря ему дети мои могут теперь основать свое поселение. Это святой человек, да хранит его Господь.

Как и вас самого, дорогой господин Мартин Бирманн, который столько долгих лет был отцом для моих детей и к которому теперь отец взывает во имя этих самых детей: что я должен сделать?

Да будет так

Ваш брат в Иисусе Христе Иоганн Август СУТЕР, капитан».

47

Иоганн Август Сутер не дождался ответа от доброго сухонького старичка Мартина Бирманна, стряпчего и добровольного хранителя казны общины христиан-баптистов в своей маленькой деревушке Ботминген, что на сельских просторах Базельского кантона.

Иоганн Август Сутер затеял процесс.

Его Процесс.

Процесс, который потряс всю Калифорнию и едва не поставил под вопрос само существование этого нового штата. Страсти кипят повсюду, и в нем участвуют все. Напрямую затронуты интересы каждого.

Прежде всего Иоганн Август Сутер требует признания исключительной собственности на земли, на которых были построены города Сан — Франциско, Сакраменто, Фэйрфилд и Риовиста. Он добивается оценки стоимости земель экспертной комиссией и предъявляет иск на 200 миллионов долларов. Он преследует 17 221 частное лицо, обосновавшееся на его плантациях, требуя уехать из этих мест и заплатить ему компенсацию с процентами. Он предъявляет правительству штата Калифорния иск на 25 миллионов долларов за экспроприацию путей сообщения, каналов, мостов, шлюзов, мельниц, причалов и хозяйственных построек в Заливе и за их передачу в полное общественное пользование и требует 50 миллионов долларов возмещения от правительства в Вашингтоне, которое не сумело ни обеспечить общественный порядок в момент открытия золотых рудников, ни сдержать натиск толп, ни управлять отрядами федеральных войск, которые, устроив массовое дезертирство, превратились в главный элемент воцарившегося хаоса, став едва ли не самыми наглыми расхитителями, ни своевременно принять меры, чтобы овладеть тем, что причитается государству и лично ему, Сутеру, из всего добытого на приисках. Он принципиально ставит вопрос о своих правах на часть золота, добытого на сей момент и требует, чтобы комиссия юристов немедленно вынесла вердикт о его правах на долю золота, которое будет добыто начиная с этого дня. Он не требует никакого наказания ни для кого лично, ни для властей, не справившихся со своими обязанностями и не сумевших заставить уважать закон, ни для офицеров полиции, не способных защитить общественный порядок, ни для недобросовестных чиновников. Он ни на кого не держит зла, но просто требует справедливости, только и всего, и самим обращением к закону демонстрирует свое полное доверие к судебной системе.

Эмиль возвратился из университета и занимается исключительно этим невероятным делом. Его окружают четверо самых знаменитых юрисконсультов Американского союза. Целые тучи стряпчих и писарей так и вьются вокруг него в его конторе на углу Коммершел-стрит и Плаза-Майор, в самом Сан-Франциско.

Города обороняются. Сан-Франциско, Сакраменто, Фэйрфилд, Риовиста отыскивают адвокатов-советников и нанимают их на пожизненный срок, чтобы они занимались только этим делом и изо всех сил любой ценой противостояли претензиям Сутера; частные лица сбиваются в группы, основывают профсоюзы для защиты, вверяют свои интересы самым знаменитым адвокатам с Востока, которые, приезжая сюда, ценятся на вес золота. Юрист — редкая птица. Из близких и далеких мест срываются все, кто имеет хоть малое отношение к судейскому сословию. На всей необъятной территории Соединенных Штатов больше не найдешь ни одного адвоката без клиентуры, ни единого знатока законов, который бы просиживал в барах без гроша в кармане. Стряпчие, нотариусы, судебные исполнители и секретари, стажеры, крючкотворы-бумагомараки стремглав бегут в Калифорнию, обрушиваясь на нее вперемешку с охотниками за золотом, приток которых отнюдь не иссяк. Это новое столпотворение, нежданная золотая жила, и все хотят нажиться на деле Сутера.

48

За все это время Иоганн Август Сутер в столицу ни ногой. Он живет на своих землях и вновь обретает всю прежнюю энергию и активность. Он пускает в ход все средства, ничем не брезгуя, стараясь на всем погреть руки.

Ибо ему нужны деньги, деньги и снова деньги, чтобы оплачивать всю эту бумажную волокиту.

Его Процесс.

Тот процесс, что разворачивается в самом Сан-Франциско, проклятом городе, которого Сутер еще не видел.

49

Проходят четыре года, пока Дело движется своим чередом, его рассматривают в судах.

Сутер умудряется окупать безумные издержки на свой процесс.

Все его начинания успешны. Фермы, арендованные им в Бургдорфе и Гренцахе, поставляют в Сан-Франциско молоко, масло, сыр, яйца, цыплят, овощи. В Эрмитаже он начинает промышленное производство консервированных фруктов. Его лесопилки вырабатывают доски и строительную древесину, именно из них строится множество новых деревень. На одной его фабрике делают гвозди, на другой — карандаши. Он основывает бумажную фабрику. Снова засевает акры хлопковых полей и подумывает наладить прядильное дело.

Жители округи со страхом наблюдают за ростом этого нового богатства, за подъемом такой грозной силы. Сутер непопулярен. Сутера ненавидят, а он и в ус не дует. Без его продукции никому не обойтись, и вот он выжимает из всех что может. «Им это встанет поперек горла, встанет поперек горла, всей этой погани, вот теперь пусть сами и оплатят все расходы на мой процесс», — любит он приговаривать, начиная новое дело, прибыли от которого подсчитывает заранее. Но, вопреки логике, этот человек, испытывающий такую колоссальную необходимость в средствах, не занимается перегонкой водки и не моет золото. Напротив, у него тесные связи с религиозными сектами Филадельфии, и он горячо пропагандирует трезвый образ жизни среди индейцев, белых и желтокожих (но яростно клеймит только водку, а отнюдь не вино, несметные количества которого, потребляемые в этих краях, родом исключительно с его виноградников); что касается золотоискателей, которые теперь стекаются к нему, то их он приказывает безжалостно истреблять, они прокляты. Что бы он ни затевал, в потайном кармане у него неизменный Апокалипсис, ибо, несмотря на бешеную энергию, страх в глубине души растет и он не уверен в своей правоте перед Господом.

