Стивен Хантер

Мастер-снайпер

Снайпер не ограничен расположением своего подразделения и может передвигаться куда угодно в поисках подходящей цели…

Инструкция по применению карабинов с полуавтоматическими магазинами и винтовок с оптическим прицелом

Смерть — главарь бандитов aus Deutschland, у него голубые глаза. Он стреляет свинцовыми пулями, и точен его прицел.

Пол Селан. Фуга смерти

Джейку Хантеру и Тольке Житомиру

Часть I

Schutzenhaus (Тир)

Январь — апрель 1945 года

1

В новом лагере охрана была добрее.

Нет, подумал Шмуль, не добрее. Надо быть точным. Даже после многих лет издевательств он получал удовлетворение от своей точности и проницательности. Охрана была не добрее, она была просто равнодушной. В отличие от восточных свиней эти парни были равнодушными и профессиональными. Они больше гордились своей формой, держались прямее и были более чистоплотны. Дрянь, но дрянь с гордостью; высшая форма дряни.

На Востоке охранники были ужасны. Это была зловещая, невероятная фабрика смерти, даже сейчас вторгавшаяся в его ночные кошмары. Там занимались уничтожением на промышленной основе. По ночам от сжигания тысяч трупов небо наверху мерцало оранжевым заревом. Там ты дышал своими братьями. И если тебя не отбирали в первые же минуты, то тебе грозило быть испеченным в собственном дерьме. Ты был Untermensch, недочеловек. Шмулю пришлось выживать в том месте более полутора лет, и то, что он выжил, лишь наполовину можно отнести на счет удачи.

Он освоил правила выживания естественным путем, без предварительной подготовки. В те времена, которые он мысленно называл «раньше», ему не требовались для жизни особые физические усилия. Шмуль был типичным литератором, его переполняли слова и идеи, он сочинял стихи и верил в то, что в один прекрасный день напишет роман. Он писал смелые заметки в «Nasz Przeglad»[1], самую влиятельную варшавскую еврейскую газету. Дружил с настоящими талантами — Менделем Элькиным, Перецом Хиршбейном, радикальным сионистским поэтом Ури Цви Гринбергом, Мелекном Равичем… Это были замечательные ребята, интересные собеседники, весельчаки, любители женщин, но сейчас все они скорее всего уже мертвы.

Шмуль не думал о литературе с 1939 года. Он очень редко вспоминал о том времени, которое называлось «раньше», так как знал, что это первый признак капитуляции. У него оставалось только «теперь», «сегодня». Возможно, существовало еще и «завтра», но в этом никогда нельзя быть уверенным. Однако по крайней мере в одном вопросе он продолжал придерживаться своих литературных привычек: он упорно стремился разглядеть суть вещей. И вот уже несколько дней, с того самого момента как он сюда попал, это новое место приводило его в недоумение.

Их привезли сюда на грузовиках, что уже само по себе вызывало удивление, так как немцы предпочитали гнать евреев через леса стадом, а если при этом некоторые или даже многие умирали — что ж, это было досадно. Но тут вопреки обыкновению они уже несколько часов тряслись в холодной темноте грузовика, и Шмуль терпеливо сидел, сбившись в кучу вместе с остальными, пока машина наконец не остановилась и не открылся брезент, закрывающий задник кузова.

— Выходим, евреи, приехали! Быстренько, ребята, быстренько!

Они высыпали на снежное сверкание. Шмуль, заморгав от окружающей белизны, тут же заметил, что это не концентрационный лагерь. Он не знал, как по-немецки называется то, что лежало у него перед глазами: уединенное лесное поселение, за колючей проволокой стоят стеной покрытые снегом ели и сосны, а внутри огороженной территории три или четыре низеньких деревянных строения расположились вокруг одного большого, бетонного. Ни собак, ни сторожевых вышек, только немногословные парни из СС, вооруженные автоматами и одетые во что-то похожее на форму лесника, испещренную полосами и пятнами темно-зеленого цвета.

Вскоре обнаружилось еще больше непонятных вещей, но если другие заключенные в основном обращали внимание на то, что хлеба и супа вдоволь, а изредка выдают даже кусок колбасы, и радовались такой невероятной удаче, то Шмуль продолжал наблюдать и размышлять.

Очень скоро он понял, что он и его товарищи, по сути, тоже являются одной из странностей этого места. Зачем немцам понадобилось собирать такую убогую команду заключенных? Что могло быть общего у всех этих евреев, русских и других славян? Кроме самого Шмуля, здесь было еще двадцать пять человек, и, глядя на них, он видел отражение собственных внешних характеристик: невысокие, худые, преимущественно молодые, с тем скрытным взглядом, который появляется, когда постоянно живешь на пороге смерти. Хотя надо признать, теперь они жили ненамного хуже немецких солдат. Вдобавок к улучшенному рациону их поселили в темном бараке. Были даны и другие маленькие привилегии: им разрешили мыться и пользоваться туалетом. Их одели в серую фланелевую форму старого вермахта и даже выдали длинные шерстяные шинели с русского фронта. Здесь Шмуля постигло первое разочарование. На его несчастье, ему досталась шинель, разрезанная штыком, и вся теплая подкладка была выдрана. Если он не решит эту проблему, ему придется мерзнуть.

И потом, работа. До этого Шмуль был послан эсэсовцами на фабрику синтетического горючего, принадлежащую концерну «И. Г. Фарбен»; там закон был прост: или выполни две нормы, или умри. Здесь, наоборот, работа в основном заключалась в вялом рытье окопов и котлованов под фундаменты цементных блокгаузов, и проводилась она под невнимательным присмотром дымящего трубкой сержанта СС, добродушного малого, которому было совершенно наплевать, движется работа или нет, пока у него есть табак и теплая шинель и никто из офицеров не орет на него. Как-то раз заключенный во время приступа кашля уронил лопату. Сержант посмотрел на него, нагнулся и поднял инструмент. У него даже и мысли не было застрелить беднягу.

Однажды, когда их группа топталась на снегу, к наряду подошел молодой капрал.

— Найди для меня двоих посильнее, — услышал Шмуль просьбу капрала. — В четвертом ангаре есть тяжелая работенка. Для Ганса-жида.

Сержант задумчиво затянулся своей трубкой, выпустил облачко ароматного дыма и сказал:

— Возьми этих двух с края. Русский работает как лошадь, а маленькому еврейчику надо двигаться, чтобы не замерзнуть.

И засмеялся.

Шмуль очень удивился, обнаружив, что он, оказывается, «маленький еврейчик».

Их отвели на какой-то склад, разместившийся сразу за главным зданием. Там повсюду стояли ящики, бутыли, канистры. «Лаборатория?» — обеспокоенно подумал Шмуль.

На складе их уже ждал невысокий мужчина в гражданской одежде. Он даже не взглянул на заключенных, а сразу повернулся к капралу и сказал:

— Вот это нужно погрузить и немедленно доставить в Главный центр.

— Слушаюсь, господин инженер-доктор, — ответил капрал, а когда мужчина в гражданском вышел, повернулся к Шмулю и доверительно сказал вполголоса: — Тоже еврей, как видишь. В один прекрасный день придут и за ним.

Затем они прошли в центр помещения, где на штабеле стояли два деревянных ящика, и капрал взмахом руки приказал заключенным погрузить их на тележку.

Каждый ящик весил около семидесяти пяти килограммов, и заключенным надо было спустить их вниз и оттащить через всю комнату к тележке. Когда они с русским, стоя лицом друг к другу, взялись за первый ящик и потащили его, шагая боком, Шмулю показалось, что внутри тяжело плещется какая-то жидкость, однако там ничего не ерзало. На крышке красовался вычурно нарисованный по шаблону двойной рунический знак СС, а рядом с ним был отпечатан великий германский орел, зажавший в когтях свастику. Еще на крышке выделялась надпись «WVHA», и Шмуль задумался о том, что бы это могло значить, но лучше бы он не думал, а смотрел под ноги, потому что в этот момент у него подвернулся каблук и Шмуль почувствовал, как ящик вырывается у него из рук. Он в панике попытался перехватить его, но было уже поздно, и в то мгновение, когда их груз грохнулся на пол, полные ужаса глаза Шмуля встретились со взглядом русского.

Ящик с глухим стуком ударился о цементный пол и развалился. Русский тут же упал на колени и начал жалобно причитать. Шмуль стоял, оцепенев от страха. Комната поплыла у него перед глазами. Сбоку на цементе выросла большая пушистая гора упаковочного материала, похожая на вывалившиеся внутренности. Разбитый ящик лежал рядом. Блестящей лужей растекалась зловонная жидкость.

В помещение поспешно вернулся человек в гражданском.

— Идиоты! — выругался он. — А ты где был, когда эти придурки угробили ценные химикаты? Дремал в уголочке?

— Никак нет, господин инженер-доктор, — соврал молодой капрал. — Я внимательно за ними следил. Но эти восточные евреи очень шустрые. Я просто не успел предотвратить…

Мужчина в гражданском со смехом оборвал его:

— Все, что я слышу от членов СС, так это одни оправдания. Заставь их все убрать и постарайся, чтобы они не разбили другой ящик, понятно?

— Слушаюсь, господин инженер-доктор. Извините за то, что не сумел…

— Ладно, ладно, — с презрением сказал мужчина в гражданском и отвернулся.

Когда он вышел, капрал кулаком ударил Шмуля по шее сразу над плечом. Удар свалил заключенного на пол, и парень с силой пнул упавшего под ребра. Шмуль понял, что попал в отчаянно опасную ситуацию. Ему уже доводилось видеть, как охранник концентрационного лагеря в 1944 году точно таким же ударом сшиб с ног пожилого раввина. Растерявшись, тот поднял руки, чтобы прикрыть себя от следующих ударов; подобная наглость привела туповатого молодого солдата в такую ярость, что тот выхватил пистолет и выстрелил раввину прямо в лоб. Тело с раздробленным черепом так и пролежало на площади три дня, пока его наконец не убрали щипцами.

— Ах ты, вонючая жидовская свинья! — закричал парень, снова пиная Шмуля. Он почти не владел собой. — Кусок еврейского дерьма!

Капрал буквально задыхался от гнева. Он наклонился, схватил Шмуля за горло и развернул его лицом вверх так, что их глаза оказались на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга.

— Тебя впереди еще ждет сюрприз, еврейское дерьмо. У der Meisterschuster, мастера-сапожника, найдется для тебя вкусный гостинец. — Его искаженное гневом лицо побагровело. — Вот так-то, еврейское дерьмо, получишь настоящий сюрприз.

Он говорил с резким прусским акцентом, отрывисто и быстро, поэтому Шмуль, говоривший на идише, в основу которого лег более мягкий и плавный баварский диалект, с трудом понимал его беглую речь.

Капрал отступил назад, его лицо обрело нормальный цвет.

— Ну ладно, встать! Встать! — закричал он.

Шмуль быстро поднялся. Его била дрожь.

— А теперь уберите всю эту грязь.

Шмуль и русский собрали упаковочный материал, завернули в газету и насухо вытерли пол. Они также убрали осколки стекла, а затем осторожно закончили погрузку тележки.

— Браво! Замечательно! Ну просто герои! — ехидно заметил капрал. — А теперь поскорее убирайте отсюда свои задницы, пока я снова не надавал вам пинков!

Шмуль давно уже ждал этой минуты. Готовился к ней с того момента, как увидел содержимое ящика. Он подумал о том, как бы проделать задуманное, и решил действовать быстро и решительно. Набрав в грудь воздуха, Шмуль нагнулся, подобрал газетный сверток и торопливо запихал его под шинель.

С прижатым к животу свертком он вышел на мороз, ожидая приказа вернуться; но его не последовало. Глядя прямо перед собой, он присоединился к рабочему наряду.

Лишь глубокой ночью Шмуль рискнул осмотреть свое сокровище. Наконец-то он был в безопасности: со всех сторон слышалось тяжелое ровное дыхание. Никогда не знаешь, кто продаст тебя за сигарету или кусочек сыра. В темноте Шмуль осторожно, стараясь не шуршать, развернул газету. Внутри лежал еще мокрый от жидкости упаковочный материал, который теперь был спутан в единый ком. Он напоминал конский волос из набивки матраца, жирный и свалявшийся. Шмуль поспешно оторвал клочок и начал теребить его между пальцами, пока не почувствовал отдельные волокна.

Не стоило и думать что-нибудь связать из него: для этого у Шмуля не было ни приспособлений, ни навыков. Поэтому он расправил материал и, быстро и тихо работая в темноте, начал отрывать от него маленькие комочки и забивать их за подкладку шинели. Почти до рассвета он запихивал эти клочки в шинель. Когда упаковочного материала больше не осталось, Шмуль осмотрел результат своих трудов. Подкладка вышла неровной и бугристой, шедевром эту работу не назовешь, но какое это имело значение? Он знал, что теперь ему будет значительно теплее.

Шмуль лег на спину и почувствовал, как его до мозга костей пронзило странное ощущение. Сначала он решил, что заболел и его тело просто охвачено лихорадкой. Но потом понял, что это такое: блаженство.

Впервые за многие годы он начал думать о том, что, возможно, ему все же удастся выжить. Но когда он уснул, в его ночных кошмарах появился новый демон — мастер-сапожник, который вбивал в его плоть сапожные гвозди.

Примерно через неделю после этого события Шмуль стоят в траншее и орудовал лопатой, когда услышал голоса. Подчиняясь глупому порыву, он выглянул наружу.

На краю рва стояли и разговаривали два офицера. Слепящее зимнее солнце мешало разглядеть их лица. Тот, что помоложе, показался Шмулю знакомым, старший — нет. Или тоже знаком? Все эти ночи Шмулю снился мастер-сапожник и его обещанный гостинец. Это и есть мастер? Да нет, было бы просто смешно, если бы им оказался этот вежливый парень, непринужденно стоящий с сигаретой и обсуждающий технические вопросы. На нем была такая же выцветaшая камуфляжная куртка, как и на всех остальных, зеленые мешковатые брюки, высокие сапоги и фетровая фуражка с черепом. Шмуль тут же вернулся к своей лопате, но, едва опустив лицо вниз, почувствовал на себе взгляд мужчины.

— Einer Jud?[2] — услышал Шмуль его вопрос. Тот, что помоложе, повторил вопрос сержанту.

— Так точно, — ответил сержант.

«Ну вот я и попался», — подумал Шмуль.

— Подними его, — приказал офицер.

Шмуль моментально был подхвачен сильными руками. Его выволокли из рва и поставили перед офицером. Шмуль стянул с головы шапку и уставился в землю, готовясь к худшему.

— Посмотри на меня, — приказал офицер.

Шмуль поднял взгляд. Его поразили бесцветные глаза на загорелом лице, которое под маской строгости оказалось намного моложе, чем он ожидал.

— Ты один из отобранных?

— Да, ваше превосходительство.

— С Востока?

— Из Варшавы, ваше превосходительство.

— По виду ты интеллигент. Адвокат или учитель?

— Писатель, многоуважаемый господин.

— Ну что ж, после войны у тебя найдется о чем писать, верно?

Второй немец рассмеялся.

— Да, господин. Д-да, господин.

— А сейчас ты выполняешь тяжелую работу, к которой не привык, да?

— Д-да, господин, — согласился Шмуль.

Он никак не мог прекратить заикаться. Сердце у него в груди бешено колотилось. Еще никогда он так близко не общался с большим немецким начальством.

— Здесь все должны работать. Таковы немецкие правила.

У него были тусклые глаза. Казалось, что он никогда не плакал.

— Да, многоуважаемый господин.

— Ладно, — сказал офицер. — Отправьте его обратно. Я просто хотел испытать новое ощущение — вытащить одного из них изо рва.

Отсмеявшись, сержант ответил:

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер, — и одним ударом столкнул Шмуля обратно в траншею. — Давай, еврей, за работу. Быстрее, быстрее.

Офицер вскоре ушел вместе со своим молодым приятелем. Шмуль украдкой кинул взгляд на удаляющегося офицера, спокойного, уверенного в себе. Мог ли этот простой военный быть мастером-сапожником? Его лицо ничем особенным не отличалось: немного удлиненное, глаза быстрые, но бесцветные, нос хрящеватый, губы тонкие. На первый взгляд в нем было мало что от солдата. Нет, заключил Шмуль, такой тип совершенно не подходит для войны.

И в то же время он так непринужденно отдавал команды, а остальные так рьяно исполняли их, что Шмуль стал думать о нем как о мастере-сапожнике.

Затем настал день, когда немцы не выгнали их на работу. Шмуль проснулся сам, когда было уже совсем светло. Мигая от яркого света, он почувствовал, как его охватывает страх. Заключенные настолько привыкли к установившейся рутине, что их пугало малейшее отклонение от нее. Остальные испытывали то же самое.

Наконец пришел сержант.

— Оставайтесь сегодня в бараке, ребята, считайте это выходным. Рейх награждает вас за верную службу. — Он улыбнулся собственной шутке. — Сегодня к нам прибывают важные люди.

После этого он удалился.

Во второй половине дня во двор въехали два тяжелых грузовика. Они остановились около бетонного здания, из машин выскочили крепкие ребята с автоматами и рассыпались вокруг входа. Шмуль мельком взглянул на них и отошел от окна. Он уже видел их раньше: это была фельджандармерия, которая расстреливает евреев во рвах.

— Глянь-ка, — с удивлением сказал поляк, — действительно большое начальство.

Шмуль снова посмотрел в окно и увидел, что рядом с грузовиками остановился большой черный седан с обвисшими флажками на капоте. Машина была вся заляпана грязью, но все равно казалась огромной и сверкала.

— Я знаю, кто это такой, — сказал один из заключенных. — Случайно слышал, как об этом говорили. Они все очень нервничали, прямо-таки дергались.

— Сам Гитлер?

— Нет, но все равно большая шишка.

— Так кто же, черт тебя подери? Говори!

— Человек с дубом[3].

— Что? Что ты сказал?

— Человек с дубом. Я сам слышал, как они это говорили. А другие…

— Ерунда. Ты что-то перепутал.

— Нет, это правда.

— Вы, безмозглые евреи, верите во все, что угодно. Ну-ка иди отсюда. Оставь меня в покое.

Машина и фельджандармерия оставались до полной темноты, а позже вечером в отдалении послышался треск выстрелов.

— Вроде бы стреляют, — заметил кто-то.

— Слышите? Это бой.

Где-то вдалеке свет прорезал тьму, вспыхнул огонь. По этому поводу были высказаны сотни предположений. С точки зрения Шмуля, на бой это было совсем не похоже. Он припомнил небо над крематорием, выстреливающее искрами и языками пламени. Эсэсовцы отправляли тогда в топки венгерских евреев. Запах пепла и дерьма наполнил небеса. Ни одна птица не рисковала пролететь сквозь такое. Внезапно стрельба закончилась.

К утру загадочные автомобили исчезли. Но ход вещей так уже в прежнее русло и не вернулся. Заключенных построили в колонну и по ухабистой дороге повели сквозь лес. Стоял февраль, большая часть снега уже растаяла, и только местами все еще оставались снежные пятна; между тем пошел дождь, земля покрылась грязью, которая налипала Шмулю на сапоги. По обеим сторонам дороги темнел лес, густой и холодный. Для Шмуля это был лес из мрачных немецких Marchen[4], полный троллей, гномов и ведьм; лес, в котором пропадают дети. Его охватила дрожь, хотя он не так уж сильно замерз. Эти люди любили свои темные леса, мрак, причудливую паутину света и темноты.

Колонна прошла около двух километров и вышла на желтую, покрытую пятнами снега поляну. С одной стороны поляна заканчивалась земляным валом, с другой, ближней, тянулась бетонная дорожка. Среди деревьев сгрудилось несколько домиков.

— Ребята, — сказал сержант, — прошлой ночью мы тут устроили небольшое представление для наших гостей, и нам бы хотелось, чтобы вы помогли навести порядок.

Охранники выдали заключенным деревянные ящики и направили их к рассыпанным в грязи вдоль дорожки кусочкам меди. Шмуль поднял одну такую перепачканную грязью штучку — это оказалась использованная гильза от патрона — и почувствовал, как его колени стали неметь от холода, а в пальцах началось покалывание. На ящике, который он держал в руках, обнаружилась надпись готическим шрифтом. Опять вычурная птица и двойная молния СС. Он вяло подумал о том, что могут означать остальные буквы. В первой строке было написано: «7.92 mm X 33 (kurz)», под ней — «G. С. HAENEL, SUHL», а в самой последней, третьей строчке — «STG-44». Немцы во всем оставались рационалистами, они хотели приклеить бирку с названием к каждому предмету во вселенной. Может быть, именно поэтому Шмуль и ходил уже около года с пометкой «JUD».

— Ну и пострелял же он вчера! — сказал любитель курить трубку другому охраннику.

— Лучше бы мы использовали эти патроны под Курском, — горько заметил тот. — А теперь они ублажают этим больших шишек. Просто безумие. И нечего удивляться, что американцы уже на Рейне.

На протяжении следующих недель это действо повторялось неоднократно. Однажды несколько заключенных были подняты среди ночи и куда-то уведены. То, что они рассказали утром, было очень интересно. После того как заключенные собрали гильзы, немцы обошлись с ними особенно радушно, словно они были друг другу приятелями. Была даже пущена по кругу бутылка.

— Немецкий продукт.

— Шнапс?

— Именно. Сказочная штука. Мгновенная шуба. Согревает до самых костей.

По рассказам этих людей, большой начальник (Шмуль знал, что это мастер-сапожник) тоже был там. Он расхаживал среди заключенных и спрашивал, хватает ли им еды. Угощал сигаретами, русскими папиросами и шоколадом.

— Очень дружелюбный мужик, — сказал заключенный, — не то, что те, которых я встречал раньше. Смотрел мне прямо в глаза.

Но Шмуль все удивлялся: зачем понадобилось среди ночи собирать гильзы?

Прошла неделя, а может быть, и две, — не имея под рукой ни часов, ни календаря, трудно говорить о времени. Дождь, солнце, иногда ночами небольшой снегопад. Усилилась ли активность вокруг бетонного здания? Были ли еще ночные стрельбы? Мастер-сапожник, казалось, поспевал повсюду, и всегда его сопровождал молодой офицер. Шмуль никогда больше не видел мужчину в гражданском, того, которого они называли жидом. Может, как говорил тот парень, его уже забрали? И еще Шмуль тревожился насчет «человека с дубом». Что бы это могло значить? Шмуля все больше одолевало беспокойство, в то время как остальные радовались тому, как идут дела:

— Еды навалом, работа не тяжелая, и в один прекрасный день ты увидишь, что появились американцы и все уже позади.

Однако Шмуля не оставляла тревога. Он доверял своим ощущениям. Особенно его беспокоили ночи. Именно ночи так пугали его. Все плохое случается по ночам, особенно с евреями; у немцев какая-то нездоровая тяга к этому времени суток. Как это они говорят? Nacht und Nebel[5]. Ночь и туман, составные части забвения.

В бараке замелькал свет. Шмуль очнулся от сна и увидел тени и лучи ручных фонарей. Эсэсовцы грубо будили заключенных.

— Ребята, — сказал в темноте тот, кто курил трубку, — есть работа. Хлеб надо отрабатывать. Таковы немецкие правила.

Шмуль натянул свою шинель и выстроился вместе с другими. Его глаза с трудом привыкали к свету, и он никак не мог сообразить, что же происходит. Охрана повела их по грязи. Заключенных вывели за территорию построек. Охранники, вооруженные автоматами, шествовали по обе стороны колонны. Сквозь еловый шатер Шмуль взглянул на небо. Его взору предстал холодный свет мертвых звезд. Темнота была атласной, пленительной, а звезды — бесчисленными. Завывал ветер, и Шмуль поплотнее запахнул шинель. Слава богу, хоть теперь есть шинель.

Они дошли до стрельбища. Все заключенные собрались толпой. Все они были здесь. Шмуль чувствовал их тепло, слышал их дыхание. И все эсэсовцы, и сам мастер-сапожник был здесь, курил сигарету. Шмулю показалось, что он увидел и человека в гражданском, стоящего немного в стороне вместе с двумя-тремя другими мужчинами.

— Сюда, ребята, — приказал сержант, выводя их на полянку. — Здесь повсюду медяшки. Оставлять их тут нельзя, а то наше командование надерет нам задницу, в этом уж можно не сомневаться. По окончании работы — горячий кофе, сигареты, шнапс, все, как всегда.

Луны не было. Ночь была темной и ясной, давящей. Заключенные, повернувшись спиной к немцам, рассыпались цепью.

— Медяшки перед вами, их целая тонна. Надо все убрать, пока не пошел снег.

Снег? Но ночь была ясной.

Шмуль покорно запустил пальцы в грязь и нашел гильзу, затем еще одну. Было ужасно холодно. Он огляделся. Охрана ушла. Заключенные остались одни на полянке. Где-то далеко маячили темные тени деревьев. Над ними нависли звезды — пыль, замерзший газ и крутящиеся огненные колеса. Очень далекие, недостижимые. Поляна была еще одной бесконечностью, она все тянулась и тянулась. Они были одни.

— Глядите-ка, уснул, — засмеялся кто-то.

Еще один человек аккуратно лег на поляну, прижав плечи к земле. — Эй вы, шутники, нам ведь из-за вас достанется, — сказал все тот же смеющийся голос.

Еще один лег.

И еще.

Все они расслабленно падали, слегка поворачиваясь, колени у них подгибались, туловище застывало на месте, потом медленно клонилось вперед.

Шмуль остановился.

— Они в нас стреляют, — совершенно прозаично объявил кто-то. — Они стреля…

Пуля оборвала его фразу.

Только умоляющие вскрики нарушали покой ночи; больше не слышно было никаких звуков.

Пуля попала в горло стоящему рядом со Шмулем человеку и опрокинула его на спину. Еще один резко упал и начал булькать и хрипеть залитыми кровью легкими. Но большинство, получив пулю в смертельные точки, голову или сердце, погибали тихо и быстро.

Вот оно. Пришла эта ночь, подумал Шмуль. Nacht, Nacht, давящая, заявляющая на него свои права. Он всегда знал, что так это и случится, и вот она пришла. Шмуль понимал, что ему лучше бы закрыть глаза, но не мог этого сделать.

Кто-то побежал и бежал до тех пор, пока пуля не нашла его и не прижала к земле. Человек упал на колени, у него была снесена половина головы. На Шмуля упали горячие влажные капли.

Он стоял в одиночестве. Осмотрелся вокруг. Кто-то стонал. Ему показалось, что он слышит чье-то дыхание. Но это продолжалось полминуты, не больше. Повсюду лежали застреленные.

Шмуль, окруженный трупами, стоял посередине поляны. Вот теперь он действительно остался один. В темноте возникла движущаяся тень. Затем появилась еще одна. Шмуль видел, как солдаты сквозь темноту пробираются в его сторону. Он продолжал стоять не двигаясь. Немцы начали приседать на корточки рядом с телами.

— Прямо в сердце!

— А вон тот в голову. Этот парень, Репп, действительно умеет стрелять, а?

— Занимайся делом, черт бы тебя подрал, — крикнул голос, в котором Шмуль узнал любителя трубки. — Скоро появятся офицеры.

Солдат остановился в двух метрах от Шмуля.

— Что? Эй, кто это? — удивленно воскликнул солдат.

— Хаусер, я сказал, занимайся делом. Офи…

— Он живой! — заорал солдат и начал срывать с плеча винтовку.

Шмулю очень хотелось побежать, но ноги его не слушались.

И вдруг он помчался по поляне не разбирая дороги.

— Проклятье, я видел заключенного!

— Где?

— Остановите этого парня! Остановите его!

— Стреляй в него! Стреляй!

— Где он? Я ни черта не вижу.

Послышались и другие растерянные голоса. Когда вспыхнул свет, Шмуль как раз достиг деревьев. Немцев ослепило резкое белое сияние, и они потеряли еще несколько секунд. За это время Шмуль успел заметить, как в полосе света появился мастер-сапожник с автоматом в одной руке. Послышался свисток. Зажглись новые прожектора. Раздалась сирена.

И именно в тот момент, когда Шмуль переводил дыхание, на него снизошло откровение. Его охватило мгновение полного и ясного озарения, и правда, которая столько месяцев оставалась неизвестной, наконец-то вышла на свет. От волнения сердце у него подпрыгнуло. Однако времени не было. Он повернулся и, шатаясь, направился к лесу. Попробовал бежать. Сучья хлестали его как сабли. Однажды он споткнулся. Он слышал у себя за спиной немцев: там поднялась настоящая суматоха, сверкали огни, небо заполнилось сиянием сильных электродуговых прожекторов. Ему показалось, что он также слышит и шум самолета, во всяком случае, звук мощных двигателей — грузовиков или мотоциклов.

Затем свет исчез. Шмуль был совершенно растерян и до смерти перепуган. Сколько времени прошло с того момента, как он побежал, и как далеко он успел уйти? И куда бежит? А вдруг его поймают? Как ни странно, его ноги на неровной почве почувствовали тропинку. Ему очень хотелось отдохнуть, но он не мог себе этого позволить. Слава богу, пища и умеренный труд дали ему достаточно сил, а шинель согревала. Он счастливчик. Он сумел убежать.

Когда Шмуль наконец улегся в тишине огромного леса, уже вставало солнце. Он лежал и судорожно дрожал. Ему казалось, что он нашел среди деревьев склеп, купол которого образовывали сплетенные ветки деревьев. Здесь стояла мертвая тишина, нарушаемая только его дыханием. Наконец он почувствовал, что проваливается в сон.

Его последняя мысль была вовсе не об освобождении — кто может объяснить такую причуду? — а о сделанном им открытии.

Meisterschuster, мастер-сапожник — так он услышал или, скорее, подумал, что услышал. Но тот капрал был с севера Германии, он говорил отрывисто и быстро, а обстоятельства в тот момент были напряженными. Теперь Шмуль понял, что парень произнес слово, которое лишь чуть-чуть отличалось от Meisterschuster. Он сказал: Meisterschutze.

2

Облаченный в элегантный плащ-дождевик от Берберри, царственно стройный, невероятно щеголеватый, с тонкой полоской рыжеватых усов, призванных оттенить черты его мальчишеского, но уверенного лица, британский майор по имени Энтони Аутвейт устремился к крупной цели, которая сгорбилась над пишущей машинкой в одном из кабинетов чердачного этажа.

— Привет, дружище, — поздоровался майор, зная, что американцы ненавидят такое обращение, которое сейчас, зимой 1945 года, в Лондоне уже всем порядком поднадоело. — Тебе подарочек из Твелвленда.

Американец поднял взгляд, и на его открытом лице отразилось легкое недоумение.

Американца звали Литс, он был капитаном Отдела стратегической службы (ОСС). Он носил форму скучного оливкового цвета и серебряные нашивки и имел несчастный вид. Его когда-то стриженные ежиком волосы отросли и торчали во все стороны, а на лице начали появляться следы жировых отложений. Он только что приступил к печатанию заключительной части того, что вполне могло стать самым нечитаемым документом в Лондоне за этот месяц, — рапорта о новой конфигурации рукояти «Falschirmjaeger-42», немецкого короткоствольного карабина для стрелков-парашютистов.

— Кое-что по твоей линии, — весело пропел майор, не опасаясь кары.

Он наслаждался своим явным преимуществом перед этим парнем. Начать с того, что он был ниже и на несколько лет старше и весил почти в два раза меньше. Он отличался быстротой реакции, был более остроумным, более ироничным, более общительным. Он служил в Отделе специальных операций (ОСО) МИ-6, который считался более престижным, чем тот отдел, где служил Литс. И наконец, как-то раз он спас американцу жизнь. Это было еще во время боевых действий, в июне 1944 года.

Литс с некоторым запозданием спросил своим резким голосом жителя Среднего Запада:

— Ты имеешь в виду стрелковое оружие?

— Разве не им ты занимаешься на этой войне? — осведомился Тони.

Литс проигнорировал его сарказм и достал из портфеля Тони потрепанный клочок желтой бумаги, который явно прошел через множество рук, потому что стал сильно смахивать на пергамент.

— Вижу, он побывал в переделке? — сказал Литс.

— Да, большинство парней его уже посмотрели. Ничего захватывающе интересного. Но поскольку речь идет об оружии и патронах, я решил, что ты захочешь на него взглянуть.

— Спасибо. Похоже на…

— Это копия.

— Ага, что-то вроде сопроводительного документа. — Он пробежал глазами листок. — Хенель, значит? Любопытно. STG-44. — Любопытно-то любопытно. Но вот существенно ли? И насколько? Ты, конечно, дашь нам свою оценку.

— Возможно, кое-что и смогу сказать.

— Прекрасно.

— Как скоро это надо?

— Никакой спешки, дружище. К восьми вечера. «Пижон», — подумал Литс. Но все равно работы на данный момент почти не было.

— Хорошо, дай мне поднять данные на эту штуку и… — Но он разговаривал с воздухом. Аутвейт уже исчез.

Литс медленно вытащил сигарету «Лаки», прикурил ее от зажигалки «Зиппо» и приступил к работе.

Это был очень крупный мужчина, не расползающийся от жира, но плотный, с приятным открытым американским лицом. Его возраст приближался к тридцати, а значит, он был уже староват для ношения капитанских нашивок на воротнике, особенно в эту войну, когда двадцатидвухлетние бригадные генералы отправляли тысячи самолетов глубоко в тыл врага.

Литс выглядел как закаленный атлет или спортивный тренер, но сейчас, когда он хромал — спасибо Третьему рейху! — и временами бледнел от боли, неожиданно пронзающей его насквозь, его лицо приобретало мрачное, почти отчаянное выражение. Некоторые его нервные привычки, кстати довольно неприятные — например, облизывание губ, бормотание себе под нос, подчеркнутая жестикуляция и постоянное мигание, — намекали, казалось бы, на рассеянность и вялость, но на самом деле по своей природе он был довольно аскетичным человеком, уроженцем Среднего Запада, не поддающимся ни причудам настроения, ни хандре.

Теперь, оставшись один в кабинете (кстати, еще один повод для огорчения: ему назначили в помощь сержанта, но этот парень, молодое энергичное создание, обладал способностью пропадать в самые нужные моменты, вот как сейчас), Литс поднес документ поближе к глазам, непроизвольно создавая пародию на «книжного червя», и пристально прищурился, пытаясь разгадать скрытый в нем секрет.

Это была бледная копия сопроводительного документа на груз, отправляемый по железной дороге рейха через транспортную команду вермахта, приписанную к заводу Г. К. Хенеля, точнее, к заводу около города Зуль в Северной Германии, — документа, предписывающего переправить партию из двенадцати «Sturmgewehr-44» (прежнее название "Maschinen-pistole[6]-44") через всю страну в какое-то место, называемое, если Литс правильно понял терминологию накладной, Anlage Elf, или пункт №11. Сорок четвертые были новым наступательным оружием, прошедшим испытания в России; в последнее время они начали появляться на Западном фронте в руках отрядов СС, у парашютистов-десантников, у пехотинцев в специальных бронетанковых подразделениях. Славные мальчики, крепкие орешки, профессионалы. Литс тоже может кое-что вспомнить по этому поводу. Он лежит в высокой траве на гребне холма над горящим танковым конвоем, а в это время ребята из войск СС, из бронетанковой дивизии «Рейх», плотным огнем из STG-44 накрывают всю территорию. Он до сих пор слышит треск, который издавали пули, минуя у него над головой звуковой барьер. Пули у этого автомата меньше, чем у стандартного оружия, но обладают большей скоростью, они легче и прочнее. Весь диск можно выпустить одной автоматной очередью. Литса передернуло от этих воспоминаний: он лежит, из ноги у него ручьем льется кровь, заливая все вокруг, лежащий рядом с ним человек умер или умирает, в носу тяжелая смесь запахов горящего бензина и полевых цветов. И густая цепь поднимающихся по склону холма и стреляющих на ходу фигур в камуфляжных костюмах. В горле у него пересохло.

Литс прикурил сигарету. У него уже горела одна, но какая к черту разница? Это была еще одна привычка, вышедшая у него из-под контроля.

Ну ладно, на чем он остановился?

Любопытно, да, очень любопытно. STG-44 постоянно сходили с конвейеров Хенеля, и в больших количествах. Они выпускались со сборочной линии сотнями, тысячами, но распределение всегда проходило по обычным каналам, прямо в руки местных спецвойск. Зачем переправлять партию винтовок грузом через всю Германию, если железная дорога является одной большой целью для штурмовых самолетов союзников? Более того, Литс заметил, что в документе есть пометки DE (высший железнодорожный приоритет) и Geheime Stadatten (совершенно секретно) и отпечатан красный орел, означающий государственную тайну.

Разве это не странно?

Они лепят эти штуки тысячами. Одно из достоинств 44-го в отличие от МР-40 или Gew-41 состоит в том, что его можно быстро собрать из полуштампованных деталей без всякой требующей времени подгонки. Простота изготовления была одним из тех качеств, которые делали 44-й таким привлекательным. Так почему же гриф «Совершенно секретно», черт бы их побрал?

Литс оторвался от желтоватого листка и слегка потянулся, пытаясь направить мысли по верному руслу. Это оказалось большой ошибкой: кусок немецкого металла, застрявший глубоко в его ноге, сдвинулся не в ту сторону и задел нерв.

Боль пронзила все тело.

Литс вскочил со стула и вскрикнул. Он находился один в помещении и поэтому позволил себе, не сопротивляясь, покориться боли. В присутствии других людей он обычно сжимал кулаки, стискивал зубы и бледнел, молча глядя на свою ногу. Как это бывало всегда, боль постепенно улеглась. Литс захромал обратно к своему стулу и с большой осторожностью уселся на него. Но он уже слишком отвлекся от темы. В последние дни это становилось все более серьезной проблемой, и он знал, что если прямо сейчас чего-нибудь не предпримет, то весь этот чертов сценарий одного-единственного сражения будет постоянно прокручиваться у него перед глазами. Это ему совершенно не нравилось.

Поэтому он постарался отыскать у себя в памяти что-нибудь такое, чем можно было бы отгородиться от того дня, когда Джедбургская конвойная команда попала в западню. Попробовал ухватиться за футбол, в который играл за Северо-западный университет в 1938, 39 и 40-м годах. Литс был крайним защитником, а у крайних работы немного, разве что сбивать с ног людей. Эта задача облегчалась для него еще и тем, что он играл бок о бок с перехватывающим игроком из Национальной лиги Роем Ридом, а Рид в сезон 1940 года, после весеннего «блицкрига», получил кличку «Наци», так как всегда прорывался вперед, расталкивая игроков. Но однажды Литс получил решающую передачу — возможно, самый счастливый момент в его жизни, — и сейчас он воспользовался блеском этого момента, чтобы закрыться им, как щитом, от вызывающего панику воспоминания.

Он припомнил, как объект вынырнул из полуденной пыли стадиона; это было неправдоподобно — громоздкий неуклюжий предмет, который, казалось, исчезнет, даже если и сумеет пройти через лежащий на его пути барьер мельтешащих рук. Единственной причиной, почему мяч полетел в руки к Литсу, было то, что правый полузащитник, который должен был сопровождать Рида в зону противника для победного удара, каким-то образом потерял с ним связь и защитник, здоровый глупый парень по имени Линдмейер, принял единственное очевидное решение: передать мяч первому попавшемуся ему на глаза парню в алом. Литс видел, как мяч приближается к земле, каким-то чудом минуя полдюжины тянущихся к нему рук. Он совсем не помнит того момента, когда поймал мяч, он помнит только ощущение, как прижимает его к груди, а люди прыгают на него сзади. Позже он пришел к выводу, что, должно быть, схватил мяч в прыжке, бросив вызов гравитации, и что его обычно нерасторопные пальцы, неуклюжие, грубые создания, приобрели в этот ответственный момент такую физическую ловкость, какой он не мог себе и представить. Но в тот волнующий момент он ничего этого еще не осознавал: он чувствовал только переполняющую его радость и ощущал спиной толчки других игроков.

Литс взял еще одну сигарету «Лаки». Поправил свою настольную лампу (должно быть, сдвинул ее, когда вскакивал со стула) и принялся искать пепельницу среди разбросанных карандашей, свернутых в трубку немецких оружейных инструкций, старательных резинок, частей разобранных затворов, чашек холодного чая и капель от кашля — Роджер, его сержант, несколько недель назад подхватил простуду. «Что же я ищу? Пепельницу, пепельницу». Литс вытащил ее из всего этого хлама как раз в тот момент, когда пепельный столбик на кончике его сигареты рассыпался в серую пыль, покрывшую стол.

Его кабинет располагался на верхнем этаже ничем не примечательного здания в Форд-плейс, недалеко от Блумсбери-сквер. Снабженная холодной водой квартира, которую в двадцатых годах переделали для коммерческого использования и с этой целью сломали все лишние стенки и установили подъемник — нет, лифт, лифт, лифт! он все время забывает это слово! — который все равно никогда не работал. Крыша протекала. Центрального отопления не было, а Роджер постоянно забывал заправить углем обогреватель, так что здесь всегда было холодно, и каждый раз, когда Фау-2 или самолет-снаряд падал где-нибудь в районе десяти квадратных миль, что в эти дни случалось довольно часто, пыль поднималась столбом и, оседая, покрывала все вокруг.

Литс склонился над немецким документом и сощурился, словно нанизывал на нитку бисер. Безжизненная поверхность документа не являла собой ничего нового. Или же являла? Наклонив листок под углом к свету, он разглядел на бумаге два слабых значка. Кто-то с большим усердием поставил штамп на оригинал. Здесь, на самой нижней копии, остались только слабые следы этого энтузиазма, слабее, чем водяной знак. Чтобы вытащить на поверхность это изображение, англичанам непременно пришлось бы воспользоваться какими-нибудь фокусами из репертуара Скотланд-Ярда. Однако Литс, вспомнив одну из бойскаутских хитростей, положил листок на стол и начал мягким свинцовым карандашом заштриховывать неровность, оставленную штампом, действуя так нежно, как будто гладил внутреннюю поверхность женских бедер. Если точнее, бедер Сьюзен, хотя мысли о ней сейчас были бесполезны: это была еще одна из его нерешенных проблем.

На серой блестящей поверхности, оставленной грифелем, проявились два изображения: одно знакомое, другое — нет. Старый друг выглядел очень просто: WaPruf 2, отдел вооружения пехоты Heereswaffenamt Prufwesson (Армейского испытательного подразделения). Там работали парни, которые за последнее время преподнесли несколько маленьких сюрпризов, сделав работу Литса особенно интересной. Изобретенные этими шалунами пистолеты-автоматы, Volksturmgewehr, производство которых обходилось всего в несколько пфеннигов, составлявших стоимость паршивого куска металла, выпускали 300 девятимиллиметровых пуль в минуту. Эти же ребята сделали подобие «стена», предназначенного для операций в тылу врага или послевоенного использования; а их последняя головокружительная выходка — так называемая модификация Krummlauf, устройство отклонения, надеваемое на ствол STG-44 и позволяющее стрелять из-за угла. Считается, что немецкие инженеры отличаются педантизмом и тщательностью, но Литс был с этим не согласен. В их работах наблюдался поток гениального безумства. Они значительно опередили всех в большинстве областей техники: в ракетах, реактивных самолетах, оружии. Это вызывало у Литса беспокойство. Если уж они могли дойти до подобного (ружье, стреляющее из-за угла!), то кто знает, на что еще они способны?

Литс был по профессии офицер разведки и специализировался на немецком огнестрельном оружии. Он руководил отделом, естественно секретным, упоминания о котором не найти ни в одной из толстых восьмисот страничных книг по истории, — отделом под названием Группа оценки малогабаритного оружия (ГОМО), который входил в более крупное подразделение, Объединенный англо-американский комитет технической разведки (ОААКТР), финансируемый с американской стороны литсовским ОСС, а с английской — ОСО майора Аутвейта. Таким образом, ГОМО работало на ОААКТР, а Литс — на Аутвейта. Теперь Литс вел свою войну здесь, в конторе, заполненной пыльными синьками. Это было не-ГОМО, как любил повторять Роджер. (На самом деле эта шутка принадлежала Литсу; Роджер постоянно заимствовал чужие идеи.)

Однако здесь WaPruf 2 был замешан в отправке двенадцати автоматов через всю Германию. Что же такого особенного заключалось именно в этих двенадцати автоматах? Это встревожило Литса, так как было совсем не по-немецки. Твелвленд, как называли Германию британские разведчики, напоминал Напутанный лабиринт: комитеты, отделы (Amts), канцелярии и бюро — в этом отношении почти никаких отличий от Лондона, — но эта страна по-своему всегда содержалась в полном порядке и с большой аккуратностью. Даже когда с неба дождем сыпались бомбы, большинство городов стояло в руинах, миллионы людей умирали, не хватало продовольствия и топлива, русские армии надвигались с востока, а американские и британские подпирали с запада, — даже тогда бумажная работа двигалась как часовой механизм. За исключением того, что совершенно неожиданно это маленькое секретное агентство, о котором, кроме самого Литса, в Лондоне слышали, быть может, еще один-два человека, оказалось вовлечено в какую-то бессмысленную деятельность.

Это тревожило Литса. Но что беспокоило еще больше, так это второй штамп, который он сумел прочитать: WVHA.

Ну и какого черта означает это WVHA?

Очевидно, еще одно бюро, о котором он никогда ничего не слышал; еще одна маленькая аккуратная контора, спрятанная под улицами Берлина.

В голове у Литса начала зарождаться опасная идея. Он закурил очередную сигарету. Он знал, что где-то в его бумагах есть верная подсказка к STG-44. Это было оригинальное оружие, Sturmgewehr, штурмовой автомат, взявший все лучшее от пулемета (огневую мощь и скорострельность) и от карабина (точность и дальность боя). Литс решил, что должен сам раскусить эту чертову задачу; он вспомнил, как однажды, заполучив один из таких автоматов в свои руки, они разобрали его до винтика, а потом собрали обратно, отвезли на полигон и поразили батальон мишеней, получив при этом абсолютно блестящий технический профиль, после чего автомат был отправлен в ОААКТР, где его по обыкновению проигнорировали.

Литс подошел к сложенным папкам и начал рыться в них. Но как раз в тот момент, когда он нашел нужный отчет, ему в голову пришла новая мысль.

Серийные номера.

Проклятье, серийные номера.

Он снова метнулся к копии документа. Да где же она, черт подери?

Литс впал в панику, но затем увидел желтый уголок, торчащий из-под растрепанного экземпляра книги Билла Филдинга «Турнирный теннис и закручивание мяча» — настольной библии Роджера. Он отбросил в сторону книгу и схватил документ.

Серийные номера.

Серийные номера.

Литс стоял у окна, выключив свет, хотя затемнение официально уже было отменено и Лондон находился в фазе частичной светомаскировки. Он смотрел на горизонт, который совсем недавно был разорван ударом Фау-2. Иногда эти ракеты загораются, иногда — нет. Эта ушла на север примерно на полмили, улетела, как надеялся Литс, куда-то за Детскую больницу на Грейт-Ормонд-стрит, а может быть, даже к Корамским полям. Но на этих холмистых лугах гореть нечему, а он видел на горизонте пятно, подобное оранжевому отпечатку пальца, так что на месте падения, несомненно, был пожар. Ракета взорвалась, наверно, еще дальше, между Грейс-Инн-роуд и Королевской больницей для бедных. Ему надо будет как-нибудь сходить туда и посмотреть.

Для Литса ракеты были любопытным феноменом. На самом деле они были просто большими пулями; даже немцы признавали это. Фау-2 (техническое обозначение А-4) была проектом вермахта, проводимым под контролем СС, и рассматривалась как артиллерия. Другими словами, пуля. Самолет-снаряд, Фау-1, относился к люфтваффе и был летательным аппаратом.

Только подумать: пуля величиной с дом выпускается из ружья где-то в Голландии или в самом Твелвленде и нацеливается на Лондон. Господи! Литс почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Это совсем другое дело, чем когда тебя бомбят или вслепую обстреливают снарядами. Какой-то чертов фриц-снайпер целится в тебя сквозь темноту и расстояние, и это чувство, что за тобой следят, очень необычно. Но спине у Литса пробежал озноб, холодок, но, когда спустя какое-то мгновение открылась дверь, он понял, что это был всего лишь сквозняк.

— Извини, мне, наверное, следовало постучаться, — сказал Тони.

— Я хотел посмотреть, куда они сегодня забросили свой груз, Похоже, это где-то рядом с больницей для детей.

— На самом деле намного дальше, в Айлингтоне. Не возражаешь, дружище? — спросил Тони, жестом предлагая закрыть шторы и включить свет.

— Ты слишком рано, — сказал Литс. Было всего полвосьмого.

— Да, немного с опережением графика.

— Ну ладно, — согласился Литс, усаживаясь на свое место, после чего достал желтый листок и отодвинул остальные предметы. — Все очень забавно.

— Давай посмеемся вместе.

— Они отправили специальную партию автоматов через всю Германию. По нашим довольно точным данным, с того момента, как Гитлер дал в сорок третьем году зеленый свет на производство этого оружия, было выпушено около восьмидесяти тысяч таких автоматов. Большая часть из этих восьмидесяти тысяч сошла с конвейеров Хенеля в Зуле, хотя Маузер в Оберндорфе тоже выпустил около десяти тысяч до того, как мы разбомбили их линию. У тех маркировка другая и рукоятка сделана из более дешевого пластика, он легче раскалывается.

Аутвейт, с поднятым воротником своего плаща от Берберри, с волосами, гладко зачесанными назад, со спокойным лицом и холодными неподвижными глазами, изучал его в той манере, которую англичане его класса совершенствовали на протяжении вот уже семи столетий.

Литс невозмутимо выдержал этот взгляд и продолжил:

— Серийный номер состоит из восьми цифр плюс определитель производителя. Улавливаешь?

— Прекрасно улавливаю, дорогой друг.

— Теперь они каждый раз используют два ничего не значащих числа. То есть сначала идут две ничего не значащие цифры, затем пять цифр, которые обозначают партию и порядковый номер в партии, затем еще одна ничего не значащая цифра и после этого определитель производителя. Ничего не значащие цифры ставятся для того, чтобы мы подумали, что они выпускают это оружие миллионами. Они делают это на всех мелких изделиях, что вообще-то довольно глупо. Ты поспеваешь за мной? Я не слишком быстро объясняю?

— Изо всех сил стараюсь не отставать.

— Что касается этого сопроводительного документа, — Литс взял в руки копию, — тут вообще нет никаких цифр. На месте, где проставляются серийные номера, стоит прочерк.

— Если ты хочешь убедить меня, что это величайшая находка в деле разведки, то, боюсь, я чего-то не понимаю.

— Немцы все записывают. Всегда. Я могу тебе показать сопроводительные документы, которые восходят еще к франко-прусской войне. Все маркировки забиты в производственный процесс уже на конвейере. Ты найдешь это везде: у Круппа, Маузера, ЭРМА, Вальтера, Хенеля. Это часть их менталитета, способ их организации мира.

— Да, я вполне согласен. Но тебе придется объяснить мне, какое это имеет значение.

Похоже, Тони не был взволнован данным сообщением.

— Эти двенадцать автоматов — ручной сборки. На них нет серийного номера. По крайней мере, на ключевых частях, которые и маркируются, например на стволе и затворе.

— И следовательно…

— Для продукта серийного производства сорок четвертый великолепен. Лучшее оружие в этой войне. Может с расстояния в четыреста метров разрезать пополам лошадь. В России за один сорок четвертый можно получить три ППШ. Но поскольку это массовое производство, то ты не можешь получить на нем настоящей кучности. Стреляешь маленькими пулями семь и девяносто две сотых миллиметра, они их называют «курц» — «короткие». Это не то оружие, которое способно обеспечить высокую точность.

— Но так было до сегодняшнего дня.

— Да, до сегодняшнего дня. С учетом того, что это проект с высоким приоритетом, что здесь замешаны WaPruf 2 совместно с WVHA, о котором я ничего пока не слышал, и что они отправляют ружья в какое-то секретное место на юге, в этот пункт номер одиннадцать, я бы сказал, что все становится предельно ясно.

— Понимаю, — протянул Тони.

Но Литс чувствовал, что его разъяснения не достигли нужного эффекта. Тогда он выложил свою козырную карту:

— Они собираются попробовать кого-то убить. Я бы сказал, какую-то очень крупную фигуру. Они собираются убрать его при помощи снайпера.

Но Тони снова осадил его.

— Ерунда, — отрезал он.

3

Теперь Шмуль стал одним целым с лесом. Он превратился в часть леса, стал хитрым грязным ночным животным, легко впадающим в панику, подгоняемым вперед требовательным голодом; животным, которое каждое утро, чтобы поспать, с дрожью забирается в какую-нибудь пещеру или под прижавшийся к камням куст. Он питался корнями и ягодами и беспомощно брел сквозь безбрежную тишину, ведомый только примитивным чувством направления. Его путь был ограничен горами. Их голые склоны приводили его в ужас. Что ему делать на этих скругленных вершинах? Там ему останется только одно — умереть. Поэтому он обходил их, прокладывая свой путь по густо заросшим лесом склонам у основания гор. Вот уже прошло десять дней, а может быть, двенадцать, а может быть, уже и все две недели.

Это была порочная, губительная тактика, и Шмуль это знал. Он каждый день терял слишком много сил, а та гадость, которую ему приходилось есть, не восполняла этих потерь. Он погибал: те жир, жилы и мышцы, которые он накопил в лагере, таяли прямо на глазах. Лес должен был выиграть. Шмуль знал это с самого начала. Он погибнет от слабости, умрет среди влажных листьев, рядом с каким-нибудь затерянным немецким ручейком.

Его одежда превратилась в лохмотья, но лохмотья немецкие, а не еврейские. Сапоги основательно развалились. Брюки местами протерлись и блестели. Оставалась только шинель. Набитая упаковочным материалом, она еще в достаточной степени защищала от холода и влаги. Она не давала ему заболеть. Болезнь — это смерть. Если ты будешь слишком слаб, чтобы продвигаться вперед, ты умрешь. Движение — это жизнь, таков здесь закон. Ты должен продолжать идти. Бог не проявит к тебе никакой жалости.

Однажды ночью пошел дождь, разразилась настоящая буря. Шмуль съежился и не мог двинуться с места. Молнии пронзали горизонт за верхушками деревьев, гром был оглушительным, его раскаты усиливались и ослабевали, но ни на секунду не прекращались совсем.

На следующий день и на следующий за этим Шмуль чувствовал в воздухе резкий, почти серный запах. Однажды он вышел на поляну, окруженную деревьями. Открытое пространство было залито светом, но эта раскинувшаяся перед ним перспектива наполнила его ужасом, и он, шатаясь, побрел вперед, в гущу мокрых деревьев.

«Будем надеяться, что все это не замерзнет, — думал он. — Если все это замерзнет, я умру. Если я наткнусь на солдат, я умру. Если я усну слишком надолго, я умру».

Было много, очень много возможностей умереть, но вот как сделать так, чтобы выжить, в голову не приходило.

Несколько раз Шмуль пересекал дороги, а однажды оказался на территории какого-то отеля или гостиницы, но мысль о хозяине и солдатах привела его в ужас, и он снова убежал в глубину леса.

Однако теперь силы начали быстро покидать его. Он слишком долго держался на ягодах, кореньях и лишайнике и в последние день или два почувствовал, что слабеет с каждым часом.

В конце концов он очнулся от сна и понял, что обречен. Он был слишком слаб. Пищи, которая поддержала бы его силы, у него не было. Здешний лес являл собой просто за, росли старых деревьев, скрипящих на ветру. Миллионы без лиственных деревьев, белых и узловатых, как скрюченные руки.

«Я последний, — подумалось ему, — последний еврей».

Земля здесь была покрыта похожими на застывшую пену мертвыми листьями, она даже не казалась грязной.

Шмуль лежал на спине и смотрел на верхушки деревьев. Сквозь этот шатер можно было разглядеть голубые клочки неба. Он попробовал ползти, но не смог даже этого.

«Вот они меня и одолели. Сколько я протянул? Почти три недели. Могу поспорить, немцы и не подозревают, что я смог продержаться такой срок. Должно быть, прошел около ста километров». Шмуль подумал о том, что перед смертью надо бы прочитать какую-нибудь молитву, но он уже годами не молился и не смог припомнить ни одной молитвы. Он попытался вспомнить и прочитать какие-нибудь стихи. Самое подходящее для этого время, разве нет? Поэзия именно для этого и предназначена. Но у него в голове не осталось слов. Впрочем, от слов нет никакого толку, в этом вся их проблема. Он знал массу слов, знал, как соединять их, как заставить их проделывать удивительные трюки, но начиная с 1939 года и кончая данным моментом это не принесло ему никакой пользы, а теперь, когда слова стали ему действительно нужны, они просто покинули его.

Он был на краю гибели, в том состоянии, которое вызывает такое любопытство у всех писателей. Говорят, что если сумеешь ответить на определенные вопросы, поставленные этим последним моментом, то сможешь написать величайшую книгу. Однажды это попробовал сделать Конрад[7]. Неудивительно, что в подобных вещах специализируются поляки. Однако Шмуль не обнаружил ничего интересного в своей собственной окончательной гибели. Этот феномен не нашел в его душе отклика. Его ощущения, хотя и были экстремальными, оказались вполне предсказуемыми; практически любой может представить их себе. Главным образом великая грусть. И боль, огромная боль, хотя и не такая нестерпимая, как прежняя, которая толкала его идти вперед, невзирая на голод и изнеможение. На самом деле эти последние моменты окончательного ритуала оказались довольно приятными. Он наконец-то почувствовал тепло, хотя оно очень напоминало онемение. Ему пришла в голову мысль, что тело умирает постепенно: сначала конечности, а последним мозг; и как ужасно будет лежать день за днем, когда твое тело умрет, а мозг все еще будет жить. Но мозг проявит милосердие, он будет рассеянным и туманным, утонет в некоем подобии дремоты. Шмуль уже видел это в лагерях.

У него начались галлюцинации.

Он увидел гигантского «человека с дубом», из его деревянного лица, старого и засохшего, произрастали сучья, побеги и зеленые ветки — нечто языческое, изначальное, наполненное сказочным смыслом. Все вокруг стало каким-то фантастическим. Повсюду сновали злые карлики и гоблины. И еще он увидел голову немца, великого стрелка, мастера-снайпера; однако это оказалось просто каким-то лицом, усталым и совершенно не интересным. Шмуль попробовал вспомнить свою жизнь, но на это у него не хватило энергии. Кого из людей он любил? Никого из них все равно уже нет в живых. Если он и испытывал огорчение от своей смерти, то только потому, что вместе с ним умрет и память об этих людях. Однако с этим ничего нельзя было поделать. Он подумал, что, может быть, Бог решил, что с него достаточно, и каким-то чудом перенес его обратно на то поле, где стреляли. Но это была еще одна насмешка.

Словно отгоняя эту мысль, у него перед глазами начала расплываться сцена последнего смертельного момента. Шмуль почти видел, как по направлению к нему из мрака движутся солдаты. Они приближались очень осторожно, без всякой спешки.

Некий образ заслонил собой все небо над ним.

Человек, стоящий с карабином в руках.

Шмуль лежал и ждал пули.

Но вместо этого он услышал речь на знакомом ему языке — на английском:

— Не двигайся, сволочь.

Еще одна тень нависла над ним.

— Господи милосердный, — сказал кто-то.

— Эй, лейтенант! Нельсон поймал самого жалкого фрица из всех, что я встречал.

А кто-то сказал:

— Еще одна вшивая глотка, которую надо кормить.

4

Сержант Роджер Ивенс, официальный помощник Литса, посоветовал ему быть практичным.

— Забудьте об этом, — сказал он.

Этот беззаботный симпатичный юноша абсолютно естественно принимал высокомерный вид и вкладывал в голос властность, какой вовсе не обладал. Парень понимал толк и в одежде. Его сверкающие сапоги парашютиста-десантника покоились на краю стола, так что ему пришлось откинуться назад и балансировать на задних ножках стула. Приталенная форменная куртка подчеркивала спортивную фигуру, а фуражка была лихо надета набекрень. Поначалу помощник вызывал у Литса сильную неприязнь, но после нескольких месяцев совместной работы — правда, слово «работа» совершенно не годилось в случае с Роджером — Литс в конце концов пришел к выводу, что парень, в общем-то, безвреден.

Родж сцепил руки на затылке и, не переставая раскачиваться, продолжил свои наставления:

— Вот так, капитан. Забудьте об этом. Это вовсе не ваше дело.

Сам Роджер уж точно не стал бы проявлять излишнюю инициативу. И в это зимнее утро Литса больше всего бесило то, что парень, вероятно, был прав.

Литс ничего ему не ответил. Он принялся перебирать бумаги, лежащие у него на столе: оперативное донесение об удвоенном магазине, приспособленном WaPruf 2 для автомата МР-40, что увеличивало его заряд до шестидесяти патронов и делало его сопоставимым с русским ППШ, имеющим семьдесят два патрона в диске. Теперь эта штука уже появилась и на Западном фронте.

Что еще раздражало Литса, так это пренебрежение Тони Аутвейта — и вообще всего официального Лондона — к его неожиданной идее.

— Не думаю, — надменно заявил Тони, — что наши аналитики — ваши в данном случае, хотя они еще совсем новички в этой игре, — согласятся с твоим выводом, дружище. Честно говоря, это не похоже на нацистов. Они предпочитают убивать в больших количествах и гордятся этим.

— Мы имеем Ямамото на Тихом океане в сорок четвертом году, — возразил Литс. — Ваши ребята посылали штурмовую группу за Роммелем. Ходят слухи, что фрицы пытались прикончить Рузвельта в Касабланке. А пару месяцев назад, после начала прорыва, подручные Скорцени нацеливались на Эйзенхауера.

— Именно так. Тревожные слухи, которые вызвали беспокойство во всех кругах этого города. Поэтому-то мы и не собираемся выставлять охрану на основании всего лишь какого-то клочка бумаги. Нет, в данном случае все очень просто: ты не прав.

— Сэр, — попытался Литс привлечь внимание к своим словам, — могу ли я с полным уважением…

— Нет, не можешь. Когда мы поручили тебе эту небольшую работу, то хотели воспользоваться твоими глубокими знаниями в области технологии немецкого стрелкового оружия. Мы считали, что ты поможешь нам определить, в каком направлении сосредоточены усилия их промышленности. А вместо этого ты начал нам рассказывать истории в духе Джеймса Хедли Чейза. Очень печально.

На этом он удалился.

Но Литс уже дал волю своему энтузиазму. Однажды днем он набросал список всех подразделений, которые могли бы поддержать его идею: штаб верховного командования объединенными экспедиционными войсками, контрразведка, армейская разведка, отдел контрразведки Х-2, относящийся к ОСС, германский отдел ОСС, расположенный на Гросвенор-сквер, и так далее. Результат оказался удручающим.

— Все потому, что я никого не знаю. Они все дружки-приятели, с Востока. У ник свой междусобойчик. Гарвард-Оксфорд-Йель, — посетовал он.

Роджер, девятнадцатилетний старожил Гарварда, попытался опровергнуть эту точку зрения:

— Гарвард здесь ни при чем, капитан. Это просто компания ребят, которые, как это случается повсюду, вместе проводят время в свое удовольствие. У вас ничего не получается лишь по той причине, что те клоуны, которые руководят спектаклем, не знают, что делают, и это независимо от того, где их учили. Эта война для них — самое лучшее время, определенно единственная стоящая работа, которую они выполнят за всю свою жизнь. Как только война кончится, они опять начнут разливать по стаканам содовую.

Роджер говорил это с блестящей уверенностью человека, который никогда в жизни не разливал по стаканам содовую. Его образование позволяло ему сидеть в кабинете, водрузив сапоги на стол, и читать социологические проповеди Литсу.

— Неужели ты так ничего никогда и не начнешь делать? — спросил его Литс.

Роджер беззаботно продолжил свой анализ.

— Я знаю, что вас так гложет, Джим. Вам хочется вернуться к прошлому — Его самого по-настоящему забавляли собственные рассуждения. — Приятель, между нами говоря, мы уже определили исход этой войны. Так почему вы не хотите…

Литс знал, что во многих отношениях он ставит молодого теннисиста в тупик. Но последнее время он и сам себя не понимал. С чего это он сейчас, совершенно неожиданно, решил начать борьбу? Начальство сказало «нет» — значит, нет.

Но Литс был твердо уверен в обратном.

Несколько дней спустя Литс появился в кабинете у Тони.

— Снова за старое? — спросил Тони.

— Да, — без улыбки ответил Литс.

— И так скоро?

— Я пытался продать эту идею кому-нибудь в городе. Покупателей не нашлось.

— Не нашлось. Думаю, и не найдется. Просто потому, что никто не хочет потом отмываться. Да ты, конечно, и сам это видишь. Слишком неубедительно.

Литс приложил все силы, чтобы оставаться милым.

— Причина того, что нет убедительной информации, — вежливо пояснил он, — заключается в том, что я не могу ее раздобыть. Я ничего не могу сделать из-за той славы, которая обо мне ходит.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Кто-то окрестил меня «чокнутым», «психом», — терпеливо, как школьнику, начал объяснять Литс — Я заходил в некоторые другие отделы, надеясь там найти себе поддержку, но внезапно оказался выдворенным на улицу. Все понятно хотя бы уже по тому, как они глядят на меня и перешептываются. Ты за бортом, ты мертвый.

— Уверен, что ты преувеличиваешь, — возразил Тони. Тони не отвел взгляда. Ничто в его облике не указывало на смущение. Он спокойно посмотрел на Литса смешливыми глазами и сказал:

— Не исключаю, что это возможно. И даже вероятно.

— Именно так я и подумал, — кивнул Литс.

— Лично к тебе у меня нет никаких претензий. Я тебя просто обожаю. Ты — мой любимый американец. В отличие от всех остальных, в тебе нет той самовлюбленности. Ты никогда не рассказывал мне истории о своем детстве на ферме в Канзасе и не называл имен своей жены и детей. И все же есть определенные пределы.

— Майор Аутвейт…

— Послушай, вполне подойдет и Тони.

— Майор Аутвейт, я прошу вас дать мне свободу действий.

— Об этом не может быть и речи, — спокойно сказал Тони. В его глазах промелькнуло что-то вроде сочувствия; он был готов открыть Великую Истину, некое элементарное правило, которое толстый янки так и не смог усвоить. — Потому что у тебя есть настоящая работа, которую надо выполнять. Я понимаю, что эту работу даю тебе я И я отвечаю за это. Я исполнительный офицер этой маленькой клоунады под названием ОААКТР, в прямом подчинении которому работает твоя маленькая клоунада, ГОМО. Не каждому на войне выпадает главная работа, капитан Литс. Некоторые — я, ты — должны делать и не слишком важную работу, нудную работу в безопасном кабинете, который находится в пятистах милях от линии фронта.

— Сэр, — вздохнул Литс, — вопрос не в том…

— Я сам скажу тебе, в чем заключается вопрос. Вопрос заключается в зрелости. У тебя было время играть в индейцев, у меня — тоже. Но оно прошло. Мы с тобой клерки, и ты, и я. Навести эту свою симпатичную девушку. Наслаждайся мгновениями. Делай свою работу. Благодари Бога, ступающему триумфу нашего образа жизни. Война почти уже закончилась. Осталось несколько недель, может быть, месяцев. Если только ракета не приземлится тебе на черепушку, ты прошел ее. Навести свою девушку. Ее имя…

— Сьюзен. Но я не буду. Я хочу сказать, не буду с ней встречаться. Никогда.

— Жаль. Но в городе полным-полно девушек. Найди другую.

— Сэр, несколько ваших слов, и…

— Ты сумасшедший глупец. Возвращайся к своим ружьям и чертежам. Забудь про заговоры с убийствами и про наемных убийц. Это Лондон февраля сорок пятого года, а не Чикаго двадцать шестого.

Литс не позволил бы себе проявлять гнев, да и не был уверен, что у него это получится; к тому же он прекрасно знал, что англичане ненавидят сцены. Именно это они больше всего не любили в американцах. А то, что ему было необходимо, он мог получить только от Тони Аутвейта, рано или поздно, тем или иным путем, потому что в этом городе Тони знал, кому надо пошептать на ухо. Если Тони заблокировал его действия, то только Тони и мог выпустить его на свободу.

— Майор Аутвейт, — снова начал Литс весьма убедительным, по его мнению, голосом. — Я просто хочу получить возможность провести дополнительные разведывательные исследования. Мне нужно больше доказательств, чем обычная транспортная накладная вермахта, пусть даже и чертовски странная. Мне нужен доступ к другим источникам, к другим данным. К архивам, к донесениям. К вашим техническим специалистам. К…

— Литс, старина, я очень занят. Мы все, кроме тебя, очень заняты. Вы становитесь невыносимыми, ты и этот твой призрачный маньяк. Ты превращаешься в еврея с собственной сценой, предназначенной для тебя, и только для тебя. Кто тебя для этого выбрал, старик? А? Кто тебя выбрал?

На это у Литса ответа не было. Британский майор свирепо уставился на него, ощетинившись рыжеватыми усами. Глаза у него были холодными, как мертвые стекляшки.

— Иди!

Он высокомерно махнул рукой, Ноэл Коуард[8] в военной форме, и отогнал от себя эту надоедливую мошку — Литса.

Расстроенный Литс обнаружил, что его снова вышвырнули за дверь. Он немного постоял на тротуаре перед штаб-квартирой на Бейкер-стрит, невыразительным местечком под названием Дом Святого Михаила, № 82. Он был просто американцем среди бессмысленной толпы, снующей по тротуарам старого города, жизнерадостной, толкающейся, пустословной, полной флиртующих девушек. День был холодным и серым, типичным для разгара лондонской зимы, но свежая американская плоть, казалось, согревала улицы старого города и наполняла их цветом и движением. Рядом с румяными американцами англичане обычно казались бледными и тощими, но таких что-то вокруг не наблюдалось. Так чей же это город, в конце концов? Литс ощущал себя так, словно затерялся в толпе футбольных болельщиков, уже возвращающихся домой и совершающих нечто вроде своеобразного ритуала. Все казались счастливыми, розовыми, слегка несдержанными. Если ты американец, у которого есть шанс выжить, а в кармане лежат фунты, то Лондон для тебя праздник.

В воздухе чувствовался триумф и предвкушение радости. Близящаяся победа будет не только боевой, но и моральной. Их образ жизни, их цивилизация прошла испытание и доказала свою жизнеспособность. Оглядевшись вокруг, Литс увидел на лицах парней, как они довольны тем, что они американцы, и как довольны, в свою очередь, эти бледные девушки, что ухватили их. Война почти прошла. Теперь она казалась ничтожной и далекой. О ней заставляли вспомнить только экипажи бомбардировщиков, при всей их парадоксальной молодости. Сейчас эти юнцы из Восьмой воздушной армии рассыпались по всему городу, стремясь провести в свое удовольствие один или два дня между полетами. Они легко узнавались в толпе по трем стрелковым шевронам на рукавах летной формы, еще не нуждающиеся в бритье, таскающие с собой путеводители и фотокамеры и громко задающие глупые вопросы. Они слишком молоды, чтобы бояться, подумал Литс.

Его передернуло от холода, и он плотнее застегнул воротник. Не чикагская зима, конечно, но все равно холодно. Обычно влажный лондонский воздух от холода становился суше, и это, похоже, предохраняло ею рану от болезненного нагноения.

Литс прошел по Бейкер-стрит до того места, где она становилась Орчард-стрит (сумасшедшие британские улицы, они без всякого предупреждения вдруг превращаются в следующем квартале в другие улицы, но если ты об этом спросишь, то на тебя посмотрят как на идиота), потом свернул налево, к Оксфорд-стрит, и двинулся к Блумсбери-сквер. Он шел без особой спешки, зная, что в кабинете его не ждет ничего неотложного. Внезапно Литс заметил, что находится всего лишь в одном или двух кварталах от Гросвенор-сквер, ему просто надо пройти по Дюк-стрит, которая ведет туда, где находится штаб-квартира ОСС. У него в голове проскочила мимолетная мысль прийти туда, закатить сцену и потребовать встречи с кем-нибудь из высокого начальства. Говорят, Донована можно убедить в чем угодно, если преподнести это с достаточным энтузиазмом; он мог бы подпихнуть свою идею Дикому Биллу Доновану. Но скорее всего оно натолкнется на аристократичного полковника, который руководит этим заведением, — на начальника лондонского филиала ОСС, первоклассного восточного сноба, или на одного из его бесхребетных и безымянных, подхалимствующих перед британцами помощников, определенно состоящих в заговоре с Тони.

Литс дошел до Оксфорд-серкус, сразу за Дюк-стрит, и понял, что уже отбросил надежду на высокое начальство. В конце концов, это не его стиль работы.

Уличное движение здесь шло по кругу, маленькие, странные черные автомобили напоминали планеты, вышедшие из-под контроля и устремившиеся навстречу своей участи. Выкрики, блеяние автомобильных рожков, гудение моторов, голубой дымок из выхлопных труб окружали его со всех сторон. И где только они берут топливо? В этом механическом круговороте Литс видел образец тщетности: груды металла бессмысленно кружатся и кружатся.

Выброси это из головы, хорошо?

Они правы.

Ты — не прав.

Американский сержант, возможно стрелок с В-17, прошел мимо пьяненькой походкой и нечетко отсалютовал ему.

— Сэр, — широко улыбнулся мальчишка.

Его рука лежала на плечах проститутки, увядшей, кучерявой, безгрудой, грубой девицы; прелестная картинка, эти двое.

Литс ответил на приветствие мальчишки, тоже качнувшись, но от хромоты, и посмотрел вслед ему и его подружке. Спускалась ночь. Литс совершенно не ощущал восторга, охватившего улицы. Эта толпа доморощенных героев, великолепным примером которых были девушка и парень, такие уверенные, так переполненные жизнью, готовые к следующему дню… Герои.

И все же немцы еще собирались убить некоторых из них. Литс знал это. Существовал человек, может быть даже в этом щие умы в четырехстах милях к востоку, в рушащейся Германии, и только он, Литс, один знал об этом.

Кого собираются убить немцы? И почему это нужно сделать таким особенным способом? Фау-2 может упасть в любую минуту и отправить на тот свет три сотни человек — чистая случайность, несчастный случай, результат приложения чрезмерной промышленной мощности к решению технологической проблемы.

Снайперы — совсем другое дело. Они знают жертву, определенного человека, настолько отвратительного для них, настолько оскорбляющего их воображение, что они готовы убить его, даже если это грозит им гибелью.

Черчилля? Неужели его речи так их разозлили? Эйзенхауэра, за его улыбчивое канзасское лицо, мягкое и простодушное на вид? Паттона[9], за то, что тот побил их танкового гения[10] в его собственной игре? Монтгомери, который был таким же безжалостным, как и они?

Литс понимал, что это трудно вычислить логически. Возможно, Тони прав и действительно лучше не высовывать носа.

Он почувствовал себя обессиленным. Полумрак уже окутал Оксфорд-серкус. Движение стало не таким интенсивным, машины теперь ехали медленнее. «Что это я собираюсь сделать?» — спросил себя Литс.

Ему хотелось бы оказаться не так далеко от своего кабинета или квартиры; хотелось не чувствовать себя таким усталым; хотелось, чтобы для него оставили малюсенький кусочек войны; хотелось найти кого-нибудь, кто выслушал бы его. Но больше всего ему хотелось разместить свой зад на чем-нибудь мягком, взять в руки кружку жидкого пойла, которое англичане называют пивом, и на время забыть о 1945 годе.

Когда в уже сгущающейся темноте Литс пробирался по безликому лабиринту города, он понял, что незаметно для себя несколько кварталов назад изменил свой курс, хотя в момент принятия этою решения лгал себе, отказываясь признать это.

Но, подойдя к квартирам, где снимала жилье Сьюзен, он уже не мог ссылаться на простую случайность. Он шел повидать ее.

Конечно, ее не было дома. Милдред, одна из девушек, живущих вместе с ней, не могла сказать ничего конкретного о ее возвращении, но была полна оптимизма в этом вопросе, поэтому Литсу пришлось, как идиоту, сидеть в гостиной и ждать, разделяя общество друга Милдред на этот вечер, пилота с В-24, тоже капитана, пока сама Милдред переодевалась в туалете.

Пилот вел себя недружелюбно.

— Один из моих приятелей был убит во время выполнения какого-то дурацкого задания ОСС, — сказал он Литсу.

— Жаль, — посочувствовал Литс, надеясь, что на этом разговор и закончится.

— Сбрасывали агентов на малой высоте, никто так и не вернулся, — объявил пилот, свирепо уставившись на Литса.

А как насчет агентов, которых запаниковавшие пилоты сбрасывают, как груз, в двадцати милях от положенного места и которые погибают, оказавшись у черта на рогах? Во время операции, в которой участвовал Литс, его сбрасывала британская команда пилотов, занимавшаяся этим с 1941 года; они доставили Литса и его двух товарищей точно в указанное место. Но он слышал ужасные истории про бедолаг, которые оказались на вражеской территории в нескольких милях от места контакта и бестолково бродили туда-сюда, пока их не ловили фрицы.

— Людей на войне убивают, — заметил Литс.

— Да, конечно, на войне, — подчеркнул пилот. — Что бы мне хотелось знать, так это относится ли к войне тот идиотизм, которым вы занимаетесь? Или это просто игра для богатых мальчиков? В этом есть смысл?

Интересный вопрос/ Ответа на него у Литса не было. Он посмотрел на своего собеседника и понял, что тот злится вовсе не на него, а на войну, на ее бессмысленность, глупость и равнодушие.

— Когда как, — в конце концов ответил он и в тот момент, когда отвечал, услышал, что в прихожей открылась дверь.

Милдред выскочила из туалета и первой встретила подругу.

— Сьюзи, отгадай-ка, кто к нам вернулся?

— О господи, — услышал Литс ответ Сьюзен.

Когда она вошла в комнату, он машинально встал. Ее накрахмаленная форменная одежда обвисла, волосы были в полном беспорядке. В руках она держала белые туфли. Лицо у нее было усталым и безразличным.

— Ну вот я и опять здесь, ха-ха, — заявил Литс, глупо улыбаясь и чувствуя, что враждебно настроенный пилот наблюдает за ними.

— Сьюзи, пока! — крикнула Милдред, когда они со сварливым пилотом уже собрались уходить.

Сьюзен так ничего и не ответила. Она бесцеремонно оглядела Литса с головы до ног, словно он был очередным пациентом из сортировочного списка. Сьюзен служила первым лейтенантом в армейском корпусе медсестер, в отделении пластической хирургии; это была светлая, веселая милая девушка из Балтимора. Литс знал ее целую вечность, то есть с того волшебного времени, которое он смутно помнил под названием «до войны». Она тоже училась в Северо-западном, ходила на свидания и вдруг неожиданно вышла замуж в Тихом океане. Литс наткнулся на нее полгода назад, в госпитале, куда его уложила больная нога.

— Не смог удержаться, чтобы не зайти, — признался он. — Я уже все решил, все определил. Больше никакой Сьюзен. Так будет лучше для нее. Лучше для меня. Лучше для Фила. Но вот я снова здесь.

— Я слышу это уже, наверное, в двадцатый раз. Если у тебя вошло в привычку повторять одно и то же, можешь начать выступать в шоу «Джек Бенни».

— Ты права, это довольно смешно.

— По твоему виду не скажешь, чтобы тебе было очень весело, — заметила Сьюзен.

— Мне совсем не весело. У тебя сегодня нет свидания или чего-то в этом роде?

— Свидания? Я замужем, забыл?

— Ты же знаешь, что помню.

— Но у меня есть дела попозже. Я обещала, что я…

— Все еще ходишь туда?

— Все еще хожу.

