Сайкаку Ихара

Подсчитали - прослезились бы, да некому

ИХАРА САЙКАКУ

ИЗ "ДВАДЦАТИ РАССКАЗОВ О НЕПОЧТИТЕЛЬНЫХ ДЕТЯХ В НАШЕЙ СТРАНЕ"

ПОДСЧИТАЛИ - ПРОСЛЕЗИЛИСЬ БЫ, ДА НЕКОМУ

пер. - А. Н. Стругацкий

У бедняков всегда растет персик. Ведь растет он быстро, и прибыток дает скорый. Не оттого ли на скудной земле Фусими, что - в краю Ямасиро, так много персиковых садов?

Вот и теперь они в полном цвету.

А когда-то, в далекую старину, в деревеньке Черный цвет, вблизи Фусими, цвели вишни, и даже горожане съезжались туда и сетовали, когда наступивший вечер скрывал это зрелище. Не только пьяницы, но и трезвенники провожали там чаркой уходящую весну, каждый день приезжали все новые люди, но пили-то они в тени одних и те же деревьев, а где пьют, там и льют, и хотя пролитой водки было куда меньше, чем росы, но она скопилась в подземный источник, подтекла под корни, и злосчастные вишни засохли, осталось от них одно лишь название:

Черный цвет - будто по слову поэта. Что же до источника Черный цвет, то был он в тамошнем вишневом саду, и воду из него брали для чая самого князя Хидэёси.

Наши времена - не то что прежние, по столичному тракту нарыли колодцев, всюду строят и строят, в свой черед и эти места пришли в упадок.

В тех краях жил в своей ветхой хижине некто Жаровня Бунскэ. Пробавлялся он тем, что мастерил бамбуковые веники, жил кое-как, не имея одежды, чтобы прикрыть тело от вечернего ветра, греясь у костра в морозные ночи, и звали его не по имени, а по прозвищу: Жаровня.

Сколь это ни печально, даже в канун Нового года не готовились у него праздничные лепешки, не украшался вход сосновыми ветками, под навесом для дров было хоть шаром покати, в кадке для риса ни зернышка, ничего у него не было, и оставалось ему только сокрушаться, что не может он, как все люди, делать новогодние подарки одеждой и угощаться сушеной рыбкой из Танго. И сам он, и супруга ого были уже в летах, и не видели они спасения от этой нужды. Ведь до того жалко было их положение, что дети их не наедались досыта в новогодние праздники.

Бытие наше ненадежно, и это весьма прискорбно. Несколько лет в этой деревне выращивали так называемый ранний персик, от самой весны, когда распускались цветы на ветвях, ждали и не могли дождаться начала осени, а с появлением плодов сразу же доставляли их в столицу во фруктовые лавки на Хигураси и получали хорошую прибыль. Так сколько-то лет с легким сердцем справляли новогодние праздники, и вдруг однажды двадцать третьего числа восьмого месяца случился ураган и повыдергивал с корнем все деревья! В особенную досаду был также недород. Можно сказать, всем людям доставалось одинаково, но только семейству Бунскэ стало наконец совсем худо. От крыши его дома уцелели одни стропила, и когда зарядили осенние дожди, им всем пятерым - родителям и детям пришлось забраться в большой сундук, который каким-то чудом не успели продать, и накрыться крышкой, подперев ее по углам деревянными изголовьями, чтобы не задохнуться. Так они и сидели там на корточках, воздыхая тяжко: "Блуждаем во мраке бренного мира, и как же тосклива жизнь наша!"

Дом был собственный, но покупателя на него не находилось, а отдавать четыре стены задаром было жалко. В очень уж невыгодном место он стоял, и Бунскэ жаловался: "Мне бы за него хоть пятьдесят, а то и тридцать грошей на водку выручить. я бы его отдал. Вот если бы стоял он на пристани Кёбаси, я бы взял за него все шесть каммэ и то бы продешевил, а так мне что здесь, что в любой другой деревне - все едино". При всем том, сетуя на долю свою, он не оставлял надежду на будущее и упрямо твердил: "Вот ужо сёгун в столицу пожалует.

Дождусь, нипочем дом не брошу!"

