Иосиф Гольман

Вера, Надежда, Виктория

Автор выражает глубокую благодарность Нелле Наумовне Лавентман, доктору и человеку.

Глава 1

Вичка

7 октября 2010 года. Москва

Меня всегда мучает пустой лист бумаги. Так много хочется сказать, а… страшно, что ли.

Да, наверное, страшно. Потому что уже не раз утыкалась в пренеприятнейшее обстоятельство. Вроде бы захватывающая история. Живу ею несколько дней, а то и недель – спать не могу, все обдумываю, что за чем идет и кто кого любит. Уже вижу нарядную книжку в руках моих сограждан, так же, как и я, не теряющих в метро время даром. Более того, вижу восторженные рецензии в прессе, Букеровскую или, в крайнем случае, Антибукеровскую премию. Гонорар уже пересчитываю мысленно, в каждый пересчет изрядно увеличивая его сумму. Но…

Изложенная на бумаге, моя история, как правило, оказывалась весьма посредственным чтивом. Похоже, в такой интерпретации она захватывала только меня. Несколько утешает, что я еще не волшебница, а, как говорилось в одной сказке, только учусь. Однако все равно чертовски обидно. И страшно предпринимать новые попытки.

Впрочем, еще обиднее будет не написать эту главу. Она ведь – не только рассказ о моей Бабуле. И даже не только возможное начало будущей замечательной книги («будущей замечательной писательницы» – с упором на «будущей» непременно добавит мой друг и соратник Борька Савченко). Не написанный пока текст – это еще и курсач на журфаке. Или, переводя с русского на русский, курсовая работа на журналистском факультете, который я, даст бог, через год закончу.

Всё.

Беру себя в руки, выключаю Интернет – я сапожки рассматривала. Миленькие такие, бежевые, с темно-коричневой отделкой. Ценой, наверное, в половину гонорара из моей мечты. Борька бы оборжался, если б узнал. Ему почему-то всегда смешно, когда я прицеливаюсь к тому, что в принципе не могу приобрести. И что здесь смешного? А как же люди в музеи ходят? И большинство ведь не планируют ничего оттуда спереть. Просто ходят и смотрят. Получают удовольствие.

Вот и я получаю удовольствие, в реале и виртуале посещая бутики. Даже если не собираюсь покупать себе все эти штучки.

Суперсапожки уплыли в туман Всемирной паутины, а я, открыв страницу текстового редактора, тупо уставилась на пустой экран.

Эх, была не была! Я подняла обе руки над компом, как вдохновенный пианист над роялем, и быстро («Как дятел», – сказал бы Борька) застучала двумя пальцами по клавиатуре.

Эпизод 1

(Из будущей книги о моей Бабуле)

Центральный Казахстан

63 года назад

«Бабуля неторопливо шла к двухэтажному, недавно покрашенному в веселенький желтый цвет зданию городской больницы».

…Черт, какая она тогда была Бабуля? Ей было максимум на пару лет больше, чем мне сейчас. Аккуратнее надо быть. Препод по практике рекламы, Ефим Аркадьевич Береславский, тот еще змей. Обрызгает ядом – мало не покажется. И действительно, смешно, чувство юмора, пусть и черноватого, у него явно в наличии, поржать над его «разбором полетов», то бишь студенческих опусов, всегда прикольно. Но я бы не хотела, чтобы ржали конкретно над моими опусами. Тем более – про мою Бабулю.

Итак, начнем заново.

«Верочка неторопливо шла к двухэтажному, недавно покрашенному в веселенький желтый цвет зданию городской больницы. Неторопливо – потому что времени до начала дежурства оставалось прилично. И еще потому, что такая погода – не жарко, не холодно и почти без ветра – стоит здесь недолго. Ну, может, месяца полтора.

Все прочее время и погода тоже прочая.

Зимой – убиться можно от едкого, душащего мороза. Дополнительно обидно, что мороз – есть, а снега – почти нет. Даже на лыжах не прокатиться. Потому что сушь вокруг.

Летом, соответственно, такая же удушающая жара.

А вместо отсутствующих осадков – гадский ветер, даже без всяких наполнителей хлестко бьющий в лицо. Его так и называют – мордотык. Однако без наполнителей он бывает редко. Обычно в качестве закуски в рот, глаза и ноздри еще попадает песок, разносимый буранами. Местные говорят, раньше было полегче. А как стали распахивать целину – в небо поднялись миллионы тонн казахской степной землицы. Часть ее непременно оказывалась во рту неосторожного пешехода, вовремя не обмотавшего низ лица шарфом или платком.

Но сейчас – ни ветра, ни жары, ни холода. А если добавить к этому любимую работу, о которой мечтала, сколько себя помнила…

Вера аж заулыбалась, как Чеширский кот…»

Или не надо про Чеширского? Зачем я его воткнула? Не помню в деталях, что он там творил и как улыбался. Мне никогда не нравилась «Алиса в стране чудес». Я люблю более земные истории.

Однако убирать котяру почему-то не хотелось. Возможно, потому, что, по моим ощущениям, Чеширский кот улыбался, как бы это сказать, неконкретно и обобщенно. И Бабуля, направляясь в свою больницу тем утром, по моим ощущениям, улыбалась так же.

Ладно, оставим пока. Я лишь пометила спорное слово красным цветом. Потом разберусь и решу, что с ним делать. А пока продолжим.

«А потом Вера вспомнила про свою двухнедельную задержку, и на душе стало еще лучше. Вот Вовка обрадуется, когда узнает! Если, конечно, это беременность. Вера Ивановна, как врач, даже в мыслях сразу расставила необходимые акценты. Если задержка станет беременностью – это здорово. И так два с половиной года откладывали. Сначала заканчивал училище Вовка, потом он устраивался в своем гарнизоне, потом заканчивала институт она. Но сейчас будет все хорошо. Его переводят в соседний поселок, там тоже ракетчики. Двадцать три километра – это не расстояние. Будет наконец жить в одной комнате с мужем, а до больнички своей добираться на попутках, уже с двумя шоферами договорилась.

Тут Вера расстроилась. Все же действует местная жизнь на столичную выпускницу!

С театрами – понятно. Их здесь нет. Но читать тоже стала меньше. Идти в библиотеку полтора километра по свистящему ветру часто неохота.

И больницу, пусть и в мыслях, не вслух, назвала больничкой. Так ее называло почти все местное население. Вообще-то это зэковский сленг, жаргон. Однако в их поселке, если сложить бывших зэков и нынешних ссыльных, больше почти никого и не останется. Разве что бывшие и нынешние охранники этих самых зэков и ссыльных.

Огромный лагерь – зона строгого режима – начинался прямо за окраиной райцентра. А ссыльные здесь вообще были везде: и немцы Поволжья, и чеченцы, и ингуши, и татары крымские, и, конечно, люди, выжившие в лагерях. Они хоть и освободились, но не имели права покидать эти удаленные места, пока не пройдут сроки их послелагерных поражений в правах.

Да, все меньше Вера напоминает девчонку-москвичку. Прическу и маникюр уже год не делает. Носит не то, что модно, а то, что защитит от мороза и ветрища с песком.

Неужели и она станет как Валентина Петровна?

Бр-р-р! Вера аж головой затрясла. Только не это.

Валентине Петровне еще и тридцати пяти нет, а она уже на женщину не похожа. Да и на врача, откровенно говоря, тоже. Как может врач не интересоваться новинками по работе? А может, эта самая новинка сегодня спасет больного, еще вчера безнадежного?

Вера мгновенно проглатывает всю научную периодику, которую только может достать. По всем специальностям. Дважды в месяц, в свой выходной, ездит в областную библиотеку. Один раз поездка наложилась на Вовкин приезд, обоим было жутко обидно, но в глубине души Вера радовалась, что не пропустила свой «библиотечный» день.

Во-первых, потому, что ей безумно нравится ее профессия. С детства. С тех пор, как себя помнит. А во-вторых, и это объясняет ее научную всеядность, в их больнице на всех больных, с любой болезнью, приходится четыре доктора. Не считая главного врача, конечно. Но его и не надо считать. Он не врач и не руководитель. Он – национальный кадр. Так положено: главный – значит, казах. Заместителем может быть кто угодно: русский, грузин, еврей, даже немец из ссыльных – из-за жесточайшей нехватки квалифицированных кадров на это могли закрыть глаза. Но главным должен быть национальный кадр.

Нет, Вера никоим образом не страдала национализмом. Кроме того, ей доводилось видеть умнейших казахов, в том числе докторов, на конференциях в Алма-Ате. Просто она не понимала, почему в едином Союзе, где, по идее, все и везде равны, на самом деле всё иначе.

Ну да бог с ним, с главврачом. Канат Сеймурович ничем не помогал советской медицине, но, надо отдать ему должное, особо и не мешал. Даже спирт расхищал так, чтобы его нехватка не чувствовалась в работе…»

И вот опять я не уверена. А надо это все – про лагеря, про ссыльных, про Каната Сеймуровича? Ну, про Каната надо, он дальше участвует в действии. А остальное? Не затуманивают ли эти необязательные описания основное действие?

Тот же злобный препод Береславский – а он, надо признать, большой спец в профессии – постоянно тыкает нас носом в детали. Точнее, в их отсутствие в наших текстах. Когда говорил об этом впервые, привел пример, который теперь даже если захочу не забуду.

Вот, говорит, допустим, я вам сообщу, что некий Иван Иванович – скотина и подлец. Вам хочется убить этого Ивана Ивановича? Ну, или хотя бы морду ему набить?

Нам не хотелось. Мало ли скотин и подлецов в мире?

«А теперь я расскажу вам всего одну короткую историю из жизни Ивана Ивановича», – задушевно начал препод. И рассказал.

Оказывается, больше всего Иван Иванович любил ощутить свою власть над окружающими. Но поскольку окружающие были ему неподвластны, он отыгрывался на тех немногих, кого мог достать. Например, получал истинное удовольствие, поймав на улице маленького черно-белого котенка и ржавыми портновскими ножницами медленно, по кусочкам, отрезая ему тощий хвост. А чтоб котенок не орал и мучился долго, но тихо – заклеил зверьку мордочку медицинским пластырем.

Очень подробно рассказал Береславский. И про скрипящие в шерсти и хрящиках тупые ножницы, и про извивающееся котенкино тело.

– А теперь вы бы дали в морду Иван Иванычу? – наконец спросил он нас.

Ответ утвердительный. Хотя, мне кажется, наши мальчики с удовольствием дали бы в морду и самому Ефиму Аркадьевичу. Впрочем, это лишь подтверждает его правоту насчет важности деталей.

Так что буду писать в том же духе, что и начала.

«Итак, Вера уже подошла к больнице. Сегодня она будет суточной дежурной по всем трем крохотным отделениям. Это переполняло ее гордостью, счастьем и страхом одновременно. Гордость и счастье – понятно. А страх – потому как, случись что, у кого просить помощи?

Валентина Ивановна сама всех мало-мальски сложных больных водит к молоденькой, но фанатично преданной делу московской выпускнице. Каната Сеймуровича вообще лучше ни о чем не спрашивать. Еще одного врача, бывшего зэка, видно, так пугнули в свое время, что он испугался на всю оставшуюся жизнь, поэтому старается ни диагнозов, ни подписей своих нигде не ставить.

Но, конечно, не все так плохо.

Есть еще Владимир Леонидович Колосов, районный терапевт. Это старый волк, все видел, все знает. Охотно консультирует Веру. Правда, постоянно пытается по-товарищески приобнять хорошенькую докторшу, что ее сильно напрягает. Но как на врача на него, безусловно, можно положиться. По крайней мере, пока трезвый.

Наверное, когда у Веры будет двадцать лет лечебного стажа, она тоже станет соображать не хуже Колосова. А пока его присутствие сильно бы уменьшило ее страх. Однако Владимир Леонидович сегодня не на работе, отдыхает после ночного дежурства. А как он отдыхает – все знают. Так что случись какая-то гадость – его придется сначала отрезвлять.

«Ну, хватит себя пугать, – остановила Вера мысли, потекшие не в том направлении. – Для того и врачом стала, чтоб трудностей не бояться».

Она уже подходила к главному подъезду.

У входа в приемный покой, что размещался в боковом, тоже желтом, одноэтажном флигеле, стояла незнакомая женщина.

Вера сначала подумала: пациентка. Пришла госпитализироваться. Однако женщина стояла совершенно неподвижно и явно не собиралась подниматься на крыльцо приемного покоя.

У Веры в ее больнице не было дел, которые бы ее не касались. Поэтому она подошла к женщине и спросила, чем может помочь.

– Я сына жду, – ответила та, скрашивая лаконичность ответа благодарной улыбкой. – Осматривают его.

– А что с сыном? – напряглась докторша. Детей в больнице было двое, обе – девочки. Значит, ребенок – вновь поступивший. Пусть и не в ее дежурство, но теперь ей отвечать за него.

– Горло побаливает, – сказала женщина.

У Веры сразу отпустило внутри.

Горло побаливает – это точно несмертельно.

Только теперь она обратила внимание на лицо женщины. Она уже научилась разбираться в лицах.

Это, несомненно, была ссыльная немка.

Их много было. Выслали их из Поволжья еще в начале войны, выдернув из сытой, весьма обеспеченной и размеренной жизни, в холодную чужую степь. Как ни странно, эти самые что ни на есть европейцы и в Средней Азии остались немцами. Нет, они умирали от голода и холода так же, как все остальные бедолаги. Но привычка к упорному, каждодневному и всегда хорошо осмысленному труду сделала их, поначалу нищих и надолго бесправных, заметно отличающимися от местного населения.

Через десять лет ссылки они уже не голодали. Или не так голодали, как окружающие. У них были небольшие, но аккуратные и очень чистые дома. За отсутствием кирх они молились по очереди в домах соседей. Дети все умели говорить по-немецки и хоть ходили в ношеных-переношеных одежках – но чистые, умытые, с аккуратными штопками на штанах и рубашках.

– Как вас зовут? – спросила Вера, легонько дотронувшись до рукава чистенькой белой блузки мамаши.

– Марта, – сказала та. – Можно Маша, – виновато добавила она.

– Зачем же Марту звать Машей? – улыбнулась Вера. Она не разделяла мнения партии и правительства о коллективной вине высланных немцев и не испытывала к ним никаких враждебных чувств. Тем более что война давно закончилась.

– Все будет хорошо, Марта, – сказала Вера. – Пойду посмотрю вашего сына.

– Пожалуйста… – начала немка, но так и не сформулировала просьбу. Наконец выдавила: – Было четверо, осталось двое. И муж умер.

– Ничего, теперь все будет улучшаться, – поддержала ее докторша. Действительно, ходили слухи, что немцев хоть и не пустят обратно, но восстановят в гражданских правах. А то, что они умели закрепляться и выживать в любых условиях, они уже доказали.

Бледное лицо женщины разгладилось, и на нем появилось некое подобие улыбки.

«Бедняга», – пожалела ее Вера. Видно было, что женщине досталось…

Но ведь теперь действительно будет лучше. Вон карточки постепенно отменяют. Фильмы веселые в кино показывают. Да и каждый Новый год все далее отодвигает людей от прошедшей страшной войны.

Она прошла сквозь скрипучие двери главного входа. Этот вход ничем не отличался от выхода во двор или от входа в приемный покой, но все почему-то называли его именно так – главный.

В ноздри ударил привычный запах дезинфекции и лекарств.

Сразу стало хорошо на душе.

Это и есть счастье: каждый день заниматься тем, что радует тебя больше всего на свете.

– Как дела, Василий Гаврилович? – спросила она у пожилого фельдшера, который, заклеив языком здоровенную самокрутку, шел ей навстречу, на улицу, принять внутрь порцию едчайшего дыма.

– Нормально, Вера Ивановна, – улыбаясь, ответил он.

Они отлично ладили.

Старший фельдшер, может, и не фанател от своей работы, как его молодая коллега, но за прошедшие десятилетия прикипел к больничке накрепко. Да и чутье профессиональное у него имелось, густо замешенное на богатейшей практике.

– А чего там с немчиком? – спросила его Вера. Так, на всякий случай.

– Непонятно, – помрачнел Гаврилыч. – Я сам смотрел. Вроде ангина на выходе. Началась неделю назад, совсем глотать не мог. Сейчас легче. Но Колосов чего-то бурчит. Не нравится ему парнишка. Подозревает пневмонию.

«Так, – подумала Вера. – Начинается. Пневмония – это уже хуже».

Давно обещанные антибиотики, убивающие любые микробы, до сих пор до их больницы не доехали. Хотя в Москве, в клинике их мединститута, пенициллин уже стал почти обычным препаратом.

– А что, Владимир Леонидович еще не ушел? – Вера поняла, что у этой новости есть и приятная сторона.

– Нет пока. И не уйдет, наверное.

– Почему?

– Ну-у… – замешкался фельдшер.

Впрочем, Вера Ивановна уже и сама поняла причину служебного рвения коллеги.

Последние выходные Колосов употреблял столь активно, что даже его многострадальная жена не выдержала и выставила вещи любимого за порог. Вера сама видела, как доктор пришел в больницу с куцым ободранным чемоданчиком.

Вместо того чтобы посочувствовать коллеге, Вера неприлично обрадовалась. Супруга все равно доктора простит – куда ей деваться? – а иметь под рукой такого диагноста очень даже хорошо.

– Ладно, Василий Гаврилович, – сказала она. – Давайте травитесь своей махоркой. А потом мы с вами обход проведем.

– Непременно проведем, Вера Ивановна, – улыбнулся тот и, предвкушая ядовитое удовольствие, вышел из больницы.

Вера быстро переоделась в ординаторской.

В свежайшем белом халате и белой шапочке она почувствовала себя настоящим эскулапом и, как всегда, ощутила прилив радости. И как только люди работают на нелюбимой работе?

Еще через десять минут они с Гаврилычем приступили к утреннему обходу.

Тяжелых больных сегодня в стационаре не было.

Особо внимательно Вера посмотрела двоих после аппендэктомии. Первая, русская девочка с милым, добрым лицом, уже готовилась к выписке. Все прошло как положено. Ее около недели назад своевременно и аккуратно прооперировал Владимир Леонидович.

Вторая же, девушка-казашка, с ужасом смотрела на Верины руки, когда та осторожно прощупывала ее живот.

Вера непроизвольно усмехнулась, представив себе, как девчонка увидела бы, что с ней эти руки вытворяли во время операции. Точнее, с девчонкиными кишками.

Это только те, кто не в теме, считают аппендицит чем-то вроде насморка. А если везти человека из отдаленного поселка двое суток – и неизвестно еще, сколько суток она у себя там терпела, – то воспалившийся слепой отросток очень даже фатален.

В случае с девушкой перитонит уже начался, и без антибиотиков прогноз был столь же ясен, сколь и печален. И потому Верочка, ужаснувшись сама своему решению, недрогнувшими руками сделала то, о чем ей рассказывал на лекции ее профессор, знаменитый фронтовой хирург.

После удаления нагноившегося аппендикса она, говоря обычным языком, просто вынула из девушкиного живота кишки и прополоскала их в тазике. Почти так же, как у себя в комнате, согрев на печке воды, полоскала собственное бельишко. Ну, конечно, не совсем так. Ингредиенты моющего раствора отличались существенно. И стиральную доску – алюминиевую плоскость с выступающими заглаженными ребрами – тоже, разумеется, не использовали.

Канат Сеймурович, узнав от Валентины Петровны, чем занимается безумная москвичка, потом доступно ей объяснил, что произойдет, если пациентка все-таки умрет. Сам главврач был просто уверен, что так оно и будет.

Однако молодая казашка не умерла. Более двух недель пролежав с температурой и дренажами, исхудавшая, замученная инъекциями и капельницами, она пошла на поправку.

– Все, Муна, – улыбнулась Вера Ивановна, закончив осмотр. – Скоро выпишем тебя.

Девушка что-то быстро сказала по-казахски.

Василий Гаврилович перевел:

– Ее отец барана хочет привезти. Живого. Выберет лучшего. Очень благодарит.

– Ой, не надо барана! – всерьез испугалась Верочка, вдруг представив, как ей придется собственноручно лишать животное жизни. Или пасти его по высохшей траве незамощенных поселковых проулков.

– Надо, надо, – возразил фельдшер. – Медикам мясцо не повредит. Сам займусь, – и что-то коротко сказал больной по-казахски.

Вера не стала спорить.

Она уже ощущала некое, как говорил их профессор, диагностическое томление. Ей срочно хотелось увидеть мальчика Марты.

Ангина на излете и пневмония – совсем разные вещи. А что Колосов, что Гаврилыч – люди в медицине не случайные. И такое разночтение вызывало нехорошее чувство. Как будто под ложечкой сосало. Типа голода, но гораздо неприятнее.

Мальчик сидел на кушетке, застланной оранжевой прорезиненной простынкой, в маленьком помещении приемного покоя. Коротко стриженный, белобрысенький, худенький. Одежда, как и предполагала Верочка, была сильно ношенная, но чистенькая и везде, где требовалось, починенная. На вид ему было лет восемь-девять.

Ребенок был напуган и расстроен.

Даже к теплому сладкому чаю, что стоял перед ним на больничной табуретке, не притронулся.

– Тебя как звать, малыш? – улыбнулась Вера, присаживаясь перед ним на стул.

– Алик, – настороженно глядя на доктора, ответил тот.

– Сашенька, значит? – уточнила докторша. – Или Шурик? Как тебя мама называет?

– Альберт, – нехотя выдавил мальчик и подозрительно посмотрел на Веру Ивановну и Гаврилыча. – Как дедушку.

– Хорошее имя, – одобрил подошедший Гаврилыч. – У меня друг старинный – тоже Альберт.

– А сколько тебе лет? – спросила Верочка. Можно было заглянуть в карту, но ей хотелось поговорить с пацаном, немножко успокоить его. – В школу ходишь?

– Нет. У нас нет школы. Меня мама учит. И дядя Фриц.

Мальчик отвечал неохотно, похоже, говорить ему было еще трудновато.

Вера прекратила необязательные расспросы и заглянула в карту.

Оказалось, Алику уже одиннадцать. Понятное дело. Мелкий – от недоедания. И от тяжелой работы. Война еще долго будет аукаться, причем не только тем, кто воевал.

– Так что у тебя было с горлом? – мягко спросила Верочка.

– Коза потерялась. Искал долго, ночью, замерз.

– Когда это случилось?

– На той неделе.

– Насморк, кашель были?

– Да. Кашлял. И горло болело.

– А сейчас болит?

– Меньше.

– Уже хорошо. Давай посмотрим твое горлышко.

Мальчик инстинктивно поднял обе руки, как бы закрывая рот от врача.

– Я не сделаю тебе больно, – мягко сказала Вера. – Ты просто пошире раскроешь рот, а я только чуть-чуть помогу шпателем. Хочешь, глотни сначала теплого чайку.

Алик взял худой рукой больничную чашку и попытался сделать глоток. Удалось со второй попытки.

– Больно глотать? – спросила докторша.

– Нет вроде, – ответил пацан. Похоже, он немного успокоился.

А вот Вера Ивановна – нет.

Ей становилось все тревожнее, а почему – и сама понять не могла. Улыбалась она теперь не оттого, что вид ребенка всегда вызывает у нормальной женщины улыбку, а потому что – надо.

– Марья Григорьевна, пригласите Колосова, – попросила она пожилую медсестру приемного отделения.

– А если он ушел? – уточнила сестра. Дама она была точная и обстоятельная, как и почти весь персонал больнички.

– Найдите и приведите, – коротко сказала Вера.

Несмотря на молодость, Веру Ивановну Семенову персонал уважал. Дважды никого просить не приходилось.

– Василий Гаврилович, позовите маму Алика, она во дворе.

Фельдшер тоже мгновенно подчинился.

Верочка осмотрела горло маленького пациента.

Оно было немного более красноватым, чем хотелось бы, но выраженная ангина не диагностировалась. Носовые ходы были чистыми, мальчик дышал свободно. Таким образом, простуда была делом прошлым.

Внимательнейшим образом прослушав – и простучав пальцами – птичью грудку ребенка, Вера Ивановна поняла, что встревожило Колосова.

Хрипы, безусловно, были. Но Верочка, несмотря на молодость, прослушала и простучала уже не одну тысячу грудных клеток – ей это всегда чертовски нравилось. Не было ничего настораживающего. Скорее следы проходящего, не слишком сильного бронхита.

Вдруг стало холодно внизу живота.

«Черт, что за паника? – сама себя осадила Вера. – Пока ничего острого».

Однако ее мудрые профессора настоятельно рекомендовали всегда обращать внимание на собственные эмоции.

То, что порой может пропустить интеллект, логика – другими словами, кора головного мозга, – всегда заметит подкорка. Вот только объяснить своему хозяину не сможет, что заметила.

Просто предупредит.

Значит, надо думать.

Думай, Верочка. Что тебя пугает? Да еще с такой силой? Не прошедшая же ангина?

В комнату вошли Марта и Гаврилыч.

– Марта, а почему вы пришли к нам сейчас, когда ангина и кашель уже прошли? – мягко спросила докторша.

– Не знаю, – развела та руками. – Мне неспокойно. Альберт стал каким-то другим. Вы ничего не нашли? – с надеждой спросила женщина.

Она не могла отвести взгляд от сына

– Алик, давай снимай брючки тоже, – наконец сказала Вера Ивановна. – Давай всего тебя посмотрим.

– И носки тоже снимать? – спросил он.

– И носки, – подтвердила Верочка.

Осмотр начала, как учили. Сверху вниз, детальнейшим образом. Интересует все: пятнышки, прыщики, неровности, родинки, порезы, любая асимметрия, даже запахи.

А вот и Колосов пришел.

Похоже, уже поддатый. Но лучше такой, чем отсутствующий.

– Не похоже на пневмонию, Владимир Леонидович, – сказала Верочка.

– А на что похоже? – сердито откликнулся тот.

Вот.

Как искра мелькнула.

Теперь Верочка поняла, на что похоже.

И ей впервые стало страшно.

А еще – тоже впервые – у нее возникла мысль, что профессия врача, может, и не самая лучшая в мире.

Прямо под резинкой самодельного носка, на левой ноге, был характерный, уже закрытый засыхающей болячкой след.

– Это что за царапина? – намеренно спокойно спросила она Марту.

– Собака укусила, – ответила та. – Маленькая, а дурная.

– Ваша собака? – уточнила Верочка.

– Нет.

– А чья?

– Никто не знает. Мимо бежала и вдруг хватанула. Но вы не думайте, мы сразу Алика в медпункт отвели. Ему там уколы ставили.

– Справка есть, что ввели?

– Я и так помню. От столбняка и от бешенства.

– Когда это произошло?

– Не помню точно. Недели две назад. Но мы все уколы сделали, что медсестра сказала. Даже с ангиной водили Альберта.

– Все – это сколько? – тихо спросила Верочка.

– Четыре. Или пять. Сколько в медпункте было.

– Спасибо, Марта. Вы можете идти. А я продолжу осмотр.

Женщина тихо вышла.

Дальше все происходило в молчании. Да и недолго происходило.

– Выпей еще чая, – сказала Верочка мальчику.

Тот послушно взял чашку с уже остывшим чаем и с трудом, через силу, сделал пару глотков.

– Еще, – умоляюще попросила Верочка.

Алик отрицательно покачал белобрысой головой и аккуратно поставил чашку на место. Точнее, пытался сделать это аккуратно.

Не получилось.

– Хорошо, малыш, – сказала Верочка. – Больше не будем тебя мучить. Все будет в порядке. Гаврилыч, размести Алика в изоляторе. Пусть полежит на кроватке.

Алик встал и медленно пошел в указанном Гаврилычем направлении.

Вера подманила фельдшера пальцем и, уже не улыбаясь, сказала только одно слово:

– Вязки.

– Я понял, – тихо ответил старый фельдшер.

Колосов ничего не сказал.

Потом все же сказал:

– Я так не думаю, Вера Ивановна.

Развернулся и вышел.

«О Господи, дай мне силы!» – неведомо почему взмолилась атеистка и комсомолка Семенова.

– Мария Григорьевна, продезинфицируйте приемное отделение и коридор к изолятору, – спокойно сказала она. – И проинформируйте кого следует о случае бешенства.

Кого следует – это, по инструкции, главврача Каната Сеймуровича. Потом, одновременно, районную и центральную санэпидемстанции. Скоро здесь будет много народа. Не только врачи, но и милиция. Что-то типа следствия: искать всех, кто был в контакте с больным ребенком. Искать больное животное и других укушенных.

И еще будет очень-очень много писанины.

А мальчик Альберт к тому времени умрет.

Потому что лекарства от бешенства не существует. Вакцина ему не помогла. Может, была просроченная, может, просто недостаточное количество.

Вера Ивановна Семенова положила руки на белый столик, а лицо – на руки, и тихонько, поскуливая, как щенок, заплакала.

Гаврилыч вернулся из изолятора.

Погладил ее по голове своей большой, тяжелой рукой.

– Ничего не поделать, – вздохнул он. – На все воля божья.

Потом пришла Марья Григорьевна.

И не одна, а с Канатом Сеймуровичем. И ладно бы только с ним! Верочка слышала звук мотора подъехавшего «газика», но не связала его с происходящими событиями.

А между тем в маленький приемный покой вошли еще двое: начальница местной санэпидемстанции, полная властная женщина лет сорока, и мужчина, незнакомый Верочке, зато хорошо знакомый всем остальным – лично первый секретарь районного комитета партии. То есть человек, работающий на территории в несколько сот квадратных километров и богом, и царем, и героем одновременно. По крайней мере, до тех пор, пока его не снимут с должности более высоко стоящие боги и цари из единовластно правящей партии.

– Девушка, вы что тут себе позволяете? – с порога начал он. – Какое, к черту, бешенство?

Секретарь горкома сам был в бешенстве, причем в полном.

– Вера Ивановна, – мягко начала дама. – У нас в районе последний случай бешенства еще до войны был! А вы представляете, что сейчас тут начнется? Не может это быть бешенством. Неоткуда ему взяться по эпидемиологической обстановке. Тем более и доктор Колосов с вашим мнением не согласен.

Верочка молчала. Она просто и не знала, что ответить. Ее совершенно не волновало, что здесь сейчас начнется. Вот Алик ее волновал. Она невольно думала: как он там сейчас, один в зарешеченном изоляторе?

– Вот что, милочка, – это солидно вступил Канат Сеймурович. – Запишите в карту предположительно воспаление легких. И никаких оповещений в область. А чтоб вы не волновались, оставьте мальчика в изоляторе. Никаких санкций к вам принято не будет. Любой врач имеет право на ошибку.

– Конечно, конечно, – подтвердил сменивший гнев на милость секретарь горкома. – Кто ж будет гробить молодежь. На ошибках учатся.

Он уже повернулся к выходу, когда услышал:

– Я запишу в карту то, что считаю правильным, Канат Сеймурович. И Марье Григорьевне я все указания дала. Хотите отменить – отменяйте. Но только письменно.

В приемном покое воцарилась тишина.

Гробовая тишина.

Хозяин района спросил у санитарной начальницы:

– Вы дадите такое распоряжение?

– Да… Но… Вы понимаете… – забормотала та, вмиг потеряв всю властность.

– Да или нет? – четко спросил тот. – Вы же мне сами говорили, что бешенство в районе исключено.

– Практически – да. Но теоретически…

– Ясно, – сказал тот и, рубанув воздух рукой, вышел на улицу.

– Вы понимаете, что поставили на карту свою карьеру? – спросила дама.

– Мне наплевать, – устало ответила Верочка. Ей и в самом деле сейчас было наплевать на карьеру. Ее неудержимо тянуло в изолятор, к мальчишке. Хотя умом она понимала, что этого делать не следует.

И еще: она была бы счастлива, если б ее диагноз не подтвердился. Пусть даже и ценой карьеры.

Скоро в больничке стало тихо. Местная знать разъехалась. Телеграмма в область ушла. Никто не решился ее тормознуть.

Верочка прошла к изолятору.

Посмотрела внутрь через застекленное и зарешеченное окошко.

Там, намертво привязанный к железной койке, лежал маленький немчик. Только теперь он был похож не на ребенка, а на угасающего серолицего старичка.

Ее карьере ничто не угрожало. К ночи Алик будет мертв.

Она вышла во двор.

Подошла к все там же стоявшей Марте. Хотела сказать что-то успокаивающее.

Вместо этого снова разрыдалась.

Марта тоже плакала, но тихо. Она обняла докторшу за плечи, прижала к себе.

– На все воля божья, – сказала Марта».

Я еще раз перечитала написанное.

Мальчишку было ужасно жалко.

И Марту. И Бабулю, конечно. Она ведь тогда тоже потеряла ребенка, своего ребенка. Ей, как и всему больничному персоналу, сделали множество уколов антирабической вакцины. Тогда это было небезопасным делом, и у Бабули случился выкидыш.

И с мужем своим она после этой истории разошлась. Не сразу, постепенно. Он требовал, чтоб она бросила работу, убивающую его нерожденных детей.

Она не бросила.

Так и расстались.

Перечитала и расстроилась.

Нет, как будущему литератору и журналисту, текст мне понравился.

Но я, как и Бабуля, легко бы пожертвовала любым текстом и даже любой Гонкуровской или Нобелевской премией, лишь бы сыновья Марты и Бабули остались живы.

Глава 2

Надежда Владимировна Семенова

12 октября 2010 года. Москва

Как же она ненавидела московские пробки!

Они и на свежем воздухе не радовали. Здесь же, в тоннеле под Садовым кольцом, они бесили вдвойне. Бесили всем: тупой тратой драгоценного времени, выхлопной вонью в салоне, фильтр по предзимнему времени не справлялся. Даже тем, что теоретически разноцветные автомобили – шедевры современного дизайна – здесь, в желто-ртутной тоннельной полутьме, да еще покрытые липкой московской дорожной грязью, становились одинаково серыми и неприятными. Как какие-нибудь фантастические зверюги из малобюджетного триллера. Пожрали своих хозяев-водителей и не выпускают из чрев.

В этот момент зазвонил телефон.

Надежда схватила сумку и начала вслепую, на ощупь, перебирать ее содержимое. Проще найти иголку в стоге сена, чем трезвонящий мобильный в дамской сумке. Тем более что размеры модного аксессуара были вполне серьезными – куда ж деваться бизнесвумен, которая и выглядеть хочет красиво, и кучу рабочих документов, совершенно необходимых, с собой возит?

Слава богу, звонивший дождался. Видно, очень надо.

Голос был тревожный и, похоже, заплаканный.

– Господи, Вичка? Ты? Что случилось? – испугалась Надежда.

– Нет, Надежда Владимировна. Это я, Маша Смирнова. У нас обыск! Тут такое делается! Я из туалета звоню!

В этот момент связь прервалась – Надеждина маленькая «аудюха» наконец доползла до середины тоннеля.

Семенова нажала на кнопку отбоя и, не выпуская из рук ни руля, ни телефона, сосредоточенно маневрировала в медленно двинувшемся потоке машин. В каждой из них сидел одуревший от трафика водитель. Каждый второй из этих одуревших правдами и неправдами стремился выгадать у соседа десяток-другой сантиметров дороги.

Странное дело, почти спокойно подумала Надежда. Позвони ей Машка на десять минут раньше – за валидол бы схватилась, в сотый раз проклиная эту страну, в которой и жить по-человечески нельзя, и покинуть ее невозможно – пыталась уже. Но сейчас Надеждино настроение – пусть не отличное, однако и не катастрофическое. Потому что велика и могуча теория относительности, разумеется, в ее прикладном, обыденном понимании. Потому что если дочь, будущая железная леди Вика, плачет – значит, с ней случилось что-то ужасное. А если Машка, ее секретарша, прячется от ОБЭПа в офисном сортире – то это, разумеется, очень большая неприятность. Но не сравнимая с любой дочкиной бедой.

Однако теперь требовалось подумать о бизнесе. Да и о себе любимой – тоже.

Нельзя сказать, что незваные гости были еще и нежданными. Наоборот, Михаил Борисович ей четко все объяснил: если Надежда Владимировна не отступится от лакомого заказа – пусть ждет неприятностей на свою фирму. «Кстати, прогресс», – даже улыбнулась Семенова. Неприятности были обещаны на ее фирму, а не на ее голову. На юридическое, так сказать, лицо. Помнится, лет десять назад (или уже одиннадцать прошло?) в похожих обстоятельствах бейсбольной битой грозили ее собственному, то есть физическому лицу.

Вот тогда-то она и психанула.

В считаные дни ликвидировала бизнес, продала, за сколько дали, квартиру и дачу, собрала оставшиеся манатки, схватила Вичку (благо в то время юная дама не была столь самостоятельной) и рванула к бывшему мужу в замечательную страну Америку. Муж, как выяснилось, был совсем не против из бывшего вновь стать настоящим. Надежда, подумав, отказалась: за помощь спасибо, но разбитое старое нет смысла склеивать.

И началась жизнь на другой стороне шарика.

Как же там было спокойно! Вот ведь страна, сделанная для людей, – никаких лишних проблем. Во всяком случае, для тех, кто готов работать и не готов делать революций. Она даже работу себе сразу нашла. По первой специальности, программистом. И активно доосваивала язык.

Однако оказалось – и на понимание этого печального факта ушло меньше года, – что замечательная страна Америка все-таки не для нее. И что описанная классиками ностальгия – явление реальное, физически ощущаемое и в Надеждином конкретном случае непреходящее.

Да и Бабуля ехать в Америку категорически отказалась. А без нее их семья была явно неполной.

В итоге Надежда, удивив очень многих, вернулась.

Вернулась, потеряв бесценную для тысяч страждущих грин-карту, спокойную жизнь в настоящем и спокойную старость в будущем. А приобретя, точнее, возвратив себе после годичного отсутствия беспокойную жизнь постсоветского предпринимателя, с ее необыкновенными бизнес-возможностями и полным отсутствием какой-либо защиты ценностей, заработанных с помощью этих самых необыкновенных возможностей.

Впрочем, теперь Надежда была гораздо спокойнее, чем раньше.

Возможно, потому, что времена стали все-таки чуть более цивильными. А возможно, просто оттого, что она, попробовав альтернативу, из двух зол выбрала явно меньшее. А пока не попробовала – опасалась, что упускает уникальный шанс.

Может, это еще одна причина, почему Машкин звонок, не обрадовав, конечно, не перепугал до смерти. Что ж поделать, страна такая. Пыталась сменить – оказалось еще хуже. Так что будем терпеть и изворачиваться. Не в первый раз.

После тоннеля поток неожиданно пошел бойко. Зато противоположная сторона Садового встала наглухо: Надежда не раз замечала эту повторяющуюся примету.

Она позвонила Маше на мобильный.

Та ответила почти сразу.

– Ты еще в сортире? – спросила Надежда. Легкий стеб для успокоения нестойких бойцов не помешает.

– Да, – ответила секретарша. И почему-то добавила: – В женском.

– Странно было бы, если б в мужском, – усмехнулась начальница.

– Из мужского они всех достали. А в женский ломиться не решились.

– Надо же, какая деликатность! – удивилась Надежда.

В прошлые годы во время масок-шоу на пол клали всех без разбора. И хорошо, если на пол, а то и в грязь могли. Ну точно, цивилизация.

Хотя, с другой стороны, раньше можно было маленькому играть против сильного, используя ресурсы какой-нибудь обычно имевшейся третьей силы. Сейчас, после завершения строительства властной вертикали, третьих сил не осталось вовсе. Да и вторых тоже. Есть только одна, она же главная. И те, кого она давит, если ты не с ней.

Впрочем, и здесь возможны варианты – Надежда никогда бы не влезла в заведомо безнадежное предприятие. Бизнес-романтизм она полностью утеряла еще до своей неудавшейся эмиграции. Так что посмотрим. Может, еще и удивим Михаила Борисовича неожиданным кульбитом.

– А чего забрали, Маш? – уточнила Надежда.

– Ничего особенного, – немного успокоившись, сказала та. – Флешки Татьяна успела вынуть. Они у меня в лифчике. Если полезут сюда, я их в унитаз спущу.

– Ну, ты прямо Джеймс Бонд в юбке, – похвалила верную соратницу Надежда. – Ладно, держитесь. Я уже подъезжаю.

Неподалеку от офиса остановилась и не выходила из авто, пока не сделала все необходимые звонки.

Павел Ефремович огорчил, но не удивил.

– Я же сказал, что они этот конкурс не отдадут, – укоризненно выговорил он. – Зря теряем время и нервы. Сейчас попытаюсь выяснить, но, думаю, прессинг продолжится.

Старый лис тему чуял стопудово. Мог бы помочь – помог бы. Он службу знает. Но по ту сторону работают такие же полковники, как и он сам. Только скорее всего не бывшие, а действующие.

Следующий звонок – Леониду Ароновичу.

Ее адвокат, как выяснилось, уже был на месте. Так сказать, при исполнении. Но тоже ничего утешительного не сообщил.

– Все корректно, все в рамках закона, – вздохнул он. – Никаких омоновцев.

Уже хорошо. Две девчонки – беременные, полноценные «маски-шоу» им на пользу бы не пошли. Хотя, с другой стороны, чтобы выбить их из конкурса, никого не надо ни арестовывать, ни сажать. Достаточно просто на пару-тройку недель заблокировать работу конторы. Потом можно даже извиниться, хотя это уже из области фантастики.

Она поднялась по лестнице – лифт не работал.

У серой пластиковой стойки ресепшена стоял молодой парень в штатском костюме с модным галстуком.

Парень позвал старшего. Тот оказался мужичком лет под сорок, с умными глазами и неподвижным лицом. Всего-то майор.

Хотя Надежда не удивилась бы, узнай, что майор уезжает со службы на «мерсе» стоимостью в свою десятилетнюю зарплату. И едет в свой загородный дом стоимостью…

И что за ерунда лезет в голову уставшей женщине? Как будто кто-то в нашей стране этого не знает.

– Мы уже заканчиваем, – вежливо сказал майор.

– Я вам нужна?

– Сегодня нет, – мягко сделал акцент на первом слове служивый.

Его подчиненные складывали в большие пластиковые мешки изъятые у Надеждиных сотрудников системные блоки и папки с документами.

Да, похоже, Михаил Борисович был прав. Может, и правда отказаться от этого чертова заказа? У нее ведь идет еще несколько относительно мелких поставок. Рыночных, так сказать. А без бухгалтерии и с арестованными счетами их тоже можно потерять.

– Товарищ майор, разрешите в открытую поинтересоваться? – спросила она у старшего.

– Валяйте, – разрешил он.

– А если я откажусь от участия в конкурсе, можно все на месте разрулить?

– Ну, – на секунду задумался майор, – теперь уже вряд ли. Люди работали, мероприятие проведено.

– Понятно, – сказала Надежда.

Тот протянул ей сигарету, вежливо чиркнул дорогой бензиновой, винтажной, зажигалкой.

– Ничего личного, – усмехнулся старший. – Просто работа.

– Да, конечно, – согласилась она, затягиваясь и что-то обдумывая.

Майор протянул ей визитку с координатами. Серьезная – крашенная в массе и с текстурированной поверхностью – дизайнерская бумага. Золотое тиснение. Да еще с золотым обрезом. У него все же неважно со вкусом.

– Чем быстрее свяжетесь, тем проще локализовать, – доброжелательно произнес он.

– Спасибо, – сказала Надежда, забирая визитную карточку.

На ее лице ничего не отразилось.

Но если бы майор знал Надежду так же, как, например, знает ее Бабуля или Вичка, он бы понял: эта дама ему не позвонит. А если и позвонит, то вовсе не с теми предложениями, которые он привычно ожидает.

И хорошо, что не понял. Потому что, если б понял, выбрал бы более жесткий вариант. А в СИЗО даже таким упертым дамочкам нелегко сохранить свои убеждения.

Глава 3

Бабуля

15 октября 2010 года. Москва

– Здравствуйте, – сказала она сидевшим на лавочке перед подъездом старушкам, уже утепленным в соответствии с утренним прогнозом.

Те недружно ответили. Без вражды, конечно, но и без особой приязни – хотя они много лет жили в одном подъезде московской хрущевки, с Верой Ивановной практически не общались.

Эти бабушки сидели здесь вечно.

Состав компании, разумеется, менялся: подъезд за прошедшие годы пережил немало скромных похорон. Многими даже незамеченных – хоронили днем, в рабочие часы. К вечеру только еловые лапы оставались на асфальте да запах хвои. Но время шло – и новые, еще вчера крепкие женщины выходили на пенсию, старились, дряхлели, в итоге оказываясь все на той же деревянной скамеечке.

Так что годы утекали, общественный строй менялся, лидеры перемещались то в Мавзолей, то в Кремлевскую стену, то просто на кладбище – а предподъездное российское «комьюнити» сохранялось нетронутым. Разве что прежние бабушки защищались от осеннего холода плюшевыми черными пальтишками да суконными, того же цвета, ботиками типа «прощай, молодость», а теперь – яркими китайскими пуховиками и синтетическими сапогами-«луноходами».

Лет двадцать назад – как, впрочем, и сорок, и шестьдесят – Вера Ивановна жалела таких бабулек. «Вот бедняги», – думала она, проходя мимо подобной лавочной компании. Жизнь фактически закончилась, а ее видимость продолжается. Хорошо, если рядом крутится опекаемый внучонок, – хоть какая-то польза человечеству. А то – весь день в пустопорожних пересудах. Жизнь после жизни. Ужас.

Про себя Вера Ивановна точно знала, что с ней такого не произойдет. У нее не то что часов – минут свободных нет. И все это спрессованное время она проживает с такой радостью и с такой самоотдачей, что мысли о пустой старости просто не приходили в голову.

А если и приходили – то не пугали. Ну, побежит в очередной раз с улыбкой по своим докторским делам. Ну, станет ей вдруг плохо. Так и упадет на бегу. С улыбкой. Что ж здесь страшного?

Ан не вышло.

Прошла она мимо скамейки – такая же бабуля, как и те, кто там сидит, даже, скорее всего, постарше большинства – и потопала потихоньку на свой пятый этаж без лифта.

Еще одно напоминание о собственном безрассудстве.

Сколько раз Надюшка предлагала купить ей квартирку в доме поновее – всегда отказывалась. А теперь вот сустав на правой ноге болит все сильнее. И у Надюхи на обмен денег нет. Как кризис начался, Вера Ивановна про ее дела даже вопросы не задает – по лицу все видно. Шикарный «мерс» свой сменила на что-то маленькое, офис поменяла на попроще. Просить у дочки новую квартиру в такой ситуации – просто не уважать себя.

Поэтому Вера Ивановна теперь выходит из дому редко. Может, раз в неделю. Только по важной надобности.

Правда, гуляет каждый день, по два раза, не менее чем по часу в каждый выход. Благо в этой пятиэтажке Хрущев уже допустил такие архитектурные излишества, как крохотный балкончик. Ее балкончик выходит во двор, плотно заросший высоченными старыми тополями. Так что, сидя в шезлонге и прищурившись, вполне можно представить, что отдыхаешь на загородной даче.

А вообще ей грех жаловаться.

Почитаешь газеты, посмотришь телевизор – аж страшно становится.

Сестра с братом за миллиард долларов судятся. Причем точно не последний миллиард у каждого. Сын с отцом – за квартиру бьются. Дочка маму в дом престарелых ссылает, чтоб жить не мешала.

Слава богу, у них в семье таких ужасов не водилось. Надюха с Вичкой для нее – всё. И она для них, похоже, тоже. Свою Бабулю эти девочки точно никуда не сошлют.

Так что ни с деньгами, ни с продуктами, ни с заботой, ни – самое главное в жизни – с любовью близких у Веры Ивановны проблем нет.

Проблемы есть с возрастом – пошли болячки.

И со свободным временем – непонятно, куда его девать.

И если уж совсем откровенно – то со смыслом жизни.

Потому что теперь, уйдя в восемьдесят лет с последней работы в районной поликлинике, ей совершенно непонятно, зачем она живет.

Когда попыталась по привычке – в семье никогда ничего друг от друга не скрывали – объяснить проблему Надюшке, та просто взорвалась от гнева.

– Мамочка, ты в своем уме? – чуть не орала она, почему-то решив, что Вера Ивановна затаила суицидные намерения. – Ты думаешь, что говоришь? Какое отсутствие смысла? Ты меня родила. Ты Вичку воспитала. Ты заслужила свой отдых. Ты за него пахала всю жизнь.

Не понимает Надюшка, что бессрочный отпуск для такого солдата, как Вера Ивановна, хуже, чем тяжелое ранение. После него еще можно вернуться в строй. А здесь – приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Вичка, узнав про беседу, взволновалась не меньше мамаши. Долго взрывала своей Бабуле мозг, объясняя, что они с мамой без нее – никуда.

– Ты же наш фундамент, Бабуля, – убеждала она. – Основа семьи. Если решишь помирать – как мы будем жить? Да я и рожать тогда не стану! – вдруг выпалила она. – Кто мне ребенка воспитает? Смотри, какими они сейчас растут!

Вере Ивановне с Вичкой даже проще. Она не зашорена, как Надюшка. Не забита своей чертовой бизнесвуменской жизнью. Поэтому и объясниться с ней удалось легче.

Вичка задумалась.

Наконец ее лицо просияло, и она сказала:

– Засиделась ты, Бабуля, на пенсии. Пора поработать.

– Ты думаешь, я об этом не мечтаю? – улыбнулась Вера Ивановна.

Справедливости ради, не только она об этом мечтала. Три года прошло после увольнения, а заведующая поликлиникой до сих пор ей названивает. То четверть ставки предложит, то консультирование. И частенько присылает посмотреть своих больных.

Но разовые консультации – это не работа.

Потому что – редко. И потому – в этом Вера Ивановна даже Вичке не призналась, – что она теперь, как в своей далекой докторской юности, боится сделать ошибку. А еще ужасно стесняется, что не успевает следить за новыми лекарствами.

Впрочем, умница внучка даже несказанное просекла.

– Бабуля, да ты и своими старинными методами лучше новых лечишь.

Значит, так.

Мы тебя будем жестко эксплуатировать. Причем по двум направлениям сразу. Ты мне будешь рассказывать про жизнь. Медленно и подробно. Можно в хронологическом порядке. Можно кусками. Я по твоим рассказам курсачи писать буду. А может, и книжка потом получится.

– А второе направление? – Вера Ивановна не очень верила в то, что ее мемуары так уж необходимы человечеству.

– Давай к частной практике готовься.

– Где ж я пациентов найду, Вичка? – улыбнулась Вера Ивановна. – У вас же капитализм на дворе.

– Маркетинг – моя проблема, – тряхнула головой самоуверенная девчонка. – Ленку Конькову помнишь?

Еще бы не помнить. Лучшая Вичкина подружка – дочка их бывшей соседки. Высокая, неторопливая, статная, в отличие от тоже немаленькой, но шустрой Вички. Постарше ее на пару лет.

Впрочем, это она теперь высокая и статная. А сколько раз Вера Ивановна их обеих за ручки на разные секции да на спектакли по вечерам водила!

– Кончила она свою госакадемию? – поинтересовалась Бабуля.

Девочка и сама училась блестяще, а тут еще отчим – крутой чиновник, уже с третьего курса она очень успешно трудилась в аппарате то ли Госдумы, то ли Совета Федерации.

– Еще как кончила! – захохотала Вичка. – Полным дауншифтингом.

– А по-русски можно? – забеспокоилась Бабуля. Слово «даун» применительно к хорошей девочке ей не понравилось.

– Можно, – снизошла, отхохотавшись, Вичка. – Дауншифтинг – это когда человек устраивает своей карьере осознанный пипец.

– Вичка, ну что за слово? – поморщилась Вера Ивановна.

– А чего тебе в слове не понравилось? А чем мой «пипец» хуже твоего «ушлепка»?

– Какого еще ушлепка?

– Ну, когда к нам шпана у метро пристала вечером. Помнишь, ты им про жизнь объяснила?

Вера Ивановна, уже подзабывшая о происшествии, даже слегка покраснела. Приблатненные мальцы тогда отпустили их безо всякого урона, и в самом деле испугавшись боевой старушки с ее явно нестандартным лексиконом и непонятными возможностями.

Поэтому Бабуля сочла за лучшее вернуться к теме.

– Ну, так что с Леночкой?

– Ее устроили одновременно в администрацию президента и в аспирантуру. Она ж умная и трудяга отменная. Плюс Виктор Борисович сейчас в большом фаворе.

– И что?

– А ничего! – победно завершила свой рассказ Вичка. – Ленка сделала им всем ручкой и сейчас – студентка первого курса джазового колледжа.

– Мама расстроилась? – посочувствовала Бабуля родительнице.

– Еще как! Чуть из дома не выгнала.

– Слава богу, что не выгнала. – Вера Ивановна помнила крутой нрав Ленкиной мамаши.

– Ленка сама ушла. Три дня жила у нас с мамулей, потом устроилась на работу и комнату с еще одной студенткой сняла. Рядом с колледжем.

– А как же она успевает?

– У них там все в основном взрослые. Осознанно пришедшие. После школы почти никого нет. И занятия только вечером, допоздна. Так что днем она музыку детям преподает, а ночью вкалывает.

– А к чему ты это все рассказываешь? – вдруг спохватилась Вера Ивановна. Она явно не видела связи между Ленкиным дауншифтингом и предметом их беседы.

– А к тому, что ты – выдающийся отоларинголог, так?

– Ну, скажем, неплохой отоларинголог, – согласилась Бабуля. И из вредности добавила: – Была.

– Была, есть и будешь, – рубанув ладошкой воздух, закрыла обсуждение внучка. – Но отоларинголог и фониатр – это смежные специальности, так?

– Разумеется, – согласилась Вера Ивановна, начиная понимать внучкину логику.

– Так вот. У Ленки на курсе – двадцать три вокалиста. А курсов – пять.

И всем им нужны фониатры. Как минимум – раз в полгода, если нет проблем. Если есть проблемы – то чаще. Голос – их рабочий инструмент.

– Ты предлагаешь мне стать их фониатром?

– Лучшего они точно не найдут, – убежденно сказала Вичка. – К тому же денег у них, у большинства, в обрез. А ты не жадная и не будешь их раскручивать на баблосы.

– На что? – Вере Ивановне вновь потребовался перевод.

– Не бери в голову. Согласись, отличная идея?

Вера Ивановна ничего тогда не ответила, взяв – как и всегда при серьезных решениях – недельный тайм-аут.

Но чем дольше она раздумывала, тем более убеждалась в том, что голова у Вички работает как надо.

Внучкина идея и в самом деле могла сделать ее жизнь осмысленной. Если, конечно, все получится как планировали.

А что, должно получиться.

Доктор она высококлассный, несмотря на возраст. Это факт.

Устает быстро, но нагрузку при таком режиме работы легко регулировать.

Даже незнание современных лекарств не так страшно: во-первых, ее наработанный десятилетиями талант диагноста никто не отменял. А во-вторых, Вичка уже начала обучать Бабулю работе с соответствующим разделом Интернета. И оказалось, что, обладая такой штукой, получать новые знания – даже в возрасте восьмидесяти трех лет – куда проще, чем когда-то в Казахстане бегать в мороз по степи в библиотеку.

…Наверное, именно из-за всех этих событий, подойдя наконец к своей квартирке на самой верхотуре, Вера Ивановна – несмотря на боль в правом бедре и печальные размышления про предподъездных старушек – улыбалась.

Глава 4

Вичка

28 октября 2010 года. Москва

В метро доехала удивительно быстро – отсутствие пробок теперь даже под землей удивляет, – к тому же без особой толкучки. Журнал, хоть и стоя, почитать успела. Парень справа через плечо заглянул и, похоже, был сильно удивлен.

Ну что ж теперь поделать?

Да, я, наверное, странная. Люблю читать энциклопедии и научно-популярные журналы. Кстати, мой злобный препод Береславский рассказывал, что в советские времена наблюдался просто бум научно-популярной периодики. Может, потому, что в иных областях литературы все строго контролировалось, может, по какой-то другой причине. Однако потрясшая парня справа «Наука и жизнь» в то время могла быть в метро чуть ли не у каждого третьего. Потому что ее тираж исчислялся миллионами.

А сегодня вот с таким журнальчиком я – белая ворона.

Впрочем, мама говорит, что я и без журнальчика – белая ворона.

В ее словах есть правда.

Я, разумеется, девушка красивая. Половина парней, проходя мимо, оборачивается. Вторая половина, надо думать, либо зрением слаба, либо ориентирована не в ту сторону. Рост – метр семьдесят. Третий размер груди, причем лифчик не так уж необходим. Блондинка, опять же, некрашеная.

Короче, снаружи все хорошо. Почти Барби. Секси безмозглая.

Однако именно мозги и мешают.

Достаточно сказать, что в свои двадцать полных лет я вполне еще девушка. Конечно, и поцелуи были до сердцебиения, и руки их чертовы под мою юбку забирались. Но когда доходило до главного, я сбегала.

Не могу я так.

Не могу – и всё.

Для меня это серьезно.

Я очень хочу стать женщиной. Но только с тем, с кем останусь на всю жизнь. Да так, чтобы всю эту самую жизнь любить моего мужчину. Ну и желательно, чтобы меня любили. А такого мужчины пока в моем поле зрения не объявлялось.

Не считая Борьки.

Вот это друг так друг. Дружище. С детского сада. На соседних горшках, можно сказать, сидели.

Я даже помню, как он ко мне в первый раз подкатил.

Он уже садовский был, а меня мама сразу в старшую группу привела. До этого ей места не выделяли, то сама присматривала, то с Бабулей делила.

Борька был в смешных самосшитых штанах в полоску. Я их сразу обсмеяла.

Сейчас бы я этого не сделала. Борьку поднимала мама-одиночка, которая к тому же родила его в более чем зрелом возрасте. Отсюда и штаны из подручного материала.

Он тогда ужасно расстроился, я даже, несмотря на мелкий возраст, угрызлась совестью и пошла к нему с миром. Он страшно обрадовался и предложил дружбу навек.

Как выяснилось, Борька слов на ветер не бросает.

Он бы и от любви навек не отказался.

И это, возможно, был бы лучший вариант: других женщин, кроме меня, для него не существует. Но, господи, как в такого влюбиться? Как в друга – запросто. Он замечательный. Но как в мужчину?!

Достаточно только на Бориску посмотреть. Толстенький. Щекастенький. Очки круглые, как у Пьера Безухова. Глаза, кстати, тоже не квадратные. И вечно радостно-удивленные.

Когда бритый – щечки розовенькие, как у молодого поросенка. Когда бородку отпустил – стало еще хуже: волосенки росли кустиками, а между ними просвечивала все та же розовая поросячья кожица.

Нет, я его безумно люблю. В школе, когда мальчишки его доставали, постоянно в драку лезла.

Не то чтобы Борька был трусоват, вовсе нет. Просто кулачные ристалища не входили в сферу его гуманитарных интересов. Поэтому восстанавливать справедливость частенько приходилось мне.

Короче, при мне на Борьку лучше хвост не поднимать. И с поросенком розовеньким его могу сравнивать только я. Но сравнение, к сожалению, очень уж точное…

И я, мягко говоря, не уверена, что хочу, чтобы мои дети были похожи на Бориску. А других не раздражающих меня мужчин в моей не такой уж юной жизни пока не наблюдается.

Занятая подобными печальными мыслями (а были еще менее приятные, про мамины проблемы), я незаметно добрела до аудитории.

По причине утреннего времени – у гуманитариев, как известно, утро добрым не бывает – на лекцию пришло чуть меньше половины потока.

Не понимаю дебилов: сами платят за свои лекции и не ходят. Это то же самое, что прийти в супермаркет, оплатить покупки и оставить их у кассы.

Однако сегодняшняя половина присутствующих – почти рекорд для первой пары. И то достигаемый лишь на лекциях Береславского, чей профессионализм очевиден даже для его недругов.

А вот и он, собственной персоной. Глазки наглые, очочки сверкают, улыбочка ядовитая. И раздевающий взгляд, но не в смысле, как парни смотрят – на грудь, на ноги, на живот, – а прямо в мозг. Типа, давай-ка посмотрим, насколько ты дура.

Сейчас усадит всех за первые три ряда. Ко второму часу подойдут еще люди, заполнят четвертый и редко пятый.

Нас это злит: на других лекциях мы садимся, где хотим. Но с этим преподом желающих поскандалить обычно не оказывается. Правда, он не совсем самодур. Объяснил, что, собирая людей в кучку, использует психофизиологию, заставляя нас активнее работать в группе. Я и сама замечала, что когда мы сидим в аудитории разбросанные, как зубы во рту деревенской бабушки, занятие проходит гораздо менее напряженно. И гораздо менее продуктивно соответственно.

Ладно, за этот конкретный бзик я его прощаю. И медленно пробираюсь на третий ряд. Честно говоря, утро и на меня действует не лучшим образом. Особенно после вчерашнего ночного клуба с танцполом. Или сегодняшнего? – тупо соображаю я.

– Привет, Вичка! – Кто-то чмокает меня в щеку.

Ага, Юлька.

Люблю старушку. Во всем азартная девушка: и в танцах, и в любви, и в учебе.

– Привет, Юлька! – Не люблю все эти чмоки-чмоки, но играю по правилам.

– А я снова с Вовкой! – выпалила Юлька.

Тоже мне, удивила. Милые бранятся – только чешутся. Это Бориска в нашем общем детстве так говорил. Ему казалось, что поговорка звучит именно так, и он никак не мог постигнуть смысл выражения. То, что Юлька помирится с Вовкой, мне было очевидно еще до того, как они в очередной раз поссорились.

Мы негромко обсудили обстоятельства ее личной жизни. Потом перспективы попасть на стажировку в престижное агентство – на следующей неделе будут подводить итоги творческого конкурса.

Мы бы и еще нашли что обсудить, но с кафедры раздался ехидный голос Ефима Аркадьевича.

– Мне кажется или пара уже началась? – злорадно поинтересовался он.

Юлька предательски быстро раскрыла тетрадь и уставилась в текст, а я протащилась еще пару метров до свободного места.

– Девушка! – ласково позвал кого-то препод.

Я уселась и начала доставать из сумки причиндалы.

– Девушка! – не переставал налаживать вербальную коммуникацию Береславский.

Тут до меня доперло, что необходимая ему девушка – это я.

Я подняла глаза, установила визуальный контакт и стала ждать продолжения.

И оно не замедлило прийти.

– Вас ведь Вика зовут, кажется?

– Да, – согласилась я. Куда ж деваться?

– Хочу откровенно сказать вам, Вика… – вполне дружелюбно начал он.

Странно это. Что же он хочет мне сказать?

– …что третий ряд идет сразу после второго, – закончил профессор.

Будь он неладен!

Все, конечно, заржали.

А то я не знаю, что третий ряд идет после второго. И ошиблась чисто машинально. Но тем временем меня обсмеяли.

Ладно. Я перебросила вещички через ряд, а сама обошла сбоку.

Лекция была довольно содержательная и, надо отдать чуваку должное, занимательная. Дядька рассказывал о конфликтах в рекламном отделе. Особо развлекало, что практически каждый пример наверняка был из реальной жизни. Даже если Береславский этого не афишировал.

Он фактически представил полную типологию конфликтных ситуаций: между агентством и клиентом, между агентством и субподрядчиком, между сотрудниками внутри агентства и между агентством и государственными органами.

Толковый он мужик, ничего не скажешь.

Однако последняя темка меня лично напрягла. И напрягла очень.

У моей мамули сейчас с ее фирмой именно такая ситуация.

Ей шьют конкретное дело, которое может – в зависимости от развития – либо стать вчерашним пшиком, либо, не дай бог, реальным сроком.

Все зависит от маминого поведения: умягчать ли карающую длань правосудия зелеными американскими денежками или нет.

И вот здесь кроется самое неприятное: моя мамочка уперлась. А когда она упирается – ее бульдозером не столкнуть.

Конечно, она говорит о том, что сегодня на взятку просто нет денег. Отчасти это правда: даже я почувствовала прелести кризиса. Машина мне была обещана еще два года назад, однако я до сих пор езжу на метро. Но главное – мама реально не хочет платить. Деньги-то найти всегда можно. В крайнем случае – переехать из нашей роскошной хаты во что-нибудь попроще.

Нет, здесь дело не в деньгах – я свою мамулю знаю насквозь. Ее просто тупо переклинило, и она не хочет давать пить свою кровь этим паразитам. А те, в свою очередь, не могут ей этого позволить. Один не даст себя ощипать, потом другой. А там, глядишь, и вся их вертикаль зашаталась.

Я, кстати, не считаю жизнь в нашей стране особо ужасной. В ней вполне можно жить. Только выпендриваться не надо. Это ж не Швеция и даже не Америка. Работаешь здесь – работай по здешним правилам.

А она вот уперлась. Я даже детали из моей скрытной мамани выбила.

Обычное дело.

Некая, не слишком далекая от Москвы область заказывает для своих больниц медицинскую аппаратуру. Компьютерные томографы, системы гемодиализа, экспертные УЗИ и многое другое. На очень приличные деньги – двести пятьдесят миллионов рублей: нефть же не бесплатно за рубеж гонят.

Мама участвует в тендере и имеет все основания его выиграть. Рыночные основания: техника лучше, стоимость меньше, условия послегарантийного обслуживания мягче. Однако парни губернатора, так считает мама, хотели бы оставить заказ у себя. И втюхать своим больницам морально устаревшую технику, причем за гораздо большие деньги. Разница как раз и делает простых российских чиновников микроолигархами. И чем выше чин, тем выше шанс «микро» превратиться в «макро».

В общем, достаточно стандартная ситуация. Даже я, не доктор экономических наук, а всего-навсего читательница газет и научно-популярных журналов, прекрасно понимаю, что это обычная схема.

Я другого не понимаю: что на маму нашло? Она ведь не вчера родилась. Чуть не два десятка лет российского бизнес-опыта. Даже сбегала от чего-то подобного в Америку. Но ведь вернулась! Так зачем шашкой махать?

А здесь становится все горячее и горячее.

Маму несколько раз предупреждали. Ее собственные «защитные силы» честно сознались в слабости. Последнее – обыск в офисе – даже не предупреждение, а начало боевых действий, и эти действия не вызывают у меня никакого оптимизма. Мамуля напоминает мне дикарей, которые на своих пирогах выходили сражаться с британскими канонерками. Что на нее накатило?

– Вика, а можно вас отвлечь? – прорвался сквозь мои раздумья обманчиво мягкий голос препода.

Я подняла глаза.

– Вы с нами или отдельно? – продолжил Береславский.

– С вами, – сказала я. – Хотя и отдельно.

– Поясните, – спокойно попросил он. Надо отдать мужику должное: Береславский всегда давал высказаться и никогда не карал диссидентов.

– Пытаюсь понять, что лучше: дать взятку или сесть ни за что в тюрьму? – неожиданно для самой себя сказала я.

– Хороший вопрос, – и в самом деле задумался наш препод. Теперь у него блестели не только очки, но и вспотевшая лысина. – Я думаю, – наконец сказал он, – в тюрьму по-любому, а тем более если не за что, садиться не надо.

– А если человек уперся и не хочет давать взятку? – уточнила я.

До чего ж у нас прикладная получается лекция! Прямо из гущи российской деловой жизни.

– Значит, нужно искать другие пути, – сказал Береславский. – Другой, нестандартный метод.

Опять он прав. Взятка – точно стандартный метод.

Впрочем, теории меня утешить никак не могли. Меня бы больше утешил практический совет. А еще лучше – практическая помощь. Которую я вряд ли получу даже на самом замечательном учебном семинаре.

Прозвеневший звонок завершил нашу содержательную беседу.

Я побрела к буфету, но на ходу раздумала: есть не хотелось. Мне вдруг стало чудовищно ясно, что мою маму реально могут посадить в тюрьму.

Мою маму!

Пропади он пропадом, этот бизнес!

Я впервые пожалела, что мы все-таки вернулись из Штатов, и вытерла навернувшиеся слезы бумажной салфеткой.

– Виктория, – услышала за спиной.

– Да! – Я уже снова держала себя в руках.

– Я так понимаю, – мягко начал Береславский, – что ваша история не совсем выдуманная. Могу чем-то помочь?

– Не думаю, – честно сказала я.

– Не вызываю доверия или ощущения возможностей? – улыбнулся он.

– Ощущения возможностей, – излишне честно ответила я.

Доверие этот ехидный и наглый препод как раз почему-то вызывал. Он порой ядовито сражался с нами, но никогда не наносил удар из-за угла, прячась за деканат или правила. Например, ставил на экзамене тучи двоек, однако, если кто-то потом действительно хорошо подготовился, легко мог после двойки получить «отлично».

Он жестко, порой излишне жестко, устанавливал дисциплину на занятиях. Однако ни разу ни на кого не написал никаких докладных.

А еще он не брал взяток, никогда и ни в каком виде – многие наши пробовали подкатываться на первых сессиях, и не отпускал сальных шуточек девицам. Хотя, с другой стороны, и не сальной мог достать до печенки.

– Да уж, гарантировать я тебе, кроме конфиденциальности, точно ничего не смогу, – согласился препод. – Но на твоем месте я бы поделился. Ты же ничего не теряешь.

И я поделилась.

Сначала мы час просидели на лавочке в парке. Странно, но мне не было холодно.

Потом он довез меня до метро.

Машина у него стильная, хотя явно не новая.

– Ладно, я подумаю обо всем этом, – на прощание сказал он.

– А зачем вам нужно влезать? – задала наконец я наболевший вопрос. – Это ж не ваш геморрой. Может, вы в меня влюбились?

– Я что, похож на педофила? – поинтересовался профессор. – Кроме того, меня никогда не тянуло к блондинкам с маргинальным лексиконом. Так что незачет, – подытожил он.

– А в чем тогда дело? – Я намерена была довести это интервью до конца.

Он задумался.

– Запах денег, – наконец сказал профессор. – Я ощущаю запах денег.

Это уже было кое-что. Почему-то наш профессор всегда казался мне серьезным субъектом, несмотря на возраст его тачки.

Да и слухи про него ходили разные. Порой – удивляющие.

Я уже сделала шаг от машины, когда услышала заключительную реплику:

– А еще – не люблю, когда девушки плачут. Даже такие брутальные девушки.

Не удержался-таки – насчет брутальных.

Я вошла во вращающиеся двери метро и впервые после наезда на мамину компанию чуть-чуть расслабилась. Может, это и нелогично. Может, даже глупо – я ведь так мало его знаю. Но мне почему-то показалось, что мы с мамулей сегодня обрели неплохого союзника.

Глава 5

Маргаритка

15 ноября 2010 года

Приволжск – Москва – Приволжск

Маргаритке – шесть лет.

Она и в самом деле цветочек.

Нежная белая кожица, сквозь которую проглядывают жилки. Светлые, совсем короткие волосики вокруг худенького лица, на котором выделяются огромные голубые глаза.

Ни дать ни взять – ангелок. Еще бы банты большие, белые или розовые, на головку. Однако в такую прическу банты не вплетешь.

Впрочем, не стоить гневить бога, упрекает саму себя Лена, Маргариткина мама. Совсем недавно головка ее дочери была вовсе без волос, прямо голенькая. Маргаритка стеснялась, даже плакала, если приходилось выходить к незнакомым людям. Бабушка уж и платочки красивые ей надевала, и шапочки.

Но поди объясни ребенку, почему у всех ее подруг есть волосы, а у нее нет.

Однако и тогда Лена старалась не раскисать и не расстраиваться.

Потому что ей вовсе не хотелось бы вернуться еще на один год назад. Тогда и волосы у Маргаритки были роскошные, и дом у Лены был полная чаша. И сама Лена была – все подруги завидовали – мужней женой, модной красоткой, с хорошей работой, с планами на отпуск и с замечательными друзьями.

Друзья, слава богу, остались, хоть и не все.

– Вставай потихоньку, дочурка, – ласково попросила она Маргаритку. – Нам ехать долго, дядя Женя обещал нас пораньше забрать.

– Еще минуточку полежу, – попросила дочка. – А ты меня обними.

Хоть и торопилась Лена, но прилегла к Маргаритке на ее софу, обняла худенькое, еще слабое тельце, мягко прижала к себе.

Какое же это счастье!

Нет, ни за что Лена не захотела бы вернуться на полтора года назад: к достатку, комфорту, любящему мужу.

Потому что именно тогда выяснилось, что Маргариткина шейка болит вовсе не из-за усталости. И не от радикулита (она сначала так испугалась слова «радикулит» для четырехлетней малышки – теперь бы подтверждение той болезни показалось ей счастьем), а от непонятно откуда взявшейся напасти – саркомы. Опухоль напала на третий позвонок – прямо на шейке дочки. И разбросала ядовитые семена-метастазы вдоль всего позвоночника и даже в печень.

Лена помнила, как ее оглушил диагноз: рак, четвертая стадия.

Оглушил в прямом смысле слова: она смотрела на пожилую, тоже расстроенную докторшу, та шевелила губами, явно что-то объясняя, а слышно ничего не было.

Когда слух вернулся – поняла главное: болезнь опасна. Смертельно опасна. Но, в отличие от взрослых, более половины деток с таким диагнозом при соответствующем лечении и уходе выживают.

Лена даже помнила тот миг, когда приняла решение: ее дочь не умрет. Не то что она сделает все возможное для Маргаритки. А именно так: ее дочь не умрет. Лена весь мир поставит на дыбы, но Маргаритка останется живой.

Наверное, это было главное ее решение за всю жизнь. Жаль нестерпимо, что ей не удалось внушить то же самое подруге по несчастью – Сусанне.

Вспомнила Сусанну и ее маленькую Софию – слезы навернулись на глаза.

Сонечка была на год старше Маргаритки. Красивая армяночка, окруженная океаном любви: мама, папа, бабушки, дедушки, тетки – в палату заходили по очереди, потому что вместе просто бы не вместились.

Софина мама, Сусанна, такая же красивая, как дочь, плакала не переставая. Она худела вместе с дочерью, и силы покидали ее, так же как и Сонечку, хотя Сусанне не доставалось ни облучения, ни химии.

