Наталья Нестерова

Конкурс комплиментов и другие рассказы от первого лица

Рассказы

Лотерея

Не знаю, существуют ли типичные мужские ночные кошмары, но женские точно есть. Всем моим подругам периодически снится, что они вышли из дома, не надев юбку или блузку. Мои мама и бабушка ходили в школу в коричневых форменных платьях и фартуках. Десять лет со стойким упорством их преследовали ночные кошмары, будто вызвали на уроке к доске, а они не могут повернуться спиной к классу, потому что забыли платье надеть и только фартук прикрывает спереди наготу.

Во времена моего счастливого детства школьную форму отменили, но изощренные ночные страхи остались. Например, у меня был замечательный костюмчик – юбка в красную с синим клетку, белая манишка и красный жакетик. В повторяющемся сне я щеголяла в юбке и манишке, напоминавшей слюнявчик младенца, а жакетик куда-то улетучивался.

Снится ли мальчикам, юношам, мужчинам, что они оказались на людях в галстуке и без штанов? Не знаю. Но любые ночные кошмары всего женского населения планеты меркнут перед тем, что произошло со мной в реальности.

Расскажу по порядку, как я докатилась до чудовищного позора. Оправданием служит то, что я испытала глубокое эмоциональное потрясение. Заранее предупреждаю, что буду говорить долго, издалека. Во-первых, чтобы совершенной дурой не показаться. А во-вторых, я не умею четко и быстро излагать свою мысль. Если я начинаю рассказывать, как покупала рыбу, то сначала объясню преимущества океанической и речной, потом поведаю о соотношении цены и качества на рынке, потом – насколько меня пытался обвесить и обсчитать продавец… «Лена, короче!» – стонут слушатели.

Короче. Я работаю в бухгалтерии крупного издательского дома, выпускающего три газеты и пять журналов для невзыскательной публики. Всего в бухгалтерии семь человек, включая двух мужчин – главного бухгалтера Дим Димыча и его заместителя Стасика, отвечающего за валютные операции. Коллектив у нас дружный и теплый, спаянный женской солидарностью в заботе о горемычном начальстве. Жена Дим Димыча на старости лет (им уже за сорок перевалило) чокнулась на диетах. Мы его подкармливаем: на этапе сыроедения таскали из дома в термосах борщи и котлеты с картофельным пюре; в период раздельного питания угощали бутербродами с толстыми ломтями сыра и ветчины; на углеводной диете (он уже видеть макароны не мог) отбивные с кровью умудрялись стряпать в микроволновке, а на безуглеводном этапе вся бухгалтерия бросилась печь торты и пирожные. Для нас радость и умиление смотреть, подперев кулачками щеки, как Дим Димыч аппетит утоляет. В иные дни столько блюд притащим, что приходится с журналистами делиться, они вечно голодные.

Стасик у нас тоже неблагополучный. Он с детства вундеркинд, как бы не от мира сего, поэтому в женщинах не разбирается, а корреспондентки липнут на него, как мухи на клейкую ленту. Мы вначале промашку допустили, не уберегли Стасика, его в ЗАГС затащили. Брак длился полгода и закончился плачевно: супруги в больницах оказались. Жена – в психушке, а Стасик от аллергии неясной этимологии лечился.

Теперь стоит кандидатке в Стасиковы невесты на горизонте появиться, мы данные о ней собираем, в бухгалтерию заманиваем и в пять глоток мозги вправляем.

– Вы, девушка, со Станиславом Игоревичем в последние две недели встречаетесь?

– А вам какое дело? – огрызается претендентка.

– Нам небезразлична судьба руководителя, да и ваша, голубушка, тоже.

– Обойдемся без трогательной заботы, – усмехается.

– Ошибаетесь. И ведь не впервые? Вы уже имели тесные отношения с менеджером отдела распространения и с сотрудником юридической службы.

– Шпионите? Это бухгалтерия или полиция нравов? – Все еще марку держит, иронизирует. Головой крутит, а поди уследи, когда мы по очереди говорим.

– Также известно, что у вас есть ребенок от неустановленного лица с прежнего места работы в правительственной газете.

– Он с мамой в Вологде живет. – Спеси поубавилось.

– Дети – это прекрасно, ваш большой плюс. Но! Сейчас речь идет о Станиславе Игоревиче. Вы утаили от него факты вашей бурной биографии и выставили себя непорочной девственницей.

– Откуда вы знаете?

Мы не станем делиться методами разведки и допросов, с помощью которых умеем вытрясти из Стасика любую информацию, и оставляем этот и последующие вопросы «невесты» без ответов. На разные голоса мы описываем особенности характера Стасика.

– Вы полагаете, что он вас ласково называет Зайкой от великой нежности? Он так зовет всех женщин, включая стопудовую редакторшу журнала «Модный силуэт». Станислав Игоревич не способен запомнить ни одного женского имени, у него голова другим забита.

– Не рассчитывайте на его большую зарплату, он в долгах как в шелках. А деньги тратит на сумасшедшие проекты и пожертвования. Последнюю премию, например, перечислил в фонд борьбы с арахнофобиями. Как? Вы не знаете, что это такое? Боязнь паукообразных. Девушка, ваш интеллектуальный багаж оставляет желать…

– Станислав Игоревич почти гений и потому требует в быту внимания как умственно отсталый. Ему нужно напоминать про чистку зубов и пользование расческой. Он не заправляет кровать, не моет посуду, теряет счета за квартиру, электричество и телефон. Спалил шесть чайников и кастрюль без счета. Он принципиально не выводит тараканов и ставит опыты на домашних мышах и крысах. Девушка, вам понравится, если по постели ночью будут бегать крысы?

– В качестве жены вам придется следить за тем, чтобы он ходил в носках одинакового цвета и не пользовался галстуком вместо носового платка.

– Учтите, он не способен вести диалоги на темы, его не интересующие. Будьте готовы к общению с мумией, витающей в облаках.

Как правило, претендентки не сдаются после первого разговора. Они подозревают нас в корысти, будто мы сами хотим лакомый кусочек отхватить. Корысть, действительно, имеется, но совершенно другого свойства. Стасик выполняет недельную работу на своем компьютере за полчаса, а остальное время бродит по Интернету или играет в игры. Если точно рассчитать момент, когда он последний раз победно ударит по клавише, и подвалить к нему с просьбой, то Стасик живо откликнется: «Зайка, помощь нужна?» – и с фантастической скоростью сделает за тебя работу, что позволит честно просить премию и отгулы.

После того как возмущенная невеста хлопает дверью бухгалтерии, мы пожимаем плечами: ее, глупую, предупредили – и связываемся с мамой Стасика. Контакт с Раисой Никитишной у нас постоянный и теплый. Она души в нас не чает за заботу о непутевом сыне, а мы в ней – за материнский подвиг при чикчирикнутом отпрыске, которого она в детские и юношеские годы водила в спортивные секции, сформировала ему здоровое красивое тело, очаровывающее теперь корреспонденток.

Во втором действии пьесы Раисе Никитишне предстоит, во-первых, съехать с квартиры, пожить у родственников, позволить насекомым и мышам свободно плодиться; во-вторых, выкрасть и спрятать паспорт Стасика. Редкая претендентка выдержит, пока забывчивый и рассеянный Стасик совершит необходимые действия по получению нового паспорта, как-то: сфотографируется и вспомнит, в каком именно ателье, заплатит штраф, налог и стоимость новой книжицы в сбербанке, семь раз побывает в паспортном столе, работающем в разные дни по разным графикам; отстоит длинные очереди, не запутавшись «кто за кем стояло».

Как правило, к моменту получения нового документа Раиса Никитишна, вооруженная средствами химической борьбы, возвращается домой. А мы заключаем пари: будет претендентка обходить бухгалтерию стороной или заявится с покаянной бутылкой коньяка и страшными рассказами о Стасике. Почему-то «невесты» действуют только по двум указанным схемам.

Короче, наша бухгалтерия ударно трудится, мудро руководимая вечно голодным Дим Димычем на одном полюсе и требующим постоянного присмотра Стасиком на другом. Раз в году, восьмого марта, они устраивают нам большой праздник. Мы заранее гадаем, что подарят, и никогда еще не попали в точку. Известно только одно – никаких жалких мимоз в целлофане. Роскошный букет каждой, плюс ценный подарок, плюс сюрприз. Букеты и подарки влетают в копеечку, но мы, как ни искали, не нашли, по какой статье их проводят. Только асы бухгалтерского ремесла могут так замаскировать расходы, что комар носа не подточит. Неужели на свои, кровные, покупают?

Нынче нам подарили не просто букеты или икебаны в тарелке, а корзины цветов – точно балеринам на премьере. Ценные подарки представляли собой небольшие мраморные скульптуры под античные и на подставках, от которых тянулись электрические шнуры. Когда мы включили своих венер в сеть, то зрелище получилось совершенно захватывающее. Срочно вызвали фотокорреспондента и потребовали запечатлеть нас рядом и на фоне. Забегая вперед, скажу, что снимки в итоге получились жутковатыми: будто странное миникладбище с цветами, надгробными памятниками и счастливыми женскими лицами. Но за этот сюр фотокор премию на конкурсе потом получил. В прошлом году сюрпризом были хокку – японские трехстишья без рифмы, но с философским содержанием. Их то ли подбирал, то ли сочинял, конечно, Стасик. Мы долго расшифровывали свои хокку, большей частью безуспешно. Например, одна наша сотрудница выгодно поменяла квартиру. Ей досталось:

Дрожат у коня на хвосте

Капли росы

Утри свои слезы.

Может, Стасик перепутал, как водится, и эта хокку предназначалась другой женщине, у которой муж зачастил на родительские собрания и в итоге сбежал к учительнице первого класса?

Или вот еще другая девушка, не только побывавшая на съемке передачи «Поле чудес», но и столкнувшаяся в Останкине с кудрявым поп-кумиром, который ей, остолбеневшей, бросил мимоходом: «Привет! Как дела?» Перепутал с кем-то, обознался. Но она рот открыла от счастья и только через десять минут закрыла, когда кумира уж и след простыл. И при чем здесь, скажите:

Младенец плачет,

Красива роза

В шипах сокрытых.

Между тем у нас есть одна женщина, которая родила ребенка (младенец – чудо! Три шестьсот весом, и щечки как яблоки аппорт). С внуком бабушка сидит, молодая мать вышла на работу, сцеживала молоко постоянно. Один раз смех был! Входит в комнату верстальщик, чашка в руках.

– У вас молочком нельзя разжиться? – спрашивает. – Не могу черный кофе пить, только с молоком.

– Пожалуйста! – говорим. – Вон там за сейфом.

А за сейфом сидела молодая мать и сцеживалась. Верстальщик как увидел, так рванул из бухгалтерии, только пятки сверкнули. Потом ему в магазинном пакете сливки отнесли. Не взял, испуганно головой крутил.

Все время я отвлекаюсь. Иначе не получается, ведь жизнь не анкета, не тест, а роман и даже анекдот.

Чтобы с хокку покончить, которые нас до танку довели (пятистрочный предшественник хокку, маленькая и изящная поэма, насыщенная глубоким смыслом), упомяну мне посвященное:

На мокрой ветке

Птица сидит одиноко,

А ты видишь только дождь.

Мы на всех примеряли – никому не подошло, хоть и выглядит универсально. Обидно, право.

Но это прошлый год. А нынче в качестве сюрприза, в добавление к цветам и статуэткам электрическим, были лотерейные билеты, вернее – корешки от билетов. Дим Димыч сказал, что Стасик изучал систему, понял особенности, заполнил билеты, и кто-то из нас обязательно станет обладателем супервыигрыша.

Мы пылко поблагодарили, но больших надежд не питали. Стасик, конечно, гений, но не до такой степени!

Розыгрыш лотереи состоялся в конце марта, в горячее время квартального отчета. Как всегда после зарплаты нарисовался сутяга, зануда и вообще мерзкий тип Адам Амуров. Ему постоянно кажется, что мы его обокрали, обсчитали, взяли лишние налоги. Словом, недоплатили. Расчет зарплаты – моя сфера обязанностей. Амуров – автор постоянной рубрики «Наука любви» в журнале для подростков. Та часть нашего коллектива, которая имеет детей-старшеклассников, Амурова ненавидит, потому что ни в какой подворотне не услышишь того, о чем поведает Амуров. У меня с ним личные счеты.

Творческая лаборатория Амурова оригинальностью не отличается: он сам сочиняет письма в газету и сам же на них отвечает. Однажды «к нему пришло письмо» от девушки Лены, которая работает в бухгалтерии, хороша собой и страдает, потому что в свои двадцать лет еще не познала радости плотской любви. В ответе Амуров лихо разобрал так называемый комплекс девственности и дал советы, за которые его бы следовало побить отцам взрослых дочерей. В редакциях почему-то дружно решили, что я и есть та самая мученица-девственница с комплексом. Журналистки хихикали за моей спиной, а журналисты-совратители двинули на меня широким фронтом. По электронной почте они слали мне письма, смысл которых сводился к утверждению: тебе со мной понравится! Пока писали безусые практиканты, я усмехалась, когда подключились разведенные и женатые бабники, мне стало не до смеха, а получив недвусмысленное послание от начальника экспедиции толстопузого шестидесятилетнего коротышки, я разревелась.

Стасик, выяснив, что я рыдаю не по покойнику и оплакиваю собственную жизнь, а не судьбу героини очередного женского романа, в два счета решил проблему. Он разослал всем моим «корреспондентам» послания одинакового содержания, в котором говорилось, что я благодарна за внимание и готова рассмотреть предложение, как только получу из кожно-венерологического диспансера результаты анализов. Поклонники присмирели.

Короче, Адам Амуров (настоящая фамилия Криворылов очень ему подходящая) потребовал пересчитать выплаты. Я мысленно натянула на лицо железную маску и застучала по калькулятору, объясняя Амурову-Криворылову каждое арифметическое действие. Мы с ним не сошлись на восьмидесяти трех копейках. Амуров принялся вопить и обвинять меня в непрофессионализме. Железная маска дала трещину, я достала из кошелька металлический рубль и положила перед ним:

– Возьмите!

– Дело не в копейках, а в принципе! – разорялся великий журналист. – Вы меня оскорбляете! Вы меня унижаете!

Маска окончательно сползла, я изобразила крайнее удивление:

– Оскорбляю? Помилуйте! Вот если бы я распространяла слухи, что вы страдаете органической эректильной дисфункцией, от которой безуспешно лечились всеми возможными методами, вплоть до протезирования, тогда конечно. Но вы ведь не страдаете? Все люди врут?

Амуров онемел от возмущения. Правда, ненадолго.

Замечу в скобках, что у меня бабушка медицинский работник, с пеленок читала мне справочник фельдшера – мечтала, чтобы внучка врачом стала. А когда я подросла, бабуля мне книги по сексопатологии подсовывала – боялась, как бы с извращенцем не связалась. Вот я этих мудреных терминов и нахваталась.

– Чем-чем он страдает? – послышались вопросы моих коллег.

– Она, – вскочил на ноги Амуров и ткнул в меня пальцем, – эта вертихвостка, меня импотентом обозвала!

Девушки прыснули.

– Я этого так не оставлю! – кричал Амуров-Криворылов. – Буду жаловаться вашему руководству! Где главный бухгалтер?

Он побежал кляузничать к Дим Димычу, а я – к Стасику просить о защите.

Выслушав меня, Стасик заметил:

– Этого певца «Камасутры» давно следует проучить.

Повернулся к компьютеру и что-то отстучал на клавиатуре. Когда из принтера выполз листок, Стасик взял его, поднялся из-за стола:

– Пошли к Дим Димычу. Потупь глаза, изображай раскаяние.

В кабинете главбуха разыгралась уморительная сцена. Мы застали конец гневного монолога Адамова. У Дим Димыча лицо было, как при зубной боли.

– Господин Криворылов! – заговорил Стасик. – Позвольте вас уверить, что за свой проступок Елена Васильевна будет наказана самым строгим образом! Ей будет объявлен выговор! Строгий выговор! Примите наши соболезнования! А Елена Васильевна сейчас перед вами извинится. Не так ли? – Он строго посмотрел на меня и незаметно подмигнул.

– Простите, пожалуйста! – пропищала я голосом маленькой девочки. – Я больше не буду!

Амуров еще немного попыхтел и ушел. Стасик положил перед Дим Димычем листок:

– Подпишите!

– Что это?

– Приказ о выговоре.

Дим Димыч вчитался и заерзал на стуле:

– А не слишком это? Мужская солидарность…

– Вы хотите быть солидарным с мерзавцем Амуровым или со своими сотрудницами, которых он ославляет почем зря? – перебил Стасик.

Дим Димыч поставил подпись.

Я ничего не понимала, пока Стасик не протянул мне бумагу:

– Шлепни печать и повесь на доску для приказов!

О! Это была бомба. В приказе мне объявлялся строгий выговор, только послушайте: «…за неэтичное поведение и разглашение врачебной тайны интимного характера, касающейся состояния здоровья Криворылова Александра Петровича»! Теперь только ленивый не заинтересуется «тайной» Криворылова.

Легкие угрызения совести: все-таки нехорошо бить человека ниже пояса – я подавила, напомнив себе, что идея осмеять мужские достоинства журналиста принадлежала Стасику. А меня хорошо было выставлять перед всем честным народом комплексующей девственницей?

Вернулась в общую комнату, меня встретили с ликованием: «Пляши! Беги за шампанским! И тортом! Вот счастье привалило!» Коллеги вскочили с мест и бурно меня приветствовали.

– Еще рано в литавры бить, – выразила я сомнение. – Неизвестно, как Амуров отреагирует.

– При чем здесь Амуров? Ленка! Твой билет в лотерею выиграл. Миллион рублей! На всех делим! – напомнили мне уговор.

Не знаю, как другие реагируют на обрушившееся с неба богатство, но я почему-то заверещала поросенком и стала подпрыгивать на месте. Мой визг сработал вроде резонанса, и через секунду уже пять женщин вопили и скакали. На шум прибежали Дим Димыч и Стасик. Застыли на пороге, пораженные картиной коллективного безумия. Наша радость была столь велика, что мы бросились качать Стасика. То есть попытались подбрасывать его в воздух, как делают с чемпионами, но уронили на первой же попытке. Дим Димыч попятился спиной к двери.

– Девочки! – бормотал он. – Спокойно! Главное – спокойствие.

– Сойдите с меня! – просил валявшийся на полу Стасик. – Ой, больно! Не бегайте по мне! – уговаривал он женщин, бросившихся через его тело к Дим Димычу с объятиями, благодарностями и поцелуями.

На этом бравурная часть счастливого события была завершена. Далее меня попросили показать корешок выигравшего билета.

– А где он? – спросила я, с ужасом сознавая, что не помню, куда миллион положила.

Такой уборки и наведения порядка наша бухгалтерия никогда не знала. О квартальном балансе было забыто. Мы проверили каждый стол, ящик, полку, каждую папку перетрясли. Обнаружили две золотые сережки (одна нашей, другая неизвестной растеряхи), двадцать семь закатившихся шариковых ручек и семь тюбиков губной помады, один кошелек с купюрами старого образца, непочатую бутылку коньяка, десяток заколок для волос, упаковки с колготками, с прокладками, с окаменевшими конфетами – словом, массу полезных вещей и хлама. Мой стол, а также сумка и карманы, естественно, обследовались многократно и особо тщательно. Корешка не было.

Мы подавили вялое сопротивление начальства и устроили обыск в их кабинетах. В сейфе у Дим Димыча хранился большой ассортимент рыболовных крючков и прочих снастей. В ящиках стола – черствые пироги и недоеденные бутерброды. У Стасика (кто бы мог подумать?) документы содержались в идеальном порядке. Я предполагала найти какое-нибудь свидетельство его бурного успеха у корреспонденток, вроде стратегического запаса презервативов, но неожиданно вытащила собственную фотографию.

Так боялась не найти заветный миллион, что даже не задумалась, почему мое фото оказалось у Стасика. И была настолько зла на свою неорганизованность, что в качестве мести черным маркером нарисовала себе жирные усы.

Оставалась еще возможность, что корешок выигравшего билета находится у меня дома. Подруги велели не приходить завтра на работу, пока не найду пропажу.

Лучше бы я не говорила своим домашним, что выиграла гору денег! Мама тут же принялась мечтать о пристройке к даче, папа радостно планировал покупку автомобиля, а бабуля по телефону требовала, чтобы все деньги положили в банк под проценты на мое приданое.

Когда я промямлила, что есть одна загвоздка, корешок потерялся, родители тут же принялись за поиски. Мы всю ночь обыскивали нашу квартиру. Действовали тщательнее, чем следователи в доме подпольного миллионера. Бабушка звонила каждый час: нашли? Потом она приехала. На такси! Второй раз в жизни. Первый раз такое с ней случилось, когда я получила травму в метро. Шпилька каблука застряла в ребристой ступеньке, я упала на выходе, на меня с воплями и проклятиями валился и наслаивался народ, пока не остановили эскалатор. Короче, бабушка забрала меня из медпункта с переломом ноги и множественными синяками.

К пяти утра мои родные перестали спорить, на что потратить деньги. В разгромленной квартире они обессиленно свалились на диваны и принялись перечислять мои недостатки. Растяпой, оказывается, я была от рождения, чему свидетельством многочисленные примеры из моего детства и юности. Я расплакалась от обиды и на свою растяпистость, и на маму с папой, которым так хотелось незаработанных денег.

– Лотерея – дьявольский соблазн, не Божье дело, – выступила на мою защиту бабушка. – В качестве приданого я готова отдать Лене свою однокомнатную квартиру, к вам перееду.

Папа застыл с открытым ртом. Мама осуждающе толкнула его локтем в бок и сказала, что приданое – это пережиток прошлого. Папа обрел дар речи и пригрозил мне:

– Только попробуй нищего без жилплощади привести!

На следующий день, после короткого и тревожного сна, мне страшно было идти на работу, увидеть разочарованные лица подруг, услышать повторные обвинения в преступной расхлябанности. Поэтому с утра я отправилась в бассейн.

Я уже подбираюсь к рассказу о моем страшном позоре – основной теме данного опуса, но опять вынуждена сделать отступление. Потому что в детстве я чуть не утонула в мелкой речушке возле нашей дачи. Меня вытащили деревенские мальчишки, у которых, наверное, в школе отлично преподавали физику. Пока я извергала из себя воду, они рассуждали о том, что центр тяжести у девчонок – из-за отсутствия важного органа в нижней части тела и наличия двух добавочных в верхней – смещен, и они (девчонки) поэтому бултыхаются вниз головой.

Вследствие физического несовершенства и утопления у меня выработалась жуткая водобоязнь. Я пила компот, зажмурив глаза, отказывалась умываться и чистить зубы. Чтобы затолкнуть меня, упирающуюся руками и ногами, в ванну, собиралась вся семья.

Мой папа не гомеопат, а прораб, но придерживается принципа лечения подобного подобным. Процесс «выпил-опохмелился» у него иногда затягивается на недели. Из запоя его выводит бабушка. Она работает медсестрой в проктологическом отделении больницы, то есть ловко и умело ставит клизмы. По зову мамы бабушка приезжает со своим оборудованием решительно настроенная на очищение папиного организма. Он баррикадируется в спальне, но через некоторое время выбрасывает белый флаг. Кричит из-за двери:

– Все! Я завязал! Обещаю! Уведите тещу!

Короче, папа отвел меня в бассейн. Первое занятие, сорок пять минут, я простояла по пояс в воде, вереща так оглушительно, что у всех заложило уши, и свистка тренера было не слышно. Поскольку голос я сорвала, то на втором занятии мои хрипы уже не вызывали эха в гулком зале, а дети показывали на меня пальцем и смеялись. Папа дежурил у бортика и пресекал мои попытки выбраться из лягушатника. Через неделю я смирилась, через две рискнула лечь животом на воду, через месяц научилась плавать.

Водобоязнь превратилась в страстную водолюбовь. В прошлой жизни я, наверное, была существом с жабрами, потому что водную стихию воспринимаю как родную. Для меня нет лучшего отдохновения, чем плавать, нырять или просто киснуть в воде. В спортивной группе я не задержалась только по причине того, что фигуры девочек-пловчих из старшей группы разительно отличались от моего абсолютного идеала – куклы Барби. Спорт я бросила, но с плаванием не рассталась – при любой возможности бегу в реку, озеро, пруд. У меня годовой абонемент, позволяющий в любое время посещать открытый бассейн.

И в то злополучное утро я отправилась в бассейн растворять свои горести и несчастья. Решила себя хорошенько умотать, чтобы физическая усталость заглушила эмоции. Поставила личный рекорд – проплыла три километра с максимально возможной скоростью. Последний километр – на пределе возможностей. Как только не утонула? Лучше бы утонула!

В душ шла – меня точно пьяную раскачивало. В раздевалке… Надеть мне нужно было, кроме белья, брюки, кофточку и куртку легкую. Кофточку я пропустила… Почему-то затолкала ее вместе в мокрым полотенцем в рюкзак. Но куртку надела. И на том спасибо!

Как назло, в тот день наступило лето. Весна в Москве (заметили?) подкатывает медленно, капелями пробивается. А лето всегда падает с неба солнечной жарой. Короче, куртку я сняла на подходе к работе, к нашему зданию.

Вы спросите: как это можно не заметить, что ты полуголая, что у тебя выше талии только лифчик кружевной? Отвечаю: можно! Если вы испереживаетесь из-за утерянных миллионов, если вас мама с папой обругают, если вы боитесь, что коллеги подумают, будто вы присвоили общий выигрыш, если вы проплывете в хорошем темпе три километра…. И даже взглядам, которые бросали на меня встречные люди, пока я рассекала вестибюль, поднималась по лестнице, шла по коридорам, я не придала значения. На меня давно так смотрели! Я же девушка с комплексом! Да еще вчера приказ появился, где фигурировала моя фамилия. У меня нет дефектов зрения и, опустив глаза, да просто боковым зрением, я должна была видеть, что на мне только нижнее белье. Но не видела! У меня перед глазами стоял злополучный корешок билета, а в мозгу прокручивались пути выхода из тупика.

Не заходя в свою комнату, я постучалась к Стасику.

– Можно к тебе? Надо поговорить.

Он кивнул. Я вошла и села на стул напротив него. Стасик вдруг покраснел, как вареный рак.

– Жарко, – понятливо кивнула я. – Лето наступило. Надо попросить, чтобы включили кондиционеры.

Стасик пробурчал что-то неразборчивое. На меня не смотрел, чиркал на бумаге карандашом. А я принялась уговаривать его повторить подвиг-фокус с лотерейными билетами.

– Сама их куплю. Ты только заполни. Пожалуйста!

– Невозможно, – вяло отказывался Стасик, – то была случайность…

Я наседала, Стасик мямлил. А потом вдруг поднял глаза и заявил:

– У меня есть встречное предложение. Выходи за меня замуж, Лена!

– Зачем? – умно спросила я.

Не поняла, не въехала, о чем идет речь. Только с удивлением подумала, что Стасик уже некоторое время называет меня не Зайкой, как всех, а по имени. Обиженная на его отказ, вышла из кабинета и побрела на расправу в свою комнату.

Меня встретил дружный возглас «Ах!». Хором спросили:

– Лена, ты где была?

– У Стасика.

– Что он с тобой делал?

– Замуж звал, – горько усмехнулась я.

Усмешка застыла на моем лице, как приклеенная. Я увидела отражение в зеркале и не сразу поняла, что полуголая девица – это я сама. Мои чувства трудно описать словами. Думаю, что от полного помешательства меня спасло проверенное защитное женское средство – слезы. Я зарыдала.

Слезы у меня близко. Я легко плачу по малейшему поводу. Обливаюсь слезами над книжками, хлюпаю в кинотеатре, когда показывают душещипательные сцены, и за компанию тоже рыдаю: если у кого несчастье, кто-то рыдает, то я подхватываю. Папа говорит, что мне обязательно надо выдать месячную норму осадков.

Но я выдала полугодовую норму! И хотя на работе не раз видели мои слезы, тут все всполошились. Потому что я рыдала – будь здоров! На чемпионате плакальщиц оставила бы далеко позади всех соперниц.

Я сидела на стуле (меня уже одели), брызгала слезами, а вокруг меня суетились четыре женщины, утешали, как могли. В отдалении маячили Дим Димыч и Стасик. Я уже говорила, что у нас замечательный коллектив?

– Да сейчас мода в лифчиках ходить!

– Вспомни певиц на эстраде! Они все полуголые!

– Ну, хочешь, мы сейчас все разденемся?

– Пожалуйста, не надо! – испугался Дим Димыч.

– Алло! «Скорая»? – кричал в телефонную трубку Стасик. – Приезжайте срочно! Что случилось? У нас девушка рыдает! Какая валерьянка?..

В меня влили, наверное, три литра валерьянки.

И даже Амуров, который пришел в большом гневе выяснять отношения, увидев мою истерику, поостыл. Он решил, что меня терзает раскаяние, и милостиво изрек:

– Прощаю, Лена! Не надо плакать!

Явление Амурова вызвало у меня последний слезный залп. А потом, наверное, наступило обезвоживание, кончилась свободная жидкость. Я только икала и чувствовала себя почему-то обновленной, легкой и чистой, только очень слабой.

Домой меня вез Стасик на своей машине. Дома я оказалась после полуночи. Нет, мы с ним… ничего интимного. Не успели отъехать от работы, как я, обессиленная водным кроссом, бессонной ночью и жутким стрессом, отключилась. И проспала четыре часа, свернувшись клубочком и положив голову Стасику на колени. Машина стояла под нашими окнами, Стасик сидел, боясь пошевелиться, а я дрыхла. Очнувшись, встрепенулась:

– Ой! Я долго спала?

– Минут десять.

Галантность ответа Стасика я поняла только дома, когда посмотрела на часы и выслушала гневные речи папы с мамой. Выглянула в окно. Стасик не уехал. Стоял рядом с машиной и делал физкультурные упражнения: приседал, поворачивал корпус, размахивал руками. От долгого сидения у него, наверное, тело застыло, одеревенело.

И на следующее утро Стасик за мной приехал. Если бы не он, я бы на работу не пошла, отпуск взяла или вообще уволилась. Но Стасик уговорил меня ехать трудиться. Верно заметил: только последняя негодяйка из бухгалтерии в конце квартала увольняется.

Далее началось… как бы правильнее сказать… нас со Стасиком принялись… сватать? женить? сводить? Давить на нас, обрабатывать, подталкивать, расписывать наши небывало прекрасные качества. Оказывается, все давно знали, что Стасик ко мне неравнодушен. А я постоянно бегаю к нему в кабинет. Враки! Всегда по делу к нему заглядывала! Что, я виновата, что дел много бывает?

И даже Дим Димыч включился в кампанию. Начальственно изрек:

– Чтобы к концу второго квартала, к полугодовому отчету, эта проблема была ликвидирована! Какой-то шабаш свах, а не бухгалтерия!

Стасик возил меня на работу и с работы. Мы с ним веселились, обсуждая рьяные попытки сосватать нас. Но через некоторое время я поняла, что мое веселье – натужное, неискреннее. Мне тогда послышалось, что он звал меня замуж? Приснилось, сбрендило? Как обидно!

Приближался полугодовой отчет, мое томление достигло крайней степени, я решила в понедельник, после выходных, заговорить на скользкую тему со Стасиком. Как бы невзначай его спросить, он всем полуголым девушкам замужество предлагает?

К счастью, Стасик меня опередил. Не дожидаясь следующей недели, до выходных, в пятницу, около моего дома, в машине, глядя прямо перед собой, спросил хриплым голосом, безуспешно пытаясь изобразить, будто речь идет о мелочах:

– Может, нам и правда пожениться? Страсти утихнут.

Мне ничего не оставалось, как подхватить его тон, хотя душа запела, как выпущенные на волю сотни канареек.

– Разве ты выгодный жених? Все деньги спускаешь.

– Мне давно предлагают перейти в один банк. Зарплата на порядок, то есть в десять раз, больше.

– Правда? – искренне обрадовалась я. – Здорово! Поздравляю!

– Ты согласна?

– С чем?

– Сочетаться со мной законным браком.

– Нет, Стасик. Я мышей и тараканов боюсь. И терпеть не могу расхлябанных людей, сама такая. А ты – воплощение забывчивости и беспорядка.

– На самом деле, – Стасик по-прежнему на меня не смотрел, – я – жуткий педант и зануда. А беспорядком себя окружаю, чтобы с комплексами бороться.

– И бабник ты прирожденный. Будешь на сторону каждый месяц бегать.

– Информация о моей активности сильно преувеличена. Для тридцати шести лет я почти невинен. Один раз был женат, а остальное… остальное не в счет.

– Не надо! – погрозила я пальчиком. – Всех твоих пассий знаю, как облупленных! Чего одна Мария Луиза стоит!

Так прозвали заведующую отделом рекламы в одном из журналов. Крашеная вихлястая особа. Над столом у нее висит плакат с собственным фото и надписью: «Эта блондинка подобна замороженному шампанскому, которое, оттаяв, сулит много удовольствий. Франц Герре о Марии Луизе, второй жене Наполеона I». Подвигами «Марии Луизы» в размороженном виде полнится земля.

– Ничего у меня с ней не было! – возмутился Стасик. – Лена, ты мне отказываешь?

Спросил, точно речь шла о сотне рублей до зарплаты. А я, начав кочевряжиться, уже остановиться не могла. Но чрезмерное кокетство и жеманство никого до добра не доводили. Повесил Стасик голову, обреченно пробормотал:

– Извини, Лена, что завел этот разговор. До свидания!

Вышел из машины, обогнул ее и открыл мне дверь. А я сижу, голову в плечи втянула. Дура-дурой, хоть и полностью одета. Куда мне от своего счастья уходить? Короче…

Короче, мы поженились.

Объявление в газете

Когда слышу рассуждения о том, какой тип женщины предпочитают мужчины, только усмехаюсь. Я знаю точно! Большинство мечтает о покорных веселеньких простушках, готовых за конфетку стоять на задних лапках. Мне об этом было многократно заявлено открытым текстом!

У нас в семье есть Рада, она же Радость, она же большая черная пуделиха. Опытные собачники, когда пришло время, посоветовали «для здоровья» повязать нашу Раду, то есть выдать замуж. Результатом короткого «замужества» были пять хорошеньких щеночков.

Я, мой муж, дети – десятилетний Егор и пятнадцатилетняя Ира – все очень привязались к щенкам, расставались со щемящим сердцем. Не продавали своих любимцев, а отдавали в хорошие руки. Четверых у нас быстро забрали, а пятая девочка, которую мы назвали Милой (очень миленькая), задержалась. На нее, конечно, обрушилась любовь за пятерых. Но две собаки в доме – это слишком. Решили дать объявление в газету.

Дети вырезали купон для частных объявлений. Ира села писать текст, спросила меня:

– Можно, напишу от первого лица?

У дочери пристрастие к литературному творчеству, ящик ее письменного стола забит девичьими альбомами со стихами, цитатами и пространными рассуждениями о жизни.

– Можно, – позволила я, но предупредила: – Не забудь указать породу и что щенок подрощенный, два месяца.

Ира пропустила мои рекомендации мимо ушей, а я совершила роковую ошибку – не прочитала текст. Вечером забыла, а утром, как всегда, суматоха: дети опаздывают в школу, муж едет в командировку и никак не найдет галстук «не в крупную, а в мелкую полоску» – всех мама, то есть я, должна собрать, упаковать и отправить из дома. Хотя самой, кстати, тоже на службу надо.

Словом, объявление я не прочитала. А когда заскочила отдать его в редакцию, повезло – очереди не было. Подскочила к окошку и протянула купон с объявлением и деньги. Девушка прочла текст, посмотрела на меня странно и потребовала паспорт. Зачем-то пролистала его и на графе «семейное положение» презрительно хмыкнула.

Чтобы было понятно, текст доченька написала следующий: «Я – маленькая, черненькая и очень хорошенькая. Мне нужен друг, которого я буду любить преданно и верно. Я буду всегда встречать его радостно и весело. А за конфетку я даже готова постоять на задних лапках!» И наш телефон. О щенке и породе – ни слова! Как потом объяснила Ира, места на купоне не хватило, строчки кончились.

Через три дня объявление вышло. Прихожу с работы, дети возбуждены: у дочери румянец во всю щеку, у сына глаза подозрительно блестят. Значит, либо разбили что-нибудь, либо подрались, потом помирились, снова подрались и теперь раздумывают, сражаться или замиряться.

– Мы не ссорились, – говорят, – и ничего не разбили. Но, мама! Тут все время звонят насчет Милы, ты не могла бы отвечать?

Конечно! Да я и не доверила бы детям отбор хозяев для нашей малышки.

Звонок. Поднимаю трубку, мужской голос:

– Это по объявлению.

– Замечательно! – Я от доброжелательности буквально плавлюсь. – Как вас зовут?

Вопрос, кажется, очень простой, а мужчина замялся:

– Ну, допустим, Сергей.

– Очень приятно! А я – Татьяна.

– Давайте встретимся! – с ходу предлагает, «допустим, Сергей».

– Подождите! Вначале я хотела бы кое-что выяснить. Как вы относитесь к собакам?

– К собакам? – удивился он. – Нормально отношусь.

– Но вы хотите завести собаку? – настаиваю я.

– Как-то не думал, но вообще-то можно.

– Извините, Сергей! Очевидно, вы еще не приняли решения, а нам нужен искренне любящий хозяин, как говорится в таких случаях – «хорошие руки». Всего доброго!

Положила трубку и тут же подняла. Звонил, естественно, мужчина. Не здороваясь, с придыханиями сообщил:

– Обожаю! Я обожаю маленьких веселых брюнеточек! Мой тип!

Вступление мне не понравилось, и я осадила звонившего:

– Сейчас маленькая, но, знаете ли, вырастет до солидных размеров.

– Малолетка? Во дают! Несовершеннолетних пристраиваете?

– Мы еще ничего не даем! – сказала я строго. – И пристраиваем исключительно в хорошие руки.

– Не-е! – протянул он разочарованно. – Под статьей ходить не хочу.

– Никто и не заставляет! – обиделась я и положила трубку.

У следующего «собачника» тоже был мерзкий голос, сладкий и скабрезный одновременно. И сразу он заговорил на «ты»:

– Я тебе дам много-много конфеток!

– Это – лишнее, – ответила я. – Ни деньги, ни подарки нам не нужны. Главное, чтобы щенок рос в хороших условиях.

– Щенок? Это ребенок, что ли? У тебя есть дети?

Понимая, что с этим человеком говорить не следует, я все-таки невольно ответила на вопрос:

– Есть, сын и дочь.

– Мы так не договаривались! – сказал он совершенно другим, обиженным тоном. – Дети ни к чему! Предупреждать надо! – И бросил трубку.

Телефон звонил беспрерывно. Происходило что-то неправильное, вместо щенка активно интересовались моей персоной и желали немедленно увидеться.

И вначале я не придала этому значения, потому что очень переживала предстоящую разлуку с нашей любимицей и боялась, что она попадет к плохим людям, что мой выбор будет ошибочным. Я талдычила про любовь к собакам, а мне навязывали совсем другие отношения.

Выслушала признание какого-то юноши, явно зачитанное по бумажке. Он, видите ли, плохо сходится с людьми, особенно с девушками, последних даже боится, а с моей помощью надеется преодолеть свои комплексы.

– То есть с помощью маленького пуделя? – уточнила я.

«Стеснительный» юноша даже хрюкнул от восторга:

– О! Вы так смело говорите! Не каждый так самокритичен, то есть, ой! Извините! Маленький пудель! Это чудно и нежно!

– Прекрасная порода! – подтвердила я. – Нежности, игривости хоть отбавляй. А вы умеете ухаживать за животными? Когда-нибудь воспитывали собаку?

– Это так важно? – удивился и запаниковал он. – У меня есть овчарка.

– И еще хотите пуделя? Думаете, они сойдутся? Какой пол и возраст овчарки?

– Три года. Кобель.

– Но молодой человек! Ваша овчарка просто задавит нашу малышку, а когда Мила подрастет, кобель станет к ней приставать.

– Приставать? – переспросил он. – Мила?

– Нашу зовут Мила. Конечно, дело хозяев давать кличку. Но Мила ей очень подходит. Как в рекламе – милая Мила.

– В рекламе?

Он повторял как попугай, и я вежливо отказала.

Звонившие мужчины спрашивали, какие «у маленькой девочки» глазки и объем талии. Я честно описывала экстерьер Милы и возможную высоту в холке, когда вырастет. Я им про Фому, они мне про Ерему. Меня принимали за умалишенную и бросали трубку. Но и нам не сладострастники, а хорошие руки были нужны! Театр абсурда!

Особенно возмутил меня звонок блюстителя нравственности.

– Сука! – прошипел стариковский голос.