— Во время войны дают Нобелевскую премию за мир? Ты вполне ее заслужила.

— Как твоя нога, Джим?

— Мне бы надо ее любить, она свела нас вместе. — Первый раз он встретился с ней, когда лежал с подвязанной к потолку ногой, как призовая рыба. — Но с ней дела плохи. Она все еще мокнет, а когда мокнет, то это действительно больно.

— Кусок металла так там и остался, да?

— Совсем маленький кусочек.

— Он слишком маленький, чтобы заметить на рентгене. Но от него ползет инфекция. Тебя держат на пенициллине?

— Тонна в день.

— Но жалоб от тебя никто, конечно, не услышит. — В мостик их корабля врезался один из этих сумасшедших камикадзе. Погибло пятнадцать человек. Но с Филом все нормально, получил капитан-лейтенанта.

— С Филом все будет прекрасно. Я это знаю. Он еще станет адмиралом.

— А от Рида что-нибудь слышно?

— Нет, но я получил весточку от Стена Картера. Он все еще в Вашингтоне. Говорят, Рид — майор, убивает япошек направо и налево. Майор! Господи, а посмотри на меня.

— Ну, ты никогда не отличался честолюбием.

— Слушай, давай сходим куда-нибудь поесть. Мне надо как-то взбодриться. У меня в конторе тяжелые времена. Они все считают, что я чокнутый. Ничтожество. Ну так как, пойдем?

— Джим, у меня действительно нет времени. В самом деле. Давай в другой раз.

— Да, конечно, я понимаю. Ладно, послушай, я просто заскочил проведать тебя, сама понимаешь, узнать, не слышала ли ты что-нибудь о ком-нибудь.

— Не уходи. Разве я тебя выгоняю?

— Ну, по крайней мере, не на словах. Но…

— Черт бы тебя побрал. Очень бы мне хотелось, чтобы ты пришел к какому-нибудь решению.

— Сьюзен, — попросил он.

— Ох, Литс, — вздохнула она. — Что мы будем делать? Что, черт подери, мы будем делать?

— Не знаю. У меня правда нет ни малейшей идеи.

Она встала и начала расстегивать свою медицинскую форму.

Позже, уже в темноте, он зажег сигарету.

— Послушай, милый, отложи-ка сигарету. Пора идти, — сказала Сьюзен.

— В Центр. — Хорошо. Ты прекрасно умеешь портить себе настроение.

— Кому-то надо идти. Я имею в виду, с нашей стороны. Я обещала отцу…

Она включила свет.

— Знаю. Я все это знаю. Но это такая пустая трата времени. Ты же сама понимаешь, война принадлежит не только им. Мы тоже, знаешь ли, принимаем в ней участие.

— Я уверена, что хватит на всех, — ответила Сьюзен. Обнаженная, она подошла к платяному шкафу. Литсу она казалась прекрасной. У нее были стройные бедра, и можно было разглядеть ребра. Груди были маленькие, красивые и достаточно полные, округлости без лишнего объема. Он почувствовал, как у него снова появляется эрекция. В центре его тела появилась теплота. Он приподнялся и выключил свет.

— Нет, — безучастно сказала она. — Не сейчас. Пожалуйста. Пойдем.

Литс снова включил свет, вылез из кровати и начал натягивать свое армейское белье. Евреи. Проклятые евреи на первом месте.

— Они становятся головной болью, — сказал он. — Эти твои евреи.

— У них особая роль в этой воине.

— Особая! Послушай, я хочу тебе кое-что сказать. Любой человек, которого пытаются убить, становится особым. Когда в меня стреляли во Франции, разве я не был особым?

— Нет, это совсем другое. Пожалуйста, давай не будем снова поднимать эту тему, ладно? Мы каждый раз возвращаемся к ней. Каждый раз!

Она была права. Они всегда возвращались к этой теме. Рано или поздно, но всегда.

Ворча себе под нос, он натянул форму. Между тем Сьюзен переоделась в гражданское платье, бесформенное и немодное, с рисунком в цветочек. В этом платье она выглядела сорокалетней прислугой.

— Слушай, — внезапно сказал Литс, затягивая галстук, — я тебе скажу, кто является особым случаем. Действительно особым.

— И кто же? Рид?

— Нет. Ты. Разводись с Филом и выходи за меня замуж.

— Нет, — ответила Сьюзен, пытаясь застегнуть бусы. — Во-первых, ты этого вовсе не хочешь. Ты просто одинокий парень со Среднего Запада в большом европейском городе. Ты любишь мое… ну, мы оба прекрасно знаем, что именно ты любишь. Во-вторых, я не люблю тебя. Я люблю Фила Айзексона, почему и вышла за него замуж, даже если он находится на корабле в шести тысячах миль отсюда и я чувствую себя чертовски виноватой. В-третьих, ты относишься к тем, кого мы называем гоями. Не надо обижаться. Здесь нет ничего оскорбительного, просто ты — другой. Из-за этого могут возникнуть всевозможные проблемы. Любого рода. И в-четвертых… ну, забыла, что там еще в-четвертых, — улыбнулась она. — Но я уверена, что это очень важная причина.

— Все они важные, — ответил он, тоже улыбаясь. — Я прошу тебя об этом каждый раз. Сначала ты находила десять причин. Потом восемь. Теперь их число упало до четырех, три настоящие, а последнюю ты забыла. У меня складывается впечатление, что в этом вопросе у нас существует определенный прогресс.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Здесь поворачиваем? — Литсу казалось, что он хорошо ориентируется, несмотря на туман.

— Правильно. У тебя прекрасная память, — ответила она. Литс был там лишь однажды и не горел желанием возвращаться туда. Он прекрасно понимал, что там ему не место.

— Иногда в памяти застревают странные вещи.

— Ребенка?

— Маленького мальчика. Ну, знаешь, на одной из фотографий, которые у них там развешаны.

— А, да. Это Михаэль Гиршович в свои пятнадцать месяцев. В славные времена. Варшава, август тридцать девятого года. Как раз перед тем, как все это началось.

— Тебе будет смешно, но Тони сегодня назвал меня евреем.

— Ничего смешного.

— Ну, наверное. Сюда?

— Да.

Они вошли в темную дверь и начали подниматься по тускло освещенной лестнице.

— Никогда бы не подумал, что у евреев есть правительство в изгнании, — заметил Литс.

— Это не правительство в изгнании. Это комитет беженцев.

— Все знают, что это политическая организация.

— Он безвластен, как же он может быть политической организацией? Он старается помочь людям выжить. Как он может быть политической организацией? Он финансируется маленькой старушкой из Филадельфии. Какая же это политическая организация?

Вывеска на дверях что-то сообщала витиеватыми странными буквами, а ниже было написано: «Сионистский комитет спасения».

— Господи, они и писать-то толком не умеют.

— Очень печально, правда? — с горечью заметила Сьюзен. Она ходила сюда уже несколько месяцев, три или четыре раза в неделю. Сначала это было что-то вроде шутки: ее отец в письме велел ей не забывать, кто она такая и откуда родом, и хотя она весело ответила ему, что она американка из Балтимора, все же зашла сюда впервые только потому, что увидела на дверях надпись на идише. Но постепенно это захватило ее.

«Что, черт подери, ты от этого получаешь?» — спрашивал ее Литс.

«Ничего», — отвечала она.

И все же продолжала туда ходить, пока это не превратилось в какую-то навязчивую потребность.

Но вряд ли она могла делать здесь что-то полезное, что-то действительно нужное. Все это было какой-то горькой шуткой; впрочем, для Литса здесь не было даже и шутки, только горечь. Все здешние обитатели были такими жалкими — от старика Фишельсона внизу до девушек в конторе, такими нервными и испуганными. Им так требовалась помощь, и Сьюзен делала все, что в ее силах: занималась бумажной работой и телефонами, вела переговоры с домовладельцем, следила, чтобы помещение постоянно отапливалось, читала корректуру обзоров новостей, даже на ломаном ист-сайдском английском идише. И при этом она знала, что никто к ним не прислушается.

— Они коммунисты, да? — спросил Литс.

— Они евреи. Это совсем не одно и то же. Во всяком случае, человек, на деньги которого начала работать эта организация, богатый, консервативный землевладелец, фабрикант и аристократ. Банкир. Куда уж дальше от коммунистов?

И все же это не рассеяло сомнений Литса.

— Не знаю уж, — заметил он.

— Это его ребенок в зале. Йозеф Гиршович — его отец. Один из самых богатых людей в Европе. А это его ребенок. Или был его ребенком.

— Они погибли?

— Они не выехали оттуда. Маленький мальчик, Джим. Ты только подумай об этом. Немцы убили его, потому что он был еврей.

— Они пытались убить множество маленьких мальчиков. Они попытались убить и этого маленького мальчика. Рели. Он оборвал себя. Ему не хотелось снова возвращаться к этому разговору.

Они подошли к двери в конце лестницы.

— Ты просто попусту тратишь свое время, — предупредил ее Литс.

— Наверное, ты прав, — согласилась она.

Сионисты надеялись поведать равнодушному западному миру о том, какие ужасы они обнаружили в оккупированной Европе. Сьюзен рассказывала страшные вещи о массовых казнях и детских лагерях смерти. Литс сказал ей, что все это пропаганда. На что она ответила, что у нее есть доказательства. Фотографии.

— Все эти фотографии ничего не значат, — жестко сказал он ей неделю назад. — Фотографии могут оказаться подделкой Вам нужен свидетель, кто-то, кто действительно там побывал. Это единственный способ заставить кого-нибудь прислушаться к вашим рассказам. Послушай, у тебя могут быть большие неприятности. Ты ведь офицер армии Соединенных Штатов. А ты путаешься с группой…

Она приложила палец к его губам, не дав ему закончить предложение. Однако позже сама вернулась к этому разговору. Никто в это не верит, сказала она. Сионистские лидеры посетили кабинеты высокого лондонского начальства, с горечью рассказывала она, их внимательно выслушали, но потом, найдя подходящий момент, вежливо выпроводили.

Сейчас, стоя во внешнем фойе и готовясь попрощаться, Литс почувствовал, как у него начинается головная боль. А головная боль всегда заканчивалась вспышкой гнева.

Господи, что за дыра! Эта облупленная краска, эти мерцающие маломощные, похожие на свечи лампочки! Здесь пахло, как в подвале, и всегда было холодно, а все люди казались болезненно-бледными и недокормленными и не поднимали глаз на него, облаченного в форму.

— Спасибо, что проводил меня, Джим, — сказала Сьюзен. — Я очень ценю это. Правда.

— Сьюзен… — Литс схватил ее за руку. — Давай не сегодня. Брось, пойдем в город.

— Спасибо, Джим, но мы с тобой уже поразвлеклись. Литс не имел ничего против того, что она уйдет от него к Филу, он знал, что все именно так и кончится, но он ненавидел, когда она оставляла его ради этих дел.

— Пожалуйста, — попросил он.

— Не могу. Я должна идти.

— Это просто…

— Просто евреи, Литс, — ответила Сьюзен. — И я тоже просто еврейка. — Она улыбнулась. — Хочешь верь, хочешь нет.

— Я верю, — возразил он.

Однако на самом деле ему в это не верилось. Она была просто американской девушкой, которая придумала свою принадлежность к этой допотопной расе.

— Нет, не веришь, — покачала головой Сьюзен. — Но иногда я все-таки тебя люблю.

И она скрылась за дверью.

На следующее утро на службе головная боль так и не оставила Литса. Он стоял и смотрел на серое небо на горизонте.

А где же Роджер? Как всегда опоздав, тот ворвался в комнату совершенно в растерзанном виде.

— Не мог поймать такси, — сказал он.

Роджер как-то заметил, что он, наверное, единственный призванный в армию человек, который каждое утро отправляется на Вторую мировую войну на такси.

— Извините, — закончил он.

Литс ничего не ответил. Он продолжал раздраженно смотреть в окно.

— Отгадайте, кого я встретил вчера вечером? Ну же, попробуйте отгадать, капитан.

Но вместо этого Литс начат выражать свое недовольство:

— Родж, ты вчера вечером не подмел. Это, конечно, не «Савой», но я не хочу, чтобы здесь было как в каком-нибудь…

— Хемингуэя.

— Хотя бы время от времени ты мог бы выбрасывать мусор из корзин для бумаг.

— Хемингуэя! Писателя! Прямо из Парижа, из Ниццы. Встретился с ним на вечеринке.

— Писателя?

— Его самого. Во плоти. Здоровый парень, усища, металлические очки. Вы бы видели, как он хлещет спиртное.

— Ты болтаешься по сомнительным компаниям.

— Только по самым лучшим. Я хожу всегда только на приличные вечеринки. Не надо говорить, что мои нашивки должны в чем-то меня сдерживать. После Билла Филдинга это самый известный человек в мире.

Распахнулась дверь, и Тони Аутвейт ворвался в кабинет, как сценическая звезда.

— Капитан Литс, отправьте мальчика побросать мячи об стенку или займите его еще чем-нибудь, — приказал он.

— Роджер, выйди.

Роджер в мгновение ока вылетел вон, бросив на ходу:

— Если я потребуюсь, то найдете меня в сквош-клубе. Тони повернулся к Литсу:

— Плохие новости. Плохие для тебя. Но довольно хорошие для меня. — Он с удовлетворением улыбнулся.

— Тебе очень нравится доказывать свое превосходство, верно? — заметил Литс.

— Да, но доказывать превосходство можно по-разному, и на этот раз я тебя действительно уделал.

Литс насторожился: неужели Тони отправляют в Бирму охотиться в джунглях на япошек? А тот продолжал:

— Ты все еще носишься с этой идеей об убийце?

— Вроде бы. Пока не получил никаких…

— Превосходно. А я могу теперь доказать, что ты не прав. Появились новые данные. — Смотрите, как он заинтересовался!

— Какие же?

— Ну хорошо. Прошлым вечером я столкнулся с одной шишкой из ПВА. Знаешь, что это такое?

— Ваша Политико-военная администрация. Что-то в этом духе.

— Именно. Во всяком случае, он знает, что означает твоя загадочная аббревиатура WVHA.

— Да?

— Да. — Тони сиял от удовольствия. Он наслаждался каждым мгновением. — Это не имеет к нам никакого отношения. И вообще не касается войны. Никаким боком не связано ни с разведкой, ни со шпионажем, ни с диверсиями. Боюсь, тебе здорово не повезло.

— И что же это такое? — спросил Литс.

Но почему его сердце так бешено забилось? Почему ему стало так трудно дышать?

— Это часть административной секции старого милого СС. Wirtschafts-und Verwaltungshauptamt. Неприметное подразделение, которое так легко пропустить на фоне более ярких организаций Твелвленда.

Литс привычно сделал перевод.

— Административно-экономический отдел, — хмуро сказал он. — Вот и все. Производят платежи. Обычные чиновники.

— Именно. Совсем не те парни, которых отправляют отстреливать генералов, а?

— Это уж точно.

— У них на данный момент совсем другие заботы. Эти чиновники заправляют одним из самых интересных феноменов Третьего рейха, старина, — заявил Тони, широко улыбаясь. — Они занимаются концентрационными лагерями.

5

Фольмерхаузен знал, что в том, что сбежал пленник, его вины не было; он даже знал, кто в этом виноват. Вина полностью лежала на капитане[11] Шеффере, совершенно некомпетентном человеке. Шеффер имел отношение ко многим делам, которые шли не так, как надо, в пункте №11. Фольмерхаузен сталкивался с такими типами и раньше: настоящий фанатик СС, злой и глупый, жестокий и подозрительный нацист из крестьян. Фольмерхаузен подробно объяснял это всем, кто его слушал, хотя таких было очень немного. Теперь он собирался объяснить это Реппу:

— Если бы люди капитана Шеффера были обучены должным образом, умели быстро реагировать и относились к данному заведению не как к лагерю отдыха, то заключенный никак не смог бы сбежать. Вместо этого они гонялись туда-сюда, как комедианты в плохом фарсе, стреляли друг в друга, орали, включили свет, гикали и свистели. Безобразие. Я думал, что войска СС, особенно знаменитая дивизия «Мертвая голова», оправдывают свою репутацию хорошо обученных войск. Увы, самые необученные новобранцы, старики и подростки, могли бы сделать это намного лучше.

Он самодовольно откинулся на спинку стула. Он высказал им все. Открыл им глаза на истинное положение вещей.

Репп сел, взял что-то со стола и начал вертеть в руках. Похоже, услышанное не произвело на него никакого впечатления. Он и вправду отличался завидным хладнокровием.

Но Шеффер, присутствовавший там же, бросился на собственную защиту.

— Если бы, — ответил он, обращаясь прямо к Реппу, — не было сбоя механизма, — последние два слова он произнес с особой выразительностью, — если бы господин инженер-доктор смог заставить свою штуковину работать как положено…

Штуковину? Фольмерхаузен, побагровев, вскочил со стула.

— Клевета! Клевета! Я не позволю клеветать на меня!

Репп жестом руки велел ему сесть.

— … То оберштурмбанфюрер смог бы поразить все свои цели, как того и требует наша миссия…

— Не было никакого сбоя механизма, — истерично завопил Фольмерхаузен. Вечно на него клеветали, он постоянно ходил оболганным. Он знал, что за спиной люди называют его жидом. — Я отрицаю это, отрицаю и отрицаю. Мы до посинения проверяли механизм. Он был рабочим. Рабочим. Да, существует еще проблема, и мы работаем над ней день и ночь, — хорошо бы, если бы войска СС работали в половину нашей энергии, — это проблема веса, но сам механизм работает. «Вампир» работает.

— Факт остается фактом, — настаивал молодой капитан (некоторые люди просто не могут достойно встречать поражение). — Факт налицо, и никакие еврейские возражения его не изменят, а факт говорит о том, что «Вампир» поразил двадцать пять целей, в то время как там находилось двадцать шесть недочеловеков. Это было очевидно.

— Да он сбежал еще до того, разве вы не понимаете? — воскликнул Фольмерхаузен. — Он сбежал, как только ваши люди удалились. Я же говорил, что этот еврей был образованный парень. Он, должно быть, понял, что что-то происходит, и улучил момент…

— Его видели, когда он уходил с поля, господин инженер-доктор, — спокойно заметил Репп. — И стреляли в него.

— Ну да, — брызгал слюной Фольмерхаузен, — он, очевидно, с самого начата отделился от остальных и таким образом оказался вне зоны прицела.

— Господин оберштурмбанфюрер, мои люди клянутся, что он стоял среди трупов.

— Главный вопрос заключается в том, — завопил Фольмерхаузен, вертясь ужом на стуле, — почему территория не была окружена никаким ограждением? Мои люди, как проклятые, целые ночи проводят за работой, а войска СС не могут сделать простого ограждения, чтобы удержать евреев.

— Хорошо, господин инженер-доктор, — сказал Репп.

— Простого ограждения для того, чтобы остановить евреев, которые…

— Пожалуйста, — сказал Репп.

Фольмерхаузен хотел сделать еще несколько замечаний, он как раз обдумывал пять или шесть из них, когда поймал пристальный взгляд Реппа. В нем было что-то замораживающее. Экстраординарное. Глаза холодные, почти пустые. Манеры отличались абсолютным спокойствием, почти неестественным спокойствием. Репп обладал невероятным талантом сохранять спокойствие.

— Я только… но неважно, — закончил Фольмерхаузен.

— Спасибо, — поблагодарил Репп.

Снова повисла тишина. Репп был мастером по части установления тишины, и на этот раз он выдерживал молчание несколько секунд. Воздух в комнате мертвенно застыл. Фольмерхаузен беспокойно ерзал на стуле. Репп всегда поддерживал здесь слишком высокую температуру, вот и сейчас в углу весело горела печка. Репп, одетый в выцветший камуфляж, заставил всех ждать, пока он доставал и подчеркнуто церемонно закуривал одну из русских папирос, которые обычно курил.

Наконец он сказал:

— Что касается еврея, я решил покончить с этим делом. Он где-то в лесу, мертвый. Евреев нельзя назвать здоровой, физически крепкой расой. У них нет воли к жизни. Гибель — их естественный удел, а этот нашел свою смерть в лесу достаточно быстро. Так что я отзываю патрули обратно.

— Слушаюсь, господин оберштурмбанфюрер, — отозвался капитан Шеффер. — Будет немедленно исполнено.

— Хорошо. А теперь относительно «Вампира». Он повернулся к Фольмерхаузену.

Тот облизал губы, которые совсем пересохли. Во рту тоже было сухо. В голове у него снова возникла все та же угнетающая мысль: «Что я делаю здесь, запрятанный в диком лесу вместе с безумцами из СС?» Да, отсюда было очень далеко до испытательного полигона WaPruf 2 в пригороде Берлина.

— Итак, что касается «Вампира». Боюсь, мне придется назначить еще одно испытание, господин инженер-доктор.

Фольмерхаузен проглотил набежавшую слюну. Так вот, значит, как. Будет привезена еще одна партия евреев, откормлена и расстреляна.

— Опять пленные, господин оберштурмбанфюрер? — спросил он.

— К сожалению, с этим покончено, — ответил Репп. — Уверен, что вы будете счастливы, господин инженер-доктор.

— Было очень неприятно убивать, да…

— Для этих жестоких времен нужно каменное сердце, — заметил Репп. — Достаточно провести один день на Востоке, чтобы лишиться всякого беспокойства по поводу смерти. Но рейхсфюрер проинформировал меня, что лагеря для нас больше недоступны.

— Значит, животные, — сказал Фольмерхаузен — Подойдут свиньи. Или коровы. А что касается…

— Думаю, что это не подойдет. «Вампир» должен находить на расстоянии четырехсот метров людей, а не животных. И он не должен весить более сорока килограммов. Это предел.

Фольмерхаузен застонал: опять вернулись к весу.

— Я не знаю, откуда нам взять еще десять килограммов. Мы убрали всю изоляцию. Свели сульфид свинца к тому минимуму, после которого начинает теряться разрешающая способность — Он был в отчаянии. — Это все чертовы батареи.

— Уверен, что вы сможете найти решение. В конце концов, вы получили самых лучших людей и самое лучшее оборудование во всем рейхе. Даже лучше, чем в Куммерсдорфе.

Говоря это, он снова взял со стола и начал вертеть в руках какой-то кусок металла — привычное, совершенно непроизвольное действие.

— Мы испробовали уже все. Более легкие батареи не смогут обеспечить необходимый ток. И…

— Уверен, что здесь свершится великое чудо, — возразил Репп, получая от этой фразы огромное удовольствие.

Фольмерхаузен с удивлением разглядел предмет, который тот вертел в руках. Это был маленький черный металлический кубик, пронзенный насквозь иголкой. Вот и все.

— Нельзя заказывать чудеса так же, как автоматы, господин оберштурмбанфюрер.

— Я уверен, что вы сделаете все возможное.

— Конечно, господин оберштурмбанфюрер. Но сорок килограммов все же слишком мало.

— Я просто хочу объяснить вам всю важность того, что здесь делается. И хочу это особенно подчеркнуть. Наши действия являются всего лишь частью большой кампании, в которой участвуют даже агенты в других странах. Однако мы — самая важная часть этого плана, его точка опоры, так сказать. Вы меня понимаете? На вас возложена большая и тяжелая ответственность. Это такая привилегия, которую солдаты заслуживают очень редко. Подумайте об этом.

Он сделал паузу и подождал, пока все переварят эту важную информацию.

— А теперь поговорим об испытаниях, — продолжил он.

— Да, господин оберштурмбанфюрер, — отозвался Фольмерхаузен.

— Полагаю, что нашел для вас неограниченный запас целей. Целый мир целей. Я только что разговаривал с Берлином. Километрах в ста пятидесяти к северу отсюда американцы пересекли Рейн. Они пришли по наши души, господин инженер-доктор. Похоже, что мне надо попросить вас как можно быстрее сбросить эти лишние десять килограммов у «Вампира». А потом мы с вами отправимся на охоту.

Придурок Шеффер хихикнул. Репп улыбался.

После того как все вышли, Репп достал из тумбы стола серебряную фляжку. Он был не из тех, у кого спиртное вошло в привычку, но этим вечером испытывал потребность выпить. Репп отвинтил крышку, налил себе в стакан несколько унций шнапса и принялся потягивать его, смакуя обжигающую жидкость.

Был уже поздний час, время уходило: время, время, время было настоящим врагом. Давление из Берлина усиливалось, этот свихнувшийся гусак рейхсфюрер лично звонил дважды в день и лепетал о том, что ему сказал личный астролог, массажист, секретарь и маленькие птички в небе. Как там выразился генерал Хаусснер? «Он твердо стоит обеими ногами в трех метрах над землей». Что-то в этом роде.

Впервые Репп встретился с рейхсфюрером в Берлине в 1942 году, вскоре после Демянска, когда он был героем дня. Гиммлер употреблял одеколон, пахнущий сливовым пюре, и интересовался предками Реппа. Репп знал, как надо отвечать в таких случаях:

— Они были простые люди, рейхсфюрер.

— Очень хорошо. Наша сила в простых людях. Мы мистически связаны с почвой, с землей.

Эти слова были с неподдельной искренностью сказаны на вечеринке в доме одного предпринимателя. Репп помнил, что вокруг мелькали прекрасные женщины, и одной из них была Маргарита. Комната была наполнена теплом и светом. В воздухе висел аромат секса, процветания и власти, а Репп всего семьдесят два часа назад еще сидел в часовой башне.

— Да, люди, — повторил рейхсфюрер. Он был похож на баклажан в очках.

Однако сейчас думать о рейхсфюрере Реппу не хотелось. Он сделал еще один глоток шнапса и вызвал в памяти образ Маргариты.

В тот год она была такой прекрасной. Обычно Репп не давал волю своим чувствам, но сейчас сделал послабление. Как она оказалась там? Ах да, она пришла с какой-то театральной публикой. Репп видел ее и раньше, когда был еще молодым лейтенантом, но тогда он боялся даже подойти к ней, а не то что заговорить. Но на этот раз он смело подошел к ней и взял ее за руку. Он заметил, как ее глаза скользнули по железному кресту, висящему у него на груди.

— Я — Репп, — представился он.

— По крайней мере, вы не щелкаете каблуками, как большинство из них.

Он улыбнулся.

— Мне сказали: все, что есть в этом городе, принадлежит мне. Я выбрал вас.

— Они имели в виду комнаты в отелях, столики в ресторанах, места в опере и приглашения на званые вечера.

— Но мне ничего этого не надо. Я хочу вас.

— Вы очень дерзки. Вы тот парень из часовой башни, не так ли? Кажется, я что-то об этом читала.

— Три дня назад всего лишь за восемь часов я убил триста сорок пять русских. Разве это не делает меня несколько особенным, а?

— По-видимому, да.

— Могу я представить вас рейхсфюреру? Как я полагаю, теперь он мой патрон.

— Я знакома с ним. Он просто отвратителен.

— Немного свинья. Но как патрон он очень влиятелен. Давайте уйдем. Вчера вечером я был в одном очень приятном ресторане. Думаю, что, если я вернусь, они опять встретят меня очень хорошо. У меня даже есть машина с шофером.

— Моего первого любовника убили в Польше. Следующий погиб в воздушном бою над Лондоном, Еще один был взят в плен в Западной Сахаре.

— Со мной ничего не случится. Обещаю. Давайте уйдем отсюда.

Маргарита посмотрела на него, прищурившись.

— Вы, наверно, догадываетесь, что я пришла сюда с другом.

— Генералом войск СС?

— Нет, он актер.

— Тогда он пустое место. Пожалуйста. Я настаиваю.

На секунду она задумалась, потом сказала:

— Хорошо. Но пожалуйста, никаких разговоров о войне, капитан Репп.

Приятно. Да, приятно.

Репп допил шнапс. У него появился соблазн выпить еще, но не в его принципах было поддаваться соблазнам.

Он знал, что рейхсфюрер может позвонить в любую минуту, и знал, что ему потребуются силы для того, что его ожидает.

Репп закрыл фляжку.

6

Сьюзен и Литс были прижаты к стойке Клеридж-бара. Был вечер пятницы в середине марта, везде, куда ни кинь взгляд, люди в форме, уже пару дней на город не упала ни одна «Фау-2», и после множества усилий Литс наконец добился настоящего свидания. Они пообедали в «Венгрии», после чего заскочили, по рекомендации Роджера, в славное местечко, где, по слухам, собирался весь лондонский бомонд. Но пока что Сьюзен увидела только двух кинозвезд и одного известного радиорепортера. Литс, со своей стороны, заметил в дымной толпе нескольких офицеров из ОСС и пару раз уже почувствовал себя оскорбленным, а однажды даже сделал движение в сторону одного заносчивого аристократического профиля, но Сьюзен сумела его удержать.

— Никаких неприятностей. Вспомни, ты обещал.

— Ладно, ладно, — проворчал он.

Сейчас, после несколько порций виски, он чувствовал себя намного лучше и хотел дружить со всем человечеством. Сьюзен сейчас принадлежала только ему, а не Филу или евреям.

— Бармен, — крикнул Литс и махнул рукой парню в красном пиджаке за стойкой бара. — Парочку стаканчиков сюда, старый плут.

— Неудивительно, что они нас ненавидят, — сказала Сьюзен.

Вокруг них все говорили о наступлении. Перешли Рейн! Все кончится еще до того, как наступит весна и зацветут цветы. Этот оптимизм подействовал даже на страдающего депрессией Литса.

— Ты же пришел сюда поразвлечься, — сказала Сьюзен. — Ради бога, улыбнись хотя бы. Расслабься.

— Ты чертовски беспечна, — заметил он с удивлением.

И действительно, весь вечер Сьюзен была очень оживленной. Она казалась особенно прекрасной, даже в своей строгой коричневой форме. Некоторые женщины хорошо выглядят в любом наряде, но здесь было что-то еще. Сьюзен стала почти такой же, как в старые времена: озорной, насмешливой, слегка саркастичной, проказливой.

— Ты, наверное, решила сделать карьеру военной медсестры. Поздравляю! — сказал он.

Она засмеялась.

— Ты разводишься с Филом. Правильно? Я прав?

В ответ опять смех.

— Это долгая история, — сказала она. — Очень долгая. Но прежде чем она произнесла это, элегантный британский голос пропел рядом с ними:

— Голубочки!

Настала очередь Литса скорчить гримасу. Тони уверенно приближался, пока почти не обнял обоих американцев.

— Мне то же самое, что и у этих приятелей, — скомандовал он бармену и с ледяной улыбкой повернулся к Литсу.

— Сэр, — сдержанно сказал Литс.

— Довольно долгий четверг, а? — заметил Тони. Литс ничего не ответил.

— Ну что, три или четыре часа? А то и все пять?

— Джим, в чем дело? — спросила Сьюзен. Литс мрачно смотрел в толпу.

— Я слышал, капитан изрядно набегался. Пытался встретиться с… кто там на этот раз? Ваш или наш?

— Ваш, — наконец признался Литс.

— Ну конечно. Я же знал это с самого начала. Генерал-майор сэр Колин Габбинс, верно?

— Да.

— Так я и думал. Глава ОСО. Жаль, что он не смог с тобой встретиться.

— Девушка сказала, что я записан на понедельник.

— Я замолвлю за тебя словечко завтра за ланчем, — пообещал Тони, злорадно улыбаясь.

— Ну ты и сволочь, — сказал Литс.

— Прекратите подобные разговоры, — приказала Сьюзен.

— Сьюзен, не хотите ли сопровождать меня на ланч с генералом сэром Колином Габбинсом завт…

— Черт подери, майор, притормози, — оборвал его Литс.

Тони засмеялся.

— У тебя довольно забавная репутация в определенных кругах, — предостерег он. — Вы знаете, — обратился он к Сьюзен, — он всем рассказывает про этот безумный заговор, который сам же и придумал. Немецкий снайпер. Просто чудеса!

Литс почувствовал себя совсем несчастным.

— Не было бы вреда, если бы вы хоть немножко прислушались к нему, — заметила Сьюзен. — Вам всю войну говорили вещи, которых вы не слушали. Вы никогда не слушаете, пока не становится уже слишком поздно.

Тони отступил на шаг и всем своим видом показал, как он потрясен.

— Милая девушка, — театрально сказал он, — конечно, мы совершаем ошибки. Конечно, все мы старые ретрограды. Именно за это нам и платят. Вы только подумайте, насколько опасны мы были бы, если бы знали, что делаем. Он откинул голову и заржал.

Литс понял, что Тони пьян настолько, что уже не думает о том, что и кому говорит. И все же, как ни странно, в его поведении чувствовалась симпатия к несчастному американцу и его девушке.

— Послушайте, я знаю, где сегодня вечером будет великолепное сборище. Хотите пойти со мной? В самом деле, я могу предложить вам индийского набоба, поэта-коммуниста, генералов-гомосексуалистов и египетских торговцев белыми рабами. Реликты нашей поздней империи. На это стоит посмотреть. Идемте.

— Спасибо, майор, — ответил Литс — Я бы скорее…

— Тони. То-ни. Мне понравилась эта американская привычка. Ты зовешь меня Тони, а я буду называть тебя Джимом. Так здорово называть друг друга по именам.

— Майор, я…

— Джим, это может оказаться забавным, — вмешалась Сьюзен.

— Черт с вами, — сказал Литс.

Позже они обнаружили, что находятся в похожей на пещеру квартире, расположенной в великолепном фешенебельном районе Лондона, где собрался целый зверинец диковинок из дружественных стран Второй мировой войны. Литс, зажатый в углу комнаты, пил чье-то великолепное виски и, обмениваясь примитивными любезностями с греческим дипломатом, одновременно наблюдал, как в противоположном конце комнаты Сьюзен быстро сменила целый ряд кавалеров: капитана из группы королевских военно-воздушных сил, молодого щеголя в костюме и галстуке и огромного русского и своеобразном фантастическом клоунском наряде.

— Она имеет головокружительный успех, — сказан ему Тони.

— Да, она прекрасна, просто прекрасна, — согласился Литс.

— Очень есть хорошо, нет? — изрек что-то невразумительное грек, но Литс кивнул головой, словно понял смысл сказанного. А спустя некоторое время он пошел, пробиваясь сквозь толпу, и добрался до Сьюзен.

— Привет, это я, — сказал он.

— Ах, Джим, разве тут не чудесно? Просто замечательно, — ответила она, вся сияя.

— Господи, да обычная вечеринка, — возразил он.

— Знаешь, милый, сегодня случилась самая удивительная вещь. Мне не терпится рассказать тебе об этом.

— Так расскажи.

— Слушай, догадайся, кто здесь сегодня? — внезапно сказал ему на ухо Тони.

— Это Роджер! — взвизгнула Сьюзен. — Господи боже мой, ты только посмотри, кто с ним!

— Действительно, — подхватил Тони. — Великий человек собственной персоной! Это ведь тот писатель с волосатой грудью, который убивает животных ради забавы? По-моему, это он.

— Нам не хватает только Фила, — сказала Сьюзен.

— Какого Фила? — спросил Литс.

Его молодой сержант со сверкающими от радости глазами тащил за собой подвыпившего великого писателя. Эти двое, покачиваясь, пробирались сквозь толпу, причем Роджер направлял добродушно улыбающуюся знаменитость. На писателе была летная форма, одетая наподобие костюма для сафари. Ворот был широко раскрыт, и оттуда торчал клок серых, как сталь, волос.

— Знаменитая грудь открыта для всеобщего обозрения, — заметил Тони.

У писателя были дерзкие усы и очки в стальной оправе. Как заметил Литс, этот человек был крупным, достаточно крупным для игры в Большой Десятке, но сейчас он был охвачен пьяной грубой благожелательностью, готовой распылить целое состояние на всех, кто встречался на его пути. Несколько раз за время своего путешествия писатель останавливался, словно хотел сделать привал, но каждый раз Роджер дергал его, срывал с места и подтаскивал еще чуточку поближе.

— Мистер Хем, — объявил Роджер, когда сумел подвести здоровенного мужика достаточно близко. — Мистер Хем, я хочу представить вам двух чертовски боевых офицеров Второй мировой войны.

— Доктор Хеморроид, лекарство для бедных, — представился писатель, протягивая свою лапищу.

Литс пожал ее.

— Я обожаю «Фиесту», — сказал Тони. — Это поистине ваше лучшее произведение. Такое женственное. Такое удивительно женственное. Нежное, в пастельных тонах. Кажется, что оно написано очень милой леди.

Писатель пьяно оскалился.

— Все англичане меня ненавидят, — объяснил он Сьюзен. — Но это меня нисколько не трогает. Какого дьявола, майор, давай, продолжай меня ненавидеть. Эта поганая страна — твоя, ты можешь ненавидеть здесь любого на свой чертов выбор. Сестричка, вы очаровательны.

— Она замужем, — вмешался Литс.

— Спокойней, капитан, спокойней, я еще не выдвинулся на позиции. Вы, ребята, сражаетесь, и за это я вас уважаю. Никаких проблем, никакого беспокойства. Сестричка, вы действительно очаровательны. Вы замужем за этим парнем?

Сьюзен хихикнула.

— Она замужем за парнем, который плавает на корабле. Сейчас он на Тихом океане, — ответил за нее Родж.

— Так, так, — сказал писатель.

— Хем, тут есть еще кое-какие люди, — начал было Родж.

— Не так быстро, юноша. Это, похоже, очень многообещающая встреча, — заявил писатель, похотливо улыбаясь и кладя руку на плечи Сьюзен.

— Эй, приятель, — предупредил Литс.

— Только без драки, — попросила Сьюзен. — Я ненавижу драки. Мистер Хемингуэй, пожалуйста, уберите руку с моего плеча.

— Милочка, я положу свою руку куда угодно, только назови куда, — пообещал Хемингуэй, убирая руку.

— Запихни ее себе в зад, — предложил Литс.

— Нет, правда, капитан. У меня нет к вам ничего, кроме уважения. Вы те ребята, которые загонят этих варваров в могилу. Закопаете фрицев в землю, да, майор? Теперь уже со дня на день. Это, черт подери, может произойти теперь в любой день. Юноша, а как насчет того, чтобы дать папе выпить? На пару пальцев виски. Безо всякого льда. Теплое и чистое.

— Война — это ад, — сказал Литс.

— Скольких фрицев ты уложил? — спросил Хемингуэй у Литса.

Литс ничего не ответил.

— Ну, сынок? Пятьдесят? Сотню? Две тысячи?

— Какой-то ужасный разговор, — сказала Сьюзен. — Давай уйдем отсюда.

— Так сколько, капитан? Столько же, сколько и майор? Могу поспорить, что он уложил целую тьму. Есть британские специальные отряды, которые ходят за линию фронта. Режут их ножами, ножами, черт подери, прямо по глотке. Кровища повсюду. Так сколько же, капитан? Ну?

Литс сказал, что он не знает, но не очень много.

— Стреляешь по машинам, пока они не взорвутся, — объяснил он, — так что и не чувствуешь, что кого-то убиваешь.

— Пожалуйста, давайте сменим тему, — взмолилась Сьюзен. — Все эти разговоры про убийства вызывают у меня головную боль.

— Никакая охота не сравнится с охотой на человека, — провозгласил Хемингуэй, — а тот, кто достаточно долго охотился на вооруженного человека, больше уже ни о чем другом и не помышляет.

— Я никогда об этом не думал, — сказал Литс. Он с горечью вспомнил трассирующие пули, разлетающиеся по траве, вздымая фонтаны земли, треск автоматов и разрывающий вселенную грохот 75-миллиметровых танковых орудий. — Это было чертовское месиво. Совсем не похоже на охоту.

— Нет, правда, я не позволю этой чепухе испортить мне вечер. Давай. Джим, пошли отсюда, — сказала Сьюзен и потащила его к выходу.

Они шли по холодным и мокрым предрассветным улицам Лондона. Над безликими рядами зданий, образующих стены коридора, по которому они шли, начал разливаться ледяной свет. И снова пополз туман. В этот час улицы были пустыми, если не считать случайно попадавшихся военных джипов и проскакивающих время от времени одиноких черных такси.

— Говорят, во время блицкрига в Германии даже не прекращали работу такси, — рассеянно заметил Литс.

— Ты веришь в чудеса? — внезапно спросила Сьюзен, которая довольно долго хранила молчание.

Литс задумался, затем ответил:

— Нет.

— Я тоже не верю, — сказала она. — Потому что чудо — это голое везение. А я верю в то, что должно произойти. Должно, запланировано, предопределено.

— Наша встреча в госпитале? — спросил он, только наполовину в шутку.

— Нет, я совершенно серьезно.

Он взглянул на нее. Как она изменилась!

— Ты так разгорячилась, что можешь осветить весь этот городской квартал. Будем надеяться, что фашистских самолетов поблизости нет.

— Ты будешь слушать то, что я хочу сказать, или нет?

— Конечно, буду, — заверил он.

— Ох, Джим, извини, — спохватилась она, — Я представляю, как ты ужасно себя чувствуешь. Аутвейт был очень жесток.

— С Аутвейтом я могу справиться. Просто я кое-что знаю и не могу никого заставить поверить в это. Но не позволяй моим заботам испортить твой вечер. Правда, Сьюзен. Я очень рад за тебя. Пожалуйста, расскажи мне, что ты хотела рассказать.

— У нас есть один. Наконец-то. Один вырвался. Чудом.

— Что у вас есть? О чем ты…

— Свидетель.

— Я не…

— Из лагеря. Невероятная история. Но наконец-то в марте сорок пятого года до Запада добрался человек, который был в месте под названием Освенцим. В Польше. В лагере смерти.

— Сьюзен, ты слушаешь всевозможный…

— Нет. Он был там. Он идентифицировал фотографии. Описал местоположение, оборудование, сам процесс. Все сходится с теми отчетами, которые у нас уже были. Все оказалось правдой. И теперь мы можем это доказать. Он — все, что у них есть, у евреев Востока. Он — их показания, их свидетель. Их голоса, в конце концов. Все это берет за душу. Я нашла это…

— Постой, погоди минутку. Говоришь, лагерь в Польше? Тогда как этому парню удалось пересечь всю Польшу, Германию и добраться до нас? Что ни говори, но в это очень трудно поверить. По-моему, так это очень похоже на сказку.

— Немцы перевели его в специальный лагерь, который расположен в лесу в Германии. Очень странная история. В ней нет никакого смысла. Они перевели его туда вместе с группой других заключенных и откармливали там — раскармливали прямо как свиней. Затем однажды ночью их вывели в поле и…

— Это было что-то вроде казни?

— Испытание. Он сказал, что там что-то испытывалось. И Сьюзен рассказала Литсу историю Шмуля.

И постепенно Литс начал прислушиваться к этой истории с большим интересом.

7

«Вампир» будет работать, в этом Фольмерхаузен почти не сомневался. В конце концов, он с самого начала был в лаборатории Берлинского университета в 1933 году, когда доктор Эдгар Куцхер, работая в широких пределах крупного контракта с Heereswaffenamt (отделом пехотного оружия), сделал многообещающее открытие, обнаружив, что сульфид свинца обладает фотопроводимостью и от него можно получить полезный сигнал амплитудой примерно в три микрона. Это позволило ему на несколько лет обогнать американцев и англичан, все еще топтавшихся с сульфидом таллия. Начертанное мелом на университетской доске уравнение, описывающее прорыв, который совершил господин доктор, нашло свое практическое применение в том устройстве, над которым сейчас и работал Фольмерхаузен в научном бараке и пункте № 11, испытывая всевозможные трудности и все усиливающееся давление. Чтобы пробраться через чащу технических трудностей, к которым приводило каждое, даже очень незначительное решение, требовалась работа по сортировке не одной дюжины мелочей. Но именно это несостоявшийся физик Фольмерхаузен больше всего и любил в инженерной работе — заставить устройство работать. Главной целью являлась способность функционировать. «Вампир» будет работать.

Но будет ли «Вампир» работать при сорока килограммах?

Это был совершенно другой вопрос, и, хотя положение Фольмерхаузена официально требовало от него оптимизма, в глубине души его терзали глубокие сомнения.

При сорока килограммах?

Безумие. Это невозможно без значительного ухудшения технических характеристик устройства. Но конечно же, никто не спорит с СС. Все улыбаются, делают все возможное и надеются на удачу.

Но сорок килограммов? Зачем? Неужели они планируют сбрасывать его с самолета? Тогда устройство все равно разобьется, а амортизация удара в спецификации заложена не была. Фольмерхаузен по своей инициативе пошел к Реппу.

— Господин оберштурмбанфюрер, не могли бы вы указать мне хотя бы некоторые причины, требующие ограничения веса?

— Извините, господин инженер-доктор, — холодно ответил Репп. — Таковы тактические требования, только и всего. Кто-то же должен таскать эту чертову штуку.

— Но ведь несомненно есть машины, которые…

— Сорок килограммов, господин инженер-доктор. После этого у Ганса-жида начались ночные кошмары.

Пища у него в животе бурлила и бунтовала. Он работал с какой-то одержимостью, командовал своими людьми, как тиран, требовал от них невозможного. Однажды он услышал, как кто-то из подчиненных пошутил: «Это не Ганс-жид, а Аттила-варвар». Несмотря ни на что, начиная с 1933 года он все же дошел до нынешнего положения; этот путь был сложным, полным ложных стартов и упущенных возможностей, предательств и разочарований, несправедливых обвинений и заговоров против него, долгов, заставлявших его унижаться перед другими. Но больше, чем что-либо на свете, его преследовала тень 1933 года. «Последний год, когда я был действительно счастлив, — говорил он сам себе, — после чего все и началось».

Начальный год — для «Вампира», для Куцхера, для Германии. Но в то же время и год завершающий. Это был последний год, когда Фольмерхаузен занимался физикой, а он любил физику, его склад ума прекрасно подходил для этой науки. Но уже в следующем, 1934 году физика была официально объявлена еврейской наукой, такой же полурелигией, как и фрейдизм, полной каббалы, ритуалов и пентаграмм, и молодые блестящие арийские головы, в том числе Фольмерхаузен, были вынуждены обратиться к другим областям деятельности. Многие, причем не только евреи, покинули Германию; они оказалась счастливчиками. Для тех, кто остался, выбор был невеселым. Дицл занялся аэродинамикой, Штосселъ вернулся к химии, Ланге вообще оставил науку и стал партийным интеллектуалом. Фольмерхаузен тоже чувствовал, что его вынуждают к кардинальной перемене рода деятельности, перемене смелой и необычайно резкой, что ему совсем не нравилось. Он вернулся в Технологический институт и стал инженером-баллистиком, а не уважаемым доктором наук. В этой профессии не было загадок, которые задавала физика, не было ощущения, что перед тобой раскрывается вселенная; но все знали, что рано или поздно должна начаться война, а война означала пушки, а пушки означали работу. Он взялся за это со страхом, ведомый единственным чувством, что сможет продолжить работу в области, в которой был действительно талантлив. Сначала, когда его пригласили в конструкторскую группу ЭРМА Бертольда Гипеля, казалось, что он сделал правильный выбор. ЭРМА (сокращенное название «Erfurter Maschinenfabrik В. Giepel GmbH, Erfurt») была в тот момент истории самой плодовитой конструкторской организацией в области оружия, в которой собрались лучшие специалисты со всего мира, молодые инженеры после технических институтов, с конкурирующих предприятий, таких как «Waffenfabrik Mauser» в Оберндорфе или «Walther AG» в Мюнхене, даже из швейцарской лаборатории SIG и американского «Винчестера». Все было пересмотрено. Блестящая команда, которую собрал Гипель, совершила настоящий переворот в области автоматического оружия и создала Maschinenpistole, использовав радикальный принцип открытого затвора и прямой отдачи, что способствовало упрощению производственных процессов, облегчению и повышению надежности; к тому же такая конструкция позволяла обеспечить циркуляцию воздуха между казенной частью и дулом, способствующую охлаждению, что резко повысило скорострельность до 540 выстрелов в минуту. Короче говоря, они изобрели лучший в мире автомат, МР-40, который впоследствии стал известен всему миру под другим названием.

Эти дни должны были стать для Фольмерхаузена необычными, что и случилось на самом деле. Но его прошлое, связанное с физикой, прилипло к нему, как еврейский душок. Он никак не мог от этого отделаться; другие шептались у него за спиной, откалывали разные шуточки, немилосердно его поддразнивали. Они ненавидели его, потому что он когда-то стремился стать ученым; точно так же ученые, с которыми он вступал в контакт, ненавидели его, потому что он стал инженером. Он превратился в какую-то искаженную личность, склонную к замкнутости, угрюмости и жалости к себе. Он стал раздражительным, хмурым, во всем оправдывал себя и винил других. Его голова была забита воображаемыми комплиментами, которые он заслужил, но так никогда и не получил — только из-за того, разумеется, что остальные завидовали его блестящим способностям. Благодаря всему этому родилась кличка Ганс-жид.

И поэтому, когда в 1943 году ему предложили место в испытательном отделе WaPruf 2 в Куммерсдорфе, он ухватился за это предложение. Полным ходом шла работа над новым проектом. В России немецкая армия познала ужасы ночи и подписала контракт на «Vampir-1229 Zeilgerat» — оптический прицел «Вампир», модель 1229, основанный на результатах, полученных еще в 1933 году доктором Куцхером, к этому времени уже умершим. Прошлое Фольмерхаузена вполне подходило для такой работы: он знал как физику проекта, так и баллистику. Это была как будто специально созданная для него работа.

Отдел вооружения в своей мудрости пришел к решению, что лучшим оружием, на которое следует установить прицел «Вампир», будет прототип Sturmgwehr, над которым так вдохновенно работал Гуго Шмайссер и который воплотился и модели МР-43. Таким образом, инженер-доктор Фольмерхаузен и господин Шмайссер (у старика Гуго не было никакого ученого звания) под присмотром военной бюрократии с недовольством принялись за совместную работу над проектом.

С самого начала Гуго начат его притеснять.

— Слишком громоздко, — заявлял старый дурак. — Слишком хрупко. Слишком сложно.

— Господин Шмайссер, — начинал Ганс, испытывая затруднение оттого, что надо говорить вежливо, — несколько конструктивных модификаций, и мы сможем объединить ваш наступательный автомат и мою оптическую систему и получить самое современное военное устройство. Нет, это никогда не будет наступательным оружием или оружием для парашютистов, но через несколько лет наши бои будут иметь и основном оборонительный характер. Великие дни быстрой экспансии прошли. Настало время сосредоточиться на том, чтобы защитить то, чем мы завладели. В любого оборонительной тактической ситуации при применении «Вампира» наши враги окажутся беззащитными.

Но когда он все это говорил, то видел в глазах старика только равнодушие. Это была чрезвычайно сложная ситуация, особенно если учесть, что в прошлом была и другая обида: Ганс-жид пришел из команды компании ЭРМА, которая сконструировала замечательный автомат МР-40, но по непонятным причинам это оружие получило прозвище «шмайссер», хотя старый козел не имел к нему никакого отношения. Однако, будучи падким до славы и известности, он никогда не признавался в отсутствии такой связи.

Не имея Шмайссера на своей стороне, Фольмерхаузен был обречен. Модификация STG так и не получила одобрения, финансирование начало сокращаться, технических работников забирали на осуществление других проектов. У оптиков возникли трудности с линзами (влияние Шмайссера?), а за спиной Ганса-жида слышалось все больше сплетен и злобных шуток. У него не было никаких связей, никаких сильных рычагов, как у ловкого Шмайссера, который вовсе не хотел, чтобы его наступательный автомат был связан с каким-то гипотетическим устройством, которое было изобретено неизвестным ученым и сделано под присмотром пользующегося дурной репутацией ветерана ЭРМА.

Фольмерхаузен начал замечать, что в результате оказываемого давления становится изгоем. Если он и имел какие-то шансы как защитник «Вампира», то они исчезли, когда он перестал бриться и регулярно мыться и начал громко заявлять о тайных интригах, которые плетутся у него за спиной. «Вампир» так и не пошел дальше прототипа, хотя некоторые первоначальные испытания дали обнадеживающие результаты. На полевых испытаниях он не смог продемонстрировать определенные параметры, и Фольмерхаузен стал утверждать, что «интриганы» назло ему подтасовали результаты испытаний. В мае 1944 года контракт с отделом вооружения закончился, и Фольмерхаузену приказали вернуться обратно в Куммерсдорф для бессмысленной работы. Вскоре после этого его уволили.

На какое-то время Фольмерхаузен остался не у дел, все ближе и ближе подходя к отчаянию. Его обеспокоенность достигла своего пика. Карьера была полностью разрушена. По поводу него начали возникать вопросы. Люди стали сторониться его. Все отводили от него взгляд. Его вызвали на медицинскую комиссию и признали годным к строевой службе, и это несмотря на плоскостопие, бронхиальную инфекцию, плохой слух и сильную близорукость. Ему предложили привести в порядок личные дела, так как повестка о призыве может прийти в ближайшие дни. Все говорило о том, что он закончит свои дни на Восточном фронте со «шмайссером» в руках.

В один прекрасный день в дешевом кафе, где он проводил в то время целые дни, он наткнулся на своего друга.

— Ты не слышал, Хенель все еще набирает людей? Я согласен делать все, что угодно. Могу пойти чертежником, подсобным рабочим, заняться моделированием.

— Нет, Ганс, не думаю, что они тебя возьмут. Сам знаешь старика Гуго. Он встанет у тебя на дороге.

— Вот старый дурак!

— Но знаешь, Ганс, я кое-что слышал.

Друг вел себя необычайно нервно. После того как Ганса уволили, они встретились впервые. Вообще-то Ганс был очень удивлен, что встретил его в таком месте.

— И что же ты слышал? — прищурился Фольмерхаузен. Он провел руками по волосам и лицу и только тут впервые заметил, что уже давно не брился.

— Ну, я слышал, что какие-то парни из СС хотят вскоре заключить большой контракт. На «Вампира». Они могут оживить «Вампира».

— Из СС? Какое им до этого дело…

— Ганс, я ни о чем не спрашивал. Я… я просто не задавал вопросов. Но я слышал, что это связано… Он умолк на полуслове.

— С чем? Ну что же ты, Дитер. С чем, ради всего святого? Я никогда не видел тебя таким…

— Ганс, это просто возможность получить работу. Похоже, в войсках СС хотят запустить «Вампир» в производство. Я не…

— Так что же ты слышал?

— Это особый случай. Особое задание. Все держится в большом секрете, этому придают большое значение. Вот и все. Говорят, это исходит из… из очень высоких кругов.

Озадаченный Фольмерхаузен брезгливо поджал губы.

— Мне кажется, они заинтересуются тобой. И даже очень заинтересуются. Ты согласишься? Подумай об этом, Ганс. Пожалуйста.

Одно название СС наполняло его страхом. Об этой организации рассказывали слишком много страшных вещей. Но работа есть работа, особенно когда альтернативой ей является Восточный фронт.

— Да. Да, наверное, я…

Примерно через день он уже беседовал с бледным офицером на Унтер-ден-Айхен, где располагалась секретная штаб-квартира Административно-экономического отдела СС в Берлине.

— Рейхсфюрер очень хочет довести этот контракт до опытной разработки, расположив этот проект в Шварцвальде. Буду с вами откровенен: он считает, что «Вампир», над которым вы работали, может найти применение в сфере деятельности СС, и ему не терпится осуществить это.

— Интересно, — заметил Фольмерхаузен.

Далее офицер начал обсуждать с ним технические вопросы, показав удивительную осведомленность в истории и самой конструкции «Вампира», особенно его стыковки с STG-44. Фольмерхаузена поразило, насколько тщательно был изучен.

Горный массив на юге Германии проект этой, как ее там, WVHA — организацией, о которой до сего дня он ничего и не слышал.

— Вопрос о финансировании не стоит, — пояснил офицер. — Мы знаем, где взять достаточно денег. Наша вспомогательная организация под названием «Ostindustne GmbH» получает очень хорошую прибыль. Дешевые рабочие руки с Востока.

— Ну да, бюджет является важным фактором в таком проекте, — одобрительно кивнул Фольмерхаузен.

— Вы знаете этого парня, Реппа?

— Знаменитого героя войск СС?

— Да, именно его. Он тоже будет участвовать в этом деле. Присоединится к работе над проектом в ближайшее время. Мы дали проекту кодовое название «Нибелунги». Операция «Нибелунги».

— Что за…

— Это идея рейхсфюрера. Он любит привносить такие маленькие штрихи. Конечно, это шутка. Вы ведь понимаете?

Но Фольмерхаузен был в недоумении. Шутка?

— А теперь, господин инженер-доктор, вот что, — продолжил офицер, пододвигая к себе стопку бумаг. — Согласно полевым испытаниям, главный недостаток «Вампира»…

— Неудачный исход испытаний был запланирован С ним обращались как с кухонной утварью. Они извратили…

— Да, да, мы это знаем. Итак, с нашей точки зрения, главная проблема заключается в весе.

— А что еще можно ожидать с его батареями, изоляцией, устройством наведения, оптической системой, с возможностью преобразования энергии?

— Сколько весит «Вампир»?

Фольмерхаузен ничего не ответил. Вопрос был очень скользким.

— Семьдесят килограммов, — ответил на свой вопрос офицер. — На самой границе мобильности.

— Сильный здоровый мужчина… — Мужчина на фронте, под дождем, на холоде, голодный, уставший, не может быть сильным.

Фольмерхаузен снова промолчал. Он отвел взгляд и уставился в пространство. Показывать свой гнев перед офицером СС было небезопасно, и все же он чувствовал, что начинает сердиться.

— Господин доктор, наши требования сводятся к сорока килограммам.

Фольмерхаузен подумал, что ослышался.

— Что? Я не уверен, что…

— Сорок килограммов.

— Это безумие! Вы что, шутите? Какая нелепость!

— Это невозможно сделать?

— Вы ставите под вопрос само существование «Вампира». Ведь это не игрушка. Возможно, в будущем, когда станут доступны новые технологии миниатюризации. Но не сейчас, не…

— У вас будет три месяца. Ну, может быть, даже четыре или пять, сейчас это трудно сказать.

Фольмерхаузен чуть не вскочил со стула, но он видел, что офицер остановил на нем холодный твердый взгляд.

— Я… я не знаю, — заикаясь ответил он.

— У вас будут лучшие производственные возможности, первоклассные специалисты, зеленый свет от всех контрагентов. В вашем распоряжении будут все ресурсы СС, начиная от рейхсфюрера и ниже. Думаю, вы знаете, какая тяжесть легла на всех нас в эти дни.

— Да, но я…

— Мы готовы пройти весь этот путь до конца. Полагаем, что это станет жизненно важным для нашего фюрера, фатерланда и нашей расы. Я не представляю, как вы сможете сказать «нет» рейхсфюреру. Быть выбранным для такой работы — это высокая честь. Кульминационный момент вашей службы рейху.

Фольмерхаузен уловил в последних фразах угрозу, достаточно явную, чтобы остаться незамеченной.

— Конечно, — выдавил он наконец из себя с легкой еврейской улыбочкой. — Это большая честь.

Но в голове у него крутилось: «Что я делаю? Сорок килограммов?»

Сейчас, месяц спустя, до сорока килограммов оставалось еще десять. Все это время они проводили отбор, откидывали лишнее, шли на компромиссы, импровизировали с решениями, мучительно убирая грамм за граммом. Фольмерхаузен мог назвать почти каждый из предыдущих дней по количеству граммов, убранных тут или там, но последние десять килограммов, казалось, убрать было уже невозможно. После постоянного прогресса группа начала топтаться на месте, и к прочим беспокойствам Фольмерхаузена прибавилась еще и тревога по поводу того, заметил ли Репп их заминку или нет.

Он думал о том, что это типичный для него процесс развития карьеры. Он хорошо выполняет большую часть работы, выполняет ее блестяще, но никогда так и не получает от этого никакой реальной выгоды. И вот теперь ему снова мешали какие-то мелочи, которые невозможно контролировать.

На глаза ему навернулись горькие слезы. Казалось, что неудачи, несправедливые гонения, дурные совпадения преследуют его.

Например, какую благодарность, какое уважение он получил за уже произведенную модификацию STG-44? Он взял эффективную, добротно сделанную винтовку, хотя и с затвором и стволом ручной работы, но все же обычный автомат, и сделал из него первоклассное оружие для снайпера. Он одним ударом решил две самые насущные проблемы — шум и точность при дальнем поражении цели, открыв совершенно новую концепцию в баллистике. Поставленная задача заключалась в том, чтобы бесшумно выпустить обойму из тридцати патронов и поразить цель, находящуюся в четырехстах метрах. И это достигнуто: теперь Репп имеет свои тридцать шансов там, где раньше у него не было ничего.

А что в ответ?

Репп просто сидит, уставившись на него своими холодными глазами, и спрашивает: «Но, инженер-доктор, а какой у нас сейчас вес?»

Сегодняшнее собрание прошло не очень-то хорошо: началась резкая перебранка между группой оптиков, большинство из которых были из Мюнхенского технологического института, и группой энергетиков-аккухмуляторщиков, — эти две группы являлись естественными антагонистами в вопросе уменьшения веса. Тем временем люди из группы преобразования энергии хмуро молчали.

Казалось, что все трудности навалились как-то сразу. Фольмерхаузен почувствовал, как у него задрожали руки и ноги, когда глаза всех его сотрудников устремились к нему в ожидании ответов, подсказок, решений. А за этими глазами он, к своему ужасу, видел Реппа. Страдания Фольмерхаузена были неописуемы.

— Господа, послушайте. Я верю…

Он остановился, совершенно не представляя, о чем он хотел сказать, когда начал говорить. С ним часто такое случалось: он начинал уверенно говорить, но где-то на середине терял контроль над своими мыслями и умолкал, а идеи, которые он хотел разъяснить, исчезали. Фольмерхаузен почувствовал, что в нем растет желание убежать; это желание трепыхалось у него в груди, как живое существо.

— Думаю, — продолжил он, и конец фразы поразил его не меньше, чем всех остальных, — мне надо пойти прогуляться.

Все с изумлением уставились на него. Фольмерхаузен всегда был таким напористым, пытался решить проблему одним усилием воли, раздавить ее своей энергией, своей решительностью. В глазах некоторых подчиненных читалось подозрение, что Ганс-жид наконец-то решил посмеяться над ними.

— Это всем нам пойдет на пользу, — убежденно произнес он. — Отвлечься от проблемы на несколько часов и потом взглянуть на нее свежим взглядом. Встретимся снова в час.

Он поспешил к входным дверям и почувствовал порыв чистого весеннего ветра и тепло солнца. Весна, с удивлением подумал Фольмерхаузен. Замкнувшись в своем мире микронов, тепловых кривых и энергетических последовательностей, он потерял всякое ощущение времени и даже времен года. Теперь он заметил, как изменилось их поселение, ставшее похожим на крепость. Он чуть было не упал в траншею, которая определенно появилась здесь уже после того, как он в последний раз проходил этим путем. Фольмерхаузен обогнул укрытую мешками с песком орудийную установку и начал лавировать между заграждениями из колючей проволоки. Неужели американцы совсем близко? Внезапно это его испугало. Надо не забыть спросить у Реппа.

Но ему хотелось зеленой тишины, голубого неба и ласкового прикосновения солнца, а не этой картины войны, которая только подчеркивала его проблемы. Фольмерхаузен направился к воротам и пошел вдоль по дороге, где примерно в полутора километрах отсюда был единственный просвет в окружающем лесу. Путь туда оказался не особенно приятным: темные деревья нависали над ним, скрывали от него голубое небо, дорога извивалась среди густых зарослей, и были места, где Фольмерхаузен чувствовал себя совершенно одиноким. Казалось, что нигде не шевелится ни одно живое существо, и никакой ветерок не трогал плотно раскинувшиеся над головой ветви, которые разрезали солнце под его ногами на мелкие пятнышки. Но вот за очередным поворотом в конце этого коридора показалось желтое пятно. Фольмерхаузен почти пробежал оставшееся расстояние.

Прогалина была пустой — желтое поле, окруженное с четырех сторон деревьями. Фольмерхаузен вышел на середину поляны и снова почувствовал, как солнце припекает ему шею. В конце концов, стоял март, за ним наступит апрель, а потом и май, который, говорят, особенно хорош в этих местах: в ясный день можно разглядеть Альпы, находящиеся примерно в ста километрах к югу. Фольмерхаузен резко повернулся в том направлении и начал искать Альпы, как ищут надежду. Но над деревьями видна была только дымка и какие-то неясные очертания. Он начал оглядываться в поисках каких-нибудь признаков жизни — жуков, птиц, пчел — и вскоре заметил желтенький цветочек.

Фольмерхаузен наклонился к нему. Ранняя пташка, а? Цветок был колючим, болезненным на вид, покрытым легкими коричневыми пятнышками. Фольмерхаузен никогда не испытывал никаких особых чувств к подобным явлениям, у него на это никогда не было времени, но сейчас он подумал, что внутри у него зашевелилось какое-то примитивное удовольствие, что в нем все эти годы пряталось что-то от крестьянина. Он сорвал цветок и, чтобы получше разглядеть, поднес его поближе к глазам: интересная конструкция, лепестки представляют собой небольшие сектора диска, что обеспечивает простоту раскрытия и закрытия цветка; остроумное решение, позволяющее получить максимум солнечного света, и все это нисколько не вредит способности защитить себя от ночного холода. Маленькая солнечная энергетическая машина, сконструированная из концентрических кругов, эффективная, элегантная, без каких-либо излишеств. Вот где инженерное совершенство! Словно подтверждая его вывод, солнце еще сильнее припекло его затылок.

Фольмерхаузен испытывал необычайное удовольствие. Он действительно чувствовал себя так, словно сделал открытие. Надо не забыть найти какую-нибудь книжку о цветах. Он ничего о них не знал, но сейчас чувствовал, что его переполняет внезапно появившееся любопытство.

Однако эти умиротворяющие мысли тут же испарились, когда он понял, что стоит на площадке, где производились убийства. Его охватили воспоминания о той ночи. Когда он понял, что они собираются расстрелять пленных? Он не мог припомнить точно, понимание приходило к нему постепенно в течение первых месяцев. Он не мог даже определить конкретный момент осознания. Было похоже, что все знати это с самого начала, но никто не находил здесь ничего необычного. Никто не расстраивался по этому поводу. Репп, похоже, думал об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Он и не пытался смотреть на это как-то по иному, просто это обязательно должно было случиться, когда прототип «Вампира» подойдет к определенной стадии. Но у Фольмерхаузена все это вызывало неприязнь, отвращение.

Он хорошо помнил начало, двойной ряд людей, смирно стоящих в темноте на холоде. Он слышал, как они дышали. Они казались такими живыми. Он был сильно взволнован, нервничал, у него даже схватило живот. Евреи стояли рядами в ожидании смерти. Он не видел их лиц, но в этот предпоследний момент заметил одну странную особенность.

Они были такими маленькими.

Они все были маленькими. Некоторые еще совсем мальчишки, но даже и те, что постарше, были тощими и низенькими.

А потом все произошло чисто механически. Евреи маршем отправились на площадку, и, когда они исчезли из его поля зрения, он больше о них не думал.

Подготовка была краткой и неторопливой. Репп возился с оружием, затем согнулся за ним и притянул его ближе к себе, принимая устойчивую позу: все кости под автоматом, никакой плоти, никаких мускулов, ничего, кроме костной структуры, поддерживающей вес.

«Вы можете начинать, господин оберштурмбанфюрер», — сказал кто-то.

«А, да, — ответил Репп, его голос приглушался прижатым к лицу прикладом. — Отлично, отлично». «Охрана убрана, господин оберштурмбанфюрер, — крикнул кто-то, — До цели четыреста пятьдесят метров».

«Хорошо, хорошо», — ответил Репп, и его голос утонул за глухими ударами выстрелов, разлетевшихся быстрой барабанной дробью, отдельные звуки которой из-за скорости слились в единое целое.

Всего несколькими секундами позже они поняли, что один человек выжил, а еще через несколько секунд разверзся ад: вспыхнули огни, два американских истребителя-штурмовика с ревом ринулись к освещенной зоне, поливая пулями землю, по полю побежали взрывшие почву дорожки, и огни погасли.

«Сволочи, — сказал кто-то, — и откуда они только взялись?»

Фольмерхаузен вздрогнул. Сейчас он стоял в траве как раз на том месте, где лежали скрюченные тела. Пули «Вампира» вырывали огромные куски плоти. В ту ночь кровь пропитала всю землю, но сейчас здесь были только трава, солнце, голубое небо и легкий бриз.

Фольмерхаузен пошел по направлению к деревьям. Он внезапно заметил, что солнце скрылось за облачком. Ничего удивительного в том, что так резко похолодало.

Солнце снова выглянуло из-за облака, и он опять ощутил у себя на шее солнечное тепло.

"Да, согрей меня.

Успокой меня.

Умой меня.

Да, очисти меня.

Прости меня".

И тут он понял, откуда у него возьмутся эти десять килограммов.

8

Они составляли странную пару: Сьюзен в своем невзрачном гражданском платье и доктор Фишельсон, одетый по моде прошлого столетия, с вычурным древним стоячим воротничком, с гетрами, в полосатом костюме, с эспаньолкой и пенсне. «Мы выглядим так, словно сошли с фотографии моих дедушки и бабушки», — думала она.

Вроде бы она уже немного успокоила его, но не была в ном полностью уверена. В любой момент старик мог взвинтиться и затараторить на дикой смеси польского, идиша, немецкого и английского, вытирая слезящиеся глаза, облизывая пересохшие губы и возбужденно рассказывая о неизвестных ей событиях и людях. Сьюзен знала, что его нельзя назвать человеком дела, но, когда что-либо касалось определенного предмета — участи евреев, его воля становилась железной. Казалось, что он постоянно носит с собой этот воображаемый груз, который с каждым днем все ниже и ниже пригибает его к земле, приводит его к еще большему безумию. Однако сейчас он вел себя относительно тихо. Сьюзен успокаивала его, выслушивала, кивала в ответ, поддакивала, что-то шептала. Они сидели на двух неудобных стульях в стерильном коридоре частной клиники в Килбене, пригороде Лондона, перед дверьми, за которыми отдыхал Человек с Востока, как напыщенно окрестил его Фишельсон.

Вечерний кризис уже прошел. Похоже, что во второй половине дня сюда приходили какие-то дознаватели и задавали неприятные вопросы. Фишельсон ударился в панику. Последовала некрасивая сцена. В бешенстве он вызвал Сьюзен. Она отпросилась, не дождавшись конца смены, как можно быстрее добралась сюда — и обнаружила, что дознаватели ушли, а Фишельсон сидит здесь, трясущийся и что-то несвязно бормочущий.

— Ну, ну, — успокаивала она. — Я уверена, что ничего страшного не произошло. Возможно, это люди из эмиграционной службы или из полиции. Вот и все. Им же надо все это проверить.

— Грубияны! Они так грубо себя вели. Никакого уважения.

Какими словами могла она объяснить этому человеку, как действуют армии, в данном случае армии современных государств?

— Ничего страшного, доктор Фишельсон. Абсолютно ничего не произошло. Им надо все это проверить. — Она незаметно взглянула на часы. Господи, уже совсем поздно, почти полночь. Она сидит здесь с этой старой птичкой почти с восьми часов. Завтра в шесть она должна быть на службе. — Может быть, нам стоит уйти. Уже все успокоилось.

— Конечно, иди. Ты иди. А я — старик, я останусь здесь.

Старые евреи, они все на один манер. Сейчас он очень похож на ее мать. Манипуляции с чувством вины — самое эффективное средство. Господи, сколько это может продолжаться?

— Хорошо. Мы еще немного посидим здесь.

Как можно быть грубым с Фишельсоном? Это же не сопляк, который лапает тебя. Но Сьюзен очень устала. У них теперь был свидетель, возбуждающий любопытство человек в комнате за их спинами. Невероятная история. История, которая наконец-то будет рассказана. Даже если это уже и слишком поздно. Нет, не поздно. В лагерях еще осталось очень много народу, стоящего на пороге смерти. Если власти все-таки удастся убедить, то кто знает, что еще можно предпринять? Бронетанковая атака, направленная на концентрационные лагеря, с докторами и лекарствами, — и можно еще спасти тысячи жизней. Надо только убедить в этом нужных людей.

Доктор сидел, сложив руки, и тяжело дышал. Затем снял свое пенсне и начал протирать стекла лацканом пиджака. У него были длинные костлявые пальцы. В желтом свете коридора он выглядел так, словно был сделан из старой бумаги, из пергамента. «Наш еврейский генерал, — подумала Сьюзен. — Наполовину безумный, наполовину впавший в маразм, яростно негодующий. Это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Фишельсон находился здесь с 1939 года. Когда в конце этого года филантроп Гиршович примкнул к сионистам, его первостепенной задачей было создать на Западе мнение. Он был очень проницателен, этот Гиршович: он знал, что участь евреев находится в руках Запада. Первым, как своего рода авангард, он послал туда Фишельсона, чтобы тот подготовил почву. Но когда разразилась война и Гиршович пропал во время одной из нацистских ликвидационных операций, Фишельсон стал играть главную роль. Старик оказался совершенно непригодным для этой работы: в нем не было никакой деликатности, никакой тактичности, никакого политического предвидения, он мог только хныкать или произносить напыщенные речи.

— Его документы в порядке, — сказал доктор со своим обычным сильным акцентом.

— Извините? — переспросила Сьюзен.

— Его документы в порядке. Я это гарантирую. Гарантирую. Его освободили из лагеря для военнопленных. Наши люди нашли его в больнице для перемещенных лиц. Больным, очень больным. Ему оформили визу. Евреи помогают евреям. Он пересек Францию на поезде. Затем переправился сюда на пароходе. Юристы оформили все документы. Все как положено, все по закону. Это я могу сказать с полной уверенностью. Так зачем же еще дознаватели? Зачем теперь присылать дознавателей?

— Не надо, пожалуйста, не надо, — взмолилась она, чувствуя, что старик поднимается и собирается произнести речь. У него на шее под сухой кожей принялась пульсировать жилка. — Это какая-то ошибка, я уверена. А может, так и положено. Вот и все. Слушайте, у меня есть друг, который служит в разведке, капитан.

— Еврей?

— Нет. Но он хороший человек. Порядочный человек. Я позвоню ему и…

Она услышала, как двери в конце коридора открылись, но сначала не смогла разглядеть вошедших. Эти люди не производили какого-то особого впечатления: просто крупные, сильные, немного смущенные. Недоконченное предложение так и застряло у Сьюзен в горле. Кто это такие? Доктор Фишельсон, заметив в ее глазах замешательство, посмотрел в ту же сторону.

Они шли молча, без всяких разговоров. Четверо, а чуть позади них пятый, очевидно старший. Они прошли мимо Сьюзен и Фишельсона и вошли в комнату, где лежал Шмуль.

«Господи боже мой», — подумала она.

— Что это такое? Что здесь происходит? — закричал Фишельсон.

Сьюзен почувствовала, как ее сердце учащенно забилось, а руки начали трястись. Ей стало трудно дышать.

— Спокойно, — совсем не грубо сказал старший.

— Мисс Сьюзен, что здесь происходит? — спросил Фишельсон.

«Скажи же что-нибудь, идиотка», — подумала Сьюзен.

— Эй, ребята, что вы делаете? — спросила она дрожащим голосом.

— Особый отдел, мисс. Извините. Мы недолго.

— Мисс Сьюзен, мисс Сьюзен…

Старик встал, его глаза наполнились паникой. Он начал лопотать на идише.

— Что происходит? — закричала она. — Черт возьми, что здесь происходит?

— Спокойно, мисс, — ответил старший. — К вам это не относится. Особый отдел.

Первые четверо вышли из комнаты. На носилках оказался завернутый в одеяло выживший свидетель. Он с изумлением смотрел по сторонам.

— Я американский офицер, — заявила Сьюзен, роясь в поисках удостоверения. — Ради бога, этот человек болен. Что здесь происходит? Куда вы его забираете?

— Не волнуйтесь, мисс. Не волнуйтесь, — успокаивал ее старший. Если бы он не был так вежлив, то его было бы легче возненавидеть.

— Он больной.

Доктор начал что-то говорить им на польском.

— Пожалуйста, не надо так волноваться, — попросил старший.

— Где ваш ордер? — закричала она, потому что больше ей ничего не пришло в голову.

— Извините, мисс. Вы, янки, этого не знаете, не так ли? Конечно же нет. Особый отдел. Нам не нужен ордер. Особый отдел. Вот и все.

— Он пропадет, mein Gott[12], он пропадет, пропадет… Доктор снова сел.

Сьюзен уставилась на вращающиеся двери в конце коридора, через которые унесли еврея.

Старший повернулся, чтобы уйти, но Сьюзен схватила его за руку.

— Что случилось? Господи, это кошмар какой-то. Что вы делаете, что происходит?

Она чувствовала, как глаза у нее расширились от ужаса. Они просто пришли и забрали его, и ничто на свете не может их остановить. Она ничего не может поделать. Они со стариком одни в этом коридоре.

— Мисс, пожалуйста, — сказал старший. — Вы обязаны носить форму. Таковы правила. Я сейчас не буду спрашивать ничьих имен. Давайте расстанемся друзьями. Самое лучшее для вас — уйти отсюда. Возьмите старика, напоите его чаем, а затем уложите в постель. Забудьте обо всем. Это государственное дело. Я не буду спрашивать имен. Пожалуйста, мисс, уходите. Я не хочу спрашивать ничьих имен.

Он сделал шаг в сторону. Он ощущал неловкость, этот сильный здоровый мужчина, отмеченный печатью армейской или полицейской службы. Он старался быть любезным. Ему самому было не по душе то, что он делал.

— С кем я могу поговорить? — спросила она. — Господи, скажите мне, с кем я могу об этом поговорить?

Мужчина нервно огляделся. На улице сигналила машина. Его рука быстро нырнула в карман пиджака и появилась оттуда с листком бумаги. Он развернул листок и заглянул в него.

— Поговорите с капитаном Литсом, — сказал он. — Он такой же, как вы, американец. Или с майором Аутвейтом. Этим делом занимаются они.

И ушел.

— Евреи, — пробормотал доктор Фишельсон, сидя на стуле и уставившись пустым взглядом в никуда. — Кто расскажет об евреях? Кто будет свидетелем участи евреев?

Но Сьюзен знала, что никому до евреев нет дела.

Литс в одиночестве сидел в своем кабинете и ждал Сьюзен. Он знал, что она придет. Нервничал. Курил. Нога у него болела. Так как теперь было много работы, он отослал Роджера с поручением. И только что позвонил Тони, которому не терпелось проверить дюжину дополнительных идей, связанных с первой серьезной удачей. Но Литс осадил его:

— Сначала мне надо уладить дела с Сьюзен.

Голос Тони сразу же приобрел холодные нотки.

— У нас нет никаких дел с Сьюзен. Ты ничем ей не обязан. Ты ничем не обязан евреям. Все твои обязанности связаны с операцией.

— Я должен попытаться все ей объяснить, — возразил Литс, зная, что на такого твердого человека, как Тони, это не подействует.

— Тогда быстрей кончай с этим, дружище, и будь завтра готов к работе. Это будет первый день новой работы, согласен?

Литс завидовал майору. Для англичан война очень простое занятие: они бросаются в нее очертя голову и только потом начинают подсчитывать, чего им это стоило.

Он услышал в вестибюле какие-то звуки. Сьюзен? Нет, это просто что-то стонет в старом здании.

Но через мгновение дверь открылась, и появилась она.

Он мог видеть только ее темный силуэт на светлом фоне.

— Я думала, ты где-нибудь празднуешь, — сказала она.

— Это еще не триумф. Это только начало.

— Послушай, здесь можно включить какой-нибудь свет?

Литс включил свою настольную лампу — медную конструкцию с непрозрачным зеленым колпаком.