Сколько раз Лена говорила ей одно и то же: убеди себя в том, что Сонечка будет жить. И делай все, чтоб это произошло. Сусанна и делала все, что необходимо. Слава богу, хоть в деньгах у ее семьи не было недостатка. Все лекарства приобретали немедленно и в необходимых количествах, всех консультантов привозили, причем не только из Москвы и не только из России.

Но было такое чувство, что болезнь уже победила и Сусанна оплакивает свою ненаглядную кровиночку.

Так и вышло: на третий месяц Сонечка тихо ушла. Да и маму еле вытащили, проведя через ряд дорогостоящих восстановительных процедур.

Вообще, за год лечения из их палаты, подтверждая сухую медстатистику, увезли в морг троих детей. И теперь, наученная самым горьким опытом, какой только бывает у матерей, Лена еще больше, чем раньше, уверена: не прими она в тот ужасный день решения – и Маргаритки сейчас тоже не было бы на белом свете.

Ну, вроде собрались.

Марго одета тепло, но это не страшно: если в машине будет жарко – разденется.

– Масочку наденешь, кис? – просительно предложила Лена. Не дай бог ослабленному ребенку подхватить случайный вирус.

– Не хочу, мама, – расстроилась Маргаритка.

Конечно, не хочет.

Разве ее веселые сверстницы бегают по двору в защитных масках? Маргаритка устала от болезни, устала от проблем.

Что ж, пусть это будет еще одной проблемой мамы.

– Хорошо, дочка, – согласилась она.

Сначала сама убедится, что на лестнице никого нет. Женьку уже спросила – тот не кашляет и не чихает. Ну а маска все равно будет лежать наготове.

Снизу раздался сигнал.

Она посмотрела в окно – и не увидела Женькиных коричневых «Жигулей»-«классики». Вместо них во двор въехала довольно солидная иномарка.

Значит, подождем еще: на улице слишком сыро, и Лена не хочет рисковать, держа Маргаритку в некомфортных условиях.

Однако еще через минуту раздался звонок в дверь.

– Девушки, вы тут? – Голос у Женьки громкий, трубный даже. И сам он огромный, еле в «Жигули» влезает.

– Куда ж мы денемся? – улыбается Лена.

Женька – свой, перед Женькой не надо притворяться. И еще: он очень переживает за Маргаритку. Может, и не так, как за собственных близнят, но кто поставит ему это в вину? По крайней мере, свой отгул он потратил на то, чтоб отвезти их с Маргариткой в Москву, на Каширку.

Прошло шесть месяцев с последнего исследования, а давно обещанный и мэром, и губернатором томограф в их городе по-прежнему отсутствует. Ехать в общественном транспорте – это шесть часов риска в одну сторону. По физическому состоянию Маргаритка хоть и устанет, но почти наверняка выдержит. А вот оградить ее в вагоне от контактов с миллионами микробов и вирусов – задача неразрешимая.

Слава богу, есть Женька, есть Валентин Иванович, есть соседи, есть еще люди, готовые потратить свой отгул, свой бензин и, главное, кусочек своей души на то, чтоб дать Маргаритке еще один шанс на жизнь.

А между тем в комнату скромно протиснулся еще один гость, модно одетый мужчина лет тридцати пяти – сорока. Рядом с могучим Женькой он казался карликом и был ниже чуть ли не на голову даже Лены.

– Круглов Николай Владленович, – представился мужчина, протянув Лене узкую ладонь.

Да уж, даже ее женская рука была побольше. И посильнее: видно, ее гость, в отличие от выросшей в деревне Лены, ничего тяжелее авторучки в руках держать не привык.

– Очень приятно, – вежливо сказала Лена. Хотя не вполне понимала, зачем Женька притащил его к ней. Она никак не могла избавиться от мысли, что с каждым новым знакомством к Маргаритке могут прийти и новые вирусы.

– Коля решил отвезти нас в Москву на своей тачке, – объяснил Женька.

– Вы на «жигуле» на час дольше будете ехать, – спокойно объяснил Круглов. – Да еще и дорога душу вытрясет. На моей легче.

– А я все равно с вами поеду, – влез Женька, слегка обиженный за свое ненаглядное авто. – Вдруг Маргаритку придется по кабинетам таскать.

– Спасибо, ребята, – поблагодарила Лена.

Она не удивилась поступку Николая.

Когда беда ворвалась в их теплый дом, все счастье кончилось как-то сразу.

На Маргаритку она опасалась смотреть, чтоб не выказать свой страх.

Муж – быстро, в неделю – сломался. Лена его даже не винила. Он повел себя в каком-то смысле порядочно. Просто взял и ушел из квартиры. Не забрав из семьи никаких ценностей. Безо всяких судов и алиментов высылая значительную часть своей зарплаты. Но не захотев (или не сумев?) разделить с ними боль и страдания.

Нет, Лена мужа не обвиняла.

Она просто вычеркнула его из их с Маргариткой новой жизни и даже не интересовалась, что с ним и как. А сам муж предпочел на их горизонте больше не проявляться.

Первое время после обнаружения Маргариткиной болезни проблемы у Лены были в основном душевного свойства.

Ночью она ложилась спать, обнимая дочку, и ей снились хорошие, как она их называла «довоенные», сны. Просыпалась, целовала теплое дочкино лицо и вспоминала. Огромных усилий стоило не заплакать.

Она перестала плакать при Маргаритке после того, как та удивительно спокойно ее спросила: «Мама, ты ведь плачешь из-за меня, значит, я умру?»

Больше Марго маминых слез не видела ни разу.

Теперь, после утреннего возвращения в ужасную действительность, Лена просто считала до десяти и выбрасывала себя из постели. Дочка будет спасена, а ради этого можно перетерпеть все, что угодно.

А вот через пару-тройку месяцев появились проблемы материального свойства.

У них с Маргариткой банально кончились деньги.

Притом что и к врачам нужным она пробилась, и на Каширке, в Онкоцентре, их лечили бесплатно. И, кстати, врачи, с которыми она имела дело, ни разу у нее ничего не вымогали.

Денег не стало по другим причинам. Прежде всего потому, что они перестали приходить в прежнем объеме, несмотря на продолжающуюся помощь мужа. Ведь ее, тоже немалый, заработок исчез полностью.

Лена не винила работодателя: наоборот, он даже помог ей из своих личных средств. Но держать на напряженной и ответственной работе постоянно отсутствующего сотрудника не станет ни один начальник.

Сама она хваталась теперь за любой приработок – от стирки белья до мытья машин у дачников, однако проблема заключалась в нехватке времени. Из-за этого она и на другую постоянную работу, пусть попроще, устроиться никак не могла, по крайней мере пока химиотерапия не кончилась.

К счастью, деньги в их сильно уменьшившуюся семью поступали и из других источников. Часть своей небольшой пенсии им регулярно отправляла бабушка, мать сбежавшего мужа. Она, в отличие от своего сына, не отказалась от заболевшей внучки.

Валентин Иванович, малознакомый сосед-отставник, пряча в усы смущенную улыбку, попросился в приемные дедушки и, не вникая в Ленины слова, отдавал ей в день выдачи пенсии чуть не половину. Какие-то суммы приносили другие соседи, сослуживцы, а иногда совсем незнакомые люди, узнавшие об их беде. Тот же Женька, друг детства ее бывшего мужа, давно копивший на новую бюджетную иномарку, приволок полторы тысячи долларов мелкими купюрами, молча вывалил их на кухонный стол и даже не стал слушать возражений.

В общем, деньги-то появлялись, однако Маргариткино лечение съедало их целиком, под ноль. Золотишко, за годы накопившееся, пришлось продать. И свои колечки, и обеих бабушек, и Лениной старшей сестры. Даже за квартиру и коммунальные платежи накопился приличный долг, погасить который пока не было возможности. Причем средства утекали в такие дыры, о существовании которых она недавно и не догадывалась.

Например, вся химия и лучевая терапия были бесплатными. Но на ослабленный, потерявший защиту организм ребенка тут же набрасывались грибки. И качественная оборона от них стоила очень дорого.

Нонсенс: государство готово было тратить немалые деньги на то, чтобы дитя не умерло от опухоли, а на борьбу со смертью от грибковой инвазии денег почему-то не выделяло.

Кроме того, болезнь страшно изматывала их обоих – и Маргаритку, и Лену.

Первый курс химиотерапии они провели на Каширке, в палате. Перенесли очень тяжело, едва выжили.

Второй курс лежать в той же палате Маргаритка отказалась категорически. Она сразу поняла, почему девочку утром завернули в простыню и вынесли.

Пришлось снимать однокомнатную квартирку неподалеку от Онкоцентра, благо хозяин вошел в положение и сильно скостил цену. Все равно было дорого, но Лена прекрасно понимала, что тратит деньги не на Маргариткин каприз, а на борьбу за дочкину жизнь.

…Все наконец собрались и вышли во двор.

Лена с Маргариткой шикарно устроились сзади, в просторном салоне, а Женька направился к пассажирской передней дверце.

Лене с большим трудом удалось убедить его не ехать. Год назад, когда Маргаритка плохо ходила, присутствие друга было жизненно необходимым. Сейчас же отбирать у человека отгул без нужды представлялось Лене неправильным.

Женька, поворчав, остался, помахав им на прощанье своей огромной лапой.

Автомобиль, покрутившись по узким, застроенным невысокими домами улочкам, выехал к Волге. Переехав реку по огромному мосту, «Тойота» быстро рванула в сторону столицы.

Петлявшая по лесам трасса не стала лучше со времени последней поездки, но трясло действительно на порядок меньше. Лена даже ощутила всю серьезность тогдашнего Женькиного подарка: он наверняка спит и видит поменять свое тольяттинское чудо на что-нибудь заграничное.

Странное дело, вдруг поняла она. Ее бывший муж всегда считал Женьку неудачником: относительно небольшая зарплата, отсутствие образования. А вот теперь этот неудачник помогает спасать его дочку, от которой сам папа предпочел почти отказаться.

И еще Лена неожиданно для себя поняла, почему муж, пренебрежительно относившийся к Женьке, не прекращал с ним контактов. Вовсе не из-за детской дружбы. А чтобы всегда иметь рядом подтверждение собственного превосходства.

Однако не получилось.

Ну да ладно.

Лена заметила, что Николай Владленович, аккуратно объезжая ямки и неровности шоссе, тем не менее успевает с интересом посматривать на нее в зеркальце заднего обзора. Нельзя сказать, чтобы это было неприятно – она же осталась женщиной. Но, как бы это выразить, такая потенциальная активность сегодня никак ее не трогала.

Если объяснять сложные вещи тремя короткими словами – не до того.

Через два часа они проехали более половины пути. Маргаритка, убаюканная ровным движением и едва слышным сопением мотора, заснула почти сразу после старта, удобно устроившись на маминой руке. Похоже, не час сэкономят, а полтора-два, по сравнению с Женькиными «Жигулями».

– Перекусить не хотите? – нарушил затянувшееся молчание Круглов. Они то и дело проскакивали мимо выросших как грибы придорожных кафе.

Перекусить хотелось изрядно – Лена за сборами не успела позавтракать. Но не хотелось будить девочку. И еще этот извечный страх инфекций! Везде люди с их микробами и вирусами. Однако и Николая голодом морить не стоило.

– Давайте покушайте, а мы в машине подождем, – предложила она. – Я не голодна, Маргаритка спит.

– Нет, так не пойдет, – улыбнулся водитель. – Скоро будет ресторан, «Три медведя». Он очень большой. Во втором зале по субботам свадьбы. В будни никогда никого не бывает. Вход в него есть отдельный, с улицы. Вот там и устроимся.

Лену немного напрягло слово «ресторан». В Москве они ели в диетической столовой, а если денег было впритык, то она кормила только Маргаритку. Но отказываться было неудобно.

– Хорошо, – сказала Лена.

Зал действительно оказался огромным.

И действительно пустым.

Лена выбрала для дочки манную кашу и чай с ватрушкой. Для себя – то же самое, только вместо манной каши попросила пшенную. Николай же, зачем-то отведя официантку в сторону, что-то довольно долго ей объяснял.

Кстати, увидев их водителя, официанты забегали вдвое быстрее. Хотя обслуживали как-то странно: принесенную еду оставляли на специально принесенном столике метрах в пяти от них. Оттуда тарелки и стаканы приносил уже сам Круглов.

Лена поняла идею и благодарно кивнула.

Конечно, от каждого чиха не убережешься. Но когда делаешь все от тебя зависящее, чтобы этого чиха избежать, на душе спокойнее.

Она хотела было заплатить за еду, но водитель даже и спорить не стал. Точнее, даже не стал слушать. Просто пропустил мимо ушей.

Быстро оделись и поехали дальше.

После еды, под ровный шум мотора, Лена и сама заснула. Проснулась, когда серые, до боли знакомые корпуса Онкоцентра были уже совсем рядом.

Ну, теперь – помоги нам бог.

Лена вдохнула, выдохнула. Снова набрала в грудь воздуха и спокойно сказала:

– Маргаритка, вперед. Все у нас будет отлично.

Николай сопровождал их везде. Он даже белый халат с колпаком с собой предусмотрительно захватил.

К счастью, сегодняшние диагностические процедуры не были сильно болезненными, разве что кровь из пальчика и из вены взяли. Но это же не пункция позвоночника. И не убивающий все живое сеанс химиотерапии. А к мелким неприятностям Маргаритка привычная – даже не ойкнула.

Только томограф ее всегда пугал. Огромная труба поглощала тельце ребенка целиком. Маме тоже было страшно, чудились всякие ужасы. Но и томограф прошли относительно спокойно.

Потекли томительные минуты ожидания.

Круглов попытался отвести дам поесть, однако теперь у Лены точно не было аппетита.

– Хватит трястись, – вдруг непривычно резко сказал водитель. Он мгновенно преобразился и теперь казался не утонченным эстетом из Серебряного века, а скорее крупным руководителем.

Лена удивленно к нему повернулась.

– Вы же сами сказали: все будет отлично, – жестко произнес Николай Владленович. – Значит, так и будет. Сегодняшний томограф – просто часть долгого процесса. И по-другому думать нельзя.

Логика была странной, но была. Лене и в самом деле стало легче.

А потом пришел ответ: новообразований не обнаружено. Основные показатели в норме.

Все. Можно расслабиться. Сегодня у Маргаритки рака нет.

Следующее обследование – через шесть месяцев. И снова мамино сердце будет колотиться так, что ребрам станет больно. Но это – через полгода.

А сегодня у ее дочки рака нет.

Они, радостные, направились к выходу. Даже Маргаритка, зараженная общим настроением, повеселела. Тем более что вечером ей обещана кукла – должен же ребенок что-то получить за свое терпение и выдержку. И Лена вовсе не считала эту серьезную для ее тощего бюджета трату неправильной.

Уже на выходе встретили знакомых. Даже больше чем знакомых: вместе умирали, вместе оживали.

Мамы девочек обнялись, расцеловались. Папа обменялся рукопожатием с Николаем Владленовичем.

Они днем тоже прошли МРТ, и тоже с отрицательным результатом. Рака у Аленки – так звали их девочку, чуть постарше Маргаритки – больше нет.

Но если Маргаритка идет своими ножками, то Аленку везут на кресле-каталке. Рядом – любящие мама с папой.

Лена многим обязана этой семье. Очень многим.

Это были первые встреченные ею в больнице люди. И их твердая – и постоянная, несмотря ни на что – уверенность в грядущей победе над болезнью в свое время очень подпитала Лену.

Теперь такая несгибаемая уверенность им жизненно необходима самим. Может быть, даже больше, чем в те ужасные дни, когда страшный диагноз только был поставлен.

У Аленки – не рецидив. У нее осложнение, вызванное самим лечением. Мощная лучевая терапия убила опухоль на шее – такую же, как у Маргаритки. И она же обездвижила тело девочки.

Ужас заключался в том, что сначала Аленка просто выздоровела: саркома исчезла, и веселый, на вид почти здоровый ребенок вернулся домой. А потом стало хуже с ножками. Потом – с ручками. Потом – почти полная неподвижность: даже мышцы век как будто обессилели, и прежде красивая девочка выглядит теперь постоянно полуспящей.

Нет, ситуация не безнадежна. Однако семье предстоит тяжелейшая и длительная борьба за судьбу своего ребенка. И дай им бог в этой борьбе стойкости и удачи.

«Тойота» уже пару часов летела в обратном направлении, но проехала гораздо меньше, чем за то же время утром. Оно и понятно: сначала надо было выбраться из забитой пробками Москвы в самое тяжелое вечернее время. Можно было выехать чуть раньше, однако решили не лишать Маргаритку радости от выбора игрушки. Девочка даже сама надела столь ненавистную маску, лишь бы подольше покрутиться в «Детском мире».

Теперь уставшая Маргаритка вновь спала на заднем сиденье, но обнимала не мамину теплую руку, а своего любимого малыша. Куклы и впрямь стали делать просто фантастические: Маргариткин ребенок умел не только пищать, есть специальную (предлагаемую и покупаемую отдельно) еду, но даже мочить подгузники.

Скоро стало совсем темно, и «Тойота» летела сквозь мрак, выхватывая фарами когда-то белую дорожную разметку, голые, безлистные деревья за обочинами и грязные зады обгоняемых грузовиков.

Незаметно заснув, очнулась Лена только после остановки машины.

Она открыла глаза и увидела уже знакомый ресторан.

– Теперь-то имеем полное право, – спокойно сказал Николай Владленович, выключая зажигание.

Лена вновь подумала про деньги, но их водитель словно мысли читал:

– Я угощаю. Имею право.

Забавно, но в его праве принимать подобные решения сомнений почему-то не оставалось. Это Лену озадачивало и одновременно забавляло – столь явным было несоответствие между инфантильным внешним видом Николая и его скрытой внутренней силой.

Они прошли все в тот же пустой зал торжеств.

Он и сейчас был пустым.

Но торжество, несомненно, имело место.

Вместо одного – «промежуточного» – столика, на который официанты утром ставили их скромную еду, теперь стояло три. И еда была отнюдь не скромной: ни по количеству – хватило бы на десяток голодных мужиков, – ни по качеству.

Их ждала красная икра, белая и красная рыба, салаты, явно дорогие сыры и явно очень дорогое вино. Лена аж зажмурилась: подобных деликатесов она не видела уже полтора года. Да и раньше пробовала не так часто.

– Зачем это? – только и спросила она.

– Затем, что процесс идет в правильном направлении, – серьезно ответил Николай Владленович, – и его надо подбодрить нашим собственным удовольствием. Кроме того, так я выражаю свою личную радость.

Звучало несколько необычно, но в принципе понятно.

Ну, гулять так гулять.

В итоге Маргаритка ела все ту же манную кашу – так ей захотелось. Правда, в отличие от утренней, без ватрушки. Зато с вишневым домашним вареньем с целыми вишенками. И с огромным низкокалорийным йогуртовым тортом, испеченным, похоже, максимум за час до их приезда. Запивала аж из трех чашек: лимонадом, вишневым компотом и чаем с лимоном.

Лена, конечно, осознавала несовершенство такой диеты. Но все с лихвой окупалось счастливым видом девчонки – в последние полтора года ее глазки сияли нечасто.

Впрочем, апофеоз был впереди. Из дверей в зал вышли три человека. Хотя какие это люди? Фея, медведь и клоун.

Лена не успела подумать про их микробы, как увидела на лицах актеров медицинские маски. Круглов продумал и это.

Ребята достали гитару, маракасы и маленькую гармошку. Зал заполнился веселыми звуками.

Маргаритка немедленно изъявила желание поиграть со сказочными персонажами и – о чудо! – сама попросила маму надеть ей маску: ведь на ее новых друзьях были такие же.

Короче, веселую компанию, удалившуюся в игровую комнату, они больше не видели – только слышали. И по переливам детского смеха было совершенно ясно: Маргаритка счастлива.

Они остались вдвоем в огромном зале с полупритушенным светом.

Лене было неловко, она не понимала, чем заслужила такой праздник, но Маргариткин беззаботный смех – обычный до болезни и такой редкий в последние месяцы – искупал все.

– Ну, за удачу, – поднял бокал Николай Владленович. – И за Маргаритку. Сейчас это одно и то же.

– Спасибо, – сказала Лена, дотронувшись краем своего бокала до бокала Круглова. Тихий звон был слышен как будто дольше обычного.

Они сидели молча, с наслаждением пробуя действительно очень вкусные блюда. Так до конца вечера ни о чем серьезном и не говорили.

…Уже у подъезда, выходя из машины, Лена собралась взять на руки умаявшуюся и даже во сне улыбавшуюся Маргаритку и на секунду замешкалась. Ребенок тут же оказался на руках у Николая.

Они дошли до квартиры. Круглов положил одетую Маргаритку на ее софу. Неожиданно ловко помог снять с нее куртку и шапочку.

Лене подумалось, что сейчас он захочет остаться.

Она не могла бы сказать этого же про себя: никаких желаний Лена по-прежнему не испытывала. Разве что голова еще чуть-чуть приятно плыла после дорогого вина. Но решила не отказывать этому человеку. Она была ему благодарна. Даже долгожданный ответ томографии тоже теперь чудесным образом связывался с именем Николая.

В конце концов, пусть без любви, но и без грязи: она по прежней жизни никому ничего не должна. А чувство благодарности – это тоже немало.

Однако гость принес из машины сумки, но снимать пальто не стал, а неспешно направился к выходу. У двери остановился, повернулся к Лене. Опять он смотрел на нее снизу вверх.

– Спасибо вам, – сказала Лена. – Чудесный день. Чудесный вечер.

– Это вам спасибо, – сказал Николай Владленович. – Я вам больше обязан.

Чем он ей обязан, Лена так и не поняла.

Закрыла за ним дверь, повернула ключ в замке. Секунду постояла, вслушиваясь в затихавшие шаги на лестнице.

Вдруг стало даже обидно, что не остался. Нет, она никоим образом не влюбилась в этого человека – чтобы влюбиться, душа должна быть к этому готова. Или, по крайней мере, не должна быть занята тем, что занимает ее всю без остатка. Но если бы остался, она была бы довольна.

Лена пошла в детскую, удостоверилась, что ребенок – под одеялом, а форточка закрыта. Потом пошла к себе, разделась и уже приготовилась лечь, как зазвонил ее мобильный.

– Алло, – проговорила она, не понимая, кто бы это мог быть, время позднее.

– Это Николай.

Передумал и хочет вернуться?

– Слушаю вас, – тепло ответила Лена.

– Можно, я буду вам звонить? – спросил он.

– Конечно.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она подошла к окну.

Вот же его машина. Только тронулась к выезду со двора. Значит, стоял, ждал.

Смешной какой.

Спать сегодня Лена будет одна.

Но на душе ее было хорошо.

Глава 6

Береславский

16 ноября 2010 года. Москва

Ефим Аркадьевич просыпаться упорно не хотел, изо всех сил цепляясь за остатки сна.

Он точно помнил, что ночью сон был вполне ничего, сильно сексуально окрашенный. Однако теперь в полупроснувшуюся голову лезли только обрывки, посвященные даже не сексу, а скорее его нежелательным последствиям.

Береславский чертыхнулся и открыл глаза.

Ну, конечно, дело в Наташке, его единственной и долготерпеливой жене. Уходя с собачкой на улицу, она раскрыла тяжелые зеленые портьеры, и теперь солнце нагло, по-хулигански лезло ему в глаза.

Придется вставать.

Ефим собрался с духом и разом вылетел из постели. Не одеваясь, босыми ногами прошлепал в ванную комнату.

Да, заматерел Ефим Аркадьевич!

Во всех смыслах заматерел.

Квартира – не докричишься. По телефону друг другу звонят, так проще. Одна ванная комната метров двадцать. А таких – две. Плюс – гостевой туалет.

Теперь, когда дочка практически самостоятельна, а внуков еще нет, квартирка стала явно великовата. Наташка уже все уши прожужжала: давай сменим на поменьше. И денег заработаем, и траты сократим. А главное, приведем окружающее пространство в соответствие со своими доходами и потребностями.

На том все и заканчивалось, потому что в этом месте Наташкиных рассуждений Береславский мрачнел, набычивался и уходил в себя. Его не по-детски напрягали даже косвенные напоминания о крутом изменении их финансового состояния. Что тоже было несомненным поводом для серьезного психологического исследования.

Ведь все хорошо знавшие Ефима Аркадьевича, были осведомлены, что этому не худенькому и давно лысому индивидууму по большому счету практически наплевать на собственное имущественное положение.

Ему было почти без разницы, что есть. И где отдыхать. И что носить. С последним дошло до анекдота, когда однажды профессор приперся на довольно важный раут в разных ботинках.

Хотя, опять же, тех, кому он был сильно нужен, его разные ботинки не очень смущали.

Единственная разница для Береславского теперь была, на чем ездить. Впрочем, его нынешняя машина была еще хороша, и, даже если бы с неба упали деньги, он не стал бы ее менять. Потому что новый «Ягуар» – это уже и не «Ягуар» вовсе, а какая-то эклектическая взвесь из суперсовременного семейного авто и звездолета. Никакого прежнего шарма, одни светодиоды и тачскрины. Поэтому Береславский все равно не стал бы продавать свой старый «S-type».

Так что ж его тогда дергали разговоры о деньгах?

Наверное, если б удалось проникнуть в его большую лысую голову, ответ звучал бы примерно так.

Денег, по Береславскому, должно быть столько, чтоб о них не думать. И раньше, до кризиса, примерно такая ситуация и сложилась. Профессор о них не думал. Его – с компаньоном и бухгалтером Сашкой Орловым – небольшое рекламное агентство «Беор» не особенно зарабатывало, однако существовал некий баланс между заработком и не столь уж большими тратами.

Когда пришел кризис, все изменилось.

Обидно то, что Ефим Аркадьевич – кстати, активно востребованный в роли эффективного кризисного консультанта – в собственном гнезде прошляпил все, что можно. И, главное, чего нельзя.

Вдвойне обидно, что прошляпил – термин неверный. В том-то и дело, что он прекрасно понимал суть происходящих событий и их – в скором будущем – последствия.

Парадоксально – только на первый взгляд. На второй – понятно. Особенно для тех, для кого слово душа – не пустой звук.

Ведь что такое кризис?

Инвесторы попрятали деньги.

Покупатели перестали покупать.

Заказчики перестали заказывать.

Доходная часть бизнесов сжалась, как шагреневая кожа в конце известной повести. Вот тут-то эффективный консультант Береславский и давал наказ: немедленно сокращать расходы. Резать по живому всё: площади, персонал, непрофильные активы. Да и профильные тоже, если они становились источником финансовой опасности. Ужиматься, замирать, тратить только на самое необходимое. Как летучая мышь зимой, когда ее сердцебиение сокращается с восьмисот ударов в минуту до десяти. Зато она доживает до весны. И занимает место тех, кто осенью вовремя не замер.

Второй рекомендуемый Ефимом путь выхода из коллапса был строго противоположным: максимально увеличить активность, подбирая рыночную долю тех, кто финансово помер. Рынок-то все равно сократился не до нуля, что-то, да осталось. Но и приверженцы второго пути все равно были обязаны по максимуму использовать рецепты первого.

Такая тактика была единственно возможной для выживания, и Ефимовы – хорошо, кстати, оплачиваемые – советы многим помогли сохранить бизнес.

Однако в «Беоре» все всё понимали и… почти ничего не делали.

Почему? Потому что теория никак не хотела скрещиваться с практикой. Нет заказов в типографии – надо увольнять людей.

Но кого? Сергея Владимировича, который честно отработал пятнадцать лет? Или тетю Машу, с ее мужем-инсультником? Или Надежду, которая, когда на ровном месте создавали «Беор», отработала больше года без зарплаты?

В общем, натекавшие минусы Ефим с Сашкой Орловым молча покрывали из раздобревшей за тучные годы кубышки.

Месяц, другой, третий.

Пятый.

Потом кубышка иссякла. И пошел крутиться счетчик долгов.

К счастью – только внутренних, перед собственными сотрудниками: внешних долгов они в свое время догадались не наделать (что тоже не говорит о них как о настоящих бизнесменах).

«Беор» – с такими учредителями – наверняка бы сдох окончательно, если бы не здравый смысл его сотрудников, начавших голосовать ногами.

В итоге в какой-то момент приходная часть (Ефим изо всех сил искал затаившиеся на рынке заказы) догнала-таки расходную, и положение стабилизировалось. Правда, на довольно обидном уровне: лично учредителям денег все равно не хватало. Хотя в этом имелась и хорошая сторона: Ефиму легче было говорить «нет» другим, когда он сам уже больше года как не стоял на довольствии.

Другими словами, теперь «Беор» влачил жалкое существование, не принося владельцам никаких доходов. Зато начали потихоньку отдавать прошлогодние долги по зарплате.

Забавное наблюдение. Многие бывшие работники «Беора» сменили уже не по одному месту. А поскольку связь сохранялась, все были в курсе, как их кидали на новых работах. Стандарт был следующим: человек отрабатывал месяц, вместо обещанных денег ему платили копейки. И объясняли, что через месяц вернут всё. Через месяц история повторялась, и наживка на остром крючке становилась толще. Продолжалось это в зависимости от терпения работника – и, ясное дело, когда он все-таки уходил, никто ему ничего не возвращал.

Однако вот что интересно: народ рассматривал эти прискорбные истории как неприятную, но неотъемлемую часть жизни. Люди не то что не пытались спорить – по большому счету, никто и не возмущался.

Зато когда Ефим с Сашкой начали отдавать старые долги – да еще тем, кто уже давно ушел с предприятия, – никаких аплодисментов они не дождались. Наоборот, каждый второй пытался поскандалить: почему так мало возвращаете?

Сначала Ефим сильно расстраивался. Потом вспомнил старуху Шапокляк и успокоился. Нормальное дело. Хорошими делами прославиться нельзя. Не его бывшие сотрудники в этом виноваты. А он сам. Потому что мы в ответе за тех, кого приручили.

И сразу все стало на свои места.

Долги они все равно рано или поздно отдадут. Не из-за давления должников, а из-за собственного душевного дискомфорта. Но осчастливленным скандалистам – что, мол, так неполно осчастливили? – теперь отвечали просто и без затей. Типа, еще раз услышим – и больше тебе ничего не должны, потому что кризис – это форс-мажор.

Идея оказалась удивительно благотворной. Скандалисты сразу извинялись, объясняли, что их не так поняли, и… становились по-настоящему довольными, как и следовало: вдруг взяли да получили, казалось бы, давно и навсегда потерянные деньги.

А Береславский сделал еще один вывод.

Великое дело – психология.

Вот, например, отдали людям половину долга. Если бы отдали и извинились за то, что только половину, – люди почувствовали бы себя обманутыми. Лохами. А кому приятно чувствовать себя лохом?

А если отдали и поздравили с редкой удачей – через полтора года, да немалую сумму, – то все оставались довольны. Потому что перед тобой был уже не лох, а везунчик.

Короче, стакан либо наполовину полон, либо наполовину пуст. И это зависит не только от того, кто пьет, но и от того, кто наливает.

…Все эти по утреннему времени странные мысли прокручивались в мозгу Ефима Аркадьевича, пока он честно исполнял положенные утренние процедуры: умывание, бритье, чистка зубов.

Исполнял-то честно, но себя не обманешь: не любил всего этого профессор. И если б не правила общежития, забил бы на все это давным-давно. Однако правила никуда не исчезали, в результате чего стандартное утреннее плохое настроение профессора только усугублялось.

В конце всего этого планового безобразия он взгромоздился на напольные весы. Стрелка предательски не остановилась на приемлемых девяноста и прилично продвинулась вправо.

– Вот же сволочь! – оценил поведение стрелки Береславский.

Свое вчерашнее поведение он предусмотрительно оценивать не стал: салат оливье, классика жанра, профессор любил еще с советских времен, а в кастрюльке все равно оставалось не больше половины, не оставлять же.

Плюс сладкий чаек с правильным бутербродом: на подогретый кусок белого хлеба укладывалась здоровенная куриная отбивная. Причем второй такой бутерброд почему-то всегда был вкуснее первого.

В итоге, сравнив полученное удовольствие с достигнутым результатом, Ефим принял показание весов как должное. Тем более что масса профессорского тела волновала не его, а Наталью: та опасалась, что лишний вес может привести любимого к гипертонии или диабету. Профессор же вообще мало чего опасался, если потенциально опасный процесс мог доставить ему хоть какое-то удовольствие.

В коридоре хлопнула дверь – Наташка привела с прогулки собачку.

Звали пса Малыш, и он возник в их жизни прошлой зимой.

Ефим Аркадьевич тогда пришел домой не вовремя, сразу после лекции, пообедать и, если честно, часок вздремнуть. Он открыл дверь своим ключом, и ему на грудь, прорезав полутьму коридора, метнулось что-то серое и огромное. Белыми были только зубы, клацнувшие перед самым носом Береславского.

Будь Ефим Аркадьевич типичным академическим профессором, то в следующий заход мог бы остаться без носа. Но он был нетипичным профессором, с огромным опытом отнюдь не академической жизни. Поэтому, крепко пнув бешеную псину ботинком, он мгновенно сорвал с шеи дорогой мохеровый шарф, намотал его на руку и к следующей атаке волкодава был уже вооружен.

Малыш – а зверь впоследствии стал именоваться именно так, – не осознав, с кем имеет дело, совершил очередной набег. Или, точнее, напрыг. Однако его ждал сюрприз. Профессорская рука в мохнатом шарфе не только влетела в его разверстую пасть, но и глубоко проникла в горло, перекрыв доступ воздуха.

Бедняга застонал, заскулил и, получив под ребра еще пару крепких ударов профессорским ботинком, смиренно сдался на милость победителю.

Оказалось, Наташка нашла молодого волкодава – а огромная белая южнорусская овчарка и есть профессиональный волкодав – в Измайловском лесопарке, привязанного к дереву крепким брезентовым поводком. Пес, видимо, сидел там долго, очень замерз, длинная шерсть покрылась сосульками. Наталья не могла пройти мимо и приняла горячее участие в судьбе животного.

А уж пес, приведенный домой, накормленный и обогретый, чуть не принял серьезнейшего участия в судьбе ее единственного мужа.

В итоге все закончилось хорошо. Малыш любил Наташку, свою спасительницу, но ее не слушался. А Ефима – укротителя и победителя – и слушался, и любил. Такая вот собачья психология.

Кстати, и бывший хозяин его вскоре отыскался, правда случайно – шел навстречу, когда Ефим и Наташа гуляли с Малышом по Измайловскому бульвару.

Ефим и моргнуть не успел, как белая гора мышц и ненависти метнулась к крепкому, средних лет мужику и успела-таки тяпнуть того за икру. Мужик заверещал, начал пугать новых хозяев всеми карами, официальными и типично измайловскими. Тут-то и выяснилось, что укушенный знает своего обидчика с щенячьего детства. Как он щенка воспитывал, можно было догадаться по наступившим последствиям.

Ефим, поняв, что перед ним именно тот человек, что оставил Малыша подыхать в декабрьском лесу, побагровел, тяжело засопел и начал медленно придвигаться к мужику. Опытная Наташка вцепилась в мужа, впрочем несильно замедляя его все ускорявшееся движение.

Укушенный все понял сразу: интеллигентный профессор в таком состоянии был явно опаснее волкодава – и покинул место инцидента с поразившей свидетелей скоростью. Особенно с учетом того, что зубы Малыша, несомненно, достигли цели: за беглецом на снегу осталась неровная цепочка кровавых капель.

– Погуляли? – поинтересовался Ефим. Он и сам любил гулять с Малышом. Но не любил рано просыпаться.

– Погуляли, – вздохнула Наталья.

Для того чтобы ее зверь нагулялся, ему в таком темпе нужно было бы ходить весь день.

Ну, ничего. В выходные поносится на даче.

Наташка налила супругу чаю, поджарила тосты.

– Слушай, нам за дачные участки надо платить и за электричество, – осторожно начала жена. Осторожно, потому что тема неоплаченных долгов не улучшала настроения супруга.

Однако на этот раз Береславский ответил бодро и сразу, как в добрые докризисные времена:

– Возьми в тумбочке.

– А что, мы разбогатели? – обрадовалась Наталья. Обрадовалась не столько из-за денег, сколько из-за Ефима.

– Есть немного, – согласился он.

В тумбочке и в самом деле лежали внеплановые сто пятьдесят тысяч рублей, полученные им от матери его студентки Виктории. Маму звали Надежда Владимировна, и он вызвался помочь ей в ее действительно непростом положении.

«Полторашка» была авансом. Причем крайне незначительным авансом с учетом условий предстоящей игры.

– А что, «Беор» начал раскручиваться? – отчего-то заволновалась жена.

– Ну, в общем да, – уклончиво ответил профессор.

– Слушай, ты ни во что опять не ввязался? – Наталья подошла к Ефиму Аркадьевичу вплотную, крепко взяла его за толстые плечи и посмотрела прямо в карие очи любимого.

– Разве я тебе когда-нибудь врал? – максимально искренне спросил профессор.

Оба понимали, что когда-нибудь наверняка врал. Но поскольку пойман не был, тема была временно закрыта.

На работу Наталья ушла со смешанным чувством. Она тоже, конечно, устала жить без денег, особенно после десяти лет полного достатка. Однако от души радоваться содержимому тумбочки не могла: уж слишком свежи были воспоминания об аналогичных финансовых удачах, которые порой заканчивались стрельбой.

Нет, ее любимый был не способен на грабеж или подлость, уж это Наталья знала доподлинно. Но таким людям тем более не следовало лезть в мир больших – и, главное, быстрых – денег. В этом мире не способным на подлость частенько приходится туго…

Ефим же Аркадьевич вовсе не был настроен столь мрачно.

Он тоже взял из потощавшей пачки часть тысячерублевок и быстро набросал план сегодняшних встреч.

Первой значилась встреча со старым другом – главврачом огромной московской больницы. Хоть она и именовалась московской, но размещалась на подмосковной земле, рядом с большим шоссе, лесом и рекой.

Береславский домчался до больницы удивительно быстро, сочтя это хорошим знаком. То, что ему нравилось, Ефим Аркадьевич всегда предпочитал считать хорошим знаком. А то, что не нравилось, – старался по мере возможности не замечать.

Они уселись в комнате отдыха при кабинете главврача, который больше напоминал зал заседаний.

Доктор был большой, мягкий и теплый. И на вид, и на ощупь – Береславский радостно обнял его при встрече. И по душевному состоянию тоже.

– Ну, как дела? – спросил Ефим.

– Живем, – грустно улыбнулся тот, внимательно посматривая на друга.

Они встречались не так часто, как хотели бы. А потому доктор немного взволновался: друзья подошли к тому возрасту, когда каждый такой визит мог быть обусловлен не только дружбой или делом, но и серьезным недомоганием.

– У меня все в порядке, – успокоил его профессор. – Хотел посоветоваться по работе.

Главврач внимательно выслушал краткий, но четко структурированный доклад Ефима.

– Хочешь мое мнение? – после краткого раздумья спросил он.

– За тем и приехал, – улыбнулся профессор.

– Не ввязывайся, – сказал главврач. – Шансы на удачу нулевые. А за такие бабки и убить могут. Причем легко.

– Но тебе же удается? – не хотел сдаваться Береславский.

– Что мне удается? – грустно улыбнулся главврач. – Главная удача, что больница еще живая! И что мне при этом голову не свернули.

– Ну, тебе непросто свернуть, – польстил другу Ефим Аркадьевич.

Он кое-что знал о тяжелых ристалищах, в которых решалась судьба главврача. Даже по возможности делал посильные вклады в эту борьбу.

Этот рано поседевший доктор сделал для возглавляемого им учреждения многое, очень многое.

Когда все вокруг разваливалось, он строил. Корпуса росли один за другим, набитые самой современной аппаратурой. Больных лечили не только хорошим психологическим климатом (за нелюбовь к пациентам здесь увольняли), но, главное, умело и качественно, используя последние научные достижения.

И тем не менее, несмотря на все успехи, введенные в строй два корпуса и восемнадцать операционных, главврач держался на плаву вовсе не поэтому. А потому, что обзавелся многочисленными связями с сильными мира сего. Их ведь тоже не обходят болезни. Ни их, ни их родственников. А значит, под боком должно быть место, где лечат действительно хорошо.

Если б не это обстоятельство, главврач бы здесь уже не работал.

Кто только не трудился над этим «вопросом»!

И местные «братки», искренне не понимавшие, как это можно не «пилить» такую землю – целые гектары! – рядом с шоссе, рекой и лесом. И большое медицинское руководство, не желавшее забывать, как главврач лишил их миллионов долларов «отката», не позволяя снабжать новые корпуса устаревшим хламом.

Но волны «наездов» накатывали, сменяя друг друга, а главврач оставался.

– Ну, и что я смог? – грустно спросил, похоже, сам себя доктор. – Да, кое-чего построил. Да, подобрал приличных людей.

В итоге я контролирую всего пятнадцать процентов больничных средств. Остальные восемьдесят пять тратят все те же известные лица.

Как тратят – тоже известно. Что шоссе наши стоят вдесятеро дороже канадских, что лекарства закупают.

– Но убрать тебя все же не смогли? – уточнил оптимист Береславский.

– А что, у меня самоцель, что ли, – усидеть в этом кабинете? – усмехнулся главврач. – Да давно бы сам ушел! У меня ж все заработки, кроме зарплаты, с больницей вообще не связаны. Но здесь же дело всей жизни! – Он повел рукой – сквозь панорамные окна виднелись и старые, и новые корпуса. – Ты знаешь, что я сам закупаю лекарства в среднем в три-четыре раза дешевле, чем мне распределяют централизованно? – спросил он.

– А на самый верх нельзя пожаловаться? – уточнил Береславский.

– С самого верха и распределяют, – невесело ухмыльнулся доктор. – Если б хотели что-то изменить – достаточно было бы просто сравнить накладные: что и почем покупаем мы и что и почем нам навязывают. Но что-то никто не сравнивает. Короче, Фима, не лезь в этот улей. Там не пчелы, там – осы. Побереги задницу. Договорились?

– Нет, – спокойно ответил профессор. – Не договорились. У меня есть обязательства.

– Плохо, – огорчился доктор. – Очень плохо.

Он знал друга и понимал, что отговорить Береславского не удастся.

Ну, значит, судьба.

Разве сам он не принимал похожие решения? А раз так – следует предпринять все возможное, чтобы хотя бы уменьшить риски.

Они принялись за кофе, и доктор стал называть фамилии людей, которых, на его взгляд, можно было использовать.

Специалисты от поставщиков оборудования – для составления сравнительных характеристик.

Люди из Министерства здравоохранения.

Даже бывший эфэсбэшник, курировавший эту прибыльную сферу в центральном аппарате. Потому и бывший, что курировал старательно.

Одна из фамилий – Шевелев – профессора заинтересовала особо. Именно этот бывший однокурсник московского главврача ныне командовал здравоохранением искомой области.

– Он точно не вор, – сказал доктор. – Конверт от больного, не вымогая, возьмет. Комиссионные за оборудование тоже взять может, но дерьмо в операционную не воткнет ни за какие деньги. Сам хороший хирург.

– А как же они его обойдут? – усомнился в добропорядочности Шевелева профессор.

– У него дети, – коротко ответил главврач. – И пенсия на носу. Если подойдешь так, чтоб он не испугался и гарантированно остался в стороне, скорее всего, поможет. Особенно если сошлешься на меня.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Ефим Аркадьевич.

Он выехал с территории больницы на своем «Ягуаре», не зная, что седой доктор еще долго смотрел вслед другу. Потом главврач подошел к компьютеру и что-то записал в свои планы.

А Ефим Аркадьевич уже мчался обратно в город, к еще одному другу.

Если доктор был старше его, то этот парень – существенно моложе. И что необычно – трудился он в правоохранительных органах, делая весьма успешную карьеру. Впрочем, если б в органах работали только бездельники и взяточники, развал наступил бы гораздо быстрее и оказался бы вообще неуправляемым.

Это тоже был друг. А значит, не сволочь и не подлец: таких среди друзей Береславского не было и быть не могло.

Встретились в кафе, не в кабинете – профессор не особенно доверял ведомству друга.

Береславский во второй раз за день изложил суть. И получил примерно тот же совет, только в более жесткой форме:

– Не лезьте туда, Ефим Аркадьевич. Знаю я эту компашку. Он и до своего губернаторства конкретно наследил. В лесном ведомстве.

– Не могу, – как и в случае с доктором, объяснил Береславский. – Имею обязательства.

Друг расстроился. Его тонкое интеллигентное лицо нахмурилось. А Ефим вдруг обратил внимание на то, что из-под всегдашней моложавости и спортивности без пяти минут генерала начала проглядывать хроническая усталость. И чего уж там – возраст тоже начал проглядывать, хоть и был полковник на пятнадцать лет моложе Береславского.

– Рано их сейчас трогать. Слишком сильны, – наконец объяснил тот.

– А когда будет вовремя? – усмехнулся профессор.

– Не знаю, – даже немного обиделся полковник. – Делаю все, что от меня зависит.

В этом как раз Береславский не сомневался.

Парень был правильный и за державу переживал. Но ждать, когда у того все срастется против этой компашки, Ефим Аркадьевич не мог.

Зато друг обещал проверить и по возможности помочь с отражением прямого наезда на фирму Семеновой. Судя по изложенным Береславским фактам, действовавший там майор руководствовался только личными интересами и не представлял никакие серьезные силы. Люди губернатора задействовали в его лице, так сказать, малый калибр.

Впрочем, не будь у Ефима Аркадьевича таких друзей, и малый калибр мог бы нанести бизнес-кораблю Надежды Владимировны фатальные повреждения.

Перед расставанием, как и в прошлом случае, получил ряд полезных контактов. В области тоже оказались знакомые – и в ОБЭПе, и в милиции, и в прокуратуре. Не на ключевых постах, но вполне способные помочь, особенно если будут уверены в своей безопасности.

«Черт побери, – усмехнулся про себя Береславский. – В древний русский город Приволжск как за линию фронта собираюсь. Имена, фамилии, явки. Яду, что ли, в воротник зашить?»

Короче, ничего веселого он сегодня не услышал. Но чем ближе профессор подбирался к предмету исследований, тем больше надежд у него появлялось и тем больше куража он начинал испытывать.

Что ж, если самые мрачные предсказания друзей все же не сбудутся, он, пожалуй, сумеет отработать полученный аванс.

И, может быть, даже не только аванс…

Глава 7

Вичка и Бабуля

22 ноября 2010 года. Москва

Да уж, я точно человек слова. Поклялась год назад перед самой собой интервьюировать Бабулю постоянно – до тех пор, пока ее жизнь не станет и моей жизнью – и вот интервьюирую. Аж целых два раза. Причем сейчас – второй.

И то он еще не случился, так как Бабуля, тщательно причесавшись, теперь ищет свои «выходные» очки. В обычных она рассказывать про жизнь затрудняется.

А вот и наша Вера Ивановна.

Седенькая, негустые волосы тщательно промыты и уложены. Так же тщательно, по-хирургически, вымыты руки, с аккуратными, коротко подстриженными ногтями. Я знаю, что они – несмотря на Бабулину старомодность и экономность – обработаны в парикмахерской и покрыты лаком. Впрочем, бесцветным: у Бабули свои представления о приличиях.

В общем, Вера Ивановна у нас молодец. Спинку прямо держит, как и меня всегда учила. Туфельки – с намеком на каблучок. Хотя прихрамывает на правую ногу. Однако это уже не возраст, а последствия давней автомобильной аварии. Настолько давней, что меня тогда вообще не было, а мама еще в школу не ходила.

«А разве в то время уже были машины?» – в детстве сильно удивлялась я. Бабуля смеялась и объясняла, что если Всевышним запланирована автоавария, то она все равно произойдет. Даже если автомобили еще не изобретены.

Вот такая она фаталистка.

– Ну, что тебя на этот раз интересует? – спросила Бабуля, аккуратно присаживаясь напротив меня.

– Ты интересуешь, – ответила я. – Целиком.

– Очередной курсач? – продемонстрировала Вера Ивановна знание студенческого сленга.

– Можно подумать, я тобой только из-за курсача занимаюсь, – сделала я вид, что обиделась.

На самом деле я смутилась. Потому что хоть курсовая работа сейчас в планах не стояла, но некая необходимость в актуальном фактаже, как изъяснялся наш препод Береславский, у меня имелась: я собиралась попробовать написать сценарий для моего нового знакомого Игоря Игумнова. Похоже – будущего талантливого режиссера. Он нацелился снимать для какого-то обеспеченного парнишки дипломный фильм и нуждался в хорошей истории.

– Ну, давай, спрашивай. – Бабуля поудобнее расположилась в кресле напротив.

– После истории с тем мальчиком, с бешенством, ты еще долго в Казахстане работала? – начала я на том, на чем в свое время остановилась.

– Недолго, – вздохнула Бабуля. – У меня после уколов случился выкидыш. А вскоре мы с мужем разошлись. Оставаться там дальше было тяжело и незачем.

– А как удалось уехать? Ты же говорила, тогда только по разрешениям уезжали.

– Я и уехала по разрешению. Местного руководства. Оно, кстати, не сильно переживало. По-моему, радо было только. Еще в Казахстане, в Алма-Ате, я закончила курсы повышения квалификации, по отоларингологии. А потом меня взяли в московскую ординатуру. И я уехала домой.

– Твои обрадовались, наверное.

– Еще бы. И мама с папой. И братик мой. Все тогда были живы.

Стоп.

Братик Бабули был запретной темой. Она сразу теряла душевное равновесие, и я всегда старалась обходить этот сюжет. Знала только, что Илюшка, младший брат моей Бабули, погиб в армии, причем уже в мирное время.

Но сейчас Вера Ивановна вроде держалась хорошо.

– Я для Илюшки была самым любимым человеком. Он меня обожал. А я – его. И представь: он ведь на пять лет младше меня, а всегда казался мне старшим. Ну, не всегда, но к концу школы и дальше – точно. Я за ним как за каменной стеной была, хотя ему и двадцати не было… Я виновата перед ним, – вдруг после паузы тихо сказала Бабуля. И хотя она на этот раз удержалась от слез, я предпочла сменить предмет разговора.

– А почему отоларингология? – спросила я.

– Не знаю, – по-моему, сама удивилась Бабуля. – Случайно. Мне все было одинаково интересно: и терапия, и хирургия, и кожные болезни. Пока работала в райбольнице, у нас особого деления не было, все проходило через мои руки. А место на курсах повышения было по отоларингологии. Вот так и сложилось.

– После ординатуры ты в больнице работала или в поликлинике?

– У нас, в Вешняках, было что-то среднее: трехэтажное здание, первый этаж – поликлиническое отделение, второй и третий – стационар. Так что я и первичных больных принимала, и палатным врачом была, и оперировала постоянно. Мне это все ужасно нравилось.

– Бабуль, ты извини, конечно, но как это может нравиться? Ковыряешься с гайморитом, делаешь прокол, оттуда – кровь, гной, вонь…

– Сразу радуешься, – кивает головой, непонятно с чем соглашаясь, Вера Ивановна. – Гной – значит, попала точно. И значит, в диагнозе не ошиблась. Запах, кстати, тоже очень информативен.

Мне не хочется про запах в таком аспекте, но раз взялась за гуж…

– Бабуль, я верю, что вонь бывает информативной. И цвет какашек, и что там еще. Я про другое спрашиваю: неужели все это может нравиться?

– Знаешь, – медленно отвечает Вера Ивановна. – Я сразу вспоминаю свой выпускной класс. У нас женская школа была. Одни девчонки. Апрель, наверное. Листики еще свежие-свежие, трава только что вылезла. Мы сидим около школы, на солнышке, и мечтаем о взрослой жизни. Все наперебой спорят, куда идти учится дальше. Сбиваются в пары и в тройки – как дружили вместе, так и в вузы. А я одна сидела, молчала.

Женька, староста наша, говорит: а куда, мол, Веруня пойдет? У нее же так всегда списывать удобно.

А мне даже смешно стало.

Куда Веруня пойдет, было ясно с первого класса.

В доктора. В медицину. И больше никуда.

Бабуля моя замолчала и о чем-то задумалась.

– Э-эй! На палубе! – тихонько позвала я. – Бабуля, ты где?

– Я-то здесь, – вздохнула она. – Только вдруг поняла, что из моего класса, кроме меня, живых нет никого. Ни девчонок, ни старушек.

– Вера Ивановна, – строго сказала я. – Это что еще за пессимизм?

– Нет, детка, – улыбнулась она. – Это не пессимизм. Это правда жизни.

– Бабуль, – похоже, мне пришла в голову хорошая идея. – А давай не про профессию, а про детство. Причем раннее. Еще до школы. Ты хоть что-нибудь помнишь?

– До школы? – задумалась Бабуля. – Помню. Отрывками. Но кому это будет интересно?

– Мне, – решительно сказала я. – Давай свои отрывки. Можно без хронологии.

Вера Ивановна помолчала минутку, однако, видя, что меня не переубедить, начала выдавать свои флешбэки.

– Помню, как мне было лет семь. Мы живем на Украине. Самое начало тридцатых, наверное. Если мне семь, то Илюшке – года два. Ходил уже хорошо, говорил только неразборчиво.

Мы ничего не понимали во взрослых делах, но там, на улицах городка, делалось что-то ужасное. Меня перестали выпускать со двора, хотя раньше я бегала к соседским девчонкам сама. Теперь в городке появились нищие, и такие страшные!

Я, когда меня еще отпускали одну, прошла однажды мимо такой. Не знаю, сколько ей было лет. Помню только, что была в пальто, несмотря на жару. И помню огромные синие глаза. Просто огромные, на исхудалом сером лице.

Я ее испугалась, быстрее пробежала мимо. А когда шла обратно, женщина уже лежала у скамейки на земле. Мертвая.

Голод.

И вот теперь нас не выпускали со двора, а вечерами, когда папа приходил с работы, они до хрипоты спорили с мамой – уезжать или оставаться.

Так вот. Я попросилась гулять. Мама мне сказала: на улицу не выходи. Только во дворик. И Илюшку от себя не отпускай ни на шаг.

Короче, вышли мы в наш дворик. Я сгребла братика в охапку – я всегда была послушной девочкой – и честно не отпускала его.

На рев и крики брата выбежала мама. Увидела. Поняла. Улыбнулась.

А мне все равно не хотелось выпускать Илюшку из рук. Я уже слышала, как крали детей, чтобы съесть. И уже понимала, что рассказ этот был не про Бабу-ягу.

Слушай, Вичка, неужели это кому-нибудь будет интересно? – вдруг спросила Бабуля.

Не уверена за всех. Но мне слушать про Бабулину жизнь точно интересно. Хотя и страшно. Похоже, и эту тему следовало поменять.

– А еще что-нибудь запоминающееся было? – спросила я. – Типа драматическое. Может, кого спасла от верной смерти?

– Больше помнишь, кого не спасла, – вздохнула Вера Ивановна. – Я ведь тебе про мальчика с бешенством рассказывала?

– Рассказывала, – поежилась я. Этот рассказ захочешь не забудешь.

– Так вот, есть такой закон парных случаев. Если был в твоей практике случай – значит, повторится еще раз. Каким бы редким ни было заболевание. Я этот закон не раз на себе проверила.

– И повторился? – испугалась я. – С бешенством?

– Да. Правда, больной был не моим. Мне просто его показали. Он был уже без сознания.

Заметив мое уныние, Бабуля поспешила на помощь.

– Ну, к счастью, – улыбнулась Вера Ивановна, – в кабинет «ухо-горло-нос» по вопросам жизни и смерти заходят нечасто. Хотя опухоли злокачественные у первичных больных находила. Даже совсем маленькие. В этом если смысле – то да, жизнь спасала.

– А как она выглядит – маленькая злокачественная опухоль? – Мне теперь постоянно снился сон про попугая из пиратского фильма. Только кричал он не «Пиастры! Пиастры!», а – ехидным голосом профессора Береславского – «Детали! Детали!».

– Смотря какой локализации и смотря какого вида, – отвечала Бабуля. – Если на бронхах, то чаще как темное просяное зернышко. Два-три миллиметра. Хотя однажды, тоже у первичного больного, нашла огромную опухоль – правая связка сделалась совсем неподвижной, была сильно гиперемированной. Опухоль захватила и ее, и окружающие ткани.

Я сразу почувствовала: дело плохо. Он даже еще рот не раскрыл.

– Ты прямо как экстрасенс, Бабуль.

– Знаешь, когда поглядишь внимательно на десять тысяч гортаней – то становишься слегка экстрасенсом. В смысле начинаешь не столько думать, сколько чувствовать.

– И если нашла такое зернышко, то что? – продолжила я неприятную темку (но куда ж деться от деталей?).

– Отправляла к онкологу, для обследования. Иногда его в онкологической больнице лечили, иногда нам возвращали, уже зная морфологию новообразования. Я же и оперировала.

О, я вспомнила одну историю!

Бабуля начала рассказывать, а я – спешно заполнять блокнот.

– Этот дядечка был почти моим коллегой. Только работал не с людьми – ветеринаром. Откуда-то с Кавказа. Огромный, черный, веселый. Жаловался на дискомфорт в горле. Я нашла у него на левой связке папиллому. Отправила к онкологу, для проверки. Так положено. Мужчина пришел ко мне через неделю. Пришел с женой – вызвал ее из дому. Оказывается, онколог поставил ему очень тяжелый диагноз.

Еще раз смотрю. Конечно, я не патоморфолог. Но говорю же: опыт постепенно, с годами, переходит из области логики в область ощущений. Не было у меня страшных ощущений! Не было – и всё.

Я, наверное, неправильно сделала. Но настолько в себе была уверена, что сказала ему: «Если у вас рак – уйду с работы».

И знаешь, он мне поверил. Сделали повторные анализы, биопсию. Рака не было.

– А как же ему сначала диагноз поставили?

– Ошиблись. Никто не застрахован. Бывает, и «стекла» путали. Людям свойственно ошибаться.

– Что такое «стекла»?

– Препарат для морфологических исследований, из клеток новообразования.

– А что кавказец?

– Ой, он такой счастливый был! Узнал в поликлинике мой адрес, пришел ко мне с женой – я тогда уже тоже замужем была. Приволок ящик коньяка, пакет бастурмы. А мужу бурку подарил настоящую, ты ее помнишь, наверное?

Конечно, помню. Полдетства под ней проспала. Почему-то спать под буркой мне казалось куда романтичнее, чем под одеялом.

– А подарки разрешалось брать?

– Конечно, нет. Хотя брали все. Я тоже, если речь шла о цветах, конфетах или коньяке. Здесь же подарок был явно дорогим. Я пыталась отказаться – куда там! Человек – метеор. А такой был подавленный, когда вернулся с Каширки!

Вот в такие моменты чувствуешь полное профессиональное счастье.

Насчет Бабулиного чутья даже я наслышана. Точнее, на себе испытала.

Мамуля у меня – безумная трусиха, если речь идет о моем здоровье. Бабуля вечно ее успокаивала. Не так давно, я уже в институте училась, заболело у меня горло. И не то чтобы сильно. Мама на всякий случай отвезла меня к Бабуле, посмотреть – та уже на пенсии была. Обычно после такого осмотра Вера Ивановна в доступных выражениях объясняла Надежде Владимировне, как тяжело живется на свете трусам и паникерам.

Но в этот раз все было иначе.

Бабуля медленно сняла со лба свое зеркальце, которое так нравилось мне в далеком детстве. Сложила инструменты и использованные салфетки. А после этого тихо и спокойно сказала моей маме: «Надюша, мы сейчас едем в больницу и будем смотреть, что там такое».

– А что там может быть? – чуть не померла со страху мамочка. Да и мне, честно говоря, стало как-то не по себе.

– Не знаю, – коротко сказала Бабуля. – Не фатально, но мне не нравится.

В итоге оказалась такая дрянь!

Правда, с очень красивым названием: мононуклеоз. Врачи сказали, что у меня очень тяжелая форма: буквально через несколько часов после госпитализации горло мое забилось какими-то гнусными пленками так, что стало трудно дышать. В общем, если б не Бабуля, все могло кончиться гораздо хуже.

Хотя я и так отлежала в инфекционном отделении три недели, а на исколотую медсестрами задницу сесть не могла и того дольше.

Некстати вспомнилось: в инфекционном отделении, где я так долго мононуклеозила, самым неприятным было одиночество. Туда тупо никого не пускали: приемные часы короткие, да еще постоянные карантины. Если б не Борька, сдохла бы со скуки. Но этот человек проникал ко мне невзирая ни на какие карантины и часы приема. Даже удивительно: как можно быть таким смешным, таким неуклюжим и одновременно таким настырным?

– Бабуль, а ты бы хотела что-нибудь изменить в своей жизни? – задала я заранее подготовленный вопрос. – Что бы ты, случись это во второй раз, сделала не так, по-другому?

На мой вопрос Бабуля ответила подумав, что для нее обычно. И – ответила положительно, чем очень меня удивила. Мне почему-то казалось, что моей Бабуле просто нечего менять в ее стерильной и четко спрограммированной жизни. Каждую свою секунду она прожила с профессиональным кайфом, недаром старые пациенты до сих пор пытаются привезти к ней своих детей и внуков.

Кстати, и наша идея с переквалификацией Бабули в фониатра тоже оказалась плодотворной. Желающих выявилось столько, что пришлось волюнтаристски ограничивать круг счастливчиков.

– Да, в одном случае я бы точно сделала по-другому, – сказала она.

Я попросила рассказать. И, наверное, опять напрасно. Потому что теперь эти образы вряд ли меня оставят. Не зря Береславский говорит, что все сказанное – материально.

История, как я поняла, произошла уже в Москве, сразу после Бабулиного возвращения. В огромном городе с лучшей на тот момент медициной в стране.

И пациент – точнее, отец пациента – был вовсе не простой человек и мог бы в этой стране рассчитывать на максимальное внимание.

Но случилось то, что случилось.

В изложении Бабули это звучало примерно так.

Она дежурила по поликлинике. Дежурство с правом сна. Благо диван в кабинете большой, а Вера Ивановна маленькая. Спалось хорошо. Днем очень устала. А тут – ночь, все тихо. Никто не вызывает.

Дождь на улице так хлестал по окнам, что его шум мешал второму дежуранту, медсестре, слушать радио. Телевизоров тогда еще не было, по крайней мере в широком распространении.

Бабуле не мешало ничего. Наоборот, шум дождя только больше убаюкивал.

И вдруг – звонок с первого этажа. Ребенок с затруднением дыхания.

Вера Ивановна мгновенно сунула ноги в туфли и бросилась вниз.

Там, в длинном сером плаще и шляпе, стоял мужчина. С него на кафельный пол стекали струйки воды.

На руках у него лежал ребенок. Мальчик. Лет трех-четырех.

Мужчина развернул одеяло, и Вера Ивановна – во второй раз в жизни – пожалела о том, что выбрала эту профессию.

Ребенок агонизировал.

Трудности с дыханием начались, видимо, давно. Сейчас это наверняка было полное перекрытие гортани. Лицо посинело, он еще беспорядочно шевелился, но медики понимали, что это конец.

Теоретически можно было попробовать трахеотомию.

Всем студентам на лекциях рассказывают счастливые истории про то, как хирург чуть ли не подручным инструментом вскрывает отекшую гортань, пускает в легкие воздух и спасает человека.

Только не в этом случае. Потому что девяносто девять процентов из ста: этому малышу не помогло бы уже ничего. Фактически он уже умер.

Что и пришлось диагностировать Бабуле и тут же подъехавшему военврачу с большими звездами на погонах – его вызвал водитель несчастного отца.

Оказалось, что мужчина – академик из оборонки. Занятый по горло работой, женился поздно. Зато по любви. На совсем молодой женщине.

А дальше – неизвестно за какую вину – при родах умерла жена. А теперь вот – единственный сын.

Бабуля стояла перед академиком и не знала, куда себя деть.

Тот ее не винил. Он уже внешне справился, убрав неизбывную беду в глубь себя.

А вот Бабуля, как теперь выясняется, себя винила.

– Ты что, всерьез считаешь, что мальчика можно было спасти? – спросила я, чтобы разом разрубить гордиев узел.

– Вряд ли, – покачала головой Бабуля. И вдруг, неожиданно: – Но я обязана была попробовать.

– Почему же не попробовала?

– Испугалась. Ребенок почти наверняка бы умер. Прямо под скальпелем. А меня почти наверняка бы посадили. И времечко как раз было подходящее. Слышала про врачей-вредителей? А тут – сын академика-оборонщика. К тому же за мной уже числился неприятный эпизод.

…Господи, сколько ж умных людей советовали не рыться в старых шкафах! Ведь в них всегда спрятаны старые скелеты. Но теперь следовало идти до конца.

– Какой такой на тебе мог быть эпизод? – спросила я. – Ты же самая фанатичная фанатичка медицины!

– Моя медсестра перепутала концентрацию инсулина – тогда им лечили и воспалительные процессы. Ввела больному восьмикратную дозу. Когда я прибежала, больной был близок к коме. Бледный весь, профузный пот по всему телу. Дрожь. Гипогликемия, вызванная инъекцией. Я едва спасла человека. А в моем личном деле появилась соответствующая запись.

– А почему ты должна отвечать за ошибку сестры?

– В то время все отвечали за всё, – криво усмехнулась Вера Ивановна.

Мы некоторое время помолчали.

– Бабуль, – сказала я наконец. – Если б ты хоть чуть-чуть верила в спасение ребенка, ты бы прооперировала его, невзирая ни на какую тюрьму. Что, я тебя не знаю, что ли?

– Ты меня спросила – я тебе ответила, – глухо сказала моя железная Вера Ивановна. Точнее, как я думала раньше – железная Вера Ивановна.

Писать дальше мне что-то расхотелось, да и Бабуля уже устала.

Весьма кстати прозвучал звонок в нашу дверь.

Я побежала открывать. О чудо! – передо мной стоял Ефим Аркадьевич Береславский. Собственной персоной.

– Надежда Владимировна дома? – осведомился он.

– Да вроде, – сказала я.

Ну, мамуля! А меня предупредить о визите такого специального гостя нельзя было?

А вот и Надежда Владимировна.

– Заходите, Ефим Аркадьевич.

Собственно, чего я удивляюсь, сама же их и познакомила.

Они устроились в мамином кабинете, даже не пригласив меня.

Мне это не понравилось: дела Надежды Владимировны интересовали меня не меньше, чем мои собственные. Точнее, это и были мои собственные дела.

А потому следовало попытаться войти в число действующих лиц. Даже если меня не приглашали.

Я решила коварно использовать с этой целью Бабулю. Приготовив четыре чашки чаю, я поставила их на поднос и, сопровождаемая верной Верой Ивановной, без стука вошла в кабинет. Не выгонят же они пожилого человека!

Мама с Береславским сидели в креслах вокруг журнального столика. Я поставила на столик поднос, подтащила к нему два пуфика, и мы с Бабулей нагло уселись рядом.

– Вот такие у меня родственнички, – усмехнулась Надежда Владимировна. – Никакого интима.

Впрочем, Ефим Аркадьевич от отсутствия интима в данный момент не страдал. Страдал он от соплей. Причем от такого их количества, что у него кончался уже четвертый бумажный платок. И меня искренне интересовало, что он будет делать, когда кончится вся пачка.

– Надюша, – вдруг сказала Бабуля. – Я в твой бизнес никогда не лезла, но сейчас мне бы хотелось знать, что там происходит.

– И мне, – пискнула я. Один на один с Надеждой Владимировной я бы по такому вопросу встречаться не решилась.

Береславский, кстати, был у нас уже трижды: они, по понятным причинам, не хотели общаться на маминой или его работе. Но с Бабулей он сегодня встретился впервые.

– Меня зовут Ефим Аркадьевич, – представился мой препод Вере Ивановне.

– А меня – Вера Ивановна.

– Я думаю, ваши близкие вправе знать суть происходящего, – сказал Береславский, обращаясь к моей маме.

– Наверное, – неохотно согласилась она.

Да, похоже, действительно что-то назревает.

Профессор напыжился и сделал краткий доклад, сколь академичный, столь и всеобъемлющий. Про властную вертикаль, «откаты» и бандитов рассказал так, что впору диссер защищать.

– Мы можем чем-то помочь? – не выдержала я. Мамуля по-прежнему держала меня за бесполезную в драке девчонку. А это было вовсе не так. К тому же разве не я ее познакомила с Ефимом Аркадьевичем?

– Можете, – любезно ответил за мамулю Береславский. – Предстоит серьезная работа. С той стороны – ребята с дурными манерами. А вы – наше слабое звено.

Очень любезно, ничего не скажешь. И что он предложит, наше сильное звено?

– Поэтому, – спокойно, как лекцию читал, продолжил Ефим Аркадьевич, – вы должны быть готовы к тому, чтобы на время – но очень быстро – эвакуироваться. После исхода тендера можно будет выдохнуть.

– Поняла, голубчик, – Вера Ивановна не захотела-таки называть профессора Ефимом Аркадьевичем. – А теперь послушайте меня. Я всегда говорила Надюше, чтобы та вышла из своих опасных игр. Я всегда была против ее возвращения в бизнес. По крайней мере в России. Но дети никогда не слушают своих родителей. Что в принципе нормально.

Я заметила, что мама как-то облегченно вздохнула. Ай да Вера Ивановна!

– Однако и дети не должны требовать от родителей того, что не смогли бы сделать сами, – спокойно закончила Бабуля.

– Что ты имеешь в виду? – спросила мама.

– Что я не зря околачивалась здесь три часа. Я слышала, как ты договаривалась о встрече с этим юношей.

Береславский смущенно закрутил лысиной – похоже, давненько его не именовали юношей.

– И я хочу участвовать в ваших делах. Или, по крайней мере, знать, что они собой представляют и чего нам от них ждать, – завершила свое выступление Бабуля.

В ответ Ефим Аркадьевич произнес еще одну речь. Гораздо более краткую, но гораздо более конкретную.

Что работа идет. Что первый натиск врагов отбит. Что второй, если он состоится, скорее всего, их (то есть нашу сторону) погубит, а потому затевается несколько, так сказать, военных хитростей. Что шансы выиграть тендер малы, но это надо сделать, потому что слишком многое уже поставлено на карту.

Закончил опять призывами быть готовыми к эвакуации. В качестве примера привел жену и дочку, которых, если станет слишком жарко, он тоже на время выведет из игры.

Бабуля слушала мэтра с прикрытыми глазами. Я даже грешным делом подумала, что возраст взял свое и она прикорнула. Но это было не так.

– Теперь послушайте меня, – сказала она. – Либо мы с Вичкой участвуем – как люди, а не как ценный багаж.

– Либо? – уточнила мамуля.

– Либо я обращусь во все службы, газеты, ЕС, ООН с теми фактами, которые вы мне сейчас поведали. Свободного времени у меня много.

– И чего вы добьетесь? – уважительно поинтересовался Береславский. – Что справедливость восторжествует?

– Нет, – отрезала Бабуля. – Справедливость вряд ли восторжествует. Но, по крайней мере, вы точно проиграете все.

– Так в чем же цимес? – не понял мой профессор.

Я, кстати, тоже не поняла.

– В том, что, если поднять много шума, вы проиграете окончательно и бесповоротно. А лузерам никто не будет мстить.

Я была восхищена Бабулей. Как она естественно и органично использовала термин «лузер»! Странно, но, по-моему, и Береславский благоволил к Вере Ивановне.

– Я думаю, что слова вашей мамы вряд ли разойдутся с делами, – деликатно сообщил он Надежде Владимировне. – А потому пусть дамы участвуют, в чем захотят.

Мамуля фыркнула, но сопротивляться не стала.

В итоге мы с Бабулей выбили себе поездку в славный город Приволжск, стоящий, как следует из его имени, на великой русской реке. Босс – так теперь я буду именовать Ефима Аркадьевича – проводит там рекогносцировку. А мы маскируем его и вообще на подхвате.

Напоследок мамуля спросила, не выдать ли нашему рыцарю еще немного денег – он, похоже, уже сильно ей в чем-то помог.

Рыцарь от денег не отказался.

А заключительный аккорд вечера выдала Бабуля.

Когда профессор, рассовав тугие пачки по карманам (бумажника у него, похоже, не водилось), уже собирался нас покинуть, Вера Ивановна его остановила.

– Голубчик, нельзя быть таким сопливым, – ласково сказала она.

Береславский оторопел, но за неимением новых платков лишь шмыгнул своим немалым носом.

– Садитесь сюда, юноша, – указала она ему надменной дланью, то есть рукой. Пока босс договаривал с мамулей, она, оказывается, успела подготовиться.

Он сел, с опаской поглядывая на покрытый марлей мельхиоровый поднос. Не зря мужик опасается, уж я-то знаю!

Бабуля надела на лоб старомодное зеркальце и попросила явно струсившего профессора открыть рот.

– А зачем? – задал Ефим Аркадьевич дурацкий вопрос.

– Затем, что я доктор, – объяснила ему Бабуля. – Рот открой! – Вера Ивановна – опять-таки очень гармонично – перешла с профессором на «ты».

– А Вика зачем тут? – не унимался Береславский.

– Она мне не мешает, – к моему восторгу, ответила Бабуля. Это, безусловно, была маленькая женская месть за слабое звено.

И профессор сдался.

– А-а-а! – произнес он, открывая рот. Бабуля, помогая себе ложечкой, мгновенно осмотрела его горло.

– Ангины нет, но дыхание надо восстановить.

– Так я пытаюсь, – оправдывался Береславский, уже поняв, в какие руки попал.

Потом она посмотрела в его большие, слегка волосатые уши.

– Отита тоже пока нет, но если не убрать насморк – будет.

– А разве можно убрать насморк? – проявил свой медицинский нигилизм Ефим Аркадьевич. – Нелеченый проходит за неделю. Леченый – за семь дней.

Зря он это сказал.

Но Бабуля не отреагировала. Она уже доставала из металлического бокса длинные – сантиметров в десять – металлические стерженьки, с одной стороны кончавшиеся петелькой.

– Это что? Это зачем? – испуганно закосил глазом профессор.

– Сиди, голубчик, спокойно. Больно не будет, – утешила его Вера Ивановна.

Этот ее трюк мы знали с детства, но на неподготовленного зрителя он оказывал сильное воздействие.