– Да, – подтвердила я. – Но нам больше нравится слово «девочка».

– Какая ты девочка? Клейма ставить негде! Таким, как ты, раньше забор дегтем мазали! Шлюха!

– Хулиган! – Я нажала пальцем на рычаг и повернулась к детям: – Ничего не понимаю! Хоть бы кто-нибудь спросил о собачке! Такое впечатление, что в сумасшедшем доме маньяки прорвались к телефону.

Убрала палец с рычага, чтобы ответить на очередной звонок.

– Наконец дозвонился! – сообщил приятный баритон. – Пользуетесь большим успехом?

– Не то слово.

– Куколка, дайте всем отставку, лучше меня вам не найти! Как только прочел ваше призывное объявление, сразу почувствовал родственную душу. Нам будет вместе очень! Оченьочень хорошо! – заверил баритон.

Тут до меня наконец-то стало доходить, что в напечатанном объявлении могло быть что-то напутано, ведь опечатки – не редкость.

– Будьте добры! – попросила я. – Прочтите мне текст объявления!

– Солнышко! Он передо мной, но я помню наизусть. Раздел «Знакомства». Итак: Я – маленькая, черненькая….

И так далее, до «постоять на задних лапках за конфетку».

– Это – щенок! – завопила я.

– Отнюдь! – возразил баритон. – Я – не щенок, а мужчина в полном расцвете, сорока с небольшим лет.

– Щенок в объявлении! Мы отдаем собачку в хорошие руки!

В ответ раздался рокочущий смех.

Ужас! С первого взгляда, то есть слуха, бывают мужчины вполне нормальные, даже импозантные. А кому они звонят?

Я обрушила на дочь водопад упреков. Ира оправдывалась, что хотела как лучше, а в какой раздел объявление помещать, решают в газете. Егор ничего не понимал и требовал объяснить ему, что происходит. Мы только отмахивались: не твоего ума дело, мал еще, отстань!

И все это время телефон звонил беспрерывно. Наконец я не выдержала, схватила трубку и рявкнула:

– Это не дом терпимости! Здесь нет девушек по вызову!

– Таня? – взволнованно спросил муж. – Что у вас происходит?

И тут я неожиданно брякнула:

– Как хорошо, что ты этого не слышал!

И тут же «поправилась»:

– Очень плохо, что тебя нет в такой жуткой ситуации!

Из моего нервного, сумбурного рассказа он мало что понял. Из Ирининых оправданий про «как лучше» – тоже. Потом трубкой завладел Егор и пожаловался:

– Папа! Они хотят Милу каким-то плохим людям отдать, про которых сами говорят, что те – уроды и извращенцы!

– А вдруг они домой к нам заявятся? – выхватила я у сына телефон.

– Спокойно! – сказал муж. – То есть не спокойно, а внимательно! Дверь закрыть на все замки! Командировку постараюсь свернуть. Сейчас звоню брату Леше, он к вам приедет и будет руководить ситуацией. Понятно? Дверь открыть только Леше!

Командный пункт Леши находился на кухне – там он принимал телефонные звонки. Детям я запретила приближаться, вообще выходить из своей комнаты и велела быстро ложиться спать. Потому что Лешины ответы звонившим могли нанести большой вред детской психике.

Сейчас у нас две собаки – Рада и Мила, с которой мы так и не смогли расстаться из-за укоренившегося опасения, что попадет она в плохие руки. Нисколько не жалеем, напротив, очень довольны.

Когда я вижу (в цирке или у посторонних, дома у нас запрещено), как собачек просят «послужить» – покрутиться на задних лапках за вознаграждение, у меня сжимается сердце. Мне искренне жаль женщин, пользующихся спросом у мужчин!

Сантехника

Хотелось бы посмотреть на человека, который никогда не имел проблем с трубами, вентилями, смесителями и прочей сантехникой. Да и есть ли такие счастливчики? Мне, например, решительно не везет на краны и сантехников – представителей крайне важной профессии.

Когда мы однажды залили горячей водой пять этажей, в том числе одну свежеотремонтированную квартиру, в которой упали на пол дорогущие обои, а потолок напоминал мокрую спину крокодила-альбиноса, мне долго снились водопроводные кошмары. Слесарю, который за пять секунд прикрутил трубу, выскочившую из соединения, заикающимся голосом я твердила:

– Это надежно? Точно надежно? Я вам вдвойне заплачу, только хорошо сделайте, как на космическом корабле: улетел – и никакой инженерной поддержки.

Слесарь снова выкрутил трубу горячей воды, посмотрел на нее, дунул три раза и завинтил.

– Надега! Платите!

Ушел, а я почти каждую ночь вскакивала и бежала проверять трубы…

В другой раз засорился слив в ванной. По вызову прибыл немолодой мужчина заметно подшофе.

– Собак моете? – первое, что он спросил.

– Каких собак? – поразилась я. – Мы детей моем, и сами…

– Некоторые собак купают, шерсть забивается, – пояснил он. – Если животные, то другие расценки.

Я заверила, что животных у нас в квартире не имеется. Слесарь быстро, грубо, с мясом вырвал декоративную панель, которая закрывала несимпатичный бок ванны. Лег на пол и полез к трубе слива. Через несколько минут, слышу, бубнит:

– Все, хозяйка, несите стакан.

Как я рассуждала? Человек в неудобном положении тела скрючен, под ванной места мало, ему нужно какой-то засор слить, подсунуть можно только стакан. Как назло, в тот момент в доме побились все стаканы, кроме одного в подстаканнике, персонального, из которого муж любил пить чай. Придется жертвовать. С трудом выкрутила стакан из серебряного подстаканника и пошла с ним в ванную.

Слесарь уже стоял на ногах. Увидел меня, опешил, глаза вытаращил, перешел на «ты»:

– Ну, ты даешь! Пустой принесла!

Оказывается, он имел в виду стакан с выпивкой…

Но это все мелочи – разминка.

Мы переехали в новую квартиру, сделали ремонт – трубы-краны новехонькие, только из магазина. Слесарь, который их монтировал, дал гарантию и уехал на Украину, где проживает с семьей.

Через месяц началось светопреставление. Всего в квартире имелось пять вентилей – это конструкция, которая соединяет две трубы, а сверху рубильничек открыть-закрыть. Вентили оказались бракованными, сделанными из металла чуть толще фольги. Зафонтанировали они не одновременно, а по очереди, с интервалом в неделю, но случалось это обязательно поздней ночью, от двенадцати до трех.

Так мы познакомились с начальником жэковских сантехников Василием Петровичем. Он обладал чем-то, по значимости не меньшим, чем маршальский жезл, дающим право спуститься в подвал и перекрыть воду. Подчиненным Василий Петрович данное право делегировать отказывался. Мы оплачивали ночной приезд Василия Петровича на такси как с другого конца города, хотя он жил в соседнем подъезде. Василий Петрович перекрывал воду всему подъезду (за что нас очень любили) до следующего дня, пока не приходил слесарь и не менял очередной злополучный вентиль.

Поскольку мы были «больны» на сантехнику, на регулярные ежедневные утренние визиты Василия Петровича я поначалу не обратила внимания. Хороший педиатр, например, обязательно заглянет к хворающему ребенку, когда пришел на вызов в соседнюю квартиру.

Но вот уже последний вентиль поменяли, а Василий Петрович все ходит. В восемь утра раздаст наряды на работу, а в девять звонит в мою дверь. Входит, по-свойски переобувается в тапочки, достает расческу, приглаживает волосы перед зеркалом, шагает на кухню. Его вкусы я изучила: если кофе, то с молоком, если чай, то с лимоном, если бутерброды, то с сырокопченой колбасой, ветчину не уважает, сыру российскому предпочитает швейцарский… Внешне Василий Петрович был шкафообразен, как боксер-тяжеловес, переставший выступать на ринге.

Особо подчеркну: в квартире я пребывала не одна. Муж и дети – на работе, но в наличии имелись мои мама и сестра, а также приехавшая в гости родственница. Иными словами, Василию Петровичу рассчитывать на интимную обстановку не приходилось, но он упорно заявлялся по утрам.

Возмутилась моя сестра.

– Почему к тебе повадился сантехник? – строго спросила Тамара.

– Он – не просто сантехник, – печально ответила я, – он – сантехников начальник. – И тихо добавила: – Мочалок командир.

– Какая разница? И это не первый сантехник в твоей жизни! – напомнила сестра.

Каюсь, было. Еще на старой квартире. Как-то потек унитаз, я вызвала слесаря. Он пришел, что-то резко дернул, сливной бачок стал боком.

– Менять надо ВСЕ! – вынес приговор слесарь. А потом попросил: – Чайком не угостите?

Разве откажешь человеку? Сидим, пьем чай. Один час сидим, второй пошел… Сантехник рассказывает, как в школьные годы пел в детском хоре радио и телевидения. Я киваю и внутренне переживаю надвигающуюся катастрофу. У нас семья из пяти человек, плюс сестра с мужем временно живет. Итого семеро, при неработающем унитазе – настоящее экологическое бедствие. А сантехник мне подробно репертуар детского хора описывает, кое-что даже спел…

Пришел Тамарин муж. Я бросилась в прихожую, прижала руки к груди, панически зашептала:

– Коля! Катастрофа! Бедствие! Цунами! Унитаз не работает, а сантехник на кухне песни поет!

– Почему ты его не выставишь? – разумно спрашивает Коля.

– Как я могу выгнать человека, которого угощаю? Кроме того, похоже, человеку некому душу излить, негуманно его прерывать.

– Гуманистка! – обозвал меня Коля. Заглянул в туалет, показал пальцем на унитазную конструкцию, спросил: – Какой козел бачок своротил?

– Тише! – прижала я палец к губам. – Он на кухне.

Коля распахнул дверь на кухню, осмотрел уютно устроившегося сантехника и грозно процедил:

– Подкрепился? Теперь двигай отсюда!

На обиженное сопротивление слесаря, мол, мы тут с Натальей хорошо беседуем, Коля отреагировал грубо:

– Выметайся! Мастер!

Провожая сантехника до двери, я корчила извинительные гримасы, чтобы компенсировать нанесенный моральный удар.

В случае с Василием Петровичем сестра вновь предложила услуги своего мужа Коли.

– Нет! – отказалась я. – У Василия Петровича маршальский жезл.

– Чего-чего? – удивилась Тамара.

– Штука, которой воду всему подъезду отключают. Обидим Василия Петровича, а завтра у нас смеситель полетит. Сантехников начальник станет в позу и жезл не даст. Томочка, ты, пожалуйста, не рассказывай ни моему мужу, ни своему, ни детям, что ко мне изредка каждый день сантехник ходит! Я сама справлюсь, без посторонней грубой мужской помощи, знаю, как действовать.

А действовать уже пришло время, потому что Василий Петрович решил покончить с церемониями, стал называть меня по имени, из Натальи Владимировны я превратилась просто в Наташу. Его же, соответственно, было предложено называть по-дружески Васей.

К очередному приходу Василия Петровича я готовилась по медицинскому справочнику для сельских фельдшеров. Начало визита было традиционным: звонок в дверь, тапочки, расческа, кофе, бутерброды. Забыла упомянуть о теме наших бесед с Василием Петровичем. Собственно, тема была одна – биография Василия Петровича (как и у первого сантехника – очевидно, профессиональная особенность). К моменту, когда я решила визиты прекратить, мы добрались до его службы в армии.

Уяснив, в чем заключается разница между боевой и политической подготовкой, я мягко подвела к сумме прожитых лет.

– Мне сорок исполнилось, – сообщил Василий Петрович.

– А мне – пятьдесят восемь, – с ходу прибавила я пятнадцать лет и смущенно потупилась (врать нехорошо).

Надо отдать должное Василию Петровичу: он оторопел, уставился на меня в полнейшей растерянности, из открытого рта вывалился кусочек недожеванной сырокопченой колбасы.

– Надо же, как сохранилась! – проговорил он.

Точно я была отрытой из-под земли античной статуей с минимальными повреждениями.

– Это потому, что больная, – пояснила я. – На пенсию ушла по комплексу заболеваний. Больные часто внешне выглядят свеженькими, а внутри!

И принялась перечислять свои «хвори». Начала с ларингита и фарингита, подробно растолковала разницу между ними (мелкая месть за боевую и политическую подготовку) и способы лечения.

– При фарингите надо обязательно закапывать масло в нос, чтобы размягчались голосовые связки. Но только не облепиховое! Оно сушит горло! Самое лучшее – масло шиповника…

От заболеваний ухо-горла-носа я перешла к бронхотрахеиту, потом вспомнила все, что читала про эмфизему, следом настала очередь сложного комбинированного порока сердца…

Если обычно Василий Петрович видел на моем лице деликатную улыбку, я вежливо кивала в ответ на его рассказы, то теперь Василий Петрович лицезрел «пожилую» даму в состоянии возбужденного словоизвержения. Меня несло, симптомы, диагнозы, методы лечения сыпались без остановок и пауз. Василий Петрович и междометия не мог вставить в поток моей «медицинской исповеди». Он ерзал на стуле, кряхтел, покашливал, смущенно стрелял глазами по сторонам, а меня знай несет.

Делясь своими сомнениями по поводу того, заменять ли бракованный от природы клапан в сердце на искусственный, я думала: «Экий ты, дружок, Василий Петрович, крепкий! Так мы и до женских болезней доберемся. Гинекологией я тебя точно додавлю!»

Не пришлось. Василий Петрович сломался на заболеваниях органов пищеварения. Пробормотал что-то вроде «мне пора» и рванул на выход. Пока он переобувался, я продолжала трындеть:

– Воспаление желудка – это гастрит, раньше его катаром называли. А дуоденит – это воспаление поджелудочной железы. Плохо, когда они вместе выступают, как у меня – гастродуоденит. Лечение трудно подобрать, потому что воспаление печени – холецистит – многие лекарства исключает.

– Вы… это… выздоравливайте! – попрощался Василий Петрович и рванул вниз по ступенькам, как ошпаренный.

А я испытывала легкое чувство досады из-за невысказанного. Напрасно читала про заболевания нервной системы, толстого и тонкого кишечника, столько могу поведать про врожденные вывихи…

Визиты Василия Петровича, ясное дело, прекратились. Мои сыновья удивлялись: «Странный этот Василий Петрович. Каждый раз, когда во дворе сталкиваемся, он спрашивает, как здоровье мамы, качает головой и скорбно добавляет: какая женщина!» Со мной Василий Петрович здоровается издалека, мы ручкой друг другу машем. Наверное, боится, что я схвачу его за грудки и буду терзать каким-нибудь менингитом.

Богатый опыт общения с сантехниками привел к тому, что, как только намечается визит слесаря в нашу квартиру, я под любыми предлогами стараюсь улизнуть из дома.

В лифте

Дом был старый, и лифт в нем – допотопный. Прямоугольная шахта лифта располагалась в колодце серпантина лестничных пролетов. В отличие от современных, скрытых в теле здания, она смотрелась стыдно нагой, как старушка в дореволюционном купальнике на пляже. Чтобы зайти в лифт, надо было нажать на ручку железной двери на этаже, затем распахнуть створки-ставни собственно дверей лифта, проследить, чтобы сверху на них опустилась горизонтальная перекладинка, и только затем нажимать на кнопку. Когда входишь в лифт, пол с характерным «грюк!» слегка опускается, сантиметров на пять.

На отсутствие «грюк!» и проседания пола я не обратила внимания, потому что вместе со мной в лифт вошел мужчина. Я работаю в школе, преподаю русский язык и литературу в пятых и шестых классах. Тысячу раз на классных часах, посвященных основам личной безопасности, говорила детям: «Никогда не входите в лифт с незнакомыми мужчинами! Никогда!»

– Вам на какой этаж? – спросил мужчина, стоя вполоборота и протянув руку к пульту на стене.

– На четвертый.

– Мне выше. Кажется, это четвертый, – надавил он на кнопку.

Сомнения понятны: над пультом надругалась рука варвара, кнопки были сожжены, обуглены, расплавлены, цифр на них не различишь. Не исключено, что я отлично знаю этого варвара. «Панкина работа», – подумала я.

Гриша Панкин – наказание, исчадие 6-го «Б». Моя, классного руководителя, головная боль. Да и всех учителей от одного слова «Панкин» начинает бить мелкая дрожь, а в глазах загорается недобрый огонь.

Гриша неуправляем. Во время урока он может нахально свистеть, бросать бумажки, щипать девочек, передразнивать учителя. Если его вызывают к доске, то ответ превращается в представление под хохот класса. Панкин глух к крикам (уж на него орали, будь здоров!), бесстрашен и злобен. Однажды, выйдя из себя, учитель ботаники схватила Гришу за ухо и потащила к выходу из класса. Панкин извернулся и вцепился зубами ей в руку. До крови прокусил, перевязку пришлось делать.

Только на первый взгляд кажется, что в арсенале учителя много способов воздействия на детей. В действительности дисциплина держится на страхе и уважении учеников к учителям. Когда эти две составляющие отсутствуют, как в случае с Панкиным, то начинаются хаос, брожение в массах, урок превращается в мучение.

Ну что делать с хулиганом? Кричать на него – как об стенку горох. В угол поставить? А он не хочет, не желает в углу стоять! Насильно не удержишь! Выгнать из класса? О, это – мечта! Только ведь учитель отвечает за здоровье ученика и его благополучие во время своего урока. В пятнадцатой школе выгнал учитель буяна с урока, тот пошел шляться по улице, попал под машину. Учителя – под суд. Никому не хочется из-за Панкина в тюрьму садиться.

Конечно, есть главный рычаг воздействия на ребенка – родители. Кто с ними обязан дело иметь? Классный руководитель, то есть я. На меня все шишки, обиды коллег, призывы что-то делать. Отца у Гриши Панкина нет, воспитывает его мать. Очень странная женщина. После общения с ней невольно приходит мысль о легком аутизме, то есть неспособности входить в эмоциональный или вербальный контакт с людьми. Мать Панкина, Елизавету Григорьевну, в школу вызывали: я – бессчетное количество раз, завуч и директор – неоднократно. И никто не сумел расшевелить ее, заставить переживать, нормальной человеческой реакции не добились. Смотрит не в глаза, а по диагонали, в угол у тебя за спиной. Отвечает односложно: да, нет, да, нет.

Педагоги в разговорах с мамашей не напирали на то, что Панкин у нас уже в печенках сидит. Речь вели о благе самого ребенка.

– Вы понимаете, что если Гриша не изменится, не начнет уважать интересы других людей, не усвоит, что для достижения любой цели надо потрудиться, то мальчика ждет печальное будущее?

– Да.

– Вы знаете, как воздействовать на своего сына?

– Нет.

– Давайте подумаем вместе. Что Гриша любит? Что его интересует, увлекает?

Молчание.

– Может, спорт?

– Нет.

– Рисование, шахматы, автомобили?

– Нет.

– Но вас-то он любит, уважает?

– Да.

– Готов ли он, чтобы вас не расстраивать, изменить поведение?

– Нет.

– Послушайте! Вы отдаете себе отчет, что ваш сын растет антисоциальным элементом, что он может стать бандитом, преступником?

– Да.

– Надо же что-то делать!

Молчание, взгляд в угол.

С таким же успехом можно общаться с замороженной рыбой или со статуей.

Когда-то я свято верила в педагогику, поклонялась педагогическому богу, который внушал своим апостолам (учителям), что в пастве (учениках) изначально заложены прекрасные качества, впоследствии исковерканные жизненными обстоятельствами. Поэтому ученик дерзит и хулиганит, а в глубине души он – ангел. Задача учителя – убрать вредные напластования, дать ангелу кислород, пробудить к жизни.

Но у Панкина Гриши мне не удавалось обнаружить маленькой щели к заточенному ангелу. В разговорах с глазу на глаз, которые могли бы стать душевными, Панкин наглухо замыкался, точь-в-точь как его мамаша. Насупленный, колючий, злой мальчишка, сгусток отрицательной энергии в крепкой броне – не достучаться, не доцарапаться, не добиться.

Два года я стояла за баррикадой, защищающей Гришу Панкина от коллег-учителей. Говорила, что мы не нашли к нему ключика, что нельзя, стыдно расписываться в педагогической беспомощности. Но после двух лет мучений баррикада рухнула, я была вынуждена признать поражение, сдаться, поднять руки.

Тридцать учеников 6-го «Б» должны получать знания и навыки, а не страдать из-за одного негодяя. Педагоги, на мизерной зарплате, больше на энтузиазме, на ответственности перед будущим детей работающие, не должны последние нервы тратить на паршивую овцу – Панкина.

Решено было перевести Гришу Панкина в специнтернат для детей с отклонениями, с задержкой в развитии. Попросту – к дебилам. Потому что в интернат для детей-преступников Панкин не проходил – не было судебных дел или приводов в милицию. Хотя ему самое место среди заключенных! Привлекли психологов, составили заключение, кучу бумаг оформили.

В дом, где жил Панкин, я пришла, чтобы его мамаше объяснить на пальцах: либо вы переводите сына в другую школу, либо мы отправляем его в специнтернат. Последний всплеск сочувствия к Грише. Поймет ли его мать, что надо хватать документы и бегом нести их в другую школу? Ведь интеллектуально Гриша не кретин и не дебил, по письменным работам у него твердая тройка, чуть напрягся бы, и верным хорошистом или даже отличником стал. А мы его – к олигофренам!

Одного ребенка на заклание ради блага остальных трех десятков. Справедливо? Тысячу раз я задавала себе этот вопрос. Но ответ не находила. Потом решила: мать Панкина, Елизавета Григорьевна, – вот кто обязан ответить. С ней состоится разговор. И даже если Елизавета Григорьевна опять останется безучастной, не стану себя казнить. Сделала все, что могла.

Лифт дернулся и пополз вверх. Поднялся на несколько метров, снова задергался и остановился.

– Только этого не хватало! – воскликнул мужчина, мой попутчик.

Повернулся ко мне. Симпатичный, даже импозантный, как заметила бы моя подруга – учительница химии и большой знаток мужского пола. Русые с рыжинкой борода и усы, густые и аккуратно подстриженные. А на лбу – глубокие залысины. Кого-то напоминает… Не артиста… Кого-то важного и забытого…

Владимир Ильич Ленин и последний российский царь Николай в одном облике. Точно! У меня привычка отыскивать сходство в лицах. Повторяемость черт внушает иррациональную надежду на познаваемость людей. Стоит изучить типы, и ты легко будешь ими манипулировать. Но повторялись только взрослые человеческие особи, перевалившие за тридцатилетний пик. Дети не дублировались никогда. Дети – это вечное чудо.

Что за мысли лезут в голову в подобных обстоятельствах? Застрять в лифте с незнакомым мужчиной!

Он давил на кнопку, на которой предположительно должно быть написано – «вызов». Безрезультатно. Маленькая, десять на пять сантиметров, решетка над пультом – динамик, микрофон, или как его, способ связи с диспетчером, – оставалась мертвой. Мужчина стал давить, чертыхаясь, на все кнопки подряд. С тем же успехом. Мы были наглухо закупорены в допотопном лифте, отрезаны от связи с внешним миром, что стало ясно после нескольких минут упражнений с кнопками.

– Надеюсь, не страдаете клаустрофобией? – спросил обладатель ленинско-царской бородки.

– Нет.

«А у вас эффекта кабины, надеюсь, не наблюдается?» – подумала я.

«Эффектом кабины» в студенчестве мы называли состояние невыносимой потребности бежать в туалет по маленькому, которое накатывало в лифтах. Вполне объяснимо: маленькая кабина вызывала желание, справляемое в туалете, – такой же по размеру комнатке. Все, как у собак Павлова.

– Вы здесь живете? – продолжал расспросы мужчина.

– Нет.

– У вас есть сотовый телефон?

– Нет.

– Дьявол! И мой сдох, забыл вчера зарядить аккумулятор. Что же делать? Идиотская ситуация! Послушайте, перестаньте смотреть на меня как на насильника! Я не собираюсь вас… домогаться, – не сразу подобрал он слово.

Мне стало неловко за подозрительно-настороженный вид.

– Вы тоже не местный?

– Работаю в фирме, которая устанавливает пластиковые окна, стеклопакеты. В квартире на шестом этаже ремонт, я туда направлялся, чтобы сделать замеры. Здесь раньше, наверное, были коммуналки, теперь их расселяют, большие квартиры приобретают богатенькие.

Гриша Панкин с матерью жил как раз в коммуналке, в узкой и длинной, похожей на пенал, комнате. Если их квартиру расселят, то замена школы будет вполне логичной.

– Давайте знакомиться, раз такое дело. Меня зовут Виктор.

– Елена.

– Спасение утопающих, как и спасение замурованных… Ну, что, Елена, будем пытаться выбраться?

– А как?

– Сломав, к чертовой бабушке, этот лифт. Ну не сидеть же нам в нем до конца света?

Виктор встал на цыпочки (он был невысокого роста) и принялся поднимать планку, которая удерживала вверху створки дверей. Планка не поддавалась, пальцы Виктора соскальзывали, не удавалось крепко захватить деревяшку.

– Подвиньтесь! – Я стала рядом и тоже начала отдирать планку. – А мы не рухнем вниз?

– Вряд ли. Да и падать не высоко, по-моему, до второго этажа мы не доползли.

Через несколько минут общими усилиями мы сломали-таки запор планки, распахнули створки дверей. Лифт застрял на подъезде к лестничной площадке. Пол располагался на уровне моего подбородка. Если бы кто-то открыл металлическую дверь лифта на этаже, он бы увидел две головы у себя под ногами. Точно футбольные мячи или арбузы, закатившиеся под столешницу.

– Что дальше? – спросила я.

– Надо звать на помощь

– Начинайте.

– Э-гэ-гэй! – откашлялся и раскатисто крикнул Виктор. – Люди! Кто-нибудь! Народ! Помогите! Мы застряли!

Он кричал минут пять, устал. Потом я заступила на вахту.

– Ау! – тянула с подвываниями, задрав по-собачьи голову. – Ау! Товарищи! Вы слышите меня? На помощь! Придите! Ау!

Никто не откликнулся и не пришел нас спасать. Народ точно вымер. Или сидел за дубовыми дверями квартир, не слышал воплей о помощи.

– Бесполезно орать, – горестно вздохнул Виктор. – Надо ждать, пока хлопнет дверь, кто-то выйдет из квартиры или войдет в подъезд.

Ждать пришлось больше часа. Уселись на пол, подстелив газеты, которые Виктор вытащил из своего портфеля. Виктор спросил, что занесло меня в этот дом. Хотела отделаться односложным ответом, но слово за словом подробно рассказала про Панкина. Надо было поддерживать беседу, сидеть молча на полу лифта совсем уж неловко, а «детская» тема универсальна.

– Безотцовщина, – сделал вывод Виктор. – Некому мальца пороть.

– Бить ребенка – это не метод.

– Отличный метод, проверенный. «Педагогическую поэму» читали? Конечно, читали. И с чего у Макаренко начались успехи? С того, что он отвалтузил своих беспризорников. Как шелковые стали.

– У вас есть дети?

– Дочери четырнадцать лет.

– Вы ее наказываете ремнем?

– Во-первых, девочки – другая статья. Во-вторых, тоже надо в строгости держать. Недавно заявляет: хочу пирсинг сделать. Три дырки в ушах и пупок проколоть, серьгу повесить. Я вот так кулак, – Виктор показал наглядно, – поднес ей к носу и сказал: будешь под папуаса подстраиваться, я тебе все ребра пересчитаю.

– Помогло?

– А как же! Как все нормальные девушки, сделала по одной дырке на ухо. Я сережки подарил золотые с красными камушками… как его?.. с рубинчиками.

– Носит?

Простой вопрос заставил Виктора задуматься. Он почесал макушку, развел руками:

– Вроде.

– Скажу вам как педагог, ежедневно имеющий дело с подростками. Если ваша дочь носит старомодные золотые сережки с рубинчиками, значит, либо она – исключительно сильная личность, выдерживающая насмешки подруг с пирсингом, либо задавленная страхом перед вами несчастная девочка.

– А ведь точно! – почесал бороду Виктор. – Не видел у нее в последнее время моих сережек.

– Что и требовалось доказать.

– Между прочим, у вас самой дети есть?

– Двое. Сыну десять. А дочери…

Не успела договорить, как хлопнула, железно звякнула дверь подъезда. Мы одновременно вскочили на ноги. Кричали, перебивая друг друга:

– Сюда! На помощь! Мы застряли! Пожалуйста, помогите!

– К лифту! Подойдите к лифту! Кто там? Эй! Спасайте!

И замолчали вместе, прислушиваясь. Раздался звук дерганья за ручку двери лифта. После нескольких попыток дверь распахнулась. Нашему взору предстали старенькие кроссовки и потрепанные края джинсов. Их обладатель присел на корточки и уставился на головы пленников.

– Елена Петровна?

– Панкин! Гриша!

Легок на помине! Не успела ничего сказать, как Виктор приказал:

– Пацан! Быстро! Пулей лети к диспетчеру ЖЭКа и скажи, что мы застряли.

Гриша на него ноль внимания.

– Елена Петровна, а чё вы тут делаете, а?

– Шла к твоей маме, – вынуждена была честно признаться, – но, как видишь, лифт сломался.

– А зачем вам моя мама?

– Гриша! Не думай, я не собиралась на тебя жаловаться…

– Да что вы антимонии разводите? – перебил Виктор. – Кому сказано? Лети…

– Гриша, позови, пожалуйста, свою маму. – Теперь я перебила Виктора.

– Ее дома нет.

– Гришенька, она дома. Я разговаривала с ней два часа назад, предупредила о своем визите.

Это было очень неудобно: разговаривать с мальчиком, сидящим на корточках, когда твоя голова находится на уровне его ступней.

– Слушай, ты, мелкий! – встрял Виктор. – Тебе русским языком сказано: позови взрослых! Двигайся!

– Ага, сейчас! – выпрямился Гриша. – Разбежался!

Мы увидели удаляющиеся кроссовки.

– Что вы наделали! – тихим злым шепотом проговорила я. – Как с ним разговаривали! Никуда он не пойдет и никого не позовет!

– То есть как это? Он что, больной?

– Битый час вам рассказывала, какой это сложный ребенок.

– Да нет! – в сомнении покачал головой Виктор. – Сейчас он кого-нибудь приведет.

– И не надейтесь!

Через десять минут томительного ожидания стало ясно, что я абсолютно права, никто не спешил нас вызволять.

– Этот Гриша у меня получит! – обещал Виктор и постановил: – Будем сами вылезать.

– Как?

– Дверь открыта. Я приседаю, вы становитесь мне на плечи, распрямляюсь – выкарабкиваетесь наружу. Потом меня вытаскиваете.

На мне была юбка. Мягко говоря, не та одежда, чтобы становиться на плечи незнакомому мужчине. Поэтому я выдвинула встречное предложение:

– Давайте наоборот? Я вас поднимаю.

– Восемьдесят килограммов живого веса? – в сомнении покачал головой Виктор.

Еще десять минут ему понадобилось, чтобы уговорить меня принять его план. Как назло, в подъезде более никто не появился. Да и мне стало уже не до стеснения, только бы выкарабкаться из ловушки.

Когда Виктор меня поднял (нечто цирковое, акробатическое), я плюхнулась животом на пол лестничной площадки. Виктор схватил меня за лодыжки и с силой послал вперед. Проехала пузом (то есть новым бежевым костюмчиком) полметра, собрала грязь. Встала на ноги.

Какое же это счастье – быть свободной!

Попытки вытащить из лифта Виктора кончились полным крахом. Присев, захватывала его кисти, тянула, но Виктор даже ступни не отрывал от пола.

– Зови на помощь, – перешел Виктор на «ты». – На шестом этаже, квартира семнадцать, должны быть ремонтники, мужики.

Почему-то по лестнице я бежала, точно минуты промедления могли пагубно отразиться на сокамернике.

– Пойдемте! Скорее! – призывала двух мастеров в пыльных комбинезонах. – К вам должен был прийти инженер по окнам. Так вот! Он застрял в лифте. Я с ним тоже, но он меня вытолкнул. Пожалуйста, пойдемте!

Строители смотрели на меня, взлохмаченную, перепачканную, с удивлением, кажется, ничего не поняли из моей сумбурной речи, но все-таки послушно отправились оказывать помощь.

И они вытащили Виктора не на раз-два-три, а с трудом! Каждый держал двумя руками кисть Виктора, тянули, чуть суставы ему не выдернули. Виктор ногами перебирал по сетке, помогал.

«Какое вранье!» – подумала я, вспоминая сцены из фильмов, где герои, вывалившись из небоскреба, держатся одной рукой за карниз, а потом, легко запрокинув ногу, перекидываются внутрь здания. Или висят над пропастью, пальчиком ухватившись за выступ, подбегает субтильная девушка и с картинным смазливым напряжением, одной рукой (!) спасает героя. В подобные сказки никогда более не поверю. Кино!

– Спасибо, мужики! – поблагодарил Виктор строителей. – Сейчас я к вам приду. Дело одно есть. В какой квартире эта шпана живет? – спросил он меня.

– Зачем вам?

– Вы говорили, на четвертом этаже? Пошли!

И стал подниматься по ступенькам. Я потрусила следом, продолжая спрашивать, что Виктору нужно от мальчика.

На площадке четвертого этажа Виктор двумя большими пальцами резко показал на квартирные двери справа и слева.

– Которая?

– Эта, – кивнула на правую. – И все-таки, Виктор, не понимаю, что вы задумали. Боюсь, вы можете…

– Не бойся! – перебил Виктор. – Сейчас мы справедливость будем восстанавливать.

На двери сбоку был прикреплен листочек с фамилиями в столбик:

Глазовы – 1 зв.

Воробьяненко – 2 зв.

Панкина – 3 зв.

Лазарь – 4 зв.

Виктор, не обращая внимания на инструкцию, давил на кнопку, не убирая пальца. Был слышен пронзительный, как у старых трамваев, звонок за дверью. Открыла мать Панкина.

– Здравствуйте, Елизавета Григорьевна! Мне нужно с вами поговорить, а это… это… – не знала, как представить Виктора.

– Педагог Макаренковской школы, – ухмыльнулся он и, оттеснив Елизавету Петровну, шагнул в квартиру.

Можно было не спрашивать, какая дверь из шести по сторонам коридора вела в комнату Панкиных. Та, что открыта. К ней Виктор и направился. Остановился в проеме, мы с Елизаветой Григорьевной маячили у него за спиной.

В конце длинной, гробообразной комнаты, напротив двери располагалось окно. Возле него стоял стол, накрытый старенькой скатертью. За столом сидел Гриша и ел из глубокой тарелки кашу.

– Ну, здравствуй, голубь! – почти весело произнес Виктор.

– Чё? Чё надо? Вы кто?

– Твоя утерянная совесть. Давно ты ее потерял, щенок? Да вот нашлась! Сейчас будет тебя уму-разуму учить. Снимай штаны, Гриша!

Мальчик испуганно вскочил:

– Вы чего? Вы чего?

Виктор сделал несколько шагов вперед. С ужасом я увидела, поняла по движению локтей, что он расстегивает ремень, вынимает его из брюк. Гриша тоже, как завороженный, наблюдал за действиями Виктора.

В тесной узкой комнате мебель располагалась по стенкам, и передвигаться можно было только по тропинке в середине. Поэтому мы выстроились в затылок: Виктор, я, Елизавета Григорьевна.

– Снять штаны! – гаркнул Виктор.

Очевидно, его лицо было не менее грозным, чем тон. Потому что Гриша стал спускать джинсы, пролепетал:

– И трусы?

– Трусы можешь оставить, – позволил педагог Макаренковской школы.

– Да что же это такое! – возмутилась я. – Немедленно прекратите! Не позволю!

Хотела броситься вперед, но мешала Елизавета Григорьевна. Она повела себя более чем странно. Не дала мне протиснуться, вдруг схватила меня за талию, удержала:

– Пусть, не мешайте!

Родная мать приветствует экзекуцию над собственным ребенком! Где это видано?

– Да вы! Вы! – задохнулась я от негодования и неожиданно бросила в лицо Панкиной то, чего ни при каких обстоятельствах нельзя было говорить. Даже после длительного заточения в лифте: – Вобла замороженная! Спирохета, а не мать!.. Извините, пожалуйста!

Похоже, Елизавета Григорьевна оскорблений не услышала, она напряженно смотрела через мое плечо и крепко держала меня за пояс.

– Отпустите, в конце концов! Что вы себе позволяете!

Нет, клещами уцепилась.

Пока я безуспешно пыталась вырваться, за моей спиной что-то происходило. Как Виктор захватил Гришу, я не видела. Бросив сражаться с чокнутой мамашей, вывернула голову. Гриша был зажат под мышкой Виктора, лицом к двери. Рука экзекутора взлетала вверх и опускалась, сложенный вдвое ремень хлестал мальчика ниже спины. Гриша тихо, по-девчачьи пищал. Виктор приговаривал с каждым ударом:

– Будь человеком! – (Хлесть удар.) – Будь человеком! – (Хлесть.) – Не будь гадом!..

Как ни была я шокирована происходящим, мой услужливый учительский ум вспомнил, что в Англии во многих школах разрешены физические наказания детей. И статья одного тамошнего педагога, воспевавшего кнут как действенное воспитательное средство, вспомнилась. Но в статье настойчиво, с апелляцией к детской психике подчеркивалось: хлестать розгами нужно конкретно, чтобы ребенок точно знал, за что страдает. Разбил стекло футбольным мячом – за стекло получи. Удрал с уроков – получи за самоволку. Не хочешь кашу есть – захочешь.

А Виктор порол Гришу неконкретно! В общем!

– Будь человеком! – (Хлесть.) – Ты не пуп земли! – (Хлесть.) – Уважай других!

Я поймала себя на абсурдном желании подсказать Виктору: «Это тебе, Гриша, за биологию! Это – за русский и литературу! Это – за математику!..» Но ничего подобного, естественно, не произнесла. Воскликнула гневно:

– Виктор! Прекратите немедленно!

Оживилась Гришина мама. На вид субтильная, Елизавета Григорьевна оказалась весьма крепкой физически. За пояс выволокла меня в коридор, там привалилась спиной к двери, не позволяя проникнуть в комнату. Спасти мальчика от избиения! Прекратить казнь!

– Вы в своем уме?

– Что вам нужно? – вопросом на вопрос ответила Елизавета Григорьевна. – Зачем пришли?

– Там, – показала я пальцем на дверь, – бьют вашего сына! Это – уголовное преступление! И мы с вами, как не оказывающие помощь страдающему ребенку, тоже несем ответственность!

– Что вам нужно? – повторила Елизавета Григорьевна.

Подобным тоном плохо воспитанные люди обращаются к непрошеным гостям. Значит, она видит во мне досадную помеху? Ну и пожалуйста! На меня навалилось усталое раздражение. Опустила глаза – запачканный костюм, такое впечатление, что меня на животе волокли по пыльному асфальту. Почти так, собственно, и было.

«Идите вы все к лешему! – подумала я устало. – Нравится тебе, что сына избивают? На здоровье! Семейка!»

Заговорила быстро, забарабанила, как Оля Сидорова из 5-го «А». Девочка обладала феноменальной способностью заучивать огромные куски текста из учебника, выстреливала их с пулеметной скоростью у доски. Но стоило задать ей отвлеченный вопрос, терялась, испуганно хлопала глазами.

– На вашего сына подготовлены бумаги для перевода в школу для детей с отклонениями психики. Настоятельно рекомендую не доводить до этого. Заберите документы в конце года и переведите его в другую школу. Таков мой совет.

– Все?

– Все.

– До свидания!

– До свидания!

Я ответила автоматически, не успела изобразить на лице, как отношусь к ее грубости, прямо сказать, хамству, как Елизавета Григорьевна скрылась за дверью комнаты. И тут я остолбенела от услышанного.

Экзекуция, очевидно, закончилась. И отчетливо прозвучало предложение Елизаветы Григорьевны:

– Не хотите чаю?

Конец света! Это она Виктору? Выставить учителя за дверь и привечать постороннего человека, который лупит ребенка!

Мое остолбенение длилось недолго, через минуту я вышла из квартиры.

На следующий день рассказала в учительской о происшедшем. Реакция коллег была точно такой, как и моя. Панкин заслуживает быть выдранным, но бить ребенка недопустимо! И никакого тут нет противоречия. Мало ли что тебе хочется! Ты – культурный, воспитанный человек, педагог и обязан держать свои эмоции в узде. У нас не Англия!

Самое поразительное – Панкин присмирел. Не превратился в идеального тихоню, но уже не срывал уроки. Напоминал обезвреженную бомбу, из которой вытащили взрыватель. На радостях учителя математики и английского поставили ему «четверки» в годовых контрольных. Мать Панкина документы забрала, их квартиру расселили, они переехали в другой район.

Позвони мне, позвони!