Под конец четвертого года враги наносят ему первый страшный удар. Конторы его сына Эмиля подожгли, и весь простой люд Сан — Франциско приплясывает вокруг зарева, словно это праздничный костер. Вся округа ликует при известии, что сгорели основные процессуальные документы, особенно оригиналы дарственных, подписанных губернаторами Альварадо и Микельтореной. Новость осчастливила и недавних поселенцев, укрепившихся на его землях, а жители городов и деревень устраивают манифестации, скандируя: «Травить волков! Старому волку конец!»

Хотя с виду Иоганн Август Сутер выдерживает удар и глазом не моргнув, только вдвое увеличивает промышленное производство и отдает распоряжение ускорить, ускорить его процесс, втайне он чувствует, как дрогнула его решимость и растет тревога.

Вот еще один удар Всевышнего.

О Господь!..

Нет больше сил моих стенать. Я не протестую. Смириться не получится. Ваша воля сделать со мной все что хотите.

Поборемся.

ГЛАВА XIII

50

9 сентября 1854 года среди населения Калифорнии царит всеобщий энтузиазм.

Празднуют четвертую годовщину вхождения Калифорнии в Американский союз и пятую — основания города Сан-Франциско.

Уже две недели, как толпа запрудила все дороги, люди приезжают отовсюду. Столицу украшают гирлянды и плошки с горящим маслом; звездно-полосатый флаг вывешен во всех окнах и на крышах зданий и развевается на окрестных холмах. По ночам взлетают в небо потешные огни, фонтанами разрываются яркие трескучие фейерверки, не смолкают ружейная пальба и артиллерийские залпы. В театрах народу битком, в «Театре Дженни Линд», чей фасад впервые был выложен из камней, и в «Адельфии», где похваляются щегольством французские гистрионы. На всех углах установлены трибуны, с которых демагоги и ораторы увлекают окружившие их несметные толпы простонародья, вовсю расписывая невиданное будущее, ожидающее эту новую страну и новый город. Всю молодую нацию объединяет общее чувство силы и мощи, единый порыв патриотической преданности союзу.

Толпа берет штурмом бары, и в знаменитых салонах полным-полно народу, именно здесь, в «Аркадах», «Белль-Юнионе», «Элвдорадо», «Польке», «Диане», вскипает народное воодушевление, выливающееся в манифестации в честь Иоганна Августа Сутера. Создаются комитеты, формируются делегации, колонисты, плантаторы, рабочие, золотоискатели, женщины, дети, солдаты, моряки, барыги толпой стоят у Эрмитажа, устраивают Сутеру овацию под его окнами, вызывают его, берут в плен, волокут насильно и триумфально вводят в город.

По дороге все кругом приветствуют пионера — первопроходца, «Старейшину». Весь люд Сан — Франциско высыпал ему навстречу. Пушки гремят, колокола звонят, хоралы звучат во славу его. Мужчины размахивают шляпами, женщины — платками, и с балконов его осыпает дождь цветочных букетов. Люди гроздьями повисли в пустоте и аплодируют, приветствуя его криками «ура».

В городской ратуше мэр Кьюэн, окруженный федеральными и местными чиновниками самого высокого ранга, торжественно присваивает Иоганну Августу Сутеру генеральский чин.

И вот они едут через весь город.

Это самое большое празднество из всех, что когда-либо видели берега Тихого океана.

Все взгляды устремлены на старика, скачущего во главе войск.

Иоганн Август Сутер верхом на крупном белом коне. В руке генеральская шпага. За ним шествуют трое его сыновей, потом Первый Калифорнийский полк, следом конная артиллерия и легкая кавалерия.

51

Генерал Иоганн Август Сутер проезжает по улицам Сан-Франциско во главе войск.

Его движения сковывает черный редингот, слишком узкий для него, длинные полы которого откинуты на лошадиный круп. На нем клетчатые панталоны и толстые ботфорты. Широкополая шляпа сдавила голову.

Генерал Иоганн Август Сутер едет по городу, охваченный странным чувством. Эти овации, величания, букеты цветов, падающие к его ногам, колокола, песнопения, пушки, фанфары, множество лиц, женщины в окнах, эти дома, здания, эти недавно возведенные дворцы, эти никак не кончающиеся улицы — все кажется ему ирреальным. Каких-то шесть лет назад он еще жил здесь среди дикарей, вокруг были лишь его индейцы и канаки, вывезенные с островов.

Это кажется сном.

Он закрывает глаза.

Он больше не хочет ничего ни видеть, ни слышать.

Ему все равно, что с ним будет.

Кортеж везет его в «Театр Метрополитен», где ждут многолюдный банкет и нескончаемые славословия.

52

Из речи Кьюэна, первого мэра Сан-Франциско:

«…Этот пионер, исполнившись великой храбрости и влекомый неясным предчувствием, жертвует прекрасными воспоминаниями своей юности, покидает тепло родного очага, отрывается от семейного круга, оставляет родину, чтобы неведомыми путями приехать сюда и оказаться в стране, полной приключений и опасностей. Под палящим солнцем он идет по засушливым равнинам, переходит горы, долины, скалистые хребты. Преодолевая голод, лихорадку, жажду, не обращая внимания на подстерегающих его кровожадных дикарей, которые устраивают ему засады среди прерий, он упорно идет вперед, не отрывая взгляда от того кусочка небес, где солнце каждый день опускается в Западное море. Эта точка на горизонте влечет его так же, как альпийского путешественника с его прекрасной родины, не отрывающего взгляда от покрытых вечными снегами горных вершин, и вот он преодолевает пропасти и ледяные пики, мечтая об одном — величественной панораме и чистом и живительном воздухе, который обретет в этих горних высях.

И, как в древние времена Моисей на вершине Фасги, стоял он на заснеженном пике горного хребта Сьерры, и возрадовался взор его, и просияла душа его: ибо узрел он наконец Землю обетованную. Но даровано было ему больше, чем законодателю Израиля, — он смог попасть в эту страну и спустился сюда, полный новой смелости и свежих сил, вселивших в него мужество перенести одиночество и лишения и подсказавших посвятить Господу эту новую, только что открытую им страну — Господу, Свободе и своей любимой родине, Швейцарии.