Бабуля, закрывая то одну, то другую ноздрю, заставила профессора подуть носом на подставленную ватку. Ватка, как и следовало ожидать, не шевелилась – нос Береславского был непродуваем.

– Расслабься, голубчик, – Бабуля приступала к самому волнующему. На стерженек уже была намотана марлечка, смоченная каким-то тайным Бабулиным составом.

– Это – внутрь? – ужаснулся профессор. – Оно же мне мозг проткнет!

– Там мозга нет, – весьма двусмысленно утешила пациента Вера Ивановна: то ли стерженек пойдет другим путем, то ли Ефим Аркадьевич – безмозглый.

– Я, вообще-то, свой, – заныл Береславский. – Я ж за вас, вы не забыли?

Но процедура уже пошла.

На самом деле это было совершенно не больно. Железяка, влекомая чуткими Бабулиными пальцами, проходила сквозь приподнятую ноздрю прямо в горло. Петельки же оставались перед носом, делая профессора Береславского похожим на африканского охотника на львов.

Через несколько минут лечебный состав делал свое дело, и стерженьки столь же безболезненно удалялись из носа пациента.

Вот теперь Береславский задышал.

Ватки мощно раскачивались перед его ноздрями, и он явно испытывал чувство глубокого удовлетворения. Только такой же сопливый мог его понять: раз – и нет осточертевшего насморка.

Разумеется, победа эта не была окончательной. Но давала сладостное отдохновение. И, по словам Бабули, при правильном и постоянном применении гарантировала пациента от отитов и прочих крайне неприятных осложнений.

– Ух, спасибо вам! – расчувствовался, уходя, мой препод и даже ручку Вере Ивановне поцеловал.

Вот ведь подхалим! Я уверена: не за то, что она насморк ему облегчила. А за то, что вняла его мольбам и не стала мазать ему горло вторым своим чудесным снадобьем. Меня вот никогда не отпускали без этого. Если насморк – железные палки в нос и шпатель с вонючей гадостью в горло.

Неужели она тоже подпала под влияние этого ужасного человека?

Глава 8

Губернатор

25 ноября 2010 года. Приволжск

Место было неофициальное, однако чужие отсутствовали по определению.

Жаль, на террасе уже не посидеть. Река хоть пока и не встала, но в прямом смысле слова дышала холодом. Вода казалась черной. Если летом в ней спасались от окаянной жары, то сейчас только совсем безбашенный хлопец рискнул бы погрузить в нее свое тело.

Еще одно отличие от лета: полностью исчезли крошечные прогулочные катера и белые пассажирские теплоходы. Баржи пока шли, влекомые небольшими, но мощными буксирами. Ну и сухогрузы «река-море», которые теперь, по предзимнему штормовому времени, в морские акватории уже вряд ли выйдут. Впрочем, и им скоро в затоны, до следующей навигации.

Да, хорошо было летом на террасе! Однако и внутри заведения тоже неплохо. Не так, как на свежем волжском воздухе, но панорамные окна перспективу не скрывали. Особенно если, как сегодня, зал был практически пустым.

Эх, посидеть бы здесь часок-другой, да не по делам беспокойным, а просто с хорошей подругой или другом!

К сожалению, Михаил Иванович Синегоров давно уже был лишен такого простого человеческого удовольствия.

Во-первых, потому, что лет пятнадцать, как стал публичной фигурой, государственным, можно сказать, деятелем – а значит, какое уединение? Разве что где-нибудь в Доминикане. Во-вторых (и об этом думать было еще менее приятно), рост его личного благосостояния и значимости как-то подозрительно коррелировал с уменьшением количества личных друзей.

Нет, желающих прийти на день рождения, да еще с ценным подарком, становилось лишь больше. А вот тех, кого ему действительно хотелось на этих днях рождения видеть, – все меньше.

Ну да ладно. Пора начинать.

– Все в сборе? – спросил Синегоров.

Мог бы и не спрашивать. Кто ж к нему опоздает?

За столом сидели четверо мужчин. Старшему – около шестидесяти, младшему – не сильно за тридцать.

Они не были связаны родственными узами, но тем не менее сходство улавливалось сразу. И дело даже не в официальных, одинаково дорогих и одинаково темно-синих костюмах, а в чем-то еще, гораздо менее видимом. Назовем это принадлежностью к власти. К элите. К тем, кто своими усилиями и определяет ход истории в этой стране.

Как определяет – уже другой вопрос.

Никто, кстати, не заказывал официантам еду и напитки. Место встречи было традиционным, и вкусы по крайней мере двух мужчин метрдотелю известны. Ну а двое примкнувших с радостью будут есть то, что дадут. Благо заставлять себя с такими припасами и такими поварами вряд ли кому придется.

Рыбка на столе уже имелась всякая, большей частью из этой же реки, что текла в пятидесяти метрах от компании. И соленая, и копченая, и – совсем недавно пойманная – в великолепной ухе. Но до ухи пока не дошли.

Официант успел только разлить по первенькой.

Ледяная водочка – тоже местного производства, все умела производить древняя земля – уютно угнездилась в маленьких граненых стаканчиках, покрыв их аппетитной испариной.

Любимая закуска губернатора была сколь простой, столь же и чудесной: селедочка, в меру соленная, горячая, исходящая ароматным паром картошечка с укропом; лучок – как зеленый, перьевой, так и кружками нарезанный репчатый. Но не белый, а фиолетовый, сладкий. Губернатор был сладкоежка, не любил острое и горькое.

Водка, конечно, тоже не мед – но тут уж ничего не изменишь.

– Ну, с богом, друзья! – поднял свою чарку Синегоров.

Остальные благодарно поддержали. Звон получился не вполне хрустальный, однако холодная водочка легко прошла в горло и ласковым теплом опустилась в желудки.

Мужчины зажевали, накалывая на вилки закуски, в основном соленые или маринованные – и рыбка, и грибки, и огурчики. Не забытой оказались зелень и черемша.

Хорошо!

Потом, под второй стаканчик – минуя всякие ненужные салаты, – принесли уху в огромной керамической посудине. Тройной взвар не подкачал. Главная проблема была в том, что уха оказалась чудовищно горячей. Однако справились.

Перед вторым блюдом – уже не местным, но всеми любимым пловом с бараниной – сделали перерыв.

– Ну, давайте обсудим, что там у нас происходит, – наконец проговорил Синегоров, отодвигая опустошенную тарелку. – Виктор Петрович, вы доложите?

– Да, конечно, – быстро ответил самый пожилой из собравшихся. Его худое, умное лицо украшали вполне мужественные усы. Выглядел Виктор Петрович явно встревоженным. – На тендер пока что поданы четыре заявки, – начал он. – Три – плановые, одна – от фирмы Семеновой.

– Это я и неделю назад от вас слышал, – недовольно сказал губернатор. – Новости какие?

– Позволите сказать? – встрял второй, синегоровского возраста мужчина. Он был без формы, но погоны так и выпирали из-под дорогого пиджака.

– Скажи, – буркнул Михаил Иванович.

– Семенова вот-вот уйдет из тендера, – доложил он. – У нее неприятности с правоохранительными органами.

– Серьезные? – улыбнулся губернатор.

– Достаточные, – поддержал шутку босса начальник ГУВД. – Я этого парня давно знаю. Не ошкурив, не выпустит.

– Это уже их проблемы, – брезгливо поморщился Синегоров. – Главное, чтобы к обеспечению нашего региона не привлекались фирмы с сомнительной репутацией.

– Будьте спокойны, Михаил Иванович, – заверил его главный милиционер области.

– Я-то спокоен, – не понравился оборот речи губернатору. – А вот ты успокаиваться не должен. Головой отвечаешь. И за Семенову – заявку-то она пока не сняла. И за еще каких-нибудь любителей государственных средств. Не забыл прошлый год?

Генерал не забыл: история едва не стоила ему должности.

Тендер касался дорожного строительства – одного из самых лакомых кусков областного бюджета. Все, казалось бы, под контролем. Однако в последний день, несмотря на все защитные мероприятия, в тендерный комитет въехала такая заявка, что пришлось довольно грязным образом отменять конкурс.

Скандал был приличный. Конкурент тоже оказался непростой. И «соседи», из ФСБ, занервничали – они по закону обязаны были контролировать гостендеры. И одно дело – закрывать глаза на мелкие неурядицы, другое – на грубейшие нарушения. Да не просто закрывать, а ставить свою подпись. Дураку ясно: подпись на такого рода бумажках – дело серьезное. Почти как приговор с отсрочкой исполнения. Миллионы мгновенно разойдутся по охочим рукам, а бумажка с подписью останется навсегда.

Короче, неприятная была в прошлом году история. Даже при могучих связях губера можно было лишиться больших денег. Очень больших. Таких больших, что и губернаторское кресло могло закачаться – хоть и серьезный он человек, но всего лишь звено во властной вертикали. И вертикаль эта растет гораздо выше их областного уровня.

– Все проверю лично, – четко отрапортовал начальник ГУВД, глядя прямо в глаза Синегорову. Губернатору, сугубо гражданскому человеку, всегда нравилось, когда ему четко рапортовали генералы.

– Хорошо, – одобрил губернатор. – Но у меня есть новые вводные.

Все затихли.

– Правительство пошло нам навстречу и выделило еще сто пятьдесят миллионов из резервного фонда, – торжественно объявил Михаил Иванович. – С учетом бедственного положения районных больниц. Так что не зря мы работали в Думе и Совете Федерации. Выбили-таки ресурсы для наших жителей.

– Изменения тендера? – уточнил руководитель областного здравоохранения.

– Конечно. Вам следует модернизировать условия с учетом нового объема. И вы, Виктор Петрович, – теперь он обращался непосредственно к Шевелеву, – лично за это отвечаете. Все пункты тендера опять согласуете с Калининым. Сюрпризы должны быть исключены.

– А мы не могли бы втроем встретиться с Калининым? – просительно улыбнулся Шевелев.

– Зачем? – Идея Синегорову явно не понравилась.

– Понимаете, – явно замялся Шевелев, – он, как бы это сказать…

Губернатор, похоже, начал понимать, в чем дело.

– Вас что, не устраивает нынешнее положение дел? – Михаил Иванович решил давить фронду в зародыше.

– Нет, что вы! – смешался Шевелев. – Просто мне казалось, что односрезовые томографы уже не следует включать в список. Тем более по такой цене.

– Я не понимаю ваших терминов, – начиная раздражаться, сказал Синегоров.

Но Виктор Петрович, неожиданно для всех, а может, и для себя, не остановился.

– Сейчас уже есть системы и на тридцать два среза, и даже на шестьдесят четыре, – заторопился он, словно боялся, что его прервут. – Это в разы быстрее: меньше облучение, больше обследованных больных. И с разрешением сканирования совсем другим – диагностические качества в разы выше. А такое старье уже никто не выпускает. Они либо с консервации, либо восстановленные.

– Я не разбираюсь и не хочу разбираться в ваших срезах и качествах, – размеренно и даже чуть понизив голос, сказал губернатор. Надо было быть идиотом, чтобы не понять: Михаил Иванович взбешен.

Шевелев идиотом точно не был, а потому потерянно замолчал.

– У вас сколько сейчас томографов в области? – жестко спросил Синегоров.

– Ни одного, – опустил голову руководитель областного минздрава.

– Так чем ж вам односрезовые не нравятся? В ваших райбольницах и им счастливы будут. Обеспечите круглосуточную работу, благо бездельников полно. И не срывайте поставки оборудования в регион. Сегодня нам дали денег, завтра отнимут: желающих много. Вы все поняли?

– Да, конечно, – Шевелев опустил голову.

– Еще что-то хотели добавить?

Вообще-то Виктор Петрович хотел добавить. Про проникшие в тендерный лист условия, по которым вместо экспертных систем ультразвуковой диагностики в область придут простые и тоже давно устаревшие комплекты. И про древние установки диализа, которые не только не устранят очереди нуждающихся, но и будут медленно разрушать здоровье пациентов. Очень многое хотел бы добавить Шевелев. Но промолчал. Тем самым невольно продолжив свою фронду перед всемогущим губернатором.

– Все. Идите и работайте, – закончил беседу с ним Михаил Иванович.

Не получит Шевелев свою порцию плова с бараниной. А если срочно не пересмотрит позицию, то и многого другого может лишиться. Все они – в одной лодке. И если кто-то этого не понимает – пусть ссаживается. Чтобы ненароком не оказаться в омуте.

– И вы тоже идите, – сказал он самому молодому, Скоробогатову. Этот парень отвечал в областном правительстве за работу с населением. Ловкий, учился в Москве, потом – в Лондоне. Но тоже местный.

Проблема с местными. Все они повязаны старыми отношениями. Эта его в школе учила. Тот на рыбалку вместе ходил. В итоге там, где эффективный варяг делал все быстро и четко, местные тонули в пучине взаимозависимостей.

Ну что ж. Век живи – век учись.

Шевелева на следующих выборах – в почетную отставку. Будет личным советником губернатора по вопросам медицины. Насчет Скоробогатова надо подумать. Губернатору не понравилось, что во время нотации Шевелеву лицо молодого парня ничего не выражало. Губернатор не любил ничего не выражающих лиц подчиненных.

– Ну что, Василий Геннадьевич, – оставшись вдвоем, обратился Синегоров к генералу, – что скажешь о прошедшей беседе?

– Ненадежный он товарищ, – сказал генерал. – Есть у меня информация. Язык распускает.

– Укороти, – мягко сказал Михаил Иванович. – Только деликатно. Он же уважаемый нами человек, правда?

– Правда, – снова согласился начальник УВД.

Над словами босса следовало хорошенько поразмыслить. «Укороти» звучит недвусмысленно. И тут же – «уважаемый нами».

– Семенова чокнутая сюрпризов не сделает? – спросил губернатор, когда принесли дымящийся плов.

– Исключено, – сказал Василий Геннадьевич. – Мой бывший пацан с ней работает. Я его с ладони кормил.

– Представляю, кого выкормил, – усмехнулся губернатор. Генерал еще раз подтверждал его идею о вреде местных. Он тут точно был всем чужой. А потому быстрый, аккуратный, ориентирующийся только на Михаила Ивановича и не зависящий ни от каких старых связей. Нет, не зря его приволок сюда Синегоров. Вовремя приметил в одной из командировок, когда еще лесом занимался. Вовремя вытащил из глуши и приподнял. И вовремя перевел сюда. Такое важное слово – «вовремя».

В это время зазвонил мобильный генерала.

– Можно? – спросил он босса.

– Валяй, – разрешил губернатор, наваливаясь на плов.

Тот, довольно быстро поговорив, посмотрел на Синегорова.

– Ну, что теперь? – недовольно спросил губернатор, уже поняв, что еще какая-то досада пришла на их головы.

– Прикрыли Семенову, – сказал генерал.

– В каком смысле? – не понял Михаил Иванович.

– Мощно прикрыли. Проверяют майора, и из министерства, и из прокураторы. Ищут присутствие личных интересов.

– Вот что, – ковыряясь зубочисткой во рту, после паузы сказал губернатор. – Разберись во всем этом. Без суеты. Без нервов. Пошли умных ребят, пусть посмотрят, кто вокруг нее крутится. Что изменилось в ее фоне. Это может быть случайная проверка?

– Конечно, может, – вздохнул генерал. – Сейчас же у всех бизнес.

– Выясни, чей бизнес, – по-прежнему мягко внушал Михаил Иванович. – Скажи мне фамилии. Если нас не касается – хрен с ним, с майором. Пусть сам выкручивается. Главное – Семенова. А еще главнее – тендер. Второй неудачи ни тебе, ни мне не простят. Ты понял?

– Еще как, – сказал генерал. Губернатора он более чем уважал. Но забывать о своем двойном подчинении тоже не мог. Задница у каждого одна.

Михаил Иванович как мысли читал.

– Слуги двух господ плохо кончают, – улыбнулся он. – Понял, Вася?

– Да бог с вами, Михаил Иванович! – чуть не закричал генерал. – Я что, не помню, что вы для меня значите?

– Хорошо, что помнишь, – закончил разговор губернатор. – Давай за работу. С учетом важности будешь докладывать ежедневно. Лично. Никаких телефонов.

– Есть, Михаил Иванович, – отрапортовал начальник УВД и, развернувшись, почти строевым шагом покинул заведение.

А Синегоров остался.

Они вообще-то все четверо планировали остаться.

Если б летом – то закончить день на лодке, с пикником где-нибудь на маленькой базе отдыха, подальше от посторонних глаз.

Сейчас же – в приятной вип-сауне, расположенной прямо в заведении и где, возможно, уже ждали более чем симпатичные (и что важно, неместные) девицы.

А что, Синегоров не так уж стар. Жена из столицы в провинцию не поехала. И если честно – это не очень расстроило губернатора: его супруга вряд ли выдержала бы сравнение с ожидавшими их дамами. И вообще дела у них идут к разводу. Тихому и спокойному.

Губернатор вытер рот накрахмаленной салфеткой, и к нему тут же подскочил метрдотель, южного вида человек с высшим ресторанным образованием. Он же – половинный хозяин заведения. Вторая половина принадлежит – через посредников – самому Михаилу Ивановичу. Так что он даже на таких представительских обедах, за которые на законных основаниях платит областной бюджет, слегонца зарабатывает.

Метрдотель был весьма точный и услужливый мужчина.

Жена его, Карина, тоже была при делах – именно она выбирала и поставляла отдыхающим девчонок, от которых потом не было никаких неприятностей. Зато было море удовольствия.

– Как покушали, Михаил Иванович? – поинтересовался метр. – Все ли понравилось?

– Почти, – машинально ответил губернатор. Кое-что ему действительно не понравилось.

– Что-то из еды? – ужаснулся метрдотель.

– Нет. С едой все в порядке, – успокоил его Михаил Иванович. – Пойду расслаблюсь.

– Вы один? – уточнил хозяин заведения. – Остальные не вернутся?

– Сегодня нет. – Воспоминания об испорченном обеде раздражали. – Где Карина?

– Внизу. Ждет вашего массажиста. Девушки тоже на подъезде. Я думал, обед продлится подольше.

– Думать иногда вредно, – усмехнулся губернатор. Но чтобы зря не пугать мужика, добавил: – А иногда полезно.

В конце концов, ничего плохого пока не произошло.

Шевелев управляем. Скоробогатов вообще ничего нехорошего не сделал. А что Васькин майор на горячем попался – так это его работа.

Нет, определенно надо расслабиться. А то так и загнать себя недолго – у Синегорова полно примеров, когда более чем уважаемые «пассажиры» (так в определенных кругах именовались реально успешные люди) откидывали коньки в совсем еще юном возрасте. Так что делу, конечно, время, но и потехе тоже следует выделять свой час.

– Ладно, я пошел вниз. Четверых точно не надо. Одну оставь. Или ладно, я сам Карине объясню.

Губернатор направился к знакомой лестнице, на которую, правда, не всякий мог попасть: надо было знать шифр на кодовом замке. Вслед ему смотрел метрдотель. «А ведь он ревнует», – вдруг дошло до Михаила Ивановича. Не хочет встречи тет-а-тет со своей женой. Вот же дурак! Девок сейчас привезут вдвое красивее и моложе его Карины. Но все равно забавно.

Он спустился по лестнице. Внизу, в стильно меблированной столовой, хозяйничала жена метра – официанты на эту территорию не допускались. Стол был сервирован для фуршета, но еда была только легкой: фрукты, деликатесы. И спиртное, конечно.

– Банкет отменяется, – сказал Синегоров, подходя к столу. – Гости разъехались, дел полно.

– А вы? – обернулась к нему Карина.

А она ничего. Лет ей, конечно, не двадцать. И пару отпрысков этому чернявому родила. Но фигуру сохранила, джинсы нормально все обтягивают. И грудь под водолазкой тоже вполне товарная.

Женщина поймала взгляд губернатора и слегка заволновалась.

– Что с приглашенными делать? – спросила она. – Массажист будет через двадцать минут. Девушки – через час.

– Отменяй всех, – махнул рукой Михаил Иванович. – Мне тебя достаточно.

– Как? – теперь уже всерьез испугалась Карина. – Леон наверху!

Дама, похоже, пришла в ужас от непредвиденного секса – хоть и не пятнадцать лет девушке, но домашних осложнений ей точно не хотелось. Этакое восточное целомудрие.

– Он не узнает, – усмехнулся Синегоров, недвусмысленно дотронувшись до ее действительно крепкой груди. Тонкая водолазка даже сосков не скрывала. – Если, конечно, ты не проболтаешься.

– Михаил Иванович, – взмолилась женщина. – Я ему ни разу не изменяла!

– Вот когда-то и надо начинать, – случайно начавшаяся история явно затягивала губернатора.

– Но я боюсь! Вдруг Леон войдет?

– Не войдет, – спокойно сказал тот, начав расстегивать ей джинсы. – Не посмеет. Давай быстрей! – прикрикнул он на женщину.

Та, покраснев и судорожно работая руками, стянула с себя джинсы. Колготки и плавки просто спустила ниже колен.

– Повернись, – приказал ей Синегоров. Он и в самом деле сильно возбудился от нестандартной ситуации.

Она повернулась, облокотилась локтями на фуршетный стол, и губернатор быстро и шумно овладел ею.

Через пару минут все было кончено.

Жена мэтра натягивала одежду. На глазах ее блестели слезы.

– Хорош реветь, тушь потечет, – усмехнулся Михаил Иванович, застегивая брюки.

Карина промокнула глаза салфеткой.

– Не переживай, – погладил он ее по филейной части. – Под этот Новый год все официальные банкеты будут ваши. Нормально поднимете денег.

Карина уже была в форме, даже, пусть и не слишком успешно, попыталась изобразить на лице улыбку.

– Все, я пошел, – попрощался губернатор с объектом внезапной страсти и направился к выходу.

– Леон, меня вызывают в правительство, – сказал он, проходя мимо метрдотеля. – Так что я все Карине отменил. Но счет выставляй, ты ж не виноват. Завтра оплатят.

– Хорошо, – сказал Леон, недоверчиво поглядывая на губернатора.

«Гадай, милый», – ухмыльнулся про себя Михаил Иванович. В этом приключении его точно не разоблачат: Карина будет молчать, как партизанка. Да и скоротечность их встречи тоже станет работать на ее невиновность.

А даже если б разоблачили?

Михаил Иванович уже давненько ощущал себя вершителем людских судеб. Что не позволено быку, то позволено Юпитеру. В конце концов, его собственный род прослеживался от конюшего самого Ивана Грозного. А конюший – немалая должность при дворе.

«А если б Иван Васильевич решил отыметь жену своего конюшего?» – вдруг мелькнула свежая мысль.

Тоже не страшно. Если таковое и в самом деле когда-то произошло, то в его, Михаила Ивановича, жилах сейчас течет царская кровь. Не зря же он губернатор: а его губерния поболее Франции будет.

Что ж поделать, если страна у нас такая. Либо ты начальник, либо – холоп. Даже секс легко подстраивается под эту нехитрую и, в общем-то, принимаемую большинством схему.

И Синегоров, довольный собой и в самом деле приятно расслабленный, направился в вестибюль, где уже сидел его личный охранник.

Дела государственные не ждут.

Глава 9

Лена, Николай Владленович, Маргаритка

4 декабря 2010 года. Приволжск

Три недели прошло, а Николая Владленовича Лена больше так ни разу и не увидела. Хотя была уверена, что тот придет.

И в очередной раз убедилась: с мужчинами ни в чем нельзя быть уверенной.

Однако никакой обиды не почувствовала. Да и какая может быть обида? Помог им с дочкой человек. Очень здорово помог. А потом еще и праздник устроил. И если продолжения праздника не последовало, то это никак не повод обижаться.

Логика безупречная.

Впрочем, даже безупречная логика не мешала Лене поначалу время от времени выглядывать во двор – не въезжает ли туда знакомая «Тойота»?

«Тойота» не въезжала, и Лена посматривала в окно все реже, отвлекаемая обычными насущными делами: кормила и обихаживала Маргаритку, отбегала в магазины за продуктами – брать с собой лишний раз ребенка она по-прежнему опасалась. Да мало ли у одинокой женщины домашних дел? Внешне незаметные – даже перечислить сложно, – они так хитро и ненасытно устроены, что свободная минутка появлялась лишь тогда, когда Маргаритка засыпала.

Лена ложилась рядом с дочкой, включала видик, ставила фильм с любимым французом Жаном Рено и… через пять-десять минут сама засыпала, убаюканная киноголосами, усталостью и теплом приникшего к ней родного тельца.

В общем, устроил им Николай Владленович праздник и исчез.

Однако сейчас Лене было совсем не до праздников, тем более прошедших. Она разглядывала конверт с синими служебными штемпелями, уже точно зная, что ничего хорошего ей это письмецо не предвещает.

Вздохнув, Лена оторвала клапан и достала сложенный вдвое бумажный лист. Так и есть: гражданку Малиновскую Е.И. официально предупреждали о том, что пользоваться городским жильем и не платить за него неправильно.

А то она сама этого не знала. Более того, Лена искренне соглашалась со смыслом изложенного в официальной бумаге. Получаешь блага – плати за них.

Но только вчера она отдала большие – и самое главное, последние в этом месяце – деньги за невзрачный пузырек с дорогущими розовыми пилюльками. Они должны были существенно усилить ослабленный иммунитет ее дочурки, а значит, стоили любых имевшихся у Маргариткиной мамы средств.

Ладно, что вспоминать об уже потраченных деньгах! Теперь надо думать, где достать следующие: бумага недвусмысленно объявляла, что если не будет погашен долг по коммунальным платежам, то сначала отключат электричество и воду, а затем предъявят иск на погашение набежавших сумм. В этом случае, возможно, и с квартирой придется расстаться. Как жить с больным ребенком без квартиры, даже думать не хотелось.

Значит, надо думать, где достать деньги.

Ее славный отставник-сосед уехал к дочери в Ижевск. Да и не уехал бы – стыдно у него просить, он и так ей едва ли не половину пенсии отдает с тех пор, как Маргаритка заболела. К Женьке тоже не обратишься: только что, залезши в серьезный кредит, он купил-таки свой долгожданный «Логан». Деньги от бывшего мужа она выбрала за два месяца вперед, оплачивая Маргариткин массаж и дорогого столичного гомеопата с отличными рекомендациями от общих знакомых. А бабушка, его мама, сама попала в больницу и никак не могла стать спонсором.

Перебрав все варианты, Лена, сама того не желая, возвратилась к Николаю Владленовичу. И запретила себе даже думать о том, чтобы попросить у него денег.

Выход виделся один-единственный: еще раз пробежаться по оскудевшему гардеробу, домашней утвари, оставшимся украшениям – отнести то, что возьмут, в ломбард или на рынок и заплатить хотя бы малую часть набежавшего долга.

Это даст пусть небольшую, но передышку. А потом что-нибудь придумается. Главное – с Маргариткой пока все хорошо.

И не пока – а просто все хорошо, поправила себя сразу повеселевшая Лена. После чего занялась подбором ликвидного имущества.

Имущества в итоге оказалось не густо: неношеная, в целлофановом пакете, пуховая шаль, немецкий чайный фарфоровый сервиз – именно из него она поначалу собиралась угощать Николая Владленовича – да первый семейный подарок мужа, обручальное кольцо с небольшим бриллиантом. Вряд ли все это удастся дорого продать, но какие-то деньги она выручит. А там уж вся надежда на нашу славную бюрократию: должник начал платить, и пока станет ясно, что первый платеж оказался последним, тоже пройдет некоторое время.

Лена договорилась с Маргариткой, чтобы та посидела одна и никому дверь не открывала, а сама быстро пошла к Кате Лебедевой. Подруга не подруга, но в данной ситуации человек жизненно необходимый.

Лебедева, по счастью, оказалась дома.

Дверь открыла сама. В красном атласном халате и таких же тапочках – вкус она, похоже, вырабатывала на любимой ею индийской кинопродукции.

– Привет, Малиновская. Давно не виделись.

– Да не так уж и давно, – усмехнулась Лена.

Хозяйка все поняла с полуслова, глаза хищно вспыхнули – Катька чуть не с детсада активно подторговывала, впаривая своим сверстникам сначала переводилки и обертки от жвачек, а потом, повзрослев, дешевые шмотки и косметику.

– Сколько хочешь? – спросила она Лену, внимательно заглядывая в глаза.

– Не знаю, – Лена действительно не знала. – Сколько дадут.

– Немного дадут, – хохотнула Лебедева, прикуривая сигарету. – Кризис, однако.

Лена поморщилась от табачного дыма, но ничего не сказала: во-первых, она в гостях, а во-вторых, пусть что угодно делает, лишь бы помогла отсрочить выселение Маргаритки из теплой квартиры.

Наконец Катька назвала сумму.

Даже Лена понимала, что слишком маленькую. Однако обиды и тут не возникло: она же сама, по собственной воле, пришла к Катьке. Так чего ж обижаться?

– Согласна, – сказала Лена.

На первый взнос хватит любых денег. Пока что, к сожалению, речь идет скорее не об уплате долга, а о дезинформации кредитора.

Катька расстроенно заморгала сильно накрашенными глазами: поняла, что если б и меньше назвала, Лена бы не стала торговаться – она уже и так торопилась, оставив Маргаритку одну в квартире.

Лебедева вышла из кухоньки, где они вели свои переговоры, и вернулась с тощей стопкой купюр. Дважды пересчитала и, не скрывая сожаления, передала деньги Лене.

«Вот же бедняга», – пожалела ее Лена. Катька, даже протянув ей деньги, не смогла себя заставить сразу выпустить стопку из пальцев. Это ж надо так всю жизнь мучиться, отдавая каждый рубль, словно часть себя…

Лена побежала к сберкассе, но там оказалась огромная очередь: работало только одно окошко. Она развернулась и до возвращения решила зайти в ДЭЗ, благо по пути.

Там очереди не было.

Зато была доброжелательная приветливая женщина, выслушавшая ее рассказ с полным пониманием и нескрываемым сочувствием.

– В общем, правильно мыслите, – одобрила она Ленину тактику. – Платите мелкими долями, но чаще. Хотите, я вам выверку всех долгов сделаю? – предложила она.

Лена точно не хотела. Но не отказалась, назвала адрес: лучше знать проблемы в лицо, чем ждать, когда они выскочат как черт из табакерки. Кроме того, если начать хлопотать об отсрочке, то тоже необходимо представлять фактическую ситуацию.

Женщина пощелкала клавишами компьютера и… явно удивилась. Еще пощелкала. Даже ушла в соседнюю комнату с кем-то консультироваться.

Наконец вернулась, распечатала итоговую таблицу и – с некоторым раздражением – сказала:

– Вот. Распечатка по Малиновской. Вы ведь Малиновская?

– Да, – фамилию Лена не меняла ни разу, даже выходя замуж.

– Нет у вас никаких долгов. Морочите голову себе и людям.

– Этого не может быть, – спокойно возразила Лена. Она взяла с собой официальную бумажку с угрозами и теперь протянула ее рассерженной сотруднице.

Та внимательно изучила текст. Даже конверт, в котором хранилась депеша, осмотрела: и так, и на свет.

– Ничего не понимаю, – буркнула женщина и опять застучала по клавишам. Потом звонила по телефону. Потом снова сверялась с коллегами из соседней комнаты.

– Вот теперь все ясно, – подвела она итог своих изысканий. – Все ваши долги по квартире и коммуналке погашены. Позавчера прошел платеж.

Лене, в отличие от работницы ДЭЗа, ясно не было ровно ничего.

Какой платеж прошел? Кто платил? С какой стати?

В конце концов Лена поблагодарила даму и ушла скорее довольная, чем расстроенная. Платеж, несомненно, ошибочный. Но даже ошибочный платеж ей сейчас очень на руку. Разве она сама не собиралась заняться чем-то похожим, а именно полуобманом? А тут все само собой вышло.

Она помчалась по заснеженным дорожкам в сторону дома – снег таки выпал, и обильный, а Маргаритка еще маленькая, чтобы подолгу оставаться одной.

По дороге, на бегу, купила в ларьке любимый тортик дочки: только что испеченную полукилограммовую «Сказку».

Во двор забежала, запыхавшись, – и тут же увидела знакомую машину.

Удивилась. Обрадовалась. Зашла в подъезд.

На лестнице перед ее квартирой, прямо на ступеньках, сидел… Круглов Николай Владленович. Собственной персоной. Папочку пластмассовую под себя, чтоб не испачкаться, подстелил. Все такой же маленький, аккуратненький. В модной, рассеченной на неровные прямоугольнички белыми меховыми полосками итальянской дубленке: Лена видела похожую в передаче о дизайне одежды.

– Здравствуйте, Лена, – улыбнулся он. – А мы тут с Маргариткой общаемся.

– Здравствуйте, – оторопело ответила та. – Почему ж вы не заходите?

– Мама, ты же сказала: никому не открывать! – запищал из-за двери обиженный Маргариткин голос.

– Все она правильно делает, – поддержал девочку Николай. – Сказано не открывать, значит, не открывать.

Через минуту они уже снимали в прихожей верхнюю одежду: он – свою шикарную дизайнерскую дубленку, она – более чем скромную шубку из «меха чебурашки».

– Я сейчас вас чаем напою, – захлопотала Лена («Господи, как кстати с тортиком получилось!»).

Она машинально поискала в серванте свой замечательный немецкий сервиз, пока не вспомнила, что фарфор остался в хищных лапах Катьки Лебедевой.

– А чашки у нас только обычные остались, – полуизвинилась Лена перед гостем.

– Вот уж что точно меня не волнует, – усмехнулся Круглов.

Еще через минуту они уже осторожно пили обжигающий черный чай, заедая его восхитительным свежеиспеченным тортиком.

– Это и есть простое человеческое счастье, – подытожил гость.

И тут в Лениной голове все сошлось. Связалось. Соединилось.

– Так это вы оплатили коммуналку, – сказала она.

– Меня это не напрягло.

– Но я не могу принимать подарки, которые даже не обсуждались.

– Не берите в голову, – отмахнулся Николай Владленович. – Это вообще неважно.

– Неважно понимать, что происходит с твоими собственными финансами?

– Неважно все, кроме здоровья детей, – уже серьезно ответил Николай. – Я имею в виду настоящую важность.

С этим пунктом его рассуждений Лена была вынуждена согласиться.

– Я, собственно, зачем приехал, – медленно подошел к главному Круглов. – У меня сегодня день рожденья. А в этом городе я знаю только Женьку и вас. Причем Женька уехал в Вологду на своем «Логане». Остаетесь вы.

– Я вас поздравляю, – прервала возникшую было паузу Лена. И осеклась: фраза получилась двусмысленная.

– Этого мало, – засмеялся гость. – Я предлагаю отметить мой сороковник в том же месте, где мы праздновали Маргариткин тест.

– Так у вас еще и юбилей? – ахнула Лена. Она пока не решила, как относиться к щедрому подарку Николая, но теперь определяющим было другое чувство: встречать юбилей в чужом городе и в одиночку – это безобразие. Вне всякой связи с коммуналкой, деньгами и возможными вариантами отношений.

– Типа того, – невесело подтвердил Николай.

– А… как же так вышло? – не очень вежливо поинтересовалась хозяйка. Ей вдруг пришла в голову мысль, что его одиночество – не слишком настоящее. А скорее – хороший повод для продолжения знакомства.

– Да вот… – губы Николая сразу как-то затвердели. – Так и вышло.

Теперь уже Лена чувствовала себя неуютно со своим недоверием: за спиной гостя, похоже, имелось что-то не слишком приятное и не располагающее к откровениям.

Чтобы выиграть время, спросила Маргаритку, чем она так увлеченно занялась.

– Подарок делаю, – ответила та, сосредоточенно возясь с пластилином. – Дяде Коле.

Вот и урок получен.

Иногда не надо много думать, иногда лучше просто делать.

– Конечно, мы едем с вами, – сказала она Круглову. – Вот только Маргаритка свой подарок долепит. А пока вы с ней посидите, я на десять минут выбегу.

(«Все-таки не зря фарфор ушел к Катьке, – мелькнула в ее голове мысль. – Иначе подарок Круглову купить было бы не на что».)

– В магазин? – улыбнулся Круглов.

– Я ж не умею лепить из пластилина, – улыбнулась в ответ Лена.

– Не надо в магазин, – мягко сказал Николай Владленович. – Все, что можно купить в магазине, меня давно не интересует.

«Странное дело, – подумала Лена. – И голос мягкий, и сам маленький, а перечить не тянет». Так что в магазин она не пойдет. Но и без подарка в юбилей – тоже невозможно.

Разве что себя подарить?

Мысленно представив свое отражение в зеркале, трезво оценила: фигура – на твердую четверку. Лицо пока тоже около того. Но без прически, без маникюра, без макияжа. И даже без нового выходного платья, перешедшего в Катькину собственность в предыдущий заход.

В общем, так себе подарок. Не на юбилей.

Странное дело, производя все эти тонкие расчеты и оценки, Лена не слишком расстроилась. Да, несомненно, ей хотелось бы быть ухоженной и сексуальной. А еще ей хотелось бы быть обеспеченной и замужней.

Но бог, вместе с врачами, спас ее дочку, и это уже было такое благо, что все остальное отходило на второй план. Так что будь как будет. А тут еще и Маргаритка закончила свою нелегкую работенку: пластилин потом надо будет отдирать не только от ее платья, но и от стола, от пола и даже немножко от обоев.

Повосхищавшись Маргариткиным произведением – настоящее концептуальное искусство: без объяснений точно не въехать, Круглов пошел греть для девочки салон «Тойоты», а Лена стала собирать дочку в поездку.

Уже в машине Николай Владленович ответил по крайней мере на один не заданный Леной вопрос.

– Я уезжал из города, – объяснил он. – А когда приехал – простудился. Так что к Маргаритке мне было нельзя.

«А хотелось?» – так и подмывало задать вопрос Лену. Но не задала. Ответ, похоже, был ясен: они ехали в кругловской «Тойоте» на кругловский день рождения.

Перед уже знакомым придорожным рестораном их встретил… самодельный фейерверк и целый автопарк из недешевых машин.

«Вот тебе и юбилейное одиночество», – не успела удивиться Лена, как Николай Владленович все объяснил:

– В главном зале – свадьба. А мы – в том же, где и были.

Лена уже и сама увидела невесту в длинном белом платье с фатой: две ее подружки, исполненные гордости, несли длинный белый «хвост», чтобы тот не соприкасался с серым снегом, перемешанным колесами автомобилей.

– Принцесса! – восторженно прокомментировала Маргаритка, прильнув к стеклу.

– И ты такая будешь, – пообещал ей Круглов.

Они вылезли из машины и через боковой вход вошли в уже знакомое помещение.

Все было как в прошлый заезд, но в этот раз – чуть скромнее. Поменьше деликатесов, поменьше салатиков, хотя на неизбалованный взгляд Лены – более чем достаточно для них троих.

И никаких актеров или певцов, ставших неотъемлемым атрибутом празднества успешного человека.

Все-таки, похоже, свой юбилей Николай Владленович Круглов оценивал как куда более будничное событие, нежели благополучный тест, пройденный Маргариткой в Онкоцентре. И Лена почувствовала к Круглову благодарность за это.

Они ели вкусные вещи, пили вкусное вино (младшая, соответственно, – брусничный морс), вели беседу ни о чем и испытывали от этого огромное удовольствие.

Так что, когда у Круглова в пиджаке зазвонил мобильный, поморщились оба: отвлекаться не хотелось.

– Да, – ответил кому-то Николай. Потом, через паузу: – Да, я сам сейчас здесь.

И еще через пару мгновений, уже с открыто недовольным лицом, коротко, без выражения, сказал:

– Хорошо. – И нажал отбой. – Не дадут нам тут одним посидеть, – вздохнул он. – Друзья моего хорошего знакомого едут в наш город. А второй зал занят.

Лена невольно насторожилась. Она опасалась лишних контактов.

– Ты не волнуйся, я их посажу подальше от Маргаритки, вон в тот угол, – угадал он ход ее мыслей и показал на дальний край их тоже немалого зала. Там, под искусственным деревом, стоял столик на четверых. – Им хватит, – объяснил Круглов. – Их трое.

Приятная беседа как-то разладилась, Лена уже подумала, что праздник заканчивается, как показались незваные гости.

Их действительно было трое: молодая девица, фигуристая и симпатичная, дядечка – видно, ее папаша – и совсем пожилая, если не сказать старая, женщина, которая, однако, выглядела на удивление благородно и даже величественно.

Малое отторжение у Лены вызвала разве что девица. И то лишь потому, что уловила направленный на нее одобрительный взгляд Круглова. У Малиновской по-прежнему не было никаких матримониальных планов на Николая Владленовича, но сработали инстинкты, которые не отменить никаким воспитанием или образованием.

Дядечка же не вызвал никаких чувств: обычный мужик лет пятидесяти с хвостиком, в меру упитанный и явно довольный жизнью. Такие мужики никогда не привлекали ее женского внимания.

Вот старуха интерес вызывала точно. Лена никогда не наблюдала вживую старых княгинь, но представляла их именно такими: с красивой седой укладкой, неярко и аккуратно накрашенных и, главное, с выраженным чувством собственного достоинства. В чем оно выражалось, если человек молчал, сказать трудно. Может, в абсолютно прямой спине. Может, в чистых и спокойных, не выцветших до безжизненности, как у многих стариков, глазах. Может, еще в чем. Но выражалось несомненно.

Николай обустроил прибывшим уголок, а чтобы гости не обижались – объяснил причину: малышке после тяжелой болезни нежелательно контактировать с новыми людьми. Дядечка – его звали Ефим Аркадьевич – проникся, но предложил свой вариант. Девочка все равно уже играла в детской зоне недалеко от столика юбиляра. А потому Ефим Аркадьевич пригласил Николая и Лену сесть с ними, не подвергая, таким образом, ребенка никакому риску.

Николай радости не выказал, однако и не отказался: видно, тот, кто за гостей просил, был ему человеком не посторонним. Через минуту Лена и Круглов сидели за столиком вновь прибывших.

– А что с ребенком? – спросила у Лены «княгиня», которую, как выяснилось, звали Вера Ивановна. Лена терпеть не могла рассказывать про их с Маргариткой беды, но вопрос был задан так, что исключал праздное любопытство.

Еще через пару минут она уже не жалела о завязавшейся беседе. Легко и непринужденно старая докторша выдала ей столько полезного и ценного, что Лена была бы не прочь продолжить знакомство и после юбилея.

Вера Ивановна легко согласилась посмотреть ребенка на следующий день. Они собирались остановиться в городе как минимум на пару суток, и время было выбрать несложно.

Между тем Ефим Аркадьевич – видно, предупрежденный их общим знакомым – преподнес юбиляру подарок. Это была небольшая акварелька…

Нет, ее нельзя назвать акварелькой. И вовсе не из-за серьезной, явно дорогой рамы, едва ли не вдвое увеличивающей площадь картины.

Это, несомненно, было произведением искусства, хотя и довольно необычным.

Акварель размером в пол-листа писчей бумаги представляла собой странный натюрморт: на маленькой подставке возлежали головка чеснока, две чесночные дольки отдельно и маленькая баночка чернил, рядом с которой была изображена перьевая ручка.

Вот, собственно, и все. Почему чеснок, почему ручка с чернилами? Почему они вместе? Непонятно.

Однако эта странная композиция в дорогой, хоть и без изысков, деревянной раме выглядела очень стильно и легко могла стать визуальной доминантой даже довольно большого помещения.

К тому же это была приятная визуальная доминанта. Сочетание цветов радовало глаз так же, как сочетание предметов напрягало ум.

Подарок произвел впечатление и на юбиляра. Он с явным удовольствием принял работу.

– Это художник, которого я продвигаю, – похвастал Ефим Аркадьевич. – Бог дал ему талант, а я – все остальное.

«Похвальная скромность», – подумала Лена.

Юбиляр тоже оценил:

– Если вы предполагаете наличие в мироздании бога, то все остальное – тоже его работа, только вашими руками.

– Можно и так сказать, – легко согласился Ефим Аркадьевич, сооружая на своей тарелке замысловатую композицию из почти всего, что было на столе. Похоже, после того, как официант принес салаты и закуски, теологические и филологические дискуссии его интересовать перестали.

Молодая девчонка в основном молчала, но вскоре диспозиция прояснилась: троица ехала в город по каким-то важным делам. Родственными узами были связаны только женщины – бабушка и внучка. А довольный жизнью очкарик оказался университетским профессором и к тому же боссом этого странного бродячего коллектива.

По сути дела сказано было немного, по крайней мере, Лену ничего в разговоре не зацепило, кроме слов про томограф и экспертные системы УЗИ. Тем не менее Николай Владленович пообещал гостям любую поддержку, каковая будет в его силах, посетовав лишь, что город пока для него чужой и особых связей он еще не наработал.

Зато Лена взахлеб общалась с «княгиней»: как врачу она поверила Вере Ивановне сразу и бесповоротно, и теперь случайная встреча казалась ей исключительно полезной и важной.

К родному дому «Тойота» подрулила лишь поздно ночью. Круглов, как и в прошлый раз, на руках перенес крепко спавшую Маргаритку в ее постельку. Пока Лена раздевала девочку, та даже глаз не открыла.

Все это время Николай Владленович ждал в темной прихожей, даже дубленку свою не снял.

– Так проходите, что же вы стоите? – улыбнулась Лена.

– А не слишком поздно? – испуганно как-то спросил Круглов.

– Пожалуй, можно было бы и раньше, – грустновато согласилась Лена.

Наверное, это был решающий момент.

Он обнял ее – Лена даже не ожидала, что у такого хрупкого на вид человека могут быть такие сильные руки.

– Я не причесана, я плохо одета! – Вот уж чего не следовало говорить, но вырвалось само, как говорится, наболело.

– Неважно, – сказал Круглов, снова четко отделив главное от не главного. И снова оказался прав: какой смысл беспокоиться об одежде, если свет не включен, а главное, она все равно вся оказалась на полу?

До комнаты они не дошли. Отчасти из опасения разбудить Маргаритку, но в основном потому, что не успели. Благо на полу еще с прежних, благополучных времен был толстый мягкий ковер.

Потом, отдышавшись, Лена хотела встать, чтобы привести себя в порядок, но Круглов так и не выпустил ее из рук. Повторить еще не мог, а отпустить уже был не в состоянии.

Так и лежали на ковре в обнимку, причем какую-то одностороннюю.

– Курить я больше не буду, – наконец сказал Николай.

– Правильно, – поддержала Лена. Независимо от развития их отношений она искренне хотела для Круглова долгой и счастливой жизни.

– Я за тобой давно слежу, – после паузы сказал Круглов.

– Как это следишь? – удивилась Лена.

– Женька присылал письма с фотографиями. Там ты была. И Маргаритка. И твой муж. И Женькина жена с близнецами. Но меня только ты интересовала. И Маргаритка. Как часть тебя.

– Когда посылал? Куда посылал? – не поняла Лена.

– Он мой друг. А письма он мне посылал сначала в тюрьму, потом на зону.

– Ничего себе! – вырвалось у Лены. – Вот тебе и жизнь бизнесмена.

– А ты не боишься с бывшим зэком общаться? – спросил Николай.

– У нас в стране от тюрьмы да от сумы… – усмехнулась Малиновская. – Могла бы – сама какой-нибудь выгодный бизнес замутила. Даже если бы потом пару лет пришлось отсидеть. Лишь бы Маргаритке было хорошо.

– У меня вот парой лет не обошлось, – усмехнулся Круглов. И впервые за последние минуты выпустил женщину из своих рук.

– А сколько же? – даже испуганно спросила Лена.

– Восемь лет, восемь месяцев и семнадцать дней, – тихо отчеканил Николай.

– Совсем сдурела наша власть, – поразилась Лена. – Убийцам столько не дают!

– А мне вот дали.

В ее голове словно точечка какая-то жгучая появилась.

– Тебе дали… за убийство? – спросила она.

– Двойное, – ответил Круглов. – По приговору – четырнадцать лет строгого режима. Вышел по УДО. Ты уже не хочешь со мной дружить?

– Н-не знаю, – сказала Лена. Убить человека, отнять жизнь – это было за гранью действительности, в которой жила она. – Ты ведь это сделал не из-за денег? – с надеждой спросила она.

– Из-за денег я бы не стрелял, – спокойно согласился Круглов. – Хотя началось все именно с денег.

– А знаешь, – после раздумья, очень долгого, как показалось Круглову, раздумья, сказала Лена. – Не верю я, что ты подлец. Не верю – и всё. Не сходится в моей голове. И душой не чувствую. Так что больше эту тему не обсуждаем.

И теперь уже сама обняла Круглова. Он благодарно и нежно обнял ее в ответ. Она легла на спину и в первый раз поцеловала его в губы.

Им хорошо.

Он точно не подлец. Даже если убил.

А дальше – будь что будет.

Глава 10

Вичка, Береславский, Бабуля и «Ягуар»

5 декабря 2010 года. Москва – Приволжск

За окном «Ягуара» весь первый день нашего путешествия мелькали деревья с наклоненными книзу – чуть не до земли – ветвями. Зрелище столь же красивое, сколь и противоестественное – очень часто древесина не выдерживала и ломалась: мы дважды объезжали упавшие прямо на дорогу стволы, а обломанные толстенные ветки даже не считали.

Всему причина – редкое атмосферное явление, ледяной дождь. Он и в Москве был не в радость, обвисая килограммами и тоннами замерзшей воды на деревьях, рекламных щитах и проводах. Но в городе все ремонты делаются быстрее. К тому же отсутствие света в городской квартире, как правило, не влечет за собой последующего холода. А в загородном доме – влечет. Вон мой Бориска уже третий день сидит на даче, борется за тепло. Газовые котлы нынче управляются электроникой, и когда рвутся электропровода, то дома коченеют, как люди. Только у замерзшего человека – если, конечно, мерзнуть не слишком долго – вены и артерии не лопаются. А в загородном доме лопнуть может почти все: трубы, батареи, сантехника и даже сами котлы. Точнее, их водяные контуры.

Мне это абсолютно понятно, в отличие от большинства девчонок с нашего курса. Их папы тоже спасают свои дачи, они папам искренне сочувствуют, но мысли про двухконтурное теплоснабжение в их головах не застревают.

И я даже не знаю, что лучше: быть блондинкой с мозгами несостоявшегося физтеховца или блондинкой с мозгами блондинки. Боюсь, что второй вариант в нашем социуме все-таки предпочтительней.

А Бориска мой – умница. Потому что три дня он спасает и нашу дачу, мотаясь по Подмосковью на своей старенькой «Нексии». Конечно, денег на наш бензогенератор мамуля ему выдала, но все остальное Бориска делал сам: устанавливал резервное питание, запускал агрегат, перезапускал котлы, а теперь летает с востока на запад и обратно между дачами, потому что бензина в генераторе хватает ровно на десять часов работы.

Умница Бориска. Мой железный, непробиваемый тыл. Без него хана нашей любимой дачке настала бы почти сразу: я уехала с Береславским и Бабулей на славную войнушку, а мамочка не в состоянии отойти от своего офиса. Несмотря на эффективную помощь друзей моего препода в отражении первого наезда, у мамули дел по горло – и по прочим заказам, и по этому, главному, из-за которого весь сыр-бор и разгорелся.

И все же сейчас мне уже не так страшно, как несколько недель назад. Береславский, правда, говорит, что оптимизм – обычное следствие неинформированности. Однако уголовное дело на мамулю прикрыли, а это – вместе с ее несоветской упертостью – пугало меня больше всего.

К тому же я ужасно довольна, что напросилась в поездку.

Стыдно признаться, но всеобщее стихийное бедствие ужасно радует глаз. На каждой ветке, на каждом сучке – толстый слой совершенно прозрачного льда. А уж на нем – разной толщины слои снега. Если смотреть против солнца – то как в несуществующем вселенском музее хрусталя. Бездонном, безбрежном и с восхитительным синим фоном сверху.

Прости меня, Господи, что кайфую от того, от чего другие плачут…

Еще в первый день, точнее, вечер, произошла интересная встреча в кафешке, куда мы заехали перекусить. Перекус, правда, по подбору блюд был больше похож на званый прием, чем на случайную жрачку в придорожной забегаловке.

Причина – все тот же Береславский. Похоже, нет таких сфер деятельности, где у него бы не было друзей.

Я уже успела поразмышлять на эту тему. Сначала удивилась. Уж больно он, по первому ощущению, наглый и ехидный. Но, подумав, начислила-таки мужику несколько зачетных очков.

Профессор наш, конечно, и в самом деле злоязычный. Я еще не забыла, что «третий ряд идет после второго». Но не злой: мне вспомнилось, как он лично помогал сдавать «хвосты» парню с нашего курса, попавшему под машину. Или как просил ректора за девочку, у которой умер отец и она не могла оплатить четвертый курс – вуз-то коммерческий. До меня только сейчас доперло, что часть денег, скорее всего, внес сам Береславский. Или как прощал на занятиях жесткую критику своих теорий и даже себя лично, если в критике было конструктивное зерно.

Да и мне он ведь сам предложил помощь. Объяснил свои действия запахом денег, но сдается мне, что сподвигли профессора все-таки мои прорвавшиеся слезы. Не похож он на человека, чьи поступки определяются лишь запахом денег, – я помню, как безупречно, публично и безжалостно Ефим Аркадьевич отымел двух умников, предложивших ему на спор очень приличные баблосы за экзамен.

Возвращаюсь к вчерашней встрече. Званый ужин в итоге был с еще тремя участниками. Двумя, потому что девочка-дошкольница оставалась на изрядном расстоянии от нас. Что объяснялось, не про наших будущих детей сказано, ее состоянием: рак у ребенка убили вместе с иммунитетом. Ее мама сидела с нами, и, похоже, ей крупно повезло: Бабуля взялась помогать ребенку.

Беседа же в основном шла с мужичком – видно, мужем тетки и отцом девочки. Он сразу привлек мое внимание своей миниатюрностью и утонченностью. А еще тем, что выражение глаз никак с этой миниатюрностью и утонченностью не коррелировало. Жесткое, прямо скажем, выражение глаз.

Мужик разговаривал с Ефимом Аркадьевичем, а я изо всех сил наблюдала. Береславский сам же и учил: встретила интересное – наблюдай. А наблюдать – это значит собирать детали.

Говорили о ситуации и связях в городе, о злосчастном тендере на медицинское оборудование. Мой препод в разговоре активно помогал себе руками. А мешал бесчисленными салатами, которые горой украсили его тарелку. Местный говорил мало, но четко. Руками тоже двигал – точнее, лишь пальцами, длинными и тонкими.

Мне вдруг показалось, что он похож на Сальери. На Моцарта мужичок, несмотря на пальцы, явно недотягивал. Взгляд мешал: умный, понимающий и недобрый.

Впрочем, недоброта эта на моего препода не распространялась, а соответственно, и на нас. Похоже, Береславский и в самом деле имеет очень влиятельных приятелей.

Ночевали мы в чудесной маленькой гостиничке с видом на Волгу. Она уже застыла, но все равно впечатляла. Представляю, как все это смотрелось бы летом.

Номера оказались недешевы, но босс расплатился не задумываясь. Я уже давно сделала вывод, что мой препод – человек не жадный. Особенно если тратит деньги моей мамы.

Второй день был весьма насыщенным.

Сначала Береславский загнал нас в местный художественно-краеведческий музей. Экскурсию вел еще один его знакомый: замечательный круглолицый мужичок с розовыми щечками, безумно похожий на моего Борьку, только лет на двадцать старше. Дядечка страшно гордился и музеем, и городом и вообще выглядел абсолютно позитивным. Он мотал нас по культурно-историческим объектам не меньше чем часов пять.

Потом, уже без задних ног, мы с ним отобедали в местной ресторации на центральной площади. Туда же, к еде, видимо, на запах, подгреб и Ефим Аркадьевич вместе с еще одним, нам незнакомым персонажем.

После обильного обеда симпатичного экскурсовода сменил здоровенный детина – водила нашего вчерашнего миниатюрного знакомца. Детина отвез нас с Бабулей к Лене, маме вчерашней больной девочки. Мы провели там часа три, если не четыре, пока Бабуля возилась с малышкой.

Все это время я провела в медицинской маске.

Конечно, мне было скучновато, но, если честно, Бабулю привезли очень вовремя. Девочка все-таки простыла, и у нее болело правое ушко. Лена уже собиралась накормить ребенка антибиотиками.

А это пунктик врача Веры Ивановны Семеновой. Она ненавидит антибиотики. Она говорит, что нельзя активно использовать лекарства, в чьем названии кроется такая несимпатичная расшифровка: «анти» – против, «биос» – жизнь.

Нет, конечно, Бабуля не принципиальный противник этой волшебной производной плесени. Порой бывает, что антибиотикам просто нет альтернативы.

Но Бабуля считает, что гораздо чаще их применяют либо от незнания других методов лечения, либо от лени. А в результате вытравливают не только болезнетворные бактерии, но и человеку необходимые. В частности, для того же иммунитета.

Короче, антибиотик был предан традиционной анафеме, а Бабуля взялась за ребенка своими допотопными методами.

Она открыла свой чемоданчик, подождала полчасика, чтоб инструмент согрелся, – Бабуля никогда не спешила, если рядом был пациент – и принялась за знакомые мне с детства манипуляции.

Без спешки – дав испуганной девчонке наиграться с ее зеркальцем и пинцетом – Бабуля осмотрела ушки, носик и горло. Начинающийся отит у девочки нашла. Как и его причину – банальные сопли. Потом, раздев Маргаритку до трусиков, внимательно осмотрела, прослушала и даже пальцами простучала чуть ли не всю. Детеныш, сообразив, что Бабуля больно не делает, доверился ей и уже не нервничал.

Потом началось собственно лечение.

Сначала – тот же фокус с железными палочками, что недавно до полусмерти напугал моего профессора. Маргаритку он не напугал вовсе – вот что значит честно заработанное доверие.

Потом – капли в ушко. Причем капать непосредственно в ухо Бабуля считает полным дебилизмом. Она сначала осторожно ввела пинцетом в слуховой проход марлевую турундочку и уже после этого накапала лекарства на ее кончик. Турунда же исполнила роль фитилька, по которому лекарство проходит от пипетки прямо до воспаленной барабанной перепонки.

Марлечка просидит в ухе девочки дня два-три, и Ленина задача сведется только к тому, чтобы несколько раз в день капнуть лекарство на кончик турунды.

По своему богатому опыту знаю, что, когда турундочка начнет проситься наружу, ухо у Маргаритки уже будет как новенькое.

Так, за трудами, разговорами и последующим чаепитием, день плавно перешел в вечер. Я была уже не прочь отдохнуть, но вновь появившийся детина отвез нас с Бабулей в драматический театр. Оказалось, Береславский назначил нам там рандеву. Совместил приятное с полезным.

Приятное мы действительно получили: постановка была высококачественной. Бабуля объяснила, что во многих провинциальных городах очень профессиональные актеры. Они же больше, чем в столице, играют, в маленьком городе постоянные премьеры – необходимость, слишком узок круг театралов, не желающих ходить на один и тот же спектакль.

Но, честно говоря, я все ждала Береславского, потому что день прошел, а к главному делу мы с Бабулей так пока допущены и не были.

– Он не придет, – в первом антракте сказала Бабуля, с удовольствием смотревшая спектакль. – Или придет к концу.

– Он же обещал, – не поверила я.

– Обещать не значит жениться, – хладнокровно сообщила мне Вера Ивановна. – Он просто заткнул нам рты. И глаза. То бишь эвакуировал слабое звено. Не зря этот юноша показался мне таким способным.

– И что нам теперь делать? – Мне было чертовски обидно чувствовать себя эвакуированным слабым звеном.

– Ждать, – четко объявила Бабуля и пошла из буфета к своему месту.

Семенова-старшая, как всегда, оказалась права.

Мы уже вышли из здания театра, как через площадь к нам подкатил «Ягуар» Береславского.

Профессор выскочил из машины, галантно раскрыл передо мной и Бабулей двери. Мы обе сели сзади. Он как ни в чем не бывало уселся за руль и… предложил прокатиться по ночному городу!

– Мы уже накатались, – не выдержала я. – По полной программе.

– А я вот не успел, – сокрушенно сказал Ефим Аркадьевич. – Дела не давали.

Вот же человек! Еще и издевается.

Ответила Бабуля:

– Конечно, давайте прокатимся. Заодно и дела обсудим.

– А чего их обсуждать? – улыбнулся Береславский. – Все идет как задумано. Все встречи проведены. Завтра утром вы уезжаете.

– А вы? – возмутилась я.

– Еще на полдня задержусь. Буду ждать депешу от муравьиной матки.

– От кого? – У меня от нашего профессора крыша начала ехать.

– Ну, муравейник же мы разворошили. А в муравейнике главная фигура – муравьиная матка.

– Губернатор, – сказала Бабуля. – Мужского рода.

– Ладно, пусть будет Муравьиный Папка. – Ефим Аркадьевич сейчас был на все согласен. Просто душка. Предварительно проведя нас, как детей.

– А я все никак не могла понять, зачем вы на «Ягуаре» поехали, – сказала Бабуля.

Откровенно говоря, мне и сейчас непонятно, зачем он поехал на «Ягуаре». Мы и на шоссе не раз скребли снег пузом, и в городе машина была как маяк.

– Ну да, мы честно представились нашим новым друзьям, – засмеялся профессор. – А для скромных выходов мне Круглов «шаху» выделил. И пешочком я сегодня, кстати, тоже вдосталь походил, не только вы. Слава богу, город маленький, вполне пешеходный.

– Что такое «шаха»? – Не люблю оставлять за спиной непонятное. Хотя сейчас за моей спиной понятного вообще почти не было.

– «Шестерка» жигулиная, полуубитая, – объяснил мой препод. – Не такая заметная, как мой S-type.

– В общем, всех перехитрили, – гневно подвела я итог. – И их, и нас.

– Ну, с ними мы завтра поймем, – деликатно поправил меня Ефим Аркадьевич.

– А вам не кажется, что мы сюда с Бабулей попали против вашей воли? – Я потихоньку приходила в ярость. – И что вы не выполняете взятых на себя обязательств.

– Я всегда выполняю взятые на себя обязательства, – скучным голосом ответил Береславский. – Мы действительно по вашей просьбе приехали сюда работать. Я делал свои дела. Вера Ивановна ребенка подлечила. Вы тоже существенно повысили свой культурный уровень. Так что я нарушил в нашем договоре?

Я просто не находила слов. Открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба.

Очень редкая ситуация, когда у меня нет слов. Особенно в ответ на такую наглую выходку.

За меня ответила Бабуля. Но вовсе не то, что я ожидала.

– Спасибо за поездку, Ефим Аркадьевич. Все было хорошо, и у вас наверняка есть планы. Вот мы их в Москве и обсудим, ладно?

– Ладно, Вера Ивановна, – смиренно согласился тот.

Мы подъехали к нашей гостиничке и разошлись по номерам.

Перед тем как лечь, я долго смотрела на мост, вознесшийся над только что замерзшей рекой. По нему цепочкой ехали машины. Точнее, передвигались желтые светлячки фар, самих машин не было видно.

Зрелище было тихим – сквозь тройные стеклопакеты не проникал ни мороз, ни шум – и отчего-то печальным. Может, оттого, что нас так жестко надул Ефим Аркадьевич. Может, потому, что соскучилась по мамуле и Бориске.

А еще мне захотелось увидеть Игоря Игумнова. Если Бориска был ужасно милым и своим, то Игорек был совсем чужим и не вполне понятным. Но – что уж от себя-то скрывать – очень-очень притягательным.

– Бабуля, а ты как считаешь, сможем мы отомстить профессору? – спросила я уже прилегшую Веру Ивановну.

– Не сможем, – ответила Бабуля.

– Почему? – удивилась я. Бабуля не из тех, кто прогибается перед обстоятельствами.

– Нравится мне этот юноша, – ответила Вера Ивановна. – Похоже, ему можно доверить Надькины дела.

Короче, и тут облом.

Я не выдержала и тоже пошла спать.

Как выяснилось позже, это был не только последний наш вечер в старинном русском городе, но и последний спокойный вечер.

Ночью мне плохо спалось. Снилось, что я разбила китайскую вазу – подарок моего папы, которого я так ни разу после возвращения из Америки и не видела. Мама почему-то ею очень дорожила. Я задела ее ногой, и небольшая ваза разлетелась на несоразмерно крупные осколки, причем с чудовищным звоном. Я стала раздумывать над случившимся, и в этот момент меня разбудила Бабуля.

Мы умылись и пошли завтракать.

По пути стукнули в номер Береславского.

Вчера, так же стукнув, мы еще полчаса ждали его в ресторане.

Теперь же он вышел сразу, причем закутанный в свою пуховую куртку.

– А зачем вы оделись? – спросила я. Может, он сразу хочет нас бросить? Я бы уже ничему не удивилась.

– У меня в номере прохладно, – ответил профессор.

И хотя он попытался закрыть дверь перед самым моим носом, я успела увидеть капитально раздолбанное окно. Вот, значит, почему мне снился сон про вазу – стены между номерами очень тонкие и звукопроницаемые.

– Муравьиный Папка? – спросила Бабуля.

– Не знаю, – мрачно ответил Ефим Аркадьевич.

В ресторан можно было пройти по теплому стеклянному переходу, но Береславский вдруг остановился и стал всматриваться во двор. Потом вдруг взрычал и рванул на улицу.

Мы с Бабулей выскочили за ним.

«Ягуар» стоял прямо на ободах: похоже, ночные гости пробили все четыре шины.

И – о ужас! – в капоте зияла небольшая дыра с рваными краями. Хищная серебристая кошка – гордость Ефима Аркадьевича, – выдранная с корнем, валялась здесь же, перед колесами автомобиля.

– Муравьиный Папка, – теперь уже без вопросительной интонации сказала Бабуля. Вариантов не было: двор охранялся ЧОПом, и войти сюда мог только тот, кого пустят.

– Пошли завтракать, – наконец сказал Береславский. Он как-то разом успокоился, и, как выяснилось, происшествие никоим образом не сказалось на его аппетите.

– Может, нам не следует уезжать? – спросила Бабуля.

Мне не понравилось, что она так быстро сдала позиции. Почему мы должны спрашивать чьего-то разрешения?

– Следует, – ответил наш босс. – Пока все идет по плану. И не нужно его нарушать.

– А не опасно вам оставаться одному?

– Никакой опасности. Хотели бы убить, убили бы. Но они явно хотят общаться.

– Вам кажется, это общение? – уточнила я.

– Это первая часть их предложения, – любезно пояснил мой препод. – Я хочу выслушать вторую.

Береславский лично вызвал такси и отвез нас на вокзал. И даже помахал нам ручкой, когда поезд тронулся.

– Бабуль, не зря мы уехали? – спросила я.

– Ему лучше знать, – спокойно ответила Бабуля.

Мне даже обидно стало. Похоже, у Веры Ивановны Семеновой появился новый кумир. Но ее спокойствие понемногу передалось и мне.

И я уставилась в окно, на деревья, так чудесно и так опасно преображенные ледяным ливнем.

Глава 11

Береславский

6 декабря 2010 года. Приволжск

Перед тем как окончательно покинуть гостиницу, Ефим еще раз внимательно осмотрел обесчещенный автомобиль.

Поднял со снега серебристую кошку, выдранную из капота, – ее так никто и не спер, ЧОПовцы бдительно следили за двором. Сюда явно могли зайти только те, кто здесь жил. Либо кого нельзя задерживать.

Осмотрел колеса. Ремонту они не подлежали: зимнюю «липучку» даже не прокололи, а просто пробили боковую поверхность чем-то вроде «фомки».

Береславский как будто подсчитывал убытки. И одновременно напитывался гневом и яростью, которые частенько заменяли ему отсутствующую природную отвагу.

В принципе, случившееся не стало для него сюрпризом.

…«Хвост» он заметил еще в первую ночь, после того как они покинули гостеприимное придорожное кафе. В темноте все фары одинаковые, но когда Береславский свернул заправиться, темный «Форд-Мондео» не преминул сделать то же самое.

Это не было подозрительным.

Не было бы.

Однако колонка, у которой остановился Ефим, не сработала. И он потерял минут пять на то, чтобы передвинуть машину и предупредить оператора заправки.

«Мондео» не уехал. Значит, подождал.

Еще километров через сорок Ефим остановился у очередного кафе, так как дамы захотели в туалет. «Форд» остановился тоже. И снова двинулся в путь, как только «Ягуар» вышел на трассу.

Теперь все стало ясно окончательно.

Поэтому утром следующего дня он пользовался своим автомобилем очень специфически: демонстративно отвез на нем дам в музей, зашел с ними внутрь, сдал с рук на руки приятелю-экскурсоводу, после чего покинул здание через один из служебных выходов. Пешком.

Центр города был действительно небольшим, поэтому поначалу даже кругловская «шаха» не потребовалась. Профессор без помощи авто – впервые за многие годы бизнеса – попал вчера аж на три деловые встречи.

Первая – и, возможно, самая важная – с Виктором Петровичем Шевелевым. В рыночной, холодной и прокуренной, пельменной. С высокими, на длинной центральной ноге-подставке, столиками, на которых стояли густо парящие тарелки. А едоки были в основном краснолицые и крепко проспиртованные. Береславский уже не помнил, когда последний раз посещал такое заведение. А Шевелев, возможно, и вообще не посещал.

Уж очень у него был породистый вид. Волевое лицо с тонкими, но жесткими чертами. Офицерские усики под прямым дворянским носом. Наверное, и личная отвага имелась – Ефим знал, что этот опытный хирург успел поработать в Центре медицины катастроф и имел в послужном списке несколько командировок в места стихийных бедствий.

Так что Виктор Петрович Шевелев трусом, несомненно, не был. Но разговаривал с Ефимом Аркадьевичем более чем осторожно. Да и то предварительно внимательно изучив письмо от друга Береславского, седого московского доктора.

– У нас тут, знаете ли, условия не столичные, – полуоправдываясь, пояснил Шевелев. – Это в Москве можно порвать с одними и примкнуть к другим. А здесь – вертикаль в чистом виде. Раз – и безработный. А у меня дочка только что родила. И жена – инвалид.

– Я понимаю, – мягко сказал Береславский. – И не думайте, пожалуйста, что мне самому нравятся приключения. Все надо сделать максимально естественно, по возможности ни с кем не ссорясь.

– Как это вы себе представляете – «не ссорясь»? – ухмыльнулся Виктор Петрович. – На кону – четыреста миллионов рублей. Тринадцать миллионов баксов. И – не ссорясь?

– Почему четыреста? – не понял профессор. – Я слышал про двести пятьдесят.

– Губернатору выделили еще сто пятьдесят, – мрачно сказал Шевелев. – Из госрезерва.

– Это здорово, – обрадовался Береславский. – У вас тут и в самом деле медицина цивилизуется.

– Ага, – разозлился Виктор Петрович. – Цивилизуется. Всю европейскую помойку сюда свезут. По моим оценкам, в откат три четверти уйдет. А то и четыре пятых.

Сказал – и тут же пожалел о сказанном. Но видно, наболело.

– Три четверти – это подло, – спокойно сказал Береславский. – От пяти до десяти процентов – нормальный маркетинг. Но тоже сумма приличная. С новыми-то условиями. Нам с вами точно хватит.

– Боюсь, так хватит, что и не встанешь, – явно желал завершить опасный разговор Шевелев.

– Я не меньше вашего боюсь, – честно сознался Ефим Аркадьевич.

– Вот и отлично. Здесь не только должности можно лишиться, – Виктор Петрович уже начал застегивать дубленку.

– Еще три минутки, пожалуйста, – мягко остановил его профессор. – Изменение бюджета вызовет отмену предыдущего тендера?

– Обязательно. Команда уже прошла. В конце недели все появится на сайте областного правительства.

– А следующий тендер когда будет объявлен? На новую сумму.

– Нам дали три недели на проработку.

– Кто пишет условия?

– Мы, но… – замялся Шевелев.

– Под диктовку, – договорил за него Береславский. – Кто диктует?

– Некто Калинин. Артем Денисович, – видно было, что Шевелев уже жалеет о столь далеко зашедшем диалоге.

– Откуда он?

– Москвич. «Росмедспецпоставка».

– Ваши подчиненные согласны с условиями тендера?

– Все возмущены, – Шевелев низко нагнул побагровевшее лицо. – Нам же здесь жить. Но что от нас зависит?

– Многое, – не согласился профессор. – Пара-тройка малозаметных технических условий в тендер – и протащить абсолютное говно станет гораздо сложнее.

Все, что Ефим услышал, он аккуратно записал в блокнотик.

– Значит, давайте так, – подытожил Береславский. – Первое: вы лично ни в чем не участвуете. Второе: тексты, пришедшие от Артема Денисовича, должны сначала попасть к нам. Мы посоветуем, что и как добавить, чтобы не подставлять ваших спецов и облегчить жизнь нашим. Третье: в случае удачи на маркетинг уйдет не более десяти процентов. Клеркам – разработчикам тендера заплатим за риск. И не менее трети вам. Если уволят – хватит на небольшую клинику.

– А если убьют? – криво усмехнулся Шевелев.

– Смотри пункт первый, – улыбнулся Береславский. – Убивать не за что. Вы лично – не при делах.

Расстались с Шевелевым, договорившись о следующей встрече. В Пскове. Подальше от бдительного губернаторского ока. Договорились и о спецсвязи. Так что не столь уж и далек был Ефим Аркадьевич Береславский от истины, когда представлял себе поездку в древний русский город как поход нелегала на вражескую территорию.

Даже из заведения выходили по одному. Но это уже не только из-за конспирации. Просто Ефим Аркадьевич не смог покинуть забегаловку, не доев вкуснейших пельменей. Причем как своих, так и шевелевских – Виктор Петрович до еды так и не дотронулся.

Перед второй встречей пришлось немножко погулять – беседа с начальником областного департамента здравоохранения закончилась быстрее, чем планировал Береславский. Ефим даже не ожидал, что прогулка вызовет столько удовольствия: городской центр за последние сто лет практически не изменился. Немцы сюда, слава богу, не дошли. А у своих не дошли руки – в одной Москве сколько всего надо было взорвать и разрушить.