Говорят, незаменимых людей нет. Очень сомневаюсь! Кто мне мужа заменит? Уж не говоря о бесценности наших детей! И в производственной сфере встречаются работники, которые за пятерых трудятся. Например, Валя Кравцова – диспетчер нашего частного автопредприятия.

Вале двадцать два года – хорошенькая, стройненькая. Брючки в обтяжку, топик на бретельках, сзади – полоска голой спинки, впереди – пупочек обнаженный. Водители шалеют, глядя на Валю, и речь у них тянется, как в замедленном кино. Целую минуту «Это-о-о моя пу-утевка?» произносят. Но все знают, что Валя – девушка строгая, без глупостей. Работает реактивно: принимает заявки, выписывает путевки, шлет по долам и весям фуры с овощами и мороженым мясом, мазы-кразы со стройматериалами, перевозит на дачу и с дачи домашний скарб, формирует свадебные кортежи и даже подает к аэропорту бронированные «мерседесы» для VIP-персон с сомнительной биографией.

Вести беседы по нескольким линиям для Вали – обычное дело. Ее рекорд – семь каналов одновременной связи. Но в тот день, когда судьба отвернулась от девушки, перегрузки на линиях не было. Я потом Валю выспросила и знаю произошедшее в деталях. Звонила старушка и требовала неукачиваемый автомобиль для перевозки кота со слабым вестибулярным аппаратом. По другой линии взывал о помощи водитель, которого задержали на посту ГАИ и штрафовали за отсутствие техосмотра. Загорелась третья лампочка, Валя извинилась, попросила оставаться на линии и ответила на новый звонок.

– Здравствуйте, Валя! Это Олег. Как поживаете?

– Холосо, – вдруг от волнения стала картавить и шепелявить Валя.

– Я долго не звонил, потому что ездил в командировку. Как вы относитесь к идее поужинать со мной сегодня вечером?

Сердце у Вали оторвалось с привычного места, стало биться в грудную клетку. Затем, не сумев найти выхода, покатилось в пятки.

С Олегом она познакомилась месяц назад на дне рождения у подруги. Олег был юристом. Существуют ли настоящие полковники, о которых поется в песне, Валя не знала. Престарелые полковники ее не интересовали. Но Олег был настоящим юристом! Стройный, подтянутый, остроумный и умопомрачительно галантный. Он проводил Валю до дома, элегантно выпросил телефон и поцеловал на прощание руку. А потом пропал, в воду канул. Она представляла Олега в большом зале суда (как в американских фильмах), он – адвокат, блестяще защищает сирых, убогих (и при этом почему-то получает большие гонорары). Валя сидит в публике, которая после пламенной речи Олега подхватывается и устраивает овации адвокату. Потом они празднуют выигранное дело в интимном полумраке со свечами. Потом они… ну, как водится, как в тех же кино подробно показано.

Олег не появлялся, и радужные мечты стали меркнуть. Валя терзала себя сравнениями: кто он и кто я? Аргументов в собственную пользу становилось все меньше, а достоинства Олега уносились в заоблачную высь. Подобными противоречиями и объясняется эмоциональный шок, пережитый Валей в момент звонка Олега.

Казалось бы, чего проще: ответь согласием – и вся недолга. Но Валя была диспетчером высшего класса! У нее два полушария мозга работали, как параллельные электростанции. Закрепился профессиональный навык: возникает перегрузка напряжения, извиняешься, отключаешься на время. Пока одно полушарие разговаривает с новым абонентом, другое находит решение возникшей проблемы.

– Извините, – проговорила Валя, – одну минуточку! – И отключилась.

Она щелкнула по кнопке линии, на которой сидела старушка с котом. Но Вале только казалось, что она переключилась. Пальцы дрожали, удар вышел слабым, и она продолжала разговаривать с Олегом:

– Значит, котика укачивает? – спросила Валя приторно-сладким голосом. – Ах, как печально! Попробуйте заранее принять противорвотные таблетки.

Она щелкнула по другой кнопке (с таким же результатом) и взяла строгий тон:

– А кто за тебя должен техосмотр проходить? С тобой вообще разобраться надо! Клиенты жалуются, что от тебя несет, как из спортивного зала или из конюшни. Может, тебе и дезодорант за счет фирмы покупать надо?

В ответ Валя услышала нервное покашливание, а потом раздался голос Олега:

– Весьма неожиданный диалог у нас получился. Мне остается только извиниться перед вами за… за беспокойство. – И положил трубку.

Сотрудники нашего автопредприятия, как-то: директор Павел Александрович – одновременно мой муж, я – бухгалтер, Пал Саныч – охранник, вахтер, курьер, слесарь-электрик (просит называть его начальником службы безопасности) – все мы прибежали на вопли из диспетчерской.

Валя стояла посреди комнаты и показывала пальцем на сорванные с головы, брошенные на стол и напоминающие большого расчлененного скорпиона наушники с микрофоном. И при этом, срываясь на визг, голосила:

– Это он! А я! Они! Кот тошнотворный! Дезодорант! Господи! Я сказала, что от него воняет! Погибла! Куда мне теперь? В петлю! Повешусь!

– Наезд? Рэкет? Шантаж? – с ходу выдвинул версию Пал Саныч.

– Валюша, – успокаивающе проговорила я, – не обращай внимания на телефонных маньяков!

– Конкретно и по делу, – потребовал Павел Александрович. – Что случилось?

– Случилось? – повторила Валя. – Моя жизнь кончена, разбита. Любовь загублена. Повешусь!

При слове «любовь» мужчины облегченно вздохнули, да и я перевела дух. Но чтобы на моем лице не отразилось общее мнение – девичьи печали не трагедия, – нахмурилась и сочувственно покачала головой. Подошла к Валюше, обняла ее, ласково гладила по плечам. У меня на груди Валя зарыдала с утроенной силой. Через пять минут мою блузку можно было отжимать.

Конечно, Валю утешали. Говорили, что она – умная, симпатичная, что женихов у нее еще будет взвод, полк или даже дивизия. Валя плакала, икала и отрицательно трясла головой:

– Такого не будет!

Пал Саныч (как вы догадались, полный тезка моего мужа и потому для отличия именовался сокращенно) уважал народную мудрость, но путался в значении пословиц и поговорок.

– Если к другому уходит невеста, – многозначительно поднял палец, – то не известно, кому повезло! – Выдержал паузу и уточнил: – Стерпится, слюбится!

Павел Александрович тоже решил блеснуть остроумием, но уже литературным, Пушкина вспомнил:

– Чем меньше женщину мы любим… – спохватился и уточнил: – И в обратную сторону справедливо, мужиков тоже касается.

Я показала мужу кулак, повернувшись к Пал Санычу, покрутила пальцем у виска: думай, что несешь, твои пословицы – не в каждую бочку затычка.

– Если вы такие умные, – сказала я двум Павлам, – садитесь на телефон и поработайте за Валю.

А сама повела бедную девочку в свой кабинетик. Поила чаем, выслушивала ее рассказ про сногсшибательного юриста Олега. Я пыталась утешать Валю по разным направлениям. Заявила, что не такой уж юрист умный, если не сумел понять, что не с ним разговаривают. Валя восприняла критику в штыки, буквально захлебывалась, превознося Олега. Тогда я решила зайти с другой стороны: мол, что ни делается, все к лучшему, не судьба – так не судьба. Валя заявила, что судьбу загубила собственными руками, и теперь ей счастья никогда не будет.

Словом, как я ни старалась, девочка оставалась безутешной. Положительным было лишь то, что перестала плакать и как бы немного отупела, заморозилась. Павел Александрович и Пал Саныч, проработав за Валю до конца дня, зауважали девушку еще больше. У них головы опухли от напряжения.

На следующий день Валя вышла на работу как обычно. Мы рассуждали: девичьи слезы что вода, неделя-другая – и все войдет в норму. Ошибались! Рано успокоились, недооценили глубину Валиной трагедии и производственных последствий.

В нашем автопредприятии наступили черные дни. Белый свадебный лимузин с золотыми кольцами на крыше подавался на перевозку мебели, а к молодоженам подкатывала «газель» с крытым кузовом. В Воронеж вместо фуры с бананами прибыл груз бройлеров.

– А чем вам куры не угодили? – печально спрашивала Валя беснующегося на противоположном конце провода торговца фруктами.

Она никак не могла сосредоточиться на работе, все мысли были заняты Олегом и чудовищностью собственной ошибки. Надо сказать, что за Валей ухлестывали не только шоферы. Она училась на вечернем отделении в хозяйственной академии и пользовалась успехом у молодых предпринимателей. Но ей подавай Олега, и никого кроме. Теперь Валя была согласна на понижение его социального статуса: пусть не адвокат, пусть бедный, пусть косой, глухой, слепой, хоть водитель поливальной машины, но только Олег.

Деятельность фирмы была почти парализована. С каждым днем Валя таяла, а вместе с ней – прибыль и клиенты. Знаю, что на нашем месте многие фирмачи, не чихнув, вышвырнули бы плохого работника. И за ничтожные провинности на дверь показывают, а то и вовсе по блажи. Но наше предприятие – как семейное, родственное. А в семье живут с тем, на ком женился и кто родился.

Павел Александрович заявил: «Надо что-то делать!», когда VIP-персона из кавказского зарубежья получила в аэропорту похоронный катафалк вместо бронированного «мерседеса». Такие накладки могли стоить и жизни, и бизнеса.

Пал Саныч тряхнул связями, вспомнил былую служебно-розыскную деятельность и провел подготовительное следствие. Было выяснено, что искомый Олег, двадцати шести лет, в браке не состоит, к суду не привлекался и в порочащих связях не замечен. Работает в юридической фирме, запись – по телефону.

Мы записались, втайне от Вали, все трое. Пришли, расселись. Олег – по одну сторону стола, мы – по другую. Симпатичный молодой человек, не отнять, вежливый, деловой. Но из-за него столько проблем возникло, что лучше бы прохвостом оказался, меньше мороки.

Миссия наша была странной, потому волнительной. Заговорили почему-то о производственных успехах Вали, называя ее по фамилии, и об этапах развития предприятия.

– Кравцова стоит у истоков фирмы, – сообщил Павел Александрович. – Первоначально офис находился в нашей личной трехкомнатной квартире. Как говорится, на коленке работали. А сейчас – отдельное помещение, гараж на шесть боксов и пять десятков водителей с собственным транспортом на договоре. Кравцова живет в соседнем подъезде, дочь наших хороших знакомых. Пять лет назад Кравцову, школьницу, попросили на каникулах «посидеть на телефоне».

– Вы поймите! – перебила я мужа. – В конкурирующей фирме пять диспетчеров! А это – оборудование, рабочие места, уж не говоря о фонде заработной платы.

– Птицу видно по полету, а рыбу – с головы, – туманно выразился Пал Саныч.

Снова заговорил Павел Александрович:

– Зарплату Кравцовой повышали регулярно, премии ежеквартально, в конце года и на восьмое марта.

– Мама у нее тяжело заболела, – напомнила я, – оплатили лечение в клинике.

– С нашей стороны, – подтвердил Пал Саныч, – комар нос держит востро.

Олег внимательно нас слушал, не перебивал, переводил взгляд с одного на другого, кивал, делал пометки в блокноте. Когда мы выдохлись, культурно спросил:

– Позвольте узнать, кто такая эта Кравцова и какого рода юридическая помощь ей требуется?

Мы переглянулись: столько болтали и все не по делу. Муж ткнул меня в бок – говори. Я издалека начала, обстоятельно рассказала и про бабушку со старым укачиваемым котом, и про водителя, которого задержали на посту ГАИ. Олег уже стал терять терпение, смотрел на меня, не понимая, к чему я веду, готовый в любую секунду прервать и попросить говорить по делу. Но когда я описала Валину ошибку, он, наконец, догадался, кто такая Кравцова и что все происшедшее имеет к нему непосредственное отношение. В лице поменялся: смутился, покраснел. Блокнот захлопнул, принялся нервно ручку крутить.

«Не любит он Валюшку, – пронеслось у меня в голове, – забыл, мимолетное увлечение. А мы навязываемся. Как неловко!»

Очевидно, те же мысли посетили моего мужа.

– Вы не подумайте, что мы пришли… – замялся он.

– Свататься с серьезными намерениями, – подсказал Пал Саныч.

Мне стало обидно за Валю, которую, получалось, мы пристраиваем.

– Да у нее женихов, как грязи! – воскликнула я.

– Рак на горе свистнет, – подтвердил Пал Саныч. – В шеренги выстраиваются.

– Золото девушка! – кивнул Павел Александрович.

И тут мы зачем-то пустились расписывать, какой популярностью пользуется наша Валя среди водителей и студентов-вечерников. Словом, вели себя именно как сваты, пристраивающие залежалый товар. Чувствовали, что говорим не то, а остановиться не можем. Впрочем, с самого начала разговор с Олегом не заладился, выходил каким-то глупым и сумбурным. И на вопрос Олега, чем вызвано наше участие в судьбе девушки, заверили: исключительно человеколюбием и стремлением исправить нелепые ошибки. А потом полчаса живописали, какие убытки терпит фирма из-за Валиной любовной трагедии. Получалось, что движут нами корысть и служебные интересы. Но это было верно только отчасти!

Мы уже раскаивались, что вообще влезли в чужие дела, что напортили еще больше, взмокли от напряжения и сознания, что говорим все не то и не так.

Олег посмотрел на часы:

– Спасибо! Приятно было познакомиться! Я все понял.

Выпроваживал нас, но мы не пошелохнулись. Ответ-то какой?

– Ты как решил действовать? – прямо спросил Пал Саныч.

– Обязательно позвоню Вале.

– Сегодня? – Мне очень хотелось конкретности. – Лучше в семь вечера, когда уже стихает обвал заказов.

– Постараюсь.

Мы ехали в контору и обсуждали: позвонит или обманет? Вяло переругивались, обвиняли друг друга, каждому казалось, что он говорил четко и по делу, в отличие от двух других, которые несли ерунду.

Семи вечера мы ждали с таким нетерпением, будто сами помолодели и с затаенным трепетом надеемся на свидание. Когда стрелки часов показали семь, я не выдержала, подкралась к двери диспетчерской, тихонько приоткрыла и стала подглядывать-подсматривать. Павел Александрович и Пал Саныч, соответственно, наблюдали за мной через открытую дверь кабинета.

Наушники с микрофоном Валя сняла, они валялись на столе. Отлично: значит, включена громкая связь, я все услышу. Валя читала книгу. Вернее, изображала, что читает. Я бы не удивилась, узнай, что книга перед ней лежит вверх ногами, настолько безучастно и печально выглядела девушка.

На пульт поступил сигнал – замигала красная лампочка. Олег или не Олег? Валя не торопилась отвечать, смотрела на огонек, будто ожидая, когда он погаснет. Не ожидала я от нее такого пренебрежения обязанностями! Клиент оказался упорным, лампочка мигала красным глазком. Валя тяжело вздохнула, щелкнула по тумблеру, ответила:

– Автопредприятие «Скороход». Добрый вечер!

– Здравствуйте, Валя! Это Олег. Техосмотр прошел и таблетки от укачивания принял. Не окажете ли честь пойти завтра со мной в театр?

Валины кисти взлетели, как по команде «руки вверх!» – боялась ненароком коснуться клавиш. Она наклонилась к решетке встроенного микрофона, едва не касаясь его губами, зажмурив глаза, проговорила:

– Согласна, с удовольствием! Диктуйте адрес, куда подать авто… Ой, извините! Это у меня машинально вырвалось…

Они рассмеялись хором, Валя и Олег.

Я вернулась в кабинет и показала двум Павлам большой палец – все отлично! Получилось!

Через несколько минут нам послышалось пение. Валя включила радио? Нет, это она пела! Кружила по диспетчерской и пела.

Зефир в шоколаде

Брат сказал по телефону, что заедет к нам, требуется помощь. Юре тридцать шесть лет, инженер, зарабатывает хорошо. Но, как все холостяки, в тратах неумерен, периодически оказывается на мели.

– Денег занять? – с порога спросила я. – Сколько нужно?

– Нисколько, – отказался Юра, переобуваясь в тапочки. – У меня сурьёзный разговор. Привет, Серега! – поздоровался он с моим мужем. – Как мои племянники?

– Плавают, – ответил Сергей.

– В математике? – уточнил Юра.

– В бассейне.

У них давняя игра в многозначность слов. Например, Юра говорил: «Моя начальница – женщина полная». Сергей спрашивал: «Полная задора и огня?»

Когда уселись в комнате, Юра заявил:

– Ребята! У меня проблема, я влюбился.

– Тогда это не твоя проблема, – ответил Сергей.

– Хватит словами в пинг-понг играть! – Я слегка повысила голос. – Братик, очень за тебя рада. Ты влюбился, наконец, с серьезными намерениями?

– Серьезнее не бывает.

– Прекрасно! – От радости я даже в ладоши захлопала.

Юре давно следовало жениться. Мы с мамой терзались затаенными страхами (о которых постоянно говорили Юре в лицо), что он останется бобылем, до старости будет случайными связями опутан, греться у чужого (читай – моего) очага.

– Но есть проблема, – напомнил Сергей. – Девушка немного замужем?

– Нет.

– Она тебя не оценила? – насторожилась я.

– Вполне оценила.

– На «удовлетворительно»? – поинтересовался Сергей.

Я показала мужу кулак.

– На пять с плюсом! Но, ребята! У нее есть сестра.

– И тебя печальная доля не миновала, – напомнил Сергей.

– Тамарку (то есть меня) и Алису и близко сравнить нельзя!

– Алиса твоя невеста? – спросила я.

– Нет! Какие вы бестолковые! Алиса – это младшая сестра моей невесты.

– А старшей по рождению не забыли имя дать? – веселился Сергей.

– Не забыли! Вера! Ее зовут Вера. Еще вопросы есть?

– До Веры, – предположила я, – ты крутил роман с Алисой?

– Ничего я с ней не крутил! – возмутился Юра. – Стоп! Молчите! Никаких вопросов! Слушайте меня. Историческая справка.

Их две сестры, родители погибли, утонули в реке. Вере тогда было пятнадцать лет, младшей Алисе – десять. Вера очень боялась, что Алису заберут в детдом, не позволят старенькой бабушке опекунство оформить. Но из дома девочек не вырвали, вскоре бабушка умерла. Вера перешла в вечернюю школу и устроилась ученицей мотальщицы на прядильный комбинат. Далее она не училась, так и осталась в рабочем классе. Да и какая учеба, если весь дом, хозяйство, ребенок на ней. Вера в драных чулках ходила, копейки берегла, но старалась дать Алисе все возможное и одевать, как куколку. Дополнительные занятия по английскому, кружок при доме пионеров, секция фигурного катания и так далее.

Алиса в институт поступила, три месяца проучилась и привела жить парня – свою пламенную любовь. У Веры, таким образом, два нахлебника-студента на шее оказались. Через год Алиса родила сына и распрощалась с мужем – не сошлись характерами. Вера перешла работать в ночную смену, чтобы днем с малышом сидеть, дать сестричке спокойно доучиться.

– На данный момент, – подвел итог Юра, – обстановка следующая. Алиса институт закончила, работает на полставки корректором в газете. Вера племянника воспитывает. В садик, из садика, к врачам, на прививки – все Вера. А у младшей сестры – талант и вдохновение. Она стихи пишет! Дрыхнет каждый день до обеда, на два часа в редакцию заглянет, вечером к ней такие же поэты с вином приходят и всю ночь гудят.

– Твое отношение к Алисе понятно, – кивнула я.

– Избалованный трутень! – в сердцах обозвал будущую родственницу Юра. – На первый взгляд – зефир в шоколаде, но попробуй укусить – внутри камень. Голосок писклявенький, но чуть не по ее, включает ультразвуковой визг. Чтобы у меня на ночь остаться, Вера каждый раз у сестры отпрашивается! А та еще кочевряжится. – Юра стал передразнивать Алису: – Не знаю, если ты утром не задержишься, ведь надо Вадика в сад отвести. Представляете? Ни свет, ни заря Вера выскакивает из моей хаты и мчится к племяннику. Начинаю говорить, что, мол, у ребенка родная мать есть. Вера тут же замыкается, в скорлупку прячется, не достучишься. Для нее Алиса – священная корова. Скотина! Задушил бы ее!

– Нашими руками? – уточнил Сергей.

– В самом деле, братик, – вступила я, – в чем наша помощь должна заключаться?

– Во-первых, вам пора знакомиться с Верой. Во-вторых, у меня есть отличный план. В-третьих, вы посмотрите на ситуацию объективно. Может, я действительно на бедную девочку Алису напраслину возвожу? Или, как Вера говорит, слишком строг к малютке?

– Уф! – Сергей театрально смахнул пот со лба и повернулся к мне: – Пронесло! Думал, он заставит мать-одиночку отстреливать.

– Это я тебя отстрелю! – стукнула кулаком мужа по коленке. – Все хиханьки да хаханьки! Серьезное дело, у моего брата судьба решается, а ты юродствуешь!

– Я не виноват, что у тебя брат умственно отсталый, – скривился как бы от боли Сергей, поглаживая коленку. – Потому что только дебил может делать врагов из родственников будущей жены.

– Объясни нам, душевно скорбным, – попросил Юра.

– С кем ты сражаешься? – усмехнулся Сергей. – С кем войну затеял? Родственники жены, правильно, – священные коровы. У меня их, например, целое стадо. Сколько лет терплю, что ты, когда у нас ночуешь, утром моим бритвенным станком пользуешься. Хоть бы раз потом помыл!

– Не отвлекайся на мелочи! – потребовала я.

– Для кого мелочи, – ответил Сергей, – а для кого плевок в душу, то есть в лицо посредством грязных безопасных лезвий.

– Ты прав по сути, – задумчиво сказал Юра. – Лезвий, так и быть, подарю на пятилетку вперед, одноразовых. Верина сестра присосалась к ней, как пиявка, кровь и соки тянет.

– Тебе, что ли, мало остается? – хмыкнула я. – Вера не жалуется? Значит, положение дел ее устраивает.

– Начнешь резать пуповину между ними, – поддержал меня Сергей, – много крови прольется. И неизвестно, кто выживет. Вдруг не ты?

– Ребята! – покачал головой Юра. – Вы говорите как теоретики, приличные люди в окружении себе подобных. Вы последнюю рубашку для другого снимете, но в то же время знаете, что и для вас донорская почка всегда найдется. Там ситуация иная. Ладно! – махнул он рукой. – Разберемся и прорвемся! Кстати, в этом доме ужином кормят? Я на свидание с любимой девушкой опаздываю. И не мешало бы мне, – Юра провел по щеке, – побриться. Сереженька, ты как считаешь?

Хотя мы были настроены на мирное сосуществование, познакомившись с Верой и Алисой, полностью стали на сторону Юры.

Вера нам очень понравилась. Добрая, тихая, уютная, она напоминала ласковую кошку. Бывает так: придешь в гости, возьмешь хозяйскую кошку на руки, кошка испуганно замрет, но не царапается, не вырывается, терпит и молчаливо просит, чтобы ее отпустили. Потом в середине вечера прыгнет тебе эта кошка на колени, свернется клубочком, и, уходя из гостей, очень хочется забрать теплую кошку с собой. Так и Вера. Вначале она держалась скованно, робела. Но потом освоилась, ловко и незлобиво шутила, а чувство юмора в нашей семье всегда было камертоном душевного здоровья.

Алиса – совершенно иная статья, как от других родителей. Сигарету изо рта не вынимает. Нам, некурящим, находиться в табачном дыму, мягко говоря, неприятно. Это ладно. Вера тоже не курит, а привыкла вдыхать то, что выдыхает ее сестричка. Но перенести отношение Алисы к себе, как к пупу земли, мог не всякий.

Она смотрела на окружающих, будто на челядь – слуг, которые обязаны ее обслуживать и прихоти удовлетворять. «Сергей, у вас машина? Отвезете меня в субботу к приятелю на дачу! Тамара, кажется, вы – портниха? Я вам принесу юбку, ее нужно подшить».

Выходной день насмарку – на дачу Алису отвезли, с дачи забрали вечером, сильно нетрезвую. С моим мужем она обращалась точно миллионерша с личным водителем. Я – не портниха, а заведующая ателье. Ладно! Юбку Алисе подшили, джинсы укоротили – все бесплатно. Ну скажи ты людям элементарное «спасибо!» Поблагодари хоть взглядом! Нет! Как должное!

И уж совсем я возмутилась, когда однажды услышала разговор двух сестер. Специально не подслушивала, но у нашего телефона такая громкость, что можно к уху не подносить. Вера сестре звонила, отпрашивалась у Юры заночевать.

– Что ты в нем нашла? – презрительно удивлялась Алиса. – Серый, скучный тип. Да и все их семейство! Пошлые обыватели. Дальше Некрасова они в своем развитии не продвинулись.

И Некрасов ей не угодил! Прекрасный поэт, между прочим. А то, что продвинутая Алиса вымучивает, на больной бред похоже, недаром ее творения ни один журнал не берет.

– Что я говорил? – спросил Юра, когда через некоторое время пришел к нам обсуждать свой план. – Как вам сиамские сестрички? Можно ли пуповину резать?

– Оно – не пуповина, – признал Сергей, – оно – раковая опухоль. Удалять решительно!

– Мне иногда кажется, – заметила я, – что Алиса – какой-то уникум, инопланетянка. Никогда не встречала подобного оголтелого эгоизма. Бывает, человек на словах всех любит, а на деле – никого. Но Алиска даже на слова или улыбку не расщедрится! Откровенно никого не любит: ни сына, ни сестру, ни собачку, ни цветочек. Только себя! Безудержно!

– Зато взаимно, – хмыкнул Сергей.

– Это нельзя воспитать, – продолжила я мысль. – Нельзя, немыслимо так разбаловать человека! Вера не виновата, Алиса от природы сдвинутая.

– И вряд ли мы задвинем ее обратно! – кивнул Сергей.

– Пиявка сорок шестого размера, рост метр семьдесят! Вурдалачка! Присосалась к Вере, – кипятилась я. – Вампирша!

Наболело, честное слово! Вообще, я к людям отношусь очень терпимо. Считаю, у всех есть недостатки, что принципиально – неисправимые недостатки. Надо с ними смириться и жить, опираясь на достоинства человека. Но у Алиски недостатки (при абсолютном, на мой взгляд, отсутствии достоинств) были гигантских размеров, мало кто выдержит. Вот только Вера и выдерживала.

– Сестричка! Ты уже готова Веру по всем пунктам защищать! – рассмеялся Юра.

– А что ты против Веры имеешь? Она чудная! Подарок Божий! Хотя, если по справедливости доброту и самоотверженность распределять, от старшей сестры надо отнять, а младшей прибавить. Боженька просчитался.

– Ничего подобного! – возразил брат. – Все – мое, и в хозяйстве пригодится.

– У кого-то был план, – напомнила я.

– У меня! – Юра, как на уроке, поднял согнутую в локте руку. – План прост и гениален. Первое. Используя тайное оружие и некоторые домашние заготовки, я подбиваю Веру подать заявление в ЗАГС и отправиться в отпуск на две недели. На теплоходе от Москвы по Волге, путевки уже куплены, билеты до Москвы – тоже.

– Волга протекает через Москву? – спросил Сергей.

– Не перебивай! – оборвала я очередную попытку пикировки. – У разных людей Волга по-разному протекает.

– Далее, – продолжил Юра, – пока мы плывем по Москве-реке, – кивок в сторону Сергея, – каналам и притокам, вы заявляетесь к Алисе и объявляете ей, что сестричка вышла замуж. И более проживать по старому адресу не будет, так как переезжает к мужу в его отдельную квартиру. В ходе отпуска я применяю секретное оружие… Ребята, последнее секретное! И, сойдя по трапу с теплохода, в смысле в родном городе из вагона поезда, мы прямиком движемся в ЗАГС, где вы нас ждете с цветами и поцелуями. Столик в ресторане не забудьте заказать!

– Почему нельзя сначала расписаться, – пожал плечами Сергей, – а потом уплывать?

– Нет! – поддержала я брата. – Алиса не даст просто так Вере выйти замуж. Я достаточно общалась с этой примой-балериной, чтобы понять: за здорово живешь младшенькая Веру не отпустит. Кто будет за Алиской пепельницы выносить и кофе ей в постель подавать?

Юра, пародируя Алису, надсадным голосом запищал:

– Верочка! Твое счастье мне дороже собственного! Этот человек недостоин тебя! – и продолжил нормальным голосом: – Если ты выйдешь замуж за Юрия, я заберу сына, мы уедем. Пусть мы погибнем, только бы не видеть твоих страданий. Что-нибудь в подобном стиле.

– Бред! – развел руками Сергей. – И все-таки… Знаем мы ваше секретное оружие, сами секретчики… Сначала женись, потом отдыхай, а не наоборот.

– Тоже правильно! – согласилась я.

– Сестричка! – воскликнул Юра. – Не пойму! Вернее, я тебе поражаюсь все годы твоего кошмарного замужества. Как ты умудряешься, ни с кем не соглашаясь, всех поддерживать? В данном конкретном случае: ты за кого?

– За Веру! – быстро ответила я. – Все очень просто, мальчики! Ты, Юрчик, молодец, что женишься. Ты, Сереженька, прав, что надо расписаться до, а не после. Заведующая ЗАГСом в нашем ателье подгоняет костюмы. У нее фигура! Как если самосвал на попа поставить.

– На кого? – переспросил Юра. – На священнослужителя?

– Очень смешно! Так можно всю жизнь прохихикать! Слушай внимательно. С «самосвалом» я договорюсь, она вас без очереди распишет. И мне страшно интересно: о каком тайном оружии вы толковали?

Сергей и Юра изобразили на лицах многозначительную загадочность.

– Колитесь! – пригрозила я. – Иначе не пойду к Алисе очки втирать!

– Дорогая сестра Тамара! – Юра был сама серьезность. – Я всегда был против инцеста. Но если твоему мужу требуются курсы повышения квалификации…

И в тот же момент получил от Сережи не больно, но ощутимо в ухо. С удовольствием ответил прямым в челюсть. Они сцепились и упали на пол. Боролись и валтузили друг друга, как…

– Мальчишки! – сказала я. – По вам средняя школа плачет!

И пошла готовить ужин.

С заведующей ЗАГСом я легко договорилась, предложив сшить в короткие сроки платье, аналогичное тому, в котором последний раз появлялась на людях Людмила Зыкина.

И к Алисе пришла не с пустыми руками:

– Вот твоя блузка. Можешь найти дырочку от сигареты? Нет! У нас девочка художественной штопальщицей работает – высший класс! Блузка словно новенькая.

– Отлично! – сказала Алиса, похвалив, естественно, блузку, а не штопальщицу.

Посчитав разминку законченной, я перешла к делу:

– Брат купил путевки на теплоход для себя и Веры. Оказывается, твоя сестра ни разу не была в отпуске?

– Почему не была? – возразила Алиса. – Верочка каждый год с Вадиком в деревне отдыхает.

– Это – не отдых. А чтобы одной на курорте или с любимым человеком? Да и любимого человека у нее не было.

– Вы так говорите! – укоризненно сморщилась Алиса, – будто я своей сестре добра не желаю!

– Значит, договорились! – Я поднялась, будто разговор согласием окончился.

– Погодите! – Алиса тоже вскочила. – А как же Вадик?

– Ты что же? За своим сыном две недели не присмотришь?

– Да! Но! Но у меня сейчас ответственный период, готовлю сборник стихов.

«Не протухнут твои стихи, – подумала я, – потому что и свежими никогда не были!» А вслух пообещала:

– Я тебе помогу.

Веру уговорили на тайный брак, в три глотки беззастенчиво обманывая, что с разными фамилиями, не мужа и жену, их поселят в разных каютах.

– Повод для замужества очень весомый! – отшучивалась Вера.

На самом деле все понимали, что она боится совершить поступок, который ранит сестру, хотя темы Алисы не касались. Если бы мне кто-нибудь сказал, что в служение сестре можно уйти как в монастырский постриг, я бы никогда не поверила. Но наша Вера! Таких поискать!

– Верочка, – тоном доброго доктора спросил Сергей, – а Юрка перед тобой на коленях стоял? Нет? Роковая ошибка! Он неопытный, первый раз женится. Да и проблемами памяти страдает, особенно когда бреется. Сердце тебе, наверное, предложил, а руку забыл. На колени! – гаркнул Сергей и ткнул пальцем в Юру.

Юра бухнулся на колени перед Верой:

– Предлагаю свою мужественную руку и трепетное сердце. От тебя прошу… Чего, собственно, просят? Серега, а? Тамара?

– Согласия, – подсказала я.

– Согласия обменяться частями тела, – хмыкнул Сергей.

– Юра, перестань! – смутилась Вера. – Встань сейчас же!

– Ты моих родственников, – тихо спросил ее Юра, – хорошо изучила? Сейчас они тоже станут перед тобой на колени!

Он выразительно посмотрел на нас, и мы с готовностью кивнули. Отчасти это была игра, представление. У нас первое апреля двадцать раз в году.

Но Вере было не до шуток, она испугалась и дала согласие. Потом испугалась еще больше и взяла слово с Юры, что в их жизни ничего не изменится. Юра на чистом глазу соврал: все будет по-старому.

Но не такой он дурак, чтобы брать в жены чью-то поденщицу!

– Алисоньке не стоит говорить о свадьбе, – предложила я, – пусть будет для нее сюрпризом!

Муж хмыкнул, сдерживая смех. Его развеселили мое притворство, хлопанье глазами и умилительное «Алисонька». Они с Юрой, конечно, – артисты! Народные! А я – драмкружок!

Процедура бракосочетания не была праздничной или торжественной. Сергей поглядывал на часы: скоро поезд, надо успеть хотя бы в вокзальном буфете шампанского выпить. Пока молодые расписывались, заведующая ЗАГСом жаловалась мне, что зеленое платье жмет под мышками.

– Укоротим! – пообещал ей Сергей, забирая свидетельство о браке.

Юра крякнул и с обворожительной улыбкой отпустил комплимент заведующей:

– В зеленом с ног до головы вы будете неописуемы!

Я решила не откладывать дел в долгий ящик. Проводили молодоженов, заехали домой за чемоданом и отправились к Алисе.

– В квартиру подниматься не буду! – решительно отказался Сергей. – Здесь, во дворе на лавочке, подожду. Ты там концерт устроишь. Два скандальных сопрано мой изнеженный слух не выдержит.

Когда Алиса открыла дверь, я без вступлений и разминок сообщила:

– Пришла за Вериным приданым. Она к мужу переселяется.

– К какому еще мужу? Что за глупости! – передернулась Алиса.

– К законному! Они с моим братом сегодня оформили отношения. В данный момент отбыли в свадебное путешествие. Пьют шампанское в поезде. Специально им бутылку дала и два фужера.

Алиса нервно погасила окурок в пепельнице и тут же прикурила новую сигарету, заявила, что не верит, будто сестра могла с ней так поступить.

– Как «так»? – переспросила я. – «Так», будто у нее есть собственная жизнь и судьба? «Так», как живут все нормальные женщины? Поэтессы не в счет, конечно. Дымишь, точно паровоз, – брезгливо разогнала дым перед собой. – Не квартира, а тамбур электрички. А здесь ребенок!

– Не трогайте моего сына! Кто вам дал право распоряжаться? Как смеете вмешиваться в нашу жизнь!

И так далее – ария разъяренной собственницы. Сергей был прав про концерт! И голос у Алиски визгливый, как у кошки, дверью прищемленной. Почему-то мне обе сестры кошек напоминали, только кошек очень разных. Старшая – ласковую, теплую. Младшая – драную, истеричную.

Алиса затихла на минуту, и тут я выступила со своей арией. Все ей выложила, что накипело! И про эгоистку, и про вампиршу, и про захребетницу и рабовладелицу. Сиротка! А Вера не сиротка? Крепостная крестьянка? Приятно на ее горбу по жизни кататься? И про стишки тоже упомянула. Сказала, что Алисе до Некрасова, как до Луны.

Перетрудив голосовые связки, мы обе охрипли.

– Что вам от меня нужно? – просипела Алиса.

– Верины вещи, – прокашлявшись, ответила я.

Алиса подлетела к шкафам, стала белье оттуда вытаскивать и бросать:

– Берите, все забирайте!

– Приданое не богатое, – констатировала я, складывая вещи в чемодан. – Пятнадцать лет Вера на производстве, и на порядочный костюм не заработала. Бельишко убогое, застиранное. Ничего, ей муж новое купит. Обстановку, утварь, хрусталь и посуду тебе оставляем. Пользуйся и помни нашу доброту.

– Вы… вы! – задохнулась от возмущения Алиса. – Мародерка!

– От каракатицы слышу!

Я закрыла чемодан, другой так и остался пустым.

– Первое отделение концерта по заявкам окончено. Второе отделение, главное. Вадика забираю?

Алисино лицо задергалось от противоречивых чувств. Она очень хотела отдать ребенка! Даже человеку, с которым минуту назад ссорилась в пух и прах! И мне стало страшно: до какой низости может дойти человек!

– Вот что тебе скажу, – быстро заговорила я. – Мальчик твой не в обузу, с моими детьми Вадик хорошо ладит. Только негоже матери швырять ребенка по чужим людям. Он ведь – не собачка! Не котенок, хоть и от драной кошки. Он все видит, понимает. Что тетя Вера его больше, чем мама, любит, что мама тяготится им и хочет сплавить.

– Я безумно люблю своего сына! – патетически, обращаясь к люстре, изрекла Алиса. – Вам не понять, низкие существа! И при чем здесь кошки? Абсурд!

Пусть мы – самодеятельный театр, но дурачимся от души и не скрываем, что дурачимся. Алиска же – дурной, насквозь фальшивый театр. Лицедейка!

– Забираю Вадика? – повторила я вопрос, вдруг почувствовав навалившуюся усталость.

Тяжело и утомительно, оказывается, тратить душевную энергию на черствых эгоистов.

– Вон! Прочь из моего дома! – Алиса картинно показала на дверь.

– Первый достойный поступок в твоей жизни, – сказала я и вышла из квартиры.

Вернувшись из свадебного путешествия, Вера оказалась меж двух огней. Какие ей сестричка истерики закатывала, можно было только догадываться. Но и Юра был не промах. С помощью секретного оружия или здравой логики – вышла замуж, так живи с мужем, свивай гнездо – он Веру привязал. Племянника они к себе забрали. Вера часто к Алисе наведывалась – убрать в доме, еды приготовить. Сама беременная, зеленая, а на другой конец города тащится Алисе белье стирать. У нас просто руки опускались от такой идиотской самоотверженности. И ругать Веру было нельзя. Вы ругали когда-нибудь добрую нежную кошку? Бесполезно, и стыдно за себя становится.

Мы с мамой сдались. Наступили себе на горло. Ездили к Алиске порядок наводить, стирать, гладить – обслуживать драную поэтессу. Только бы Вере передышку дать. Будущее представлялось нам кошмарным. До старости за Алисой грязь подтирать?

Провидение над нами смилостивилось. Алиса квартиру продала, подалась в столицу и сгинула. За три года – ни письма, ни звонка, ни подарка ребенку. И славно! Так бы и дальше не слышать о булыжнике, покрытом шоколадом.

Вера девочку родила, племянника воспитывает. Славный мальчик, не в мать пошел, в тетю.

Жизнь после смерти

Долгое время я была убеждена, что есть опыт, которым не нужно делиться. Вернее, панически не хотела, например, знать, что переживает мать, потерявшая ребенка, или человек, приговоренный к смерти. Следует только молиться, чтобы подобного с тобой и близкими не случилось. Да и слов, я думала, чтобы описать подобный опыт, не существует. Теперь нашлись. Доченька моя, храни ее Господь, жива и здорова. К смерти готовилась я сама.

Мне было тридцать два года. Прекрасная семья, интересная работа, шестилетняя дочурка. И чувствовала я себя нормально, ничего не болело и не беспокоило. В том числе и твердые шарики в груди, которые я случайно обнаружила, стоя под душем. И вот я сижу перед врачом после анализов и обследований, и он говорит, что нужно срочно делать операцию. Удалить грудь, матку и придатки. Я молода, и рак развивается стремительно, у пожилых женщин злокачественные опухоли растут медленнее, а у меня предпоследняя стадия.

Это раньше от пациентов скрывали страшный диагноз, сейчас говорят прямо. Но подбадривают: есть надежда. То есть мне оставили маленькую надежду на то, что, превратившись в уродливое бесполое существо, я проживу долго и счастливо.