В истории ушедших веков и исчезнувших народов есть великие имена, которые нельзя забывать. Эпаминонд, образец доблестной любви к отчизне, остался осиянным славою в истории возвышения Фив. Ганнибал, отважный полководец, провел свои победоносные армии по вершинам Альп и попрал стопою великую землю древней Италии, навеки оставшись в истории Карфагена. Вспоминая об Афинах, мы вспоминаем и об их божественных сынах, и в самом слове «Рим» увековечена слава его великих мужей. Так же и в грядущие времена, когда перо историка пожелает проникнуть в происхождение и основание нашей любимой Родины, которая к тому времени станет одной из самых мощных стран всего мира, когда перо его пожелает описать нищету и лишения первых наших шагов и поведать о борьбе за освобождение Запада, — одно имя просияет на самой вершине всего: бессмертный СУТЕР!»

53

Славословия следуют одно за другим.

Генерал Сутер сидит с отсутствующим видом, погруженный в свои мысли.

Шквал аплодисментов сотрясает своды громадного зала.

Десять тысяч голосов скандируют его имя.

Сутер не слышит.

Он нервно играет с перстнем, который у него на пальце, крутит его, надевает на другой палец и все шепчет и шепчет выгравированную на нем надпись:

ПЕРВОЕ ЗОЛОТО ОТКРЫТО В ЯНВАРЕ 1848 ГОДА

ГЛАВА XIV

54

Как и конец 1854 года, начало 1855-го ознаменовывается новым триумфом Иоганна Августа Сутера.

15 марта судья Томпсон, старший из магистратов Калифорнии, выносит приговор по делу Сутера.

Он признает обоснованными требования Сутера, признает законными и не вызывающими никаких сомнений дарственные, выданные ему губернаторами Мексики, и заявляет, что все эти необозримые земли, на которых построены столько городов и так много деревень, являются неоспоримой, неприкосновенной и абсолютной личной собственностью Иоганна Августа Сутера.

Этот приговор вместе с мотивировками судебного процесса составляет маленький томик, в котором более двухсот страниц.

55

Жан Марше был первым вестником приговора в Эрмитаже. Сутер в это время читает брошюру о разведении шелковичных червей.

Он сразу бросается к своему рединготу, который сам до блеска отдраивает щеткой. Этот вердикт в целом направлен против Соединенных Штатов, необходимо действовать решительно и как можно быстрее добиться подтверждения от высших судебных инстанций. Нельзя терять ни минуты. Из какого-то ребяческого самолюбия Сутеру очень важно прибыть в Вашингтон раньше официального курьера, который доставит известие о приговоре. Он сам появится в сенате.

Этот Томпсон, какой честный человек, думает он, надевая великолепную кружевную рубашку. Господь, я никогда не сомневался в Вас, добавляет он, натягивая высокие ботфорты.

Я Вас благодарю, я Вас благодарю, выкрикивает он во весь голос.

Вот он расправляет манжеты, застегивает на поясе тяжелую портупею с револьвером. Наконец-то мне оказана справедливость.

Справедливость!

Он нахлобучивает фетровую шляпу и смотрится в зеркало.

Он счастлив и улыбается, быть может, в первый раз за всю свою жизнь.

Хохот разбирает его при мысли о том, какую штуку он сыграет с официальным курьером, опередив его в Вашингтоне и привезя такую новость лично! Боже, да это гром среди ясного неба! Я проскачу по узким дорогам Сьерры; по пути сообщу обо всем падре Габриэлю. Вот еще один честный человек. Уж он-то будет рад, а Шенон у меня теперь попляшет. Теперь я им задам жару, теперь тут всем заправлять будем мы. Со мной поедут Билл, Джо, Нэш, ну и хватит. Переночую у мормонов и через Небраску, Миссури, Огайо ворвусь в Вашингтон как ураган. Нужно, чтобы трое моих индейцев ехали со мной до федеральной столицы, мы въедем туда на конях. Только бы мормоны переправили меня через Плэтт-Ривер, там я сяду на поезд, говорят, он уже ходит в местах, где живут монахи.

Ах! Честные люди, смелые люди…

Он так спешит, что даже не предупреждает об отъезде сыновей и, только уже прыгнув в седло, кричит Мине, прибежавшей с задних дворов: «Скажи молодцам, что я еду в Вашингтон! Мы победили, мы победили! Делу конец. Объясни им все. Пошли к ним Марше. Теперь все в порядке. До встречи, моя расчудесная, до скорого!»

И он во весь опор устремляется вперед, в Сьерру, а за ним следом скачут трое верных индейцев.

Иоганн Август Сутер бросает все.

Он сам подписывает себе приговор.

56

Маленький отряд скакал весь день, всю ночь и весь следующий день. Это предел сил, дальше легко загнать лошадей. На вторую ночь, около трех утра, Сутер с тремя индейцами выбираются из густых лесов и въезжают на пост миссии, построенный падре у горного перевала. Ночь темна. На небе ни звезды. Тяжелые тучи рассечены хребтом Сьерры. Люди и кони падают от усталости.

Отец Габриэль взошел на сложенную из камней террасу, которая служит ему маленькой часовней. Вокруг него столпились индейцы — мужчины, женщины, дети. Все смотрят в одну сторону. Полыхает горизонт на северо-западе. Низко нависшее небо полностью охвачено огнем.

— Господь милостив! Ты ли это, капитан? — кричит отец Габриэль.

— Генерал! Генерал! — восклицает Сутер, соскакивая с коня. — Они произвели меня в генералы! Теперь делу конец, я победил. Судья Томпсон признал меня правым. Я выиграл мой процесс. Дело в шляпе. Я срочно скачу в Вашингтон заверить приговор. Страна наша. Мы сможем работать. Теперь все пойдет как по маслу.

— Господь милостив! — снова повторяет отец Габриэль. — Я тревожился о тебе, взгляни на это большое зарево вдали.

Сутер оборачивается.

Там, далеко-далеко, большое зарево захватило все небо и то и дело лижет его красными языками. Это не лесной пожар, ведь там сплошные равнины; вспыхнула не прерия, потому что еще не лето и далеко до сильной засухи; и тем более не посевы, ибо полевые работы еще не начинались. Сомнений нет: горит Эрмитаж!

— Ах, ублюдки!

Сутер вскакивает на коня, резко берет под уздцы, разворачивается и во весь опор несется домой.