Было у него трое детей. Первенца-сынка звали Бунтадзаэмон, и в год, о котором идет рассказ, ему исполнилось двадцать семь. Огромный, долговязый был мужчина, с бакенбардами от рождения, со сверкающими глазами. Вечно он ухмылялся, но ликом был пострашнее, чем иной во время драки. Сложения был мощного, ему бы родителей содержать, зарабатывая хотя бы грузчиком. Но наружность у него была столь устрашающая, что деньги о добывал просто грубым вымогательством, шатаясь по игорным притонам.

И всегда он был злодеем. Раз вечером, в свое шестнадцатое лето, он велел младшей сестренке, чтобы обмахивала его веером. Той было всего семь лет, в пальцах никакой силы, и он за то, что-де машет без усердия, ухватил ее за шею и швырнул на пол. Он грянулась о случившийся тут же жернов, обмерла, бедняжка, душа в ней затрепетала, и она в одночасье скончалась. Горю матери не было конца, она припала к мертвому телу и хотела уже покончить с собой, но тут меньшая дочка, пяти лет от роду, учуяла детским сердцем новую беду и, вцепившись с мольбой в ее рукав, горько расплакалась. Мать остановилась в нерешительности, стал думать, что будет с дитятей, а тем временем сошлись соседи и спросили, как же это случилось. "Смертный час моей дочери наступил по оплошности, - ответила она. - Горю ничем не поможешь". Поспешно устроили похороны, и дело до огласки не допустили.

В двадцать семь лет Бунтадзаэмон спутался с чужой женой и повадился всякий вечер бегать к ней в деревню Такэда. Проведав об этом, мать стала ему говорить: "Жизнь твоя на волоске". Он же вернувшись однажды под утро домой, столь сильно ударил ее ногой, что свернул ей поясницу, и с тех пор она уже не могла ни встать, ни сесть. По счастью, к тому времени младшая дочь уже подросла и ревностно исполняла свой дочерний долг, так что было кому подать бессчастной калеке горячего чая.

Трудиться он предоставлял отцу, сам же спал в свое удовольствие и никогда не видел цветов утренней зари. "Эх, папаша, - говаривал он небрежно. - Жизнь наша подобна росе - есть он и вдруг ее не стало". Все люди, ненавидя и презирая его, указывали на него пальцем и говорили: "Вот непокорный воле Неба!", однако сделать ничего не могли.

Сама злая судьбина определила такие отношения между сыном и родителями, но все же пребывать под одной крышей с этаким злодеем, да еще влачить свое существование совершенно впроголодь было для них далее невозможно, ни единого дня больше не хотели они жить на этом свете, - ведь даже хвороста, чтоб вскипятить чай, не осталось в доме, и они решили наложить на себя руки, положивши головы на одно изголовье.

Однако и тут мать с тоской подумала о своей дочери, призвала бабку-посредницу и, поведав ей все обстоятельства, попросила: "Не дай пропасть моему дитяти, устрой ее в услужение к хорошим людям из купечества". Бабка тоже прослезилась и, сказавши: "Услужу вам и процента с вас не возьму", - повела их с собой, и мать опять проливала слезы, поскольку ноги ее не держали, и пришлось нести немощную на спине.

Девушка была умненькая, но телом мала и слаба, брать ее соглашались не на жалованье, а за харчи. "Но ведь так я только себя прокормлю, какой же в этом толк?" - говорила она, и они ни с чем возвратились домой. А там она шепнула бабке-посреднице: "Наружностью я неказиста, но ведь не только красивые служат утехой мужчинам. Не продать ли мне себя в веселый дом?" Узрев такое самоотвержение, бабка воскликнула: "Ради отца и матери хороши любые пути!" - и отвела ее в заведение на Симабара, именуемое, кажется, "Итимондзия". Там ее выслушали, выказали сочувствие и сказали: "Женщина ты не так чтобы очень, но чувства твои прекрасны и будущность обеспечена". Затем составили договор на установленный срок и уплатили вперед двадцать золотых.