Мои чувства после разговора с врачом – как раз то, чего я не пожелаю заклятому врагу, что боятся испытать нормальные люди. И через шок, агрессию отрицания, отчаяние, депрессию возвыситься до принятия своей судьбы, до удивительного духовного просветления, до религиозной благости и всепрощения дано не каждому. Я видела таких людей, одной ногой стоящих в могиле и в то же время несущих свет жизнелюбия. Но сама к ним не принадлежу. Сознание бренности существования не учит меня ценить мгновения жизни. Не могу быть счастливой, когда голова лежит на плахе. К сожалению, очень большому сожалению! Я из тех, кому в последнюю минуту – или в омут головой, или в проклятия Создателю.

Мужу про свои анализы и обследования я ничего не рассказывала. Не хотелось вызвать у Игоря естественное отвращение к моему телу, в женских органах которого завелись мерзкие бяки.

С Игорем мы учились на одном факультете Московского энергетического института. Наши любовные отношения были похожи на сотни и тысячи подобных студенческих. Хотя началось все «романтично» – мы сшиблись лбами. Буквально и больно, в дверях аудитории: он удирал с лекции, а я на нее спешила. Я обозвала его дебилом, он меня – идиоткой. Через несколько дней на дискотеке в общежитии пригласил меня на медленный танец:

– Не откажете умственно отсталому дебилу?

– Только слюни не пускать и на ноги не наступать! – рассмеялась я.

Неделю мы с ним подшучивали друг над другом, а на вторую уже страстно целовались. Познакомились на втором курсе, на третьем – расписались. Деваться нам было решительно некуда: я жила в общежитии, у Игоря в маленькой двухкомнатной ютились родители, младшая сестра и старенькая бабушка. Ни моя мама, скромная учительница в городе Льгове Курской области, ни родители Игоря не могли нам сделать подарка, вроде ежемесячного взноса за снимаемую комнату. Они – прекрасные люди и потому, наверное, не богаты и не чванливы.

Игорь устроился дворником – за комнату в полуподвале и зарплату размером в две стипендии. По утрам или поздно ночью мы мели с ним двор, сгребали снег, кололи лед. Часто нам помогали друзья – быстрее закончим и загудим в дворницкой. Это было чудесное время, как припев в хорошей песне, – долгий веселый припев без нудных куплетов. В полуподвале, кроме нас с Игорем, жили еще два дворника, оба – алкоголики: тетя Ира и дядя Юра. Пили они тихо и постоянно, к нашим буйным компаниям относились благосклонно. Тетя Ира пекла на всех пироги с капустой, а дядя Петя, сидя в углу, слушая наши споры о литературе, искусстве, политике, о будущем энергетики, бормотал: «Слова русские, а ни бельмеса не понимаю».

После института мы уехали в далекий сибирский город, где построили и запускали теплоэлектростанцию. Производственных проблем было столько, что, казалось, немыслимо их разрешить, и «Луша» никогда не выдавит из себя ни киловатта электроэнергии. «Лушей» мы звали станцию. В честь жены директора, отличного дядьки, который одинаково проникновенно говорил: «Моя супруга Луша…» и «Наша вверенная в руководство станция…». Когда «Луша»-станция все-таки вышла на проектное напряжение, мы испытывали такое ликование, словно не электричество бежало по проводам, а наша собственная кровь.

В Сибири мы проработали пять лет и заработали на комнату в московской коммуналке. Но комната оказалась перспективной – через некоторое время большую квартиру расселили, и мы получили крохотную двухкомнатную. Родилась долгожданная дочка. Игорь настоял, чтобы назвать ее Татьянкой, как и меня. Я сопротивлялась: зачем всех под одну гребенку? Но Игорь говорил, что краше этого имени быть не может.

В общем-то, мы были простой средней семьей. Так и сказал небрежно наш приятель, выбившийся в бизнесмены:

– Гляжу на вас, как вы тихо топаете к нищей государственной пенсии, – шаг вперед, два шага назад. Средний класс средних обывателей.

Игорь в ответ развел руками, показал на нашу немудреную обстановку:

– Все, на что ты глядишь, от кирпича в стене и до последней нитки в подштанниках, заработано своим горбом, потом и кровью. Не украдено, не наварено в махинациях, а заработано! И мы с Танькой – класс, может быть, и средний, да совести и порядочности высокой!

Звучало пафосно и эмоционально, но, по сути, совершенно верно. Мы с Игорем были кузнецами своего маленького и, как тогда казалось, надежного счастья. Мы вовсе не чурались карьеры, не топтались на месте, особенно Игорь. Его взяли в одну из контор РАО ЕЭС, и он отлично там себя зарекомендовал. Я много внимания уделяла дочери, поэтому устроилась на скромную должность в теплоэнергонадзор. Из нашего дома постепенно уходила нужда. Мы уже не бегали осенью, зимой и весной в куцых куртенках, купили видеомагнитофон и прочие предметы роскоши. Словом, все у нас было хорошо. До того дня, когда мне вынесли диагноз-приговор. Будто мы ехали-ехали в веселом поезде и прибыли на станцию, а там – холодная лунная пустыня и мрак.

Я уложила Татьянку спать, сидела на кухне, ждала мужа. Он теперь часто задерживался – работы невпроворот. Я ждала его, готовилась сообщить страшную новость, как ждет человек, на которого свалился непосильный груз, и держит он его на последнем напряжении. Но придет родной и любимый и возьмет на себя часть тяжести.

Игорь пришел, не снимая пальто, заглянул на кухню, увидел мое лицо и заговорил первым:

– Ты уже все знаешь? Вижу – знаешь. Да, я полюбил другую женщину. Наверное, за это нельзя простить. Но я все-таки прошу не держать на меня зла. Молчишь? Ну и правильно. Какие тут могут быть слова.

Он ушел собирать вещи. Я не плакала. Плачут, когда больно. А мертвые не плачут, им не больно. У меня в голове крутилась фраза: жизнь после смерти, жизнь после смерти. Я стояла на краю пропасти, думала – он протянет мне руку, а он подошел и толкнул меня вниз, в жизнь после смерти. Я умерла. Я была живым трупом, с телом, которое поедали злокачественные опухоли, и с сознанием, растоптанным, точно грецкий орех, под сапогом.

Я и потом не плакала. Действовала, как заводная кукла. Оставался маленький, но крепкий поплавок, держащий меня на поверхности, – дочь, Татьянка. Не умом, не разумом, а каким-то инстинктом я понимала, что обязана идти до последнего, все перенести, только не оставить ее сиротой. В то же время дочь вызывала у меня странное чувство, далеко не материнское. Мне было досадно, что ребенок есть, существует. Не было бы ее, и я бы легко отдалась тому, чего более всего желала: из живого трупа превратиться своей волей в натуральный неживой.

Татьянку я отвезла к своей маме во Льгов. Сказала, что мне нужно сделать небольшую операцию – так, мелочь, киста. Не хотела волновать маму, она тоже не богатырского здоровья. Вернулась в Москву и легла в клинику. В приемном покое у меня спросили телефоны ближайших родственников. Я дала рабочий телефон мужа. Операция всяко могла кончиться, и уж похоронить меня он не откажется.

Не буду описывать свои ощущения до операции и после – они из того опыта, который лучше не приобретать. Лечащий врач позвонила Игорю, когда меня из реанимации перевели в палату. Он пришел на беседу и только тогда узнал правду. Врач сказала ему, что дело со мной обстоит плохо, потому что я – в глубокой депрессии и не борюсь с болезнью. Наука не может объяснить, но рак часто побеждают те, кто собирает волю в кулак и сражается с недугом. Опустившие руки даже при очень хороших терапевтических результатах оказываются проигравшими. Я находилась во второй категории. Антидепрессанты – лекарства, которые мне давали, – заменить волю не могли.

Игорь пришел с цветами, фруктами и потешной мягкой игрушкой – розовым крокодилом. Присел на табурет у кровати и заговорил как ни в чем не бывало. Я отвернулась, на вопросы не отвечала и больше не взглянула на него. Он так и вел три часа беседу сам с собой, а вроде бы со мной.

В больнице, где я лежала, были прекрасные врачи, но, как и повсюду, недоставало младшего медперсонала. Пациентов после операции выхаживали родные и близкие, у кого они были, конечно. Игорь приходил каждый день, торчал в палате с утра до вечера. Кажется, взял отпуск. Он умывал меня, чистил зубы, обтирал незабинтованную часть тела, переодевал, менял постельное белье, кормил с ложечки, читал книги и газеты. Я была абсолютно беспомощна. Могла шевелить пальцами, но локти оторвать от туловища даже на пять сантиметров было мучительно – возникала резкая боль в том месте, где прежде была грудь, а теперь сплошной болезненный рубец, заплата – кожу пересадили со спины. И двигать ногами было больно из-за исполосованного живота. И трубки из меня торчат, по ним лимфа сбегает в груши-приемники…

Игорь совершал действия, освоил умения, которые прежде от него, брезгливого и привередливого, никак нельзя было ожидать. Например, он подавал судно моим соседкам, таким же беспомощным, как и я. Его перестали стесняться, он превратился в своего парня, с шутками и прибаутками обсуждающего проблемы со стулом у женщин, чей срок жизни измерялся месяцами. Анекдоты рассказывал, женщины хохотали, держась за животы, и махали руками: ой, швы разойдутся!

Я понимала, что Игорь ухаживает за мной не из любви, – любил-то он другую. Просто, кроме него, никто не мог мне помочь. И я принимала его участие по той же причине – более некого просить. Многие люди испытывают естественный, хотя и необоснованный страх перед раковыми больными. Сестра Игоря, например, добрый и славный человек, боялась прийти в клинику, подхватить ужасный недуг. Умом понимала, что раком нельзя заразиться, общаясь с больным, терзалась, но в больницу – ни ногой. Игорь ничего не боялся. Он обращался со мной как с раненым ребенком, скажем, после автокатастрофы. Угораздило, случилось, главное – выжила, до свадьбы заживет.

Когда меня выписали из больницы, я уже передвигалась, отлипнув от стенки, и могла слегка шевелить руками. Татьянка пошла в первый класс. Утром ее Игорь отводил, в свой обеденный перерыв мчался забрать из школы и привести домой. У дочери обнаружились способности к балету – вывороченность коленок и отличная растяжка. Танцевать Татьянка любила всегда. Ей года еще не было, стояла в манежике, завороженно смотрела на «Лебединое озеро» на экране телевизора и дрыгала ножками. Чуть подросла – и целыми днями кружила под музыку. Танцы, балет были ее мечтой и страстью, недетски прочными. Чтобы поступить в балетное училище при Большом театре, требовалось много заниматься. Три раза в неделю Игорь возил дочь в студию. Я делать этого не могла, после операции и курсов химиотерапии не только по документам, но и натурально превратилась в инвалида.

«Терапия» в переводе означает «лечение», но химиотерапия – это убийство. Убиваются раковые клетки, а заодно и многие полезные. У меня клоками полезли волосы. Пришлось побриться наголо. Я редко подходила к зеркалу. Потому что отражение демонстрировало мне какое-то жуткое существо. Не женщина, не мужчина – лысый равноплоский спереди и сзади скелет, обтянутый кожей землистого цвета.

Впервые я расплакалась на свой день рождения. Из-за подарка, который сделал Игорь. Наверное, даже определенно, он хотел как лучше, а я забилась в истерике. Игорь подарил деталь женского туалета, сшитую в специальной, для таких, как я, мастерской. Бюстгальтер, чашечки которого заполнены мягким поролоном, – муляж.

Невыплаканные слезы, невысказанные проклятия судьбе – все хлынуло из меня прорвавшейся плотиной. Игорь укачивал меня, гладил по голове и обзывал себя идиотом. Я ни на секунду не забывала, что где-то у него есть любимая женщина. Наверное, хороший человек, если довольствуется редкими свиданиями, терпит его подвижничество в первой семье. Нам без него не справиться. Игорь – настоящий товарищ, друг, жертвует собой. У меня выбора нет – только принимать его жертву. Вслух мы об этом никогда не говорили. И даже в свой день рождения, когда я истошно рыдала, ни упреков, ни благодарностей на него не выплеснула.

Прошло больше года. Жизнь стала выправляться. Врачи осторожно говорили о хороших прогнозах. Похоже, болезнь победили. Я немного поправилась, начали отрастать волосы и ногти. Благодаря лечебной физкультуре и, главным образом, настырному инструктору – Игорю я, наконец, смогла выполнять упражнение «руки почти вверх».

Забавно, но окончательно я убедилась, что страшный период позади, в магазине. Покупала вино к какому-то празднику. Продавщица внимательно на меня посмотрела и спрашивает:

– А сколько тебе лет, голубушка?

– Тридцать три, – честно ответила я.

– Маша! Иди сюда! – продавщица вдруг стала звать свою коллегу. – Ты веришь, что она – моя ровесница? – ткнула в меня пальцем.

– От силы бы двадцать дала, – сказала Маша. – Девушка, а как вам удалось сохраниться?

Что я могла им ответить, если врагу не пожелаю такого омоложения?

– Диета и лечебная физкультура, – с умным видом проговорила я.

Худенькую и стройную (под футболкой и джинсами шрамов не видать), с тифозной стрижкой и без макияжа, меня принимали за подростка! Как ни нелепа была эта ошибка, она меня согревала и веселила. Я почувствовала, что снова могу жить. Пусть не так, как прежде, пусть другим человеком, но жить! Смеяться и думать о нарядах, водить дочку в балетную студию и найти работу на полставки. И тогда же я решила – все, хватит нянек, пора Игоря отпускать, дальше сами справимся.

Мы сидели на кухне. После ужина Татьянка показала нам новые «па» и отправилась спать. Я вымыла посуду, Игорь рассуждал о том, что в детской нужно убрать мебель от одной стены и построить балетный станок.

– Станок – это хорошо, – сказала я. – Но ты можешь больше не беспокоиться. Ты мне очень помог, я тебе страшно благодарна. А теперь можешь уходить.

– Куда уходить? – удивился Игорь.

– К своей… к той, – заикалась я, – куда ты собирался, пока со мной не случилось. Теперь ты свободен, мы сами выдюжим.

Говорить на запретную тему мне было очень тяжело. И не только мне. Игорь ответил резко, отсекая дальнейшие обсуждения:

– Я об этом давно забыл. И ты забудь!

– Нет, не хочу, чтобы ты жил со мной из жалости.

– Жалость, между прочим, – не самое плохое чувство. Я, например, жалею только двух человек. Странным образом обе – женщины, и обеих зовут Татьянками.

– Игорь! Ты больше года заботился обо мне! Теперь моя очередь. Впереди у тебя интересная жизнь. Ты не обязан сосуществовать с… – Он перебил меня, и слово «калека» я не произнесла.

– Ага! Значит, ты оставляешь за мной право жить так, как я хочу?

– Конечно!

– Тогда марш в койку! – Он схватил меня за руку и потащил в комнату. – Доктор сказал, нам давно можно! А ты меня на голодном пайке держишь. Не подступись к ней! По морде огреет, чего доброго. Ходит, понимаешь, недотрога, а я мучайся!

Говорят, раньше в деревнях употребляли не глагол «любит», а глагол «жалеет». И в некоторых губерниях его произносили «жалает». Любовь-жалость-«жалание» имеет такое же право на существование, как и любая другая. И она нисколько не унизительна и не менее прекрасна. Утверждаю со знанием дела.

Скоро мне исполнится сорок лет. На улице за подростка уже не принимают. Обычная замотанная женщина с авоськами продуктов, закупленных после работы. О болезни давно забыто. Роман моего мужа, случившийся некстати (или кстати?), тоже никогда не вспоминаем. Я так и не знаю, что за женщина проиграла живому трупу. Татьянку уже берут на спектакли. Когда она появляется в балетной пачке на дальнем-дальнем плане, Игорь начинает неистово бить в ладоши. Народ принимает его за ценителя и подхватывает аплодисменты.

Ни сном ни духом

Когда раздался первый звонок, я решила, что ошиблись номером. В мире не существовало женщины, которая имела бы право заявить мне:

– Оставьте моего мужа в покое! Я все знаю! Вы – его любовница! Требую прекратить надругательство над нашей семьей! – и бросить трубку.

Неприятно, но чего только с телефонами не бывает. У моей приятельницы однажды телефон неделю разрывался днем и ночью – о прибытии и отправлении поездов спрашивали или просили билеты забронировать. К тому времени, когда на АТС разблокировали спайку с вокзальным телефоном, моя подруга уже расписание движения поездов купила и давала справки, потому что проще было один раз ответить, чем выдерживать повторные звонки. Если человеку нужно узнать про поезд, он будет терзать телефон до победного конца.

Через два дня тот же женский голос истерически вибрировал в трубке:

– Не желаете угомониться? Бессердечная! Разрушаете семью…

– Вы ошиблись номером, – спокойно сказала я.

– Хищница! – закричала обманутая жена и бросила трубку.

На третий раз я не дала ей слова сказать, перебила и тоже на повышенных тонах заявила:

– Послушайте! Вы звоните постороннему человеку! Если так не терпится выяснять отношения по телефону, то хотя бы номер правильно набирайте!

– Значит, – ответила она после секундного молчания, – пытаетесь все отрицать? И Виктора уговариваете не признаваться?

– Вашего Виктора знать не знаю!

– Наглая, неприкрытая ложь! Вы вместе работаете!

Я работаю в дирекции Одесского порта. У нас трудится несколько тысяч человек, и две сотни Викторов среди них точно найдется. Из этого ничего не следует.

– Продиктуйте мне, пожалуйста, номер телефона, который вы набираете, – спокойно попросила я.

На том конце провода слышалось напряженное нервное сопение, потом она выпалила:

– Ненавижу!

И, как водится, бросила трубку.

Она звонила регулярно: дня не проходило, чтобы настырная баба не отметилась. И всегда по одной схеме: крикнет какое-нибудь оскорбление и бросает трубку. Не успеваю слова вставить или пригрозить милицией. Ладно бы она только мои нервы трепала! Но у меня муж – моряк, сейчас в рейсе. Вернется, приятно ему будет трубку поднять и услышать, что его жена – чья-то любовница? Как я ни оправдывайся, осадок все равно останется.

Эти ежевечерние звонки вошли в мою жизнь, как новая тревожная составляющая. Так бывает, когда долго болеют родители, или соседи упорно сгребают мусор под твою дверь, или начальник в тихом запое, уже с утра под градусом и документы портит. Словом, как выражается мой десятилетний сын, – большой геморрой. Услышав это выражение от мальчика, я спросила, знает ли он его значение.

– Типа приходишь в школу после болезни, – отвечает, – а там контрольные по математике и русскому.

Когда я объяснила сыну, проблемы в каком месте называют геморроем, он был страшно поражен, долго хохотал. Потом заявил:

– Ребятам расскажу, они упадут! У нас все так говорят!

Несмотря на то что нелепые звонки меня раздражали и бесили, сама звонившая страдалица вызывала чувство понятной женской солидарности и жалости. Мне очень хотелось, чтобы она нашла действительную разлучницу и не по телефону, а лично высказала все, что о ней думает. Еще лучше – за патлы бы оттаскала. Я всегда восхищаюсь боевыми женщинами, наверное, потому, что по характеру – трусиха. За закрытой дверью могу в хвост и в гриву чихвостить полупьяного начальника, но в лицо ему, полутрезвому, обвинений не брошу. Сижу до глубокой ночи, исправляю документы, которые он запорол. А с другой стороны! Он тоже сострадания заслуживает! Третий раз вынужденно женат (на беременных пронырах), а его истинная, со школы, любовь чахнет и стареет, бездетная и одинокая. Так жутко получилось, тут ведь не то что запьешь, повесишься!

Моя долгоиграющая проблема, естественно, стала достоянием подруг. Они мне посоветовали купить телефонный аппарат с определителем номера. Вычислить обманутую жену, поговорить с ней. Не поможет – заявить в милицию. Толковый совет. Я так и сделала. Тем более, что до возвращения моего мужа из рейса осталось всего ничего.

Когда она позвонила в очередной раз, на новом аппарате номер мгновенно высветился. Я даже не пыталась что-то в трубку говорить, быстро на бумажку цифры записывала, потому что, как в память номер загонять и доставать, из инструкции не поняла.

В платной справочной мне сообщили: номер принадлежит Козлову Виктору Владимировичу. Имя ничего мне не сказало. В круг моих знакомых этот блудливый субъект определенно не входил.

Я давила на кнопки аппарата со свирепой злостью, словно хотела их внутрь загнать. Ответил мужской голос.

– Виктор Владимирович?

– Да, это я.

– Послушайте, господин хороший! Ваша жена регулярно названивает мне и обвиняет в смертных грехах. Мне это надоело! Или приструните ее, или я подам заявление в милицию!

И тут он сказал такое, что моя злость мгновенно улетучилась, вместо нее возник страх, замешенный на недоумении:

– Инна Александровна! Понимаю ваше состояние. Извините, пожалуйста! Это – недоразумение.

– Недоразумение? – пробормотала я. – Откуда вы знаете мое имя? Кто вы такие?

В трубке отчетливо послышались какие-то крики, рыдания, звон бьющейся посуды.

– Простите! – торопливо зачастил Виктор Владимирович. – Сейчас не могу разговаривать.

– Идите к черту! – закричала я. – То есть не идите, а стойте! Немедленно объясните, что происходит!

– Завтра! – перекрикивал он нараставший шум. – Завтра на работе вам все объясню. Простите!

Несколько секунд я слушала короткие гудки «занято», потом положила трубку на рычаг. Завтра? На работе? Ничего не понимаю!

На душе было неспокойно, поселилась неясная тревога и всю ночь не давала уснуть. Хорошо, что сын у родителей. Дважды вставала, с опаской обходила квартиру и проверяла замки входной двери. Мне казалось, что я попала под чье-то наблюдение, в мою жизнь вторглись непрошеные, коварные личности, манипулируют мной, преследуют цели, о которых я не могу догадываться. Ревнивая жена, которую я в глаза не видела, – глупость! Но сколько больших бед начиналось с маленьких глупостей!

И на следующий день на работе все валилось у меня из рук. Вздрагивала от каждого телефонного звонка, испуганно всматривалась в каждого человека, входившего в кабинет.

Он подошел ко мне в коридоре во время обеда.

– Инна Александровна! Вы в столовую? Пойдемте вместе.

Я приросла к полу. Ткнула в него пальцем:

– Виктор Владимирович Козлов!

– Совершенно верно.

Мы знакомы лет пятнадцать. Что значит «знакомы»? Приветствуем друг друга при встрече, как люди много лет работающие в разных подразделениях, но на одном этаже. Если перекинулись когда-либо парой слов, то эти моменты в моей памяти не отложились.

В столовой мы загрузили подносы и сели за столик. У меня аппетита совершенно не было. Виктор Владимирович жевал с монотонностью барана. Склонился над тарелкой, предоставив мне на обозрение свою лысеющую макушку, и молча предавался процессу пищеварения. Менее всего он был похож на бабника, жуира и сокрушителя женских сердец. Скорее напоминал старую, побитую жизнью моль.

– Итак, – заговорила я, – жена ревнует вас ко мне? Уточняю: именно вас и лично ко мне?

Постаралась говорить спокойно, без ехидства. Но Виктор Владимирович, похоже, и не очень заботился оттенками моего голоса. Понуро кивнул и подвинул к себе тарелку с бифштексом.

– Но это же бред! – возмутилась я. – Хватит вам жевать! Объясните, как ей взбрело подобное в голову?

Он отложил вилку, но глаз не поднял:

– Ксюша увидела, как мы поздоровались.

– Что сделали?

– На Приморском бульваре, несколько месяцев назад. Мы гуляли, вы шли навстречу, кивнули мне и улыбнулись.

– Когда? Господи, да не важно когда! Что дальше? В постели нас застукала, письма перехватила? – горячилась я. – Поздоровались – чего, заметьте, не припоминаю, и потом?

– Все.

– Как все? Ваша Ксюша обрывает телефон и осыпает меня оскорблениями.

– Ей показалось, будто мы, – замялся Виктор Владимирович, – по-особому переглянулись… как тайные любовники.

– Ну, знаете! – Я задохнулась от негодования. – А если ей завтра покажется, что у меня в сумке бомба, она камнями в меня начнет швырять? Ваша жена здорова или больна на всю голову?

– Инна Александровна! Не горячитесь и, пожалуйста, извините! Я постараюсь сделать все возможное, чтобы звонки прекратились. – Виктор Владимирович набрался мужества и посмотрел мне в глаза.

– Сделайте милость! Уж постарайтесь!

Хотела еще прибавить пару грозных предупреждений, но осеклась – язык не повернулся угрожать этому человеку с выцветшими усталыми глазами.

Ничего у Виктора Владимировича не вышло. Ксюша продолжала звонить. Причем я стала понимать, что хватается она за телефонную трубку на пике припадка ревности. Извергнет проклятия, бросит трубку, порыдает и затихнет.

Я сама вслед за ее звонком набирала номер Козловых, убеждала рыдающую Ксению Михайловну:

– Клянусь всем самым дорогим! Родителями, мужем, ребенком! Ну не было у меня ничего с вашим мужем! Не было! Даже в мыслях!

– Как вы можете клясться ребенком? Для вас нет ничего святого!

Разговаривать с ней – все равно, что общаться со сломанным роботом, у которого все программы сгорели, кроме той, что утверждает: Инна Александровна – очень плохой человек, она – любовница моего мужа.

Брошенная мною в пылу, в запале фраза про бред и больную голову Ксении Михайловны постепенно превратилась в уверенность. Не мог нормальный, психически уравновешенный человек быть настолько непробиваемо упертым! Для нее не существовало аргументов, логики, доводов, клятв, уверений. Только слепая убежденность в неверности мужа, в коварности разлучницы и их (нашем) желании одурачить бедную страдалицу. А страдала она действительно отчаянно. Мои неприятности казались детскими невзгодами по сравнению с этим комком голых кровоточащих нервов. Мне было жаль ее до слез. А что делать?

Вызвала Виктора Владимировича на разговор. На том же месте, в столовой, в обед.

– Поймите! – невольно горячилась. – У вашей жены явное отклонение. Невроз, психоз, депрессия – не знаю, что! Ей нужно подлечиться. Ведь существуют таблетки, лекарства. Покажите ее специалистам по психике.

Он вяло жевал, словно пища вкуса не имела и процесс ее поглощения он выполняет механически.

– Ксюша всегда была ревнивой. Только в этот раз почему-то ее зацепило особенно сильно.

«Кого тут ревновать? – думала я. – Тебя? На тебя слепая и глухая инвалид первой группы не позарится. Ты сам-то на последней степени нервного истощения находишься. И жалко тебя, и досада берет: не мужик, а вяленый огурец».

– Виктор Владимирович! Но ведь надо что-то делать!

– Конечно, – ответил он с бодростью хронического неудачника. – Я с Ксюшей разговариваю, разубеждаю.

– Как именно?

– Говорю, что она ошибается, что я люблю только ее, а к вам, извините, никаких чувств не питаю.

– И после ваших слов она отчаивается еще больше? – Я уже примерно усвоила выкрутасы Ксюшиного больного ума.

– К сожалению. Но это временно! Вы не волнуйтесь и ради бога не судите строго…

Извинялся он постоянно. И виделись мы теперь регулярно – едва ли не каждый день вместе обедали. Вечером я с ненормальной женушкой общаюсь, на следующий день муженька уговариваю психиатру ее показать. Виктор Владимирович реагировал так, точно я Ксению Михайловну на пожизненное заключение в богадельню предлагаю сдать:

– Нет, нет, что вы! Она совершенно здорова. Просто склад характера. Ревность – естественное чувство. Разве ваш муж не ревнует вас?

– Хороший вопрос. Кстати, о моем муже. Он возвращается из рейса через две недели. И меня не радует открывающаяся перспектива. Я убеждаю вашу жену в собственной безгрешности, а вы будете моему мужу объяснять, что между нами ничего не было? Вот это настоящий сумасшедший дом! Увольте! Мужа не было в Одессе четыре месяца. Он мне доверяет, и справедливо, но ведь могут сомнения закрасться. Зачем нам это? Почему по милости придурочной, извините, Ксении должны невинные люди страдать?

– Что же мне делать? – замер со стаканом компота в руке Виктор Владимирович.

– Что хотите! Не желаете Ксению Михайловну к врачам вести – ваше право и решение. Но чтобы через неделю звонки прекратились! Или я подаю в суд за оскорбление чести и достоинства! Понятно? В конце концов, моему терпению, в отличие от вашего бесконечного, есть предел! Хоть на другой объект свою жену переключайте! Например, на Розу Ивановну из бухгалтерии. Ей не страшно, она скоро в Израиль уезжает. Но чтобы мой номер телефона был забыт! Иначе – суд!

До суда дело не дошло. Получилось гораздо хуже. Наши совместные с Виктором Владимировичем трапезы не остались незамеченными сослуживцами. Какая-то сволочь позвонила его жене, чтобы сообщить скандальную информацию. Добавила ведро воды в переполненную бочку безумия, и случилось несчастье.

У меня был отгул, мыла окна в квартире – генеральная уборка перед возвращением мужа. Хотела не подходить к телефону, но он не умолкал. Спустилась со стремянки, взяла трубку. Ксения Михайловна. Голос, против обычного, не надрывный, а глухой и отчаянный:

– Вот вы говорили «фактов нет, фактов нет»…

– И вдруг появились? – зло усмехнулась я.

– Всегда были, только теперь мне их сообщают посторонние.

– Что именно, позвольте спросить?

– Вы… вас так влечет друг к другу, что… на глазах у всех… каждый обеденный перерыв… вместе.

– Чушь собачья! То есть правда, – запуталась я, – мы только обедаем вместе… о вас говорим, как разубедить…

– Да вы очень старались! Но напрасно.

– Вы неправильно меня понимаете! Ну сколько можно повторять, что с вашим мужем меня ничего не связывает?

Я горячилась, она не слушала. Я замолчала и едва разобрала бормотание:

– …на этом свете не вышло. Я ухожу в другой мир и буду проклинать вас оттуда…

Ксения Михайловна не положила трубку на рычаг, а, очевидно, уронила. Мне слышалась какая-то возня и шорохи. Я надрывала голосовые связки, звала ее по имени, вопила «алло! алло!». Ответа не было.

Набрала служебный номер Виктора Владимировича:

– Срочно поезжайте домой! Ксения задумала плохое. Адрес! Продиктуйте мне свой адрес, вызову «скорую».

– Зачем сразу «скорую»? – сопротивлялся он.

– Очнитесь, вы! Олух замороженный! Ваша жена на тот свет собралась и уже, наверное, отправилась. Адрес!

Дома усидеть я не могла. Металась из угла в угол, точно по моей реальной вине несчастье могло случиться. Выскочила на улицу, поймала такси и назвала адрес Козловых.

Врачи «скорой» уже стояли у двери. На их звонок никто не отвечал.

– Надо взламывать! – сказала я.

– Вы – родственница? Под вашу ответственность?

– Родственница, – соврала я. – Скорее! Торопитесь!

У водителя «скорой» нашелся ломик, которым дверь ловко и быстро открыли.

Ксения Михайловна хотела отравиться. Собрала весь немалый хранившийся в доме запас лекарств и выпила. Ее спасло то, что началась рвота, да и врачи вовремя подоспели. Я пряталась в соседней комнате, боялась, как бы моя физиономия не вызвала новый нервный приступ. С ужасом смотрела на гору коробочек, баночек и блистеров от пилюль. Чудовищно! Человек одной ногой стоял в могиле!

Виктор Владимирович приехал, когда Ксению Михайловну готовились выносить в карету «скорой помощи». Впервые я увидела на его лице игру чувств и эмоций. Он страшно испугался за жену: покрылся пятнами, а глаза приобрели цвет и выразительность. Не позволил уложить жену на носилки:

– Нет, нет, вы можете уронить! Я сам!

Взял ее, обморочно бесчувственную, на руки и понес вниз.

К слову сказать, Ксения Михайловна была под стать своему блеклому мужу. Худенькая невзрачная пожилая девочка. Откуда в тщедушном тельце вулканы страстей?

Через несколько дней Ксению Михайловну из отделения токсикологии перевезли в другую больницу – психиатрическую. Поставили диагноз – шизофрения.

Виктор Владимирович, еще пуще посеревший от горя, делился со мной:

– Врачи говорят, что болезнь запущена. Надо было раньше обращаться. Но кто бы мог подумать?

«Я! – хотелось напомнить. – Я тебе сколько раз твердила, что у нее проблемы с психикой? А ты: ревность – черта характера! Вот едва и не потерял дорогого человека!»

Но ничего говорить, естественно, не стала. У него и так бед по макушку, зачем упрекать.

Мужу эту историю, подробно и с деталями, я рассказала. Признаться, боялась, что добровольный информатор, который Ксении Михайловне звонил, решит просветить и моего супруга в отношении наших регулярных обедов. Лучше уж я сама все точки расставлю. Когда закончила говорить, отчетливо прочитала на мужнином лице хмурое сомнение: было или не было, а дыма без огня…

И это психически здоровый человек!

Фигуры речи

«Секир-башка! Голову тебе оторву!» – обозначал мой жест: кулак на кулак и вращательные движения.

– Но я тебя предупреждал! – беззвучно, одними губами артикулировал муж.

Мы обменивались с ним «любезностями» за спиной у гостей, которые минуту назад пожаловали в наш дом. Но все по порядку.

Воскресенье, вечер. Это принципиально: не благословенный в преддверии выходных пятничный вечер, не субботний вечерок. Воскресный. Завтра на работу, детям в школу, куча несделанных дел.

Таисия, наша младшенькая, раскапризничалась. Она учится во втором классе, панически боится «двоек», хотя никто ее за плохие отметки не наказывает. Но на Тасю «двойки» наводят такой же панический ужас, как пылесос во младенчестве. Она называла его, страшного зверя, «калесос». Когда доченька была маленькой, в квартире убирали исключительно во время ее уличных прогулок. А если Таська себя плохо вела, то отправлялась не в угол, а посидеть на коробке с пылесосом. Мгновенно шелковой становилась.

– Нам по рисованию задали фигуры речи! – хныкала, куксилась Тася. – Надо нарисовать фигуры речи! Не хочу «двойку» получать.

Я пыталась спокойно объяснить, что фигуры речи нарисовать невозможно, призывала точно вспомнить домашнее задание. Но Таська упорно стояла на своем и в конце концов добилась желаемого – разревелась.

Природа ее истерики мне была отлично ясна. Ребенок устал – всей семьей мы полдня гоняли на роликах в парке. Если бы Тася немного отдохнула, поспала пару часов, то плаксивости бы не наблюдалось. Но я не могу положить спать ребенка в семь вечера, чтобы разбудить в девять и заниматься рисованием! Это – уж полное нарушение режима! Да и не уснет она сейчас, когда маячит ужас «двойки», будет реветь до полуночи. Сошлись на том, что я позвоню учительнице и выясню, что именно было задано.

Долго расшаркивалась перед учительницей, понимая, что у нее тоже суматошный воскресный вечер, что если все родители будут звонить и выяснять – «что нам задано по рисованию», то никакого терпения не хватит.

– Геометрические фигуры? Спасибо большое! Еще раз извините за беспокойство!

Положила трубку и ахнула:

– А какие, собственно, геометрические? Ой, забыла уточнить! Но не звонить же снова! Ольга Сергеевна решит, что мы – полные кретины.

– Таська, не мелочись, – подал голос муж. – Рисуй сразу тетраэдр.

– Отлично! – повернулась я к мужу, который спокойненько сидел в кресле и читал газету. – Вот ты, папочка, сейчас и займешься с дочерью рисованием! А у меня вагон и маленькая тележка домашних дел. Выполняй отцовский долг!

– Нас титрадеру не учили! – сделала очередную попытку зареветь дочь, хотя все время моего разговора с учительницей не плакала, внимательно прислушивалась.

– Треугольники, круги, квадраты! – безоговорочно постановила я. – Саша, Таська тебе дочь или где?

– Цветочек мой! – поднялся Саша. – Как говорится: дети – цветы нашей жизни, собери букетик, подари бабушке.

Мы бы так и сделали, но обе наши бабушки живут в других городах.

Мой сегодняшний домоводческий воз: помыть посуду, которой завалена кухня после завтрака, обеда и ужина, развесить постиранное белье, отутюжить одежду на завтра – мужу, себе, детям. А до чудодейственной косметической маски из огурцов с медом опять дело не дойдет? Ведь ее рекомендовано каждый вечер накладывать. Я уже несколько раз в маске засыпала, на постельное белье утром жутко было смотреть.

Ночью обещали дождь, поэтому на балконе вешать постиранное не годится. В коридоре у меня есть крючки, замаскированные у одежной вешалки и рядом с кухонной дверью. Натянула на них веревки и развесила белье.

Из детской донесся подозрительный тихий писк. Ясно! Коля не уроки делает, а играет на компьютере. Звук приглушил, но не полностью.

Коля учится в пятом классе. С переменным успехом. Перемены в лучшую сторону прямо связаны с моим надзором.

– Ты уроки сделал? Кто тебе разрешил компьютер включать? – ворвалась я в комнату.

– Сделал. Нам только по русскому задавали и по природоведению.

– Показывай русский.

– Ну, мам! – скривился Коля. – Честно сделал! Там легко было.

– Тетрадь! – протянула я руку.

Сыну ничего не оставалось, как вытащить из завала тетрадь.

Я прочитала первое предложение из заданного упражнения и ничего не поняла. «Пахаладала нарике» Что бы это значило? Первой мыслью было: экспериментируют! Заставляют детей писать на каком-то иностранном языке вроде украинского или киргизского, в которых принята кириллица. Потом, после пятого прочтения, до меня дошло! Требовалось написать: «Похолодало на реке».

Совершенно точно знаю, что мой дорогой сын Колечка не страдает дислексией – психическим недугом, при котором обучить ребенка грамоте крайне сложно. Все у него в порядке с психикой! Просто Колька одной рукой делал домашнее задание, другой водил мышкой компьютера. Играл и одновременно выполнял упражнение по русскому.

От моего гнева сына спас звонок в дверь. Точно бы получил учебником по башке! Я не стала дожидаться, что муж откроет на звонок, сама пошла. С целью остыть и успокоиться.

За порогом стояла пара. Он и она, до крайности нарядные. Он держал букет цветов и шампанское. Она – круглую коробку торта. На ней – вечернее платье: одно плечо голое, на втором сборки венчает пышный цветок с блестками. Платье шелковое, пронзительного красного цвета. Макияж по полной программе – наклеенные ресницы, синие тени, слой пудры, румяна, губы обведены по контуру и ярко накрашены. Прическа – из салона: башня, закрученная на макушке, спиральные пряди свисают на щеки и плечи.

Кавалер тоже под стать: отутюженный костюм, белоснежная сорочка, галстук за сто долларов.

Я не успела сказать: «Вы ошиблись квартирой. Свадьбу не здесь играют».

Меня опередил мужчина:

– Добрый вечер! Саша Давыдов здесь живет?

– Тут, – вынуждена была признать. – Саа-аш! – позвала я, вывернув голову, непроизвольно испуганным голосом.

– О, Равиль! – раздался за спиной голос мужа. – Знакомься, это – моя жена Лида!

– Очень приятно! – Равиль протянул мне цветы. – А это – моя жена Наэля!

– Оччч-ень приятно! – проблеяла я и чуть не застонала от страшных предчувствий.

– Что же мы у порога стоим? – с ненатуральной живостью воскликнул муж. – Лида, посторонись, чего застыла? Милости просим, проходите!

Славно! Проходите! Лицезрейте наше мокрое белье на веревке. Особенно впечатляюще среди детских трусишек выглядят мои бюстгальтеры. Об один из них Равиль зацепился ухом.

За спиной у нежданных гостей я показала мужу два кулака во вращении – секир-башка тебе! «Я тебя предупреждал!» – ответил Саша беззвучно. Может, и говорил, не помню. Но ведь и сам забыл!

– Нет, нет, разуваться не надо, – остановила я попытку дамы снять изящные босоножки на серебристой шпильке. – У нас не принято.

Принято, принято! Как у всех. Но хороша бы она была в своем пурпурном платье и стоптанных шлепанцах!

– Проходите в гостиную… Сейчас я тут немножко… Уберу…

Диван был завален Таськиными игрушками. Сама она сидела за большим столом и рисовала, высунув от напряжения язычок, квадраты.

– Знакомьтесь, наша младшенькая, Таисия! – Мне никак не удавалось взять правильный тон, говорила сдавленным голосом.

Смахнула игрушки в кресло, из кресла перекинула под телевизор:

– Присаживайтесь, пожалуйста!

– Мам! Я все переписал. – Из детской выглянул Коля. – И это… там надо было проверочное слово после безударной гласной, я вставил. Здрасьте! – поздоровался он с гостями.

– Кормилец наш, старший сын, – представил Саша.

– Равиль Семеулович.

– Наэля Ренатовна.

– Как? – У Коли брови поползли вверх. – В жизни не запомню, – честно признался он.

– Зови меня просто дядя Рома.

– А меня – тетя Наташа.