От того, что он знал, что умер для нее, она казалась ему еще более прекрасной. Он почувствовал, как его мужское достоинство напряглось и начало увеличиваться в размерах. Литс испытывал неудержимую потребность вернуться к прошлому: к тому времени, когда нынешние заботы были еще впереди, когда евреи были всего лишь маленькими, стоящими на заднем плане людьми, которых она изредка посещала, когда сам Литс занимался простой и бессмысленной работой, а Лондон был всего лишь далеким городом. На какую-то секунду он подумал, что готов сделать что угодно, чтобы вернуть все это обратно, но больше всего ему хотелось вернуть Сьюзен. Только ее. Он хотел снова познать ее, всю ее: кожу, руки, ноги. Ее рот. Ее смех. Ее грудь и лоно.

Она была одета в полную форму, как на параде. Армейский коричневый цвет, который делал большинство женщин бесформенными и бесполыми, удивительно шел Сьюзен. Медные пуговицы сверкали в мерцающем английском свете. Слева на груди к ее куртке было приколото несколько знаков отличия. На петлицах мерцали шпалы и нашивка экспедиционного корпуса, на рукаве выделялся вертикальный меч. На волосах примостилась одна из этих маленьких шапочек. В руках была сумочка или что-то в этом роде.

— Ты знаешь, я пыталась тебя остановить, — сказала она. — Пыталась. Я встречалась с людьми. Со знакомыми. С офицерами, с которыми сталкивалась в госпитале. Даже с генералами. Я даже пыталась найти Хемингуэя, но он куда-то исчез. Вот в каком отчаянии я была.

— Но ты так ничего и не добилась?

— Нет, разумеется.

— Это очень важное дело. По крайней мере, мы думаем, что очень важное. Ты не можешь его остановить. Сам главнокомандующий уже не может это остановить.

— Ну ты и проныра.

— Хочешь сигарету?

— Нет.

— Не возражаешь, если я закурю?

— Я была там, когда они приехали и забрали его. «Особый отдел». Мы ничего не могли поделать.

— Знаю. Я читал рапорт. Извини. Я не знал, что все так получится.

— А что бы это изменило?

— Ничего, — признался Литс. — Да, Сьюзен, ничего бы не изменило.

— Ты просто грязный ублюдок.

Казалось, она вот-вот сломается. Но ее глаза, в которых только на мгновение блеснула влага слез, очень быстро вернули свой твердый блеск.

— Сьюзен…

— Где он?

— В другой больнице. В британской. С ним там будет все прекрасно. Если тебя беспокоит именно это, то не волнуйся. Мы о нем хорошо позаботимся. Он нам очень важен.

— Ты не представляешь, через что прошел этот человек.

— Думаю, что представляю. Конечно, мы понимаем, это было очень тяжело для него…

— Ничего вы не понимаете, Джим. Вы не можете даже вообразить себе такого. А если ты думаешь, что можешь, то ты сам себя обманываешь. Поверь мне.

Литс ничего не ответил.

— Зачем? Ради всего святого, зачем? Вы просто похитили бедного еврея. Прямо как казаки, пришли и забрали его. Зачем?

— Он источник разведанных. Экстраординарный источник. Мы полагаем, что он является ключом к очень важной немецкой операции. Надеемся, что благодаря полученной от него информации сможем отследить эту операцию. И остановить ее.

— Ты прохвост. Ты даже не представляешь, какая на него сделана ставка, что он значит для этих людей.

— Сьюзен, поверь мне: у меня не было выбора. Несколько дней назад я шел по ночным улицам Лондона с женщиной, которую люблю. Совершенно неожиданно она рассказала мне историю, которая попала в самую сердцевину того, над чем я работаю с января. Тебе нужен был свидетель? Ну что ж, мне он тоже был нужен. Я никак не мог предположить, что это окажется один и тот же человек.

— Ты и этот ублюдок англичанин — вы и были теми офицерами, которые приходили позавчера в клинику. Я должна была догадаться. Доктор Фишельсон сказал мне, что приходили дознаватели. Я подумала про полицейских. Но нет, это был ты и тот оксфордский хлыщ. Ты готов сделать для них все, что угодно, правда, Джим? Все, что угодно! Только для того, чтобы попасть в компанию этих оксфордских и гарвардских мальчиков. Да, ты прошел долгий путь от Среднего Запада, черт бы тебя побрал.

— Извини. Но я не посылал этого еврея в пункт номер одиннадцать в Шварцвальде. Я не отдавал его в руки войск СС, «человека с дубом» и оберштурмбанфюрера Реппа. Это сделали немцы. И я должен выяснить, зачем они это сделали.

— Мерзавец.

— Пожалуйста, будь благоразумна.

— Именно это все вокруг и твердят. Именно это мы и слышим с тридцать девятого года. Будьте благоразумны. Не преувеличивайте. Сохраняйте спокойствие. Не надо так кричать.

— Ну, ори во всю глотку, если тебе от этого легче.

— Вы все на один манер. И вы, и немцы. Вы все…

— Заткнись, Сьюзен. Не смей так говорить.

Она с негодованием уставилась на него. Литс никогда не видел столько ярости в человеческом лице. Он с трудом сглотнул и зажег сигарету. Руки у него дрожали.

— Вот, я тут кое-что принесла. — Сьюзен полезла в свою сумочку. — Давай. Посмотри. Давай, ты же у нас смелый. Посмотри, я требую.

Это была подборка фотографий. Нечеткие изображения, подобие порнографии. Обнаженные женщины, стоящие в поле в окружении немецких солдат. Рвы, забитые телами. Одна фотография, особенно ужасная, изображала немецкого солдата в полной боевой форме, который приставил карабин к голове женщины, держащей на руках ребенка.

— Это ужасно, — согласился Литс — Господи, конечно же, это ужасно. А что ты хотела от меня услышать? Все это ужасно. Ты удовлетворена? Что ты, черт подери, хочешь? Я должен выполнять свою работу, будь она неладна. Я не напрашивался на это, работа сама нашла меня. Так что не мешайся, черт подери, у меня под ногами.

— У доктора Фишельсона есть интересная теория. Хочешь, я тебе ее расскажу? В ней говорится, что неевреи все еще наказывают нас за то, что пять тысяч лет назад мы изобрели совесть. Но они не понимают, что, убивая нас, убивают сами себя.

— Это теория или проклятье?

— Если это проклятье, Джим, то я адресую его тебе. От всего сердца я надеюсь, что это убьет тебя. Надеюсь, что так оно и случится. Надеюсь, это убьет тебя.

— Думаю, тебе лучше уйти. У меня еще очень много работы.

Она ушла, оставив его одного в кабинете. Фотографии лежали перед ним на столе. Немного спустя он сгреб их в кучу и выбросил в мусорную корзину.

На следующее утро, еще до того как начались допросы, Литс составил запрос и с полного одобрения Аутвейта поставил на нем гриф, обязывающий все разведывательные структуры, начиная от батальонной разведки американской группы войск в Европе и их английского аналога, британских войск на европейском театре военных действий, подавать в соответствии с ним еженедельный отчет.

Объединенный англо-американский комитет технической разведки. Приоритет высший.

Запрашиваются все разведывательные структуры группы войск по указанной ниже информации. Ответ высылать срочно, повторяю, срочно, срочно.

1. Использование любого необычного стрелкового оружия, в особенности подразделениями войск СС.

2. Усиленно охраняемые испытательные полигоны, оборудованные для проверки дальности поражения.

3. Слухи, неподтвержденные рассказы, касающиеся указанных предметов.

4. Протоколы допроса военнопленных, содержащие указанную информацию.

— Господи, ну и наприсылают же нам чепухи на такой запрос, — пожаловался Роджер.

9

Было ясно, что еврей старается угодить им. Он терпеливо отвечал на все их вопросы, хотя в душе и считал их глупыми. Они продолжали снова и снова спрашивать его об одном и том же, и он снова и снова отвечал. Но он мог сказать только то, что знал. Он знал, что Репп убил двадцать пять человек с большого расстояния (по предположению Литса, примерно в четыреста метров), в полной темноте и без звука. Он знал, что в период его пребывания в пункте № 11 туда приезжал таинственный «человек с дубом» для инспектирования проекта. Он знал, что его подобрали около Карлсруэ, а это значило, что он прошел вдоль всего горного массива Шварцвальд, около ста с лишним километров, и, таким образом, пункт № 11 должен находиться где-то в лесу в южном квадранте этого массива.

Кроме этого, всплывали отдельные детали. Однажды этот человек определил цветные петлицы у находившихся в пункте № 11 солдат СС: они принадлежали к 3-й бронетанковой дивизии СС «Мертвая голова», первоначально набранной из охраны довоенных концентрационных лагерей и с 1939 года воевавшей в Польше, Франции. России, а в нынешнее время предположительно находившейся в Венгрии. В другой раз он определил тип автомобиля, на котором приезжал таинственный «человек с дубом»: двенадцати цилиндровый лимузин «мерседес-бенц», который предоставлялся только начальникам отделов в бюрократии СС. Но вот о том, кто такой этот таинственный посетитель или какое он занимает положение, узник не имел ни малейшего понятия. Его это даже не интересовало.

— Он был немец. Вот и все. Большая немецкая шишка, — коротко ответил он на своем ломаном английском.

На следующий день он уверенно назвал STG-44 основным оружием, которым пользовались в «Мертвой голове». А на следующий — говорил об общем расположении полигона, его укреплениях и так далее. Еще один день был посвящен тому, что узник изо всех сил старался создать словесный портрет несчастного гражданского, прозванного Гансом-жидом, чьи химикаты он однажды переносил.

Литс улыбался, думая о том, как далеко и быстро они продвинулись в этом деле. С момента их первой встречи в госпитале прошло не более недели, а они уже разработали целую контрразведывательную операцию. Отдел ГОМО был полностью переключен на работу по поимке Реппа… и он, Литс, будет руководить всем спектаклем, отчитываясь только перед Тони. Он будет иметь высший приоритет в любой области технической поддержки: сможет обращаться когда угодно и куда угодно, тратить любые деньги, до тех пор пока Тони громко не взвоет (а Тони никогда не взвоет). Он прошел высочайшую проверку на благонадежность. За последние дни в этом городе о нем узнало больше людей, чем за нее предыдущее время, и его уже пригласили на три вечеринки. У него была машина (правда, в качестве шофера выступал все тот же Родж). Поговаривали о присвоении ему звания майора. Он мог подойти к телефону и позвонить кому угодно, кроме главнокомандующего. А может быть, даже и ему.

Да, это было очень много.

Но и очень мало.

— Больше нам из него ничего не выжать, — сказал Тони. — Мы беспомощны, пока не найдем это место.

Но Литс стоял на своем. Он надеялся, что где-то в показаниях еврея спрятан ключ, который поможет открыть, разгадать тайну Реппа и его операции.

«Черный лес»? Значит, надо проконсультироваться у ботаников, путешественников, лесников, географов, туристов. Посмотреть снимки воздушной разведки. Заглянуть в книги в библиотеках: «Путешествие по лесам Германии» майора (в отставке) X. В. О. Стовалля, кавалера ордена «За лётные боевые заслуги», издательство «Фабер и Фабер»; «Тенистый мир лиственных лесов» доктора Вильяма Блинкелл-Апни. И не забыть, конечно, кладезь сведений для разведчиков — путеводитель Бедекера.

«Человек с дубом»? Проверить данные британской разведки о немецких офицерах с деревянной ногой, рукой или даже челюстью — прямо-таки по Фрейду. Проверить репутации, слухи, абсурдные предположения. Может, парень просто неуклюже ходит? А может, он слишком ортодоксальный? Очень консервативный? Медленно двигается, теряет свои листья, имеет глубокие корни, разбрасывает желуди?

— Это просто смешно, — высказался Тони. — Сильно смахивает на ваши фильмы про краснокожих.

Литс фыркнул. «Человек-дуб»? Он застонал от отвращения.

А что насчет снаряжения?

В переводе с немецкого Шварцвальд означает «Черный лес». Поразить двадцать пять целей точно в яблочко с четырехсот метров в полной темноте? Невероятно. И все-таки именно здесь крылся тот критический элемент, который заставил Тони обратиться наверх и поднять шум. В этой толпе мертвых евреев он без труда сумел разглядеть мертвых генералов, или мертвых министров, или мертвых королей.

Но специалисты по баллистике сказали, что это невозможно. Ни один человек не может так хорошо стрелять, не видя цели. Здесь должно было быть какое-то замаскированное освещение. Радар? Маловероятно, так как радары все еще очень примитивны и лучше всего работают в воздухе, где можно увидеть только самолеты и пространство. На флоте каким-то образом используют звук, кто-то рассказывал про гидролокаторы. Может быть, немцы нашли способ слышать цель. Сверхчувствительные микрофоны?

— А что, если этот парень просто может видеть в темноте? — предположил Роджер.

— Спасибо, Роджер. Ты нам очень помог, — огрызнулся Литс.

Но даже если он может видеть, то каким образом он поражает цели? Четыреста метров — это большое расстояние. Если он хочет поразить цель на таком расстоянии, то ему надо воспользоваться высокоскоростными зарядами. А когда такой заряд проходит сверхзвуковой барьер, хлоп! Литс это и сам прекрасно помнит. К тому же ему известно, что этот малый стрелял сверхскоростными зарядами 7.92 миллиметра[13]. Могли ли немцы сделать их бесшумными? Конечно, сделать бесшумным выстрел не составляет особого труда; но сделать бесшумной пулю нельзя! Пуля издает звук.

Так как же, черт подери, они это делают?

Это приводило его в ужас.

Кто же будет целью?

Тут должна быть какая-то значимая фигура. Если выяснить, что это за фигура, все остальное можно очень легко распутать. В своих догадках Литс пришел к единственному заключению: это должна быть группа людей. Иначе зачем Реппу упражняться на групповой цели и зачем использовать тридцати зарядный STG-44, а не прекрасный пятизарядный карабин «Кар-98», нарезное, дальнобойное оружие, которое немцы в этом столетии производили миллионами?

Однако убийство кого бы то ни было не принесет им большой пользы, разве что это будет сделано из чистой мести. Конечно, можно убить Черчилля, убить Сталина. Но это не повлияет на исход войны. Убить обе палаты парламента, конгресс и сенат, президиум и политбюро — это ничего не изменит. Германия все равно будет раздавлена. Останутся большие люди, которые будут продолжать дергать за веревочки.

Но, черт подери, немцы не просто собираются убить кого-то — СС прилагает огромные усилия, требующие в эти тяжелые дни привлечения всех возможных ресурсов, для того чтобы убить еще несколько человек.

Что бы это могло значить? Уже и так убиты миллионы, миллионы людей мертвы. Кого они так ненавидят, что хотят убить, даже погибая сами?

До кого они хотят добраться, даже стоя на краю могилы?

Именно на этом месте и заканчивалась информация, предоставленная Шмулем. За исключением одного момента.

Литс сидел один в кабинете, заработавшись до позднего вечера. В этот день работа с евреем прошла не совсем хорошо. Он начал буксовать. Похоже, он не очень-то беспокоился о своих новых союзниках. Он был мрачным маленьким болванчиком, сварливым, раздражительным, нелепо выглядевшим в новой американской одежде. Сейчас он вернулся в свою больницу, Тони ушел на какую-то конференцию, Родж колотил мячиками об стенку, а Литс, нянча свою больную ногу, сидел здесь, среди скомканных листов бумаги, книг, разного хлама, фотографий, карт, и старался не думать о Сьюзен.

Литс выдвинул ящик стола и достал оттуда папку. На ней было написано: «Репп (имя неизвестно), немецкий офицер СС, главный подозреваемый», и хотя содержание папки было довольно отрывочным, все же оно скрывало в себе одно настоящее сокровище. Литс открыл папку, и оттуда на него бесцветными глазами уставился Репп. Это была копия с газетной фотографии 1936 года. Длинное молодое лицо, ничем особым не выделяющееся, темные, коротко подстриженные волосы, высокие скулы.

Еврей назвал его мастер-снайпером.

Литс не позволял себе часто рассматривать фотографию. Он не хотел, чтобы она стала для него слишком привычной, слишком знакомой. Он хотел каждый раз смотреть на нее свежим взглядом, никогда не воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся. Литс знал, что смотреть на этого парня как на что-то давно примелькавшееся будет большой ошибкой.

Они показали эту фотографию Шмулю.

Тот посмотрел на фотографию и вернул ее им.

— Да, это он.

— Репп?

— Да. Конечно, здесь он намного моложе.

— Мы полагаем, что он был замешан в военных преступлениях против британских военнопленных в тысяча девятьсот сороковом году во Франции, — пояснил Аутвейт, который и принес эту папку. — Один из раненых, которому удалось выжить, назвал два имени. Среди них был Репп. Тогда следователи порылись в запасниках Британского музея и нашли вот эту фотографию из спортивного раздела «Illustrierter Beobachter»[14], довоенного нацистского издания. Похоже, этот парень входил в немецкую команду по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Выживший пленный опознал его по этой фотографии. Так что у нас давний интерес к господину Реппу.

— Надеюсь, вы арестуете его или как там у вас это называется, — сказал Шмуль. Он вынужден был вернуться к теме Реппа, но в конце концов добавил только: — Он солдат. Довольно спокойный человек, держит под контролем себя и других. Я не сумел проникнуть в его душу. Евреи никогда не понимали людей такого сорта. Не могу даже вообразить, что он из себя представляет, что у него на уме, какими глазами он смотрит на мир. Он пугает меня. Пугал тогда. Пугает и теперь, в этой комнате. Он не знает, что такое горе.

Хотя Шмуль и не хотел понимать Реппа, именно это было сейчас основной задачей Литса. Он пристально уставился на фотографию. Под ней стояла простая подпись: «Кадет Репп, один из наших образцовых немецких спортсменов, имеет большое будущее в стрелковых состязаниях».

Прошел еще один день, и снова вяло тянулся очередной допрос. Проведя в предыдущий вечер столько времени над фотографией немца, Литс чувствовал себя совсем разбитым. По запросу Тони очередная группа аналитиков отправилась в Британский музей просматривать немецкую периодику, надеясь, что там может всплыть что-нибудь новое. Таким образом, этот аспект тут же выскользнул из рук Литса, и вместо этого перед ним теперь сидел все тот же еврей, который выглядел хуже, чем обычно. В первые дни, проведенные у союзников, когда его до отвала кормили легкой пищей, с навязчивым энтузиазмом заботились о нем, возможно, даже слегка льстили ему, он несколько оживился. Но по мере того как проходило время, Литс начал чувствовать, что они теряют его. А в последнее время он стал замкнутым, на вопросы отвечал ворчливо, с причитаниями. Литс слышал, что у него иногда случаются ночные кошмары и он кричит: «Ost! Ost!» (восток, восток); из всего этого американец сделал вывод, что еврей прошел через тяжелые испытания. Но, черт подери, он ведь вышел из них, верно? Литс был воспитан не в том духе, чтобы сочувствовать унынию. Он не терпел трагических взглядов на жизнь, а когда сам порой впадал в мрачное состояние духа, то при этом остро ненавидел себя.

Что там ни говори, но сейчас не только еврей вел себя недружелюбно, но и сам Лиге чувствовал себя больным. По меньшей мере, он простудился.

— Вы выглядите просто ужасно, — заявил Роджер в редком для него порыве человеческого сострадания, хотя, что касается несчастья другого человека, он вряд ли был убедителен.

— Англичане предпочитают держать комнаты прохладными, — заметил бывший узник.

— Роджер, затопи обогреватель, — раздраженно сказал Литс, которому не терпелось вернуться к главному сегодняшнему делу — очередному обсуждению смысла слов «человек с дубом».

Что-то пробормотав, Роджер поплелся к обогревателю и загромыхал там.

— Здесь почти сорок градусов, — сказал он в пространство.

Шмуль снова шмыгнул носом, прочистил свой саднящий нос в тряпочку и выбросил ее в корзину для бумаг.

— Мне бы хотелось получить обратно мою шинель. Немецкую. По крайней мере, они делают их теплыми. Эту насквозь продувает.

Он одернул надетую на нем американскую куртку.

— То старье? Да оно пахло, как химическая лаборатория, — возмутился Роджер.

— Ну ладно, — сказал Литс, — а может быть какое-то скрытое значение в этом дубе? Что-то вроде каламбура, символа, или это как-то связано с тевтонской мифологи…

Литс замолчал на полуслове.

— Эй, — крикнул он, резко повернувшись. — Что ты имел в виду, говоря про химическую лабораторию?

— А? — удивленно поднял голову Роджер.

— Я сказал, что ты имел в виду…

— Я слышал, что вы сказали. А я имел в виду то, что та шинель пахла как химическая лаборатория. — Это было наиболее полное объяснение, которое он мог дать. — Я целый год проходил органическую химию в университете, вот и все.

— Где она?

— Чего? — проворчал Роджер. — Это просто старая фрицевская шинель. Откуда мне было знать, что она какая-то особая? Я, э-э, выбросил ее.

— О господи, — сказал Литс — Куда?

— Послушайте, капитан, это была просто ободранная старая…

— Куда, сержант, куда?

Литс редко разговаривал с ним таким тоном, и Роджеру это ни капельки не понравилось.

— В бачок, черт подери. За госпиталем. Сразу после того, как мы принесли ему новую одежду. Я считал, что…

— Ладно, хорошо, — оборвал его Литс, стараясь сохранить спокойствие. — Когда это было?

— С неделю назад.

— О, черт! — Литс пытался сообразить, что делать. — Мы должны найти эту вещь.

Он схватился за телефон и начал выяснять, кто ответствен за вывоз мусора с территории американского поселения в Лондоне.

Шинель была найдена в яме около дока Спасителя, на другой стороне Темзы напротив Лондонского Тауэра. Нашел ее Роджер, и она действительно воняла: краской, плесневелым хлебом, использованными презервативами, горелой бумагой, тестом, ржавчиной, маслом, опилками и другими компонентами, вместе с которыми лежала в интимной близости.

— И сульфидом свинца, — сказал Литс, читая на следующий день отчет научно-исследовательской лаборатории Отдела стратегической службы.

— Это что еще за хреновина? — поинтересовался Роджер. Шмуль не проявил никакого интереса.

— Это вещество, из которого делают инфракрасные компоненты. Таким образом они и могут видеть, то есть Репп может видеть. Я уже выяснил, что у нас в этой области проводятся сверхсекретные работы, точно так же и у англичан. Но теперь можно предположить, что немцы лидируют в этом вопросе. У них уже готов полевой образец, а это означает, что они опередили нас на несколько лет. Видишь ли, это вещество преобразует тепловую энергию в световую: оно видит тепло. Человек обладает определенной температурой. Прицел Реппа устроен по этому принципу. Он может видеть тепло и стрелять по нему. Он мог видеть их всех. За исключением… — Литс сделал паузу, — его.

Он повернулся к Шмулю.

— Вы были правы, — сказал он ему. — Вас спас не Бог. И это вовсе не было чудом. Данное вещество поглощает тепло, поэтому оно и считается фотопроводником. И поэтому оно является таким хорошим теплоизолятором. Вот почему шинель согревала вас, когда вы пробирались через Шварцвальд. И вот почему Репп вас не увидел. Вы просто отличались по температуре от остальных. Вы были невидимы.

Но Шмулю, похоже, все это было неинтересно.

— Я знал, что у Бога в ту ночь было много других забот, — проворчал он.

— Но в следующий раз, когда Репп будет стрелять, — сказал Литс, — ребятам по другую сторону прицела вряд ли так же повезет.

10

Репп с раздражением заметил, что Фольмерхаузен явно нервничает. «А с чего ему нервничать? Это не ему придется там подставлять свою шею, а мне».

Было еще достаточно светло, чтобы покурить, приятные сумерки в середине апреля. Репп зажег одну из своих «Сибирских», грубую папиросу Иванов, слабо набитую, с сучками, которые потрескивали при горении, но он привык к таким, когда находился в окружении под Демянском.

— Курите, господин инженер-доктор?

— Нет, нет. Никогда не курил. Спасибо.

— Понятно. Скоро настанет ночь.

— Вы уверены, что здесь безопасно? Я имею в виду, что если…

— Мужайтесь, господин инженер-доктор, мужайтесь. Произойти может все, что угодно, и обычно так и случается. Но только не здесь, только не сегодня ночью. Это будет всего лишь патруль, а не полноценная атака. И не в такой час. Эти американцы не спешат умирать.

Он улыбнулся, глядя сквозь лишенные стекол окна фермы, выходившие на аккуратные поля, в которых не было и намека на войну.

— Но мы окружены, — напомнил Фольмерхаузен.

Это было правдой. Они находились около городка Альфельд, лежащего на Швабском плоскогорье, в последнем очаге сопротивления. Американские отряды стояли со всех сторон, хотя и не проявляли особой агрессивности.

— Мы же прошли сюда, правда? И не беспокойтесь, мы выйдем отсюда и вернемся в наш укромный уголок, — с усмешкой пообещал Репп.

В дверях показался сержант-эсэсовец в камуфляжной куртке с МР-40 в руках.

— Господин оберштурмбанфюрер, — сказал он, едва дыша от огромного уважения. — Меня прислал капитан Вебер. Через пятнадцать минут группа выйдет на позицию в засаде.

— А, спасибо, сержант, — вежливо ответил солдату Репп. — Ну что же, — повернулся он к инженеру, — пора выходить.

Но Фольмерхаузен продолжал стоять на месте, уставившись сквозь окно в сумерки. Его лицо побледнело, и весь он казался каким-то бесцветным. Этот человек еще ни разу не бывал в зоне боевых действий.

Репп с заметным усилием взвалил на спину тяжелый ящик с электрооптическим оборудованием и застегнул наплечные ремни. Фольмерхаузен не двинулся с места, чтобы помочь ему. Репп взял с двуноги, которая стояла на столе, сам автомат и продел ноги в перевязь, предназначенную для того, чтобы взять на себя основной вес, там и тут подогнал ремни и объявил, что он готов. На нем сегодня был полный камуфляжный костюм — мешковатые брюки и куртка, стандартная пехотная портупея с прошитым ремнем и шестью парусиновыми кармашками для запасных магазинов патронов и, естественно, его приплюснутая фуражка с кокардой в виде черепа.

— Желаете пойти с нами? — весело спросил он.

— Спасибо, нет, — ответил Фольмерхаузен, раздосадованный этой шуткой. — Сегодня чертовски холодно.

Он сглотнул и похлопал себя руками по всему телу, изображая дрожь.

— Холодно? Мы в сороковых широтах. Почти в тропиках. И сейчас весна. Скоро увидимся. Надеюсь, ваше устройство работает.

— Не забывайте, господин оберштурмбанфюрер, у вас всего лишь три минуты…

— … на работу прибора. Я помню. Я использую их по максимуму, — ответил Репп.

Репп вышел из фермерского дома и под тяжестью своего груза неуклюже пошел к группе деревьев, где собирались все остальные. Честно говоря, он чувствовал себя очень забавно в этой странной сбруе: объемистый ящик, закрепленный ремнем на спине, сам автомат, соединенный с ящиком проводами, сверху на автомате прикреплен громоздкий и нелепый прицел, и это вдобавок к увеличенному магазину, измененной рукоятке и двуноге. Но Репп знал, что никто над ним посмеиваться не будет.

Сегодня спектаклем руководить будет капитан Вебер. Это его район, и он знает маршруты американского патруля. Репп идет только для того, чтобы стрелять, как на сафари.

— Хайль Гитлер, — отсалютовал Вебер.

— Хайль, охрана, — ответил Репп, ответив подчеркнуто небрежным жестом.

Молодые пехотинцы из 12-й бронетанковой дивизии «Гитлерюгенд» уважительно столпились вокруг, хотя обстоятельства, казалось, требовали более церемонной вежливости. Это понравилось Реппу. Он никогда не был большим любителем церемоний.

— Привет, Вебер. Здорово, ребята, — кивнул он им. Обычные фразы, прекрасно. Они будут рассказывать об этом после войны.

— Господин оберштурмбанфюрер, — сказал один из его почитателей, — похоже, эта штуковина тяжелая. Вам не нужен человек…

Она была тяжелой. Даже после последнего штриха, внесенного гением Фольмерхаузена, над которым он, как маньяк, работал последние дни, «Вампир» — система в целом, автомат, двунога, прицел, источник света — весил более сорока килограммов. Если быть точным, то 41, 2 килограмма, все еще 1, 2 килограмма сверх нормы, но это было ближе к техническому заданию, чем Репп ожидал.

— Спасибо, не надо. Это входит в условия испытания, понимаете ли, надо проверить, как с ним может управиться один парень, когда у него за спиной такая тяжесть. Даже такой старпер, как я.

Реппу был тридцать один год, но все остальные были моложе, и они рассмеялись.

Репп тоже улыбнулся: ему было приятно, что шутка понравилась. Как только смех утих, он сказал:

— Я за вами, капитан.

Несколько последних секунд были посвящены ритуалу окончательной проверки снаряжения: затворы МР-40 спущены с предохранителей и поставлены в боевое положение, к пулеметам пристегнуты диски, поправлены портупеи, затянуты ремни на касках. Затем они, согнувшись, вышли на поле — Вебер впереди, Репп где-то посередине.

Фольмерхаузен наблюдал, как они уходили, как бесшумная цепь группы засады осторожно погружалась в темноту. Он спросил себя, как долго ему придется ждать, пока Репп не вернется со счастливой новостью, что все замечательно и они могут уезжать. Вероятно, несколько часов. Этот день и так прошел, можно сказать, ужасно: сначала жуткий перелет из пункта № 11 на самолетике «шторк», раскачивание и подпрыгивание над деревьями. Затем долгое время, проведенное среди солдат, беспорядочная стрельба и беспокойство насчет погоды.

Продержится ли солнце до сумерек?

Если этого не произойдет, то они задержатся еще на один день. И еще на один. И еще.

Но солнце продержалось.

— Ну вот видите, Бог ответил на ваши молитвы, господин инженер-доктор, — ворчливо заметил ему Репп.

Фольмерхаузен стеснительно улыбнулся. Да, он молился.

Продемонстрировав проворность, которая могла бы поразить многих его клеветников, Ганс-жид подготовил «Вампир» к полевым испытаниям. Пользуясь специальным ключом и отверткой, он быстро установил прицел и преобразователь энергии с параболической инфракрасной лампой на модифицированную трубку STG. Подключил систему питания и проверил разъемы. Все в порядке. Он открыл кожух и быстро осмотрел содержимое: проверил сложные соединения проводов, контакты разъемов, наличие посторонних предметов.

— Вам лучше поспешить, — заметил Репп, склонившись у него над плечом, внимательно наблюдая и записывая все его действия. — Мы его упустим.

Фольмерхаузен, наверное, уже в тысячный раз объяснил:

— Чем позже мы его зарядим, тем дольше он будет работоспособным.

Наконец он закончил проверку. Солнце еще не село, светило напоследок: не огненное полуденное сверкание топки или битвы, а легкая вечерняя версия — бледное, низкое и слабое, но достаточное.

— Нам нужен не жар, а свет, — указал Фольмерхаузен.

Он откинул металлическую крышку с толстого металлического диска, прочно соединенного точечной сваркой с крышкой катодного отсека, обнажив стеклянную поверхность, плотную и непрозрачную. Ее грани засверкали на солнечном свете.

— Нам надо всего лишь пятнадцать минут, это даст заряд для трехминутной работы, который сохранится в течение восьми часов, — сказал Фольмерхаузен так, словно хотел убедить самого себя.

Он пытался объяснить Реппу, что проблема с инфракрасными лучами заключается в том, что они обладают гораздо меньшей энергией, чем видимый свет, — как же тогда они могут излучать световые волны достаточной мощности, чтобы можно было идентифицировать изображение и, в данном случае, стрелять по нему? Много лет назад в Берлинском университете доктор Куцхер нашел частичный ответ на поставленную задачу: подводя высокое напряжение к катодной трубке, он добился желаемого подъема энергетического уровня до порога видимости. Но перед Фольмерхаузеном, отчаянно импровизирующим в пункте №11, стояла более узкая задача, чем перед доктором Куцхером. Его задача сводилась к военному применению: он был ограничен весом, тем весом, который один человек может нести на плечах по пересеченной местности. Когда было отброшено, облегчено и изменено все, что возможно, он обнаружил, что у него все еще остается десять лишних килограммов; дальнейшего сокращения веса можно было добиться только за счет значительного ограничения функциональных возможностей «Вампира». А недопустимые десять килограммов были скрыты в батарейном отсеке, в батареях и их кожухе — источнике высоковольтного напряжения.

Его внезапное озарение, принявшее форму похожего на пузырь диска, приваренного к прицелу (довольно некрасивое зрелище!), заключалось в солнечной батарее. Не что иное, как само солнце могло бы снабдить «Вампир» энергией, запас которой нельзя было назвать неистощимым, но его вполне должно было хватить на то, чтобы на несколько минут глубокой ночью создать искусственный невидимый солнечный свет. Конечно, Фольмерхаузен не мог полностью отказаться от батарей; одна батарея все еще была нужна для обеспечения питания катодной трубки, но для этого требовался уже гораздо меньший ток, так как фосфор, находившийся в камере, обладал особой способностью поглощать солнечный свет, а затем, под воздействием инфракрасных лучей, освобождать его. Таким образом, вместо 10-килограммовой 30-вольтной батареи у «Вампира» появилась 3-вольтная батарея весом всего лишь в 1, 3 килограмма, за счет чего высвобождался вес в 8, 7 килограмма, при этом сохранялись заданные яркость и контрастность изображения. Но так как фосфор в заряженном состоянии обладает очень короткой жизнью, под воздействием инфракрасных лучей быстро теряя накопленную энергию, то долго работать такой прибор не может. Однако добрых три минуты Репп может вглядываться в прицел, и там перед ним будут мерцать в зеленом свете увеличенные в десять раз специально сделанной для этого оптикой колеблющиеся, видимые, различимые, доступные, находящиеся на расстоянии четырехсот метров цели.

Фольмерхаузен сверился с часами и захлопнул крышку солнечного диска.

— Ну вот, готово. Теперь вам хватит заряда до полуночи.

— Прямо как в сказке, — весело заметил Репп.

— А у вас есть специальное снаряжение?

— Конечно, конечно, — и Репп хлопнул по сумке для магазинов, висящей у него на поясе.

Сейчас, на ферме, Фольмерхаузен вглядывался в кромешную темноту за окном. Где-то там, в своей стихии, был Репп. Ночь принадлежала ему.

«Это я подарил ее ему», — подумал Фольмерхаузен.

Репп занял позицию за автоматом, который стоял на двуноге. Плечи и руки у него болели, ремни больно врезались в ключицы. Чертово устройство было тяжелым, а он прошел всего-то три или четыре километра, а не двадцать пять, которые ему надо будет пройти в день операции «Нибелунги». Он заметил, что дыхание у него стало неровным, прерывистым и захлебывающимся, и постарался обуздать его. Спокойствие — величайший союзник снайпера, надо добиться полной безмятежности, слить воедино душу и стоящую перед тобой задачу. Репп постарался расслабиться.

В четырехстах метрах от него аккуратные поля спускались к руслу ручья, где росли группы деревьев и густые заросли кустарника, а земля образовывала своего рода складку, естественную траншею; человек, двигающийся по незнакомой местности, наверняка будет опасаться ее, будет стараться обойти ее подальше.

— Вот, господин оберштурмбанфюрер, вы видите? — спросил Вебер, припавший к земле где-то рядом.

— Да. Все прекрасно.

— Четыре ночи из пяти они здесь точно появляются.

— Великолепно.

В присутствии высокого начальства Вебер нервничал и слишком много говорил.

— Мы можем подойти поближе.

— Я просил четыреста метров, это примерно то, что надо.

— Мы осветим местность, если…

— Никакого света, капитан.

— Вон там, справа, я разместил пулеметный расчет, чтобы в случае надобности подавить ответный огонь. А мой командир взвода, надежный парень, находится с остальным патрулем слева.

— Вижу, вы на Востоке хорошо освоили дело.

— Да, господин оберштурмбанфюрер.

Лицо молодого капитана, так же как и лицо самого Реппа, было покрыто маслянистой боевой краской. При свете звезд их глаза сверкали белизной.

— Обычно они приходят сюда около одиннадцати, через несколько часов после выхода. По их предположению, у нас здесь самое слабое место в цепи. Мы позволяем им проходить здесь безнаказанно.

— Завтра они будут держаться подальше от этого места! — засмеялся Репп. — А теперь прикажи своим ребятам сидеть тихо. Никакой стрельбы. Это моя операция, понятно?

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер. Капитан ушел.

Хорошо, так-то будет лучше. Репп любил, если это возможно, проводить такие моменты в одиночестве. Он рассматривал эти минуты как свое личное время, время для того, чтобы прочистить голову, расслабить мышцы и позволить себе дюжину полубессознательных странных движений, которые позволяли ему почувствовать единство с оружием и целью.

Репп лежал очень тихо, ему было тепло, он чувствовал ветерок, оружие в своих руках, изучал лежащий перед ним в темноте ландшафт. Он испытывал удовольствие, но в то же время вспоминал, что не всегда такие минуты были приятными. У него перед глазами всплыли мгновения морозного февраля, отчаянного февраля отчаянного 1942 года.

«Мертвая голова» была зажата на нескольких квадратных милях разрушенного города под названием Демянск, расположенного на Валдайской возвышенности между озерами Ильмень и Селигер на севере России, — потом это назвали «Зимней войной». В этом городе все основы военной организации были уничтожены: сражение превратилось в один гигантский уличный бой, то и дело повторялись короткие перестрелки, когда отдельные группы людей подкарауливали друг друга в руинах. Молодой Репп, гауптштурмфюрер, как в войсках СС называли своих капитанов, был чемпионом среди «охотников». Со своим «манлихер-шёнауэром» калибра 6,5 миллиметра, снабженным десятикратным оптическим прицелом, он бродил от одной перестрелки к другой, убивая пять, десять, пятнадцать человек подряд. Он был блестящим стрелком и становился почти знаменитостью. Утром двадцать третьего числа Репп устало сидел на корточках среди развалин завода «Красный трактор», мелкими глотками пил остывший эрзац-кофе и прислушивался, как вокруг него ворчат солдаты. Он их не винил. Ночь превратилась в одну длинную и бесплодную операцию по борьбе со снайперами: поповцы почему-то молчали. Репп устал, устал вплоть до кончиков пальцев; глаза у него опухли и болели. Пристально рассматривая рябь на жидкости в своей жестяной кружке, он с легкостью представлял другие места, в которых сейчас предпочел бы очутиться.

Зевнув, он оглядел то, что осталось от завода: лабиринт обломков, изогнутые балки, груды кирпичей, очертания остова на фоне серого неба, которое снова обещает снег; этот чертов снег падал и вчера, сейчас его должно быть уже почти два метра, и повсюду вокруг завода свежие белые сугробы ярко сверкают на фоне черных стен, придавая всему месту впечатление странной чистоты. Было холодно, ниже нуля, но Репп уже не обращал на это внимания. Он привык к холоду. Он хотел спать, и все.

Перестрелка началась постепенно. В городе постоянно раздавались выстрелы — это одни патрули наталкивались на улицах на другие; к ним уже привыкли и даже не замечали их, точно так же, как и взрывы. Но несколько минут спустя интенсивность огня начала расти, в то время как стычки между патрулями обычно исчислялись секундами. Некоторые из солдат прекратили ныть.

— Иван снова нападает, — сказал кто-то.

— Черт. Сволочи. Они что, не спят, что ли?

— Не дергайся, — посоветовал другой. — Возможно, просто какой-то мальчишка с автоматом.

— Тут больше чем один автомат, — возразил третий голос. Так оно и было, Репп мог это подтвердить, потому что теперь перестрелка переросла в шквальный огонь.

— Ладно, ребята, — спокойно сказал сержант, — давайте наплюем на это дело и подождем офицеров.

Он не видел Реппа, который продолжал лежать в сторонке.

Через несколько минут пришел лейтенант и быстро огляделся в поисках сержанта.

— Позволили им вылезти, да? Боюсь, их там много, — лаконично сказал он.

Тут он увидел Реппа и был поражен, столкнувшись с другим офицером.

— Э? Слушайте, какого черта, кто вы…

— Репп, — представился Репп. — Черт! Мне просто необходимо поспать. Сколько их там? Говоришь, много?

— Пока не ясно. Слишком много дыма и пыли в конце Центрального проспекта. Но, судя по стрельбе, команда большая.

— Хорошо, — сказал Репп, — твои ребята и ты сами знаете, что надо делать.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер.

Репп устало поднялся. Он выплеснул остатки эрзац-кофе и мгновение постоял неподвижно. Вокруг суетились солдаты, натягивали шлемы, плотнее запахивали куртки, хватали карабины «Кар-98» и выбегали на улицу. Репп проверил карманы своего белого маскхалата, затем потуже затянул его. Он был полностью загружен боеприпасами — предыдущей ночью не расстрелял и одного магазина. «Манлихер-шёнауэр» стрелял из хитроумного барабанного магазина, похожего на цилиндр револьвера, и у Реппа их была полная сумка.

Наконец он с карабином в руках вышел на улицу. Снаружи был ослепительный свет и неудержимая паника. В конце Центрального проспекта горела бронемашина. Вдоль тротуара пули от ручного оружия поднимали вихри пыли и снега. Стоял ужасный, оглушительный шум. Пехотинцы из бронетанковой дивизии СС бежали по проходу от стены дыма, кое-кто из них падал, настигнутый пулей. Когда они пробегали мимо, Репп столкнулся с одним из них. — Бесполезно. Бесполезно Они прорвались. Сотни, тысячи. О господи, это всего лишь в квартале…

Его слова заглушил взрыв, и рядом, подняв в воздух тучи дыма и пыли, рухнула стена. Охваченный паникой солдат метнулся в сторону искрылся. Репп увидел, как молодой лейтенант размещает своих солдат вдоль улицы под укрытием обломков. Все они выглядели перепуганными, однако подчинялись командам. За дивизией «Мертвая голова» укрепилась репутация несгибаемой Репп знал, что им снова придется подтвердить эту свою репутацию. Дым скрывал от его глаз конец улицы. Там ничего нельзя было разглядеть, кроме каких-то неясных теней.

— Господин Репп, — крикнул кто-то, потому что Репп уже тогда имел определенную известность, — расстреляйте за нас эту кучку недоносков, а то, похоже, мы не успеем сделать это сами.

Репп улыбнулся. Ну вот, наконец-то попался человек с силой воли.

— Убей их сам, сынок. У меня сейчас увольнительная. В ответ раздался смех.

Репп повернулся и направился обратно на территорию завода. Он уже устал от этих Иванов, от развалин, от грязи из взорванной канализации, от крыс размером с кошку, которые снуют по руинам и пробегают у тебя по животу, пока ты спишь: во всяком случае, он уже давно перестал надеяться выжить, так почему же не выйти наружу сегодня? Этот день так же хорош для гибели, как и все остальные. Его взгляд упал на оставшуюся в углу помещения покосившуюся лестницу. Он поднялся по ней и прошел по пустынным верхним этажам завода. Репп слышал, как внизу ворвались люди — ребят из «Мертвой головы» отбросили обратно к заводу. Значит, так тому и быть, пусть это будет завод «Красный трактор». Ему двадцать восемь лет, и он не станет старше ни на один день и проведет этот последний день в том месте, где большевистские крестьяне стоили трактора, а в послед время танки. Это не тот конец, который он себе представлял, но когда его начало охватывать безразличие, он вдруг почувствовал, что и такой конец будет совсем не плох. Ему надо поспешить и успеть сделать задуманное.

На самом верху он обнаружил, что находится в неком подобии часовой башни, конечно, разбитой. Здесь не было ничего, кроме снега, старых досок и кирпичей; полстены обвалилось, в другой стене был огромный пролом от артиллерийского снаряда. Еще одна громадная дыра открывала изумительный вид на Центральный проспект — заполненное дымом ущелье из рухнувших стен. Как раз в то время, когда Репп осматривал этот пустынный пейзаж, тот начал оживать прямо у него на глазах. Теперь он мог разглядеть толпящихся внизу поповцев в белых маскировочных костюмах и куполообразных коричневых шлемах. Они подтаскивали пулеметы.

Репп деликатно приставил винтовку к плечу и положил ее на кирпичную кладку. В прицеле появился русский, по крысиному пробирающийся от укрытия к укрытию. Он осторожно приподнял голову и стрельнул глазами вокруг, и Репп выстрелил ему в горло. За ту долю секунды, пока тот падал, фонтан алой пены залил ему грудь. Русский был примерно в четырехстах метрах от Реппа. Репп передернул затвор (похожий на рукоятку столового ножа, а не шишковатый, как у «Кар-98»), не отрывая глаза от чашки десятикратного оптического прицела «Юнертл», который делал образы крупными и четкими, как на экране берлинского кинотеатра. Перекрестье прицела было образовано тремя сходящимися линиями, справа, слева и снизу, которые почти, но все же не совсем встречались, образуя маленький свободный кружок. Трюк Реппа заключался в том, что он всегда держат этот кружок заполненным; сейчас он навел его еще на одного красного, на офицера, и убил его.

Репп стрелял все быстрее, ведь русских оказалось так много. Он довольно удобно вклинился между кирпичами башни, и на каждый выстрел винтовка отвечала резким легким толчком, не тем разбивающим кости ударом, как «Кар-98», а осторожным и сдержанным. Когда Репп убивал их, они падали на камни, обливаясь кровью, но без видимых повреждений. Калибр 6, 5 миллиметра убивает скоростью, а не силой удара: вращающаяся пуля вонзается в плоть как сверло и, не обходя кости или позвоночник, вылетает наружу. По тому, как расслабленно падали эти люди, Репп пришел к заключению, что они не чувствовали боли. Они так тесно толпились, что ему даже не надо было передвигать винтовку, он просто держал ее на том же месте. К этому моменту Репп уже истратил пять обойм, двадцать пять зарядов. Он убил двадцать пять человек. Когда он поражал их, одни казались ошеломленными, другие — злыми, третьи — рассеянными. Репп стрелял в грудь. Он не рисковал. Не придумывал ничего необычного.

Русские, конечно, заметили его. Их пули свистели и ударялись вокруг него, откалывали кусочки кирпича, наполняли воздух снегом и пылью, но он испытывал волшебное ощущение. Он продолжал заставлять их падать. Груда белых тел росла.

У него за спиной раздался звук, и Репп обернулся. Наверху лестницы, согнувшись, стоял парень и держал в руках его сумку.

— Ваша сумка, господин гауптштурмфюрер. Вы оставили ее внизу.

— Ага.

Кто-то все же догадался принести ее. Сумка была набита боеприпасами, еще шесть коробок, в каждой пятьдесят специально заряженных патронов, 180 гран под пулей с никелевым наконечником. Бердановские капсули, самые лучшие, с двойным отверстием для искры.

— Ты можешь зарядить их для меня? Все то же самое, что и на твоем карабине, кроме обоймы, — мягко сказал Репп, в то время как очередь из «Дегтярева» просвистела у него над головой и ударила в стену. Он кивнул на кучу пустых барабанов, валявшуюся у него под ногами среди стреляных гильз. — Но держись пониже, эти ребята уже по-настоящему рассердились.

Репп стрелял все утро. Атака русских захлебнулась, они снова были отброшены к началу Центрального проспекта. Он убил всех их офицеров и был совершенно уверен, что среди них был даже полковник, которого он уложил всего лишь мгновением раньше. По его подсчетам, он убил почти сотню Девятнадцать пустых магазинов, и в этом последнем осталось всего лишь три заряда; таким образом, за два с лишним часа он убил девяносто восемь человек. Винтовка нагрелась, и раза два Репп останавливался, чтобы капнуть в дуло каплю-другую масла. В один из двухминутных перерывов он, намотав на шомпол тряпку, энергично протер ствол, после чего тряпка оказалась черной от гари. Парнишка сидел скрючившись у его ног, и каждый раз, когда на землю падал пустой барабан, он подбирал его и тщательно набивал новыми патронами.

Поповцы начали наступать с другой стороны; очевидно, они выслали отряды для нападения с флангов. Но атакующие попали под сильный огонь, который велся с нижнего этажа завода, а тех, кто выжил, достал Репп. И все же интенсивность огня, направленного против завода «Красный трактор», возрастала. Репп слышал, что сражение снова приближается к кульминационной точке. У таких событии тоже есть своя мелодия, и Реппу казалось, что он слышит ее.

На вершине лестницы появился покрытый грязью лейтенант, виденный им утром.

— Ты еще жив? — поинтересовался у него Репп.

Но парень был не в том настроении, чтобы отвечать на шутки Реппа.

— Они прорвались. У нас нет достаточной огневой силы, чтобы сдерживать их и дальше. Они уже заняли одно крыло завода. Давай, Репп, уходи. У нас еще есть шанс выбраться отсюда на собственных ногах.

— Спасибо, старик, но я лучше останусь, — весело ответил Репп.

Он чувствовал себя schufifest — пуленепробиваемым, но в силу особенностей немецкого языка эти звуки могли приобрести дополнительное значение — «заговоренный»

— Репп, здесь тебя ничего не ждет, кроме смерти.

— Уходи сам, — ответил Репп. — Мне здесь слишком интересно, чтобы уходить.

Теперь он стрелял на более дальнее расстояние, сквозь дрейфующий столб дыма он различал маленькие фигурки в нескольких кварталах от него. Увеличив изображение при помощи оптического прицела, он увидел двух офицеров, стоящих в дверном проеме и совещающихся над картой. Сцена была видна поразительно отчетливо, Репп разглядел даже волосы у них в ушах. Первому он попал в сердце, а второму — в горло, потому что, когда в его товарища попала пуля, тот отвернулся, словно это могло его спасти.

Потом Репп убил снайпера, находящегося в семи кварталах от него.

На другой улице Репп убрал водителя грузовика, расколов при этом ветровое стекло на миллиард осколков. Грузовик бесцельно уткнулся в груду обломков, а люди из него разбежались в поисках укрытия. Из семи человек он сумел подстрелить троих.

Снизу раздалось несколько взрывов гранат, застрочили автоматы, в тесном закрытом пространстве их звук в несколько раз усиливался и отдавался эхом.

— Думаю, они уже проникли в здание, — заметил Репп.

— Я зарядил все оставшиеся патроны в магазины, — сказал боец. — Получилось девять штук. Еще сорок пять пуль.

— Тогда тебе лучше уходить. И большое спасибо.

Парнишка смущенно покраснел. Ему было лет девятнадцать, может быть, восемнадцать, симпатичное худое лицо.

— Если я снова встречусь с тобой, то напишу благодарность твоему офицеру, — пообещал Репп; до абсурдного мирный момент в разгар великого современного сражения. Пули, щелкая и хлопая, ударялись о башню со всех сторон. Парень побежал вниз по лестнице.

В конце Центрального проспекта еще до наступления сумерек иваны организовали очередную атаку. Репп убил одного, который по глупости выглянул из-за дымящейся бронемашины. Винтовка была горячей, как печка, и ему приходилось быть осторожным, чтобы не коснуться пальцами металлической части ствола. Однажды он уже притронулся к стволу и сразу же ощутил вскочивший на коже волдырь. Но винтовка работала превосходно, австрияки действительно умеют делать такие вещи. Винтовка была сделана в Штайре, неподалеку от Вены. Двойной курок, узор на металле, что-то из жизни старой империи: охотничьи домики у подножья Тирольских холмов, и лесники в зеленых кожаных штанах и гетрах ведут вас к лучшим оленям в лесу.

Капли света взлетали вверх, чтобы уничтожить его. Трассирующие пули разворачивались в ленивом полете, как брошенная веревка. За некоторыми пулями тянулись ниточки дымка. Пули ударялись о кирпич со странным, похожим на щелчки звуком. Репп понимал, что это лишь вопрос времени и что, если он до сих пор жив, когда в городе стреляет каждое русское ружье, то это просто-напросто какое-то статистическое отклонение, которому вскоре придет конец. Но разве это имеет значение? Может быть, такой вот момент настоящей снайперской войны стоит его жизни. Он стрелял, стрелял и стрелял большую часть дня, сделав более трехсот точных, направленных из укрытия выстрелов, используя четыре улицы как каналы для стрельбы, имея массу боеприпасов, парня для того, чтобы заряжать магазины, и множество целей повсюду: они толкались на улицах, скрывались за развалинами, выглядывали из сточных канав, но если он мог увидеть их, то он мог и попасть в них.

Репп убил солдата с огнеметом за плечами.

Сорок четыре пули.

К тридцать шестой пуле стало ясно, что люди внизу или отступили, или убиты. Он слышал внизу отчаянную возню. Русские, должно быть, воспользовались канализацией, чтобы проникнуть туда: по улице они точно не проходили.

Двадцать семь.

Как раз за секунду до этого кто-то находящийся у основания лестницы выпустил вверх очередь из семидесяти одного патрона. Репп оказался защищен от этого, он стоял в нише в кирпичной стене, но, когда пули запрыгали вокруг, дощатый пол башни разлетелся в щепки. Воздух наполнился деревянной пылью. У Реппа была граната. Он выдернул из рукоятки чеку, бросил гранату на лестницу и услышал, как она запрыгала по ступенькам. Когда раздались взрыв и крики, он уже опять прильнул к прицелу.

Восемнадцать.

Танки. Он увидел, как один из них выполз из промежутка между зданиями в нескольких кварталах от него. Почему русские не подумали об этом раньше? Сохранили бы силы и людей. Затем Репп понял, что перед «Сталинами»[15] стояли те же трудности, что и перед немецкими танками, преодолевавшими заваленные обломками улицы. Чтобы танки смогли так далеко пробраться по руинам, русским саперам пришлось изрядно поработать и взрывами проложить для них проход.

Одиннадцать.

Репп услышал внизу голоса. Они старались пробраться бесшумно, но их выдала лестница. Репп отступил назад, вынул свой Р-38 и склонился над лестницей. Он убил их всех.

Пять.

Один магазин. В поле зрения показался первый танк, он вывернул из-за угла на одном из перекрестков Центрального проспекта. Ага, привет. Здоровый ты парень, правда? Несколько солдат пробирались под его прикрытием. Репп, очень спокойный и уверенный, убил одного и промазал в другого. Он увидел человека в окне, выстрелил в него, в самое горло.

Один из тех, кого он уложил, когда тот пробирался за танком, попытался отползти в укрытие. Репп докончил его.

Один.

Башня танка начала разворачиваться. Это был вовсе не «Сталин», а «КВ-1» с 76-миллиметровым орудием. Репп с восхищением уставился на этого монстра, наблюдая, как лениво поворачивается жерло орудия и становится как будто шире, нацеливаясь на него. Русские определенно не жалели времени на то, чтобы тщательно подготовить выстрел. Танк застыл, орудие было уже почти наведено. Реппу очень хотелось, по крайней мере, избавиться от своей последней пули. Он не особенно расстраивался по поводу того, что происходило. В танке раскрылся люк — кто-то из сидевших внутри решил получше оглядеться, крышка приподнялась всего лишь на три-четыре сантиметра. Репп попал ему в самый центр лба последней пулей.

Больше делать было нечего. Он отложил винтовку. Это был разгром. Как по сигналу, русские войска начали заполнять Центральный проспект Репп, стрелявший с 9:30, взглянул на часы. 16:50. Восьмичасовой день, и не самый плохой. В последние оставшиеся ему секунды он решил подсчитать очки. Он выпустил триста пятьдесят патронов, и если и промахнулся, то всего лишь несколько раз. Пусть для большей верности будет десять раз. Получается триста сорок человек. Затем еще три человека из пистолета на лестнице. Возможно, еще двое от взрыва гранаты. Триста сорок пять убитых, 345. Триста со…

Снаряд вошел в башню метрах в двенадцати ниже Реппа. Русскими овладела странная идея: они решили снести башню вместе с находящимся в ней Реппом — идеальная справедливость или какой-то мелодраматический прием. Башня начала складываться, и мир опрокинулся. Линия горизонта перекосилась, поднялось облако удушающей пыли. Когда падение Реппа под действием силы тяжести начало ускоряться, он за что-то схватился. Башня с грохотом рухнула на Центральный проспект, подняв бурю из пыли и снега. Но ее верхушка зацепилась за крышу здания напротив и оказалась начисто отрезанной от основания. Репп обнаружил, что был доставлен туда в оболочке из разбитых кирпичей, невредимый и совершенно сбитый с толку. Это было равносильно тому, как если бы он вышел невредимым из авиационной катастрофы.

Репп пошел по плоской крыше здания, ожидая получить пулю. Начался артиллерийский обстрел, но снаряды падали у него за спиной. Повсюду был дым, однако вокруг него никого не было. На середине крыши был пролом от снаряда. Репп заглянул вниз, в почти музейный макет квартиры советского рабочего, и нырнул туда. Он открыл дверь и вышел в темный коридор. Лестница. Он спустился по ней и вышел через парадную дверь на улицу. Русских нигде не было, хотя вдалеке все же можно было различить маленькие фигурки. Решив больше не рисковать, он свернул в переулок.

В этот вечер он пил шнапс с генералом.

— Мир узнает о вас, — провозгласил сентиментальный старик.

Доктор Геббельс уже стоял наготове, чтобы эта мечта стала явью.

— Господин оберштурмбанфюрер, — прошептал кто-то.

— Я их вижу, — ответил Репп.

Прицел включен. Экран осветился. Он увидел первого — дрожащее человекоподобное пятно света на фоне зеленой темноты. Затем, позади него, еще одного, а за ним третьего.

Микробы, подумал Репп. Это микробы, бациллы, болезнь. Это просто грязь.

Он передернул затвор и навел темное перекрестье «Вампира» на первую фигуру.

— Грязь, — повторил он. Он положил их.

11

— Думаю. «Вампир» показал себя очень хорошо, — заявил Репп. Он рассеянно перечислил причины своего удовлетворения аппаратом, загибая пальцы: — Никаких сбоев изображения, картинка очень четкая, вес не препятствие. Короче говоря, стрелять легко.

Фольмерхаузен пришел в изумление. Похвалы он никак не ожидал. Однако он знал, что стрельбы прошли хорошо, потому что слышал, как об этом возбужденно болтали двое солдат.

Но Репп еще не окончил.

— На самом деле, — подчеркнул он, — вы проделали необычайно хорошую работу, несмотря на большие трудности. Я хотел бы, чтобы вы получили какое-то официальное одобрение своей работы. Но по крайней мере, примите мои поздравления. — Он вертел в руках почерненный металлический кубик, который Фольмерхаузен видел и раньше, талисман или что-то в этом роде. — Великое чудо свершилось здесь.

Он улыбнулся.

— Я… считаю за честь, — заикаясь, ответил Ганс-жид. После очередного ужасного перелета они снова вернулись в пункт № 11, в научный центр, в безопасность Шварцвальда.

— Но ведь иногда самые важные задания — это те, о которых никто никогда и не узнает, да? — сказал Репп.

Фольмерхаузен подумал, что это довольно странное высказывание для такого известного человека, но просто кивнул в ответ, так как все еще находился под впечатлением внезапного взрыва энтузиазма со стороны Реппа. И неожиданно какая-то часть его, которая по-прежнему хранила жалость к себе, захотела, чтобы сейчас здесь был этот подонок Шеффер, чтобы он слышал, как сам der Meisterschutze, мастер-снайпер, расточает ему похвалы. Впрочем, он сознавал, что вполне заслужил их «Вампир» представлял собой изумительное устройство, изготовленное в такие короткие сроки, в такой сумасшедшей спешке. Однако даже сейчас трудно было поверить и получить настоящее удовольствие от того, что он сделал это!

Оставалось еще отработать некоторые детали и внести некоторые изменения, равно как и некоторые проверки и подстройки по результатам испытаний. Именно этот вопрос Фольмерхаузен и хотел сейчас поднять, прекрасно понимая, как деликатно это должно прозвучать.

— Могу ли я поинтересоваться, господин оберштурмбанфюрер, как скоро вы собираетесь проводить операцию и какая подготовительная работ а потребуется с моей стороны?

— Конечно, — тут же ответил Репп — Отдельные аспекты этого задания остаются проблематичными. Мне надо подождать данные разведки: подтверждение цели, стратегическое развитие событий, политические соображения. Что-либо определенное я смогу сказать через неделю. Возможно, даже и позже: очень деликатная работа. Многое зависит от факторов, на которые я не могу повлиять.

— Понятно, — ответил Фольмерхаузен.

— Более того, я скажу вам две вещи. Оружие и я поедем по отдельности. «Вампир» будет увезен отсюда другой командой. Они будут ответственны за доставку его в район цели. Меня заверили, что это надежные ребята.

— Хорошо, господин оберштурмбанфюрер.

— Так что вам надо будет подготовить снаряжение для перевозки. Ящик, коробку, не знаю. Все должно быть разложено и защищено от ударов. После того, что вы сделали, вряд ли это вас затруднит.

— Конечно, нет.

— И второе… Послушайте, расслабьтесь. Вы выглядите таким скованным.

Это было верно. Хотя Фольмерхаузен и сидел, он умудрялся сохранять позу прусского кадета.

— Я заметил, что в моем присутствии люди становятся нервными, — философски заметил Репп. — Интересно знать почему? Я не служу в тайной полиции. Я просто солдат.

Фольмерхаузен заставил себя немного расслабиться.

— Курите, если хотите.

— Я не курю.

— Ах да, верно. А я, пожалуй, закурю. — Он вытащил и закурил одну из русских папирос. Репп определенно в это утро был более живым, даже каким-то ярким в своем камуфляже. — Ну а теперь можно я буду с вами откровенным?

Он снова начал играть черным кубиком, который Фольмерхаузен заметил еще раньше.

— Германия проиграет эту войну. И очень скоро. Сейчас третья неделя апреля; к середине мая все наверняка закончится. Вы не относитесь к тем дуракам, которые считают, что победа еще возможна. Давайте, выскажите свое мнение.

И опять Репп поразил его. Фольмерхаузен сообразил, что его чувства отразились у него на лице, и поспешно закрыл рот.

— Да, я тоже так думаю. Полный провал. Мы все это знаем, — подтвердил он.

— Разумеется. Это вполне очевидно. В Берлине те, кто поумней, тоже знают. Но я говорю вам это по следующей причине: операция «Нибелунги» состоится. Независимо оттого, что произойдет в Берлине. Независимо от того, что английские диверсанты и американские танки окажутся здесь, за проволочным ограждением. И особенно в этом случае. Вы не были в России?

— Нет, я…

— Не играет роли. Именно там была настоящая война. Вся эта возня с американцами и англичанами — просто интермедия. А вот в России полегло четыре миллиона. Слишком огромная цифра, чтобы в нее поверить. Такой гигантской жертвы мир еще не видел. Именно поэтому операция должна осуществиться. Это все, что останется этому поколению. Не памятники, не монументы, не полные гордости главы в учебниках истории. Историю будут писать другие: мы в ней будем злодеями. Только подумайте об этом, Фольмерхаузен! Репп — злодей! Невероятно, не правда ли?

Он смотрел прямо на инженера.

— Невероятно, — согласился инженер. Фольмерхаузен понимал, что Репп вовсе не произносит речь. У него совсем не было ораторского таланта и очень мало ораторского запала; он говорил устало, лаконично, только факты, как и сам инженер, когда читал чертежи.

И еще одна мысль пришла в голову Фольмерхаузену: этот человек совершенно не в себе. Он сошел с ума. Все уже кончилось, а он все еще говорит о монументах, о посвящении. Для него не стоит вопрос о выживании, как он стоит для него, Фольмерхаузена. Для Реппа не будет времени «после войны», для Реппа всегда будет война. Если не в воронке или на линии фронта, то где-нибудь в парке, на красивом перекрестке, в сарае или в конторском здании.

— Д-да, невероятно, — нервно повторил Фольмерхаузен, так как только сейчас начал понимать, насколько опасен Репп.

12

— Уже здесь, сразу после тех событий, они называют его der Meisterschutze, а отнюдь не der Scharfschiitze — это специальный немецкий термин, обозначающий снайпера. И кто из твоих блестящих американцев сумеет объяснить значение этого?

Тони держал в руках сенсацию этой недели — номер иллюстрированного эсэсовского журнала «Das Schwarze Korps» («Черный корпус») от 5 марта 1942 года, который раскопал один из «книжных червей», посланных в Британский музей для проверки старой немецкой периодики. Передовицей в этом номере была история Реппа в Демянске.

Литс откашлялся.

— Meisterschutze буквально означает «мастер-стрелок».

— А, видишь, дружище, ты не прочувствовал это. Ты не уловил этого. Как же ты надеешься выследить человека, чье прозвище ты так и не осмыслил?

— Я еще не закончил, черт подери, — огрызнулся Литс.

— Meisterschutze — да, «мастер-стрелок», а поскольку контекст здесь чисто военный, то можно сказать, как это и сделал наш еврей, «мастер-снайпер». Прекрасное выражение. У этого человека есть определенный талант. Хотя он ведь писатель, не так ли? Во всяком случае, это высшая форма риторики, более официальная, играющая на давней немецкой традиции, связанной с цеховыми гильдиями, подмастерьями и мастерами. Это, скажем так, более звучно.

Его холодная улыбка сделала комнату еще холоднее. Умный черт, блумсберский разгильдяй, на лице самодовольное выражение: «Только мой гений мог дойти до этого».

Но урок еще не закончился.

— Нетрудно понять, почему они сделали из него такого героя, правда?

— Это часть другой войны, — объяснил Литс. Он был готов к такому повороту. — Войска СС против вермахта. Нацисты против старых ребят, пруссаков, которые заправляли армией. Репп для этого великолепно подходит. Никакого аристократизма, просто сельский мальчишка, который может убить все, что видит. А наградой служит первое место в очереди — гитлеровской очереди — за новыми моделями танков, выходящими из цехов, — за «тиграми». Они выброшены на рынок для героев, правильно?

— Совершенно правильно, — согласился Тони.

— Более того, отсюда мы можем видеть, как важна будет фигура Реппа для СС. Из всего сказанного можно сделать вывод: он не просто один из них. Он и есть они. Можно сказать, что он стал их официальным орудием, воплощением их воли. Он… — Литс сделал паузу, подбирая слова для того, чтобы выразить свою мысль. — Он сама идея.

Тони нахмурился.

— Ты рассуждаешь, как профессор. А профессора войн не выигрывают.

— Попробуй увидеть в этом высшую реальность. Символическую реальность. — Литс и сам был не уверен в том, что говорил. Вместо него говорил какой-то внутренний голос; какая-то часть его мозга сделала прыжок вперед, прорыв. — Когда мы дойдем до сути, я тебе гарантирую, что это будет чистый нацизм, настоящее СС. Их философия, данная ими плоть, приданная ими поступь.

— Угу, прямо Франкенштейн, — отозвался из угла Роджер.

— У вас, американцев, слишком богатое воображение, чтобы из этого получилось что-то хорошее. Вы насмотрелись всяких там фильмов.

Но у Тони было и еще кое-что. Он объявил:

— Я нашел «человека с дубом».

Литс повернулся. Но на лице англичанина ничего нельзя было прочитать. Он было бесстрастным и надменным.

— И кто же это? — спросил Литс.

— Оказалось, что мы знали это с самого начала. Мы ведь знали, не правда ли, что наш призрачный WVHA имеет адрес в восточной части Берлина? Пригород называется Лихтенфельде, но само это место имеет более старое, традиционное название. Оно называется Unter den Eichen.

Он сделал паузу, ожидая, пока эта информация возымеет свое действие.

— Переведи дословно, — посоветовал он через несколько секунд, видя недоумение на лице Литса.

Литс перевел это на английский.

— «Под дубами», — сказал он.

— Именно.

— Черт возьми! — воскликнул Литс.

— Да. И наш еврейский приятель, очевидно, слышал разговор про человека из «под дубами», как обычно говорят «человек из Вашингтона» или «человек из Лондона», когда имеют в виду высокое начальство. Но он не так уж хорошо знает язык, его идиш позволяет понимать лишь самые основы немецкого. Он исказил значение, возможно, хотел придать этому выражению какой-то риторический эффект. Таким образом и получилось, что Шмуль услышал «человек с дубом».

— Черт возьми, — повторил Литс — Наверное, приезжал какой-то офицер, какой-то инспектор. Но это нам ничего не дает.

— Не просто ничего, а очередное разочарование. Это дает нам только то, что мы и так знали.

Это было правдой. В период суматошной недели, проведенной со Шмулем, информация буквально захлестнула их. Надо было так много сделать! Отсюда и родилась иллюзия существенного прогресса. Но как только они попробовали взобраться на эту гору, она тут же осела. Литс увидел это раньше других, а теперь и Тони тоже понял: хотя были собраны всевозможные значения контекстов и предыстории, ядро проблемы осталось неразгаданным. Они знали про Реппа и про его оружие — элементарные факты, хотя и неопровержимые. А вот о более важных аспектах они не имели и понятия. В кого собираются стрелять немцы? Когда? Почему?

— Твоя идея, что где-то в его показаниях спрятан ключ к разгадке, превратилась в дым, — сделал вывод Тони.

— Мы должны найти пункт номер одиннадцать, вот и все. Можно ли усилить воздушную разведку в этом районе? Нет ли там поблизости французских бронетанковых соединений? Можно ли их направить глубже в лес, в надежде найти…

— Нет. Конечно, нет. Лес слишком большой, мы много раз говорили о том, как он громаден.

— Черт побери! Нам чего-то не хватает. Везения. Оно пришло к ним на следующее утро.

В ответ на запрос ОААКТР от 11 марта 1945 командование сообщает, что 3-й взвод 2-й бригады 45-й пехотной дивизии понес тяжелые потери во время патрулирования. По предположениям разведки 15 апреля около 22:00 было произведено одиннадцать выстрелов беззвучно и в полной темноте, все одиннадцать поразит цель; подтверждена активность в этом районе соединения «Гитлерюгенд», относящегося к войскам СС.

Райан, майор пехоты. Вторая бригада экспедиционного корпуса

— Ну что ж, — сказал Литс, нарушая тишину. — Чертова штука заработала. Они отрабатывают технические детали.

— Похоже, — согласился Тони.

— Они могут начать в любой момент, когда захотят.

На следующий день, рано утром, Литс и Аутвейт прилетели в район расположения 45-й пехотной дивизии. Их маленький самолетик «пайпер каб» приземлился недалеко от Альфельда, где располагалась штаб-квартира дивизии. Однако подразделение Райана находилось еще дальше по направлению к фронту. Там был фронт в классическом смысле этого слова: две армии стояли друг против друга, разделенные черной, изрытой воронками полосой ничейной земли, — обычная конфигурация последней войны. Американцы уже много раз пересекали эту узкую полоску земли, но каждый раз, как это ни горько, бывали отброшены назад танковой пехотой «Гитлерюгенда». И поэтому, когда Литс и Аутвейт в своем непривычно новом боевом обмундировании, выданном для поездки на фронт, прибыли в полуразрушенный фермерский дом, в котором размещалась бригада Райана, они вовсе не были удивлены тем холодным приемом, который им оказали. Посторонние, отдохнувшие, неизвестные офицеры, один из них иностранец, экзотический англичанин, типичные тыловики — они должны были ожидать, что их будут ненавидеть, в точности как местные жители всегда ненавидят туристов. Так оно и произошло.

— Я никогда не видел ничего подобного, — сообщил им Райан, веснушчатый мужчина с песочного цвета волос и постоянно мокрым носом. — В центр груди, один выстрел на каждого. Никакой крови. Патруль, который их обнаружил, думал, что они спят.

— И ночью? Определенно ночью? — настаивал Литс.

— Я сказал «ночью», не так ли, капитан?

— Да, сэр. Но просто это…

— Черт подери, если я сказал «ночью», то я именно это и хотел сказать.

— Хорошо, сэр. Мы можем туда попасть?

— Это зона боевых действий, капитан. У меня нет времени водить людей на экскурсии.

— Просто укажите нам нужное направление. Мы сами найдем.

— Господи, ну вы и настырные ребята. Хорошо, но, черт подери, достаньте себе шлемы. Это в самом центре фрицевской территории.

Джип подвез их как мог ближе, дальше их ждала прогулка по солнышку. Надпись на расщепленном дереве кратко и без фанфар объявляла о внезапной смене обстановки: «Следующие 500 ярдов вы находитесь под управляемым артиллерийским огнем» — это было написано по стандартному армейскому трафарету, все буквы как бы расколоты пополам; но какой-то умник внес в надпись уточнение, заменив слово «артиллерийским» на «снайперским», выведенное кривыми детскими каракулями. Война здесь была повсюду: в быстрых осторожных взглядах людей, которые тут воевали; в сгоревших остатках брони, усеявших местность; в мглистом дыму, ленивом и тяжелом, который пропитал все вокруг, а из-под него пробивался другой запах, въедавшийся в ноздри.

Литс чихнул.

— Когда-нибудь были в зоне боевых действий, капитан? — спросил Райан.

— В такой устоявшейся — никогда. Прошлым летом я сделал несколько рейдов за линией фронта.

— Я узнал этот запах, — заявил Тони. — Там тела. За проволокой.

— Ага, — подтвердил майор Райан. — Их тела. Пусть попробуют высунуться и забрать их, чтобы похоронить.

— Мой отец, — сказал Аутвейт, — упоминал об этом в своих письмах. Сомма и все такое, с четырнадцатого по восемнадцатый год. Я прочитал их позже.

Здесь, прямо у линии фронта, им начали попадаться пехотинцы, отдыхавшие у костров, на которых готовилась пища, или просто дремавшие в тени джипов или малогабаритных грузовичков. Таким образом, вся местность была заполнена людьми, но если эти случайно разбросанные группы и были размещены по какому-то принципу, то Литс не смог его уловить. Кто ими командовал? Никто. Кто знал, что они должны делать? Каждый. Но Литс не чувствовал себя объектом любопытства, когда пробегал мимо них, неловкий и непривычный к щелканью пуль, летящих в его сторону. Никому до него не было дела. Он не был немцем, не был и офицером, который может послать в патруль или приказать броситься в атаку; а значит, он не имел никакого значения. Два усталых подростка с автоматическими винтовками Браунинга вдвое длиннее их роста тупо посмотрели на него. Им даже в голову не пришло отсалютовать ему, а у него не было и мысли потребовать этого. Несколько дальше какой-то бывалый солдат предупредил их:

— Не выставляйте свои задницы.

Последнюю сотню ярдов надо было, позабыв о достоинстве, проползти на животе через открытый участок двора фермы до низкой каменной стены.

Здесь, рассевшись по-домашнему уютно, находились еще солдаты. Оружие было выставлено через пробитые в стене дыры или лежало на мешках с песком, закрывающих проломы в стене; по камням был раскинут моток колючей проволоки, ощетинившийся и сюрреалистичный; но, несмотря на все эти символы солдатского ремесла, Литс чувствовал себя так, словно попал в лагерь бродяг. Небритые мужчины, ворчащие и громко портящие воздух, в зловонных одеждах, с торчащими наружу пальцами из почерневших носков некогда защитного цвета, валялись повсюду во всевозможных апатичных позах. Некоторые внимательно вглядывались в лежащее перед ними пространство через проломы в стене или через Y-образные перископы, но большинство просто бездельничали, радостно и беззаботно наслаждаясь выпавшим на их долю приятным моментом, какой уж он есть.

Командир взвода, молодой лейтенант, выглядевший еще более усталым, чем Райан, присел рядом с ними на корточки, и под прикрытием стены началось собрание.

— Том, — сказал Райан, — эти благородные джентльмены специально прилетели из Лондона, им нужна громкая история. — Видимо, газетный жаргон был в большом ходу у Райана. — Не совсем обычно для них, но вот они здесь. А история, подходящая для свежего выпуска, это третий взвод.

— Понятия не имею, кто погасил их свет, — ответил Том.

«Более точно — кто включил им свет», — подумал Литс.

Сержант быстро вызвал того, кто был у стены в ночь злополучного патруля, — очевидно, поднял его со сна, так как тот даже не успел протереть глаза. Солдат напялил зимний шерстяной шлем, прозванный чепчиком и по такой теплой погоде годившийся только для украшения, и усиленно жевал незажженную сигару. Все эти люди, которые ходили по самому краю гибели, претендовали на то, чтобы быть личностями, живыми и удивительными, а не просто солдатами. Они выглядели одинаковыми только в течение нескольких секунд, пока не становилось очевидно своеобразие каждого из них.

— Тут нечего особо рассказывать, сэр, — сказал пехотинец, не зная, к кому из двух офицеров обращаться. — Если будете осторожны, то можете взглянуть сами. Он махнул рукой вперед.

Литс снял свой взятый напрокат шлем и с опаской высунул полголовы из-за стены. Немцы, аккуратные и созревшие к весне, валялись россыпью.

— Как раз слева от тех деревьев, сэр.

Литс увидел группу тополей.

— Мы выслали их посмотреть «железо», — объяснил Райан, не потрудившись сообщить, что на местном жаргоне «железо» означает бронесилы. — «Гитлерюгенд» считается танковым подразделением, хотя мы и не уверены, что у них еще остались действующие машины. Во время наших вылазок туда мы с ними не сталкивались, но у кого было время проверять? Я просто не хотел, чтобы в моем секторе у них появилось какое-нибудь преимущество.

— Сэр, — продолжил молодой сержант, — лейтенант Акли, новый человек, повел их вон по тому холму, затем через поле, это довольно длинный путь. Там с ними было все в порядке, мы нашли обертки от жевательной резинки. А когда они добрались до деревьев, то начали подниматься на тот пригорок.

Литс увидел складку на земле, что-то вроде небольшого овражка между двух едва возвышавшихся бугорков.

— Но вы ничего не слышали? И ничего не видели?

— Нет, сэр. Ничего. Они просто не вернулись.

— Вы забрали тела третьего взвода? — спросил Аутвейт.

— Да, сэр, — высоким голосом сказал лейтенант. — На следующий же день. Поставили дымовую завесу и вызвали тяжелую технику. Я сам ходил с патрулем. Все лежали на дороге. Прямо в сердце, всех до одного. Даже последнего. У него не было времени убежать, вот как все быстро произошло.

Литс повернулся к Райану:

— А тела? Они все еще в похоронной команде?

Райан кивнул:

— Если только их уже не отправили на кладбище. — Думаю, нам следует это проверить.

— Прекрасно.

— Сэр, — произнес сержант.

Литс повернулся к нему:

— Да?

— Чем он их уложил?

— При помощи какого-то прибора ночного видения. Для него все было как при дневном свете.

— Вы ищете этого парня, да?

— Ищем.

— Хорошо, — сказал сержант. — Я тоже искал его. — Крепкий парнишка, получил свои лычки в восемнадцать-девятнадцать? Хорош в перестрелках, настоящий талант для этого. — Получил только нашивку и двадцать суток.

— Значит, не повезло?

— Не-а.

Тебе повезло, парень, ты не нарвался на Реппа и поэтому все еще живой.

— У меня были друзья в том взводе, отличные ребята. Когда найдете этого парня, сожгите его, ага? Сожгите.

Похоронная команда имела вид сорока коечной госпитальной палатки, стоящей в нескольких милях от линии фронта, и у здравомыслящего человека редко возникало желание войти туда. Литс, Аутвейт, Райан и армейский доктор стояли в промозглом помещении палатки среди мертвых, ряд за рядом в образцовом порядке ожидающих отправки, аккуратно уложенных в сосновые гробы. Было сделано все возможное, чтобы обстановка в этом месте стала терпимой, но все старания оказались тщетными, и запах, который застрял у Литса в ноздрях еще на линии фронта, был здесь навязчивым и осязаемым, хотя вообще-то к нему очень быстро привыкаешь.

— Слава богу, что пока еще прохладно, — заметил Аутвейт. Первый парень не принес им никакой пользы. Репп попал ему прямо в грудину, эту костяную чашу, прикрывающую (хотя и неэффективно) сердце, он раздробил грудину, сердце и близлежащие органы, но при этом, скорее всего, и саму пулю.