Вот так город и устоял, весь старый надволжский район – в двух– и трехэтажных домишках. Много было совсем древних построек: первый этаж – каменный, оштукатуренный, как правило, оттенком охры, второй – бревенчатый. На таких домиках особо странно смотрелась неоновая и светодиодная реклама. Странно, но не ужасно, отметил про себя Береславский. Даже, наоборот, придавая старинному городу некое эклектическое очарование.

Наконец – предварительно, как Штирлиц, оглядевшись – он зашел в небольшое рекламное агентство. Его хозяин – один из давних Ефимовых знакомцев – уехал в Москву, разрешив Береславскому воспользоваться комнатой переговоров. Отсутствие приятеля тоже было на руку: Ефим вовсе не хотел притягивать неприятности на головы друзей.

Павел Александрович Скоробогатов – начальник департамента по связям с общественностью – уже пришел, разговаривал с заместителем директора. Кое-что его департамент тут постоянно заказывал, так что и визит Павла Александровича был вполне оправдан.

Ефим Аркадьевич с почти юным Скоробогатовым лично знаком не был, но, во-первых, и к нему имелось рекомендательное письмо от общего знакомого, а во-вторых, до отъезда в Англию Павел Александрович – а тогда просто Пашка – изучал рекламу по учебнику Береславского. Словом, представление друг о друге они имели.

– Ну что, поприжали вас тут? – улыбнулся профессор.

– А что, где-то еще не прижали? – улыбнулся в ответ оксфордский питомец.

Они отлично понимали друг друга. И что, несомненно, радовало профессора, текущее худосочное состояние российской политической жизни, когда парламент вновь стал «не местом для дискуссий», не приводило ни одного из них в сопливое уныние, часто свойственное творческой интеллигенции.

Хотя по совершенно разным причинам.

Перешагнувший «полтинник» Береславский даже на собственной памяти видел зажимы куда жестче. Не говоря о пережитом его родителями и дедами. Кроме того, он верил в старую истину, что пройденные трагедии могут повториться лишь фарсом.

А его молодой собеседник был – как злобно ругались в пятидесятые – почти что космополитом. Павел, разумеется, любил родину, но, стань она совсем непригодной для нормальной жизни – он, с его образованием и языками, легко бы устроился в любой другой европейской стране.

– Оппозиции вообще не осталось? – поинтересовался Береславский.

– Только кухонная, – подтвердил собеседник.

«Эх, Россия. Хотели как лучше – сделали как всегда», – мысленно повторил бессмертные черномырдинские слова Ефим Аркадьевич.

Ну почему любая власть начинает с уничтожения оппозиции? Ведь все учились в институтах, не кухарки давно у государственного руля. И все знают про необходимость сдержек и противовесов. Иначе говоря, отрицательной обратной связи, без которой устойчиво и стабильно не работает ни один механизм – от унитаза до государства.

Все всё знают и понимают. Но как дорвутся до руля – тут же башмаками отпихивают прочих желающих порулить. Несколько лет или даже десятилетий постоянно увеличивающейся «стабильности», после чего – сметающий прежних рулевых шторм. Причем хорошо, если не кровавый. И круг замкнулся.

Ефим, разумеется, не питал иллюзий относительно западной демократии. Но даже она, усеченная и не всегда последовательная, в смысле эффективности государственного менеджмента была бы несравнимо лучше наших «сильных рук», периодически вылезающих на политическую поверхность.

Чертовски прав был Черчилль, сказав, что демократия – отвратительный метод социального устройства, однако лучший из всех имеющихся.

– Меня интересует медицинский тендер, – взял быка за рога профессор. – Нельзя ли как-то сделать эту проблему публичной?

– Нельзя, – снова улыбнулся чиновник, отвечающий за связь власти с обществом. – Независимых газет осталось… – Он прикинул в уме и закончил: – Одна. И та второй месяц не выходит. Хотя главред способен на риск.

– Почему не выходит?

– Сначала – за нарушение правил пожарной безопасности. Потом – налоговые проверки и арест счета.

– Но лицензия не отобрана? Журналисты остались? Если бы деньги появились, номер бы вышел?

– Думаю, да, – после паузы ответил Скоробогатов. – И распространить бы помогли. Этим тендером многие недовольны. Даже, – поправился он, – «недовольны» – не то слово. Понимаете, и прежние власти воровали. Но мы же в большинстве своем сами здесь живем. Поэтому деньги в основном тратились на местные нужды. А сейчас такое ощущение, что пришли татаро-монголы. Назначили мытаря-губера, он собрал дань, выволок в офшор, себе и хозяевам, а дальше хоть трава не расти.

– Значит, номер выпустить можно, – пропустив мимо ушей политические банальности, черканул в блокнотике Ефим Аркадьевич. – Очень хорошо, если вовремя. Теперь, если разрешите, совсем прямой вопрос.

– Пожалуйста, – улыбнулся приветливый Скоробогатов.

– Вы могли бы оповещать меня обо всем, что происходит по тендеру? Я бы мог заплатить за это – в случае победы, конечно, – порядка ста тысяч евро. Плюс область получила бы современное оборудование и медикаменты.

– Я мог бы и бесплатно оповещать. У меня папа лесом пол-Европы снабжает. А мама – бывший главврач центральной больницы. Ее с почетом сняли, потому что через нее туфта бы не прошла. Но, думаю, Синегоров мне не слишком доверяет. Так что ищите дополнительные источники информации.

Они еще поболтали на животрепещущие темы, договорились о безопасном обмене информацией, и Павел покинул агентство. Ефим посмотрел на него в окно. Молодой, подтянутый, умный и образованный. Конечно, любит власть и тянется к ней. Но если дотянется – не худший для страны случай. По крайней мере, офшорным татаро-монголом парень не станет точно.

После агентства состоялась последняя на вчера пешая встреча.

Собеседником профессора на этот раз был средних лет азербайджанец. Выход на него Ефим Аркадьевич получил через своего друга – московского высокопоставленного мента. Разумеется, перспективный молодой полковник, почти генерал, лично этого азербайджанца не знал. Но его приволжские милицейские друзья, сильно невзлюбившие чужака – начальника ГУВД, с удовольствием передали конец ниточки, через которую можно будет нагадить неприятному генералу.

По предварительной ориентировке, азербайджанец держал ВИП-ресторацию, куда частенько заезжал Василий Геннадьевич Сухов. И куда (что для Ефима было более важно) наведывался сам губернатор. В этой же записке значилось, что азербайджанец не любил своих высокопоставленных гостей, причем не любил сильно, о чем пару раз пробалтывался в окружении соплеменников.

Леон – так звали владельца заведения – встретился с Ефимом в задней комнате азербайджанского кафе. Разумеется, не своего.

Он очень волновался, и Береславский понимал, что его собеседник пока не решил, что лучше: говорить или молчать. Профессор не торопил, с удовольствием прихлебывая горячий чай из маленького грушевидного стаканчика-армуду.

– Я даже не знаю, что сказать, – наконец начал Леон. Его и без того блестящие глаза просто сверкали. – Наверное, лучше ничего не говорить.

– Вы же знаете, кто меня прислал? – мягко начал Ефим.

Тот молча кивнул.

– Приезжие уедут. Они даже жилья здесь не купили. А вы тут уже семнадцать лет. Пятнадцать как женаты.

«Ага, – отметил Береславский непроизвольный всплеск эмоций на словах про жену. – Вот где собака порылась».

Но спокойно продолжил:

– У вас замечательные мальчишки.

– Да, это так, – оживился Леон. – Старший победил на городской олимпиаде по математике. В физтех без экзаменов на следующий год. Младший, правда, только в школу пошел.

– И по-русски они говорят куда лучше, чем по-азербайджански, – гнул свою линию профессор.

– Это так, – повторил Леон. – Обратно в Нахичевань не свезешь. Да и Карина не поедет.

– Так не логичнее ли, чтобы чужаки свалили, а вы остались? – закинул удочку Ефим. – Опять же вторая половина ресторана тоже станет вашей. Не станут же они отслеживать малый бизнес из Москвы или Лондона?

Лицо Леона прямо-таки отражало игру страстей.

– Дело не в деньгах, – наконец сказал он. И вновь умолк.

– Послушайте, Леон, – мягко сказал Береславский, дотронувшись до его руки. – Я даю вам слово мужчины, что неприятная информация останется у меня. Да она и мне не нужна. Мне нужен компромат на всю эту компашку, чтобы держать их на цепи. Думаю, оно и вам бы пригодилось.

– Еще как, – стиснул кулаки Леон.

И не выдержал, сказал-таки:

– У этой твари б…ей красивых – как собак нерезаных. Так ему надо к замужней женщине лезть!

– Может, вам кажется? – Ефиму было бы лучше иметь под рукой взбешенного Леона, но мужик переживал так жестоко, что Береславскому стало просто его жалко.

– Не кажется, – вытерев глаза большим, поросшим черным волосом кулаком, сказал Леон. – Уже три раза приезжал. Это то, что я знаю. Каринка сама не своя ходит, по ночам плачет, на работу идти боится. А я ему улыбаться должен.

– Кому, Сухову? – уточнил Ефим.

– Синегорову, – коротко ответил Леон.

Он положил подбородок на свои кулаки и некоторое время молчал.

– Я не боюсь его, – наконец сказал Леон. – И ружье у меня есть. Разом можно все кончить. Но кто позаботится о мальчишках? О Карине? Я ее больше себя люблю. И в Нахичевани на мне семь человек. А не дай бог родня узнает. Ни мне, ни Каринке жизни не будет. В общем, тупик.

– А по-моему, выход есть, – убежденно сказал Ефим. – И это точно не ружье.

– Какой? – Глаза Леона засветились недоверием и надеждой.

– Действие первое. Отправляешь жену на лечение в санаторий. Срочно. И подальше куда-нибудь. В связи с неврологическим заболеванием. На два заезда. Действие второе. Устанавливаем в зоне, где паны развлекаются, маленькое такое оборудование.

– И до конца жизни в тюрьме? – вяло спросил Леон. – У них все схвачено. Нет уж, лучше тогда ружье.

– Не лучше, – мягко поправил Ефим. – К оборудованию ты отношения иметь не будешь. И Карина тоже.

– А кто будет?

– На кафе совершат налет. Гастролеры. Не местные. Украдут чего-нибудь. Список можешь сам составить. Тебе, кстати, синяк поставят и свяжут. Их потом точно не найдут.

– Почему? У Сухова людей много.

– Потому что не местные. Потому что краденым не торгуют. Потому что больше никаких преступлений в городе не совершат.

– А дальше что?

– Дальше Синегорову будет не до тебя и не до твоей жены. Нам нужно продержаться два-три месяца. Думаешь, только ты его ненавидишь? И эти записи будут лишь одним из камешков на его политическом надгробье.

Леон надолго задумался.

– Ладно, – наконец сказал он. – Только я его потом все равно достану.

– Не раньше, чем он покинет государственную должность, – охладил Леона Ефим. – А то получится, как говаривал Солженицын, бодание теленка с дубом.

– Я подожду, – согласился Леон.

После чего собеседники скрепили договор крепким рукопожатием и договорились о каналах связи.

Ефим вышел из кафе со смешанным чувством. Его-то собственное рыльце – насчет чужих жен – тоже было в пушку. Но долго сердиться на самого себя профессор не умел и, поразмышляв, отпустил себе грехи. Он-то ведь никого не заставлял страдать.

Или все-таки заставлял?

Затем ему понадобилась кругловская машина, потому что ехать пришлось без малого семьдесят километров, да еще прихватив с собой стройного молодого человека с серыми умными глазами. Человек этот только что приехал на поезде, привез привет от полковника, который таки стал позавчера генералом. И еще привез чемоданчик хитрых технических приспособлений.

Ефим завтра уедет, а он останется. И в отличие от Ефима, новоиспеченного генерала интересует не секс-компромат на верхушку областного правительства, а темы их неофициальных ресторанных совещаний.

За семьдесят километров, в ничем не примечательном поселке, произошла встреча с двумя другими мужчинами с не столь умными глазами. Но и задачи у них попроще: вырвать замок, дать в глаз Леону и связать его. Ничего не взять из ограбленного заведения и свалить. Получив за работу много больше, чем получили бы от барыг за сбыт ворованного. Эти парни уже были не от генерала и вообще не от ментов. Их выделил Ефиму Аркадьевичу Круглов. И, похоже, они отнеслись к просьбе Круглова с большим пиететом.

Так что вроде бы все пока складывалось.

Береславский даже успел вернуться в город, когда спектакль в театре еще не закончился. И мило побеседовал с брошенными им дамами.

А вот сегодня с утра сразу начались страсти.

Но если вчера Ефим Аркадьевич был тайным резидентом антигубернаторского заговора, то сегодня он собирался стать публичной личностью и познакомиться с оппонентами воочию.

Правда, слегка опасаясь этого знакомства. Уж слишком нехорошая репутация была у его визави. И слишком большие бабки стояли на чужом кону.

Глава 12

Вичка, Игорь Игумнов

6 декабря 2010 года. Приволжск – Москва

Поезд был синий снаружи и светло-коричневый внутри. И очень быстрый. Через пять часов полуполета нам было обещано прибытие в столицу.

А еще – очень удобный. Самолетные кресла – можно и сидеть, и почти лежать. По проходу все время что-нибудь разносят: то газеты, то книги, то еду. Но мне больше всего хотелось просто сидеть и смотреть в окно. В такое огроменное окно видно, конечно, несравнимо больше, чем в автомобильное.

Однако в автопутешествии есть своя прелесть. Наверное, меня Ефим Аркадьевич заразил – он объездил за рулем если не весь мир, то его половину точно. Мой препод абсолютно верно определил главное преимущество автотуриста – полную свободу. Хочешь – едешь быстро. Хочешь – медленно. Или вообще остановишься и разглядываешь пейзаж. Встретил прикольное название деревеньки – свернул и рассмотрел в деталях.

Вон мы сейчас пронеслись мимо симпатичного замерзшего и заснеженного озера, эффектно обрамленного бело-зелеными елями. Я бы тут на часок задержалась, пофоткала, по бережку походила. Больше и не надо, но час я бы провела здесь с большим удовольствием. Ан нет. На все туристские радости наш экспресс отвел мне максимум секунд двадцать. И умчался прочь.

Я смотрю на соседнее кресло.

Бабуля, деликатно уступив мне местечко у окна, не стала терять времени даром и благородно задремала. Благородно – это значит спинка все равно прямая, лицо спокойное и никаких неинтеллигентных звуков типа сопения или, не дай бог, храпа. Да, Бабуля – это мой наглядный пример для подражания. Точнее, мой ненаглядный пример. Только бы жила она у нас подольше: как вспомню про ее восемьдесят три – сосет под ложечкой.

…Время в пути прошло незаметно, и вскоре нас встретила суета столичного вокзала. Шурик, мамин водитель, уже ждал на перроне, как всегда вертя на пальце автомобильные ключи. Привычка у него такая. Раз пять уже брелок ломал. Но все равно вертит.

Я сдала ему Бабулю и наши вещички, а сама направилась на метро к Игорю Игумнову. Мы созвонились, точнее, сэсэмэсились, когда я еще была в поезде.

По-хорошему надо было бы сначала с Бориской встретиться – он тут такие чудеса вытворял, наше недвижимое имущество спасая. Да и вообще я по его рыжей поросячьей физиономии соскучилась.

Но поехала все же к Игорю. По двум причинам: хотела застать его на работе. И еще потому, что Ефим Аркадьевич выказал интерес к профессиональным возможностям Игумнова.

Хотя на самом деле важнее всего третья: Игорек меня очень-очень заинтересовал. Он весь – противоположность Бориске. Взгляд умный (не поросячий, из-под рыжих ресниц), фигура стройная, одежда не самая дорогая, но очень модная.

В нем все было изысканно, даже как он шарф носил – Бориска никогда б так не сумел. Если моего Савченко очень красиво одеть – все равно будет ощущение, что перед тобой красиво одетый шлимазл.

Шлимазл – это Бабулино слово, точнее, еврейское. У нее подруга была закадычная, тоже доктор, – Дора Исааковна. Вот от нее нахваталась.

Очень, кстати, точное слово. Шлимазл – это не дурак. И, избави бог, не подлец. Это просто такой человек, у которого руки – в любом деле, кроме главного, – крюки. Который не очень обращает внимание на внешние условности. Или совсем не обращает. И который никогда ни при каких обстоятельствах не станет гордостью приличной тусовки или секс-символом.

Шлимазл – он и есть шлимазл, даже если он абсолютный кумир своих детей, мамы и бабушки или автор теории относительности.

Вот как Бориска: абсолютный кумир моей мамы и Бабули, но шлимазл.

Игумнов ждал меня в офисе.

Офис тоже был правильный: не слишком большой, зато в бизнес-центре в километре от Кремля. Все строго. Доминантные цвета – серый и палевый.

Его компания снимает документальные фильмы для федеральных каналов. Такие полуполитические. И, надо думать, полузаказные. Это и заинтересовало Береславского. Он предположил, что у ворюги-губера должны быть враги и конкуренты. Вряд ли они лучше и чище Синегорова. Но если их аккуратно вычислить – и предоставить убойный компромат, – то враги нашего врага могут сослужить хорошую службу.

Вот это я и должна была очень аккуратно выяснить у Игорька – я так поняла, что он, несмотря на возраст, человек в компании не последний.

– Привет, Вичка! – По-моему, Игумнов обрадовался моему приходу. Пустяк, а приятно.

– Привет, Игорек!

Он меня слегка приобнял, дотронувшись щекой до моей щеки – «чмоки-чмоки» в наименее вульгарном варианте. От Игумнова исходил приятный запах дорогого парфюма.

– Решила заняться практической журналистикой?

– Пора уже. Все-таки четвертый курс. Ты сам-то когда начал?

– С первого. Но у меня выбора не было.

Это я тоже знала. Игорек приехал покорять Москву из какого-то глухого сибирского городишки. Без кредитной карточки и не на «Бентли». Что, на мой взгляд, лишь добавляло ему баллов, если бы некое независимое жюри выставляло оценки за резистентность и адаптивность к окружающей среде.

Разумеется, самый трудный период столичной жизни у Игоря Игумнова позади. Сейчас он прилично зарабатывает и, что важно, не тратится на жилье. Он сам мне рассказывал, как умело выждал момент и в разгар кризиса купил по дешевке однушку. Совсем маленькую, зато на Тверской. Это в их среде немалого стоит.

Точнее, в нашей среде. Я ведь, по всей видимости, тоже стану одним из участников данного социума.

– Решила заняться журналистскими расследованиями? – улыбнулся Игумнов.

– Не совсем. Скорее, ближе к пиар-сопровождению бизнес-проекта.

– Давай рассказывай.

Я рассказала. Все – в соответствии с инструкциями, полученными от Ефима Аркадьевича. Суть, сумму – полпроцента от суммы выигранного тендера лично Игумнову, – сроки. Не назвала только фамилии и регион.

Что он не преминул подметить.

– Ты же понимаешь, такие материалы сами по себе в эфир не попадают, – как маленькой, объяснил Игорь. – Так что начинать надо с фамилий. Выясним, насколько они наездопригодны.

Так и выразился Игорь Александрович, «наездопригодны». Неологизм эпохи выстроенной властной вертикали.

– О`кей, – сказала я. – Выясняйте, только побыстрее. И с ценой вопроса тоже.

После чего назвала Игорю имена основных фигурантов: Синегорова и Сухова.

– А кто платит за банкет? – поинтересовался Игумнов.

Эту тему мы тоже с Береславским предварительно обсудили. Я ответила, снова – как учили:

– Там видно будет. Может, наша сторона. А может, наоборот, нам заплатят: за предоставленную информацию. В любом случае ты внакладе не останешься.

– Ты тоже, – улыбнулся Игумнов. – Чувствуется достойная школа.

У меня было ощущение, что мы с ним играем в чернушном кино про прожженных пиарменов. Это было прикольно и как-то очень по-взрослому.

После того как Игорь все занес в свой мини-комп, с деловыми вопросами было окончено.

– Пойдешь со мной в «Лимон»? – спросил Игумнов, назвав местечко, куда просто так точно не попасть.

– Пойду, – согласилась я.

Для учебы было уже поздно, для возвращения домой – рано.

Слегка царапнула совесть, что, связавшись с клубом, не встречусь сегодня с Бориской. Но сама себе же и ответила: знакомства, которые могут завязаться в таком месте, сегодня важнее, чем беспредметная встреча со старым друганом.

До клуба добирались по пробкам, зато на новеньком ярко-желтом «Мини Купере». Машинка была хороша, но по московской заснеженной дорожке трясло в ней не по-детски.

– Сколько ж она стоит? – поинтересовалась я. Мне тоже давно собирались купить автомобиль, однако кризис отодвинул все планы.

– В этой комплектации, – подчеркнул Игумнов, – полтора миллиона. Без страховки, – добавил он.

– Ни фига себе! – не сдержалась я. – За эти деньги можно купить полноразмерный корейский джип.

– Вот когда у тебя будут дети, будешь возить их на дачу на полноразмерном корейском джипе, – улыбнулся Игорь, ловко и точно управляя своим желтым болидом. – Если, конечно, ты выйдешь замуж за лоха, который не сможет купить тебе Mercedes GL.

Спасибо. Все очень конкретно объяснил.

Я, обиженная, замолчала.

Игорь первым протянул руку. В прямом смысле слова. Взял мою ладонь и слегка сжал.

– Не дуйся. Я не думаю, что ты выйдешь замуж за неперспективного парня. Слишком умна. И внешние данные – что надо.

Это несколько исправило мое настроение.

Хотя лучше бы он, вместо упоминания внешних данных (еще бы про экстерьер сказал), просто назвал меня красивой. Каковой я и являюсь.

У входа в клуб было пустовато: все серьезные «пассажиры» появлялись позже. Поэтому мы смогли поставить машинку не на дорогущий подземный паркинг, а сверху, убив трех зайцев сразу: бесплатно, близко от входа и наглядно для окружающих – в этом месте марка твоего автомобиля имела значение.

Мы вошли в клуб. Здесь не стояла рама металлоискателя, но вместо обычных туполобых охранников работали явно умелые и умные парни. Они проверили документы Игоря, внимательно посмотрели на меня и пропустили нас внутрь. По еле уловимым признакам я поняла, что хотя Игоря сюда пускают, но «пассажиром» он пока, несмотря на свой супер-«Купер», не является.

Внутри не было никакой особой роскоши. Концерт гитариста из Португалии в малом зале должен был начаться через час, в нашем зале в центре были пустые столики, хотя на многих столиках по периметру – частично прикрытых настоящими лимонными деревьями – стояли аккуратные таблички с одним-единственным словом: «Reserved».

– Здесь еще есть кабинеты, – сообщил Игорь. – Очень дорого, очень круто и абсолютно безопасно в плане прослушки. Но расписаны надолго вперед.

– Ты в них был? – поинтересовалась я.

– Нет, – честно ответил мой кавалер. – Но буду.

В этом я не сомневалась. С его умом, терпением и целеустремленностью Игорек может стать «пассажиром» гораздо раньше, чем думают окружающие. Ну что ж, молодец.

Мы присели за свободный столик.

Меню нам не принесли, что меня удивило. Игумнов объяснил: постоянные клиенты и так знают – выбор блюд достоен, но не слишком велик. Вкусы «пассажиров» точно известны официантам. А случайных клиентов здесь, во-первых, немного, а во-вторых, для них имеется штендер с написанным на нем мелом ассортиментом. Дойдут, не развалятся.

Что ж, логично. Хотя и без намека на демократию, равенство и братство.

Я постеснялась спросить о ценах и решила не подставлять Игорька, заказав лишь чай, пирожное и грейпфрутовый фреш.

– Ты не жмись, – прочитал мои мысли Игумнов. – Здесь цены очень разумные. Они ж не на еде зарабатывают.

«А на чем?» – хотела спросить я. Но не спросила. И по совету Игоря дозаказала обычный стейк. Как он объяснил, в меню так и значилось: «Стейк обычный».

Он и оказался вполне обычным. На вид. Потому что я, вообще-то не обжора, смела его в три минуты, и лишь врожденная скромность помешала мне повторить заказ. Зато прочие ингредиенты моего ужина, памятуя о стейке, я решила растянуть на весь вечер.

Музыка играла негромкая и милая. Что-то вроде мелодичного попсо-джаза. Мы с Игорьком обсуждали профессиональные темы – кто из ведущих журналистов, продюсеров и пиар-чиновников сколько стоит и с кем делится.

А вот и они появились.

Первым пришел обозреватель центрального канала, известный своими скандальными фильмами-разоблачениями. Когда их смотришь, ощущаешь чувство гордости за бесстрашие этого журналиста и ненависть к осуждаемым им негодяям.

У массового зрителя мысли на этом и заканчиваются. У более искушенного возникают вопросы. Например, почему про вышеозначенного негодяя фильм сделан и показан только сейчас? Ведь негодяйствует он уже более десятка лет. Или почему про его непосредственного руководителя, и, соответственно, не меньшего негодяя, не сказано ничего? У еще более внимательных зрителей возникают еще более неприятные вопросы. Почему столь жестко начатая кампания убийственной критики вдруг, словно по мановению волшебной палочки, внезапно прекращена? И ладно бы негодяи убили-таки бесстрашного журналиста. Или не убили, а просто выгнали. Так нет, работает, как и раньше. Только теперь мочит других, следующих в неведомом списке. А про этого изображает фигуру умолчания.

Если на этих наблюдениях не остановиться, то можно заметить некоторую миграцию подобных бесстрашных журналистов во власть и изредка обратно.

Поразмышляла на эту тему, и мне уже гораздо меньше хочется заниматься пиар-сопровождением бизнес-проектов. Хотя в данном конкретном случае, касающемся лично моей мамули, сделаю все, что смогу.

Потом в зал зашли еще несколько известных журналистов.

Один из них мне даже нравится. Почти мой кумир.

Во-первых, он талантлив. Его гнев столь гневен, а язвительность столь язвительна – да еще этот чарующий баритон, – что даже внимания не хочется обращать на некоторые логические несоответствия.

Во-вторых, он этически стерилен. Я не знаю другого примера, когда один и тот же журналист-киллер мочит попеременно то одну, то другую сторону конфликта. И при этом, как говорится, – ни в одном глазу.

Для меня он если не образец для подражания, то, по крайней мере, образец идеального бескомплексного журналюги.

Стоп. Стоп. Стоп!

Это же мой будущий мир. Может, не так он и ужасен, если туда с такой силой стремятся? Нам ведь доходчиво объяснил препод Береславский, чем хороша свободная журналистика. Тем, что каждый журналист по отдельности может быть совершеннейшим подлецом. Но когда масс-медиа конкурируют за читателя, это месиво подлецов выполняет благороднейшую задачу: они, сами не вычищая авгиевы конюшни, дают обществу возможность взглянуть, что в этих конюшнях творится.

Правда, здесь ключевое слово «свободная». Или, что то же самое, «конкурируют». Если эти термины полностью освободить от их смысла, то подлецы от журналистики остаются просто подлецами. Общественной пользы они в этом случае уже не приносят.

Мы изредка, но беседуем с Бориской на эти темы. Он считает меня карбонарием и отговаривает от революций. А я и не революционерка. Я всем честно говорю, что меня вполне устраивает текущая жизнь. Только нужно знать ее правила и стараться им по мере возможности следовать.

И вот здесь у нас с Бориской расхождения. Мой спокойный поросенок Савченко согласен, что эпоху не выбирают. И что сегодняшняя действительность – не худший период в жизни страны. Но он считает, что в любой исторический период порядочный человек должен уметь не вляпаться в дерьмо. Типа я к этому, в смысле вляпаться, морально готова, а он – чистюля. Все это было бы смешно, если б в наших спорах Бабуля активно не поддерживала Бориску. Обидно, понимаешь. Это ж все-таки моя Бабуля, а не Борискина.

Позиция Игорька по затронутым вопросам – нейтрально-профессиональная. Схожая с моей. А еще мне нравится его целеустремленность. Не удивлюсь, увидев его через какое-то время директором канала, а то и более крупным чиновником. Уж очень он умен, неконфликтен и трудоспособен. Это я еще умолчала про элегантность и парфюм.

Мимо нас то и дело проплывают знакомые лица. Я пока их не знаю лично, но часто вижу в «ящике». Ближе к ночи потянулись политики и звезды эстрады. Хотя, как сказал Игумнов, настоящие «пассажиры» лицами не хлопочут, лишняя популярность им не нужна.

В общем, нравилось мне тут всё. От еды до музыки, от публики до витающего в воздухе ощущения эксклюзива и исключительности. Или это одно и то же? Но ведь на самом деле витает!

– Игорек, а мы еще сюда придем? – нагло поинтересовалась я.

– Запросто, – легко согласился он.

– Когда, завтра? – Я тоже умею брать бычка за рога.

– Нет, – честно отвечает он. – У меня пропуск на понедельник и среду.

– Что, у всех пропуск только на определенный день?

– Нет, – смеется Игорек. – У некоторых – на любой день недели, а также на любой час дня и ночи.

– Ты еще не волшебник, – подытожила я.

– Но учусь активно, – парировал он.

Потом он подвез меня на своем желтом автомобильчике до моего дома. По дороге я Игорька сильно обидела: назвала рычащий движком «Мини Купер» «мини-пукером». Безобидная игра слов, а человек расстроился.

Пришлось дать ему не только завладеть моей ладонью, но и подержать свою на моей коленке. А вот когда он захотел продвинуться дальше, то есть выше, таможня сказала «нет».

Вообще-то Игорек мне нравится. И я сама стремлюсь к продолжению наших наметившихся отношений. Но что-то меня тормознуло. От меня не зависящее. Может, неловкость перед поросенком? Или я еще не готова к переходу в мир акул? Даже таких симпатичных и обходительных.

Поэтому прощались мы так же, как и встретились: не губы в губы, а щечкой к щечке. Игумнов – молодец: почуял сегодняшнюю бесперспективность и ничего не форсировал. Сделал вид, что всем удовлетворен, помахал мне ручкой и скрылся на своем «пукере», остались только дымок от сожженного бензина и эхо от рыка мотора в моих ушах.

Ну вот, соприкоснулась я с долгожданным миром богатства и успеха. Теперь можно и домой, поспать немножко. Из-за новой работенки я слегка отстала в институте. А Береславский на зачете не сделает мне скидку из принципа. Скорее наоборот, добавит гирьку, взвешивая мои недоработки.

Так что завтра будет нелегкий, однако обычный студенческий день: без злобных губернаторов, нахальных союзников и публичных лиц, проплывающих мимо твоего VIP-столика.

Глава 13

Губернатор и Береславский

6 декабря 2010 года. Приволжск

Люди Муравьиного Папки не заставили себя ждать. И начали свою партию как-то жестковато.

Они взяли Ефима, когда тот зашел в автосервис узнать насчет замены колес. Взяли в прямом смысле слова: под обе руки, довольно больно их вывернув. Портфель сразу шлепнулся на грязный бетонный пол.

Профессор сначала решил поорать: во-первых, чтобы привлечь внимание, во-вторых, потому что реально испугался. Но потом понял, что и задержавшие его – в форме, и в машину его усаживают раскрашенную, милицейскую. Не то чтобы данное обстоятельство успокоило – оборотней в погонах на просторах родины достаточно, – но когда тебя воруют официально, вряд ли кто из прохожих станет влезать. Хотя (это он уже в милицейском «бобике» додумал) если процесс пойдет, не меняя направления, то народ не только окончательно разъединится с правоохранителями, но и начнет им противостоять. А вот такое развитие уже по-настоящему опасно: Береславский хорошо помнит, что начинают революции романтики, а пользуются ее плодами негодяи.

Привезли Ефима Аркадьевича и в самом деле не в какие-нибудь тайные застенки, а в обычное отделение милиции. Это его несколько успокоило.

Пинком помогли высвободить неспортивное тело из салона и таким же образом, слегка подгоняя, доставили в «обезьянник».

С остановкой у стола дежурного, где у Береславского изъяли оба мобильных телефона, часы и ремень. Требовали также шнурки из ботинок, но суперленивый профессор давно уже не носил обуви, которую каждый раз надо завязывать и развязывать.

Тут, в отделении, испуг прошел окончательно.

Потому что драка началась. И еще потому, что включился некий наблюдатель, оценивающий поведение профессора как бы со стороны. Береславский сразу почувствовал себя актером жанра «экшн» и даже стал себе больше нравиться. Хотя с его склонностью к эгоизму и самолюбованию термин «больше» – малоприменим.

– Я требую адвоката, – строго, но без угрозы произнес Ефим Аркадьевич.

– Щ-щас будет тебе адвокат, – ответил ему дежурный. И показал большой, в рыжих волосах, кулачище.

«Хорошо. Не надо адвоката», – про себя согласился с дежурным профессор и присел на деревянную лавку. На этой же лавке сидела, сильно накренясь, размалеванная и очень пьяная баба лет тридцати пяти. А прямо на полу валялся мужик, то ли избитый, то ли травмированный – все лицо в крови. Но в любом случае нетрезвый. Несмотря на холод, на мужике оказались только брюки и майка, обнажавшая богато разрисованное тело. Это был настоящий бродяга, получивший свои наколки не в тату-салонах, а в тюрьмах и на зонах. И не как украшения, а как знаки отличия – в подобных вещах Ефим Аркадьевич по старой памяти (детство прошло за сто первым километром) еще разбирался. Береславский не к месту подумал, что, если проклинаемая всеми милиция вдруг в одночасье исчезнет, улицы быстро заполонят подобные граждане. И за помощью обратиться уже будет не к кому.

Он приготовился было к острому разговору с предполагаемыми противниками, но те все не появлялись.

Прошло полчаса.

Потом час.

Потом еще два.

Пьяную женщину сильно вырвало, и ей сразу стало легче.

Береславскому – нет, хотя он начинал понимать тактику оппонентов.

Потом зашевелился зэк на полу. Он явно очухался и потребовал телефон. Профессор испугался, что сейчас блатного начнут воспитывать огромным рыжим кулаком, но дежурный дал блатному мобильник. Через полчаса за ним приехали такие же «синие» ребята, забрали своего трезвеющего товарища, вытерли запекшуюся кровь с его лица. И самым открытым образом дали денег дежурному старлею.

Потом выпустили пьяную даму, которая к этому времени стала практически самоходной.

Ефим с полчаса посидел в одиночестве, после чего к нему затарили сразу трех агрессивных, возбужденных подростков.

– Дядя, дай закурить! – тут же подвалил один.

Профессор успел было подумать, что ему сейчас устроят физические проблемы, как старлей приказал пацанам отвалить от мужика. Те немедленно послушались.

Настроение профессора снова поднялось. Значит, до крайностей решили не доводить. Очень правильное решение.

В принципе сидение в «обезьяннике» его не слишком напрягало. С физической точки зрения, он не успел устать от неудобной скамьи. С моральной – его никак не задевали удивленные взгляды цивильных посетителей отделения. В России от тюрьмы да от сумы… А если среди них окажется кто-то знакомый – еще лучше.

Только к четырем часам – солнце уже клонилось к закату – в отделении началась движуха. Все зашевелилось, появились сразу три офицера, уборщица второй раз за день продраила полы.

Едут, решил Береславский. И если логика не подводит, то по его душу.

Логика не подвела.

Заключенный профессор не видел подъехавшего милицейского «Мерседеса», но по вытянувшимся в струнку сотрудникам понял, что статный мужик в штатской одежде – именно тот, кого ждали.

Однако долгожданный посланец Муравьиного Папки… спокойно, даже не удостоив его взглядом, прошел мимо клетки с задержанными и удалился куда-то по коридору. Ефим и лица разглядеть не успел.

Впрочем, на допрос Ефима Аркадьевича все-таки вызвали.

Выполнив все процессуальные банальности, офицер приступил к сути проблемы.

Она удивила.

Конечно, Береславский помнил, как позавчера вечером его остановили на въездном пикете ДПС. Провели в домик с казенным запахом, записали номера машины и данные техпаспорта. Поскольку в итоге решительно ничего не предъявили, Ефим подумал, что это обычная проверка, сколь рутинная, столь же и бестолковая.

Оказалось – нет.

И теперь он с удивлением и интересом читал рапорт инспектора ДПС капитана Сердюкова А.П. о нетрезвом водителе Береславском Е.А., который наотрез отказался проходить медицинское освидетельствование и в грубой форме, оскорбляя инспекторов, требовал адвоката, которому лично, с разрешения милиционера, и позвонил.

Далее инспектор признавал свою вину в следующем: пока ждали адвоката и пока офицер занимался другими нарушителями, водитель Береславский Е.А., забрав лежавшие на столе документы, фактически совершил побег с места задержания, сел в свой автомобиль и уехал. Его уход не был замечен сразу, а погоня, по случаю плохой погоды и темного времени суток, могла бы привести к нежелательным последствиям.

– Нехорошо, Ефим Аркадьевич, – укорил его милиционер.

– И в самом деле нехорошо, – согласился Береславский.

Хотя не так уж и нехорошо.

Максимум, что ему грозит, лишение прав и, возможно, задержание. Но все – жизненно неопасно, да и друзья в Москве долго ждать не станут.

– Что ж вы уехали-то? Сильно пьяны были?

– Молодой человек, – задушевно спросил профессор, – вы участник или реально не в курсе? Просто чтоб я знал, надо ли расходовать слова.

– Участник – чего? – не понял следак.

– Спектакля, – охотно пояснил Ефим. – Дело в том, что меня действительно останавливали на том пикете. Но ничего не предъявили. Это раз.

Два: я последний раз пил, – тут Береславский даже задумался, – примерно две недели назад. Так что выветрилось однозначно. И три: в машине сидели еще два человека, которые, конечно же, подтвердят мою абсолютную трезвость.

– Ох, все так говорят, – вздохнул офицер. – Либо совсем не виноват и деньги предлагает. Либо чуть-чуть виноват, и тоже с деньгами.

– Я не предлагаю, – внес ясность Ефим Аркадьевич, так и не поняв, в доле следователь или его используют втемную. – И подписывать всю эту ложь не стану.

– Как скажете, – согласился милиционер. И стал что-то муторно писать на большого формата листах.

В этот момент и зашел в комнату сиятельный чиновник.

– Выйдите, – приказал он подчиненному.

Тот исчез, как испарился.

«Все-таки в доле», – почему-то сделал вывод профессор.

Мужчина сел за стол с противоположной стороны и стал читать написанное милиционером.

– Да, неловко как-то получилось, – наконец сказал он.

– Выглядит как раз ловко, – не согласился Ефим. – С первого взгляда. Но при ближайшем рассмотрении – действительно не комильфо.

– А вы в курсе, что вас по этой статье можно арестовать? – улыбнулся собеседник.

– Арестовать у нас можно любого. И по любой статье, – улыбнулся в ответ профессор. – Например, подложить патрон или наркоту. Или – за фабрикацию дел с использованием служебного положения. Масса вариантов.

Чиновник с улыбкой слушал насчет наркоты и патрона. Улыбка сошла на словах про фабрикацию дел.

– Вы угрожаете? – спросил он.

– Упаси бог! – Береславский, в отличие от собеседника, улыбаться не перестал. – Как это жалкий университетский профессор, он же пьяница-водитель, – и вдруг станет угрожать генералу Сухову, начальнику ГУВД целой области. Нонсенс, однако.

Ефим легко срисовал Василия Геннадьевича, потому что еще перед поездкой внимательно исследовал областной сайт.

Общение с Ефимом Аркадьевичем нравилось Сухову все меньше. Генерал изначально не был сторонником жестких шагов – на этом настоял Синегоров. Основываясь, правда, на данных, подготовленных людьми Сухова. Из них следовало, что Береславский – просто ловкий малый, мелкий бизнесмен, решивший одним махом срубить много-много бабла. Физического ущерба ему причинять, конечно, нельзя – вони может получиться немерено. Но проверить на испуг сам бог велел.

Теперь же Василий Геннадьевич своими глазами видел, что его оппонент как-то недостаточно пугается. Разумеется, если разок в рыло дать – начнется другой разговор. Но с профессорскими рылами обоюдоострые истории могут образоваться. Поэтому Сухов только подбирался к какому-то решению.

– А ведь в неловком положении оказались вы, а не я, Василий Геннадьевич, – подытожил профессор.

– Это почему вы так решили? – заинтересовался Сухов.

– Меж двух огней попали, – объяснил Ефим. – Отпустить меня – Синегоров обидится. Не отпустить – вы же фигура двойного подчинения. А я – не мальчик с улицы. За мной тоже люди. В том числе – из вашего ведомства. Так что – в любом случае подстава.

– И что же вы посоветуете? – доброжелательно спросил генерал. Нет, он не испугался. На такой работе, как у Сухова, пугаться пришлось бы ежедневно. Но резон в словах профессора, несомненно, присутствовал.

– Я советую организовать мою встречу с Синегоровым, – ответил Береславский. – Типа, вы меня здорово напугали, и я хочу поискать компромисса с главным.

– Вряд ли он захочет с вами встречаться, – покачал головой Сухов. – Не обижайтесь, но не тот уровень.

– Самый тот уровень, – усмехнулся Ефим Аркадьевич. И, уже не улыбаясь, тоном, позаимствованным у незабвенного подполковника Ивлева, закончил: – Передайте Михаилу Ивановичу, только дословно: если он не хочет просрать медицинский тендер, пусть переговорит со мной. И чем скорее, тем дешевле.

– Что? – не понял последней фразы генерал.

– Тем дешевле, – терпеливо повторил профессор. И откинулся на стуле, давая понять, что аудиенция закончена.

Василий Геннадьевич замер в замешательстве. Потом достал телефон и вышел из кабинета.

Еще через три часа – Синегоров все же помариновал его в пустом зале ресторана – он таки встретился с руководителем региона. Предварительно дополнительно обысканный и освобожденный даже от флешек.

– Ну, чем решили меня напугать? – Тон приветливый, а слова неприятные.

– Опять вы за свое, – утомился профессор. – Кто вас решил пугать? Это вы меня с утра пытаетесь напугать.

– Давайте ближе к делу, – жестко сказал Синегоров.

– Давайте, – согласился Береславский.

И выложил карты. Разумеется, только те, которые считал нужным.

– Можно я открытым текстом? – спросил Береславский Михаила Ивановича.

– Валяйте, – кивнул губернатор.

– В регион впаривают старье с четырехкратным откатом. В тендере из четырех фирм три – аффилированные. Прикрытие операции – безупречное, как со стороны Минздрава, так и со стороны силовых ведомств. Ничего сделать нельзя.

– Надеюсь, вы не про наш регион, – усмехнулся Синегоров. – К сожалению, таким схемам трудно что-либо противопоставить.

– Ничего нельзя противопоставить. Все по закону. Но четвертую фирму все равно надо из конкурса убирать. Причем максимально нежно. Потому что она, опять же по закону, может поднять очень много шума. Особенно если дама попадется упертая. Результата, скорее всего, не будет – тендера ей при любом раскладе не выиграть. Но при грамотном пиар-вбросе – а, поверьте, у нас хорошие специалисты – выигравшая сторона может сильно пострадать. И знаете почему?

– Почему? – Синегоров уже не улыбался.

– Потому что пиленые деньги невозможно раздать всем. Их просто не хватит на всех. Более того, они уже заранее распределены. Значит, все равно кто-то будет некормленый. Счетная палата, менты, чекисты, администрация президента, Минфин – мало ли кто. Всех не накормишь, а повод для того, чтобы навести в регионе порядок, свой порядок, вполне может нарисоваться.

– И что вы предлагаете? – мрачно спросил губернатор.

– Я предлагаю вывести четвертую фирму из игры. Причем максимально мягким способом.

– Каким же?

– Отзывом тендерной заявки. С подписью руководителя фирмы.

– Хороший способ, – согласился Михаил Иванович. – Только беседа наша сейчас пишется, а то, что вы мне предложили, уже не на лишение прав тянет.

– Да бросьте вы, право, – Береславский и впрямь устал. – Вам эта запись попу пожжет сильней, чем мне. Так что уничтожьте, пока чего не вышло.

– Что вы хотите взамен? – с плохо скрываемой яростью спросил губернатор.

– Сейчас перечислю, – профессор сосредоточился. – Первое – новую зимнюю резину на все четыре колеса. Без шипов, только «липучку». С монтажом. Я ключ отдам. Второе: шестьсот евро на кошку…

– Какую еще кошку? – не выдержал Синегоров. У него начала сильно болеть голова.

– На капот. Которую оторвали. И еще две тысячи – на ремонт и покраску. Или сами сделайте.

– Теперь все? – Профессор явно раздражал губернатора.

– Нет, конечно. Еще сто тысяч евро за суть соглашения. Пятьдесят тысяч сразу, пятьдесят – на следующий день после официального отзыва тендерной заявки.

– Вы охамели, – только и сказал Синегоров.

– Полтора процента от стоимости тендера, – обиженно покачал головой Береславский. – Незначительные накладные расходы. Разве это хамство? – Ефим Аркадьевич намеренно назвал старую цену тендера. Ведь новую он теоретически знать еще не мог.

За столиком повисло молчание.

– Я устал, – наконец сказал профессор. – Если да – деньги на бочку, машину в ремонт, и в ночь я уезжаю. Могу даже на пикете отметиться. В трубочку дыхнуть.

– А если нет? – с явной угрозой спросил губернатор.

– Тогда везите меня в СИЗО или что там еще у вас. И будем, как дети, мериться пиписьками.

– И вы надеетесь после подобных измерений выжить?

– А вы надеетесь после грядущих скандалов усидеть в своем кресле? Можно подумать, на него больше нет желающих.

– А вы – та еще штучка, – после долгой, мучительно долгой для Береславского паузы сказал Синегоров. – Вы же свою клиентку с потрохами продали. Или вы с ней поделитесь?

– Это уже мои проблемы, – улыбнулся Ефим Аркадьевич. – У вас что, своих мало?

Еще через три часа – стрелки подбирались к двенадцати – голодный, но довольный Береславский мчался в ночь, с каждой секундой отдаляясь от такого красивого и такого негостеприимного города. Голодный, потому что не рискнул оставить свое авто без присмотра в сервисе. Довольный, потому что четыре тугих, полных пачки пятитысячных чудесно угнездились во внутренних карманах его пиджака.

«А они все-таки патриоты, – расслабленно думал Ефим Аркадьевич. – Выдали деньги не в декларированных евро, а в родных российских».

Завтра предстояло объяснение с Надеждой Владимировной. Но она женщина умная, и гениальный план профессора вряд ли оставит ее равнодушной.

А пока что Береславский орлиным взором высматривал сквозь ночь неоновую вывеску круглосуточного кафе. Недавний узник, выпорхнувший из темницы, хотел немедленно восполнить хотя бы часть упущенных за день плотских удовольствий.

Глава 14

Береславский и Надежда

7 декабря 2010 года. Москва – Старая Купавна

Как следует выспавшись – и, конечно, плотно позавтракав, – Береславский созвонился с Надеждой Владимировной. Бизнесвумен была птичка ранняя, и то, что для профессора было утром, для Надежды было разгаром рабочего дня.

Ефим рассказал про результаты командировки: без деталей, скорее обозначая темы, чем их раскрывая. Он не думал, что Муравьиный Папка прослушивает его телефон. Но уж если влез в такой бизнес, то следует соблюдать правила «деловой гигиены». Мы же моем руки перед едой, не зная, какая бактерия села на ладонь: вредная или полезная. Просто моем руки перед едой.

Семенова выслушала без комментариев, хотя даже по молчанию Ефим понял, что ей не понравилась идея покинуть тендер. Но та же самая «деловая гигиена» заставила ее перенести подробную беседу на вечер. Встретиться договорились на даче Надежды Владимировны. Дачу только что отстоял от обледенения дружок Вички, но Надежде хотелось своими глазами убедиться, что там все в порядке. Да и перед Бориской было неудобно: он побывал там за время стихийного бедствия раз десять, а она, хозяйка, – ни одного.

Береславскому же было без разницы, куда ехать. По вечерней Москве так даже хуже: любой километр по времени его преодоления мог внезапно увеличиться и в десять, и в сто раз. Уж лучше за город. Там сорок километров почти всегда остаются сорока километрами.

До выезда, даже с большим запасом, времени оставалось достаточно, и потому Ефим Аркадьевич неторопливо занялся весьма приятным делом: подсчетом заработанных денег.

Он выгрузил из карманов пиджака столь радующее его сердце содержимое и положил на журнальный столик. Четыре пачки пятитысячных очень хорошо смотрелись на его поверхности: красно-коричневое сочетание в данном контексте не вызывало у профессора никаких отрицательных ассоциаций. Затем он отодвинул две пачки в сторону – все должно быть по-честному: это доля Надежды Владимировны. А «беоровские» две пачки снова разделил пополам.

«Каждому – по пачке», – немедленно родился приятный слоган.

Одну – себе, вторую – Сашке Орлову. И из этих денег – ни копейки никому не дадут. Сами все потратят, уничтожая в душе и мозгу зловещие следы затянувшегося финансового кризиса. Их жены уже и так ворчат: фирма – есть, зарплаты у сотрудников – есть, а денег в карманах ее учредителей – нет.

Нет, поездку определенно можно считать удачной. Дополнительно грело то обстоятельство, что высокопоставленное жулье должно было подогнать ему еще столько же сразу после отзыва тендерной заявки.

В комнату зашла Наталья.

– Откуда у тебя столько денег? – ужаснулась она вместо того, чтобы обрадоваться.

– Банк ограбил, – стандартно ответил обиженный профессор.

– Я серьезно, – не отставала жена.

– А что, банк ограбить – несерьезно? – не кололся Ефим. Но, увидев, что Наташка и в самом деле переживает, объяснил ей то, что считал возможным объяснить: – Я уговорил свою клиентку выйти из тендера. Это – отступные. Половина Семеновой, и по четверти нам с Сашкой.

– Слава богу! – сразу успокоилась Наташка. – Я так боялась этой твоей затеи. Никаких денег не нужно, лишь бы подальше от таких людей.

– Хорошо, – легко согласился Ефим. – Не нужно так не нужно. Значит, твоя шубка отменяется, а я куплю себе цифровую «лейку» со сменным объективом.

Наташка сделала вид, что ей без разницы. Но, конечно, ей было не без разницы: фотоаппарат или шубка. Да Ефиму и самому в кайф тратить деньги на свою женщину. Так что «лейка» подождет, тем более что снимает Береславский сейчас гораздо реже, чем раньше.

– Ладно, вернусь от Семеновой – съездим за шубой. А хочешь – сама возьми деньги и купи.

– Нет уж, лучше с тобой, – отказалась Наталья. Ее шопинг действительно становился гораздо приятнее и результативнее, если рядом был Ефим. Наталья с трудом принимала решения, стараясь тратить деньги максимально рационально. Ефиму же все было по фигу. Более того, ему нравилось тратить широко и щедро. Он так честно и говорил: «Деньги жгут мне ляжку».

Так что если Береславский тратил деньги бесконтрольно, то, как правило, его покупки были не самые продуманные. Зато торговая сессия никогда не длилась долго.

Время еще оставалось, поэтому Ефим заскочил в «Беор». Там все шло как обычно. Еcли честно, рекламный бизнес давно уже не вызывал у Береславского прежнего энтузиазма. По большому счету, ему нравилось лишь общаться с людьми и придумывать бизнес-схемы. Нравилось создавать новые рекламные продукты. Ну и деньги зарабатывать, конечно. А все эти балансы, налоги, аренды, трудовые кодексы и прочие атрибуты частного бизнеса только напрягали и раздражали профессора. Он вдруг подумал, что дела типа сегодняшнего – напоминающие разовые, пусть и тщательно подготовленные, спецоперации – гораздо более привлекают его деятельную натуру, чем спокойный «линейный» бизнес.

«Может, бюро открыть? – уже всерьез подумал Ефим Аркадьевич. – По решению стандартных проблем нестандартными методами». И интересно, и денежно. Миллион, который они с Сашкой сейчас огребли, «Беор» даже до кризиса зарабатывал бы месяца два.

Правда, за все годы существования их рекламного агентства его директор ни разу не сидел в милицейском «обезьяннике». Хотя бухгалтер сидел, некстати вспомнил Ефим кошмарную историю десятилетней давности. И не в «обезьяннике», а в Лефортово.

Тем более если риск сесть все равно остается, то лучше заниматься тем, что интересней и прибыльней.

Кроме того, профессору было приятно чувствовать себя немножко Робинном Гудом. Он ведь не просто собирался – с риском для собственного здоровья, между прочим, – изъять серьезные деньги у объективно неприятных персон. Он при этом еще рассчитывал втрое, если не вчетверо, увеличить толику денег, реально истраченных на здоровье соотечественников. Так что моральные и материальные стимулы в новом бизнесе удачно аккумулировались «в одном флаконе».

Сашка деньгам обрадовался, но не удивился, чем сильно уязвил Береславского.

– Наконец-то до тебя дошло, что кризис – это надолго, – еще и укорил Орлов витающего в облаках партнера.

Но когда партнер узнал, откуда деньжата, то неожиданно повел себя наподобие Натальи.

– Не надо было с ними связываться, – сказал он. – Прорвемся и без этих денег, внешних долгов у нас нет.

– Испугался? – улыбнулся Ефим.

– Ты меня тогда вытащил, – гнул свое Сашка. – А как я тебя буду вытаскивать? Думаешь, простят? Ты же у них деньги тыришь.

– Это не их деньги, – подвел итог Береславский. – И я не тырю, а слегка восстанавливаю справедливость.

Разошлись оба недовольные: Береславский – тем, что его финансовый вклад в «Беор» не встречен аплодисментами; Сашка – потому, что радость от прихода неожиданного бабла сильно омрачалась неприятными предчувствиями.

Ефим спустился на улицу, к своему «Ягуару». С удовольствием оглядел зеленого, с металликом, красавца. Новая резина и блестящая кошка на капоте были не просто частью красивого авто – они были зримыми следами его замечательной победы в битве с сильными и нехорошими людьми.

Тут профессор подумал, что это только начало битвы. А он уже и пинков получил, и в кутузке посидел. Это наводило на неприятные размышления.

А кому они нужны, неприятные размышления?

Посему Ефим быстро залез на водительское место, с удовольствием потрогал честно заработанную пачку денег в нагрудном кармане и завел почти бесшумный, но очень мощный двигатель.

Кутузки-мутузки-пинки – это все, конечно, бытует в нашем несправедливом мире. Однако в данный момент не стоит думать о плохом: ведь он сидит в замечательном, пусть и не новом, авто, трогает пачку пятитысячных купюр и собирается до поездки к Семеновой посетить вкуснющий итальянский ресторан.

Ну и зачем в такой ситуации вспоминать о нехорошем?

В ресторане решил не объедаться: наверняка у Семеновой тоже будет что поесть. Заказал себе греческий салатик – здесь его делали фантастически вкусно – и пиццу «Маргариту». Никакого мяса, никакой кока-колы с ее сахаром и газами.

Потом заказал кока-колу. Но не пол-литра, а только ноль четыре.

Все принесли одновременно.

Вот ничего ж нет суперспециального в греческом салате! Но в иных ресторациях – это просто набор овощей и брынзы. А здесь – чудо, медленно, по мере разжевывания, тающее на языке. И Ефиму вовсе не хочется разбираться в физической основе чуда: что входит в соус, откуда привезены помидоры и тому подобное. Это все равно как объяснить суть фокуса: загадка исчезает вместе с вызванными ею впечатлениями.

Зато чудо становится еще чудеснее, если этот салатик заедать только что испеченной, чудовищно горячей «Маргаритой». О ней можно сказать то же, что и о салате. Тесто – обычное, разве что очень тонкое. Сыр – такой же в магазине продается, не говоря о томатной пасте. А все вместе – шикарная оправа к брильянту вышеописанного греческого салата.

И, наконец, хороший глоток сладкой и жгучей кока-колы делает картину гурманского улета Ефима Аркадьевича органолептически законченной и эстетически завершенной.

В общем, Береславский не остановился на одной порции, потребовав продолжения банкета, и отправился за город только через полтора часа, морально и физически переполненный.

Еще через полчаса его потянуло ко сну.

Он попытался подергать веками, пошлепать себя по щекам – желание вздремнуть не уходило. Опытный автопутешественник, профессор не стал искушать судьбу: нашел широкий заезд к автобусной остановке, проехал вперед как можно дальше, чтобы не мешать автобусным пассажирам, остановился и опустил до конца спинку водительского сиденья.

Двигатель выключать не стал. Климат-контроль тоже оставил – не лето все-таки. Зато запер центральным замком двери и стекла. В таком положении он чувствовал себя в полной безопасности: если даже злоумышленники покусятся на его жизнь и кошелек – для мощного старта ему понадобятся доли секунды.

Перед тем как погрузиться в сладкий сон, Ефим вдруг понял, что краем мозга все равно ждет гостей от Муравьиного Папки.

Ну и черт с ним. Будь что будет. А сейчас ему ужасно хочется спать.

Проснулся профессор лишь через полтора часа – свежий и бодрый, не то что по утрам. На встречу с Семеновой он уже опаздывал. Ну да ничего, подождет клиент. В конце концов, защищая ее интересы, Береславский почти что рисковал жизнью.

Он перезвонил Надежде Владимировне и легко соврал, сказав ей, что попал в чудовищную пробку. Вообще, пробки стали отличным оправданием для необязательных людей. И правильно: хоть что-то хорошее можно извлечь из совсем плохого.

Еще через полчаса он подъезжал к даче Семеновой. Был он здесь впервые, поэтому перед каждым поворотом сверялся с «легендой» – листочком бумажки с описанием дороги, который лишь чудом не потерял.

Вот и приехали.

Домик у Надежды Владимировны был явно неплохим, но и не слишком навороченным. Видимо заметив свет его фар, дама уже вышла открыть ворота – автоматики предусмотрено не было. Ефим заехал на крошечную стоянку, выключил двигатель и, повинуясь приглашающему жесту, зашел в дом.

Дача была рубленной из больших бревен. Добротная, но уже не очень современная. Изнутри – вагонка по моде девяностых, однако выбеленная специальной краской, оставляющей видимой фактуру дерева. Поэтому в большой комнате, куда, раздевшись в прихожей, попал профессор, было по-праздничному светло.

Надежда Владимировна, похоже, специально к встрече не готовилась – мягкий спортивный костюм, минимум макияжа, тапочки-чуни на ногах. Но выглядела все равно очень женственно: и фигуру сохранила в свои «за сорок», и лицо оставалось свежим. Хотя, как безжалостно отметил наблюдательный профессор, возраст маскировали лампы накаливания: дневной свет выделил бы начинающиеся изменения четче.

Он, пожалуй, впервые за время знакомства вдруг взглянул на нее как на женщину. Это было явно неправильно: Ефим Аркадьевич традиционно сильно отвлекался на такого рода эмоции, что, несомненно, мешало как производительности его труда, так и безмятежности его семейной жизни. Да и совесть потом давала о себе знать. Хотя с чем, с чем, а с собственной совестью в подобных случаях профессор договариваться научился.

Надежда Владимировна поймала его взгляд и улыбнулась. Но не одобрительно, а скорее сочувственно-понимающе. Она, в общем-то, предполагала, что ее новый соратник увлекается не только научными и бизнес-идеями – жизненный опыт подсказывал и излишне живой блеск Ефимовых глаз.

– Ну что, обсудим наши дела? – спросила Семенова, усаживаясь с ногами в широкое кресло.

Береславский усилием воли отвел взгляд от ее красиво округлившихся частей тела и приступил к докладу.

– Непубличную часть моих действий они, по-моему, прозевали, – начал он.

– А что вы там наделали? – поинтересовалась Надежда. – Вы не очень-то посвящаете меня в свои планы.

Ефим, не реагируя на упрек – он и не обещал посвящать ее во все свои планы, – пояснил: главное – пообщался с Шевелевым, получил обещание поучаствовать в составлении нового тендерного листа.

– Какого еще нового? – удивилась Семенова. – А со старым что?

– Это для всех большая тайна. Старый тендер будет отменен в связи с тем, что бюджет закупок увеличен на сто пятьдесят миллионов рублей.

– Ого, – оценила бизнесвумен. – Раньше была драчка, а теперь будет смертоубийство. А почему вы без моего ведома приняли решение выйти из тендера?

– Я же сказал, он все равно будет отменен. Значит, мы бы из него по-любому вышли. Только через неделю – бесплатно, а сейчас – за два миллиона, – самодовольно улыбнулся профессор. – И это только аванс.

Он выложил на стол две пачки пятитысячных купюр и, как герой плохого гангстерского фильма, произнес:

– Ваша доля.

– Та-ак, – сказала Семенова. До нее кое-что дошло, и, похоже, она стремительно переоценивала бизнес-способности своего партнера. – А наши друзья-соперники знают, что вы, то есть мы, выходим только из старого тендера?

– Откуда ж они это знают? – искренне удивился Ефим. – Вот когда подадим вторую заявку – тогда узнают.

– Ох-хо-хо, – только и произнесла Надежда Владимировна. – Не ожидала я от вас.

– Я сам не ожидал, – не стал скрывать Береславский. – Идея пришла в ходе беседы с Виктором Петровичем. И стала решением после отсидки в их ментовке. И еще – после порции пинков.

– Вас били? – ужаснулась Семенова.

– Не-а, – довольно улыбнулся профессор. – Только пару раз пнули. И погрозили кулаком, – добавил он, вспомнив здоровенного блондина-старлея.

– Давайте пока дальше, – сказала Ефимова работодательница. – К деньгам вернемся чуть позже. – Щедро вброшенные Береславским две пачки денег она так и оставила на столике.

– Дальше был Скоробогатов, – продолжил Ефим.

– Пиар-департамент, – уточнила Надежда, отлично знавшая диспозицию на поле боя.

– Точно, – подтвердил профессор. – Он не против нас и не очень труслив. Богат, относительно независим. Маму его, кстати, эти ворюги сильно обидели. Я рассчитывал на Павла, хотел через него задействовать местные СМИ, но, похоже, он не располагает ресурсом. Или почти не располагает.

Семенова молча кивнула, подтверждая расклад.

– Дальше был один мужичок, который, я надеюсь, поможет нам снять видео с губернатором в главной роли. В сауне.

– Вы не слишком усердствуете? – осторожно спросила Надежда Владимировна. – Вот с этим, – она показала на деньги, – мы уже вышли из стандартного бизнес-процесса. За скандал в СМИ или личный компромат к нам просто подошлют убийц. Вы это понимаете? – она внимательно смотрела в глаза Ефима Аркадьевича.

Но не увидела в них ни испуга, ни раскаяния.

– Надежда Владимировна, если б не наше усердие, – скромно заметил он (усердствовали-то лично Береславский и его друзья), – вы бы сейчас сидели в тюрьме, ваши сотрудники искали бы работу, а вашу фирму внесли бы в список банкротов. Вы это называете стандартным бизнес-процессом?

– Хорошо, давайте дальше. – Вот теперь обозначились морщинки в углах рта, впрочем, недостаточно явные, чтобы Ефим Аркадьевич перестал замечать другие части тела Надежды.

– Дальше были чисто технические действия, – скромно подытожил профессор.

– А откуда у вас все эти контакты, возможности, люди? – спросила Семенова. – Может, вы еще на какие-нибудь службы работаете?

Первую часть вопроса Береславский проигнорировал. На вторую ответил:

– Я работаю на себя, на свою семью и на своих друзей. На вас вот работаю, пока вы платите. На Родину тоже стараюсь, по мере сил – я ж не краду деньги у страны. Я ей их возвращаю. Еще вопросы будут?

Вопросов не было.

В комнате повисло молчание.

Надежда Владимировна о чем-то сосредоточенно думала. А Ефим просто расползся в кресле, получая кайф от тепла, покоя и запаха деревянного дома.

– Похоже, после вашего визита обратной дороги нет, – сказала наконец Семенова.

– Почему нет? – не согласился профессор. – Просто не подавайте второй заявки и живите спокойно. От фирмы отвязались. «Лимон» уже у вас, еще один, скорее всего, получите послезавтра. Нормальные отступные за все равно проигранный тендер. Так что я вас в драку не тащу.

– Вы советуете отступить? – Она вновь пристально посмотрела ему в глаза.

– Я советую отступить, – спокойно сказал Береславский.

Если Семенова способна сдать назад, то лучше пусть сделает это сейчас. Потом будет поздно.

– А сами бы отступили?

Ефим промолчал, врать не стал. К тому же до нее наверняка дошла информация о его ослином упрямстве.

– Ну, война так война, – резюмировала Надежда Владимировна. – По коням, Ефим Аркадьевич!

– Можно просто Ефим, – предложил Береславский. – И даже можно на «ты».

– Тогда просто Надя, – улыбнулась женщина. – Чаю хочешь?

– С удовольствием.

Она вышла на кухню, принесла все для чаепития. Около плиты, видно, согрелась и сняла куртку, оставшись в футболке с глубоким вырезом.

Вот в него-то и старался не смотреть профессор, когда она, согнувшись, наливала ему чай. Но, конечно, все равно смотрел.

Потом медленно пили чай с лимоном и трюфелями. И так же неспешно разговаривали, теперь уже не затрагивая рабочие темы. Зато затронули темку, обычно глубоко волнующую Ефима.

– Какие у тебя планы на вечер? – галантно осведомился Береславский.

– Никаких, – усмехнулась она, изящно поправив упавшую на глаза прядь.

– Может, куда-нибудь съездим, посидим? – сделал он осторожный заход.

– А разве здесь плохо? – улыбнулась Надежда.

– Хорошо, – не стал спорить Ефим. В самом деле, зачем куда-то уезжать с уединенной дачи, если что-то вдруг сложится?

– По-моему, ты меня не так понял, – мягко сказала женщина. – Вряд ли нам нужно менять стиль отношений. Это все усложнит.

– Что усложнит? – спросил Береславский. Его богатый жизненный опыт говорил об обратном. – Если кто-то кому-то добавит в жизнь немного радости, что в этом ужасного?

– Ужасного? – переспросила Надежда. – Ну, например, если жена узнает.

– Не узнает, – отверг предположение Береславский. Хотя мысль была неприятной. А вдруг Муравьиный Папка решит подложить Ефиму тот же сюрприз, что и он ему?

– Хорошо, пусть не узнает. А тебя совесть мучить не будет?

– Думаю, нет, – не стал лгать профессор.

– Ну, тогда слабым звеном остаюсь я, – грустновато сказала Надя.

– А твоя-то совесть при чем? Ты – свободная красивая женщина. Я – вполне совершеннолетний.

– Видишь ли, – спокойно объяснила Семенова. – Это неправда, что женщины могут легко относиться к сексу.

– Да ладно, – не поверил Ефим, опять-таки полагавшийся на богатый личный опыт.

– Я гарантирую, – без ударения, но убедительно сказала Надя. – Если женщина решает позволить это мужчине – за исключением, может, секс-тружениц, – значит, она на что-то надеется. Пусть даже и говорит обратное.

– То есть ты хочешь сказать, что отношения без будущего неприемлемы для женской натуры?

– Вот видишь, ты нашел точные слова. Без будущего – неприемлемы. Что бы она тебе ни говорила. Все равно, вступая в отношения, женщина планирует будущее с этим мужчиной. Или надеется на будущее. Или мечтает. Но слово «будущее» – ключевое. А поскольку у наших с тобой отношений будущего нет, я бы и не хотела начинать.

Они помолчали.

– Что ж, тебе решать, – наконец сказал Ефим. И неожиданно рассмеялся: – Но я же должен был хотя бы попробовать?

Надежда тоже улыбнулась.

– Мне приятно, что я еще могу вызывать подобные эмоции.

– Еще можешь, – искренне подтвердил Ефим.

Он встал и пошел в прихожую, одеваться.

Она вышла его проводить.

Он повернулся к ней что-то сказать и…

Электричество все-таки проскочило.

Ничего более не обсуждали. Просто мягкое женское тело вдруг оказалось в руках Береславского, а губы нашли губы. Потом, так и не разлепившись, пошли в комнату, к дивану. По пути Ефим с ходу погасил свет.

Поэтому никто ничего не видел. Все – на ощупь: мягкие, теплые плечи, упругая грудь, покорно раздвинувшиеся бедра.

Потом еще минут пять просто тихо лежали рядом.

– Все-таки усложнили, – наконец сказала Надежда. Она тихонько соскользнула с дивана и, не включая света, начала собирать разбросанные детали одежды.

– Ты только не переживай, – сказал Береславский.

– Постараюсь, – ответила Семенова.

И вдруг ойкнула:

– Господи, сюда же Вичка едет, ее мой водитель из театра встретил!

Ефим тут же показал класс, одевшись с такой скоростью, что любой старшина из учебки отметил бы в приказе. Чего-чего, а показаться голым своей студентке, да еще с ее мамой в постели, он был морально не готов.

Быстренько попрощались у ворот – и Ефим поехал в сторону дома. Пока порядочно не отъехал – в каждой встречной машине угадывал Вичку. Потом успокоился – они же с Семеновой встречались по делу. И, кроме того, не пойман – не вор.

Совесть встрепенулась уже на подъезде к дому. Однако тоже была заглушена двумя высококачественными аргументами.

Во-первых, он вновь собрался на войну. А военно-полевые романы всегда осуждались обществом менее строго, чем обычные.

Во-вторых, свою Наташку он никогда не бросит. И, кроме того, что-нибудь придумает для ее быстрого осчастливливания.

Благо деньги пусть и не ляжку, но жгли.

Глава 15

Вера Ивановна

12 декабря 2010 года. Москва

Уже несколько дней прошло с их зимнего путешествия, а Вера Ивановна все вспоминала о поездке. Чаще всего в ее памяти просто всплывали величавые ели по обочинам шоссе, с темно-зелеными, опущенными книзу, обледенелыми и заснеженными ветвями.

Потом внутренний взгляд перескакивал на старинные белостенные монастыри с синими куполами больших церквей, которыми так богат был этот город и которые с такой любовью демонстрировал им круглолицый, увлеченный историей экскурсовод.

Про Вичку Вера Ивановна тоже часто размышляла. Любимая, она же единственная, внучка оправдывала все ее надежды: талантливая, умная, добрая. Вот только бы ей научиться еще одной важной вещи: отличать внутренний свет от отраженного. Однако это сокровенное знание женщины получают, как правило, не из маминых или бабушкиных наставлений, а путем сколь многотрудным, столь и стандартным – на собственном, зачастую горьком опыте.

Про Береславского вспоминала нечасто, но с благодарностью: и за поездку, и прежде всего – за его помощь Надюшке. Семенову-старшую не смущало, что помогает он за конкретно оговоренное вознаграждение. Для нее важнее – что Ефим Аркадьевич не поменяет заказчика за бльшие деньги. Это четко читалось в живых глазах профессора, а в подобных вещах Вера Ивановна разбиралась безошибочно. Жаль, что он даже теоретически не сможет стать парой ее Надежде. Их несовместимость была для старой докторши очевидна.

Это тоже было больной темой. Уж очень сложно было найти мужчину, чья несовместимость с ее бизнес-дочерью была бы не очевидной. Вон ее бывший муж до сих пор не против воссоединиться с Надеждой. И не требует ничего, он вполне самодостаточен в своей Америке. Но Надюшку никогда не интересовали «неполноценные проекты» – ни в бизнесе, ни в дружбе, ни в семейной жизни. А поди найди в ее возрасте полноценный. Да еще когда три четверти суток голова занята совсем другим – и совсем не женским – делом.

Сама Вера Ивановна тоже была зациклена на работе, которую любила безмерно. Бросить медицину только ради семейной жизни, наверное, не смогла бы. Но за все долгое время жизни ее второй муж ни разу не остался без полноценного обеда. Если предстояло суточное дежурство – еду она просто готовила заранее.

Эта же, дочь родимая, не только про мужа забудет, но и себя саму не накормит.

Тут в дверь позвонили. Вера Ивановна встала и, тяжело ступая на правую ногу, пошла открывать.

Как и ожидалось, пришла Танечка Иванова, одна из девочек-вокалисток. «Бизнес» с услугами фониатра, придуманный внучкой, денег не приносил, однако в самом деле помогал Семеновой чувствовать себя полезной и востребованной.

– Садись, Танечка, – надев толстые очки, пригласила Вера Ивановна девушку.

Кабинет, конечно, получился доморощенный: небольшой столик, покрытый сверху белой марлей, с инструментами и часто используемыми препаратами. Рядом с ним – два стула, обращенные друг к другу: для доктора и пациента. И сбоку – торшер с гибкими держателями плафонов: если Вере Ивановне не хватало света от ее старомодного зеркальца, закрепленного на лбу поверх белого колпака, то она могла менять положение ламп.

Таня села и сразу раскрыла рот.

– А поговорить? – засмеялась Семенова. На самом-то деле старая докторша давно привыкла к подобному поведению постоянных пациентов: чего болтать зря, врач с такой квалификацией сам все сразу увидит и поймет.

– О чем поговорить? – испуганно переспросила Танечка.

– О том, что тебя волнует.

Реакция на простенький вопрос оказалась неожиданной и обескураживающей: Танечка громко и безудержно разревелась.

– Да что ты, девочка моя? – Даже многоопытная Вера Ивановна на мгновение растерялась. Потом обняла девчонку, дав ей возможность выплакаться – пусть не в жилетку, но в белый докторский халат.

Она очень тепло относилась к Танечке, как, впрочем, и ко всем остальным своим пациентам. Но к Татьяне – может, чуть теплее.

Девушка приехала покорять Москву, не имея ничего, кроме голоса. Она стойко переносила сопутствующие невзгоды, занималась чуть не круглыми сутками и делала большие успехи – Вера Ивановна не раз слышала о блестящем вокальном будущем этого сегодняшнего гадкого утенка. Однако сейчас в ней все же проглядывал утенок: сероватая кожа неприметного личика, зубки, не знавшие дорогих брекетов, и юбочка с блузкой, в которых она всегда приходила к врачу. Вера Ивановна готова была поспорить, что не только к врачу: смешной, хотя и именной, стипендии девчонки вряд ли хватило бы на что-то, кроме самого скромного пропитания.