– Что ли у вас много имен? – заинтересовалась Тася. – Сколько всего?

– Татарские имена трудны в запоминании и произношении, – объяснила Наэля, – поэтому часто употребляют русские созвучные.

– А почему у вас татарские имена? – продолжала допытываться дочь.

– Потому что мы по национальности татары.

– Тоже хочу быть по национальности, чтобы много имен, – потребовала Тася.

– Я читал про татаро-монгольское иго, – сообщил Коля.

– Это были совершенно другие татары! – быстро заговорила я. – Большей частью монголы. Так! Дети, развлеките гостей! А мы с папой на секунду отлучимся, – потянула мужа за руку в спальню.

Не дожидаясь моих упреков, в спальне Саша заговорил первым:

– Понимаешь, Равиля недавно перевели в Москву. Он мне пожаловался, что скучают, друзей нет. Вот я и сказал: приходите к нам. Вспомни, как мы сами десять лет назад в Москве тосковали! Лидочка, не сердись! Расслабься!

О! Я могла бы ему ответить! Многое сказать! Разве я против гостей? Всегда рада! Но по-человечески надо приготовиться! Не в суматошный воскресный вечер! Вот уж воистину: незваный гость… Батюшки! Хуже татарина!

– Тебе еще достанется на орехи! – пообещала я мужу. – А сейчас – переодевайся!

На нас было то, в чем гоняли на роликах. На мне – старенькая майка и шорты. Ноги в плохо оттертых следах падений. Прямо сказать: грязноватые ноги. На Саше – драные джинсы и старенькая футболка. Когда пришли из парка, все так хотели есть, что решили помывку не устраивать, поужинать, а душ принять перед сном. Потом за домашние задания принялись…

Вялое сопротивление мужа, хотевшего надеть джинсы поприличнее и тенниску, я подавила в зародыше:

– С ума сошел! Человек к нам пришел с наклеенными ресницами! Брюки, рубашка, галстук! Можно без пиджака.

Сама натягивала на грязные ноги чулки. А что делать? На босу ногу хорошие туфли не обуешь. Платье выбрала условно нарядное – длинный льняной сарафан на бретельках, с каймой по низу, расшитой травками-цветочками.

Свои несвежие тела мы обрызгали духами. Я – «Шанелью», Саша – «Арамисом». И вышли к гостям – благоухающие, приодетые, с дежурными улыбками на лицах. Наверное, перестарались с благовониями. Коленька втянул носом воздух и три раза громко чихнул. Ему пожелали здоровья.

– Убираем со стола, – старательно жизнерадостно говорила я. – Сейчас будем ужинать.

– Опять? – удивился Коля.

– Снова кушать красную рыбу? – спросила Тася.

Если бы рыбу! Пусть бы гости свалились как снег на голову, но час назад! Когда в доме имелась хорошая еда! А сейчас… В этом заключалось мое главное горе: в холодильнике одни консервы, в морозилке пакет пельменей – стратегический паек на пожарный случай. Мы все подъели, завтра я собиралась купить продукты.

Вы представляете, что переживает хозяйка, вынужденная потчевать гостей сомнительными пельменями? От досады и стыда я чуть не плакала, но при этом изображала бодрую гостеприимность. Велела мужу и детям накрывать на стол, а сама бросилась на кухню.

Не знала, за что хвататься. Даже посуды чистой нет. Вытащила из мойки шесть тарелок, вилок и ножей, помыла, вытерла полотенцем. Мысленно проклинала мужа. Разве мужчина в состоянии понять, каково хлебосольной женщине ударить в грязь лицом?

Но мой мужчина, появившись на кухне, тоже имел бледный вид.

– Лида, а у нас есть что выпить?

– Нет!

– Катастрофа! Может, мне сбегать? Неудобно открывать шампанское, которое ребята принесли.

– Сбегать не получится. Кто будет гостей развлекать? Коля? Про татаро-монгольское иго рассказывать?

Мои мозги напряженно работали: как из ничего сделать что-то. Это даже не из топора кашу сварить!

Я распахнула шкафчик с лекарствами и достала медицинский спирт. По случаю приобрела. В аптеке в очереди передо мной бомж купил пять бутылочек с надписью «Дезинфицирующий состав».

– Что он будет дезинфицировать? – удивленно спросила я провизора.

– Да это чистый спирт, девяностошестипроцентный, – ответила она.

– Дайте и мне три бутылочки. На всякий случай.

Случай представился! В высокие стаканы я бросила несколько кусочков льда, налила немного спирта, разбавила кипяченой водой и закрасила сиропом шиповника, которым мы подслащивали горькие лекарства детям.

– Ты бы еще аспирин растворимый бросила! – хмыкнул муж.

– Не рассуждай! Неси гостям. Аперитив. Скажешь – наш фирменный домашний коктейль.

Когда муж вышел, я забралась на стул и с верхней полки достала пыльный хрустальный графин, которым мы никогда не пользовались. Сполоснула и наполнила до середины коричневой настойкой водки на перегородках грецких орехов. Эту настойку мне прописали после воспаления легких для поднятия иммунитета и от малокровия. Принимать следовало по столовой ложке. Ничего! Если хорошенько разбавить, то можно и рюмками принимать… наверное. Темно-янтарного цвета напиток в хрустале выглядел вполне прилично.

Поставила воду для пельменей. Закуски! Что-то маячило в углу сознания, какая-то мысль-подсказка. Ага! Вспомнила! Салат «царский», как-то покупали в кулинарном отделе супермаркета. Там были… были грибы… маринованные шампиньоны, зеленый горошек, лук репчатый… Вместо шампиньонов сгодятся маринованные маслята, которые мама прислала. Горошек у меня есть, лук также… Счастье! Имеется майонез «провансаль». Когда у женщины на кухне есть майонез, она способна творить салатные чудеса!

Возможно, мое кулинарное изделие и не претендовало на «царское» имя, зато получилось много, большая салатница. Достала рыбные консервы – шпроты, горбуша, сайра и экзотический морской набор: осьминоги, креветки, гребешки, мидии. Последнее было маринованным, остальное – в масле. И как из всего этого изобразить что-то вроде рыбного ассорти? Вкусно вряд ли получится, но надо постараться, чтобы хоть красиво было.

В какой-то момент, располагая на большом блюде рыбные консервы, украшая их дольками лимона, огурца и яблока, посыпав замороженной (с прошлого года) клюквой, воткнув листочки кудрявой петрушки (растет у меня на подоконнике), я даже почувствовала удовольствие от своих кулинарно-дизайнерских трудов. Но тут поспели пельмени, и мой энтузиазм опять упал до нуля. На большее, чем посыпать пельмени жареным луком и сверху потертым сыром, моей фантазии не хватило.

Ужин прошел, на удивление, в теплой дружеской обстановке. Гости деликатно нахваливали мою стряпню. Наэля просила дать рецепты салатов, Равиль восхищался напитками домашнего изготовления. О пельменях деликатно не упоминали. Они, гости, вели себя как английские лорды. Или восточные люди?

Внутренне я поражалась. Ставила себя на их место. Ну, видишь, что не вовремя приперся! Найди предлог и откланяйся. Нет! Сидят, о литературе и театральных премьерах говорят. Все, как в лучших домах.

Хотя в какой-то момент мне показалось, что Наэля метнула на мужа гневный взгляд. Возможно, только показалось.

Детей из-за стола не выгнать. Таська совершенно заворожена платьем Наэли, особенно блестящим цветком на плече. Равиль с Колей про какие-то компьютерные хитрости беседуют.

Мои дети прекрасно разбираются в интонациях моего голоса: когда мама приказывает, но еще можно поволынить, и когда она (то есть я) на пределе терпения, и ослушание грозит наказанием. Я, в свою очередь, знаю, что они усекают, когда приказы разминочные, а когда повеления окончательные и обжалованию не подлежат. Сегодня все сбилось. То ли у меня ввиду нервозности командные тоны искажены, то ли дети перестали их улавливать. Но есть последнее орудие, от залпа которого не скроешься.

Я выразительно посмотрела на мужа. Саша кивнул мне. Тихо и грозно сказал:

– Коля! Тася! Мыться и спать! Я сказал!

Дети покорно сползли со стульев. И неожиданно поразила Наэля. Она отколола цветок со своего плеча и протянула Тасе:

– Держи, это тебе!

– Ой, ну зачем? – всполошилась я. – Тася! Верни!

Дочь скуксилась, прижимала цветок к груди, собиралась реветь.

– У нас, у татар, – хитро подмигнула Наэля, – подарки возвращать нельзя!

И я впервые увидела, хотя мы провели вместе уже несколько часов, что Наэля изумительно красива! Ее платье действовало на меня как красная тряпка на быка, и я не замечала, до чего хороша эта женщина! И ресницы ее – натуральные, а не приклеенные!

– Тому, кто подарок вернет, – подстроился под тон жены Равиль, – смерть! – Он чиркнул себя по горлу. – Кровная месть.

Коля смотрел на него с восхищением. Таська, поняв, что цветок останется у нее, обняла Наэлю за шею, поцеловала в щеку:

– Вы добрая и красивая как фея!

Ребенок проявлял искренние эмоции, но нам с Сашей стало неловко: будто (в компенсацию за скудное угощение) мы прикрываемся детской непосредственностью.

– Повторять не буду! – хрипло сказал муж и тут же повторил: – Мыться и спать!

Мне пришлось отлучиться, оставить гостей. Во-первых, проконтролировать, как дети помоются. Зубы не почистят без присмотра, постараются пропустить этот гигиенический этап. Во-вторых, их рюкзачки со школьными предметами. Упустишь – утром будет истерика с поисками сменной обуви или фломастеров. В-третьих, Таська разнылась: ручка болит, посиди со мной.

Ничего у нее не болело. Вернее, малышке казалось, что болит. Просто возбужденному ребенку хотелось уснуть под ласковые поглаживания мамы, под воркование и ласковые приговаривания. Коле уже не требовалось подобного участия. Но и он спокойнее засыпал, когда я была рядом. В полудреме просил, совсем как маленький:

– Поверни мне одеяло под ножки!

Отсутствовала я минут тридцать или сорок. Вышла из детской в гостиную, там за чистым (!) столом Саша и Равиль обсуждают производственные дела. «Чистый стол» – это не точно. Графинчик, рюмки, тарелочки с тортом и чашки с чаем – все стояло. Но остальной посуды не было!

Мне стало нехорошо. Нет, я не против женской солидарности, когда подруги помогают тебе в застольных хлопотах. Но у меня на кухне! Свалка грязной посуды, пустые консервные банки на столе, бутылочки от медицинского спирта и пластиковый баллон от «пепси», в котором настаивалась на ореховых перегородках водка. Некогда мне было убирать! Торопилась на стол накрыть!

Кухня сияла чистотой. Наэля в моем переднике поверх роскошного платья, со шваброй в руках домывала пол.

– Извини, я тут немного прибралась, – подарила мне улыбку красавица-фея, выкручивая половую тряпку.

У меня не было слов. Рухнула на стул и беспомощно развела руками. Обрела дар речи и пробормотала:

– Наташа! – (почему-то выскочил «созвучный» русскому вариант ее имени). – Зачем ты!

– Давай здесь чай попьем? А мужчины пусть поговорят в комнате.

Первые минуты нашего чаепития и разговора стерлись из памяти. Наверное, сознание было оглушено. Но последующее я помню отчетливо.

– Равиль, представляешь, заставил меня вырядиться, как на банкет! – жаловалась, но со смехом Наэля. – Я два часа волосы укладывала и глаза красила! Приходим, а у вас… Незваный гость хуже татарина!

– Лучше татарина! – глупо воскликнула я. И поправилась: – То есть хуже… То есть… Ну, ты понимаешь!

– Какие прекрасные у вас дети! У нас тоже сын и дочь.

Мне стало стыдно до пунцовых щек! Переживала из-за салатов и напитков, в голову не пришло спросить ребят об их детях! Но тут я расспросила Наэлю дотошно. У их девочки абсолютный слух, а в музыкальную школу при консерватории принимают только на духовые инструменты, поскольку на это отделение недобор. Это мы поправим! Не знаю как, но найдем пути! А мальчик их вроде нашего Коли помешан на компьютерах. Отваживать, но действовать по-умному, пришли мы с Наэлей к единому мнению…

Мы с Сашей вышли проводить гостей на улицу. Захлопывая дверь такси, в душевном порыве я воскликнула:

– Будем дружить! Обязательно!

Возвращались домой. Довольный, точнее, самодовольный муж изрек:

– Видишь, как хорошо все кончилось! А ты боялась!

– Так! Я первой иду в ванную. Потом накладываю маску из огурцов и меда. И попрошу ко мне не приставать.

– Маска отменяется. Ты все огурцы порезала в рыбу. Как, кстати, называлось то странное блюдо?

– «Голь на выдумку хитра».

Конкурс комплиментов

Последняя страница (на профессиональном жаргоне – полоса) нашего ежемесячного издания называлась «Отдыхаем». Там печатались кроссворды, анекдоты, логические задачи, гороскопы, рисунки «найди десять отличий» и прочая развлекаловка.

Мне, главному редактору, уже надоело ловить за руку ответственную за полосу – Ирину Кудряшову. Она беззастенчиво выуживала юмор из Интернета. Поскольку этим занимались и ее коллеги из других изданий, народ читал одни и те же анекдоты, ему подсовывались кальки логических задач.

Я требовала от Ирины, чтобы она искала авторов для нашей «Отдыхаем». Ирина, совершенно справедливо, отвечала, что найти их чрезвычайно сложно, – юмористы, как золотые жилы. Выглянет на поверхность, тут же эстрадные артисты с лопатами возникают и платят гонорары не чета нашим.

– Вот ты сама попробуй! – требовала Ирина во время моего очередного приступа начальственного гнева. – Сочини анекдот!

– Да запросто! Тема?

– Посещение гинеколога.

– Приходит девушка впервые к «женскому» врачу. Он по стечению обстоятельств – мужчина. «Вы у меня – первый», – говорит девушка. «Не рожала», – пишет врач в карте.

– Класс! – хвалит Ирина и быстро записывает в блокнот. – Только вместо «не рожала», скажем: «половую жизнь отрицает».

В дальнейшем выяснилось, что анекдоты я придумываю исключительно в моменты крайнего начальственного возбуждения. Хотя другим «фольклористам» особого эмоционального состояния не требуется, и сочинять анекдоты – не такое уж трудное дело. Подтверждение тому – их обилие. Анекдоты напоминают мне штрих-код – одни и те же полосочки, но вариантов миллионы. Суперкороткий жанр – за него платят в газете гроши, никому не хочется напрягаться. Мой муж придумывает анекдоты по производственной необходимости. Он работает в крупной ежедневной газете. Однажды у них шла полоса про катастрофическое вымирание народов Крайнего Севера. Несколько статей одна другой трагичнее. Требовалось разбавить мрак. Сделать врезку (такой квадратик в рамке в центре полосы) «Анекдот на тему».

Муж придумал:

«Приходит чукча в публичный дом и спрашивает:

– У вас замороженные девушки есть?

– Почему замороженные? Наши девушки вполне свежие!

– Не довезу, однако!»

Никого не хочу поразить и на новизну не претендую. Анекдот как жанр народного творчества авторов не имеет.

Речь собиралась вести о другом.

Однажды, естественно, в последний момент, когда номер нужно было сдавать в печать, выяснилось, что нет гороскопов. Их автор, Венера Млечина, уехала на какой-то астрологический симпозиум и материал не представила. Требовалось срочно заткнуть дырку в четверть полосы. И меня посетила, как мне тогда казалось, гениальная мысль. Велела собраться на производственное совещание женщин нашего коллектива.

– Двадцать третье февраля еще нескоро, – напомнили мне.

– Очень хорошо, есть время подготовиться и не дарить, как в прошлый раз, мужчинам отборный коньяк. Ни один из них не донес бутылку до дома!

Девочки! У нас аврал на четверть полосы. Если завтра не сдадим номер в печать, влетим в штрафы. Слушайте меня внимательно! Вместо гороскопов мы поставим… забавные комплименты! Кто-то… Вейнингер или Ницше… словом, из выдающихся немцев сказал: «Удачно сказанный комплимент женщина помнит всю жизнь». Напрягитесь! Припомните! Объявляется мозговой штурм. Среди нас нет уродин, следовательно, за свою жизнь мы наслушались ого-го сколько. Эпитеты – миленькая, хорошенькая, расписная и тэ дэ – не годятся. Флора и фауна – зайчики и цветочки – отметаются. Нужен остроумный, оригинальный, желательно веселый комплимент. Кто начнет?

Очень скоро выяснилось, что идея моя далека от гениальности и комплимент в качестве короткого юмористического жанра не годится. Потому что в анекдоте присутствуют архетипы, персонажи с известной характеристикой – Брежнев, Василий Иванович, Рабинович, муж, раньше времени вернувшийся из командировки, Вовочка, пациент, врач. А про комплимент надо долго объяснять – кто женщина, кто мужчина, при каких обстоятельствах они общаются или в каких отношениях состоят.

Но повеселились мы на славу! И даже присудили места лучшим комплиментам. Вот они в порядке убывания.

Третье место – корректору Светлане.

Ей было тридцать лет. Только разошлась с мужем-пропойцей, как повезло. Познакомилась с мужчиной исключительного обаяния и замечательной внешности. Трезвенник с легким налетом драматической печали – жена бросила, ушла от него, простого инженера на секретном заводе, к богатому торговцу. На почве взаимного сочувствия и понимания пережитых драм Света и Коля (так его звали) быстро сблизились. Этап цветов, театров и прогулок по скверам занял чуть больше месяца. Еще неделю целовались в парадном. А потом Света отправила дочь к бабушке и пригласила Колю домой.

Как славно Коля говорил! И ни капли не принял, что для Светы было особенно важно. Коля говорил, что раньше его душа была как холодная пустыня. А теперь рядом со Светой пустыня оттаяла, в ней расцвели цветочки….

– Минуточку! – перебила я в этом месте Светлану. – Мы же договаривались: никаких банальностей!

– Потерпите! И для моего уха то были вовсе не банальности, а сладостная песнь…

– Самца… – подсказал кто-то.

– Каков был припев у песни? – торопила я.

– Он сказал… – Света глубоко вздохнула, – что я – его всё.

– Не поняла.

– Ну, как про Пушкина говорят? Пушкин – наше всё! Коля руки к груди прижимает: «Светик! Ты – мое всё!» Вот и я решила, что для Коли я – то же всё, что Пушкин для русской литературы.

– В чем юмор?

– Утром проснулась, – Света глубоко и печально вздохнула, – а Коли и след простыл. Вместе с ним улетучились музыкальная аппаратура, золотые сережки и кулончик, деньги, спрятанные в морозильнике… Даже зонтиком и электробритвой, забытой мужем, не побрезговал!

– Словом, «ты – мое всё» имело вполне конкретное, а не куртуазное значение?

– Точно. Початую бутылку виски из бара стащил! А прикидывался непьющим!

Второе место присудили мне с «травматологическим» комплиментом. И рассказывать я буду подробнее, потому что свою историю помню в деталях, а чужие – схематично.

Травма – это Божья кара, доставшаяся тебе внезапно, незаслуженно, по ошибке, допущенной в небесной канцелярии. Я, примерная мать, гуляла с детьми в лесу, рассказывала им про деревья-кусточки. Перепрыгивала через маленький ручей, поскользнулась, упала – перелом руки. Наложили гипс. Ночью никакие обезболивающие не спасали. Рука раздулась, посинела и напоминала бутафорский муляж из фильма ужасов: с одной стороны белого цилиндра гипса торчали гигантских размеров фиолетовые пальцы, с другой стороны, от локтя и выше, – мощные распухшие бицепсы. Сил никаких не было терпеть, и я размотала гипсовую повязку, чтобы уменьшить давление на больной участок.

На следующий день пришла к врачу: сломанная рука и гипсовый кокон отдельно. Врач меня отругал, наложил новую повязку и велел терпеть. Через месяц терпения рентген показал, что рука срослась неправильно. Мне сделали в стационаре операцию – сломали то, что криво срослось, поставили правильно, закрепили спицами. Ломали по блату и плохо, рука опять не хотела крутиться, сгибаться-разгибаться в кисти. Еще одна операция…

Словом, это длилось полгода! Врагу не пожелаешь! А за ошибки в небесной канцелярии (и хирургов-травматологов за халтурные операции) я бы судила по всей строгости.

Мама с детства учила меня: старайся во всем и всегда искать хорошее. Было ли хорошее в моей долгоиграющей травме? Было! Из-за медицинских мытарств я похудела на десять килограммов, и одноклассники спрашивали моего сына: «У тебя мать фотомодель, что ли?» Не хвастаюсь, но мой высокий рост и тогдашняя худощавость имеют отношение к дальнейшему.

Сняли гипс, назначили лечебную физкультуру. Прихожу в соответствующее отделение, расположенное в подвале больницы и состоящее из двух помещений. Одно – побольше, что-то вроде тренажерного зала с хитрыми аппаратами. Второе – кабинет заведующего отделением Дмитрия Петровича, где и состоялся наш разговор.

Дмитрий Петрович представился: сказал, что он в прошлом мастер спорта по трем видам и что у него полчерепа отсутствует, вместо кости – титановая пластинка. Для наглядности потыкал себя в темечко.

Информация меня поразила. Зачем он мне про отсутствующую кость поведал? Чтобы я при случае не вздумала врача по голове лупить? Да я и не имею таких привычек! Надо ли уверять его в этом, клясться?

Пока я раздумывала, Дмитрий Петрович читал мою историю болезни.

– Сколько времени в гипсе?

– Полгода.

– Безобразие!

– Абсолютно согласна.

– Распустились, голову даю на отсечение!

– Да, качество медицинского обслуживания оставляет желать лучшего. Но при всех условиях вам рисковать головой более не следует.

– При чем здесь обслуживание! У нас тут не мастерская по индпошиву! Это вы распустились!

– Я?!

– Что это? – брезгливо спросил Дмитрий Петрович.

Двумя пальцами, большим и указательным, он захватил кожу на моем многострадальном предплечье и поднял.

– Вообще-то рука, – ответила я, рассматривая свою конечность и не обнаруживая на ней ничего нового. – А вы что подумали?

– Это! – Дмитрий Петрович потряс в воздухе моей рукой. – Ат-ро-фи-я! Полнейшая атрофия мышц. Вы делали упражнения с больной рукой, когда был гипс? – грозно спросил врач.

– Не… то есть, да! Делала! С ложкой и вилкой.

– О таких не слышал! Подробнее!

– Имею привычку принимать пищу с ложкой или вилкой в руке.

– Не считается! Так и запишем! – Он склонился над моей «историей» и с каким-то зверским удовольствием писал под собственную диктовку. – Ат-ро-фия мыш-ц пред-пле-чия… Какой стадии?

– Это вы меня спрашиваете?

– Сейчас и узнаем! Вижу недоверие на вашем лице. Представлю доказательства.

Дмитрий Петрович выдвинул ящик стола и достал ручной эспандер, кажется, так называется овальное железное кольцо с пружиной, в центре – полукруглая шкала и стрелка.

– Сжимайте больной рукой, – велел врач. – Что есть силы сжимайте!

Я добросовестно, со всей мочи, до вытаращенных глаз сжала эспандер. Стрелка застыла на цифре «16».

– Теперь видите? – почему-то радостно воскликнул Дмитрий Петрович.

– Что «видите»? В каких единицах измеряется атрофия?

– В килограммах! Глядите на шкалу!

– Иными словами, вы хотите сказать, что больной рукой я могу поднять тяжесть в шестнадцать килограммов? Разве это не великолепно?

Дмитрий Петрович уставился на меня, хлопнул глазами, а потом выразительно постучал по лбу – мол, какая глупая особа перед ним сидит. Я нисколько не обиделась на его жест. Любые прикосновения к голове Дмитрия Петровича вызывали во мне трепет. И мучили вопросы: не боится ли он попасть под дождь с градом или осенью под дуб, с которого сыплются желуди? Какой шампунь подходит титановой пластине и не выступает ли она, часом, в роли антенны, принимающей радиоволны? Словом, фантазия разыгралась, такое со мной бывает.

Между тем Дмитрий Петрович велел взять эспандер в здоровую руку и крепко сжать. Для сравнения и подтверждения диагноза атрофии. Сжала я без халтуры – так напряглась, что шея веревками сухожилий покрылась. У-ух!

Дмитрий Петрович взял эспандер и долго на него смотрел. Стрелка показывала «17». Иными словами, разница между «атрофированной» и здоровой рукой практически отсутствовала. Но сами показатели были позорны, что уж скрывать.

После продолжительного молчания Дмитрий Петрович перевел взгляд со стрелки эспандера на меня. Внимательно осмотрел с головы до ног. И сказал то, чего я никогда не забуду:

– Эх, какой костяк! На такой скелет да мышц бы нарастить!

Ни до, ни после Дмитрия Петровича никому в голову не пришло сказать обо мне – костяк! И похвалить мой скелет! Причем в период, когда я полагала, что выгляжу неплохо.

Первое место мы единодушно присудили Ирине Кудряшовой. Точнее, ее племяннице Юле, с которой произошла нижеследующая история.

Юля вышла замуж за Дениса. Они образовали прекрасную любящую пару – это без прикрас, подтекста, издевки или насмешки. Действительно – прекрасную! До сих пор живут и счастливы. Юленька – воздушная, романтическая, с детскими глазами и хорошо развитыми легкими, потому что учится в консерватории по классу флейты. Денис – викинг, рыцарь и одновременно – трудяга, пахарь. Настоящий мужик в обличье голливудского красавца. Денис по профессии, которой увлечен до крайности, – дизайнер бытовой техники. Важнейшая специальность. Потому что от того, как будут выглядеть наши телевизоры, холодильники, пылесосы и люстры на кухне, зависит организация нашего жизненного пространства, которое, в свою очередь, влияет на зрительные рецепторы, способные успокаивать психику человека или, напротив, возбуждать в ситуациях, когда требуется релаксация….

Словом, о значении дизайна предметов, находящихся в человеческой норе-убежище-квартире, Денис мог рассуждать бесконечно. Юля мужа внимательно слушала. Но в какой-то момент (примерно через полгода после свадьбы и будучи беременной, но еще об этом не зная) Юля почувствовала дискомфорт. Ей чего-то не хватало, чего-то требовалось, от чего-то хотелось плакать.

Между Юлей и Денисом тайн не существовало. Она правдиво сказала мужу:

– Чувствую, что на тебя обижена! Но не знаю, из-за чего! Помоги мне!

Юленька заплакала, Денис бросился ее утешать. Уложил на диван, укрыл пледом, принес чаю с малиной.

– Чего тебе хочется? – спросил он. – Я все сделаю, ты только скажи!

– Не знаю. Поставь мой любимый концерт Вивальди. Под него так хорошо думается.

Денис поставил диск с Вивальди и на цыпочках ушел на кухню, где на кухонном столе были разложены чертежи кофеварки, которая, по замыслу, должна своим видом утром заставлять человека вздрогнуть и окончательно проснуться, а вечером наводить на мысль, что все наши демоны – только игра фантазии.

Вивальди помог. Юленька пришла на кухню, села на колени к мужу и зашептала ему на ухо:

– Знаю, что ты меня любишь. Так знаю – как дышать. Не понимаю, почему мои легкие захватывают кислород, какие рефлексы задействованы, но дышу! Так и тебя люблю – рефлекторно, природно, навсегда. И у тебя, милый, ведь то же самое?

– Бесспорно!

– Но мне мало! – капризно заявила Юленька. – Мне хочется, чтобы ты произносил ласковые слова. Почему ты никогда не говоришь мне комплименты?

– Не умею, – честно признался Денис.

– Хочу, чтобы научился! – потребовала Юля. – Вот скажи, я – котик?

– Котик! – быстро признал Денис.

– Лапочка?

– Лапочка! – согласился он.

– Твоя ненаглядная девочка?

– Моя ненаглядная девочка! – подтвердил Денис.

– А теперь сам! Ну, сравни меня с чем-нибудь! С чем-нибудь в высшей степени выдающимся!

Денис задумался, напрягся. Его взгляд блуждал по чертежу кофеварки. Денис поднатужился и выдал:

– Ты похожа на УНИТАЗ!

– На что? – ахнула Юля. – Да как ты смеешь?

– Понимаешь, – быстро заговорил муж, – унитаз – это вершина дизайнерской мысли! Унитаз – это гениальное сочетание изящных форм, острой бытовой потребности и прекрасной функциональности.

Сомнений не было – он говорил безо всякой издевки, искренне. У Юли пропала охота плакать и надолго – требовать от мужа комплиментов.

Производственное совещание окончилось. Ушли все, кроме Ирины Кудряшовой.

– Горим! – напомнила она. – Давай, я в Интернете поищу гороскопы?

– Нет, не унизимся.

– Что же делать?

– Писать. Принеси, пожалуйста, подшивку с этими чертовыми гороскопами.

– Зачем?

– Затем, – терпеливо объяснила я, – чтобы я их прочитала и поняла принцип построения.

– Ты! – ужаснулась Ирина. – Будешь писать гороскопы? Сама? От балды? Но ты же в них не веришь!

– Абсолютно не верю! Слышала выражение, что астрология – это падшая дочь астрономии?

– Которая подкармливает мамашу, – не осталась в долгу Ирина. – Значит! Воровать материалы из всеобщей сети тебе мораль не позволяет, а самой сочинять от фонаря позволяет?

– Ирочка! Не буди во мне начальственного зверя, он и так не высыпается. Хорошо, я тебе объясню кратко. Первое, про журналистскую мораль. Когда Петя Германов принес материал про чудодейственную диету и к ней иллюстрации по типу «до» и «после» – толстуха превращается в изящную даму, я с радостью материал приняла. Я не увидела фотомонтажа, верстальщики разглядели, что Германов лицо худой дамы на компьютере «приклеил» толстушке. Петя вылетел из редакции, как затычка из бочки, с волчьим билетом и моими проклятиями. Потому что нельзя обманывать читателя, экспериментировать с его здоровьем, цинично врать!

– А писать липовые гороскопы….

– Не перебивай! Второе, гороскопы. Никто никогда не сможет мне доказать, что движение небесных тел влияет на поведение, характер человека или способно предсказать его будущее. Я скорее поверю в теорию, что от чиха зулуса через столетие вспыхнула испанка. Тут хоть какую-то причинно-следственную связь можно вывести, за уши притянуть. Гороскопы – это заведомая дурилка, развлечение, способ пощекотать нервы, развлечься. Как сказал поэт, ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад.

– Многие относятся к гороскопам очень серьезно!

– Ты, например?

– Например! – с вызовом ответила Ирина.

– Так! Я с тобой не собираюсь вести споров! Чтобы через два часа были гороскопы! Не ворованные, оригинальные!

Ирина принесла подшивку.

Чтобы понять принцип написания гороскопов, мне понадобился час. Не сложнее анекдотов, даже проще. Главная задача – пообещать человеку такое, что обязательно или на восемьдесят процентов сбудется. Лучший вариант – не может не сбыться.

Скажем, гороскоп вам обещает, что завтрашний день вы проведете с человеком, который серьезно повлияет на ваше финансовое благополучие. А у вас заболел ребенок, и вы целый день ему горчичники-компрессы ставили. Отлично, сбылось! Кто говорил про начальников и премии? Ребенок разве не влияет на семейные финансы? Еще как влияет!

Универсальных формулировок можно придумать массу, безгранично много. И первое, что я сделала, – выписала двенадцать штук на листочек. Тельцам пообещала, что их планы сбудутся, если не вмешаются новые обстоятельства (так всегда и бывает). Близнецам рекомендовала не отвлекаться на мелкие дела в ущерб основным задачам (редко у кого получается). Львов предостерегла от зависти, которая их окружает (человеку нравится считать, что ему завидуют). Девам посоветовала не взваливать на себя чужие заботы (нам всем кажется, что мы такие добрые…). Весов пожурила за повторение старых ошибок (кто этим не страдает?). Скорпионам посочувствовала: рамки, в которых они действуют, стали им тесны (мы все глядим в наполеоны). Стрельцы получили наказ не судить строго друзей и близких (кто не грешен?). Козерогов упрекнула в преувеличении мелких неприятностей (поголовное занятие). Водолеям следовало быть внимательнее на дорогах (никому не помешает). Овнам предложила обратить внимание на самоорганизацию (каждому полезно).

Далее, все знаки я разделила на три группы: первую ожидали успехи и удача, вторая застынет в равновесии, третья подвергнется суровым испытаниям. И почти незаметно ввернула фразочки, что счастье или несчастье, успех или роковое происшествие будут зависеть от внимательности самого человека или от обстоятельств, от него независимых. Иными словами, если перед вашим носом с крыши упадет кирпич, то вы остались живы благодаря своей внимательности; а если кирпич все-таки огреет вас, то виноваты объективные обстоятельства. Мало кто видит в подобных выкрутасах астрологов логический нонсенс.

В следующем месяце (на который я строчила гороскопы) ожидались два праздничных дня, присоединенных к выходным. Это значит, что народ будет гудеть, а потом отходить от гульбы. Кроме того, осенние школьные каникулы. Поэтому смело пишем кому попало: долгожданный отдых вызовет у вас парадоксальную усталость (нужно иметь богатырское здоровье, чтобы четыре дня есть и пить в два горла); не стоит повышать голос на детей, которые покажутся вам воплощением непослушания (в праздники и на каникулах дети ангела доведут до белого каления); вы будете переживать недомогание (не напишешь же – «похмелье»), которое вскорости пройдет; к вам приедут гости и не все будут приятны (теща, например, или свекровь); из открытий, которые вы сделаете, еще не следуют роковые последствия (мало ли что в пьяном бреду вам муж наговорил!); не вините себя за излишнюю эмоциональность (что вы там несли после пятой рюмки?); постарайтесь использовать время, проведенное с самыми близкими и дорогими людьми, так, чтобы остались приятные и радостные воспоминания (это уж без всякого ерничанья!).

Последние штрихи – про семью, любовь, здоровье. Универсально. Не стыдитесь проявлять пылких чувств. Честно расскажите о проблемах, которые вас мучают, своим избранникам. Любовь с первого взгляда не отрицает взгляда второго и двудесятого. В этом месяце самое время записаться в бассейн (начать делать по утрам зарядку, выходить на пробежку), пересмотреть свою диету и заняться процедурами по очищению кожи…

Закончив писать, я задумалась над псевдонимом. Почему-то хотелось скрыться за мужским именем. Что-нибудь бы звучное и космическое! Перебрав несколько вариантов, остановилась на: Марс Астралов.

Ирина Кудряшова забрала у меня текст с каменным лицом, на котором легко читалась оскорбленность святым. Но через месяц ситуация повторилась. Перед сдачей номера Ира пришла ко мне и повинилась:

– У Венеры Млечиной личные проблемы.

– Надеюсь, она сама их себе заранее предсказала?

Мою ядовитую иронию Ира оставила без внимания и попросила написать новую пачку гороскопов.

– Последний раз! – максимально начальственно и грозно сказала я. Хотя на самом деле мне уже неловко было дурить людей. – Ищи авторов, это твоя редакторская обязанность!

Венера Млечина оправилась от личных проблем и более нас не подводила. Но самое любопытное! Редакцию засыпали письмами читатели, обрывали телефон, требовали: верните Марса Астралова! Его гороскопы были исключительно точными!

Переходный возраст

Назвать нашу семью неблагополучной ни у кого бы язык не повернулся. Пятнадцать лет женаты, не пьем, не гуляем, каждую копейку в дом несем. Саша мастером в гальваническом цехе работает, я – закройщицей на швейной фабрике. Пять дней трудимся от зари до зари, вечером поужинали, телевизор посмотрели и спать отправились. В выходные на даче, не разгибаясь, вкалываем. И сынок наш единственный, Ромка, никогда особых хлопот не доставлял. Говорят, в четырнадцать лет переходный возраст кончается, а у Ромки он и не начинался. Учится парнишка хорошо, с дурными компаниями не водится, не перечит старшим, попросишь в магазин за хлебом сбегать или ковер пропылесосить – случая не было, чтоб отказал.

Конечно, у нас с мужем ссоры случались – живые люди, не без этого. Но чтобы с рукоприкладством или за порог квартиры выплеснулось – никогда. Сколько вокруг и пьянчуг, и дебоширов, и детей при живых родителях брошенных. «Да мы ангелы по сравнению с другими», – так я думала. Оказывается, страшно ошибалась. Когда гром на ясном небе грянул, земля ровная под нами провалилась, тогда мы совершенно по-другому себя увидели. Точно зеркало нам вместо писаных красавцев показало уродцев.

Началось с того, что Ромка пропал. Десять вечера, на улице дождь со снегом, а сына дома нет, хотя еще два часа назад с тренировки должен был вернуться.

– С пацанами гуляет, – отмахнулся Саша от моих тревог.

Сериал досмотрели, полдвенадцатого, а сына нет. Я стала по телефону его друзьям звонить – мальчики уж спят, родители говорят, Рома не приходил сегодня. После полуночи Саша оделся и к спортшколе побежал. Там, конечно, закрыто, но охранник телефон тренера дал. Того разбудили – говорит, не было Ромы на тренировке. Я классному руководителю позвонила. Выяснилось, что и в школе Рома не появился, то есть пропал с самого утра.

Как мы следующую неделю прожили – врагу не пожелаешь. И милиция, и морги, и подвалы-чердаки прочесывали, и тупо сидели у телефона, и в рыданиях я заходилась, и Саше «скорую» вызывали – сердце прихватило. Но, задним числом вспоминая тот жуткий период, должна честно признаться – горе нас не сблизило. Я считала, что муж виноват – довел сына нравоучениями или сказал что обидное, а Ромочка с детства очень впечатлительный, как девочка. Саша втайне думал, что я жизнь сыну отравила. Нет-нет, да и срывались мы на обвинения: это из-за тебя, нет – из-за тебя. Тут бы поддерживать друг друга, а мы собачились.

В милицию, конечно, всех родственников и мало-мальских знакомых адреса сообщили. В том числе и бабушкин – Сашиной матери. Но сами же сразу предупредили – она в больнице, да и не очень мы в контакте. Я против свекрови ничего не имею, она не настырная, денег и участия не просит. Живет от нашего городка далеко – сутки на поезде. Рома видел ее два раза в жизни – когда ему два годика было и когда в первый класс шел. Словом, внук ее толком и не знает, потому что мы все отпуска на даче корячились, а бабушка только два раза и приезжала. В том, что Саша к матери не больно привязан, моей вины нет. На праздники и дни рождения мы поздравительными открытками обменивались, иногда перезванивались. За несколько дней до Роминого исчезновения бабушка Оля и позвонила:

– В больницу ложусь, вены на ноге оперировать. Но вы не тревожьтесь, ничего опасного.

Мы и не тревожились, а как Рома исчез, вовсе про нее забыли. А тут еще милиционерша из детского приемника нам внушила:

– В этом возрасте, как правило, подростки чудят из-за первой любви. Многие даже с собой кончают. Или убегают за романтикой, чтобы прославиться.

Вот мы и искали «первую любовь», всех девочек допрашивали. Только никого не нашли. И милиционерша была в корне не права. Хотя, когда мы к ней снова пришли, о своих безрезультатных поисках доложили, она с умным видом заявила:

– Объект их воздыханий не обязательно за соседней партой сидит. Это может быть, например, какая-нибудь смазливая актриса или певица. Ваш сын музыку любит? Плакаты на стенки клеит?

У Ромы на стенке висела только одна фотография старого седого мужика, который нахально высунул язык. Отец Ромку как-то спросил:

– Что за придурок?

– Это – не придурок, – ответил сын. – Это – Эйнштейн.

Но не в Эйнштейна же Ромка влюбился?

И все-таки та милиционерша подвела нас к разгадке. Потому что Саша после разговора с ней стал комнату сына обследовать и нашел записку на магнитофоне. А я вот не заметила. Всю неделю сидела в комнате сына, тихо стонала, из стороны в сторону раскачивалась, а бумажку, к магнитофону приклеенную, не увидела.

«Мама и папа! Включите и послушайте!» – вот что было там написано.

Саша нажал кнопку, и что-то зашуршало, завозилось, послышался звук телевизора, потом мой голос:

– Ты идешь ужинать? Я двадцать раз буду подогревать?

– Подожди. Сейчас тайм кончится. – (Саша.)

– Некогда мне ждать, у меня еще белье замочено. Ты спать скоро завалишься, а мне стирать! – (Я.)

– Мазила! – (Саша орет.) – Надо было на левый край подавать!

– Чтоб он провалился, твой футбол! – (Я, и тоже на повышенных.) – Два часа у плиты стояла, а ты на диване валялся, хоть бы утюг починил! Не допросишься!

– Отстань! – (Саша.)