— Н-да, — сказал доктор. — Я не буду вскрывать этого парня. Вы здесь ничего не найдете, кроме мелких осколков, рассеянных по всему телу. Попросите показать кого-нибудь другого.

И служащему похоронной команды пришлось опять пройтись по рядам мертвых в поисках нового кандидата, имени из списка, предоставленного 45-й пехотной дивизией.

Второй парень тоже их разочаровал. В данном случае Репп был не таким точным, но доктор, заглянув в открытый мешок, лежащий в гробу, заявил, что и здесь ничего хорошего не получится.

— Пуля расколола ребро и отклонилась от своего пути, но вот куда она ушла дальше, в стопу или в бедро, сказать трудно. А времени, чтобы играть в прятки, у нас нет.

Успеха добились только с третьей попытки. Доктор, коренастый грубоватый выпускник Дартмута с пухлыми чистыми руками и манерами раздраженного медведя, объявил:

— То, что нужно: между третьим и четвертым ребром. Этот парень стоит того, чтобы попробовать.

Гроб перевезли на каталке в анатомическую палатку.

— Ну, отлично, — сказал доктор. — Сейчас мы вытащим его из мешка и вскроем. Я могу сделать это в положенном порядке где-нибудь через часик. Или могу сделать сейчас, сию минуту. Разница в том, что если я буду делать это сию минуту, то мне кто-то должен помогать. Вы видели прежде боевые ранения? Вы ничего не видели. Этот парень пролежал в мешке около недели. Вы в нем и человека-то не узнаете.

Доктор коротко взглянул на каждого из них. У него были жесткие глаза. Сколько ему лет? Примерно того же возраста, что и Литс, ну, может быть, двадцать семь, но взгляд суровый, а выражение лица задиристое, вызывающее. «Мужик, должно быть, знает свое дело», — подумал Литс, понимая, что доктор подзуживает одного из них остаться.

— Я помогу вам, — сказал он.

— Отлично. Все остальные на выход.

Все вышли. Литс и доктор остались наедине с лежащим в гробу телом в мешке.

— Вам лучше что-нибудь на себя надеть, — предупредил доктор. — Будет много грязи.

Литс скинул свою тужурку и надел хирургический халат.

— И маску, — подсказал доктор. — Маска даже более важна.

Литс натянул на нос и рот зеленую маску и снова вспомнил Сьюзен. «Она живет среди вот таких же вещей», — подумал он.

— Отлично, — сказал доктор, — теперь давайте перенесем его на анатомический стол.

Они перенесли скрытое мешком тело на стол.

— Держитесь, — предупредил доктор, — я открываю. Он раскрыл мешок.

— Вы наблюдаете, — сказал он, — характерные признаки трупа в стадии прогрессирующего разложения.

Литс под маской издал слабый короткий звук. В его мозгу не сумело сформироваться ни одно слово. Труп в распахнутом мешке лежал на столе во всем своем гниющем великолепии.

— Ну, вот оно. Пулевое отверстие. Ровное и аккуратное, как заклепочка, чуть левее центра грудной клетки.

Быстро, уверенными движениями доктор начертил букву Y по всей груди, от плеча до середины живота и далее до лобка. Надрезал подкожную ткань и хрящи, которые соединяли ребра и кожу. Затем поднял центральную часть груди и отодвинул излишки кожи, чтобы осмотреть внутренности.

— Выражаясь клиническим языком, — сказал доктор, вглядываясь в аккуратный разрез, — пуля вошла в правую часть грудины примерно под углом в семьдесят пять градусов и прошла по передней части правого легкого, — он копался во внутренностях парня затянутыми в резиновые перчатки блестящими пальцами, — через околосердечную сумку, само сердце, разорвав его, через аорту, правую легочную артерию, точнее, через правый ствол бронха, через пищевод, вырвав торакальный проток, и наконец… ага, вот и она, — жизнерадостно закончил он свой поиск, — добралась до позвоночника и перебила спинной мозг.

— Вы достали ее?

Рука доктора была глубоко внутри парня, пробираясь сквозь трясущиеся, как желе, органы. Литс, стоявший рядом, думал, что его вот-вот вырвет. Запах сквозь маску пробивался к ноздрям, в голове барабанила боль. У него было такое чувство, что все это галлюцинация, лихорадочный бред.

— Вот, капитан. Ваш сувенир.

Сокровище Литса представляло из себя комочек смятого свинца, покрытый коричневой коркой. Он был похож на кулачок.

— Пули всегда так выглядят?

— Обычно они раскалываются при ударе обо что-нибудь или вообще проходят насквозь. Здесь же мы имеем дело с полостью, мягким кончиком или чем-то еще в этом роде. Чем-то, что раздувается или увеличивается в объеме изнутри. Думаю, это противозаконно.

Доктор завернул пулю в марлевую салфетку и протянул ее Литсу.

— Вот, капитан. Надеюсь, вы сумеете прочитать скрытое в ней сообщение.

Вдохновленный приобретенным сокровищем, Литс настоял на том, чтобы во время их поездки в зону боевых действий сделать еще одну остановку. От Райана он узнал, что дивизионный оружейный отдел организовал свою мастерскую в самом городе Альфельде, недалеко от похоронной команды, и они направились туда.

Литс вошел внутрь и оказался в низкой темной комнате, заставленной рядами верстаков. Повсюду лежало разобранное на части американское оружие: крепления от перфорированных рукавов воздушного охлаждения калибра 0.30, несколько приемников затвора от винтовки Браунинга, направляющие эжекторов от «гаранда», вертлюги от «томпсонов», затворы от карабинов, даже одно или два новых ружья, еще не очищенных от масла. Двое рядовых возились, устанавливая на треногу калибр 0.50 — задача не из легких. А в конце помещения Литс увидел еще одного парня, который склонился над маленькой деталью, подтачивая ее напильником.

Наконец Литс, на которого никто не обращал внимания, сказал:

— Извините.

И только тогда техник поднял на него взгляд.

— Да, сэр?

— Командир здесь?

— Подцепил на прошлой неделе какую-то заразу. Сейчас уже снова в Штатах. Пока я здесь заправляю делами, сэр.

— Понятно, — ответил Литс — Вы хорошо разбираетесь в немецком оружии?

— Вопрос: «Можете ли вы сделать для меня люгер?» Ответ: «А у вас есть тридцать пять баксов?»

— Нет, вопрос такой: «Что это?»

Он протянул ему смятую пулю.

— Это из вас, сэр? — спросил техник.

— Нет. Из парня с фронта.

— Хорошо. Это от нового карабина, модель сорок четыре. Вы поймали парня из СС с такой штукой, да?

— Именно.

— Семь и девяносто две сотых миллиметра, kurz. Короткая. Как в нашем патроне для карабина. Он взял пулю у Литса и начат рассматривать ее поближе.

— Ладно, — сказал он. — Могу дать сотню за сорок четвертый и по пять баксов за каждый дополнительный магазин.

«О господи», — подумал Литс.

— Сто пятьдесят, — поднял свою ставку техник, — если он в хорошем состоянии, рабочий, никаких вмятин или погнутостей. Дадите мне с устройством для отклонения пули. Krummlauf, и я поднимусь до двух сотенных. Это потолок.

— Нет-нет, — терпеливо возразил Литс. — Меня интересует только эта пуля.

— Она и гроша ломаного не стоит, сэр, — оскорблено заметил сержант.

— Мне нужна информация, а не доллары, черт подери!

— Господи, я просто говорил о деле, — ответил сержант. — Я думал, вы клиент, вот и все, сэр.

— Ну ладно, ладно. Взгляните на эту чертову пулю и расскажите мне о ней.

— Фрэнк, поди-ка сюда, а? Фрэнк у нас эксперт.

Фрэнк оторвался от возни с 0.50 и не торопясь подошел к ним. Литс понял, что если у техника был деловой склад ума, то Фрэнк был эстетом. У него был презрительный взгляд интеллектуала: все это слишком низко для него, он окружен дураками, существует много более достойных способов прожить свою жизнь.

Фрэнк взял пулю, быстро взглянул на нее и предложил:

— Давайте ее взвесим.

Он отнес пулю к верстаку и начат взвешивать на чашечках аптекарских весов, повозился с гирьками и объявил:

— Вай, вай, ну и штучка.

Обогнув верстак, он достал засаленный журнал в бледно-зеленой обложке, на которой было написано: «Каталог параметров и разновидностей боеприпасов. Европейский театр военных действий, 1944», и начал его перелистывать.

— Ну что ж, сэр, — наконец сказал он, — обычно бывает сто двадцать гран, позолота на мягкой стальной оболочке. Внутри этой оболочки свинцовая рубашка, покрывающая стальную сердцевину. Используется новый вид пороха. А у этой изначальный вес сто сорок три грана. И здесь вообще нет стали. Она слишком мягкая. Просто старый добрый свинец. Против предметов от нее никакой пользы: не пробьет, а только расплющится. Но если взять что-то мягкое, например человека, получите максимальные повреждения.

— Зачем им делать пулю из чистого свинца в замечательном современном тысяча девятьсот сорок пятом? — поинтересовался Литс.

— Если вы пропустите этот комочек через ствол с глубокой нарезкой, самонарезающий, вы можете получить огромные обороты даже на том, что медленно движется. А это значит…

— Точность?

— Да, сэр. Парень с этим ружьем может издалека попасть в десять центов, если он знает, что делает. Даже если пуля движется очень медленно, ну просто никакой скорости. Ее будет удерживать вращение, а не скорость.

— Значит, она движется медленнее, чем семьсот футов в секунду? Так медленно, что медленнее нашего сорок пятого?

— Правильно. А при семистах или менее футах в секунду вы ниже звукового барьера.

— Никакого хлопка. Лучше всякого глушителя, наверное? — допытывался Литс.

— Да, сэр. Потому что любая система глушителя срезает скорость, а значит, вы теряете в точности и дальности. Все это придумал кто-то по-настоящему умный. Я еще не видел ничего подобного.

«Так вот как они это делают», — подумал Литс.

— Эй, капитан, раздобудете сведения о таком оружии — дайте мне знать, — сказал техник. — Это звучит здорово. Я за такое и тыщу отдам.

Когда они вернулись в расположение бригады Райана, чтобы дождаться самолета, который должен был доставить их обратно в Лондон, майор задал совершенно невинный вопрос.

— Слушайте, — сказал он, — кстати, а что это за пункт номер одиннадцать?

Литс весь превратился во внимание. Он вздрогнул и уставился на майора, чувствуя, как у него перехватывает дыхание.

— Это ваш начальник, — пояснил майор, озадаченный неожиданной реакцией Литса. — Он отстучал телекс с высшим приоритетом. Только что получили из дивизии.

— Начальник? — переспросил Литс.

— Полковник Ивенс.

— Ах он, сукин…

— Он хочет, чтобы вы вернулись как можно быстрее. Говорит, что нашел пункт номер одиннадцать.

Часть II

Gesamtlosung (Генеральное решение)

Апрель — май 1945 года

13

У Реппа было особое требование.

— Итак, господин инженер-доктор, — сказал он однажды утром, — если все пойдет хорошо, то ваше изобретение будет работать замечательно. Это будет похоже на испытания: цели передо мной, на линии стрельбы никаких препятствий, и я нахожусь в укрытии. Да? Но предположим, что обстоятельства несколько изменились.

— Я не уверен, что…

— Ну, старина, это вполне возможно, — улыбнулся Репп. — Есть ребята, которые хотят остановить меня. Может случиться так, что мне придется сцепиться с ними, так сказать, в ближнем бою. Вы когда-нибудь бывали в перестрелке?

— Нет. Конечно же, нет, — ответил Фольмерхаузен. И снова Репп улыбнулся.

— Оружие, которое вы мне дали, превосходно действует в темноте и на большом расстоянии. Но в перестрелке бывает так, что ты видишь работу дантиста у своего противника, можешь заметить у него на губах остатки молока после завтрака.

Фольмерхаузен сразу же понял, к чему клонит Репп. Оснащенный для специальных заданий как никто другой в мире, в обычной схватке Репп оказывался безоружным. Тяжелый оптический прицел с катодной трубкой, преобразователем энергии и инфракрасным излучателем не позволял ему видеть обычный металлический прицел.

— Я могу в полночь с четырехсот метров попасть в микроб, — сказал Репп, — но человек с охотничьим ружьем на пятидесяти метрах имеет передо мной преимущество. Можете ли вы помочь мне в этом? Очень не хочется, чтобы все это закончилось разочарованием из-за какого-нибудь непредвиденного случая.

Фольмерхаузен задумался над этой проблемой и вскоре пришел к выводу, что можно приварить точечной сваркой еще одну деталь, что-то вроде трубки, и установить ее под «Вампиром», чтобы использовать как грубое подобие прицела. Она не будет лежать на оси оружия, но пройдет параллельно ей, так что ее надо будет еще и подогнать в соответствии с размещением. Он взял футляр от прицела К-43, хорошо обработанный кусок трубки подходящей длины и веса, и установил на его заднем ободке глазок чуть правее центра, а на переднем ободке — мушку чуть левее центра. Репп, чуть-чуть сместив голову, установит мушку в центре глазка и поймает цель, находящуюся в ста метрах от него на пересечении пути пули и направления взгляда. Ничего остроумного, на самом деле довольно грубо и уж точно уродливо и гротескно.

Первоначальные стройные очертания STG-44 были почти неразличимы под множеством модификаций: связка различных трубок наверху, видоизмененная пистолетная рукоять, конический пламегаситель и двунога.

— Настоящий уродец, — сказал наконец Репп, покачав головой. — Или настоящий красавец. Современные творцы, увы, недооцененные некоторыми сильными мира сего, говорят, что красота — это форма, соответствующая назначению. — Фольмерхаузен по-настоящему рисковал, но он считал, что его новые дружеские отношения с Реппом позволяют ему такую откровенность.

— В «Вампире» нет никаких красивостей, что и делает его поистине прекрасным. Никакой лишней линии, никаких надуманных украшений.

— Вы говорите, форма, соответствующая назначению. Ведь это еврей так сказал?

Репп снова вертел в руках ту странную черную безделушку, тот маленький металлический кубик.

Фольмерхаузен не был по-настоящему уверен.

— Возможно, — согласился он.

— Да, они очень умны. Умная раса. В этом вся их проблема.

Вскоре после этого необычного разговора произошло еще кое-что любопытное. А именно, перестало что-либо происходить. С большой неохотой Фольмерхаузен начал осознавать, что его работа закончилась. Закончилась не в смысле последней модификации, а закончилась вообще. Работа над «Вампиром» завершилась.

Теперь до того момента, как за «Вампиром» приедет команда, было просто нечего делать.

Во время этого вынужденного отпуска Фольмерхаузен бродил по территории или близлежащему лесу, в то время как его люди убивали время, совершенствуя свои жилищные условия, — технические люди любят что-нибудь мастерить, и они разработали более эффективную систему горячего водоснабжения, улучшили вентиляцию в столовой, превратили свой барак в двухзвездочныи отель (среди них ходила шутка, что после войны они откроют здесь курорт с минеральными водами под названием Бад-Анлаге). Теперь, когда давление на них пропало, их моральное состояние заметно улучшилось; перспектива жизни наполняла их радостью, и Фольмерхаузен сам подумывал о том, чтобы как можно скорее заикнуться в разговоре с Реппом об эвакуации. Однажды во время прогулки он наткнулся на своего старого противника Шеффера, щеголявшего в новом камуфляжном костюме, в каких ходили все солдаты, приехавшие с двухдневных курсов по противотанковой подготовке, но эсэсовский капитан вряд ли его даже заметил.

А тем временем в воздухе носились всевозможные слухи, некоторые просто смехотворные, а некоторые достаточно логичные, чтобы оказаться правдой: фюрер мертв, Берлин в руках красных, кроме трех центральных кварталов; американцы и англичане подписали с рейхом сепаратный мир, и теперь они все вместе будут воевать с русскими; Вена пала, Мюнхен на пороге сдачи; в районе Альп собраны свежие войска для последней битвы; рейх захватил Швейцарию и устроит последнюю битву там; организовано обширное подполье, которое продолжит войну после капитуляции; все евреи освобождены из концентрационных лагерей, или все они уничтожены. Все это Фольмерхаузен слышал и раньше, но теперь до него дошли новые слухи, касающиеся Реппа. Репп должен убить Римского Папу за то, что тот отказался предоставить фюреру убежище в Ватикане. Абсурд! Репп входит в специальную группу, отобранную Гиммлером после того, как СС было предано. В качестве возмездия Репп должен будет убить английского короля или русского стального человека. Еще более безумная идея! Куда Репп может отсюда деться? Никуда, разве что пойти на юг, к границе. На этот счет у Фольмерхаузена не было никаких мыслей. Он и гадать-то об этом перестал. Он всегда знал, что проявлять любопытство в отношении СС опасно, а в отношении Реппа опасно вдвойне. Репп собирался в горы, и это все, что он знал.

И вдруг Фольмерхаузену пришла в голову мысль, от которой ему стало не по себе. Берхтесгаден[16] расположен в горах. И не так уж далеко отсюда. Однако фюрер предположительно находится в Берлине. Все сводки говорят о том, что он в Берлине.

Инженер неожиданно почувствовал озноб. Он поклялся больше никогда не раздумывать на эту тему.

Фольмерхаузен находился за пределами территории — прекрасный весенний денек, не по сезону тепло, лес наполнен зеленью, гудит жизнью, небо чистое, как алмаз, а в воздухе такая редкая свежесть и аромат лип, — когда прибыла оружейная группа. Он не видел их, но по возвращении сразу же заметил забрызганный грязью гражданский «опель», еще довоенный, припаркованный перед жилищем Реппа. Позже он увидел издалека и самих приезжих гостей, гражданских, но соответствующего типа: плащи, старомодные шляпы, спокойные невыразительные лица, не слишком успешно скрывающие склонность к насилию. Он видел гестаповцев и раньше, а может, эти люди были из иностранной службы СД или из дюжины других разновидностей секретных служб; в любом случае в них чувствовалась пугающая его неприятная скука.

Утром их уже не было, а это значило, как почувствовал Фольмерхаузен, что не было и оружия. Еще до завтрака к нему дважды подходили его люди.

— Господин инженер-доктор! Значит ли это, что теперь мы можем уезжать?

— Не знаю, — отвечал он. — Я просто ничего не знаю. Не нужно было добавлять: «Все знает только Репп». А вскоре после этого пришел человек с вызовом от Реппа.

— А, Ганс, — тепло сказал Репп, когда Фольмерхаузен вошел к нему.

— Господин оберштурмбанфюрер… — начал Фольмерхаузен.

— Вы, конечно, видели этой ночью наших гостей?

— Я мельком видел их с другого конца двора.

— Крутые, да? Но ребята знающие, как раз именно для такой работы.

— Они забрали «Вампир»?

— Да, забрали. Нет смысла скрывать это от вас. Он уехал. Все запаковано. Поехало в ящиках.

— Понятно, — ответил Фольмерхаузен.

— Они также привезли с собой информацию, самое последнее подтверждение цели, некоторые технические данные. И новости.

— Новости? — оживился Фольмерхаузен.

— Да. Война уже почти закончилась. Но вы это и так знаете.

— Да.

— Да. А моя часть путешествия начнется сегодня ночью.

— Так скоро? И далекое путешествие?

— Нет, не далекое, но сложное. Большей частью пешком. Довольно нудно, на самом деле. Но не буду утомлять вас деталями, такими, как посадка на гамбургский трамвай.

— Конечно, не надо.

— Я просто хочу с вами поговорить по поводу вашей эвакуации.

— Эваку…

— Да, да. Это хорошая новость, — улыбнулся Репп. — Я знаю, как ваши люди стремятся вернуться к человечеству. Здесь для них приятного мало.

— Это был их долг, — заметил Фольмерхаузен.

— Возможно. Во всяком случае, вы выезжаете завтра утром. После моего отъезда. Извините, что все так поспешно. Но сейчас похоже, что чем дольше вы здесь будете оставаться, тем больше вероятность того, что вас раскроют. Вы, должно быть, видели, что солдаты закладывают взрывчатку.

— Да.

— От этого места ничего не должно остаться. Ничего полезного для наших друзей. Ни намеков, ни следов. Ваши люди вернутся словно из отпуска. Люди капитана Шеффера возвратятся на венгерский фронт. А я прекращу свое существование, по крайней мере, официально. Репп мертв. Я буду новым человеком. Задание старое, а человек новый.

— Звучит очень романтично.

— Глупое занятие — менять личность, притворяться тем, кем ты не являешься на самом деле. Глупое, но необходимое.

— Мои люди будут очень довольны!

— Конечно. Еще одна ночь, и все позади. Закончится ваша часть работы, закончится работа «Мертвой головы». Останется только моя. Последнее сражение.

— Да, господин оберштурмбанфюрер.

— Теперь о деталях: за ночь все должны собраться. Завтра ровно в десять ноль-ноль прибудет автобус. До Дахау всего несколько часов. Оттуда вашим людям будет выдано разрешение на проезд, с ними будет произведен окончательный расчет, и они смогут поехать в любое место по собственному желанию. Хотя я не думаю, что многие из них выберут восточное направление. Кстати, по сообщениям разведки, в пределах ста километров отсюда союзников не замечено. Так что путешествие не вызовет затруднений.

— Хорошо. И спасибо. Спасибо от меня лично, господин оберштурмбанфюрер.

Он подался вперед и порывисто пожал Реппу руку.

— Идите, сообщите всем, — приказал Репп.

— Так точно, господин оберштурмбанфюрер, — выкрикнул Ганс и вылетел вон.

Завтра! Так скоро! Обратно в мир, в реальный мир. Фольмерхаузен испытывал такой порыв радости, словно увидел проблеск моря после долгого путешествия по Сахаре.

Эта мысль пришла к нему вечером, во время общей суматохи, связанной с подготовкой к эвакуации. Фольмерхаузен попробовал подавить ее, и сначала это показалось ему нетрудным, потому что вокруг радостно суетились техники, разбирая свои замысловатые системы создания комфорта в бараке, укладывая личные вещи в ящики и даже распевая песни (появилась бутылка, нет, несколько бутылок, и хотя трезвенник Фольмерхаузен этого не одобрял, но запретить не мог), как будто война официально и окончательно закончена и Германия каким-то чудом ее выиграла. Но позже, ночью, в темноте, эта мысль вернулась к нему. Он вновь попытался подавить ее, прогнать из головы, нашел сотню способов отвлечься от нее. Но все было тщетно. Фольмерхаузен не мог не думать о последней детали.

Он вылез из кровати и услышал вокруг тяжелое — пьяное? — дыхание его людей. Он взглянул на часы. Черт подери, уже пятый час! А вдруг Репп уже ушел? Возможно. Но, может быть, еще есть время.

Фольмерхаузена мучила мысль, что он не предупредил Реппа насчет нагара в стволе. Было столько всяких других деталей, что именно про эту он и забыл! Или нет? Но он совершенно не помнил разговора, в котором объяснял бы эту особенность оружия: после того как выпущено около пятидесяти выстрелов специальными зарядами, в стволе накапливается такое количество нагара, что это начинает резко влиять на точность попадания. Хотя Репп, возможно, и знает это, по долгу своей профессии он должен это знать. И все же…

Фольмерхаузен накинул купальный халат и заторопился к выходу. Ночь была теплая — он отметил это, когда спешил по территории к баракам СС и квартире Реппа. Но что это такое? В темноте чувствовалось движение: куда-то шел взвод СС — ночные стрельбы, учение или что-то в этом роде.

— Сержант?

В темноте вспыхнул огонек трубки.

— Да, господин инженер? — откликнулся сержант.

— Оберштурмбанфюрер здесь? Он еще не уехал?

— А… нет. Думаю, что он в своей квартире.

— Отлично. Спасибо.

Обнадеженный, Фольмерхаузен бросился в барак. Он оказался пустым, хотя за дверью квартиры Реппа виднелся свет. Фольмерхаузен прошел вдоль ряда темных аккуратных коек и постучался в дверь.

Ответа не последовало.

Неужели Репп уже уехал?

— Господин оберштурмбанфюрер?

Фольмерхаузен почувствовал раздражение и беспокойство из-за собственной нерешительности. Выбросить из головы всю эту глупую историю? Или войти, проявить упорство, подождать, убедиться? Эх!

Ганс-жид толкнул дверь. Комната была пуста. Но тут он заметил, что через стул перекинута старая шинель с нашивками рядового. Часть «новой личности» Реппа? Он вошел в комнату. На столе лежала гора походного снаряжения: сложенное одеяло, закрепленные на ремне шесть коробок патронов к «Кар-98», гофрированный цилиндр от газовой маски, шлем, в углу стоял карабин. Репп определенно еще не уехал. Фольмерхаузен решил подождать.

Но он опять начал испытывать волнение и беспокойство. Нельзя же сидеть без приглашения в чужой квартире. Может быть, стоит выйти наружу и подождать у двери? Вот дилемма-то! Ему очень не хотелось сделать что-нибудь не так. Он повернулся, чтобы выйти, но от его внезапного движения в неподвижном воздухе возник ветерок, и лист бумаги, как по волшебству, слетел со стола и зигзагами театрально опустился на пол. Фольмерхаузен поспешил подобрать его и положить на место.

В комнате было неприятно жарко. У Реппа в печи полыхал огонь, и воздух был наполнен запахом русских папирос. Взгляд Фольмерхаузена упал на криво отпечатанную наверху листа надпись: GEHEIME KOMMANDOSACHE[17]. Заголовок, набранный в разрядку для выделения, гласил: «НИБЕЛУНГИ», а ниже был подзаголовок: «Ситуация по последним данным разведки на 27 апреля 1945 года».

Фольмерхаузен прочитал первую строчку. Язык рапорта был военным, сухим, довольно сложным для понимания и нарочито официальным. Фольмерхаузен с трудом понимал, что именно там написано.

Он совершенно растерялся. Монашки? Монастырь? Он ничего не мог разобрать. Сердце у него так сильно стучало, что невозможно было сосредоточиться. Черт, как здесь жарко! У него на лбу выступил пот. Он знал, что должен немедленно положить рапорт на место, но не мог этого сделать. Он прочитал все, до последнего абзаца.

Фольмерхаузен почувствовал, как в животе у него разрастается боль. «И я являюсь участником всего этого? Каким образом? Почему?»

— Находите это интересным? — спросил Репп. Фольмерхаузен обернулся. Он даже не удивился.

— Вы просто не можете. Мы не воюем с…

— Мы воюем с нашими врагами, — оборвал его Репп, — где бы мы их ни нашли. И в каком бы виде они ни были. Восток должен был выработать в вас стойкость к подобным вещам.

Фольмерхаузену хотелось плакать. Он боялся, что его сейчас вытошнит.

— И вы смогли бы заставить себя сделать это?

— Почту за честь, — ответил Репп.

Он стоял в грязной солдатской куртке, с непокрытой головой.

— Вы не можете этого сделать, — возразил Фольмерхаузен.

Ему казалось, что это очень весомый аргумент.

Репп вытащил «Вальтер» Р-38 и выстрелил ему чуть ниже левого глаза. Пуля с силой отбросила голову инженера назад. Большая часть лица превратилась в кашу. Фольмерхаузен упал на стол и вместе с ним рухнул на пол.

Репп убрал пистолет в наплечную кобуру под курткой. Даже не взглянув на тело, он подобрал с пола рапорт, который выскользнул из пальцев Фольмерхаузена в момент смерти, и подошел к маленькой печке. Открыл заслонку, бросил туда рапорт и наблюдал, как его охватывает пламя.

Затем он услышал автоматные выстрелы: Шеффер и его люди расстреливали сотрудников Фольмерхаузена.

Через несколько секунд Репп подумал, что Шеффер довольно плохо справляется со своей работой. Надо будет с ним поговорить.

Пальба все не прекращалась. Пуля разбило одно из окон Реппа. Стрельба велась с дюжины различных точек по периметру территории. Реппу показалось, что он заметил трассирующие пути.

Он бросился на пол, так как в эту секунду понял, что пришли американцы.

14

Сначала Роджер вел жесткую игру, требуя, чтобы его уговаривали, но через пять минут Литс уже готов был уговорить его с помощью кулака, и Роджер быстро сменил тактику. Теперь это был спектакль, в котором Роджер выступал звездой, режиссером, продюсером, Орсоном Уэллсом[18], новым гением американской разведки.

— Давай выкладывай, парень, — сказал Аутвейт.

— Ладно, ладно.

Роджер самодовольно улыбнулся, а потом стер улыбку с лица, и осталась лишь легкая ухмылка, словно молочные усы у ребенка.

— Все очень просто. В двух словах. Вы сейчас все волосы себе выдернете. — Ухмылка расползлась по его приятному молодому лицу. — Самолеты.

— Ну…

— Да-да, — заторопился он. — Мы все время пытались проследить маршрут этого человека и вычислить, откуда он мог прийти, но это нам ничего не дало. Вспомните: он сказал, что думает, будто слышат гул самолета. А может быть, грузовиков или мотоциклов. Но может быть, все же самолета И тогда… — Он эффектно замолчал, придав своему лицу умное, серьезное, значительное выражение. — Тут на неделе я преподал хороший урок одному парню из авиации, полковнику из истребительной группы, немного растряс его на деньги. Между делом я у него спросил, не сталкивался ли кто-нибудь из его ребят с какими-нибудь странными ночными действиями — много света в самом центре дикого леса — где-нибудь в марте, ну, может быть, в конце февраля, и не отмечено ли это случайно в отчете?

Литс был поражен простотой и изяществом его догадки.

— Это просто великолепно, Роджер, — сказал он, в то же время подумав, что его самого следовало бы расстрелять, поскольку он не додумался до этого.

От похвалы Роджер расплылся в улыбке.

— И вот результат, — сказал он, протягивая фотостатическую копию документа, озаглавленного «Послеполетный отчет, боевые вылеты истребителей, тактическая группа истребителей 1033d 8-й воздушной армии, Шалуаз-сюр-Марн»

Литс вгрызся в прозаический отчет пилота о своих приключениях. Два штурмовика-истребителя направлялись на бомбежку сортировочной станции в Мюнхене и оказались над освещенным местом, которое на карте было обозначено как дикий лес. Там суетились немецкие солдаты. Они успели сделать по одному заходу, после чего свет погас.

— Мы можем вычислить это место?

— Вот эти цифры — приблизительное местонахождение пилотов, — пояснил Роджер.

— Тридцать две минуты к юго-востоку от исходного пункта Саарбрюккен, направление по компасу сто восемьдесят шесть градусов.

— Можно раздобыть фотографии?

— Ну, сэр, я не специалист, но…

— Я могу в течение часа получить в королевском воздушном флоте «спитфайр» с фотооборудованием, — заявил Тони.

— Роджер, сбегай в научно-технический отдел и забери сделанный ими макет пункта номер одиннадцать.

— Заметано, — пообещал Роджер.

— Господи, — сказал Литс — Если это…

— Большое «если», дружище.

— Да, но если, если мы установим, что это именно он, мы можем… — Литс замолк на середине фразы.

— Разумеется, — согласился Тони. — Но для начала надо получить «спит». А ты иди повидайся с евреем. Он, конечно, в этом деле тоже играет важную роль. В определенный момент он нам понадобится. Он нам очень нужен.

— Ладно, я встречусь с ним.

— Тогда я пошел, — сказал Тони.

— Эй, — удивился Роджер, звездный час которого прошел так быстро, — о чем это вы?

Литс, похоже, даже не услышал его. У него был какой-то странный возбужденный вид, и он бормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Он тер пересохшие от волнения губы, и в какую-то секунду у Роджера сложилось впечатление, что капитан на грани умопомешательства: безумно что-то бормочет сам себе и полон какими-то своими видениями и пророчествами.

— Сэр, — чуть громче повторил Роджер, — что будем делать дальше?

— Ну, — ответил Литс, — думаю, нам надо прикрыть эту лавочку. Пошлем туда наших людей.

«Людей», — подумал Роджер, у которого тоже внезапно пересохло во рту. Он с трудом удержался, чтобы не спросить: «И меня тоже?»

Женщины-нееврейки относились к нему как к какому-то ужасному маленькому оборванцу, вонючему инородцу, которому они помогали из великой жалости. В ответ они ждали от него любви, а когда он не давал ее, приходили в ярость. Они негодовали из-за того, что он лежит в отдельной палате, в то время как там внизу их собственные ребята, раненные в доблестном сражении, лежат и гниют в больших общих палатах. А ведь он даже не был ранен! К тому же он выдвигал всякие варварские требования, например убрать из палаты распятье; но самое противное было то, что в нем была заинтересована какая-то очень важная персона.

Шмуль снова лежал один. Голова у него гудела от боли. На потолке переплетались светящиеся контуры. Шмуль весь покрылся потом. Он закрывал глаза и видел на горизонте дымовые трубы, из которых вырывалось пламя и человеческий пепел, оранжевое пылающее зарево. Но когда он открывал глаза, то перед ним представала такая же неутешительная реальность: английская больничная палата, в которую его перевели, пустая зеленая комната, безжалостная, пропахшая дезинфекцией. По ночам здесь слышались крики. Он знал, что за ним все время наблюдают. И эта больница символизировала весь западный мир, в который он прибежал, — а куда еще ему было деваться? В каком другом направлении бежать бедному еврею? Но во многих отношениях это место было таким же ужасным, как и то, из которого он убежал. Там, по крайней мере, были другие евреи, чувство общности. А здесь никому не было до него дела, никто не хотел его даже слушать. Неевреям он нужен был для чего-то неизвестного; он сомневался, стоит ли доверять им.

Но это не играло роли. Шмуль знал, что уже близок к концу путешествия, и при этом имел в виду не географическое путешествие из Варшавы в пункт №11, затем в лес и в Лондон, а скорее его внутреннее отражение: каждый шаг был философской позицией, которую необходимо было усвоить, впитать ее истину и только после этого двигаться дальше. В конце концов он превратился в какого-то мусульманина, живого мертвеца, который бродит по лагерям, как пария, принявший свою участь и более уже не пригодный для человеческих контактов. Смерть перестала что-то значить; это была чистая биология, последняя техническая деталь, которую надо подогнать к механизму.

Он смирился со смертью; а смирившись со смертью, он предпочел смерть.

Потому что все были мертвы. Бруно Шульц был мертв, убит в 1942-м в Дрогобыче. Януш Корчак был мертв — умер в Освенциме. Перле — в Варшаве. Гебиртиг — в Кракове. Каценельсон — в лагере Виттель. Глик — в Вильне. Шаевич — в Лодзи. Ульяновер — тоже в Лодзи.

Список был, конечно, длиннее, в миллион раз длиннее.

Последний еврей тосковал по гетто, по керосиновой лампе, извилистым улочкам, тяжелым урокам.

До свиданья, электрифицированный, чуждый мир.

Он с радостью подошел к окну.

Оно было на четвертом этаже.

Шмуль стоял в пижаме у окна и выглядывал наружу. Выражение его лица даже в этом тусклом свете казалось каким-то отстраненным.

— Не на что посмотреть, да? — сказал Литс, врываясь в комнату.

Шмуль быстро обернулся и испуганно уставился на Литса.

— С вами все в порядке? — требовательно спросил Литс.

Шмуль, похоже, взял себя в руки. Он кивнул.

Литс забежал сюда поздно вечером. Он понимал, что все делает не так, но он очень нервничал, а в таких случаях никогда не мог контролировать свои действия. К тому же Литс ненавидел больницы, а теперь эта ненависть стала еще больше, так как они напоминали ему о Сьюзен.

— Ну что ж, хорошо, что с вами все в порядке.

Литс ненадолго замолчал. Есть только один путь сделать это. Только один путь чего-то добиться. Он должен постоянно напоминать себе: полная отдача.

— Послушайте, нам опять нужна ваша помощь. Большая помощь.

Ему хотелось, чтобы еврей хоть что-то ответил. Но Шмуль просто сидел на кровати и смотрел. Он выглядел спокойным и безразличным. А еще — усталым.

— Через два дня — надо бы пораньше, но материально-техническое обеспечение очень сложное, сорок восемь часов это самое малое — батальон американских парашютистов вступит в Шварцвальд. Мы нашли это: пункт номер одиннадцать, Реппа, весь этот тир. Мы начнем сразу после полуночи. Я отправлюсь вместе с парашютистами, а майор Аутвейт проследует туда по земле, с колонной танков из французской танковой дивизии, которая действует в том районе.

Литс сделал паузу.

— Мы собираемся попробовать убить Реппа. Именно для этого все и затеяно. Но его видел только один человек. Конечно, у нас есть старая фотография Реппа. Однако мы должны быть уверены. И вы нам очень поможете, если… если отправитесь туда с нами.

Все эти объяснения дались ему нелегко.

— Вот как я все себе представляю. Никто не просит вас принимать участие в сражении; вы не солдат, это нам платят за такие дела. Нет, после того как мы захватим это место, мы быстро передадим вам сообщение. Вы будете неподалеку, скорее всего вместе с Роджером. Мы быстро доставим вас туда на небольшом самолете, за час или два. Это самый лучший способ, единственный способ быть уверенным. — Он снова сделал паузу. — Ну, вот и все. Ваше участие подразумевает риск, но это будет безопасный, продуманный риск. Что вы по этому поводу думаете? Он взглянул на Шмуля, и у него появилось удручающее впечатление, что его собеседник не понял ни единого слова.

— С вами все в порядке? Может, у вас температура или что-то еще?

— Вы спрыгнете с самолета? На парашюте, ночью? И атакуете лагерь? — спросил Шмуль.

— Ну да, — ответил Литс — Это не так сложно, как кажется. У нас есть хорошие фотографии этого места. Мы планируем высадиться на том месте, где выставлялись цели, то есть откуда вы сбежали. Мы пройдем три мили к…

И опять он увидел, что глаза Шмуля смотрят в сторону и в них нет никакой заинтересованности.

— Эй, с вами все в порядке? — спросил он и едва сдержался, чтобы не щелкнуть пальцами перед лицом собеседника.

— Возьмите меня, — внезапно сказал Шмуль.

— Что? Взять вас? В воздух…

— Вы сказали, что я вам там нужен. Прекрасно, я пойду туда. С вами. Из самолета на парашюте. Да, я сделаю это.

— Вы хоть представляете себе, на что идете? Я хочу сказать, что там будет сражение, людей там будут убивать.

— Мне все равно. Не в этом дело.

— А в чем же тогда?

— Дело в том… вам этого не понять. Но я должен туда пойти. Или так, или никак. Вы должны сделать это для меня. Я умный, я научусь прыгать. Два дня, говорите? Уйма времени.

Литс был полностью сбит с панталыку, он перебрал дюжину мотивов и наконец просто спросил:

— Зачем?

— Там старые друзья. У меня будет прекрасный шанс встретиться со старыми друзьями.

Странный ответ, подумал Литс. Но, сам не зная почему, ответил:

— Договорились.

Все парашютисты были крепкие ребята лет восемнадцати-девятнадцати, молчаливые, с нетерпением ожидавшие действия, полные бравады и грубой силы. Они были помешаны на романтике и одевались согласно урокам, полученным ими в кинотеатрах. Натирали свое лицо жженой пробкой до тех пор, пока не становились точь-в-точь как загримированные неграми исполнители негритянских песен с безумными белыми глазами и розовыми языками; обвешивали себя разным железным хламом, пока не начинали бренчать, как рыцари, одетые в доспехи. Но это был не просто хлам, пистолеты в наплечной кобуре стояли на первом месте, как символ особой романтической касты; второе место занимали убранные в ножны и запихнутые вертикально в сапоги ножи; затем два подсумка, гранаты, туго скрученная веревка, пачки с патронами, фляга между двумя кургузыми парашютами; у большинства к шлему был привязан индивидуальный медицинский пакет, а многие из них все еще носили нашитый на плече к дню D[19] американский флаг, теперь уже не нужный. А несколько по-настоящему повернутых щеголяли стрижкой под индейцев-могавков.

Тихо сидевшему среди них Литсу казалось, что он попал на «день здоровья» в какую-то высшую школу. Университетские ребята разогревались перед игрой. Как бывший футбольный игрок, бывший «Дикий кот», он понимал и почти ощущал те чувства ненависти, страха и отвратительного возбуждения, которые завладевали этими беспокойными мальчиками. Толпясь на погрузочной площадке летного поля в последние минуты перед посадкой, парашютисты толкались, подшучивали друг над другом и даже пели. Перед этим кто-то умудрился организовать футбольную игру, и Литс наблюдал развернувшуюся перед его глазами энергичную схватку за мяч. Офицеры, похоже, не имели ничего против этого бурного излияния энергии. Они были немного старше своих подчиненных, но обладали тем же грубоватым атлетизмом, который Литс немедленно распознал: широкая кость, короткая стрижка и однообразные лица. Хотя все это было ему знакомо, но одновременно казалось и странным, потому что для Литса война ассоциировалась с одинокими мужчинами, которые забираются в «лайсандеры» или сидят съежившись в пустых отсеках больших английских бомбардировщиков, попивая кофе. По крайней мере, именно такой была его война, совсем не похожая на праздник в спортивной раздевалке.

Он повернул руку запястьем вверх. Двадцать два ноль-ноль, сообщили светящиеся стрелки на его «Булова». Еще пятнадцать — двадцать минут до вылета. Литс встряхнулся, закурил «Лаки» и, наверное в пятый раз, провел проверку собственного снаряжения. Фляжка на случай жажды, компас для определения направления, лопата, чтобы копать, парашют, чтобы прыгать, а остальное для убийства: три осколочные гранаты, штык-нож, десять тридцатизарядных магазинов в сумочках на поясе, плотно облегающем его талию, и неуклюже, по диагонали через весь живот просунутый под запасным парашютом автомат «Томпсон», специально разработанная армейская модель М-1, стандартное оружие офицера-парашютиста. Литс, должно быть, весил сейчас около пятисот фунтов; наверное, ему, как средневековому рыцарю, потребуется подъемный кран, чтобы оторвать свою задницу от земли в час поединка.

Литс облизал пересохшие губы. «Если уж я боюсь, — подумал он, — то каково ему?»

Шмуль растянулся на траве рядом с ним, точно в такой же экипировке, но только без оружия, с которым он все равно не знал, как обращаться, и которое отказался брать из принципа, хотя Литс и старался убедить его взять хотя бы пистолет.

Однако Шмуль казался странно спокойным.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Литс с усилием, так как навешенное на него снаряжение сильно давило на внутренности.

Под черной краской не было заметно никакого выражения. Шмуль казался просто одним из парашютистов, отсчитывающих последние спокойные минуты ночи: глаза сверкают белым на фоне черного лица, рот плотно сжат, ноздри слегка раздуваются при дыхании.

В ответ на вопрос он коротко кивнул и ответил:

— Со мной все в порядке.

— Это хорошо, хорошо, — сказал Литс, желая быть таким же спокойным.

Сам он был измучен и в то же время переполнен бурлящей смесью энергии и страха. Весьма необычное состояние, имевшее одну положительную сторону: перестала беспокоить раненая нога, которая от усталости обычно дергалась и кровоточила. Над Литсом склонился человек, совершенно неузнаваемый в темноте, и сообщил:

— Сэр, полковник сказал, что самолеты подойдут на погрузку через пять минут. Через десять начинаем грузиться.

— Ясно, спасибо, — ответил Литс, и парашютист исчез.

Литс нервно огляделся. Было темно и тепло, люди лежали на траве по всему летному полю, хотя три часа назад их разделили на дакотские группы[20]. За эти три часа дневной свет сменился сумерками, а потом и темнотой; смутно видневшиеся за авиабазой английские поля стали еще более призрачными. Люди были из 2-го батальона 501-го парашютно-пехотного полка, входящего в состав широко известной 82-й воздушно-десантной дивизии. Эти крепкие ребята прыгали в Италию и Норвегию, провели долгое нелегкое время в Бельгии, а совсем недавно, в марте, принимали участие в операции под названием «Университет», во время которой прыгали далеко за Рейн. На данный момент они около месяца провели без дела, наращивая жирок и лень здесь, в лагере отдыха на юге Англии, и когда Тони Аутвейт убедил нужных людей, что требуется группа головорезов для грязной работы на юге Твелвленда, 2-й батальон 501-го полка тут же взялся за эту работу.

В самолете было холодно. Шмуль сидел в этом холоде, прижавшись спиной к обшивке фюзеляжа, и дрожал. И в то же время он чувствовал себя великолепно. Его путешествие почти подошло к финальной точке. Остались считанные часы. Он был одним из двух дюжин человек, сидевших в полумраке самолета, и он был так же изолирован от них, как и они друг от друга, шумом двигателей, который делал невозможным человеческие контакты, так нужные сейчас им всем. Шмуль ощущал напряжение, особенно в капитане Литсе, и жалел его за это. Мусульманин не должен ничего чувствовать. Мусульманин отрезан от человеческих чувств, полностью самодостаточен. И все же Шмуль оглядел Литса и увидел, что тот сидит, сгорбившись и уйдя в себя, а его грязное лицо мерцает оранжевым цветом над кончиком сигареты. Горелая пробка коркой засохла на его коже, сделав черты лица абстрактными и нереальными. Но в глазах, безучастно уставившихся в пустоту, можно было прочитать одно: страх.

Однако Шмуль отказывался подчиняться страху. Он уже покончил со страхом и открыл для себя новую территорию. Если ты признал и даже призываешь смерть, ничто уже не имеет значения, даже такая нелепая штука, как полдня занятий в американской парашютной школе с этим парнем Ивенсом, когда тебе приходится демонстрировать атлетическую подготовку, спрыгивать с трехметровой вышки в яму с песком, перекатываться после падения, а еще висеть на подъемнике в пятнадцати метрах от земли, причем стропы врезаются в твои конечности и кто-то кричит тебе о регулировке, в которой ты ни черта не понимаешь, а земля устремляется тебе навстречу и ты врезаешься в нее.

— С вами все будет в порядке, — сказал ему Ивенс — Вытяжной шнур откроет парашют. Поверьте, все очень просто. Когда вы приземлитесь, за вами придет капитан. Он позаботится о вас.

Парень оптимистично улыбнулся. Он мог позволить себе оптимизм, поскольку не летел с ними.

Затем Шмуля отвели в вещевой отдел и подобрали ему снаряжение. Он подумал о том, что никогда в жизни еще не был так хорошо одет, хотя чувствовал себя в этой одежде как самозванец. Одежда была для него великовата, но, оглядевшись вокруг, он понял, что мешковатость является американским стилем. Вероятно, эти огромные болтающиеся одежды, сшитые из бесконечных кусков материи, должны были символизировать процветание. На складе американцы вытаскивали эти предметы из огромных стопок — стопки штанов, доходящие до неба! И венцом уродства был шлем, напоминающий по форме купол московского собора, весивший все шесть тонн и клонивший Шмуля налево или направо, если только он не сопротивлялся этому.

Шмуль осмотрел себя. Третья форма за войну, и в какую же странную цепочку они выстроились: тиковая роба заключенного — фланель вермахта — плотный американский хлопок, увенчанный сталью, как колоколом.

Сейчас, сидя в самолете, который нес его все ближе к Германии, Шмуль задумался об иронии судьбы.

«Я должен был найти особый способ, чтобы умереть. Печи были для меня недостаточно хороши, нет, меня больше устраивает спрыгнуть с самолета вместе с ковбоями, индейцами и гангстерами из Америки».

Он снова взглянул на Литса и обратил внимание на то, как тот сидит: одна нога вытянута вперед, лицо напряженное, глаза устремлены в никуда, все его существо направлено на то, чтобы получить максимальное удовольствие от сигареты. Литс увидел, как зажегся сигнал готовности. Он раздавил окурок ботинком здоровой ноги. Больная нога тупо ныла. Неподвижная, вытянутая, застывшая в холодном самолете, она не подчинялась своему хозяину. Литс массировал ее, нервно разминал пальцами, пытался хоть немного вернуть к жизни. Он притронулся к колену, и рука стала влажной. Снова потекло.

«Сволочь, — подумал он. — Именно тогда, когда она мне нужна».

Он вспомнил свой первый прыжок, первый настоящий прыжок, то есть с живыми немцами, винтовками и настоящими пулями внизу. «Ланкастер», хотя он и больше, казался менее прочным, чем С-47, и Литс испытал чувство настоящего одиночества в том большом бомбовом отсеке, где их было всего лишь трое рядом с угрюмым инструктором по прыжкам. Здесь же их — целая толпа, две футбольные команды вместе с заменой. И дверь, прекрасная американская дверь, триумф индустрии янки. Британцы прыгают из люка в бомбовом настиле по довольно глупым причинам: это что-то вроде школьного испытания на прочность, наподобие холодной ванны или услужения старшим школьникам. Литс направил весь свой страх на то, чтобы пройти через люк и не сломать себе голову. По каким-то необъяснимым причинам янки обладают странной привычкой смотреть вниз при выпрыгивании, чтобы видеть, куда они направляются, и из-за этого всем лицом врезаются в люк. Литс видел, как это происходит, в одной из британских секретных школ, где его обучали прыгать по-британски во время подготовки к войне в рядах ОСС. Там даже была в ходу поговорка: «Янки всегда можно узнать по сломанной челюсти».

Вспыхнул новый сигнальный огонь, красный. Три минуты. Время пристегнуть вытяжной строп.

Шмуль стоял в проходе. Это напоминало ему переполненный варшавский троллейбус, тот, что ходил по улице Глинки, рядом с ювелирными магазинами. У него даже был строп, чтобы держаться в этой тесноте, и он чувствовал дыхание других людей, омывающее его. Был момент внезапного страха, когда самолет повернул влево и Шмуль, неуклюжий в своем новом облачении, чуть было не упал. Он почувствовал, что теряет равновесие и вместе с ним — контроль над собой. Не за что было ухватиться; он уже подчинился падению, но тут его поддержал Литс.

— Спокойней, — пробормотал он.

По коридору самолета свистел свежий и яростный ветер. Проблеск естественного света, не очень сильный, обозначил конец темноты. Дверь открылась.

И тут, как театральная очередь, которую наконец-то допустили до желанного представления, цепь начала двигаться. Она двигалась довольно быстро, словно впереди лежала какая-то желанная цель.

Шмуль увидел небо. Американец, пристегнутый к двери, без предупреждения подтолкнул его в плечо, и, удивляясь собственной непочтительности, Шмуль огрызнулся на совершенно незнакомого человека и, как бы желая выразить ему свое презрение, шагнул вперед.

Гравитация высосала достоинство из всех его членов, и он затрепыхался, как тощий птенец. В нескольких сантиметрах от него проплыл хвостовой стабилизатор с заклепками и всем прочим. Шмуль с криком падал в огромной, холодной, темной тишине, двигатели теперь милосердно исчезли, с ними исчез и шум, и остался только он один, падавший до тех пор, пока — ах! ох! — что-то сильно не дернуло его и он не почувствовал, что плывет под большим белым зонтом. Шмуль огляделся и заметил, во-первых, что небо полно видений — медузы, движущиеся с подводной медлительностью, шелковые нижние юбки молоденькой девушки, наволочки и простыни, полощущиеся на бельевой веревке, — а во-вторых, что, несмотря на великолепие этого зрелища, земля довольно быстро приближается. Он надеялся на безмятежный спуск, воображая, что под ним тысячи футов пространства. Но конечно, они прыгнули с малой высоты: меньше времени в воздухе — меньше рассеивание, и Шмуль уже чувствовал внизу горизонт. Огромная черная земля разбилась об него. Разве он не должен был при этом что-то сделать? Впрочем, неважно. В несущейся навстречу стене темноты, приближающейся, как скорый поезд, Шмуль увидел свою участь. Он рванулся вперед, чтобы обнять ее, ожидая, что не будет никакой боли, только освобождение, и получил ошеломляющий удар, пронзивший его голову стрелой света и лишивший его всяких чувств.

«Я мертв», — подумал он с облегчением.

Но тут над ним возник сержант, отчаянно ругаясь на английском.

— Давай, Джек, отрывай свою задницу от земли, пошли, — и побежал дальше.

Шмуль встал, чувствуя ушибы в дюжине мест, но не ощущая ни одного перелома. Ноги подкашивались под весом собственного тела, в голове все еще гудело эхо приземления. Постепенно он начал замечать, что все поле оживленно движется. Люди куда-то бежали без всякого приказа. Шмуль попробовал сообразить, что же ему теперь делать, и решил, что в первую очередь надо освободиться от ремней парашюта. Внезапно рядом с ним материализовался человек.

— Вы в порядке? Ничего не сломали?

— Что? А. Нет. Нет. Ну и ощущение.

— Отлично.

Шмуль неловко возился с ремнями парашюта, не в силах заставить свои пальцы слушаться и не вполне соображая, что же он должен сделать, и тут почувствовал, как Литс ухватил большую пряжку, которая оказалась центральным узлом паутины державших его ремней, и в следующую секунду ремни ослабили свою хватку.

Шмуль быстро огляделся вокруг: по темному полю рассыпались люди, а за ними маячили стволы сосен. Под высоко висящими звездами стояла полная тишина. Все теперь было совсем по-другому. Он начал искать какие-нибудь приметы, подсказки, которые помогли бы ему сориентироваться. Внезапно он почувствовал свою полную бесполезность.

— Пошли вон туда, — прошептал Литс и, поправляя свой автомат, зарысил вперед.

Шмуль побежал вслед за ним.

Да, да, это действительно было стрельбище. Впереди возвышался ангар, и вот они уже добрались до бетонной дорожки. Затем Шмуль увидел лампы на деревьях; вспомнил, как его чуть было не убили.

Литс присоединился к группе шепчущихся людей, а Шмуль в это время встал в сторонке. Мимо пробегали другие тени. Образовывались группы, командиры групп делали жесты отставшим. Шмуль слышал, как проверялось и взводилось оружие, приспосабливалось снаряжение.

Затем вернулся Литс.

— Хорошо себя чувствуете?

— Все так странно, — ответил Шмуль. По его лицу скользнуло подобие улыбки.

— Держитесь меня. Не отставайте. Никуда не отходите и ничего не предпринимайте.

— Конечно.

— Будут стрелять — падайте на землю, плашмя. Понятно?

— Да, мистер Литс.

— Отлично. Ну, пошли.

Солдаты тронулись вдоль по дороге.

Все выглядело знакомым, как что-то светлое из детства, увиденное наконец-то взрослыми глазами и оказавшееся безвкусным и обманчивым. На здания были нанесены весенние камуфляжные пятна, так что теперь они изображали тенистый лес, но в остальном пункт № 11 совершенно не изменился.

Его больше удивляло царившее на территории спокойствие, чем сама территория: трудно было поверить, что темные деревья, окружившие это место, скрывают сотни пленных людей.

— Научная лаборатория? — прошептал рядом с ним Литс — Вон то большое здание посередине?

— Да.

— А эсэсовцы слева?

— Да.

Шмуль сообразил, что Литс все это знает, они обсуждали это сотни раз. Литс говорил просто потому, что давал выход своей нервной энергии.

— Теперь с секунды на секунду, — сказал Литс, взглянув на часы.

Шмуль понял, что это значит: в любую секунду, как только вокруг этого места, как петля, замкнется круг. Все выходы будут перерезаны, оружие на своих местах.

Литс возбужденно потирал руки, уставившись в темноту. Шмуль видел, что парень изо всех сил старается сдерживаться.

Звук от первого выстрела был таким внезапным, что шокировал Шмуля. Он вздрогнул. Или это не выстрел? Звук был приглушенный и неясный. Да, выстрел, так как Литс внезапно задержал дыхание. Затем последовала череда звуков, еще много выстрелов. Все они, казалось, раздавались изнутри территории, и Шмуль не понимал, почему это происходит. Оглядевшись и посмотрев на других людей, спрятавшихся между деревьев, он разглядел удивленные лица; люди искали глазами друг друга, чтобы найти ответ. Послышались проклятья, и кто-то хрипло прошептал:

— Подождите, подо…

Фраза была прервана громким «трах!», раздавшимся совсем рядом.

— Черт бы вас побрал, придержите свои… — закричал кто-то, но его голос захлестнула поднявшаяся волна выстрелов. Все разворачивалось не так. Даже Шмуль, человек, не обладавший военным мышлением, мог сказать: огонь велся неровный, разношерстный, наугад. Пули бесцельно улетали во тьму.

И все же это было прекрасно. Он был ослеплен этой красотой. В темноте выстрелы вспыхивали, как экзотические орхидеи, еще более драгоценные из-за краткости их цветения. Они вспыхивали и танцевали среди деревьев, и по мере того, как возрастала их интенсивность, грохот начал подниматься от самой земли, воздух наполнился дождем вспыхивающих искр, свободно плавающих полосок ярких цветов, которые дрожали и сверкали в ночи. Шмуль почувствовал, как его рот открылся от удивления.

Литс повернулся к нему.

— Все накрылось, — мрачно сказал он. — Какая-то сволочь начала палить слишком рано.

Поблизости человек средних лет кричал в телефон:

— Угомоните их! На всех секторах! Пропустите туда штурмовой отряд!

Шмуль понял, что сражение началось преждевременно и в первые же секунды установилось равновесие. Литс снова повернулся к нему:

— Я пойду туда. Оставайтесь здесь. Ждите Тони.

Американец побежал в разразившуюся бурю.

Литс устремился вперед, не столько из храбрости, сколько для того, чтобы убежать от злости и растерянности. Он бежал из чисто физической потребности, так как оставаться на месте было еще тяжелее, потому что аккуратная хирургическая операция, которую он представлял как конец этой драмы, конец пункта № 11, конец Реппа, конец «человека с дубом», провалилась, растворилась в мешанине беспорядочной перестрелки. Сьюзен пожелала ему смерти, и он решил рискнуть, вновь и вновь слыша ее проклятье у себя в голове. Он вступил в ужасающий мир, образы которого были еще более отчетливыми и яркими из-за захлестнувшего Литса потока адреналина. Он бежал в разгул сердито мигающих огоньков, жутких звуков, горячих порывов воздуха и уколов поднятой пыли. От тяжелого дыхания он скоро почувствовал боль в легких, перестал контролировать разворачивающиеся перед ним картины; это было чистое, ошеломляющее ощущение. Вокруг не было никакого смысла. Клубился дым, дерзко выпрыгивали трассы пуль, крики и вопли наполняли воздух, не открывая их источника. Ему казалось, что он находится в самой середине панорамы отчаяния, огромной картины, состоящей из отдельных картинок, каждая очень четкая и законченная, но в то же время бессмысленная в отдельных эпизодах. Литс обнаружил, что сидит, согнувшись, за мотком колючей проволоки и наблюдает за немецким пулеметом MG-42, издающим высокий рваный звук, когда двойной подающий механизм с системой захватов и роликов жует ленту, сбивая при этом американских солдат. Они просто падали, лениво, сонно валились на землю, и надо было сосредоточиться, чтобы вспомнить, что в конце этого падения — смерть. Когда Литс попытался еще плотнее прижаться к земле, чтобы укрыться от свистящих над головой пуль, то почувствовал вкус и крошки пыли у себя во рту и на губах. Он увидел, как один за другим падали немцы, уложенные подростками с дикими прическами и автоматами. Охваченный огнем человек бешено выскочил из горящего здания и побежал зигзагами в собственном страшном свете. Литс, отчаянно пригнувшись, метался по покрытой воронками земле и наконец неуклюже рухнул в спасительную яму, но обнаружил там еще одного искателя уединения, на оставшейся половине лица которого расползалась нелепая половина улыбки. Если у этого сражения и был сюжет или какой-то план, то Литс его не понимал. Он еще не стрелял из своего оружия. Единственный немец, которого он видел вблизи, был мертв, и никто не обращал на Литса внимания. Он снова был гостем. Для него все это заключалось в том, что он катался в пыли по земле, надеясь, что его не убьют. Он не сделал ничего особенно храброго, кроме того, что куда-то бежал.

В какой-то момент, после бесконечно долгого бесцельного метания, Литс обнаружил, что вместе с группой дрожащих парашютистов находится под укрытием разбитого блокгауза. Пули стучали по стенам и отлетали от них, а где-то впереди сверху кричал сержант, приказывая подняться и отстреливаться.

— Иди ты, — сказал лежащий рядом с ним мальчишка.

— Нет, иди ты, — ответил его товарищ.

— Эй, смотри-ка, здесь отличное немецкое оружие, — сказал кто-то.

— Ага, такое стоит денег.

— Черт, точно.

Лист увидел, что парень нашел пулемет MG-42. Он выполз из блокгауза.

— Тьфу ты, да оно сломано, — сказал кто-то.

— Нет, — возразил Литс — Этот пулемет стреляет так быстро, что приходится менять стволы. Немцев застали как раз в процессе замены, поэтому оно и кажется разбитым.

Дуло повисло, как будто зацепившись за край охлаждающей рубашки.

— Идите обратно. Там где-то должен быть кожаный ящик. Примерно два фута длиной, с большой застежкой.

Парень нырнул обратно в блокгауз и появился оттуда с ящиком.

— Отлично, — сказал Литс — Думаю, я смогу его поставить.

Он воткнул дуло по металлическим направляющим и защелкнул его. Затем захлопнул крышку и услышал, что дуло встало на место. Литс развернул оружие. В затвор забилась грязь. Он открыл крышку затвора и выковырял из промасленного механизма наиболее крупные комки. — Патроны есть? — спросил он.

— Вот, — ответил кто-то, подавая скомканную ленту.

Литс заправил ее в механизм и захлопнул крышку затвора. Затем он поставил на место рычаг управления и повернул его вперед.

— Я сейчас буду стрелять, — сказал он. — Может, вы, ребята, подойдете сюда и будете подавать мне ленту?

Они посмотрели на него. Наконец один из них сказал:

— Ладно. А мне можно будет немножко пострелять?

— Конечно, — заверил его Литс.

Они поползли вперед, пока не оказались на вершине небольшого гребня. Выглянув вперед, Литс увидел эсэсовский барак, освещенный, словно большой пароход. Из него вырывались вспышки огня. Вокруг свистели пули.

— Там еще кое-кто остался, — сказал сержант. — Они нас выбили оттуда. У меня не хватает ни людей, ни огневой мощи, чтобы пробиться обратно.

— Здесь ведь где-то должен быть лейтенант? — спросил Литс.

— Был.

— Ну ладно. У меня тут немецкий пулемет. Я сейчас обстреляю это место.

— Давай. Проутюжь их хорошенько. Преврати их в пыль.

Литс установил пулемет на треноге перед собой и прижал его к плечу. Он почувствовал, как молодой солдат подполз к нему.

— А теперь, главное, не давай ленте запутаться, — сказал Литс.

— Не дам, но вы сказали, что позволите мне пострелять.

— Когда я закончу, то вообще отдам тебе эту чертову штуковину.

— Ого, здорово! — обрадовался мальчишка.

Здание выделялось черной громадой на фоне розовеющего неба.

— Ты там, Репп? Репп, я здесь. Надеюсь, что ты там. У меня тут пятьсот семь-и-девяносто-два-миллиметровых пуль, и я тешу себя надеждой, что одна будет твоей. А где ты, «человек с дубом», ты тоже здесь, сволочь ты этакая?

— С кем вы разговариваете? — поинтересовался парнишка.

— Ни с кем, — ответил Литс — Я прицеливаюсь.

Он начал стрелять. Каждый третий патрон был трассирующим. Литс видел, как они вылетали и, лишь слегка изогнувшись, тонули в здании. Время от времени пули врезались во что-то твердое и отскакивали в небо. Эти светящиеся цепочки, пронизывавшие темноту, были похожи на неоновый салют, на ослепительную световую завесу. Он продолжал обстреливать здание очередями по двадцать выстрелов, а гора стреляных гильз росла, и горелый порох забивал Литсу ноздри. Гильзы иногда сваливались с вершины горки и каскадом бесполезной меди, теплой и грязной, со звяканьем катились вниз.

— Проутюжь их еще разок, — попросил сержант.

Литс всадил в барак еще одну очередь. Ему было совсем не трудно посылать пули в цель. Он стрелял от одного конца здания до другого примерно на высоте груди человека. Барак стойко выносил этот обстрел до тех пор, пока одна из трассирующих пуль не подожгла его. Когда он заполыхал как следует, наружу выскочил человек, сидевший внутри, и Литс выстрелил в него и разрезал напополам. К этому времени пламя было уже довольно ярким, и оттуда больше не слышалось особой стрельбы.

Шмуль всю ночь пролежал на животе среди незнакомых людей. Никто не обращал на него никакого внимания, но поблизости от него парашютисты организовали полевой лазарет, и в промежутках между вспышками сражения он видел, как туда отходили раненые, по одному или по двое, а некоторых приносили их товарищи, которые затем поспешно возвращались в бой. Из лазарета постоянно раздавались стоны.

С рассветом на территории появились очаги огня — Шмуль понял, что горят здания. А потом, уже совсем утром, по дороге, гремя и поднимая облака пыли, подошли танки. Раненые приветствовали их, как могли, но машины, которые с первого взгляда показались ему такими мощными, выглядели печальными и потрепанными, когда проползали мимо него. Он представлял себе более подходящих спасителей, чем этот потрепанный караван испускающих дым обшарпанных созданий с подтекающим маслом. Майор Аутвейт выглядывал из-за башни первого танка, мрачный и черный, как трубочист.

Танки вступили в пункт № 11, и Шмуль потерял их из виду в клубах дыма. Затем раздались взрывы, такие сильные, каких он в жизни не слышал.

— Они, должно быть, взорвали там все до последнего гаража, — сказал один из раненых.

Затем за Шмулем пришел солдат.

— Сэр, капитан Литс хочет вас видеть.

— Ага, — сказал Шмуль, смущенный тем, что оказался таким чистым среди грязных окровавленных солдат.

Но вскоре это его смущение сменилось чувством замешательства. Он обнаружил, что очень трудно сопоставить то, что он видит, с тем, что он помнил. Его ужаснули масштабы разрушения. Он увидел буквально выпотрошенный мир, развалины, дымящиеся балки, перепаханную землю, испещренные пулями здания, и еще более невероятным было то домашнее спокойствие, с которым вели себя выжившие американские солдаты, которые лежали на солнышке, лениво держа во рту сигареты, писали письма, читали вестерны, ели сухие пайки.

Его проводник подвел его ко рву, где рядами лежали убитые немцы, над которыми деловито кружилась черная туча мух. Шмуль видел трупы и раньше, но вполне определенные трупы: прежде всего, это были евреи, но, что более важно, они были костлявыми, белыми, съежившимися, они ужасали именно тем, что выглядели такими нереальными, — просто куклы или деревянные поленья. Здесь же реальность никуда не делась: кости, мозги и кишки, иссиня-черные, черно-красные, зеленовато-желтые, некоторые свежие, а некоторые уже покрывшиеся запекшейся кровью. Все это напоминало Шмулю мясную лавку и ритуальные жертвоприношения перед праздниками: вывешенные куски говядины, дымящиеся груды ливера, холодный белый рубец. Однако в мясной лавке присутствует порядок, аккуратность, осмысленность; здесь же все было неряшливым, грязным и случайным.

— Зрелище не из приятных. Даже если это и они, — заметил Литс, мрачно стоя на краю рва. — Это солдаты, люди из «Мертвой головы». Или, скорее, то, что от них осталось. Извините, но настало время посмотреть.

— Конечно. А как же еще, — согласился Шмуль.

Он подошел к краю. Мертвые, немцы были всего лишь плотью, которую трудно ненавидеть. Шмуль не испытывал ничего, кроме неприятного ощущения от отвратительных деталей насильственной смерти, запаха опорожненного кишечника и роящихся мух. Через некоторое время ему стало легче ходить среди них. Они были одеты в свои пестрые камуфляжные куртки с четким и неподходяще ярким, почти веселым рисунком — коричнево-зеленые пятна на сером фоне. Вскоре он увидел старого друга.

«Привет, любитель курить трубку. У тебя дыра размером с ведро в самом центре, и ты не очень-то счастлив от этого. Вот так убивают неевреи — полностью и бесповоротно. Серьезное дело, это производство смерти. Нас они морили голодом или травили газом — экономили пули. Они пробовали на нас пули, но пришли к заключению, что это напрасная трата средств. Своих, курильщик трубки, они убивают пулями и взрывами и тратят на это миллионы».

Следующим был мальчишка, который бил его на складе. «Ты был злым, называл меня еврейским дерьмом, пинал меня». Мальчишка лежал синий и разорванный пополам, ноги и нижняя часть туловища отсутствовали. Что могло послужить причиной такой ужасной смерти? Он определенно был самым искалеченным. «Ты бил меня, мальчик, и если бы в тот момент тебе показали эту картинку: еврей Шмуль в американской форме, теплый и невредимый, бессловесно стоит над половиной твоего туловища, — ты бы принял это за шутку, за насмешку. Однако вот он я, и вот он ты, и по тому, с какой злостью ты на меня уставился, я думаю, что ты все знаешь. Ага, вот и Шеффер, гауптштурмфюрер Шеффер, почти нетронутый, явно не поврежденный, неужели ты умер от страха в своей хрустящей и яркой камуфляжной куртке? Нет, вот небольшая аккуратная дырочка, проделанная чуть выше твоей верхней губы».

— Нет, — сказал наконец Шмуль, — его здесь нет.

Литс кивнул и после этого повел его к пробитому пулями корпусу барака, который когда-то был научным центром Фольмерхаузена. Дверь была сорвана с петель, а крыша с одной стороны провалилась, но Шмуль сумел разглядеть на койках тела на пропитанных кровью простынях.

— Гражданские, — сказал Шмуль. — Какая досада, что вам пришлось их убить.

— Это не мы, — возразил Литс — И это была вовсе не случайность.

Он наклонился к полу и поднял пригоршню стреляных гильз.

— Они здесь повсюду. Девятимиллиметровые, от МР сорокового. Это сделали эсэсовцы. Полная секретность. Ну а теперь еще одна остановка. Сюда, пожалуйста.

Обходя воронки и горы обломков, они прошли через всю территорию к бараку, где жили эсэсовцы. Он все еще дымился и обрушился сам по себе вскоре после восхода солнца. Но один конец продолжал стоять. Литс подвел Шмуля к оставшейся части барака и предложил заглянуть в разбитое выстрелами окно.

— Видите? На полу. Он обгорел, и большая часть лица изуродована. Он в купальном халате. Это ведь не Репп?

— Не Репп.

— Верно. Реппа в купальном халате не застанешь. Это инженер, да? Фольмерхаузен?

— Да.

— Ну что ж, ничего не попишешь.

— Вы упустили его.

— Угу. Он каким-то образом ускользнул. Сволочь.

— И концы оборвались.

— Может быть. Может быть. Мы попробуем что-нибудь откопать в этих развалинах. И вот еще… — Он что-то протянул Шмулю. — Вы знаете, что это такое?

Шмуль взглянул на маленький металлический предмет, лежащий на раскрытой ладони Литса. Он чуть не засмеялся.

— Конечно, знаю. Но что…

— Мы нашли этот предмет здесь. Под Фольмерхаузеном. Он, должно быть, лежал на столе, который тот свалил, когда падал. На нем надпись на идише, не так ли?

— На иврите, — поправил Шмуль, — Это игрушка. Она называется драйдел. Волчок, его крутят. — Он делал это и сам сотни, тысячи раз, когда был мальчишкой. — Это для детей. Вы делаете небольшую ставку и крутите волчок. Ставите, на какую из четырех букв упадет волчок. Обычно играют во время хануки.

Драйдел был похож на игральную кость с осью посередине, буквы почти стерлись от прикосновений маленьких пальчиков.

— Игрушка очень старая, — сказал Шмуль. — Возможно, довольно ценная. По крайней мере, в качестве чьей-то фамильной вещи.

— Понятно. А что означают эти буквы?

— Это первые буквы слов одной религиозной фразы.

— И что это за фраза?

«Великое чудо свершилось здесь».

15

Репп почувствовал голод и остановился. Съесть хлеб сейчас или попозже? Ну а почему бы и не сейчас? Он усиленно шел полночи и большую часть дня, подгоняя себя, и скоро должен выйти из леса на Баварскую равнину. Хорошее продвижение, прикинул он, даже с опережением графика; добрый знак, учитывая его несколько, э-э, поспешный уход. Он сел на поваленное дерево на лугу. Наконец-то он вышел из хвойной зоны и оказался в районе вязов и тополей. Репп знал свои деревья, а тополя были у него любимцами, особенно в погожий летний день, как этот, когда бледное солнце зажигает их каким-то магическим образом — они мерцают лимонным светом, прозрачным и мистическим, в котором проглядывают контуры ветвей. Спокойная, суровая красота дня делала это зрелище еще более прекрасным, — чистая красота, без излишеств, без каких-то там веяний, без вычурности, и Репп улыбнулся всему окружающему, заодно и тому, что его собственная чувствительность к этому не загрубела от войны. Репп любил природу: он полагал, что она способствует здоровью, укрепляет тело и очищает голову. В тяжелые времена, вот как сейчас, природа приобретала особое значение для его высших инстинктов, хотя очень редко естественная красота природы интересовала его сама по себе, без связи с более прозаическими потребностями, такими как линия огня, расположение автоматического оружия, схемы минных полей и так далее.

Он откусил хлеб. Черствый, хотя вкус великолепный. Очень хорошо, что хлеб оказался в мешке, когда появились американцы. Времени хватило только на то, чтобы схватить мешок, забросить его за плечи и направиться к туннелю. Репп долго полз по голой земле под градом падающих американских пуль. Наконец он скатился в канаву возле входа в туннель.

Вообще-то туннелей было шесть. На этом настоял Репп. Он был осторожным человеком, всегда тщательно продумывал все вероятности, а поскольку в конце весны 1945 года в Германии не оставалось места, которое было бы полностью защищено от внезапного вторжения туда вражеских войск, он не желал в подобном случае оказаться в ловушке. Он открыл замаскированную крышку и нырнул в узкий проход. Быстро пошел вдоль туннеля. Место было тесное, способное вызвать клаустрофобию, пространства хватало только для одного худощавого человека. Когда Репп спиной задевал за потолок, на него сыпалась пыль. Вокруг царила непроглядная тьма. Реппа охватило сильное чувство одиночества. Он знал, что даже смелый человек в таком тесном пространстве, как это, может впасть в панику. И кто знает, какие существа могли устроить здесь свои норы? Здесь было сыро и пахло глиной. Зловещее место, могила. Мир мертвых.

Репп напомнил себе, что надо быть осторожным. Слишком богатое воображение может убить так же быстро, как и вражеские пули. Но он привык работать на открытых местах, когда у него за спиной было просторно. А здесь, кроме темноты, ничего не было. Он мог поднести руку к лицу, держать ее всего лишь в двух-трех сантиметрах от глаз, и все равно ничего бы не увидел.

Репп машинально пробирался вперед, думая о том, что для него это определенно самый тяжелый момент во всей войне; при этом он отчаянно старался сосредоточить свое внимание на физических проявлениях — движениях рук, толчках ног, продвижении вперед всего тела. Крыша туннеля давила ему на плечи. Она могла обрушиться в любой момент. Репп пробирался вперед. Вот еще несколько метров.

Он провел под землей, как ему показалось, несколько лет, пока не добрался до конца. Оставались последние метры, но тут у него внутри встрепенулась паника — он представил ее в виде совы с бешено хлопающими крыльями. Холодный воздух ударил в ноздри как пьянящий аромат, густой и чувственный. Желание вырваться из отверстия и плясать от радости было неудержимым, но Репп поборол его. Он вылез на поверхность осторожно, без резких движений. Вылез буквально в нескольких метрах от края леса. Сражение еще продолжалось, в основном это были неясные огни и отдаленные звуки в стороне лагеря, но у Реппа не было времени, чтобы задумываться об этом. Он продолжал ползти среди деревьев, таща за собой мешок и винтовку. Один или два раза он замирал на месте, чувствуя поблизости присутствие человека. Обретя наконец уверенность, что он остался один, Репп остановился, быстро сверился с компасом и определил направление.

Его путь проходил мимо стрельбища. Хотя было еще совсем темно, Репп обогнул его, не желая рисковать и показываться на открытом пространстве. Внезапно раздался голос, наглый, американский. Репп моментально нырнул обратно и залег, тяжело дыша. Американцы? Так далеко?

Репп отодвинул кусты и уставился в темноту. Он разглядел смутные фигуры двигающихся людей. Должно быть, какой-то патруль, дополнительные меры безопасности. Но когда его глаза начали привыкать к темноте, он разглядел, что люди собираются вокруг каких-то белых покрывал. Он попытался уловить смысл происходящего и…

Парашютисты.

Теперь он точно знал, что это вовсе не превратности войны. На его территорию вторглась американская разведывательная группа.

Парашютисты прибыли с определенной целью.

Они пришли за ним.

Репп понял, что на него охотятся. Он почувствовал тяжесть в животе. Если бы это была просто перестрелка, его мастерство против их, — это было бы одно. Но данное дело было намного сложнее, и его собственные действия являлись лишь одним из путей к достижению цели. Он был уязвим по крайней мере в тысяче других отношений. Он мог прекрасно передвигаться, блестяще проделать все, что требуется, и все равно проиграть.

Он опережал их, но с каким преимуществом? Что им известно? Что осталось среди развалин пункта № 11? Видели ли они документы из финансового отдела? Докопались ли до секрета названия «Нибелунги» — любимого названия рейхсфюрера, шутки, которой он восхищался?

Самым худшим было, если они докопались до другой половины операции «Нибелунги» — до испанского еврея, ради которого все это и организовывалось.

Репп убрал остатки хлеба в мешок и пошел дальше.

16

У Литса были большие проблемы. Он не только не поймал Реппа, но и не имел представления о том, куда делся этот чертов немец. Хуже того, он не знал, в каком направлении двигаться дальше ему самому. Его археологическая экспедиция в развалины пункта № 11 провалилась — ничего, кроме сгоревших дел и разбитого, почерневшего оборудования. И трупов. И во всем этом не было ни единого осколка, ни единого лоскутка, ни единого обломка, который мог бы привести к следующему шагу. След был потерян.

Теперь оставалось надеяться только на удачу. Литс уселся за импровизированным столом на территории лагеря. Перед ним лежало то, что осталось от нескольких тысяч 7.92-миллиметровых патронов kurz, — то, что он приказал собрать парашютистам перед их отбытием.

Литс взял одну из гильз и стал рассматривать ее при помощи возвышенно-смешного шерлокхолмсовского увеличительного стекла. Гильза в его больших грязных пальцах сверкала как чистое золото. Литс крутил ее, изучал ее мягкую поцарапанную поверхность. Он искал выбоинки, трещины, свидетельствующие о перезарядке гильзы, что, в свою очередь, указывало бы на модификацию ее под то ручное дальнобойное изделие, которым воспользовался Репп, когда расстрелял американский патруль. Если бы Литс нашел хоть одну такую гильзу, то он доказал бы, по крайней мере самому себе, что Репп был здесь, что он, Литс, не сумасшедший. Но, увы, в гильзе не было никакого секрета; он с раздражением отбросил ее в груду других, валявшихся у его ног, и взял со стола новую. Он занимался этим часами — не совсем та работа, которую ожидают от армейского офицера, но, черт подери, кто-то же должен был ее проделать.

Сначала это была работа Роджера, но парень очень быстро начал отвлекаться. В конце концов он вернулся со специальным приказом, который и предъявил Литсу без тени смущения. Великий Билл Филдинг устраивал в Париже показательные состязания под предлогом помощи раненым солдатам и укрепления морального состояния войск, и Роджер ухитрился попасть на это мероприятие. Гарвардская фракция ОСС обожала демонстрировать свои кадры, а Роджер был непревзойденным чемпионом. Вскоре он улетел и теперь не стоил и ломаного гроша, слоняясь где-то со своими ракетками.

