Слуцкий Борис

Стихи (3)

Борис Абрамович Слуцкий

- Баллада о догматике - Баня - Бесплатная снежная баба - Бог - В углу - Внешность мышления - Воссоздать сумею ли, смогу... - Все ее хвалили, возносили... - Всем лозунгам я верил до конца... - Голос друга - Госпиталь - Длинные разговоры - Звонки - Золотую тишину Вселенной... - Из нагана - История над нами пролилась... - Кельнская яма - Лошади в океане - Молчаливый вой - Нам черное солнце светило... - Нарушались правила драки... - Натягивать не станем удила - Нелюдские гласы басов... - Немка - Ничего! - Новые слова - О прямом взгляде - Обучение ночью - Оказывается, война... - Определю, едва взгляну... - Оставили бы в покое... - Отъезд - Песня (Ползет обрубок по асфальту...) - Писаря - Под этим небом серым... - Полюс - Посад - Последнею усталостью устав... - Про евреев - Прозаики - Разные измерения - Руку притянув к бедру... - Русский спор - Счастье - это круг. И человек... - Терпенье - Трибуна - У каждого были причины свои... - Фунт хлеба - Хозяин - Человечеству любо храбриться... - Я был плохой приметой... - Я судил людей и знаю точно...

ГОЛОС ДРУГА Памяти поэта Михаила Кульчицкого

Давайте после драки Помашем кулаками, Не только пиво-раки Мы ели и лакали, Нет, назначались сроки, Готовились бои, Готовились в пророки Товарищи мои.

Сейчас все это странно, Звучит все это глупо. В пяти соседних странах Зарыты наши трупы. И мрамор лейтенантов Фанерный монумент Венчанье тех талантов, Развязка тех легенд.

За наши судьбы (личные), За нашу славу (общую), За ту строку отличную, Что мы искали ощупью, За то, что не испортили Ни песню мы, ни стих, Давайте выпьем, мертвые, За здравие живых! Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск, "Вышэйшая школа", 1982.

* * * Нам черное солнце светило, нас жгло, опаляло оно, сжигая иные светила, сияя на небе - одно.

О, черного солнца сиянье, зиянье его в облаках! О, долгие годы стоянья на сомкнутых каблуках!

И вот - потемнели блондины. И вот - почернели снега. И билась о черные льдины чернейшего цвета пурга.

И черной фатою невесты окутывались тогда, когда приходили не вести, а в черной каемке беда.

А темный, а белый, а серый казались оттенками тьмы, которую полною мерой мы видели, слышали мы.

Мы ее ощужали. Мы ее осязали. Ели вместе со щами. Выплакивали со слезами. Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.

ОТЬЕЗД Уезжающие - уезжают, провожающие - провожают, и одни, совсем одни остаются потом они.

Только рявкнет гудок паровозный, реактивный взревет самолет одиночество холод грозный превращает в снег и в лед.

Превращает в мрак и в стужу, в феврали, январи, декабри. Это все случается тут же, на перроне - гляди, смотри.

И становится слово прочерком. И становится тишью - звень. И становятся люди - почерком в редких письмах в табельный день. Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.

МОЛЧАЛИВЫЙ ВОЙ Закончена охота на волков, но волки не закончили охоты. Им рисковать покуда неохота, но есть еще немало уголков, где у самой истории в тени на волчьем солнце греются волчата. Тихонько тренируются они, и волк волчице молвит:- Ну и чада!В статистике все волчье - до нуля доведено. Истреблено все волчье. Но есть еще обширные поля, чащобы есть, где волки воют. Молча. Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.

* * * Все ее хвалили, возносили, на руках носили, а жалеть ее считалось стыдно, дерзко и обидно. Для меня она была дивизией в полном окружении, молча продолжающей сражение. Для меня она была дорогой, по которой танки рвутся к счастью, раздирая грудь ее на части. Очередь стоит у сельской почты длинная - без краю и межей. Это - бабы получают то, что за убитых следует мужей. Одинокая, словно труба на подворье, что д 1000 отла сгорело, руки отвердели от труда, голодуха изнурила тело. Вот она - с тремя полсотнями. Больше нету. Остальное - отняли. Остальное забрала судьба. Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.

* * * Я был плохой приметой, я был травой примятой, я белой был вороной, я воблой был вареной. Я был кольцом на пне, я был лицом в окне на сотом этаже... Всем этим был уже.

А чем теперь мне стать бы? Почтенным генералом, зовомым на все свадьбы? Учебным минералом, положенным в музее под толстое стекло на радость ротозею, ценителю назло?