– Не ссорьтесь! – (Рома.) – Мама, хочешь, я помогу тебе белье постирать?

– Ты настираешь! – (Я, мерзким базарным тоном.) – Весь в своего батюшку! Или вы идете есть, или ужин полетит в мусорное ведро!

Пауза, снова шум, но уже другой. Звон посуды, очевидно, за ужином.

– Мама, котлеты очень вкусные. – (Рома.)

– Чесноку напихала. – (Саша.) – Мясо, наверное, паршивое. Все экономишь.

– А ты на дорогую вырезку заработал? – (Я.)

– Тебе сколько ни дай, все в кубышку складываешь. – (Саша.)

– Где ты ее видел, мою кубышку? Другая бы давно на моем месте и пальто зимнее новое справила, и десять лет в одних сапогах не ходила. – (Я.)

– Завела пластинку. – (Саша.) – Сахар передай. Опять песок? Сколько раз говорил: я кусковой люблю!

– Сам за кусковым и гоняйся по магазинам! – (Я.)

– Не ругайтесь, пожалуйста! – (Рома.) – Папа, как у тебя прошел день?

– Штатно. Главный технолог в цех заявился. Зеленый стручок, вчера институт окончил, а туда же – учить нас… – (Саша.)

– У тебя все идиоты! – (Я перебиваю.) – Один ты умный. А на умных ездят и премии лишают.

– Когда, интересно, меня премии лишали? – (Саша обиженным голосом.) – Не знаешь, так и молчи!

– Не ссорьтесь! – (Рома.)

– Никто не ссорится, – (Я.) – Просто твоему отцу не хочется правде в глаза смотреть. Он восемьдесят процентов премии получает и рад. Молчит в тряпочку. А другие…

– Чего другие? Какие другие? – (Саша.) – Чья б корова мычала! Сама три копейки зарабатывает, а туда же…

– Ну, пожалуйста! – (Рома.) – Хватит ругаться!

– Кто ругается? – (Я, удивленно.) – Мы просто разговариваем.

– Заткнись, когда взрослые говорят! – (Саша, зло.)

Потом на пленке была тишина, и снова зашуршало. Теперь другие звуки, и опять наша «теплая» беседа. Собираемся на дачу, Саша не хочет тащить на горбу мои пустые банки для консервирования, потому что ими уже весь чердак забит, а я проклинаю его инструменты – ржавую рухлядь, которой место на помойке. Ромочка, знай, твердит: «Не ссорьтесь! Не ругайтесь!»

Дослушали до паузы, мне воздуху не хватило, за горло схватилась, руками мужу показываю – останови! Саша на кнопку нажал.

Это в кино, когда тайно записанную пленку слушают, увлекательно получается, нервы щекочет, а в жизни… Ничего более отвратительного и мерзкого я никогда не переживала. Так гадко, будто теплое вонючее масло ложку за ложкой хлебаешь. Еще секунда – и стошнит.

– Когда это было? – тихо спросил Саша и кивнул на магнитофон.

Я плечами пожала – тоже не помню. Хоть убей, ни футбола, ни котлет с чесноком, ни банок с инструментами – ничего в памяти не застряло. Ромочка часто говорил: «Не ссорьтесь!» Но разве то ссоры настоящие были? Ребенок и не видел, как взаправду скандалят.

– Дослушать надо. – Саша нажал на кнопку.

Более никаких тайных записей, только Ромин голос. Заметно, что волнуется, с остановками говорит:

– Мама и папа! Я вас очень люблю. Вы тоже, наверное, друг друга… во всяком случае, когда-то раньше или сейчас… по-своему любите. Но вы живете!.. Вы же нормально не разговариваете! Только упреками! Только упреками обмениваетесь! Постоянно, по любому поводу! Я так не могу, я задыхаюсь с вами… Мама! Ты никогда папу не похвалишь. Что бы он ни сделал… веранду красивую построил или кафель в ванной положил… а у тебя такое выражение лица… будто вот наконец-то добились от него… и доброго слова он не заслуживает. А ты, папа? Кроме восьмого марта и дня рождения никогда маме цветка не подарил. Из автобуса выходишь, спиной к маме поворачиваешься, руки не подашь. Так разве любят?.. Не то я говорю, я не об этом хотел… Я не могу с вами. Вы все время ссоритесь, зудите друг на друга, упрекаете… Вы по-другому не можете, тошно с вами… Я к бабушке уезжаю… Я всегда хотел с ней жить, с детства… Сколько себя помню, мечтаю к ней уехать… от вас… А сейчас решился, наконец. Вы обо мне не беспокойтесь… (Длинная пауза)… До свидания, мама и папа! Ваш сын Роман.

Первыми нашими чувствами были радость и облегчение. Жив сынок! Он у бабушки! Мы с Сашей в один голос даже простонали от счастья.

А все услышанное уже потом переваривали, в поезде. Молча переваривали. Пленка эта в мозгу отпечаталась, как на камне вырезали. Сутки ехали, и каждый о своем думал, в смысле – об одном и том же. Молчали и думали. Попутчики нас даже спросили: «Вы не на похороны едете?» Типун им на язык!

От вокзала долго добирались, городок разросся, Саша путался в новых улицах, да и старые призабыл. Звоним в квартиру бабушки Оли – никого, закрыто. К соседке позвонили. Открыла старушка симпатичная, мы представились, она тут же закудахтала:

– Ромочкины родители? Ах, какой мальчик! Золото! За бабушкой в больнице ходит и мне молочка, хлебушка в магазине купит. Мы с Ольгой – обе колченогие, полдня до булочной ползем. А Ромочка! То есть и вы, должное отдать, прислали его на помощь. Ольга-то после операции только на костылях полгода будет передвигаться. А как на них по гололеду? Собес не каждую неделю приходит. Ключ от ее квартиры у меня, сейчас принесу. Я, грешница, раньше вас злым словом поминала – бросили мать, носу не кажут. А она оправдывала. Правильно! Такого внука вырастили – загляденье. И вежливый, и участливый, и, прямо сказать, не современный, не то что шпана наша лысая. Я-то его не признала сразу. Так ведь никогда и не видела! Утром звонит в дверь, я, говорит, Рома – бабушки Оли внук. Ну, думаю, наводчики-воры, пронюхали, что человек в больнице. Милицией пригрозила и поганой метлой. А он: можно рюкзачок у вас оставить, и скажите, как больницу найти. Вечером записку от Оли принес. Уж она, сердешная, наверное, рада была! И вас благодарила!

Соседка говорила и говорила, замок открывала, на все лады нахваливала нашего сына, а мы лица прятали. Стыдно!

Потом она ушла, и остались мы одни в убогой квартирке. Мебель старенькая, салфетками кружевными нищета прикрыта. Саша на стул сел и руками за голову схватился. Страдает мужик – больно смотреть. Мне и самой лихо, кошки уж не по сердцу скребут, а по тому, что от сердца осталось. Я подошла к мужу, голову его к себе прижала. Он меня руками обхватил крепко, прямо воет:

– Что же я за сволочь! Мать! Сын! На что жизнь тратил? Ты тоже… меня прости!

– Не убивайся! – плакать не плачу, а слезы ручьями бегут. – Ты ни в чем не виноват. Работал, жилы тянул, а я… От начала до конца во всем виновата. Хотела, чтоб лучше было, а теперь посмотреть – и мать, и жена, и невестка я никчемная…

Рыдали мы на пару, обнявшись, так по покойнику не плачут, а мы по себе – по здоровым и сильным.

Потом как бы и стыдно немножко было, но легче на душе стало – точно. Я Саше предложила порядок и чистоту в доме навести. Бабушке Оле сил хватало только в центре прибрать, до углов да окон руки не доходили. В больницу нам почему-то боязно идти было. Сходили в магазин, купили продуктов и моющих средств. Шесть часов квартиру драили. Саша прежде за тряпку никогда не брался, а тут добросовестно трудился, по моей подсказке, конечно. Во дворе веревки натянули, чтобы постиранные шторы, покрывала да бельишко высушить. Наверное, со всех окон народ смотрел, когда Саша с тазиками бегал и прищепками белье закреплял.

Рома пришел вечером. Таким он мне взрослым и красивым показался! Сердце, до чернослива сморщенное, оживать и силой наполняться стало. И еще законной гордостью!

Ужин у меня был готов, а также бульон куриный, паровые котлеты – бабушке завтра в больницу. Сын увидел нас – обрадовался, расцеловал. Он-то думал, мы сразу его запись обнаружим, не догадывался, что мы неделю на том свете прожили. Мы не объясняли. Ужинаем, Ромка про город, про бабушку рассказывает. А я возьми и спроси:

– Где твоя куртка кожаная? И джинсы фирменные, свитер голубой? А часы? Потерял?

Я весь дом перевернула. Сын в какие-то лохмотья одет, а эти вещи – ценные, на дни рождения даренные.

Ромка вилку отложил, тарелку рассматривает, потом глаза поднимает и говорит:

– Продал. На толкучке. Потому что не было денег. А бабушке нужны фрукты. Я денег у вас не брал. Добирался сюда на электричках, двое суток.

И тут вдруг Саша по столу кулаком как треснет! Тарелки подпрыгнули, стаканы упали, мы с Ромкой даже пригнулись от страха.

– Так! – заревел муж не своим голосом. – Хватит!

Мы думаем, что он дальше что-то важное скажет, но Саша, похоже, сам растерялся и молчит с выпученными глазами. Я не выдержала и выступила:

– Сынок! Мы многое передумали. Мы теперь будем жить совсем по-другому.

– От бабушки не уеду! – решительно заявляет Ромка. – Я уже в здешней школе был, меня примут. Только нужные документы вышлите. И еще… еще денег… но, если не дадите, я вечером устроюсь работать. Потому что бабушкиной пенсии нам не хватит. Ей сейчас нужны лекарства…

– Заткнись! – Саша пришел в себя. Рявкнул, а потом сбавил пыл и заговорил почти ласково: – Сынок, ты из меня придурка не делай. Мы с матерью пережили и передумали, не сомневайся. Ты во многом был прав. Но не прав!

Тут я сильно занервничала, потому что Саша по природе не краснобай и речей длинных не любитель. Напортит, не донесет до сына, что мы перечувствовали. Но Саша хорошо, главное, твердо сказал:

– Ты, Ромка, в силу возраста, многое не понимаешь. Я свою жену, твою маму, это… люблю как… как надо. Жизнь отдам в целом и по частям. Она тоже… надеюсь, то есть уверен… Дальше. Забираем бабушку к нам, все едем домой и… И живем, как люди. Ясно?

Ромка кивнул, схватился за вилку и стал быстро есть. Оголодал мой сыночек! Он в тот вечер сметал все с тарелок, как из тюрьмы вернувшийся.

Сказать, что дальше наша жизнь покатилась радостно и безоблачно, было бы неправдой. Бабушка Оля, которую мы привезли к себе, – не такая уж ласковая и безропотная старушка. Она двадцать лет прожила одна, и заморочки имеет, прости господи! Больше всех Ромке достается, ведь он с ней в одной комнате живет. Да что жаловаться, неизвестно, какими сами будем перед концом.

На нас с Сашей, конечно, Ромин побег и та пленка влияние большое оказали. Сначала даже разговаривать толком друг с другом не могли. Хотя ночью, по семейно-любовному все здорово улучшилось. На каждом слове заикаемся, каждое предложение на свет рассматриваем – а не упрекаю ли я своего дорогого, не сволочусь ли? И ведь трудно поначалу было! Всю жизнь по-простому говорили, как воду лили, а тут требовалось культурно объясняться, непривычные слова употреблять. Но когда привыкли, самим понравилось. И зауважали мы друг друга. Казалось бы – столько лет вместе, какие могут быть открытия? Да вот и есть!

Подарки стали дарить. Вручали, обязательно, чтобы Рома видел. Саша, конечно, всякую чепуху покупал – то брошь аляповатую с камнями бутылочного стекла, то кофту на три размера меньше моего. Деньги на ветер, но все равно приятно. Я мужу полезные вещи дарила – станок для бритья импортный, шарф исландской шерсти.

И постепенно втянулись мы в новую жизнь. Реже стали за закрытыми дверями, подальше от сына, злым шепотом отношения выяснять. Поняли, что бесполезное это дело – претензиями обмениваться. Убедить не убедишь, только обиду вызовешь. Лучше спокойно объясниться, на рожон не лезть и даже соломки постелить. Например, начать мужу промывку мозгов со слов: «Может, я не права, ты мне объясни, но…»

Когда мы с Сашей «перестроились», то стали замечать то, чего раньше не видели. Большинство близких людей (муж – жена, родители – дети) общаются между собой как враждующие стороны, хотя ведь на самом деле любят друг друга. Когда Саша первый раз меня прилюдно «дорогой» назвал, друзья чуть со стульев не попадали. Подруги допытывались: что такое ты с мужем умудрила? А он чем прославился, если ты, как молоденькая, воркуешь и подарки ему ищешь? Я отшучиваюсь. Ведь не скажешь, что не муж, а сын на путь праведный наставил.

Надолго ли нас хватит? Не случится ничего из ряда вон выходящего, так на всю оставшуюся жизнь, надеюсь. Мы же не врем, очки не втираем, а естественно себя ведем. Вот и Рома говорит:

– Раньше у вас отсутствовала культура межличностного общения, а теперь вы ее приобрели.

Саша смеется: сынок рассуждает – чисто Эйнштейн.

Бизнес-леди

Я – та самая злодейка, смазливая длинноногая секретарша, которая увела шефа от его верной и стареющей жены. Оправдываться не собираюсь. И когда мне однажды заявили: «Ты по трупам пойдешь!», я сказала, что не в ответе за тех, кто лапки кверху задирает, при малейшей трудности пластом на асфальт ложится. Ходят по тем, кто позволяет себя топтать. Это не про меня! Свою цену я знаю, она растет день ото дня. И будет расти! Потому что ни умом, ни внешностью Бог меня не обидел, и распорядиться ими я умею.

Десять лет назад я недобрала балл на экзаменах в строительный институт, поступила на вечернее отделение. Родители устроили меня секретаршей к своему приятелю Кириллу Петровичу, начальнику строительно-монтажного управления. Дядю Киру и его жену тетю Глашу я знала с пеленок. С их сыном мы – ровесники, вместе совершали набеги на соседские сады на даче. Нас одно время дразнили женихом и невестой, родители мечтали нас поженить. Но, когда мы выросли, выяснилось, что я к нему испытываю не больший интерес, чем он ко мне. И ни о какой пламенной детской страсти к дяде Кире речи идти не могло. Он был стар (сорок пять), лыс и пузат. Но специалист, организатор производства и лидер он был настоящий – это я быстро поняла.

Я пришла в СМУ в тот момент, когда Кирилл Петрович отчаялся навести порядок в государственном предприятии и решил основать свое личное. Работать приходилось сутками, чем я с удовольствием и занималась. Быстро стала его правой рукой и незаменимым помощником. Многие думают, что секретарша – это кофе подать и глупой куклой торчать в приемной. Ничего подобного! Рационально спланировать рабочий день начальника так, чтобы ни минуты даром не пропало, – целая наука. Встречи, переговоры, заказчики, смежники – по полсотни звонков в день, уши опухали и голос садился. И при этом я постоянно училась – не только в институте, но и осваивала технологию, номенклатуру, термины. На личную жизнь времени не оставалось. Один раз подружки вытащили меня на дискотеку, я там в углу под громовую музыку заснула. Вот как уставала! Молодые люди, которые оказывали мне внимание, пытались закрутить романы, казались мне глупыми веселыми щенками. Я невольно их сравнивала с Кириллом. Он – настоящий зубр, а у них еще молочные зубы не выпали.

Через два года наша фирма крепко стояла на ногах. Кирилл Петрович заявлял честно и неоднократно, что мой вклад в успех, авторитет и прибыли фирмы неоценим. А я к тому времени от восхищения его деловыми качествами незаметно перешла к восхищению им как мужчиной. Кирилл уже не казался мне старым и обрюзгшим. Напротив – эталоном мужских достоинств. Он не соблазнял меня и не домогался. Первый шаг я сделала сама и ни секунды не сожалею.

Обычно в командировки, по области и в столицу, Кирилл ездил один. Но как-то я напросилась: возьмите меня в Москву. Он согласился. Все имевшиеся у меня деньги я потратила в магазине женского белья на изумительный гарнитур – коротенькую прозрачную ночнушку и пеньюар. Вечером приняла ароматическую ванну, распустила волосы, накинула гарнитурчик и заявилась к нему в номер. Сказала просто и честно: «Я тебя люблю! Хочу, чтобы ты был у меня первым и последним, единственным». Сбросила пеньюар и юркнула к нему под одеяло.

Думаете, он тут же распахнул объятия? Ничего подобного! Принялся говорить, что я молода, у меня все впереди, а он стар, что он – друг моих родителей, как он им в глаза посмотрит… и прочую чепуху. Я даже немного обиделась. Ведь справедливо считала себя подарком для него, а он мямлил и юлил. Проявлял идиотскую порядочность – удел безвольных и трусливых натур. Я напомнила, что уже совершеннолетняя и вправе распоряжаться своей жизнью без оглядки на родителей и прочие авторитеты.

– Люблю тебя! – повторяла я. – Хочу тебя! Никто другой мне не нужен.

Говорила, а сама целовала его лицо, шею, грудь. Он гладил меня по спине и голове, вначале растерянно и по-отечески. А потом – по-настоящему и страстно. И при этом он умудрялся быть заботливым и бережливым, словно я – не молодая крепкая девушка, а драгоценное хрупкое создание. Я чувствовала себя богиней, избранницей небес. Потому что мой первый интимный опыт резко отличался от того, которым делились подруги. Им достались судорожные корчи, боль и разочарование, мне – блаженство нежности и улетные ощущения.

На следующий день мы скомкали переговоры и весь день провели в гостиничном номере. Дурачились, как дети, целовались, как взрослые, и не могли нарадоваться друг другу. Но когда вернулись домой, Кирилл попытался вернуть все на прежний круг. Мол, что случилось, то случилось, но я не хочу портить тебе жизнь. Надо все забыть, зацементировать, залить бетоном и идти каждому своей дорогой. Я – подлец, ты – ангел, а то, что было, – мимолетное виденье.

Делать из своей жизни мимолетное виденье я была решительно не согласна. И мне пришлось второй раз брать крепость. Она сдалась после непродолжительной, но упорной осады. Кирилл влюбился в меня до умопомрачения. Я получила все, о чем мечтала, услышала слова, которые заслуживала. И про то, что я – негаданный фантастический подарок, чудесная молодая фея, праздник и радость его жизни.

Мы были очень счастливы в трудах и в постели. Наши сердца бились в унисон, и дышали мы, словно одни легкие на двоих достались. Кирилл на глазах помолодел, сбросил лишний вес, и энергии у него было столько, что взвод юношей мог позавидовать.

Сын Кирилла, студент, учился в Москве, а жена работала в нашем краеведческом музее. Получала копейки и какие-то окаменелости изучала. Она и сама давно мхом поросла. И имя у нее дурацкое – Глафира Пантелеевна, как из русской литературы, из пьес Островского.

Помню, после большого заказа мы банкет на фирме устроили. Она фужер подняла и проморосила: «Как славно, что вам достался этот подряд в Егорьевске!» Мы полгода назад дом в Егорьевске сдали! А теперь совершенно другой контракт отмечали! Насколько она была далека от забот мужа, настолько я плотью и кровью жила ими.

Недавно встретила рассуждение, что люди уходят в бизнес, как на войну. Возвращаются не всегда или возвращаются с совершенно иным мировоззрением. Старые связи, дружеские и семейные, рушатся. Потому что есть новая, «фронтовая» жизнь. С новыми друзьями и новыми походно-полевыми женами. Некоторые женщины решают эту проблему, отправляясь «в окопы на передовую» вместе с мужьями. Глафира Пантелеевна – не из числа таких подвижниц.

А я рядом с Кириллом на передовой (без кавычек) постоянно находилась. И санитарка, и снаряды поднести, и огнем прикрыть, и отдых после боя организовать. Ну и кто из нас был нужнее Кириллу?

Не хочу себя приукрашивать, наивную альтруистку изображать. И квартиру мне Кирилл купил, и машину, и подарками дорогими заваливал. Меня окаменелости не волнуют и не красят. А роскошная шуба и бриллианты – очень красят. Служебную карьеру я не в постели ковала, а работала, как проклятая. Закончила институт и полноправным партнером фирмы стала. Даже в чем-то опережала Кирилла. Он все-таки – человек старой формации, и не хватало ему жесткой целеустремленности, которая в бизнесе больше значит, чем стахановский энтузиазм.

Около двух лет мы скрывали наши отношения. А потом мне надоело. Почему я должна таиться в подполье и думать о тех черепахах доисторических, которые изо дня в день переползают? И Кириллу внушила: мы с тобой имеем не меньшее право на счастье, чем остальные. Ты не любишь подлости и вранья, так давай и не будем жить во лжи! Он понимал, что истина на моей стороне, и согласился.

Конечно, тут начались истерики. Мои родители в ужасе, Кирилла сын проклял, жена лапки кверху в гипертоническом кризе и прочих болезнях. Облысела от переживаний. Ну и что? Кирилл уже давно лысиной сверкает, а молоденькие девушки на него засматриваются. Пусть брошенка парик купит и радуется, что такой мужик, как Кирилл, двадцать лет при ней состоял.

Когда буря улеглась, в сухом остатке мы имели: официальную семью, примирившихся с неизбежным моих родителей, процветающий бизнес, строптивого сына в отдалении и тихую лысую краеведку в осязаемой близи.

Семь лет промелькнули, как один счастливый день. У нас все было: большая квартира, загородный дом, зарубежные поездки на отдых, друзья и деньги. Только ребенка я все откладывала. Понимала, что нужно, но постоянно мешали обстоятельства, которые не позволяли надолго выпасть из дела. То сдача объекта, то новый контракт, то дефолт, то модернизация. У Кирилла родился внук, и он страшно переживал, что не допускают его к наследнику. Будь у нас ребенок, наверное, не страдал бы, но я все тянула. Конечно, можно сказать: карьеристка, ее только бизнес и деньги интересуют. А нежеланного ребенка на свет производить – это правильно? Ну нет у меня материнских наклонностей! Хоть тресни! И я – не уникум. Сколько талантливых женщин и просто чего-то добившихся в жизни обходятся без сопливых младенцев и пачканых пеленок!

На этом сказка про меня, плохую девочку, заканчивается. И начинается сказка про хорошую бабушку Глафиру Пантелеевну, которую судьба по заслугам наградила. Но я рассказывать чужих сказок не буду, путь «хорошая» сама распространяется.

У Кирилла случился инфаркт. И после больницы он вернулся не домой, не ко мне, а в свою старую семью. Пыльная музейная работница его выхаживала. Внуку он стишки Агнии Барто читал. Я по стенкам и потолкам от злости бегала. Пыталась с ним поговорить, но он только твердил: «Ты не поймешь!» А что тут понимать? Он просто умом после болезни тронулся, заявлял, что всю жизнь любил свою первую жену – Глашу. Простоквашу!

Бизнес мы поделили, а потом его часть я выкупила.

Горошина тротила

Ирина прямо с порога спросила меня:

– Света! Как ты могла?

– А ты сама? Не строй из себя! Не святая! Кто у меня парня увел?

Но Ирина, оказывается, ничего не помнила! Смотрела на меня, как на взбесившуюся собаку. Ну, вроде той, что вчера хвостом крутила и руки лизала, а сегодня пена изо рта и кусает всех подряд. Да, я показала ей клыки, потому что провалами памяти не страдаю и обид не забываю.

Ирка на два года меня младше. Мы с детства живем на одной лестничной площадке, двери – напротив. Но особо никогда не дружили. Ирка – рохля, квашня и плакса. Умывалась слезами над книжками. Вроде той, что про Бима – не то черное, не то белое ухо. А я на спорт – легкую атлетику – налегала. Она поступила в музыкальное училище, я – в медицинское.

С молоденьким ординатором Сергеем я познакомилась в больнице на практике. Он мне сразу понравился: веселый и, хотя внешне не богатырь, двужильный. В той больнице было, как на фронте: везут и везут на «скорой» народ с травмами. Из процедурной не выйти, в туалет не сбегать, чаю не попить. Сергей по восемь часов стоял у операционного стола и еще шутил, нас подбадривал.

Но рассчитывать на то, что после дежурства он станет ухаживать и заигрывать, конечно, не приходилось. Поэтому я сама его пригласила.

У Ирки был день рождения. Подарочек ей преподнесла! Они как увидели друг друга, так оторвать взглядов не могли, все другие гости точно испарились. А они точно намагниченные. И потом каждый день мне глаза мозолили: ходили за ручку, целовались в подъезде. Главное – все время смеялись или улыбались. Как ни увижу – веселятся. Чему, спрашивается? Поженились и продолжали улыбаться, будто блаженные.

Я тоже вскорости замуж вышла. Но неудачно. Года после свадьбы не прошло, а мы уже так ругались, что соседи по батареям стучали. Пять лет прожили, как кошка с собакой. Конкретно даже не скажу, что меня в муже не устраивало. Все не устраивало! Зарабатывал три копейки, а гонору – на миллион. И вагон претензий: ты – грубая, ты – резкая, ты – плохая мать и хозяйка. Еще на Ирку указывал: вот, мол, идеальная женщина. Я за словом в карман тоже не лезла. Да если бы у меня муж был ведущий хирург, а не пропойца-автослесарь, вы бы на меня посмотрели! Развели нас быстро, потому что на суде муж сказал: «Я не могу жить с этой коброй», а я в ответ его мешком дерьма назвала.

И тут у меня нарисовалась проблема. Сын Валерка оказался совершенно не детсадовским ребенком. В папу пошел в плане любви к истерикам. Отведу Валерку в садик, а он там сидит в углу целый день и ревет: «Хочу к маме! Где моя мама?» Три месяца ревел, пока воспитатели не сдались. Забирайте, говорят, это – не детсадовский мальчик. Родители мои, как назло, уехали в деревню. Видите ли, на пенсии хотели пожить по-человечески. А я на хорошую работу устроилась – медсестрой в психиатрической клинике. Платят по повышенной ставке, с надбавками, никаких операций и перевязок. Хотя свои тонкости имеются. Врач назначит психу одну таблетку, а ты даешь на ночь три штуки. И он спит, как убитый, и ты отдыхаешь.

У Ирки и Сергея в тому времени уже трое детей было. После первой девочки решили второго завести, а родилась двойня мальчиков. Ирка мечтать о консерватории забыла. Куда ей! C тремя-то детьми и больной свекровью, которая с кровати не вставала. Ирка сама предложила: приводи ко мне Валерика, где трое, там и четверо. Меня это, конечно, выручило. И Валерка любил Ирку, «моя Илочка» называл. Еще положительно, что Ирка с детьми занималась, читать учила и музыке. Когда только успевала?

Я ей деньги предлагала – отказалась. Потом я хотела Ирке ценные подарки сделать, опять не сложилось. Куплю вазу хрустальную, поставлю на свой стол – как прописанная она в моей квартире, а у Ирки дети носятся, разобьют. Или сапоги Ирке зимние были нужны. Я купила – отличные на натуральном меху, лучше моих собственных. Но куда Ирке ходить? А я все-таки работаю, не дома сижу. Таскать им коробки конфет да бутылки коньяка, которые родственники пациентов дарят, глупо. Этого добра у них должно быть навалом. Сергея больные на руках носили.

И вот однажды забираю я от соседей Валерку и вижу, что Ирка и Сергей хмурые, не улыбаются, глаза прячут. Отулыбались наконец! Поссорились, наверное. Не все коту масленица. Я Ирку в коридор позвала.

– Из-за чего, – спрашиваю, – поцапались?

– Не важно, – отвечает, – мелочи.

Не захотела со мной делиться, не удостоила. А у самой от этих «мелочей» глаза на мокром месте и носом все время шмыгает.

Потом я в глазок увидела, что Сергей курит на лестничной площадке. Довела его «идеальная женщина» – он раньше сигарет в рот не брал. Я открыла дверь и пригласила Сергея: заходи, вместе подымим.

На жену он мне не жаловался, но от водки не отказался. И как-то быстро напился, я его, хихикающего, в спальню чуть не на себе тащила. Какой мужик! Мой бывший супруг в пьяном виде был абсолютным слабаком, да и в трезвом не блистал. А этот – герой! Лыка не вяжет, но егорит будь здоров. Везет же дурочкам!

Утром я не слышала, как Сергей ушел. А через некоторое время заявилась Ирка: «Света, как ты могла?» Как, как… Легко! Подумаешь, принцесса на горошине! А я тебе – горошину тротила под матрас, чтобы знала, как остальным бабам приходится!

Словом, я Ирке выдала все, что думаю о ней и о ее благоверном, который язык за зубами держать не может. Потом, правда, поостыла и даже пожалела о случившемся. Куда теперь Валерку девать?

Сына к родителям в деревню отвезла – там свежий воздух и молоко парное, а мне личную жизнь надо устраивать. Что у соседей за стеной происходило, не знаю. Если и ругались, то тихо, не как мы с бывшим муженьком. Со мной они не здоровались. Ирка глаза прятала и норовила быстро проскользнуть мимо, когда мы сталкивались. А Сергей прямо смотрел и с таким презрением – ой, ой, ой! Сейчас испепелюсь под его взглядом! Чихала я на его презрение! Мужики все-таки – неблагодарные сволочи. Я его пригрела, можно сказать, утешила, а он нос воротит. Потом у него мама умерла, меня даже на поминки не позвали, хотя тьма народу была.

Мой бывший тоже фрукт! Алименты платил только с зарплаты, а с приработков – дулю! День и ночь халтурил, а сыну – ни копейки. Мне, говорит, новую семью и ребенка (дочка у него родилась) обеспечивать надо, а ты Валерку в деревню сбагрила. А вот это не его дело! Он меня матерью-одиночкой бросил! Я к адвокату ходила консультироваться, только деньги напрасно выбросила, по закону бывшего мужика не прищучить. Но не на ту напали! Сама сообразила. Пригрозила бывшему, что в налоговую на него донесу. Помогло, стал отстегивать, как миленький.

Прошло несколько месяцев. Я с интересным мужчиной познакомилась. Брат одной нашей пациентки. Состоятельный, деньги мне все время совал: присмотрите за моей сестричкой. А за ней смотреть без толку – психически больная на всю голову, но тихая, мухи не обидит. Игорь, так брата звали, очень ко мне проникся, в ресторан сводил, духи французские подарил. Все культурно: к дому на машине подвез, в квартиру не поднялся, руку на прощание поцеловал. Когда он в очередной раз пришел сестру навещать, я его к себе на ужин пригласила.

Стол накрыла, как Ирка делала, – со свечами, салфетками, цветами в низкой вазочке. Смотрю – радуюсь, только вот приборы выбиваются. Вилки и ножи – примитивные, из нержавейки с пластмассовыми ручками. А у Ирки есть приборы серебряные, старинные, еще от бабушки достались – впечатляют, если кому объяснить или на ценителя попадешь. И решила я об обидах забыть и попросить у соседей эти чертовы приборы. Всего-то: два ножа, две вилки, чайные ложечки и лопаточка для торта. Дверь мне Ирка открыла.

– Кто старое помянет, – говорю, – тому глаз вон. Хватит нам дуться. Выручи! Дай на время свои приборы. Очень важного гостя жду, судьба зависит!

– Судьба от приборов зависит? – не усмехается, а мямлит, на меня не смотрит, пол разглядывает. – Хорошо, подожди.

Ирка ушла в комнату, я на пороге стою, и тут выскакивает Сергей. Трясется от злости, только кулаками не машет.

– Что тебе надо? – шипит. – Что ты к нам лезешь? От тебя одна подлость! Не смей к нашей двери приближаться!

Напугал! Я бы ответила, но тут, как назло, Игорь из лифта вышел. С букетом цветов, улыбается. И вдруг здоровается:

– Сергей Николаевич! Здравствуйте! Вы здесь живете?

Оказалось, что сестру Игоря мой сосед оперировал когда-то по поводу аппендицита. Они разговаривают, а я стою дура-дурой, не знаю, как половчее Игоря увести. И тут он говорит:

– А сейчас моя сестренка в клинике лежит, под опекой Светланы, – кивает в мою сторону.

Сергей, не глядя на меня, цедит:

– В таком случае примите искренние соболезнования!

И дверь перед нашим носом закрыл.

Вечер, конечно, насмарку. Хотя Игорю я пыталась объяснить, почему у меня с соседями война. Немного приукрасила: мол, Сергей за мной ухлестывал, когда мы вместе работали, потом случайно с Иркой переспал, она забеременела, пришлось жениться, но меня забыть не может, домогается. Игорь вроде поверил, но все равно не задержался, быстро ушел. А затем и вовсе пропал – сестру выписали, и поминай как звали.

Несколько месяцев мы с соседями жили в состоянии холодной войны, а потом случилось несчастье. Возвращаюсь как-то утром с дежурства, на нашей площадке гарью пахнет, а из-под дверей Иркиной квартиры тоненький дымок тянется. Пожар! Я стала звонить им в дверь – никто не открывает. Сбегала за ключом от их квартиры: еще с тех времен, когда дружили, у меня остался. Дверь распахнула – полно едкого дыма, но огня не видно. Вдруг слышу – тихий детский плач. Я стала кричать, звать по именам детей. Девочка старшая откликнулась, в шкафу от страха спряталась. Я ее в охапку и к себе. Вернулась, одного из близнецов из-под кровати вытащила, тоже отнесла. А второго нет, хоть убей. Задыхаюсь, кашляю так, что легкие наизнанку выворачиваются, из глаз слезы ручьем, а его нигде нет, не откликается и в дыму ничего не видать. Прибежали другие соседи, нашли, где горит. Потом выяснилось: Ира в магазин ушла, пока дети спали. Проснулись и стали играть со спичками, уронили их на ковер, он стал тлеть и жутко дымить.

Второго близнеца я под кроватью нашла, еле вытащила. В угол забился, за ноги его тянула, он уж был без сознания. Выхожу, шатаясь, с малышом на руках, тут Ирина поднимается. Увидела нас и в обморок грохнулась. Вернее, к стенке прислонилась, сама белее этой стенки, и медленно на пол сползла. Я крикнула соседям, чтобы нашатырю ей дали или водой полили, а сама побежала близнеца откачивать. Потом пожарные приехали. Когда «скорая» прибыла, малыш у меня уже дышал, хотя был очень плох. «Скорая» увезла детей и Ирину в больницу.

Три дня состояние детей, особенно того, которого я последним вытащила, было тяжелым. Сергей и Ирина от них не отходили, ночевали в больнице. А на четвертый день Ирина пришла вечером ко мне. Выглядела – краше в гроб кладут.

– Я, – говорит, – Света, хочу перед тобой на колени стать. Ты спасла наших детей. Это больше, чем наши с Сергеем жизни, это самое дорогое и святое, что у нас есть. Если бы дети погибли, я бы наложила на себя руки. Ты всех нас спасла!

– Ладно тебе! – отвечаю. – Не такая уж я подлая гадина, чтобы спокойно чаек попивать, если дети в дыму задыхаются или добро ваше горит.

Мы еще поговорили, как все случилось, как сейчас малыши себя чувствуют. Я думала, Ира не вспомнит о том случае, когда я с ее мужем переспала. Замнем для ясности, будто ничего и не было. Но она все-таки заговорила:

– Света! Я должна признаться, что все это время ужасно тебя ненавидела. Отвратительное чувство! Прежде ничего подобного не испытывала, а тут просто справиться с собой не могла. Как вспомню о тебе или увижу случайно, горло от ненависти перехватывает. Прости меня! Я только сейчас, когда сидела ночами у постели детей, все поняла. Ты любишь Сергея? Все эти годы любила, страдала? Бедняжка! Как мне жаль и неловко! Я не могу найти слов утешения.

У меня тоже слов не было, рот разинула от изумления. Какое утешение? Какая любовь? Чушь собачья! Сергей – хороший мужик, но чтобы сохнуть по нему столько лет! Бред!

Конечно, у меня язык чесался правду ей сказать, и противно, когда на тебя смотрят как на придурочную. Но язык я прикусила: пусть думает, что хочет, худой мир лучше доброй ссоры. Тем более, что Ирка предложила снова моего Валерку к ним приводить. А родители письмами меня завалили – приезжай, забери, что ты за мать, если ребенка не воспитываешь.

Ирина ушла, а я потом еще долго места себе не находила. Ира, понятно, ошибается, почему я Сергея соблазнила. Но и я-то не знаю! Зачем и с большим удовольствием нагадила людям?

Воровка

По дороге домой я почему-то не провалилась в канализационный люк, не попала под машину, не была ограблена. Хотя находилась в невменяемом состоянии ужаса и унижения. Меня считают воровкой!

Все началось месяца три назад. Возможно, раньше. Мы, диспетчеры «Скорой помощи», не сразу обратили внимание на мелкие пропажи. Дорогая пудра из косметички пропала? Наверное, дома оставила. Нет сотового телефона? На улице потеряла. Книга, ручка, косметика – поищем в столе и рукой махнем на собственную рассеянность. А потом дошла очередь до денег. У меня из кошелька тысячу рублей – аванс – вытащили. У другой сотрудницы – конверт, в котором три тысячи находилось. Она накопила, чтобы долг отдать. Тут все и припомнилось. Краж набралось в общей сложности почти два десятка. Может, и лишнее приписали – все до кучи.

Работаем мы в три смены, всего четырнадцать человек. Из-за отпусков, больничных, да и попросту подмен в смене коллектив не постоянный. Получается, все – подозреваемые, плюс дежурные медики, водители. Обстановка сложилась – хуже не придумаешь. Точно завелось у нас что-то гадкое и отвратительное. Так, впрочем, и было. Милицию даже вызвали. Пришел лейтенант, протокола не завел, сказал, что дело тухлое – мелкого воришку в большом коллективе искать. Посоветовал внимательнее следить за своими вещами. Начальник станции тоже руками развел, у него забот полон рот, только воровства не хватало. Усилил контроль за лекарственными препаратами.

И вот сегодня я заметила неладное: взгляды косые, перешептывания. Коллега обедать уходила, посмотрела на меня зло, сумочку свою демонстративно схватила и ушла. Мне нехорошо стало, но все-таки допустить не могла, что меня подозревают.

В обеденный перерыв поделилась с подругой Олей:

– Глупость, конечно, но мне кажется, что все…

Ольга перебила меня и воскликнула:

– Я не верю! Не верю! Не верю! Я им прямо сказала – Зоя кристально честный человек! Она, то есть ты, никогда на чужое на позарится, сама последнюю рубашку отдаст!

– Но почему? – пробормотала я. – Почему они так думают?

Оказалось, старший диспетчер подняла старые графики дежурств, сравнила даты пропаж с повторяющимися фамилиями. В итоге получилось, что все кражи попадали на мое дежурство.

– Но ведь и у меня деньги пропали! – слабо сопротивлялась я.

– Говорят, ты для отвода глаз сочинила.

Ольга меня утешала, но я не слушала, словно бомба в голове разорвалась и свет померк.

Пятнадцать лет на станции работаю. Пришла, когда сыну было три годика, а сейчас он – студент. И таких, как я, ветеранов, немало. Бок о бок прожили, детей подняли, всякие реорганизации, сокращения-расширения, невыплату зарплаты – многое вместе прошли. Муж умер – хоронила на деньги, которые на станции собрали, потому что накоплений не было. Сама никому в помощи не отказывала, по две смены дежурила, когда просили подменить по семейным обстоятельствам, а народу не хватало. И после стольких лет можно вот так легко и просто оговорить меня? Значит, всегда считали плохим человеком?

От шока я почти сознание потеряла. Ольга за лекарством сбегала, вливает в меня и приговаривает:

– Возьми себя в руки! Все подумают, что ты от страха, из-за того, что разоблачили, испугалась. Если не виновата, чего паниковать?

Ей легко говорить! А я… что бы ни сделала – закатила истерику или нос гордо задрала, – любую реакцию посчитали бы подтвержденем вины.

Как до конца смены доработала, как домой добралась, не помню. Только приказывала себе: не плачь, подожди, когда одна останешься.

С сыном Лешей и его другом Славой на пороге столкнулась. Они подрабатывают после учебы – вечернюю газету продают. Как раз в редакцию ехали.

– Мама, ты плохо себя чувствуешь? – спросил Леша.

– Голова немного болит, – отвечаю, а у самой не только голова, но и душа разрывается.

Думала, они ушли, доплелась до кухни, рухнула на стул и дала волю слезам. Но ребята зачем-то вернулись. Услышали мой плач. Врываются в кухню, а я лбом об стол бьюсь и в голос рыдаю. Испугались, конечно. Суета, расспросы, утешения, Леша хотел к нам на станцию звонить, «скорую» вызывать.