57

Вердикт судьи Томпсона едва успели предать гласности, как он уже всполошил весь город. В темных переулках сбиваются шайки, бары и салуны захвачены орущей пьяной толпой. Вспыхивают жаркие ссоры. Кричат случайные ораторы. Винокуры предлагают выпить на даровщинку, водка на рынках льется бочонками. Люди начинают угрожающе роптать. У Сутера слишком много врагов. Эмиссары его противников подстрекают народ, и все законники, объединившиеся с ними против него, призывают к сплочению и вооруженной борьбе. По всем кварталам прокатывается волна митингов. К вечеру в Сан-Франциско вспыхивают серьезные беспорядки. Сжигают Дворец правосудия, сносят здание Судебной канцелярии, уничтожают архивы, штурмом берут тюрьмы. Чернь призывает линчевать судью Томпсона. На следующее утро восстанием охвачен уже весь штат, и тут же возникают вооруженные банды.

Власти бессильны.

Те же люди, что так недавно прославляли генерала Сутера, приходили за ним, триумфально несли его, устроили ему чествование и воздали невиданные в истории Соединенных Штатов почести, снова идут к Эрмитажу, на сей раз чтобы на него напасть. Их десятки тысяч, и по дороге к ним беспрестанно примыкают новые отряды. Мужчины вооружены, на телегах везут бочонки с пушечным порохом. Над огромной беспорядочной толпой веет звездно-полосатый флаг, и с криками «Да здравствует Америка!», «Да здравствует Калифорния!» они грабят все, что попадается на пути, не оставляя камня на камне, устраивая страшный погром.

Эрмитаж сожжен, взрывают мануфактуры, заводы, лесопилки, мастерские, мельницы, вырубают фруктовые деревья, протыкают канализационные трубы, стада расстреливают из ружей, а индейцев, канаков, китайцев, не успевших убежать, просто вздергивают там, где их застали. Все, на чем были штемпели и торговые марки Сутера, исчезло бесследно. Плантации предают огню, виноградники выкорчевывают и вытаптывают. Наконец добираются до подвалов с запасами вина. Тут разрушительная ярость толпы перерастает в неистовое бешенство, она убивает, крушит, грабит все подряд, и доходит до такого остервенения, что под чьи-то команды расстреливает артиллерийскими залпами домашнюю птицу. Потом взбираются в Бургдорф и Гренцах, где тоже ровняют все с землей, рушат, обращают в пепел. Ломают шлюзы, мосты и дороги взрывают.

Руины и пепел.

Когда четыре дня спустя после отъезда Сутер возвращается домой, от его громадных предприятий не осталось ничего.

Тоненькие струйки дыма еще выбиваются из — под развалин. Устрашающие стаи грифов и воронов с окровавленными клювами вырывают друг у друга куски падали, скота и лошадей, разбросанных по окрестным полям.

На толстом суку дикой смоковницы раскачивается то, что осталось от Жана Марше.

На сей раз потеряно все.

Навсегда.

58

Сумрачным взглядом обводит Сутер весь этот разгром.

Иоганн Август Сутер обессилен. Его одолели. Его жизнь, нищета, лишения, вся его энергия и воля, его стойкость, трудолюбие, упорство, его надежды — все пошло прахом. Его книги, бумаги, подручные инструменты, его шпаги, рабочие станки, медвежьи и леопардовые шкуры, меха, моржовые клыки, китовые усы, чучела птиц, коллекции бабочек, висевший на стенах арсенал индейского оружия, склянки с амброй и янтарем, золотым песком, драгоценными камнями, всевозможными минералами превратились в жалкий ворох еще не остывшего пепла.

Все самое дорогое, что составляло жизнь и достоинство человеческое, пущено по ветру, стало дымом и прахом.

У генерала Иоганна Августа Сутера больше нет никакой собственности, все, что у него остается, — дорожная сума да томик Апокалипсиса в кармане.

У него, едва не ставшего самым богатым на свете!

Он долго оплакивает свою судьбу. Он разбит.

59

И вдруг он вспоминает о детях.

Где они? Что с ними стало?

Тогда он пускается блуждать по округе, от фермы к ферме, из одной деревни в другую. Повсюду насмехаются, издеваются над ним, выказывают презрение. Люди оскорбляют его. Мальчишки бросают в него камни.

Сутер лишь угодливо выгибает спину, не отвечает, терпеливо сносит все, и унижения и злобу.

Он чувствует себя безгранично виноватым.

Он бормочет молитву: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Он впадает в детство.

Бедный старик.

60

Проходят месяцы, и вот печальная судьба скитальца приводит его в Сан-Франциско.

Он проникает в город никем не узнанный. Он пугается выросших повсюду огромных зданий, уличных перекрестков, быстроходных механических экипажей, деловых людей, то и дело толкающих его. Человеческие лица вызывают у него особенный ужас, и он не смеет поднять глаз.

На его личность неистово ополчилось зло.

Он спит на портовой пристани и попрошайничает на окраинах. Подолгу стоит на том пустыре, где еще вчера высились конторы его сына, адвоката.

Однажды он машинально заходит в дом судьи Томпсона. Он встречает свою дочь, которую тут приютили. Мина не встает с постели, у нее нервная горячка, и она почти ничего не соображает.

Здесь же ему сообщают новости о сыновьях. Виктор отплыл обратно в Европу. Артур был убит, когда защищал ферму. Эмиль, старший, адвокат, который держал в руках все дело и вел процесс о золоте, убил себя в портовом притоне.

Поскольку Сутер почти совсем оглох, ему повторяют эту печальную историю дважды.

«Да свершится воля Твоя. Пусть будет так».

ГЛАВА XV

61

У подножья Твин-Пикс высится большой белый дом, его фронтон и ионические колонны выточены из дерева. Он окружен большим парком и широкими полями цветов. Это сельский дом судьи Томпсона, он любит приезжать сюда в конце недели, придирчиво осматривая свои новенькие розарии с томиком Плутарха под мышкой. В этом убежище Сутер мало — помалу возвращается к жизни и приходит в себя.

Его почти не держат ноги, и он чудовищно разбух. Седые пряди падают на ожиревшие плечи. По всей левой половине тела пробегает легкая судорога. Слезятся глаза.

Мина быстро оправляется от пережитого ужаса, материнской заботы миссис Томпсон и природного здоровья юности достаточно, чтобы она выздоровела. Она стала невестой Ульриха де Винкельрида, молодого дантиста; свадьба назначена на Рождество; это так радует ее, а вот вид и мельтешение старого свихнувшегося отца ей невыносимы. Поэтому она остается в городе, в доме четы Томпсонов, этих прекрасных людей, таких простых, таких веселых, таких человечных, они подсказывают ей, как ублажить и обиходить своего молодого жениха.

Иоганн Август Сутер снова остается совсем один.