Наревевшись, Танечка потихоньку успокоилась.

– Ну, так что все-таки случилось? – мягко спросила Семенова, ожидая со страхом услышать стандартную, но от этого не менее печальную повесть о несчастной любви и ее последствиях.

Все оказалось и проще, и сложнее.

Ничего с Танечкой не произошло.

Никаких там «любовей»: у Танюшки, как и у ее Надежды, на любовь просто не остается ни времени, ни сил – как физических, так и душевных. Вся любовь Танечки Ивановой – это музыка и Танечкино личное участие в ней. В жертву божеству принесено уже очень многое, и еще больше будет принесено.

Нет, Танечка не жалела о своем решении. Как можно жалеть о принятом решении – дышать? Но уже несколько месяцев ее мучают ночные кошмары. И все они так или иначе завязаны на одну тему. Танечке снится, что у нее болит горло.

Или что она выходит на экзамен по вокалу, а вместо голоса ее связки издают лишь хрип. Или что с ней заговаривает симпатичный парень в метро, а она не может ему ответить, потому что нечем. Она онемела.

Просыпаясь, Танечка каждый раз убеждает себя, что это просто глупый сон. Что сейчас она уедет в колледж, концертмейстер заиграет на фоно, и девочка вновь вернется в волшебный мир музыки. Вместе со своим хрустальным голоском.

Все так и происходило.

К вечеру студентка Иванова была уже очень уставшей, чуточку более умелой и вполне счастливой, несмотря на некоторое, постоянно сохранявшееся ощущение легкого голода. А вот спать просто страшно было ложиться: сон в самых разных вариациях возвращался вновь и вновь. Поэтому Танечка теперь занималась вокалом, пусть и вполголоса, даже по ночам.

Вера Ивановна задумалась.

Все сказанное было не совсем по ее части. Скорее это к психологу. Или даже к спокойному, не заманьяченному профессией психиатру, потому что навязчивые сомнения, да еще с некачественным ночным отдыхом, – это ясные признаки наступающей депрессии. И девочку вовсе не надо заклинать бесполезными соображениями типа «Возьми себя в руки». Ее надо лечить: психотерапией, а возможно, и фармацевтическими препаратами. Потому что депрессия – это болезнь. И болезнь опасная.

И все же депрессия депрессией, но Танечка пришла к фониатру. Причем именно сегодня, а не вчера или завтра.

– Смотри, Танюш, – дружелюбно начала Вера Ивановна. – С твоими плохими снами мы тоже поборемся. Есть у меня один хороший врач по этой части. Сын моей покойной подруги.

– Но у меня нет денег, – снова поникла юная вокалистка.

– Марик поможет без денег, – улыбнулась Семенова. – За билеты на твои концерты. Они же все равно когда-то состоятся.

– А так можно? – воспрянула будущая триумфаторша.

– С Мариком – можно.

Старая докторша говорила полную правду: по ее просьбе Марк Вениаминович Лазман[1] наверняка согласится лечить девчонку бесплатно. И на грядущие концерты придет точно: и он, и его жена Танечка Логинова – страшные меломаны. Так что для Марика это даже не благотворительность, а беспроигрышная инвестиция.

– Значит, с кошмарами твоими пока закончим, – закрыла тему Семенова и вернулась к собственной профессии. – Но ты ведь сегодня пришла ко мне не на сны жаловаться?

– У меня что-то… – Танечка на секунду замолкла, как будто с силами собиралась, – с горлом, – наконец сказала она.

– Что именно? – спросила Вера Ивановна. – Тебе больно глотать? Разговаривать? Ты не можешь брать верхние ноты? Что именно?

– Не знаю, Вера Ивановна, – снова чуть не расплакалась пациентка. – Что-то не так. А что – не знаю.

– Значит, боли нет?

– Нет.

– Все нотки берешь?

– Да.

– Но есть какой-то дискомфорт, который сложно определить?

– Да. Как будто чуть-чуть першит. Петь не мешает, но я постоянно об этом думаю.

– Ясно, – сказала Семенова-старшая, хотя ясно ей пока ничего не было. – Вот теперь раскрывай рот.

Девочка широко раскрыла рот и честно вытерпела все неприятные манипуляции: осмотр горла и особенно гортани с голосовыми связками никогда не доставлял удовольствия пациентам.

Сначала Вера Ивановна сильно насторожилась: связки, не будучи как-либо измененными или гиперемированными, явно не смыкались полностью. Она еще и еще раз внимательнейшим образом осматривала волновавшие ее области.

Танечка как могла помогала доктору, сама, через марлечку, удерживая пальцами в максимально вытянутом положении свой собственный язык.

У Семеновой понемногу отлегло от сердца. Все было идеально чистым: поверхности – розовые, никаких налетов и включений. На новообразования – ни намеков.

Она попросила девушку раздеться и внимательно осмотрела кожные покровы. Потом выслушала легкие и сердце. Потом положила будущую вокалистку на кушетку и простучала пальцами худенькую грудную клетку. На всякий случай – показалось, что увидала желтинки на склерах глаз, – определила границы печени.

Все определенно было в норме.

– Одевайся, деточка, – наконец сказала Вера Ивановна.

Она посидела, подумала. Еще раз посмотрела на девчонку.

Внутреннее чутье не выказывало никакого беспокойства. Семенова привыкла ему доверять.

– А сколько часов в день ты поешь? – вдруг осенило ее.

– Шесть-семь, – после некоторого раздумья ответила Танечка.

– А когда не спишь, ты же боишься теперь ложиться, чем занимаешься?

– Тем же. Только потише, чтоб соседи не жаловались.

– Ты просто перетрудила связки, – облегченно выдохнула Вера Ивановна. – На две недели я запрещаю тебе не только петь, но и по возможности разговаривать. И все пройдет.

– Вы уверены? – спросила Танечка. Она, разумеется, была страшно обрадована реабилитирующим диагнозом, но, похоже, вообще не представляла себе две недели без пения. Вере Ивановне даже показалось, что запрет на разговор Танечка вообще пропустила мимо ушей, как малозначащий.

– Абсолютно уверена, – подвела черту докторша. – Я, конечно, напишу сейчас тебе пару рекомендаций. В том числе с ингаляцией. Но если дашь связкам полноценный отдых – все пройдет само собой.

Она написала на листочке, как готовить раствор для ингалятора. Дала девушке пару пузырьков с ингредиентами и сам ингалятор – финансы Ивановой явно не предусматривали дополнительных затрат на лечение.

Потом позвонила Лазману по мобильному. Телефон был вне зоны обслуживания. Набрала номер клиники. У Марика, который вырос в прекрасного доктора, теперь была собственная клиника. Она располагалась довольно далеко за городом, но номер был обычный, московский.

– Клиника эмоциональных проблем, – ответил милый девичий голос. – Чем можем помочь?

Здорово придумал Марик! Вере Ивановне и самой туда захотелось – у кого из живущих на этой планете нет эмоциональных проблем?

– Мне хотелось бы поговорить с Мариком Лазманом. С Марком Вениаминовичем, – тут же поправилась она, не сразу вспомнив имя его отца, замечательного известного кардиолога: дружила-то Вера Ивановна с мамой Марика – Дорой Исааковной.

– А как вас представить? – поинтересовалась девушка.

– Вера Ивановна Семенова.

– Хорошо, – сказала представительница клиники. – Ваш телефон отразился, так что если Марк Вениаминович сможет – он вам перезвонит.

Следовало понимать: если захочет.

Вера Ивановна не обиделась. Наверное, слишком многие стремились пообщаться с известным психиатром, чье время не резиновое и к тому же дорого стоит.

Однако Марк перезвонил немедленно.

– Простите, пожалуйста, нашу девочку, – извинился он за сотрудницу. – Просто у нас тут небольшое совещание шло.

– Ну, так я попозже позвоню, Маркуся, – Вера Ивановна еще помнила, как держала новорожденного пацана на руках и как от того пахло чудесным, ни с чем не сравнимым детским запахом: молока и свежести. Кстати, Дора родила своего единственного и ненаглядного сыночка уже в солидном возрасте и всего страшно боялась. Так что в первый раз мыла Маркусю именно Вера Ивановна. И пеленать тоже учила она.

– Ни в коем случае. Я слушаю вас, тетя Вера.

Пустяк, а приятно.

Если бы богатый и продвинутый Марк не уделил ей внимания, она бы не обиделась. Хотя и удивилась бы. А вот уделил – и приятное тепло заполнило сердце.

– Маркусь, у моей пациентки есть проблемы по твоей специализации. Необоснованные страхи. По-моему, депрессивного свойства.

– Это по нашей части, – согласился Марк Вениаминович.

– Но у нее временные финансовые затруднения, – взяла быка за рога Семенова. – Еще лет на пять или десять.

– А что будет потом? – рассмеялся Марик.

Он всегда был необидчивым, добрым и легким на веселье. И не очень практичным. Шлимазл, как говорила его мама.

Хотя последнее качество, похоже, в прошлом. Иначе не стал бы хозяином собственной клиники. Жаль, Дорочка не дожила, порадовалась бы. И как мама, и как врач – сама была отменным ортопедом.

– Потом она станет великой певицей. И рассчитается с тобой билетами на свои концерты.

– Нормальная сделка, – оценил Марик. – Я согласен. Когда ждать?

– Ее фамилия Иванова. А зовут Танечка, как твою супругу. Я дам ей твой телефон, ладно?

– Конечно, Вера Ивановна. Я предупрежу секретаря. А вы-то сами как поживаете?

– Да неплохо, Марик. Чуть-чуть практикую. Чтобы твоим пациентом не стать. А то тебе ж неприятно будет увидеть Веру Ивановну с выраженной деменцией.

– Ну, это вам не грозит, – снова рассмеялся доктор. – Тренированный мозг к старческому слабоумию резистентен. Лучше приезжайте клинику посмотреть. Вам будет интересно. Можете с Надькой, или я могу за вами машину прислать.

– Принимаю приглашение с огромным удовольствием, – согласилась Семенова. – Я тебе позвоню, когда соберусь. – Ей и в самом деле было интересно, что там понастроил бывший болезненный, с капризами, но очень добрый мальчишка, а ныне отличный доктор и бизнесмен в одном лице.

– Ну, все слышала? – обратилась она к Тане, положив трубку.

– Спасибо вам, – поблагодарила девушка.

– Сегодня можешь спать спокойно, – уверенно сказала Вера Ивановна. – Сохранность твоего голоса я гарантирую. Ты мне-то веришь?

– Вам – верю, – согласилась Танечка.

«Ну и отлично», – подумала Семенова.

Конечно, девочка ей верит. А значит, пусть Вера Ивановна и не такой специалист в этой области, как Марик, но психотерапия уже начала свою благотворную деятельность. Возможно, Танюша сегодня впервые за долгие недели нормально выспится. А завтра поедет к Марку, и он уже поможет ей более профессионально.

Дверь за Танечкой захлопнулась, Вера Ивановна прибралась на своем столике и невесело задумалась.

Пациентов на сегодня она более не ожидала. Надюша – на работе, Вичка тоже где-то бегает. Читать не хотелось. Телевизор смотреть – тем более. Позвонить некому.

Оставалось только до возвращения девиц погрузиться в воспоминания. Это все же лучше, чем стать безнадежным пациентом доктора Лазмана. Да и жизнь ее вовсе не была такой, какую и вспомнить неприятно.

Второй муж у нее появился не скоро. Совсем не скоро.

Она развелась с первым вскоре после того, как потеряла еще не родившегося первенца. Потом вернулась из Казахстана в Москву. Не потому, что манил большой город – ей и там было хорошо, стала заведующим отделением в довольно большой больнице, прошла несколько курсов повышения квалификации. И уже почти смирилась с участью одинокой, хотя и молодой женщины.

Но тяжело заболел отец, пришлось возвращаться. Благо послевоенные строгости потихоньку отменились.

На этом месте воспоминаний Вере Ивановне всегда становилось не по себе. И не только потому, что ее обожаемого отца вскоре не стало. Прежде всего из-за Илюшки.

Ее любимый младший брат на тот момент уже закончил среднюю школу, получил профессию каменщика и работал на стройке. В институт или техникум, хоть имел удивительно светлую голову, пока идти не хотел – нужно было помогать семье: отец тяжко болел, а Вера еще не устроилась на работу. На его почти мальчишеские – восемнадцать лет – плечи легли все материальные заботы семьи.

Это не мешало ему оставаться спокойным и веселым.

Потом отец умер. Его оплакали и похоронили.

Потом нашла работу Вера: в странном учреждении, в Вешняках, где на первом этаже находилась поликлиника, а на верхних – стационар. Она пропадала там сутками: и дежурства внеплановые были, и в поликлинические дни после окончания приема все равно поднималась наверх, к прооперированным ею больным.

Теперь и она зарабатывала заметные деньги. Жизнь получалась тяжелая, но прекрасная, не хватало только живого папы. А так бы было полное счастье.

Только длилось оно недолго.

Илюшке пришла повестка в армию. Точнее, пока что на призывной медосмотр.

Он мог не служить. Не откосить, как сейчас модно. А именно не служить: у Илюшки было плоскостопие и шумы в сердце, правда, никак пока не проявляющиеся. Но брат попросил сестру, чтобы она помогла ему пройти медицинскую комиссию. Он считал себя не вправе не пойти на срочную службу. Не успел, по малолетству, на фронт – так хоть сейчас. Он стеснялся стать «белобилетником». Тем более что финансовые проблемы с Вериным трудоустройством в значительной степени были решены.

Мама была категорически против. Не положено в армию – значит, смирись с этим и живи на гражданке. Однако Илюшка так горячо упрашивал любимую сестренку, что та не выдержала – помогла, благо знакомые в районной военкоматовской комиссии имелись.

На проводах брат был очень веселый и все время благодарил Веру. Он был просто счастлив. Утром его проводили на призывной участок, и он радостно махал кепкой из-за забора друзьям, сестре и маме. В последний раз Вера видела его уже в грузовике, мелькнул буквально на мгновение.

И больше не видела ни разу.

Даже тела не прислали.

Только бумагу. «Погиб при исполнении воинского долга».

Потом, уже в постсоветское время, когда все начали рассекречивать, Вера Ивановна сопоставила даты и пришла к выводу, что ее брат стал жертвой испытания ядерного оружия. Потому и тела родственникам не отдали.

Так это или не так, но братишки у нее больше не было.

Мама никогда, ни разу, не упрекнула Веру за ту медкомиссию. Однако сама доктор Семенова ни на день, ни на час – а иногда ей казалось, что ни на минуту – не забывала своего «да», которое вмиг осчастливило Илюшку и, как позже выяснилось, осиротило их дом.

Потом была долгая, ничем эмоционально не окрашенная полоса.

Женщины понемногу приходили в себя, Вера работала, мама, так и не оправившись полностью, хлопотала по хозяйству.

Какие-то случайные знакомства с мужчинами у Веры были, но именно случайные, не завершавшиеся заметными чувствами или долгими отношениями.

Один, правда, ей понравился. Сын маминой подруги детства. Они жили в Одессе и каждое лето приглашали к себе. Мама так и не поехала, а Вера в один из своих отпусков все же съездила.

На пятнадцатой станции Большого Фонтана и в самом деле было чудесно. Домик небольшой, зато в саду – все, что душа пожелает. Прямо с дерева. Море – в десяти минутах ходьбы. И приняли ее прекрасно.

Вера Ивановна просто купалась в удовольствиях: море, солнце, фрукты, дружелюбные хозяева. А главное – покой. Как выяснилось, столь необходимый ей после бесконечных дежурств и операций. Даже боль от Илюшкиного ухода стала менее острой, менее надрывной.

Однако уехала на целую неделю раньше срока.

Выдумала несуществующий вызов на работу.

Причина – в сыне гостеприимной хозяйки. Звали его, как ее первого мужа – Володя. Может, поэтому он поначалу не сильно ей приглянулся. Однако время шло, и Владимир Сергеевич привлекал ее все больше и больше. Спокойный, мужественный. Заметно старше Веры, но чем-то неуловимо напоминавший ее юного брата. Наверное, надежностью и решимостью брать на свои плечи все заботы близких.

А когда точно поняла, что интерес взаимный, тут же взяла билеты в Москву. Потому что у Володи была жена-красавица. И маленький сын Петенька.

В следующий раз они встретились через год, когда Владимир Сергеевич приезжал в столицу в командировку и из экономии жил в их квартире.

Он был грустен и необычно хмур. Мама потом рассказывала, что семейная жизнь с женой-красавицей у него не очень-то сложилась. Женщина слишком многим нравилась, и не всем безответно.

Вера же с Владимиром старалась не общаться, потому что…

Ну, в общем, потому же, из-за чего раньше срока покинула райский уголок на Большом Фонтане.

А потом – вскоре после отъезда Володи в Одессу – Вера попала под машину.

И машин-то в конце пятидесятых на улице почти не было. А вот пьяные водители грузовиков уже, к несчастью, были.

Веру Ивановну всю изломало-изуродовало. Коллеги из института Склифосовского – где, кстати, тоже было много знакомых – собирали ее буквально по кусочкам.

Сначала бились за жизнь. Потом – за возможность самостоятельно питаться и смотреть обоими глазами. Потом – за умение ходить.

Это была последняя восстанавливаемая функция. А также самая сложная и продолжительная часть лечения: правое бедро было сломано в шести (!) местах. Только через год встал вопрос о передвижении на костылях. Причем именно в виде вопроса.

Все это время мама была с Верой. И если бы не она, может, медицина бы и не справилась. Теперь же мама, обессилевшая в битве за своего последнего детеныша, сама нуждалась в помощи. А Вера даже не могла самостоятельно передвигаться.

Вот тут-то и возник снова Владимир Сергеевич.

Именно возник. Вера проснулась утром в своей осточертевшей палате – и он возник.

И на два месяца стал нянькой, санитаром, подружкой, третьим костылем и единственным собеседником – для мамы удалось достать путевку в санаторий, что, возможно, и продлило ее жизнь.

Самое смешное – ни о какой любви, а тем более сексе, и речи не могло быть. Ломаное-переломаное Верино тело просто игнорировало подобные мысли. Единственно, о чем поговорили, – Верина совесть могла быть спокойна: Владимир был одиноким, разведенным мужчиной, как де-факто, так и де-юре.

Он поставил ее на костыли. Он прогуливал ее в больничном скверике. Он выписывал ее домой, куда и привез на старомодном – с крупными черными шашечками по всему борту – коричневом такси-«Победе».

Там же и остался.

Стали жить втроем. Страсти между Верой и Владимиром не было. А вот тепло, симпатия, взаимное уважение присутствовали несомненно.

Через два года расписались.

Жили не то чтобы весело, но без ссор. Денег хватало: Вера снова начала работать, ее с удовольствием приняли на старое место. Владимир Сергеевич работал в «Метрострое», где тоже платили неплохо.

Потом появилась Надюшка, хотя врачи считали, что после своих травм Вера, во-первых, не сможет зачать, а во-вторых, не сможет родить. Вера опровергла и первое, и второе утверждение: Надюшка родилась естественным путем, без помощи хирургов.

Мама внучку, слава богу, застала и даже успела с ней понянчиться. Потом, похоже сочтя свою миссию выполненной, тихо ушла в другой мир.

Ну, о чем еще вспомнить?

После двадцати с лишним лет их хорошей жизни умер Владимир Сергеевич. Страсти не было, ни в начале, ни тем более в конце их брака. Но муж умер, и Верино существование полностью обесцветилось. Почти прекратилось. Поскольку невозможно же находиться на работе все двадцать четыре часа в сутки.

Вера Ивановна вдруг сама поразилась: после того как ей показалось, что ее жизнь подошла к логическому финалу, прошло… без малого тридцать лет! Аж самой страшно стало. Жизнь после жизни.

Хотя все логично. Дни ее мамы продлило рождение Надюшки. Ее собственные – рождение Вички и, конечно, любимая работа. И хоть жутковато вспоминать про свой возраст – однако хоронить себя заживо Вера Ивановна не будет. Глядишь – и Вичка родит кого-нибудь, чертовски симпатичного. А даже и без этого – разве сегодняшний день прожит зря? Танечке Ивановой пришлось бы туго, не попадись ей на пути Вера Ивановна Семенова.

А значит, еще поживем – пусть и без восторгов, но и без безнадеги, подумала Вера Ивановна.

Глава 16

Круглов

14 декабря 2010 года. Приволжск

Николай Владленович Круглов – в то время, правда, его обычно звали просто Николаем – угодил на зону внезапно, но бесповоротно.

Звонко чавкнувшие за ним железные двери лагерного «шлюза» окончательно отгородили Круглова не только от свободы, но и от всей прежней жизни.

Иногда, уже в отряде, просыпаясь ночью на узкой продавленной шконке и вспоминая картины совсем недавнего прошлого, он сам не мог поверить, что это все происходило с ним.

Вот маленький Коля, в красивой матроске, с мамой и с папой. Он держит их за руки, а гуляют они по какому-то красивому приморскому бульвару. Похоже, это юг России, хотя и в то время его родители часто выезжали за рубеж.

Вот он уже только с папой – мама их оставила, поддавшись чарам новой любви. Невероятно, но мама с тех пор так и не появлялась вновь в жизни сына. За руки не держатся: Коля теперь большой, лет десять. Отличник и, несмотря на маленький рост и природную хрупкость, неплохой спортсмен, пловец.

А вот он уже один. Без мамы и без папы. Папа несколько лет назад завел другую семью и уехал с ней во Францию. Конечно, он звал Колю с собой. Но Круглов-младший, поживший в английской школе-пансионе, давно привык к самостоятельности.

Потом – оплаченный отцом экономический колледж на юге Британии. И знаменитая Лондонская школа бизнеса.

После чего внезапное и необъяснимое – отец настоятельно звал его на юг Франции, в Марсель, где успел завести неплохие деловые связи, – возвращение в Россию: гражданство Николай сохранил.

Мало того, вернулся он с молодой женой. Тоже русской, но даже язык основательно подзабывшей – ее увезли из Киева еще школьницей.

Марина, жена, не очень хотела возвращаться на историческую родину. Николай убедил: у миниатюрного Круглова были наполеоновские бизнес-планы, а где их реализовывать, как не во всколыхнувшейся от почти векового сна России?

Так и вышло: он мгновенно нашел работу на серьезной позиции в мощной металлургической компании, завладевшей несколькими уральскими предприятиями. Более того, ему была предложена не только высокая зарплата и бонусы, но и возможность стать младшим партнером при выполнении некоторых условий.

Фактически его нанимали чистильщиком.

Компания приобретала заводы, разрушенные и разворованные бывшим менеджментом. Иногда – «красными директорами», умевшими жить в условиях социализма, но не умевшими выживать на рынке. Иногда – бандюками, схватившими добычу и не знавшими, что с ней делать.

В любом случае бывшие начальники всячески сопротивлялись модернизации предприятия и мешали попыткам сделать управление прозрачным.

Несколько раз Круглов «зачищал» подобные бизнес-гнойники исключительно удачно: быстро и эффективно убирая из менеджмента самых опасных, оставляя и привлекая на свою сторону тех, кого можно было сохранить, – кадры по российской глубинке найти тоже было непросто.

Три года – три завода, неплохая статистика.

Кроме весьма достойной зарплаты, после выхода предприятия на прибыль он получал от работодателя пакет акций – когда один, а когда и пять процентов, в зависимости от величины санируемого завода.

С четвертым кавалерийского наскока не получилось.

С одной стороны, это даже было к лучшему. Марине, его жене-полуангличанке, надоело скакать по разоренным городам и огромным, но необустроенным квартирам, хотелось осесть и обжиться. Она даже условие поставила: пора заводить ребенка, а когда его возраст подойдет к школьному – осесть навсегда в одной из европейских столиц. Или в Москве, если она к тому времени станет европейским городом, в чем молодая женщина очень сомневалась.

Круглов не возражал: имея такие наработки – а через семь-восемь лет они станут гораздо весомее, – можно открывать свой серьезный бизнес в любой стране мира. Для этого будет иметься все необходимое – солидный начальный капитал, образование, знание языков, обширные деловые связи. Ну и репутация, конечно.

Четвертый завод находился не в таком плачевном состоянии, как три первых: местные кадры потихоньку набирались опыта. Предприятие работало, цеха давно ожили, продукция выдавалась приемлемого качества.

Однако ситуация была самая неприятная. Менеджмент – в основном здешние, достаточно молодые кадры – не просто организовал параллельные материальные и финансовые потоки, но и готовился к прямому отъему предприятия у собственника.

Вникнув в курс дела, Николай Владленович – с согласия и одобрения своего руководства – предпринял резкие шаги. Как оказалось, слишком резкие.

Сначала ему предложили – почти в открытую – долю в будущей фирме. Гораздо большую, чем обещали его работодатели. Круглов отказался – это не входило в его понятие чести.

Второе предложение было тоже неплохим. Он должен был просто уволиться и уехать, получив за это отступные, примерно равные стоимости бонуса, обещанного Круглову в случае успеха. Николай и на это ответил отказом.

Действия, которые он предпринимал, были крайне болезненными для рейдеров. И тогда ему выдвинули третье предложение. Оно выглядело простым до примитивности: он уезжает в течение трех дней, безо всяких компенсаций. И остается жив. То же касается его молодой супруги.

Кафкианский эффект предложения усиливало то, что его сделали в собственном кабинете Круглова. Трое вежливых мужчин сидели рядом с ним, двое – в креслах, третий, помоложе, тоже успевший зацепить западного бизнес-образования, – прямо на краешке кругловского огромного дорогого стола. Образование западное он зацепил, но манеры оставил тутошние.

Именно этот молодой человек озвучил вышеприведенные условия.

– Ответ мы хотим услышать немедленно, – добавил самый взрослый. Забавно, но когда-то он был на этом предприятии секретарем комитета комсомола – Николай, выходя на «дело», тщательно изучал подноготную всех задействованных персонажей.

– Причем торг не предусмотрен, – завершил переговоры третий, до тех пор молчавший. Его прошлое читалось и без анкет: из-под рукавов дорогого пиджака выглядывали обильно татуированные кисти рук.

– Я понял, – безразлично сказал Круглов. – Мой ответ – «нет».

Дело было не в деньгах. И не в недооценке опасности (хотя последнее имело место: Николай мог бы предупредить некоторые последствия, если бы адекватно взвесил угрозу).

Дело было в его характере. Маленький, даже миниатюрный, Круглов был серьезным соперником, характерологически не готовым к отступлению, а тем более – к бегству.

Ночью их дом – жена настояла, чтобы они на этот раз жили в коттедже, – загорелся: сразу в три окна влетели бутылки с зажигательной смесью.

Николай всегда спал очень крепко, звона разбитых стекол не услышал. К счастью – проснулся от запаха гари.

Тут же разбудил Марину, схватил ее на руки – синтетический ковер уже вовсю горел – и прямо по огню выбежал в коридор. Там было легче дышать, он успел набросить на испуганную жену шубу и помог ей надеть сапоги. Сам сунул ноги в валенки, а на плечи накинул дежурную телогрейку.

Еще через двадцать секунд они с Мариной уже были во дворе.

Убедившись, что жена в безопасности, Круглов кинулся к соседям вызывать пожарных. В соседских домах уже зажигались окна.

«Без меня вызовут», – решил Николай: проснувшиеся соседи, естественно, не станут безучастно ждать, когда огонь подберется к их собственному дому. А сам вернулся к наверняка озябшей Марине, чтобы отвести ее в чей-нибудь коттедж – была хоть и оттепель, но январская.

Он подбежал к охваченному пламенем дому в тот момент, когда, испустив фейерверк искр, внутрь провалилась крыша.

Толпа испустила коллективный выдох: несмотря на предутренний час, собралась целая группа – соседи, сторожа из магазина напротив, какие-то случайные люди. Круглов еще подумал, что среди последних наверняка затесались и те, кто наблюдает за пожаром по заказу поджигателей. А может, и сами метатели бутылок.

Потом стал глазами искать Марину. Не нашел и успокоился: значит, ушла к кому-то из соседей.

Довольно быстро подъехали пожарные, развернули рукава, начали заливать горящий дом водой и пеной. Две машины поливали соседние дома, на которых уже пузырилась краска. Сначала от них пошел пар, потом – когда пламя рядом стало затухать – соседские крыши начали обрастать огромными сосульками.

Прошло не меньше часа, пока Круглов не понял, что он реально замерз.

Николай не был напуган. Плохие парни сделали свой ход. Теперь очередь Круглова, и все предстоящие ходы уже были записаны в его цепкой памяти.

Он бросил последний взгляд на свой бывший дом и уже собирался пойти греться к соседям, с которыми больше всего общались – там же наверняка была и Марина, – как вдруг его окликнули.

Обернулся – это и был сосед, Степан. Тоже с их завода, но технолог, нейтральный человек.

– Николай Владленыч! – еще раз позвал Степан. – Нечего здесь стоять, что сгорело, то сгорело. Давайте с Мариной к нам. Утро вечера мудренее.

– А разве она не у вас? – удивился Круглов. Но не слишком испугался: он же не галлюцинировал, когда своими руками, точнее, ногами вытащил Маринку из горящего дома во двор.

Народу вокруг становилось все больше.

Пожарные, задавив открытый огонь, вошли внутрь коттеджа.

Николай решил дотерпеть холод и остаться, чтобы самому забрать документы и деньги из встроенного сейфа, если, конечно, тот не расплавился от жара. Тем более что Степан успел сбегать домой и принести ему свитер и шапку с перчатками. Теперь стало намного теплее.

Вдруг собравшаяся толпа разом охнула и отшатнулась.

Пожарные на куске брезента выносили из дома чье-то безжизненное, закопченное – явно человеческое – тело. У Круглова сердце защемило: он понял, что их домработница, не предупредив, осталась ночевать на третьем этаже.

Это уже была беда.

Мужики аккуратно положили ношу на снег. Брезент раскрылся – и Круглов увидел край знакомой ночной сорочки. Сам дарил Маринке, привез из Вены.

Еще вечером, когда только легли, ласково поднимал легкий подол.

И сел прямо в снег, обнял голову руками.

Он плохо помнил, что было дальше.

Степан, крепкий малый, поднял его со снега – благо при кругловском весе это было несложным делом, – отряхнул, отвел в дом. Налил полный стакан водки. Заставил выпить. Потом пришли еще соседи. Один пересказал услышанный от зевак разговор.

Оказывается, Марина, постояв несколько минут на улице, вдруг крикнула что-то про загранпаспорта и бросилась в еще не пылавшую дверь черного хода.

Николай понял ход мыслей жены. Эта страна всегда была для Маринки чужой, бессмысленно расточительной и бессмысленно жестокой. А их загранпаспорта оставались единственной материальной возможностью немедленно ее покинуть.

Весь следующий день Круглов проспал.

Потом проснулся, сходил в магазин. Соседи, завидев его, отводили глаза.

В магазине он купил зубную щетку, пасту, бритвенные принадлежности и кое-что из одежды.

Приведя себя в порядок, сходил на пепелище. Из всей усадьбы нетронутым остался только каменный гараж, он же мастерская, он же – кладовая для всякой всячины и даже оружейка – Круглов охотником не был, но поддался общему уральскому увлечению и приобрел себе дорогую австрийскую двустволку двенадцатого калибра.

Николай провел в гараже больше часа. Оттуда его извлек все тот же Степан, всерьез испугавшийся, что оглушенный несчастьем Круглов может свести счеты с жизнью.

Однако Николай Владленович был вполне в форме. И даже одет нормально – в машине оказались запасные, вполне приличные куртка и джинсы.

Вот только планы его ответных действий существенно изменились. Если вчера он планировал начать с полета в Москву и вызова в город представителей независимой – и очень известной – аудиторской компании, то сейчас позвонил бывшему комсомольцу и попросил повторить вчерашнюю встречу в свете произошедших событий. Тот не отказался, даже выказал сочувствие и сожаление. Читалось это так: выжить тебя из города хотели, но жену жечь не планировали.

Круглов пришел в кабинет примерно за час до совещания, сам – без секретарши, которую отпустил на весь день, – вскипятил чайник. Сделал бутерброды и с аппетитом поел.

Партнеры пришли с небольшим запозданием. Их мордовороты-охранники зашли в кабинет перед боссами, обшарили все опытными глазами. И сели тут же, на диван.

– Пусть выйдут, – сказал Круглов. Он был абсолютно спокоен. Лишь темные круги под глазами говорили, что сегодня боец не вполне в форме.

Гости переглянулись. Наконец старший сделал знак, и бодигарды покинули кабинет.

– В общем, мы сожалеем, – сказал молодой. Теперь он сидел не на столе, а, как все, в кресле. – Но дела это не меняет. Хотя мы можем несколько смягчить условия.

Остальные молчанием поддержали коллегу.

– И во сколько мы оценим Марину? – деловито спросил Круглов.

Этого даже видавший виды бывший арестант не ожидал.

– При чем здесь Марина? – сказал комсомолец восьмидесятых. – Мы готовы на компенсационную выплату по вашему отъезду. Согласованная сумма – восемьдесят тысяч евро. – Он был человек жесткий и не собирался менять линию поведения из-за несчастного случая.

– Раньше гораздо больше предлагали, – усмехнулся Николай Владленович.

– Вы же не согласились, – улыбнулся в ответ молодой.

И только опытный зэк чувствовал себя очень не в своей тарелке.

Волчья интуиция не подвела: жить «синему» оставалось не более пятнадцати секунд.

– Короче, я и сейчас не согласен, – закончил переговоры Круглов. После чего достал из-под полированной, красного дерева, столешницы австрийскую двустволку с аккуратно отпиленными стволами.

Наверное, это был самый дорогой обрез в России.

Патроны Круглов тоже снарядил сам: крупная картечь в марлевых мешочках.

Выстрелы в замкнутом пространстве прозвучали оглушительно.

«Синий» умер сразу: ему просто снесло голову. «Комсомолец» шустро вскочил, и картечь ударила ему в живот, сделав из кишок жуткую мешанину.

Позже, на суде, Круглов узнал, что тот промучился еще три дня, под конец умоляя, чтобы врачи его усыпили. Николай Владленович был доволен услышанным.

Перезарядить ружье Круглову не дали бодигарды.

Его даже не били. Может, потому, что он спокойно, очень спокойно, предупредил:

– Ударишь – умрешь.

На суде Круглова защищал блестящий, дорогой адвокат, но работа у него была сложная.

На наводящий вопрос судьи, сочувствовавшего подсудимому, не жалеет ли о чем-либо Николай Владленович после всех этих событий, Круглов ответил практически самоубийственно: да, очень жалеет, что не пристрелил в кабинете третьего, самого молодого. Но, даст бог, еще сделает это.

После сказанного – и по совокупности содеянного – ему уже светило пожизненное. Адвокату пришлось изворачиваться изо всех сил. И справки собирались об аффективном поведении потрясенного горем человека. И деньги совались везде, куда можно. Но меньше четырнадцати с гаком лет выторговать не удалось.

Правда, сидел Круглов с самого начала в относительно достойных условиях: где-то сработали деньги работодателей, а где-то – уже и собственная «слава» Николая Владленовича.

Далее были очень странные годы.

Худосочный зэк Круглов месяц от месяца набирал на зоне авторитет.

Он никоим образом не лез ни в актив, ни к блатным. Но весьма успешно консультировал серьезных воров по бизнес-вопросам: те как раз активно начали осваивать финансово-промышленную тематику. От денежных гонораров категорически отказался. Взамен выставил свои условия. Даже старый вор в законе, смотрящий их зоны, и тот был шокирован.

Круглову нужна была жизнь недобитого третьего. Причем чтобы тот перед смертью узнал, за что умирает. Иные условия он обсуждать отказался.

Посовещавшись, воры решили пойти навстречу столь нужному человеку. Тем более что отомстить убийце своей женщины ни по каким понятиям не западло.

Примерно через год после появления Круглова на зоне третий недобиток приехал на отдых в Анталию – тогда это еще не считалось плебейским туром. Даже в Турции молодой и здорово напуганный человек (слухи-то циркулировали) отдыхал с охранником, правда, невооруженным.

Но, сняв красивую, с Украины, телку, охранника к кровати все же тащить не стал. И снова не угадал: телка деловито выскользнула из-под парня, когда тому жестко заломали руки. Потом, как и обещали Николаю Владленовичу, молодому бизнесмену объяснили, за что его сейчас убьют.

Рот зажали, так что даже последнего крика ему испустить не удалось – острая сталь вошла в спину, прямо под левую лопатку.

Круглов, узнав о случившемся, как-то успокоился. По крайней мере, к нему по ночам перестала являться укоряющая Маринка.

Оставшиеся годы заключения он прожил без особых волнений.

Консультировал самых уважаемых, причем бесплатно – на воле ему постоянно капали немаленькие деньги от имеющихся долей.

Поднимал собственный профессиональный уровень, заказывая книги – а в последние годы и флешки, компьютер у него давно имелся – с самыми современными экономическими теориями и базами данных. Ежедневно слушал бизнес-каналы. Категорически отказывался от участия в любых разборках.

Не писал письма женщинам и не отвечал на такие письма.

В переписке состоял лишь с Женькой, с которым когда-то ходил в детский сад и учился в начальной школе, и с отцом. Тот все собирался приехать к сыну на свидание, но так и не собрался. Посылки, правда, присылал регулярно. Хотя они-то как раз Круглову – при его положении – были не очень нужны: он мог по первому желанию получить любую еду или выпивку. А если б сильно захотел, то и женщину.

Но Круглов же странный.

Первые пять лет женщины его вообще не интересовали. А потом одна почему-то заинтересовала: чужая жена с Женькиных любительских фотографий. А еще позже – ее больной ребенок, за которого Николай Владленович переживал так остро, как за неродившегося своего.

Тогда же и там же Круглов близко сошелся со старым уважаемым вором, который и рассказал ему о профессоре Береславском. Точнее, он рассказывал о том, как чуть было не потерял двух внучек. А там уж, по ходу действия, появлялся профессор Береславский.

Кстати, тогда он никаким профессором не был. А был корреспондентом научно-популярного журнала Президиума Академии наук. И в командировке в клокочущей постсоветской Средней Азии оказался, чтобы написать статью о солнечной печке.

Это действительно красивая штука, подтвердил старый вор.

Крошечная долина окружена со всех сторон некрутыми горами. Скорее даже холмами. На каждом – несколько огромных, в два человеческих роста, зеркал. И все эти десятки зеркал бросают «зайчик» на гигантский купол, прикрытый сдвижным каменным забралом. Вот под забралом и находится солнечная печь.

Когда заслонку убирают, а зеркала фокусируют на печке, солнечные зайчики создают в центре температуру, действительно близкую к солнечной.

Зачем все эти сложности, старый вор не знал.

Зато знал, что когда в его родной поселок пришли убийцы – а под предлогом революций и религиозных войн, как правило, и действуют убийцы, – выжили очень немногие. Даже из тех, кто успел сбежать: их ловили по дорогам и тропам, женщин и девушек насиловали и убивали, мужчин, стариков и детей просто убивали.

Такая вот религиозно-этническая революция.

Двух девчонок – двенадцати и шестнадцати лет – Ефим, его фотограф и их абориген-водитель встретили прямо на горной дороге. Они были почти целы, только босые ноги сбиты в кровь, и платья поистрепались – убежали в чем были.

Девочек спрятали под лавки в экспедиционной «буханке» – темно-зеленом «УАЗе-452».

Бандитов-революционеров встретили буквально через полчаса.

Они молча показали автоматы, заставив водителя остановить машину. Сразу несколько человек заглянули в зарешеченные окна.

– Академия наук, – улыбчиво объяснил Береславский. – Осторожнее, не разбейте банки. Очень опасно, – когда он сильно пугался, то врал прямо-таки артистически, – про Академию наук было крупно написано на бортах «буханки». А ее нутро действительно было заставлено разной величины темными пластиковыми банками.

– Что везете? – по-русски спросил главный. – Почему опасно?

– Культуры микробов, – спокойно объяснил будущий профессор. – Чума и ботулизм. Будем делать вакцину.

Спрашивающий немедленно отошел от окна и что-то крикнул на своем языке. Горцы разом отшатнулись от машины.

На самом деле в некоторых банках (Ефим лично пробовал) был горный мед, подаренный гостям из далекой Москвы. Что в остальных – Береславский не знал: они эту машину взяли у коллег из города, а что уж те на вездеходном «уазике» изучали в горах, так и осталось тайной. Может, и в самом деле чуму и ботулизм.

– Короче, это были мои внучки, – вздохнул старый вор, закончив рассказ.

Круглов, естественно, давно забыл имя человека из услышанной в лагере истории. Да и историю, если честно, тоже забыл. Но когда старый вор позвонил и попросил помочь одному московскому профессору – сразу все вспомнил. Потому и помогает. И старику, сильно облегчавшему лагерную жизнь Николая Владленовича. И профессору, на взгляд Круглова поступившему с девочками, преследуемыми убийцами, абсолютно адекватно.

Все это Круглов вспоминал, привинчивая крошечные ботинки к смешным, как будто игрушечным лыжам и смазывая их мазью для теплой погоды – термометр опустился лишь чуть ниже нуля. На новых моделях лыж, кстати, ничего привинчивать и смазывать не нужно. Но Николай нашел в одном из магазинов старые, деревянные, к которым привык с детства, – ему хотелось все сделать собственноручно, чтобы подчеркнуть важность и значимость предстоящего события.

Сегодня они – несмотря на страх и ужас Лены – поведут маленького человечка в первый в ее жизни лыжный поход. Неважно, что кататься будут вокруг прямоугольника из четырех пятиэтажек. Главное, что поход.

Маргаритка крутилась рядом, еще не полностью поверив в предстоящее счастье.

– Дядя Коля, а мы точно пойдем в поход? – то и дело спрашивала она.

– Точнее не бывает, – уже раз в пятый отвечал Круглов, спокойно делая свое дело. – Ну, вот и порядок, – наконец сказал он.

Маргаритку соответствующе одели. Лена тоже взяла лыжи. Впервые с начала дочкиной болезни. Потом Николай молча вынул из упаковки медицинскую маску.

– А я? – спросила девочка. Обычно она очень не хотела носить маску на людях.

– А ты – как хочешь, – сказал Круглов. – Мы вот с мамой твоей обязательно наденем.

– Тогда и я надену, – решила Маргаритка.

Что и требовалось доказать.

Круглов довольно улыбнулся и подмигнул Лене.

Он переехал в их квартирку и жил здесь уже больше недели.

Лена пока переезжать в его хоромы отказывается. В пришедшее счастье она теперь верит с трудом. Ей теперь гораздо проще верить в несчастья.

Вот от этого и пытается потихоньку отучить ее Николай.

И непременно отучит.

Какие их годы…

Глава 17

Надежда и Ванечка

14 декабря 2010 года. Москва

Надежда медленно вела свою машину – поток по Садовому кольцу двигался еле-еле – и сама себе удивлялась. Что ж такого неожиданного случилось с ней за последнюю неделю?

В плане бизнеса – ничего. Или почти ничего. Изменения пока малые, однако в хорошую сторону. Ефим Аркадьевич вон приволок свои странные деньги, фактически полностью отработав авансы. А главное – создав задел для будущих действий.

Похоже, она не ошиблась в выборе соратника.

Если раньше Семенова сопротивлялась губернско-минздравовской мафии скорее из чувства протеста и брезгливости, то сегодня впереди замаячили некие предвестники возможных бизнес-результатов. Тоже, конечно, вилами по воде писано. Но лучше вилами по воде, чем битой по голове.

Да, афоризм получился – смешнее не придумаешь.

И все же какие-то подвижки в ее сознании произошли точно. Не только по бизнесу. И, возможно, не столько по бизнесу.

То, что случилось у нее с Ефимом на даче, брать в расчет смысла нет. Надежда не жалела об этом эпизоде – к Береславскому она относилась с теплом, – однако продолжения отношений не планировала.

И вдруг до нее дошло.

Причем сначала выкатилось слово, а уже потом – осознание ситуации. И слово это было – оттепель. До события на даче – или, может быть, чуть раньше – приоритеты были определены четко: Вичка, мама, фирма, после – все прочее. А теперь хочется чего-то еще. Приблизившегося, но все же недополученного во время их нежданного романтического свидания.

И если пару недель назад она была просто одной из многих железных бизнесвумен, то сейчас – пусть неявно, пусть не до конца осознанно: оттепель ведь еще не весна – Надежде Владимировне Семеновой захотелось совсем иного. Наверное, из того самого прочего.

Итоговая формулировочка, должно быть, выглядела бы так: встреча на даче не была искомым. Она была, скорее, напоминанием о том, что это – искомое – в природе в принципе существует. И оно очень, очень-очень, желанно для Надежды.

«Ну, вот и приехали», – усмехнулась она про себя. Второй пубертатный период. Внезапное продолжение молодости души – про состояние тела она никогда не забывала, даже в тот момент, когда Береславский ее раздевал. Еще успела подумать – хорошо, что свет выключен.

Ладно – не стала спорить сама с собой Надежда.

Ей хочется любви.

Еще не всесокрушающе, но уже – осознанно.

Теперь все окончательно стало на свои места.

Ну, еще о чем подумаем в пробке? Может, о том, где захотевшим любви дамам «за сорок» искать своих любимых?

На сайты знакомств как-то не хотелось. Уж лучше что-нибудь типа «В контакте» или «Одноклассников».

Надежда никогда не была поклонницей социальных сетей. Она однозначно считала, что бередить забытое – дело непредсказуемое. Причем вероятность разбудить лихо гораздо выше, чем найти в прошлом зачатки будущего.

Однако от искушения удержаться не смогла, зарегистрировалась в паре-тройке мест и даже – когда по вечерам от усталости голова отказывалась работать – просматривала, что и кто ей там понаписал.

Особо интересного поначалу не нашла: в принципе, забавно было узнать, что их бывший главный хулиган и двоечник, Тагир Исмаилов, ныне директор не самого маленького нефтеперегонного завода, отец четверых детей и владелец особнячка на французском атлантическом побережье.

А ботан и зубрила Лешка Ведунков стал-таки академиком, пусть и не главной академии России – каких-то там естественных наук. И если доморощенным академиям Надежда все же не вполне доверяла, то докторскую Ведунков защитил абсолютно официально. Написанные им вузовские учебники также подозрений не вызывали. Короче, молодец Лешка.

Некоторая информация вообще вызывала желание встретиться с бывшим одноклассником. Витенька Рожнов – когда-то, классе в девятом, она ему сильно нравилась – стал сотрудником администрации президента. Не бог весть какого ранга, но в стране, управляемой вертикально, каждое подобное лыко может стать в строку.

А Нодар Бахреладзе (ох и противный был парниша!) стал вроде как знаменитым хирургом-косметологом. Надежда мысленно проинспектировала две-три самые проблемные свои зоны и решила, что эта информация – точно к месту. Вот завершится байда с тендером на полмиллиарда – и пойдет Семенова радикально омолаживаться. Пока еще точно не знает, для кого, но пойдет.

Надежда сразу поняла, что в сети в основном ломанулись те, кому есть что рассказать о своих успехах. Остальные же больше читали, чем писали. К счастью, откровенных неудачников было меньшинство. Хотя некоторые ее сверстники уже умудрились и спиться, и в бытовой драке погибнуть. Появились также первые бреши в рядах, пробитые сердечными болезнями и онкологией – об этом с печалью и затаенным собственным страхом сообщали добровольные корреспонденты.

Она без страха разместила информацию о себе. А что, стыдиться ей нечего. У государства ничего не стырила, сделала себя сама.

Откликнулись сразу несколько человек. В основном девочки из их класса. Двое – из студенческой группы.

Бывший муж тоже отметился, причем, как всегда, предложил воссоединиться. Она была благодарна ему за постоянство намерений, но ответила вежливым, ни к чему не обязывающим письмом.

А пару недель назад появился на ее страничке Ванечка Борщев – веселый и смешной человечек из ее бывшего класса, с более чем очевидной кликухой – Борщ. Тоже – тайный воздыхатель. Но уж очень тайный, ибо – никаких шансов. После восьмого – в техникум, причем не в какой-нибудь, а в кулинарный.

Это в те годы, когда вся страна укатывалась от хазановских историй про выпускника кулинарного техникума! Ванечка тоже часто над ними укатывался – он вообще был смешливым парнишкой.

Сейчас он выказывал ей свою радость по поводу встречи в виртуальной вселенной и… предлагал накормить ее настоящим борщом, а также другими вкусностями. Он-де слышал, что жизнь у бизнесвумен нелегкая и едят они нечасто.

Надежда сначала посмеялась, ведь все воспринималось еще с тех, детских времен. А потом почему-то подумала, что не против отведать борща в исполнении Ванечки Борщева. Уж больно чистым и незамутненным парнишкой был их вечно улыбающийся, толстощекий Ванечка.

Нет, мысли о продолжении банкета со с детства знакомым поваром – где-то в ином месте – даже не возникало. Возможная любовь – раз уж у нас в душе оттепель – отдельно, а борщ и котлеты – отдельно.

Неожиданно для себя самой Семенова нажала на телефоне кнопку вызова – номер она записала, когда просматривала сайт. А что, все равно где-то надо поесть?

Ванечка ответил мгновенно, как будто и в самом деле ждал звонка:

– Ал-ло? – Голос у него – словно вот-вот расхохочется.

– Ванечка, это Надя Семенова говорит, помнишь такую?

– Еще бы! – восхитился голос в трубке. – Попробуй тебя забыть!

– Как насчет того, чтобы угостить меня борщом?

– Сорок минут дашь? – вопросом на вопрос ответил выпускник кулинарного техникума. – У меня все нарезано.

– А ты где находишься? – уточнила Надежда.

– На Бауманской. Ближе к Елоховке. Есть здесь такая забегаловка. Борщ, котлеты, пельмени. Все, чему учили, – засмеялся Ванечка. – Ты ж понимаешь.

– Русский фастфуд? – усмехнулась Семенова.

– Артиста обидеть каждый может! – Обиженный артист почему-то все равно улыбался. – Приходи, попробуй. Если потом не захочется облизать пальцы – можешь треснуть меня половником. Только дай мне сорок минут.

– Да сейчас такой трафик, что я тебе, может, и полтора часа дам.

– Не страшно, – успокоил повар. – Я кастрюлю в скатерти старые заверну. – И продиктовал Надежде точный адрес.

Пробка, будто повинуясь разгоревшемуся Надеждиному аппетиту, вдруг как-то подрассосалась. Все двинулось поживее, и Семенова довольно скоро свернула с Садовки направо, к Бауманке.

Еще через семь минут она уже парковалась перед неказистым заведением с фигурой улыбающегося повара-толстяка над входной дверью. Привычно оглядела машины клиентов заведения. К ее удивлению, у входа стояли не только эконом-иномарки, но и вполне приличные седаны и джипы. Хотя, может, они просто парканулись на свободное место?

Дверь открылась довольно туго, рачительные хозяева явно не собирались переплачивать за отопление. Правильно делают, оценила Семенова – за ней с улицы влетел целый сноп белесого холодного воздуха с порхающими в нем снежинками.

После первой двери был небольшой тамбур со следующей. Вот эта открывалась легче.

Гардероба, как и предполагала Надежда, предусмотрено не было: посетители развешивали свои куртки и дубленки либо на спинки стульев, либо на вбитые в стены крючки.

В общем, не «Метрополь».

Однако все изъяны искупались божественным запахом горячей и действительно вкусной еды. Вот уж где ничего общего не имелось с ароматами советских столовок!

Ванечка налетел на нее как вихрь, обнял и расцеловал. Начал со щек, но не забыл и в губы.

– Привет, привет, – отстранилась слегка ошарашенная натиском Семенова. – Ты мне всю помаду размажешь.

– Подкрасишь, – не расстроился неунывающий повар.

Ошибиться в Ванечкиной профессии было невозможно: белая куртка (действительно белая, Надежда даже пятнышка не нашла), белые штаны и высокий белоснежный колпак.

– Раздевайся, – суетился вокруг нее Борщев. – Садись к окну – лучшее место.

Надежда благодарно согласилась. Сидеть и смотреть в большое, без переплета, окно на беспокойную московскую улицу было и в самом деле приятно.

А уж когда одноклассник принес дымящуюся тарелку бесподобнейшего борща…

Надежда быстро перестала задавать себе вопрос, зачем она сюда приехала.

Тарелка была большая – такая, какой и должна быть по определению, – то есть глубокая. Семенова сразу подумала о том, как бы поделикатнее не доесть половину. Пока придумывала – доела все.

По телу сразу разлилась приятная теплая истома.

Однако праздник еще не закончился.

Ванечка – все в том же одеянии и колпаке – на вытянутых руках гордо нес еще одно, парящее изумительно вкусным паром блюдо. На этот раз – с пельменями.

– Пам-пара-рам! – сам себе изобразил фанфары Борщев и водрузил блюдо на стол. – Лично лепил. Исключительно для тебя.

– А для остальных посетителей? – уточнила гостья. – Им не положено, что ли?

– Ну, и для остальных посетителей, – не смущаясь, согласился Борщев. Он на секунду убежал и вернулся с двумя соусницами: в одной – сметана, в другой – майонез. Локтем Ванечка прижимал к боку бутылку с кетчупом.

– Ну, теперь вроде все, – оценил он убранство стола и сел напротив Надежды.

Несколько секунд они, улыбаясь, смотрели друг на друга.

– Ты ешь, ешь, – прервал молчание Ванечка. – В них – никакой свинины: только курица, телятина и баранина.

– А ты чего, борец со свининой? – поинтересовалась Надежда.

– Нет, но, говорят, так полезнее. Плюс не отпугиваем мусульман.

– И иудеев, – для полноты картины добавила Семенова.

– Нет, у них там с кошером свои заморочки, – отверг предположение Борщев, легко употребив малораспространенный термин.

– А ты что, и в этом специалист? – уважительно спросила женщина.

– Была идейка с этническими кафе, – объяснил Ванечка, – но не сложилось.

Они смотрели друг на друга и жалели, что столько лет не общались. Ванечка вообще глаз с Надежды не сводил.

А у нее настроение повышалось от одного его вида. Вряд ли это была любовь – по крайней мере, никакого физического влечения она не испытывала, – просто ей было хорошо с ним рядом.

– Я ж тебя со школы обожаю, – наконец признался Борщев.

– Ага, – не поверила Надежда. – То-то тебе всего четверть века понадобилось, чтоб меня на пельмени пригласить.

– Нет, я гораздо раньше тебя нашел, – Ванечка стал серьезный. – Но мне сообщили, что ты уехала в Америку на ПМЖ.

– И ты рванул за мной в Америку? – подколола Надежда.

– Куда там! – не стал спорить Ванечка. – Я решил, раз тебя не найти, жениться на такой же.

– Это что-то новенькое. Удалось?

– Да. Трижды.

Не успела Семенова переварить сообщение, как он протянул ей фотографии. Женщины, на них изображенные, и впрямь здорово походили на Надежду.

– Бедняга, – пожалела она друга. – Так с тремя и живешь?

– Нет, по очереди. Женился – разводился.

Семенова, беседуя с Ванечкой, потихоньку теряла чувство реальности. И чувство юмора тоже.

– А что ж разводился?

– Плохие характеры, – смешно развел руками Борщев. – Если честно, просто стервозные.

– Так и у меня такой же, – вдруг дошло до Надежды.

– Это точно, – до обидного легко согласился Ванечка.

– Не боишься, что буду четвертой?

– Нет. С тобой хотя бы есть за что страдать.

В Надеждином мозгу промелькнула неприятная мысль про деньги – все же дама она состоятельная. Промелькнула и исчезла.

Потихоньку, за разговором, исчезла и внушительная гора тоже невероятно вкусных пельменей.

– Аж дышать трудно, – созналась Семенова. – Три недели диеты коту под хвост.

– От хорошей еды не толстеют, – не согласился Ванечка.

Надежда в утешительную сентенцию не поверила: сам Борщев образцом стройного мужчины точно не являлся.

– А хочешь, пойдем погуляем, – предложил повар.

Она, подумав, согласилась. Уходить не хотелось, время до следующей встречи еще было.

Ванечка на минутку отошел и появился уже в джинсах и куртке. И даже без колпака. Надежда ожидала увидеть под колпаком сверкающую лысину, однако там оказались редеющие, но еще вполне приличные каштановые пряди.

Они под ручку, пешком пошли гулять по тихим бауманским дворикам.

Вскоре выяснилось, что Борщев разбирается не только в пельменях. Семенова сама провела в этих краях пять студенческих лет и набродила немало километров. Но не знала ни про церковь, где крестили Пушкина, ни про Зверевский центр. Последнее, впрочем, она и знать не могла: в ее времена постоянно поддатый и безумно талантливый художник Зверев известен был крайне узкому кругу ценителей несоветского изобразительного искусства.

Они никуда не заходили – просто неспешно шлялись по узким переулкам. Здесь даже спешащих людей – признака столицы – почти не было. Если и попадались прохожие, то или местные, в основном пожилые жители, или такие же, как они, бесцельно гуляющие.

Встретившуюся на пути пару-тройку небольших современных бизнес-центров парочка постаралась просто не заметить.

Полтора часа пролетели очень быстро.

– Вот и сожгла все калории, – порадовал ее Ванечка.

– Значит, зря кормил? – улыбнулась Надежда.

– Ничего не зря, – рассудительно объяснил друг-повар. – Ты удовольствие получила?

– Еще какое! – честно призналась Семенова. – И от твоего угощения, и от прогулки.

– А говоришь, зря.

Прощались около ее машины.

Надежда заметила оценивающий взгляд Ванечки. Нет, она не сомневалась в искренности его намерений: он и в детстве не был расчетлив или жаден. Она сомневалась в другом: может ли состоятельная женщина встречаться с поваром?

Опять же, ей с финансовой стороны от Ванечки точно ничего не нужно. Да и он столько лет искал Семенову не ради ее кошелька.

Просто когда мужчина по социальному статусу много ниже женщины – нужно, чтобы это устраивало обоих. Природа же в среднем заложила обратные подходы.

И еще вопросик. Может, даже более важный, чем первый. По крайней мере – на следующие две недели.

Сможет ли она увидеть в круглом и самодостаточном Ванечке желанного мужчину? Пусть даже не на всю жизнь, а на какое-то время.

Надежда вдруг остро почувствовала, как ей хочется любви. И как она только существовала в «автономном плавании» все эти годы?

– Я очень негламурный? – вдруг спросил Ванечка, взяв ее за руку.

– Очень, – ответила Семенова.

Сам напросился. К тому же его всю жизнь тянет к стервам.

– А хоть какие-то шансы у меня есть? – Он даже подрастерял свою веселость.

– Не знаю, – вздохнула Надежда. – Ну что, давай прощаться?

– Давай, – невесело сказал Ванечка. Сейчас он был совсем не так напорист, как при встрече.

Она села в машину, завела двигатель.

Он так и стоял перед парковкой. Не махал рукой, не посылал воздушных поцелуев. Просто стоял и смотрел на Надежду.

Она уже начала сдавать задним ходом, как вдруг решилась.

Остановилась – с уже высунутым на проезжую часть багажником, – открыла окно и крикнула:

– Ванечка, а в командировку с нами поедешь? У нас тут автотуризм намечается, до Пскова.

– Поеду, – воспрял Ванечка. – Только у меня машины нет.

– Это не страшно, – отмахнулась Надежда. – Но там могут и другие проблемы возникнуть. Сразу предупреждаю.

– Это не страшно, – повторил ее слова Борщев. – Я огромен и ужасен. – Он снова был весел и доволен жизнью.

– О,кей! – закончила Семенова. – Я тебе позвоню в ближайшие два дня.

– Буду ждать! – заорал Борщев, перекрикивая гудки остановившихся автомобилей, водители которых искренне проклинали тупую овцу на маленькой «Ауди».

Надежда средним пальцем левой руки продемонстрировала мужланам неприличный жест и, вырулив-таки на проезжую часть, стартанула вдоль улицы – заряженный мотор ее небольшой машинки позволял многое.

Настроение у нее явно поднялось. Получится с Ванечкой или не получится – или даже не с Ванечкой, – будущее покажет. И она в это будущее хочет верить. И уже немножко верит.

Значит, привет настоящему.

А там – будь что будет.

Глава 18

Компания в сборе

16–17 декабря 2010 года. Москва – Псков

В итоге компашка у автотуристов подобралась внушительная.

Ефим даже попросил дружественную автофирму предоставить им «Фольксваген мультивен» – микроавтобус на семь мест, с полным приводом и увеличенным на пять сантиметров клиренсом. Обещал этакий расширенный тест-драйв по российским зимним дорогам. Туда-сюда – больше тысячи километров. По возвращении – полновесный фоторепортаж.

А иначе никак не усаживались, либо на двух машинах ехать, что неудобно.

И никого не высадишь.

Вичка привела Игумнова – ведь именно он должен был снимать фильм об ужасных коррупционерах, – следовательно, сама твердо рассчитывала на место.

Ефим попытался было усомниться в ее правах: главное-то – не снять, а показать по центральному каналу, и Игорь Игумнов, как выяснилось, был еще не в той весовой категории, чтобы это пробить.

Пробил будущий показ – по крайней мере, обещал поспособствовать – совсем другой человек, высокопоставленный милицейский друг Ефима Береславского. В отличие от прежних времен, милиционерам тоже пришлось учиться сложной и многомерной науке «паблик рилейшнз». Самые талантливые, похоже, освоили: иначе некоторые грабительские схемы выглядели бы вообще неприступными.

Короче, Вичкин вклад стал менее значительным, чем ожидалось поначалу. Но тем не менее высадить Вичку не удалось: она оказалась не менее упертым персонажем, чем ее мама.

Следующие два места занимали Надежда Владимировна и ее новый старый друг, вечно улыбающийся Иван Петрович Борщев. Сначала он своей постоянной улыбкой здорово раздражал Береславского. А может, и не улыбкой, а тем, что как-то уж слишком молниеносно занял место рядом с Семеновой, на которую у беспринципного профессора имелись в поездке свои планы.

Впрочем, позже Ефим вынужден был признать, что Ванечка – его так звали все, даже Вичка – действительно хороший мужик, компанию никак не отягощавший.

Еще должна была ехать Вера Ивановна, однако, слегка простыв, Бабуля сама отказалась от этой идеи, чтобы не создавать сложности окружающим.

Незадолго до отъезда к путешественникам присоединился еще один пассажир.

Он сразу вызвал у предводителя только положительные эмоции: добрый, умный, рукастый – что еще требуется от человека в походе? Вичка, похоже, не была в восторге от этой новости, но Бориска, имевший особые заслуги перед семьей, проявил настойчивость и сейчас занимал не самое удобное, зато честно заработанное место на третьем ряду сидений.

Последний член экипажа появился, как ему и положено, в последний момент. Можно сказать, вскочил в отъезжавший вагон.

Это произошло следующим образом.

Ефим завтракал, Наталья, жена, хлопотала рядом. Она всегда нервничала, когда супруг собирался в очередную поездку. А развитая за годы совместной жизни интуиция подсказывала ей, что Ефим опять вляпался в какую-то небезопасную историю.

Наталья еще помнила нервное времечко, когда пули влетали через окно прямо в их спальню[2].

Пожарив неугомонному любимому яичницу, сделав тосты со сливочным маслом и налив большую, специально купленную кружку горячего какао, жена уселась напротив, подперев подбородок рукой.

Ефим Аркадьевич, не забывая жевать, внимательно посмотрел на супругу. Не как каждый день, мельком, а внимательно.

Да, Наташка старела. Морщинки вокруг глаз и губ стали заметны. И давно не ходила в парикмахерскую – седые пряди нахально выбивались из прически.

Сердце Ефима дрогнуло от сочувствия к верной подруге: для мужчин этот процесс тоже безрадостен, но обычно гораздо менее трагичен.

– А ты чего к косметологу не сходишь? – спросил он. – Раньше ж регулярно моталась на свою, – он запнулся, вспоминая мудреное слово, – мезотерапию.

– Так денег не стало, – развела руками Наташка. – А что, я теперь очень старая, да? Заметно сильно?

– Да брось ты, Наталья. Мне вообще не заметно.

Здесь он был почти честен: Ефим Аркадьевич не то что новую морщинку слабо замечал, он даже когда Наташка подстриглась, устав от длинных волос, умудрился и этого не заметить.

Но Наталья расстроилась всерьез. Ничего не сказала, повернулась и тихо вышла в другую комнату.

Ефим, засопев, стал раздумывать над ситуацией.

Для Наташки он сделал бы все. Когда у нее в правой груди обнаружилась опухоль, Наталью лечили лучшие доктора, и пока не выяснилось, что новообразование безопасно, – Береславский даже свой знаменитый аппетит потерял.

Но там он хоть чем-то мог помочь: связями, друзьями, деньгами – на ее лечение деньги бы точно нашлись, даже если б ему пришлось остаться без любимого, хоть и поношенного, «Ягуара».

А здесь он чем поможет? Остановит ход времени? Найдет где-нибудь в Гималаях – а что, для бешеной собаки семь верст, даже в гору, не крюк – эликсир вечной молодости?

Если б и мог, этого бы не сделал. Ни для себя, ни для Наташки.

Потому что остановить ход времени, пусть и самым волшебным эликсиром, это значит отнять будущее у собственных детей.

Нет уж, Ефим, если доживет, предпочтет старость и естественный уход обкрадыванию рожденных им же потомков.

Наташка сейчас сидит в спальне и тихо плачет: за тридцать с лишним лет знакомства они угадывали друг друга, как фокусники. А действенного рецепта, как ее развеселить, все не находилось.

Может, согласиться на пластическую операцию? Она давно просила, еще до кризиса, когда деньги имелись. Береславский отказывал в самой жесткой форме.

Как это можно, здорового человека – и так жестоко кромсать? Друг-хирург нарисовал ему схему круговой операции – у Ефима оставшиеся волосы дыбом встали. Он ни за какие деньги – и ни за какое видимое омоложение – не согласился бы на эти дьявольские штучки. Шесть часов под общим наркозом – куда это годится? Они же не артисты, для которых внешность – часть профессии.

Но сейчас, глянув в страдающие Наташкины глаза, он был готов внести коррективы в свои прежние установки. Вот появятся внуки – ей станет легче. А пока – надо пережить текущий момент с минимальными душевными потерями.

Ефим, не доев такую вкусную еду, встал и направился к жене.

Так и есть, плачет. Уселась на край их кровати в полутемной, плотно зашторенной спальне, и, склонив голову, тихонько пускает слезу.

Бедная Наташка!

Он сел рядом с ней, обнял за плечи.

– Наталья, ну разве нам плохо живется? – тихо спросил жену.

– Хорошо, – согласилась она, положив голову ему на плечо.

Так она делала всегда. Передоверяла все: и радости, и горе.

– Может, тебе со мной скучно?

Наталья отрицательно покачала головой. Ефим мог довести ее до бешенства, но ей никогда не было с ним скучно.

– А сейчас с деньгами наладится, вообще отлично станет. Снова ездить начнем. Мы же собирались с тобой в Гималаи, – продолжил семейную психотерапию профессор.

– Здорово, – вновь согласилась Наталья. Но как-то без особого энтузиазма.

– Ладно, – наконец решился Ефим. – С первых крупных денег я оплачу тебе операцию.

– Круговую? – Переход от печали к восторгу у Натальи всегда происходил молниеносно – главное, нащупать струну.

– Вдоль и поперек, – подтвердил Береславский. – Места живого не останется.

Конечно, он обрекал себя на волнения. Однако у женщин, этих странных существ, видно, своя система ценностей, никоим образом не пересекающаяся с логикой.

Если для нее это так важно – надо рискнуть, пусть режут. Теперь только нужно определиться с хирургом и клиникой – здесь компромиссов точно не будет.

– Спасибо, – проникновенно сказала Наталья.

И вдруг снова всплакнула:

– Откуда я знаю, что ты думаешь! И с кем ты – тебя же весь день нет. Может, ты еще кого обнимаешь. Ко мне уже недели две не приставал.

Ефим тему поддерживать не стал, пушок на рыльце ощутимо зашевелился, тревожа даже его, столь либеральную, совесть.

Однако Наталья уже сама сменила направление дискуссии.

– А еще я боюсь, что тебя убьют, – последний раз всхлипнув, мрачно сказала она.

– С чего ты взяла? – сделал удивленные глаза Береславский.

– Что я, газет не читаю? – не поддержала игру жена. – Вы с этой дамой полезли в банку с пауками. С ядовитыми.

– Да ладно, – сделал еще один заход Ефим. – Сейчас же не лихие девяностые.

– Еще какие лихие, – тихо сказала Наталья. – А ты у меня один.

– Ты у меня тоже одна, – сказал Береславский и погладил ее рукой.

Он не врал. В том смысле, который был вложен в эти слова, все именно так и обстояло. Другие увлечения у неспокойного профессора порой проявлялись, но Наталья была, есть и будет только одна.

Теперь Ефим гладил ее обеими руками.

Потом развернул и уложил на кровать.

Затем его мозг, по крайней мере, отдел, отвечающий за интеллект, на некоторое время вышел из рабочего состояния.

Когда же снова вошел – синтезировал довольно странную мысль: дорогостоящую и опасную косметическую операцию можно сделать вообще ненужной, если просто не включать в темной спальне свет.

Впрочем, когда Наталья вернулась из ванной, Ефим озвучивать новоприобретенную сентенцию не стал. Пластическая операция состоится, как бы Береславский ее ни боялся.

Пацан сказал – пацан сделал.

Уже перед уходом – золотистый с металликом мультивэн стоял внизу заправленный и даже погретый – Наталья вдруг сказала:

– Фим, возьми меня с собой. Я не буду мешать.

Ефим замешкался.

Люди, против которых они пошли, действительно не казались ему безопасными. Жена как мысли читала.

– Ты ж сказал, это вроде туристической прогулки.

А что, вдруг подумал Береславский. Пока так оно и есть. И в Псков компания подалась специально, чтобы быть подальше от нежелательных глаз и опасных рук.

Кроме того, все едут с женами или девушками. А чем он хуже?

– Поехали, – сказал он. – Тебе на сборы – пятнадцать минут.

Наталья так хотела в поездку, что сделала невозможное – уложилась в сорок восемь.

Последнего – точнее, последних, – Надежду Владимировну с Ванечкой, подобрали у того же кафе, где ее недавно угостили борщом, возможно – судьбоносным. Впрочем, Семенова решила не торопить события – позиция «будь что будет» казалась ей в данной ситуации идеальной.

Ефим так же, как и недавно Надежда, на время посадки пассажиров перекрыл движение. Народ гудел, мигал фарами и ругался. Однако Береславский и здесь выявил различия в женском и мужском менталитетах – если Семенова злилась и показывала нетерпеливым мужланам средний палец, то профессор просто не замечал гудящих и мигающих протестантов. Реально не замечал.

Когда Вичка спросила, как ему удается сохранять спокойствие на дорогах и в жизни, он поведал ей одну, теперь уже давнюю историю.

Когда-то у них с Натальей был ярко-желтый «Запорожец», купленный на первые свободные деньги за шестьсот рублей. Даже тогда это было недорого.

И было тому «Запорожцу» много лет – денег хватило лишь на сданный инвалидом после семилетней эксплуатации автомобиль. Фактически – утиль.

Ефим любил его не меньше нынешнего «Ягуара». А может быть, и больше. Потому что первая любовь – она всегда первая. Прощал ему многое. Например, необходимость толкать его перед началом поездки: нормальный аккумулятор был снят предприимчивым инвалидом перед сдачей авто. Или – тоже необходимость, вариантов все равно не было – в жаркую погоду останавливаться не там, где захочешь, а там, где перегретый бензонасос прекращал подачу топлива в карбюратор. До тех пор, пока не остынет.

Новый бензонасос стоил одиннадцать рублей, и его еще надо было достать. Поэтому Ефим мирился со старым. И в стратегическом плане не прогадал.

Потому что авто останавливалось не только на загородном шоссе – рекорд времени доезда до родительской дачи в аномально жарком августе как-то составил двенадцать с половиной часов, при покрытом расстоянии в сто двадцать восемь километров. Желтенькое транспортное средство частенько глохло и в городе. В том числе на перекрестках.

Ефим выходил – весь чистенький, в белой рубахе с галстуком и темных очках. Открывал крышку моторного отсека: он у «Запорожцев» находился сзади. После чего садился обратно в салон, брал в руки книгу или газету и предоставлял ремонт своего автомобиля естественным процессам теплообмена.

Пробок тогда в Москве еще не знали. Но автомобили-то по дорогам ездили. Машины, обнаружив желтое препятствие, осторожно его объезжали. Некоторые – молча, некоторые – с руганью. Однако попадались и упертые. В прямом смысле этого слова: они упирались прямо в корму обездвиженного «Запорожца» и начинали злобно сигналить.

Вот тогда-то и выходил Ефим Аркадьевич из своего автомобиля, весь в белом, в галстуке и очках, подходил к раскрытому окну гудящего и с улыбкой спрашивал:

– Могу ли я вам чем-то помочь?

Так он и стал самым спокойным человеком на дороге.

Пассажиры впечатлились рассказом, а между тем их микроавтобус уже покинул Москву и выехал на Новорижское шоссе.

Когда-то совершенно пустынная автомагистраль, теперь, как нитка в бусах, насадила на себя жемчужинки десятков или сотен садовых товариществ, дачных кооперативов, коттеджных поселков. Поэтому полета под сто двадцать пока не получалось: поток был не московский, конечно, но довольно плотный.

Впрочем, пассажиры мультивэна не расстраивались – любое путешествие улучшает настроение путника, воздействуя через глаза на мозг картинами окружающей природы. Природа же, как известно, некрасивой быть не умеет.

Хорошая дорога кончилась скоро. Слишком скоро для магистрали. Далее пошла довольно узкая, крайне разбитая трасса.

Ефим, сидевший за рулем, сразу подумал, что в темное время суток они ехать не будут – благо времени до назначенной встречи оставалось еще достаточно.

К Ржеву подъехали – уже слегка устали.

Отдав дань туризму, свернули с трассы направо и прокатились по его центральной улице. Ничего особенного не увидели. Да и не ожидали: кто ж не знает о страшных ржевских боях? В послевоенное же время особой красоты в провинции не строили.