Я слова сказать не могу, вырвала у него трубку, головой мотаю и вою, как раненый зверь, остановиться не в силах. Мальчики мечутся, не знают, что делать. Славик учудил: подхватил банку трехлитровую, что у мойки стояла, налил воды и на голову мне опрокинул. Я захлебнулась, Леша разозлился:

– Ты что, гад, сделал! – и другу изо всех сил по уху заехал.

Славик упал, банка разбилась. Я от воды и слез мокрая, все кричат – сумасшедший дом! Но вся эта кутерьма отвлекла меня немного от жутких проблем. Прикрикнула на мальчиков, чтобы вели себя хорошо, не дрались. Потом осколки собрали, пол вытерли, я в сухое переоделась.

– Мама! Что случилось? – строго сын допрашивает.

– Просто неприятности на работе.

– Неправда! Ты никогда так не плакала, даже когда папа умер.

Муж умер от скоротечного рака. Последний год в больнице очень тяжелый был, я совершенно измучилась. Леша в больнице меня иногда подменял, а после похорон сказал:

– Теперь у нас в семье я – главный мужчина.

Ему только двенадцать лет было! «Главный»! Но я новые правила приняла. Все домашние проблемы вместе обсуждали, и так я подводила, чтобы последнее решающее слово за Лешей оставалось, за «главным». Он и семейный бюджет планировал, и по магазинам носился, выбирая новую мебель на кухню, качественную и подешевле, когда старая развалилась окончательно. Даже смеситель в ванной сам установил. Три дня без воды сидели, но освоил-таки мальчик сантехнические премудрости. За моим гардеробом следил, отказывался себе новые джинсы купить, если у меня пальто прохудилось. Знает сынок, что я к одежде строго отношусь. Если плохо одета, прямо болею. И сейчас у меня белье штопаное-перештопаное (кто его видит?), а за платье не стыдно.

Часто думаю: как бы муж порадовался, если бы сегодня сыночка увидел! Школу закончил без троек, в институт поступил, да и вообще – опора моя, надежда и радость.

И вот теперь сказать сыну, что мать воровкой считают? Язык не поворачивается, горло пересыхает. Да еще Славик, школьный друг, – тоже мальчишка и посторонний человек. Леше перед ним стыдно будет.

Но они все-таки вытащили из меня правду, чуть не под пытками, слово за словом.

– Сволочи! – возмутился Леша. – Как они могли на тебя подумать? Я завтра пойду к тебе на работу и в лицо скажу, какие они подлецы!

– Что ты! – испугалась я. – Никуда ходить не надо! Я тебе запрещаю, слышишь?

– Да, – поддержал меня Славик, – это – не метод. Эмоции – не факты!

– Факты? – развернулся к нему Леша. – Ты, юрист, соображай, где взять факты!

«Юрист» три месяца назад поступил на первый курс университета. Мальчишки! Втравила детей в грязную историю!

Кое-как выпроводила их: опоздаете на раздачу газет, утро вечера мудренее, больше рыдать не буду, обо мне не волнуйтесь, выпью снотворное и лягу спать.

После таблеток или нервного стресса утром долго не могла встать с постели. Леша в институт отправился, а я уговаривала себя подняться. Все болело, сил не было, жить не хотелось. Хорошо, хоть смена с двух дня была. Собрала волю в кулак и поплелась на работу.

До начала дежурства заглянула к Валентине – старшему диспетчеру. Она работает у нас меньше года, но все ее любят. Шумная, активная, перед начальством за нас ответчица, не отступится, пока своего не добьется. Благодаря ее настырности комнату отдыха и кухоньку оборудовали, микроволновую печь купили, теперь не всухомятку обедаем. Вале тридцать пять, но она уже настоящая мать-командирша, за ее спиной всем покойно.

Не знала, с чего разговор начать. Но Валя догадалась:

– Сообщили? Лично я, Зоя, против тебя ничего не имею. Ты – ветеран, и авторитетом пользовалась, и выговоров не имела…

Я с ужасом поняла, что говорит она в прошедшем времени!

– Было, не было, нам тут следствие некогда разводить, да и милиция отказалась, – продолжала Валя. – Сама пойми! Коллектив лихорадит, на работе отражается. То адрес вызова перепутают, то детскую реанимацию к умирающей старухе отправят. И винить народ трудно. У всех в мозгах кавардак и возмущение. Словом, тебе лучше уволиться. Без скандала и по собственному желанию. С начальником станции я уже говорила, он это решение поддерживает.

– Валя! Клянусь! Самым святым! Я – не воровка!

Она губы поджала, в сторону взгляд отвела, стала бумаги на столе перекладывать. Мол, разговор окончен.

Уволиться? А на что будем жить? Полторы моих ставки – основа семейного бюджета. Лешина стипендия и газетный приработок – их только на хлеб и проезд в транспорте хватает. А за квартиру платить? Сыну на зиму куртку надо справить, ботинки у него прохудились…

Но, с другой стороны, долго смогу выдержать отношение к себе как к прокаженной? Точно поле вокруг меня электрическое возникло, кажется, народ шарахается, током бьет. Лишь Ольга из своего угла подбадривающие знаки подает: держи хвост веником!

Обедали с ней, уверяла, что я надумываю, что многие девочки не верят в мое воровство. Я представила, как они шушукаются, перемывают мне косточки, – еще хуже стало. Лучше в изоляции, чем оправдываться или выслушивать уверения в добром ко мне отношении. Поди узнай, искренне говорят или кривят душой. Даже если искренне, червячок сомнения все равно, наверное, остается. Нет, хватит мне Ольги, а с остальными – свести общение до минимума, только быстро и по делу.

По дороге домой я новое место работы подбирала. Говорят, уборщицам в офисах хорошо платят, работа по вечерам, а днем можно теми же газетами вразнос торговать. Главное, чтобы перерыва большого не было. А то безденежье и безделье меня точно с ума сведут.

Леша и Славик, которые меня дома ждали, решительно против увольнения выступили.

– Ведь получится, что ты вину признала! – кипятился Леша.

– А настоящий преступник останется на свободе! – поддакивал Славик.

– Дети! Не приведи вам бог подобное пережить! Пусть лучше я уйду сама, чем с позором выгонят.

– У нас только один выход, – заявил сын («у нас», заметьте). – Надо найти настоящего вора.

– Ходил на кафедру уголовного права, – сообщил Славик. – Разговаривал со старшим преподавателем, который двадцать лет в угро проработал.

– Ну? – хором спросили мы с Лешей и замерли в надежде.

Славик развел руками:

– Он сказал, что проще иголку в стоге сена найти, чем клептомана.

– Вот видите, – подавила я горький вздох. – Значит, только увольняться.

Но оказалось, что у детей есть план, они придумали ловушку для вора. Сначала идея ребячеством и глупостью мне показалась. Славик в каких-то своих учебниках вычитал: на приманку (кошелек, упаковку денег) крепится контейнер с несмываемыми чернилами; преступник хватает добычу, контейнер выстреливает и пачкает вора. Еще деньги невидимым радиоактивным составом метят. Какие у нас в доме радиоактивные вещества, скажите, пожалуйста?

Я мальчишек отговаривала. Но у них такой энтузиазм был! Горели от желания справедливость установить. По рукам бить? Пусть потешатся. А сама заявление на уход подала. Начальник без слов подписал, только попросил месяц отработать, пока новенькую обучат. На дежурства ходила, как на каторгу. Ни с кем не общалась, кроме Ольги. Подходили другие, заводили разговор, но я обрывала. В изоляции, не оправдываясь, мне легче было. Съездила в компанию, которая уборкой в фирмах занимается. Можно было сразу в трех местах работать, в одном офисе убирать утром, в другом – днем, в третьем – вечером. В зарплате не теряла, даже выигрывала, но физическая нагрузка, конечно, большая. Ничего, справлюсь!

В квартире у нас закипела бурная деятельность. Ребята мастерили ловушку по каким-то чертежам. Ничего у них не получалось. А грязи! Испытывают конструкцию – сами в чернилах, мебель в пятнах, а в нужный момент контейнер не срабатывает, не выстреливает.

Я не выдержала:

– На воде экспериментируйте! Сколько можно пачкать квартиру!

Переглянулись, грязные мордахи на меня подняли:

– Точно! На воде! Гениально!

По настоянию мальчишек Ольгу подключили, потому что у меня вор не станет красть, а у нее может. Подруга, в отличие от меня, «на ура» идею восприняла. Ольга – она как дрожжи. Не трогаешь – сидит тихо. Пошел процесс брожения – выноси святых! К начальнику ходила, во всеуслышание кричала:

– Тоже уволюсь, если тут предатели работают!

Я ее упросила:

– Охолони! Не надо усугублять! От твоих революций мне только хуже!

Ольга мужа своего привлекла. Он у нее – радиомастер и вообще золотые руки. С его помощью мальчики довели ловушку до образцового срабатывания.

Вспоминаю сейчас то время. Обвинили в кражах – и весь мир казался состоящим из врагов и недоброжелателей. Ошибочно! Рядом были люди, в том числе дети, которые мою беду восприняли как свою. А многих я и не видела – не хотела видеть. В раковину спрятаться желала. А надо было, не стесняясь, о помощи просить. Мне-то помощь почти насильно навязали!

Когда впервые приманку на дежурство понесли, у меня руки тряслись. Да и Оля нервничала. Навязчиво, ненатурально всем рассказывала, что у нее в сумке пять тысяч – задаток при размене квартир. Никто не позарился.

Дома дети и Ольгин муж как на иголках, а у нас никаких результатов. День, два, три, неделя проходит – пусто. Мальчишки приуныли, мы с Олей почти перестали нервничать. Будто охотники – ставим ловушку, но азарта прежнего нет.

Потом у одной девушки серьги пропали. Она заверещала, как резаная:

– Серьги! Золотые! Я в начале смены сняла, потому что в ушах мешают! – и на меня разъяренно уставилась.

Славик (хороший из него юрист получится – уверена) меня давно предупредил:

– Тетя Зоя! Преступник может подбросить вам улику! Не поддавайтесь на провокации!

Как было оговорено, я сначала и заявила:

– Обыскивать себя не позволю!

А следом почему-то принялась лихорадочно карманы выворачивать, из сумки все на стол высыпать, как будто бешеного таракана искала. Очень боялась эти сережки обнаружить! Пронесло. Но чей-то голос отчетливо услышала:

– Могла в лифчик засунуть!

Раздеваться прилюдно я не стала. Это уж слишком!

Валентина, старший диспетчер смены, к порядку всех призвала, на рабочие места вернула:

– Девочки! Спокойно! Самый пик! Идите работать, – обняла за плечи рыдающую девушку, увела успокаивать.

Что она ей говорила? Недолго осталось, скоро я уйду?

А потом у нас светопреставление началось: то ли коллективный психоз, то ли вор окончательно совесть потерял. Деньги, украшения, косметика – дня не проходило, чтобы кто-нибудь пропажу не обнаруживал. А Ольгина приманка, как заговоренная, – спокойно лежит, никому не нужна. У меня очешник пропал, красивый кожаный, сын на день рождения подарил. Была уверена, что украли, потом дома нашла. Говорю же – психоз.

Обстановка накалилась до предела. Мы были точно пауки в банке. Главная паучиха, конечно, я. Но почти месяц внутренних терзаний, испытаний и постоянных напоминаний себе: не имеешь права расклеиваться, у тебя сын – свою роль сыграли. В обиде своей и горечи я точно окаменела, кожа задубилась и нервы в веревки превратились. Не плакала больше вечерами, но дай мне в руки автомат и покажи на вора – расстреляла бы, не задумываясь.

До моего увольнения оставалось пять дней. Операция наша не удалась – приходилось признать. Особенно Леша и Славик расстраивались. Мальчишки! Графики дежурств, который для них Ольга перекатала, дотошно, индуктивно-дедуктивно изучали. Говорили, что надо обратить пристальное внимание на пятерых сотрудниц, принятых в последнее время. До их появления краж не было. Версии из них сыпались, как горох из мешка, одна другой дедуктивнее. А зверь в ловушку не шел! Леша и Славик горевали по-детски и отчаянно. Чтобы их порадовать, я бы осталась на станции еще на некоторое время, да невозможно. Начальник, которому вся ситуация – как кость в горле, «простил» мне два рабочих дня:

– Вы третьего октября, во вторник нас покидаете? Можете считать пятницу на этой неделе своим последним днем. Распоряжусь, чтобы Валентина внесла изменения в график.

Он полагал, что с моим уходом наступят тишь и благодать!

Признаюсь: ночами я молилась. И молитва моя была кощунственной: «Ну, пожалуйста, вор! Чего тебе стоит? Уворуй у Ольги кошелек! Господи! Сделай так, чтобы жадность его возобладала!» Молитвы мои были услышаны.

Ольга как только не изгалялась, придумывая соблазнительность приманки. А в тот день, который я запомню на всю жизнь, особенно не напрягалась. Просто сказала в раздевалке:

– Слышали, к нам московские артисты приехали, мюзикл привезли? Билеты дорогущие, но мой (имелось в виду: муж) купил. Куда я их дела? Ага, в кошельке.

На эти билеты воровка клюнула!

Славик и Леша потом говорили, что тетя Оля гениально с билетами придумала, никакие чернила не потребовались бы. Ведь можно просто проникнуть в зал и узнать, кто сидит на местах Ольги и ее супруга. Мне стало жаль усилий мальчиков, и я заметила, что воровка могла не идти в театр, а продать билеты у входа, загнать втридорога.

Но я забегаю вперед. Итак, утро, семь тридцать. Пик вызовов спал. Поясню – более всего «скорую помощь» требуют от десяти вечера до трех ночи. Далее затишье до полудня: хронические больные спят, алкоголики еще не успели сломать ноги-руки, дети в школе, автомобилисты без аварий добрались до мест службы. У нас в восемь утра – пятиминутка врачей и фельдшеров, пересменка бригад.

Валентина, старший диспетчер, вдруг вместо того, чтобы на пересменку идти, пулей в туалет помчалась. И двигалась как-то странно, боком. Ольга первой сообразила, что дело нечисто, и рванула за Валентиной. Силой выволокла ее из туалета. Лицо, руки, светлая кофта – все у Валентины было забрызгано фиолетовыми чернилами. Не знаю, где их ребята нашли, но мы такими тридцать лет назад в школе писали.

– Попалась! Воровка! Смотрите – воровка! Вот она! – кричала Ольга.

И плакала от радости, представляете? Слезы из глаз, как из пульверизатора!

А у меня в душе пустота провалилась. Именно провалилась! Как в колодец: бурили, бурили, шаг – и пустота, где-то далеко вода плещется.

Никто ничего сначала не понял. Женщины дерутся: Валентина вырывается, а Ольга ее держит, плачет, да еще умудряется ногой лягать:

– Сволочь! Гнида! Воровка! Получай! Убить тебя мало!

Шуму было! Прибежал начальник, заодно с ним врачи двух бригад, водители, охранники. Разнимают женщин, растаскивают в стороны. Ольга в Валентину как клещами вцепилась, не отодрать. Наконец растащили. Оля стала горячо объяснять, из-за чего сыр-бор.

Мне стало грустно-грустно. Вроде бы справедливость восторжествовала, облегчение надо испытывать, а у меня тяжелая пустая грусть. Наверное, когда человеку в суде оправдательный приговор выносят, он подобное чувствует: усталость и печаль.

Не стала дослушивать Олю, вернулась в диспетчерский зал. Мигала лампочка, шел вызов, я его приняла. На уроке физкультуры девочка вывихнула ногу…

Сейчас у нас старшим диспетчером Ольга.

Заявления на Валентину в милицию мы подавать отказались, у нее двое детей. Бог накажет, а мы грех не возьмем в тюрьму сажать. Уволилась она по собственному желанию.

Ольга мне ставит только дневные и ночные дежурства. Никто не возмущается, считают это как бы компенсацией морального ущерба. А по утрам я в одном офисе убираю. Хорошая прибавка в наш с Лешей бюджет.

Трусы доярки

Это было давно.

Намедни достала фотографии той поры и пришла в замешательство. Попросила близких скорбным тоном завещания:

– Показывать только после моей смерти! Пожалуйста! Сравнение шокирующее. Я в двадцать шесть и я нынешняя – как свежий персик и сухофрукт.

А ведь и тогда, два десятка лет назад, мы думали, что стремительно стареем, тридцатилетний рубеж воспринимался как ворота в старушечью обитель.

Несмотря на «преклонный возраст», моя ближайшая и любимая подруга Надя никак не могла выбрать достойного спутника жизни. У меня уже давно были муж, двое детей, а Надя все еще пребывала в состоянии поиска и отбора.

Лицо и фигура Надежды были на пять с плюсом, поэтому претенденты и воздыхатели не переводились. Но у каждого Надя обязательно находила какой-нибудь мелкий брак, который через месяц превращался в роковой недостаток. У одного уши странно развернуты, у другого челюсть как у бегемота, третий, когда смеется, противно хрюкает, четвертый грызет ногти, пятый шепелявит, шестой косолапит… и так далее.

Я пыталась внушить Надежде очевидную мысль: дело не в молодых людях (кто не лишен недостатков?), а в ней самой, в микроскоп рассматривающей воздыхателей.

– Останешься в старых девах, – пугала я, – до тридцати лет будешь коллекционировать мужские дефекты, а после тридцати за первого попавшегося дефективного выскочишь. Чем тебе Сережа не угодил?

– Ты бы слышала, как он сморкается! Барабанные перепонки лопаются.

– А футболист Костя?

– Он прочитал одну-единственную книгу от корки до корки – букварь в первом классе.

Я разводила руками и качала головой: моей подружке не корреспондентом работать, а в народном контроле.

И все-таки это случилось! Надежда влюбилась, втюрилась, потеряла голову, улетела в облака и одновременно уплыла в океанские глубины. Я думала, Надежде, чтобы влюбиться, требуются невероятно героические, киношные обстоятельства. Скажем, на нее нападают хулиганы, тут появляется благородный защитник, бандитов раскидывает, как щенков, но получает опасное ножевое ранение, истекает кровью. В карете «скорой помощи» Надя держит его руку, потом в больнице сидит у операционной, заламывая руки в страшном ожидании. Последующие ночи проводит у постели спасителя, пока не прозвучит заветное: будет жить, кризис миновал. Или другой вариант. Надя тонет в проруби. Не понятно, зачем ее понесло зимой на реку, но это – уже детали. Спаситель (опять-таки герой) прыгает за ней в прорубь, но вытащить сразу не может, потому что хрупкий лед крошится. И тогда он, сильный и мужественный, как ледокол, разламывая грудью лед, таранит Надю к берегу…

На самом деле ничего подобного не случилось, никакой героики. Они познакомились на интеллектуальной почве – в библиотеке. Избранник Никита, естественно, недостатков не имел, ни одного малюсенького. Уши у него на черепе сидели правильно, челюсть имел мужественную до крайности, не шепелявил, не косолапил, не хрюкал, сморкался изящно, как смольненская институтка, точнее, выпускник Пажеского корпуса. При этом был умен, остроумен, галантен и обворожителен – абсолютное совершенство.

В скобках замечу, что когда я познакомилась с «совершенством», то мысленно и ехидно насчитала десяток брачков. Но, конечно, никогда о них не заикнулась. А к моменту событий, о которых хочу рассказать, я только выслушивала страстные Надины речи про то, «какой он необыкновенный!».

Поскольку Надежда мощно влюбилась первый раз в жизни, чувство ее было до крайности романтичным. Иными словами, она думала, что Никита месяца два будет водить ее по филармониям и консерваториям, читать стихи при луне, трепетать и млеть (как она сама), петь серенады под балконом. А Никита возьми да пригласи Надежду на четвертом свидании к себе домой. На интимный ужин при свечах! Взял под локоток и доставил в собственную квартиру. Предлог – «музыку послушать» и «поговорить в спокойной обстановке» – белыми нитками шит. Намерения Никиты не были для Надежды секретом. Она – не дурочка! Но внутренне терзалась: положительное или отрицательное впечатление произведет ее быстрое (четвертое свидание) согласие?

Шампанское, цветы, легкие закуски, свечи – романтики хоть отбавляй. Дошло дело до поцелуев, сначала легких, потом страстных… ну, и далее замаячило то, что после поцелуев. И тут моя Надежда выкидывает фортель – подхватывается, ничего не объясняя, мчится на выход и удирает с любовного поля боя.

Звонит мне и так плачет-ревет-воет, что я испугалась.

– Сейчас буду! – крикнула в телефонную трубку.

Голодных детей подсунула мужу:

– Покорми! А я – к Наде. Похоже, ее «совершенство» оказался извращенцем. Расчленил мою подругу на куски, над каждым надругался, и теперь она себя обратно собрать не может.

Муж что-то твердил про милицию, про медицинское освидетельствование, но я не слушала, помчалась на всех парах.

Прилетаю к Наде. Лицо ее… никогда не видела пареной репы и людей, которые это блюдо употребляют, не встречала, но почему-то именно с этим овощем – репой после термической обработки – хотелось сравнить красную распухшую Надину физиономию. Рыдания ее уже перешли в стадию бесслезного воя, периодической икоты, которая рубила похоронные причитания:

– Все пропало… Какой он прекрасный!.. Жизнь загублена… Я несчастная, проклятая… – И по второму кругу: – Все пропало… Какой он чудный!..

– Он тебя… того? Изнасиловал?

– Не-е-ет! – воет Надежда с подозрительным сожалением.

– Надругался психически?

Мог ведь этот подлец (другого слова человеку, который довел мою подругу до подобного состояния, я тогда придумать не могла), например… Ну, я не знаю, что например! Накормить отбивными, сделанными из бедра соседки по лестничной клетке…

– Не-е-ет! – мотает головой Надя.

– Что он с тобой делал?

– Целова-а-ал.

– А дальше?

– Ой, какая я несчастная! Ой, все загублено! – новый приступ невменяемого отчаяния.

Незадолго до этих событий я писала статью о «врачебной» помощи, которую оказывают алкоголикам в медицинских (так они назывались, подчеркиваю) вытрезвителях. И хотя Надежда была практически трезва, я применила полученные знания на практике. Почему-то казалось, начни я ее ласково утешать, гладить по голове и соболезновать, Надя будет реветь до нового года.

Притащила я подругу в ванную, раздела догола, затолкала под душ, включила холодную воду на полную мощность и стала поливать. Надя корчилась-извивалась, как многочленистый спрут, и верещала. Хотя спруты, конечно, не верещат.

«Бедные пьяницы», – подумала я. Но экзекуцию над подругой не прекратила, пока икота не прошла и выбиваемая зубами дробь не стала особенно мелкой. По доброте душевной в финале я окатила подругу теплой водой. Вытащила, завернула в махровый халат, поволокла на кухню. Заварила крепкий сладкий чай, заставила Надю выпить. Сама для стойкости опрокинула рюмку коньяка.

Ведь я собиралась выслушать душераздирающую историю страшного поругания, в котором почему-то не участвовали ни тело, ни душа моей подруги! Но когда Надя рассказала, из-за чего сыр-бор, я поняла, что коньяк был напрасен.

– Дура! – воскликнула я. – Если ты его ТАК любишь! Если он ТАКОЙ необыкновенный! Какого черта ты удрала?

– Трусы, – тихо и скорбно пояснила Надя.

– Что-что? – не поняла я.

– На мне были ужасные трусы!

– Привет! Ты что, ходишь в драных трусах?

– Нет. Обыкновенные, белые, хлопковые. КАК У ДОЯРКИ! – Тут Надя (второе дыхание!) снова принялась плакать, повторяя, как заведенная: – Как у доярки, как у доярки…

Указательным пальцем одной руки я строго погрозила Наде, а пальцем другой руки показала в сторону ванной: – Снова окачу, если будешь рыдать.

Надежда втянула носом слезы и вредным голосом напомнила:

– Ты сама говорила!

– Что говорила?

– Что женщина всегда должна быть одета так, чтобы не стыдно было под трамвай попасть… Перед работниками морга не стыдно, когда они раздевать станут. А тут! Хуже морга!

Ну, виновата! Водится такое за мной – любовь к хлесткой фразе, к афоризму, красному словцу. Наболтаю, потом сама вспомнить не могу. А подруги страдают. Надежда не первая. Подруге Юле запала в голову моя вульгарно-феминистская фраза, что, мол, у мужчин мозги распределены по двум местам: часть в голове находится, часть (пардон) – в мошонке. Идеальный мужчина – у которого равновесие двух полюсов. И Юля все терзалась от перекосов – у ее жениха то одна часть мозга доминировала, то другая…

Раз виновата, то исправлюсь! Как могу, выправлю личную жизнь моей подружки.

Начала я издалека:

– Наденька! Давай, ты напряжешься и представишь себе, что мужчины тоже люди, человеки! Этакая боковая ветвь развития, не исключено, что тупиковая… Последнее уточнение забудь! – велела я тут же.

– Конечно, люди, – вяло согласилась Надя.

– Ты не понимаешь! Из всей нашей женской компании, отбросим скромность, я – единственная, кто относится к мужчинам правильно! Потому что с детства дружу с мальчиками, юношами, мужчинами! Из рогатки научилась стрелять раньше, чем на спицах вязать. А муж у меня! Без академии женских наук такого не приручишь! Воспитываю двух сыновей, наплевала на карьеру. Вот увидишь, мои мальчики, когда вырастут, станут потрясающими личностями. Девушки по обочинам их пути будут от восхищения падать, в штабеля укладываться… Извини, отвлеклась на личное. На чем мы остановились? Итак, ты не относишься к Никите как к нормальному здоровому человеку…

– Почему же! – перебила Надя. – Он очень! Он более чем! У него такие нежные руки… когда он меня обнял…

– Вот именно! – в свою очередь заглушила я воспоминания о нежных руках и объятиях. – Никита для тебя – полубожество, сверхчеловек, супермен. А он между тем потратился на шампанское, цветы и закуски! Еще и свечи наличествовали! Свечи – это точно любовь! Чтобы их купить, надо было в хозяйственный магазин прийти и в очереди простоять. Вопрос: что ты сделала с его чувствами в их материальном воплощении? Надругалась! Пустила коту под хвост!

Надежда совершила очередную попытку разрыдаться, но я на нее гаркнула. Она видела, что у меня имеется какое-то решение, выход из тупика, поэтому быстро замолкла.

– Повторяй за мной! – требовала я. – Никита – простой хороший живой человек!

– Никита простой хороший живой человек, – послушно повторяла Надя и от себя мечтательно-тоскливо добавляла: – Изумительный!

– У него с головой все в порядке и чувство юмора наличествует.

– У него прекрасная голова и великолепное чувство юмора, – редактировала мои слова Надя.

На ее отсебятину я внимания не обращала и еще несколько минут «кодировала» подругу на предмет человеческой полноценности Никиты. Когда мне показалось, что сеанс внушения удался, я предложила простое и гениальное решение проблемы:

– Ты должна ему все честно рассказать! Про свою любовь, про трусы доярки, про меня с идиотскими афоризмами! Объяснить человеческим языком, почему трусливо сбежала, когда более всего мечтала остаться.

– Как это ВСЕ рассказать? – возмутилась Надежда. – Ты с ума сошла! Кто же в подобном признается?

– Опять двадцать пять! – в досаде всплеснула я руками. – Ты же секунду назад была согласна с тем, что Никита – нормальный, психически здоровый человек!

– Я и сейчас так считаю!

– Неправда! Ты его держишь за супермена с легкими проблемами адекватного восприятия действительности. Вот скажи, – потребовала я и ткнула себя пальцем в грудь, – я человек?

– Да, – кивнула Надежда.

– И Никита тоже человек?

– Тоже.

– Тогда почему передо мной ты можешь исповедоваться, а перед ним нет?

– Какие могут быть сравнения? У вас ничего общего! Кроме…

– Ну-ну! – подбодрила я.

– Кроме того, что я вас обоих люблю.

– Уже теплее. Продолжай.

– Нет, не могу, – покачала головой Надя. – Как представлю, что я ему признаюсь, хочется повеситься.

– Это ты всегда успеешь.

– А что, если, – слегка встрепенулась Надя, – ты поговоришь с Никитой, объяснишь мое странное поведение?

– Ты же знаешь: я за подруг в огонь и в воду. Но тут больно интимный момент. Обсуждать с незнакомым человеком твое нижнее белье – это слишком. Вот если бы у тебя, например, была татуировка на груди, которой ты постеснялась и удрала, тогда другое дело. Я бы сочинила душещипательную историю, как ты валялась в бессознательном состоянии, а коварные завистницы выкололи на твоих молочных железах надпись «кормилицы мои».

– Какой ужас тебе в голову лезет! Нет у меня никаких татуировок!

Следующий час я потратила на то, чтобы убедить Надежду идти с повинной к Никите. Для наглядности сама изображала кающуюся Надю и в нескольких вариантах за нее держала речь. Краткий вариант: «извини меня, дуру» – состоял из трех предложений. Средний вариант: «мне стоило больших усилий решиться на этот разговор» – тянул на три абзаца. В пространном варианте: «я пришла, чтобы открыть тебе душу» – Надина жизнь была представлена начиная с детсадовского возраста, когда Витя Чижиков залез ей под юбку, больно укусил за попу, чем навсегда привил страх мужского коварства и привычку носить надежное хлопчатобумажное белье.

От долгого говорения у меня стал заплетаться язык. Дважды звонил муж, давал послушать, как орут наши дети, стоя в углу. За время моего отсутствия мальчики каждые десять минут совершали проступки, за которые их следовало поставить в угол. Там они вопили, потом просили прощения, выходили из углов, а через несколько минут возвращались в них снова. Совершенно ошалевший муж страстно желал моего возвращения домой и раздраженно спрашивал:

– Я не понимаю! Твою Надю изнасиловали или нет?

– Если бы! – отвечала я. – Все гораздо запутаннее.

– Вы там дурью маетесь! Лясы точите! А я тут… Картину, которая, кажется, называется «Иван Грозный убивает своего сына», помнишь?

– Продержись еще полчаса!

Спасение Надиной любви казалось мне в тот момент важнее всего на свете. Хотя я понимала, что сама Надя, как всякая женщина в истерике, постарается свидетелю истерики измотать все нервы.

Но вот, наконец, забрезжил успех моих усилий. Надя стала задумываться и просить повторить наиболее удачные фразы из моих-ее покаянных речей.

– Думаешь, лучше начать издалека? С детсадовского возраста? Но меня никто не кусал за попу!

– Это и заметно! – тут же воскликнула я в сердцах.

– А что, если по телефону Никите все объяснить?

– Можно, но хуже. Он не увидит твоих прекрасных глаз, полных любви и раскаяния.

– Вдруг мне не удастся изобразить любовь и раскаяние?

– Ничего не надо изображать! У тебя во взоре столько горячей страсти, что посмотришь на яйцо – оно вкрутую сварится.

– Мне только и осталось глазами яичницу жарить.

– Сама виновата!

– Да, но если бы ты не говорила про трамвай…

– Конечно, вали теперь все на меня! Вам слова сказать нельзя, что тебе, что Юльке, всякую шутку воспринимаете как руководство к действию. А когда вас учишь уму-разуму, упираетесь как ослихи!

– Тебе и Юльке хорошо! У вас мужья есть и дети. А я Никиту, возможно, потеряла, – шмыгнула носом Надежда.

– Пока ты его только уронила. Надо быстро поднять, а то другие и прыткие украдут.

Факт существования «других и прытких» заметно подстегнул Надежду. Она попросила еще раз повторить, как лучше провести сцену объяснения. Мое терпение было на исходе, но я в который раз напрягла фантазию.

– И все-таки, – сомневалась Надя, – мы только один раз целовались, а тут про трусы… Фу, как пошло!

Тут я решила пустить в ход тяжелую артиллерию. Для надежности еще раз напомнив подруге, что она не разбирается в мужчинах, спросила:

– Как ты думаешь, что более всего будет интересовать Никиту во время твоего покаяния?

– Верить или не верить мне?

– Глупости! Его более всего будет интересовать, слушай внимательно! КАКИЕ В ДАННЫЙ МОМЕНТ НА ТЕБЕ НАДЕТЫ ТРУСЫ?

– Логично! – впервые за вечер рассмеялась Надя. – Черные кружевные подойдут? Нет, я девушка скромная. Розовые гипюровые? Белые прозрачные?

Я поняла, что могу отправляться домой. Утешать мужа, который не подозревал, какие страшные пороки заложены в наших детях, какие бандитские наклонности уже сейчас в них проявляются, какие бездны порока могут открыться у шести– и трехлетнего мальчиков. И самое главное выяснить – как выглядит каленое железо, которым он собирается выжигать дурные наклонности наших детей?

Развитие событий, отношения Нади и Никиты после судьбоносного объяснения я предсказала верно. Могу изложить все в деталях, потому что выучила их после многократных пересказов Нади наизусть. Только эти подробности, как правило, бывают дороги самому человеку, его близким, а для посторонних они – типичная любовь-морковь и марш Мендельсона в ЗАГСе.

Мои сыновья однажды спросили:

– Почему дядя Никита очевидную глупость, несуразицу называет «трусы доярки»?

– Это у них семейное идиоматическое выражение, – ушла я от ответа.

– Ваша мама, – встрял муж, – столько идиом своим подругам набросала, что не успевала расхлебывать.

– Идиома – это устойчивое словосочетание, – пояснила я мальчикам, далеким от филологии. – Вот еще примеры: козел отпущения, встать на дыбы, яблоко раздора…

Но в голову мальчикам запало именно «трусы доярки», вошло прочно в речь, пошло гулять. Если вы когда-нибудь услышите это выражение, не упомянутое ни в одном фразеологическом словаре, знайте, откуда оно взялось.

Потерять сознание

С Русланом мы дружим пятнадцать лет, со школы. Сидели за одной партой. В девятом классе он был несчастливо влюблен в Таньку Спицыну, а я безответно сохла по Ванечке Бурмакову. Утешали друг друга, как умели. Главным был вопрос: что ты в нем (в ней) нашла (нашел)? Руслан называл Ванечку дундуком и козлом, а я утверждала, что Танька – кривляка и воображала. Иными словами, никакого сочувствия к переживаниям и ярая критика объекта воздыханий. Помогло. К моменту окончания школы благополучно избавились от своих любовей и пришли к полному согласию: Ванечка дундук, а Танька кривляка. Стоило мучиться и страдать!

Когда мне говорят, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, что это природой не предусмотрено, нонсенс, абсурд или глубоко замаскированные (Фрейд не отдыхает) чувства одной из сторон, я только пожимаю плечами. Нам с Русланом на Фрейда, извините, начихать. Мы свою дружбу отстояли в боях: Руслан – с женой, я – с мужем. Наши половинки смирились, поверили в чистоту и непорочность давней дружбы. Теперь у нас полная гармония. Я могу часами болтать с женой Руслана о тряпках и болезнях детей, Руслан с моим мужем говорят о политике и футболе. Но в дружбе двух семей все-таки главным остается, что Руслан и я скучаем друг без друга. А для скептиков хочу привести пример из наших с Русланом отношений тех времен, когда мы еще не обзавелись семьями.

Договорились встретиться в метро. И я немножко… на сорок минут опоздала. Причина была не совсем уважительная: по дороге заскочила в магазин. Там было такое симпатичное платьице! Пока мерила, выбирала расцветку, стояла в очереди в кассу…

Вышла я из вагона, подошла к Руслану, изображая раскаяние, извиняясь и оправдываясь. Но Руслан остался глух к моему покаянию и слеп к моей просительно-извинительной физиономии.

Попутно, в скобках, как большой специалист по опаздываниям могу поделиться опытом. Если вы опаздываете к мужу или другу (поклонники, ухажеры – другая статья), то лучше промариновать их часок-два. Явитесь через полчаса – получите по полной программе. А через два часа они думают: только бы осталась жива, только бы с ней ничего не случилось! Могу подвести под свое наблюдение научную базу. Адреналин в крови не вечно бушует, за два часа полностью растворяется-рассасывается.

Но в тот период я была еще малоопытной опаздывальщицей, а у Руслана адреналина выработалось под завязку. Он, злой, взбешенный, принялся на меня орать:

– Ты что себе позволяешь? Я целый час слушаю грохот поездов (всего сорок минут! ну, может, пятьдесят). Ты мне кто? Девушка? У нас с тобой что? Любовное свидание?..

И так далее в таком духе. Пока он распалялся, я сменила выражение лица с покаянного на обиженное и оскорбленное. В свою очередь повысила голос (надо было перекрикивать стук поездов) и выдвинула контрдоводы:

– Я тебе не девушка! И свидание не любовное! Но я с тобой дружу десять лет! Сколько у нас за это время девушек перебывало? Где твои девушки? А я на месте и тебя терплю! Выходит, каким-то промежуточным девушкам позволено то, что мне, верной подруге, возбраняется? Так-то ты ко мне относишься? Мало того, что сравниваешь, но я еще и проигрываю! Друг называется! Двадцать минут тебе для меня жалко…

И так далее, в таком же стиле. Пока не увидела на лице Руслана знакомое: в общем ты права, но в частностях я тебе никогда не уступлю.

Наша дружба – это вечный спор. Говоря высоким стилем, спор мужского и женского видового отличия. Мы спорим обо всем на свете: о человеческих отношениях и половых инстинктах у животных, о пользе и вреде разгона дождевых туч в праздники над столицей, о необходимости и недопустимости применения ремня в воспитании детей, о литературе серьезной и легкой, о преимуществах паркета перед ламинатным покрытием, о не прошедших через бухгалтерию гонорарах врачей и учителей (не путать с чиновниками!), о религии как универсальном этическом учении, о цветах кабачков, которые якобы не хуже роз, и пусть на даче цветут кабачки с огурцами, а не бесполезные розы.

Естественно, что в наших спорах я бываю права в девяносто девяти процентах случаев! Свидетельство тому – упаднические аргументы Руслана. Когда он доходит до точки, то неизбежно восклицает:

– Это женская логика! Это бабский взгляд на вещи!

– Хорошенькое дело! – не спускаю, не забываю упрекнуть. – Я у тебя все время человек, человек, человек, подруга и умница. Но стоит тебе почувствовать бессилие перед моими доводами, как я мгновенно превращаюсь в женщину! С абсурдной логикой и примитивными взглядами!

– Но ты не понимаешь очевидных вещей!

– Кто? Я не понимаю? Да ты сам скворца от дрозда отличить не можешь, а берешься судить!

– При чем тут птицы, если мы говорили о рок-музыке?

– Птицы тоже поют!

Не припомню случая, чтобы Руслан когда-либо отказался от своего мнения, внял моим доводам и поменял точку зрения. Даже когда он полностью повержен, уложен на две лопатки, пресловутая мужская фанаберия не дает ему признать поражения. Выкручивается, мямлит что-нибудь вроде: в исключениях и в частностях ты, возможно, права, но не в целом.

Таком образом, наши споры можно было бы назвать пустым сотрясанием воздуха, бесполезным занятием, вредной привычкой. Но все вредное, как правило, бывает очень вкусным (шоколад, копченая колбаса, маринованные огурчики). Самые лучшие детективы – бесполезны (в отличие от книги кулинарных рецептов), а пустым сотрясанием воздуха тугой на ухо человек может назвать и божественное пение Елены Образцовой. Поэтому мы с Русланом будем, наверное, спорить, пока живы или, точнее, пока один из нас еще будет способен раскрывать рот. Во всяком случае в больнице, где мой друг лежал со сломанной, загипсованной, подвешенной в воздухе ногой, у нас состоялась активная дискуссия с привлечением медперсонала и пациентов.

Прихожу в больницу проведать друга. Вывалила на тумбочку соки, фрукты и салаты в баночках. Загипсованная нога Руслана показалось мне такой скорбной и печальной, что я решила ее приукрасить. В сумке у меня оказался фломастер, поверх гипса я написала: «Мы еще побегаем!»

Села на стул рядом с кроватью и стала расспрашивать Руслана о перспективах его выздоровления и регулярно ли ему, обезноженному, подают «утку». Про «утку» он велел заткнуться. И бюллетень здоровья озвучивать отказался. Потому что у него сегодня уже побывали жена, сестра и мама – каждой приходилось говорить одно и то же, надоело работать заезженной пластинкой.

– И хоть бы кто-нибудь принес хорошую книгу! – возмущался Руслан. – Вот ты, например, не догадалась захватить мне детектив!

– Не пришло в голову. Думала пива безалкогольного купить, а про литературу не подумала. Но у тебя же полно книг, – показала я на стопку на тумбочке.

Оказалось, что это жена притащила свои любимые романы. Мол, теперь у Руслана есть время почитать действительно хорошие книги и понять, почему она, жена, очень ими увлечена.

– Редкостная ерунда! – непререкаемо заявил Руслан. – Герои-мужчины будто в колбе выращены, в особой питательной среде, потому все, как на подбор, – супермены, ни черта не работают, только за юбками бегают. А девушки регулярно падают в обмороки! Чушь собачья! Девушки в обмороки не падают!