Подстрочным примечаньем? Привычкою порочной? Отчаяньем? Молчаньем? Нет, просто - строчкой точной, не знающей покоя, волнующей строкою, и словом, оборотом, исполенным огня, излюбленным народом, забывшим про меня... Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Счастье - это круг. И человек Медленно, как часовая стрелка, Движется к концу, то есть к началу, Движется по кругу, то есть в детство, В розовую лысину младенца, В резвую дошкольную проворность, В доброту, веселость, даже глупость.

А несчастье - это острый угол. Часовая стрелка - стоп на месте! А минутная - спеши сомкнуться, Загоняя человека в угол.

Вместо поздней лысины несчастье Выбирает ранние седины И тихонько ковыряет дырки В поясе - одну, другую, Третью, ничего не ожидая, Зная все. Несчастье - это знанье. Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.

ЛОШАДИ В ОКЕАНЕ

И.Эренбургу

Лошади умеют плавать, Но - не хорошо. Недалеко.

"Глория" - по-русски - значит "Слава",Это вам запомнится легко.

Шёл корабль, своим названьем гордый, Океан стараясь превозмочь.

В трюме, добрыми мотая мордами, Тыща лощадей топталась день и ночь.

Тыща лошадей! Подков четыре тыщи! Счастья все ж они не принесли.

Мина кораблю пробила днище Далеко-далёко от земли.

Люди сели в лодки, в шлюпки влезли. Лошади поплыли просто так.

Что ж им было делать, бедным, если Нету мест на лодках и плотах?

Плыл по океану рыжий остров. В море в синем остров плыл гнедой.

И сперва казалось - плавать просто, Океан казался им рекой.

Но не видно у реки той края, На исходе лошадиных сил

Вдруг заржали кони, возражая Тем, кто в океане их топил.

Кони шли на дно и ржали, ржали, Все на дно покуда не пошли.

Вот и всё. А всё-таки мне жаль их Рыжих, не увидевших земли. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ТРИБУНА Вожди из детства моего! О каждом песню мы учили, пока их не разоблачили, велев не помнить ничего. Забыть мотив, забыть слова, чтоб не болела голова.

...Еще столица - Харьков. Он еще владычен и державен. Еще в украинской державе генсеком правит Косиор.

Он мал росточком, коренаст и над трибуной чуть заметен, зато лобаст и волей мечен и спуску никому не даст.

Иона, рядом с ним, Якир с лицом красавицы еврейской, с девическим лицом и резким, железным

вымахом руки.

Петровский, бодрый старикан, специалист по ходокам, и Балецкий, спец по расправам, стоят налево и направо.

А рядышком: седоволос, высок и с виду - всех умнее Мыкола Скрыпник, наркомпрос. Самоубьется он позднее.

Позднее: годом ли, двумя, как лес в сезон лесоповала, наручниками загремя, с трибуны загремят в подвалы.

Пройдет еще не скоро год, еще не скоро их забудем, и, ожидая новых льгот, мы, площадь, слушаем трибуну.

Низы,

мы слушаем верхи, а над низами и верхами проходят облака, тихи, и мы следим за облаками.

Какие нынче облака! Плывут, предчувствий не тревожа. И кажется совсем легка истории большая ноша.

Как день горяч! Как светел он 1000 ! Каким весна ликует маем! А мы идем в рядах колонн, трибуну с ходу обтекаем. Борис Слуцкий. Судьба. Стихи разных лет. Москва, "Современник", 1990.

* * * Оставили бы в покое худую траву бурьян. Не рвали бы, не пололи, не ставили бы в изъян.

Быть может, солнцем и тенью, жарой, дождем, пургой в лекарственные растенья выбьется этот изгой.

А может быть, просто на топку сухие бы стебли пошли. На пользу. Оставьте только в покое среди земли.

Под небом ее оставите, худую траву бурьян, и после в вазу поставите прекрасный цветок бурьян. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть.

Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной.

Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел.

В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба - ее порывы и длинноты.

Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Руку

притянув

к бедру

потуже, я пополз на правой,

на одной. Было худо.

Было много хуже, чем на двух и чем перед войной.

Был июль. Войне была - неделя. Что-то вроде: месяц, два... За спиной разборчиво галдели немцы.

Кружилась голова.

Полз, пока рука не отупела. Встал. Пошел в рост. Пули маленькое тело. Мой большой торс.

Пули пели мимо. Не попали. В яму, в ту, что для меня копали, видимо, товарищи упали. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Воссоздать сумею ли, смогу Образ человека на снегу? Он лежит, обеими руками Провод, два конца его схватив, Собственной судьбой соединив Пустоту, молчание, разрыв, Тишину Между двумя кусками.

Пулемет над головою бьет, Слабый снег под гимнастеркой тает... Только он не встанет, не уйдет, Провода не бросит, не оставит.