Таким образом, Литс остался один на один со своей головной болью, столом, заваленным гильзами, и скрытым подозрением, что вся эта работа ни к чему не приведет. Была весна, весна в самом разгаре, почти что май месяц. Весь Шварцвальд зазеленел, а воздух был великолепным, хотя в нем еще и чувствовался привкус пепла. Литс взялся за следующую гильзу. Он работал очень медленно, так как совершенно не знал, что ему делать после того, как закончится эта работа.

На стол упала тень, затем отодвинулась и застыла. Литс оторвался от своей коллекции и увидел этого еврея, Шмуля.

— Капитан Литс? — сказал он. Бывший заключенный выглядел нелепо в американской форме, белый треугольничек нижнего белья торчал над верхней пуговицей шерстяной рубашки защитного цвета. У Литса не хватило духу сказать ему, что он надел нижнее белье задом наперед.

— Мне тут в голову пришла одна мысль. Может быть, она вам поможет. А может, и нет.

Прежде Шмуль ни разу не проявлял желания добровольно помочь, если не считать того случая в госпитале, когда он настоял на том, чтобы прыгать вместе с ними. Но сейчас он был спокойным и собранным. Или просто так казалось из-за того, что за последнюю неделю, питаясь вместе с американцами, парень поднабрал веса.

— Ну, выкладывайте, — предложил Литс.

Он все еще не решил, как лучше называть этого человека.

— Вы помните тела? Эсэсовцев? Прежде чем их закопали во рву?

— Ну, помню, — подтвердил Литс. Такое трудно забыть.

— Тогда меня что-то в них беспокоило. А теперь я могу сказать, что именно. Я увидел это во сне.

— Ну и? — поинтересовался Литс.

— Куртки. Те, что с пятнами.

— Камуфляжные куртки. Стандартное обмундирование для СС. Их можно встретить по всей Европе.

— Да. Но вот что любопытно. Они все были новые. Все до последней. Именно это и делало мертвых такими живыми. В январе куртки были рваные и выцветшие. Залатанные.

Литсу понадобилось довольно много времени, чтобы придумать ответ.

— Ну? — наконец спросил он и признался: — Я что-то не понимаю.

— Так, ничего. Я не знаю. Но это бросилось мне в глаза… удивило… в этом есть что-то странное.

— Да, похоже, немцы получили партию новой формы. И что из того? Хмм…

Он несколько раз провернул это в голове, уставившись в никуда и медленно переваривая любопытную информацию. Целый грузовик формы, более сотни штук, — вполне приличный вес. Трудно поверить, что немцы привезли форму из долины по раскисшей дороге. Грузовики должны были, конечно, приходить сюда постоянно, чтобы подвозить запасы. Но такое количество формы…

— Спасибо, — наконец сказал он. — Здесь есть над чем подумать, хотя я не представляю, что бы это могло значить.

Чем больше он об этом думал, тем интересней ему становилось. Вот уже конец войны, самый — самый конец, несколько мгновений до финала, рейх качается, система снабжения, как и все прочие системы, разрушена. И все же им высылают новое обмундирование.

Нет, более вероятна другая ситуация: отряд из «Мертвой головы» ездил куда-то за этим обмундированием, ездил в какое-то место, где лежат горы таких курток, — это новая модель, созданная в марте 1944 года, именно куртки, а не мундиры, камуфляжные куртки с четырьмя карманами на пуговицах-кнопках и снайперскими эполетами, новый образец из их коллекции боевой одежды.

— Черт знает что, — вслух сказал он. Еврей все еще стоял рядом.

— Я случайно кое-что знаю об этих куртках, — сказал он. — Немного. Самую малость.

— И что же? — спросил Литс.

— Один из заключенных говорил мне, что он работал на их производстве. Рабочим на фабрике. Он был портным, и эсэсовцы послали его на свою фабрику. На производство. Там их было уйма. Не так далеко отсюда. Не надо никакой железной дороги.

— Что это за место? — спросил Литс.

— Эсэсовский концентрационный лагерь Дахау, — ответил Шмуль.

17

В других отношениях это был очень симпатичный ясень, вот только на одной из его веток на веревке висел дезертир с синим лицом и нелепо изогнутой шеей. Форма и сапоги с повешенного были содраны, а на груди красовалась вывеска: «Я — свинья, которая бросила своих товарищей!»

— Бедняга, — заметил человек, идущий рядом с Реппом. — Должно быть, его поймали эти эсэсовские подонки.

Репп пробормотал что-то нечленораздельное. Он присоединился к бредущему куда-то саперному взводу за несколько километров до этого и вместе с ним прошел по Баварскому плоскогорью к южной стороне плато Швабский Альб.

— Они тебя задерживают, твои документы не в порядке, и тогда… — Ленц изобразил комическую сцену, как человек задыхается в петле.

Время от времени по пыльной дороге проезжали автомобили: один малогабаритный грузовик, пара грузовиков «опель» и наконец штабная машина с двумя полковниками на заднем сиденье.

— Они едут, мы идем, — заметил Ленц. — Как всегда. Они улизнут, а мы попадем в лагерь для военнопленных. Или в Сибирь. Вот так всегда. Маленький человек получает…

— Заткнись, Ленц, — прикрикнул Гернгосс, толстый австрияк, взводный сержант.

Взвод продолжал идти по дороге, тянувшейся вдоль опустелого ландшафта. Официально они направились в город Тутлинген, расположенный в нескольких километрах отсюда, чтобы взорвать мост до прихода американцев. Но Репп знал, что это всего лишь предлог; на самом деле они просто болтаются здесь, чтобы протянуть время до прихода союзников, а там сдаться в плен. Эти парни были не из «Мертвой головы», вне всякого сомнения.

Репп шел вперед, отключившись от болтовни. Это была сельская местность, равнина к западу от реки Лех, возле Боденского озера. Далеко на юге виднелись Альпы, особенно гора Цугшпитце высотой почти 3000 метров, — это было необычно, так как сейчас стоял не сентябрь и не октябрь. На западе, выделяясь темным пятном на горизонте, лежал горный массив Шварцвальд, откуда и пришел Репп.

— Прекрасная погода для «жабо», чтобы поохотиться на нас с воздуха. Можно подумать, эти сволочи размножаются как мухи, — заметил Ленц.

— О господи, — произнес кто-то. Репп поднял глаза.

Было уже поздно поворачивать назад или убегать в поле. Они только что прошли поворот дороги, и тут среди деревьев стояло самоходное противотанковое орудие, Здоровенная штуковина, дракон на гусеницах, клепаный кожух защитного цвета. Вокруг него лениво расположились эсэсовцы в камуфляжной форме с висящими на плече автоматами STG. По их щеголеватому виду Репп уверенно мог сказать, что это подразделение фельджандармерии из дивизии СС «Рейх».

— Следите за собой, — пробормотал идущий чуть впереди Гернгосс. — Не делайте никаких глупостей. Эти хлыщи шутить не любят.

Из открытой орудийной башни к ним склонился молодой офицер и с деланной улыбкой спросил:

— Уж не в Швейцарию ли вы, ребята, направляетесь?

На шее у него была надета цепь с металлической пластиной, на которой был отчеканен орел; она свисала ему на грудь, как средневековый медальон.

— Хохмач, — прошептал Ленц.

— Нет, господин офицер, — ответил Гернгосс, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя у него пересохло во рту и перехватило дыхание. — Просто идем по этой дороге выполнять свою работу.

— А, понятно, — любезно ответил молодой офицер, но в глазах у него блеснул металл. — И что же это за работа такая?

Пока он говорил, еще один эсэсовец слез с орудия и снял с плеча свой автомат.

— Мы саперы, лейтенант, — объяснил Гернгосс неожиданно высоким голосом. — Направляемся в Тутлинген. Там надо взорвать мост, пока до него не добрались американцы. Затем мы присоединимся к нашему отряду, третьей бригаде Восемнадцатого моторизованного саперного батальона, расположенного к югу от Мюнхена. Вот, у меня здесь есть приказ.

Он протянул бумаги. Репп заметил, как у него дрожат руки.

— Неси его сюда, сержант Толстячок, — приказал молодой офицер.

Гернгосс раздраженно побрел к офицеру. В тени орудия он вручил бумаги молодому офицеру.

— Эти бумаги датированы первым мая. Это было два дня назад. И в них сказано, что вы следуете на грузовике.

— Я знаю, господин офицер, — ответил Гернгосс, выдавив из себя слабую улыбку. — Вчера нас обстреляли с воздуха. Тяжелый выдался денек. Грузовик разбили, кое-кого ранили, пришлось искать полевой госпиталь…

— По-моему, ты все это выдумал, — улыбнулся лейтенант. — Просто бездельничаешь. Ждешь не дождешься конца войны.

Эсэсовский лейтенант положил руку на установленный перед ним пулемет MG-42. Боковым зрением Репп увидел, как эсэсовцы заходят к ним справа, автоматы сняты с плеч и находятся в полной готовности.

— О черт, — сдавленно прошептал стоящий рядом Ленц.

— Г-г-господин офицер, — настаивал Гернгосс, — м-мы просто выполняем свою работу. Свой долг.

Его голос стал слишком тоненьким для такого крупного мужчины.

— А я думаю, что вы просто еврейские свиньи, — возразил лейтенант. — Дезертиры. Вот из-за таких свиней мы и проигрываем войну. Жирная австрийская свинья, спишь и видишь, как бы вернуться домой, чтобы трахаться с еврейскими шлюхами да жрать с большевиками пирожные в венских кафе.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, — захныкал Гернгосс.

— Иди. Убирайся отсюда вместе со своим армейским сбродом. Мне бы надо всех вас повесить. — Все это было сказано со злым презрением. — Живо убирай отсюда свою жирную задницу.

— Слушаюсь, господин офицер, — промямлил Гернгосс и засеменил прочь.

— Слава Христу, — пробормотал Ленц. — Иисус всемилостивейший, благодарение Господу.

И взвод под зловещими взглядами эсэсовцев поспешил дальше по дороге.

— Эй, еще секунду, пожалуйста, — крикнул из орудийной башни улыбчивый лейтенант. — Вон тот, третий с конца. Худой парень.

Репп понял, что лейтенант говорит про него.

— Да, лейтенант? — смиренно спросил он. — Слушай, приятель, я только что заметил, что у тебя на воротнике белый кант, — объявил лейтенант. Он был страшно доволен. — Белый — пехота, а у всех остальных черный, саперные войска.

— Он не наш, — выпалил Ленц, быстро отступая в сторону. — Прибился к нам вчера.

— Он сказал, что ищет свою часть, — вмешался Гернгосс — Второй батальон Одиннадцатой пехотной. Мне тоже это показалось сомнительным.

— У меня есть документы, — заверил Репп.

Он заметил, что стоит на дороге в одиночестве.

— Сюда. И быстро.

Репп подбежал, держа документы наготове. Молодой офицер взял их. Читая, он поднял брови. Это был веснушчатый блондин лет двадцати. Прядь светлых волос выбилась у него из-под шлема.

— Я отстал от своей части во время сильной атаки, господин лейтенант, — объяснил Репп. — Нас бомбили американцы. Это хуже, чем в России.

Молодой лейтенант улыбнулся.

— Боюсь, что эти документы никуда не годятся. Полевое управление войск СС отменило формы OKW[21]. С первого мая по приказу рейхсфюрера СС. Для повышения дисциплины в войсках. У тебя нет формы LA пятьдесят три ноль четыре или соответствующего штампа. Полевое удостоверение личности. Оно должно штамповаться каждые три дня. Чтобы, — он широко улыбнулся, — чтобы дезертиры не скрывались в верных войсках.

— Большинство из них просто остается на месте. Ждут американцев. А я иду. Ищу остатки моей части. Я был ранен в России. Я награжден рыцарским крестом.

— Все это — дерьмо, — заявил офицер.

— У меня есть записка от моего капитана. Она где-то здесь.

— Ты — дезертир. Обычная свинья. Мы уже встречали таких, как ты. Сейчас ты составишь им компанию. Тоже попляшешь в воздухе. Взять эту свинью!

Репп почувствовал, как дуло автомата с силой уперлось ему в спину и в то же время его собственная винтовка была сдернута с плеча. Кто-то толкнул его, и он неуклюже упал на землю.

— Ах ты, вонючая дрянь, — злобно выругался за его спиной какой-то юнец. — Мы сейчас тебя повесим, чтоб у тебя язык посинел.

Он ударил Реппа прикладом в нижнюю часть позвоночника. От боли Репп чуть не лишился сознания. Он вскрикнул, накренился вперед и упал, растирая сквозь шинель ушибленное место.

Молодой солдат грубо схватил его за руку и с отвращением стал тянуть, пытаясь его поднять. От этих усилий STG на мгновение опустился, и в то время как Репп поворачивался лицом вверх, он приставил к горлу юноши дуло своего Р-38 и выстрелил. Пока парень падал на спину, Репп очень спокойно развернулся, зафиксировал пистолет, подставив под его рукоять вторую руку, и выстрелил молодому офицеру прямо в лицо, разорвав его на части. Он застрелил еще двух человек, которые оцепенело сидели на корпусе самоходки, и отбросил пистолет. Поднявшись на ноги, Репп вырвал автомат из плотно сжатых пальцев первого солдата, который лежат на спине с невидящими глазами, без сознания, с судорожно сжатым от потери крови горлом. Этот долго не протянет.

Репп нащупал пальцем рычаг переключения режима стрельбы, который находился над предохранителем, и перевел его на полный автоматический огонь, одновременно передернув затвор. Из-за орудия появилось еще три эсэсовца. Он застрелил их, не задумываясь, прямо от бедра, одной длинной очередью в полмагазина, уложив их на землю среди поднятых вихрей пыли. На всякий случай Репп дал еще одну очередь по распластавшимся телам, отчего земля вздыбилась веером под ударами пуль.

Он сделал шаг назад, держа в руках горячее оружие. Все это заняло не более пяти секунд. Он подождал, готовый начать стрелять по любому признаку движения, но все было тихо.

Какая потеря, какая бессмысленная потеря! Хорошие ребята, верные ребята, исполняющие свою работу. Погибли при глупом несчастном случае в районе боевых действий. Репп был огорчен до глубины души.

Кровь повсюду. Она забрызгала кожух самоходного орудия, извилистыми ручейками стекала с крыльев, скапливаясь под ними в большие темные лужи. Она пропитала форму двух человек, лежащих перед большой машиной, и собралась в лужицы около тех троих, которых он положил последней длинной очередью. Репп повернулся. Мальчик, которому он прострелил горло, лежал и хрипел.

Репп опустился на колени и осторожно приподнял голову мальчика. Кровь потоком хлынула из раны, исчезая под воротником куртки. С мальчиком все было кончено, его глаза опустели, лицо стало серым и спокойным.

— Папа, папа, пожалуйста, — простонал он.

Репп взял мальчика за руку и держал ее, пока тот не скончался.

Он встал. Он был один на дороге, и его охватило отвращение: саперы сбежали.

Черт подери! Черт подери!

От всего этого ему сделалось плохо. Он почувствовал подступившую тошноту.

Они заплатят. Евреи еще заплатят. Заплатят кровью и деньгами.

18

Роджер сидел на балконе в своем номере класса А в отеле «Риц». Перед ним лежал последний номер «Нью-Йорк геральд трибюн», на первой странице которого была помещена большая статья, написанная женщиной по имени Маргерит Хиггинс, которая прибыла вместе с 22-м полком, каким-то моторизованным элитным подразделением, в концентрационный лагерь Дахау.

Роджер чуть не подавился. Тела навалены как мусор, костлявые мешки, торчащие ребра… Контраст между тем, что он увидел, и тем, что его окружало, — Париж, Вандомская площадь, дорогой «Риц», город в преддверии дня победы, повсюду девушки, — был слишком разителен.

Литс и Аутвейт где-то там, что-то высматривают. Примерно через день Роджер должен будет вернуться к ним.

Но он принял решение: он туда не поедет. «Я не поеду. И плевать на то, что будет». Он вздрогнул, подумав об этой гнили в Дахау. Представил себе стоящий там запах. И его снова передернуло.

— Холодно?

— Что? Ах!

Роджер смотрел в лицо самому известному теннисному игроку всех времен.

— Вы Ивенс? — спросил Билл Филдинг. Роджер судорожно сглотнул и вскочил на ноги.

— Да, сэр, да, сэр. Я Роджер Ивенс, Гарвард, сорок седьмой год выпуска, хотя теперь, возможно, сорок девятый, с этим небольшим перерывом, хе, хе. Первый номер среди одиночек во время моего первого года.

Великий человек был на голову выше Роджера, по-прежнему худой как сосулька, одетый во все безупречно белое, что делало его загар темнее полированного дуба; ему было далеко за сорок, но выглядел он едва ли на тридцать пять.

Роджер осознал, что вся деятельность на оживленной террасе остановилась. Все присутствующие: генералы, газетчики, прекрасные женщины, аристократы и гангстеры — смотрели на Билла Филдинга. Филдинг был звездой даже в таком экзотическом окружении, как «Риц». И Роджер знал, что все смотрят и на него.

— Ну что ж, позвольте рассказать вам, как все будет происходить. Вы играли на турнире «Ролан Гаррос»?

— Нет, сэр.

— Ну, мы, конечно, будем на «Кур сентраль»… «Конечно», — подумал Роджер.

— …глинистая поверхность, в амфитеатре примерно восемь тысяч раненых парней, как мне сказали, плюс обычное начальство — вы ведь играли перед большим скоплением народа, у вас не было проблем с нервами?

У Роджера? С нервами??

— Нет, сэр, — ответил он. — Я играл в финале в Ивисе и вышел во второй тур в Форест-Хиллз в сорок четвертом году.

На Филдинга это не произвело особого впечатления.

— Ладно, надеюсь, что проблем не будет. В любом случае я обычно провожу с этими парнями небольшую беседу, демонстрирую им фундаментальные основы игры, используя Фрэнка как модель. Идея состоит в том, что надо не только немного развлечь этих бедных раненых ребят, но еще и популяризовать теннис. Вы понимаете, что это шанс представить игру совершенно новой категории любителей.

«Да какая там категория, большинство из них просто рады, что им не оторвали яйца в этой драчке», — подумал Роджер, но все же согласно кивнул.

— Потом вы сыграете с Фрэнком два сета, а может быть, три, это зависит от вас.

Роджеру совсем не понравилось, что ему отводится здесь роль жертвенного ягненка.

— После чего вы и я, Фрэнк и майор Майлз, наш постоянный связной с армией, играем двое на двое, просто чтобы познакомить их с этим. Согласны?

— Как скажете, мистер Филдинг. Ух, я видел вас в Форест-Хиллз в тридцать первом году. Я тогда был еще совсем мальчишкой…

Опа! Этого не следовало говорить. Филдинг нахмурился.

— Для меня это был не лучший турнир.

— Четверть финала. Вы играли с Морисом Мак-Лохлином.

Лицо Филдинга просветлело от воспоминаний о давнишнем матче: его золотые годы, он тогда как раз выходил на первое место, и у него еще оставались большие резервы для славных дел, для высокооктанового тенниса.

— О да, Мори. Огромные воля и сила. Но чего-то не хватало… Всухую, три-ноль, правильно?

Он помнит?

— Именно так, сэр.

— Что ж, надеюсь, вы вынесете отсюда больше, чем бедняга Мори с того турнира, — с пренебрежением сказал Филдинг.

— Угу, я непременно постараюсь, — сказал Роджер. Филдинг определенно отличался прямотой.

— Ну и славно. Как я полагаю, у вас есть транспорт, чтобы добраться до отеля.

— Да, сэр. У людей из специальной службы есть машина и…

Но Филдинга детали не интересовали.

— Прекрасно, сержант. Увидимся в час.

Он развернулся и начал прокладывать себе путь к выходу. Публика с благоговением расступалась перед ним.

— Э-э, мистер Филдинг, — окликнул его Роджер и поспешил за ним вслед.

Сердце у него бешено колотилось, но он понимал, что ему выпал шанс, который вряд ли когда-нибудь повторится.

— Да? — слегка раздраженно поинтересовался Филдинг.

У него был длинный нос, который он нацеливал на собеседника, как дуло винтовки, и голубые глаза, бледные и жесткие.

— Фрэнк Бенсон. Я слышал, что он хороший игрок.

— Он мой протеже. Надеюсь, будущий чемпион мира. Ну, если…

— Я лучше, — вырвалось у Роджера. Ну вот. Он это сказал.

Лицо Филдинга вытянулось от презрения. Казалось, что он даже побагровел под загаром. Всем было известно, что он приходил в ярость от некомпетентности, от рассеянности, от недостатка настойчивости, от чрезмерной наглости, от медлительности, от нечеткости, от задержек и от неумения. Роджер храбро улыбнулся и продолжил наступление. Он знал, что здесь, так же как на корте, споткнуться значит умереть. Атака, атака; еще ближе к сетке, и удар с лета на поражение.

— Я могу его разгромить. Именно это я и сделаю сегодня днем. И я просто хочу, чтобы вы задумались об этом. Продолжать этот тур с кем-нибудь второсортным будет, я бы сказал, просто смешно.

В воздухе повисла зловещая тишина.

Роджер продолжал наступать.

— И если я его похороню, если я загоню его в угол, если я разгромлю его в пух и прах…

Он готовился продолжить описание своего будущего триумфа еще какой-нибудь красочной метафорой, но Филдинг оборвал его.

— Чего же вы хотите?

— Все очень просто. Я хочу участвовать. И сразу же.

— В туре?

— Да, сэр.

Лицо Филдинга приняло озадаченное выражение.

— Отбор закончился. Но почему сейчас и так внезапно?

Роджер не мог признаться, пожалуй даже самому себе, насчет этих тел в Дахау, насчет перспективы возиться с червивыми трупами.

— Просто мне все уже надоело, сэр. Так же как и вы, я пришел на эту землю ударять по теннисному мячику. Все остальное для меня пустая трата времени. Я выполнил свой долг. На самом деле моя часть только что принимала участие, возможно, в последней воздушной операции в Европе, ночное десантирование и всякая фигня, прошу прощения. — А это значило, что теперь снова придется сидеть в 82-й десантной группе на скудном пайке из кофе и пончиков. Роджер принял скромный вид. — И наконец, э-э… — Небольшая уловка: он слышал, что Филдинг не может устоять против подхалимов. — И наконец, здесь есть вы, есть шанс поучиться под руководством Филдинга, под руководством самого лучшего игрока. Я знаю, что должен отдать всего себя этому делу, полностью выложиться, дойти до крайней черты, иначе потом всю жизнь буду жалеть об упущенном.

Он выглядел очень скромно — или полагал, что выглядит скромно, — в своих десантных сапогах.

— А вы не из робких, верно? — после паузы произнес Филдинг.

— Да, сэр, — согласился Роджер. — Я верю в себя. Здесь и на корте.

Он вдруг сообразил, что Филдинг еще не сказал «нет».

— Слова перед матчем ничего не стоят. Поэтому я всегда помалкиваю перед игрой. Фрэнк мой протеже. С того самого момента, как я нашел его на воздушной базе в Англии, я верил, что в нем есть нечто такое, что может сделать его лучшим в мире, каким был я. Вы хотите участвовать в туре? Ладно, сегодня вечером мы посмотрим, так ли велика ваша игра, как самомнение. Или язык.

Он повернулся и вышел с террасы. «Полдела сделано», — подумал Роджер.

Однако прежде чем перевести поездку в Дахау в разряд того, что могло бы произойти, но не произошло, надо было сыграть с Бенсоном, а если точнее, разгромить Бенсона, и Роджер знал, что это будет не так-то просто. Он навел кое-какие справки об этом парне: № 1 в Стэнфорде в 39 и 40 годах, в 41-м вышел на третий тур в Форест-Хиллз, калифорниец с западной манерой игры, родившейся на жестких бетонных кортах, — резкие подачи и удары с лета, теннис Паттоновского стиля, всегда атакующий. Но Бенсон не играл в теннис четыре года, служил в авиации, сделал двадцать три вылета над Германией на бомбардировщике В-17 (кавалер ордена «За лётные боевые заслуги»: еще один герой вроде Литса), дважды чуть не был сбит над Швайнфуртом и вернулся к игре только для того, чтобы успокоиться и расслабиться, потому что к тому времени реакция у него стала не та, нервы были на пределе, а голова забита чертями, сиренами, осветительными ракетами и прочими ужасами. Когда Филдинг осенью 1944 года попал на воздушную базу, где была первая остановка в его туре, Бенсона уговорили с ним сыграть. Это была любовь с первого взгляда, шесть-ноль[22] в пользу Бенсона. Филдинг, игра которого клонилась к закату, но еще не настолько, чтобы так проигрывать, увидел в этом худом быстром калифорнийце что-то чистое, светлое и жесткое и сразу же узнал в нем себя самого, каким он был двадцать лет назад, в самом начале своего величия.

Филдинг сразу же захотел заполучить Бенсона — и заполучил, даже не дав ему долетать два вылета до двадцати пяти.

Бенсон был высокий, худой, прилизанный блондин со спокойными серыми глазами и великолепной фигурой. Двигался он с какой-то медленной быстротой, то есть обладал столь естественной фацией, что казалось, он никогда не делал бросков или скачков, а скорее скользил по корту в своих белых спортивных штанах, — его эксцентричность заключалась в том, что он оставался верен свободным фланелевым брюкам конца двадцатых — начала тридцатых годов, в отличие от модника Роджа, который с младых ногтей носил элегантные шорты. Бенсон делал подачи, все эти закрученные штучки, заставляя мяч свистеть и высоко подлетать, ударившись о землю, и это несмотря на то, что «Курт сентраль» имел пористое глинистое покрытие, во всяком случае очень затрудняющее быстрые движения. Это было все равно что играть на поджаренном куске хлеба. Поверхность всасывала шлепки, создаваемые этими звучными западными ударами справа, но для Роджера, находящегося напротив него во время разминки, парень выглядел как семь костлявых футов белой смерти, методичной, невозмутимой, неотвратимой.

Однако Роджер ставил на уверенность в себе, а его уверенность в себе после утренней стычки с великим игроком не изменилась ни на йоту. Он и раньше справлялся с мастерами удара; для этого требовалось терпение, хитрость и уйма нервов. Главное, надо держать себя в руках при большом счете, когда тяжесть матча начинает давить на тебя. Если ты сумеешь отбить их самые резкие удары, они приходят в неистовство, злятся, начинают терять голову. Он встречал много таких, которые совершенно разваливались на части, не обладая тем твердым, жестким ядром самоуверенности, какое обычно и дает возможность победы.

«Кур сентраль», место проведения турнира «Ролан Гаррос», располагался в центре пологого амфитеатра, цементные ярусы которого сейчас были забиты людьми в военной форме. Цветочные клумбы вдоль одной из сторон, прямо под ложами, где сейчас собрались важные шишки, пестрели ярко и весело, по-весеннему свежо, — приученные к аккуратности немецкие офицеры, которые играли здесь во время оккупации, поддерживали их в хорошем состоянии. Лакост[23] владел этим местом и его песочно-коричневым покрытием совместно с безжалостными мастерами боковых ударов Боротрой и Коше; в зените славы их называли «тремя мушкетерами», и только Филдинг с его силой, самообладанием, а главное, волей был способен одолеть их. Таким образом, Роджер был не просто игроком, он был частью истории, частью традиции. Он чувствовал, что эта атмосфера поглотила его, захватила, согрела его, и вот мячик с щелчком отлетает от центра натянутых струн. Это просто его воображение или же все эти подстреленные юнцы тоже затрепетали от восторга? Флажки колыхались на ветру. Тени стали отчетливей. Разметка корта была точной и чистой. Мячи стали белыми и яркими. Родж чувствовал себя на вершине счастья. Да, он принадлежит этому месту.

— Отлично, ребята, — крикнул им Филдинг.

Они сели и начали вытирать пот полотенцами, в то время как Филдинг под все возрастающие горячие аплодисменты прошел в центр корта и встал лицом к толпе, держа в руке микрофон. Он по акульи улыбался.

— Привет, ребята, — сказал он, и его усиленный голос эхом прокатился по трибунам.

— Билл, Билл, Билл! — кричали зрители, хотя большинство из них были слишком молоды, чтобы отчетливо помнить те три года, 27, 28 и 29-й, когда Филдинг властвовал над теннисом — и над всем огромным миром — словно бог.

— Парни, — продолжал Билл, — я знаю, что все это для вас несколько ново… — Акцент Среднего Запада, канзасского кукурузного пояса, сглаживал резкость Принстонского голоса великого человека. — Но позвольте мне сказать вам правду: теннис — это игра искусства, мужества и выносливости; это почти как война, только жестче.

Солдаты в восторге взвыли. Роджер был зачарован их пульсирующим воодушевлением: единая масса, кипящая, захваченная обаянием звезды.

— Ну а сегодня мы покажем вам, как играют в теннис взрослые мальчики. Вы видели Ди Маджо и великолепного Сплинтера? Ну что ж, вам стоит посмотреть на теннис Ди Маджо и Теда Уильямса[24].

Филдинг примерно десять минут произносил свою отшлифованную маленькую речь, в которой он объяснил правила, показал основные удары, продемонстрированные невозмутимым безупречным Фрэнком Бенсоном, выдал несколько забавных анекдотов и наконец льстиво сравнил теннис с другими видами спорта, подчеркнув необходимость выдержки, силы и смелости, отчаянное соперничество и психологическое противоборство игроков.

И на этом он закончил.

— И вот, ребятки, — жизнерадостно сообщил Филдинг, — перед вами взрослые мальчики: капитан Фрэнк Бенсон, Стэнфорд, сорок первый год, в настоящее время в Восьмой воздушной армии, двадцать три воздушные прогулки над Германией, и техник-сержант пятой категории Роджер Ивенс, приписан к Отделу стратегической службы, ветеран нескольких миссий в тыл врага…

Ага, только не врага, а нашего тыла. Хорошо хоть Литс не слышит об этой маленькой выдумке.

— А теперь, — продолжил Филдинг, подсмеиваясь над еще одной спортивной традицией, — игра!

Они уже бросили жребий, Бенсон выиграл и получил право подачи, но сначала он подошел к сетке и посмотрел в глаза Роджера так, как тот и представлял себе это.

— Удачи, сержант, — сказал он Роджеру.

— И вам то же самое, начальник, — ответил Роджер. Роджер был великолепным теннисистом, определенно игроком национального уровня, и хотя за время службы в армии он играл нерегулярно и мало, но умудрился при этом поддерживать форму, тренируясь один, когда не мог найти партнера, и всеми возможными способами стремясь к совершенству. Однако в первые же секунды он понял, что его противник серьезно превосходит его: это была разница между мастером и гением. Бенсон яростно и умело атаковал с любого положения: белый мячик отчаянно нырял вниз, приближаясь к задней линии площадки, за счет вращения преодолевал скорость, уходил к земле и в результате как сумасшедший отскакивал от покрытия и летел навстречу Роджеру быстрее, чем грех. Удар справа был у Бенсона по-настоящему убийственным, просто белый дымок, но, когда Роджер, быстро освоив этот урок, попытался ответить ударом слева под заднюю линию, Бенсон начал резать. Роджер тут же понял, что не сможет выдержать напора на задней линии корта, и при счете 1:1, после того как он со скрипом выиграл свою подачу, которую Калифорнией воспринял не очень серьезно, Роджер попробовал перенести игру глубоко в углы, — теперь они наносили удары на приближение, хотя настоящий термин такой игры «вынуждающая». За этим последовала катастрофа: у него, похоже, не хватало силы удара, чтобы отбивать мяч на край площадки, и каждый раз, когда мяч устремлялся к сетке, Бенсон с удивительным предвидением улавливал удар и наносил убийственно красивые удары, которые всего лишь на волосок выходили за зону досягаемости Роджера.

Через пятнадцать минут Роджер добился счета 3:3, но только потому, что его собственные подачи стали несколько более свободными и сильными, и потому, что подсохшее покрытие тормозило мяч, делало его отражение сильным и неопределенным, позволив Роджеру, отставив в сторону наглую надежду на победу, нанести два своих коронных удара, чего ни в коем случае не произошло бы при нормальных условиях, американских условиях, — два лучших удара за весь матч.

Но равновесие не могло сохраняться долго, и Роджер, который начал терять самоуверенность, понимал это лучше кого бы то ни было. Он почувствовал, как у него внутри зарождается чувство жалости к самому себе.

На подачах, с новым мячом, он быстро отразил два удара слева, которые Бенсон в свою очередь отправил обратно со скоростью ракеты. Ему грозил счет 0:30; он чувствовал, как сердце бешено колотится в грудной клетке.

Он сделал ошибку при подаче, когда после сильного удара мяч улетел за заднюю линию.

Роджер огляделся — дурной признак, так как это значило, что он уже не так сосредоточен на игре. На него уставилось множество солдатских глаз. Симпатичные медсестры, похоже, оставались совершенно равнодушными. Филдинг, сидевший на складном стульчике за судейской линией, смотрел без всякого выражения. Роджер почувствовал, как его тело с боков начинает сжимать злоба. Ему даже стало трудно дышать.

Он совершил две двойных ошибки подряд и проиграл гейм на своей подаче.

Во время перерыва Роджер сидел на скамейке, вытирался полотенцем и чувствовал себя совершенно разбитым. Впереди маячило унижение. Он чувствовал себя отвратительно, понимая, что вылетает. Собака, свинья, скунс, подонок. Он заслужил проигрыш. Отвращение к самому себе пропитывало его как наркотик, делая мир расплывчатым и неясным. Он чуть не плакал. Его охватило изнеможение.

Кто-то оказался совсем рядом с ним. Роджеру было на это наплевать. Несправедливость всего происходящего ошеломляла. Трибуны, корт, сетка — все было затуманено яростью. Но сквозь эту ярость послышался голос, тихий и настойчивый. Сначала ему показалось, что это говорит его совесть, но…

— Мальчик, — прошептал голос, — тебе здесь не место. Я тебя достану.

Бенсон, притворяясь, что завязывает шнурки на тапочках, говорил вполголоса, опустив лицо и спрятав его от зрителей.

— Это должно быть сделано прямо сейчас, и всухую.

Роджер ничего не ответил. Он невидящим взором уставился вперед, позволяя противнику насмехаться над собой. Он почувствовал, как у него под рубашкой выступил пот. И понимал, что сказанное — правда.

— Но Рождество в этом году приходит рано, — сказал Бенсон.

Этот непонятный намек явно имел отношение к происходящему, к нынешнему матчу.

Роджер выиграл следующие три гейма сета. Бенсон вел с минимальным разрывом, специально поддаваясь в ключевых моментах. Ведь при желании он был способен отбить эти мячи даже в дюйме от ограничительной линии! Затем Роджер выиграл еще пять геймов во втором сете, пока Бенсон, все еще играя слабо, не совершил прорыв, но Роджер победил в седьмом гейме этого сета и выиграл сам матч, и крики восхищенных зрителей накрыли его волной, хотя он знал, что это шутка, розыгрыш, что он этого не заслужил, и испытывал странное ощущение стыда.

— Поздравляю, — сказал Бенсон. Его серые глаза были полны злобы и сарказма. — Но постарайся держаться подальше от Калифорнии, пока не научишься бить с лета. — И добавил более искренне, с застенчивой улыбкой: — И пока не натешишься со своим новым приятелем.

А? Что такое?

Бенсон с опущенными глазами прошел мимо Филдинга.

— Фрэнки, Фрэнки, — взмолилась пожилая звезда. Бенсон уселся в стороне, всем своим видом выражая отвращение.

Филдинг повернулся к Роджеру. Его лицо было лабиринтом морщинок на загорелой коже. Он широко улыбнулся, похожий на старую безобразную ящерицу с желтыми глазами и жадными губами.

— Мальчик мой! — сказал он. — Ты это сделал. У тебя получилось.

Он обхватил Роджера рукой, сжав его так, что тот почувствовал каждый палец, вдавившийся в его мускулы, разминающий их, возбуждающий.

— Ты будешь моим чемпионом, моей звездой, — хрипло прошептал великий игрок в самое ухо Роджера.

«О господи!» — подумал Роджер.

19

Шмуль шел впереди, потому что здесь он был на своей территории.

Проникнуть за забор из колючей проволоки и ров, проложенный по периметру, можно было только одним способом — через караульное помещение. Там им пришлось пройти под известным немецким лозунгом «Arbeit macht frei» — «Работа делает свободным».

— Немцы любят лозунги, — пояснил Шмуль.

Миновав караульное помещение, они оказались на площадке, где проводились переклички, быстро ее пересекли и вышли на главную лагерную дорогу. По обе стороны стояли бараки, пятнадцать штук, а также вспомогательные здания: лазарет, морг и карцер. В последние дни перед освобождением в каждый барак было втиснуто по две тысячи человек. Трупы были повсюду, и хотя к этому моменту они были уже собраны заботящейся о соблюдении гигиенических норм американской администрацией, запах стоял ужасный. Литс, вместе со Шмулем и Тони проходя по дороге, старался смотреть строго вперед. Повсюду бродили изможденные, одетые в свои сгнившие арестантские лохмотья, похожие на скелеты заключенные. Хотя уже было привезено огромное количество провизии и медикаментов, преобразовать внешний вид пленников эта помощь еще не успела.

Наконец они добрались до пункта своего назначения, одиннадцатого барака по правой стороне. Здесь находился некий Айснер, еще недавно стоявший на пороге смерти, но теперь немного поправившийся. Шмуль пошел сюда в первый же день и нашел его. Айснер был важен, потому что был портным и работал в эсэсовской пошивочной мастерской, находящейся сразу же за территорией лагеря. Айснер единственный знал про эсэсовские камуфляжные куртки; Айснер единственный мог помочь им проникнуть в тайну последней поставки формы в пункт №11.

Они зашли в барак и взяли с собой этого человека. Это оказалось малоприятным делом. Они вывели его из провонявшего барака и отвели в конторское помещение одного из эсэсовских административных зданий вне лагеря.

В этот день Айснер выглядел уже несколько лучше. Его тело начало понемногу набирать вес, а движения потеряли замедленность и нечеткость. Он опять научился подбирать слова и достаточно окреп, чтобы разговаривать.

Однако его не очень-то интересовало Дахау, камуфляжные куртки или 1945 год. Он предпочитал Хайдельберг, 1938 год до Kristallnacht[25], где у него была чудесная мастерская, и жена, и трое детей, которые все были посланы nach Ost. На восток.

— А это, конечно, означает смерть, — пояснил Шмуль.

Литс кивнул. Здесь все лишало его желания разговаривать. Они уже третий день находились в лагере, и он все еще не мог привыкнуть к этой обстановке. Первый день чуть не сломал его. Он старался даже не думать об этом.

Шмуль начал разговор медленно, с большим терпением.

— Будет очень трудно завоевать доверие этого человека, — предупредил он их. — Он боится всех и всего. Он даже не понимает, что война почти закончена.

— Хорошо, — согласился Литс — Давайте, начинайте. Он все, что у нас есть.

— Господин Айснер, вы работали с формой для немецких солдат?

Старик замигал. Он тупо посмотрел на них и сделал глотательное движение. Казалось, что глаза у него расфокусированы.

— Он очень запуган, — сказал Шмуль. Старик задрожал.

— Куртки, — продолжал Шмуль. — Куртки. Одежда. Для немецких солдат. Куртки такого же цвета, как лес.

— Куртки? — переспросил Айснер, заметно дрожа.

Литс прикурил сигарету и протянул ее старику. Тот ее взял, но при этом так и не встретился с Литсом взглядом.

— Мистер Айснер, пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Про эти куртки, — снова попробовал Шмуль.

Айснер что-то пробормотал.

— Он говорит, что не сделает ничего дурного. Он просит прощения. Он просит передать властям, что за все извиняется, — перевел Шмуль.

— По крайней мере, он заговорил, — заметил Литс, так как вчера старик просто сидел, уставившись на них.

— Вот, — сказал Шмуль.

Он достал из кармана своего кителя кусочек ткани, из которой шилась камуфляжная форма для эсэсовцев.

Но Айснер просто смотрел на него, словно попал сюда с другой планеты.

Литс подумал о том, что Шмуль в первые дни был точно такой же. Потребовались недели, чтобы он начал говорить, а не мычать что-то нечленораздельное. А Шмуль был моложе, сильнее и, вероятно, умнее. И уж определенно крепче. Это длилось часами: Шмуль подталкивал, аккуратно направлял, старик сопротивлялся и при этом все время выглядел перепуганным.

— Слушайте, так мы ни к чему не придем, — сделал заключение Литс.

— Я с вами согласен, — кивнул Шмуль. — Вокруг слишком много сильных молодых людей в форме. Слишком много неевреев.

— Мне кажется, он предлагает нам прогуляться, — сказал Тони. — Вообще-то неплохая идея. Давай оставим их вдвоем.

— Ладно, — согласился Литс. — Конечно, все это прекрасно. Но не забывайте: нам нужны документы. Мы сюда приехали именно за документами. Должны же здесь быть какие-то бумаги или что-то в этом роде, какие-то приказы, отгрузочные накладные, не знаю, что именно, но что-то такое…

— Я понимаю, — сказал Шмуль.

Тони заявил, что ему надо составить рапорт в ОААКТР, и таким образом Литс остался один на территории Дахау. Не зная, чем заняться, слишком возбужденный, чтобы возвращаться в свою комнату в городе и пытаться поспать, он решил пойти в складской и производственный комплекс, в пошивочную мастерскую. Он прошел по зданиям за территорией лагеря — здесь такой грязи не было. Эти обшарпанные кирпичные здания и грязная территория вокруг, в основном пустынная, если не считать изредка попадающейся охраны, могли бы быть каким-нибудь военным сооружением. Повсюду лежал мусор и обломки.

Через некоторое время Литс добрался до цели своего путешествия. Это место, конечно, было закрытым, так как освободители сразу же увидели, что оно может стать настоящим раем для охотников за сувенирами. И на самом деле, мелкие хищения там уже случались, но у Литса был необходимый пропуск, который позволил ему миновать угрюмого часового, стоящего с карабином у входа в здание. Это было довольно популярное место при осмотре Дахау, наравне с газовыми камерами, крематорием, ямами, полными трупов, и лабораториями, где проводили чудовищные эксперименты над людьми. Обычно здесь было полно посетителей с открытыми от удивления ртами, полевых офицеров, репортеров, начальников разного сорта — всем очень хотелось заглянуть в пропасть (надо отметить, чужую пропасть); но сегодня в мастерской никого не было Литс молча встал в конце одного из помещений, длинной тусклой комнаты, уставленной зеркалами. Вокруг лежали уложенные друг на друга рулоны превосходного серо-зеленого материала, куски шелка для флагов и транспарантов, мотки золотистого шнура для отделки, катушки с окантовкой всех цветов и горы катушек с золотой пряжей. Портновские манекены, словно насмешка над гниющими останками мертвых на улице, были разбросаны по всей мастерской, поваленные в первые неистовые минуты после освобождения. Воздух был затхлым — вся эта тяжелая шерсть впитала в себя специфический запах пыли и крови, и атмосфера здесь была как в склепе.

Литс почувствовал себя не в своей тарелке. Портновская мастерская оказалась завалена помпезной мишурой идеологии, ее квазирелигиозным великолепием: свастики, эсэсовские молнии на петлицах, флаги, яркие эмблемы военных подразделений, нашивки на рукавах с изображением нацистских орлов в стиле модерн, со сверкающими расправленными крыльями Литс с раздражением бродил по этому музею, пытаясь усвоить его урок, но это у него не получалось. В одном месте он наткнулся на целый ящик металлических черепов, которые заменяли кокарду на эсэсовских фуражках. Он запустил руку в ящик и почувствовал тяжесть, холод, скользкость этих эмблем, пропустил их между пальцами. На ощупь они напоминали двадцати пятицентовые монеты. Литс внимательно рассмотрел одну эмблему: театрально оскалившийся череп, плотоядный, ухмыляющийся, бесчувственный. Однако череп не был чисто нацистским изобретением и даже вообще не немецким. В прошлом веке британские уланы носили их во время своей поездки навстречу русским ружьям в Балаклаву.

Литс подошел к скамье, на которой портные оставили в последний день свою работу — обшлага для формы. На этих полосах тяжелого черного фетра тщательно и красиво были вышиты плотной золотой нитью готические буквы в дюйм высотой, имена различных нацистских знаменитостей или древних тевтонских героев, — у немцев была мода увековечивать человека или легенду, назвав этим именем дивизию: «Рейнхард Хейдрих», «Теодор Аике», «Флориан Гейер», «Полицейская дивизия СС», «Дания» и так далее Работа была эксклюзивной, но по жестокой иронии истории делалась она еврейскими руками. Они шили для своих убийц, чтобы выжить. И некоторые из них, такие как Айснер, действительно выжили.

Вот и последняя выставка — длинная вешалка, на которой висело пять готовых комплектов формы Литс надеялся, что их владельцам она уже не потребуется. Но они любили форму, это точно. Возможно, в этом-то и был весь смысл, ядро их мира. Возможно, форма была не символом национал-социализма, а самим национал-социализмом Литс остановился на несколько секунд и задумался над этой мыслью. Культ символики и мелодраматизма, театральные эффекты, бьющие по нервам. Но все это только поверхность, нет ни глубины, ни смысла. Здесь висели четыре серо-зеленые формы войск СС, на основе стандартного мундира и брюк вермахта с добавлением нескольких дополнительных украшении для пущего отличия. Пятая была совершенно другая, черная как смоль форма РСХА, форма парней, наводивших ужас. Это была особая вещь — форма, которую предпочитал сам Гиммлер, скроенная в обтяжку и элегантно, с галифе, обтягивающими ноги. Вместе со сверкающими сапогами и нарукавной повязкой она образует самое основное положение теологии нацизма. Гитлер был прав насчет одной ужасной вещи эта форма будет жить тысячелетия, хотя бы только в воображении. Литс почувствовал ее поразительную способность восхищать и лишать стыда. Он был смущен тем, что она его так очаровала. Он не мог отвести глаза от черной формы, висящей на вешалке.

Однако форма знаменовала только одну сторону этого явления. Где-то он видел и другую. С этим зрелищем был неразрывно связан другой спектакль. Стоя перед черной формой в душной сумрачной комнате, Литс вспоминал.

Погода тогда резко похолодала. Это было всего три дня назад, но разрыв между тем днем и нынешним казался целой геологической эпохой.

Они ехали в открытом джипе. Литс сидел на заднем сиденье вместе со Шмулем, поплотнее запахнув свою шинель. Тони был впереди, а за рулем, где должен бы был находиться Роджер, сидел другой мрачный мальчишка, которого они позаимствовали в Седьмой армии. Они только что пробили себе дорогу по переполненным улочкам тысячелетнего города Дахау, приятного местечка, битком набитого американскими автомобилями и немецкими чарами; проехали по недавно сделанной мостовой мимо каменных домов с высокими крышами, позолоченных решеток, клумб, аккуратненьких церквушек. Вокруг толпилось гражданское население, американские солдаты и даже группа сдавшихся рабочих с постройки укреплений.

А затем они выехали за город и потом остановились. Почувствовав, что джип внезапно перестал двигаться, Литс поднял голову.

— В чем дело? — спросил он.

— Добро пожаловать в концлагерь Дахау, — ответил Шмуль.

Внутри было что-то вроде двора. Все это окружала стена из колючей проволоки. Место грязное, повсюду разбросаны кучи мусора, вонища адская. Неужели от туалетов? Он не мог себе этого представить. Немцы всегда отличались такой аккуратностью.

Железнодорожный двор, что ли? Да, колея, грузовые вагоны и платформы стоят заброшенные без дела, их содержимое скорее всего разворовано, клочья сена и соломы и машины, полные… он не мог сказать чем. Бревнами? Или деревянными брусками? В голову внезапно пришла мысль о деревянных куклах, потому что их формы каким-то странным образом напоминали маленьких человечков.

Наконец он узнал, что это такое. На фотографии, которую Сьюзен заставляла его смотреть в Лондоне, кажется вечность назад, все было неясно, расплывчато. Здесь — видно четко и ясно. Большинство из них были голыми и чудовищно истощенными, но скромность и сытость — это всего лишь первый и последний законы цивилизации, нарушенные на этом железнодорожном дворе. Число трупов казалось бесконечным, они были разбросаны повсюду, переплетаясь и соединяясь в какую-то огромную структуру. Пища застряла у Литса в горле, и ему пришлось бороться с рвотным рефлексом. Воздух был наполнен удушающей вонью, смесью гниения и экскрементов, этих двух великих компонентов тевтонского воображения — смерти и дерьма.

— И мы еще думали, что все уже видели, — сказал Тони.

Шофер выскочил из машины, его рвало около колеса джипа. Он всхлипывал.

Литс попытайся его успокоить:

— Ну ладно, ладно, все будет хорошо.

— Господи, господи, — не останавливаясь, повторял мальчик.

— Все в порядке, — сказал Литс.

Но он чувствовал себя так, словно сам вот-вот расплачется. Теперь он видел, что они сделали. На фотографию ты мог посмотреть и отвернуться, и все это исчезало. А здесь отвернуться было некуда.

Стоя в швейной мастерской, Литс протянул руку и дотронулся до черной формы. Это была всего лишь материя.

— Джим?

Он обернулся.

У него за спиной стояла Сьюзен.

20

Репп проснулся оттого, что ему в глаза ударило солнце. Внезапный яркий свет отдал его голове приказ о растерянности: все его ощущения сводились к болезненному покалыванию соломы, касающейся его кожи. Когда он попробовал пошевелить ногой, то раздался пронзительный протестующий писк, и Репп почувствовал возню чего-то теплого и живого, примостившегося рядом с ним.

Крыса.

Он с отвращением заворочался и откатился в сторону. Крыса оказалась под ним, привлеченная его теплом, и пробилась к его мешку. Репп уставился на нее. Смелое чудное создание, бесстрашный космополит, стоит себе тут на земле, даже пытается забраться к нему на ноги, глазки смотрят с проблесками ума, усики впитывают информацию из воздуха, розовый язычок шустрый и подвижный. В России тоже были крысы, здоровенные, размером с корову, а это умудренное жизнью существо — швабское, хитрое и лукавое. Он бросил в крысу винтовкой и промахнулся, но шум заставил ее юркнуть поглубже в сарай.

Репп вылез из соломы и начал собирать свои вещи. Крыса прогрызла холстину мешка и добралась до хлеба. Остался ломоть, сырой и обкусанный, и Репп не смог заставить себя поднести его ко рту. Разозлившись, он забросил его в темноту сарая.

Сюда он забрался вчера поздно ночью. Пустая ферма, распаханные поля, дом опустелый и разграбленный, все пожитки исчезли. Но ничего не сожжено — американцы не встречали на своем пути выжженной земли, — и, отчаянно устав, он нашел себе убежище в этом сарае.

Репп принял решение продвигаться по сельской местности, избегая дорог, пока не отойдет как можно дальше от того места, где произошел неприятный инцидент с полевой полицией «Рейха». В этой пустынной округе, среди ряда невзрачных ферм, шанс неожиданно столкнуться с СС или, что еще хуже, с американцами был меньше.

И все же сейчас, подумав об американцах, он занервничал. Как близко они подошли? Как долго он проспал? Репп взглянул на часы: еще не было семи. Он выглянул наружу, но ничего там не увидел, кроме мирного сельского пейзажа. Прошлой ночью, после того как опустилась темнота, он слышал канонаду и видел вспышки: эти гады, должно быть, уже совсем близко.

Выйдя во двор, Репп достал компас и взял курс на юг. Он знал, что сейчас уже оставил Хайгерлох позади, но насколько далеко, был не уверен. Однако на юге его ждало большое естественное препятствие — Дунай. Репп прикинул, что сможет пересечь его в небольшом промышленном городке Тутлинген, хотя перспектива перехода реки по мосту тоже не очень радовала: мост — это естественное место, где эсэсовцы обязательно устроят контрольный пункт.

Под яркими, но все еще прохладными лучами солнца лежали пустые поля. Нигде ничего не было посеяно, и аккуратные участки ферм, которые лежали на открывающемся перед ним пространстве, выглядели темными и невзрачными. Репп шел вперед, один во всем мире, хотя и оставаясь настороже. В какое-то мгновение он заметил на горизонте две быстро движущиеся низкие тени и успел укрыться среди деревьев до того, как они его заметили. Два больших американских штурмовика вылетели на охоту в это весеннее утро. Они проревели у него над головой, сверкнув своими белыми звездами, а вскоре после этого, судя по звуку, отбомбились несколькими километрами восточнее. Через некоторое время ленивый столб дыма отметил их успех.

Но Репп продолжал идти вперед, не любопытствуя, и до самого вечера не видел ни одного человеческого существа. Неожиданно он вышел на бетонную дорогу, ведущую на юг. Он на мгновение остановился и пожалел, что у него нет карты. На дороге не было видно никаких знаков. Вокруг все было плоско и пустынно. Репп стоял в нерешительности, боясь, что по этой грязи еще не успел достаточно далеко отойти от места стычки. Дорога в обе стороны выглядела совершенно пустынной. Наконец он решил рискнуть и пройти несколько километров по дороге, готовый при первом же признаке опасности соскочить с нее и исчезнуть.

«Эта чертова работа сделает из меня труса», — подумал он.

Свободное передвижение по дороге принесло ему некоторое чувство облегчения: после грязи, которая хлюпала под сапогами и налипала на них тяжелыми комьями, эта твердая поверхность казалась сущим раем. Репп бодрым шагом устремился вперед.

Он услышал «кюбельваген» прежде, чем увидел. Повернувшись, Репп был поражен, насколько близко подошла к нему маленькая машина защитного цвета.

«И откуда только выскочила эта сволочь?» — подивился он.

Чертова штуковина была уже слишком близко, чтобы от нее прятаться; сидевшие в машине увидели его, но, когда машина подошла ближе, он сразу заметил, что она набита жалкими на вид солдатами регулярных войск, с такими же серыми, как их шинели, лицами.

Проезжая мимо него, машина даже не сбавила хода. Она прогрохотала мимо, ее угрюмый груз совершенно не интересовался еще одним сбежавшим солдатом. Репп осмелел и поспешил дальше. Прошло еще несколько автомобилей, некоторые из них даже с офицерами, но все они были до отказа набиты людьми. Для него не было там места, даже если бы они и попробовали впихнуть его. И все это были солдаты регулярных войск, а не эсэсовцы.

Одна из машин притормозила.

— Лучше поспеши, братец. Американцы уже не так далеко сзади.

— Спасибо. Со мной все будет в порядке, — заверил Репп.

— Конечно. На тебе со всех сторон написано желание сдаться. Ну что же, удачи тебе. Во всяком случае, все и так уже потеряно.

Машина прибавила скорость и скоро исчезла из виду.

Уже перед самым заходом солнца Репп набрел на своих старых друзей. Сержант Гернгосс, нытик Ленц и другие солдаты из саперного батальона ожидали у дороги.

Они аккуратно свисали с ветвей в небольшой рощице. Гернгосс выглядел особенно раздраженным, даже оскорбленным, его огромное тело так согнуло ветку, что та чуть не сломалась. Лицо у него было багровым, а губы окаймляла белая слюна. Открытые глаза почти выкатились из орбит. На нем висела надпись, которая гласила: «Вот что происходит с мерзавцами». Висевший рядом Ленц выглядел просто меланхолично.

Это зрелище собрало небольшую толпу других отставших от своих частей солдат. Они стояли и с благоговейным страхом смотрели на тела.

— Это эсэсовцы с ними разделались, — объяснил кто-то. — Вон тот толстый устроил тут настоящий бой. Эсэсовские парни сказали, что они пристрелили их дружков где-то рядом с Хайгерлохом.

— Да это эсэсовское дерьмо знало только, что там был саперный батальон, ну а эти тоже были саперами.

Репп ушел оттуда; он обдумывал следующую проблему — мост. Дунай здесь был еще совсем юным, он образовывался менее чем в пятидесяти километрах от Донауэшингена из двух сливающихся шварцвальдских ручьев, Брега и Бригаха, но все равно протекал уже с достаточной силой по живописной местности, стиснутой крутыми утесами. В это время года переплыть его нельзя, так как из-за таяния снегов его уровень поднимается. А на поиски лодки у Реппа вряд ли будет время. Он прошелся по дороге и обошел несколько домиков — безымянную деревушку на этой стороне Дуная, напротив Тутлингена. Срезав путь через дворы и каменные стены, он вскоре вышел на дорогу, за которой росла группа деревьев. Репп вошел в эту рощицу и очень скоро обнаружил перед собой свободное пространство. Он стоял на краю утеса. Жаль, что у него с собой не оказалось бинокля.

И все же он мог разглядеть внизу полоску воды, блестящую, ровную и темную, аккуратно разделенную надвое шестиарочным каменным мостом. К мосту с утеса спускалась дорога, и, приглядевшись внимательнее в сгущающихся сумерках, Репп сумел обнаружить рядом с мостом две окопанные «Пантеры Марк-IV». Вдоль них выстроились в ряд несколько мотоциклов и покрытых камуфляжной краской «кюбельвагенов». Реппу показалось, что возле моста он видит людей, которые копают оборонительные сооружения. И разве вон там, у одной из центральных опор моста, не причалено что-то наподобие плота, с которого два солдата закладывают взрывчатку? Репп мгновенно понял причину этой неразберихи. Ну конечно! Саперы, посланные на юг для того, чтобы взорвать эту штуку, были повешены.

Он понимал, что если спустится туда со своей туманной историей и устаревшими документами, то будет или расстрелян на месте, как дезертир, или же загнан в казарму. Когда придут американцы, эти ребята наверняка устроят тут заварушку, повеселятся со своим противотанковым устройством, а потом перейдут на другую сторону и взорвут мост на мелкие кусочки прямо перед янки. Репп позавидовал парню, которому досталась эта работа, — тот сражался на настоящей войне, а не играл в игры, — и на какое-то короткое время задумался о нем: вероятно, кто-то из старых вояк, судя по разумности проводимой подготовки, и явно не из тех, кто впадает в панику, как только откроют огонь. Репп пожелал ему удачи, но у него самого было другое дело. Его задача заключалась всего лишь в том, чтобы перейти на другую сторону и продолжать двигаться на юг.

Но как перейти на другую сторону?

Он чувствовал, что время уже поджимает. Как скоро придут американцы? Черт, ему надо перебраться на ту сторону до того, как они здесь появятся. Он вовсе не хочет получить от них еще одну затрещину; одной вполне достаточно. Пройти по этому берегу дальше на восток тоже не выход: кроме всего прочего, там река становилась еще большим препятствием. Там определенно будут другие мосты и другие сражения.

Репп задумался, припав к земле на краю утеса.

— Любуешься пейзажем, солдат? — спросил хриплый голос.

Репп повернулся. Человек подошел совсем тихо. Он знал, что делает. В угасающем свете дня Репп сразу распознал эти суровые черты и бездушные глаза: перед ним стоял эсэсовский сержант в камуфляжной куртке с STG в руках. Заглянув через плечо сержанта, Репп увидел за деревьями на дороге полугрузовик с солдатами.

— Так точно, сержант, — ответил Репп.

Его рука осторожно продвинулась внутрь куртки.

— Полагаю, еще один бродяга. Отставший, но все еще пытающийся догнать часть, да? В его глазах была нескрываемая насмешка.

— У меня есть документы, — попытался объяснить Репп.

— Да, плевал я на твои документы, можешь подтереть ими задницу! Мне плевать, даже если у тебя есть записка от самого фюрера, в которой он освобождает тебя от тяжелого труда. Мы тут у моста подготавливаем для американцев небольшой праздник, и я уверен, что ты будешь счастлив присоединиться к нам. Мы приглашаем всех. Тебе предстоит пройти еще одно сражение, во время которого ты будешь сражаться как эсэсовец или попробуешь вот это, — он повел автоматом.

Репп встал. Может, убить этого человека? Но если он это сделает, то ему остается единственный путь — пятьдесят метров вниз по крутому утесу.

— Так точно, сержант, — неохотно сказал он и подумал: «Черт подери! И что дальше?»

Он наклонился, чтобы подобрать винтовку.

— Оставь ее на месте, мой друг, — сказал сержант так сладко, словно объявлял смертельный приговор. — Против танков от нее нет никакой пользы, а сегодня в нашем меню именно они. Или ты думаешь, что я повернусь к тебе спиной и ты сможешь угостить меня этой штукой?

— Никак нет, сержант.

— Майор Бухнер приказал набрать по округе людишек, и, клянусь господом, я это сделаю. Людишек, увы, вонючих и трусливых, но все же людишек. А теперь пошевеливай задом.

Он схватил Реппа и пренебрежительно подтолкнул его.

Репп упал в грязь и сильно ушиб локоть. Когда он поднялся, сержант дал ему пинка пониже спины, заставив его смешно и неуклюже пробежаться вперед. Репп остановился, потирая свой ушиб, — некоторые из сидевших в грузовике рассмеялись — и побежал как дурак, а сержант шел сзади, улюлюкая и подгоняя:

— Беги, доходяга, беги, американцы уже рядом. Репп затрусил к полугрузовику. Чьи-то руки затащили его в кузов, и он оказался среди жалкой компании безоружных солдат вермахта, около десяти человек, над которыми, как боги, возвышались два эсэсовских капрала с автоматами.

— Еще один доброволец, — сказал сержант, забираясь в кабину машины. — Ну, а теперь поехали.

Таким образом, Реппа снова забрали, и на этот раз для участия в сражении, которое вполне можно было назвать самоубийственным предприятием. Но это была лишь одна трудность, а вторая, более неотложная, была майором Бухнером, который, если его зовут Вильгельм, служил вместе с Реппом в Курске.

— Так, ребята, — закричал сержант, когда полугрузовик закончил спуск и остановился, — настало время заработать себе на завтрак. Командир, — позвал он, — вот еще десять человек, в основном лентяи, но все же решили к нам присоединиться.

— Прекрасно, там все еще пытаются заминировать эту чертову штуковину, — ответил громкий голос из темноты. Голос Вилли Бухнера? — А пока заставь их копать. Наши друзья скоро подойдут, не сомневайся.

Его голос исходил откуда-то сверху. Когда глаза Реппа привыкли к ночной темноте, он увидел, что офицер стоит на вершине башни одной из «пантер».

Он повернулся к своим сослуживцам, которые столпились около устроенной на мосту импровизированной баррикады из автомобилей.

— Я обещаю вам, ребята, что еще до рассвета мы здорово повеселимся, вечеринка будет с сюрпризами и всем прочим.

Вокруг него раздались взрывы хохота, но кто-то рядом с Реппом пробормотал:

— Господи, еще один сумасшедший герой. — Вот, дружок, — сказал кто-то Реппу, даже не пытаясь скрыть враждебности в голосе, — на сегодняшний вечер это будет твоим оружием.

Это была лопата.

— Ну давайте, дамочки, пошевеливайтесь. Вы теперь у нас эсэсовцы, а эсэсовцы без дела не сидят.

Реппа и других вновь прибывших повели к строящемуся на подступах к мосту укреплению, где уже копошилась группа людей под присмотром эсэсовцев с автоматами.

— Если бы я был на вашем месте, я бы копал. Когда сюда подъедут американцы на своих больших зеленых танках, вам очень захочется найти местечко, чтобы укрыться.

Репп за долю секунды уловил смысл всей этой подготовки. Эсэсовцы соберутся возле вкопанных машин за баррикадой с тяжелым оружием — кроме двух танков он видел 75-миллиметровое орудие и несколько пулеметов; а вот остальные, новые рекруты, собранные сюда под дулом автоматов, окажутся на открытой площади в окопчиках. В последний момент их чем-нибудь вооружат, скорее всего фаустпатронами, но их главной задачей будет просто умереть — отвлечь на себя часть огня, подбить один или два танка, внести замешательство в ряды наступающих, замедлить их продвижение, чтобы «пантеры» и орудия подготовились к стрельбе. Затем эсэсовские ребята, благодаря купленному ценой этих рекрутов времени, откатятся на другую сторону моста и взорвут его, после чего отправятся дожидаться конца войны в Тутлинген. Вермахту больше отступать некуда, ему остался только еще один Сталинград.

— Господин сержант, — запротестовал человек, стоящий рядом с Реппом, — тут какая-то ошибка. У меня есть документы, в которых сказано, что я уволен. Вот они. Я был в госпитале, полевой госпиталь номер пять около Штутгарта, и они выпустили меня как раз перед приходом американцев. Я уже ни к чему не годен. Я был дважды контужен в России и один раз…

— Замолчи, — оборвал его эсэсовец. — Твои бумаги дерьма засохшего не стоят. Ты здесь, и, клянусь господом, ты здесь и останешься. Надеюсь, ты так же хорошо поработаешь с фаустпатроном, как сейчас работаешь языком.

И пошел прочь.

— Это несправедливо, — с горечью сказал мужчина, пристраиваясь копать рядом с Реппом. — У меня есть документы. Я уже уволен. Я свой долг выполнил. У меня постоянно болит голова. Головные боли не прекращаются. Иногда меня так прихватывает, что я не могу даже пописать.

— Теперь лучше копай, — посоветовал Репп. — Для этих сволочей все это ничего не значит. Они пристрелят тебя с такой же легкостью, как и американцы. Они уже повесили вон там, сзади, группу саперов.

— Но это же несправедливо. Я уже уволен из армии, я уже не участвую во всем этом. Я вообще не думал, что выберусь из России, но каким-то образом…

— Пригнись, — прошептал Репп, — этот сержант как раз уставился в нашу сторону.

И сам тоже принялся копать.

— Ты знаешь, зачем все это, а? — продолжал сосед Реппа.

— Я не знаю ничего, кроме того, что человек с автоматом велел мне копать, и поэтому я копаю.

— Так вот, это не имеет никакого отношения к войне. Война уже закончена. А я вот слышал, что наши большие шишки сбежали с еврейским золотом. Правда-правда, со всем золотом, которое они украли у евреев. Но американцы очень хотят его заполучить. Они тоже пустились в погоню за еврейским золотом. Все хотят заполучить это золото и теперь с евреями покончат окончательно. А мы попались как раз посередине. Вот это-то и…

— Наплюй на бабушкины сказки, профессор, — оборвал его Репп. — Нельзя спорить с человеком, у которого в руках автомат.

Некоторое время они оба молча копали. Репп работал прилежно, находя в этих усилиях облегчение. Он выкопал свою часть окопа, сделал из вынутой земли небольшой бруствер по краям и прорезал отверстие для стрельбы. Он слышал, как вокруг него врезались в землю лопаты, люди тихо ворчали и возмущались. Среди них расхаживали эсэсовцы. А тем временем на мосту среди автомобилей другие эсэсовцы подтаскивали и укладывали мешки с песком, бряцали оружием, запасались боеприпасами. Время от времени в отдалении раздавались одиночные взрывы, а однажды послышалась долгая стрельба из автоматического оружия.

— Надо бы сделать ловушки для гранат, — сказал Репп. От работы он изрядно вспотел, кожа у него была теплой, несмотря на холодный ночной воздух. Его несколько беспокоило, что мозоли могут помешать стрельбе, но все же он не мог серьезно воспринимать такую возможность. Если ему не удастся выбраться отсюда сегодня ночью, то вообще не будет никакой стрельбы.

— Пожалуй, ты прав, — согласился «профессор». — Американцы могут подойти довольно близко.

Они наклонились, выкапывая на дне окопа направленную под углом яму, в которую спихивают попавшие в окоп гранаты, чтобы защититься от взрыва. И внезапно «профессор» прошептал Реппу на ухо:

— Думаю, нам надо дать деру отсюда. Не сейчас, а попозже, когда окопы будут уже выкопаны и эти сукины сыны залезут обратно в свои танки. Мы можем пробежать вдоль реки и увернуться от боя. Когда американцы сметут эту банду, мы можем…

— Ничего не получится, — возразил Репп. — У человека в башне танка пулемет. Нас сразу пристрелят, если только мы не полетим со скоростью этих фантастических реактивных самолетов. Я первым делом все проверил.

— Черт подери! Подумай, друг. Здесь для нас верная смерть. Именно для этого они нас сюда и загнали — умирать. Им на нас плевать с высокой горы. Честно говоря, им всегда было на нас плевать. Они просто хотят отправить на тот свет еще несколько амери…

Но Репп уже прислушивался к офицеру (Бухнер? похоже на то), который говорил сержанту:

— Пришли ко мне водителя и пулеметчика. Я хочу съездить на «кюбеле» на вершину холма и посмотреть, что задержало наших гостей.

— Командир, я могу взять нескольких парней…

— Я сделаю это сам, — возразил Бухнер.

Да, это точно был Бухнер. На Востоке он быстро заработал себе репутацию человека, который без всякой необходимости высовывается под огнем.

— Когда буду возвращаться, мигну фарами. Понятно?

— Так точно, господин майор.

И он уехал, а Репп вместе с «профессором» уселись в окопе.

— Мы не можем ждать, пока начнется бой. Тогда нам отсюда уже не выбраться. Мы просто разозлим янки, и они вышибут нам мозги, — сказал «профессор». — Они чуют запах этого золота.

Впереди раздалась сильная перестрелка. Должно быть, американская колонна наткнулась на какое-то сопротивление в деревне. Репп различал пулеметы и танковые орудия. Кто бы там ни остался, он сумел устроить неплохой бой.

— Мы как раз в зоне этого пулемета, — ответил Репп. — Он просто нас скосит, и все. Он сделает из нас отбивную. Расслабься пока. У тебя есть сигарета?

— Я не курю. Меня ранило в горло, и я потерял чувство вкуса сигарет.

— Эй, ребята, — крикнул сержант. — Будьте наготове. Спектакль начнется с минуты на минуту.

— Я ни черта не вижу, — заявил «профессор». — Им, наверно, действительно очень хочется получить это золото. Обычно они в темноте не наступают.

— Сохраняйте спокойствие, ребята, — тихо ворковал со стороны баррикады сержант, — не торопитесь.

— Слушай, ты, у нас даже нет оружия, — крикнул кто-то поблизости.

— О, мы не забыли про вермахт.

Репп услышал, как начали огрызаться МР-40. Он чуть не вздрогнул от звука выхлопа: одна из «пантер» запустила двигатель, чтобы оживить свою башню. Вторая последовала ее примеру, и с их стороны потянуло запахом выхлопных газов, а сквозь ворчание двигателя послышался глубокий стон — это начали разворачиваться башни, чтобы навести свои длинные 75-миллиметровые орудия на дорогу.

Внезапно над краем их окопа склонился человек.

— Вот, — сказал он, при этом его дыхание туманным облачком поднялось в морозном воздухе. — Когда-нибудь пользовались такой ракетной штукой? Наведите на цель через задний прицел и мушку на конце дула. Спусковой крючок наверху, вот этот рычажок, отведите его назад, чтобы взвести, и толкните вперед, чтобы выстрелить. Вылетит как дьявол и разнесет в клочья все, что пригонят сюда американцы.

— Господи боже мой, — простонал «профессор». — И это все, что вы нам даете? Один фаустпатрон?

— Ну, извини, братец. Я делаю то, что приказано. Сначала стреляйте по танкам, потом — по грузовикам. Но следите и за грузовиками: они могут быть предназначены не только для перевозки войск. На некоторых из них установлено по четыре пулемета на чем-то вроде проволочной рамы. Дьявольская штука. И запомните: без команды майора никакой стрельбы.

И он побежал к другому окопу.

— Все, нам крышка, — сказал «профессор». — Это самоубийство. — Он взял в руки фаустпатрон, трубку длиной восемьдесят сантиметров с двенадцатисантиметровым пузырем на одном конце. — Один выстрел — и его можно выбросить.

Стрельба впереди стала оглушительной. В ночи засверкали вспышки.

— Черт бы их побрал! Я вовсе не хочу кончать свою жизнь в проклятом окопе с американскими танками впереди и эсэсовскими сзади. Нет, черт подери, только не после того, через что я прошел.

Он тихо заплакал, уронив голову на руку, лежащую на краю окопа.

Стрельба прекратилась.

— Так, — спокойно сказал Репп. — Вот они и подходят. Подготовься, старина.

«Профессор» отпрянул к задней стенке окопа. Репп, занятый подготовкой к предстоящему, краем глаза заметил влажные следы слез на его лице.

— Мы должны были хотя бы попробовать, — простонал «профессор». — Умереть ни за что — вот что самое похабное во всей этой истории.

— Кажется, я их вижу, — сказал Репп, вглядываясь вперед.

Он отвел назад рычаг, взвел свой фаустпатрон и положил его на плечо. Устройство было немного тяжеловато, но он просунул его в проделанную в бруствере щель для стрельбы. Прицел был очень примитивный: металлическое кольцо, которое надо было установить на одной линии с мушкой на конце трубы.

— Ну вот они и пришли, — равнодушно сказал он.

— Господи Иисусе, да это же майор. Он только что мигнул огнями.

— Спокойно, ребята, — крикнул сержант. — Это возвращается наш майор.

— Ну вот они и пришли, — повторил Репп.

В этот момент он был по-настоящему сосредоточен. Два пальца его правой руки легли на спусковой крючок.

— Ты что, с ума сошел? — хрипло прошептал «профессор». — Это же майор.

— Ну вот они и пришли, — снова сказал Репп. Теперь он ясно видел «кюбельваген»: машина неслась в их сторону по дороге, поднимая за собой шлейф пыли, ее желто-коричневая камуфляжная раскраска четко выделялась на фоне темноты. Фары снова один раз мигнули. Вилли Бухнер стоял, словно яхтсмен в кокпите своего корабля: руки лежали на раме ветрового стекла, волосы развевались на ветру, на лице застыло скучающее выражение.

Репп выстрелил.

«Кюбельваген» мгновенно превратился в яркую вспышку и высоко подпрыгнул с громким треском. Затем он повалился на бок и остановился, бензиновые баки вспыхнули ярким пламенем.

— Господи, — прошептал «профессор» в наступившей за этим тишиной, — вот бедняга…

— Какая сволочь стреляла? — взвыл сержант. — Сейчас я его прикончу!

Но тут начали открывать огонь и остальные. С грохотом и вспышками выстрелили еще два или три фаустпатрона, залаял пулемет на вершине баррикады, по всей линии обороны начали раздаваться выстрелы карабинов, и в самый кульминационный момент выстрелило 75-миллиметровое орудие одной из «пантер», выпустив из ствола длинный хвост пламени.

Репп грубо схватил «профессора» и притянул к себе.

— Пошли! Сейчас самое время. Держись ко мне поближе, и сумеешь выжить.

Он оттолкнул его, перелез через край окопа и пополз в сторону моста. Стрельба усиливалась, и Репп слышал, как сержант, пытаясь справиться с ней, кричит:

— Черт бы вас побрал, дурни, прекратите палить!

В этой суматохе Репп добрался до баррикады, чувствуя, что «профессор» старается не отставать от него. Он смело встал и зашел в пространство между «кюбелем» и мотоциклом на самом мосту.

Огонь прекратился.

— Кто стрелял? Кто стрелял? О господи, это же был майор Бухнер! — орал сержант на передней линии. — Будь я проклят, я всех вас, свиней, пристрелю, если вы не скажете мне, кто это сделал!

Репп сделал «профессору» знак головой, чтобы тот следовал за ним, и уверенно пошел вперед, словно был самим рейхсфюрером.

Из темноты материализовался солдат с карабином, направленным прямо в грудь Реппу.

— Куда это ты собрался, дружок? — спросил он.

Трубой от фаустпатрона Репп нанес ему смертельный удар сбоку по голове, в то место, где кончается шлем. От удара у него содрогнулась вся рука. Солдат тяжело упал на бок, его оружие загремело по мосту.

— Беги, — прошептал Репп, хватая «профессора» и выталкивая его на середину моста. — Быстрее!

Обезумев от паники, тот бросился вперед и уже набрал дистанцию.

— Вон он! Вон он! — закричал Репп.

К этому времени еще несколько человек заметили бегущего, и почти сразу же началась стрельба.

Когда ослепительный поток свинца, казалось, разорвал мир, в котором бежал «профессор», Репп проскользнул по наклонному спуску под мост и оказался у берега реки.

Там он обнаружил привязанный к одному из столбов плот, которым пользовались взрывники, забросил на него свой мешок и шлем, затем тихонько соскользнул в ледяную воду и поплыл сквозь темноту, держась за плот. Он уже почти пересек реку, когда подошли американцы и завязался бой. А к тому времени, когда он, продрогший и выдохшийся, вылез из воды, американские танки уже пристрелялись и начали разносить в щепки баррикаду.

Репп выбрался на берег. У него за спиной опускалось в розовом ореоле бесконечное множество маленьких солнц, а трассирующие пули мелькали над водой. Но он знал, что им до него уже не добраться.

И он все еще укладывался в свой график.

21

— Что ты здесь делаешь? — задал Литс единственный пришедший ему в голову вопрос.

— Работаю. Я здесь с полевым госпиталем.

— О господи, Сьюзен. Так значит, ты видела это, видела все это.

— Ты забыл, что я и так все знала.

— А мы никак не могли поверить.

— И теперь, конечно, уже слишком поздно.

— Наверное, да. Как ты здесь оказалась?

— В наказание. Я подняла шум. Большой шум. Я публично объявила о своей связи с сионистами. А затем умер Фишельсон, и Центр умер, а британцы начали высказывать недовольство, и меня послали в полевую часть, в лагерь для военнопленных. Британское влияние. Было сказано, что я не признаю Лондона. Когда я услышала про Бельзен, то попробовала попасть туда. Но он находился в британской зоне, и меня туда не пустили. Затем появился Дахау, в американской зоне. А мой доктор в полевом госпитале высокого обо мне мнения, и ему известно, как все это для меня важно. Поэтому он отдал мне соответствующий приказ. Вот видишь? Все просто, если иметь нужные связи.

— Здесь все очень плохо, правда?

— Плохо? Это чересчур мягко сказано. Впрочем, да, здесь все оказалось очень плохо. Однако Дахау ничто в сравнении с Бельзеном. А Бельзен — ничто в сравнении с Собибором. А Собибор — ничто в сравнении с Треблинкой. А Треблинка — ничто в сравнении с Освенцимом.

Литсу все эти названия были неизвестны.

— Ничего про них не слышал. Наверное, потому, что давно не читал газет.

— Наверное.

— Ты видела Шмуля? Он с нами. С ним все хорошо. Я же тебе говорил, что с ним все будет хорошо.

— Я слышала. Команда из ОСС с евреем в американской форме. Вот как мне это было преподнесено.

— Мы все еще гоняемся за ним, за тем немцем. Для этого мы сюда и приехали.

— За одним немцем?

— Да. Но это особый парень. С особыми…

— Джим, их были тысячи. Тысячи. Какая разница, одним больше или одним меньше?

— Нет. Этот — совсем другое дело.

— Нет. Все они одинаковы.

А Тони вовсе не занимался рапортом для ОААКТР. Он отвечал своему старшему брату на письмо, которое на днях наконец-таки поймало его.

Дорогой Рандольф!

Было очень приятно получить от тебя весточку. Я рад, что Лиссабон для тебя интересен и с Присциллой все в порядке.

Пожалуйста, не верь всяким слухам и не давай им расстраивать тебя. Я понимаю, что мое поведение в последнее время довольно трудно понять, и это вызывает много разговоров в определенных кругах. Я не сдался американцам. Я не сбежал от своего народа. Я вовсе не считаю себя очередным Робертом Грейвсом. Я не сумасшедший, хотя такого вопроса в твоем письме и не стояло; просто я ощущаю его за твоей манерой выражаться, сложившейся в стенах Министерства иностранных дел.