Город покинули без сожаления, даже перекусить не остановились: Ванечка запротестовал, сказал, что заготовил сюрприз.

Тормознули в нескольких километрах за Ржевом, на специальной площадке, отжатой дорожниками у прекрасного соснового бора.

Мальчики рванули направо, девочки – налево. Потом объединились у кострища, куда подтащили валявшиеся кругом валежины.

Профессор, конечно, не подтаскивал. Он голосовал против пикников на обочине и потому считал себя не трудообязанным. Сначала просто сидел в теплом вэне (экономный дизелек тихо бухтел, сохраняя тепло, и даже воздух особо не портил), любовался заснеженными деревьями, красиво подсвеченными уже закатным солнцем. Потом открыл ноутбук, кое-что продумать в предстоящих баталиях.

Его никто не трогал: даже впервые узнавший Ефима Ванечка сразу просек чудовищную лень и нелюбовь к физическим упражнениям, таившиеся в этом человеке.

А вот Ванечке работать руками нравилось. Особенно для приятных ему людей. И получалось у него очень складно и опрятно: тренога была разложена, котел залит припасенной заранее водой и поставлен на огонь; в походном мангале вовсю пылали березовые чурбачки – Ванечка сказал, что на фабричных углях получается не так вкусно.

Бориска активно ему помогал. Похоже, он тоже умел все: и топором махал ловко, и костер разжег с одной спички, и даже настолько вошел в доверие, что повар поставил его караулить шашлыки, когда до тех дошла очередь.

Женщины также работали, но на подсобных работах: Борщев сразу недвусмысленно объяснил, кто на кухне главный.

Игумнов вроде бы как был при делах, но по сути – Ефимов вариант. Только если Береславский был честный бездельник, то Игорек, стесняясь сказать об этом прямо, скорее имитировал труд, чем отдавался ему.

А потом раздался сигнал к приему пищи.

Ефим захлопнул сразу ставший ненужным компьютер и поспешил к костру. Ванечка усмехнулся, но обслужил его первым – надо же как-то выделить командора пробега.

Береславский, обжигаясь, хватанул походного супца.

Ну, как передать его вкус?

Это было нечто.

Ни в одном ресторане мира не отведать такое. Даже если готовить станет сам Борщев. Все равно не будет хватать многих необходимых ингредиентов: мягкого заходящего солнца, искрящегося в снегу; золотых сосен, на сколько хватает глаз; примерно того же цвета мультивэна, на котором еще ехать и ехать. Ну и компания, в которой неприятных людей вроде как не было. Были либо приятные, либо малознакомые. А тот же Ванечка в глазах Ефима быстро переходил из второй категории в первую.

Суп прошел прекрасно, и даже малопьющий профессор позавидовал Ванечке, Игумнову и дамам, предварившим первое блюдо маленькой стопочкой ледяной водки.

Бориска проявил солидарность с водителем и от спиртного отказался. Этот рыжий щекастый парнишка с очень умными маленькими глазками тоже нравился Береславскому все больше и больше.

А дальше было только круче.

Мастерски замаринованный и поджаренный шашлык – горячий, с хрустящей корочкой и брызжущий соком – лег на заранее подготовленные первым блюдом позиции.

Ефим чуть не стонал от удовольствия.

Ванечка, Игорь и женщины вновь повторили небольшое, но, видать, сильно активирующее вливание: глаза у девушек заблестели, щеки, соответственно, покраснели.

Когда чудо закончилось, Ванечка с Бориской так же ловко и складно уничтожили следы своего пребывания на краю леса. Продукты, вода и оборудование были аккуратно уложены в мультивэн, мусор – в мешки и потом в специальный контейнер. Так что путешественники получили незабываемые впечатления, не прогневив ни одну экологическую организацию.

А Береславский, переполненный исключительно приятными ощущениями, уже выводил автобусик на трассу.

Народ слегка разморило, кое-кто даже начал подремывать.

В этот момент Наталья тихо сказала:

– А у меня здесь оба деда полегли.

– Где? – уточнил Ефим. Он знал трагическую историю ее дедов: оба погибли 23 февраля, недалеко друг от друга, с разницей в год – красноармейцы штурмовали сильно укрепленный рубеж, чтобы взять его к празднику. Знал он и то, что произошло это где-то неподалеку от Ржева.

Наталья назвала место – Холмец. Странноватое название.

Ефим посмотрел по карте – Холмецов имелось несколько. Но тот, что нужен – определили по району, – оказался совсем близко.

Проснувшиеся пассажиры идею горячо поддержали: великая война для граждан России еще долго будет оставаться не только событием из учебника истории.

С узкой и разбитой трассы, которую давно хотелось покинуть, наконец свернули, снова направо.

– Да тут асфальта нет! – воскликнул водитель, поняв, куда попал.

Дорога была пробита грейдером прямо в снегу.

Позже, по откосам и обочинам, они поняли, что мощная гравийная подсыпка здесь все-таки имелась. Но все равно: считаные часы езды от столицы по разбитой трассе – и вот тебе, водитель, грунтовка. Даже не надо ездить в Сибирь или Владивосток.

Деревень пока не проезжали, но жизнь теплилась: то тут, то там стояли металлические павильончики автобусных остановок.

Затем свернули еще раз. И еще.

И – даже полный привод включать не пришлось – добрались до промежуточной цели визита.

Деревня оказалась большой. Даже не деревня – поселок целый.

Остановили машину у еще работающего маленького магазина. Вышли, слегка размялись.

А тут и бабушка шла, явно местная жительница – чужих, кроме них, похоже, вообще не водилось.

Объяснили ситуацию.

Она поняла с ходу.

– Вон они где все полегли, – показала рукой в сторону длинного, широкого и пологого спуска. – Здесь, наверху, в деревне, немцы были. А наши оттуда бежали, снизу. А немцы очень долго тут стояли, более года, кажись.

– Пристрелян, значит, был каждый метр, – мрачно прокомментировал Ванечка.

– Гору зимой водой поливали, – продолжала бабулька. – Ох, сколько здесь людей побили!

Они подошли к самому краю пологой горы.

Там, внизу, куда меньше доходило солнечного света, уже начинало смеркаться.

Минуту помолчали.

Нетрудно было представить, как живые мишени, прикрытые от пуль лишь своими шинелями да полушубками, карабкались сюда, вверх, по ледяным склонам, а навстречу им несся огненный ливень.

Наталья бумажным платочком промокнула глаза.

– Хорошо, что я сюда доехала, – сказала она. – Спасибо.

Приветливая бабуля предложила им остаться в ее избе, переночевать – а завтра пойти в местный музей, который жители поддерживают на общественных началах.

Путешественники отказались: времени у них все же было не так много. Да и не хотелось оставаться на этих стылых склонах. Мистика, конечно, но вечер перестал казаться чудным: в холодном воздухе ощущалось присутствие десятков, а может, сотен тысяч загубленных войной душ.

«Интересно, наша Родина когда-нибудь станет относиться к своим гражданам бережно?» – печально подумалось Ефиму. Возможно, не одному ему.

Они поблагодарили бабулю, еще раз глянули в темневшее дно роковой долины и сели по своим местам. Мультивэн, взрыкнув дизелем, медленно двинулся к выезду из поселка.

Ефим включил фары: идея о только дневном движении оказалась неосуществимой – ночевку запланировали только в Великих Луках.

На душе было печально и спокойно.

Глава 19

Поездка в Псков, продолжение

Переночевали в Великих Луках, куда приехали уже ночью, прошлепав по убитой неосвещенной трассе более шести часов. И ладно бы только неосвещенной – Ефим прочесал за рулем, вдоль и поперек, всю Европу, там тоже практически отсутствуют освещенные магистрали. Но есть такое сладкое слово – «разметка». Когда цвет полос – ярко-белый. Когда отмечены и проезжая часть, и обочина. Когда краска немного выпуклая, чтобы чувствовалось, если наехал колесом. Вот с такой разметкой – и нормально отрегулированными фарами – жизнь ночного драйвера не столь уж и безрадостна.

Совсем сказка – когда направления прямого и встречного движения разделяют даже не пятьдесят метров газона, а хотя бы метровая загородка с установленными на ней рядами катафотов-отражателей. Тогда свет встречных фар не слепит и не заставляет опытного водителя «замирать», плавно сбрасывая скорость двигателем и держа направление неизменным. А неопытного – резко тормозить и крутить рулем, пытаясь согнать машину в сторону невидимой – ослепили ведь – обочины.

Здесь же разметка появлялась периодически, и далеко не всегда яркая. А о катафотах-разделителях вообще еще речь не шла.

В общем, Ефим получил «счастья» ночного российского вождения по полной программе: встречные фуры, пролетая мимо – вот они точно не притормаживали при разъездах, – абсолютно лишали его зрения. Двигаться же, не видя куда, пусть и со скоростью всего семьдесят километров в час, неприятно. Потому что семьдесят километров в час – это без малого двадцать метров в секунду. И-раз – двадцать метров. И-два – еще двадцать.

Главное, чтобы до возвращения зрения дорога не делала поворот или на ней не было бы какого-нибудь препятствия…

Но, как говорится, все, что нас не убивает, делает нас крепче.

Гостиницу нашли на центральной площади: очень характерное советское здание, напротив бывшего горкома, даже с советским запахом.

Не в смысле плохим – Ефим отнюдь не был прожженным антисоветчиком, и то время было не худшей частью его жизни, а в смысле – с застарелым запахом жилья и еды: в западных отелях большей частью пахнет не жильем и едой, а тем или иным освежителем воздуха.

Раньше в этой гостинице останавливались либо партийные деятели с чиновниками, либо командированный люд, приехавший что-то выбить или достать с великолукских заводов.

Кто сейчас в домике живет, Ефима после изматывающей дороги особо не волновало: он едва доплелся до койки и рухнул в нее, сразу погрузившись в сон. Наталье пришлось, как маленького, раздевать обессилевшего любимого.

Снилась Береславскому опять же дорога, но – Ефим не любил плохих снов и даже мог заставить себя проснуться в нехорошие моменты – это была отлично размеченная дорога, со знаками и катафотами, хотя и вела, как сегодняшняя, все в те же Великие Луки. По такой дороге спящий Ефим был готов вести свой автобусик хоть до утра…

Завтрак в гостинице не впечатлил.

Впечатлили цены – в самой глухой глухомани наши отельеры научились выкатывать прайсы не хуже, чем на Французской Ривьере. Что только подтверждает правоту старины Маркса: где нет конкуренции, там есть высокая норма прибыли.

А еще Наталья и другие путешественники жаловались на неимоверную жару в номерах. Батареи раскалились, как адские сковородки, форточки же были предусмотрительно наглухо заклеены пластиковой лентой.

В этом вопросе профессор критиканов не поддержал: было бы гораздо хуже, если бы вместо жары в номерах их ждал лютый холод – с таким подходом Береславский тоже в своей богатой командировочной практике сталкивался не раз.

А пар, как известно, костей не ломит.

Выехав из Великих Лук, сначала вернулись на рижскую трассу. Затем снова свернули направо, решив прочесать родную глубинку.

Погода благоприятствовала: солнце, голубое небо, искристый снег. А дорога, перестав называться федеральной магистралью и сильно сузившись, стала даже лучше. Кстати, на ней не было и следа от вчерашних и позавчерашних снегопадов и метелей: местные дорожники, похоже, могли дать фору московским.

Обитатели мегаполиса ехали и только диву давались: встречались такие места, где ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад не ощущалось человеческого присутствия. Ну, кроме самого полотна шоссе, занесенного тонкими языками свежего снега. Да еще телеграфных столбов вдоль обочин.

Ефим, по своей журналистской привычке, машинально отметил: телеграф давно списан историей, а столбы так и остались телеграфные.

Несмотря на то что ехали уже довольно долго, никто не роптал – вокруг было так красиво, что каждый тихонько думал о своем, наслаждаясь столь редким в нашей жизни покоем.

Рельеф был то ровный, то начинались взгорки-пригорки, покрытые заснеженным лесом и кустарником и всякий раз очень живописные.

Устроили даже пару фотосессий. Вичка усердствовала больше всех – она, жившая в России всю сознательную жизнь, ничего подобного не видала. Береславский не снимал вообще: это увлечение, когда-то поглощавшее его целиком, полностью покинуло профессорский переменчивый мозг. «Проблемка», – думал профессор, как всегда переходя от частного к общему. Ничто не вечно под луной. Даже такое чистое чувство, как тридцать лет продержавшаяся любовь к фотографии.

За спокойной ездой, сопровождаемой мерным гулом дизеля, народ в салоне начал потихоньку задремывать. А когда проснулись – причем почему-то все разом, – машина въезжала в какой-то крошечный райцентр.

На окраине это была еще деревня: дома из бревен, по окна занесенные снегом; участки, на которых не видно ничего, кроме голых деревьев и заборов. Даже не заборов, как на дачах и усадьбах, а изгородей, сооруженных из длинных, сбитых гвоздями, потемневших слег. Однако еще через минутку пошли домики покруче: низ – каменный, верх – деревянный. И, как вершина городского великолепия, стояли четыре серых блочных трехподъездных пятиэтажки. Они, конечно, портили почти нетронутую архитектурную картину вековой давности – как только сохранилась после боев? – но Ефим все равно обожал маленькие русские городки.

Здесь воздух чистый, люди неторопливы, а масштаб строений гораздо более подходит для хомо сапиенсов, в массе своей не превышающих метра восьмидесяти – профессор никогда не любил ощущать себя муравьем, как в Гонконге или в московском сити.

А самое главное – на центральной мини-площади, где разом столпились почта, универмаг, несколько палаток и районный рынок (закрытый по позднему времени), красовалась чудесная вывеска: «Столовая № 1».

Береславский немедленно обратил внимание путешественников на это обстоятельство. Ванечка слегка обиделся – его припасов хватило бы еще пикников на пять, – но оголодавший от свежего воздуха и долгого сна народ начал голосовать ногами, то есть выходить из машины и двигаться к заведению.

– А не потравят нас тут? – опасливо спросила Вичка.

– Тут – не потравят, – расставил акценты многоопытный профессор. – Это ж не Москва.

– В каком смысле? – не поняла девушка.

– Во всех, – засмеялся Береславский. – В частности, каждый горожанин знает остальных жителей, поэтому они в столовой друг друга травить не станут.

– Только проезжих. – Вичка, как настоящая женщина, оставила за собой последнее слово.

Народ в столовой здесь, возможно, и не травили, а вот сами себя – сколько угодно: у ворот закрытого рынка Ефим насчитал сразу троих безнадежно пьяных мужчин. Аж настроение упало: сколько он знал людей, кто безо всякого здоровья пахал на благо детям, себе и обществу! А эти просто растворили и здоровье, и интересы, и любовь в смеси воды и этанола.

Зато потом были только приятные впечатления.

«Столовая № 1» оказалась чистеньким до стерильности – но без запаха хлорки – учреждением общепита. Роскоши не было – однако имелись очевидные и искренние попытки добавить хоть какого-то уюта в спартанскую атмосферу. На столиках в вазочках стояли красивые веточки, на стенках висели фотографии здешних мест и детские рисунки.

«Тут точно вкусно накормят», – расслабился профессор.

В подобных местах с неформальным отношением к делу еда просто не могла быть невкусной.

Так и вышло.

Ефим заказал замечательнейшую, родом из собственного детсадовского прошлого, творожную запеканку с киселем. И какао, не какое-нибудь растворимое, а по-настоящему сваренное, да наверняка с молоком, которое вчера, возможно, еще было в корове – длинные коровники они миновали прямо перед въездом в городок.

Он собирался этим и ограничиться – Наташка бдительно следила за его весом. Однако не сумел вовремя остановиться и с разбегу дозаказал пшенную кашу, салат из крабовых палочек, пончик с повидлом, два кексика, бутерброды с семгой и с брынзой, салат из яйца с сыром и еще один бокал какао. Тем более что Наталья вышла мыть руки и контроль за состоянием дел временно утратила.

Ванечка, как высокий профессионал, пересилил обиду на неблагодарных едоков и тоже, похоже, тепло отнесся к «Столовой № 1». Его заказ был по номенклатуре меньше Ефимова, но по весу и объему примерно таким же.

Постепенно заказали еду и другие участники автопробега: официантов здесь отроду не водилось, просто каждый подходил к окошку, ведущему куда-то в глубь кухни, и выбирал по распечатанному на листочке меню.

Потом сдвинули столы и стали ждать.

Ефим оглядел участников банкета. Даже в этом, сугубо временном, коллективе вырисовывалась любопытная диспозиция характеров и ролей.

На Вичку смотрели заинтересованными взглядами как минимум двое мужчин: Игорь и Борис. Причем Игорь внешне выигрывал по всем статьям: тоньше, красивее, интеллигентнее. Об него даже молодая уборщица, протиравшая мокрой шваброй пол, и то глазами зацепилась.

Бориска был проще: рыже-белобрысый, неуклюжий и по определению не гламурный. Ефим сразу почувствовал к нему симпатию и пожелал удачи в битве за девушку. Наверное, потому что сам не имел бы никаких шансов в гламурной тусовке – так сказать, классовая солидарность.

На Надежду также смотрели двое: Ванечка – откровенно влюбленными глазами; профессор – искоса, с чувством, до обидного похожим на ревность. И одновременно – с опасением, что Наталья (а женщинам присуща дьявольская проницательность в подобных вопросах) перехватит эти его быстрые взгляды и расшифрует их бессовестную сущность.

Наконец, Наталья, когда не любовалась заоконными видами, смотрела только на Ефима. По большому счету, она очень по нему соскучилась, хотя тот – географически – и раньше был рядом. И вот теперь она сидела на переднем сиденье, стараясь то рукой до него дотронуться, то конфетку, освобожденную от фантика, дать или воды из бутылки глоток.

Ефиму тоже было приятно присутствие рядом своей женщины. Ну а фривольные мысли про Надежду он себе легко прощал, справедливо считая, что старого кобеля не отмоешь добела.

Кстати, Вичка – вполне оформившаяся девушка – хоть визуально очень нравилась профессору, однако ему даже в голову не приходило представить себя с ней в одной постели. Никаких тебе эротических фантазий.

Когда Береславский осознал этот факт, он сначала расстроился – вошел в возраст, в котором связь с двадцатилетней девицей самому себе кажется педофилией. Но потом снова выписал индульгенцию – это у него от взросления собственной дочки, а потому девушки ее возраста все равно по инерции кажутся детьми.

Тем временем подоспела заказанная еда – работали в «Столовой № 1» умело и быстро. Путешественники без промедления уничтожили принесенное. И без остатка.

А в автобусе неожиданно – после такого-то замечательного перекуса – повелись на политику.

Начал Ванечка, профессионально заявивший, что Кавказ практически оккупировал столичный общепит.

– Он не только общепит оккупировал! – засмеялся Игумнов.

Ефим тоже высказался, как выяснилось – неосмотрительно: про тех, кто ходит в чужой монастырь со своим уставом. Его слова показались Вичке недемократичными и даже националистическими.

– Не ожидала от вас, – сказала она, сделав сердитые глаза. – Никак не ожидала.

Бывшая американка Надежда молчаливо была на стороне Вички, а Ванечка – столь же молчаливо – на стороне Береславского.

Профессор здорово разозлился.

– Это я-то националист? – вскричал он, на мгновение даже бросив руль. Но тут же пришел в себя, обретя утраченную было академичность. – Ладно. Беру свои слова обратно, – наконец сказал он. – И сейчас верну их в более отточенной форме. В виде примера. Возьмем, скажем, пять групп людей, которые – в среднем! – максимально отличаются от меня. При условии, что остальная популяция данного населенного пункта отличается от меня непринципиально. Давайте, предлагайте.

Предложения пассажиров оказались довольно стандартными: гастарбайтеры-азиаты, громкоголосые и задиристые кавказцы, истовые мусульмане без географических привязок, гомосексуалисты.

Вичка, желая уязвить профессора, добавила также пятую категорию – приверженцы пищевых диет. Однако народ почему-то возразил, и в итоге пятым пунктом заклеймили велосипедистов – Ефим никогда бы не оседлал транспортное средство, имевшее менее четырех колес.

– О,кей, – подытожил профессор. – Итого, у нас есть пять групп явных чужаков – если за точку отсчета принять такого, как я. Теперь оценим по балльной шкале степень моего «национализма». Азиаты – ноль.

– Разве они вас не раздражают? – не могла остыть Вичка.

– А чем они могут меня раздражать? – удивился Ефим. – Тем, что разрез глаз другой? Вообще не волнует. Зато – чистые тротуары. Проблемы обязательно будут, но через поколение. Когда их натурализованные дети захотят жить с тем же уровнем комфорта и уважения, что и аборигены, – вот о чем надо думать уже сегодня. Однако это не имеет отношения к национализму.

– Хорошо. Что скажете о кавказцах? – не сдавалась девушка.

– Тот же ноль. Мою маму два года назад успешно прооперировал дагестанец, мусульманин, врач московской больницы. Что я должен к нему испытывать, кроме благодарности?

– А кто у вашего друга борсетку спер, вы сами вчера рассказывали?

– Кавказцы, – подтвердил профессор. – Но вопрос больше к милиции, которая допускает существование этнических банд. Или даже крышует их.

Тут Береславский сделал отступление, рассказав практически документальную историю, увиденную собственными глазами. В середине девяностых он купил дом во Владимирской области, в пригородной деревне, рядом с городом Кольчугино. И там все население дружно ненавидело односельчанина-цыгана. Причем было за что: тот толкал местным подросткам героин, при полном попустительстве участкового и прочих ментов. Дом для своей семьи отстроил кирпичный, на крови чужих детей и родителей – самый большой в деревне.

Остановил цыгана один из местных отцов. Выстрелом из охотничьего ружья. Сам уехал на десять лет на зону. Цыганская семья съехала неизвестно куда, даже дом не продала в спешке, он так и остался самым большим в деревне. Только теперь еще и самым пустым.

Результат: героин деревенским и поселковым подросткам стал толкать мерзавец славянской национальности. Радикальное устранение криминального цыгана никоим образом не решило проблемы.

– А как же про чужой монастырь? Слово не воробей. – Вичка была весьма настырной девушкой.

– А я от него и не отказываюсь, – подписался Береславский. – Из биологии известно: каждый вид животных инстинктивно не доверяет чужакам. Кстати, внутри вида тоже. Я тут недавно, например, полностью разочаровался в шимпанзе.

– Чем они тебя так? – удивилась Наталья, знавшая страстную любовь мужа к передачам из жизни животных.

– Показали документальный фильм про их семью. Сухой сезон, ягоды и листья кончились, а еда нужна. Они подманили молодого самца из чужой стаи, убили его и съели сырым. Муж нежно угощал жену оторванной рукой гостя. Восполнили, так сказать, нехватку протеинов.

– Все как у людей, – рассмеялся Игумнов.

– К сожалению, – сухо согласился профессор. – Так вот, недоверие к чужакам – биологически естественно. А если чужаки принципиально подчеркивают свою чужеродность, то недоверие будет лишь возрастать.

Короче, меня не напрягают ни кавказцы, ни правоверные, ни азиаты, ни гомосеки. Если они отправляют чуждые мне культы не на моих глазах и, главное, не принуждают к этому меня, мне безразличны их взгляды и верования. Кстати, заметили, что на буддистов никто не жалуется?

– Потому что их мало, – неполиткорректно предположил Ванечка.

– Потому что они никому ничего не навязывают, – не согласился с ним Ефим. – Правда, поэтому же их мало.

– А вот скажите, – ехидно вопросила Вичка. – Если муэдзин будет по утрам петь рядом с вашей квартирой, вы возмутитесь?

– Непременно, – ответил профессор, с ужасом представив, что его сладкий утренний сон больше ему не принадлежит.

– А почему против церковных колоколов не протестуете? Они ж тоже спать мешают?

– Вот я и говорю про монастырь, – даже обрадовался профессор. – Мне колокола спать не мешают. Они органично вошли в мою жизнь. А до этого – в жизнь многих поколений моих предков. Колокольный звон и церкви – часть России и часть меня, даже если я не являюсь христианином. Если б мои предки жили в Саудовской Аравии, я бы не рефлексировал на утренних муэдзинов.

А потом, я изъездил весь мусульманский мир. И меня не возмущает, что в Эмиратах нельзя выпить, а на Мальдивах – увидеть на пляже девчонок топлесс, – тут Береславский бросил взгляд на Наташку, но жена явно пропустила вольность. – И когда в Казани друзья-мусульмане повели показать мечеть – я снял обувь, то есть делал все, как делали они. Почему же в Москве, если я хочу такого же уважения к моим привычкам и традициям, то сразу становлюсь националистом?

– Ладно, отбились. – Вичка, остыв, начала терять интерес к спору.

– А как насчет велосипедистов? – спросил Игумнов. – Про них почему-то ни слова.

– Велосипедистов – ненавижу! – под общий смех не смог соврать профессор. – Едешь на машине – они то тут, то там. Выскакивают, как черти из коробочки. Хуже них – только мотоциклисты.

– С вами все ясно, – подытожила злопамятная Вичка.

На этом политдискуссия закончилась.

В следующий – и последний в этой дороге – раз остановились ближе к вечеру, и снова в кафе – на пикник не было времени, иначе опять пришлось бы ехать в темноте.

Это было обычное придорожное кафе-изба, уже в Псковской области.

Когда Ефим туда вошел – ему не понравилось.

Пахло как раз вкусно: шашлычком и деревянным «духом». Он не сразу понял, что насторожило: теплая компания из четырех мужчин сидела в темном углу, и оттуда тянуло запахом затянувшейся пирушки, а также матерком, используемым не как ругань, а как часть бытовой речи.

Ефим хотел даже вернуть всех в машину, но потом решил, что Муравьиный Папка не стал бы насылать на их головы бригаду пьяниц. И предложил собравшимся заказать себе еду.

Снова сдвинули столы и дружно глотали слюнки в ожидании заказанного.

Однако спокойно поесть им не дали.

Сначала из подвешенных под потолок колонок полилась громкая музыка. Этакий медляк с блатными интонациями.

Потом к их объединенным столикам подошли кавалеры. Как будто в продолжение предыдущего разговора, здесь, похоже, присутствовали все вышепоименованные целевые группы, кроме гомосексуалистов и велосипедистов. Двое молодых, лет около тридцати, славян, один среднего возраста кавказец и один – самый старший по годам – с характерным раскосом глаз, что, впрочем, для России, после трехсот лет монгольского ига, не является чем-то чужеродным.

Не меняя лексикона, они пригласили на танец Вичку, Надежду и Наталью.

Вчетвером, так сказать, троих.

В воздухе запахло разборкой.

Ванечка напрягся, глаза его стали стальными. Игумнов сидел в углу и не предпринял ничего, чтобы выйти из-за стола. Бориска, поправив очки, спокойным голосом попытался объяснить подошедшим, что дамы очень голодны с дороги и хотели бы сначала поесть. Профессор же, сидевший с краю, сразу тихо встал и вышел из помещения.

Атмосфера в кафешке тем временем продолжала накаляться.

– Брезгуете, значит? – явно нарывался на скандал кавказец.

– Никто никем не брезгует, – вступила Надежда. – Просто мы хотим есть. Поедим – потанцуем. – Было очевидно, что прежде всего следует успокоить набравшихся авторитетных ухажеров. На персонал надежды не оставалось: не захотев ссориться с, видимо, хорошо известными им персонажами, женщины просто попрятались в служебке.

– Вы подождите, пока мы поедим, ладно? – тоже умиротворяюще произнесла Наталья.

Вичка пыталась ответить уродам гораздо более ядовито, но ее чуть не силой удерживал Борис.

Однако короли местного разлива ждать не захотели. Им требовалось обнимать чужих женщин немедленно, и один из молодых, грубо схватив Вичку за руку, потянул ее к себе. Борис, отшвырнув стул, вскочил и оттолкнул хама.

Началась потасовка, пока не перешедшая в полноценную драку – только Игорек остался сидеть за столом, – но вряд ли требовалось более минуты, чтобы побоище стало кровавым: у гостей наверняка имелись ножи. А если даже и нет – на столах было вдоволь и ножей, и вилок.

Впрочем, до реальной драки не дошло, хотя Ванечка хорошим тычком уже уронил кавказца на пол и сам получил зуботычину от молодого.

Раздался оглушительный треск, как будто из пушки выпалили. Потом – еще раз.

На самом деле выпалили не из пушки, а из «Сайги» – вороненого охотничьего карабина, редко используемого из-за малых размеров по прямому назначению. Звук же был таким мощным, потому что стреляли в замкнутом помещении.

Стрелял Ефим Аркадьевич, причем пока в потолок. Хотя на его лице легко читалась возможность стрельбы и по другим целям.

Драка мгновенно прекратилась, по-серьезному так и не начавшись, – «Сайга» выглядит как маленький автомат Калашникова, у которого она и позаимствовала основные узлы механизма, кроме возможности стрельбы очередями.

В кафе стало очень тихо, только порохом воняло, как в тире.

– Лицом к стене, руки за голову, – очень спокойно сказал профессор.

Приклад был прижат к плечу, палец – на спусковом крючке.

– Здесь еще восемь пуль, – после паузы добавил Береславский.

Авторитеты молча – и, возможно, привычно – выстроились вдоль бревенчатой стены, заложив ладони за головы.

– Борис, посмотри, что у них при себе. Начни с крайних. Только не перекрывай их, – дал указание Ефим. – Ванечка, а ты посмотри их сумки.

– Мужик, не борзей, – сказал кавказец, стоявший в центре. – Ты ж не будешь шмалять за танцы-шманцы?

Снова прогрохотал выстрел, пуля разбила декоративную тарелку прямо над головой кавказца, осыпав его осколками.

– Осталось семь пуль, – объявил профессор. – Больше – никаких предупреждений. Сразу в тело.

Оппоненты надолго – и наглухо – замолчали.

Ванечка вернулся от столика непрошеных гостей с двумя травматами – очень опасной четырехзарядной «Осой» и малокалиберной полуигрушкой-пневматикой, выполненной в виде немецкого маленького «вальтера». А еще с двумя мастерски выполненными финками: отличная сталь лезвий и великолепные наборные костяные ручки.

Бориска выгреб из обысканных бандюков еще один травмат – переделанный на Вятско-полянском заводе из настоящего «ТТ» резинострел «Лидер». И еще один нож. Пистолет – у кавказца, нож – у самого пожилого урки.

Ефим передал «Осу» Бориске, а «Сайгу» – Ванечке: последний так естественно и уверенно взял в руки оружие, что профессор был спокоен за дальнейшее развитие событий. А сам Береславский внимательно изучил отобранный резинострел.

– А он обратно переделан, – с интересом произнес профессор. – Даже ствол с нарезами.

– Не может быть! – крикнул, предусмотрительно не оборачиваясь, явно встревоженный кавказец. – Я в магазине покупал.

– Может, и так, – охотно согласился Береславский. – Вот я сейчас тебе в жопу стрельну, и проверим.

Наталью передернуло от слова «жопа» – они всегда спорили с профессором о применимости не вполне литературных слов в интеллигентной среде. Вичку же и остальных членов экипажа такое просторечие никак не напрягло.

Напрягся только кавказец.

– За что? – взмолился он. – Мы же ничего не сделали.

– Не успели сделать, – вставила свои пять копеек мстительная Вичка. Она была явно не против пробного выстрела в задницу так напугавшего ее бандюка.

– Ладно, заканчиваем мероприятие, – распорядился Ефим. – Игорь и дамы – в машину.

Он передал ключ Наталье.

– Включи двигатель, отгони за угол, – Ефим рукой показал, какой угол – в стене, за которым не было окон, – пересядь на свое сиденье и жди нас.

Наталья покорно двинулась к выходу: она, обладавшая довольно сильным характером, никогда не перечила супругу в жизненно важных ситуациях.

Женщины и Игумнов уселись в автобус. Наталья отогнала его за глухую стену кафе.

Через несколько минут вышли и сели на свои места остальные мужчины.

За все время событий по пустынной дорожке к бревенчатому кафе не подъехал ни один автомобиль. Хотя мимо изредка проезжали.

– Что вы с ними сделали? – поинтересовалась неугомонная Вичка.

– Всех замочили, – угрюмо отозвался профессор. – Не оставлять же свидетелей.

В салоне на некоторое время повисла тишина, пока Ванечка не расхохотался:

– Вот же легковерные дамы! Забрали у них оружие, расплатились с обслугой и уехали.

Борщев не стал описывать, как они изъяли диск из компа, который в подсобке писал в архив картинку с камер наружного и внутреннего наблюдения. А также про зуботычину, которую он честно вернул одному из молодых бандюков.

А Ефим промолчал про хороший пинок самому пожилому – а то получалось, что главарь вышел без последствий. И про то, что в его внутреннем нагрудном кармане лежали две высокохудожественные бандитские финки.

Профессор вежливо спросил, не будут ли они возражать, если он заберет их в качестве компенсации за испорченный вечер. Бандиты не возражали.

– А они за нами не погонятся? – опасливо спросила Наталья.

– Не думаю, – ответил Береславский. – Не тот уровень. И шины я их «Кайрону» пробил. Кроме того, в городе нас прикроют. – У него имелся телефон псковского милицейского дядьки, полученный от друга-генерала.

– Может, обратно – все-таки по Ленинградке? – спросила прагматичная Надежда. – Не хотелось бы их снова встретить.

– Не возражаю, – согласился Ефим.

Лишних приключений никому не нужно. Лишь теперь, когда все кончилось, он почувствовал, что его руки предательски подрагивают. Тяжкое это для нормальных людей дело – держать на прицеле человека и понимать, что, если понадобится, ты в него выстрелишь.

На ближайшем мосту они тормознули и побросали в реку отобранное оружие.

Кроме ножей – у Ефима не хватило силы воли с ними расстаться.

Потом остановились на бензоколонке, и Береславский в первый раз за поездку уступил руль – он так и не успокоился до конца после стычки. А рисковать пассажирами было ни к чему.

Наталья с удовольствием села за руль, и автобусик резво побежал в сторону совсем уже недалекого Пскова.

Глава 20

Вичка

18 декабря 2010 года. Псков

Ох и перетрусила я вчера, когда этот чувак со смрадным дыханием схватил меня за руку!

Рядом сидели и Бориска, и Ванечка – а у меня все равно сердце в пятки ушло. Одно дело – думать об опасности чьих-то мерзких помыслов, а другое – чуть не стать их жертвой.

Я, кстати, тогда же сильно разочаровалась в двух мужчинах – любезном моему сердцу Игорьке и наглом националисте Береславском. Один не захотел вмешиваться в драку – а если уж точно, то заступиться за меня перед хулиганом. А второй просто тихо смотал, лишь запахло жареным.

Правда, Ефима Аркадьевича я тут же простила – после того, как он вернулся со своим адским ружьем. Игорька, наверное, тоже прощу: ему сейчас вряд ли хорошо. Ведь на меня он всерьез запал, все женщины безошибочно такое чувствуют. А минутная слабость – это просто минутная слабость. Думаю, если б гад меня куда-нибудь реально потащил, Игорек бы точно не усидел на месте. По крайней мере, надеюсь.

А то, что Бориска влез, – другой вариант тут даже не просматривается.

Ну, и почему такое свинство? Влюбленный и благородный похож на поросенка. А влюбленный и трусоватый – на принца.

Обидно.

Хотя в мультфильме «Шрек» эта тема исследована детально.

Однако мне все равно не хотелось бы всю жизнь спать в одной постели с зеленым ушастым уродом. Да что там всю жизнь: мне не хотелось бы даже разового подобного приключения!

В Псков мы вчера даже не заехали: сразу двинулись на берег Псковского озера, где нам в пансионате были заказаны номера.

Только утром поняла, насколько оно огромное. Море практически.

А когда приехали, ничего особо не увидели: лишь высоченные сосны вокруг, под соснами – деревянные домики. Снаружи – избенки-переростки, внутри – со всеми атрибутами городской жизни и панорамным окном, выходящим на все то же озеро.

А также с кондиционером и здоровенной плазмой на стене.

Утром, когда впервые выглянула в окно, никакой плазмы уже не надо.

Солнце отражалось во льду, покрывавшем гигантское озеро. А совсем вдали разноцветно маячили маленькие пятнышки. Поняла, что это такое, только когда взяла у Ефима Аркадьевича монокуляр – половинку бинокля. Там, по сверкающей, абсолютно ровной поверхности, влекомые ветром, гоняли буера. Вот их паруса – целиком алый, желто-синий и бело-красный – я и увидела, когда первый раз выглянула из номера.

В первый день на радости общения с природой времени выделено не было.

Мы собрались в маленьком конференц-зале, человек десять-двенадцать. Кроме приехавших с Береславским, тут были три господина, которых я не знаю, и супружеская пара, с которой мы познакомились во время нашей поездки к Муравьиному Папке, как именует вороватого губернатора Ефим Аркадьевич. Тогда они были с больной девочкой. Сегодня приехали вдвоем.

Начал наш предводитель. Объяснил, что дело не в том, кто выиграет тендер, а в том, что получит после тендера город.

Врет, конечно. Влез бы он в этот гадюшник, если б на кону не стояли такие деньги? Хотя слова складывает красиво. И нас учит хорошо – не зря я не пропустила ни одной его лекции.

Игорек разобрал свою аппаратуру – он и оператор профессиональный, – после чего сразу начал снимать.

Фабула мне уже давно была ясна.

Однако я еще больше зауважала своего препода, когда поняла, кто будет играть в этом фильме на нашей стороне. Немолодой дядька с усами и сильными руками, он и мне руку безжалостно пожал, оказался начальником департамента здравоохранения области. Мужчина здорово нервничал, но, видно, решение принял твердо.

Из обрывочных бесед – мама с Ефимом Аркадьевичем при мне сразу умолкали – я кое-что знала о фундаменте этого решения. Кроме нежелания старого хирурга ввозить старье в диагностические кабинеты и операционные, были еще гарантированные деньги, которые Шевелев получал, даже если тендер будет проигран. Плюс физическая защита в случае необходимости, последнее – от неких могущественных друзей Береславского. Вообще профессор удивлял меня все больше и больше: для такого количества и, главное, качества его связей «ягуарчик» у него все же был староват.

Что касается молодого – то он заправлял всеми пиар-делами областного правительства. Павел Александрович, так его звали, сразу передал Игорьку кучу оцифрованных видеоматериалов на обсуждаемую тему. В перерыве мы с ним кое-что комфортно просмотрели, на плазме в его номере имелся USB-вход – из этого уже можно было сделать убойный фильм: и картинка, и цифры, и персоны – имелось все.

Игумнов вполне профессионально исследовал подарок, отмечая, что и как пойдет в дело по рождавшемуся в его голове сценарию.

Попутно он попытался исследовать мое тело, по крайней мере, коленки и верхнюю половину. Я деликатно уклонилась: во-первых, не забыта была еще вчерашняя обида, и во-вторых, когда заходила к Игумнову в номер, мне вслед смотрел Бориска. И этим взглядом испортил все флиртовое настроение. А так я бы тоже не прочь чуть-чуть продвинуть вперед наши с Игорьком отношения. Без лишней спешки, конечно.

После обеда – гораздо менее вкусного, чем в незабвенной «Столовой № 1», – обсуждение продолжилось.

Игорь заснял рассказ Лены, мамы больной девочки. Она в конце заплакала. У меня, если честно, тоже глаза были на мокром месте.

Когда у ребенка начались боли, какие только диагнозы ей не ставили местные педиатры. В итоге, исследовав Маргаритку на современном оборудовании в Москве, в историю болезни сразу вписали четвертую, почти смертельную стадию.

Если бы нужная техника была в области, рак не успел бы зайти так далеко. Да и сейчас на обследования они мотаются в Москву, хотя девочке крайне противопоказаны и лишние нагрузки, и лишнее общение.

Закончив съемки, мужчины и моя мама продолжали разговаривать уже не для камеры.

Я застала только конец разговора.

– Да надоело бояться! – резко бросил пожилой. – Убивать нас вряд ли будут. А выгонят – жить станет непросто, но с голоду не умрем.

– Затраты на компенсацию ваших рисков изначально заложены в проект. – Это уже моя мама сказала.

– Спасибо, конечно, – поблагодарил дядька, но видно было, что поверил не до конца. Тем ценнее его готовность к жертвам. Это не Ефим Аркадьевич, который тоже, видать, человек рисковый, но – за вполне определенные суммы.

Хотя зря я гоню на Береславского. Если б не его страсть к деньгам, маме моей пришлось бы туго.

И тут меня осенило: а может, кроме страсти к деньгам, у препода есть еще и немножко страсти к моей маме?

Я стала раздумывать на эту тему, и пазл сложился: совсем недавно, приехав на нашу дачу, я застала Надежду Владимировну, как бы это сказать помягче, слегка возбужденной. И глазки даже посверкивали, чего давно за ней не замечаю.

А по дороге мне показалось, что видела зеленый «Ягуар» Береславского и даже его лысо-хищный очкастый профиль. А «Ягуары» возле нашей непрестижной дачи мелькают нечасто.

Короче, теперь я просто уверена, что профессор обольстил мою несчастную маму. Или она его.

Ну и отлично, она же на сто процентов женщина, а запирает себя в своем рабочем кабинете, как в сексуальном гробу.

Но тогда почему рядом с ней явно влюбленный Ванечка Борщев? И почему Надежда Владимировна смотрит на него – Ванечка действительно классный мужик – с большим одобрением? Номера у них разные, но тоже постоянно сидят друг у друга в гостях.

Да и Ефим Аркадьевич приехал с женой, вполне, кстати, достойной дамой.

Черт, пазл распался.

Ну его на фиг.

Пусть мамочка делает что хочет: с Борщевым, с Береславским, с обоими вместе, прости меня господи, лишь бы ей было хорошо.

Потом областные заговорщики уехали, а мы еще на денек остались. Мама с Береславским и двумя ноутбуками осмысливали ситуацию в холле, остальные тратили время в соответствии со своими пристрастиями.

Мы, например, с Игорьком сразу навострили лыжи. В прямом смысле слова.

Бориска тоже захотел с нами. Я внутренне была против, но отказать не смогла. Хотя и брать с собой – немногим лучше.

Игорек катался мастерски. Он и был мастером спорта по беговым лыжам.

Я мастером спорта не была, но мамочка поставила меня и на лыжи, и на коньки, по-моему, в первую же зиму моей жизни.

А Бориска ездил, как… В общем, если поросенка поставить на лыжи, он будет ездить как Бориска.

Он падал, спускаясь с любой горки, а гаденыш Игорек, прокладывавший маршрут, выбирал самые крутые в окрестности. Это было неспортивно, и наконец жалость к побежденному пересилила. Я в очередной раз помогла Бориске подняться со снега и собрать его раскиданные шмотки, после чего развернула лыжи к дому.

Игумнов же решил продолжить прогулку. В одиночестве.

Неожиданно.

Ну да черт с ним! Еще за мной побегает.

И мы с моим верным Савченко, в его нелепом старинном синем костюме, неспешным шагом затрусили к дому.

Я обернулась – Игорек от нас стремительно удалялся. Вся его ладная фигура работала синхронно с лыжами, и казалось, что его тащит какой-то невидимый мотор. Костюмчик на нем тоже, как говорится, сидел.

Ну и ладно.

Я пропустила Бориску вперед, чтоб не доставлять ему лишних страданий, и мы поплелись в пансионат.

После невкусного, но сытного обеда я немного поспала, а потом пошла с Бориской играть в настольный хоккей. Мой рыжий друг неожиданно повел себя крайне неспортивно, обыграв меня шесть раз подряд. Я была в ярости. Вот Игумнов этого бы не допустил, уступил бы даме.

А еще Борька ни разу не попытался меня обнять или, как говорят наши продвинутые девочки, полапать. Только глядит на меня своими маленькими печальными глазками, и никаких действий. Может, он замаскированный сексуальный монстр и я теряю свое нереальное женское счастье?

Уже смешно.

А потом мы уехали в город. Нельзя же съездить в Псков и не побывать в нем.

Сначала полазили у памятника героям Ледового побоища. Памятник – огромный, женщина-экскурсовод, которую нанял Ефим на свободное седьмое место в автобусе, пыталась даже что-то рассказать нам про далекую историю. Однако ветер в открытом поле был такой, что мы – кто раньше, кто позже – предпочли вернуться в мультивэн.

Лично я – раньше.

Город мне не понравился, хотя наш профессор, его жена и моя мамочка были в полном восторге. Они долго бродили по продуваемому всеми ветрами местному кремлю в сопровождении экскурсоводши, которая также оказалась фанатичкой. Не отставали от любителей истории и обмороженных носов Ванечка Борщев, что естественно, и, как ни странно, мой главный воздыхатель Борис Савченко.

Я удивилась, но в некотором смысле ситуация стала более простой. Мы с Игумновым пошли в киношку, причем он избавился от надоедливого соперника, а я – от угрызений совести. И в темном зале позволила его настырным рукам немножко больше, чем раньше.

Мне не было неприятно. Но я ожидала чего-то большего. Неужели рыжий образ неразлучного друга будет отравлять мою сексуальную жизнь вечно?

Уехали домой на следующее утро.

Поехали через трассу Москва – Санкт-Петербург. Не думаю, что из страха перед поверженными Береславским врагами. Скорее потому, что, как говорит мой препод, он не любит возвращаться по своим следам.

Где-то я это уже читала. Не в учебнике ли зоологии? Про жизнь волков.

По дороге осмотрели озеро Ильмень. Ефим Аркадьевич сказал – самое большое в Европе. Не впечатлило абсолютно. Может, потому, что зимой. Заснеженная огромная равнина. Ничего интересного.

Да, еще колесо пробили, за этим озером, на подъезде к Старой Руссе. Ну, там все читалось по глазам.

Ефим давал советы.

Игумнов провел незапланированную фотосессию.

А Ванечка и Борис аккуратно – пусть и не слишком быстро – поставили запаску.

Вообще, половину обратной дороги я проспала. Сказывалась прошлая усталость и волнения. Последний раз проснулась уже перед домом.

В салоне присутствовали все, кроме Игумнова – он вышел раньше. Теперь же все приехали, кроме Береславского и его жены. Ванечка подхватил наши нехитрые пожитки, Береславский дал газ, и ставший немножко родным автобусик уехал прочь.

А мы вдруг оказались в подъезде, одни с Бориской.

И тут он меня удивил.

Нет, он не схватил меня за грудь или за что-нибудь еще. Он спокойно и веско мне сказал:

– Эти все – временные. Я – постоянный.

И поцеловал меня в губы. Правда, не французским поцелуем.

Но все равно: я задумалась.

Глава 21

Игумнов и Вичка

20 декабря 2010 года. Москва

Игорь прекрасно понимал, какие возможности для него вдруг открылись. Он не считал их случайностью: всю жизнь Игумнов целенаправленно шел к тому, чтобы когда-нибудь подобная случайность состоялась.

Однако пока что можно говорить только о выпавшем шансе. Перевести уникальный шанс в уникальный результат – его главная насущная задача.

А еще ему нравилось, что преддверие большого будущего было так или иначе связано с Вичкой.

Он отдавал себе отчет: раньше таких чувств к девушкам не испытывал никогда. Крутой мачо Игумнов просто брал девиц на абордаж, а те не очень-то и сопротивлялись.

С Вичкой же все было иначе.

Она была нужна ему необычно: Игорю, пожалуй, впервые в жизни захотелось поработать не на одного себя.

Во взаимности он тоже почти не сомневался. Причем в серьезно обоснованной. Потому что любую человеческую самку – а тем более такую неглупую девушку, как Семенова-младшая, – привлекают не только внешние данные кавалера, но и его мозги, которые должны обеспечивать будущее их детей.

Кроме того, он уже точно понял – самой Вичке тоже хочется бльших горизонтов.

Именно этим ее не устраивает друг Борис. Он гарантированно не из тех, кто раскроет подобные горизонты перед амбициозной девицей.

Игорю было даже жаль рыжеволосого мужичка. Что поделать, не из всякого биоматериала получаются представители элиты.

Правда, случай в кафе перед Псковом до сих пор царапал его душу.

Возвращаясь к событиям того вечера и проигрывая раз за разом ситуацию с бандюками, Игумнов в мыслях действовал совсем по-другому. Однако зря гнобить себя не стал.

Да, испугался. А кто бы не испугался?

Ладно, Рыжий не испугался. Но это же и доказывает не слишком тонкую душевную организацию Бориса Савченко. Лезть на нож, не испробовав все остальные способы договориться, несколько примитивно. Представители высших каст должны больше беречь себя. Именно потому, что они высшие.

Игорь прервал цепочку собственных рассуждений и выключил компьютер на своем рабочем столе. Настала пора действовать, точно, тонко, и – что немаловажно – быстро: успешность реализации выпавшего шанса зависела в том числе и от скорости его реакций.

Варианты имелись следующие.

Первый – выполнить условия, согласованные с Береславским и Семеновой. То есть сделать фильм-бомбу.

Пробить показ на канале Игумнову оказалось не по силам, все контакты с непосредственным начальством результатов не принесли. Поэтому вариант номер один мог принести Игорю лишь неплохой гонорар за производство грамотного телепродукта. А именно шестьсот тысяч рублей, что примерно равнялось двадцати тысячам американских долларов. Хороший довесок к зарплате.

Особенно с учетом того, что ремонт долгожданной однушки закончен, а мебель еще не куплена.

В принципе, если рассматривать дельце как обычную халтуру, то все можно слепить за полторы недели. С подбором архивных видеоматериалов, съемок в фирмах – поставщиках медицинского оборудования и даже с выездом на место событий, чтобы включить в кадроплан узнаваемые городские виды.

В общем, вариант номер один был самым быстрым, самым безопасным и самым простым – деньги заказчик выплачивал не после показа, а после завершения монтажа.

Один только минус: оценивать стоимость раз в жизни выпавшего шанса в шестьсот тысяч рублей было обидно. Он прекрасно помнил сумму, обещанную за показ фильма.

А значит, появляется вариант номер два – все-таки этот показ пробить. Не на своем канале, так на чужом. Возможно, каком-нибудь маленьком, с крошечным рейтингом и потому не очень контролируемом вертикалью. Поделившись, разумеется, с заинтересованными лицами частью гонорара.

И, наконец, есть третий вариант. Самый туманный. Но и самый золотоносный.

Сумма тендера во время псковской встречи была не раз озвучена. Сумму маркетинговых, а тем более откатов, достаточно легко можно было предположить.

Это уже не двадцать тысяч зеленых. И не двести. И даже не два миллиона. Это по-настоящему крупная игра с по-настоящему высокими ставками.

Но в игре, как известно, участвуют две стороны. И если первая сторона свое предложение уже озвучила, то вторая могла бы, возможно, предложить намного больше.

Вопросы морали Игоря Игумнова терзали не сильно. Легко рассуждать о морали, имея десяток-другой миллионов на надежных счетах. Или, наоборот, не имея ничего и ни к чему особо не стремясь. Игорь не проходит ни по одному из названных вариантов: он не сын миллионера и не мать Тереза. Следовательно, проблему надо решать исключительно из рациональных, то есть экономических, соображений.

Единственный вопрос, как к подобным решениям отнесется Вичка. Ведь ее бизнес-мама – один из главных участников процесса.

Это был действительно вопрос.

Игорь позвонил Вичке и условился о встрече в тихой кафешке на Арбате.

Вичка приехала на пять минут раньше срока, поэтому зашла в близлежащий бутик: девушке, по ее соображениям, надлежало пусть ненадолго, но запоздать.

В итоге, когда вошла в кафешку, Игумнов уже сидел за столиком.

На улице темнело.

Негромко играла непопсовая музыка – какая-то островная этника.

Официант зажег крошечную свечку: и романтично – блики красиво ложились на молодые лица, и полезно – вновь прибывшие сразу от входных дверей видели, какие столики заняты, какие свободны.

– Что будешь есть? – осведомился Игорь.

Вичка заказала совсем немного: кофе да фруктовый салат – грамотно и небескорыстно режиссируемое массовое сумасшествие заставляет восемьдесят процентов девушек независимо от возраста и состояния фигуры бороться за снижение веса.

Игорь к действиям промывальщиков мозгов имел профессиональный иммунитет. В результате чего ему вскоре принесли и жареного мясца, и отличную, тоже жареную, картошечку с лесными грибами.

От спиртного только отказался. Чтобы с гаишниками потом не бодаться. Плюс – новенькое для него соображение – вдруг общение с Вичкой продолжится максимально желанным образом?

Игумнов был вовсе не против этого. Причем не против и возможных последствий такого общения: он даже презервативы перед встречей покупать не стал, нарушив стандартный ритуал подготовки своих романтических свиданий.

А коли мысли пошли о возможных детях, то пусть они появятся не после алкогольного зачатия.

Вичка вряд ли догадывалась о столь высоком настрое мыслей своего визави. Но ей тоже было хорошо и приятно в полутемном кафе.

– Как дела с маминым кино? – спросила она.

– С самим фильмом – нормально, – ответил он. – Кое-что надо дополнительно подснять. С фирмачами проконсультироваться. И, наверное, я еще в город подъеду, виды поснимаю. Чтоб архивом не очень попахивало.

– А с чем ненормально? – Вичка сразу смотрела в корень.

– С показом, ты разве не в курсе?

– Береславский же взял на себя, – удивилась она.

– Вряд ли у него что-то выйдет, – сказал Игумнов. – Я, когда мосты наводил, кое-чего выяснил.

– Что же?

– Там – крепкие ребята. Реально крепкие. Ни на одном центральном канале они ничего подобного не допустят. Если только что-нибудь дециметровое. Или кабельное. И то под вопросом.

– То есть ты думаешь, маму из тендера все-таки выдавят?

– Уверен. И хорошо, если без последствий.

– Жаль. Для нее это будет большое разочарование.

– Жизнь надо принимать такой, какая она есть, – мягко сказал Игумнов. – Нет смысла – с дубиной на танк. Полно других вариантов заработать. Даже на этой же схеме.

– Это как? – не поняла Вичка.

– Ну, например, сдать им тендер в обмен на некую компенсацию. И деньги поимеешь, и друзей приобретешь.

– Подальше бы от таких друзей, – поежилась Вичка, вспомнив ночной звон стекол и искалеченный «Ягуар» Береславского.

– А в нашем мире других не бывает, – спокойно объяснил Игорь. – Как говорится, ничего личного. Только бизнес.

– Интересные ты вещи девушке рассказываешь.

– Это я не девушке. Это я будущему российскому специалисту по пиару и рекламе, – улыбнулся Игумнов. – Девушке я бы совсем другое рассказал.

– Что именно? – Теперь и Вичка улыбнулась.

– Может, пойдем потанцуем? – вместо ответа предложил Игорь.

Музыка из динамиков уже закончилась. Теперь на небольшом электронном фортепиано играл молодой чернокожий парень, одна из аттракций этого кафе. Небыстрая и красивая мелодия заполнила маленький зал. Около крошечной сцены, в полумраке, уже танцевали две пары.

– Пойдем, – согласилась она.

Игорь бережно обнял Вичку и медленно повел ее в ритме, заданном явно кайфующим от собственной музыки пианистом.

Вичка доверилась мягким звукам и крепким рукам Игумнова, но все же еще раз задала свой вопрос:

– Так что бы ты сказал девушке?

– Своей девушке я бы сказал, что готов всю жизнь работать на нее.

– И все?

– И на наших с ней детей.

– И все?

– А этого мало?

– Не знаю, – после паузы честно сказала Вичка. – Немало – точно. Но не уверена, что достаточно.

– А чего в формуле не хватает? – мягко спросил Игорь.

Его руки нежно гладили Вичку, и разрешенная граница их перемещения сегодня была явно большей, чем раньше.

– Ты мне нравишься, – сказал Игумнов, так и не дождавшись ответа. – Очень нравишься.

– Ты мне – тоже, – сказала Вичка.

– Потом поедем ко мне? – спросил он. – За последствия не бойся. Я их даже хочу.

Девушка не ответила.

Они продолжали танцевать, а руки Игоря становились все смелее, благо освещение кафе позволяло.

Когда пианист замолк, они вернулись к своему столику.

– Так чего в формуле не хватает? – вернулся к главному Игорь.

– Не знаю, – подумав, сказала Вичка. – Может, любви?

– Если тебе хочется всю жизнь пахать на другого, разве это не любовь?

– Не знаю, – еще раз сказала Семенова.

– Может, ты из-за того случая раздумываешь?

– Какого?

– Знаешь какого. В кафе. Я действительно растерялся. Но я же искал выход. И нашел бы.

– Возможно, – вздохнула Вичка.

– Просто я – не человек импульса. Я – человек логики.

– Конечно, – согласилась Вичка.

И теперь уже спросила сама:

– А ты думаешь, мама сейчас в опасности?

– Если не уйдет из тендера – да. Мой шеф – очень падкий на бабло. Просто больной в этом смысле человек. Но как фамилии узнал, даже слушать не стал про размещение. Сказал, что здоровье дороже. А он фишку рубит, который год по лезвию ходит.

Так что нужно с ними мириться. Я могу поискать ходы. И деньги будут немалые – нам же с тобой понадобятся. И спокойствие.

– Мамуля мириться не станет, – тихо сказала Вичка. – Да и мой препод тоже. Они оба упертые, как бараны.

– Но это же глупо.

– Я тоже так думаю, – улыбнулась Вичка.

– Так поговори с ними. Я найду выходы на ту команду. Сделаю им предложение.

– Не надо. Не ищи. И не предлагай.

– Почему?

– Потому что я тоже упертая, – рассмеялась Вичка. – Как баран. И Бабуля как баран. И Бориска с Ванечкой. Мы – стая баранов, понимаешь?

– Стадо, – машинально поправил Игорь.

– Нет, мы – стая! – не согласилась Семенова.

– Но ради чего сыр-бор? – страдальчески скривился Игумнов. – Почему просто не обойти стену? Почему обязательно об нее – башкой?

– Не знаю, – честно ответила Вичка. – Может, ради Маргаритки. Может, ради мальчика с астмой.

– Кто они такие? – не понял Игорь. – Ваши родственники?

– Долго объяснять, – спокойно сказала Вичка и стала собираться.

Когда желтый «Мини Купер» подъехал к ее дому, Игумнов на всякий случай спросил:

– Может, все-таки поедем ко мне?

– Сегодня – нет, – ответила девушка.

– А когда – да? – Игорь был расстроен отказом, но не собирался отступать.

– Не знаю.

– Да что ж ты все не знаешь? Я тебе нравлюсь?

– Да.

– Тебе не противно лечь со мной в постель?

– Думаю, нет.

– Может, ты чего-то опасаешься?

– Нет.

– Тогда зачем откладывать? У меня ж с тобой все всерьез. Первый раз в жизни. Это не импульс.

– Я знаю. Ты человек логики.

– Вичка, ты издеваешься, да? – Это получилось так непривычно жалобно для непробиваемого Игумнова, что девушка не выдержала и погладила его по голове.

– Нет, Игорек. Не издеваюсь. Просто мне надо хорошо подумать, а я к этому не привыкла.

– Ты не привыкла думать? – не выдержал Игорь.

– Я же – человек импульса. И кроме того – баран из стаи, – она улыбнулась, открыла дверь «Купера» и вышла на морозный воздух. – Пока.

– Пока, – только и ответил Игорь.

Он дождался, когда за девушкой закрылась дверь подъезда – внутри сидел консьерж, – и медленно отъехал от тротуара.

Теперь надо успокоиться и охладить голову.

Ничего не изменилось. Битва продолжается.

И за Вичку. И за жизненные позиции. Кстати, Вичка теперь тоже часть его жизненных позиций.

Игорь вел свой автомобильчик, мысленно намечая дальнейшие ходы.

Свой выбор он сделал. Вариант номер три.

Связь с людьми губернатора он найдет через шефа. Тот работал с ними, когда команда еще занималась лесом и не была так сильна. Все карты раскрывать не будет, пока не получит устраивающую его сумму. Достаточную для обеспечения их с Вичкой семейного счастья. Семеновой-старшей тоже отвалит щедрую долю. Очкастый профессор обойдется, этот сам себе где угодно урвет.

Когда у Вички – руками Игоря – постепенно появится все, она перестанет спрашивать Игумнова про любовь.

Глава 22

Синегоров и Сухов

23 декабря 2010 года. Приволжск

Место встречи, в отличие от пейзажа за окном, не изменилось. Там – да, там все другое: река окончательно встала, широченной белой лентой охватывая город. При этом она оставалась более или менее оживленной: только вместо пузатых барж и белоснежных пассажирских лайнеров ее сверкающую плоскость то и дело прочеркивали парусные буера или еще более шустрые снегоходы.

Рыбаков почти не осталось – лишь самые упорные: на подледный лов теперь выезжают за город. Что поделать, против цивилизации не попрешь. У самого Михаила Ивановича снегоход стоит на даче помощника: приятно с ветерком прокатиться по заснеженным просторам. Жаль только, времени на подобные удовольствия остается все меньше и меньше. Даже сюда, на волжский бережок, выбирается не так часто, как хотелось бы. Хотя, когда возможно, старается провести деловую встречу именно здесь.

Причин – множество. Во-первых, тут вкусно. Во-вторых, красиво и гарантированно спокойно. В-третьих, мысли о Карине, пугливой жене ресторанщика, с недавних пор вызывали приятное возбуждение еще за пару дней до визита. А в шестьдесят лет это дорогого стоит. Особенно если ты трудоголик, на твоих плечах висит огромная губерния и на все фитнесы и тренажеры у тебя просто физически не хватает времени.

Ну, и, наконец, последнее. Точно не главное, но приятное. Еда становится вкуснее, когда знаешь, что каждый проглоченный тобой и твоими гостями кусочек делает тебя еще чуточку богаче.

Не меньше, чем пейзаж, изменился состав присутствующих. Уменьшился наполовину. Остались только Сухов да Синегоров.

Генерал хотел еще привести людей. Своих – интеллектуальных и не очень – бойцов, тех, кто будет расхлебывать заварившуюся кашу. Но Михаил Иванович сыт общими собраниями по горло. Теперь по щепетильным вопросам он будет контактировать только с Суховым, а тот уж – с кем захочет, хоть с самим дьяволом.

Фильмец, практически смонтированный, произвел-таки впечатление – даже на умеющего держать удар губернатора.

Это была уже не просто российско-интеллигентская бла-бла-фронда против любой власти. Это было четко спланированное и технически выверенное восстание против него, Синегорова, лично. Причем вооруженное по последнему слову пиар-техники.

Вот же твари этот Шевелев и Скоробогатов!

Он еще мог понять тетку с больным ребенком. Ей не до чего сейчас, она бы и на президента хвост подняла, если б ей что-то пообещали для ее девчонки.

Но эти-то два подонка! С того же стола питались, теми же соками вскормлены.

Лучше про них не думать, сразу сердце начинает колотиться. Синегоров некстати вспомнил, что Шевелев настойчиво звал его обследоваться, но все было недосуг. К тому же Михаил Иванович планировал летом отправиться в швейцарскую клинику, которую рекомендовал ему знакомец из Совета Федерации. В здешней-то больнице наверняка разруха. А сердце, пусть и не в лучшей форме, у Михаила Ивановича одно.

– Ну что, Василий Геннадьевич, приступим к обеду? – спросил Синегоров у своего подчиненного. Разумеется, ни в каком разрешении губернатор не нуждался. Так, имитация доброго отношения: как ни гадок был просмотренный фильм, Сухов молодец, что перехватил его до начала военных действий.

Меню с прошлого раза поменялось не сильно: Синегоров был консервативен во всем, кроме бизнес-схем – в них он как раз любил нововведения, способные увеличить прибыль или уменьшить риски.

– С удовольствием, Михаил Иванович, – ответил начальник ГУВД, пробуя разносолы.

Ситуация Сухову пока была непонятна. В том смысле, что он не знал, чего в ней больше – хорошего или плохого.

Появление серьезного противника – а долбанутая Семенова с не менее долбанутым профессором оказались серьезными противниками, вон какой занятный фильм состряпали, – конечно, не радовало. За дело-то генерал отвечал собственной головой.

Но была и другая – скорее положительная – сторона проблемы. С подобными осложнениями Сухов становился чуть ли не главным козырем губернатора. Другими словами – лицом неприкосновенным.

Для Василия Геннадьевича это было принципиально важным моментом. Дело в том, что он самостоятельно, без высочайшего позволения, поднял в регионе кое-какие бизнесы, которые в принципе могли и не понравиться Синегорову. Прямой конкуренции, конечно, не было, но предприятие вышло слишком далеко за границы кусков, которые добрый хозяин бросает своему преданному слуге. Так что губер вполне мог осадить зарвавшегося опричника.

Мог бы. Если б так отчаянно в нем не нуждался.

Потому что сейчас на кону стоял не только огромный куш медицинского тендера. На кону стояло много больше. Если у Синегорова не хватит сил справиться с этой проблемой, ему припомнят все остальные сразу.

И здесь – Сухов отдавал себе в этом отчет – они повязаны крепко. В случае чего слинять без потерь будет сложно обоим.

Впрочем, о сдаче позиций думать нет резона. Наоборот, их позиции сейчас крепки, как никогда.

– Ну, за удачу! – поднял рюмочку Михаил Иванович.

– За удачу! – искренне поддержал генерал.

Выпили. Крякнули. Одинаковым движением поднесли к носу корочку ржаного душистого хлеба.

– Давай еще раз про этих, – ухмыльнулся Синегоров. – Повстанцев наших.

– Давайте, – согласился начальник ГУВД. – Ну, про Семенову вы все знаете. На контакты не идет. Женщина упертая. Связи серьезные, но не обескураживающие. Больших денег нет, поиздержалась в кризис.

– Во что-нибудь влезла?

– Просто честно отдала кредиты по предыдущей сделке. А денег с нее до сих пор не получила: частная медицинская фирма, купившая оборудование, – банкрот.

– Отлично, – подытожил первую часть доклада губернатор. Он анализировал эти данные не впервые, но хотел сделать некие обобщения и, главное, принять решения на ближайшее будущее.

– Теперь про Береславского, – продолжил Сухов. – Тот еще фрукт.

– Это я заметил, – посерьезнел Михаил Иванович. – Что у него с деньгами?

– Практически ничего, – успокоил Сухов. «Кроме тех, что вы ему лично выдали», – ехидно додумал он.

– Очень хорошо, – сказал губернатор. Безденежье врага – действительно важный фактор. Деньги – такой же ресурс российских бизнес-битв, как и хорошие отношения с вертикалью. Точнее, это взаимосвязанные ресурсы. – А чего тогда мы его боимся?

– Мы его не боимся, – осторожно поправил босса генерал. – Мы просто не хотим подставляться. А возможности для удара у этого господина есть.

– Давай подробнее.

– Он – профессиональный пиармен. Общается и дружит с очень многими.

– На него будут работать бесплатно? – усмехнулся Синегоров.

– В том числе и бесплатно, – подтвердил Сухов.

«Ты бы бесплатно на меня и часа не отработал», – беззлобно подумал Михаил Иванович. Но вслух ничего не сказал.

– В общем, у него многочисленные и очень серьезные связи, – подвел Сухов итог по Береславскому. – Кроме рекламы и пиара, он общается с большим парнем из нашего ведомства, полковником Перовым. Виноват, – сам себя поправил Василий Геннадьевич, – генералом Перовым. Восходящая звезда, так сказать, службы собственной безопасности.

– Не знаю такого.

– Он пока известен в узких кругах, – ухмыльнулся Сухов.

– Они по бизнесу связаны?

– Нет. Просто дружат. Плюс очень неожиданные завязки в уголовной среде. Слышали, наверное, про Седого? Он постоянно в Москве обитает, но палец, как говорится, и в здешних делах держит. Тоже профессорский дружбан. Причем без совместных бизнесов. Но если профессор попросит, ему помогут.

– С какой стати? – не выдержал губернатор.

– Говорят, он Седому внучек спас. Темная история, – не стал углубляться в тему генерал.

– Лихо этот гаденыш нас провел, – сказал Михаил Иванович. – Со снятием с тендера.

– Ну, пока он выполняет свое обещание, – ответил Сухов. – Вот как их заявка на новый тендер уйдет – с этого момента гражданин профессор пошел ва-банк.

– А может, все-таки не подадут, остерегутся? – спросил губернатор.

– Думаю, подадут, – вздохнул собеседник. – Если б не готовились к драке, не снимали бы фильмы.

– И я так думаю, – согласился Синегоров. – А вот еще вопрос: если удалить Семенову, Береславский что-нибудь в одиночку сможет?

– Нет, не сможет. Но это самый плохой вариант. Шума вокруг тендера и так слишком много, а зацепим эту дуру – станет еще хуже.

– А она без него – сможет?

Сухов задумался:

– К тендеру его не привяжут. Но при связях Береславского жесткие варианты – вещь рискованная.

– Жизнь – вообще штука рискованная, – улыбнулся губернатор. – Особенно при манерах этого господина.

«А ведь не простил Михаил Иванович стыренную “сотку”», – подумал помощник. Однако идея ликвидировать профессора его не грела. Губернатор в любом случае останется не при делах, а генерал Перов за своего дружка может сильно раскачать лодку.

– Значит, так. – Похоже, Синегоров принял окончательное решение. – Первое: вытряси из нашего режиссера все рабочие материалы: исходники, копии и тому подобное. Сможешь быстро?

– Смогу. – У Сухова имелась вся необходимая информация об Игумнове, его жилье и работе. Сосунок, недавно ВГИК кончил. И решил, что шантаж серьезных людей – такое же простое дело, как воткнуть в свои репортажи проплаченную коммерсами «джинсу». Только денег больше. Теперь ему предстоит понять, что он сильно ошибался.

– Что с ним самим делать? – уточнил Сухов.

– По обстоятельствам, – приказал губернатор. – Если все выгребешь чисто – просто пугни.

– Он еще раз может отснять.

– Не сможет. Если хорошо пугнешь. А потом, он же своих работодателей с потрохами продал. А без них Игумнов – ноль.

Синегоров абсолютно не волновался по поводу возможного восстановления фильма. В таких делах главный фактор – время. Выкатись в эфир компромат сейчас – плохо. Очень плохо. А после принятия решений по тендеру – хоть потоп. Никто ничего менять не будет. Да и Семенова не полезет на рожон, когда на кону не останется денег.

– Ладно, с первым закончили, – продолжил Михаил Иванович. – Теперь второе. Саму Семенову не трогай.

Генерал облегченно вздохнул.

– Дочь ее куда-нибудь утащи на денек. Потом отпусти целую. Но очень напуганную. Очень.

– Сделаем.

– И третье. Самое важное. Раз нельзя трогать Семенову, ключевой фигурой становится Береславский. Тем более он знал, во что лезет. И когда мои деньги крысил, тоже знал, чьи они.

Он помолчал и после паузы четко приказал:

– Убери его.

– Временно? – попытался смягчить ситуацию Сухов.

– Постоянно, – не оставил ему шансов губернатор.

– Легко сказать, – крякнул генерал.

– Мне самому заняться твоей работой? – тихо спросил Синегоров и улыбнулся.

Даже Сухову стало не по себе.

Он знал, как тяжело и непросто поднимался Михаил Иванович по карьерной лестнице и сколько несчастных случаев произошло с его бывшими компаньонами по лесным делам.

– Я имел в виду, что все надо тщательно продумать, – вывернулся из щекотливого положения генерал.

– Вот-вот. Продумай тщательно. И чтоб ни один ментовский след не мелькнул. Твой профессор столько раз был при серьезных делах, – Синегоров достал из портфеля пакет с бумагами и кинул его на стол, – что зуб на него могут иметь многие. Ты посмотри пока, а мне надо выйти.

Синегоров покинул столик, оставив генерала наедине с документами.

Тот вскрыл пакет, высыпал содержимое на поверхность. Здесь были и бумаги, и справки, и фотографии, и даже вырезки из старых газет.

Многое уже было ему известно.

История с наездом на маленькое рекламное агентство «Беор».

История с бывшим депутатом Госдумы, ныне покойным, которого многие, очень многие побаивались. Или даже откровенно боялись. Тоже ссорился с дружками Береславского. Умер при странных обстоятельствах.

История с рейдерской атакой на финансово-промышленную группу «Четверка».

Нигде Ефим Аркадьевич главным лицом бизнес-баталий не являлся. И даже до второго уровня не вырастал. Но как-то странно везде отметился. Чудак-профессор выползал из весьма неприятных ситуаций. А его враги, а также враги его друзей, далеко не все сумели выжить. Несмотря на то, что господин Береславский менее всего походил на Рембо.

Сухов почувствовал неприятное ощущение под ложечкой.

Ему чертовски не хотелось впутываться в это дело.

Но и отступать тоже было некуда.

А Михаил Иванович, покинув сатрапа, пошел в служебное помещение.

Надеялся встретить там Карину. Встретил ее мужа, Леона.

Тот был в весьма неприглядном виде: лицо слегка перекошено, под глазом – огромный фингал. Вчера или позавчера синяк, скорее всего, был сине-черным, сегодня прорезались желтоватые нотки.

– Это кто ж тебя так, партнер? – поинтересовался губернатор.

Ему теперь нравилось называть Леона партнером. Тому наверняка льстило: их общий бизнес – малая кроха в губернаторском экономическом созвездии. А Синегорову было смешно, потому что он вкладывал в это слово несколько иной смысл.

Он и сегодня собирался тесно пообщаться с женой «партнера», вновь испытав легкий страх и одновременно чувство всемогущества.

– А вам не докладывали? – с мягким, не выветриваемым годами акцентом спросил тот. – Я Василию Геннадьевичу сразу сообщил.

– Так что произошло?

– Ночью уже, уходить собирался – влетели двое. Ударили по лицу, сбили с ног, а дальше ничего не помню.

– Что пропало? – посерьезнел губернатор. Вот тебе и безопасное гнездышко. И Сухов, паразит, ни словом не обмолвился.

– Деньги из кассы, совсем немного, дневную выручку я успел в сейф убрать.

– Сейф не нашли?