Мат старшин идет через него, И телефонистку соблазняют... Больше - ничего. Он лежит. Он ничего не знает.

Знает! Бьет, что колокол, озноб, Судорога мучает и корчит. Снова он застыл, как сноп, как гроб. Встать не хочет.

Дотерпеть бы! Лишь бы долежать!.. Дотерпел! Дождался! Долежался! В роты боевой приказ добрался. Можно умирать - или вставать. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ФУНТ ХЛЕБА Сколько стоит фунт лиха? Столько, сколько фунт хлеба, Если голод бродит тихо Сзади, спереди, справа, слева.

Лихо не разобьешь на граммы Меньше фунта его не бывает. Лезет в окна, давит рамы, Словно речка весной, прибывает.

Ели стебли, грызли корни, Были рады крапиве с калиной. Кони, славные наши кони Нам казались ходячей кониной.

Эти месяцы пораженья, Дни, когда теснили и били, Нам крестьянское уваженье К всякой крошке хлеба привили. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

БАЛЛАДА О ДОГМАТИКЕ - Немецкий пролетарий не должон!Майор Петров, немецким войском битый, ошеломлен, сбит с толку, поражен неправильным развитием событий.

Гоним вдоль родины, как желтый лист, гоним вдоль осени, под пулеметным свистом майор кр 1000 ичал, что рурский металлист не враг, а друг уральским металлистам.

Но рурский пролетарий сало жрал, а также яйки, млеко, масло, и что-то в нем, по-видимому, погасло, он знать не знал про классы и Урал.

- По Ленину не так идти должно!Но войско перед немцем отходило, раскручивалось страшное кино, по Ленину пока не выходило.

По Ленину, по всем его томам, по тридцати томам его собрания. Хоть Ленин - ум и всем пример умам и разобрался в том, что было ранее.

Когда же изменились времена и мы - наперли весело и споро, майор Петров решил: теперь война пойдет по Ленину и по майору.

Все это было в марте, и снежок выдерживал свободно полоз санный. Майор Петров, словно Иван Сусанин, свершил диалектический прыжок.

Он на санях сам-друг легко догнал колонну отступающих баварцев. Он думал объяснить им, дать сигнал, он думал их уговорить сдаваться.

Язык противника не знал совсем майор Петров, хоть много раз пытался. Но слово "класс"- оно понятно всем, и слово "Маркс", и слово "пролетарий".

Когда с него снимали сапоги, не спрашивая соцпроисхождения, когда без спешки и без снисхождения ему прикладом вышибли мозги,

в сознании угаснувшем его, несчастного догматика Петрова, не отразилось ровно ничего. И если бы воскрес он - начал снова. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

`НИЧЕГО!` Небрежение жизнью: молча, без качания прав изо всей умирали мочи, прав кто или не прав, холост кто или многодетен, обеспечен или беден.

Не цеплялись, не приспособлялись, а бестрепетно удалялись и истаивали в голубизне, не настаивая на отсрочке. Это все было близко мне. Я и сам бы при случае.

Строчки из речей не застряло в ушах. Только крики: судьбы не затягивали. Умирали, словно шаг в сторону, в сторонку отшагивали.

Средь талантов народа всего красноречие не фигурировало. Превалировало и лидировало славное словцо: "Ничего!" Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ОБУЧЕНИЕ НОЧЬЮ Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок.

Рубеж для перехода выбираю. В поход антифашиста собираю. Надеюсь, в этот раз антифашист присяге верен и душою - чист.

Надеюсь, что проверены вполне анкета, связи с партией, подпольем, что с ним вдвоем мы дела не подпортим... А впрочем, на войне как на войне

и у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.

На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.

Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.

Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.

Мы оба сделаем

все, что должны. до встречи

в шесть часов после войны! Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ДЛИННЫЕ РАЗГОВОРЫ Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год,

войною вздыбленный, И голос: "Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!" (С большими орденами, С гвардейскими усами.) - Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?И капитан усатый Желает рядом сесть. - Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. - А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотны 1000 й, А говорят - полезный. Мы едем и беседуем Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.

А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.

Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:

За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.

Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?

Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.

Вам, горьким - всем, горючим - всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Оказывается, война не завершается победой. В ночах вдовы, солдатки бедной, ночь напролет идет она.

Лишь победитель победил, а овдовевшая вдовеет, и в ночь ее морозно веет одна из тысячи могил.

А побежденный побежден, но отстрадал за пораженья, восстановил он разрушенья, и вновь - непобежденный он.

Теперь ни валко и ни шатко идут вперед его дела. Солдатская вдова, солдатка второго мужа не нашла. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ПЕСНЯ

На перекрестке пел калека.

Д. Самойлов Ползет обрубок по асфальту, какой-то шар, какой-то ком. Поет он чем-то вроде альта, простуженнейшим голоском.