Со мной все хорошо. Я полностью поправился. Нет, я не встречаюсь с женщинами. Возможно, мне и следовало бы это делать, но я воздерживаюсь. Со старыми друзьями я пока тоже не встречаюсь. На мой несколько необычный вкус, они слишком добры. Я нахожусь среди американцев по своей воле, — потому что эти глупцы говорят только о себе. Словно дети, они безостановочно болтают о себе и своих городах, о своей стране, о прошлом, о будущем, производя шум из всех отверстий. Их ничего не интересует, кроме собственной шкуры. Мне не приходится давать каких-то объяснений. Я не выслушиваю длинных печальных заверений в соболезновании. Никто заботливо не расспрашивает меня, как я переживаю последствия…

Милый мой Рандольф, другие тоже теряют детей и жен при бомбежках. Дженифер и Тим ушли безвозвратно; я смирился с этим и почти не думаю об этом. Я не виню себя в том, что произошло, как это кажется тебе. Здесь все намного проще. Мы охотимся за ужасным фрицем. Это очень забавно, забавнее всего, что со мной было за всю войну…

Тони прекратил писать. Он чувствовал, что вот-вот снова начнет плакать. Он скомкал лист бумаги в шарик и швырнул его через всю комнату. Затем снова уселся и сжал пальцами переносицу. Боль никуда не ушла. Он сомневался, что она вообще когда-нибудь уйдет. Ему захотелось чего-нибудь выпить. Но он не стал этого делать. Подумал о том, что, может быть, стоит попробовать поспать. Где Литс? Нужно ли возвращаться в кабинет, где остались те двое евреев? Ему было просто необходимо чем-то заняться.

Старик спал. А Шмуль смотрел на него. Тот лежал на койке, время от времени ворочаясь от толчков внутренней боли. Его дыхание стало поверхностным и сухим, он хрипел, и в уголке его вялого рта собрались пузырьки слюны. Кожа у него была молочно-белой, дряблой, покрытой веснушками и сетью тоненьких синих вен. Он завернулся в одеяло, как в молитвенную шаль, но при этом одна нога осталась непокрытой и теперь свисала с койки. Это старое существо каким-то образом сумело выжить, еще один уродец вроде Шмуля, бессмысленное исключение, единственной задачей которого является доказательство огромного числа погибших.

Почему американцы не могут захватить в плен какого-нибудь хорошенького жирного эсэсовского офицера? Человека, который согласился бы с ними сотрудничать, циника, предателя? Или почему бы им не приехать на день раньше, до того как были разграблены склады? Нет, удача снова улыбается Реппу. Он ничего после себя не оставил, и поэтому им приходится копаться в бледных, болезненных воспоминаниях портного Айснера.

«Не забывайте: нам нужны документы», — сказал Литс.

Но вместо этого Шмуль начал припоминать свою первую беседу с Литсом и Аутвейтом: два суровых лощеных нееврея, взгляд ничего не выражающий, лица непроницаемые. Люди в форме — разве между ними есть какая-то разница? Суровые люди с оружием, которые должны выполнять свою работу и у которых нет времени на простые человеческие чувства. Весь мир, кроме евреев, оделся в форму. Нет, у евреев тоже есть форма — в синюю и белую полоску, с зубчатой грязной звездой, пришитой на сердце. Это была форма старика Айснера, и именно эту форму предпочитал Шмуль, а вовсе не…

Удивленный, он посмотрел на свою одежду. На нем были американские ботинки, полевые брюки и шерстяная оливкового цвета рубашка. Для старика Айснера он был американцем, и язык при этом не играл никакой роли. Портной Айснер все еще беспокойно спал на койке, когда Шмуль выскользнул из комнаты. Ему не пришлось идти далеко. Здесь было два вида складов: основательно разграбленные и строго охраняемые. Выбитые двери и горы обломков отмечали первую категорию, а караульные солдаты — вторую. Шмуль тут же нашел единственное исключение из правила — кирпичное здание, которое не охранялось и не было разграблено.

Шмуль зашел внутрь. Здесь стоял затхлый запах, и на него тут же навалилась темнота. Он постоял, ожидая, пока его глаза привыкнут к полумраку. Маленькие искорки света, напоминающие звезды, просачивались сквозь дырявую крышу, и в темноте медленно проступили очертания. Штабель за штабелем, ряд за рядом, аккуратно расположенная на тевтонский манер, лежала сине-белая тюремная форма.

— Нет. Этот парень совершенно другой. Не знаю почему, но это так. Он представляет из себя странную комбинацию доблести и зла. Он очень смелый. Невероятно смелый. Он намного храбрее меня. Но он…

Литс замолчал, подыскивая слова. Сьюзен не стала ему помогать.

— Не представляю, как они производят таких парней, — продолжил он. — Видишь ли, мы всегда ожидали увидеть в них трусов. Или извращенцев. Или каких-то безумцев. А что, если они такие же, как мы? Что, если некоторые из них даже лучше нас? Храбрее? Решительнее? Что, если некоторые из них — герои? Настоящие герои?

— Не делай из этого мелодраму. Я видела их работу. Они жестокие мерзкие убийцы, вот и все. В этом нет никакой романтики. Они убивали миллионами. Мужчин, женщин. Особенно детей. В Освенциме под конец они кидали живых детей в печи.

— Я задавал эти вопросы Тони. Он очень умный человек, ты и сама увидишь. И знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Не надо вдаваться в философию, приятель. Мы здесь только для того, чтобы убивать этих свиней». Но этого недостаточно, неужели ты не видишь?

— Ты просто одержим этим парнем, вот что я вижу. А он пустое место, он никакой не символ, не принцип. Он просто свинья с оружием. Вот оружие-то и делает его особенным.

Шмуль вернулся в кабинет и быстренько переоделся в форму. Он ничего не чувствовал; это была просто материя, от долгого хранения слегка пропахшая затхлостью.

Ожидая, когда проснется Айснер или вернутся Литс и Аутвейт, Шмуль выкурил еще одну сигарету. Он прекрасно понимал, что нельзя резко выдергивать портного из сна. Но где же Литс и Аутвейт? Хотя, может быть, и лучше, что их нет так долго; может быть, это даст ему возможность установить наконец желаемый контакт.

Пока он ждал, с ним случилась любопытная вещь. Ему пришла в голову мысль, что будущее все-таки есть. Впервые за несколько лет он позволил себе подумать об этом. В лагере предметом веры являлась надежда, ограниченная следующим днем, а не следующим годом. Но сейчас, во время этого неожиданного досуга, Шмуль вдруг задумался о своем новом жизненном пути. Он, конечно же, не останется в Европе. Христиане пытались убить его; для евреев в Европе теперь ничего нет. Никогда не узнаешь, кто из них был нацистом; они все говорят, что это кто-то другой, но каждый раз, когда ты услышишь немецкий голос или увидишь определенное твердое выражение глаз, или товарный состав, или даже просто облако дыма, ощущение будет не из приятных. Сионисты всегда говорили о Палестине. Шмуль никогда их не слушал. У него было достаточно забот и без мечты о какой-то далекой пустыне, арабах, фиговых пальмах и так далее. Все это казалось абсурдным. А теперь… ну что же, можно туда или в Америку. Старик зашевелился.

— Как вы теперь себя чувствуете, господин Айснер?

— Не так уж плохо, — ответил Айснер. — Бывало и хуже. — Затем он взглянул на Шмуля. — Форма? И чья же это форма?

— Хотите верьте, хотите нет, но моя. Во всяком случае, у меня была такая же. В лагере на Востоке. В Освенциме.

— Как я слышал, ужасное место. Однако это для меня неожиданность.

— Тем не менее это правда.

— Я думал, вы с этими неевреями.

— Да, с ними. Но не принадлежу к ним. Это порядочные ребята, не то что немцы.

— Все неевреи меня пугают.

— Вот поэтому-то я здесь один.

— Все еще хотите узнать про документы? Я должен вспомнить про документы, с которыми имел дело. Послушайте, что я вам скажу: я мало что знаю про документы. Один гражданский, Коль, вел всю документацию. Немец.

— Коль? — переспросил Шмуль, записывая.

— Фердинанд Коль. Если хотите, могу продиктовать по буквам. Хотя толку от этого будет мало. Он мертв. Он был неплохим человеком, но так уж получилось. В день освобождения заключенные поймали его и забили до смерти. Но здесь, — он указал на сердце, — слишком много других печалей, чтобы нашлось место еще и для этой.

— Да, мое сердце тоже переполнено печалью, — согласился Шмуль.

— Но куртки я помню. Боевая форма. Для леса. Очень симпатичные. Мы делали их тысячами.

— Когда?

— Все эти годы. Четыре года. А в последний год изменили образец. Сначала что-то вроде халатов. А потом пошли настоящие куртки.

— А специальный заказ? Для какой-нибудь группы. Скажем, от ста до ста двадцати пяти экземпляров. Такого не припомните?

— Я просто пришивал пуговицы, вот и все. Сто пятьдесят курток в день, только пуговицы. Любой дурак может пришивать пуговицы.

— И никаких специальных заказов?

— Нет. Только… Нет, ничего.

— Только — что? — Шмуль сделал паузу. — Пожалуйста. Кто знает, может, это то, что нужно?

— Помню, в начале апреля Коль жаловался на больших начальников и их особые привилегии. Один немецкий герой привез сюда своих людей для специальной противотанковой подготовки и потребовал, чтобы его людей одели в куртки, так как их форма износилась.

— Герой. А как его имя?

— Если я даже и знал его тогда, то уже забыл. Я столько всего забыл. Моего мальчика звали Давид, а двух дочерей — Шули и Ребекка. Вот их я помню. Давид был блондин, вы можете в это поверить? Я знаю, что девочки и их мать погибли. Все, кого отправили на Восток, погибли. Но может быть, немцы пожалели его, потому что у него были такие же волосы, как и у них. Мы думали, что его светлые волосы — это проклятье, что они заберут его от нас. Но вдруг это все же благословение, а? Кто может это знать? Ученый раввин, может, и объяс…

— Господин Айснер, куртки. Герой.

— Да-да, простите меня. Думаю, все время думаю. Но так трудно припомнить детали.

— Коль. Господин Коль. Он не хотел отдавать куртки.

— Коль. Да, старик Коль. Не такой уж и плохой человек, надо отдать должное. Он пытался сказать «нет». Эти куртки нужны мальчишкам на фронте, а не тыловым бездельникам. Но герой настоял на своем. У него были бумаги от самых высоких властей. Господин Коль думал, что это просто смешно. Из оперы. Я слышал, как он говорил об этом сержанту Лунцу. Герои из оперы с обезьяньими повадками влезли в его мастерскую. Это нехорошо. Мой Давид вырастет и станет сильным. Он где-нибудь на ферме, в деревне. Ему было всего лишь три года. Он и не знал, что он еврей. Может быть, это самый лучший способ быть евреем в нашем мире — не знать этого? Ему сейчас шесть, Давиду, прекрасный здоровый мальчик, где-нибудь в деревне на ферме.

Шмуль терпеливо позволил ему посидеть молча. Немного спустя он увидел в глазах у старика крупные слезы и в то же самое время заметил, что старик не так уж и стар: он просто мужчина, отец, который оказался не в состоянии что-нибудь сделать для своих детей. Возможно, было бы лучше, если бы он умер, а не продолжал жить с постоянным ощущением вины. Это все немцы — из-за них ты ненавидишь себя за то, что слишком слаб, чтобы бороться с ними, и слишком цивилизован, чтобы требовать мести.

— Опера? — наконец заговорил Шмуль. — Я что-то не понял.

— Так называл свой план тот парень, тот герой. Они всему дают названия, эти неевреи. Они вынуждены всему давать названия. А это из оперы Вагнера. Господин Коль ненавидел Вагнера. Я слышал, как он говорил Лунцу, что пресытился им.

— Что это за название? — очень осторожно спросил Шмуль.

— Операция «Нибелунги», — ответил старик, который был не таким уж старым.

Шмуль записал это.

— Забавно получается, — сказал Литс — Мы. И в таком месте.

Сьюзен закурила сигарету. Уже темнело, и в длинной тихой комнате с зеркалами и развешенной формой он мог видеть оранжевый огонек.

— Зачем? — спросил он. — Зачем ты искала меня? Определенно не для того, чтобы выслушивать мои теории о немецком злом начале, правда?

— Нет. Просто хочу тебе кое-что сказать.

— Прекрасно. Валяй. Можешь сказать мне все, что угодно.

— Я развожусь с Филом.

— Серьезно?

— Я написала ему. Написала, что хочу жить на Ближнем Востоке. В ответ он написал: «Ты что, сумасшедшая? Ты думаешь, что я провел столько времени на этой консервной банке для того, чтобы потом жить в какой-то пустыне?» Так что вот. Я больше не хочу его видеть.

— Сожалею.

— Нечего сожалеть. Я тебе говорила, что Фишельсон умер?

— И что?

— И денег больше нет. Все держалось на этом парне, Гиршовиче. Миллионере. Но деньги все кончились. Из того малого, что имелось, большая часть была потеряна еще в начале войны. Так что в Лондоне больше ничего нет. И ничего не осталось в Штатах. Ничего, кроме людей, которые говорят о том, как они страдают без пищи.

— Мне очень жаль, что ты так огорчена.

— Я совсем не огорчена. Я собираюсь уехать в Палестину. Джим, там ничего нет, только евреи. Это единственное место в мире, где радостно примут еврея. Вот туда-то я и поеду.

— Сьюзен…

— Вот туда мы все и поедем.

Сигарета погасла, и комната погрузилась в полную темноту. Теперь Литс слышал ее голос, освобожденный от телесной оболочки:

— Я поговорю с ним. С этим евреем, Шмулем. Ты знаешь, что в Варшаве он пользовался известностью как писатель? Я поговорю с ним. Он тоже поедет. Ему больше некуда идти.

— И это все?

— Да. Наверное, я еще хотела сказать, что не ненавижу тебя. Я не хочу, чтобы ты умер. И никогда не хотела. Я снимаю свое проклятье. Надеюсь, ты поймаешь того человека, того немца.

— Поймаю, — заверил Литс — Или он меня поймает.

Старик уже устал. Шмуль хотел, чтобы он остался ночевать в комнате, но тот отказался.

— Немножко вздремнуть — это неплохо. Но ночью? По ночам, понимаете ли, у меня бывают кошмары, и я просыпаюсь. Там мне легче понять, где я нахожусь. Кроме того, в бараках сейчас не так уж и плохо. Больных оттуда убрали, насколько я знаю.

— Ну хорошо. Но только с моей помощью. Вы сможете идти?

— Не очень быстро, но дойду, куда надо.

Шмуль помог старику подняться и накинул ему на плечи одеяло, чтобы защитить от холода. В сумерках они пошли по улице к лагерю, к тюремным строениям. Было тепло, даже слишком тепло, чтобы укрываться одеялом, но старик продолжал цепляться за одеяло, зажав его края в кулаках с выступившими синими венами. Шаркая хилыми ногами, он опирался на Шмуля. И тот чувствовал, как под тонкими костями его грудной клетки бьется сердце.

«Еврей, — думал Шмуль. — Живой европейский еврей; первый, с которым я разговаривал за несколько месяцев». Это было настоящим потрясением. Он так много времени провел среди неевреев. Не немцев, но все равно неевреев. Они не знали этого, не разделяли это с тобой. Серьезные, сочувствующие, знающие люди. В общем, порядочные. Даже умные, но кажется, что их черепа наполнены мозгами совсем другого сорта. Они поклоняются человеку, которого за руки прибили к деревянному кресту; в центре их веры — боль и кровь. А Шмуль предпочитал этого вечного страдальца, трогательного, но величавого, который опирался на него, пока они приближались к входу на территорию лагеря. Когда они подошли к караульному помещению, американский часовой осветил их фонарем. Луч света на мгновение остановился на их тюремной полосатой одежде, которая говорила сама за себя, и тут же погас.

— Проходите, — сказал голос.

Они прошли по знакомой территории, через площадь для перекличек, вдоль по улице между бараками.

— Это вон там, — указал старик.

— Знаю, — ответил Шмуль. Шмуль помог ему дойти до здания.

— Вам не нужно заходить внутрь.

— Нет, вы помогли мне, а теперь я помогу вам. Вот так и должно быть.

— Вы, еврей, помогаете им победить немцев?

— Немножко. Я не могу сделать много. У них есть машины и пушки. На самом деле они во мне не очень-то и нуждаются. Но я могу сделать какие-то мелочи.

— Это хорошо. Мы будем бороться. Но кто знает, как все обернется?

— Никто не знает. Никто даже предположить не может.

— Наверное, так, — согласился старик. — Наверное, так. Они вошли в здание. С многоярусных нар на них смотрели лица, гудели голоса. Запах был почти ослепляющим; Шмуль припомнил его благодаря слезам, хлынувшим из глаз. Для старика нашлось место около печки. Шмуль подвел его гуда и помог ему улечься. Тот был легким и сухим и очень быстро успокоился. Но его рука еще раз поднялась и притронулась к запястью Шмуля.

Шмуль дождался, пока дыхание старика не стало глубоким и мерным. Он чувствовал, что на него уставились десятки истощенных лиц, похожих на маски смерти, и это ощущение ему не нравилось. Насыщенный запах ДДТ после последней дезинфекции тяжело и мучнисто висел в спертом воздухе, вызывая жжение в ноздрях. Шмуль подошел к двери и вышел наружу. Его омыл холодный воздух, сладкий и спокойный. В вышине мерцали бесчисленные звезды, как глаза тех людей на нарах.

Вот она, метафора, родившаяся в лагерях: «как глаза людей на нарах». Только еврей может смотреть на звезды, протянувшиеся от горизонта до горизонта размытой бесконечной полосой, и думать о бесцветных глазах людей, стоящих на пороге смерти. Долго ли еще он будет обращаться к лагерной жизни за метафорами? Неужели это настолько глубоко въелось в его душу? Неужели немцы завладели его воображением и это их последнее хитроумное приобретение навсегда отрежет его от общества людей и сделает тем самым метафорическим мусульманином?

Но когда Шмуль в отчаянии понял, что ответом на этот вопрос будет «да», он сразу же понял и другое: что его проблема будет литературной в той же степени, что и психологической. А за этим незамедлительно последовало осознание того, что впервые за многие годы он снова подумал о литературе. Он подумал, что должен написать о лагерях и когда-нибудь, возможно через год, когда перестанут смешивать усердие с мастерством, а страсть — с блеском, он попробует это сделать.

Идя по улице между немыми рядами бараков, Шмуль понял, какую необъятную, быть может, даже неразрешимую задачу он только что с такой легкостью поставил перед собой. Она была огромна, с какой стороны ни взгляни. Имеет ли право какой-нибудь человек выжимать истории из трагедии таких масштабов? А как насчет людей с больной душой, которые будут читать подобную литературу только ради вызываемых ею острых ощущений, хотя таковые ощущения отнюдь не являются ее целью? Какова ответственность художника перед тем, что прошло, потеряно, забыто? И еще он увидел, что в определенном смысле воображение уже претерпело изменения. С одной стороны, граница зла отодвинута далеко за горизонт, но, с другой стороны, способность отдельной личности выстоять и одержать верх над убийственными намерениями государства тоже расширила свои границы. Потребуется найти новые формы, что-то такое, что очертит эти границы и в то же время передаст безмерность акта убийства: найти какую-то новую эстетику постзверского мира. И снова перед ним во весь рост встала проблема метафоры. В лагере все было метафорой: жизнь была метафорой, смерть была метафорой. Каким образом искусство может опираться на реальность, уже насыщенную изначальным символизмом, видением ада, который немцы с таким старанием создавали на Земле: сатанинские искры, пламя, ужасное зловоние, рвущиеся с поводков собаки с поблескивающими клыками? Возможно, все это вообще недоступно художнику.

Надо сосредоточиться на чем-то маленьком, на какой-то притче; широкая панорама окажется непонятной. Сосредоточиться на одном человеке: как он жил, сохраняя столько достоинства, сколько позволяла ему эпоха, и как он умирал, возможно бесчувственный — еще одна горстка золы в промозглом завихрении тучи пепла, — но при этом убежденный, что его жизнь имела какое-то значение.

«Нет, — подумал Шмуль, — я никогда не смогу написать такое. Я недостаточно хорош для этого. Признайся, как писатель ты не представлял собой ничего особенного: несколько жалких эссе в давно забытом еврейском журнале в городе, которого больше не существует». С какими позициями он боролся, а какие защищал? Даже и не вспомнить.

Был ли он марксистом, поэтом, историком, романистом, философом, сионистом? Нет, только не сионистом, даже в последние дни перед войной, в том жарком августе 1939 года, когда сионизм, как заразная болезнь, пронесся по еврейскому кварталу, смутив своими видениями даже самых богатых, наиболее ассимилировавшихся. Но это были лишь мечты, нелепость, выходившая за рамки и влекущая за собой множество неразрешимых проблем. На следующий год в Иерусалим? Безумие! Британцы, арабы, дорога длиной в тысячи километров. Тогда он на это не купился: просто очередные еврейские мечтатели пытаются смириться с собственным разорением.

Но теперь он видел, что эта мечта не такая уж несбыточная. Она стала прозаической необходимостью. Потому что куда же еще им идти? Эретц Израэль, земля Израиля. Дом для евреев. Теперь это будет уже что-то, разве не так? Ради этого стоит…

Его охватило безграничное блаженство. «Вы только посмотрите на меня, — подумал он, — я опять начал думать».

Шмуль не заметил их, пока они не оказались слишком близко, и у него уже не осталось времени проявлять удивление. Они материализовались как будто из ниоткуда, хотя он мгновенно сообразил, что не мог различить их на фоне неясных очертаний караульного помещения. Однако в них было что-то знакомое, словно старые страхи приняли привычный облик, поэтому он, как ни глупо, не испугался, и если в течение нескольких следующих секунд и была явлена какая-то милость, так это именно то, что Шмуль не испугался, когда стремительные фигуры окружили его и повалили.

Он услышал, как кто-то сказал по-польски:

— Эсэсовское дерьмо. Эсэсовское дерьмо.

— Я… — начал было Шмуль, но тут что-то огромное обрушилось на его череп.

Он почувствовал, как его голову обожгло болью, как будто все бесчисленные звезды упали вниз, чтобы раздавить его, и делали это снова, и снова, и снова.

22

Он ожидал трудностей на мосту через Рейн и спрятался в рощице в нескольких сотнях метров от дороги. Как оказалось, мост охраняли не люди из войск СС, а солдаты регулярной армии, которые бездельничали на солнышке. Репп некоторое время наблюдал за ними, в очередной раз пожалев, что у нею нет бинокля, чтобы разглядеть их поближе, изучить их действия, а заодно определить их настроение. Он старался сохранять спокойствие и ясность мысли. Между ним и безопасностью лежал только мост с караулом из трех ленивых солдат. Как только он переберется на другой берег, ему останется проскочить всего лишь несколько кварталов.

Репп боялся, что на мосту будет столпотворение: колонны беженцев, фермерские повозки, нагруженные мебелью и перепуганными детьми; гудящие машины офицерского состава; раненые, отчаянно цепляющиеся за танки; мрачные воины СС, патрулирующие в поисках дезертиров. А вместо этого такая приятная сцена и почти полное отсутствие движения — только несколько грузовиков и один седан, а так в основном фермерские повозки, нагруженные сеном (а вовсе не мебелью), и редкие пешеходы. Со своего наблюдательного поста Репп видел над перилами моста Боденское озеро, широко раскинувшееся, сверкающее в лучах майского солнца; его горизонт терялся в дымке — настоящее внутреннее море. Казалось, что здесь нет никакой войны. Неужели он опоздал? После Тутлингена он путешествовал в основном по ночам, держась подальше от крупных дорог, продвигаясь на юг, только на юг, пересекая поля и пробираясь через редкие леса; держась от всех подальше, рассчитывая только на себя, избегая теперь не только своих врагов, но и своих друзей.

Сержант в караульной будке следил за тем, как подходит Репп, но ничего не говорил. Репп сразу же узнал этот тип солдата: усталый ветеран, сдержанный в речах, экономный в жестах, лицо отмечено печатью мудрости. Ему не было нужды что-то кричать, когда Репп уже и сам подходил к нему.

— Эй, приятель, — наконец сказал сержант, тяжело поднимаясь со стула, на котором сидел. Он подхватил свой МР за ремень, подняв его легким, привычным движением. — И куда бы это ты мог направляться? Подозреваю, что в Швейцарию. Но разве ты не знаешь, что это для больших шишек, а не для такой мелкой рыбешки, как мы с тобой?

Репп слабо улыбнулся:

— Нет, господин сержант.

— Ну, и какая тогда у тебя печальная история? Бежишь к или бежишь от?

Репп протянул ему свои документы.

— Я отстал от своей части, — объяснил он, пока сержант просматривал бумаги. — Была большая американская атака. Хуже, чем в России.

— И как я предполагаю, ты решил, что твоя часть находится на той стороне моста? — поинтересовался сержант.

На это у Реппа ответа не было.

— Нет, господин сержант, — помолчав, сказал он. — Но там моя мать.

— Так ты, значит, решил отправиться домой, да?

— Я обязательно найду офицера и отмечусь у него, как только повидаюсь с матерью, — заверил Репп.

Сержант усмехнулся.

— Не думаю, что ты там найдешь хоть одного трезвого офицера. А если такой и отыщется, то я сомневаюсь, что ему будет до тебя дело. Иди, черт подери. Иди к матери. И скажи ей, что ты вернулся с войны.

Репп глубоко вдохнул холодный воздух и постарался сохранить спокойствие, пока проходил по великому Романскому мосту между двумя половинами Боденского озера: восточной, поражающей своим размахом, и западной, более живописной благодаря крутым лесистым берегам. В конце этого сооружения он прошел под средневековой башней и вступил в старый город Констанц. Это был курортный город, мощенный булыжником и дышащий стариной, город именно того типа, который меньше всего интересовал Реппа. У этого города с его казино, лодочными турами и зелеными парками на берегу озера не было никакого другого предназначения, как только доставлять удовольствие. Его никогда не бомбили, и в военной роли он чувствовал себя неловко, словно на него напялили чужеземный костюм. Солдаты, толпившиеся на узких улочках, были совершенно не к месту среди этих булыжных мостовых, арок, башенок, колоколен и шпилей. Репп шел среди них, никем не узнаваемый; они не обращали на него внимания, так как были заняты тем, что кричали что-то женщинам или задевали пьяных около базилики на Мюнстерплац. Даже офицеры находились далеко не в лучшей форме — мрачная, грубая компания пораженцев. «Кюбели» и грузовики были брошены вокруг площади, а на самой площади Репп заметил карабины, сваленные в кучу. Проталкиваясь сквозь толпу, он чувствовал, как в нем поднимается гнев, но подавлял его, ведь он был просто отставшим солдатом среди других отставших солдат.

Репп свернул с Мюнстерплац и направился вдоль Вессенбергерштрассе. Здесь, в этом жилом районе, солдат не было, только изредка попадались старухи и старики, кидавшие в его сторону вопросительные взгляды, с которыми он старался не встречаться. Он свернул на Нойгассе, где дома были более обшарпанными, и стал искать дом № 14. Вскоре он нашел его. Это оказалось двухэтажное строение с грязной облупившейся штукатуркой, очень похожее на своих соседей по улице. Не глядя по сторонам и не раздумывая, Репп сразу постучал в дверь.

Через некоторое время закрытая на цепочку дверь приоткрылась.

— Кто там?

Он не мог разглядеть ее в тени прихожей. Но голос был ему очень хорошо знаком. Голос звучал устало. Не то что в другие времена.

— Это я.

Дверь закрылась, звякнула цепочка, и дверь открылась снова.

Репп вошел в сумрачную прихожую, но ее там не было. Он прошел в гостиную. Женщина стояла около стены в темноте.

— Ну вот, наконец-то я здесь, — сказал он.

— Вижу. Они сказали, что придет человек. Я должна была догадаться, что это будешь ты.

— А, — протянул он.

По правде говоря, он чувствовал себя неуверенно.

— Садись, садись, — подбодрила она его.

— Я грязный. Я спал в сараях, переплывал реки. Мне нужна ванна.

— Все тот же Репп, такой же привередливый.

— Пожалуйста, покажи, где ванна.

— Да, конечно. Она провела его через обшарпанную гостиную с вытертыми цветами на обоях, изолированную от уличного шума шторами и ставнями, и затем вверх по какой-то ветхой лестнице. В доме слабо пахло плесенью и дезинфекцией.

— Извини, что здесь так ужасно. Но мне сказали, что это должен быть дом, именно дом, а это все, что можно было найти. Он чудовищно дорогой. Я арендовала его у вдовы, которая считается самой богатой женщиной в Констанце. Говорят еще, что она еврейка. Но как такое может быть? Я думала, что всех евреев давно уже забрали.

— Забрали, — подтвердил Репп. — Ты получила документы?

— Конечно. Все, что требуется. Можешь не волноваться. Билеты до Швейцарии.

Они прошли по короткому коридору в ванную комнату. Ванна стояла на ножках, изображавших звериные лапы. Штукатурка на серых стенах облупилась, а от унитаза пахло. К тому же зеркало покрылось пятнами, а на потолке виднелись сырые разводы.

— Не Гранд-отель, верно? — сказал Репп. Но она, кажется, этого не помнила.

— Верно.

Все это время она шла впереди него и только сейчас, в этой серой ванной комнате, повернулась к нему всем лицом. Она искала в его глазах признаки шока. Но он не дал ей увидеть этого.

— Ну и что? — наконец спросил он. — Ты ждешь, чтобы я что-то сказал?

— Теперь мое лицо не то, что раньше, правда? — спросила она.

— Не то, но это не важно.

Шрам красной линией пробороздил ее плоть от внутреннего угла глаза к подбородку, огибая рот.

— На Востоке я видел и похуже, — заметил Репп. — После войны тебе это исправят. Снова сделают тебя красавицей. То есть я хочу сказать, сделают тебя еще красивее. Ты по-прежнему очень привлекательна.

— Стараешься быть добреньким, да?

Но для Реппа она оставалась великой красавицей. Она была самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо встречал. Ее светлые волосы были теперь коротко острижены, но тело сохраняло прежнюю гибкость и грацию. Для истинной арийской женщины она была, пожалуй, худощава, ее бедра были слишком узки для легких родов; впрочем, Репп никогда не интересовался детьми. На ней была серая юбка в мелкую полоску, блузка из цветастой материи, темные чулки, по-видимому очень старые, и туфли на высоком каблуке. Шея у нее была длинной, и под светлой кожей было видно, как пульсируют синие вены. Лицо казалось сделанным из фарфора или какого-то другого столь же изысканного, но хрупкого материала, хотя взгляд был твердым и сильным.

— Вот горячая вода, — сказала она. — А гражданская одежда в комоде в спальне.

— Знаешь, Маргарита, похоже, что все это тебе ужасно не по душе.

— Я пойду приготовлю ужин. Ты, должно быть, очень голоден.

Они ели в неловком молчании в маленькой темной кухне, хотя то, что она приготовила, — яйца, черный хлеб, сыр — было очень вкусно, а Репп после ванны чувствовал себя намного лучше.

— Мне очень давно не приходилось так хорошо есть.

— Они дали мне много денег, эти твои люди. Черный рынок здесь очень богатый.

— А разве может быть иначе? Ведь совсем рядом Швейцария.

— Иногда можно достать свинину, говядину и даже телятину. И конечно, сосиски. — Почти как до войны.

— Почти. Но ты все время знаешь, что идет война. И не потому, что везде солдаты, а потому, что нет музыки. Нет настоящей музыки. По радио иногда играют Вагнера и этого ужасного Корнгольда. Но ни Шопена, ни Хиндемита, ни Малера. Интересно, что они имеют против Малера. Из всех наших композиторов он единственный, чьи произведения действительно напоминают битвы. А ведь именно это они и любят, не правда ли? Так почему же они не разрешают Малера?

Репп ответил, что не знает. Хотя он ничего не понимал в музыке, ему было приятно видеть, что Маргарита так оживилась.

— Я очень люблю Шопена, — сказала она.

— Да, он хорош, — согласился Репп.

— Нужно было привезти сюда мой патефон. Или рояль. Но все происходило в такой спешке. Не было времени даже для патефона. О рояле, разумеется, не могло быть и речи. Это даже я понимала.

Он ничего не ответил. Затем она спросила:

— Кого ты видел за последнее время? Ты вообще-то видел генерала Баума? Он всегда меня так смешил.

— По-моему, он убит. В Венгрии.

— О. Мне жать. А полковник князь фон Кюль? Очаровательный мужчина.

— Пропал без вести. В России. Скорее всего убит, но, возможно, в плену.

— А… но нет, это бесполезно. Большинство из них убито, так ведь?

— Полагаю, что многие. Жертва была гигантской.

— Иногда я чувствую себя привидением. Единственной оставшейся. Ты никогда не думал обо всем этом с такой стороны?

— Нет.

— Это так печально. Все эти молодые люди… Ты помнишь Июльский праздник в 1938 году? Тогда я впервые увидела тебя. Уверена, что ты этого не помнишь. Я только что встала из-за рояля. Во всяком случае, в зале было множество прекрасных молодых людей. Мы пели и танцевали. Было такое счастливое время. Но большинство из этих людей сейчас уже мертвы, да?

— Видимо, да.

— Но ты об этом не задумывался?

— Я был довольно сильно занят.

— Да, конечно. Но в тот вечер знаешь, что я почувствовала в тебе? Одухотворенность. В тебе была духовная сила. Чтобы быть великим убийцей, надо обладать духовностью.

Слово «убийца» поразило его как физический удар.

— Ты знаешь, насколько это привлекательно? В тот вечер ты был словно священник, непорочный и прекрасный. Ты был очень привлекателен. В тебе было какое-то особое качество. Репп, Репп уже тогда был чем-то особенным. Я слышала, как другие тоже это говорили. Некоторые женщины сходили по тебе с ума. Ты знал об этом?

— Каждый чувствует подобные веши.

— Ох, Репп, мы с тобой две странные птички, правда? Я всегда знала, что ты будешь одним из тех, кто выживет. В тебе это было уже тогда.

— Я предпочитаю вспоминать наши более приятные времена.

— Берлин сорок второго? Когда ты был героем дня?

— Славное время.

— Думаю, тебе сейчас хочется переспать со мной.

— Да. Или ты превратилась в монашку? Насколько я помню, ты всегда была страстной. Порой даже до неприличия. Как в ресторане на Лютерштрассе.

— У Хорчера. Да. Я тогда была очень порочна.

Тогда она коснулась его под столом и прошептала ему на ухо свое предложение. Они вернулись в Гранд-отель и сделали именно то, что она предложила. Это была их первая встреча. И это было до того, как начались эти ужасные налеты и Берлин превратился в руины, а вместе с ним — и ее лицо.

— Впрочем, так, как было тогда, уже не будет, — предупредила Маргарита. — Я просто знаю, что не будет. Не знаю почему, но могу сказать твердо, что так хорошо уже не будет. Но наверное, это мой долг.

— Вовсе не долг. Это не имеет никакого отношения к долгу.

Вопрос чести: она должна хотеть его.

— Но это будет не из жалости? Ты можешь мне поклясться, что не из жалости?

— Конечно, могу. Я не нуждаюсь в женщине. Я нуждаюсь в укрытии и отдыхе. Впереди меня ждет важное дело. Но я хочу тебя. Неужели ты не видишь?

— Наверное, вижу. Тогда пойдем.

Они поднялись в спальню. Репп занимался с ней любовью очень энергично, и через некоторое время она начала отвечать ему тем же. Какое-то время им было так же хорошо, как и раньше. Все, за что ни брался Репп, он делал очень хорошо, и это не было исключением. Он чувствовал, как Маргарита открылась для него и принимала его, но его удивила собственная боль, появившаяся откуда-то извне, откуда-то издалека.

Потом Репп надел брюки из шерстяной фланели, белую рубашку и коричневые тупоносые ботинки — интересно, чьи? — и вынес свою личную форму и снаряжение в сад за домом. Быстро работая лопатой, он все здесь и зарыл: куртку, ботинки, брюки, даже винтовку. Закончив, он постоял и посмотрел на прямоугольник растревоженной земли, под которым теперь лежала его военная личина. Он чувствовал себя очень странно. Он был без формы впервые с… как давно? Несколько лет, по крайней мере, с 1936 года, с того первого года в полевом лагере «Мертвой головы» в Дахау. — Тебе надо отрастить волосы. У тебя слишком открыты уши, — деловито сказала Маргарита из кухни. — Хотя если все документы в порядке, ты можешь выглядеть как фюрер и швейцарцам будет на это наплевать.

— В котором часу радиопередача?

— В шесть. Уже скоро. Здесь обычно все время звучала музыка. Теперь передают только новости.

— Не беспокойся, скоро снова будет музыка. Евреи снова запустят музыку.

— Знаешь, кто-то сказал, что на Востоке были лагеря, в которых мы их убивали. Мужчин, женщин и детей. Что мы убивали их миллионами чем-то вроде газа. Затем сжигали тела. Ты можешь себе такое представить?

Репп ответил, что нет.

— Хотя, — добавил он, — они заслужили все, что получили. С них все и началось.

— Надеюсь, мы делали это. Надеюсь, это правда. И тогда тут нам нечего стыдиться. В конце концов, мы делали добро для всего мира.

— Но всегда найдутся другие. Независимо от того, сколько их уезжало на Восток, всегда находились еще.

«Внимание. Говорит Берлин. Говорит Берлин», — раздался сквозь треск голос из динамика.

Репп повозился с ручкой настройки, чтобы улучшить сигнал, но голос так и не стал чистым.

"Героический народ Великого Германского рейха продолжает свою борьбу против чудовищных сил мирового еврейства, угрожающих нам со всех сторон. Красная Армия с боями была отброшена к Балтике группой армии Север. В Венгрии твердо стоят наши верные части СС. С момента смерти нашего вождя мы продол… "

Репп выключил радио.

— Он погиб?

— Да. Об этом объявили несколько дней назад. Где же ты был? Прятался в сарае. Стрелял в смелых ребят. Убивал их. Поднял на воздух Вилли Бухнера.

— У меня был слишком беспокойный путь сюда.

— Но похоже, все продолжается. Я имею в виду войну. Складывается впечатление, что она здесь навсегда. Даже сейчас я не верю, что она когда-нибудь кончится.

Он снова включил радио.

«…На юге Мюнхен вдохновляет всех нас, в то время как Вена продолжает…»

— Черт бы их побрал! — со злостью воскликнул Репп. — Американцы вошли в Мюнхен несколько дней назад. Почему они не говорят правду?

— Правда слишком ужасна, — ответила Маргарита.

Прошел еще один день. Репп оставался дома, хотя около полудня и выходил в сад. На улице было прекрасно, но немного холодновато. Начали вылетать майские жуки, и солнце ярко светило. Но все это не радовало Реппа. Маргарита сказала ему, что соседи вполне безобидны: с одной стороны — пенсионер-бакалейщик, а с другой — вдова, однако он продолжал испытывать беспокойство. Кто-то из них мог видеть, как грязный солдат пробирался по Нойгассе к берлинской даме. Подобные вероятности беспокоили его больше всего, так как он не мог ими управлять. Было решено столько сложных проблем: сначала сам «Вампир», потом побег во время американской атаки, опасный стокилометровый переход от пункта № 11 до Констанца, выход на последнюю связь менее чем в полукилометре от швейцарской границы. И будет преступлением провалить все по глупой случайности, из-за болтливого языка любопытной соседки.

— Ты сегодня как тигр в клетке, — сказала Маргарита. — Ходишь из угла в угол. Ты не можешь расслабиться?

— Это очень трудно, — ответил он.

— Тогда давай прогуляемся. Можно сходить в городской парк. Там сейчас очень мило. Лодок напрокат больше не дают, но лебеди вернулись, и утки тоже. Ведь сейчас май, весна.

— Мои фотографии были в «Сигнале», и в "Черном корпусе, и в «Иллюстрированном обозревателе». Кто-нибудь может меня узнать.

— Это маловероятно.

— Мне плевать, что это маловероятно. Я не могу рисковать. Прекрати трепать мне нервы по этому поводу, понятно?

— Извини.

Он поднялся в спальню. В одном Маргарита была права: ожидание сведет его с ума. Он сидит взаперти в маленьком обшарпанном домике на окраине Констанца, и весь его мир — это часть улицы, видимая из окон второго этажа, прогулки по крошечному садику позади дома да еще радио, голос умирающего Берлина, раздающийся из-под пепла.

Репп не привык бояться, но тут ему в голову пришла внезапная мысль, что он боится. На войне, в сражении он всегда помнил об опасности, но никогда не испытывал самого страха. А сейчас, когда на его плечах лежало все наследство войск СС, он узнал, что такое страх. Он не подведет их, но сейчас это кажется таким далеким, таким бесконечно хрупким. «Клянусь, я вас не подведу», — подумал он. Вообще-то клятва начиналась словами: "Я клянусь тебе, Адольф Гитлер… ", но Адольф Гитлер был мертв. И что это значит? Что клятва превратилась в простые слова? Умерла вместе с человеком, которому была адресована?

Репп знал, что это не так. Знал, что размышления вредны для него. Сомнения, беспокойства и все прочие чувства, кроме стремления просто действовать, приводят к самооправдательным мыслям. Человек — это то, что он делает; человек — это то, чему он подчиняется.

Он подошел к шкафу, открыл выдвижной ящик и вытащил оттуда швейцарский паспорт, тщательно сработанный, изрядно потертый, дюжину раз отштампованный, в котором говорилось, что он — доктор Эрих Петерс, адвокат, из немецко-говорящего Берна. Все прекрасно. Самым трудным была легенда.

Он заучил ее, как актер, старался правильно имитировать выговор, произносить слова мягче, медленнее. «Да, у меня было юридическое дело в Тутлингене, клиент назвал своего сводного брата исполнителем завещания, и, чтобы завещание получило юридическую силу, нам нужна была подпись этого сводного брата. Он-то к нам не смог бы приехать!» Это надо было произнести легко, с шуткой, снять недоверие улыбкой. «Ужасно, бомбежки, разорение, просто ужасно!»

Это должно сработать.

Он посмотрел на себя в зеркало, стараясь найти там черты доктора Петерса. Темный двубортный костюм определенно поможет, так же как и галстук, шляпа с полями и портфель. И все же из зеркала на него смотрел усталый, измученный человек с впалыми щеками — не очень-то похоже на доктора, который жил сыто и гладко все эти шесть тяжелых лет. Глаза кажутся тусклыми, кожа — бледной. Может быть, когда он будет пытаться пересечь границу, ему стоит прибавить себе краски и здоровья с помощью косметики Маргариты.

Но когда это будет? Когда?

— Репп, — испуганно сказала Маргарита у него за спиной.

— Да? — оглянулся он.

— Они здесь.

Она указала в окно. Репп выглянул на улицу. По улице медленно ехал маленький открытый автомобиль с четырьмя настороженными пехотинцами.

— Черт! — сказал он. — Мы думали, они обойдут этот город.

Американцы в третий раз настигли его.

23

Времени на траур не было. Но кое на чем Литс все же настоял. Он хотел вырезать имя на стволе дерева или на камне.

— Тогда он не останется анонимным. Тогда у него будет имя, он будет личностью. Репп не смог отобрать это у него.

Потому что Литс верил, что это убийство совершил Репп — не буквально, конечно, но на метафорическом уровне. Это была операция Реппа: с большой дистанции, в темноте.

У американского доктора, менее склонного к мелодраме, было другое объяснение:

— Перед самым освобождением несколько попавших в западню эсэсовцев пробрались на склад и облачились в одежды заключенных. Они хотели смешаться с пленными. Но ничего не вышло. И причиной тому лица, эти тощие изможденные лица концентрационных лагерей. У них таких лиц не было; их сразу же узнали и забили до смерти. А ваш друг… ну что ж, он жил среди нас. Из-за американской картошки и мяса он пополнел. Те люди увидели его на территории лагеря и приняли за эсэсовца. Кого здесь винить? Просто еще одна ужасная случайность.

Литс чувствовал, что его собственные эмоции останутся запечатаны внутри его. Он не мог от них убежать. Он уставился на труп. Голова была раздроблена, зубы выбиты. Яркая кровь заливала пыль на площади для построения, где его и нашли.

— Если тебе от этого будет легче, то проводи его тело до рва или куда там его отправят, — холодно сказал Тони. — Подержи его за руку. Притронься к нему. В конце концов, он всего лишь мертвый, а ты и раньше видел покойников.

Литс встал на колени рядом с телом, чувствуя себя при этом несколько нелепо. Он и на самом деле взял его руку, которая была холодной и твердой.

Он чувствовал, как Сьюзен снова обвиняет его из темноты.

Литс обратился к мертвому еврею:

"Чего ты ожидал от нас? Чего вы, люди, вообще хотите? Мы должны выиграть эту войну, мы должны беспокоиться о всей картине мира. Мне и в голову не приходило, что такое может произойти. Я не знал. Я не зн… "

Литс почувствовал в холодной руке клочок бумаги. Он с силой разогнул пальцы. На клочке бумаги карандашом было написано что-то на иврите. Он запихал бумажку к себе в карман.

Через некоторое время за телом прислали двух немцев. Литсу хотелось бы ненавидеть их, но это были два старых гражданских человека, банкир и булочник, и они с трудом смогли поднять тело. Они жаловались по поводу носилок: те были слишком тяжелыми, они — слишком слабыми, и это не их вина. Литс нетерпеливо выслушал их стенания, а затем жестом руки приказал им заняться делом. В результате неимоверных усилий они донесли Шмуля к месту захоронения, вырытому бульдозером рву, и поставили носилки на землю. Они старались не заглядывать в широкую глубокую яму. Вонь разложения, несмотря на попытки справиться с ней путем огромного количества негашеной извести, оставалась чудовищной. Два старика, деликатно покашливая, отводили глаза от сотни сваленных в кучу тел, лежавших под вуалью белого порошка на дне рва. Литсу хотелось набить им морду.

— Проваливайте отсюда к черту! — взревел он, и те в ужасе убежали.

Он неуклюже снял Шмуля с носилок. Когда тот оказался у него на руках, Литс поразился тому, каким легким было его тело, вопреки причитаниям носильщиков. Литс спустился в ров, и клубы известковой пыли закружились вокруг его сапог, сделав их белыми. Химикаты разъедали ему нос и глаза, и тут он заметил, что большинство людей работают здесь в масках.

— Эй, капитан, выбирайтесь оттуда. Мы сейчас будем все это заваливать.

Это кричал офицер с другой стороны рва. Взревел двигатель. Блестящее лезвие ножа бульдозера сверкнуло над краем колодца, толкая перед собой жидкую кучу выкопанной земли.

Литс опустил Шмуля на землю. Любое место здесь было для него хорошо. Он положил его в длинный ряд почти бесплотных тел.

Выбравшись изо рва, Литс отряхнулся и махнул рукой, давая знать, что можно начинать. Бульдозер начал сбрасывать землю в ров, и Литс несколько секунд смотрел, как она засыпает тела.

— Вот так? И это все?

Он обернулся. Позади него стояла Сьюзен.

— Сьюзен, я… это просто… — и у него снова кончились слова. Она безучастно посмотрела на него. У него за спиной бульдозер ровнял мягкую землю, переваливаясь и катаясь взад-вперед.

— Так уж получилось, — сказал он. — Мне очень жаль. Сьюзен продолжала смотреть на него.

— Никто из нас ничего не мог сделать. Я чувствую себя в ответе за это. Он прошел так далеко.

При солнечном свете он увидел, каким бесцветным стало ее лицо. Судя по виду, ей совершенно необходимо было выспаться. Работа с умирающими, с жертвами была ужасной, невыносимой, и это, должно быть, пожирало ее, потому что она выглядела больной. На ее верхней губе блестели капельки пота.

— Все, к чему ты прикасаешься, — сказала Сьюзен, — превращается в смерть, разве не так?

Ответа на это у Литса не было. Он просто стоял и смотрел, как она уходит.

Но конечно, была еще записка.

Он не забыл о ней, но потребовалось какое-то время, чтобы найти среди пленников человека, который мог бы ее прочитать.

У Литса болела голова, а Тони сгорал от нетерпения, и переводчик, бойкий молодой польский коммунист, прежде чем перевести записку, выцыганил у них две пачки сигарет «Лаки».

— Не слишком-то много, — заметил Литс, вручая сигареты и чувствуя себя обманутым.

— Вы спросили, я ответил, — огрызнулся парень.

— Это явно не стоило смерти.

— Он умер не из-за этого. С ним просто случился несчастный случай. Несчастные случаи — одна из характерных черт войны, разве ты не понял? — сказал Тони. — Это, наверное, какое-то кодовое название.

Они сидели в кабинете, где проводились допросы. Литс пытался прочистить свои мозги. У него перед глазами все еще стоял товарный двор, полный трупов; растерзанный до неузнаваемости Шмуль, лежащий в пыли; груды тел под химическим снегом; Сьюзен в своей медицинской форме и ее обвиняющие глаза.

Он снова посмотрел на это слово. Оно должно было иметь какое-то особое значение, какой-то второй смысл. Оно не могло быть случайным.

— А у них нет эсэсовской дивизии под названием «Нибелунги»?

— Тридцать седьмая, — подтвердил Тони. — Механизированное пехотное соединение. Третьеразрядное: новобранцы и ограниченно годные. Сейчас где-то в Пруссии воюет с русскими. Но это не то. Это должна быть от начала до конца операция «Мертвой головы». Репп и защитники пункта номер одиннадцать. «Мертвая голова» — это ведь старые нацисты, можно сказать, элита, одно из первых соединений СС. У них очень давняя история, восходит еще к самому началу лагерной системы. Они избегают посредственностей вроде Тридцать седьмой дивизии.

— Наверняка.

— Вообще-то это вполне обычное для Германии название. Кстати, улица между этим прелестным местом и собственно городом Дахау называется Нибелунгенштрассе. Разве не любопытно?

— А что, если… — начал Литс.

— Нет-нет, это просто забавное совпадение, я тебе гарантирую. Нет, в нашем названии кроется шутка. Этакий грубоватый немецкий юмор. Здесь чувствуется рука великого остряка, шутника.

— Что-то я не улавливаю…

— И в самом деле, это довольно-таки умно, — заметил Тони Литс, не поспевавший за ходом его мысли, нуждался в разъяснениях.

— Так какая у нас отправная точка? — спросил он.

— Опера.

— Ах да, Вагнера, кажется? Какая-то длиннющая вещь, на несколько часов. Как-то связана с кольцом.

— Верно. «Кольцо Нибелунга». Великий герой по имени Зигфрид крадет это кольцо. Вот тут-то и скрыта шутка. Репп — это Зигфрид.

— А кто такие Нибелунги? — поинтересовался Литс.

— Я к этому и веду, — улыбнулся Тони. — Нибелунги, мой друг, это племя карликов из старых сказок. Они живут под землей и охраняют сокровища.

24

Где же она?

Репп посмотрел на часы. Прошло два часа, ее нет уже два часа!

Он находился на верхнем этаже. Слегка отдернул занавеску на окне и выглянул на улицу, стараясь заглянуть как можно дальше. Ничего. За последние несколько минут он делал это уже раз десять, и каждый раз наградой ему было одно и то же: ничего.

Он чувствовал, что его гражданская одежда стала теплой и влажной. Ему было никак не привыкнуть к ней. Туфли, черт бы их побрал, тоже не подходили, эти тупоносые ботинки с зернистой поверхностью натерли ему мозоль на пятке. И теперь он хромал! Замурованный в этом паршивом маленьком домике, он начал разваливаться на части; он болтался из угла в угол в чужой одежде, с головной болью и расстройством желудка, в плохом настроении и с мозолью на пятке. Он просыпался по ночам в холодном поту. Он прислушивался к звукам и шарахался от тени.

Он вообще не создан для таких дел — для покорного ожидания в нетронутом войной жилом квартале.

Репп откинулся назад и достал пачку сигарет.

Он снова выглянул в окошко, хотя прошло всего несколько секунд.

И увидел, как из-за угла вывернул грузовик.

Это был военный автомобиль, который медленно ехал по Нойгассе, направляясь в сторону Реппа. Большая машина, выкрашена по их моде в темно-зеленый цвет, размером примерно с «опель-блиц», на капоте нахальная белая звезда. Солдаты, похоже, сгрудились сзади; он видел, как подпрыгивают их шлемы в такт движению автомобиля.

Репп отпрянул от окна, и в его руке тут же появился Р-38.

Он передернул затвор пистолета… и внезапно почувствовал себя совершенно спокойным. Его как будто освободили от огромной тяжести. Головную боль как рукой сняло. Он знал, что в пистолете семь патронов. Ладно, если он стоит всего шестерых, то пусть так и будет. Последний патрон он сохранит для собственного виска. В какой-то краткий момент Репп пожалел, что с ним нет его формы. Она намного лучше, чем этот глупый наряд: банкирские штаны, белая рубашка, ботинки, которые ему не подходят, — ну вылитый гангстер.

Его дыхание стало тяжелым. Он притаился на лестнице. Звук автомобильного мотора раздавался уже совсем рядом с домом. Его палец лег на предохранитель на рукоятке пистолета. Оружие в руке казалось холодным и большим. Сердце сильно колотилось. Репп знал, что грузовик скоро остановится и послышится топот бегущих ног, когда взвод начнет выскакивать из машины. Он был полностью готов.

«…Доводим до сведения гражданских лиц, что комендантский час начинается в шесть часов вечера. Повторяю объявление. Доводим до сведения гражданских лиц, что комендантский час начинается в шесть часов вечера. Появившиеся на улице после шести часов вечера будут задерживаться».

Когда грузовик поравнялся с домом, голос из громкоговорителя гремел, как артиллерийский снаряд, дрожал в деревянных стенах, заставлял звенеть окна. Потом он стал удаляться и становился все тише, пока не заглох совсем.

25

Это стало появляться в самых разных местах.

— Господи, и тут тоже куча записей! — воскликнул Тони. — Восемнадцатое и девятнадцатое марта, продукты в столовую СС на сто три человека, записаны не на какое-то подразделение, а на одно слово: «Нибелунги».

11 апреля. Отпущено с Центрального склада базы Дахау: питание, обмундирование, снаряжение, отоварены топливные нормы.

13 февраля. Требование на боеприпасы: 25 ящиков патронов калибра 7.92 мм X 33 короткие; 25 ящиков 7.92 мм в лентах; разрывные ручные гранаты, модель 44, 3 ящика.

7 марта. Опять питание, заявка на проволоку, строительные материалы.

Гора документов росла. Сотни записей, говорящих о снабжении операции «Нибелунги» питанием и боеприпасами, «GEHEIME KOMMANDOSACHE!!!» — высший немецкий гриф секретности и приоритета.

— Бог ты мой! Это даже важнее, чем ракетная программа, — удивлялся Литс.

Роясь в бумагах обосновавшейся в Дахау группы архива армейской разведки, Литс и Аутвейт в один прекрасный день решили, что они приблизились к цели. Папок здесь было безумное, невероятное количество, целые стопки, и у всех на корешке для обозначения категорий проштамповано одно-единственное слово: «Нибелунги».

— Нам здорово повезло, — сказал Литс — Если бы Шмуль не сумел растормошить этого старика, и если бы он не записал то, что узнал, и если бы я не взял его за…

— Нам все время везет. Однако мы так и не приблизились к разгадке. Мне, например, это уже наскучило.

Литс не сдавался.

— Ну вот, — воскликнул он, — в разделе «Строительство и снабжение» приказ на оборудование специальной площадки. Шестнадцатого ноября сорок четвертого года приказано саперному батальону подготовить площадку для экспериментальных целей. В Шварцвальде. Кодовое название «Нибелунги». Под присмотром WVHA. И список материалов, требуемого оборудования.

— А здесь специальный приказ на транспортировку. Перевести сюда некое устройство из Куммерсдорфа, опытного производства, относящегося к WaPruf 2 и расположенного около Берлина. Здесь же специальные инструкции об особо осторожном обращении с хрупким оборудованием. Все это датировано четвертым январем, как раз самое начало.

— Мы действительно докопались до них, — бормотал Литс. — Черт подери! Это нас определенно на что-то выведет.

Пальцы Литса сновали среди чертежей и папок с документами. Он работал быстро, но внимательно, не останавливаясь на завтрак или обед. В своих розысках он засиживался до поздней ночи, пробиваясь сквозь лабиринт бумаг Третьего рейха. Но вот настал момент, когда на разложенные документы, которые он изучал в тот момент, упала тень и раздался робкий голос, полный самообвинения и униженности:

— Э-э, сэр, капитан Литс. Сэр?

Литс взглянул сквозь облако табачного дыма.

— Вот это да! Он вернулся! — присвистнул Аутвейт. Перед ними стоял смущенный Роджер.

И на этот раз Роджер действительно оказал помощь. Он не разговаривал о Париже и ничего не объяснял: он не был всецело поглощен своим матчем или самим собой. Он даже старательно трудился примерно сутки, пока они продолжали охоту за документами. И надо отдать должное, сумел кое-что накопать: данные на испытание в аэродинамической трубе объектов, полученные по запросу «Нибелунгов» из научно-исследовательского центра военно-воздушных сил в Брауншвейге, и список отметок, которые получили прошедшие курс противотанковой подготовки военнослужащие, включавший в себя 103 имени, объединенные понятиями «Нибелунги» и «Мертвая голова».

Но все равно оставалось просмотреть груды и груды материалов. Разочарование Литса приняло форму головной боли, и к концу этого дня она только усилилась. В какой-то момент, когда было уже довольно поздно, он оглядел архив, и увиденное не принесло ему никакого удовольствия: служащие закончили свой день и разошлись по домам, а повсюду виднелись горы бумаг и папок с немецкими документами. Это напомнило Литсу кабинет в Лондоне, где несколько месяцев назад все это началось. И такое подобие привело его к единственному заключению: они ни на шаг не продвинулись вперед, не добились никакого настоящего успеха.

Его раздражение было усилено новостью, которую принес Роджер: война наконец-то подошла к концу. Она определенно вступила в свою последнюю фазу, и от этого Литсу становилось еще хуже. Он считал, что удар Реппа каким-то образом связан с концом войны, является частью процесса гибели Третьего рейха. А сейчас, говорят, русские уже в Берлине — Берлине! — и немецкие войска сдаются на севере, в Голландии, Северной Германии и Дании. Тем временем стремительные машины Паттона донесли его до самой Чехословакии — до Пльзеня, по последним сводкам.

Все так хорошо справляются со своим делом, и только он топчется на месте.

Он отбросил в сторону листок, который держал в руках, очередную ерундовую расписку в получении материалов с упоминанием «Нибелунгов». Чудовищная масса расписок! Черт возьми, Рейх должен был окончить свое существование еще в 1943 году, когда тонны порожденных им бумаг заклинили колесики его государственного аппарата. Немцы могли бы сбрасывать бумажные бомбы, которые благодаря своему весу убивали бы так же эффективно, как фугасные. Все записывалось в трех экземплярах, и чем больше накапливалось документов, тем труднее стало найти что-нибудь конкретное.

— Проклятье, так мы ни к чему не придем! — пожаловался Литс.

Тони, рывшийся в бумагах за соседним столом, поднял голову и поинтересовался:

— А ты бы предпочел торчать где-нибудь на перекрестке? Или стучаться в дверь вместе с парнями в плащах?

Конечно нет, сказал сам себе Литс. Но лишние руки, которые помогли бы разгрести эти бумаги, совсем не помешали бы. Впрочем, что это даст? Сейчас уже понятно, что «Нибелунги» задуманы и созданы в Дахау, оттуда же велось и руководство ими; об этом говорят все документы. Все они однозначно указывают на пункт № 11, но там Литс уже работал. Что ему действительно требуется, так это новое направление, следующее звено цепи, более высокая ступенька на этой лестнице. Ведущая, может быть, в Берлин. В штаб-квартиру WVHA на Унтер-ден-Айхен, но там сейчас уже русские. Согласятся ли они сотрудничать? Сколько времени уйдет на такую работу? В каком состоянии документы WVHA?

— Есть аспирин? — спросил он.

— Что? А, да, у меня в сумке есть пакетик, минуточку, — отозвался Роджер. — А что такое SchuBwunde? Огнестрельная рана, да?

— Да, — ответил Литс.

Но тут он заметил, что Роджер просматривает какую-то папку.

— Эй, что там у тебя такое? — рявкнул он. На папке была надпись «Der Versuch».

— Это… вот взял папку.

«Der Versuch» означало «эксперимент».

Это стало последней каплей. Головная боль не проходит, Роджер попусту теряет время, Сьюзен еще более недоступна, чем прежде, Шмуль мертв, а Репп приближается к своей цели!

— Ах ты, сучонок чертов, сейчас получишь от меня такого пинка по своей богатенькой заднице, что улетишь до самого Толедо! — завопил Литс — Эта папка не имеет никакого отношения к нашему делу. Ты что, парень, вообразил, что здесь читальня какого-нибудь сраного Гарварда?

Роджер с ужасом уставился на него. Даже Тони был шокирован злобой, прозвучавшей в словах Литса.

— Господи, капитан, извините, — пролепетал Роджер. — Я просто…

— Послушайте, мы все уже давно недосыпаем, и эти последние дни оказались не самыми приятными, — заговорил Тони. — Возможно, нам пора на сегодня прикрыть лавочку.

— Меня это вполне устраивает, — мрачно согласился Роджер.

— Ха, — фыркнул Литс, но тут же понял, что Тони прав. Роджер встал и начал медленно убирать в ящик стола материалы, с которыми работал. Но вдруг он остановился.

— Слушайте, если я все правильно понял, то здесь есть кое-что очень интересное.

Никто не обратил на него внимания. Литс так и не получил аспирин, а Тони был поглощен тем, что чистил свой костюм. Тони всегда и во всем был очень аккуратным человеком.

Роджер нерешительно продолжил:

— Интересное и отвратительное, — сказал он. — Они использовали это Дахау как плацдарм для многих экспериментов. Это называлось «Пятый блок». Всевозможные ужасные…

— Ближе к теме, — холодно сказал Литс.

— Ладно. — Роджер поднял пухлую папку. — Замораживание, поднятие давления в барокамерах, газ, инъекции, потопления — я говорю о смертях. О способах умерщвления людей. Как долго это длится, какие признаки, как выглядит после этого мозг, фотографии и прочее. А это… — он потряс папкой, — совсем не то, что остальные. Это не из Пятого блока. Это отчет о SchuBwunde, об огнестрельных ранах, их двадцать пять, полный отчет с фотографиями и результатами вскрытия. Его прислали доктору Раушеру, главному местному эсэсовскому врачу. Прислали в его коллекцию о том, как умирают люди. Оно датировано — что и привлекло мое внимание — восьмым марта. То есть через пару дней после того, как сбежал Шмуль.

— Дай-ка посмотреть, — попросил Литс.

В папке было несколько машинописных страниц с описанием ран и несколько отвратительных фотографий, сделанных со вспышкой: обнаженные худые тела с огромной раной в груди или с частично разнесенной головой, глаза полузакрыты и ничего не выражают, ноги грязные, суставы узловатые. Литс отложил папку в сторону.

— Может быть, это и они, — сказал он. — Трудно судить. Это мог бы сделать только Шмуль. Но даже если это и так, то что с того? Насколько я понимаю, они должны были сделать вскрытие людей, застреленных Реппом в пункте номер одиннадцать. Хотели определить, что могут сделать эти толстые пули, получить дополнительные данные, которые помогли бы им в стрельбе. Затем они отправили эти данные… мы не знаем куда. В WVHA, как я думаю. Или куда-нибудь в Берлин, в штаб-квартиру СС. Затем, — он устало вздохнул, чувствуя очередной тупик, — кто-то оттуда послал эту копию доктору Раушеру. Для его коллекции. А ты наткнулся на это. Суя свой нос туда, куда не надо. Мы знаем, что они сделали мощное специальное оружие. Мы знаем…

— Но здесь нет кода «Нибелунгов», — возразил Тони.

— Ну, в принципе, это не имеет никакого отношения к цели операции. Они сделали это из чрезмерного любопытства и послали куда-то, считая, что это может принести какую-то пользу. Пользу в их понимании этого слова.

— Ты упустил главное, — заметил Тони. Он прекратил приводить себя в порядок и теперь рылся в бумагах на столе Роджера. — Если здесь нет нашего кода, то этот документ не является особо секретным. Он не «Geheime Kommandosache». А это значит, что документ не проходил никакой проверки на подписи, знаки, связи с другими документами с точки зрения секретности. Он чистенький.

Литс не мог понять, что же так взбудоражило Тони.

— Большое дело, да тут и нет ничего такого секретного. Мы даже не знаем, идет ли здесь речь о наших двадцати пяти заключенных. Это могли быть двадцать пять человек из любого другого лагеря.

— Слушайте, — сказал Роджер, глядя на какую-то бумагу. — Здесь есть ярлык. Я раньше его не заметил. Это что-то вроде…

Литс взял бумажку и поднес ее к свету.

— Это ссылка на источник, вот и все, — сказал он. — Здесь сказано, что это взято из дела какого-то парня, какого-то парня из какого-то отдела Амт четыре-В-четыре. Какого-то парня, о котором я никогда не слышал. Господи, да ничего здесь нет, черт подери, я уже начал уставать от…

— Заткнись, — приказал Тони.

— Слушай, майор, это…

— Заткнись, — повторил Тони.

Он внимательно рассматривал ярлык. Затем он посмотрел на Литса, потом на Роджера и снова на Литса.

— Вспомни немецкий, капитан. Что по-немецки значит Eich?

— Чего?

— Это дуб. Дуб!

— Вспомните, — продолжил Тони, — про человека с дубом слышат не Шмуль, а кто-то другой, местечковый еврей, который говорил на идише. Он знал некоторые немецкие слова, обычные слова, но он был напуган и слушал невнимательно Он слышал «человек с дубом». Mann. И Eich. Это не имеет никакого отношения к Унтер-ден-Айхен, «улице под дубами». Мы ошиблись. Поспешили. Не стали приглядываться внимательней. Еврей был прав. Это был «человек дуба».

Литс посмотрел на имя.

— Вот он, твой чертов «человек дуба», — закончил Тони.

На ярлыке было написано: «Оригинал в деле: Амт IV-B-4. Оберштурмбанфюрер Айхманн».

26

— Репп?

Он не слышал, как она вошла.

— Репп? Ты где?

— Здесь, — слабым голосом ответил он. — Какого черта ты так долго?

Маргарита поднялась по лестнице и вошла в комнату. Сегодня на ней был нарядный синий костюм и шляпка с вуалью.

— Господи, — воскликнула она, — у тебя совсем больной вид. С тобой все в порядке?

— Все прекрасно.

— У тебя такой вид, словно ты столкнулся с привидением.

— Ничего, все в порядке.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Бренди? У меня есть немного бренди.

— Нет, не надо. Прекрати, пожалуйста. Расскажи мне, что ты выяснила из того, о чем я тебя просил.

— У меня для тебя сюрприз.

— Маргарита. У меня болит голова. У меня нет времени на…

Она вынула непочатую пачку «Сибири».

— Сюрприз, — повторила она.

— Бога ради, где ты это достала?

— У мальчишки. Я ему улыбнулась. Он был настолько очарован, что отдал ее мне. Думаю, он был на Востоке.

Репп с жадностью открыл пачку и вынул одну папиросу. Бумага от времени начала желтеть, а закурив, он понял, насколько затхлой была пачка. И все равно — восхитительно.

— Между прочим, это французы, — сказала Маргарита.

— А? Я не понял, что…

— Это французы. Нас оккупировали французы. В американской форме, с американским снаряжением. Но французы.

— Ну что ж, одно другого стоит. Может быть, даже и хуже. Мы никогда не занимали Америку. А Францию мы заняли еще в 1940 году.

— На вид они очень легкомысленны. Сидят на площади, свистят женщинам. Пьют. Все офицеры засели в кафе.

— А что наши?

— Наши ребята сдают им винтовки и отходят. Это словно какая-то церемония, как смена караула. Все очень весело. Нигде не стреляют. Винтовки даже не заряжены.

— Расскажи мне о том, за чем я тебя посылал. Сколько их? Какие меры безопасности? Как они следят за передвижением гражданских лиц? Установили ли пост на границе? Узнала ли ты что-нибудь про список?

— Список?

— Да. Список преступников. Есть ли в нем я?

— Я ничего не знаю ни про какой список. Не видела ничего похожего. Их не так уж и много. Они вывесили приказ. Правила. Все оставшиеся немецкие солдаты и военный персонал завтра к полудню должны явиться на Мюнстерплац. Всякая партийная форма, плакаты, флаги, штандарты, награды, ножи — все, где изображена свастика, — должны быть принесены туда и свалены в кучу. Они это называют денацификацией, но на самом деле просто хотят набрать сувениров.

— А граница? Граница?

— Все в порядке. Я туда тоже ходила. Ничего. Какой-то скучающий человек сидит в небольшом открытом автомобиле. Они даже не стали занимать караульное помещение, хотя я знаю, что они упразднили нашу пограничную охрану. Думаю, забор тоже патрулируют.

— Понятно. Но там не…

— Репп, граница на данный момент их меньше всего беспокоит. Они сидят на солнышке, глазеют на женщин и думают о том, что будут делать после войны, — вот что их сейчас больше всего заботит.

— Какие они установили правила передвижения?

— Пока никаких.

— А что насчет…

— Репп, ничего не изменилось. Какие-то французские солдаты сидят на Мюнстерплац, где вчера сидели наши ребята. Скоро вернутся и наши ребята. Вот увидишь. Все почти кончилось. Уже виден конец.

Репп откинулся на спинку стула.

— Очень хорошо, — сказал он. — Ты знаешь, они мне предлагали женщину из Амт шесть-А, профессионалку. Но я настоял на твоей кандидатуре. И очень рад. Уже поздно связываться с незнакомыми людьми. Это дело слишком важно, чтобы включать в него чужих. Я очень рад, что они убедили тебя помочь.

— Для немцев сказать «нет» СС очень трудно.

— Для немцев сказать «нет» долгу очень трудно.

— Репп, послушай, я хотела бы кое-что с тобой обсудить.

— И что же? — Это прекрасная идея Она пришла мне в голову, пока я ходила по городу.

Сегодня она выглядела более счастливой, чем вчера. Она была не такой уставшей и выглядела лучше, хотя, возможно, он просто начал привыкать к ее изуродованному лицу.

— Ну и что же?

— Все очень просто. Я вдруг все поняла. Я знаю: за всем этим что-то скрывается. Не ходи.

— Что?

— Не делай этого. Что бы вы там ни задумали, не делай этого. Это уже не играет никакой роли. Теперь уже слишком поздно. Оставайся здесь. — Она сделала небольшую паузу. — Со мной.

— Остаться?

Говорить об этом было глупо, но она изумила его.

— Да. Помнишь Берлин, сорок второй год, после Демянска, как тогда было хорошо? Все эти приемы, оперные спектакли. Помнишь, мы катались на лошадях по Тиргартену и была такая же, как сейчас, весна. Ты был таким героем, я была красива, а Берлин был чудесен. Что же, все это может повториться. Я тут подумала… Все может повториться здесь. Или недалеко отсюда, в Цюрихе. Тут есть деньги, ты даже не представляешь, как их много. У тебя есть паспорт. Я смогу перейти границу, я знаю, что как-нибудь смогу это сделать. Все возможно, если только ты…

— Прекрати, — остановил он ее. — Я не хочу даже слышать этого.

Ему бы очень хотелось, чтобы она не затевала этот разговор, но она это сделала. Теперь ему хотелось, чтобы она его прекратила, но она не прекратила.

— Ты там умрешь. Они убьют тебя. Ни за что, — сказала она.

— Не ни за что, а за все.

— Репп, бог свидетель, я не такой уж большой подарок. Но я выжила. И ты тоже выжил. Мы можем начать с этого. Я вовсе не ожидаю, что ты будешь любить меня, как любил ту прекрасную идиотку в Берлине. Но и я буду любить тебя не так, как любила симпатичного твердолобого молодого офицера. Все будет прекрасно. Все будет просто прекрасно.

— Маргарита…

— Никто больше ни о чем не думает. Я видела это по их лицам. По лицам наших ребят. Им на все наплевать. Они рады, что все позади. Они ходят счастливые, радостные. Умирать сейчас бессмысленно. У меня умерли отец и брат. Все люди, которых я любила, мертвы. Присоединяться к ним — безумие. А ты сделал больше, чем все они, вместе взятые. Ты заслужил отдых.

— Прекрати.

— Эти французы, похоже, вполне приличные ребята. Поверь мне, они вовсе не злые. Не евреи или те, кто работает на евреев, а просто люди, обычные солдаты. Они хорошо обращаются с нашими ребятами. Это была очень трогательная сцена.

— Ты мне все это описываешь, как какой-то средневековый карнавал.

— Нет никакого позора в том, что мы проиграли войну. Как ей все рассказать? Какими словами? Рассказать, что он был частью этого крестового похода, даже если об этом никто не помнит или не хочет этого признавать? Он сейчас все, что от этого осталось. Если он должен отдать свою жизнь, то он отдаст ее. Рассказать, что он был жестким человеком, совершенно безжалостным и высокомерным? Он убил тысячи людей в сотнях разрушенных городов, в заснеженных лесах и во рвах, полных гнили и дерьма.

— Мы проиграли больше чем просто войну, — сказал он. — Мы проиграли момент истории.

— Забудь о том, что было или могло бы быть, — продолжала гнуть свое Маргарита. — Да, все было замечательно, но забудь об этом, с этим покончено. Готовься к будущему, оно здесь, сейчас.

— Здесь нет никакого выбора. Выбора вообще нет.

— Репп, я могу пойти к французам. Я все объясню их офицеру. Скажу, что Репп, великий герой Демянска, находится у меня дома и хочет прийти к вам. Он придет, если вы гарантируете…

— Они могут гарантировать только веревку. Они повесят меня. Неужели ты все еще не поняла, почему я не могу свернуть с дороги? Я убивал евреев.

Он сел за стол и уставился в угол кухни.

— Ох, Репп, — после паузы произнесла Маргарита. — У меня и в мыслях не было. — Она на шаг отступила от него. — О господи, я и не знала. Боже мой, какая тяжелая работа. Ты, должно быть, так страдал. Тебе, наверное, было так трудно.

Она подошла и нежно прикоснулась к нему, провела кончиками пальцев по его губам, заглянула ему в глаза.

— Ох, Репп, — сказала она и заплакала у него на груди. — Это было так тяжело для тебя.

27

По крайней мере, это было очень простое предложение.

— Чтобы добраться до Реппа, — сказал им Литс, — мы должны найти этого Айхманна.

— Ага, капитан, но если мы не смогли найти одного оберштурмбанфюрера СС, то как, черт подери, мы найдем другого? — поинтересовался Роджер.

А Тони заметил:

— Вероятностей может быть бесконечно много. Возможно, этот человек мертв. Или уехал из страны. Или скрывается под видом рядового в каком-нибудь зенитном батальоне. Или взят в плен русскими. Или давно уже в Буэнос-Айресе.

— Если хоть одно из этих предположений верно, то нам не повезло. Но если он попал к нам в плен, то вполне возможно, что мы сумеем его отыскать. Вполне возможно.

— Итак, будем исходить из того, что он взят нами в плен, — согласился Роджер. — Но все же… — А другого выбора у нас нет.

— И если мы его найдем, то надо еще будет заставить его говорить, — напомнил Роджер.

— Я заставлю его говорить, — заверил Литс, — об этом можешь не беспокоиться.

Но Роджер беспокоился, потому что ему не понравилось выражение, проскользнувшее по лицу капитана, когда он это говорил.

Если Айхманн попал в плен, то он является собственностью армейской контрразведки, поскольку допрос пленных проводится ими. Поэтому на следующее утро они отправились в Аугсбург, где находилась контрразведка седьмой армии. Контрразведка вместе со штабом армии расположилась в старом поместье возле разрушенного города. Штаб армии занял главное здание поместья, а контрразведка — несколько разбросанных по холмам охотничьих домиков.

Для того чтобы увидеть майора Миллера, оперативного офицера контрразведки, им потребовалось приличное время, и это ожидание для Литса оказалось самым трудным. Для него это было труднее, чем прорываться под вражеским огнем в пункт № 11 или помогать доктору вскрывать труп недельной давности, потому что в обоих этих эпизодах ему приходилось хоть что-то делать. А тут пришлось просто сидеть. Минуты бежали одна за другой, и вдруг оказалось, что уже вечер. Наступила темнота, которая затопила все окна.

— Как по-немецки будет «ночь»? — спросил Литс у Тони.

— Брось, дружище. Ты и сам это прекрасно знаешь.

— Да, «нахт». Звучит так, словно взводится курок винтовки.

Вскоре появился Миллер, смертельно уставший, бледный веснушчатый человек лет сорока в военной шинели.

— Господи, извините, что так поздно, — сказал он вместо приветствия. — И долго вы, парни, меня здесь ждете?

— Несколько часов, сэр, — ответил Литс — Понимаете, нам нужна кое-какая помощь, поэтому мы и приехали сюда.

— Конечно, конечно. Слушайте, если б я только…

— Немецкие пленные. Особенно эсэсовцы. Выше майора. А именно оберштурмбанфюрер Айхманн из отдела под названием Амт четыре-В-четыре.

— Это гестапо.

— Гестапо? — переспросил Литс.

— В структуре РСХА. Центральная служба безопасности. Айхманн, говорите?

— Вы знаете его?

— Нет. Но мы уже начинаем разбираться в структуре РСХА.

— Ну ладно, где он может быть? Я имею в виду, если он у вас. Где нам его искать?

— Далеко отсюда. В замке. Извините, в секретном подразделении.

Литс почувствовал, как у него от удивления отпала челюсть.

— Так вы хотите получить туда допуск? — продолжал майор. — Ну что ж, это, конечно, можно организовать. Возьмите у своего начальства какое-нибудь письмо для контрразведки седьмой армии. Через неделю-другую оно придет ко мне с двадцатью шестью резолюциями разных шишек, и тогда…

— Майор, — прервал его Литс, — мы должны увидеть этого парня сегодня. Завтра, возможно, будет уже слишком поздно.

— Слушайте, ребята, поверьте мне, если бы я мог помочь, я бы это сделал. Но я беспомощен. Смотрите, — он достал из-под стола руки и сложил запястья так, словно они связаны. Потом слабо улыбнулся и сказал: — Они связаны. Понимаете ли, эти офицеры считаются разведывательным источником огромной важности. Мы их держим в центре допросов, как я уже сказал, в замке. Были разговоры, чтобы позже сделать общий центр для допросов. Видите ли, многие из них работали против русских. Давайте посмотрим правде в глаза: эта война уже закончилась, но на носу следующая. И эти парни приняли первый бой в этой будущей войне. У них есть всевозможная агентура в русской среде, в коммунистических ячейках сопротивления, разбросанных по всей Европе, они обладают знаниями о сотнях разведывательных операций. Они — настоящее сокровище, они ценятся на вес золота. То есть они…

— Майор, — очень спокойно сказал Литс, — идет немецкая операция, которая все еще горяча. Так горяча, что от нее дым валит. Она идет сегодня. Сейчас. Есть некий офицер по имени Репп, из войск СС, отличный стрелок. Он собирается всадить в кого-то пулю. В кого-то очень важного. Это будет последняя воля и завещание Третьего рейха. Он его исполнитель.

— И в кого же?

— Это трудный вопрос. Мы не знаем. Но мы уверены, что этот Айхманн должен знать, потому что наткнулись на его имя в очень важном деле в административном центре Дахау.

— Я бы с радостью помог, но не могу. Есть официальные каналы. С меня шкуру спустят. Обращайтесь по этим каналам.