– Ну почему же!

– Ты падала?

– Я нет. Но в романах Теккерея или Вальтера Скотта, например…

– Они тоже лепили горбатого! Только дураки могут поверить в девичьи обмороки! А дамочки, которые валятся, как подкошенные, – чистой воды актерки, кокетки и притворы!

Руслан был зол на свою травму, на вынужденное бездействие, поэтому выражался особо резко и безапелляционно. Спорить с ним о литературе – это мы уже проходили, это добрых три часа. Но не отстоять наше девичье право на обмороки я не могла. А заодно и развлечь друга смешной историей. И я рассказала, как моя двоюродная сестра Соня выходила замуж.

Сонечка живет в Омской области. К моменту бракосочетания мы с ней не виделись лет пять. А мама моя ездила на родину. Вернувшись, сообщила, что у Сонечки теперь рязанская фигура. Характеристика меня очень заинтересовала. Чем отличается рязанская фигура от, скажем, вологодской? И каково живется человеку с южной фигурой в Сибири? А у меня самой какая география во внешности? Мама сказала, что у меня фигура узницы фашистского концлагеря, а от обсуждения Сонечки уклонилась.

И только когда Соня приехала в Москву покупать венчальное платье, я поняла, что мама имела в виду. Сонечка была чуть-чуть полновата. Красива, мила, обаятельна и чуть-чуть упитанна, что ее совершенно не портило. Папа называл Сонечку настоящей русской красавицей. Она смущалась, но отвечала остроумно:

– Правильнее сказать: настоящая среднерусская красавица. Но как русской, так я могу быть и украинской, и белорусской, поэтому национальность отбрасываем. Остается – настоящая среднекрасавица.

– Еще и скромница! – ласково гладила по головке любимую племянницу мама.

Наряд Соня выбрала роскошный. Фата (метров пять невесомой ткани) и симпатичный веночек, у платья широченная воздушная юбка, как в фильме из жизни девятнадцатого века, и… корсет, расшитый блестками и бисером. Сонечка уперлась – подайте ей корсет на три размера меньше, чем требуется по фигуре. Продавцы ее разубеждали, я уговаривала – ни в какую!

– Похудею к свадьбе! Обязательно похудею! – твердила Соня.

И купила-таки корсет, который на спине не сходился у нее сантиметров на десять.

Похудеть Соне не удалось. Она мужественно голодала днем, ложилась спать со спазмами в животе, не могла уснуть. А потом ее подбрасывала какая-то сила, победившая волю. Соня мчалась на кухню, распахивала холодильник… и съедала на ночь все, в чем отказывала себе днем. Словом, приезжаем мы на свадьбу и находим Сонечку в том же размере, что три месяца назад. Жених нам понравился: симпатичный, молчаливый и смотрит на Соню с неподдельным обожанием.

Я попробовала было заикнуться, что, мол, хорошо бы корсетик поменять. Но Сонина подруга, которая на свадьбе была свидетельницей, с авторитетным видом мою идею отбросила и пообещала: утянем!

Вот мы и утягивали Сонечку в день свадьбы. Стоит она, бедная, а мы у нее на спине шнуровку в четыре руки утягиваем и призываем:

– Выдохни! Еще выдохни!

Глаза у Сонечки из орбит выкатываются, грудь двумя полушариями выпирает, зримо растет, а мы все тянем и тянем, корсет по миллиметру сходится. Осталось сантиметров пять утянуть, как вдруг – хрясь! Шнур порвался! Корсет расползся. Сонечка быстро и глубоко задышала, освобожденная. Я снова выступила с предложением заменить корсет на какую-нибудь блузочку. Сонечка чуть не плачет, свидетельница говорит:

– У нас дома веревка бельевая – тонкая, капроновая, очень прочная, белого цвета, от шнура не отличишь. Сейчас я позвоню, нам принесут.

Через полчаса доставили веревку. Время поджимает, гости и жених у подъезда топчутся, а у нас невеста не готова.

Стали мы снова Сонечку утягивать. Вспотели, взмокли, пальцы болят, веревка их режет. И все-таки утянули, получилось! Крепкий узел завязали, чтобы не разошлось. Быстренько фату водрузили. Невеста – на загляденье. Только несколько бледновата и дышит коротко и часто, как мышка. Но это можно на волнение списать, такой день все-таки!

Собрались выходить, а Сонечка шепчет:

– Что-то мне нехорошо.

– Надо взбодриться, – говорю. – Раньше при корсетах обязательно нюхательные соли держали. У вас их, конечно, нет. Но хотя бы нашатырный спирт?

Нашатыря в аптечке не имелось. Сонина мама вспомнила, что в кладовке стоит средство для мытья стекол, которым пользоваться невозможно, – чистый аммиак, глаза выедает. Принесли стеклоочиститель в пластиковой бутылочке с насадкой распылителя и рычажком. Я набрызгала на салфетку и дала Сонечке понюхать. Помогло! Невеста затрясла головой, три раза чихнула и порозовела. На всякий случай я бутылочку в свою сумку положила.

До ЗАГСа добрались благополучно. Там в комнате ожидания еще несколько свадебных коллективов находилось, группируясь вокруг женихов с невестами. Наша невеста была самой обворожительной, отстраненно загадочной. Глазами не стреляет, они у нее в одну точку уставлены, слабая улыбка и благородная, возвышенная бледность. Из гостей только ленивый не сказал Сонечке, как замечательно она выглядит, похудев(!).

Пригласили нас в зал регистрации. Там за столом женщина-распорядительница в красивом платье и с торжественным лицом. Стала говорить про особый день, про важное событие в жизни невесты и жениха. Все, как обычно. Я стояла сбоку и сзади от Сони. Вижу – она голову на плечо жениху склонила, привалилась к нему. Выглядит мило, но, пожалуй, поза не слишком уместная в данной ситуации.

Жених сказал четко и ясно «Да!», когда его спросили, по доброй ли воле он вступает в брак, Сонечка пролепетала едва слышно.

Неожиданно в самый ответственный момент, когда распорядительница проговорила: «Объявляю вас…» – Сонечка… Нет, не упала в обморок, она как-то сползла с плеча жениха, стекла на пол. И превратилась в большой шар воздушной материи.

Все ахнули, растерялись. Первым пришел в себя жених, принялся лихорадочно копать руками в белом ворохе, погребшем невесту. Раскопал, тут и мы подскочили. Выглядела Сонечка! Я теперь легко отличу притворный обморок от настоящего. И любительницы терять сознание быстро бы избавились от своей жеманной привычки, если бы видели в натуре лицо человека, потерявшего сознание.

Глаза у Сонечки закатились, лицо обмякло, будто мышцы расползлись, и цветом оно было до зелени бледным. Мы дружно испугались.

– Что с тобой? Что с тобой? – восклицал жених.

– Врача!!! – одновременно заорали несколько человек.

Кто-то выскочил из зала, рванул в комнату ожидания и там закричал:

– Есть тут врач? Срочно нужен врач!

Один из женихов оказался доктором. Он оставил свою невесту и бросился выполнять профессиональный долг. За доктором потянулись любопытные – всем было интересно, что происходит.

Врача я успела спросить:

– А вы какой доктор?

– Дерматовенеролог. Что случилось? Где больная?

Я опешила: зачем нам венеролог? Мы не по этой части. Пока я растерянно хлопала глазами, меня оттерли в задние ряды. Зал наполнялся людьми, даже невесты чужие приперлись, из которых только одна была без корсета, а в белом балахоне, плохо скрывавшем многомесячную беременность.

– Принесите нашатырь! – командовал не видимый мне за спинами доктор.

– Не могу! – отозвалась распорядительница в красивом платье и уже не с казенным торжественным лицом, а по-человечески взволнованном. – Аптечка – в кабинете заведующей. А он на ключ закрыт, а она отгул взяла картошку сажать. Там – сейф, бланки подотчетные. Я давно говорила, что аптечку надо перенести в раздевалку…

Распорядительница, не иначе как от волнения, на нервной почве, вываливала ненужную информацию. И тут я, мысленно похвалив себя за предусмотрительность, закричала:

– Есть нашатырь! Пустите! Расступитесь! – протискивалась сквозь толпу и на ходу вытаскивала из сумки бутылочку.

Моя ошибка (разве не простительная из-за волнения, на нервной почве?) заключалась в том, что я стала давить на рычажок распылителя раньше времени, поверх голов людей, обступивших Соню. В общем, я многих оросила, пока не добралась до сестры и не побрызгала ей в лицо.

Народ чихал и плакал. Я тоже надышалась и прослезилась.

– Что это? – выхватил из моих рук бутылочку жених-венеролог. – Что вы творите?

При этом он, как и весь коллектив, чихал и кашлял.

– Стеклоочиститель. Не важно. Смотрите, она оживает!

Закатившиеся Сонечкины глаза стали на место, и она тихо произнесла:

– Ой!

Доктор (плачущий химическими слезами), к его чести, сохранял профессиональную выдержку и командовал:

– Разойдитесь! Ей нужен воздух! Всем уйти!

Народ не подумал подчиниться. Сделали полшага назад и застыли. Сморкались и ждали продолжения.

– Корсет! – подсказала я дерматовенерологу.

– Что?

– Она из-за корсета в обморок свалилась.

Сонечка лежала на руках у своего жениха, наполовину живая и по-прежнему зелененькая. Доктор перевернул ее на бок. Вместе с женихом попробовали ослабить шнуровку. Где там! Мы узлы на совесть вязали, а качеству сибирской бельевой веревки могут позавидовать изготовители парашютных строп.

Более всего меня тронуло, растрогало до натуральных, а не стеклоочистительных слез, что наш жених, невероятно изогнувшись, пытался зубами (безуспешно) развязать узел на корсете своей суженой. Вот это любовь!

Решительный доктор, мне казалось, должен был грозно (как в кино про больницу) выкрикнуть:

– Скальпель!

Немного ошиблась.

– Ножницы! – потребовал врач. – Дайте ножницы!

Распорядительница куда-то метнулась, через две минуты возникла и протянула ему ножницы.

Ох, не просто было подсунуться под шнуровку! Плотность прилегания корсета к телу Сонечки – максимальная, натяжение веревки – предельное. Так могут упаковать невесту только сестра и подруга! Лезвия ножниц соскальзывали, врач (я точно слышала) бормотал ругательства. Наш жених неделикатно подгонял:

– Режь! Режь! Неумеха! Подсовывай под шнур! Да, не здесь, выше! Не сюда! Сюда!

Наконец доктору удалось воткнуть лезвие ножниц под шнуровку. Бельевая веревка лопнула громко, как оборвавшаяся струна на гитаре или скрипке (последнего я никогда не слышала, но могу предположить). Сонечка задышала полной грудью и стала на глазах приобретать нормальный цвет лица.

И что, вы думаете, она первым делом, когда навела сознание на резкость, спросила?

– Нас уже расписали? Мы – муж и жена?

Жених не мог ответить, он был счастлив, что Сонечка не отдала богу душу. Я вытерла мокрое от стеклоочистителя лицо сестрички своим платочком, на котором остался свадебный макияж, наводившийся утром три часа. Все сидевшие на полу – Соня, жених и доктор – поднялись на ноги.

– Быстренько! Быстренько поднесли невесту к столу! – вспомнила о служебных обязанностях распорядительница. – Надо расписаться в книге регистраций. Свидетельство о браке давно готово. Взяли и понесли! У нас еще семь пар брачующихся киснут! Где кольца?

Сонечкин жених скинул пиджак и галантно набросил ей на плечи. Правильно сообразил, потому что корсет (на добрый дециметр не сходившийся на спине) она прижимала к себе как щит. Так и расписывалась, и кольцо ей жених надел, и она ему – все одной рукой, вторая была занята удерживанием корсета на груди.

Готова поспорить, что на лицах других невест, включая беременную, была написана отчаянная зависть. Не они, а Сонечка находилась в центре внимания, их свадьба запомнится только потому, что чужая невеста свалилась в обморок. Нечто подобное я видела на одном юбилее, когда хозяин торжества по ошибке пригласил известного оперного певца. Думал, свадебного генерала заполучит, а певец выпил как следует и запел! Три часа пел! Вдохновенно, красиво, мощно! Нашло на артиста вдохновение. Про юбиляра все забыли, он только пустые бутылки со стола уносил и новые ставил.

– Про певца в следующий раз, – перебил меня Руслан. – Как длинно ты рассказываешь, сколько ненужных подробностей, уходишь от темы! А можно сказать одним предложением. При МЕХАНИЧЕСКОМ воздействии, сдавлении грудной клетки, человек может потерять сознание. Независимо от пола! Если мужика запеленать так, что не продохнуть, он тоже с копыт слетит.

Я могла подвести промежуточный итог:

– Значит, обмороки девушек прошлых веков более под сомнение не ставятся?

– Вызванные внешним физическим воздействием, – уточнил Руслан.

Далее я хотела сказать, что, поскольку все дамы носили корсеты, уличать их в притворстве было бы несправедливо. Бедняжки! Они не расставались, наверное, с нюхательной солью, запах которой не лучше нашатырного спирта.

Ничего сказать я не успела, потому что в палату вошла медсестра. Девушка несколько странная. Я бы сказала так: по должности медсестра, а по внешнему виду врач рангом не ниже завотделением. Столько в ней было строгости и значительности! Потом противоречие разрешилось: Руслан мне сказал, что девушка учится в медицинском институте, а медсестрой в клинике подрабатывает. Ясно: заранее тренирует командный голос и начальственный вид.

Девушка-полудоктор показала пальцем на загипсованную ногу Руслана и мою надпись на ней:

– Безобразие! Что за вольности?

Следом ее взор остановился на тумбочке Руслана, опять ткнула пальцем:

– Кто принес салаты? Салаты не разрешаются! Читайте список дозволенных продуктов в холле!

Я покорно убрала пластиковые баночки с салатами в пакет, чтобы потом снова вытащить и отдать другу. Медсестра раздала градусники.

– Извините! – обратилась я к ней. – Можно вас спросить как медработника? Бывают ли у девушек обмороки? Или у женщин?

– У кого обмороки? У вас? Вам надо срочно обследоваться!

– Не у меня. Вопрос чисто теоретический. Сформулирую его точнее. Какого рода физиологические процессы в организме женщины могут вызвать обморок?

У медсестры сделалось лицо, как на экзамене, когда точно знаешь, что читал ответ на вопрос, и мучительно пытаешься его вспомнить.

– Например… например… При резком перепаде артериального давления! – облегченно вздохнув, вспомнила отличница.

– Я могу подтвердить про обмороки! – вдруг поднялся с кровати сосед Руслана по палате.

Дядечка лет пятидесяти – шестидесяти, он уже давно, не стесняясь, прислушивался к нашему разговору. А теперь встал и подошел ближе. У Ивана Матвеевича, так его звали, были сломаны плечо и ключица. Поэтому рука на какой-то замысловатой подставке, прикрепленной с груди, покоилась высоко поднятой, почти как в пионерском салюте.

– У меня протез! – первым делом заявил Иван Матвеевич и для убедительности, наклонившись, постучал здоровой рукой по колену.

Раздался глухой звук, будто от ударов по пластиковой столешнице.

«Во везет! – подумала я. – Мало ему костяной ноги, так он еще и руку сломал!»

– Протезы бывают разные, – продолжал Иван Матвеевич. – Импортные, роскошные, с мягкими вставками-прокладками, которые не натирают. Но дорогие! А бывают дешевые, то есть бесплатно их выдают. И так культю натирают! До кровавых мозолей! Приемник, куда культю засовываешь, из дубовой негнущейся кожи сделан.

– При чем здесь протез? – послышалось с другой кровати.

Ее обладатель встал на костыли и приковылял к нам. Всего в палате было четыре койкопациента, включая Руслана. Оказывается, все они заинтересовались нашей дискуссией. Четвертый, как и Руслан, был не ходячим, с подвешенной ногой, он попросил говорить погромче, потому что устал тянуть шею.

– Протез – принципиально, – возразил Иван Матвеевич. – Откуда у меня деньги на импортный костыль?

На этот вопрос никто ответить не мог.

– Вот то-то же! – правильно истолковал наше молчание Иван Матвеевич. – Значит, получаю я новый протез в прошлом году. А у меня сын Мишка, двадцать два года, тогда двадцать один было, только из армии пришел.

– Матвеевич! – опять перебил больной на костылях. – Куда тебя уносит? Ты о чем рассказываешь?

– Я правильно повествую! Вот девушка тоже обстоятельно излагала. Куда нам спешить? В больнице, как в армии, – солдат спит, а служба идет.

– Мне вечерние инъекции еще делать, – подала голос медсестра, но из палаты не вышла.

– К отечественным протезам, – продолжил Иван Матвеевич, – я давно приноровился, ведь ногу мне в семьдесят четвертом оттяпало, в депо работал…

– Знаем! – хором откликнулись три других пациента.

– Ты уже рассказывал!

– Пять раз!

– Меняй пластинку!

– А как размягчать дубовую кожу протезной манжетки, рассказывал? То-то же! Слушайте, пока живой. И не дай бог, конечно, чтобы пригодилась эта наука! Чтобы кожу размягчить, надо подержать ее в кипятке! Вот!

– Вообще-то, – уныло напомнила я, – мы про девушек и обмороки говорили.

– Будут девушки! – заверил Иван Матвеевич. – Познакомился Мишка с одной. То да се – танцы, шмансы, обжимансы. И приглашает он ее, как созрело, к нам домой. Нас с матерью быть не должно, на дачу собирались. Но дождь зарядил, решили остаться, в последний момент передумали. Сидим с матерью, телевизор смотрим. Тут Мишка с девушкой приходит, мы не слышали, как он дверь открыл. А квартира у нас: входишь – коридор, – Иван Матвеевич, объясняя планировку, рубил здоровой рукой воздух. – Прямо – комната, другая, справа – ванна с туалетом, слева – кухня. Из коридора кусок кухни хорошо просматривается. И что видит Мишкина девушка, сделав три шага вперед по коридору? На газовой плите стоит большой бак, а из него торчит человеческая нога! Кипит, варится! Это я манжетку размягчал!

Наш дружный хохот залпом бухнул в палате и раскатился разноголосым гоготом. Иван Матвеевич был железнодорожником, а не артистом, поэтому не знал, что в смех не говорят, надо дождаться тишины. И ничего смешного Иван Матвеевич в той ситуации не видел. Я замахала руками: подождите, не говорите, не слышно – Ивану Матвеевичу; хватит смеяться, дайте дослушать – остальным.

– Мы-то с матерью сначала не поняли, в чем дело, – продолжал Иван Матвеевич. – Прибежали на шум, в коридоре лежит девушка, вся в обуви, рядом сын топчется.

– Без обуви? – переспросил Руслан.

– Я же говорю! Она свалилась на полку с обувью, ботинки посыпались на нее и вокруг. Один прямо ей на нос угодил, может, от запаха и очнулась. А что видит? Я без протеза был, на одной ноге прискакал. Глянула, сердешная, на мою культю и так жалобно запищала: «Отпустите меня, пожалуйста!» Мишка головой покрутил, сообразил, от чего девушка в обморок свалилась. «Не пугайся! – говорит. – Это папа свой протез улучшает, кипятит». Но онато решила, что к людоедам попала! Соображение заклинило. На полу валяется, ботинок к груди прижимает, глаза таращит и умоляет отпустить ее. И цветом лица она была… ниже среднего, вы правильно про обморочных отмечали. Мишка с матерью ее кое-как подняли, все объяснили, на кухню сводили, показали, что нога – искусственная. Только девушка от… от…

– Потрясения, – подсказала я.

– Точно, от потрясения, так и не оправилась. Все домой просилась, чтобы отпустили ее, позволили уйти, будто мы насильно ее держали. Мишка на меня глазами стреляет: не мог ты, батя, в другое время свои протезы варить? Да разве мы знали? Не по злобе сыночку всю малину испортили.

– А я крови боюсь! – вдруг заявил больной на костылях. – С детства не могу видеть. Несколько раз было: палец кто порежет, бровь разобьет, я увижу и – брык – отключаюсь.

– Хоть и не девица трепетная, – не без вредности заметила я Руслану.

– Пацаном был, – продолжал товарищ на костылях, – дрался с закрытыми глазами. Все думали, я крутой. А я боялся – у когонибудь кровянка из носа брызнет, я и отброшу копыта.

– Это достаточно редкий, часто встречающийся синдром, – с умным видом сказала медсестра.

Я невольно хмыкнула – «редкий, часто встречающийся»! Хотя в медицине не сильна, возможно, в их науке и практике оксюморон – привычное дело. Отчасти это подтвердили дальнейшие слова медсестры.

– Был один выдающийся хирург, его звали, его звали… неважно, – (все-таки она плохо училась, больше о внешнем облике заботилась), – и оказалось, что он не выносит вида живой крови. И тогда он стал прозектором, то есть патологоанатомом, и разработал современные методики вскрытия мертвых тел.

Девушка могла наслаждаться произведенным эффектом: несколько секунд мы ошарашенно молчали, переваривая полученную информацию. У меня-то перед глазами стояла жуткая картина: мужик в белом несвежем халате азартно потрошит труп и приговаривает: «Ах, какая прекрасная методика!»

– Всем мерить температуру! – приказала медсестра и вышла из палаты.

Даже ее спина выражала удовольствие, точно у актрисы, отбарабанившей сногсшибательный текст (заслуга драматурга, а не ее актерского мастерства) и скрывшейся за кулисами.

Лучше бы училась! А не изображала из себя доктора! Какие мы строгие и умные! А сама перед Русланом воображала! Я точно заметила!

Легко приму обвинение в ревности. Не переношу девиц, которые крутятся вокруг Руслана, строят ему глазки, и сам он расплывается пошлыми улыбочками. Единственное исключение – жена Руслана. Но и мой муж – такое же исключение! Стоит кому-нибудь начать выписывать вокруг меня кренделя, как Руслан заводится и начинает словесно стирать их с лица земли. Ни мой муж, ни жена Руслана не подозревают, что имеют в нашем лице ярых защитников нравственности их спутников.

– Никогда не встречался с девушкой, которая в обмороки падает! – мечтательно произнес четвертый пациент, до сих пор молчавший, как и Руслан прикованный к постели с задранной ногой. – А хотелось бы!

– На кой? – спросил больной на костылях. – Тебе ж объяснили, что они зеленого цвета и глаза закатились. Какое удовольствие?

Я поняла, что пора уходить, что начинается мужской разговор, оскорбительный для моих ушей. Встала, начала прощаться. Остановил меня вопрос Ивана Матвеевича:

– Голубушка, сбегай, а?

– Куда «сбегай»? – не поняла я.

– Тут рядом с больницей гастроном. Купи беленькой, а?

– Лучше портвейна, – сказал товарищ на костылях.

– Да чего жмотиться! – возразил обездвиженный больной в углу. – Коньяка пусть купит!

– Вам нельзя! – поразилась я. – Даже салаты запрещены! Вы – больные!

– Мы только на конечности больные, – уточнил Иван Матвеевич.

– А желудок и душа здоровые! – подхватил товарищ на костылях.

– Душа очень просит! – заверил из угла четвертый пациент.

– Ты мне друг или не друг? – грозно повысил голос Руслан.

Видели бы их лица! Даже не лица меня тронули, а шеи! Шеи у них вытянулись, напряглись, потянулись ко мне в страстном призыве. И, конечно, глаза! Четыре пары голодных мужских глаз!

Каюсь, сбегала. Купила им бутылку сухого вина. За что сначала обругали ввиду низкого градуса, а потом сказали: ну, хоть это! И на карауле стояла у дверей палаты, пока они открывали бутылку и разливали вино по кружкам – домашним, принесенным их родными для чая и компота.

Выпили мужики, легли довольные, опустили головы на сиротские больничные подушки. Я забрала бутылку, спрятала в сумку, помахала всем ручкой. Руслан показал мне кулак, я ему – ехидно, язык. Кто в споре победил? Уже закрывая дверь, услышала, как спрашивают моего друга:

– Она тебе вообще-то кто?

Интересно, хотя и абсолютно ясно, что Руслан ответил.

Сарафанное радио

– Степан из восемнадцатой квартиры бандит бандитом, а дочь на виолончели учится играть.

Раиса Тимофеевна сидит на моей кухне, пьет чай и рассказывает новости нашего дома.

Пятнадцать лет назад, когда мы въехали в этот дом, ведомственный, от фабрики, большинство из общежития переселились, друг друга знали и жили почти коммуной. На субботники выходили весной и осенью, двор обустраивали, после работы тащили снедь на общий стол, гуляли до полуночи, танцевали под магнитофон. Молодые специалисты, приехавшие в городок при фабрике по распределению, мы обретали новую родину, на которой соседи становились чем-то вроде близких и дальних родственников.

Сейчас посаженные нами деревья выросли, как и дети, а двор одичал. На месте детских песочниц – стоянка автомобилей, где была карусель – мусорные баки, на хоккейной площадке, которую заливали зимой, выгуливают собак. Наша коммуна распалась на отдельные интересы в отдельных квартирах. И уже почему-то не бежишь к соседям занять сахар или соль. Не кончаются спички, деньги до получки занимать стало неловко. Испеченные пироги поедаются за закрытой дверью, никто никого не спешит угощать. При встрече перекинемся парой фраз, и каждый пошел своей дорогой. Хотя большинство в нашем двухподъездном доме – старожилы, есть и новенькие, с которыми и не здороваешься даже.

Единственная, кто продолжает нас связывать, поддерживает минимальный уровень в сообщающихся сосудах, это – Раиса Тимофеевна. Мой муж зовет ее Сарафанное радио – деликатное определение для завзятой собирательницы и распространительницы слухов.

Мне кажется, за пятнадцать лет Раиса Тимофеевна нисколько не изменилась. Хотя, когда мы здесь поселились, она уже собиралась на пенсию и годилась большинству женщин в матери. Мы постарели, а Раиса Тимофеевна точно законсервировалась. Она одинока – муж умер рано, детей не было. Но по характеру, по страстному интересу к чужой жизни Раисе Тимофеевне следовало бы иметь выводок детей и внуков. Не сложилось.

Безо всякого смущения, по-соседски она ходит по квартирам, чайку попить и лясы поточить, как сама выражается. Получается, что наносит визиты каждой квартире примерно раз в две недели.

Чего греха таить, слушать сплетни очень интересно. Кто куда в отпуск собирается: Сорокины из пятой квартиры – в деревню, старенькую мать забирать, а Красавины, второй подъезд, пятый этаж, накопили денег, в Турцию едут. Сидорчуки сыну мотоцикл купили, к Лене из восьмой квартиры уже пятый котенок прибился, как с мужем разошлась, так на кошках повернулась. Дочка Петровых – на седьмом месяце, а сноха Воропаевых мальчика родила, четыре сто, с молоком проблемы, с детской кухни прикорм берут. Зять Филипповых с тещей на ножах, у Курчатовых второй год ремонт, к Савенкам племянник приехал, вроде погостить, а застрял на полгода, спит на кухне. Захаровы тараканов травили, а те к Гурвичам перебежали. Лена Гурвич, известное дело, – неженка и трепетная, при виде таракана пищит и в обморок падает. Лева Гурвич санэпидемстанцию вызвал, а те говорят, надо книжки обрабатывать, в книгах тараканы поселились. Лева уперся – не дам библиотеку портить. Вот точно у них в книгах деньжищи спрятаны! Как не быть деньгам, если он – ведущий технолог на фабрике!

К жильцам неславянской национальности – евреям Гурвичам и осетинам Кациевым – Раиса Тимофеевна испытывала повышенный интерес. Про Кациевых говорила: «Хоть вы меня режьте, а Ольга и Марат – душевные люди!» Будто кто-то спорил! А Гурвичей считала, без всякого основания, замечу, тайными миллионерами.

Обогащенные информацией, которую транслировала Раиса Тимофеевна, мы легко общались при случайной встрече.

– Выздоровел Коленька? – спрашивала меня о сыне какая-нибудь соседка. – Где он умудрился желтуху подхватить?

– Спасибо, поправился. Прививку делали, заразили через шприц. А как твои кактусы? Зацвели, говорят.

Собственно, говорила одна Раиса Тимофеевна, но всем и обо всех. И возникало какое-то странное, очень мною любимое чувство единения с людьми, территориально тебе близкими, живущими за стенкой, через стенку, самое дальнее – в сотне метров.

– Ведь это правильно и естественно, – убеждала я мужа, который подшучивал над визитами Сарафанного радио и моим горячим интересом к сплетням, – знать о том, что вокруг тебя творится! В противном случае что получается? О страшном землетрясении в Юго-Восточной Азии все наслышаны, а о том, что Петра Афанасьевича, помнишь, такой балагур из двадцатой квартиры, парализовало, никто не ведает. Спасибо Раисе Тимофеевне, денег собрали. Если бы не она, мы бы жили как в батискафах. Работа, кухня, телевизор, Интернет у детей – и все общение с миром.

Сбор денег был постоянной статьей визитов Раисы Тимофеевны. Она никогда не просила больше, чем люди могли дать. У Раисы Тимофеевны существовала своя система тарифов на каждую семью. Собирала на похороны, болеющим, пострадавшим от возгорания, от ограбления и прочим крайне нуждающимся. Записывала взносы в толстую тетрадь с коленкоровой обложкой. В школе у меня были такие тетради по математике. Мы решали столько примеров, что их могла вместить только толстая тетрадь в девяносто шесть страниц.

Про нашу семью с красной строки, после заголовка «Кузьмичевым на рождение внука» было, например, написано: «Уколовы, квартира 5, – 10 рублей». Это была наша постоянная ставка, определенная Раисой Тимофеевной. Десять рублей – не разорение. Пусть это плохо отдает, будто откупились, но было приятно сознавать свою посильную благотворительную помощь нуждающимся людям. Или, напротив, переживавшим радостные события – свадьбы, рождения. Когда у меня муж тяжело заболел, потребовалась дорогая операция, Раиса Тимофеевна принесла в конверте (почтовом, с маркой) пять тысяч четыреста тринадцать рублей. Соседи собрали. Я разрыдалась.

– Все правильно! И по-людски, – сказала Раиса Тимофеевна.

Не обходила Раиса Тимофеевна стороной и новых жильцов. Обустроются люди, а тут и Раиса Тимофеевна на пороге:

– Здравствуйте вам, соседушки! Пришла знакомиться. Пустите?

Конечно, дверь нараспашку и угощение на стол.

Благодаря Раисе Тимофеевне мы многое знали о новичках. А они, соответственно, о нас. Странное подчас возникало чувство: входишь в подъезд, сталкиваешься с новым соседом с пятого этажа, не здороваемся – не принято, коль не представлены; он смотрит на мою загипсованную руку и знает (Раиса Тимофеевна донесла, конечно), что я сломала лучевую кость, свалившись с табуретки, когда вешала гардины; а я, в свою очередь, про него знаю, что лишили водительских прав за управление автомобилем в нетрезвом состоянии. Расходимся в разные стороны – чужие и одновременно нечужие.

Говорят, за границей, как в деревне, принято с незнакомыми здороваться, если вместе в лифт вошли, или в парадном столкнулись, или на лестничную клетку одновременно вышли. У нас не так. Не потому, что мы грубы и невоспитанны, а потому, что желание здравствовать накладывает на тебя какие-то, возможно надуманные, обязательства. Ты ему – «Добрый день!», а он тебе – «У вас не найдется лишнего холодильника?» Шучу! Но с долей правдивого смущения. Или вот я еще опасаюсь внутренне: поздороваюсь, а мне в ответ скажут: «Я вас не знаю!» Неловко!

Раиса Тимофеевна подобной неловкости не ведала, что служило предметом зависти и вместе с тем легкого пренебрежения. Каюсь, всерьез мы Раису Тимофеевну не воспринимали. Да и ангелом бескрылым она не была. Своими сплетнями могла динамит под чью-нибудь семью подложить. Донесла Лизе Коршуновой из тридцатой квартиры, что ее мужа после работы дамочка на машине подвозит. Останавливается за квартал, дальше он пехом двигается. Чтобы, понятно, не застукали. А это – коллега Лизиного супруга, жившая на соседней улице! И ничего между ними не было! Бедная Лиза неделю в засаде за трансформаторной будкой просидела, компромат собирала. Раиса Тимофеевна потом (после бурного разговора с Лизой) доносила соседям, губки поджимала:

– Не знаю, не знаю. В наше время бабы за просто так мужиков не катали.

Благодаря Раисе Тимофеевне мы всегда знали, кто из подростков закурил, кто к бутылке пива прикладывается, кто с кем в подъезде целуется.

За подобную бдительность дети Раису Тимофеевну недолюбливали и однажды разрисовали ей краской дверь. На месяц хватило переживаний. Следствий мы не проводили, а каждый своему ребенку фитиль вставил – в зависимости от семейных традиций. Олег Савенко выпорол своего великовозрастного сына, а мы ограничились внушением. Раиса Тимофеевна выходила вечерами к лавочкам в кустах, где подростки кучковались, и стыдила их:

– Вы ж мне все – как родные! С пеленок вас помню. Ты, Петя, до пяти лет пустышку сосал, потому что нервный. Ты, Ваня, такой золотушный был, что неопытная докторша ветрянку поставила. У тебя, Галочка, с детства чудные волосики – беленькие, кудрявые. И зачем под рыжую лисицу выкрасилась? А ты, Миша, никак не хотел на горшок проситься…

Умилительные подробности, которые ласкают слух в семейной беседе, заставляли подростков краснеть и служили материалом для взаимных насмешек. Кончилось тем, что под покровом ночи (как и рисовали) дети отмыли дверь Раисы Тимофеевны. Надо отдать ей должное: граффити на собственных дверях она восприняла как детскую шалость, а обработку двери растворителем краски как благородный поступок прекрасных деток.

– Степан из восемнадцатой квартиры бандит бандитом, а дочь на виолончели учится играть.

Раиса Тимофеевна сидит на моей кухне, пьет чай и рассказывает о новеньком жильце.

– Почему бандит-то?

– Лысый. Не от природы, побрили. Наверное, в милиции.

– Вы не правы, Раиса Тимофеевна. Теперь на лысых мода. Видели в телевизоре Федора Бондарчука? Тоже бреется.

– Это который Сергея Бондарчука сын? – спрашивает, точно речь идет о соседе по лестничной клетке. – Наверное, у мальчика проблемы. Разве его отец по доброй воле подстригся бы под ноль?

– Если бы для роли, то подстригся.

– Думаешь, у Феденьки роль тяжелая? Вот у Кати из квартиры двадцать пять тоже тяжелая роль. С одной стороны, Катя – невестка, а с другой – свекровь. Меж двух огней. Катина свекровь – в маразме, с придурью, а невестка – с гонором: вы, говорит Кате, некультурная женщина, потому что, когда чихают, «Будьте здоровы!» произносите. А надо тому, кто чихнул, извиниться перед присутствующими, а им сделать вид, что чиха не заметили. Это где ж такую культуру вывели? Катя, добрая душа, теперь и чихнуть боится, чтобы отношений не испортить.

Мы проговорили с Раисой Тимофеевной еще полчаса, прошлись по всем квартирам. Я похвасталась: сын областную олимпиаду программистов выиграл. Теперь о Колиных успехах пойдет молва. Мне приятно.

Раиса Тимофеевна достала свой гроссбух.

– На что собираем?

– Новенькие, квартира девять. Он, Федор, в милиции работает. Тут нам повезло, как ты считаешь? Всегда хорошо из органов в соседстве иметь.

Я не могла не согласиться.

– Она, Настя, в музыкальной школе преподает. Ой! Надо подсказать, чтоб за бандитовой виолончелисткой присмотрела. Правильно? Когда из школы привести, ведь по дороге и вообще. Сыночку шесть лет, в этом году в первый класс. Федор и Настя все деньги в квартиру вбухали, в долги влезли. Мебели – пшик. На кухне – холодильник и плита, кастрюли на полу стоят. Вместо стола – коробка, сидят на ящиках. Вот и думаю: сбросимся, пусть хоть табуретки купят. Вам как? Десятка не в урон будет?

– Не в урон, – сказала я и достала деньги.

Раиса Тимофеевна надела очки и вписала ниже заголовка «Игнатовы, кв. 9, на обзаведение» – «Уколовы, кв. 5, – 10 руб.». А выше нашей фамилии шел столбец цифр от десяти до ста «руб». С Гурвичей Раиса Тимофеевна меньше сотни не брала.

– Вот и славно! – Раиса Тимофеевна закрыла тетрадь. – А то Даша из пятнадцатой кривится: я новеньких не знаю, почему на них сдавать обязана? Да никто не обязан! Но по-соседски, по-людски жить надо! Правильно?

Тот визит Раисы Тимофеевны был последним. Откровенно говоря, что Сарафанное радио пропало, никто не заметил. Нам в голову не могло прийти, что с ней может случиться недоброе. Раиса Тимофеевна была вечной, или – надежно долговечной, как стены нашего дома.

О ее смерти мы узнали почти случайно. В доме погас свет. Час сидим без электричества, второй, третий. Лето, жара, в разгаре заготовка консервов, холодильники текут… Высыпали на улицу, мужики, не дожидаясь монтеров, в трансформатор полезли… Рубильником пощелкали – электричество появилось. И тут мы обращаем внимание, что Раисы Тимофеевны среди нас нет. Такого не бывало! Стали друг друга спрашивать, к кому она в последнее время наведывалась. Оказалось, никого не навещала уж несколько дней. И вдруг стало нам тревожно и страшно, словно лишились электричества на всю оставшуюся жизнь. Как без него?

Хоронили ее как народного лидера. И одновременно – как вора в законе. Потому что кладбищенский сторож, когда увидел нашу большую процессию, спросил:

– Кто из мафии преставился?

Поминки на улице перед домом организовали. Дорогу перегородили, вынесли каждая семья по столу, в ряд выстроили, метров на сто протянулось. Договорились белыми простынями накрыть, чтоб одинаково. Все женщины готовили, даже Люся Козлова, у которой семья круглогодично на магазинных пельменях сидит. С новенькими перезнакомились. Вот ведь как получилось: и после смерти Раиса Тимофеевна доброе дело сделала. Осуществилась ее мечта видеть нас единым коллективом. За стол даже детей посадили, мужчины вынесли полупарализованного Петра Афанасьевича из второй квартиры.

Наверное, всем, как и мне, при взгляде на огромный поминальный стол приходила в голову мысль: коллектив – великая сила. Раиса Тимофеевна именно это имела в виду, когда говорила: по-людски надо жить.

Она не была ханжой и не обиделась бы на то, что после традиционных тостов, памятных речей, к вечеру, за столом то там, то здесь вспыхивал смех, и пение хмельное доносилось.

Немудреные обстановку и вещи Раисы Тимофеевны забрали какие-то ее дальние родственники из деревни. Подчистую все вывезли, сломанной вилки не осталось, только обои не отодрали и выключатели не отвинтили. Некоторое время квартира стояла пустая. А потом ее дали беженцам из Чечни. Муж, жена и двое детей – младших школьников. Немного странные: смотрят исподлобья, как затравленные зверьки, точно ждут агрессии.

Однажды я случайно увидела, как мальчик Чеченцев (так все их звали), воровато оглянувшись, поднял с земли надкусанное яблоко и стал быстро есть. У меня сердце кровью облилось. Вечером испекла пироги и отправилась к ним знакомиться.

Ой, какая беспросветная нищета! Голь перекатная! Ни мебели, ни утвари, окна газетами завешаны, тусклые лампочки на проводе вместо люстры свешиваются. А в глазах у Чеченцев – мучительный стыд, оскорбленная гордость. Дети на пироги смотрят голодными глазами, но руки за угощением не протянули, пока мама не кивнула, взглядом не разрешила.

Потолкались мы в коридоре, обменялись ничего не значащими фразами, Чеченцы смущенные своей бедностью, а я – тем, что ее увидела. Пришла домой, места себе не нахожу. Нет Раисы Тимофеевны и некому о людях позаботиться? Томилась я, томилась, а потом попросила у сына чистую тетрадь и пошла по квартирам собирать на Чеченцев. Деньги – само собой, но ведь у каждого найдется лишняя кастрюля или тарелка, стакан или кружка, белье постельное, одежда детская… Кто-то мебель собирался менять. Кажется, Гурвичи…

Content

Наталья Нестерова
Конкурс комплиментов и другие рассказы от первого лица
Рассказы

Лотерея

Объявление в газете

Сантехника

В лифте

Позвони мне, позвони!

Зефир в шоколаде

Жизнь после смерти

Ни сном ни духом

Фигуры речи

Конкурс комплиментов

Переходный возраст

Бизнес-леди

Горошина тротила

Воровка

Трусы доярки

Потерять сознание

Сарафанное радио