62

Он прохаживается туда-сюда под деревьями и часами простаивает, созерцая едва распустившуюся розу. Он никогда ни с кем не разговаривает. Иногда он словно из-под земли вырастает перед кем-нибудь из садовников, делает едва уловимое движение, будто хочет спросить о чем-то, но тут же поворачивается и уходит, так и не разомкнув губ. Ветер вздымает фалды его редингота. Деревья самых пустынных аллей смыкают кроны над его головою. Издали доносится рокот тихоокеанского прибоя.

Дважды в неделю судья Томпсон приезжает навестить генерала.

63

Только один человек на всей необъятной территории Соединенных Штатов, только судья Томпсон понимает судьбу генерала и полон сочувствия. У Томпсона точный, спокойный и ясный ум, способный принимать решения абсолютно самостоятельно. В молодые годы он основательно изучал древнегреческий и сохранил любовь к изящной словесности и резонерскую манеру, позволяющую ему с легкостью уноситься в благородные и изысканные выси логических умозаключений, совсем заоблачных, которые он умеет довести до завершения. По природным наклонностям духа это созерцатель. Поэтому он понимает жизненную трагедию Иоганна Августа Сутера.

Он согласился защищать интересы генерала, пересмотрел все дело, просиживал над документами целые ночи напролет. Ему не в чем себя упрекнуть. Его приговор был вынесен с полным на то основанием, согласно его человеческой совести и сознанию высокого магистрата: положа руку на сердце, он произнес его в соответствии с буквой и духом закона. Однако, однако… Сейчас он понимает, что речь идет не столько о законе, сколько о спасении человека, старика, и поступает так, как ему велит сердце. И когда он навещает генерала, то с жаром принимается наставлять того на путь истинный.

Тем временем он дает ему кров и окружает заботами, каких требует его состояние.

64

— Послушайте, генерал, вы столько пережили, не упорствуйте вы в этом деле, которое принесло вам несчастье. Вот что вам нужно будет сделать, я долго размышлял над этим. Вы отказываетесь от всех судебных исков против частных лиц. Вы отказываетесь от всех прав на земельные территории, которые уже давно перешли к другим владельцам и теперь прошли новую регистрацию; вы окончательно оставляете идею о ваших правах на золото, будь то уже добытое или каковое еще будет добыто, поверьте мне, даже сами власти штата и правительство никогда не станут в это вмешиваться; заявите, что готовы договориться, потом запросим, ну, пожалуй, пожалуй, миллион долларов выплат в качестве возмещения ущерба, и я могу обещать вам, что с моей помощью вам его выплатят. Если у вас есть охота работать, вы также можете затребовать новые территории и легко их получите, ибо сами прекрасно знаете, что недостатка в земле мы не испытываем, слава Богу, тут хватит места еще для многих и многих; но не продолжайте этого дела, которое ничем для вас не кончится. Вы хорошо понимаете, что на карту поставлено слишком много частных интересов и что в Вашингтоне все интригуют против вас. Послушайте меня, отступитесь.

— Судья Томпсон, — неизменно отвечает на это генерал, — судья Томпсон, вы судили по совести и вынесли приговор. А теперь говорите мне про деньги. Скажите на милость, чего я требую? Я требую справедливости, и ничего другого. Самая высшая инстанция в этой стране должна объявить, правы вы были или не правы. И она объявит об этом. Впрочем, я ведь не к людскому суду обращаюсь, а к Божьему. Мне необходимо идти в этом деле до конца, ибо если в этом мире мне не воздадут по справедливости, то у меня останется утешение в мысли, что мне воздастся на небесах и настанет день, когда я сяду по правую руку Вседержителя.

— Но подумайте же о ваших детях, о Мине, которая вот-вот выйдет замуж, а вы станете дедушкой.

— Судья Томпсон, человек вроде меня — проклятое существо и не должен иметь детей. Это была единственная ошибка моей жизни. Артур был убит, Эмиль покончил с собой, вы сами сообщили мне, что и Виктора должно считать мертвым, ведь он погиб при кораблекрушении «Золотых ворот», когда корабль вышел из Магелланова пролива в открытое море. Доводя до конца свое дело, я уже не смогу причинить вреда Мине, поскольку у меня нет ничего и я ей ничего не даю; но если я выиграю, то, напротив, стану работать ради внуков и правнуков моих и ради семижды семи поколений вперед.

— Да на что вы жить-то будете?

— Господь даст мне все, позаботится о самом необходимом, ведь кормит же Он птиц небесных.

— Умоляю вас, не уезжайте; вы можете оставаться здесь сколько пожелаете.

— Нет, нет, я поеду в Вашингтон, под Рождество, когда Мина уже выйдет замуж. Тогда и увидим, что за судьи в Вашингтоне.

65

Мина вышла замуж за своего дантиста, а генерал уехал в Вашингтон под Рождество, как и говорил. Он вооружился рекомендательным письмом мэра Сан-Франциско, а в кармане у него приговор судьи Томпсона рядом с томиком Апокалипсиса. Томпсону удалось-таки выхлопотать у правительства штата пенсию для старого генерала, это 3000 долларов в год пожизненно.

ГЛАВА XVI

66

Проходят годы. Весь Вашингтон знает генерала, его приземистое обрюзгшее тело, его больные ноги, шаркающие в стоптанных сапогах, его покрытый пятнами и перхотью редингот, его мясистую лысую голову, трясущуюся под продавленной фетровой шляпой. И весь Вашингтон знает его, и все официальные учреждения.

Поначалу из-за интриг, которые плели его враги, он был принят плохо. Но прошли многие годы, и столько воды утекло, и соперники его умерли, а чиновники сменились. Теперь уже никто не знает толком, чего он хочет, этот сумасшедший старик, вы его знаете, этот старый генерал, отличившийся на мексиканской войне, который все бурчит что-то о золотых приисках. По всему видать, человек он непростой и с соображением, рациональное зерно тут есть. И конторы затевают с ним крупную игру, гоняя от двери к двери, от одной инстанции к другой. Генерал обошел все закоулки Дворца правосудия и лестницы всех министерств: он ходит туда-сюда, поднимается, спускается, стучится, вступает в споры, терпеливо ждет за дверьми, обегает тысячи контор, тысячи раз возвращается обратно, словно попавший в ловушку зверек.

Но он не теряет надежды.

67

Все эти годы Иоганн Август Сутер жил на свою генеральскую пенсию. Жил — слишком громко сказано, ибо в действительности вся пенсия из года в год уходила на сомнительной репутации адвокатов, продажных посредников, третьестепенных министерских чиновников, которые все как один гарантировали ему, что процесс удастся выиграть.