— Послушайте, майор, у нас нет времени обращаться по официальным каналам. Кое-кто, черт подери, будет уже на мушке, пока мы заполняем разные формы.

— Капитан, Литс, нет никакой…

— Ладно, послушайте. Есть одна действительно стоящая причина, по которой вы должны дать нам этого парня: он просто наш. Мы купили его. А вы нет. Вы наткнулись на него и даже не знаете, у вас ли он. А мы заплатили за него жизнями. Тридцать четыре парашютиста погибли в Шварцвальде, работая для нас, и в два раза больше получили ранения. Одиннадцать парней из Сорок пятой дивизии были убиты в апреле. Затем еще были двадцать пять заключенных, которых Репп использовал для практики. И наконец, мой помощник, тоже бывший заключенный, лежит в Дахау во рву, полном костей и извести. Он заслуживал лучшего, но получил это. Поэтому, когда я говорю, что Айхманн мой, что он должен сдать мне Реппа, я имею в виду все это.

— Здесь не идет речь о смертях. Люди на войне умирают постоянно, капитан….

«Но только не такие, как ты», — подумал Литс.

— … и все-таки мы должны придерживаться заведенных правил. Я просто не могу… нет никакой возможности… это смешно. Но… — Наступило молчание. Наконец он произнес: — О черт, — отвернулся и глубоко вздохнул. — Сколько тебе лет? — вдруг обратился он к Роджеру.

— Девятнадцать, сэр, — отчеканил Роджер.

— Парашютист, насколько можно судить по сапогам.

— Ммм, да, сэр.

— Есть боевые прыжки?

— Шесть, — соврал Роджер.

— Молодой и сумасшедший. Сумасшедший до безрассудства. Могу поспорить, что все пытались тебя от этого отговорить.

— Да, сэр, — ответил Роджер.

— Но ты все равно пошел, хотел показать, какой ты мужественный, да?

— Что-то вроде этого, сэр, — согласился Роджер. — Первый был на Сицилию. Потом в Нормандию. Большая драка в Голландии. Туго пришлось в Бастони, в прорыве. Такое уж Рождество. И наконец, за Рейн. Операция называлась «Университет». В марте.

«Это всего лишь пять, Роджер, — подумал Литс — И никто не прыгал в Бастони».

— О, и еще прыжок, о котором упоминали капитан Литс и майор Аутвейт, э-э, сэр, ну, знаете, тот…

— Приличный список. Девятнадцать лет и шесть боевых прыжков. Ну и как оно?

— Ну, э-э-э, жутко, сэр. По-настоящему жутко. В Нормандии пришлось тяжело. Нас выбросили в стороне от зоны, половина парней из нашей группы попали в воду, немцы, понимаете ли, затопили это место, на фотографиях, ммм, этого еще не было, и те все ребята утонули. Мне повезло, я приземлился на твердую поверхность. А потом — растерянность. Уйма прожекторов, взрывы, трассирующие пули. Большая заварушка. Как Четвертое июля, только приличней, но и опасней…

«Господи ты боже мой», — подумал Литс.

— …но потом мы разбились в боевой порядок и двинулись вперед. Первые немцы, которых мы увидели, были так близко, что можно было почувствовать их запах. Я хочу сказать, они были прямо перед нами. У меня был один из этих Эм-третьих, ну, знаете, сэр, их еще называют масляными ружьями, и — БАДДДАДДДАДДАААДДДААА! Так и валились, даже не зная, кто их сбивал.

— Да, ты знаешь, что это такое, — сказал майор, откинувшись на спинку стула и уставившись в пространство. — А я иногда чувствую себя так, словно никогда и не был на войне, на настоящей войне. Полагаю, мне бы надо радоваться. Но через десять лет, через двадцать лет люди будут все еще задавать вопросы о войне, а я и знать не буду, что мне им отвечать. Думаю, я даже никогда не видел ни одного немца, кроме пленников, а они такие же люди, как и все. Видел руины. Однажды я взял у кого-то бинокль и посмотрел на Рурский мешок. Настоящая вражеская территория. Но в основном это была просто какая-то работа, бумажная работа, наряды, административное управление, обычная жизнь, разве что без женщин, да с плохой пищей, ну и одеты все… одинаково.

— Майор… — начал Литс.

— Я знаю, знаю. Как тебя зовут, сержант?

— Роджер Ивенс.

— Роджер. Ну что ж, Роджер, ты многое пережил в свои девятнадцать лет. И я отдаю тебе должное. Тем не менее, капитан Литс, война у меня вот такая. Я вижу, что это не вызывает у вас уважения. Прекрасно, но все равно кому-то надо делать и бумажную работу. И хотя вы не понимаете этого и не уважаете мою работу, я все же скажу вам, что собираюсь совершить очень смелый поступок. Факт заключается в том, что наши шишки из контрразведки ненавидят вашего брата из оперативной разведки. Не надо спрашивать почему. Так что, когда я вам сказал, где находятся пленные офицеры, я хотел, чтобы вы увидели, какой я храбрый человек. Нет, это, конечно, не боевой прыжок, но тоже большой риск в своем роде. Место это называется замок Поммерсфельден, недалеко от Бамберга, еще примерно шестьдесят километров по дороге. По-немецки это будет называться Шлосс-Поммерсфельден. Очень красивое местечко, на шоссе номер три, к югу от города. Я позвоню им и скажу, что у вас есть разрешение. Если вы выедете утром, то после полудня уже будете там. Дороги ужасные: танки, люди, просто столпотворение. Колонны пленных. Ужасно.

— Спасибо, сэр. Это значит, что…

— Да, конечно. Айхманн. Мы взяли его в Австрии на прошлой неделе. Если вы сумете из него что-то выжать, прекрасно, пользуйтесь. Мы попробовали, но, кроме того замечательного факта, что он выполнял приказы, ничего не добились. А сейчас, пожалуйста, уходите отсюда. Не болтайтесь здесь. Хорошо? И да поможет мне Бог, если кто-нибудь про это узнает.

Поездка следующим утром была убийственной. Танки ужасно мешали, а автоколонны были еще хуже, бесконечные вереницы грузовиков, иногда в два ряда, пробирающиеся на юг, чтобы поспеть за быстро продвигающимся фронтом. Но самым худшим были пленные солдаты вермахта. Они шли тысячами, несчетное число мужчин, марширующих, а точнее, бесцельно бредущих в колоннах численностью примерно с батальон и обычно охраняемых одним или двумя военными полицейскими, следующими за этой колонной на джипе. Учитывая их положение, немцы были на удивление грубы. Наглые мрачные толпы, которые месили дорогу, словно стадо овец, мешая движению. Роджеру то и дело приходилось притормаживать машину, тащиться еле-еле, гудеть, выкрикивать проклятья, в то время как Литс стоял сзади, кричал «Раус, раус!»[26] и бешено размахивал руками, и все равно они отказывались уступать дорогу, пока их не подталкивал бампер. Однажды Литс даже взял свой автомат «Томпсон», пристегнутый у переднего сиденья, и сделал киношный гангстерский жест, передергивая затвор; тут они сразу все поняли и расступились.

Наконец, уже за Фойхтвангеном, колонны пленных начали редеть, и Роджер действительно погнал машину вперед. Однако Литсу это все равно не принесло удовольствия. У него было ужасное ощущение, что они едут не в том направлении, потому что, по всем их прикидкам, цель Реппа лежала где-то на юге, вне зоны действия американцев, а тут они продвигаются все дальше на север, все дальше от разворачивающихся событий.

— Надеюсь, мы поступили правильно, — взволнованно сказал Литс сидевшему впереди Тони.

Тони, последнее время очень угрюмый, только что-то проворчал.

— У нас ведь не было никакого выбора, правда? — продолжал искать поддержку Литс.

— Абсолютно никакого, — согласился Тони, уставившись вперед невидящим взглядом.

Им пришлось сделать большую дугу вокруг разрушенного Нюрнберга, и это съело еще сколько-то времени. Город лежал где-то вдали под тучей дыма, хотя в последние месяцы его не бомбили. Сами по себе его руины были не особо примечательны, но их размеры поражали. Однако Литс не обратил на них никакого внимания: он использовал это время, чтобы размышлять о Реппе.

— Ты разговариваешь сам с собой, — сказал ему Тони.

— Что? А… Дурная привычка.

— Ты снова и снова повторяешь «Репп, Репп, Репп».

В этот момент истребитель Р-51 внезапно с ревом пронесся прямо у них над головами, на высоте не более ста футов, и чуть не сдул их с дороги. Прежде чем Роджер сумел справиться с управлением, джип изрядно вильнул. Самолет лениво заложил вираж, делая 380 миль в час: белая звезда, нарядные крылья, стеклянная кабина сверкает на солнце — ликующий ребенок в бледном немецком небе.

— Господи, дрянь безголовая! — взревел Литс.

— Он почти задавил нас! — завопил Роджер.

— На этого ублюдка надо подать рапорт за подобные полеты, и я так и поступлю, — проворчал Литс в праведном гневе.

— Эй, вот мы и приехали, — объявил Роджер.

— На одном крыле и молитве, — добавил Тони. Они въехали на территорию Шлосс-Поммерсфельда.

В конце длинной дороги сквозь деревья виднелся замок. Даже стоявшие вокруг него американские военные автомобили со своей выцветшей зеленой краской и запачканными грязью звездами не оскверняли чистоты, свойственной этому созданию восемнадцатого века.

— На это стоило посмотреть, — с удивлением заметил Роджер.

Литс предпочитал не смотреть, хотя зрелище было впечатляющим: фантазия, элегантное каменное пирожное, выполненное с дурацкой, неразумной изощренностью, но гордое в своем безумном великолепии.

Литс и Аутвейт поспешили в здание сразу же, как Роджер остановил машину, и оказались в эффектном лестничном колодце высотой в четыре этажа, украшенном сводчатой галереей, каменными обнаженными мальчиками с фонарями в руках, широкими мраморными ступенями, которые могли бы вести в рай, и расписным потолком.

Их сапоги сухо хрустели на плитках, пока они шли к дежурному полицейскому. Военные полицейские с автоматическим оружием стояли у многих дверей, выходящих сюда.

— Литс. Отдел стратегической службы. — Он полез за удостоверением личности. — А это майор Аутвейт из Отдела специальных операций. Майор Миллер из контрразведки Седьмой армии сказал, что позвонит вам и вы разрешите нам беседу с одним из ваших гостей.

— Да, сэр. С Айхманном.

— Именно так.

Последовал телефонный звонок, появился капитан класса А. Он оглядел их.

— Айхманн, да?

— Да.

— Не понимаю, зачем он вам. Это еще тот фрукт. Большинство из них поют, как канарейки. Надеются на новую работу. А этот парень прямо как сфинкс.

— Со мной он заговорит, — пообещал Литс.

Капитан провел их на второй этаж, и они пошли по залу. На стенах были развешаны ковры и портреты мужчин и женщин, мертвых вот уже три сотни лет, в старинных нарядах, с толстыми лоснящимися немецкими лицами. Наконец они подошли к двери в конце зала и вошли в нее. В комнате, кроме стола и трех стульев, ничего не было.

— Он в тюремном крыле. Скоро его приведут. Слушайте, Миллер мой приятель, и я знаю, что все это не совсем официально. Рад помочь, никаких проблем, никаких трудов. Но вы знаете, мы не допускаем никаких грубостей. Я имею в виду, Литс, меня беспокоит то, что вы только что сказали.

— С его головы и волоса не упадет по моей вине, — пообещал Литс. — И по вине майора тоже.

— Мы, британцы, довольно вежливы, разве вы об этом не слышали? — спросил Тони.

Рев раздался неожиданно; по мере того как он нарастал, начали дрожать стекла.

Когда рев стих, капитан сказал:

— Это пятый за последние полчаса. Ребята сегодня решили повеселиться от души. Здесь недалеко в Нюрнберге есть аэродром. Там стоит и эскадрилья «москито», майор, так что не только наши ребята такие полоумные.

— Приятно слышать, — заметил Тони. — Попытаемся и мы внести свою лепту.

Дверь открылась. Два военных полицейских с автоматами и в подшлемниках привели третьего человека. Литс был поражен тем, насколько тот был невыразительным: убогое маленькое ничтожество с бледным лицом, водянистыми глазами, редеющими волосами, лет тридцати пяти или старше. Очки сидят криво, губы тонкие и сухие. Костлявое тело потерялось в свободной американской тюремной одежде.

— Джентльмены, — сказал капитан. — Вручаю вам оберштурмбанфюрера Карла Адольфа Айхманна, в последнее время Амт четыре-В-четыре, гестапо, дом сто шестнадцать, Курфюрстенштрассе, Берлин. Господин Айхманн, — капитан перешел на великолепный немецкий, — этим ребятам нужно немного вашего времени.

«Человек с дубом» сел напротив них. Он смотрел прямо перед собой, и от него исходил слабый неприятный запах.

— Сигарету, господин оберштурмбанфюрер? — предложил Литс.

Немец почти незаметно отрицательно покачал головой и положил руки на стол перед собой. Литс заметил, что руки у него большие и их тыльная сторона испещрена веснушками.

Литс закурил.

— Насколько я понял, господин оберштурмбанфюрер, — заговорил Литс на своем медленном немецком, — вы не захотели сотрудничать с нашими людьми.

— Мои обязанности были шаблонными. Я четко следовал им. Я не делал ничего, кроме своей прямой работы. Это все, что я могу вам сказать, — ответил немец.

Литс залез в карман и кое-что оттуда вытащил. Легким движением пальцев он заставил драйдел вертеться, двигаясь по поверхности стола. Под действием собственного момента инерции волчок медленно продвигался по дереву. Литс наблюдал, как глаза мужчины движутся за игрушкой.

— Ваш коллега Репп оставил эту игрушку для меня в пункте номер одиннадцать. А теперь, дорогой друг, вы расскажете мне все об операции «Нибелунги». Где она начнется, как будет проходить и кто является целью. Вы расскажете мне об этой последней тайне. Или я выясню это сам и найду Реппа. А вот когда я его найду, я ему скажу только одну маленькую ложь: я скажу ему, что его выдал Айхманн, и отпущу его. Как вы прекрасно знаете, господин оберштурмбанфюрер, с той самой секунды вас можно будет считать мертвецом. Господин Репп это гарантирует.

Роджер прислонился к крылу джипа, стоящего напротив замка — замка? да это скорее большой причудливый дом, — и наслаждался мгновениями свободы. Поездку веселенькой не назовешь: два неврастеника вместо груза. Они выскочили из джипа, когда тот еще и не остановился, и полетели к большим дверям, словно там их ждали дармовые деньги, а не какой-то фриц.

Он запихал в рот жевательную резинку. У него не было мечтаний о будущем и не было воспоминаний о прошлом; он предпочитал получать максимальное удовольствие от текущего момента. Он разжевал резинку в мягкий комочек. Определенно день был приятный. Роджер представил себе принятый на континенте захват воображаемой ракетки и в медленном движении продумал дюжину крученых ударов в задний угол. Трюк заключался в том, чтобы опустить голову и потом проследовать вверх за ракеткой. Это был удар, который, если он хочет встретиться в будущем году на чемпионате мира с Фрэнком Бенсоном, должен быть целиком и полностью его собственным.

И тут он увидел женщину.

Это был просто силуэт, проскользнувший между окном, где ее на мгновение и увидел Роджер, и другим окном или дверями, находящимися за ней. Просто профиль, неясный, движущийся по коридору между крыльями замка, исчезнувший за секунду.

Женщина! Здесь? Прошло уже несколько недель с того момента, как он покинул Лондон, а та мешанина в Париже просто не в счет. Женщина. Он задумался над гранями этой проблемы. Ну что здесь может делать женщина? Разве это не что-то вроде тюрьмы?

И все же тут определенно была…

Господи Иисусе!

Рев буквально расплющил его. На миг застыв от неожиданности, Роджер закинул голову, чтобы разглядеть источник этого оглушительного гула, и увидел всего футах в пятидесяти над головой Р-47, промелькнувший как тень, движущаяся со скоростью свыше 400 миль в час, а не что-то материальное. Он увидел, как пропеллер, засасывая воздух над деревьями, поднял в небо облако листьев. Самолет величественно развернулся и задрал нос. «Сумасшедший, он же нарвется на неприятности!» — подумал Роджер, проследив взглядом за подъемом штурмовика.

И — замер от удивления. Небо было переполнено самолетами. Он еще раньше заметил следы от самолетов, но ведь в редкие погожие европейские дни небо всегда испещрено самолетными следами. Однако сейчас он с изумлением наблюдал, как они пересекаются, сталкиваются, смешиваются, даже завязываются в узлы, рисуют штопоры, иммельманы, бочки, свечки, горки. Он мог разглядеть и сами самолеты, в основном истребители, пятнышки на самом краю пушистого извивающегося следа. Их было, вероятно, штук пятьдесят — шестьдесят. Что за зрелище!

Последнее гигантское сражение? Может быть, немцы сохранили силы для воздушного прорыва и нанесли последний удар, подняв в воздух весь свой флот: реактивные самолеты, ракеты, «мессеры», «фокке-вульфы» и «штуки» (если они еще остались), а также эти экспериментальные аппараты, над которыми, как всем было известно, они работали. Последний рывок на 25 тысяч футов: все пушки изрыгают огонь и готовы уничтожить весь Восьмой воздушный флот, своего рода Gotterdammerung[27], а может быть, это какие-нибудь сумасшедшие камикадзе, как у японцев, которые просто врезаются в свою цель.

Но если это сражение, то должны же быть вспышки пламени, и длинные следы дыма от сбитых самолетов, и столбы дыма на горизонте от уже упавших самолетов?

Да, но они отсутствовали.

Это было… это было просто веселье!

Еще один самолет, на этот раз двухмоторный британский, взвыл над головой, чуть выше, чем первый, но с таким же громким звуком. Самолет пикировал.

«Что, черт возьми, происходит?» — спросил себя Роджер.

Он огляделся, но никого в доме не увидел. Ни охранников, ни офицеров, никого. Заметив тропинку с одной стороны от деревьев, он решил пройтись по ней и попробовать кого-нибудь отыскать. Тропинка вскоре превратилась в своего рода дорожку из красивых маленьких камушков, уложенных между двумя железными подобиями оградками. Очень мило, это напомнило ему места, которые он видел в Ньюпорте. Вместе с тропинкой Роджер совершил несколько замысловатых поворотов и наконец оказался в неком подобии сада, где низкие живые изгороди образовывали геометрический узор вокруг цветочных клумб, которые уже начали проявлять признаки жизни. За садом раскинулся громадный ковер из травы, а еще дальше, за тонкими высокими деревьями, проглядывал замок. Но Роджер тут же приметил нечто более интересное: за развернувшимся в небе воздушным цирком наблюдала девушка, стоя спиной к нему на траве, рядом с какой-то скамеечкой. Из вспомогательной службы, наверное.

Он приблизился очень осторожно, из опасения, что девушка окажется офицером. Она действительно была в какой-то форме, но не в офицерской: никаких проблесков на воротнике. Роджер сделал шаг вперед.

— Извините пожалуйста, мисс, вы не подскажете мне, что тут происходит?

Девушка повернулась. У нее было одно из тех ясных, простодушных лиц американского Среднего Запада, оживленное большими голубыми глазами, с нахальным вздернутым носиком и даже веснушками. Розовый цвет лица, румяные щеки — все это заставило его подумать о свежести и невинности.

«Эй, я не прочь полакомиться этим», — решил Роджер.

И тут он заметил, что девушка плачет.

— Ай-яй-яй, что случилось? Плохие новости, да?

Она бросилась к нему в объятья — он не мог поверить, что на него свалилась такая удача, — и начала всхлипывать у него на плече. Роджер обнял ее и прижал к себе, приговаривая:

— Ну, ну, успокойся, — и поглаживая ей волосы.

Она взглянула на него, мягкая и растерянная, и он решил, что она ждет поцелуя, и прижал свои губы к ее.

Наконец Айхманн заговорил:

— А какие гарантии вы можете предложить? Репп очень опасен. Вы настаиваете, чтобы я предал его, и угрожаете тем, что скажете ему, будто я предал его. Но без каких-либо гарантий первое невозможно.

— У нас есть способы не забывать наших друзей. У нас ведь именно такая репутация, верно? Дайте нам шанс продолжить эту традицию. Это все, что я могу вам сказать.

— Мне надо будет исчезнуть. Понимаете, меня пугают не американцы. Я боюсь Реппа.

— Понятно, — кивнул Литс — Я посмотрю, что можно будет сделать.

— Так значит, сделка такова: Айхманн в обмен на Реппа?

— Я же сказал: я посмотрю, что можно будет сделать.

— Айхманн в обмен на Реппа.

Да его стошнит от такого! Он засмеялся.

— Господин Айхманн, — сказал Тони, который владел немецким лучше, чем Литс, — давайте вернемся к нашему делу.

У драйдела кончилась энергия, он остановил свое вращение и, покачиваясь, упал на стол. Айхманн взял его своими толстыми пальцами (анатомический курьез: такие большие руки у худощавого человека!) и начал говорить:

— Операция «Нибелунги»: я был ее участником с самого начала. На самом деле задумал все Поль, Поль из отдела экономики и финансов, но он втянул в это дело меня, и вдвоем мы подпихнули это рейхсфюреру. Здесь не было ничего личного, дело касалось евреев, вы понимаете. Это был просто наш образ действий, наша работа. Мы должны были ее делать. Политика решалась на самом верху. Мы только делали то, что…

— Ближе к делу, — оборвал его Литс.

— Операция «Нибелунги». Цель операции — особая акция.

— Особая акция?

— Да, с винтовкой.

— Специальная акция означает убийство?

— Называйте это как хотите. Это можно морально осудить с позиций мировой истории, которая…

— Кого? — спросил Литс, сам удивившись тому, как безразлично прозвучал этот вопрос после стольких месяцев усиленных поисков ответа на него. — Вы должны понять. Я ничего против евреев не имею. Я уважаю и понимаю их. Я сам сионист. Я верю в то, что будет лучше, если у них будет собственная страна. Все это мы были вынуждены делать под давлением сверху…

— Кого? И когда?

— Когда — я сказать не могу. Я был отозван от работы над проектом, когда шло окончательное планирование, и отправлен по срочному делу в Венгрию. Но скоро. Если не уже.

— Кого, господин оберштурмбанфюрер Айхманн? — повысил голос Литс — В последний раз спрашиваю: кого?!!

Его крик, похоже, удивил маленького человечка.

— Не надо так кричать, капитан. Я и собираюсь вам это сказать.

— Кого?

— Ребенка, — ответил Айхманн. — Шестилетнего мальчика. Его зовут Михаэль Гиршович. Теперь, мне кажется, я могу закурить одну из ваших сигарет.

Роджер просунул кончик языка между губ девушки. Она хлестнула его ладонью по лицу.

— Что? — удивился он. — Эй, я этого не заслужил.

— Охолони, — сказала она.

— Ты поцеловала меня! Я просто вышел из-за угла, и тут эти губы.

— Ты все испортил. Запачкал грязью.

— Извини, извини.

Она его покорила. Он был влюблен или, по крайней мере, наполовину влюблен.

— Послушай, я действительно не хотел сделать ничего плохого. Это был просто дружеский жест.

— Когда с языком, то это уже не дружеский, — возразила она.

— Ну ладно, я слишком увлекся, вот и все. Хе-хе. Меня зовут Родж. Родж Ивенс. А тебя?

— Нора.

— Ну вот, Нора. Очень приятно с тобой познакомиться. Ты случайно в теннис не играешь? Где ты училась?

— В Прейри-Вью.

— Прейри-Вью, да, что-то слышал об этом месте. Женская школа на западе, кажется, в Калифорнии, да?

— Это высшая школа в Де-Мойне. Сомневаюсь, чтобы ты слышал о ней. А я даже еще и в колледж не ходила.

— Ах вот как? Но знаешь, колледж — это пустая трата времени. Даже Гарвард, где учился я, не для серьезных людей. Ты во вспомогательных войсках?

— Во вспомогательной женской службе Красного креста.

— Гражданской?

— Да. Но мы все равно должны называть офицеров «сэр» и все такое.

— Должно быть, действительно интересно, — заметил он.

— Я ненавижу эту службу. Там воняет. Они наблюдают за тобой, как коршуны. Ты никогда ничего не можешь сделать.

— Да, ну что ж, такова служба. А раз уж мы заговорили о делах, ты сегодня вечером занята или как? — Сначала нужно договориться о свидании, а уж потом думать, как избавиться от Литса и Аутвейта. — Видишь ли, я плохо знаю эти места. Я из ОСС — Отдела стратегической службы… высшая разведка и прочее. Где горячо, там всегда и можно нас найти. Но мне интересно, сумеешь ли ты…

— Как ты можешь думать об этом в такой день?

— А что это за такой день? — наконец-то спросил он.

Айхманн курил и объяснял:

— В последние дни перед войной состоятельный ассимилировавшийся варшавский еврей по имени Йозеф Гиршович перешел в сионисты. Естественно, там были разные течения.

Литс подумал только об одном из них: потертая маленькая конторка в Лондоне, старик Фишельсон и все эти мрачные, темные плачущие женщины. И Сьюзен Айзексон, американка из Балтимора, штат Мериленд, которая потеряла там свою душу, а может быть, и нашла ее.

— Мы следили за этим с некоторой заинтересованностью. Во-первых, мы чувствовали, что состояние Гиршовича будет нашим, по праву биологического превосходства. Во-вторых, концентрация такого капитала, как у этого парня, не может не оказывать влияния. И такие большие деньги в руках сионистских агитаторов, анархистов, социалистов, коммунистов могут создать для нас определенные затруднения. Кстати, майор, в этом отношении мы ненамного отличаемся от вашего правительства, которое говорит о заговоре мирового еврейства, во всяком случае на Ближнем Востоке…

— Оставим эту тему, — оборвал его Тони.

— Таким образом, этот человек, Гиршович, его семья и наследники были включены в список варшавской интеллигенции, подлежащей особому обращению. И так оно и произошло.

Айхманн позволил им самим представить полное значение этого эвфемизма.

— И вообразите наше расстройство и удивление, — немец позволил себе натянутую кривую улыбку, — когда наши экономисты, проведя аудит банка Гиршовича, обнаружили, что его состояние пропало. Пропало! Исчезло! Миллиард злотых. Пятьсот миллионов рейхсмарок.

«Сто миллионов долларов», — подумал Литс.

— Было проведено негласное расследование. Естественно, такая сумма не могла просто стать невидимой. Были проверены сотни слухов, проведены тысячи допросов. Обергруппенфюрер Поль взял это дело под свой контроль. Он был опытен в финансовых вопросах и представлял силу подобного состояния. Он прочесывал всю Европу, когда не был занят управлением своей империи концентрационных лагерей. И в конце концов он добился успеха. В середине сорок четвертого года наш источник в Цюрихе доказал, что евреи на самом деле ввезли эти деньги в эту страну, в «Швайцер банкселшафт[*]». И здесь он выяснил еще кое-что.

— Мальчик. Наследник, — сказал Тони.

— И да, и нет. Опять-таки, еврей был умным, очень умным. Мальчик не был наследником. Мальчик, конечно, был обеспечен, но все состояние принадлежало не ему.

— И кто же должен был его получить? — поинтересовался Литс.

— Евреи, — ответил Айхманн.

— Евреи?

— Да. Я вам уже говорил, что этот человек был сионист. Он решил, что единственное решение проблемы этого народа лежит в образовании еврейского государства, Израиля. Лично я с ним согласен. Итак, деньги на определенных условиях распределялись между несколькими группами: сионистские группы, группы беженцев, пропагандистские команды — то есть между всеми, кто поддерживает идею новой страны.

— Понятно.

— Но он был слишком умный, этот еврей. Слишком уж большой умник. Он, конечно, беспокоился за сына.

— Как и любой отец.

— И он договорился с одним ярым молодым сионистом. Они договорились, что мальчик будет воспитываться как один из них, как первое поколение израильтян. Он ничего не будет знать об этом состоянии. Но отец очень боялся за мальчика. И тогда он вписал в документ об условиях перевода денег одно дополнение. Он сделал это в последний день, будучи в большом волнении. Мы думаем, это было чем-то вроде возрождения одного из их старых ритуалов. Искупление первородного сына. Можно мне еще одну сигарету, пожалуйста? Спасибо. Как она называется? «Лаки страйк»? «Неожиданная удача»? То, что вы нашли меня, для вас действительно неожиданная удача, верно?

— Продолжим.

— В условии говорится, что мальчик должен пережить войну. Он должен быть доставлен в банк и опознан там по отпечаткам пальцев. Это имело смысл, потому что мальчик должен был вырасти в Палестине, далеко от сражений. Это было сделано просто для того, чтобы мальчика никуда не оттерли.

— Но разразилась война, — добавил Литс. Он вдруг ясно представил, как сионисты застряли в Швейцарии, в середине нацистской территории, с мальчиком, который был ключом к их будущему. — И тогда они оставили его там.

— Вы ухватили самую сущность.

— Убить его — и не будет никаких денег для евреев.

— Не будет. И вот здесь-то и подключили меня. Я считался специалистом по отыскиванию евреев.

— Понятно.

— Я возглавил поисковую команду. Это было не просто. Это было очень трудно. Один из наших агентов, по имени Феликс, работал под прямым моим руководством. С большим трудом мы проверяли слухи, всякое вранье, искали потерянные следы.

— И опять удача?

— Мы прослышали про одно место, монастырь ордена святой Терезы. Он находится в кантоне Аппенцель у подножья Альп, в северо-восточной части Швейцарии. Говорили, что там есть евреи, еврейские дети, родители которых сумели каким-то образом их вывезти. Но монахини были очень напуганы. Были очень скрытны. Нам потребовалась не одна неделя, пока… пока мы не обнаружили вот это.

Он поднял драйдел.

— Феликс получил это от уборщика, старика-алкоголика. В обмен на небольшую сумму денег. Эта игрушка очень старая, уникальная. Она переходила в их семье из рук в руки, от отца к сыну. Ее узнал один из заключенных в концентрационном учреждении Освенцим, этот заключенный служил в доме Гиршовичей. Это доказало нам, что ребенок там, и сделало возможным нашу операцию. Обе операции.

— Обе? — переспросил Литс, чувствуя, что в животе у него все похолодело. Неужели есть еще один аспект, о котором они и не подозревают, какая-то часть, которую они проглядели, которая была началом именно второй операции?

— Есть еще один человек, немецкий агент в Испании. Действовал там длительное время. У него прекрасные документы. Собственно говоря, подлинные документы. Соседи поручатся за него, и к тому же имеется огромное количество справок, вполне весомые документы. Все это подтверждает, что он — Степан Гиршович, давно пропавший двоюродный брат. Документы самые что ни на есть подлинные: они были взяты у настоящего Степана Гиршовича, который умер в Маутхаузене.

Теперь Литс увидел все, последний завиток.

— И таким образом вы получите деньги.

— Да. Первоначально план был перевести их прямо в рейх, обычный трансфер, никаких трудностей. Но потом мы увидели, какой оборот принимает война. Это была идея рейхсфюрера, совершенно блестящая. Все эти деньги чистые, нетронутые, никогда не бывавшие в рейхе, никак с нами не связанные. И он знал, что после войны они найдут самое разнообразное применение. Они пойдут на эсэсовцев, которые сумеют уйти, и на тех, что будут скрываться; пойдут на то, на это. Великолепная возможность. Настоящее чудо.

И Литс понял, как это для них важно: он увидел, как современное государство, умирая, вкладывает все свои ресурсы в убийство одного ребенка. Хотя на самом деле его это вовсе не удивило; он не чувствовал досады, не испытывал чувства проигрыша.

Он взял в руки драйдел. Какой путь прошла эта игрушка, какое длинное и печальное путешествие! От отца Йозефа к мальчику Михаэлю, как символ отцовской любви: «Это все, что я могу тебе дать. Здесь у меня больше ничего нет. Я бы отдал все, что угодно, чтобы спасти тебя, но у меня есть только это». Потом она перешла к уборщику, а затем к убийцам. К Феликсу, а затем к этому елейному подхалиму, который сидит с ними в комнате, а после него — к этой важной шишке Гиммлеру. Жадные пальцы Поля, возможно, тоже притрагивались к ней. И наконец она пришла в холодные руки Реппа. Великое чудо совершилось.

— Бомба была бы ненадежна, как я полагаю, — сказал Тони. — Любая диверсионная операция в нейтральной стране довольно сложна. Значит, это должен быть один человек; один хороший специалист.

— Была и еще одна проблема, из-за которой Репп стал неизбежным выбором, — вяло пояснил Айхманн. — Монашки все время держат детей в подвале.

— Они, наверное, выводят их на улицу по ночам.

— Во двор, на полчаса сразу после полуночи… Это за стеной. Но человек с винтовкой может достать их из гор.

— Их там должно быть двадцать шесть человек, правильно?

— Да, капитан.

— Так что ему не надо беспокоиться о том, чтобы убрать именно того, кого надо.

— Да, майор. В этом вся и прелесть. Ему не надо знать, который именно. Он убьет их всех.

— И как они назвали его? Я имею в виду, это оружие?

— «Вампир».

— «Вампир», — повторил Литс по-английски.

— У них были большие трудности с весом. Фольмерхаузен много потрудился над весом. Оружие должно было быть легким, потому что Репп понесет его по горам. Там нет дорог.

— И как он решил эту задачу?

— Я не уверен в технических аспектах. Что-то связанное с солнцем. Он выставляет пластинки на солнце, и они становятся более светочувствительными. Таким образом, ему нужно меньше энергии и надо нести меньше батарей. Это гениально.

— Сколько денег получит Репп? — поинтересовался Тони.

— Откуда вы знаете? — удивился Айхманн.

— Бросьте, мы не такие уж глупые. Если на кону стоят такие деньги, он не будет тем единственным парнем, который рискует своей шеей только ради идеологических соображений.

— Он вел себя скромно. Делал вид, что его это не интересует. Говорил, что это будет его ответ на поражение. Поражение Германии. Так что рейхсфюреру пришлось надавить на него. Но ему не пришлось давить слишком сильно.

— И сколько?

— Миллион. Миллион американских долларов. Если у него получится, он обретет весь мир. — Айхманн откинулся на спинку стула. — Ну вот. Это все. Я продал вам Реппа.

— Не совсем все. Когда?

— Я же сказал, что не знаю.

— Знаете, — возразил Литс — Все, что вы нам рассказали, не имеет смысла, пока мы не знаем когда.

— Сегодня я нарушил все клятвы, которые когда-либо давал.

— Плевать я хотел на все ваши паршивые клятвы. Когда? Когда?

— Это моя козырная карта. Мне нужно письмо, свидетельствующее о том, как я был вам полезен. Адресуйте его местному коменданту. Некоторая часть офицеров уже была отправлена в большие лагеря военнопленных, откуда они явно будут освобождены при первом удобном случае. Я только хочу попасть туда. Я не сделал ничего дурного.

— Вы специально все так разыграли. Провели нас по всему пути и остановились у финиша, да?

Немецкий офицер спокойно посмотрел на него.

— Я тоже не глупый парень.

У него даже оказались подготовленными листок бумаги и ручка.

— Я бы не стал ничего писать, — сказал Тони. — Мы не знаем, к чему клонит эта птичка. Мы и сами скоро все выясним. Должны быть какие-то документы…

Но Литс уже писал краткую записку «Всем, кто имеет к этому отношение», подтверждая в ней устойчивый моральный характер немца. Он подписал ее, поставил дату и протянул немцу.

— Спасибо, — поблагодарил Айхманн.

— Ну а теперь, когда?

— В ту ночь, когда он сможет передвигаться с абсолютной свободой. В ночь, когда контрмеры будут невозможны. В ночь, когда никто не будет думать о войне.

Литс уставился на него.

С пронзительным криком в комнату ворвался Роджер. Он прогарцевал мимо немца, хлопнул его по плечу, потом схватил Литса в объятия и протанцевал с ним несколько па, после чего взахлеб объявил, что в небе полно самолетов, спиртное булькает и все смеются. Он кричал что-то вроде «римс, римс!».

«Это он о бумаге, что ли?»[28] — в недоумении подумал Литс.

— У меня свидание, — объявил Роджер. — Такая миленькая девушка!

— Роджер! — взорвался Литс.

— Все кончено. Проклятая Вторая мировая война окончена. Они подписали капитуляцию в Реймсе. Мы это пропустили, потому что были в дороге.

Литс перевел взгляд с парня на Айхманна, который сидел суровый и мрачный, затем с Айхманна на дверь, за которой было окно. Взволнованный Тони вставал и вызывал полицейского, чтобы тот забрал немца, а Роджер сообщал, что он влюблен, он влюблен, а за окном Литс заметил заходящее солнце и наступление немецкой ночи.

28

Репп внезапно проснулся: где-то стреляли.

Он скатился с кровати и быстро подошел к окну. Мельком взглянул на часы и увидел, что нет еще и девяти. Маргарита недовольно заворочалась под одеялом; ее волосы разметались по подушке, одна стройная босая нога свисала с кровати.

Репп ничего не мог разглядеть в ярком свете. Ружейная пальба снова резко ударила по ушам. Мощный залп. Бой? Он что-то вспомнил о том, что немецкие солдаты должны были сегодня куда-то явиться. Может быть, некоторые решили вести себя более достойным образом и война наконец-то пришла и в Констанц? Но потом он сообразил, что могло произойти, и холодный палец на мгновение надавил ему на сердце.

Он включил радио. На немецкой волне ничего. По расписанию раньше полудня передач не будет. Репп начал крутить ручку настройки и поймал возбужденную болтовню на английском и итальянском языках, которых не понимал.

Наконец он натолкнулся на франко-говорящую станцию. Эта фраза была ему знакома с 1940 года. Тогда он мечтал о том, как увидит ее написанной на стенах.

«A nous la victoire».

«Победа за нами».

Зазвучала «Марсельеза». Репп выключил радио, когда Маргарита подняла голову с припухшим от сна лицом. Мягкая грудь с розовым кончиком колыхнулась, когда она поднялась с кровати.

— Что это? — спросила она.

— Время идти, — ответил Репп.

Он на восемь часов опережал Литса.

Репп еще раз взглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел преуспевающий стройный гражданский человек, недавно принявший ванну, чисто выбритый, с зачесанными назад набриолиненными волосами. Из нагрудного кармана хорошо скроенного элегантного костюма торчал накрахмаленный хрустящий платочек, поверх лоснящейся белой рубашки был завязан аккуратный галстук. Он с трудом узнал в этом изображении себя самого, с такими румяными щеками и глазами, застывшими на бледно-розовом лице.

— Ты выглядишь как кинозвезда, — сказала Маргарита. — Я даже не представляла, какой ты красавчик.

И все же в лучах света, играющих у него на лбу, он заметил, что там стали собираться бусинки пота. Приближалась граница, кошмарный переход.

— Репп. В последний раз, — сказала она. — Останься. Или перейди границу и спрячься где-нибудь в безопасности. А лучше всего останься со мной. Здесь где-то все же есть какое-то будущее, я это знаю. Возможно, у нас даже будут дети.

Репп уселся на кровать. Он чувствовал себя разбитым. Его преследовали образы, которые рисовал его возбужденный мозг: упрашивание пограничной охраны и допрос с пристрастием. Он заметил, что у него дрожат руки, и понял, что ему непременно надо сходить в туалет.

— Пожалуйста, Репп. Уже все закончилось. Все сделано, завершено.

— Хорошо, — сказал он слабым голосом.

— Ты остаешься? — спросила она.

— Это уже чересчур. Я не гожусь для того, чтобы изображать других людей. Я солдат, а не актер.

— О Репп! Я так счастлива.

— Ну, ну, — успокоил ее он.

— Ты такой храбрый. Ваше поколение невероятно смелое. На вас была возложена такая большая ответственность, и вы с честью несли ее. О господи, я сейчас опять начну плакать. Ох, Репп, и в то же время мне хочется смеяться. Все будет прекрасно, я знаю. Все будет к лучшему.

— Да, Маргарита, я тоже это знаю, — согласился он. — Конечно, я все сделаю. Все будет отлично.

Он подошел к ней.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала одну необыкновенную вещь. Самую необыкновенную вещь в моей жизни: я люблю тебя.

Маргарита улыбнулась сквозь слезы. Она похлопала себя по мокрому лицу.

— Я выгляжу ужасно. Вся зареванная, волосы в беспорядке. Послушай, это так чудесно. Мне надо привести себя в порядок. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Ты прекрасна, — сказал он.

— Мне надо привести себя в порядок. Она повернулась и сделала шаг к двери.

Репп выстрелил ей в основание черепа, и она вылетела в холл. Делая это, он хотел всего лишь проявить доброту, но все равно чувствовал себя ужасно.

«Она даже не поняла, — сказал он себе. — Она ни на одну секунду ничего не узнала». Теперь все ниточки были порваны, и не осталось никакой связи между Реппом, пришедшим сюда рядовым и господином Петерсом.

Репп положил тело на кровать и деликатно прикрыл простыней. Он выбросил пистолет в подвал и вымыл руки. Взглянул на часы. Было почти девять часов.

Моргая от яркого света, он смело вышел на улицу.

Французский солдат, злой оттого, что его товарищи перепились без него и затеяли стрельбу где-то в центре Констанца, спросил у Реппа паспорт. Репп видел, что парень мрачен и, возможно, глуповат, а значит, склонен к ошибкам. Приветливо улыбаясь, он вручил свой документ. Солдат пошел к столу, где сидел сержант, а Репп остался ждать у ворот. Здесь, на немецкой стороне, оборудование было более впечатляющим: бетонный пост, платформа под орудие, мешки с песком. Но это военное оборудование сейчас казалось идиотским, так как весь пост обслуживался всего несколькими французами, а не взводом немецкой пограничной стражи.

— Mein Herr[29]?

Репп поднял глаза. Перед ним стоял французский офицер.

— Да, в чем дело? — спросил Репп.

— Не могли бы вы пройти сюда? По-немецки офицер говорил плохо.

— Что-то случилось?

— Сюда, пожалуйста.

Репп глубоко вздохнул и последовал за офицером.

— Мне надо успеть на поезд, — сказал он. — Полуденный поезд. До Цюриха.

— Это займет одно мгновение.

— Я швейцарский подданный. У вас мой паспорт.

— Да. Первый швейцарский паспорт, который я увидел. Какие дела привели вас в Германию?

— Я адвокат. Мне надо было получить подпись одного человека на документе. В Тутлингене.

— И как там в Тутлингене?

— Шумно. Пришли американцы. Было сражение.

— Ну да, за мост.

— Было очень страшно.

— А как вы добрались из Констанца в Тутлинген?

— Нанял частную машину.

— Думаю, что бензин сейчас найти просто невозможно.

— Это была забота того парня, которого я нанял. Мне пришлось заплатить ему целое состояние, но как он это сделал, я не знаю.

— А почему вы выглядите таким беспокойным?

Репп сообразил, что ведет себя не лучшим образом. Ему показалось, что сердце у него сейчас разорвется или выскочит из груди. Он старался не мигать и не глотать постоянно слюну.

— Мне очень не хочется опоздать на поезд, господин гауптман.

— Используйте, пожалуйста, французское слово. Capitaine.

Репп неуклюже повторил французское слово.

— Да, спасибо.

Репп знал, что он был на волосок от того, чтобы не назвать офицера эсэсовским словом «штурмбанфюрер».

— Теперь я могу идти?

— А что вы так торопитесь? Спешите попасть на чудесные швейцарские склоны?

— В это время года происходят обвалы, капитан.

Капитан улыбнулся.

— Еще одна деталь. Я заметил любопытную отметку на вашем паспорте. Это первый швейцарский паспорт, который я вижу. Вот здесь, отметка «R-A». Что это означает?

Репп сглотнул.

— Это административная категория. Я ничего об этом не знаю.

— Это означает: «раса — арийская», так?

— Да.

— Я не знал, что вы, швейцарцы, обращаете внимание на такие вещи.

— Когда маленькая страна находится рядом с большой, она старается во всем угодить соседу.

— Да. Ну что же, большой стране нынче не повезло. «Сколько это еще продлится?»

— А вот Швейцарии повезло. Швейцария выигрывает в любой войне, разве нет?

— Полагаю, что вы правы, — согласился Репп. Во рту у него было кисло.

— Идите. Все это нелепо. Давайте же, проходите.

— Да, господин капитан, — ответил Репп и поспешил вперед.

У него было такое впечатление, что его внезапно перенесли в волшебную страну люди розовые и веселые, шумные, упитанные, процветающие. Всего лишь несколько километров, забор, язвительный офицер, ревниво охраняющий свои ворота, — и совсем другой мир Кройцлинген, швейцарская окраина Констанца. Репп боролся с опасностью быть отравленным этой обстановкой. Он старался найти глубоко внутри себя изначальное чувство правоты или остатки моральных норм. Но он был слишком ослеплен поверхностным очарованием: в витринах магазинов — яркие товары, шоколад и различные продукты; красиво одетые женщины, которые прекрасно представляют, как они выглядят; толстые детишки, из окон выставлены развевающиеся флаги, на улице поток частных машин. В воздухе висит праздничное настроение: неужели он попал на какое-то старинное швейцарское празднество?

Нет, просто швейцарцы тоже радовались окончанию войны. Репп помрачнел, когда это стало ему ясно. Толстая мама с двумя детишками материализовалась из толпы у края тротуара.

— Разве это не замечательно, mein Herr? Больше никаких убийств. Война наконец-то кончилась!

— Да, чудесно, — согласился он.

Они не имеют никакого права. Они не принимали в этом участия. Не завоевывали победу и не страдали от поражения. Они просто извлекали прибыль. Ему стало противно, но, хотя он чувствовал себя в этой толпе как пария, он все же продолжал двигаться вперед — несколько кварталов по Гауптштрассе, в Кройцлингенский торговый центр, затем по Банхофштрассе к вокзалу. Он уже видел его впереди: не такое огромное строение, как предвоенные монстры в Берлине или Мюнхене, но вполне приличное в своем роде, со стеклянной крышей.

Стекло!

Все это неразбитое стекло белесо сверкало среди металлических рам, целые акры стекла. Репп тупо замигал. Неужели здесь на самом деле есть поезда, которые пыхтят по мирной сельской равнине и не боятся, что американские или английские бандиты обрушатся им на голову с неба и будут сеять смерть? Как бы в ответ на его вопрос раздался паровозный свисток и поднялось облачко белого дыма.

Не дойдя квартала до самой станции, Репп подошел к кафе под открытым небом, кафе «Мюнхен».

«Они уже к полудню поменяют название», — подумал он.

Несколько столиков было не занято. Репп выбрал один из них и уселся.

Появился официант, мужчина в белом смокинге с внимательными глазами.

— Mein Herr?

— А… — Репп запнулся. — Кофе, пожалуйста.

Он чуть было не сказал «настоящий кофе». Мужчина исчез и через несколько секунд появился с дымящейся чашечкой. Репп сидел с чашечкой кофе, ожидая, пока он остынет. Ему хотелось бы перестать нервничать. Хотелось бы перестать думать о Маргарите. Все самое трудное позади, почему бы не расслабиться? И все же он не мог успокоиться. Этот мир отличался от его мира тысячью разных мелочей: швейцарцы более толстые, более жизнерадостные, их улицы чище, их машины сильнее сверкают. Невозможно было поверить, что с деньгами он сможет стать частью этого мира. Он сможет завести сверкающую машину, одеваться вот в такой же костюм и иметь сотню белых рубашек. Он сможет купить себе десяток широкополых шляп, пару сотен галстуков, приобрести домик в деревне. Он сможет все это иметь. Но сначала надо провести саму операцию, а именно в этом он был самым лучшим.

Репп старался не думать о том, что будет после. Все придет в свое время. Он знал наверняка: будешь заглядывать далеко вперед — попадешь в неприятность. А сейчас оставалось место только для операции.

На другой стороне улицы он увидел небольшой парк, зеленеющий изогнутыми ветвями вязов, со скамейками и детскими спортивными снарядами. Странно, что деревья так рано зазеленели, хотя почему рано? Какое сегодня число? Действия Реппа были привязаны к капитуляции, а не к конкретной дате. Он усиленно задумался: он пересек мост в Констанц 4 мая; затем сидел взаперти с Маргаритой — как долго? Кажется, что прошел целый месяц. Нет, всего-то три дня; значит, сегодня 7 мая. И все же бледное солнце заставило лопаться почки на деревьях и играло в лужицах среди травы, тоже зазеленевшей и уже не напоминавшей ту солому, которой она была совсем недавно.

На площадке двое светленьких детей играли на качелях, сделанных из доски. Репп лениво наблюдал за ними. Они определенно были швейцарцами, но в данный момент он смотрел на них как на немцев. Что было ему совсем не свойственно, он вдруг начал испытывать к ним какие-то сентиментальные чувства. И именно в этот день. Эти два прекрасных ребенка, настоящий арийский тип — круглолицые, краснощекие, — действительно говорили ему о чем-то, они были тем, что могло бы быть. «Мы старались создать для вас чистый, совершенный мир», — мысленно сказал он им. Эта чудовищная ответственность, основная очистительная функция, GroBsauberungsaktionen, легла на плечи их поколения. Тяжелая, трудная работа. Но необходимая. И так близко, так чертовски близко! Эти мысли наполнили его горечью. Так многое уже было достигнуто, и тут — пуф! — все превратилось в дым. Хвастливые евреи все-таки остановили это. Репп чуть было не заплакал.

— Милые мальчик и девочка, не правда ли, господин Петерс?

Репп обернулся. Это и есть Феликс? Он не привык к таким конспиративным встречам. Он взглянул на подошедшего, мужчину примерно его возраста с прыщеватым лицом, в костюме в мелкую полоску. Феликс? Да, Реппу показывали в Берлине фотографию именно этого мужчины. Феликс всего лишь псевдоним, на самом деле это был штурмбанфюрер Эрнст Дорфман из Амт VI-а, внешняя разведка СД.

— Гензель и Гретель, — сказал Феликс, — как в сказке.

— Да, милые, — согласился Репп.

— Можно присесть?

Репп холодно кивнул.

— О, извините мою рассеянность. Вы получили подпись в Тутлингене?

— Без всякого труда.

— Великолепно. — Феликс улыбнулся, а потом признался: — Глупая игра, правда? Как в романе. В Берлине думают, что очень важно действовать таким образом. — В его невозмутимых глазах можно было прочитать веселое любопытство. Но его легкомысленное отношение к делу беспокоило Реппа. — И как прошла поездка?

— Не без трудностей.

— И все же вы уложились во времени.

— При расчете времени учитывались максимальные его потери. Я обошелся минимальными.

— А что с женщиной?

— Все прекрасно, — ответил он.

— Ну да, могу поспорить, что вы с ней приятно провели время. Мне ее однажды показывали. Вы, асы, всегда получаете все по первому классу, да?

— Машина? — спросил Репп.

— Господи, да вы как на пожар торопитесь. Все играете в штандартенфюрера, да? Вон там.

Реппу вовсе не понравилось, что его собеседник так непринужденно воспользовался словом «штандартенфюрер», но в пределах слышимости никого не было. Он встал вместе с Феликсом и вытащил из кармана какие-то деньги, не имея понятия, сколько оставить на столике.

— Двух франков будет вполне достаточно, господин Петерс, — подсказал Феликс.

Репп тупо уставился на незнакомые монеты, лежащие у него на ладони. Черт бы их побрал. Он выбрал две самые большие, бросил их на стол и последовал за Феликсом.

— Вы оставили этому парню приличные чаевые, господин Петерс, — сказал Феликс — На эти деньги он сможет послать сына в кадетский корпус.

Они пересекли улицу, прошли мимо нескольких витрин и затем свернули на маленькую улочку. Черный довоенный «опель» при виде их запустил двигатель. Когда они подошли, водитель обернулся.

Репп сел на заднее сиденье.

— Господин Петерс, это мой помощник господин Шульц. Помощником был молодой человек с живыми глазами и открытой улыбкой, ему едва перевалило за двадцать.

— Добрый день, добрый день, — поздоровался Репп.

— До того как меня ранили, я был в СС «Викинг» в России. Мы все там о вас много слышали.

— Спасибо, — ответил Репп. — Как далеко до Аппенцеля?

— Три часа. У нас еще уйма времени. Советую попробовать расслабиться и отдохнуть.

Машина отъехала от тротуара, и через несколько минут Шульц уже вывез и из города. Они поехали на юг по шоссе номер 13, следуя вдоль берега Боденского озера. Оно сияло с левой стороны, его горизонт терялся в дымке. Справа, на склонах холмов вдали от дороги, располагались аккуратные фермы. Время от времени Репп видел виноградники или ухоженные фруктовые сады. Вскоре они начали проезжать маленькие прибрежные городки: Мюнстерлинген с его бенедиктинским монастырем; Романсхорн, более крупный городок с ярмаркой и лодочной мастерской, за которым открывался прекрасный вид на вздымавшиеся вверх голубые Аппенцельские Альпы; а потом Арбон, гордящийся своим замком и красивой старинной церквушкой…

— Швейцарцы могли бы сделать и автобан, — заметил Феликс.

— Что? — переспросил Репп, замигав.

— Я говорю, могли бы сделать и автобан. Эти дороги слишком узкие. Очень забавно: швейцарцы не истратят и сантима, пока это не станет необходимостью. Никаких больших общественных зданий. Совершенно не интересуются политикой или философией.

— Я видел, как они танцевали на улицах, — ответил Репп, — праздновали окончание войны.

— Скорее потому, — возразил Феликс, — что скоро откроются рынки и Швейцария снова станет центром услуг для всех наций Они не верят ни во что, кроме франков. Они не такие идеалисты, как мы.

— Смею предположить, что обо всех деталях уже позаботились, иначе мы не могли бы вот так вот болтать, словно сидим на приеме в ожидании фортепианного концерта, — сказал Репп.

— Конечно, господин Петерс, — заверил Феликс.

— Оружие…

— Все в том же ящике. Не открывалось. Как сказано в инструкции.

— Британская или американская разведка про вас ничего не знает?

— О, я известен. В Швейцарии все друг друга знают. Но после тридцатого апреля я им уже не интересен. Они ожидают, что я вежливо пущу себе пулю в лоб. Сейчас они больше уделяют внимания своим новым врагам, русским. Вот куда теперь переместилась вся активность. Я — свободный человек.

— Но вы тем не менее проявили осторожность в приготовлениях?

— Господин оберштурмбанфюрер, неосторожный человек при моей профессии, равно как и при вашей, долго не живет. А я работаю с тридцать пятого года. Здесь, в Лиссабоне, в Мадриде во время гражданской войны, некоторое время в Дублине. В Буэнос-Айресе. Я достаточно профессионален. Вы хотите детали? Ничто при подготовке нашей части операции не проходило по нашим обычным каналам; все делалось по переходящим из рук в руки инструкциям, особыми курьерами, особыми маршрутами. Последнее время я не доверяю шифровальным машинам. И в прошлую субботу я взял билет из Цюриха в Буэнос-Айрес. По которому и выехал. Я доехал до Лиссабона, где мое место занял другой агент. А я вернулся на самолете в Италию, а затем на поезде проехал через перевал Бреннер. Меня не было в Цюрихе около недели. Я остановился в отеле «Гельвеция» в Кройцлингене по такому же швейцарскому паспорту, как у вас. Все в порядке?

— Примите мои извинения, — кивнул Репп.

Он зажег сигарету и тут заметил, что они повернули и теперь удаляются от озера. Воды уже не было видно, а впереди за лобовым стеклом величественно поднялись Альпы, которые казались намного ближе, чем тогда, когда они увидели их в первый раз.

— Последний город был Роршах, господин Петерс, — сказал молодой шофер. — Теперь мы направляемся к Санкт-Галлену, а оттуда в Аппенцель.

— Понятно, — кивнул Репп.

— Горы прекрасны, правда? — спросил Феликс.

— Да. Хотя я с равнинной территории. Я предпочитаю леса. Сколько еще по времени? — спросил Репп.

— Часа два, — ответил шофер.

Репп увидел в зеркале его теплые глаза, когда молодой человек взглянул на него.

— Думаю, мне следует немного поспать. Сегодняшняя ночь будет долгой.

— Хорошая идея, — согласился Феликс.

Но Репп уже погрузился в чуткий сон без сновидений.

— Господин оберштурмбанфюрер, господин оберштурмбанфюрер.

Он резко проснулся. Шофер тряс его за плечо. Репп заметил, что машина находится в каком-то помещении.

— Мы уже приехали. Мы приехали.

Репп окончательно проснулся. Теперь он чувствовал себя намного лучше.

Машина стояла в сарае; Репп чувствовал запах сена, коров и навоза. Феликс возился в углу с чем-то. «Чемодан», — подумал Репп.

— «Вампир»?

— Да.

— Хорошо.

Репп подошел к приоткрытой двери сарая и выглянул наружу. Они поднялись довольно высоко в горы и находились на границе сельскохозяйственных земель. Он посмотрел вниз по склону, покрытому тщательно возделанными полями и лугами, и увидел в нескольких километрах главную дорогу.

— Здесь довольно пустынно, — заметил он.

— Да. Этой фермой владела пожилая пара. Мы купили ее у них по баснословной цене. Должен сказать, что никогда не принимал участие в операции с таким бюджетом. Мы привыкли отчитываться за каждую канцелярскую скрепку. А тут: нужна ферма — покупай ферму! Кто-то действительно очень хочет увидеть этих маленьких еврейских ребятишек мертвыми.

Репп вышел из сарая, зашел за угол и посмотрел вверх по склону. Поля резко обрывались в нескольких сотнях метров от сарая, уступая место лесу, который покрывал оставшуюся часть горы, смягчая ее размеры и крутизну. И все-таки он знал, что ему придется потрудиться. В лучшем случае, судя по данным аэрофоторазведки, между ним и аппенцельским монастырем около двадцати километров, вся дорога проходит по горному лесу, вверх до вершины, за вершину и дальше вниз по склону. Он поднял руку и посмотрел на часы: 2:35 пополудни. До наступления темноты еще шесть или семь часов.

Репп встряхнулся, чтобы прогнать вялость из тела. Ему предстояла прогулка с «Вампиром» и винтовкой за плечами. Он подсчитал, что придется идти по меньшей мере пять часов, и в этом случае он выйдет на позицию для стрельбы в сумерках, что чрезвычайно важно. Ему надо будет хотя бы мельком оглядеть здание при свете, так чтобы суметь сориентироваться, прикинуть поле стрельбы, границы его убойной зоны.

Репп загасил сигарету и вернулся обратно.

Он снял галстук и кинул его в машину, затем стянул пиджак и аккуратно его сложил. Надел горные ботинки, спортивные брюки из зеленой саржи и рубашку цвета хаки. Затем надел камуфляжную куртку, новую, из мастерской в Дахау, с четким рисунком: зеленое на бледно-зеленом, покрытое коричневыми и черными пятнами. У Реппа тоже было свое тщеславие: против всяких правил он позволил себе, в лучшей традиции войск СС, оставить на левом рукаве нашитого орла со свастикой.

«Против чьих правил?» — спросил себя Репп. Потому что теперь он не просто представлял войска СС, он и был войсками СС: он все, что осталось от тридцати восьми дивизий и почти полумиллиона человек, таких героев, как Макс Зела и Панцер Майер, Макс Зимон и Фриц Христен, Зепп Дитрих и Теодор Эйке; и «Мертвая голова», и «Рейх», и «Полицай», и «Либштандарте», и «Викинг», и «Германия», и «Хоэнштауфен», и «Норд», и «Принц Евгений», сами дивизии. Фрундсберг и Гитлерюгенд — все пропало и все пропали, под землей или в тюрьмах, ожидая, когда их повесят русские или американцы. Он один остался из всей этой армии крестоносцев, он был и главнокомандующим, и разведкой, и штабом, и, что самое важное, человеком, просто человеком. Это было огромное наследие, но его тяжесть доставляла Реппу удовольствие. «Лучше я, чем большинство других. Я могу сделать это. Теперь осталась простая вещь — дойти и выстрелить. После России все кажется просто, а эта последняя миссия будет самой простой из всех».

— Господин оберштурмбанфюрер?

Перед ним стоял молодой шофер и смотрел, как он застегивает последнюю пуговицу.

— Да?

— Было бы безопасней идти в гражданской одежде, как турист. Если вас так…

— Неважно, во что я одет. У меня будет это, — он указал на стол, где Феликс уже разложил блестящие от масла компоненты оружия, — а такого не несет ни один турист. Но я никого не встречу. Дремучий лес, высоко в горах, вдали от всяких туристических маршрутов. И сегодня праздник, люди повсюду танцуют, пьют вино, занимаются любовью. Они не будут бродить по окрестностям.

— Вообще-то мальчик говорит правильно, — заметил Феликс.

— И наконец, это не операция СД. Это последнее дело «Мертвой головы», дивизии СС. Я не убийца, идущий убивать. Я — офицер, солдат. Это сражение. И поэтому я иду в форме.

— Ну, как хотите, — устало согласился Феликс. — Это ваши похороны, а не наши.

— Нет, — возразил Репп. — Это не будут мои похороны.

Он подошел поближе, заметил грязные отпечатки пальцев Феликса на блеске холодного замасленного металла компонентов оружия, и это его несколько встревожило.

— Можно надеяться, что это до сих пор не открывалось?

Он знал, что Феликс бросил в сторону шофера недоверчивый взгляд, но звонкий голос заявил, хотя и без особой убежденности:

— Все, как нас инструктировали.

Репп быстро собрал винтовку, навернул газовый пистон, ручку и направляющую пружину на коробку винтовки, вставил запирающий болт[*], установил на место в петли ось спускового крючка и закрепил все вместе. Вся процедура заняла несколько секунд. Затем без всяких церемоний он зарядил шесть магазинов, в каждый по тридцать специальных патронов с пулями со сферической головкой, которые не развивают сверхзвуковой скорости. Отложив винтовку и боеприпасы в сторону, он проверил соединения и провода электрооптического устройства. Наконец, после тщательной проверки на изъяны и не найдя их, Репп при помощи специального ключа подсоединил сам прицел ночного видения с инфракрасной лампой на подложку zf.4 на коробке STG-44. Повернув неуклюжее оружие на бок, он вставил на место магазин, проверил, чтобы он вошел в направляющие, после чего резким ударом основания ладони загнал его до отказа, пока не послышался щелчок пружин стопора.

— Вы выглядите как врач, готовящийся к операции, — заметил Феликс.

— Это просто инструмент, модифицированная винтовка, — ответил Репп, смущенный явным благоговением этого человека перед его оборудованием. — А теперь помогите мне с этой чертовой штуковиной.

Он надел боевую портупею с фляжкой и чехлами для магазинов и поверх нее ранец с прибором. Феликс и юноша подняли прибор на нужную высоту, и он скользнул в него, как в пальто, потуже подтянул лямки. Отступил от своих помощников и принял на себя полный вес.

— Господи, ну и тяжелая фиговина, — сказал Феликс — Вы справитесь сами?

— Справлюсь, — мрачно ответил Репп, перебрасывая через плечо ремень винтовки.

Последний взгляд на часы: 2:45 пополудни.

— Господин оберштурмбанфюрер, — позвал его шофер и протянул что-то яркое. — Это вам. После дела.

Это оказался швейцарский шоколад, завернутый в зеленую фольгу.

— Спасибо. На завтрак. Хорошая идея.

Репп опустил шоколадку в карман куртки, затем отошел от стола, в первый раз приняв на себя еще и полный вес винтовки. Он почувствовал, как от усилия кровь отхлынула от лица. Его плеча коснулась рука.

— С вами все в порядке? — спросил Феликс.

— А если нет, то пойдете вы? — осведомился Репп. — Нет, со мной все в порядке, просто надо привыкнуть к весу. В последнее время я вел слишком легкую жизнь.

— Слишком много Fraulein[30], — сказал раздраженный Феликс.

Репп вышел из сарая на солнечный свет и замигал. Он уже чувствовал, как его тело начинает привыкать к весу.

Лес быстро поглотил Реппа. Он шел среди деревьев расчетливым упругим шагом — образец целеустремленности. Но лямки уже начали резать ему плечи. От усилий его мышцы стали теплыми и подвижными, и он знал, еще из России, что если сильно себя заставить, если иметь достаточно решимости, достаточно желания, достаточно сосредоточенности, то можно достичь состояния, когда уже не чувствуешь боли, когда становится возможной героическая выносливость и выдержка. Репп знал, что сегодня от нею потребуются великие усилия, все, на что он способен, и даже больше, и он готов был на это. На этой стадии он был вполне бодр, полон веры в себя и рвения к выполнению задачи, готов ко всему и доволен.

Он продирался сквозь кусты, не оглядываясь назад. Он знал, что выше, где воздух будет более разреженным, этот косматый молодой лес, состоящий из вязов, дубов и мелкой поросли, уступит место более древнему, из девственных сосен, и станет напоминать лес в Шварцвальде. Тогда будет намного легче идти сквозь торжественные ряды стволов по пыли из слежавшихся сосновых иголок, которая будет большим облаком подниматься в косых лучах солнца при его продвижении вперед. Но это будет через несколько часов, а сейчас — только эти густые заросли, клейкие от соков, замедляющие каждый шаг. Ему казалось, что он идет через ряд штор и ширм, каждая из которых открывается только для того, чтобы показать следующую; видимость была ограниченной, воздух — влажным и душным. Все листья были влажными, и казалось, что то тут, то там поднимается пар. У Реппа было такое ощущение, что он находится в джунглях. Но он знал, что с ним все будет в порядке, если продолжать идти по указанному компасом направлению, не обращая внимания на тропинки, которые время от времени попадались ему. Перепрыгивая через них, он каждый раз испытывал удовольствие оттого, что избежал их соблазна. Репп рассчитывал добраться до гребня горы, там пройти довольно большой кусок по ровной местности и затем спуститься по противоположному склону. Он начнет спуск задолго до того, как достигнет сурового пика, который возвышался над чертой леса на пять тысяч метров, а может, и более.

Репп пробивался вперед, борясь с увеличивающейся крутизной, обходя, где возможно, начавшие попадаться на его пути большие каменные валуны или, в случае необходимости, перебираясь через них. По мере того как он поднимался в горы, лес начал постепенно меняться; Репп как-то не заметил этого, не уловил ни одного из тех моментов, когда растительность сменила свой характер, когда лес стал совсем другим, хотя, возможно, это произошло из-за того, что далеко наверху солнце спряталось за облаком. Во всяком случае, лес скоро перестал казаться джунглями: деревья, хотя и более величественные, стояли теперь дальше друг от друга; заросли уступили место более открытой перспективе; ощущение тропического зеленого света, непрозрачного для солнечных лучей хлорофилла исчезло в более темном покрове. Теперь Реппу казалось, что он находится в подвале, пронизывающе холодном, напоминающем туннель или катакомбы, в путанице неопределенных теней, участков абстрактной темноты, настоящих вспышек света в неожиданных местах, где прорехи в шатре над головой пропускали солнечный свет. Деревья стали огромными и сучковатыми. Кустарник остался, но теперь он пробивался сквозь ковер разложения, опавшие листья и плоды, возвращающиеся в первозданное состояние. В этом темном зрелище было свое великолепие, но Репп был не в том расположении духа, чтобы наслаждаться им. Он весь сосредоточился на ходьбе, на шагах, и все же иногда он испытывал чувство облегчения, когда выходил на ровные места, где, казалось, сами горы устали подниматься вверх.

В одном из таких мест он позволил себе передышку. Репп был один среди деревьев, слышал в этом мраке собственное дыхание, неровное и тяжелое. Ему было жарко. Он все еще не добрался до сосен. Все было незнакомым, совсем не похожим на лес, который он знал, а Репп знал много лесов.

Ему нестерпимо хотелось услышать щебетание птицы или крик животного, увидеть какое-нибудь движение. Он вгляделся вперед: одни сплошные стволы, белые или серые пятна стоящих между ними камней и какая-то мшистая, тупая абсолютная тишина. Ремень винтовки плотно лежал на плече, а лямки глубоко врезались в тело. Репп не обращал внимания на дюжину более мелких неприятностей — царапины, подвернувшуюся ногу, усталость в суставах, признаки судорог; по-настоящему его беспокоили только лямки. Однако он знал, что возиться сейчас с этими чертовыми лямками будет ошибкой. Репп наклонился и попробовал пристроить прибор повыше, так чтобы не весь вес лежал на плечах, а частично перешел на спину. Процедура была очень болезненной, и, чтобы ее облегчить, он начал вспоминать, как они уже готовы были провести операцию с прибором, весящим более пятидесяти килограммов. При таких условиях он бы уже давно выдохся. Этот заморыш Ганс-жид действительно выполнил свою работу; он заслужил медаль. Сейчас Ганс-жид был для Реппа большим героем, чем кто бы то ни был. Слава богу, что Германия может рожать таких людей. Он устало пошел дальше. Теперь валуны начали сильно досаждать, и Реппу приходилось протискиваться в щели между ними или залезать на их неожиданно гладкие склоны. В одном месте он подошел к просвету в деревьях и смог выглянуть из леса: далеко впереди виднелась голубоватая дымка. Так как он шел на север, а видимость была очень хорошая, то это вполне могла оказаться Германия. Но какая в том разница? Репп заставил себя пойти дальше. Ничего, кроме постоянного подъема в гору, под деревьями, по листьям, сухому папоротнику и чертополоху. Ни сосен, ни легкой дороги. Он даже не захотел остановиться попить, хотя в горле у него саднило. Иногда его ботинки скользили по обманчивой почве, а один раз он упал и сильно ушиб колено о камень. В месте ушиба появилась пульсирующая боль. Реппу показалось, что у него поднялась температура. Он испытывал неестественный жар. Раньше ему казалось, что здесь будет гораздо прохладней. Почему же так жарко?

Куда он идет? Знает ли он куда идет? Да, знает. «Wir fahren nach Polen urn Juden zu verschlen». «Мы едем в Польшу убивать евреев». Он видел такую надпись мелом на борту военного эшелона в 1939 году. Рядом с надписью были нарисованы уродливые еврейские профили с горбатыми носами и скошенными подбородками, напоминающие рыб, — отвратительный образ. А он, Репп, идет в Швейцарию убивать евреев. Все то же самое, тот же процесс, та же война. Он идет убивать евреев.

Боль в плечах усилилась. Следовало бы замедлить шаг или даже отдохнуть, но Репп не мог себе этого позволить. Его тревожило убывание света. Если он не успеет прийти туда до наступления темноты, то игра проиграна.

Он идет, чтобы убить нескольких евреев.

Евреев.

Ты убивал их. Грязная неприятная работа. Никому она не нравилась, и в Берлине были достаточно умны, чтобы тех немногих, кому она нравилась, не посылать на фронт. Это была ответственность, доверие, обязательство перед будущим.

Однажды Реппа назначили для выполнения специального задания.

Он был ранен в Демянске, и хотя рана была несерьезной — царапина на бедре, которая быстро зажила, — однако анализ крови у него оказался таким плохим, что было решено назначить его временно на более легкую службу. Но Репп хотел принимать участие в другом деле, в другой войне. Это было просто выполнение долга; никто его не заставлял, и ему это вовсе не нравилось. Это было просто частью работы, не лучшей частью, но надо делать и то, что не нравится.

День, который всплыл сейчас в его памяти, был в октябре 1942 года в аэропорту Дубно, в Волынской области. Почему именно этот день? Он не так уж отличался от множества других. Может быть, из-за девушки и папирос, а точнее, из-за странного совпадения папирос и девушки.

Это были папиросы «Сибирь». На вкус они были великолепны, наполняли его голову приятным гудением. Репп тогда только что узнал удовольствие от этих злых русских папирос, которые на вкус напоминали сгоревшие деревни и вызывали у него легкое головокружение. Он сидел на краю рва в холодный солнечный день. Все были очень любезными, потому что дело могло оказаться грязным, трудным и тяжелым для всех. Однако в тот день дела шли вполне прилично. Вокруг было множество людей, гражданских, солдат-отпускников (некоторые были с фотоаппаратами и улыбались), полицейских.

У него на коленях лежат автомат «штейр-солотурн», именующийся МР-34. Прекрасное старое оружие, прекрасно сконструированное, но слегка тяжеловатое. У него был замечательный деревянный приклад, перфорированное дуло и горизонтальный магазин с патронами. Реппу оно нравилось: прямо-таки «мерседес-бенц» среди автоматов, слишком элегантное и точное для серийной военной продукции. Дуло наконец-то остыло. Репп кивнул полицейскому в черной форме. Полицейский исчез за грудой земли, которая образовалась, когда рыли ров, и Репп всего лишь на секунду остался один на один со своей утренней работой: к тому времени их, наверное, было около пятисот, заполнили половину рва, большинство из них безжизненны, хотя время от времени и раздавались крики. Они не так уж плохо выглядели, Реппу приходилось видеть гораздо более худшие тела на Восточном фронте: разбросанные кругом внутренности, дерьмо и ноги, разбитые черепа; а эти люди были убиты аккуратно, хотя крови и было очень много.

Полицейский загнал в ров очередную группу. Старик с ребенком, мать и отец с несколькими детьми. Мать нянчилась с ребятами, а вот от отца, похоже, помощи было немного. Он выглядел до смерти перепуганным и еле шел. Дети были в растерянности. Они говорили на своем ужасном языке, почти немецком диалекте, только чудовищно извращенном, как и многие другие немецкие вещи, к которым они прикасались. И все же Репп не мог их ненавидеть, этих обнаженных женщин, мужчин и детей, осторожно идущих по грязи, словно боясь запачкать ноги. Было еще несколько женщин, последняя из них — девушка лет двадцати, юная, темноволосая и довольно симпатичная.

Когда Репп устало поднялся, волоча за собой свое оружие, он услышал, как девушка сказала, ни к кому не обращаясь: «Двадцать три года».

Что за примечательная фраза! Он задумался о ней позже. Интересно: что она имела в виду? «Я слишком молода, чтобы умирать»? Ну что ж, все слишком молоды, чтобы умирать.

Репп передернул затвор, плотно прижал автомат к ребрам и начал стрелять. Пули четко ударяли в голые спины, и люди, вздрогнув, падали. Они лежали неподвижно, а один или двое бились в конвульсиях. Странно: никогда не видишь, как ударяется пуля или брызжет кровь, и все же, прежде чем застыть без движения, они, кажется, погружаются в нее, красную, густую, льющуюся из каждого отверстия. Ребенок снова пошевелился, застонал. Репп переключил оружие на одиночные выстрелы и выстрелил один раз, в голову, которая развалилась пополам.

Затем он поменял магазин.

Все были довольны, когда стрелял Репп. Он работал быстро и точно. Он не делал ошибок и не становился угрюмым через некоторое время, как это случалось со многими другими. Он даже начал верить, что и для евреев это тоже очень хорошо.

«Лучше я, — сказал он в тот день за кофе, — чем какой-нибудь мясник».

Репп увидел впереди свет и в тот же момент понял, что у него появилось новое ощущение. Он без всяких затруднений продвигался по ровной, чистой лесной почве. Наконец-то он достиг верхнего девственного леса. Репп поспешил на свет и оказался на гребне, среди елей и сосен, в холодном воздухе. Он огляделся вокруг, его глаза проследовали вдоль хребта, на котором он стоял, до самого пика, каменного и отдаленного. За пиком виднелись другие горы, их очертания были смягчены лесом, а за ними лежали настоящие Альпы, снежные и героические.

Но взгляд Реппа тянуло вниз. Его глаза скользнули по ковру леса, тянущемуся на сотни метров вдоль склона горы и наконец уступающему место обрабатываемым землям, напоминающим шахматную доску, на которой большинство клеток уже зазеленели. Долина Ситтер в кантоне Аппенцель. Города Репп не видел, тот располагался на другом конце долины, но монастырь был виден: средневековая церковь с высокой крышей и двумя куполообразными колокольнями и мешанина других вспомогательных зданий, отгороженных от мира стеной. Отсюда он даже мог разглядеть и двор.

Репп быстро опустился на колени и стянул с плеча винтовку. Он поставил ее на двуногу и на мгновение застыл, освободившись наконец от части веса, хотя громоздкий прибор за плечами все еще причинял боль. Потом он наклонился и снял крышку с непрозрачной панели аппаратуры «Вампира». Он увидел, как свет упал на пластину. Неужели этот блеск на мгновение ожил или это просто игра его воображения?

Что бы там ни было, оберштурмбанфюрер Репп позволил себе улыбнуться. Ему еще оставалось пройти приличное расстояние, но уже вниз, через девственные сосны, и он знал, что успеет занять позицию для стрельбы задолго до наступления темноты.

29

— Он уже там, — сказал Тони. — В горах. Над монастырем. С «Вампиром».

— Да, — устало сказал Литс. Он откинулся на спинку стула, положил ноги на стол и начал массировать переносицу. — Господи, как у меня болит голова, — сказал он.

Из армейской радиоточки где-то по соседству зазвучала популярная американская музыка. Литс слышал смех, женские голоса. Женщины? Здесь? Уж не померещилось ли ему?

— Давайте позвоним в швейцарскую полицию, — оживленно предложил Роджер. — Они могут послать туда людей и предупредить…

— Нет связи, — возразил Тони — Война окончилась. Но все равно, ты ведь не можешь просто так взять и позвонить оператору, а?

— Ну хорошо, хорошо, — быстро согласился Роджер, — но вот что я придумал, мы свяжемся по радио с отделом ОСС в Цюрихе или Берне. А они войдут в контакт со швейцарской полицией. Тогда есть шанс, что…

— Нет никакого шанса, — оборвал его Литс. — Сейчас самый разгар самого большого за последние триста лет празднования в Европе Они это предвидели с самого начала.

— Думаю, следует подойти к нашему провалу с рациональной точки зрения, — предложил Тони. — Мы можем сказать, что это вовсе не наше дело: одинокий немецкий преступник и несколько бесправных евреев на нейтральной территории. Мы приложили большие усилия. Никто не посмеет сказать, что мы не старались.

— У кого-нибудь есть аспирин? — мрачно спросил Литс — Господи, да там, похоже, настоящая вечеринка, черт подери. Я продолжаю слышать женские голоса Роджер, там что, женщины?

— Несколько девушек из Красного Креста, — ответил Роджер — Слушайте, давайте попробуем еще одну вещь: дипломатические каналы. Здесь должен быть дежурный офицер. И вот он может…

— Я бы лучше пошел и прилег, — сказал Литс — Я не ложился с… — Он не докончил фразы.

— И конечно же, не надо забывать о политической стороне дела, — продолжал свои рассуждения Тони — Все эти деньги идут сионистам. Вполне возможно, что часть денег попадет в такие руки, что это не пойдет на пользу королю и стране, а? Давайте на этом закончим, пойдем найдем себе пинту пива и присоединимся к празднованию.

— Капитан, мы…

— Хорошо, Роджер.

— Капитан, мы не можем просто…

— Хорошо, Роджер, — сказал Литс — Слушай, у меня болит голова. Я всегда знал, что именно так и произойдет. С самого начала. Я чувствовал это, я знал, что это неизбежно. Черт бы все это побрал.

— Я тоже знал, — сказал Тони, устало вставая. — А темнеет сейчас очень быстро, верно?

— О чем это вы, парни, толкуете? — спросил Роджер, боясь услышать ответ.

— Роджер, готовь джип, — сказал Тони. — И скажи мне, где в этом мавзолее телефон.

— Эй, что…

— Роджер, — объяснил наконец Литс, — это сваливается на нас. На тебя, на меня, на Тони. Это единственная возможность. Иди готовь джип.