Что он поет, к кому взывает и обращается к кому, покуда улица зевает? Она привыкла ко всему.

- Сам - инвалид. Сам - второй группы. Сам - только год пришел с войны.Но с ним решили слишком грубо, с людьми так делать не должны.

Поет он мысли основные и чувства главные поет, о том, что времена иные, другая эра настает.

Поет калека, что эпоха такая новая пришла, что никому не будет плохо, и не оставят в мире зла,

и обижать не будут снохи, и больше пенсию дадут, и все отрубленные ноги сами собою прирастут. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

РАЗНЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ От имени коронного суда Британского, а может быть, и Шведского, для вынесенья приговора веского допрашивается русская беда.

Рассуживает сытость стародавняя, чьи корни - в толще лет, исконный недоед, который тоже перешел в предание.

Что меряете наш аршин на свой аршин, в метрической системе? А вы бы сами справились бы с теми, из несших свастику бронемашин?

Нет, только клином вышибают клин, а плетью обуха не перешибают. Ведь бабы до сих пор перешивают из тех знамен со свастикой, гардин без свастики, из шинелей.

И до сих пор хмельные инвалиды кричат: - Кто воевал, тому налей! Тот первый должен выпить без обиды. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ПОЛЮС Где сходятся восток и запад, сливаясь в север, там юг везде, куда ни взглянешь, там - полюс. Когда-то - точка приложенья надежд геройских, а ныне - станция на льдине с месткомом, недолгим ожиданьем почты и стенгазетой.

Там полюс, и командировку туда дают, но неохотно, поскольку он давно описан, и даже слишком, как посадки тридцать седьмого года, когда Папанин сидел на ль 1000 дине, на полюсе, и думал: сюда - не доберутся. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * У каждого были причины свои: Одни - ради семьи. Другие - ради корыстных причин: Звание, должность, чин.

Но ложно понятая любовь К отечеству, к расшибанью лбов Во имя его Двинула большинство.

И тот, кто писал: "Мы не рабы!"В школе, на доске, Не стал переть против судьбы, Видимой невдалеке.

И бог - усталый древний старик, Прячущийся в облаках, Был заменен одним из своих В хромовых сапогах. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ЗВОНКИ Диктаторы звонят поэтам по телефону и задают вопросы. Поэты, переполненные спесью, и радостью, и страхом, охотно отвечают, ощущая, что отвечают чересчур охотно.

Диктаторы заходят в комитеты, где с бранью, криком, угрозами, почти что с кулаками помощники диктаторов решают судьбу поэтов. Диктаторы наводят справку. - Такие-то, за то-то. - О, как же, мы читали.И милостиво разрешают продленье жизни.

Потом - черта. А после, за чертою, поэт становится цитатой в речах державца, листком в его венке лавровом, становится подробностью эпохи. Он ест, и пьет, и пишет. Он посылает изредка посылки тому поэту, которому не позвонили.

Потом все это диктатора, поэта, честь и славу, стихи, грехи, подвохи, охи, вздохи на сто столетий заливает лава грядущей, следующей эпохи. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ИЗ НАГАНА В то время револьверы были разрешены. Революционеры хранили свои револьверы в стальных казенных сейфах, поставленных у стены, хранили, пока не теряли любви, надежды и веры.

Потом, подсчитав на бумаге или прикинув в уме возможности, перспективы и подведя итоги, они с одного удара делали резюме, протягивали ноги.

Пока оседало тело, воспаряла душа и, сделав свое дело, пробивалась дальше совсем не так, как в жизни, ни капельки не спеша, и точно так же, как в жизни,без никоторой фальши. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Человечеству любо храбриться. Людям любо греметь и бряцать, и за это нельзя порицать, потому что пожалуйте бриться и уныло бредет фанфарон, говорун торопливо смолкает: часовые с обеих сторон, судьи перья в чернила макают.

Так неужто приврать нам нельзя между пьяных друзей и веселых, если жизненная стезя ординарный разбитый проселок? Биографию отлакируешь, на анкету блеск наведешь сердце, стало быть, очаруешь, душу, стало быть, отведешь. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ТЕРПЕНЬЕ Сталин взял бокал вина (может быть, стаканчик коньяка), поднял тост, и мысль его должна сохраниться на века: за терпенье!

Это был не просто тост (здравицам уже пришел конец). Выпрямившись во весь рост, великанам воздавал малец за терпенье.

Трус хвалил героев не за честь, а за то, что в них терпенье есть.

- Вытерпели вы меня,- сказал вождь народу. И благодарил. Это молча слушал пьяных зал. Ничего не говорил. Только прокричал: "Ура!" Вот каковская была пора.