В 1863 году молодой датский мошенник, накануне прибывший из Нью-Йорка, с которым Сутер познакомился на религиозном собрании, забирает у него все бумаги и на следующий день сводит со своим подельником, представившимся секретарем министра юстиции. Два проходимца совершенно завладевают беднягой. Сутер пишет судье Томпсону, что отныне его дело в руке Божией и отстаивать его интересы в суде будет сам министр собственной персоной, и просит для министра 10000 долларов. Мина, которой он пишет то же самое, высылает ему 1000 долларов. Ему удается обратить в деньги и получить из Швейцарии худосочное приданое своей покойной жены. Все собранные средства оказываются у двух жуликов, которые в один прекрасный день просто сматываются, поняв, что больше со старика состричь нечего.

И сколько раз еще приходят к нему адвокаты настоящие и мнимые, заставляющие его изложить им дело и подписать кучу документов, по которым Сутер отказывается от четверти, от половины, от трех четвертей и даже от всего в случае успешного исхода, ибо что ему все эти деньги, золото, земли, если он жаждет одной только справедливости, суда и приговора.

Проходят годы. Бедность, неприкаянность. Чтобы прожить, он хватается за самую черную работу: уличный чистильщик сапог, рассыльный, прислуга на побегушках, мойщик посуды в дешевой харчевне для солдатни, которая уважает его за генеральский титул и отвращение к виски. Мина теперь посылает ему ежемесячно 1000 долларов, и эти деньги тоже разлетаются по вербовщикам и зазывалам разного разбора, которые ловко их у него выманивают. Он отдает все до последнего доллара, чтобы ускорить процесс.

В 1866 году Сутер появляется в сенате и требует один миллион долларов наличными и возвращения своих плантаций. Сделать так ему настоятельно посоветовал один польский еврей.

В 1868-м Сутер посылает в сенат письменное прошение. Он пространно излагает суть дела и готов удовольствоваться лишь 500000 долларов и своими землями. Это прошение составил один сержант пехоты.

В 1870-м в новом послании, адресованном сенату и написанном неким Бюжаром, фотографом из кантона Во, Сутер требует уже лишь 100000 долларов, отрекается от любого другого возмещения ущерба, не претендует на свои земли, обязуется покинуть территорию Соединенных Штатов и вернуться в Швейцарию, где собирается поселиться в кантоне Во, «ибо не могу, — говорит он, — бывши некогда самым богатым человеком на свете, вернуться в родной кантон нищим и жить на иждивении общины пращуров своих».

В 1873-м он входит в секту герренгутгеров, поручает вести свой процесс Совету Семи Старцев Иоаннитов и подписывает акт, согласно которому передает в дар свое возможное состояние и все калифорнийские владения братству, «с тем чтобы запятнанность этих прекрасных долин золотом была бы смыта чистотою Адамовой». И Процесс возобновляется опять, на сей раз его ведет владелец адвокатского бюро, он же основатель и духовник этого германо-американского коммунистического фаланстера.

Сутер покидает Вашингтон и переезжает в Литиц, штат Пенсильвания, чтобы креститься и обрести очищение по великому обряду вавилонян. Теперь это совершенно непорочная душа, живущая в интимном общении с Вседержителем.

68

Герренгутгеры в Литице занимают большое поместье, где выращивают и обрабатывают многочисленные посевы зерновых. Есть у них и нефтяная скважина. Мешки с зерном и бочонки с нефтью возят на побережье, а их зарегистрированной торговой маркой служит изображение лежащего пасхального агнца, который держит в лапах хоругвь. На хоругви начертаны черные жирные инициалы И.Х. - нет, не Иисуса Христа, а Иоханнеса Христича, основателя, управителя и великого магистра секты, а помимо этого еще и въедливого и опасного сербского адвоката, продувной бестии и удачливого предпринимателя, который сколачивает себе одно из самых крупных промышленных состояний на хребтах почти четырехсот иллюминатов, по происхождению преимущественно немцев.

Основные догматы веры в этом фаланстере таковы: общность женщин и имущества, живительная святость труда, некоторые правила жизни адамитов, прорицательство и религиозный экстаз. Единственное Евангелие здесь — это Апокалипсис. В своем маленьком приходе Сутер быстро завоевывает известность благодаря глубокому знанию этой книги и личным комментариям к ней, с которыми выступает.

69

Великая блудница, родившая на водах многих, суть Христофор Колумб, открывший Америку.

Ангелы и звезды у святого Иоанна суть американский флаг; а Калифорния, обозначенная на нем новая восходящая звезда, — та, имя коей Полынь.

Антихрист суть Золото.

Звери и сатанинское сборище суть индейцы — людоеды, караибы и канаки. Еще есть негры и китайцы, те, кто черен и желт ликом.

Три Всадника суть три больших племени краснокожих.

Уже третья часть всех людей, населяющих Европу, была истреблена в этой стране.

Я есмь один из двадцати четырех Старцев, и мне был Голос, и вот почему я снизошел к вам. Я был самым богатым человеком этого мира, золото меня разорило…

Русская юродивая бьется в ногах у Сутера, пока он комментирует видения святого Иоанна и рассказывает эпизоды из своей жизни.

70

Но Сутер так и не в силах избавиться от своей тихой мании.

Иоханнес Христич — его злой гений, Иоханнес Христич возобновил Процесс, Иоханнес Христич берет дело в свои руки, форсирует его и любой ценой хочет выиграть. Христич неделями пропадает в Вашингтоне. Он ходатайствует, настаивает, интригует, рассылает гербовые бумаги, размахивает досье, перерывает архивы, выводит на свет новые мотивировки следствия, крутится так усердно, что ему удается сдвинуть эту немыслимо разросшуюся процедуру с мертвой точки. Очень часто он увозит Сутера с собой или посылает в город одного; он таскает его повсюду, выставляет напоказ и заставляет рассказывать о себе. Тот стал его менеджером. Он откопал свою старую генеральскую форму и напялил ее, прицепив на грудь даже несколько орденов.

И вновь начинается мученическое хождение генерала от конторы к конторе, из одного министерства в другое; чиновники высокого ранга сочувствуют судьбе этого старика, берут его дело на заметку, обещают вмешаться и добиться для него определенного удовлетворения. Когда он идет один, уличное отребье пристает к нему с расспросами, как открывали золотые прииски, и Сутер смущается, сваливая в одну кучу свою историю, Апокалипсис и анекдоты из жизни герренгуттеров. Он совершенно опустился, генеральское безумие видят все вашингтонские мальчишки, которые от души потешаются над ним.