— Мы не сможем доехать туда, — запротестовал Роджер, — мы в сотнях миль оттуда. Сейчас почти восемь. Так далеко за такое короткое…

— Возможно, мы сумеем добраться до Нюрнберга за два часа. Затем, если нам повезет, если нам по-настоящему повезет, мы добудем самолет. Затем…

— Господи, да что это, страна чудес, что ли? Нам надо получить разрешение на посадку, визы и прочие подобные штуки. Разрешение от швейцарцев. Надо будет найти там другую машину. Доехать до, как он там называется, Аппельвел, что ли, а потом еще найти то место. И все — до полуночи. Это самая сумасшедшая идея, которую я…

— Нет, — сказал Литс, — никаких машин, никаких виз, никаких карт. Мы спрыгнем. Как в Нормандии, как в «Университете», как в пункте номер одиннадцать.

— Где этот чертов телефон? — закричал Тони.

Тони нашел телефон, даже целый коммутатор с несколькими телефонами, на огромной лестнице, вокруг которой и был построен Шлосс-Поммерсфельден. Но это место постепенно стало наполняться людьми, тянущимися из кабинетов и комнат или привлеченными с дороги ярким светом. Это был один из тех редких вечеров, когда никто не хочет оставаться один, когда нет хмурых или несчастных. Перед всеми только что открылось будущее.

Начали появляться женщины. Откуда? Разве здесь не было что-то вроде тюрьмы? Девушки из Красного Креста, из вспомогательной службы, корреспондентки из газет, несколько британских медсестер, даже какие-то немецкие женщины. Лестница была забита плотью. Все протискивались, натыкались друг на друга, толкались. Спиртное, хранившееся где-то в замке, начало появляться в колоссальных количествах. Ни у кого не было времени на стаканы, и солдаты пили столетнее рейнское вино из темных пыльных бутылок, как кока-колу. Салаги и генералы стояли плечом к плечу, плотным кольцом окружая девушек. Литсу показалось, что он слышит, как в тюремном крыле немецкие офицеры поют что-то занудное и сентиментальное в противовес ревущему по радио биг-бенду.

Литса поцеловала какая-то девушка. Он почувствовал, как ее груди расплющились о его грудную клетку. Она засунула проспиртованный язык ему в ухо, прошептала что-то специфическое и куда-то пыталась утащить, но в этот момент ее от него оторвали.

А тем временем Тони трудился на телефоне. Литс волей-неволей все прекрасно слышан.

— Это я говорю, — вещал Тони, как настоящий английский актер, прямо-таки Дэвид Найвен[31]. — Майор Аутвейт, стрелок его королевского величества, алло, алло, это Нюрнберг, войска связи, вы вообще-то говорить можете, пожалуйста, да, теперь намного лучше, мне сказали, что здесь располагается эскадрилья британских «москито», ну, конечно же, на аэродроме, можете вы меня соединить с моим старым приятелем, он должен быть каким-нибудь авиационным командиром, нет, нет, английский приятель, так же забавно разговаривает, как и я, правильно, англичанин, по меньшей мере полковник авиации, да, похоже, у вас веселая вечеринка, да, у нас на этом конце не хуже, но вы все же считаете, что сможете соединить меня с полковником авиации Менвиллом?.. Понятно, да, жаль, тогда, если это возможно, свяжите с этой компанией, да, королевские воздушные силы, да, алло, алло, вы меня слышите, полковник.

Менвилл?.. Да, тоже англичанин, Аутвейт, из Ми-6, отдел специальных операций, вы не кузен Сары Финчли, ага, я так и подумал, кажется, я вас видел в тридцать седьмом году, на регате в Хенли вы были рулевым на шлюпке номер два, да, геройский поступок, а вы не из «Магдалены»?.. А в футбол вы не играете, так и думал, нет, не «Магдалены», «Христианская церковь» в тридцатых, языки, попал в эту шпионскую контору, да, гнилое место, хотя спокойное, согласен, да, несколько раз во Францию, так синяки, да, очень рад, что все это кончилось, но я слышал, что Лабур получил очередное генеральское звание, заставил беднягу Уинстона выпрыгнуть из собственных штанов, ужасно пьет, я и сам это слышал, все еще остается?.. Боже милостивый, сейчас?.. Могу поспорить, хотя уже поздновато, все будет по-другому, сейчас что ни меняется, все к худшему, однако пройдет год, другой, десять или двадцать лет, и мы будем говорить, что все было очень здорово, лучшее наше времечко, хотя сейчас все выглядит довольно мрачно, да, в каком-то смысле даже жалко, что все кончается, были славные денечки, разве не так?.. И как там дорогая Сара, действительно, простой валлиец Джонс, Ивс, точно, Ивс, обе ноги, и она все равно за него вышла?.. Ну великолепно, прямо как в романе, Арнем, слышал, он все время лезет на рожон, вот черти, бравые ребята, перед ними мы выглядим бледно, это было зрелище, настоящее зрелище, адъютант у Фроста?.. А как там Джонни?.. Могу побиться об заклад, очень доволен, что теперь свободен, кстати, полковник, Том, Том, алло?.. Это Тони, да, Энтони, майор, в нашей тыловой конторе не очень щедры на звания, не думаю, что это меня удержит после демобилизации, все равно что напишут, слушай, Том, дружище, у меня тут трудности, нет, не то чтобы очень, да вот время поджимает, нужен самолет, на самом деле «москито», хорошая машина, да. — Тони взглянул на Литса, прикрыл рукой микрофон и сказал: — Парень в хламину пьян, — а затем вернулся к разговору, не пропустив ни слова: — Да, кругом лес, всегда удивлялся, как они уворачиваются от фрицевских зениток, пролетают между, хо, хо, хо, очень хорошо, Том, так вот, Том, нам надо быстренько попасть в Швейцарию, знаю, знаю, это лучшая вечеринка с того момента, как Китченер[32] вошел в Хартум и, бог знает, мы все ее заслужили, и это, конечно, только по-приятельски я тебя и прошу, уж слишком срочно, еще один фрицевский узелок, с которым надо покончить, время идет, а у меня нет времени звонить нужным людям наверх, и уж конечно, не с американцами же разговаривать, как обычно, они лучше будут в дурачка играть с русскими, но, как я сказал, было бы очень мило, если бы нас подбросили, да, да, около двух часов, да, понимаю, очень приятно, что ты понимаешь всю важность, да, да, мои лучшие пожелания Саре, и этому парню Джонсу, Ивсу, извини, Ивсу, прелестная девушка, такая храбрая, — и наконец положил трубку на рычаг.

— Он отказал?

— Согласился. Он настолько пьян, что с трудом говорит, да еще музыка у них там вовсю орет. Но в десять часов на взлетном поле в аэропорту Гросройт будет стоять «москито». Вот так.

Он встал, и они с Литсом начали проталкиваться сквозь праздничную толпу в ночь, где их уже ждал Роджер с джипом и автоматами «томпсон».

Репп находился в четырехстах метрах и под углом в тридцать градусов к зоне цели. Это был наилучший вариант: достаточно близко, чтобы уверенно всадить пулю, и достаточно высоко, чтобы не закрывал забор. Он скрючился и притаился за грудой камней. Винтовка с «Вампиром» стояла на камне на двуноге, с привинченной сбоку неуклюжей оптической системой. Репп снял ранец с плеч и положил его рядом с винтовкой, чтобы тот своим весом не помешал ему при стрельбе.

Еще было достаточно света, чтобы рассмотреть здания, лежащие внизу перед ним. Построенные пятьсот лет назад ярым иезуитом, здания были модернизированы и обнесены стеной в начале двадцатого столетия, когда ими завладел орден святой Терезы и превратил все это в монастырь. Все строение выглядело как тюрьма. Церковь, самое старое здание, была невыразительной, даже рядом нельзя поставить с Фрауэнкирхе в Мюнхене: там настоящий памятник папизма, а здесь утилитарное каменное здание с высокой крутой крышей, с двумя колокольнями, на куполах которых установлены маленькие мрачные кресты. Но Репп навел свой бинокль на другое, более крупное строение, жилое помещение ордена, выходившее во двор. В угасающем свете он терпеливо изучал здание, пока не обнаружил недалеко от главного входа с крылечком и импозантной аркой темную деревянную, надежно запертую дверь. Дети должны будут выскочить оттуда.

Их будет двадцать шесть, и ему надо поразить их всех: двадцать четыре, даже двадцать пять будет недостаточно. В рапорте СД говорится, что дети выходят во двор каждую ночь и играют там около сорока минут. Репп прикинул, что примерно в течение пяти секунд они все вместе будут находиться в убойной зоне, которая находится перед дверью, прежде чем рассеются по двору, что существенно затруднит его задачу. Он начнет стрелять, когда последний выйдет из дверей. Конечно, фантастическая задача, но с его — и «Вампира» — способностями вполне выполнимая.

А что, если выйдет двадцать семь целей, или двадцать восемь, или двадцать девять, вместе с монашкой, послушницей или обеими сразу, которые вздумают наблюдать за детьми? Это было вполне возможно, даже вероятно. В Берлине они на этот счет говорили с нотками вины в голосе и неопределенно. Возможно, даже рейхсфюрер, который миллионами посылал на смерть на Востоке, в отношении швейцарской монашки испытывал сомнения. Но они выбрали Реппа благодаря его воле и умению и предоставили ему самому принять это трудное решение. Если монашка должна умереть для того, чтобы сделать мир Judenrein, чистым от евреев, то так оно и будет. Он убьет всех, кого увидит в прицеле.

Когда последний луч света угас, Репп отложил в сторону бинокль, похлопал руками и плотнее запахнул куртку. Он замерз и боялся усталости, которая могла помешать ему. К тому же им владело странное беспокойство: все так просто, все детали оказались на своих местах. Репп был достаточно опытен, чтобы не доверять такой простоте. Он повернул руку и взглянул на часы. Почти девять.

Еще несколько часов.

Было почти девять часов. Пьяный лейтенант пытался что-то объяснить, но его слова то и дело утопали в икоте. Он принял Роджера за офицера и, кажется, думал, что чем больше он икает, тем больше неприятностей ему предстоит, и из-за этого икал еще больше.

— Перевозчик танков, сэр, э, он надорвал свой двигатель, стараясь вытащить его из грязи, э, или просто думал, что он сможет это сделать, сэр, э, он начал его разворачивать и соскочил с дороги…

Окончание сообщения утонуло в икоте.

Лейтенант пытался объяснить, почему грузовик с платформой, предназначенный для перевозки танков, лежит на боку поперек дороги в сверкании дюжины красных огоньков. Вокруг него собралась группа американцев, которым выпало дежурить в эту праздничную ночь, у кого-то из них была бутылка, и это означало, что сегодня ночью они своих обязанностей выполнять не будут.

Что-то подобное случалось на всем пути от самого Шлосс-Поммерсфельдена. Нюрнберг, мифический, как Камелот, все так же лежал где-то вдалеке, и, чтобы попасть туда, им надо было преодолеть еще больше всяких препятствий, чем они уже видели: пьяные радостные мужчины всех национальностей, дорожные аварии, ревущие гудки автомобилей, ослепительные вспышки, стрельба из ручного оружия. И женщины. В маленьком городке Форххайм (на солдатском жаргоне «Факхим»), через который им пришлось просто прорываться, закон о запрещении братания нарушался сплошь и рядом, и самыми ярыми его нарушителями оказались молодые офицеры. В основном это были ребята из колледжей, которых впереди не ждала военная карьера. Они превратили весь город в братскую попойку или студенческую вечеринку. Джип застрял на углу, в хвосте колонны сбившихся в кучу машин, и Литс, в дикой ярости ринувшийся вперед, чтобы выяснить причину затора, увидел две столкнувшиеся штабные машины, в каждой из которых на заднем сиденье горячо обнималась парочка, в то время как вокруг спорили и кричали военные полицейские. Литс вернулся обратно, и они развернулись, пытаясь найти обходной путь, но чуть было не оказались в реке под названием Регниц и чуть не заблудились, пока совершенно пьяный британский майор из гвардии подчеркнуто вежливо не указал им правильный путь.

— О господи, сколько же нам еще ждать, лейтенант? — спросил Литс, перегнувшись через Роджера.

Что-то в его голосе очень удивило юношу. Он сделал шаг назад и начал говорить, стараясь изобразить максимальную трезвость:

— Ремонтный автомобиль уже вышел из Нюрнберга, сэр.

— Господи, — с отвращением простонал Литс.

Он вылез из джипа и, оттолкнув лейтенанта, подошел к грузовику. Чертова штуковина застряла безнадежно, двойная задняя ось соскочила с дороги в кювет и зацепилась за его край, и, когда шофер пытался высвободить его, он просто сотрясал огромную платформу. Теперь все это выглядело как разводной мост на пересечении шоссе и полностью перегородило дорогу. Здесь требовался по меньшей мере тяжелый тягач, а то и вообще подъемный кран. Где-то впереди раздавалась громкая перебранка. Литс посмотрел в круг живого розового света фар и увидел двух стоящих друг перед другом мужчин. Они явно готовы были перейти к кулачным аргументам.

— Эй, что там происходит? — крикнул он.

— Этот гад поставил свою тачку посередине дороги и не хочет ее оттуда убирать, поэтому я сейчас уберу его самого, — объяснил один из них.

— Только попробуй, сосунок, — ответил другой.

— Кончайте это, черт подери, — приказал Литс.

— В этом «Факхиме» есть бабы, — сказал первый, — и я хочу сегодня поразвлечься.

— Ладно, — махнул рукой Литс.

— Эта чертова скотина со своим драным гру…

— Прекратите, я сказал! — рявкнул Литс.

— Капитан, — встрял Роджер.

— Замолчи, Роджер, иди к чертовой матери, с меня на сегодня довольно…

— Капитан, пусть он возьмет наш джип. А мы возьмем его машину. И все счастливы.

— Ты на какой машине? — спросил Литс у солдата.

— Штабной «форд», — мрачно ответил солдат. — Я водитель генерала Таплова. Но слушайте, я не позволю, чтобы с этой машиной что-нибудь случилось.

— Там, в этом «Факхиме», больше кисок, чем ты когда-либо видел за раз в одном месте, — уверенно сказал Роджер. — Некоторые немки так вообще ходят с голыми титьками.

— О господи, — ослабевшим голосом проговорил мужчина.

— Поспеши, а то сейчас все нарвемся на неприятности.

— С голыми титьками?

— Некоторые вообще без всего.

— О господи. На такое стоит посмотреть.

— Поспеши.

— Послушайте, но вы действительно ничего не сделаете с моей машиной?

— Знаешь аэропорт Гросройт в Нюрнберге?

— Ну конечно.

— Машина будет там. Все будет закрыто.

— Отлично, — согласился солдат, — отлично, отлично. — Тут его возбуждение несколько утихло. — Ух ты! Не видел, что вы офицер, сэр.

— Не бери в голову. Сегодня ночью единственное правило — это никаких правил.

— Так точно, сэр.

— Забирай майора и наше барахло, — сказал Литс Роджеру, который уже направился к джипу.

Две группы людей разошлись в тускнеющем свете фар. Один из пьяных солдат взглянул на трех проходящих мимо него мужчин с серьезными лицами, несущих свое автоматическое оружие с какой-то мрачной целеустремленностью.

— Господи, — сказал он, пораженный увиденным, — вы что, ребята, знаете, где еще идет война, или как?

Но ответа так и не получил.

Влезая в штабной «форд», Литс взглянул на свои часы. Он не хотел этого делать, но в эту ночь было много вещей, которых он не хотел делать и которые, он точно знал, ему все же придется сделать, и самое простое из них было посмотреть на часы.

Было почти десять часов.

Было почти одиннадцать часов. От длительного ожидания на холодных камнях Репп испытывал вялость. Все это время он, используя свою незаурядную способность к самоконтролю, полностью блокировал свой мозг, прогнал неприятные мысли, сомнения, укоры сожаления. Он положил свой мозг в огромное, холодное как смерть место, давая ему возможность очиститься в пустоте. Репп никогда с уверенностью не знал, что может произойти в этом похожем на транс состоянии и никогда не разговаривал об этом с другими. Он просто знал, что такое упражнение воли во многом идет ему на пользу, рождает ледяное, сверхъестественное спокойствие, которое является прочным фундаментом для хорошей стрельбы, для действительно фантастической стрельбы. Этому он научился в России.

Но сейчас настало время выйти из этого состояния, разогреться. Репп начал с упражнений, педантичной физической подготовки. Он перевернулся на живот, сцепил пальцы у себя на затылке, локти расставил в стороны. Затем медленно оторвал от земли торс, задрав подбородок вверх, насколько позволяли мышцы живота. Он покачивался, тянулся, чувствуя обжигающую боль по мере того, как росло напряжение мышц; затем с удовольствием расслабился. Вверх, удержаться, расслабиться; цикл из трех позиций, повторенный десять раз. Затем плечи и верхняя часть груди — это было труднее, он не хотел делать классические отжимания, чтобы не испортить чувствительность рук, упираясь ладонями в камни. Для этого он видоизменил отжимания и делал их на локтях: упирался ими в землю, держа кулаки перед глазами. Затем он опустил кулаки, оставив свое тело держаться на локтях, — трудный трюк, от которого вскоре заныли мышцы плеч, груди, всей верхней части тела. Но Репп заставил себя продолжать упражнение и наконец почувствовал, как его тело начало выделять капельки пота, а из воротника куртки заструилась теплота.

Он лег на спину и выставил руки вперед, повращал ими по часовой стрелке, потом наоборот, каждый раз вытягивая их как можно сильнее, заставляя кости еще на лишний миллиметр или более выдвинуться из своего ложа из хрящей и мышц. По мере того как руки наполнялись кровью и вены расширялись, он стал ощущать в них пульсацию. Репп делал каждое упражнение, пока не начинал чувствовать боль, зная, что это пойдет ему на пользу. Затем он стал быстро сжимать и разжимать руки, расставляя пальцы словно когти, до тех пор пока не почувствовал, что они начали гореть и дрожать. Наконец он снова лег на спину и замер без движения. Репп чувствовал, что его тело стало теплым и свободным. Он знал, что все это сейчас превратится в силу, а когда его сердце успокоится и начнет нормально биться, он обретет железное спокойствие. Сквозь полог из сосновых ветвей он уставился на мигающие в мертвом ночном небе звезды. Он внимательно глядел на темноту, нависшую над ним. Она была непроницаемой, мистической, огромной. Репп прислушался к лесным звукам. Он слышал шипение ветра в иголках, заставляющего их тереться друг о друга. Он чувствовал, что наступает необычный момент: он превращается в часть ночи, в ее силу. Ощущение силы разворачивалось в нем, словно спазм. Он тонул в потоке уверенности. Ничто не сможет остановить его. Он представил себе несколько будущих минут. В прицеле здание будет холодным и сплошным. Затем расплывчатый момент, почти что вспышка: из открытой двери в холодную ночь улетучивается тепло, поднимаясь вверх миллиардами крутящихся молекул. И вот в поле зрения появляется дрожащая, расплывчатая фигура, почти как одноклеточное существо, микроб, бактерия, феномен биологии. Затем другая, и еще одна, они суетятся, кружатся в черно-зеленом свете, который им придает «Вампир», и Репп начнет считать… три, четыре, пять… а пальцем отведет рычаг предохранителя STG и начнет наводить… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… перекрестье «Вампира» абсолютно черное, модернизированное пересечение двух линий, и в нем он держит нарисованную фигуру… двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…

И тут он начнет стрелять.

Звук самолета стер созданные образы из глаз Реппа. Он перевернулся на живот и пододвинул камень к винтовке. Он чувствовал спокойствие и целенаправленность, был сгустком воли. Он еще не хочет подтягивать к себе винтовку и слишком долго находиться в позиции для стрельбы.

Звук самолета начал затихать. Репп взглянул на часы. Была почти полночь. Еще уйма времени.

Была почти полночь. Они находились в воздухе уже около часа, и Роджер, может быть, и чувствовал себя когда-либо в своей жизни более несчастным, но не мог припомнить когда. Прежде всего, он боялся. Он еще никогда так не боялся, потому что еще ни разу в жизни не совершал боевых прыжков. Он был так напуган, что ему было больно дышать.

Вплотную за этим ужасом, делая его еще острее, сильнее, следовала горечь. Он испытывал чудовищную горечь. Война закончилась! Этот факт цеплялся за другой: он идет в бой!

Далее, еще ниже по шкале его невезения, было то, что он чувствовал себя очень неуютно. Он сидел, скрючившись в корпусе «москито», который несся вперед со скоростью 408 миль в час. Двухмоторный штурмовик, известный своей маневренностью и скоростью, был рассчитан на трех человек, а Роджер был четвертым после пилота и Аутвейта, которые сидели рядом в верхней кабине, и Литса, который сидел в носовом стеклянном колпаке. Для него нашлось только малюсенькое откидное сиденье, типичная британская штучка, втиснутая в туннель между кабиной и носом, и теперь ему приходилось сгибаться, как негритенку, чистящему туфли. К тому же он был нагружен снаряжением, что делало тесноту еще более невыносимой: во-первых, парашют и, во-вторых, очень странный автомат «томпсон» М-1, одиннадцать фунтов гангстерского дружочка. Хуже всего то, что люк, через который им всем вскоре придется сделать Великий Шаг, похоже, был не очень хорошо закрыт и свободно грохотал всего в футе от Роджера, а холодный воздух завывал через щель. Но вообще-то что на этой посудине не громыхало? Она действительно была деревянной, фанера, клей и парусина, прямо как дейтоновский аэроплан братьев Райт. И такой же холодный. И воняло бензином, а двигатели, достаточно большие, чтобы нести чертов торпедный катер, свисали по обе стороны с крыльев как раз рядом с корпусом, прямо «роллс-ройс 1680», и они страшно вибрировали, наполняя молодые кости Роджера страхом. У него болела голова, и не было аспирина. Он чувствовал легкую тошноту, а совсем недавно заглянул вдоль коридора к Литсу — это было совсем рядом, шесть футов — и увидел через его сгорбленное плечо белизну. Белизну? Это снег, дубина. Затем самолет накренился и плавно опустился вниз. На секунду в животе у Роджера образовалась пустота, и он понял, что они в Альпах. Они пересекают Альпы.

Внезапно Тони нагнулся вниз и оказался рядом с ним, спустившись со своего насеста в кабине. Он грубо отодвинул молодого Роджера, словно тот, черт подери, ничего не значил, и распахнул люк. Холодный ночной воздух ворвался в самолет и проник Роджеру под куртку. Его бледная кожа покрылась пупырышками, и он начал дрожать.

«Что происходит?» — подивился он.

Его «негритянская» лавочка в самолете не была даже снабжена разъемом для переговорного устройства. Весь этот период можно было изобразить в трех веселых картинках: вот он в темном туннеле в брюхе самолета, без возможности что-либо увидеть, не знающий, что происходит; вот внезапно открыли люк; и вот Тони проверяет свое снаряжение. Роджер почувствовал, что Литс пробрался по туннелю и оказался рядом с ним. Литс отчаянно жестикулировал. Он был охвачен каким-то нездоровым возбуждением. В глубине, под ощущением холода и страха, Роджер почувствовал онемение и даже усталость.

Литс прижал один из наушников Тони к уху Роджера и проговорил в свой ларингофон:

— Родж, думаю, мы нашли это место. Мы делаем круг, пилот постарается высадить нас в поле, к западу от монастыря. Тони прыгает первым, затем я, потом ты. Когда приземлишься, увидишь за стеной монастырь, он очень разукрашен орнаментом, четыре этажа…

— Цыплятки, цыплятки, это мама-наседка, тридцать секунд до прыжка, — перекрыл голос Литса спокойный, ровный молодой голос пилота.

— Он будет стрелять из гор за монастырем, прямо во двор. Мы подойдем с противоположной стороны. Наша задача попасть во двор до того, как туда выйдут дети. Понятно?

Роджер обессиленною кивнул.

— Прыгаем с шестисот. И не забудь дернуть за кольцо у парашюта, вытяжного стропа здесь нет.

Роджер в ужасе вдруг осознал, что хотя он и прошел парашютную подготовку, но никогда в жизни еще не дергал за кольцо, всегда был милый вытяжной строп, на который не действовала паника и который обязательно раскрывал для него парашют. А что, если это кольцо примерзнет?

— Десять секунд, цыплятки.

Тони посмотрел на них. Его лицо было вымазано камуфляжной краской. Десантная шапочка надвинута глубоко на уши. Он поднял вверх большой палец — очень подходящий жест для второй мировой войны. Но вторая мировая война ведь закончилась.

— Пошли, цыплятки, пошли!

Тони нырнул вперед. За ним последовал Литс.

Роджер бросил быстрый взгляд на часы. Было все еще около полуночи. На какую-то долю секунды ему пришла в голову мысль, что он может затаиться и вернуться в Нюрнберг вместе с парнем в кабине. Но пока он раздумывал над такой альтернативой, его ноги, похоже, сами, по собственной воле, приняли героическое решение и поднесли его к дыре в днище самолета. Он упал в тишину.

Настало время стрелять.

Репп, как всегда, был очень спокоен. Теперь остались только он и винтовка. Ее слегка маслянистый запах, знакомый запах среди ароматов леса, достиг его носа, и он воспринял это как заверение в успехе. Дыхание стало ровным и плавным, как тихая музыка, снабжая его тело потоком кислорода. Репп чувствовал себя необыкновенно живым, сосредоточенным, веселье щекотало нервы. Великое уныние прошло.

Он оперся на локти — живот и грудь прижаты к камням, ноги расставлены для опоры — и подтянул к себе винтовку. Прижал приклад к плечу. Сжал пистолетную ручку винтовки, металл с пластиком, холодные как кость, но быстро согревающиеся в его руке.

Репп установил оружие на двуногу, чувствуя его быстрый ответ на свои движения. Оно казалось живым, послушным. Репп обладал особым чувством к оружию, в его руках оружие оживало, было словно зачарованным. Другой рукой он выставил окуляр прицела «Вампира». Проверил заряд батарей. Указательный палец Реппа нашел изгиб курка, а найдя его, опустился.

Он передернул затвор, который скользнул по маслянистой поверхности, оказав небольшое сопротивление, затем со щелчком достиг упора, и Репп отпустил его, дав ему самостоятельно вернуться на место, унося из магазина в ствол первый патрон со специальным медленным зарядом, одновременно открывая пылезащитный козырек казенной части. Вся система слаженно работала, подчиняясь воле Реппа: газовая камера, ручка и сам затвор, подающая система и замок — все части двигались и вставали на свои места внутри оружия, и он, наблюдая, как части движутся, щелкают и встают на место, получал огромное удовольствие. Репп проверил переключатель рода стрельбы: полуавтоматическая — и снял винтовку с предохранителя.

Воздушный поток унес Тони. Литсу казалось, что он спускается в какой-то липкой патоке. Он видел англичанина в тридцати метрах ниже и метрах в ста в сторону, видел, как ветер треплет белое полотнище его парашюта, но больше ничего разглядеть было нельзя. Гудение моторов «москито» осталось только в памяти. Литс опускался в тяжелой тишине, а за минуту до того, как его ноги коснулись земли, он увидел, как трепещет парашют приземлившегося Тони. В момент приземления Литс испытал взрыв боли, из глаз у него посыпались искры, а ноги сразу же начали ныть. Он сделал ошибку, попытавшись освободить их от веса своего тела, упал на плечо и ягодицы и секунду лежал в растерянности, ошеломленный ударом. Парашют Тони трепетал на том конце поля, уже ни к чему не прикрепленный. Литс тяжело встал на ноги. Они болели, как черт знает что, но, похоже, работали нормально. Он расстегнул ремни, почувствовал, как они соскальзывают с него, и встряхнулся, чтобы полностью освободиться от парашюта.

— Черт, — сказал кто-то совсем рядом одновременно со звуком шлепнувшейся плоти и сотрясением земли.

Литс взглянул туда и увидел Роджера, который вставал на ноги, борясь со своей парашютной упряжью.

Литс скинул с плеча «томпсон» и огляделся вокруг. Он находился сейчас в долине, на лугу, по колено в траве, а вокруг маячили низкие холмы. Ему показалось, что примерно в четверти мили он различает здание и окружающую его стену.

— Туда, — прошипел он все еще не пришедшему в себя молодому сержанту и медленно побежал, превозмогая боль.

Тони нигде не было видно.

Тони бежал. Он быстро сокращал расстояние. Чувствовалась боль, но небольшая. Он не знал, где его автомат, — потерял его во время приземления. Но цель все еще оставалась далеко впереди.

Он просто продолжал бежать. Кто-то другой внутри его тела тяжело дышал. Ему хотелось откашляться или вообще остановиться. Пробежка. Они что, не представляют, что некоторые джентльмены не бегают вульгарно по полям, доводя себя почти до тошноты, так что их собственный пот начинает жечь им кожу? Джентльмены никогда не потеют. Сапоги казались до невозможного тяжелыми, а высокая трава замедляла движение. Но Тони чувствовал в себе абсолютную ясность.

Репп откинул крышку прицела и наконец — последний шаг — положил свободную руку на винтовку, прямо возле коробки. Он прижал правый глаз к мягкой резиновой чашке окуляра.

Мир, по понятиям «Вампира», был зеленый и безмолвный.

Репп чувствовал себя очень терпеливым и почти полезным. Он ощущал себя не частью истории, а самой историей, грубой силой, проникшей в ночь, чтобы настоящее сделать будущим. Возможно, что на данный момент это и выглядит дикостью, но при взгляде из далекого будущего это будет Добром, Справедливостью и Честностью.

В прицеле закрутились огоньки, словно миллиард миллиардов молекул вырвались из открытых дверей.

«Настало время вашей встречи с судьбой», — подумал Репп.

Вспыхнуло неясное пятно света, в котором с трудом можно было узнать человеческую фигуру. Затем другое.

Репп пропустил их сквозь перекрестье прицела, в то время как там появлялись все новые и новые точки.

— Сюда, сюда, мои детки, мои прекрасные детки, идите к папочке, — начал он ворковать.

Литс почти умирал от изнеможения. Он не был бегуном. Ему хотелось упасть на траву и втянуть в себя целую кварту прохладного кислорода. Роджер бежал рядом с ним. Парень догнал его, этот идиотский теннис сделал его сильным и быстрым, но Литс не даст ему обогнать себя. Это Тони там впереди у ворот?

Ворота!

Его охватило тоскливое чувство, почти рыдание.

Как же они пройдут сквозь ворота?

Тони толкнул дверь в стене. Она даже не пошевелилась.

Репп насчитал уже девятнадцать, затем двадцать. Палец Реппа лежал на спусковом крючке, убирая оттуда слабину, свободный ход.

У Реппа было уже двадцать один, двадцать два.

Литс пытался добраться туда. Ему никогда этого не сделать. У него было ужасное предчувствие относительно следующих нескольких секунд.

— Тони! — закричал кто-то, наверное, он сам.

Одна из старых уловок Инверейлор-хауза, усвоенная еще в первые дни курсов, проводимых Отделом специальных операций в Шотландии. Инструктор был бывшим гонконгским инспектором полиции и знал все хитрости своей профессии, в том числе и такую:

«Если перед вами замок в двери, а вы хотите туда войти и при этом спешите, скажем за вами идет фриц, выньте свой револьвер, как это делают ребята из голливудских ковбойских фильмов, и выстрелите, но не в замок — в этом отношении все киношки врут. Вы просто поймаете рикошет пули прямо себе в грудь. Стреляйте не в замок, а в дерево, под углом, за замок. Из этого вашего большого четыреста сорок пятого получится отличная отмычка».

Странно, что это всплыло в голове так быстро, после пяти лет непростой жизни и как раз в нужный момент.

Осторожно держа дуло «уэбли» в двух дюймах от дерева ворот, под углом к старой медной пластине замка, Тони выстрелил. Последовала белая ослепительная вспышка.

У Реппа было уже двадцать пять. В спусковом крючке не было никакой слабины. Но что происходит?

— Kinder[33], — закричал Тони на своем безупречном немецком, — плохой дядька видит вас в темноте, плохой дядька видит вас в темноте!

Когда они начали разбегаться, он видел их белые лица и белые глаза, выделявшиеся в ночи. Они были как призраки. Тони слышал паническое шарканье ног по камням двора, слышал визг и выкрики. Должно быть, он казался им гигантом, кошмарным существом. Они, наверное, решили, что он и есть тот плохой дядька, который может видеть в темноте: бежит по двору, дыхание тяжелое, лицо темное, в руках большой пистолет. Еще одна ироническая зарисовка в его коллекцию.

Как быстро они все исчезли! Некоторые из них, убегая, задели его за ногу, и все же на это ушла лишь одна секунда. Они попрятались, как маленькие зверьки. Он больше их не видел.

Женщина плакала, насмерть перепуганная и ничего не понимающая.

«Мы хорошие ребята, мадам», — хотел объяснить Тони.

Он услышал, как кричит Литс. Что ему надо?

Репп выстрелил.

Литс подбежал к воротам. Он слышал, как дети кричат и убегают. Он видел разбегающиеся фигурки, словно бы уносимые темнотой. Кто-то плакал. Женский голос, высокий от неудержимого страха и безнадежности, твердил: «Bitte, bitte»[34].

— Уходи, бога ради, уходи!

Пуля снесла Тони полголовы. Он лежал на земле посреди двора, в темной луже, расплывающейся вокруг него по камням.

Затем Репп выстрелил в него еще раз.

Часть III

Endlosung (Окончательное решение)

8 мая 1945 года, рассвет

30

Дойдя почти до безумия, Литс наконец остановился. Он и впрямь на какое-то время сошел с ума, когда кричал что-то в сторону гор после того, как Репп застрелил Тони. Литс даже расстрелял целый магазин, в отчаянии бесполезно рассыпая трассирующие пули по безликому темному склону холма. Роджер ударил Литса плечом сразу под оба колена, Литс вскрикнул от удара и упал, и тогда Роджер крепко прижал его к земле в арке открытых ворот и, напрягая все свои силы, оттащил под защиту стены.

— Господи, — в ярости кричал Роджер, — хотите, чтобы вас убили?

Литс угрюмо посмотрел на него, но Роджер увидел в его глазах проблеск сумасшествия, лучик тайного безумия, сверкнувший в его зрачках, как у оборотня, и, когда Литс дернулся к оружию, Родж был готов к этому и сильно ударил его по шее своим правым предплечьем, рукой теннисиста, толстой, как бычья нога, оглушив его. — Там только смерть, — орал вышедший из себя Роджер. Затем Литс начал настаивать на том, чтобы забрать тело:

— Мы не можем оставить его там. Мы не можем оставить его там.

— Забудьте об этом, — сказал Роджер. — Ему уже все равно. И мне все равно. И детям все равно. И самому Реппу наплевать на все. Послушайте, вам надо отдохнуть от этого. Разве вы не видите? Вы выиграли!

Но вот этого Литс и не видел. Он посмотрел через двор на Аутвейта. Сотня ручейков крови вытекала из него по камням монастырского двора, застревая в трещинах и выбоинах. Его лицо и голова были совершенно изуродованы, глаз выбит, внутренности, выкинутые газом, разбросаны вокруг. Репп с несвойственной для него яростью выпустил в Аутвейта целый магазин. После этого он направил оружие на неодушевленные веши и в призрачном мире, изображаемом «Вампиром», изрешетил дверь, через которую исчезли некоторые из ребят, затем методично выбил все окна, выпустил автоматическую очередь в фигуру святого в нише церкви и наконец в каком-то вдохновении сбил оба креста с колоколен. «Совсем повернутый», — думал Роджер.

Теперь, по прошествии нескольких часов, на востоке начали появляться первые признаки рассвета. Литс вел себя тихо, постепенно приходя в себя, как предполагал Роджер. Сам он был очень доволен своим хладнокровием под неприятельским огнем. На его друга, Эрнеста Хемингуэя, это определенно произведет впечатление. Он даже спас жизнь капитана. Ты спас жизнь командира и заслужил что-то вроде медали, разве не так? Чего стоит капитан? Серебряной звезды? По крайней мере, бронзовой. Бронзовой-то уж точно.

Роджер гадал, какую медаль он получит, а точнее, какую ему запросить, когда Литс спокойно сказал:

— Ну ладно, Роджер. Пошли его брать.

Реппу надо было научиться жить с поражением. Это была еще одна проверка воли, еще одно обязательство; а привычка выигрывать грубо обрывалась, уходила в прошлое. Все это оставалось в прошлом. Раздумывать над тем, как и почему он проиграл, было непродуктивно.

Он объяснял это самому себе, лежа в темноте долгие часы после стрельбы. И все же ему было очень досадно: цель была так близка.

Репп знал, что одного он убил. Теперь стоял вопрос: сколько еще осталось? И будут ли они его преследовать? И еще один вопрос, не менее интригующий: кто они? Следует ли ему убегать прямо сейчас?

Последнее он уже откинул. Его единственное преимущество заключалось в «Вампире». Прибор уже выработал свой ресурс, но они-то этого не должны были знать. Они знают только то, что он может поражать цели в темноте, а они — нет. Было бы глупо отказаться от этого преимущества и бежать в темноту, вверх по склону, через дремучий лес, который был ему незнаком. Ошибка может стоить ему очень дорого, даже оказаться фатальной.

Конечно, они не пойдут преследовать его в темноте. Они пойдут при свете, после рассвета, когда смогут его видеть. Они отправятся за ним, когда у них будет больше шансов.

Если отправятся.

А отправятся ли? Вот это действительно сложный вопрос. В конце концов, они выиграли, они его остановили, спасли этого еврейского свиненка, спасли деньги и, возможно, самих евреев, если таковые еще остались. Разумный человек, профессионал, конечно же, не пойдет. Он будет удовлетворен полученной победой и не станет бессмысленно рисковать. На их месте он принял бы именно такое решение. Отправиться в незнакомые горы за скрывающимся снайпером, владеющим самым замечательным оружием в мире? Глупо. Нелепо. Безумно. Непрактично. И тут он понял, что они за ним пойдут.

Репп улыбнулся в темноте. Он испытывал счастье. Он сделал последний шаг в своем проникновении в разум противника; и только сейчас, когда все было кончено, когда род людей СС был на грани исчезновения с лица земли, Репп понял, как сильно он хочет убить американца.

Роджер дважды мигнул. Во рту у него пересохло.

— Подождите секундочку, — попросил он.

— У нас никогда не будет лучшего шанса. Мы можем это сделать. Я тебе это гарантирую.

— Отыграться? — спросил Роджер единственное, что пришло ему в голову.

— Отыграться. — Литс был как никогда серьезен.

— Он д-д-давно ушел. «Чертов подонок».

— Нет. Только не Репп. В ночи он считает себя королем.

— Я не герой, — признался Роджер и почувствовал, как у него по всему телу пробежала дрожь.

— А кто герой? — поинтересовался Литс — Слушай внимательно, ладно?

Роджер хранил молчание.

— Он может видеть в темноте, правильно?

— Да для него сейчас все равно что полдень!

— Нет. Неправильно. Айхманн сказал, они пытались сделать это устройство, «Вампир», как можно легче. Значит, Реппу надо нести его.

— Ну.

— Он сказал, что аппарат каким-то образом действует от солнца. Устройство набирает от солнца какую-то энергию.

— Ну.

— Ты где-нибудь здесь солнце видишь?

— Нет.

— «Вампир» себя выработал. У него нет соков. Он пуст. И Репп слеп.

«О господи», — подумал Роджер.

— Вы хотите, чтобы мы пошли туда и…

— Нет, — ответил Литс где-то очень близко. Хотя Роджер его и не видел, но чувствовал исходящее от него тепло. — Я хочу, чтобы туда пошел ты.

Теперь Репп был слеп. Это были трудные часы; более слабый человек, оставшись один в ночной тишине, поддался бы соблазну убежать.

Он размышлял, живо ухватывая самую суть из хитросплетений стоящей перед ним проблемы.

Главной сложностью был сам «Вампир». Теперь, в нерабочем состоянии, это сорок килограммов бесполезного веса. В перестрелке все происходит очень быстро. Приходится много двигаться и стрелять в доли секунды. Может быть, снять прибор?

С другой стороны, этот аппарат уникален. Если найти нужного покупателя (им могут быть даже американцы), то аппарат, возможно, стоит миллионы. У этого устройства есть реальное будущее, в отличие от всего остального.

Перестрелка с перебежками, если таковая случится в ближайшие несколько часов, заставит его гоняться по всей горе. Если он снимет «Вампир» и спрячет его, он может никогда больше его не найти или просто не сумеет больше вернуться сюда.

Решение этого вопроса Реппу подсказала его уверенность в себе.

Он решил оставить «Вампир».

— Нет, Роджер, — повторил капитан. — Ты. Ты пойдешь туда.

— Я, э…

— Вот как я все это придумал. Сколько нас, он не знает. Но главное, он не подозревает, что мы знаем о бесполезности «Вампира». Тогда он решит, что если мы и пойдем за ним, то только с первыми лучами света. И вот как я все это себе представляю. В этой операции два этапа. Этап первый: Родж быстро идет в горы. До рассвета у тебя почти час. Иди вверх, держись подальше от оврагов, двигайся тихо. Ничего особенного здесь нет. Просто иди. В пункте номер одиннадцать он настаивал на дистанции в четыреста метров. Таким образом, чтобы он попал в зону действия твоего «томпсона», тебе надо подняться в горы на двести — двести пятьдесят метров. Уловил?

Роджер даже не знал, что ответить.

— Этап второй: ровно в семь тридцать, не раньше и не позже, черт подери, я выхожу из прикрытия. Совершенно открыто, весь на виду.

На одну секунду Роджер прекратил думать о себе.

— И вы мертвец, — сказал он. — Мертвее не бывает. Вы и шага не успеете сделать, как он вас продырявит.

— А после этого, Родж, ты его убьешь. Ты будешь достаточно близко, чтобы заметить, откуда пойдет низкоскоростная пуля. Он не будет знать, что ты сидишь там. Теперь главная задача — выждать. Ждать! Пока ты не движешься, с тобой будет все в порядке. Начнешь двигаться — и он прихлопнет тебя. Именно так работают эти парни, на терпении. После того как он выстрелит, он выждет полчаса, может быть, час. Это трудно. Но просто подожди, когда он выйдет. Он выйдет, Роджер. Может, ты даже удивишься, как близко он был от тебя. Вероятно, на нем один из этих камуфляжных костюмов с зелеными и коричневыми пятнами. И тут ты прицелься хорошенько, держи автомат так, чтобы пуля шла именно в него. Очередями по пять-шесть выстрелов, не рискуй стрелять длинными очередями, чтобы не заклинило автомат. Даже когда он упадет, продолжай стрелять. Используешь один магазин, возьми второй. Продолжай стрелять. Не расхолаживайся. Постарайся всадить несколько пуль ему в мозги. Размажь его мозги по всей земле.

Роджер издал тихий нечленораздельный звук. Литс взял у парня оружие и начал проверять его.

— Полагаю, из автомата ты стрелял? Отлично, здесь тридцатизарядный магазин. Я поставил его на полный автомат, но в стволе патрона нет. Итак, это М-1, армейский вариант. Затвор сбоку, а не сверху, как в гангстерских фильмах. Просто оттяни его назад, он защелкнется, ему не надо возвращаться обратно на место, он стреляет с открытым затвором.

Литс вернул оружие Роджеру.

— Помни: дождись, пока он выйдет. Это самое важное. И учти, что его выстрел по звуку будет совсем не похож на выстрел. Он не будет громким, как сильный удар или что-то такое. Но ты его услышишь. Затем жди, черт побери, сколько раз я должен это повторять? Жди! Жди весь день, если потребуется. Понятно?

Роджер с открытым ртом уставился на него.

— Твой ход, Роджер. Наступил решающий момент матча.

«Он хочет, чтобы я пошел туда?» — в ужасе думал Роджер. Расстояние от угла стены до гор казалось бесконечностью.

— Запомни, Роджер: все начнется в полвосьмого.

Литс хлопнул парня по плечу, прошептал ему на ухо:

— Пошел, — и подтолкнул к горам.

Становилось все светлее. Он видел, как внизу перед ним из неясных очертаний возникают четкие контуры монастыря. Посередине двора лежало тело, больше никого не было.

Репп нажал на рычаг, и полупустой магазин оказался у него в руке. Он выбросил отработанный, достал из сумки новый и поставил его на место.

Он навел винтовку, склонился над ней и через прицел осмотрел пространство между деревьями. Постепенно становилось все светлее; запели птицы. Теперь Репп чувствовал запах леса, влажный и прохладный. Ночь подходила к концу.

Если здесь есть человек, то он скоро покажется.

Репп ждал, проявляя нечеловеческое терпение.

Литс понимал, что вот-вот настанет его очередь.

Он сидел скрючившись в тени монастырской стены, сердце у него бешено стучало, в голове он спешно искал повод не выходить на открытое пространство. Было уже достаточно светло, а его наручные часы «Булова» продолжали идти, маленькая и большая стрелка стремились вот-вот соединиться. Роджер ушел, но Литс не особенно задумывался о Роджере. Он думал о тех долгих ста ярдах, которые ему придется пройти, прежде чем он достигнет безопасного покрова деревьев. Человек, который спешит, может добраться туда за двенадцать секунд. Но Литсу нельзя было спешить. Раз Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи… пятнадцать Миссисипи, которые можно посчитать за целую вечность. Он прикинул, что может получиться шестнадцать, а то и семнадцать Миссисипи.

Он снял куртку и засучил рукава, но ему все равно было жарко. Он проверил шнурки на ботинках — завязаны туго, скинул фуражку и снял шпалы с петлиц. Больше ничего в голову не приходило.

Литс снова посмотрел на часы. Медленно тянулись секунды. Казалось, они падали с его часов и с треском исчезали в траве. Он попробовал с оптимизмом подумать о том, что наступит потом. Но вместо этого почувствовал, как к горлу подступила рвота. Дыхание было тяжелым, ноги похолодели и стали негнущимися, во рту все пересохло.

Он огляделся и увидел, что начинается погожий день; на совершенно чистом небе из-за гор показалось бледное солнце. В небе над головой виднелось только несколько пушистых облачков. Литс понимал, что если не возьмет себя в руки, то будет изучать природные аномалии до 1957 года. Черт подери, ему очень хотелось пить.

Он вновь посмотрел на свои «Булова», и они сообщили ему плохие новости: наступает время выходить. Остались считанные секунды.

Он поднялся в полный рост, в сотый раз проверил свой автомат: магазин пристегнут, полный, переключатель стрельбы на полном автомате, автомат снят с предохранителя, затвор взведен. До леса еще очень далеко.

«Не прозевай, Роджер, — подумал он, — черт подери, только не прозевай».

И он снова подумал о Сьюзен. «Все, к чему ты прикасаешься, превращается в смерть», — сказала она. Сьюзен. «Сьюзен, я не хотел причинить тебе боль. У меня этого и в мыслях не было». Он не испытывал к ней никакой ненависти. Ему бы очень хотелось, чтобы она сейчас была здесь и он мог бы поговорить с ней.

И еще он думал о Реппе, который сейчас скрывается за деревьями, склонившись к винтовке.

«Булова» сказали, что настало время, и он побежал.

Репп следил за тем, как американец отрывается от стены. Он заметил его несколько минут назад: этот дурак постоянно высовывался наружу, а потом прятался обратно. Репп мог бы уже вышибить ему мозги, но был зачарован этим зрелищем.

Это не имеет значения. Репп с ленцой наблюдал за ним. Такой простой выстрел, просто держать его на кончике мушки, следовать за ним, убрать свободный ход курка. Крупная здоровая особь, волосы взъерошены, не в форме; неужели это тот парень, который уже несколько месяцев охотится за ним? Когда бежит, прихрамывает — больная нога или что-то в этом роде.

Репп чувствовал пальцем упругость курка.

Он оставил толстому американцу жизнь.

Ему это не нравилось. Все слишком просто. Он чувствовал, что в любой момент может разделаться с этим раздосадованным парнем, чувствовал свою власть над ним. Парню еще нужно подняться в гору на 400 метров, пробираясь сквозь заросший лес. И Репп знал, что тот пойдет сюда, как бык, отчаянно и напролом, громко продираясь сквозь кусты. Можно разделаться с ним в любой момент.

Он подумал о том, что после того, как американец был виден ему в последний раз, он на несколько часов потерял возможность видеть. А если другой американец в это время пошел через лес? Это вполне возможно при том условии, что они знают о слабом месте «Вампира». Впрочем, следует предполагать, что они знают несколько больше, чем он думает. Отсюда вывод: есть еще один человек.

Теоретически этот человек может прятаться на склоне, в любом месте в зоне действия автомата или ручной гранаты, просто сидеть и поджидать его. Как только Репп выстрелит, он обнаружит себя. Поэтому он посоветовал себе запастись терпением. Пускай этот толстяк будет у него слева, пускай с такими явными усилиями поднимается по склону. Он может и подождать.

А теперь надо последить за вторым парнем. Где тот может быть? Похоже, что если такой парень действительно существует, то он должен был договориться с этим толстяком и выбрать себе такое место, чтобы не попасть на линию огня своего приятеля. Исходя из этого, если первый американец находится слева, то второй должен прятаться где-то справа? Репп понимал, что у него есть четыре или пять минут до того, как толстяк окажется в опасной близости от него.

Он начал методично изучать свой правый фланг.

«И что теперь? — гадал Роджер. — Парень, должно быть, куда-то уже ушел. Он бы обязательно продырявил капитана».

С того места, где он находился, он прекрасно видел медленную, ковыляющую пробежку Литса. Он видел, как тот бежал и развернулся, хотя видно было не так уж и много — мешал густой лес, торчащие из земли камни, кустарник.

Литс был так уверен, что немец выстрелит! Однако ничего не произошло. Роджер осмотрел лежащий перед ним пейзаж. Пот заливал ему руки. В ухе у него гудел жук. Рассматривать лес было все равно что считать звезды. Так можно скоро сойти с ума. Лес как будто шептал, мелькал, мигал у него перед глазами. Воображение Роджера рождало фантастические тени, которые прятались среди деревьев. Камни кололи его и вызывали беспокойство.

Идти или оставаться на месте? Литс ничего толком не сказал. Он говорил ему: «жди, жди», но не сказал, что делать, если выстрела так и не последует. Вполне возможно, он должен продолжать ждать. Литс ничего об этом не говорил. А если Реппа уже и след простыл? Какого черта ему здесь околачиваться? Это не какой-нибудь придурок. Это серьезный, решительный человек.

С другой стороны, с чего бы ему уходить, если в темноте все козыри в его руках?

Роджер не имел ни малейшего представления, что делать.

Литс далеко углубился в лес, погрузился во мрак. Присев за ствол, он немного отдышался. Здесь склон был еще пологим, но впереди начинал подниматься вверх. Идти туда было рискованно.

Присев на корточки, он попытался рассмотреть, что происходит среди деревьев. Его поле зрения простиралось всего на несколько футов вверх: везде одни деревья, деревья и несколько камней на склоне.

Литс надеялся, что у Роджера хватит сообразительности оставаться в засаде. Он ведь должен понимать, что игра осталась той же самой, что Литсу надо вызвать огонь на себя.

"Только не подведи, Роджер.

Он тебя убьет".

Литс снова собрался с силами. Он сомневался, что у него еще остались какие-то силы, но это надо было выяснить. Он начал подниматься по склону, от камня к камню, ныряя, утиным шагом, перебежками, создавая больше шума, чем следовало бы.

Роджер огляделся. Несколько лучей солнца пробились сквозь укрывавший его лиственный покров. У него было такое ощущение, что он находится где-то в старой церкви и солнечные лучи проникают сквозь щели в крыше. Он по-прежнему ничего не видел. Он представил себе, что Репп уже сидит в кафе в Буэнос-Айресе.

"А тем временем я сижу здесь, потею.

Вот если бы я хоть что-то мог разглядеть.

Вот если бы кто-нибудь сказал мне, что надо делать!"

Он осторожно начал пробираться наверх.

Другой американец поднялся из-за пригорка всего лишь в ста пятидесяти метрах ниже по склону, оставаясь наполовину скрытым в тени. Но опытный глаз Реппа сразу уловил движение.

Он не почувствовал никакого восторга, просто поднял винтовку, установил ее на двуногу и быстро подтянул к себе.

Американец был всего лишь мальчишкой, даже с этого расстояния можно было рассмотреть мягкие, не сформировавшиеся окончательно черты лица, юношеский загар. Он поднялся, как нервная ящерица: глаза стреляют вокруг, движения скованы, насмерть перепуган.

Репп знал, что толстяк через несколько секунд уже поднимется по склону. Ему даже казалось, что он слышит, как тот продирается сквозь кусты. Очень плохо, что они не поднимаются рядышком, в этом случае он мог бы снять их одним движением винтовки, не переставляя двуноги.

Репп подстроил прицел, навел его на грудь молодого человека. Мальчишка нырнул вниз.

Черт бы его побрал! Осталось несколько секунд до того, как толстяк окажется в зоне досягаемости выстрела.

Может, направить винтовку на толстяка?

Ну давай, парень. Давай!

К счастью, мальчишка появился снова, прикрыв рукой глаза от солнца, на его лице была написана глупая озадаченность. Он поднялся в уже отмеченном секторе огня, его грудь, казалось, скрылась за неясными очертаниями металла.

Репп выстрелил.

Прошла всего лишь доля секунды между звуком выстрела и тем моментом, когда Литс понял, что это такое; он тут же поднялся, подтянул к плечу автомат, представил себе Роджера — убитого Роджера — и выстрелил.

«Стреляй еще, дурак, стреляй», — сказал он сам себе.

Он вгляделся в щель прицела. Автомат застучал, посылая пули в тот сектор леса, откуда, если верить ушам Литса, раздался выстрел Реппа. Он видел поднявшийся фонтанчик пыли в том месте, где пуля ударилась в землю.

Винтовка опустела, и он упал на лесную подстилку; руки дрожали, сердце бешено колотилось, в ушах все еще звучали выстрелы, а сам он пытался поменять магазин. Пыль или дым, во всяком случае, что-то тяжелое и едкое наполнило воздух, облаками плавало в нем. Совершенно растерявшийся, он не видел ничего, что могло бы сойти за человеческое существо.

Литс понимал, что сейчас ему надо нападать, идти вперед под прикрытием собственного огня. Он вскочил, задержался только на мгновение, за которое выпустил очередь из пяти патронов, дважды поскользнулся на сосновых иголках, покрывавших прошлогодний папоротник, но, несмотря на это, продолжал бежать пригнувшись.

Автоматическая очередь прошила ветки над его головой, он упал на землю, и пули пролетели поверху, осыпав его щепками и песчинками. И опять, подняв свой автомат, он выпустил короткую очередь на звук выстрелов, затем очень быстро для такого крупного мужчины перекатился направо, в то время как немец уже выпустил очередь, ориентируясь на вспышки и звук выстрелов, подняв фонтанчики пыли и грязи. Литсу показалось, что он видел проблеск оружия противника, но, когда он поднял автомат к плечу и собрался стрелять, все уже пропало.

Секундой позже слева и наверху он уловил движение человека среди путаницы сосновых иголок и снова навел автомат, но движение тут же исчезло, и он обнаружил, что смотрит через прицел в пустое пространство, на зелень леса и поднятую пыль.

И все же он его видел. По крайней мере, он видел этого снайпера.

Репп быстро поменял магазин. Он тяжело дышал и броском упал на землю. У него по щеке текла кровь: пуля из автомата ударилась о камень рядом с ним и осколок камня, кусочек свинца или что-то в этом роде ударило ему в бровь.

На данный момент он лежал в безопасном отдалении. Автомат мог поражать цель в пределах ста метров, его STG поражал на расстоянии четырехсот. Смешно приближаться и устраивать гангстерскую перестрелку. Слишком многое может произойти в этот момент, слишком изменчива удача, слишком многое зависит от ее каприза, и пуля может просто отрикошетить от камня. На секунду Репп вспомнил ту еврейскую детскую игрушку, в которую он играл в пункте №11: ты пускаешь ее вращаться, и она останавливается на какой-нибудь букве. Ничто уже не может поменять этой буквы. Ничто. Все зависело только от удачи. Ему не хотелось иметь с этим никакого дела.

Он поднимется выше и достанет этого человека издалека.

Снайпер начал подниматься выше.

Литс тоже прекрасно понимал важность расстояния. Он пробирался сквозь деревья, заставляя себя идти вперед. Вблизи у него еще был шанс. Он помнил, что «Вампир» довольно тяжел и Репп не сможет быстро подниматься по склону. Надо держаться как можно ближе к снайперу, чтобы дождаться возможности выстрелить прямо в цель. Если он отстанет, то Репп расстреляет его без всяких затруднений.

Подъем становился все круче. Он пробирался вперед, хватаясь свободной рукой за стволы деревьев. У него в животе бренчали осколки стекла, а пот ручьем заливал лицо. Пыль налипла ему на губы, а ноги ужасно болели. Несколько раз он падал на землю и всматривался вверх, надеясь заметить движение снайпера, но не видел ничего, кроме зелени.

«Вампир» был до невозможности тяжел. Если бы было время, то Репп скинул бы его с плеч и забросил вон. Но для того, чтобы отвинтить от винтовки прицел, требовались минуты. Минуты, которых у него не было.

Он приостановил свое восхождение и оглянулся.

Ничего.

Где этот американец?

Кто бы мог подумать, что он в состоянии так продвигаться? Для того чтобы так быстро идти, надо быть каким-нибудь атлетом.

Репп взглянул наверх. Впереди лежал крутой склон. Он пожалел, что у него нет с собой воды. Репп тяжело дышал, от лямок онемела вся верхняя часть его тела.

Он и этот парень — одни в швейцарских горах.

Впервые ему в голову пришла мысль, что он может умереть.

Черт подери, черт подери, почему он не выбросил эту штуковину? Черт с ним, с «Вампиром». Черт с ними со всеми: с рейхсфюрером, с самим фюрером, с маленькими еврейскими детишками, со всеми евреями, которых он убил, со всеми русскими, со всеми американцами, со всеми англичанами, со всеми поляками. Черт бы их всех побрал. Тяжело дыша, он заставил себя идти дальше.

Впереди выросла груда камней. Подойдя к ней, Литс замешкался. Она выглядела слишком опасной. Он выглянул из-за нее. Ничего. Надо идти вперед, идти вперед.

Он уже почти миновал эту кучу камней, массируя, теребя свою правую ногу, чтобы она смогла проделать несколько последних дюймов.

«Ну вот я и здесь, толстяк, упавший на камни и напуганный настолько, что едва вижу, что творится вокруг».

Ему оставалось пройти несколько дюймов, и он не мог этого сделать. Его нога дошла наконец до предела, как Литс и подозревал с самого начала. Виноват кусок немецкого металла, который не сумели обнаружить доктора и не вынесло на поверхность током крови. Боль пронзила его, словно удар молнии. Он закачался, потеряв равновесие и стараясь сдерживать крик, но тут почувствовал, что, несмотря на все усилия, падает назад.

В падении он успел повернуться боком и ударился плечом. В голове замелькали яркие вспышки. Пыль забила ему рот. Он отчаянно закрутился, стараясь найти свое оружие.

Он увидел оружие и в тот же момент увидел Реппа.

Снайпер был выше него на 200 метров, спокойный, как статуя.

Ему никогда не добраться до винтовки.

Литс оттолкнулся больной ногой, чтобы прыгнуть к своему «томпсону».

Выстрелив в него, Репп потерял всякое любопытство. Ему было наплевать на американца. Он знал, что американец мертв, и это делало его совершенно неинтересным.

Репп отложил винтовку и снял с плеч рюкзак.

Его плечи чертовски болели, но, почувствовав облегчение, запели на свободе. Он с удивлением обнаружил, что дрожит. Ему хотелось смеяться или плакать. Между первым и последним выстрелами прошло всего лишь несколько минут.

Он подошел очень близко, этот здоровый парень, который шел напролом, как бык. «Ты и я, мы с тобой крутанули драйдел, и я выиграл. Ты проиграл. Но ты был так близок к победе, так близок». Та пуля, которая ударилась в скалу всего лишь в дюйме, а может и ближе от его головы? Реппа передернуло от одной этой мысли. Он притронулся к ране. Кровь уже запеклась. Он осторожно потер рану.

Ему очень хотелось закурить, но сигарет с собой не было, ну и ладно.

Шоколад.

Шофер дал ему плитку шоколада.

Внезапно вопрос его выживания стал зависеть от того, найдет ли он эту плитку. Его пальцы начали ощупывать карманы и мешочки и в конце концов сомкнулись на чем-то маленьком и твердом. Он вынул плитку, зеленая фольга сверкнула на солнце. Как забавно: ты можешь карабкаться на горы, бежать, стрелять и после всего этого найти маленький квадратик в зеленой фольге, нетронутый, настоящий. Он развернул шоколадку.

Великолепно.

Репп сразу почувствовал себя лучше. Он тут же успокоился и взял себя в руки. «Нибелунги» проиграли, но определенные вещи просто не могут произойти. Он не проиграл, его знания в последний момент его не подвели.

Он получил удовольствие: в борьбе он был великолепен, если еще учесть, сколько усилий потребовалось, чтобы занять позицию для стрельбы и высидеть последовавшую за этим долгую бессонную ночь. Для такой короткой акции это было ужасное напряжение.

Репп впервые обратил внимание на то, где он находится. Вокруг него торжественно поднимались Альпы. Угрюмые, удивительные, как старики, чьи лица стары от снега, в своем безмолвии они кажутся особенно мрачными. А внизу видны мягкие и зеленые долины.

Внезапно он понял, что у него еще есть будущее. Это его немного испугало. И все же у него есть швейцарский паспорт, у него есть деньги, у него есть «Вампир». Все эти три возможности можно неплохо использовать.

Улыбаясь, Репп встал. Теперь оставалась последняя обязанность — вернуться. Он закинул за спину рюкзак, уже не казавшийся таким тяжелым. Благослови бог Ганса-жида и его последние десять килограммов. Он забросил за плечо винтовку.

Несколько минут он продирался сквозь лес, замечая при этом все его прелести. Через какое-то время он вышел на высокогорный альпийский луг, несколько дюжин акров сочной травы. Трава лежала на солнце, не отбрасывая тени.

Над головой на алмазно-голубом, чистом и ясном фоне парили и клубились облачка. Солнце прямо-таки сверкало. Прохладный ветерок ласкал лицо.

Репп начал пересекать луг. Он снял свою форменную полевую фуражку и машинально вытер лоб рукавом, почувствовав на нем теплые лучи.

Он продолжал идти вперед и скоро подошел к концу луга. Здесь трава, прежде чем смениться рощицей, образовала невысокий барьер. Этот барьер стоял перед ним, как невысокая стена, нарушаемая кое-где чертополохом, папоротником и даже несколькими желтыми дикими цветочками.

Он оглянулся на поле. Оно было пустым и чистым. Оно было таким чистым. Ничто не нарушало его нетронутой однообразности. Для Реппа этот вид был великолепен. Картина рая. Трава слегка колыхалась под утренним бризом.

«Вот здесь для меня кончилась война», — подумал он.

Он знал, что ему еще надо пройти несколько километров по девственному сосновому лесу, затем предстоит переход вдоль гребня и наконец последний спуск в другой мрачный лес.

Осталось всего несколько часов.

Репп возобновил свой путь и начал пробираться на вершину гряды. Снова стали попадаться желтые бутоны, целые дюжины, сотни цветов открывали ему свои лица. Он снова приостановился, ослепленный этим зрелищем. Казалось, цветы впитывают свет из воздуха, а затем стреляют им в него обжигающими вспышками энергии. Начался день, спокойный и мирный. Каждая соринка, каждая пылинка будто застыла в ярком воздухе. Небо кричало голубизной, поднимающиеся в нем кучевые облачка казались в своей белизне жирными и маслянистыми. От всей этой красоты Репп даже почувствовал легкое головокружение. У него было такое впечатление, что он слышит музыкальный хор.

Освобождалась неизвестная энергия, она захватывала и окутывала его. Он чувствовал себя преображенным. Он ощущал связь с космосом. Репп повернулся к солнцу, которое стояло над гребнем, и в его пульсирующем сиянии увидел подтверждение своим надеждам, а когда там же поднялись две фигуры, которые закрывали свет, он сначала принял их за желаемое благословение.

Они были видны неотчетливо.

Одной рукой Репп прикрылся от солнца.

Тот, что крупнее, смотрел на него мрачно, а у мальчика на миловидном лице вообще не было никакого выражения. Их автоматы были подняты и наведены на него.

Репп уже было открыл рот, чтобы заговорить, но тот, что был крупнее, опередил его.

— Господин Репп, — сказал он негромко, — du hast das Ziel nicht getroften.

Он использовал фамильярное «ты», словно обращался к старому доброму другу.

«Ты промахнулся».

Репп почувствовал, что он наконец попал в ров.

Они застрелили его.

Роджер спускался с гребня, меняя на ходу магазин. Немец лежал, повернувшись лицом вверх, глаза у него были пустыми. Он был полностью открыт для перекрестного огня. Кровь была повсюду. Немец напоминал пособие на уроке анатомии. И все же Роджер осторожно, как поцелуй, подставил к его черепу автомат и выпустил очередь из пяти патронов, которая разнесла череп на части.

— Господи, этого вполне достаточно, — крикнул Литс с вершины гребня.

Родж, забрызганный кровью и плотью, встал в полный рост.

Литс устало спустился с гребня холма и подошел к телу.

— Поздравляю, — сказал Роджер, — вам достались оба уха и хвост.

Литс присел и перевернул тело на живот. Он снял с плеча винтовку, осторожно скользя ремнем вдоль руки и стараясь не задеть курок.

— Ну вот и все, — сказал он.

— Браво, — поздравил Роджер.

Литс высвободил курок и магазин из захвата мертвой руки. Он раскрыл карабин и взглянул через его дуло на солнце.

— Голых девочек там нет? — поинтересовался Роджер.

— Все, что я увидел, так это грязь. Вагон грязи. Заметны все выстрелы, которые прошли через него. Все этот чистый маслянистый свинец. Нарезка забита. Там гладко, как на зеркальной поверхности.

— И все же он чуть было не сломал иголку моей жизни, — заметил Роджер.

— Это все твое воображение, — возразил Литс — В конце полета пули виляли как сумасшедшие. Нет, «Вампир» оказался бесполезным. Его нельзя было ни на что нацелить. Даже у человека с кремневым ружьем было больше шансов попасть в нас.

На это Роджер ничего не ответил. Но что-то не давало Литсу покоя.

— Одно я не могу понять, — сказал он. — Почему Фольмерхаузен ничего ему не сказал? Ведь они так хороши в мелочах. В деталях. Почему Фольмерхаузен его не предупредил?

Роджер изобразил на своем лице озадаченность, которая, по его мнению, вполне соответствовала состоянию ума Литса. Но на самом деле ему на все это было наплевать, и он задал более волнующий его вопрос.

— Эй, — выпалил он с внезапной радостью. — Эй, капитан. Послушайте.

— Ну?

— Я ведь вел себя отлично, правда?

— Великолепно. Ты настоящий герой.

Но на данный момент в его голове присутствовали другие, настоящие герои, еврей Шмуль и Тони Аутвейт. Сейчас наступил тот момент, который мог бы их порадовать. Нет, не совсем. Шмуль ненавидел насилие, ему бы это радости не доставило. А Тони? Разве можно что-то определенно сказать про Тони? Сьюзен? Нет, Сьюзен бы это точно не принесло никакой радости. Сьюзен увидела бы только двух зверей, склонившихся над кровью третьего.

— Ну, — сказал Роджер и ухмыльнулся. — Вы не считаете, что я заслужил медаль? — доверительно спросил он. — Я ведь вел себя очень храбро, правда? Для моих родственничков это будет очень много значить.

Литс сказал, что он об этом подумает.

Приложение: StG-44

StG-44 (нем. SturmGewehr-44 — штурмовая винтовка 44 года) — немецкий автомат, разработанный во время Второй мировой войны.

История создания

История нового автомата началась с разработки фирмой Polte (Магдебург) промежуточного патрона 7.92x33 мм уменьшенной мощности для стрельбы на дистанции до 1000 метров, в соответствии с требованиями, выдвинутыми HWaA (Heereswaffenamt — Управление вооружений вермахта). В 1935—1937 годах были проведены многочисленные исследования, в результате которых первоначальные тактико-технические требования HWaA к конструкции оружия под новый патрон были переработаны, что привело к созданию в 1938 году концепции легкого автоматического стрелкового оружия, способного одновременно заменить в войсках пистолеты-пулемёты, магазинные винтовки и ручные пулемёты.

18 апреля 1938 года HWaA заключило с Хуго Шмайссером, владельцем фирмы C.G. Haenel (г. Зуль, Тюрингия), контракт на создание нового оружия, получившего официально обозначение MKb (нем. Maschinenkarabin — автоматический карабин). Шмайсер, возглавлявший конструкторскую группу, передал первый опытный образец автомата в распоряжение HWaA в начале 1940 года. В конце этого же года контракт на проведение исследований по программе MKb. получила фирма Walther под руководством Эриха Вальтера. Вариант карабина этой фирмы был представлен офицерам отдела артиллерийско-технического снабжения HWaA в начале 1941 года. По результатам стрельб на полигоне в Куммерсдорфе автомат Вальтера показал удовлетворительные результаты, однако доводка его конструкции продолжалась в течение всего 1941 года.

В январе 1942 года HWaA потребовало от фирм C.G. Haenel и Walther предоставить по 200 карабинов, получивших обозначения MKb.42(Н) и MKb.42(W) соответственно. В июле состоялась официальная демонстрация опытных образцов обеих фирм, по результатам которой HWaA и руководство Министерства вооружений остались в уверенности, что доработки автоматов закончатся в самое ближайшее время и уже в конце лета начнётся производство. Планировалось изготовить 500 карабинов к ноябрю, а к марту 1943 года довести ежемесячное производство до 15 000, однако после августовских испытаний HWaA внесло новые требования в ТТЗ, что ненадолго задержало начало производства. По новым требованиям на автоматах должен был быть смонтирован прилив для штыка, а также иметься возможность крепления ружейного гранатомёта. В дополнение к этому у фирмы C.G. Haenel возникли проблемы с субподрядчиком, а у Walther — с налаживанием производственного оборудования. В результате, к октябрю не был готов ни один экземпляр MKb.42.

Производство автоматов росло медленно: в ноябре Walther изготовила 25 карабинов, а в декабре — 91 (при планировавшемся ежемесячном производстве 500 штук), но благодаря поддержке Министерства вооружений фирмам удалось решить основные производственные проблемы, и уже в феврале план производства был превышен (1217 автоматов вместо тысячи). Некоторое количество MKb.42 приказом министра вооружений Альберта Шпеера отправилось на Восточный фронт для прохождения войсковых испытаний. В ходе испытаний было выявлено, что более тяжёлый MKb.42(Н) хуже сбалансирован, но надёжнее и проще конкурента, поэтому HWaA отдало своё предпочтение именно конструкции Шмайсера, однако потребовало произвести в ней некоторые изменения:

* замена УСМ на курковую систему Вальтера, надёжную и обеспечивающую большую кучность боя одиночными выстрелами;

* иная конструкция шептала;

* установка флажкового предохранителя вместо вводившейся в паз рукоятки перезаряжания;

* короткий ход газового поршня вместо длинного;

* более короткая трубка газовой камеры;

* замена окон большого сечения для выхода остаточных пороховых газов из трубки газовой камеры на 7-мм отверстия, для повышения надёжности оружия при эксплуатации в сложных условиях;

* технологические изменения в затворе и затворной раме с газовым поршнем;

* изъятие направляющей втулки возвратно-боевой пружины;

* снятие прилива для штыка вследствие пересмотра тактики использования автомата и принятия на вооружение гранатомета Gw.Gr.Ger.42 с иным способом крепления на стволе;

* упрощённая конструкция приклада.

Благодаря Шпееру модернизированный автомат принимается на вооружение в июне 1943 года под обозначением МР-43 (нем. Maschinenpistole-43 — пистолет-пулемет 43 года). Подобное обозначение служило своеобразной маскировкой, поскольку Гитлер не желал производить оружие нового класса, страшась мысли о том, что на военных складах окажутся миллионы устаревших патронов для винтовок.

В сентябре на Восточном фронте 5-я танковая дивизия СС «Викинг» провела первые полномасштабные войсковые испытания МР-43, по результатам которых было установлено, что новый карабин является эффективной заменой пистолетам-пулеметам и магазинным винтовкам, увеличившей огневую мощь пехотных подразделений и снизившей необходимость использования ручных пулемётов.

Гитлер получил множество лестных отзывов о новом оружии от генералов СС, HWaA и лично Шпеера, в результате чего в конце сентября 1943 года появилось распоряжение о начале массового производства МР-43 и его принятии на вооружение. Той же осенью появился вариант МР-43/1, отличавшийся изменённой конфигурацией ствола для возможности установки 30-мм ружейного гранатомёта MKb. Gewehrgranatengerat-43, который навинчивался на дульную часть ствола, а не крепился зажимным устройством. Также изменению подвергся приклад.

6 апреля 1944 года верховным главнокомандующим был издан приказ, в котором название МР-43 было заменено на МР-44, а в октябре 1944 года оружие получило четвёртое и окончательное название — StG-44. При этом в конструкцию самого автомата изменений внесено не было.

StG-44 поступал на вооружение отборных частей вермахта и Ваффен-СС, а после войны стояли на вооружении казарменной полиции ГДР (1948—1956 годы) и ВДВ армии Югославии (1945—1950 годы).

Описание

УСМ — куркового типа. Спусковой механизм позволяет вести одиночный и автоматический огонь. Переводчик огня расположен в спусковой коробке, а концы его выходят наружу с левой и правой сторон. Для ведения автоматического огня переводчик нужно переместить вправо на букву «D», а для одиночного огня — влево на букву «Е». Автомат снабжен предохранителем от случайных выстрелов. Этот предохранитель флажкового типа находится ниже переводчика огня и в положении у буквы «F» блокирует спусковой рычаг.

Питание автомата патронами осуществляется из отъёмного секторного двухрядного магазина емкостью 30 патронов. Шомпол располагался необычно — внутри газопоршневого механизма.

Секторный прицел винтовки позволяет вести прицельный огонь на дальности до 800 м. Деления прицела нанесены на прицельной планке. Каждое деление прицела соответствует изменению дальности на 50 м. Прорезь и мушка треугольной формы. На винтовке могли быть установлены также оптический и инфракрасный прицелы. При стрельбе очередями по мишени диаметром 11,5 см на дистанции 100 м более половины попаданий укладывались в круг диаметром 5,4 см. Благодаря использованию менее мощных патронов сила отдачи при выстреле была вдвое ниже, чем у винтовки Mauser 98. Одним из главных недостатков StG-44 была его относительно большая масса — 10,3 кг для автомата с боекомплектом, что на килограмм больше массы Mauser 98 с патронами и штыком. Также нелестных отзывов заслужил неудобный прицел и демаскирующее стрелка пламя, вырывающееся из ствола при стрельбе.

Для метания ружейных гранат необходимо использовать специальные патроны с 1,5 г (для осколочных) или 1,9 г (для бронебойно-кумулятивных гранат) пороховым зарядом.

С автоматом можно было использовать специальные кривоствольные устройства Krummlauf Vorsatz J (пехотное с углом искривления 30 градусов) или Vorsatz Pz (танковое с углом искривления 90 градусов) для стрельбы из-за окопа и танка соответственно, рассчитанные на 250 выстрелов. Был создан вариант автомата для снайперов с фрезерованным креплением для оптических прицелов ZF-4 кратности 4Х или ночных инфракрасных прицелов ZG.1229 «Вампир».

Источник

http://ru.wikipedia.org/wiki/Stg-44

«То, из чего стреляют в СНГ»: Справочник стрелкового оружия/Под общей редакцией А. Е. Тараса.- Мн.: Харвест, 1999. 656 с — «Коммандос»

Примечания

1

«Наше обозрение» (польск.).

2

Еврей? (нем.).

3

Начиная со штандартенфюрера на петлицах была дубовая ветка.

4

Сказок (нем.).

5

Название операции по депортации ненадежных элементов из Голландии и Бельгии, в литературе переводится как '"Мрак и туман".

6

Пистолет-пулемет (нем.).

7

Конрад Джозеф (настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский) (1857 — 1924) — английский писатель, по национальности поляк.

8

Коуард Ноэл Пирс (1899 — 1973) — английский драматург, актер, сценарист. В 1942 г исполнил главную роль в снятом по его сценарию фильме «В котором мы служим» («Повесть об одном корабле») о мужестве англичан.

9

Паттон Джордж Смит (1885-1945) — американский генерал В 1944 — 1945 гг руководил наступлением Третьей армии на территории Франции и Германии.

10

Имеется в виду Хайнц Гудериан (1988 — 1954), немецкий генерал-полковник.

11

Если Шеффер в СС, то он гауптштурмфюрер, а не капитан.

12

Боже мой (идиш, нем).

13

Примечение переводчика: Вообще-то такого калибра нет, в этих автоматах использовался калибр 7.62 мм.

Уточнение от nowhere-man: переводчик в данном случае не прав. 7.62 это калибр Российский/Cоветский или NATO (он же 0.30, 0.303)

7.92x33мм (7.92x33mm Kurz) — немецкий промежуточный патрон времён Второй мировой войны.

Ещё в начале Второй мировой войны немецкие конструкторы начали разработку автоматического оружия под патрон, промежуточный по мощности между пистолетным и винтовочным патроном (7.92x57 мм). Базовым был принят промежуточный патрон 7.92x33 мм, разработанный в инициативном порядке немецкой фирмой «Polte» Магдебург.

14

«Иллюстрированный обозреватель» (нем.).

15

Очевидно, имеется в виду танк «ИС-1» или «ИС-2».

16

Город у австро-германской границы, неподалеку от которого, в Оберзальцберге, находилась вилла Бергхоф, принадлежавшая Гитлеру.

17

Секретный штабной документ (нем.).

18

Уэллс Орсон (1915 — 1985) — американский кинорежиссер и актер, исполнитель главных ролей в поставленных им фильмах.

19

День D — здесь день высадки союзных войск в Европе (6 июня 1944 г).

20

Дакотская группа — группа с распределенными функциями взаимовыручки.

21

Oberkommando der Wehrmacht (нем.) — главный штаб вооруженных сил Германии.

22

У Хантера непереводимая игра слов: love означает не только «любовь», но и «ноль» при игре в теннис.

23

Французский теннисист и производитель спортивной одежды

24

Ди Маджо Джо (1914-1999) — знаменитый американский бейсболист; первый муж Мэрилин Монро. Уильямс Тед — американский бейсболист, начал свою карьеру в 1939 г.

25

«Хрустальная ночь» (нем.) — ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, когда по всей Германии прошли массовые репрессии в отношении еврейского населения.

26

Здесь: расступись! (от нем. heraus).

27

Сумерки богов (нем., миф.).

*

Примечание от nowhere-man: Переводчик поленился. В переводе с немецкого это означает - просто “в швейцарский банк”.

28

По-английски reams означает «рулоны».

29

Мой господин (нем.).

*

Примечание от nowhere-man: Переводчик поленился. На самом деле Репп сделал вот что:

вставил газовый поршень, ручку и возвратно-боевую пружину на ствольную коробку, вставил затвор

30

Девушек (нем.).

31

Найвен Дэвид (1910-1983) — английский актер театра и кино.

32

Китченер Гораций Герберт (1850 — 1916) — английский фельдмаршал, в конце XIX века руководил подавлением восстания в Судане.

33

Дети (нем.).

34

Пожалуйста, пожалуйста (нем.).

Content

Стивен Хантер
Мастер-снайпер

Часть I Schutzenhaus (Тир) Январь — апрель 1945 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть II Gesamtlosung (Генеральное решение) Апрель — май 1945 года

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть III Endlosung (Окончательное решение) 8 мая 1945 года, рассвет

30

Приложение: StG-44

Примечания