Страстотерпцы выпили за страсть, выпили и закусили всласть. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

О ПРЯМОМ ВЗГЛЯДЕ Честный человек должен прямо смотреть в глаза. Почему - неизвестно. Может быть, у честного человека заболели глаза и слезятся? Может быть, нечестный обладает прекрасным зрением? Почему-то в карател 1000 ьных службах стольких эпох и народов приучают правдивость и честность проверять по твердости взгляда. Неужели охранка, скажем, Суллы имела право разбирать нечестных и честных? Неужели контрразведка, например, Тамерлана состояла из моралистов? Каждый зрячий имеет право суетливо бегать глазами и оцениваться не по взгляду, не по обонянью и слуху, а по слову и делу. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Нарушались правила драки. Вот и все. Остальное - враки.

То под дых, то в дух, то в пах. Крови вкус - до сих пор в зубах.

В деснах точно так же, как в нёбе. На земле точно так же, как в небе,

сладкий, дымный, соленый, парной крови вкус во мне и со мной.

До сих пор по взору, по зраку отличаю тех, кто прошел через кровь, через драку, через мордой об стол. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Под этим небом серым, что дождиком сечет, контроль приходит верам, теориям - учет.

Смывает неумолчный дождь клочки газет, следы чернил, все то, что неумолчный вождь наговорил, насочинил,

и размокает, как сухарь, в потоках этих дождевых теоретическая старь, а до чего я к ней привык! Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ВНЕШНОСТЬ МЫШЛЕНИЯ Мускулы мыслителю нарастил Роден, опустить глаза заставил.

Словно музыка сквозь толщу стен, словно свет из-за тяжелых ставен, пробирается к нам эта мысль. Впрочем, каждый мыслит как умеет. Гений врезывает мысль, как мыс, в наше море. Потому что смеет.

Кто нокаутом, кто по очкам ловким ходом, оборотом пошлым в быстром будущем и в тихом прошлом самовыражается. И по очкам, по академическим жетонам мыслящего определять ныне мы дурным считаем тоном.

Предложу иной критерий, свой: песенку с бессмысленным мотивом.

Вот он ходит, бодрый и живой, в толще массы, вместе с коллективом.

Все молчат, а он мычит, поет и под нос бубучит, тралялячит.

Каждый понимает: значит, мысль из немоты встает. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

В УГЛУ Мозги надежно пропахали, потом примяли тяжело, и от безбожной пропаганды в душе и пусто и светло.

А бог, любивший цвет, и пенье, и музыку, и аромат, в углу, набравшийся терпенья, глядит, как храм его громят. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Золотую тишину Вселенной, громкую, как негритянский джаз, записали на обыкновенной ленте. Много, много, много раз.

Сравниваю записи. Одна межпланетная тишина. Если дальше глянуть по программе тишина в заброшенном храме.

Эту тишину - погибший взвод, ту - законсервированный завод издают и излучают. Впрочем, их почти не отличают. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

ПОСАД Дома напоминали ульи, где вился рой чудес: не деревянные, как стулья древесные, как лес.

Не плотники - краснодеревцы, не спрохвала - благословясь, выкидывали те коленца, ту вили вязь.

Я этот город, словно сонник, прошел, перелистал, и каждый новый подоконник иным цветком блистал.

То ладаном, то палисандром шибало из окон, и каждый новый палисадник иначе огражден.

Брехали псы. Успешно пели большие петухи, пока в душе неспешно спели такие вот стихи. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Нелюдские гласы басов, теноров немужские напевы не люблю я таких голосов. Девки лучше поют, чем девы. Я люблю не пенье, а песню, и не в опере, в зальную тьму в поле, в поезде, в дали вешней, в роте и - себе самому. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

НОВЫЕ СЛОВА Ветер с севера - "Иван". Ветер с юга - "Магомет". В русском языке словам переводу, видно, нет. Ветер с севера сильней. Ветер с юга горячей. Не найти ни слов точней, ни значительней речей. Белой полосой едва обозначила Москва на асфальте переход, и веселый пешеход "зеброю" ее зовет. Я по "зебре" перейду, радуясь тому словцу. Может быть, и я найду что-нибудь Москве к лицу. Вот найти бы оборот, сказануть настолько метко, чтоб нечаянно народ подобрал, словно монетку, спотыкнулся, подобрал, много раз бы повторял. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

РУССКИЙ СПОР Русский спор про русский спорт и международный спорт, про хоккей и про футбол, кто и как вбивает гол, бывший гол, а ныне - мяч, не кончается, хоть плачь!

Спорит дом, и спорит двор. Спорщиков повсюду хор. Длится, длится русский спор, спор про спорт. Этот спор забыть помог русский спор: "А есть ли бог? Есть ли черт?"