Сумасшедший старикан.

Самый крутой на свете богач.

Вот умора!

71

В 1876 году Иоханнес Христич доинтриговался до того, что ему удалось провозгласить Сутера почетным президентом швейцарского отделения Всемирной выставки в Филадельфии. Христич пользуется этим, чтобы обзавестись связями в консульстве, он помышляет подключить дипломатические каналы, чтобы ускорить дело Сутера.

В 1878 году они с Сутером окончательно переезжают в Вашингтон. Дело на верном пути, им заинтересовались высокие политические чины. У Сутера что-то вроде просветления в мозгах, он немножко утихомирился и уже не пускается в такое многословие, когда разглагольствует на улицах.

В конце января 1880-го Иоганн Август Сутер приглашен в конгресс, и ему сообщают, что федеральное правительство «сейчас же без промедлений приступит к новому рассмотрению обстоятельств дела». В высших сферах его случай находят «интересным, его дело правым, а его требования таковыми, что в них нет ничего невыполнимого». Они согласны выплатить ему кругленькую сумму компенсации.

С этого момента Сутер всячески избегает участия в затеях Христича. Он снова лихорадочно деятелен. Не может усидеть на одном месте, днем и ночью шляется по улицам. То и дело заходит в здание конгресса. Ежечасно осаждает чиновников, спрашивая, нет ли новостей, вынес ли уже вердикт конгресс. Его снедает нетерпение, он настойчиво провожает кое-кого из членов конгресса до их частных домов, сопровождаемый в этих прогулках ватагой маленьких подонков, не расстающихся со «своим генералом» и аплодирующих всякий раз, когда он закатывает скандал, ибо он стал вспыльчив и легко приходит в ярость, а они и рады подлить масла в огонь. Генерал от души гордится своей популярностью в народе. По его разумению, дети есть воинство Праведников.

«Когда я приду с победой, я отдам вам все мое золото, — говорит он им, — золото, которое вернется ко мне, праведное золото, чистое золото».

Золото Господне.

72

Однажды он сталкивается на улице с тремя санитарами, которые волокут в приют умалишенных гнусное, грязное, одетое в лохмотья существо. Это долговязый старик, он яростно отбивается, размахивает руками и громко вопит. Если ему удается отбрыкаться от верзил, он кидается наземь, вываливается в грязи, пихает ее себе в рот, в глаза, в уши и алчно роется в отбросах и в лошадином навозе. Его карманы доверху набиты разным мусором, а дорожная сума полна булыжников.

Пока санитары связывают его, генерал пристально всматривается в этого человека и вдруг узнает его: это Маршалл, плотник. Маршалл тоже узнает его, и, когда его волокут, он успевает крикнуть: «Хозяин, хозяин, что я вам говорил, повсюду золото, кругом все в золоте!»

73

В послеполуденную июньскую жару генерал уселся на нижней ступеньке монументальной лестницы, ведущей в здание конгресса. В голове у него, как у большинства стариков, помутилось совершенно, и сейчас тот редкий момент блаженства, для которого достаточно всего лишь погреть на солнышке старые кости.

— Я генерал. Да. Я генерал-рал.

Вдруг по высокой мраморной лестнице кубарем скатывается семилетний мальчуган, это Дик Прайс, маленький торговец спичками, генеральский любимчик.

— Генерал! Генерал! — кричит он Сутеру, прыгая ему на шею. — Генерал! Ты победил! Конгресс только что вынес решение! Он даст тебе сто миллионов долларов!

— Да правда ли? Правда ли так? Точно ли ты знаешь? — спрашивает Сутер, крепко обняв его.

— Да точно, генерал, Джим и Боб вот побежали, кажется, уже есть в газетах. Они их сейчас купят! И я тоже вечером принесу вам газет, целый ворох!

Сутер не замечает семерых маленьких шпанят, которые притаились под высоким портиком конгресса, словно гномы, хихикая и строя рожи своему маленькому приятелю. Он твердо поднялся, совершенно прямой, бросил только одно слово: «Спасибо!» — потом потряс в воздухе сжатыми кулаками и рухнул оземь, как мешок.

Генерал Иоганн Август Сутер скончался 17 июня 1880 года, в 3 часа пополудни.

Конгресс в этот день даже не заседал.

Мальчуганы разбежались.

Над огромной пустой площадью бьют часы, солнце заходит, и вскоре гигантская тень здания конгресса накрывает труп генерала.

74

Иоганн Август Сутер умер в возрасте 73 лет. Конгресс так и не вынес решения. Его потомки ни разу не вмешались в Дело. Вопрос о наследстве остается открытым. Сегодня, в 1925 году, и еще несколько лет можно будет вмешаться, действовать, отстаивать.

Кому золота? Кому золота?

Париж, 1910–1922

Трамбле-сюр-Мольдр

22 ноября — 31 декабря 1924

КАК ГЕНЕРАЛ СУТЕР ОТКРЫЛ ДЛЯ СЕБЯ АМЕРИКУ

С портрета Иоганна Августа Сутера, репродукция которого открывает академическое швейцарское издание «Золота», цепким, умным и холодным взглядом удачливого коммерсанта смотрит пожилой человек в черном сюртуке и широкополой шляпе. Пухлые румяные щеки, холеные усы и бакенбарды. Подбородок гладко выбрит. Изысканный шейный платок. Портрет датирован: 1866 год.

Вот тебе и раз — ведь, по Сандрару, как раз в эти годы потерявший все Сутер превратился в жалкого бездомного горемыку, умалишенного побируху, которого гонят отовсюду, над которым издеваются даже уличные мальчишки!

Возьмем «Энциклопедию Американа», где герой Сандрара назван на американский манер. Итак, Джон Огастес Саттер. Пионер освоения Калифорнии. В 1834 году бежал из Швейцарии, спасаясь от кредиторов. Попал в Миссури, потом новые долги заставили его переместиться в район Скалистых гор. В Калифорнию добрался в 1839 году, используя путь через форт Ванкувер, Гонолулу и Ситку на Аляске. Получив там участок земли на месте современного города Сакраменто, основал поселок Новая Швейцария. Создал ранчо площадью в 50 тысяч акров земли. В 1849 году на одном из его участков, близ лесопилки, обнаружили золото. Это положило начало знаменитой «золотой лихорадке». Ему же открытие золота не принесло счастья, а, напротив, разорило. Умер в Литице, в общине герренгутгеров.