Когда она вернулась в Фусими и отдала эти деньги родителям, те печально вздохнули: "Видано ли это в свете, чтобы позволить родному дитяти продать свое тело и на эти деньги покоить свою старость!" Вздохам их вторила, воротившись, и бабка-посредница. Однако немного спустя хоть и жалели они свою дочь, но возвеселились духом и в канун Нового года возымели намерение сделать к празднику разные покупки. Узнав об этом, торговцы, по своему обычаю, принялись за дело. Из рисовой лавки притащили целый мешок, принесли свои товары продавцы мисо, соли и водки, и даже от рыбника, о котором в этом доме и думать забыли, прислали спросить, не надо ли чего. И в тот же вечер, когда они радовались и повторяли: "Вольнее денежек ничего-то на свете нету!" - старший сын Бунтадзаэмон украл все двадцать золотых и скрылся. Рассвело, наступил последний день старого года, но платить по такому злосчастью было нечем, и все покупки пришлось вернуть. Короткая радость, как сон, канула в прошлое.

Теперь больше нечего было ждать от судьбы. Супруги потихоньку покинули дом, удалились к Шестиричному Дзидзо, этому дорожному знаку на пути в вечность, и остановились в поле неподалеку от храма Косэн Осё. Прозрели они, что крушение всех их надежд в этой жизни есть кара за то, что давным-давно, в жизни прошедшей, свершили они жестокое преступление. И, молясь о предбудущем своем существовании, они многократно повторяли имя Будды, а затем умертвили себя, откусив языки. И трупы их пожрали волки.

Люди, ненавидя Бунтадзаэмона, говорили: "Бежал он, наверное, на восток, и перехватить его надо на заставе Встреч", - и погнались за ним, но схватить его не удалось, и они с пусты руками вернулись из Мапубары, что вблизи от Авадзу.

Никто не знал, куда он девался, и на это дело махнули рукой, а между тем Бунтадзаэмон тайком проник в городок Сюмоку, до которого было рукой подать, лихо справил новогодние праздники, собрав множество веселых девок, и ко дню "семи трав" промотал все деньги до последнего гроша. Слухи о его непотребстве распространились по округе, он бежал в деревню Удзи. Но едва дошел он до места, где приняли кончину родители, ноги стали заплетаться, все тело свело судорогой, в глазах потемнело и он упал. И тогда снова появились волки, пожравшие трупы родителей, и всю ночь напролет грызли его, причинив ему неисчислимые страдания, а затем множество огромных волков обглодали его кости до сухожилий и выложили их у обочины дороги в виде целого скелета. Так Бунтадзаэмон после смерти своей был выставлен на позорище.

Вот вам рассказ о беспримерном нарушителе сыновнего долга. Страшно такое преступление, и небо с неизбежностью карает за него. Будьте же почтительны к своим родителям.

ИЗ "ДВАДЦАТИ РАССКАЗОВ О НЕПОЧТИТЕЛЬНЫХ ДЕТЯХ В НАШЕЙ СТРАНЕ"

Комментарии

Перевод (второго "рассказа" первого свитка книги) выполнен по изданию:

Нихон котэн бунгаку дзэнсю, 39...

Стр. 760. Фусими - место близ Киото. Там было много дворцов феодалов в конце XVI в., в частности последний замок князя Тоётоми Хидзеёи. Фусими славилось персиковыми садами.

Деревенька Черный Цвет. - Намек на стихотворение Камоцукэ-но Минэо ("Кокинсю"), написанное на смерть вельможи Фудзивара Мотоцукэ: "О когда бы у вишен // На склонах горы Фукакуса // Было доброе сердце, // Они бы хоть в эту весну // Расцвели черным цветом". Далее мысль стихотворения юмористически обыгрывается.

Стр. 763. Шестиричный Дзидзо (см. прим. к с. 670) - спаситель от шести перерождений: в аду, в мире голодных духов, злых тварей, демонов асюра, людей, в небе. Скульптура Дзидзо о шести статях находилась в храме Дайдзэндзи.

Косэн Осё (1633-1695) - один из патриархов дзэнской секты Обаку, выходец из Китая.

Стр. 764. День "семи трав" - весенний праздник (седьмой день первой луны года). Семь трав - семь целебных трав, добавлявшихся в пищу.

В. Санович

Content

Сайкаку Ихара
Подсчитали - прослезились бы, да некому