Жены всем кричат в окно, что обед готов давно. Надо все же знать и честь. Надо все-таки поесть.

А Белинский есть не мог, не садился за обед, потому что, есть ли бог или нет, он решал, решал, решал с давних пор, а обед ему мешал кончить спор. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

НАТЯГИВАТЬ НЕ СТАНЕМ УДИЛА Натягивать не станем удила, поводья перенапрягать не станем, а будем делать добрые дела до той поры, покуда не устанем.

А что такое добрые дела, известно даже малому ребенку. Всех, даже основных адептов зла, не будем стричь под общую гребенку.

Ну что мы в самом деле всё орем? Где наша терпеливость, милость, жалость? В понятие "проступок" уберем, что преступлением обозначалось.

По году наказания скостим, и сложность апелляций упростим, и сахару хоть по куску прибавим и то в веках себя прославим. Борис Слуцкий. Стихи разных лет. Из неизданного. Москва: Советский писатель, 1988.

* * * Последнею усталостью устав, Предсмертным умиранием охвачен, Большие руки вяло распластав, Лежит солдат. Он мог лежать иначе, Он мог лежать с женой в своей постели, Он мог не рвать намокший кровью мох, Он мог... Да мог ли? Будто? Неужели? Нет, он не мог. Ему военкомат повестки слал. С ним рядом офицеры шли, шагали. В тылу стучал машинкой трибунал. А если б не стучал, он мог? Едва ли. Он без повесток, он бы сам пошел. И не за страх - за совесть и за почесть. Лежит солдат - в крови лежит, в большой, А жаловаться ни на что не хочет. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

КЁЛЬНСКАЯ ЯМА Нас было семьдесят тысяч пленных В большом овраге с крутыми краями. Лежим

безмолвно и дерзновенно, Мрем с голодухи

в Кёльнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь До самого края спускается криво. Раз в день

на площадь

выводят лошадь, Живую

сталкивают с обрыва.

Пока она свергается в яму, Пока ее делим на доли

неравно, Пока по конине молотим зубами,О бюргеры Кёльна,

да будет вам срамно! О граждане Кёльна, как же так? Вы, трезвые, честные, где же вы были, Когда, зеленее, чем медный пятак, Мы в Кёльнской яме

с голоду выли? Собрав свои последние силы, Мы выскребли надпись на стенке отвесной, Короткую надпи 1000 сь над нашей могилой Письмо

солдату Страны Советской.

"Товарищ боец, остановись над нами, Над нами, над нами, над белыми костями. Нас было семьдесят тысяч пленных, Мы пали за родину в Кёльнской яме!"

Когда в подлецы вербовать нас хотели, Когда нам о хлебе кричали с оврага, Когда патефоны о женщинах пели, Партийцы шептали: "Ни шагу, ни шагу... "

Читайте надпись над нашей могилой! Да будем достойны посмертной славы! А если кто больше терпеть не в силах, Партком разрешает самоубийство слабым.

О вы, кто наши души живые Хотели купить за похлебку с кашей, Смотрите, как, мясо с ладони выев, Кончают жизнь товарищи наши!

Землю роем,

скребем ногтями, Стоном стонем

в Кёльнской яме, Но все остается - как было, как было!Каша с вами, а души с нами. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ГОСПИТАЛЬ Еще скребут по сердцу "мессера", еще

вот здесь

безумствуют стрелки, еще в ушах работает "ура", русское "ура-рарара-рарара!"на двадцать

слогов

строки. Здесь

ставший клубом

бывший сельский храм, лежим

под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда!

Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет!

Здесь

ад

ревмя

ревет!

На глиняном нетопленом полу лежит диавол,

раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу.

Напротив,

на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит!

(Шепотом - как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый,

рыжий,

ржавый

унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает,

гладит гимнастерку и плачет,

плачет,

плачет

горько, что эта просьба не соблюдена.

А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он

своею смертью черной нашей светлой смерти

не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца

наставляют

воины: - Так вот оно,

какая

здесь

война! Тебе, видать,

не нравится

она попробуй

перевоевать

по-своему! Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ПРОЗАИКИ

Исааку Бабелю, Артему Веселому,

Ивану Катаеву, Александру Лебеденко

Когда русская проза пошла в лагеря: в лесорубы,

а кто половчей - в лекаря. в землекопы,

а кто потолковей - в шоферы, в парикмахеры или актеры,вы немедля забыли свое ремесло. Прозой разве утешишься в горе! Словно утлые щепки, вас влекло и несло, вас качало поэзии море.

По утрам, до поверки, смирны и тихи, вы на нарах писали стихи. От бескормиц, как палки тощи и сухи, вы на марше слагали стихи. Из любой чепухи вы лепили стихи.