Довольно точное, хотя и очень поверхностное изложение сюжета романа Сандрара. С другой стороны — биография удачливого авантюриста, пионера новых земель (а таковых было немало), которому не повезло под конец жизни, и он удалился в религиозную общину, чтобы закончить дни в сельском спокойствии.

Возьмись за такой материал на три четверти века пораньше Джеймс Фенимор Купер, он сделал бы из него захватывающий приключенческий роман. А вот Сандрар написал роман-трагедию. Почему?

Мы, возможно, удивим читателя, если скажем вслед за швейцарскими комментаторами, что Сандрар допустил много исторических вольностей. Например, жена Сутера Анна вовсе не умерла у дверей его Эрмитажа, а благополучно добралась до мужа и пережила его на пятнадцать лет. Душераздирающая сцена погрома всего имения остервенелой толпой линчевателей тоже, судя по всему, допущение романиста: по свидетельствам, владения Сутера поджег ночью озлобленный бродяга — скорее всего, потерявший работу алкоголик. Тут, возможно, кроется и разгадка человека на портрете: имущество Сутера сгорело не в 1855 году, как у Сандрара, а летом 1865-го, так что позировать Сутер вполне мог, еще чувствуя себя преуспевающим дельцом. Да и смерть Сутера вовсе не была такой символической, как в романе, где Сандрар заставил его умирать у подножия Конгресса Соединенных Штатов. А похоронен он был в Литице, в той самой общине герренгутгеров, согласно его воле, исполненной женой (!), — то есть в конце жизни он тоже был не таким уж безнадежно одиноким, безумным, утратившим всякую связь с реальностью стариком, каким его изобразил Сандрар.

«Капитализм в молодые года был ничего, деловой парнишка, — писал современник Блеза Сандрара, русский поэт Маяковский, — первый работал — не боялся тогда, что у него от работ засалится манишка». И судьба, и личность сандраровского героя полностью вписываются в эту афористичную строчку. Но также абсолютно выбиваются из следующей: «Трико феодальное ему (капитализму) тесно!»

Эпоха освоения Дикого Запада, «золотой лихорадки» и присоединения Калифорнии к Северо-Американским Штатам — время, когда крупная феодальная собственность на глазах дробилась на частную и единичную, разделение труда стремительно прогрессировало, над латифундистами впервые сгустились тучи, а города новых американских штатов вырастали как средоточие самоуправления (а по первости, как видим в романе, — и самоуправства) мелких собственников. Эпоха стремительных перемен. Именно этот болевой сустав связи времен и «схватил» в «Золоте» Блез Сандрар.

Известно — чтобы создать эпос, надо отойти от событий во времени, суметь взглянуть на них из иной исторической перспективы. Уже были в американской литературе Купер и Джек Лондон, прославившие героический авантюризм пионеров нового континента. Подходило время Норриса и Драйзера, проанализировавших взлет ловких деляг в обществе уже устоявшейся частной собственности. Парадоксально, но роман швейцарского писателя, написанный по-французски и впервые опубликованный в 1925-м, органично встает в этот ряд длинного эпоса Нового Света. Но эпос Сандрара — трагический. Трагическая вина Сутера — не реального исторического лица, а той мощной фигуры, какую написал Сандрар, — именно в том, что он волею судьбы оказался внутри болевого сустава меняющейся эпохи, в эпицентре процесса превращения дикого капитализма в цивилизованный.

В сущности, роман «Золото» мог бы служить пособием по истории частной собственности. Во всяком случае, нелишне напомнить русскому читателю, что классик революционного искусства Страны Советов Сергей Эйзенштейн всерьез заинтересовался им в годы работы в Голливуде, вместе с Григорием Александровым и Айвором Монтэгю написал по нему сценарий и пробивал постановку. С тех пор прошло более полувека. Но и в сегодняшней России проблематика романа обретает неожиданную актуальность. За последние два десятка лет мы повидали и обанкротившихся генералов, побирающихся на улицах, и авантюристов, в одночасье ставших генералами, и губернаторов и коммерсантов, оказавшихся жертвами передела собственности. И коль скоро мы пока не дождались от родной литературы серьезного осмысления нашей эпохи перемен — пусть понять болевые суставы переходного периода нам поможет, как это уже не раз бывало, западная классика.

Дмитрий Савосин

Примечания

1

Оба эпиграфа носят чисто личный характер и к основному тексту отношения не имеют. Любопытен намек в конце второго эпиграфа: «ту самую» историю о 900 миллионах, позже откликнувшуюся в романе «Принц-потрошитель, или Женомор» (русский перевод вышел в издательстве «Текст» в 2005 г.), Сандрар уже написал для журнала «Монжуа!». Текст был набран, тираж отпечатан, это был номер за август 1914 года. В свет он так и не вышел. По понятным причинам. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

«У дикаря» (нем.).

3

Сен-Мартен, Луи Клод де (1743–1803) — французский религиозный философ, основатель мартинизма — одной из мистических доктрин христианства.

4

Гаррик, или каррик, — форменное пальто ирландского кучера с несколькими воротниками или пелеринами, защищавшими сидевшего на козлах экипажа человека от сильного ветра.

5

Здесь — ухаря, сорвиголову.

6

Неукротимый Билл (англ.).

7

Сандвичевы острова — устаревшее название Гавайских островов.

8

Пурпурное море, или море Кортеса, — старинное название Калифорнийского залива.

9

Санта-Анна, Антонио Лопес де (1794–1876) — мексиканский генерал и политический деятель. В 1833 году стал президентом Мексиканской республики, в 1853-м провозгласил себя пожизненным диктатором, в 1855-м отстранен от власти.

10

Мятежи военных в армии (исп.).

11

«Час, — говорит толковый словарь французского языка, — в девятнадцатом веке был единицей измерения пути и расстояния такой же, как квадратный фут, квадратный локоть или квадратный лье». Речь, по-видимому, идет о площади, границы которой можно обскакать на хорошей лошади за двадцать два часа.

12

Буасо — старинная французская мера сыпучих тел.

13

Отчаянные авантюристы (исп.).

14

Люди вне закона (англ.).

Content

Блез Сандрар
Золото

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

КАК ГЕНЕРАЛ СУТЕР ОТКРЫЛ ДЛЯ СЕБЯ АМЕРИКУ

Примечания