– Нет, к счастью. Они все бегом делали. Василий Геннадьевич сказал, что, по камерам наблюдения, меньше пяти минут пробыли в помещении. Сперли коньяк дорогой, коллекцию серебряных монет – помните, у входа был стеллажик. Да Каринкины побрякушки – она здесь бусы оставила.

– А Карина где была?

– Слава богу, успела домой уехать. Иначе ужас что было бы, у нее ж сердце нездоровое.

– А сейчас она разве не здесь? – перевел беседу в интересующую плоскость Синегоров.

– Нет. Она после так разволновалась, что Виктор Петрович ее в неврологический санаторий отправил. Говорит, минимум месяц, максимум два. К весне уже будет работать.

«Вот же скотина Шевелев», – раздражился губернатор. И с тендером гадит, и желанную бабу из-под его носа эвакуировал.

Ну ничего. Вот закончится осадное положение, он со всеми разберется. И с друзьями, и с врагами. Как говорится, каждому воздастся.

А некоторым воздастся даже раньше.

Михаилу Ивановичу нисколько не было жаль профессора. Этот сверчок сел явно не на свой шесток.

Он вернулся к столу, когда официант принес роскошную, великолепно приготовленную стерлядку.

Сухов в поте лица уминал вкуснейшую рыбу, запивая холодной водочкой. Предстоящие неприятные хлопоты аппетит ему не испортили: работа есть работа.

– Василий Геннадьевич, а что ж ты мне про налет не рассказал?

– Какой налет? – не понял генерал.

– На ресторан наш. Здесь, оказывается, бандиты шуровали.

– Не очень-то они тут успели пошуровать, – усмехнулся Сухов. – Опасались сигнализации. Пяти минут не пробыли, схватили, что ближе лежало.

– Их не идентифицировали?

– Нет. Маски, перчатки. Опытные ребята. Видать, проездом через нашу область: местные не осмелились бы. По дороге и бомбанули.

– Сколько их было?

– Трое. У нас запись есть. Один ударил Леона и сразу рванул к кассе. Второй – к стеллажу с монетами. Третий все время вне камер крутился, скорее всего, искал сейфы.

– Может, он еще чего искал? Или принес?

– Это вы уже на воду дуете, – успокоил генерал. – Вообще похоже на случайный выбор, тут в тот час ничего не работало. Цапнули, что под руку попало, – и дальше по маршруту. Мы след взяли их «Нивы» – ее на выездном посту видели. Из города ушла – как в воду канула.

– Я тебя все же попрошу проверить зал на прослушку.

– Как скажете, Михаил Иванович, – принял к сведению генерал.

– И лично вывери с Калининым из «Медпоставки» тендерные условия. Как бы эти наши гаденыши чего туда не ввернули.

– Есть, – черкнул себе в крошечный блокнотик Василий Геннадьевич.

– Мятежников местных пока не трогай. Собирай любую грязь, но никаких действий без приказа.

– Конечно, Михаил Иванович.

– И вот еще, – пришла на ум губернатору светлая идея. – Введите в тендер безавансовую поставку оборудования. А платежи разбейте на год.

– Не слишком усердствуем, Михаил Иваныч? – засомневался подчиненный. – Калинин репу не зачешет, увидев сроки оплаты?

– Не слишком. Чужие точно репу зачешут. А Артему Денисовичу объяснишь, что выплатим все сразу, как придет транш из Центра. Досрочная выплата не будет нарушением договора.

– Нормалек, – оценил идею Сухов. – Пусть теперь кто-нибудь попробует выиграть.

На крыльцо вышли вместе.

Солнышко светило, делая снег похожим на бриллиантовую крошку.

Свежий воздух приятно холодил нагревшиеся от тепла и спиртного лица.

– Больше по делу здесь собираться не будем, – вдруг решил губернатор.

Его уютное гнездышко после налета было каким-то… обесчещенным, что ли.

Хотя заехать попить кофейку – очень даже возможно. Особенно когда Карина вернется из санатория.

Уже садясь в служебный «Мерседес», обернулся.

Прямо на него в окно смотрел Леон.

Может, и в самом деле мужик начал догадываться?

А впрочем, какое дело потомку конюшего самого царя до переживаний какого-то простолюдина!

Глава 23

Береславский, Семенова, Ванечка

27 декабря 2010 года. Москва

Несколько последних дней Береславский испытывал уже почти позабытое им чувство стерегущей опасности: даже предновогодняя суета не отвлекала.

Несомненно, это чувство приятным не было: он инстинктивно оглядывался на улице, вздрагивал при неожиданном шуме и напрягался, открывая дверь подъезда.

Ефим Аркадьевич, разумеется, делал все, чтобы его опасения не стали реальностью. Он ни в малой степени не был мазохистом.

Но себя-то – не обманешь!

Испытываемое ощущение фронта – и даже не просто фронта, а передовой – делало его жизнь гораздо более интересной, насыщенной и… осмысленной, что ли.

Потому что риск был обоснованным, просчитанным, теоретически деньгоприносящим и – что немаловажно – направленным на некое общественное благо.

Единственное обстоятельство, смущавшее профессора, – странный результат психологического теста, на который он угробил два полных рабочих дня, – примерно за полгода до начала описываемых событий.

Он тогда решил научиться летать на небольших самолетах.

Наташка, конечно, была резко против.

После двух дней склок, уговоров и торгов сошлись на следующем: Береславский проходит полное медицинское обследование, и если противопоказаний не найдется, Наталья уступит ему минимальный полетный курс. «Просто ощутить воздух» – глядя супруге в глаза, искренним голосом врал Ефим Аркадьевич, точно зная, что, получив летное свидетельство, станет ощущать его постоянно.

Первым камнем преткновения стали анализы крови.

Нет, они, как позже выяснилось, не были ужасающими. Есть такая неприятная формулировочка – нормально для вашего возраста.

Однако поначалу, получив на руки три зловещих листа, Береславский здорово напугался.

Звездочками в таблицах были отмечены нехорошие результаты. Сахар – на семь процентов выше верхнего предела нормы. Холестерин – причем с непонятными и неприятными дополнительными аббревиатурами – тоже примерно так же. А еще – какой-то злобный коэффициент атерогенности, который был аж в два раза больше референсного значения.

Испуганный профессор сразу, прямо из лаборатории, позвонил другу-доктору – долго ли осталось ему жить на этом свете?

Тот сначала напрягся, заставив дважды перечитать все странные слова и цифры в строчках со звездочками, после чего вынес обидный вердикт: «Жрать меньше надо. Особенно сладкого, мучного, жареного и острого».

Именно в таком порядке и располагались пищевые приоритеты профессора.

На его скромную просьбу – нельзя ли прикрыть проблему пилюлей вместо диеты – доктор медицинских наук, председатель Ассоциации хирургов России ответил еще проще и еще конкретнее.

Дословно он сказал так:

– Если не прекратишь употреблять целый торт в одну харю, я зашью тебе рот.

Впрочем, доктор всегда был прямым человеком.

Ефим внял совету и не менее недели пил чай с двумя ложками сахара вместо обычных трех. А также дважды – или даже трижды – отказался от покупки любимых шоколадных бисквитов.

На этом диета и завершилась.

Что, впрочем, не помешало ему при личной встрече с другом-хирургом – тот все же настоял на очной консультации – выпить стаканчик чая без сахара вообще.

Доктор медицины умным взглядом оценил его льстивое и подобострастное поведение, но, поскольку сделать ничего не мог – не зашивать же в самом деле рот человеку, зарабатывающему на жизнь чтением лекций, – только философски вздохнул. И передал его с рук на руки своей коллеге – женщине-кардиологу.

Женщина тоже была умницей – поговорив с пациентом, обследовав его и выписав все назначения, сказала следующее:

– Вы, конечно, ничего сейчас делать не станете. Но когда почувствуете неприятные симптомы – боль слева в груди или спине, одышку при физических нагрузках, быструю усталость – то приходите, пожалуйста, сразу. Не тяните до инфаркта.

– А когда все это будет? – живо спросил профессор экономики у профессора медицины.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Через год. Или через три. Но будет обязательно.

– Спасибо, – искренне обрадовался Ефим Аркадьевич и рванул по делам.

Во-первых, через год, а тем более через три – это не завтра.

А во-вторых, она ж не сказала: почувствуете симптомы и заказывайте гроб. Она сказала – приходите, и будем лечиться.

Так что здесь был полный порядок.

Но медкомиссия требовала еще пройти психологический тест.

Вот уж откуда Ефим не ожидал никаких сюрпризов.

Психолог тоже оказался доктором наук. Приветливым и добродушным мужчиной в расцвете сил. Он готовил очередную статью в научный журнал и попросил помочь.

Почему нет? Как ученый ученому.

Береславский честно отсидел перед его компом два полных рабочих дня, отвечая на бесчисленное количество умных, очень умных и даже откровенно дурацких вопросов.

Получил на руки результат.

Всего полстраницы текста, не то что в биохимической лаборатории. Там, проткнув за две минуты профессорскую вену, заполнили записями в шесть раз больше бумаги.

Первые заключения доктора психологии не могли не радовать.

Умен, чертовски умен оказался профессор Береславский! Хотя кто бы сомневался.

Ефим Аркадьевич с удовольствие перечитал начальные фразы трижды: и про айкью зашкаливший, и про другие, ранее ему неизвестные, но тоже шикарные показатели.

Поэтому не сразу дошел по двух последних строчек.

Первая говорила о том, что Береславский склонен к излишнему риску и даже… самоуничтожению!

Это он-то! Который до перестройки на улицах газировку из стаканов стеклянных не пил, пока одноразовые не появились! И который даже прививок боялся до полусмерти. А при заборе крови в чертовой лаборатории честно упал в обморок! И после всего этого – склонен к излишнему риску?

Но черт бы с ней, дурацкой формулировкой. Последняя строка гласила четко: «Не рекомендован к летному обучению по результатам психотестирования».

Даже мыслишка промелькнула: не Наташка ли его, благоверная, постаралась?

Потом рванул к доктору психологии.

Тот по-прежнему был приветлив и добродушен. Не изменив при этом ни буквы в своем заключении.

Так и остался Береславский без неба.

А что ж он сейчас вдруг вспомнил всю эту историю? Подумав, Береславский нашел причину.

Неужели прав злосчастный докторишко?

Да, если честно, он напуган происходящими событиями. И ему вовсе не понравилось в «обезьяннике».

Да, он сделает все, чтобы не стать жертвой Муравьиного Папки. Проявит чудеса изобретательности. И заречется – если, дай бог, все кончится хорошо – лезть в подобные ситуации в будущем.

Но пройдет пара-тройка месяцев, и профессору вновь станет скучно. Некоторое время он будет честно сдерживать свою дурковатую натуру. Однако надолго его не хватит, и Ефим Аркадьевич вновь пойдет искать приключения на свою – не такую уж молодую – задницу.

Ну и ладушки, подвел итог Береславский.

Что будет, то будет.

Сейчас же приключения уже найдены, причем гарантированные. И надо, не думая обо всем прочем, попытаться проскочить через них без потерь. А еще лучше – с приобретениями.

Все это промелькнуло перед мысленным взором профессора, пока он сидел в кафешке, в новом, только что отстроенном бизнес-центре класса А+ в самом сердце столицы.

Из окон его офисов был виден Кремль и Москва-река.

А на первом этаже угнездились: ювелирный салон с честным названием «Дорогое приобретение», отличная – со свежими, не коммерческими, но дорогими работами – картинная галерея «Арт-гнездо» и опять же сильно не дешевое кафе – в бизнес-центре трудилось две тысячи высокооплачиваемых сотрудников, а свободные офисы исчезли из предложения еще до конца строительства.

В кафе готовили очень вкусный лосось со шпинатом. Плюс из качественных динамиков всегда негромко доносился хороший, проверенный временем джаз: какой-нибудь «лагерный вокал» или «поющие трусы» здесь были бы явно неуместны.

Еще месяц назад Ефим бы сюда не пошел. Потому как нету денег – люби веник.

Сейчас – пожалуйста.

Он и Семенову угостит: не мог старомодный профессор допустить, чтобы женщина расплачивалась за свою еду сама. В Америке Береславского уже давно бы посадили за покушение на равноправие полов. Но, к счастью, Россия – не Америка.

А вот и она.

Надежда Владимировна поздоровалась и села напротив.

Их романтические отношения не продолжились, чем оба были вполне довольны: секс на рабочем месте – не есть хорошо. К тому же Семенова, похоже, нашла запоздалую любовь – Ванечку Борщева, своего повара. А Ефим Аркадьевич, завязав с едва начавшимся романом, счел себя чистым перед любимой Наташкой: один раз, и то случайно, не считается. По крайней мере, по меркам профессора.

– Ну, как наши дела? – спросил Береславский. – Заявка на тендер готова? – Ее должны были доделать еще вчера.

– Заявка готова, – ответила Семенова. – Но подавать ее я не буду.

– Это еще почему? – удивился и разозлился Ефим Аркадьевич. Такие решения если и принимать, то вместе.

– Потому что достали, – в сердцах сказала женщина. – Не могу больше.

Вот этого и не любил в тетках профессор. Правда, и в мужиках он этого же не любил. Хочу не хочу – это не бизнес.

– В чем дело, Надежда Владимировна? – мягко поинтересовался Береславский. – Что-нибудь со вчерашнего дня изменилось?

– Да, – устало сказала она.

– Что именно?

– Привет! – раздалось из-за спины Ефима. Профессор аж подпрыгнул на своем стуле: нервишки-то напряжены.

Это был Ванечка, как всегда, в хорошем настроении.

– Можно к вам? – поинтересовался Борщев.

Береславский невежливо промолчал: Ванечка при делах, по большому счету, не был, а события разворачивались нешуточные.

– Садись, Ванечка, – ответила Семенова. – Ты почти не опоздал.

«Ого, они еще и договорились заранее», – профессор понемногу начинал злиться серьезно.

– Ефим Аркадьевич, – Надежда, правильно просчитав реакцию компаньона, решила смягчить ситуацию. – Не обижайтесь, пожалуйста. Но я хочу, чтобы Ванечка присутствовал при наших совещаниях. Он теперь почти мой муж, если, конечно, не передумает.

– Главное, чтобы ты не передумала! – засмеялся Ванечка. – А за меня будь спокойна.

– Поздравляю, – буркнул Береславский.

– В наших договоренностях ничего не меняется, – поспешила добавить бизнесвумен.

– Я уже заметил, – не принял «трубку мира» профессор.

– Ладно, – не стала спорить Семенова. И вынула из сумки несколько пластиковых файлов. – Это – дополнение к тендеру. Разослано всем участникам.

Ефим вчитался в текст.

Участников тендера предупреждали, что авансирования в случае победы им не дождаться и оборудование должно быть поставлено без предоплаты. Расчет – в течение двенадцати месяцев после поставки.

– Ну и как, народ согласился? – поинтересовался Береславский.

– А кто будет против? – устало улыбнулась женщина. – Все три фирмы аффилированы с «Росмедспецпоставкой». Фокус старый: своим деньги вернут сразу. А чужие просто не полезут. Даже при тридцатипроцентной рентабельности вносить семьдесят процентов своих тяжело. Я не найду деньги быстро: только-только рассчиталась со старыми долгами.

– Значит, в дефиците примерно двести восемьдесят миллионов рублей, – прикинул Ефим.

– Двести тридцать, – уточнила Семенова. – Мне дадут дополнительную скидку за объемы.

– А товарный кредит они тебе не дадут? Вы ж столько лет работаете.

– Дадут, – без оптимизма в голосе согласилась Надежда Владимировна. – На половину суммы. С отсрочкой на год, под пять процентов.

– Классно! – одобрил профессор. – Осталось сто пятнадцать «лимонов».

– Ага, – безучастно подтвердила дама. – Всего сто пятнадцать. Причем квартиру я закладывать точно не буду. Уже закладывала. Все равно не хватит. А у меня дочь и мама. Если у тебя есть – рискни. Условия поменяем.

Это был нечестный ход.

У Ефима сейчас не было и миллиона: он, с помощью все той же Семеновой, только-только начал выползать из собственного финансового кризиса.

– То есть дело лишь в деньгах? – Ефим не мог заставить себя согласиться с очевидным и бросить с таким трудом начатое.

– И в деньгах тоже.

– Что же мы, зря ездили в Псков? – тоже расстроился Ванечка. Он, похоже, был мужчиной азартным и не трусливым. Ефим почувствовал к Борщеву уважение и симпатию.

– А у тебя есть другие идеи? – спросила Надежда Владимировна.

Помягче спросила, чем Береславского. Не предложила ему внести свои.

Однако теперь всех удивил Ванечка.

– Больше тридцатки я сейчас из дела не выну, – огорченно сказал он.

Семенова так удивилась, что даже политкорректность потеряла:

– Из какого дела? Ты же мне говорил, что поваром работаешь?

– Я и работаю поваром, – отмахнулся Борщев. – В своих кафе.

Надежда с полуоткрытым ртом осталась переваривать внутрисемейную новость, а Ефим обрадовался. Ай да Ванечка, ай да молодец! Он всегда искренне радовался за хороших людей. Да и дефицит уменьшался еще на миллион американских долларов.

– Так это твоя сеть? – спросил Ванечку профессор.

– Нас два партнера, – ответил Надеждин жених. – На мою тридцатку можете рассчитывать. Больше пока нет.

– Проценты? – уточнил Береславский. Деньги счет любят.

– Ноль. Поработаем на благо российского здравоохранения. Но потерять миллион баксов все же не хотелось бы.

– Если мы выиграем тендер, они не смогут не заплатить, – сказал Ефим Аркадьевич. – Итого, в минусе – восемьдесят пять миллионов рублей.

Он уже примерно представлял, где их найдет. Жизнерадостный друг-банкир Вован полтора года как жил на Гоа, отрываясь на всю катушку. Однако разросшимся за двадцать лет бизнесом управлял по-прежнему четко: видать, «трава» еще не высушила ему мозги окончательно. Девять «первоначальных» «лимонов» баксов Вовка, конечно, не выделит – слишком большие деньги. А три «лимона» – даже меньше, чем три, – вполне.

Риска невозврата практически не было. Если тендер будет проигран, деньги останутся у Вована. Если выигран – то и пятнадцать процентов годовых с остатка долга не лишат предприятие коммерческого смысла. А в том, что Вован – человек не жадный и друзей помнящий, Ефим был уверен на все сто.

– О,кей, – сказал профессор. – Остальное я, похоже, найду. Гарантийные письма постараюсь получить до конца недели.

– Отлично! – обрадовался Ванечка. – Нельзя уступать этой своре.

– Идем дальше? – подвел итог Береславский, обращаясь к Семеновой. Она как-то явно потеряла кураж.

– Нет, – ответила бизнесвумен. – Не идем.

– Но почему? – Ефим потихоньку приходил от своего бизнес-партнера в бешенство. Сама же все заварила! И теперь, когда дело налаживается, – в кусты?

– Потому что, – откровенно грубо ответила Надежда. – Не волнуйся, твои услуги я оплачу полностью.

– Как это полностью? Пять процентов от тендера, как в случае успеха? – Его даже не деньги напрягали, хотя и они тоже. Но выпускать из рук почти пойманную жар-птицу?

– У нас нет успеха в тендере, – не согласилась Семенова. – Они придумают что-нибудь еще.

– Например?

– Например, не пустят нас внутрь здания с тендерным листом. А почта все потеряет.

– Нерешаемых проблем не бывает, – уперся Береславский. – Если, конечно, не слить матч до его начала. Решим и эти.

Ванечка молчал, но был явно на стороне профессора.

– А если решать будет некому? – спросила Надежда Владимировна.

– Это как? – не понял оппонент.

– А вот так, – она достала из сумочки что-то небольшое, похоже на бумажный кулечек.

Береславский аккуратно развернул кулек, покрутил содержимое в руках. Передал Ванечке.

– От «ТТ», я думаю, – сказал Борщев.

– Я тоже так думаю, – согласился Ефим Аркадьевич. – Калибр 7,62. А когда вы входили в тендер, вы не предполагали подобных средств давления?

– Предполагала, – совсем устало сказала Семенова. Береславскому аж жалко ее стало. Все же российский бизнес – не женское дело.

– Вичка получила такую же, – закончила фразу Надежда. – Причем свою я нашла в ящике собственного стола.

– Значит, кто-то посещал твой кабинет, – спокойно сказал Береславский.

Сказал спокойно, а сердце забилось так, что хоть сейчас беги к женщине-профессору.

Видимо, Семенова права. Надо ограничиться достигнутым: в конце концов, Муравьиный Папка уже прилично заплатил за свое свинство.

Но паскудность ситуации заключалась в том, что теперь Ефим не смог бы остановиться самостоятельно.

Процесс пошел.

– Что будем делать, Ванечка? – спросил он Борщева.

– Я – как вы. Скажете отступать, возражать не буду.

– А скажу воевать? – недобро ухмыльнулся Береславский.

– Поддержу, – отозвался Ванечка. – Воевать так воевать. От драк никогда не бегал. Ни в школе. Ни на улице. Ни в Афгане.

– Тогда – воевать, – сказал профессор. Он искренне бы обрадовался, если бы войнушку закончили Семенова или Ванечка, но сам затормозить не мог. Прав, что ли, был этот гадский доктор психологии?

– Вичку с Бабулей – в эвакуацию, – Береславский уже начал планировать дальнейшие действия.

– Они не поедут. Ни Вичка, ни Вера Ивановна, – сказала Надежда. – Вы ведь их знаете.

– Поедут.

У профессора уже созрел дьявольский план. Они отправят старых и малых прямо в осиное гнездо – в город Муравьиного Папки. Попросив защиты у Круглова и непосредственно у Седого. Их там спрячут и прикроют – не будет же губернатор пускать в ход танки? А ехать своевольные тетки не откажутся, потому что будут считать, что отправляются не на ответственное хранение, а на боевое задание.

– Неплохо задумано, – одобрил Ванечка, получив разъяснения.

Даже Семенова согласилась, что идея странная, но перспективная. Ее настроение явно начинало меняться: все же бойцом она была со стажем. Просто в силу обстоятельств дала слабину.

И тут к их столику подошла официантка.

– Вы Береславский Ефим Аркадьевич? – обратилась она к Ванечке.

– Я, – ответил профессор. Внизу живота похолодело.

– Вас мужчина ждет, у нас в служебном помещении. Подойдите, пожалуйста.

– Хорошо, сейчас, – согласился Ефим.

– Я с тобой, – сказал Ванечка, поднимаясь и прихватывая со стола нож.

В этот момент зазвонил телефон профессора.

– Да, – ответил Береславский.

– Я к вам человечка своего прислал, – узнал он голос своего друга-милиционера. – Поговорите с ним, Ефим Аркадьевич.

– О чем? – обрадовался профессор отмене возможных безобразий.

– Он сам вам расскажет, – ответил Перов и невежливо положил трубку. Береславский сначала обиделся, но потом понял, что многоопытный Александр Андреевич просто не захотел общаться по открытым каналам связи. И человека поэтому же прислал.

– Свои, – объяснил он Ванечке и Надежде. – Отмена тревоги. Я пойду один.

Он пошел в указанном официанткой направлении, оставив молодоженов наедине.

В тесном кабинетике (его хозяин вежливо вышел) Береславского ждал молодой стройный парень с умными глазами.

– Александр Андреевич передает вам привет, – сказал он.

– Спасибо, – ответил профессор. – Только я от ваших приветов чуть со страха не помер.

– Со страха не помирают, – деликатно не согласился дружелюбный незнакомец. – Помирают от других причин.

– Так что хотел сказать Перов? И почему не сказал сам?

– Генерал просил вас предупредить, что вы – в списке врагов губернатора.

– Тоже мне, удивил, – невесело ухмыльнулся профессор.

– В списке смертельных врагов, – мягко уточнил гость. – Вы излишне не волнуйтесь, – добавил он, заметив невоинственную реакцию профессора. – Вас будут прикрывать два наших сотрудника. Служба физзащиты. Они подъедут сюда через полтора-два часа. Это время вы проведете в комнате охраны, на втором этаже, с ними все договорено. Простите за неудобства.

– А Семенова? Она тоже получила пулю в бумажке. И Вичка.

– Ей ничего не грозит. За ее дочкой присмотрят. Все под контролем, главное – никакой самодеятельности. И вот еще, – опер достал из объемистого пакета какой-то сверток. – Это вам придется носить, пока не дадим отбой.

«До конца тендера», – понял Береславский.

Что такое кевларовый бронежилет, он, как научно-популярный журналист, давно знал.

– Хорошо, – сказал Ефим Аркадьевич. Его настроение поднялось. В связке с Перовым и его ребятами Муравьиный Папка смотрелся уже не так страшно.

Профессор взялся за ручки пакета, но парень настойчиво повторил:

– Сейчас наденьте, пожалуйста.

Ничего не попишешь.

Ефим разделся и натянул кольчужку – она была не особенно тяжелой, рубашка и пиджак хорошо ее прикрывали.

Парень, внимательно осмотрев экипированного профессора, остался доволен.

– Все. На два часа прощайтесь с друзьями – и давайте на второй этаж.

– Хорошо, – согласился Ефим. – Спасибо большое. И вам, и Александру Андреевичу.

– Это вам спасибо, – улыбнулся опер.

– Мне-то за что? – удивился профессор.

– За то, что не испугались.

– Я – испугался, – честно сказал Береславский. Он был хвастун, но не враль.

Подойдя к столику друзей-партнеров, Ефим сказал пару слов о неожиданной поддержке – перед боем дух личного состава должен быть высок. И о том, что Надежде и Вичке ничего не угрожает.

Семенова воспряла: ее всегдашний кураж потихоньку к ней возвращался. Они с Ванечкой пошли к выходу, а Ефим, сопровождаемый внимательным взглядом парня, направился по лестнице на второй этаж.

Там он пошел в направлении комнаты охраны, потом прошел мимо нее и через боковой коридор двинулся к одному из выходов на улицу.

Сидеть два часа в комнате охраны профессор не собирался. Собирался же он съездить домой, предупредить Наташку, выслать ее из города в сторону малой родины, то есть в Узбекистан, в теплый и хлебосольный город Ташкент, благо виза была не нужна. Там жена будет в полнейшей безопасности: родни больше, чем бойцов в армии Сухова. А Береславский тем временем вернется и к приезду ребят будет, как и договаривались, ждать в комнате охраны.

Выскользнув из здания, он вышел в любимую заснеженную Москву, но пошел не к машине, а мимо здания бывшей Ленинской библиотеки, к метро – все шпионы во всех фильмах бросают свои авто, если им надо остаться незамеченными. По телефону предупредил Наташку, чтоб никуда далеко не исчезала.

Через двадцать минут он уже подходил к дому. Открыл магнитным ключом калитку, оказался на охраняемой придомовой территории. Ну, теперь можно временно расслабиться – все-таки тревога профессора не оставляла.

Береславский уже обдумывал, что скажет Наташке – надо и мобилизовать ее резко, и не слишком напугать, не то без мужа не уедет, – как вдруг со всего маху наткнулся на что-то твердое.

«Что за черт?» – не понял Ефим. И еще раз его толкнуло, только теперь по щеке и шее будто что-то брызнуло и потекло.

Потом он понял, что лежит на спине: виднелся красный кирпичный бок дома и серое, в снежных тучах, небо.

А потом все исчезло.

Глава 24

Круглов, Лена и Маргаритка

Ничего особо важного

27 декабря 2010 года. Приволжск

Николай на работу не пошел.

День был будний, хоть и предновогодний, но срочных дел не намечалось. Круглов уже определился с будущим основным бизнесом – ресторан «Три медведя» был мелким промежуточным этапом, чтоб совсем не сидеть без занятия. В ближайшее время он собирался выкупить прозябающий деревообрабатывающий комбинат – вот тогда дел будет невпроворот.

Семьдесят километров от областного города – а разница как между Москвой и Пензой. Фундамент да стены с кровлей – вот что в основном осталось целого. Все, что можно было украсть и продать, уже давно украли и продали. Хотя и оставшееся – далеко не ноль.

Кроме того, Николай Владленович пусть и состоятельный человек, но не олигарх. Поэтому на новенький завод ему просто не хватило бы средств.

Тем более что все свои деньги он в бизнес вкладывать не собирается.

Потому что бизнес – это бизнес. Может принести многократную прибыль. А может съесть вложенное.

Последний вариант для Круглова – в его теперешнем качестве – неприемлем. Ибо отныне и, как надеется Николай Владленович, вовеки он несет ответственность не только за себя, но и за двух дам, наконец-то покинувших свою старую квартирку и обживающих полноценное кругловское жилье.

– Дядя Коля! – послышался тонкий голосок. – Ты здесь?

– Да, я здесь, Маргаритка! Дуй ко мне!

Вот и одна из них. Поднимается по деревянной лестнице к нему, в кабинет на втором этаже. Маргаритка любит рисовать за его столом, под огромным косым окном, вмонтированным в скат крыши, в которое и далекий лес виден, и облака, низко проплывающие, так удобно разглядывать.

А Круглов любит все, что любит Маргаритка.

Вон цирк приехал в город – пришлось трижды посетить. Ребенок был счастлив, и Николай не смог ей отказать. Однако, к своему удивлению, в третий раз попав на одну и ту же программу, никакой скуки не испытал.

Сам себя спросил: что ж ему в этом довольно посредственном гастролирующем коллективе так понравилось? И сам же себе ответил: более всего его сюда привлекал отчаянный хохот рядом сидящей дочки. Клоуны зацепили-таки ее благодарное сердечко.

Так что если бы гастроли не закончились, он бы и в четвертый раз с ней пошел. И в пятый.

Маргаритка наконец добралась до двери.

– Дядя Коля, а можно я у тебя поиграю?

– Конечно. Все, что захочешь.

Круглов не боялся избаловать девочку.

Детей невозможно избаловать тем, что их любишь. А потому Марго могла делать в его кабинете практически все, что желала: рисовать, лепить, складывать пазлы, вырезать из бумаги. Просто смотреть телевизор или – что она любила не меньше – в огромное наклоненное окно.

Потом, правда, следовало все за собой убрать: Николай Владленович в этом вопросе был непреклонен. Если девочка уставала и здесь же, на кожаном диванчике, засыпала (она, конечно, утомлялась намного быстрее, чем здоровые дети), значит, трудовая повинность переносилась на время после сна. Но никогда не забывалась и не перепоручалась Лене или домработнице Хафизе.

Марго к этому привыкла, так что ни о каком баловстве речи не шло. Только о взаимном удовольствии. Маргаритка играла, а Круглов либо в этой игре участвовал, либо с удовольствием наблюдал.

Сейчас Маргаритка рисовать не захотела. Попросила дядю Колю рассказать ей сказку.

В голову ничего готового не пришло. Пришлось срочно выдумывать свою.

Он начал ей рассказывать про принцессу, которая жила в башне, не видела солнышка, плохо кушала и была от этого худая-прехудая и бледная-пребледная. В конце предполагалось, что к спасительному солнышку девушку вытащит благородный принц. Он же приучит ее до конца доедать все, что мама кладет на тарелку.

Однако Маргаритка спутала все литературно-педагогические планы.

– Она была после «химии», да? – с сочувствием спросил ребенок. – Наверное, и волосики выпали.

Пока Круглов думал, что ответить, снизу позвала к завтраку Лена.

– Пойдем, подружка, завтракать, – прервал повествование Николай.

Марго протянула к нему руки – кто же из нормальных детей не любит поездить на живом транспортном средстве? А он поднял девочку и прижал к себе – кто же из нормальных взрослых не любит порадовать ребенка? Так, во взаимном благорасположении, добрались до гостиной.

Хафизы сегодня не было: когда Круглов оставался дома, старались днем домработницу отпускать – друг другу они с Леной пока точно не надоели.

На завтрак предлагались аж целых три каши: вчерашняя рисовая с изюмом и сегодняшние пшенная и геркулесовая.

У Лены на столе всегда было красиво – и в ее прежней квартирке, и тем более в нынешней. Варенье в стеклянной банке на таком столе было бы просто непредставимо: обязательно в красивых розеточках, по числу присутствующих. Молоко – упаси бог, не в пакетах, а в молочнике. Скатерть не обязательно дорогая, но обязательно белая и каждый день чистая. И все в том же духе.

Николай раньше на такие мелочи внимания не обращал. А сейчас, когда обратил, по-другому уже не хотел. Оказалось, есть смысл в лишнем вроде бы мытье молочников и розеточек. Ровно такой же, как в посадке на участке перед домом несъедобных цветов или неплодоносящих березок.

Круглов в кайф поел все три вида каш. Не ради набивания живота, а просто – каждая вкусна на свой лад. Глядя на него, хорошо поела и Маргаритка. Она вообще стала лучше есть, когда переселилась в этот дом, построенный совсем рядом с простирающимся на десятки километров сосновым бором. А может, организм начал оправляться от всех прошедших ужасов? В любом случае, смотреть на то, как она расправляется с пшенной кашей – предварительно нарисовав на ее поверхности вишневым вареньем улыбающуюся рожицу, – было приятно.

– Гулять пойдем? – спросила Лена.

– Обязательно, – ответил Николай.

После еды минут двадцать посидели в гостиной. Просто так, даже без разговоров. Зато почти физически ощущая радость от присутствия друг друга.

Потом оделись и направились к лесу.

Маргаритка, правда, просилась в другую сторону, в парк.

Лена, по старой памяти, не решилась: там всегда много детей, лишняя инфекция не нужна. Впрочем, девочка не особо настаивала – на прогулке с дядей Колей скучать точно не придется.

Марго каталась на санках: сначала с невысокой пологой горы – зато одна, как большая. И как здоровая. Потом ее катали по лесным дорожкам, пугая тем, что сейчас вывалят на крутом повороте. Маргаритка вопила от страха и счастья, крепко держалась за борта и не вылетала – такая она была сильная и ловкая. Ну и, возможно, повороты не были особо крутыми.

Потом, когда все слегка замерзли (Лена уже собиралась вести девочку домой), Круглов развел аккуратный, хоть и не маленький костерок: оказывается, он заранее его сложил. Осталось только спичкой чиркнуть.

В итоге Маргаритка согрелась не от газового отопления, а от настоящего, с таким классным запахом, лесного костра. Она поворачивалась к нему то лицом, то спиной, то боками. И казалось, что ее красные щеки – румянец все-таки проявился у недавно бледнолицего человечка – не только от морозца и свежего воздуха, а еще и от очищающих язычков пламени.

Когда вернулись домой, выяснили, что гуляли больше двух часов.

Круглов проверил – девчонка была вся тепленькая. Такая, как надо: и не замерзшая, и не вспотевшая.

Уговаривать ее на дневной сон не пришлось – заснула на полпути к дому и проснется в лучшем случае только к двум, к обеду. В принципе лучше укладывать после обеда. Но еще лучше, если ребенок спит тогда, когда ему очень хочется.

Девочку уложили здесь же, в гостиной, накрыв тонким пледом.

А сами поставили самовар. Настоящий, не электрический. Запас шишек на растопку имелся всегда.

Этому Круглова научили еще в прошлой жизни, на Урале. Оказывается – если одновременно попробовать, – вскипевшая вода имеет совсем разный вкус, в зависимости от того, на чем ее кипятили. На газовой плите – один. На электрической – другой. И однозначно лучший, неповторимый – с костра или из самовара.

Не торопясь, выпили по большой, с расписными красными цветами, чашке цейлонского.

Эх, хороша жизнь простого обывателя! Может, и недостаточно романтична, но хороша.

– Лена, не пора нам оформить отношения? – Круглов начинает этот разговор не впервые. Всякий раз наталкиваясь на вежливый, но твердый отказ.

Вот и сейчас она промолчала.

– Ты хоть можешь объяснить, чего ты боишься? – не выдержал Николай. – Всегда мужчин в этом обвиняют. А здесь – с ног на голову. Может, тебе свободы жалко?

– Нет, – покачала головой Лена.

– Ну так в чем дело? Я же от тебя ничего не требую. Просто хочу, чтобы ты была моей женой официально.

– Я пока не готова, – опустила голову она.

Сложно объяснить нормальному человеку, что влезли в душу какие-то совсем дурные мысли. Вот стукнут штамп в паспорт – и чудесный сон, в котором она живет последние недели, вдруг с хрустальным звуком рассыплется.

Объяснишь – и Круглов тебя к какому-нибудь психоаналитику, если не к психиатру, на прием запишет.

И будет прав.

Кстати, они и развод с первым мужем официально не оформили. Лене с больным ребенком было не до того. А бывший муж, похоже, боялся лишний раз с ними встречаться.

Рассказать про эту проблему оказалось гораздо проще, чем про рассыпающийся хрустальный сон. Круглов оценил ее как несерьезную. К бывшему мужу он относился без нелюбви. Скорее с неиссякаемым удивлением: как это можно, имея такую жену и дочку, вдруг от них отказаться?

Лене предложил на выбор: либо она с ним переговорит об официальном разводе, либо он. Лена решила – сама, без Николая. Только попросила, чтобы к бабушке, маме бывшего мужа, отношение было максимально внимательным – пожилая женщина это точно заслужила.

Круглов не просто не возражал. Он был двумя руками за всех, кто помогал Лене и Марго в их самые тяжелые времена.

И еще один вопрос последние две недели мучил Лену.

Даже не то чтобы мучил. Скорее она сама пока не знала правильный ответ.

Та их первая ночь – когда все случилось прямо в коридоре, – похоже, не прошла бесследно. И первая проба, и вторая, и третья – все говорили одно и то же: если ничего не предпринимать, то у Марго может появиться братик или сестренка.

Предпринимать не хотелось. Оставлять, имея на руках тяжелобольного первого ребенка, страшно. Вдруг и второго атакует та же напасть?

– Коля, – наконец решилась она.

– Да, Леночка. – Он сидел в глубоком кресле у окна, нагулявшийся, наигравшийся с Маргариткой, напившийся горячего вкусного чаю. Довольный и немножко усталый. А еще совсем миниатюрный на фоне дорогой и тяжеловесной мебели.

Зато уже почти родной.

Даже к первому мужу она ничего подобного не испытывала.

Тем страшнее было бы оказаться на осколках счастливого сна.

– Что ты молчишь? – переспросил он.

– Похоже, я беременна, – сказала она.

– Что? – переспросил Николай.

Она поняла его удивленный вопрос по-своему.

– Это только моя проблема, – тихо сказала Лена. – Ты ни при чем.

Он, как подпружиненный, выскочил из своего кресла.

– Как это ни при чем? Ребенок – мой. Ну, я хотел сказать – наш, – сам себя остановил Круглов.

– Наш, конечно, – улыбнулась она. – Я просто не знала, как ты к этому отнесешься. У тебя же своих забот полон…

Договорить он не дал.

Подхватил на руки, закружил по комнате, благо размеры гостиной позволяли.

Лену всегда поражало это несоответствие миниатюрных кругловских «габаритов» и какой-то чуть ли не медвежьей мощи.

– Оставь, упадем же! – засмеялась она.

И они упали. На большой пушистый ковер в библиотеке – не заниматься же этим при ребенке, пусть даже и крепко спящем.

Вдруг Николай испуганно спросил:

– А можно? Мы ему не навредим?

– Нет, – покачала головой Лена. – Этим мы ему точно не навредим.

Она никогда еще не видела Круглова таким счастливым. А он никак не мог взять в толк, чего она продолжает кукситься.

Наконец не выдержала. Сказала:

– Я тоже очень хочу ребенка. Но я боюсь.

– Чего конкретно?

– Того же, что было с Маргариткой.

– Этого не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Не важно. Знаю – и всё. Гарантирую. Ты мне веришь?

И как тогда, перед сканированием, у раскрытого жерла томографа, Лена ему поверила. Раз Круглов сказал – значит, так и будет.

Счастливый день тянулся бесконечно, но вовсе не так, как тянутся несчастливые или скучные дни. Просто каждый его миг был дорог обоим, вот они их по отдельности и проживали, мгновение за мгновением.

Ближе к вечеру к Николаю Владленовичу прибыл странный гость. Чай пить не стал. Даже в комнату не прошел. О чем-то пошушукался с хозяином и так же незаметно вышел.

А Круглов взял мобильный – не свой обычный, а почему-то запасной, лежавший в ящике его письменного стола, – и стал набирать номер Береславского.

Трижды пытался – и трижды выслушивал длинные гудки. Странно, значит – в зоне досягаемости. Но почему-то не берет трубку.

Еще раз позвонил через час. С тем же результатом.

Потом набрал перед тем, как лечь спать. Ефим не отвечал.

– Что-нибудь случилось? – спросила Лена.

– Нет, ничего, – спокойно ответил Николай Владленович.

Просто позвонит завтра.

Когда-нибудь, да дозвонится – не мог же профессор уехать надолго перед их захватывающим тендером?

Глава 25

Береславский, Вичка и клуб «Лимон»

5 января 2011 года. Москва

Уже восьмой день Ефим Аркадьевич находился в небольшой отдельной палате, с кремовыми стенами и белым потолком. В ней и Новый год тихонько встречал. В палате стояли две койки (на второй вначале, когда ему было совсем тухло, ночевала Наталья), стол со стулом, телевизор и даже маленький холодильник. Палата была коммерческой, но платить Береславскому не пришлось: лечение в этой пригородной больнице являлось частью операции прикрытия, организованной ведомством Перова.

– У тебя точно ничего не болит? – После покушения прошло больше недели, но Наташка так и не могла поверить, что ее ненаглядный ожил окончательно: уж слишком страшно тогда выглядел Ефим, лежавший на спине, на заснеженном тротуаре, с залитым кровью лицом.

И даже три опустошенных тарелки на столике возле кровати – из-под борща, тушеной телятины с картошкой и овощного салата – не успокаивали ее полностью.

– Точно, точно, – отозвался уставший от обильного обеда больной: он как раз допивал вишневый компот.

Наташа собрала грязную посуду и пошла в ванную комнату: на каждые две палаты приходился один полноценный санузел.

На скрип двери мгновенно нарисовался парень лет двадцати семи, с цепкими внимательными глазами. Он прикрывал вход из коридора. Второй охранник крейсировал поблизости, изучая вероятные и невероятные варианты угроз для драгоценной профессорской жизни. Кроме того, стандартная, чоповская, охрана медучреждения также получила четкие дополнительные инструкции.

Сам Перов приезжал дважды.

Это дело теперь стало для него не просто частью профессии – слово «дружба» Александр Андреевич понимал так, как оно и было задумано Всевышним. Так что можно было смело констатировать: в чувствах, испытываемых генералом к Муравьиному Папке, прослеживался и личный след.

Впрочем, план действий от этого не менялся.

Впервые у высокопоставленного милиционера появились реальные шансы прищучить банду, грабившую целую губернию. Более того, выстрел недельной давности тоже мог бумерангом отозваться на его заказчике. Одно дело – игры с тендером и откатами, которые при нынешних экономических отношениях и мощных связях Синегорова крайне сложно ловятся, другое – документированный, то есть записанный на видео, заказ на убийство и последующая попытка его исполнения.

Конечно, хороший адвокат попытается развести эти два события, особенно пока не пойман исполнитель. Однако запись все равно оставалась сильной уликой. К тому же шла активная работа по сброшенной киллером винтовке: снайперская бесшумка «Винторез» – довольно редкое оружие, и менты надеялись выйти через нее на суховские связи.

Ефим Аркадьевич, кстати, теоретически был мертв.

Официальные объявления никто не делал, но неофициально распространяли слухи, что профессора в бессознательном состоянии отвезли в госпиталь МВД. Где он по сей день якобы и находится – в реанимации, в безнадежной коме. Это должно было успокоить Сухова и губернатора, ослабив их желание нанести какие-нибудь новые удары.

Впрочем, они и так, наверное, подуспокоились: Береславский более не существует, исполнитель вряд ли кого сдаст – максимум еще одного посредника. Заявку в тендерный комитет никто внести не пытался. В бизнес-сообществе Надежда Владимировна не раз заявляла, что после всех событий она навсегда выходит из подобных игрищ. Заявляла не по просьбе Перова, а по собственной воле. Говорила она это и при Игумнове, так что информация наверняка достигла суховских ушей: роль молодого режиссера во всей истории Александру Андреевичу уже была известна.

Когда Ефиму сообщили о почти свершившейся капитуляции, он пришел в неистовство: теперь, после принятых на себя пуль, Береславский был намерен в любом случае переть до конца.

На сегодня была назначена встреча с Семеновой – до того врачи и Перов не разрешали ей навещать раненого соратника, – и он собирался высказать даме все, что думает по поводу ее сомнительных решений.

Надежда Владимировна пришла вовремя, хотя потратила некоторое время на преодоление окруживших Береславского защитных барьеров.

Пришла не одна, с Ванечкой.

Тот расплылся в улыбке, увидев живого профессора: они друг другу симпатизировали. Правда, у Береславского промелькнула мыслишка, что симпатия со стороны Ванечки может и уменьшиться, узнай тот, чем они занимались на семеновской даче совсем недавно. С другой стороны, хоть и недавно, однако до появления Борщева.

Так что не в счет.

Четыре взрослых человека – из которых двое были, мягко говоря, не маленькими – заняли все внутрипалатное пространство.

Ефим рассчитывал, что деликатная Наталья выйдет, однако та и не подумала этого сделать. Похоже, ее природная деликатность – после ранения любимого и единственного – как-то сократилась.

Семенова искренне обрадовалась, увидев по живым, поблескивающим глазам профессора, что тот идет на поправку. Внешне-то он пока выглядел неважно: голова – наполовину под белой шапкой бинтов, передвигается своими ногами, но как деревянная кукла.

Кевларовый жилет сработал отменно: не дал мощной девятимиллиметровой пуле, выпущенной с расстояния всего в двести метров – с чердака соседнего здания, – пробить мягкое профессорское тело. Однако могучую кинетическую энергию утяжеленной пули гасило все-таки именно оно. Итог – два сломанных ребра слева, черный синяк с отеком на всю могучую профессорскую грудь и ужасная боль при каждом вдохе-выдохе.

К счастью, боль каждый день становилась терпимее, что не мешало Ефиму Аркадьевичу по-прежнему страдальчески кривиться: ему нравилось дополнительное внимание восхищенной публики.

Впрочем, у него были основания строить из себя героя: кроме пули, метившей в сердце, были еще две. Одна порвала кожу на голове, слева, выше виска. Вторая попала в уже упавшего Береславского, почти полностью оторвав ему ухо.

Короче, смерть действительно – и ужасающе реально – прошла рядом.

Но ведь главное – что прошла.

Поэтому Ефим Аркадьевич не слишком заморачивался, намереваясь продолжить битву титанов – с прямой поддержкой ведомства Перова она представлялась профессору куда перспективнее.

– Ну, как ты тут? – Надежда Владимировна присела на подставленный Ванечкой стул.

– Выздоравливаю, – честно сказал Ефим.

В данном случае он предпочел общаться без демонстрации своих невыносимых страданий, дабы лишний раз не пугать впечатлительную женщину.

Лежать ему предстояло еще не меньше недели. Кроме повреждений, которые стремительно заживали, завтра у него появятся новые: наполовину отсутствующее, изуродованное пулей ухо врачи намеревались чинить сразу. По горячим, так сказать, следам – тем более что отделение микрохирургии, практиковавшее и пластические операции, в больнице имелось.

Береславского чрезвычайно волновало, не пришьют ли ему чего-нибудь от трупа. Он спросил об этом друга-доктора, который тоже дважды навещал раненого героя. Друг-доктор ответил в своем стиле:

– От барана тебе пришьют. Аккуратное, маленькое и мохнатое. Зимой мерзнуть не будет. Ну и чтоб сразу было видно, с кем дело имеешь.

Ну что еще можно было услышать от этого грубияна?

– Надежда Владимировна, – с ходу приступил к делу Береславский. – Я категорически возражаю против выхода из тендера.

– Тебе мало того, что случилось? – ответила Семенова. – Представляю, что Наташа пережила.

– Да уж, – поежилась Наталья. – Не дай бог никому.

Ей и сейчас время от времени снился окровавленный неподвижный Ефим на сером асфальте: она возвращалась домой из магазина и увидела мужа буквально через пять минут после выстрелов, еще «Скорая» не приехала.

– Что было, то прошло, – веско сказал профессор. – Я жив и скоро буду здоров. А здоровому мужчине полмиллиона евро не помешают.

– Ты думаешь, они не найдут за эти деньги еще одного стрелка? – нерадостно улыбнулась Семенова.

– Гораздо дешевле найдут, – подтвердил Ванечка.

Ефим метнул в него укоризненный взгляд – и ты, Брут? Тот смущенно замолчал.

– Вот что, Ефим Аркадьевич, – начала Надежда Владимировна явно заранее заготовленную речь. – Ты и так уже очень мне помог. Фирма осталась жива, от нее отвязались. Она на плаву. Мелких и даже средних заказов не так уж мало. Прибыли хватит и Вичке на машину, и на новый офис – мы через месяц переезжаем, и на ваше дополнительное вознаграждение.

– Полмиллиона евро? – уточнил Береславский.

– Что ты заладил про свои полмиллиона? – не выдержала Наталья. – Все равно никто не поверит, что ты жмот.

– Хорошо, – вынужден был согласиться профессор. – Пусть дело не только в деньгах. Но почему мы должны отступать именно сейчас? Когда есть все предпосылки для настоящей победы?

– Какие предпосылки? – устало спросила Семенова. – И для какой настоящей?

– Перечисляю. – Ефим Аркадьевич приготовился загибать толстые пальцы: – Условия наших поставок несравнимо лучше, чем у «Спецмедтехники», – раз.

Деньги на оборудование практически найдены – два, – он для убедительности потряс факсом, полученным от банкира Вована. Тот действительно согласился финансировать операцию, не забыв оговорить свой нехилый процент. Тем не менее прибыль оставалась более чем приличной. – В меня больше стрелять не будут – это три. – У профессора оставалось в запасе еще два пальца, и по его виду было понятно, что ему есть на что их загнуть.

– Почему в тебя больше не будут стрелять? – Ванечка внимательнейшим образом слушал проникновенный спич Береславского.

– Потому что я умер, почему же еще, – объяснил тот соратнику.

– А про нас что скажешь? – спросила Семенова. – Мы-то живые. Пока. У тебя есть жена, у меня – дочка с мамой и почти муж. Какая прибыль должна заставить меня рискнуть ими?

– Послушай, Надежда Владимировна, – мягко, как змей-искуситель, но с воодушевлением увещевал Ефим Аркадьевич. – Как ты не поймешь, от твоего решения ровно ничего не зависит.

– То есть? – действительно не поняла Семенова.

– Вичку сейчас охраняют, так?

– Так, – согласилась Надежда: Перов предупредил их о грозящей опасности и выделил спецов из службы физзащиты.

– И будут охранять до конца тендера. Еще три недели. Потому что до той поры опасность по-любому не уменьшится. Зато потом исчезнет полностью. Они же деловые люди. Получается, своим отказом мы ничего не приобретаем. Мы все равно под ударом. Как с возможной прибылью, так и без нее.

Семенова вынуждена была согласиться с очевидными резонами.

– А еще, – уже спокойнее сказал Ефим, – я не хочу, чтоб эти твари обокрали область. Понимаю, что нелепо. Но ничего не могу с собой поделать.

Он помолчал чуть-чуть и вдруг разом загнул все пальцы, причем на обеих руках.

– И вообще, впервые за драку появились реальные шансы: Перов, по сути, работает на нас. Бесплатно, заметьте, – веско добавил профессор.

– Ефим верно говорит, – после небольшой паузы поддержал его Ванечка. – До тендера – хоть в драке, хоть нет – опасность одинакова. Ты ж им не объявишь о своем выходе? А объявишь – не поверят. Вы уже однажды из него выходили, – он метнул веселый взгляд на профессора.

Тот смущенно отвел глаза.

– Может, твой Перов еще и заявку за нас вбросит? – иронически спросила Семенова.

– Исключено, – спокойно отверг нелепое предположение Береславский. – Сами все сделаем.

– Вашими бы устами… – Надежда еще не сдалась окончательно, но видно было, что логика профессора на нее подействовала.

Ванечка же однозначно был на его стороне.

Что касается Натальи, то она была бы счастлива, если бы муженек разумно отказался от опасных затей, а еще лучше – на ближайший месяц покинул страну. Но долгие совместные годы не оставляли ей никакой надежды на то, что Ефим Аркадьевич в данном случае поступит разумно.

– Ладно, – похоже, Семенова приняла решение. – Пусть будет по-вашему.

– Отлично! – воскликнул Береславский и резко вскочил с кровати, забыв скривиться от боли. Поймав понимающий взгляд Натальи, нахально усмехнулся в ответ. Сто лет вместе, никаких тебе тайн.

В этот момент зазвонил сотовый Ефима Аркадьевича.

– Алло, – нажал он кнопку приема.

Некоторое время слушал невидимого и беззвучного собеседника молча.

Потом сказал:

– Спасибо, Николай Владленович. Надеюсь, все будет в штатном режиме, но на всякий случай проконтролирую.

– Что случилось? – заволновалась Наталья. Сейчас она с тревогой воспринимала любой звонок.

– Надежда, где сейчас Вичка? – спросил Ефим у Семеновой.

– В каком смысле?

– Территориально.

– Они вывезли ее в подмосковный пансионат. А что случилось? – Некогда железная бизнесвумен теперь тоже легко пугалась.

– Ровным счетом ничего. Позвонил мой знакомец из области. Сказал, что некие криминальные элементы хотят ее похитить. Получили прямой заказ. Но раз она под охраной и не в Москве – не думаю, что с ней может что-то случиться. На всякий случай давай позвоним.

– Она на мои звонки не отвечает.

– Почему?

– Обиделась. Не хотела сидеть под замком, да еще сессию срывать. А я надавила.

– И правильно сделала, – успокоил ее Береславский.

Он уже набирал телефон Перова.

Но тот по странному совпадению успел позвонить ему раньше.

По напряженному лицу Ефима все видели, что новости не самые лучшие.

– Понял, – наконец ответил Береславский. – Узнаю – перезвоню.

А остальным сказал следующее:

– Вичка сбежала в Москву. Обманула ребят и удрала.

Надежда побелела и тихо села на стул:

– Я так и думала – что-нибудь произойдет.

– Ничего еще не произошло! – рявкнул профессор. – Быстро диктуй ее телефон. На меня-то она не обижалась.

Мгновенно набрал произнесенные Надеждой цифры.

Перевел на громкую связь и стал слушать длинные, какие-то тревожные гудки.

Наконец (все выдохнули с облегчением) Вичка ответила:

– Слушаю вас!

– Вичка, привет! – поздоровался Береславский и не стал тратить время на вступления. – Ты где сейчас находишься?

– В Москве.

– А конкретно? Ты нужна мне срочно.

– Да ну! – засмеялась девушка. – Обычно вы ловко от меня избавлялись. А теперь нужна, да?

– Очень, – с чувством сказал Ефим Аркадьевич.

– Я освобожусь часа через два, – после паузы сказала Вичка. – Можно встретиться. Где-нибудь в центре.

– Я не могу ждать, это действительно срочно. Нужна твоя помощь. Проблема касается известного тебе тендера.

– Ладно, – сменила гнев на милость своенравная девчонка. – Приезжайте в клуб «Лимон». Знаете такой? На бульварах.

– Слышал.

– Подъедете – позвоните. Я выйду.

– Хорошо, Вичка. А с кем ты сейчас там?

– Это тоже имеет отношение к тендеру? – рассмеялась она.

– Возможно.

– С Игорем Игумновым. Он почти сделал дипломную работу, мы сейчас на ноутбуке смотрим.

– Вичка, будь осторожна. Игумнов – предатель. Не выходи никуда из зала, пока я не приеду.

– Послушайте, Ефим Аркадьевич, – голос у Вички стал злой и колючий, – я вам очень благодарна за то, что вы помогаете маме. И за то, что пошли на риск. Но в некоторых вопросах и вы некомпетентны. Никакой Игорь не предатель. Каждый человек имеет право на ошибку. Один раз растеряться – это еще не предательство, – и она, не попрощавшись, выключила телефон.

Ясно было, что больше на его звонки Вичка не ответит.

– Надо было ей сразу все рассказать! – выдохнул Береславский.

Про роль молодого режиссера в происходящих событиях девушке ничего не объяснили, щадя тонкие чувства. Опять же, ее встреча с Игумновым на ближайший месяц не планировалась – никто ведь не думал, что девчонка сбежит от собственных бодигардов.

– Едем, – скомандовал Береславский, стремительно натягивая на себя джинсы и куртку и одновременно набирая телефон Перова. Его ведомство находилось буквально в двух шагах от теперешнего Вичкиного местопребывания.

– Саша, она в «Лимоне», в клубе, около вас. С Игумновым.

– Вот черт, – сказал Александр Андреевич и дал отбой.

Охранники попытались не выпустить «объект» на улицу, но Ефим передал им устный приказ Перова сопровождать его по маршруту. Они поверили: очень уж положительный у профессора был вид.

«Объект» мог бы попытаться удрать другим путем, однако Береславскому очень хотелось иметь рядом вооруженных и умелых бойцов.

Помчались на двух машинах: Надеждиной «Тойоте» и «Опеле» одного из охранников. Ефим с Ванечкой и вторым оперативником тоже уселись в «Опель».

Парень за рулем был отменным водителем, они оторвались от «Тойоты» в первые же секунды пути. Всю дорогу, кроме трех постоянно пробочных мест, пролетели с огромной скоростью: машин по случаю выходного оказалось немного. Пробки тоже проползли относительно быстро: невзрачный «опелек» был снабжен крякалкой и внутренним проблесковым маячком.

Как быстро ни ехали, а все равно опоздали.

К клубу на машине пробраться не удалось. Несколько спецавтомобилей с сигналами блокировали оба проезда. Их пропустили пешком по удостоверениям охранников.

Когда подошли к зданию – оно было чуть во дворе, без неона и даже большой вывески, – Ефим с ужасом увидел, что в труповозку-«Скорую» затаскивают на носилках полностью упакованное в пластиковый мешок тело. А из подъезда клуба выносят еще одно.

Потом Береславский увидел Перова. Бросился к генералу.

– Все в порядке, – немногословно ответил тот. – Почти в порядке. Шок, конечно, есть, с ней работает доктор. Но физически – цела-невредима. А вот Игумнов убит.

– Игумнов? – поразился Ефим.

– Да. Пока непонятно, то ли он ее сдал, то ли с ним как с живцом сработали. Непохоже, что сдал. Свидетели в один голос говорят – пытался девчонку защитить. Полез на пистолет, получил пулю в голову.

– Бедняга Вичка, – вздохнул Береславский. – Вот уж совсем ненужный жизненный опыт. А почему два тела?

– Один из нападавших. Мои подоспели вовремя, девушку отбили. Второй пока скрылся, но, думаю, ненадолго: машину срисовали, лицо с камер сейчас снимем.

В этот момент краем глаза профессор уловил возмущенное движение на левом фланге. Присмотревшись, увидел знакомую рыжую голову.

– Можно вон того рыжего очкарика пропустить? – попросил он Перова. – Это Вичкин друг. Я думаю, с ним ей будет легче.

– Не вопрос, – сказал Перов и отдал приказ помощнику.

Бориску проводили внутрь.

Сам Ефим к Вичке не пошел. Его помощь была не нужна. Пусть лучше будет Борис и, как подъедет, – Надежда.

А там время вылечит.

Тем более что, как следовало из его собственных наблюдений, Вичка однозначного решения – кого выбрать – пока не приняла.

Вместо нее, похоже, распорядилась судьба.

Глава 26

Вичка и Бабуля

18 января 2011 года. Приволжск

Прошло почти две недели, а я все еще не могу прийти в себя. Картина стоит у меня перед глазами, не забываясь и не тускнея. И, боюсь, не забудется никогда.

Мы сидели с Игорем – покойным Игорем, как вспомню, так снова хочется плакать, – смотрели отснятый им дипломный фильм.

Мы снова были в «Лимоне», вокруг опять фланировала топовая публика, но в отличие от первого посещения мне сейчас точно было не до нее.

Я даже не представляла себе, насколько Игорь талантлив.

Фильм был посвящен старым бабкам. Из древних, зачастую умирающих, северных уральских деревень, с почерневшими избами, по окна вросшими в землю.

А еще – Уралу, с его невысокими, но могучими горами, дремучими лесами и огромным количеством совсем не сказочных видов, которые, однако, в Игоревом исполнении завораживали, заставляя меня забыть про окружавшую обстановку.

Бабки в его кино занимались тем, что просто жили. Пололи свои огороды. Пилили дрова на зиму. Кормили цыплят. Чинили безнадежно покосившиеся плетни, чтобы животные не уничтожали и без того скромные плоды их тяжкого труда.

Иногда в кадр попадали мужские лица, тоже немолодые. Их было очень мало.

А трезвых и здоровых – и того меньше.

Несмотря ни на что, бабки не горевали, а просто жили своей насыщенной каждодневными делами жизнью. И даже успевали ей радоваться: летним закатным сидением на завалинке, под приятную беседу. Песней под рюмочку зимним вечером. Песней на коллективном покосе – уже безо всякой рюмочки, под размеренные неспешные движения.

Покос меня вообще поразил.

Коллективным его можно было назвать с большой натяжкой: траву на лугу перед склоном некрутой горы косили четыре старухи. Однако было что-то завораживающее в ритмичном движении, в надтреснутых, но спевшихся за долгие десятилетия старушечьих голосах, в траве, покрытой капельками росы, освещаемыми встающим беловато-розовым солнцем.

Несомненно, Игорек был талантом. А может, и гением.

И хотя мне он сообщил, что больше ничем подобным заниматься не будет – денег на этом не заработать, – я уже была им горда.

А будет не будет – бабушка надвое сказала, особенно если в планировании его творческих устремлений я буду принимать какое-то участие.

Нет, я еще ничего не решила.

Вернее, мне показалось однажды, что решила. Даже примерила к себе его фамилию. Виктория Игумнова.

А что, нормально звучит. Однако когда представила, что не смогу больше ежедневно, в любое время дня и ночи, видеть своего поросенкообразного друга, моя решимость заметно увяла.

Похоже, Бориска все-таки зацепил меня своими коротко стриженными коготками и маленькими печальными глазками.

Я не хотела оставаться без него.

Это была проблема. Когда ее обдумывала – порой хотелось всплакнуть от неразрешимости.

Бабуля успокаивала. Как всегда – мудро: лучше проблемы с выбором, чем полное отсутствие спроса. Как будущая пиарвумен, то есть тоже участница маркетингового процесса, я была с ней согласна. Но когда думала, что одного из них придется все же лишиться – причем навсегда, не заводить же двух мужей сразу, – так становилось сильно грустно.

Бабуля снова утешала. Сказала, что если решение дается с таким трудом и болью – просто отложи его принятие. Жизнь все рассудит сама.

Боже, как же она оказалась права…

Мы смотрели с ним фильм на его модном «эйрбуке» – я витала в Уральских горах и в своих девичьих проблемах, – как вдруг позвонил мой препод, Береславский. Давненько я о нем не слышала, он куда-то свалил, и мамуля упорно не кололась куда.

Звонок был неожиданный и довольно приятный – если раньше Ефим Аркадьевич умело отшивал меня от дел, то теперь я ему, видите ли, понадобилась.

Правда, удовольствие испытала недолгое. Беседа очень быстро перешла на личное, коснувшись наших с Игумновым отношений. Он надавил на больное, назвав Игоряшу предателем. Намек на поведение Игоря в том кафе, по дороге к Пскову. Я отшила непрошеного советчика – как будто меня саму не напрягла та история – и дала отбой.

Мы продолжили просмотр Игорешиного шедевра, а я уже предвкушала, как официант принесет давно заказанный «стейк обычный» – быстрым обслуживанием «Лимон» не славился никогда. Если гости сюда пришли – значит, уже не спешат.

Но вместо долгожданного официанта к нашему столику подошел нормально одетый, только уж очень здоровый мужик.

Я улыбнулась ему. Он мне не ответил.

«Пойдешь со мной», – тихо сказал бугай, крепко взяв меня за руку. Так сказал, что у меня все внутри сжалось и я потеряла способность к сопротивлению.

Он потянул меня из-за стола. И добавил так же негромко: «Не бойся, скоро вернешься. До тебя никто не дотронется».

Странно, но я поверила. Мне лично ничего не будет. Они хотят запугать маму.

Можно было попытаться поднять шум, однако рядом уже стоял второй, и в его опущенной руке, прикрытой полой пальто, был пистолет.

Может, и третий имелся. А еще: в такой клуб, как «Лимон», простые гопники не попадут.

Тут только я заметила, что Игорь весь напрягся и вот-вот вцепится в нападавших. В доли мгновения даже гордость успела ощутить – страх за меня у Игорька сейчас был явно сильнее, чем за себя. Еще я ощутила ужас – если начнется драка, ему несдобровать. Это не бандюки из деревни Гадюкино, это – цепные псы, к тому же вооруженные: я была уверена, что в руке второго не травматический пистолет, а настоящий.

Что успела сказать, точно не помню. Наверное, что-то типа: «Игорек, не надо. Все будет хорошо, обещаю».

И – поразительно! – амбал, что держал мою руку, тоже обратился к нему, даже по имени назвал: «Игорь, не лезь! Она завтра вернется».

Но Игумнов уже вскочил со стула и схватил бугая за вторую руку.

На шум начали оборачиваться люди. С секунды на секунду должна была появиться служба безопасности.

«Мой» бандит несколькими рывками попытался стряхнуть Игорька с руки. Как вцепившуюся собаку. Но Игорь и был словно питбуль. Я видела его лицо и понимала: он не отступит.

Выстрела не услышала. Увидела только, как Игорь отшатнулся назад и, покачнувшись, упал на пол. Куда попала пуля, я не поняла, но все равно внизу живота стало сразу холодно.

Бугай с силой потянул меня в глубь ресторана. Как оказалось позже – к служебному выходу.

Второй, стрелявший в Игорешу, теперь уже не скрывая пистолета, почти бежал за нами следом.

Народ шарахался от нас по сторонам.

Мы пробежали, вернее, он меня протащил по длинному коридору, за которым оказались наполовину открытые широкие двери. За ними уже виднелась улица.

Еще пара секунд – и он бы вытащил меня из клуба. Но в проходе появился человек.

Бугай выпустил мою руку, на бегу отбросил его в сторону и выбежал прочь.

Однако в дверь уже вбежал второй парень. В его руке тоже было оружие. Мне показалось, он целится в меня.

Мне никогда не было так страшно: я своими глазами видела дырку в дуле, из которой вылетает пуля.

И она вылетела.

Пули не видела, видела выскочивший из ствола сноп желто-белого пламени и услышала грохот.

Не сразу поняла, что жива. Только тогда, когда этот парень, который стрелял, обнял меня и тревожно спросил: «Ты цела?»

Я поняла: свои.

Потом, обернувшись, увидела на полу лежавшее тело второго бандита. Из-под него медленно вытекала темная лужица крови.

Первый, видно, успел убежать, иначе бы его сюда притащили.

Я вспомнила про Игорька, и меня захлестнула волна тоски.

Искал любимую – нашел смерть.

Я почему-то сразу была уверена, что Игорешу убили. На мой прямой вопрос ментовский начальник – уже после, в каком-то кабинетике, когда врач накладывал мне на плечо манжету тонометра, – сказал, что Игумнов ранен и сейчас с ним занимаются доктора.

Но я знала точно: Игорька больше нет.

Потом ко мне прорвался Рыженький. Он пролез сквозь образовавшуюся в кабинетике крошечную толпу, протер носовым платком запотевшие с улицы очки, взял мою руку и просто стоял рядом, ничего не говоря и ни о чем не спрашивая.

Я была благодарна ему за это молчание.

И еще за одну вещь.

Когда я решилась посмотреть ему в глаза, то не обнаружила в них никакой радости от исчезновения конкурента. Я пристально в него всматривалась. Нет, он не горевал. Но не отводил своих глаз. А когда шепнул мне, что Игорь мертв, было видно, что Савченко очень зол и расстроен.

Потом – через неделю, наверное, перед тем как мы уехали из Москвы, – Бориска сознался. Сказал, что я – только его женщина. И что он всегда был уверен в своей победе. А бандиты у него чистоту этой победы отняли.

Вот такой у нас скромный Рыжий.

В больницу меня не повезли, мама отбила. Объяснила, что бабушка – заслуженный врач Российской Федерации и будет следить за мной ежеминутно. Она никого не обманула.

Бабуля утешать меня не стала. Только обняла за плечи и сказала: «На все воля божья». Никогда не замечала за ней религиозности.

Странно, но стало легче. Потому что мысль о том, что Игорек погиб из-за меня, все-таки присутствовала в сознании.

Кстати, Вера Ивановна загрузила меня по полной программе, но не заботой и пилюлями, а домашними хлопотами. Причем делала это абсолютно по-иезуитски: начинала мыть пол – мне приходилось отбирать швабру. Или протирать бесчисленные мамины статуэтки – она собирала фарфоровые фигурки танцовщиц. Или чистить картошку и мелко-мелко резать овощи. В результате я постоянно была занята какой-то идиотской работой и у меня не было времени думать о самом ужасном.

Охраняли нас теперь постоянно: один – на лестничной клетке, второй прохаживался вдоль окон, перед подъездом.

Был еще третий.

Савченко вселился в нашу квартиру дневным жильцом: раскладывал на столе бумаги и ноутбук, после чего углублялся в работу. Днем Бабуля кормила его обедом, а потом он снова что-то там программировал.

Однажды я решила понять, чем занимается мой лучший друг.

Он дал мне почитать краткое описание темы диплома. Из двенадцати полновесных строк я поняла слов пятнадцать, не считая местоимений. Зато там было сказано, что Борис Витальевич Савченко – автор трех научных печатных работ и одного изобретения.

Неплохо для двадцати одного года.

А потом Бабуля взбунтовалась. Какая же она все-таки у меня молодец!

Опять приперла к стенке неосторожно зашедшего Береславского, правда, без вставления в нос металлических предметов. И сказала, что, если нас с Верой Ивановной не призовут под знамена, они с Надеждой Владимировной точно об этом пожалеют.

Ефим Аркадьевич задумался и…

Мы с Бабулей даже не ожидали. Он отправил нас чуть не в пасть врагу, сидеть и ждать самого главного приказа.

Даже я воодушевилась. Хотелось нанести максимальный вред тем, кто подослал к Игорю убийц. Точнее, ко мне похитителей. Но в любом случае это были одни и те же люди.

Нас ввезли в город в кабине грузовика-рефрижератора. Слава богу, не в кузове.

Кабина оказалась вполне комфортабельной, трехместной. Рефрижератор был Ванечкиной фирмы, он действительно приехал за свежим мясом на ферму, километрах в семидесяти от гнезда Муравьиного Папки.

Мы с Бабулей десантировались у большого кирпичного дома, почти что особняка, стоявшего на самой окраине города, у леса.

Его обитателей мы уже знали: Николая Владленовича с женой Леной и дочкой Маргариткой видели в прошлый приезд и в Пскове. Единственный новый персонаж – их домработница, молодая и веселая Хафиза.

Хозяева нам очень обрадовались.

Если точнее, обрадовались они Вере Ивановне, которая немедленно стала активно пользовать их дочурку.

Мне же больше обрадовалась Хафиза. Оказывается, у себя в Узбекистане она закончила тот же факультет, что и Игорек в Москве. Только дипломный фильм снять не удалось: ее выкрали замуж. Согласия никто не спрашивал. Просто увезли силой в машине «ВАЗ-2106», когда она возвращалась с рынка. И стала Хафиза третьей женой довольно неприятного человека, который по каким-то причинам – надеюсь, не связанным с третьей женой – быстро умер.

Далее история была запутанная, но конечный результат не радовал: на родине, в глухом кишлаке – если в Узбекистане деревня называется именно так, – жила ее мама с маленькой дочкой Хафизы. Существовали они обе только на те деньги, что приходили из России.

Главная мечта Хафизы была заработать денег и купить им российское гражданство. Она даже цифры называла, за которые чиновники иммиграционной службы могли сделать гражданином РФ кого угодно: хоть человека, хоть животное, хоть предмет.

Я слушала и очень надеялась, что Хафиза все же преувеличивает.

Гулять со двора нас не выпускали. Было гораздо скучнее и тоскливее, чем в Москве. Разве что лес красивый, с заснеженными верхушками елей, можно было часами разглядывать с третьего этажа особняка.

Примерно через неделю мы с Бабулей осознали, что Ефим Аркадьевич снова нас обдурил. Никто и не собирался вести нас на баррикады. Да и охрана снята не была, только теперь эту роль, похоже, исполняли подчиненные Николая Владленовича.

Но если меня это открытие привело в бешенство, то Вера Ивановна восприняла его с улыбкой: она явно симпатизировала моему хитро… Скажем так, хитроумному преподу.

Впрочем, наше заточение в пасти врага не могло быть долгим.

Мы знали, что тендер заканчивается буквально через несколько дней. А значит, закончится и эта история.

Если б не смерть Игореши, то все здорово напоминало бы дурацкий, плохо слепленный вечно спешащими сценаристами детектив.

Вот только Игорь умер по-настоящему.

Глава 27

Береславский, Ванечка, Сухов, Вера Ивановна и все остальные

31 января 2011 года. Москва – Приволжск

Последний этап операции Ефим Аркадьевич, еще перебинтованный, но уже покинувший больницу, по пунктам продумал и просчитал лично.

Его ни в малой степени не удивило, что ни одно официальное письмо с заявкой на участие в тендере не дошло до адресата.

Наверняка дошло. Но чтобы фирма Надежды Владимировны стала полноценным участником тендера, Семенова должна была получить официальный ответ о приеме высланных ею документов. Такого официального ответа, разумеется, не было. Да и не могло быть: тендерная комиссия сейчас охранялась людьми губернатора получше, чем золотой запас Америки в неприступном Форт-Ноксе.

Не сработало обычное заказное письмо с уведомлением о вручении. Не сработали новые, почти курьерские почтовые службы. Не сработали настоящие курьеры: одного весь день продержали в отделении милиции, проверяя документы. Причем по выходе пакет с тендерными бумагами оказался в столь неприглядном виде, что курьер, отзвонившись работодателям, вынужден был вернуться в Москву.