Весь барак, как дурак, бормотал, подбирал рифму к рифме и строку к строке. То начальство стихом до костей пробирал, то стремился излиться в тоске.

Ямб рождался из мерного боя лопат. Словно уголь, он в шахтах копался. Точно так же на фронте, из шага солдат, он рождался

и в строфы слагался.

А хорей вам за пайку заказывал вор, чтобы песня была потягучей, чтобы длинной была, как ночной разговор, как Печора и Лена - текучей. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ХОЗЯИН А мой хозяин не любил меня. Не знал меня, не слышал и не видел, но все-таки боялся как огня и сумрачно, угрюмо нена 1000 видел.

Когда пред ним я голову склонял ему казалось, я улыбку прячу. Когда меня он плакать заставлял ему казалось, я притворно плачу.

А я всю жизнь работал на него, ложился поздно, поднимался рано, любил его и за него был ранен. Но мне не помогало ничего.

А я всю жизнь возил его портрет, в землянке вешал и в палатке вешал, смотрел, смотрел, не уставал смотреть. И с каждым годом мне все реже, реже обидною казалась нелюбовь. И ныне настроенья мне не губит тот явный факт, что испокон веков таких, как я,

хозяева не любят. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

* * * Я судил людей и знаю точно, что судить людей совсем

несложно только погодя бывает тошно, если вспомнишь как-нибудь

оплошно. Кто они, мои четыре пуда мяса, чтоб судить чужое мясо? Больше никого судить не буду. Хорошо быть не вождем, а массой.

Хорошо быть педагогом школьным, иль сидельцем в книжном магазине, иль судьей... Каким судьей?

футбольным: быть на матчах пристальным

разиней.

Если сны приснятся этим судьям, то они во сне кричать не станут. Ну, а мы? Мы закричим, мы будем вспоминать былое неустанно.

Опыт мой особенный и скверный как забыть его себя заставить? Этот стих - ошибочный, неверный. Я неправ. Пускай меня поправят. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

* * * Всем лозунгам я верил до конца И молчаливо следовал за ними, Как шли в огонь во Сына, во Отца, Во голубя Святого Духа имя.

И если в прах рассыпалась скала, И бездна разверзается, немая, И ежели ошибочка была Вину и на себя я принимаю. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ПРО ЕВРЕЕВ Евреи хлеба не сеют, Евреи в лавках торгуют, Евреи раньше лысеют, Евреи больше воруют.

Евреи - люди лихие, Они солдаты плохие: Иван воюет в окопе, Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства, Скоро совсем постарею, Но все никуда не деться От крика: "Евреи, евреи!"

Не торговавши ни разу, Не воровавши ни разу, Ношу в себе, как заразу, Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала, Чтоб говорили нелживо: "Евреев не убивало! Все воротились живы!" Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

НЕМКА Ложка, кружка и одеяло. Только это в открытке стояло.

- Не хочу. На вокзал не пойду с одеялом, ложкой и кружкой. Эти вещи вещают беду и грозят большой заварушкой.

Наведу им тень на плетень. Не пойду.- Так сказала в тот день в октябре сорок первого года дочь какого-то шваба иль гота,

в просторечии немка; она подлежала тогда выселенью. Все немецкое населенье выселялось. Что делать, война. Поначалу все же собрав одеяло, ложку и кружку, оросив слезами подушку, все возможности перебрав: - Не пойду! (с немецким упрямством) Пусть меня волокут тягачом! Никуда! Никогда! Нипочем!

Между тем надежно упрятан в клубы дыма

Казанский вокзал, как насос, высасывал лишних из Москвы и окраин ближних, потому что кто-то сказал, потому что кто-то велел. Это все исполнялось прытко. И у каждого немца белел желтоватый квадрат открытки.

А в открытке три слова стояло: ложка, кружка и одеяло.

Но, застлав одеялом кровать, ложку с кружкой упрятав в буфете, порешила не открывать никому ни за что на свете немка, смелая баба была.

Что ж вы думаете? Не открыла, не ходила, не говорила, не шумела, свету не жгла, не храпела, печь не топила. Люди думали - умерла.

- В этом городе я родилась, в этом городе я и подохну: стихну, онемею, оглохну, не найдет меня местная власть.

Как с подножки, спрыгнув с судьбы, зиму всю перезимова 1000 ла, летом собирала грибы, барахло на "толчке" продавала и углы в квартире сдавала. Между прочим, и мне.

Дабы в этой были не усомнились, за портретом мужским хранились документы. Меж них желтел той открытки прямоугольник.

Я его в руках повертел: об угонах и о погонях ничего. Три слова стояло: ложка, кружка и одеяло. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

БЕСПЛАТНАЯ СНЕЖНАЯ БАБА Я заслужил признательность Италии. Ее народа и ее истории, Ее литературы с языком. Я снегу дал. Бесплатно. Целый ком.

Вагон перевозил военнопленных, Плененных на Дону и на Донце, Некормленых, непоеных военных, Мечтающих о скоростном конце.

Гуманность по закону, по конвенции Не применялась в этой интервенции Ни с той, ни даже с этой стороны, Она была не для большой войны. Нет, применялась. Сволочь и подлец, Начальник эшелона, гад ползучий, Давал за пару золотых колец Ведро воды теплушке невезучей.

А я был в форме, я в погонах был И сохранил, по-видимому, тот пыл, Что образован чтением Толстого И Чехова и вовсе не остыл, А я был с фронта и заехал в тыл И в качестве решения простого В теплушку бабу снежную вкатил.

О, римлян взоры черные, тоску С признательностью пополам мешавшие И долго засыпать потом мешавшие!

А бабу - разобрали по куску. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

БОГ Мы все ходили под богом. У бога под самым боком. Он жил не в небесной дали, Его иногда видали Живого. На Мавзолее. Он был умнее и злее Того - иного, другого, По имени Иегова... Мы все ходили под богом. У бога под самым боком. Однажды я шел Арбатом, Бог ехал в пяти машинах. От страха почти горбата В своих пальтишках мышиных Рядом дрожала охрана. Было поздно и рано. Серело. Брезжило утро. Он глянул жестоко,- мудро Своим всевидящим

оком, Всепроницающим взглядом.

Мы все ходили под богом. С богом почти что рядом. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

БАНЯ Вы не были в районной бане В периферийном городке? Там шайки с профилем кабаньим И плеск,

как летом на реке.

Там ордена сдают вахтерам, Зато приносят в мыльный зал Рубцы и шрамы - те, которым Я лично больше б доверял.

Там двое одноруких

спины Один другому бодро трут. Там тело всякого мужчины Исчеркали

война

и труд.

Там по рисунку каждой травмы Читаю каждый вторник я Без лести и обмана драмы Или романы без вранья.

Там на груди своей широкой Из дальних плаваний

матрос Лиловые татуировки В наш сухопутный край

занес.

Там я, волнуясь и ликуя, Читал,

забыв о кипятке: "Мы не оставим мать родную!"У партизана на руке.

Там слышен визг и хохот женский За деревянною стеной. Там чувство острого блаженства Переживается в парной.

Там рассуждают о футболе. Там с поднятою головой Несет портной свои мозоли, Свои ожоги - горновой.

Но бедствий и сражений годы Согнуть и сгорбить не смогли Ширококостную породу Сынов моей большой земли.

Вы не были в раю районном, Что меж кино и стадионом? В той бане

парились иль нет? Там два рубля любой билет. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ПИСАРЯ Дело,

что было Вначале,

сделано рядовым, Но Слово,

что было Вначале,

его писаря писали, Легким листком оперсводки

скользнувши по передовым, Оно спускалось в архивы,

вставало там на причале. Архивы Красной Армии,

хранимые как святыня, Пласты и пласты документов,

подобные

угля пластам! Как в угле скоплено солнце,

в них на 77a ше сияние стынет, Собрано,

пронумеровано

и в папки сложено там. Четыре Украинских фронта, Три Белорусских фронта, Три Прибалтийских фронта, Все остальные фронты Повзводно, Побатарейно, Побатальонно, Поротно Все получат памятники особенной красоты. А камни для этих статуй тесали кто?

Писаря. Бензиновые коптилки

неярким светом светили На листики из блокнотов,

где,

попросту говоря, Закладывались основы

литературного стиля. Полкилометра от смерти

таков был глубокий тыл, В котором работал писарь. Это ему не мешало. Он, согласно инструкций,

в точных словах воплотил Все, что, согласно инструкций,

ему воплотить надлежало. Если ефрейтор Сидоров был ранен

в честном бою, Если никто не видел

тот подвиг его

благородный, Лист из блокнота выдрав,

фантазию шпоря свою, Писарь писал ему подвиг

длиною в лист блокнотный. Если десятиклассница кричала на эшафоте, Если крестьяне вспомнили два слова:

"Победа придет!"Писарь писал ей речи,

писал монолог,

в расчете На то,

что он сам бы крикнул,

взошедши на эшафот. Они обо всем написали

слогом простым и живым, Они нас всех прославили,

а мы

писарей

не славим. Исправим же этот промах,

ошибку эту исправим И низким,

земным поклоном

писаря

поблагодарим! Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

Content

Слуцкий Борис
Стихи (3)