Второго посланца просто не пустили в здание, продержав до вечера в бюро пропусков.

Город был объявлен на осадном положении, и, похоже, ни одного террориста здесь не ловили с таким усердием, с каким отлавливали возможных перевозчиков конкурентной тендерной заявки. Оно и понятно: ни за одного пойманного преступника генералу Сухову не светило такое вознаграждение. А также и такое наказание в случае промаха.

Ефима все эти неудачи не слишком напрягали. Он даже удивился бы, увенчайся такой неподготовленный засыл успехом.

Главное – чтобы подготовленный не провалился.

Причем этот самый подготовленный был запланирован ровно на последний день приема заявок. Тут уж точно сложно будет что-нибудь противопоставить. Отменить тендер в этих условиях, причем второй раз подряд, даже губернатор при всех его связях вряд ли бы смог.

Условия же создавала команда Береславского либо инициированные ими же действия. В течение последней недели очень большое количество горожан получили – прямо в свои почтовые ящики – не слишком приметные, всего в две краски, листовки. Синегоров же, ознакомившись с содержанием, стал и вовсе одного цвета – багрового.

– Твари, – в бешенстве прошептал он. – Сволочи!

Не удержался, разорвал мерзкий листок на мелкие части.

Содержание и впрямь было неприятным.

Никаких протестных лозунгов или, не дай бог, призывов к свержению. Просто тупое сравнение заявок предыдущего, отмененного в связи с увеличением транша, тендера. И объяснение специалиста, для тех, кто не в теме.

Листовка не была анонимной. Она гордо именовалась газетой, хотя состояла всего из двух полос. С выходными данными, в том числе тиражом. И с именем главного редактора на первой, она же предпоследняя, странице.

Даже наказать главного редактора не представлялось возможным: оппозиционное издание не было запрещено. Просто губернатор не ожидал подвоха с этой стороны, так как у Ивахина, скандального хозяина газеты, давно не было средств на ее выпуск. А тут вдруг появились. И на выпуск, и на распространение, что тоже немалого стоит.

В этом пункте рассуждений губернатор все же ошибался: распространяли «газету» почти везде бесплатно. Без малого половину тиража – друзья-коллеги Ефима Аркадьевича. Но не потому, что друзья и коллеги, а потому, что директора рекламных и почтово-курьерских агентств сызмальства жили в этом городе и в отличие от губернатора не собирались в скором времени его покидать. Единственный, но вполне простительный момент: делали они это неофициально, стараясь максимально замаскировать свою причастность к акции. Вторую половину двухсоттысячного выпуска раскидали через остатки не контролируемых властной вертикалью организаций, через медицинских работников и просто через граждан, которым небезразлично было, куда, кому и на что уйдут им предназначенные – и ими же, в общем-то, заработанные – деньги.

И хоть толщиной газета не блистала, тираж ее получился огромным. Так что по всему выходило: деньги Ивахин внезапно получил немалые. И не нашел им лучшего применения, как распространить во вверенном Синегорову регионе эту пакость: сатрапы доносили, что злобный листок опасной метелью носится по всем областным городам и даже поселкам.

Михаил Иванович прекрасно понимал, откуда вдруг взялись средства у давно нищего Ивахина. И самое обидное – часть их наверняка раньше принадлежала самому губернатору.

Обиду, правда, скрашивало одно обстоятельство.

Спору нет, Ефим Аркадьевич нанес Синегорову сильный удар. Ну, да какая же большая игра, тем более связанная с политикой, без синяков и ссадин?

Зато от синегоровского удара паршивый щелкопер уже вряд ли когда-нибудь оправится: Сухов доносил, что ловкий профессор более полумесяца лежит в каком-то закрытом госпитале, практически в растительном состоянии. Ласты еще не склеил, но уже вроде как не жилец.

Туда ему и дорога.

Немного напрягало губернатора, что невзирая на вывод из игры Береславского Семенова продолжила боевые действия.

Это могло объясняться неудачей с похищением ее девки. А может, вдруг пришла Михаилу Ивановичу успокоительная мысль, она все-таки вышла из дела? И дурацкая, по большому счету ни на что не влияющая листовка – просто инерция грамотно запущенной пиар-машины?

В любом случае – тут Синегоров вынужден был признать – машина была запущена чертовски профессионально. И с последствиями надо начинать бороться уже сейчас.

Губернатор вызвал генерала.

Тот явился мгновенно.

Разговаривать вышли в коридор перед кабинетом – Михаил Иванович прекрасно помнил, чьего дружка они столь эффективно нейтрализовали, и предпочел на некоторое время перестраховаться.

– Ну что, последний нонешний денечек? – вспомнил Синегоров старинную народную.

– Точно. Нам бы еще день простоять да ночь продержаться, – цитатой же ответил Сухов.

Через пять с половиной часов истекал срок, отведенный для подачи заявок. Когда эти томительные часы пройдут, игра будет сделана. И пусть Ивахин вместе со всей сворой жаждущих справедливости или своего места у кормушки хоть обкричится. Изменить ничего уже будет нельзя.

А имея несколько лишних миллионов баксов – хотя они лишними не бывают, – опасности становятся гораздо менее пугающими: в нашей стране только неимущие воришки получают серьезные наказания. Имущие же и за доказанные убийства могут получить четырнадцать лет… условно.

Хорошая страна. Удобная.

– В общем, ты меня понимаешь, – еще раз напомнил Михаил Иванович. – Чтоб мышь не проскочила.

– И муха не пролетит, – улыбнулся в ответ Василий Геннадьевич.

Сухов тоже понемногу начал успокаиваться. Были нехорошие предчувствия – особенно когда губер велел убрать назойливого профессора. Но, похоже, жесткие методы Синегорова вновь себя оправдали.

Береславского нет. Проблем, несмотря на неудачу с похищением девчонки, пока не возникло. А несколько «лимонов» «зелени» вот-вот упадут в руки оказавшейся сильнейшей стороны, сделав ее еще сильнее.

«Хорошо, что я не попер тогда против», – похвалил собственную проницательность Сухов. Рано ему пока переть против такой силищи, самокритично додумал он.

А еще хорошо и правильно, что не стал беспокоить злопамятного губера мелкими неприятностями. Тоже, видимо, коренящимися в неутомимой деятельности покойного профессора.

Например, на сайте города – неофициальном, но гораздо активнее посещаемом, чем официальный, – также была размещена пресловутая «газета».

И если бы только она.

Там еще имелся форум с возможностями голосования. Так что, если бы губера выбирали, губером уже был бы кто-то другой.

К счастью, губернаторов ныне не выбирают, дабы не бросать это важнейшее и социально значимое дело на произвол тупой толпы.

И не только газета да итоги виртуального голосования были выложены на этом сайте. Еще – прямо на главной странице – имелись электронные часы. Они отсчитывали время до конца тендера. А камера – в прямом эфире – показывала парадный вход в здание областного правительства.

Раз пять уже гоняли «операторов». И тумаков давали, и «до выяснения» задерживали. Но разве с этим поборешься?

В последний раз веб-камера вообще обошлась без людей. Ее установили в… скворечнике!

Впрочем, все это можно перетерпеть. Еще несколько часов – и любимый город сможет спать спокойно. А там все уляжется, утихнет, забудется.

Лишь бы Перов не разрыл слишком глубоко. Надежные людишки сообщили, что новоиспеченный генерал, узнав о покушении на своего дружка, пришел в тихую ярость.

Но здесь уже и от самого Сухова многое зависит.

Похититель-неудачник, лажанувшийся в «Лимоне», благополучно вывезен в Бурятию. И там же – о ужас! – умрет. Не сегодня, так завтра. Пусть местные коллеги ковыряются с телом. Если найдут.

С Игумновым получилось как нельзя лучше. За благородство надо платить. Вот он и расплатился. Нет человека – нет проблемы. Его убийца, кстати, тоже никому ничего не расскажет – бойцы Перова грохнули парня на месте.

Снайпер, столь точно пальнувший в профессора, не менее благополучно вывезен в Грецию. Отдыхает. Наслаждается жизнью. Ждет новых поручений.

Чего дождется – новой мишени или пули в лоб, – пока не знает никто, даже сам Василий Геннадьевич. Смотря в какую сторону развернутся события.

Но дело свое он сделал отменно. Одним словом – специалист.

Так что, даст бог, все будет пучком.

Бориска с Ванечкой въехали в «прифронтовой» город довольно спокойно. На подъезде их шмонали трижды, но ничего странного или подозрительного не обнаружили.

Прибыли они, как Вера Ивановна и Вичка, тоже на рефрижераторе фирмы Борщева. Правда, крошечном, менее тонны грузоподъемностью. И, соответственно, с двухместной кабиной.

Ничего не поделаешь, у Бориски были права только категории «В». А у Ванечки, как выяснилось, их вообще не было. Никогда.

Брать же третьего водителя в столь специфический рейс не хотелось. Вот и поехали на полуигрушечном городском «Хёндае».

Надо отдать должное местным ребятам – один из них заметил-таки несоответствие.

– В такую даль – за полтонной мяса? – недоверчиво спросил он у Ванечки, предъявлявшего на постах необходимые документы: путевой лист и договор поставки.

– Оно ж не простое мясо, – степенно объяснил Ванечка, – а экологически чистое. Мы ж не сардельки делаем. Мы людей в ресторанах кормим. Причем в недешевых.

– Ясно, – недовольно пробурчал капитан, но все же какую-то пометку себе в блокноте сделал.

– Не нашлет проблем на нашу голову? – спросил Бориска.

– Не знаю, – ответил Ванечка. Ему тоже не понравился интерес, проявленный к их персонам человеком со столь внимательными глазами.

Но дело не ждет, надо действовать.

В город въехали примерно в полдень.

Грузовичок припарковали на окраине, предварительно забрав из кузова два довольно увесистых чемодана и аккуратно переодевшись.

Теперь они сразу приобрели признаки декларируемой специализации.

Ванечка под зимнюю куртку надел белую поварскую – ее хорошо было видно, если немного расстегнуть молнию. А Бориска стал сантехником. Ровно таким, каким их рисовали в советское время в журнале «Крокодил». Не первой свежести, а говоря откровенно, просто замызганная телогрейка. В руке – старинный чемоданчик для инструментов. На лице – двухдневная небритость.

Из грамотно выстроенного образа несколько выбивались очки. Но тут уж ничего не поделаешь. Зато маленькие поросячьи глазки с рыжими ресницами вполне компенсировали появившийся – и в данном контексте полностью ненужный – налет интеллигентности.

Солнышко светило вовсю, раскрашивая светом и тенью заснеженные скверы и невысокие старинные, с деревянным верхом, дома.

– Погода за нас, так, Иван Сергеевич? – разулыбался Бориска, щуря засвеченные глазки.

– Закончим дело – увидим, – немногословно ответил Ванечка. Он был мужчина тертый и перед мероприятием, тем более таким, которое им предстояло, к сантиментам не склонный.

– А меня предчувствие никогда не обманывает, – гнул свое упорный Савченко. – Быть нам миллионерами!

– Ты в зеркало на себя посмотри, миллионер! – Ванечка тоже не выдержал, заулыбался.

Они поймали машину – не такси, обычного бомбилу – и рванули к Дому правительства.

Вышли загодя, примерно за квартал. Зашли, как истинные партизаны, с тылу, к одному из многочисленных служебных входов. И не вместе, а по одному. С интервалом примерно в пять минут.

Обычно на охране сидели сотрудницы Дома правительства, как правило, пенсионерки. Сейчас и тут, кроме тетечки, стоял милиционер с пистолетом в кобуре.

– На работу, – буркнул Ванечка, вытаскивая пропуск с фотографией.

Его повертела в руках сначала штатная тетечка, потом – сверхштатный милиционер. Не найдя ничего подозрительного, пропустили.

Ефим Аркадьевич мог гордиться собой. Именно он, через своих друзей из Приволжска, как настоящая спецслужба, организовал «доставание» реального документа. А потом – уже через московских специалистов – последующую его доводку под все требуемые стандарты.

Ванечка, пройдя лифтовый холл, поднялся по лестнице на второй этаж и перешел в крыло, где размещалась приемная будущей тендерной комиссии.

Внутрь не пошел. Остался ждать, запершись в кабинке в мужском туалете.

У Бориски пропуска не было. Зато была заявка на ремонт сантехнического оборудования, поданная действительно хозяйственным управлением Дома правительства. И действительно в контору, которая его обслуживала. За немалые, надо сказать, деньги. Кстати, Василий Геннадьевич имел в этой конторе изрядную долю.

Это было слабое звено в подготовленной операции.

На всякий случай у Ванечки имелся весь комплект документов, и если бы Бориска застрял на входе, пришлось бы действовать в одиночку. Однако с Савченко проблем не случилось – уж слишком характерный он имел вид. Особенно с чемоданчиком.

Бориска направился по уже пройденному Ванечкой пути, радуясь скорости и простоте проникновения. До туалета, где обитал Ванечка, Савченко добрался без приключений. Они наконец воссоединились и на историческом фоне замызганных писсуаров приняли не менее исторические решения.

Документы будет сдавать Ванечка.

Бориска – непосредственно фиксировать процесс на камеру. А из нее изображение уже будет, автоматически и синхронно, грузиться на соответствующий сайт – об этом позаботились местные товарищи из группы технической поддержки. Они с аппаратурой размещались неподалеку, за двухэтажным домиком девятнадцатого века, в стареньком «Фольксвагене-транспортере».

Савченко оставил свои телогрейку и чемоданчик с разводными ключами, герметиком и запасным комплектом документов в сортире, после чего мужчины молча и сосредоточенно пошли на дело.

До заветного кабинета оставалось не более сотни шагов.

– Представляю, как вытянутся их рожи! – злорадно сказал Бориска. – Только говори громче, здесь микрофон слабый.

Они свернули за угол. По инерции сделали еще пару шагов.

И все. Финита ля комедиа.

На них набросились с двух сторон, не дав и секунды на осознание ситуации.

Да и как ее осознаешь? Если б Бориска слышал, что говорил за его спиной милиционер, – тогда другое дело. Офицер же доложил кому-то невидимому, что они пропустили объект, требующий дополнительного наблюдения: в паспорте приволжского сантехника была только московская прописка.

Нет, все же со спецслужбами Береславскому, как оказалось, тягаться рановато. Он рассчитывал, что Бориска либо пройдет, либо нет. А вот до того, что в обычном российском учреждении за вошедшим будет установлена слежка, профессор почему-то не дошел. Как говорится, великие начинания губят мелочи.

Бориску и Ванечку жестко скрутили, обыскали и – сопроводив двумя-тремя затрещинами – доставили лично в кабинет к Сухову.

Вот теперь Василий Геннадьевич обрадовался по-настоящему. Тикавшие слишком медленно часы наконец обрели обычную скорость. Эта операция его врагов на сегодня точно была последней.

«Профессиональное чутье», – с гордостью подумал Василий Геннадьевич. Он почему-то был уверен, что еще какая-то пакость, заложенная покойным профессором, должна была выстрелить. И это ощущение не позволяло ни расслабиться, ни успокоиться: недаром со вчерашнего утра на посты были выведены все его резервы. Подчистую.

– Ну, что, господа, с чем пожаловали? – спросил он у незваных гостей, предварительно выпроводив своих офицеров. Действо напоминало известную картину, где беляки допрашивали пленных красноармейцев: Сухов, мужчина представительный, вальяжно развалился в огромном кожаном кресле, а руки пленников были заведены за спину и скованы наручниками.

Задержанные молчали.

– Да и так все ясно, – добродушно продолжил генерал. – На что повелись, парни? Денег больших пообещали?

В кабинете повисло молчание.

– Слушайте, партизаны, – посуровел Василий Геннадьевич. – Здесь, конечно, не гестапо, но языки развязывать умеют. Так что лучше поговорим.

Савченко зло глянул на Сухова и от разговора отказался. В отличие от своего старшего товарища.

– Вы, похоже, собой гордитесь, – улыбнулся Ванечка.

– А почему нет? – согласился начальник. Он и в самом деле впал в благодушное настроение: жесткое напряжение последних недель даже натренированному старому бойцу далось нелегко. Теперь оно прямо на глазах спадало.

– А почему – да? – Ванечка разом стал серьезным. – Вы ведь когда-то офицером были. Присягу принимали. В ней ничего про откаты и распилы не говорилось.

– Я и сейчас офицер. – Сухова отчего-то задело за живое. – Как будто вы забесплатно в коммерцию сунулись.

– Мне можно, я ж не генерал, – Ванечка уже снова улыбался: на генерала, особенно современного, он точно не тянул.

В этот момент в кабинет без стука влетел майор.

– На нем камера! – показывая на Савченко и стараясь не попасть в предполагаемый кадр, просипел он.

– Что?! – вскочил Сухов. Он уже понял, что расслабился рановато, и судорожно прокручивал в мозгу все, что успел сказать при этом гребаном «киношнике».

Когда с Борискиного тела, точнее, с брючного ремня была сорвана и уничтожена крошечная веб-камера, а вызванный инженер гарантировал, что подобных мин более не имеется, Василий Геннадьевич продолжил прерванный разговор.

– Вы что, думаете, это сойдет вам с рук? – угрюмо спросил он.

Никакого решения в голову не приходило; он никак не мог вспомнить, что же все-таки успел сказать в кадр – сейчас запись чертова прямого эфира срочно отсматривал преданный помощник.

– Думаю, да, – спокойно сказал Ванечка.

– А как насчет подделки официальных документов? Это – статья.

– Ну, если нет другой возможности поучаствовать в открытом тендере, – Борщев упорно не желал слишком пугаться.

– Ты о себе думай, а не о тендере. – В отличие от Ванечки, Сухов потихоньку терял спокойствие.

– Ты о себе тоже подумай, – мягко ответил Ванечка.

Переход на «ты» взбесил генерала окончательно.

– Не сравнивай жопу с пальцем, обсос! – перешел на иные лексические единицы Василий Геннадиевич. – Кто ты – и кто я!

– В вашей системе координат я – палец, – откровенно рассмеялся Ванечка. – И знаешь почему?

Генерал неожиданно успокоился:

– Почему же?

– Потому что я классный повар. По борщу – лучший в Москве. У меня даже фамилия – Борщев. Учу поваров в своих собственных ресторанах. Очень талантливые ученики. Дальше продолжать?

– Валяй. – Сухов напряженно раздумывал, что ему делать, инстинктивно чувствуя, что принятие решения может быть как-то связано с этими двумя уродами.

– Еще потому, что я скоро женюсь. В четвертый раз, правда. Зато – на первой любви. Надежда Владимировна Семенова, слышал про такую?

– Слышал, – подтвердил Василий Геннадьевич.

– А еще потому, что мы отсюда скоро выйдем. И поедем домой. Тендер, правда, действительно профукав. Но мы поедем домой. А за тобой могут прийти в любой момент.

– Это кто же за мной может прийти? – спокойно спросил генерал.

– Даже генералам нельзя безнаказанно убивать людей, – также спокойно ответил Ванечка. – Когда запахнет жареным, тебя сольют, как грязную воду. Синегоров поедет на повышение, а ты – в ментовскую зону в Мордовии.

– Откуда такие знания? – спросил Сухов. Он потихоньку приближался к решению, и оно не было приятным.

– Пора звонить, – вдруг сказал до того молчавший Бориска.

– Да, пора, – взглянув на часы, согласился Ванечка.

– Куда звонить? – Эти два дебила раскачивали суховскую и без того усталую психику.

– Ефиму Аркадьевичу, кому же еще, – объяснил Борщев. – Он же у нас мозг.

– Какой Ефим Аркадьевич? – не веря ушам, спросил генерал.

– Сами знаете какой. Береславский, – улыбнулся Ванечка. – Хотите с ним поболтать?

– Хочу. – До Василия Геннадьевича начало доходить, в какое дерьмо он вляпался.

Позвонили с генеральского сотового – у «партизан» телефоны отобрали при задержании.

– Алло, – отозвался профессор.

– Ефим, нас поймали, – виновато сказал Ванечка. – Так что капец тендеру.

– Хрен с ним, с тендером! – заорал Ефим Аркадьевич. – Где вы сами?

– Сидим в гостях у Сухова, он хочет с тобой поболтать.

– О,кей, – согласился Береславский.

Ванечка передал телефон генералу. Тот взял трубку не очень твердой рукой.

– Привет с того света! – жизнерадостно поздоровался профессор.

– Здравствуйте, – ответил Василий Геннадьевич.

– Вы там моих друзей не обижайте, ладно? – попросил Ефим.

– Ладно, – машинально согласился генерал.

– А за это я дам вам совет, хотите?

– Хочу, – как зомби, повторил Сухов. Он был уверен, что это будет важный совет.

– Отпускайте ребят – и бегите.

– Куда? – спросил генерал.

– Куда паспорт пустит. Я-то живой, а Игумнов – нет. Поверьте, это лучший совет на данную минуту.

– Верю, – ответил Сухов.

Когда-то он действительно был очень способным офицером. В другое время и в другом месте вполне мог прославить себя и страну. Но эта возможность была катастрофически упущена.

Генерал принял решение.

Сухов лично проводил «партизан» до выхода.

Наглый Бориска даже забрал из сортира свою телогрейку и чемоданчик.

Генерала тянуло сбежать сразу – на окончательные сборы хватило бы десяти минут, много чего нужного уже лежало в заветном «тревожном» портфеле. Но следовало дождаться конца этого бесконечного дня: тогда хоть Синегоров не пустит за ним погоню.

По крайней мере – сразу не пустит.

Сухов подошел к окну и успел разглядеть, как «партизаны» словили на площади вольного «бомбилу». Значит, скоро будут у своего рефрижератора: Василий Геннадьевич уже сопоставил сигнал про слишком маленький грузовичок и его пассажиров с последующими событиями – когда-то он действительно был оперативник от бога.

Черт с ними, пусть бегут. Ему самому придется бежать гораздо дальше.

А освобожденные узники тендера размышляли, что делать дальше.

Было чертовски обидно наблюдать развал такой большой, серьезной работы. Но спорт есть спорт. Ванечка же относился к бизнесу именно как к спорту. Главное, не струсили и поучаствовали.

– Слушай, а может, к Вичке с Верой Ивановной рванем? – вдруг предложил Бориска. – Один черт, все закончилось. Никто никому теперь не нужен.

– А ты адрес знаешь? – спросил Ванечка.

– Я телефон знаю. Я с ней разговаривал.

– Ефим же запретил, – укорил его Борщев.

– Это чистый телефон. Я сам купил его Вере Ивановне в день отъезда.

– Ладно, оправдан, – ухмыльнулся Ванечка.

Он ли не знал, что чувствует влюбленный мужчина? Тем более Бориска не имел за спиной опыта трех женитьб…

Поразмыслив, решили, что ничем больше не рискуют.

Вызвонили Веру Ивановну, спросили адрес и через десять минут – город за тысячу лет так сильно и не разросся – подъезжали к особняку, окруженному высоченным глухим забором. Не успели нажать на кнопку домофона – ворота раскрылись.

Все были дома: и Вера Ивановна с Вичкой, и Николай Владленович с Аленой и Маргариткой.

И все страшно обрадовались гостям.

– Как же мы напугались! – трещала Вичка, обнимая Рыжего. – Мы ж видели, как вас схватили!

– Я сразу камеру включил! – похвастался Бориска. – Как из сортира вышли.

Как выяснилось, не зря включил – за это время количество посетителей далеко не центрового сайта перескочило семитысячный рубеж. Похоже, пиар-деятельность Ефима и Ко сработала: горожан взволновал медицинский тендер со всеми примыкающими к нему проблемами.

– Неужели после всего случившегося эти подонки так и сопрут деньги? – Вера Ивановна была взволнована не меньше прямых участников действа.

– Бабуль, а что случилось-то? – Вичка сегодня была настроена скептически. – Нового точно ничего не случилось. Как воровали, так и будут воровать.

– Но полгорода в курсе. – Даже в кругловский, обособленно стоящий дом вчера утром безымянный боец местного сопротивления тоже закинул двухцветную листовку-газету. – Если все знают, что их губернатор – вор, то неужели ничего нельзя сделать? – Вера Ивановна так и не могла взять в толк очевидные вещи.

– От знать до хотеть что-то изменить есть расстояние. А от хотеть до действовать – еще большее, – рассудительно заметил Ванечка. – Желающих грудью на амбразуру пока немного. И вообще, нужно уметь проигрывать. В данном случае мы проиграли.

– А что говорит Ефим Аркадьевич? – не унималась старая докторша.

– Давайте ему позвоним, – сказала Вичка.

Савченко мгновенно набрал номер.

– Как вы там? – раздался встревоженный голос Береславского.

– Мы-то хорошо, – сказал Ванечка. – А вот что с тендером делать, товарищ маршал?

– Забыть, – отрезал профессор, он же маршал. – И уносить оттуда ноги.

– И дать им обокрасть губернию? – взвилась Вера Ивановна, добравшись до трубки.

– Наши возможности не безграничны, – грустно вздохнул предводитель. – Теперь это дело только Перова.

– Ну уж нет, – сказала Семенова-старшая, предварительно вежливо попрощавшись с капитулянтом-начальником.

– А что ты предлагаешь, Бабуль? – заинтересовалась Вичка. На ее памяти Бабуля никогда ничего не говорила просто так.

– Сколько сейчас времени? – спросила старая докторша.

– Четверть пятого, – ответил Круглов. Он тоже воспринимал Веру Ивановну максимально серьезно.

– Значит, у нас в запасе полный час плюс сорок пять минут, – подытожила она.

– Бабуль, ты что задумала? – Вичка обрадовалась и испугалась одновременно.

– У нас же есть еще комплект документов? – спросила Семенова-старшая.

– Есть, – ответил Бориска. В его сантехническом чемоданчике имелась полная тендерная заявка.

– Отлично, – Вера Ивановна тем временем проверила в сумочке наличие паспорта. – Заявку отнесу я.

– Вместе со мной, – объявила Вичка.

– Без тебя, – осадила ее Бабуля. – У них твой портрет наверняка имеется.

– Ах вот как! – обиделась Семенова-младшая. – А как же мнение Ефима Аркадьевича? Он разве уже не твой кумир?

– Он умница и все сделал правильно, – заступилась за профессора Вера Ивановна. – Он не хочет рисковать чужой жизнью. Я бы тоже не хотела. Своей – имею полное право. Да и риска особого теперь не вижу.

Савченко хотел протестовать – не отпускать же старуху в логово врага, – но натолкнулся на задумчивый взгляд Ванечки.

– А в этом что-то есть, – тихо сказал он. – Да и Сухов явно сломался после беседы с Ефимом, а Василий Геннадьевич в их обороне – главный мотор. Но все равно одной нельзя.

– Я пойду с Верой Ивановной, – раздался еще один женский голос.

Народ удивленно обернулся.

Говорила Хафиза.

– Я в курсе, – сказала она. – Мы с Вичкой регулярно все обсуждали. И я умею снимать. Телережиссер по образованию.

– Интересное кино, – улыбнулся Ванечка.

– Не хочется об этом сейчас говорить, но мне очень нужны деньги – перевезти в Россию маму и дочку, – добавила Хафиза.

– Не вопрос, – сказал Ванечка. – Я думаю, ты представляешь, сколько стоит тендер.

– Представляю, – согласилась домработница-телережиссер.

– Остался час плюс тридцать пять минут, – прервала паузу Вера Ивановна. – Ванечка, мне, наверное, нужна доверенность на внесение заявки?

– У меня есть пустые, с печатями, – засуетился Борщев. – Мы с Ефимом заложили два лишних комплекта всего, что только можно.

– Умницы, – одобрила Бабуля. – Быстро заполняй на меня, – и передала Ванечке паспорт.

– Бабуль, а как тебя пустят? У них же оборона.

– Меня – пустят, – почти высокомерно ответила Семенова-старшая.

В машину – микроавтобус «Мерседес» – погрузили складную инвалидную коляску: ее нашли в кладовой дома, и на ней основывалась часть Бабулиного замысла. Небольшая веб-камера с радиовыходом, автономным питанием и микрофоном нашлась в кабинете Круглова. Еще несколько минут ушло на договоренность с матерью Павла Скоробогатова о помощи в проходе на территорию Дома правительства: по легенде, Вера Ивановна шла в департамент здравоохранения по их вызову, как консультант. Кроме того, вновь вызвали местную группу технической поддержки: мощность радиопередатчика используемой камеры была невелика.

В конце сборов на Вичку вдруг напала паника: она никак не могла решиться отпустить Бабулю.

Той пришлось-таки еще раз позвонить Ефиму.

Береславский хмуро выслушал и изложил свое веское мнение. Его, через включенный спикерфон, услышали все собравшиеся.

– Я – против, – сказал профессор. – Но запрещать не стану. Во-первых, потому, что Вера Ивановна все равно меня не послушает. А во-вторых, я сделал бы так же.

– Юноша, обожаю! – пришла в восторг Бабуля и даже воздушный поцелуй послала невидимому собеседнику.

– Я вас тоже, – невидимый собеседник явно расплылся в улыбке.

– Ну все, пошли! – скомандовала Вера Ивановна, проверила свои и тендерные документы, после чего штурмовая группа направилась к выходу. По терминологии Семеновой-старшей, оставался один час плюс семнадцать минут.

В принципе все было не так уж страшно.

Вряд ли даже нынешние зарвавшиеся хозяева жизни станут причинять физический вред старухе. На всякий случай Круглов позвонил двум близко знакомым депутатам законодательного собрания области, попросил подъехать к Дому правительства. И еще кого-то попросил. Короче, набиралась довольно представительная команда.

К вражьему логову – вот же дожили! – подъехали за один час и пять минут до закрытия лавочки.

Сгрузили коляску. В нее уселась Вера Ивановна, и впрямь напоминающая престарелую княгиню со своей азиатской служанкой.

Хафиза повезла Семенову к центральному входу.

А там… не понадобилось никаких ухищрений!

Охранник просто посмотрел на пожилую женщину и даже не проверил у нее документы. Временный милицейский пост в коридоре на втором этаже тоже не пришлось обходить: он был уже снят.

– Полный дембель, – тихо сказала Вера Ивановна Хафизе. Та понимающе улыбнулась: похоже, Синегоров счел схватку выигранной. А Сухов просто самоустранился.

Кстати, насчет Сухова Бабуля попала в точку.

Более того, он ее увидел из окна кабинета, пусть и случайно, да еще в ярком свете приподъездных фонарей. Опытный оперативник, хорошо знавший проблему и обладавший феноменальной зрительной памятью, срисовал Семенову-старшую моментально. Но вмешиваться не стал. Это была уже не его войнушка. Да и времени терять не хотелось: оно теперь становилось едва ли не самым главным его ресурсом.

Коляску спрятали в дамской комнате на втором этаже: «княгиня» хотела войти во вражескую крепость на своих двоих. Из туалета позвонили Вичке, проверить камеру пробным включением. Вичка подтвердила: картинка на сайте есть, качество достаточное. На сайте, кстати, оставалось изрядное количество ожидающих продолжения захватывающего зрелища.

– Сейчас будет продолжение, – усмехнулась Бабуля.

Камеру пока выключили, чтоб не насторожить синегоровских псов. Включили уже перед самым кабинетом.

– Добрый вечер, дорогие коллеги! – открыв дверь, сказала Вера Ивановна: приемная тендерной комиссии действительно располагалась на территории департамента здравоохранения.

– Добрый вечер, – невпопад и с явным удивлением ответили четверо: молодая женщина, женщина постарше, предпенсионного возраста мужчина и офицер милиции, правда, уже снявший китель и фуражку.

На отдыхе, так сказать.

Они обосновались за одним столом, на котором стояла початая бутылочка коньяка и почти пустая – шампанского. Имелись также конфеты, шоколад и фрукты: все строго и красиво.

– Что празднуем? – спросила Семенова.

– Ну, разное… – не нашлись что ответить отдыхающие.

– Не конец ли тендера? – уточнила Вера Ивановна.

– А почему это вас интересует? – Голос мужчины стал строже: похоже, чиновник въехал, что пришли неожиданности. Причем – неприятные.

Семенова посмотрела на часы. Оставалось пятьдесят три минуты на то, чтобы закончить дело. Более чем достаточно.

– Меня интересует, потому что я принесла заявку, – громко сказала она.

Хафиза стояла за ее спиной, как вторая линия обороны.

– Мы уже не работаем, – неприятно пронзительным голосом заверещала дама постарше. – Покиньте, пожалуйста, помещение.

– Нет, вы еще работаете, – не согласилась Вера Ивановна. – И будете работать еще не менее, – она вновь взглянула на часы, – пятидесяти минут. Этого нам точно хватит. Давайте проверять документы.

– Выйдите отсюда, женщина! – вновь взвизгнула дама. – Степа, выведи ее! – теперь она обращалась к милиционеру.

Тот неловко напялил китель, схватил фуражку и двинулся к Семеновой.

– Ты что, парнишка, собираешься меня выводить? – с улыбкой спросила та.

«Парнишка» смущенно кивнул, мол, куда ж деваться?

– Тогда хотя бы улыбайтесь! – в комнате впервые прозвучал профессионально спокойный голос Хафизы.

– Зачем? – окончательно запутался служивый.

– Затем, что вас снимают. Картинка идет в прямой эфир. И фуражку, пожалуйста, поправьте.

Немую сцену прервал стук ноготков по клавиатуре мобильника: это молодая набирала какой-то номер. Потом довольно долго ждала ответа. Не дождалась. Снова застучала по кнопкам.

– Кому звоните, милочка? – поинтересовалась Вера Ивановна. – Если Сухову, то он уже не при делах.

Женщина бросила на «княгиню» презлющий взгляд и, кусая губы, нетерпеливо стала ждать, когда вызов примут. На «своего» милиционера дамы, похоже, уже не рассчитывали.

– Михаил Иванович, у нас проблемы! – наконец затараторила она.

Без ответных реплик собеседника речь ее получалась отрывистой и рваной:

– Да. Пожалуйста. Очень прошу. Да, лично. Срочно, очень прошу.

– О-о, похоже, сам Михаил Иванович будет у нас документы принимать, – обрадовалась Семенова. – Это большая честь.

Женщина сверкнула глазами, но ничего не ответила.

Четыре минуты прошло в полном безмолвии.

Хафиза грустно вздохнула:

– Просто беда, когда в кадре нет действий.

Впрочем, в данном случае она, скорее всего, ошибалась: тысячи горожан смотрели на происходящее прямо-таки с замиранием сердца. Куда там какому-нибудь небритому доктору Хаусу или, не к ночи будь сказано, резидентам «Камеди-клаб»! Они и мечтать не могли бы о таком зрительском внимании.

Жаль только, некому было продать рекламу в такое рейтинговое время.

Наконец пришел сам хозяин.

Властно открыл дверь. Личный охранник зашел следом.

– В чем дело, женщина? – спросил он, оценивая обстановку.

Хафиза развернулась к нему, стараясь, чтобы большое лицо губернатора точно попадало в кадр скрытой камеры.

– Да что же вы все «женщина», «женщина»! – укорила его Вера Ивановна. – Хоть бы имя для начала спросили.

Синегорову очень не нравилось происходящее. Начиная с реакции Сухова на его звонок. Впервые за последние тридцать лет Михаила Ивановича прямо и недвусмысленно послали на три буквы. Причем его же собственный подчиненный. Причем подчиненный, лично отвечающий за подобные казусы.

Губернатор был почти растерян.

А здесь еще эта безумная старуха.

– И как же вас зовут? – наконец спросил он.

– Меня зовут Вера Ивановна Семенова. Я – доктор. И я принесла заявку на участие в тендере. Доверенность от фирмы имеется. Причем уже десять минут, как документы не хотят принять. Впрочем, не страшно: у нас еще есть время.

– Вы сумасшедшая, – наконец сказал он. – Вызовите ей психиатрическую помощь, – приказал Михаил Иванович звонившей ему даме. Та схватилась изучать телефонный справочник.

– Это вы сумасшедший, – устало ответила Вера Ивановна: в восемьдесят с лишним лет люди так быстро устают… – Хотите все у всех украсть. Разве это не сумасшествие?

– Что вы себе позволяете? – рыкнул Синегоров. – Я – губернатор! А вы кто такая?

– Я же сказала – доктор, – повторила Семенова. – Врач. Помогаю всем, кому могу. Вам – не смогу. Вас самого необходимо ампутировать – от тела общества.

– Вызовите же, наконец, милицию! – взвизгнул Михаил Иванович. – Почему я, губернатор, должен все это выслушивать?

– Да какой вы губернатор? – презрительно отмахнулась Вера Ивановна. – Вы обычный вор. Да еще и с замашками убийцы. Так что милицию действительно стоит позвать. Тем более весь город наблюдает за представлением.

– Ой да, забыли предупредить, – извинилась Хафиза. – Мы даем вас крупным планом. Так что пуговичку застегните, пожалуйста, – показала она на незастегнутый ворот его рубашки.

– Твари! Сволочи! – Губернатора прорвало. Он наконец понял размеры постигшей его катастрофы.

И тут за дверью затопало множество ног.

Потом дверь распахнулась, и в комнату зашли сразу несколько человек. Защелкали два или три фотоаппарата, засверкали вспышки. Особо старался первый, неважно одетый худощавый человек. Губернатор его знал. Кто же в городе не знал скандалиста Ивахина? Но большинство вошедших были без фотоаппаратов. Например, Павел Скоробогатов. Или его пожилая мама, бывший главврач горбольницы. Или Виктор Петрович Шевелев. И еще несколько крайне неприятных Михаилу Ивановичу горожан.

– Твари, сволочи! – опять, как молитву негодяя, повторил Синегоров. – Ненавижу!

Потом развернулся и выбежал в раскрытую дверь.

Эпилог 1

Три месяца спустя

Синегоров сошел с трапа, щурясь от яркого солнца.

«А у нас в России – еще зима», – подумал бывший губернатор. И сам себя, тоже мысленно, поправил: «У них в России». В ближайшее время ему домой лучше не соваться. И на сколько это ближайшее время растянется, одному богу ведомо.

Все случилось как нельзя хуже.

Тендер ему не простил никто. Партнеры-подельники сразу ощерились, потребовав компенсации упущенных денег. Причем таким партнерам отказывать – себе дороже. Пришлось пожертвовать большей частью немалых накоплений.

На этом беды Михаила Ивановича не кончились.

И дело не в том, что большинство бывших друзей-прихлебателей сразу бросились в кусты. Черт бы с ними: их цена на каждом лбу была написана. К тому же – крупными цифрами, так что сумма выходила небольшая. Хуже обстояло с тем, что Система, выплевывая свои бывшие винтики, вместо того чтобы обеспечить заслуженный покой, так и норовила отправить их на утилизацию. Это было несправедливо – разве они не верой и правдой служили ныне карающей руке?

Кроме того, это было опасно: начавшееся расследование, инициированное московскими немаленькими ментами, не только не замяли, но и подлили в пламя керосинчику, дав «указивку» Генпрокуратуре. Похоже, синегоровское дело решили сделать показательным: тут же появились сходные истории с закупками медоборудования в других регионах – а как и где могло быть иначе? И строгие дяди (с некоторыми из них он совсем недавно пил водочку в хороших компаниях), еще более обесцветив свои лица, стали поговаривать о жестких наказаниях для тех, кто – надо же! – решил нажиться на здоровье граждан своей страны.

Эка завернули. Вчера родились, что ли? Или не с тех же ладоней кормились?

Но – таковы правила игры. На проигравших вешают все.

Синегоров козлом отпущения быть не захотел. И не дожидаясь, пока закроют границу, выехал сначала в Прибалтику, где давно был прикуплен домишко и имелась мультивиза, потом – в Лимассол, на Кипр. Там, на пропитанном щедрым солнцем острове – еще с давних, офшорных времен, – хранилась нехилая губернаторская заначка. Долларовая. О ней не знал никто: ни партнеры, ни жена, ни дети. Миллионов двенадцать в переводе на евро. Что бы ни случилось, бедной его старость не будет.

Деньги остались на древнем офшоре, по которому уже пятнадцать лет не производилось никаких трансакций. Так что даже если прикопаются, срок давности все спишет. У офшора «Super SMI» («супер» ясно и без перевода, «SMI» же – вовсе не намек на масс-медийную принадлежность компании, а инициалы основателя) имелся номинальный владелец-киприот, однако распоряжаться средствами Синегоров, настоящий хозяин, мог и самостоятельно.

Он вышел из здания ларнакского аэропорта и направился к стоянке такси.

Когда-то, в начале карьеры, Михаил Иванович был здесь часто. Кипр – практически его первая заграница: первый отель, первый банк, первая шлюха, ни слова не понимавшая по-русски.

Теперь тут такую, непонимающую, не сыскать, усмехнулся бывший губернатор. Лет пять назад был на конференции – во всех прибрежных ресторанах имелось русское меню. Правда, после отмены многих вольностей офшора интерес к Кипру уменьшился. Но большинство серьезных пассажиров навсегда сохранили любовь к цветущему острову – их первой ступеньке на лестнице, ведущей к миру богатства и необъятных возможностей.

Он нанял такси и покатил в Лимассол.

Дорога была красивая, по обеим сторонам – зелень трав и яркие, красные и желтые, головки цветов. Еще через пару месяцев солнышко из ласкового станет безжалостным, и остров тотально поменяет цвет – станет в основном желто-коричневым. Но через пару месяцев Синегоров будет уже не здесь, долго задерживаться не собирался – слишком близко от бывших коллег.

А что – с семьей ему не возиться: дети давно самостоятельны и особой родственной связи (ни он к ним, ни они к нему) не чувствуют. С женой подали на развод еще до всех событий. Синегоров довольно щедро ее одарил – он же не знал, что всего через несколько месяцев так обнищает, – поэтому процесс был быстрым и негромким.

Ну да ладно. На половину заначенной суммы можно было прикупить приличный остров в Доминикане – он приглядел эту недвижимость в прошлый отпуск. Там – рай, а не жизнь. А длинноногие красотки вообще ничего не стоят.

Жаль, что Михаил Иванович все реже обращает на них внимание.

Почему-то бывшему губернатору вдруг вспомнилась жена Леона. Не красавица, не молоденькая – а ведь хотелось ее, когда видел! Особенно если ее муж был неподалеку. Возбуждающее чувство опасности, так сказать.

Как в молодости.

Только тогда обнаруживший ветвистые рога муж мог реально накостылять наглому Мишатке Синегорову, а здесь опасность была виртуальной, как в кинозале, когда смотришь триллер. Нервы щекочет, но после сеанса точно вернешься домой целым.

Он заехал в отель, бросил чемодан и сумку.

День-два здесь поживет. Проконтролирует трансакции, после чего – адью! Долгий перелет, скрашенный первым классом, – и здравствуй, Доминикана!

Вдохновленный первыми после долгого плохого периода радостями, даже решил сходить в бассейн – плавки с собой были.

Но раздумал. Сначала – дело.

Банк стоял на том же месте, что и тогда. И с тем же названием.

Уже хорошо. На Западе банки постоянно покупают друг друга, меняя имена и собственников. Вкладчиков это, как правило, не касается. Но все равно приятно, когда хоть что-то незыблемо стабильно. В особенности если это банк с твоими деньгами, отложенными на старость.

Синегоров зашел в зал, хотел позвать менеджера, работающего с ВИП-клиентурой. Но безъязыкость остановила. Обычно его сопровождал переводчик. Точнее, переводчица: отбоя не было от желавших ему помочь. Теперь все приходится самому.

Так что отстоял небольшую очередь.

Когда подошел к линии, нарисованной на полу, – предъявил улыбчивой девушке бумажку с номером своего счета. Она пощелкала клавишами компьютера и все поняла правильно: вышла позвать старшего. Тот явился сразу, долго тряс руку гостю. Хотя по делу ничего сообщить не мог: один не знал русского, другой – никакого, кроме русского.

Минут через сорок нашли и подвезли бывшую соотечественницу, работавшую в другом бранче того же банка.

Синегоров все это время наслаждался кофе и видом Средиземного моря. Он больше никуда не торопился.

Уселись втроем, в кабинете топ-менеджера.

– Чего бы вы хотели, мистер Синегоров? – перевела женщина.

– Я хотел бы перевести средства на счета других фирм, – сказал Михаил Иванович. – А в вашем банке я счет закрываю.

Первая запланированная трансакция обеспечивала сделку, приготовленную опытными юристами, когда он еще мог им достойно платить. Одна подпись в платежке – электронного ключа в старинной кипрской фирме не было, да Синегоров и не стал бы его хранить, – и заветный остров становился его частной собственностью.

Второй трансакцией он хотел перевести остаток средств – примерно половину – на счет этой же фирмы, но не в кипрском банке, а в хитром банчке на маленьком тихоокеанском архипелаге: Кипр потихоньку санировался строгими европейскими инспекторами и становился, на взгляд бывшего губернатора, недостаточно надежной кубышкой.

Топ-менеджер покрутил в руках бумажку с указаниями Синегорова и неодобрительно хмыкнул. Потом заговорил.

Женщина честно перевела:

– Мы очень рады сотрудничеству с вами, мистер Синегоров.

«Еще бы не рады, – подумал Михаил Иванович. – Двенадцать миллионов на пятнадцать лет, под нищенские проценты».

– Но, – продолжил работник банка, – по нынешним правилам мы должны провести некоторые процедуры.

– Какие? – начал раздражаться бывший губернатор. Должна же жадность банкиров иметь пределы!

– Счет не функционировал очень долго и поэтому заблокирован. Теперь мы должны уяснить некоторые моменты. – Менеджер передвинул ближе к гостю длиннющую, на трех листах, анкету. Женщина, подсев ближе, переводила ее пункты.

Даже слушать их было неприятно.

«Где и когда вы заработали ваши денежные средства?»

«Имеете ли документальное подтверждение о том, что у вас нет налоговых задолженностей?»

«Не состоите ли вы под следствием или судом?»

И много других, столь же радостных.

– Кроме того, – продолжил сотрудник банка, – закрыть ваш счет мы можем только с согласия вашей супруги.

– Хорошо, не закроем. Оставим сто долларов. Так можно?

– Так можно, – согласился тот. – Осталось ответить на вопросы анкеты.

– Хорошо, – Михаил Иванович понял, что без адвоката, номинального владельца компании, он все равно с этим быстро не разберется. – Давайте ваши листы, я приду завтра.

– Спасибо за понимание, мистер Синегоров, – менеджер был сама улыбка. – Мы всегда рады работать с вами.

– А как я рад, – буркнул бывший губернатор, вылезая из кресла.

Он, конечно, был разозлен. Но не слишком расстроен.

Ловкий адвокат все уладит. А тысяча долларов или даже десять тысяч – такая малость по сравнению с двенадцатью миллионами. Нервы дороже стоят.

Адвоката, Костаса Попадопулоса, он нашел сразу, в том же офисе, что и в девяносто пятом году. Только теперь Костас вместо одной комнаты снимал четыре.

– Поднялся парень, – тихо усмехнулся Михаил Иванович. – Привет, Костас, – с улыбкой сказал он, протягивая греку ладонь.

– Привет, Мьиша, – ответил адвокат. Он весь поседел, но остался таким же шустрым, с живым блеском в глазах.

– Сразу узнал? – поразился Синегоров.

– Сразу. – Костас неплохо говорил по-русски. Это было одной из причин, по которой Михаил Иванович в свое время остановил на нем свой выбор. – Что тебя привело на Сайпрус?

– Деньги у меня здесь, ты же знаешь.

– Хочешь забрать? – Лицо Костаса поскучнело.

– Да.

– А чего раньше тянул? Я же тебе писал, мейлы слал.

– Не до того было, – отмахнулся Синегоров. Не объяснишь же киприоту, что обычный российский начальник всегда планирует оставаться им вечно. И кипрская заначка отнюдь не была главным приоритетом. Да и разве возможно такое, чтобы в банке потерять деньги?

– Мне что, их теперь не отдадут? – Михаил Иванович решил идти от обратного.

– Отдадут, конечно, – успокоил киприот. – Вон анкеты с тобой заполним, – он показал на листы в руке гостя. – Только сначала надо понять, как у тебя дела в России.

– А при чем одно к другому?

– Сайпрус теперь – часть единой Европы. Работает по европейским нормам. Слышал про борьбу с отмыванием?

– Слышал, слышал.

– Может быть запрос в Россию. Суммы-то немаленькие.

– Пятнадцать лет прошло. Даже если бы я банк ограбил, и то бы срок вышел.

– А никто и не говорит про старые претензии. Главное, чтоб новых не появилось.

– Давай, Костас, придумывай что-нибудь. Я в долгу не останусь. В России у меня проблемы, но, слава богу, не уголовные. Идет прокурорская проверка. Дело не заводили. Я свободен в передвижениях.

– Уже лучше, – улыбнулся Костас.

– А тебе я дам сто тысяч. Если уложишься в два дня, включая сегодняшний. За каждый следующий – минус двадцатка.

– То есть через пять дней я буду на тебя вкалывать бесплатно? – Костас, привыкший к русским клиентам, знал даже такие словечки, как «вкалывать».

– А ты думаешь, все так сложно? – Теперь Синегоров начинал волноваться всерьез. Адвокату не было никакой нужды затягивать работу.

– Ладно, не будем нервничать раньше времени, – успокоил его Костас.

– Не будем, – согласился Михаил Иванович.

Он решил взять себя в руки. Костас – адвокат в четвертом поколении, проныра страшный. Остров маленький, какая-нибудь лазейка да найдется. Не могут же они взять и отнять двенадцать лимонов!

Синегоров вернулся в номер, надел плавки и поднялся в бассейн, расположенный на крыше отеля. Воду в него закачивали из моря и подогревали. Солнце же и воздух вообще были самыми что ни на есть натуральными.

Бывший чиновник вволю поплавал и поплескался. Вернувшись в номер, постоял под горячим душем. Смыл соль и усталость. Даже настроение поднялось. Теперь – в прибрежный ресторанчик.

Он оделся, по привычке посмотрел на мобильный. Так и есть, пропущенный вызов от Костаса. Не прогадал ли, пообещав проныре целых сто тысяч за скорость?

Костас ответил сразу.

– Мьиша, у тебя проблемы, – сказал он. – Ты в розыске Интерпола.

– Я сейчас к тебе приду, – у Синегорова екнуло сердце.

– Не надо. В офис не приходи. Встретимся завтра. Я позвоню сам, только трубку держи рядом.

– Ладно, – ослабевшими губами ответил Михаил Иванович.

Есть уже не хотелось.

Чтобы быстрее прошло время, лег спать – на улицах стемнело. Однако и не спалось. Повертевшись с боку на бок, Синегоров поднялся и решил пройтись по набережной.

Когда вышел из гостиницы, показалось, что, кроме его собственной тени, за ним двинулась еще одна тень. Остановился, присмотрелся – никого не было.

Пошел вдоль берега налево.

В Лимассоле набережная благоустроена только в туристической зоне. В городе это довольно темное и безлюдное место. Впрочем, здесь нет бандитов и хулиганов, так что безлюдность не вызывала никаких опасений. Более того, Михаил Иванович обрадовался ночному одиночеству. Ему вообще не хотелось видеть человеческих лиц.

Он быстро устал – надо было лечить сердце в России, сколько раз ему говорили, тот же чертов Шевелев говорил – и решил вернуться в гостиницу. Когда шел обратно – показалось, что опять мелькнула и спряталась тень. Теперь она была впереди него.

Да, расшалились нервишки.

Синегоров старался глубже вдыхать вкусный морской воздух, чтобы сердце перестало стучать так часто.

Справа стоял глухой бетонный забор. Слева лежала дорога с редкими в этот сезон машинами и мотоциклами. За дорогой – узкая полоса пляжа и бескрайнее море: в самой дали угадывались огни стоявших на рейде судов.

Может, у моря посидеть?

Пока раздумывал, тень окончательно отделилась от рекламной тумбы, за которой прятался ее обладатель.

Они быстро сближались. Незнакомец был в легком темном плаще. Михаилу Ивановичу стало страшно: вдруг это грабитель? Неудачнику и в безмятежном Лимассоле может встретиться уголовник.

Он судорожно сжал в кармане несколько смятых бумажек. Наверное, этого хватит, чтобы откупиться. А может, просто игра воображения? Тоже, как и он сам, гуляет мужчина.

Когда до человека осталось два метра, тот остановился.

Нет, это не была игра воображения.

Синегорову надо было бежать. Или кричать. Или драться.

Но не было сил.

Прямо перед ним стоял Леон.

В его руке тускло отсвечивал отраженным светом крепко зажатый нож…

Эпилог 2

Полгода спустя

Тендерная «война» давно закончилась, и жизнь пошла своим чередом. Надо сказать, неплохим чередом.

Ефим Аркадьевич, поделив с Сашкой Орловым заработанные на тендере деньги, разом решил проблемы «Беора» и… неожиданно его покинул, одномоментно бросив то, что худо-бедно кормило его восемнадцать лет. Сашка сначала крепко обиделся, потом понял закономерность случившегося и простил.

Тем более что финансовые вопросы при уходе даже не поднимались: деньги за свою долю «Беора» Береславский отказался брать из принципиальных соображений.

Договорились лишь, что за Ефимом остается часть бесплатной офисной площади, которую бывший владелец может использовать по своему усмотрению.

– Что хоть делать-то собираешься? – спросил Сашка у своего беспутного дружка-профессора.

– Пока не знаю, – честно ответил тот. – Арт-бизнес точно не брошу. Преподавать продолжу. Ну и еще что-нибудь придумаю.

Оба в душе понимали, что почувствовавший вкус вольных хлебов – и при этом очень немалых денег – Береславский в родное ярмо уже не вернется никогда. Хотя какое это ярмо по сравнению с Сашкиным? Что, профессор хоть когда-нибудь утруждал себя ежедневной десяти-двенадцатичасовой работой?

Но Сашке нравится тяжелая пахота и ее постоянство, а Береславскому и то, и другое – нет.

Короче, из связки Береславский – Орлов в «Беоре» осталось только второе. Впрочем, даже само присутствие профессора на территории «Беора» уже приносило деньги. А потому его добровольное отлучение от рекламной «церкви» друзья решили не афишировать.

Пока что Ефим Аркадьевич присматривается к новой для себя жизни. И хочет организовать время от времени действующее предприятие весьма специфического толка: что-то типа решения сложных бизнес-проблем нестандартными методами. Чтобы сидеть в офисе, играть в авиасимулятор, смотреть мультфильмы типа «Футурамы», «Симпсонов» или «Южного парка» – еще одна его тайная страсть – и не делать ничего обязательного. Зато время от времени – это принципиальный момент – свершать нечто грандиозное, чтоб и для денег, и для души. А главное – чтобы не скучно было.

В общем, с профессором, а следовательно, и с Натальей, все хорошо.

То же можно сказать и о Кругловых.

Еще одна диагностика девочки прошла удачно. Теперь тесты будут все реже, причем к следующему – современный томограф появится и в родном городе Маргаритки. А дома, как известно, стены помогают. Тем более что оборудование поступило в регион не без их собственных стараний.

Так что все будет хорошо.

Лене, правда, сложновато сейчас ходить – живот уже здорово выпирает. Зато как приятно ощущать в себе новую жизнь! И как радостно за Круглова, когда вечером он осторожно прикладывает свою маленькую, но сильную ладонь и слушает движения родного человечка. Маргаритка – так та вообще с братиком наловчилась разговаривать. Даже утверждает, что понимает его ответы, когда тот толкает мамин живот изнутри.

О бывшем губернаторе – ни слуху, ни духу. Вот уж точно как в воду канул. Впрочем, никто по нему не скучает. Был человек, добивался чего-то. К чему-то стремился. А исчез – и черт бы с ним.

Злая доля. Но каждый сам кузнец своего счастья.

У Надежды Владимировны очень много работы. Фирма развивается. Прежде всего благодаря заработанным на тендерных поставках деньгам. С финансами все нормально. Семенова-средняя, поразмыслив, даже решила вложить часть средств в благотворительность. Не в абстрактную, а самую что ни на есть конкретную. Докупила за свой счет технику – системы для диализа, аппараты ультразвуковой диагностики, офтальмологическое оборудование, ортопедические кровати – и доукомплектовала заявку одной из райбольниц. Пусть останется след от ее деятельности в городке, даже названия которого раньше не слышала.

Ванечка полностью в курсе, одобряет, еще и собственных средств немного добавил. Очень похоже, что дело у них неотвратимо идет к свадьбе.

Вера Ивановна по-прежнему практикует. Фониатр для вокалистов – фигура незаменимая. И теперь мыслей о собственной ненужности у старого доктора не бывает. Ну, для точности, почти не бывает. Потому что тяжеловато жить, когда твоих сверстников практически не осталось. Тяжеловато – но можно.

Вичка с Бориской по-прежнему всегда вместе. И по-прежнему – не в тех отношениях, о которых мечтает Савченко. Впрочем, он не унывает. Чего-чего, а уверенности в себе этому рыжему парнишке не занимать. Так что, глядишь, своего добьется. Рано или поздно. Хотя слово «поздно» ему никогда не нравилось.

Наталье же настолько пришлись по вкусу автопутешествия, что с дурных денег, заработанных в прямом смысле слова кровью благоверного, она упросила Ефима купить ей мультивэн. Точно такой же, как тот, на котором они скатались в Псков.

Конечно, бедная женщина от любых бы сумм отказалась, лишь бы забыть несколько страшных картинок из недавнего прошлого. Однако что случилось – то случилось. Так что теперь, когда Ефим стал гораздо свободней, они частенько практикуют двух-трехдневные поездки-побеги.

Раз – и нет Береславских.

То вокруг Онежского озера катаются. То на Южный Урал лыжи навострили. А то просто – в Калугу или в Коломну. Нет такого городка в России, где внимательному глазу не представилось бы рассмотреть что-то визуально приятное. И нет такой дороги, по которой этим непоседливым гражданам не хотелось бы проехать.

Про Сухова никто ничего не знает. Как и про Синегорова. Кроме Береславского, которому по секрету рассказал Перов. А Береславский, несмотря на бесконечную любовь к трепу, настоящих секретов никогда не разбалтывает. Ни своих, ни чужих.

Так вот. Сухов за дальнюю границу сбежать не успел. А может, и не стремился. Сменив документы, осел на Украине, благо имел там множественные связи. И сумел вывезти в вынужденную эвакуацию немало денежных средств.

Жил неплохо, занялся бизнесом, пассию себе завел.

Подвели все те же множественные связи.

Ищейки Перова выследили бывшего генерала в его усадьбе под Полтавой. Вместе с местными ментами пришли его брать. Генерал был неплохо вооружен, потом при нем нашли целый арсенал. Однако вторую полтавскую битву Василий Геннадьевич организовывать не стал.

Выстрел прозвучал всего один. Второго не понадобилось.

Перов долго размышлял над судьбой этого человека.

Сухов – не Синегоров. Службу начинал честно. Спасал людей. Рисковал шкурой. Если б не вечные соблазны – вполне могли бы дружить домами.

Но у истории – хоть государственной, хоть личной, – как известно, сослагательных наклонений не бывает. А жаль.

У самого Перова тоже не все гладко. Стремительная его карьера ни в коем случае не оборвалась. Более того, есть тенденция к ее дальнейшему продолжению. Но совместятся ли его все более и более высокие должности с его же старым, постоянным, не меняющимся чувством долга и ответственности – перед людьми, перед семьей, перед страной, наконец?

Вопрос.

Большой вопрос.

Впрочем, если бы наша жизнь постоянно не ставила перед нами все новые и новые вопросы, жить стало бы совсем неинтересно.

Эпилог 3

Измайловский парк. Год спустя

Прошел ровно год с описываемых событий.

Почему задумали встретиться – у каждого были свои причины.

Вичка молча решила отметить год со дня смерти Игоря Игумнова. Она и сейчас не знала, любовь ли это была или что-то иное. Но Игорь погиб из-за нее и ради нее. И Вичка не собиралась этого забывать.

Савченко, так же молча, Семенову-младшую в этом решении поддержал. Сначала съездил с ней на Митинское кладбище. Подождал, пока девушка постоит у могилы в одиночестве. Затем подошел сам.

Теперь, когда Вичка сказала о предстоящей встрече, Борис очень постарался и выделил такое дефицитное для активно вкалывающего аспиранта время. Пожалуй, это был единственный выходной за последние два месяца его работы.

Надежда Владимировна тоже решительно освободила свой график: годичной давности события круто изменили ее жизнь. Причем в замечательную сторону. И деньги заметные на фирме завелись, впервые с начала кризиса. И жизнь стала более осмысленной с появлением Ванечки. Долгожданная оттепель постепенно перешла в весну, которая не кончается уже почти год. И даст бог, еще долго не кончится.

Надежда даже начала задумываться о ребенке. Безумие, в сорок четыре-то года, – но так хочется!

Вичка поддержала идею двумя руками. Сказала, что невероятно прикольно, когда тетя и племянница – одного возраста.

Можно подумать, Семенова-средняя мечтает о втором ребенке ради прикола.

Ванечка счастлив даже от одной мысли о возможном принце. Или, еще лучше, принцессе.

Вера Ивановна тоже горячо одобрила. Сказала, что современные тест-системы снимают самую страшную ответственность «возрастных мам» – возможные генетические отклонения. Но – даст бог, если все-таки решатся, – никаких отклонений не будет. Уж очень оптимистичен окружающий фон.

Приняли приглашение и Кругловы с дочкой, и Ефим Аркадьевич с Наташей. Так что, когда все встретились у выхода из метро «Партизанская», компания собралась довольно большая.

Для начала пошли на Измайловский вернисаж.

Сам новостройный дворец особо никого не прельщал. И огромный блошиный рынок – тоже. Народ вдруг дружно устремился к искусству, поднявшись наверх, на так называемую Аллею живописцев.

Вот там было хорошо все. И ярко сверкавшее зимнее солнце. И удивительно белый для Москвы снег – вот что значит отсутствие автомобилей! И отражавшие небесный свет полотна местных художников. Они висели, стояли и лежали вокруг, опекаемые авторами или перепродавцами, по обе стороны многочисленных длинных дорожек.

А добрая половина мастеров кисти, оказывается, знала Ефима Аркадьевича. Он тут лично отстоял все выходные позапрошлого года, когда внезапно увлекся арт-бизнесом, и как всегда, начал не с того, с чего нужно. Правда, Береславский не жалел о потерянном времени. Говорил, что так натренировал глаз, как будто год прожил в музее.

Пока дошли до конца вернисажа, Ефима уже раза три или четыре отзывали в сторону и приватно угощали. Поэтому профессор был даже веселее, чем обычно.

По дороге каждый старался побаловать своего любимого/любимую. И все вместе – единственного ребенка, Маргаритку. Она была абсолютно счастлива, как и ее родители. Кстати, Вичка впервые наблюдала девочку без марлевой маски. Ее теперь перевели с полугодового на годовой цикл обследования. Но даже без мудреных томографов было видно, что с ребенком все нормально.

Вера Ивановна тоже не удержалась. Когда Марго засмотрелась на заварной фарфоровый чайник с ярчайшим желто-красным – на ярко-белом фоне – петухом на боку, Семенова-старшая немедленно реализовала девочкину мечту. Маргаритка нежно прижала петуха к себе и в принципе уже была готова заканчивать прогулку.

Гулянье и в самом деле вышло немаленьким: в общей сложности, со сборами перед метро, ходили больше полутора часов. Очень прилично для морозного февральского денька.

Но разбегаться не хотелось. Душа требовала продолжения банкета.

И его решили продолжить неподалеку, в самом Измайловском парке, где Ефим гарантировал очень вкусный ресторанчик. Похоже, он действительно знал все вкусные ресторанчики этого района, недаром его друг-доктор, чтобы улучшить показания профессорских анализов крови, грозился зашить Ефиму Аркадьевичу рот.

Компания дружно направилась к выходу, вдоль бесконечных торговых рядов с разными ярмарочными разностями. Так что тоже получилось не быстро. Потом миновали выход в метро и по подземному переходу пересекли неширокое Измайловское шоссе.

И вот они уже в лесу.

Здесь тоже довольно много гуляющих. И много солнца и света. Правда, исчезли картины и фарфоровые чайники. Зато появились сосны и высоченные липы.

В душах у тех, кто постарше, не исчезало ощущение какого-то с детства любимого праздника. Ну а кто помладше, был счастлив просто так, безо всяких аллюзий и ассоциаций.

Сплоченный коллектив прошел мимо рекомендованного Береславским ресторана. Решили еще чуть-чуть погулять: чертовски не хотелось уходить из-под лучей не слишком теплого, но такого яркого и праздничного солнца.

Все двинулись в глубь парка, чтоб минут через десять-пятнадцать развернуться обратно и тогда уж – на выходе – хорошенько поесть.

Постепенно дорожки сузились. Народу стало заметно меньше. А птичьих голосов и следов чьих-то лапок на чистом снегу – больше.

Хорошо!

На скамейках, стоявших через равные промежутки вдоль дорожки, почти никто не сидел. За все время – только старичок, кормивший воробьев раскрошенной булочкой. Да пара влюбленных, которым что на экваторе, что в морозильнике – лишь бы целоваться не мешали.

Поэтому когда у одной из скамеек собралась возбужденная мини-толпа – гуляющие не заметить этого просто не могли.

Все невольно повернули головы. И увидели то, что лучше бы не видеть: заплаканную мамашу, заплаканную бабушку, перепуганного отца, неловко тыкающего в кнопки мобильного телефона. Их малыш – лет шести-семи, примерно Маргариткиного возраста – лежал на скамейке, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как ему плохо.

Вера Ивановна в одно мгновение преобразилась: из очень пожилой женщины, нежно, но надежно влекомой Вичкой и Борисом под руки, она стала тем, кем была всю жизнь – доктором Семеновой.

– Что случилось? – совсем не старым голосом спросила она у деморализованных родителей. – Я врач. Меня зовут Вера Ивановна.

Даже если бы кто-то спустился с небес, они не обрадовались бы больше.

– Он цветок понюхал, Вера Ивановна! – наперебой запричитали мама и бабушка. – В оранжерее! Буквально пять минут назад! И сразу стало трудно дышать! Мы вывели его на воздух – и вот теперь такой ужас!

– Раньше подобное когда-нибудь было? – Семенова-старшая слушала родственников пацана, а сама цепкими пальцами исследовала оплывающее на глазах горло.

– Никогда! – хором ответили те.

Отец наконец дозвонился до «Скорой» и объяснял диспетчеру, где они находятся.

– Что-нибудь антигистаминное есть? – спросила старая докторша.

Мамаша вместо ответа навзрыд заплакала – ребенок беспомощно открывал рот, явно не получая жизненно необходимого ему кислорода.

– Молчать! – как старшина, рявкнула Вера Ивановна. – Отвечать на вопросы!

– Нет, – почему-то похлопав себя по карманам, сказала бабушка. Мамаша продолжала всхлипывать, правда, теперь беззвучно.

Вичка с ужасом смотрела в лицо малыша, разом вспомнив Бабулин рассказ об умершем от удушья мальчике. И о законе парных случаев, о котором услышала тогда же.

Господи, упаси нас от таких парных случаев!

Отек на глазах нарастал, мальчик хрипел и уже не стонал. Теперь даже не медикам становилось ясно, что ни одна, пусть и самая быстрая, «Скорая помощь» помочь мальчику не успеет. Это было ясно и Вере Ивановне.

На мгновение она оцепенела. Потом, похоже, приняла какое-то решение.

– Бориска, снимай дубленку! – приказала она.

Савченко мгновенно скинул легкую короткую замшевую куртку.

– Скатай в валик, положи мальчика на спину, валик – под шею. Голову запрокинь ему, чтоб кадык выступал.

Над головами людей нависла мертвая тишина. Казалось, даже птицы перестали орать.

Малыш лежал на спинке, запрокинув голову и безуспешно пытаясь захватить ртом хоть чуть-чуть воздуха. Никакого кадыка у такого маленького еще, конечно, не было.

– Вы уверены? – дрожащим голосом спросил несчастный отец.

– Если ничего не делать, он умрет через пять минут, – безжалостно ответила Вера Ивановна.

– Делайте, – тихо сказал мужчина.

– У кого есть нож? – спокойно спросила Вера Ивановна.

Она и в самом деле, приняв решение, успокоилась.

Нож нашелся у парня, подошедшего позже. Современный нож, модный, с удобным корпусом и множеством лезвий. Но главное – из хорошей, качественной стали и очень острый.

Вокруг лавочки с пацаном и его несчастными близкими уже образовалась небольшая толпа.

– Всем – два шага назад, – приказала Вера Ивановна.

Толпа покорно отшатнулась.

– У кого есть водка, спирт, коньяк? – продолжила свои ужасные приготовления доктор Семенова.

Водка нашлась у пожилого бомжа, недопитая треть бутылки. Он отдал ее трясущимися руками, но вовсе не потому, что ему было жаль жидкости, составлявшей основной смысл его существования.

– Бориска, протри нож обильно смоченной салфеткой. Надя, протри ему шею. Лей щедро, пусть лучше будет лишнее.

Она стояла над мальчиком и, как военачальник, осматривала поле предстоящей битвы.

Где-то высоко, в воздухе, громко каркнула ворона.

– Плевать! – машинально ответила Вера Ивановна. Сейчас ее ничто не могло остановить. – Ефим, отбей носик у чайника. Нет, лучше ты, Борис.

Ефим облегченно вздохнул. Он откровенно растерялся и испугался. Когда так болеют дети – это гораздо страшнее, чем даже когда за тобой охотятся бандиты.

Савченко аккуратно, в три приема, разбил фарфор.

Носик остался практически невредимым, даже с небольшой частью примыкающего корпуса.

– Промой его спиртом! – велела старуха. – Лей все, не жалей!

Экономить не пришлось: у гуляющих нашлось еще две бутылки спиртного.

А Вера Ивановна замерла, как сомнамбула.

Трахеотомию можно делать как минимум тремя путями: верхнюю, рекомендованную. Нижнюю, менее желательную, так как можно задеть перешеек щитовидной железы. И среднюю, самую опасную в плане кровотечения. Но также имеющую свои преимущества. Наконец, разрез можно делать как поперек горла, так и вдоль.

Вера Ивановна отвела себе еще десять секунд на размышление.

Мальчик уже даже не хрипел. Еще немного – и он начнет агонизировать.

Семенова решилась.

Толпа вскрикнула общим тихим криком и отшатнулась.

Мальчик вряд ли почувствовал боль – он явно терял сознание. Зато снег под лавочкой сразу стал красным.

В разрез – используя лезвие ножа как расширитель – старая докторша аккуратно ввела фарфоровый носик от разбитого чайника.

Ее пальцы не дрожали.

Мальчик задышал сразу. В прямом смысле слова живительный кислород пошел в легкие. Быстро исчезла синюшность. Зато вернулось сознание, и – вместе с ним – пришла боль.

Вера Ивановна жестко удерживала малыша до приезда «Скорой». И лишь передав вахту, почувствовала, что силы на исходе.

Так что в итоге неотложные эскулапы, сделав все необходимое ребенку – антишоковую профилактику, противостолбнячную сыворотку, антигистаминные препараты и правильную обработку раны, – на всякий случай увезли в больницу и ее саму.

Вера Ивановна ехала в машине и с наслаждением слушала плач ребенка. Плачет – значит, живой.

А еще она думала о том, как хороша жизнь и что надо постараться пожить подольше.

Да, и, конечно, купить Маргаритке другого фарфорового петуха…

Примечания

1

О Марке Лазмане можно узнать из романа Иосифа Гольмана «Не бойся, я рядом» (М.: Эксмо, 2011).

2

Об этом можно прочитать в романе «Ради тебя одной» (М.: Эксмо, 2011).

Content

Иосиф Гольман
Вера, Надежда, Виктория

Глава 1 Вичка 7 октября 2010 года. Москва

Эпизод 1 (Из будущей книги о моей Бабуле) Центральный Казахстан 63 года назад

Глава 2 Надежда Владимировна Семенова 12 октября 2010 года. Москва

Глава 3 Бабуля 15 октября 2010 года. Москва

Глава 4 Вичка 28 октября 2010 года. Москва

Глава 5 Маргаритка 15 ноября 2010 года Приволжск – Москва – Приволжск

Глава 6 Береславский 16 ноября 2010 года. Москва

Глава 7 Вичка и Бабуля 22 ноября 2010 года. Москва

Глава 8 Губернатор 25 ноября 2010 года. Приволжск

Глава 9 Лена, Николай Владленович, Маргаритка 4 декабря 2010 года. Приволжск

Глава 10 Вичка, Береславский, Бабуля и «Ягуар» 5 декабря 2010 года. Москва – Приволжск

Глава 11 Береславский 6 декабря 2010 года. Приволжск

Глава 12 Вичка, Игорь Игумнов 6 декабря 2010 года. Приволжск – Москва

Глава 13 Губернатор и Береславский 6 декабря 2010 года. Приволжск

Глава 14 Береславский и Надежда 7 декабря 2010 года. Москва – Старая Купавна

Глава 15 Вера Ивановна 12 декабря 2010 года. Москва

Глава 16 Круглов 14 декабря 2010 года. Приволжск

Глава 17 Надежда и Ванечка 14 декабря 2010 года. Москва

Глава 18 Компания в сборе 16–17 декабря 2010 года. Москва – Псков

Глава 19 Поездка в Псков, продолжение

Глава 20 Вичка 18 декабря 2010 года. Псков

Глава 21 Игумнов и Вичка 20 декабря 2010 года. Москва

Глава 22 Синегоров и Сухов 23 декабря 2010 года. Приволжск

Глава 23 Береславский, Семенова, Ванечка 27 декабря 2010 года. Москва

Глава 24 Круглов, Лена и Маргаритка Ничего особо важного 27 декабря 2010 года. Приволжск

Глава 25 Береславский, Вичка и клуб «Лимон» 5 января 2011 года. Москва

Глава 26 Вичка и Бабуля 18 января 2011 года. Приволжск

Глава 27 Береславский, Ванечка, Сухов, Вера Ивановна и все остальные 31 января 2011 года. Москва – Приволжск

Эпилог 1 Три месяца спустя

Эпилог 2 Полгода спустя

Эпилог 3 Измайловский парк. Год спустя

Примечания