Жаклин Санд

Женщины французского капитана

Алексу,

чья любовь к своей земле

всегда восхищала меня.

Пролог

Сентябрь 1854 года

Евпатория

– Или дуэль, – сказал виконт де Моро, не меняя позы.

Он стоял вполоборота к противнику, расставив ноги на ширину плеч, развернув корпус. Пистолет в вытянутой руке – один из лучших пистолетов Сезара, украшенный гравировкой по стали, инкрустированный серебром и с клеймом Бернара на ложе, – смотрел прямо в лицо молодому лейтенанту, застывшему шагах в двадцати от виконта.

– Дуэль? – презрительно бросил лейтенант; выговор выдавал в нем уроженца юга Франции, пожалуй, Марселя или же окрестностей оного. – Из-за девки? С вами? Вы смешны, сударь, а я попадаю в туз с пятнадцати шагов, и пистолеты у меня баварские, от Кухенрейтеров.

– Рад за вас, сударь. И тем не менее. Извинения или дуэль.

– Да кто вы такой?! – на холеном лице проступило странное выражение – смесь брезгливости и замешательства. – Как вы смеете вмешиваться в то, что вас никоим образом не касается?! Пришли ужинать, так ужинайте себе и не лезьте в дела других!

– Кто бы я ни был, я не потерплю такого обращения с женщиной.

Сезар не чувствовал от этого разговора ничего, кроме раздражения и усталости. Он не жалел, что ввязался в ссору, обидно было лишь, что не удалось закончить все минуту назад. Или две.

– Кого вы называете женщиной, сударь? Эту потаскушку? Эту солдатскую девку? Мы тут с вами не на приеме у его императорского величества, чтобы играть в честь и совесть. Каждый развлекается как хочет. Опустите пистолет, и разойдемся миром.

Лейтенанту явно не хотелось лезть в драку, несмотря на свои хвастливые уверения про нечеловеческую меткость и численное преимущество – за его спиной топтались сержант и трое рядовых. Дуэльный пистолет, направленный в лоб, у кого угодно отобьет спесь. А выражение лица виконта не предвещало ничего хорошего. И лейтенант чуял, что дело легким не будет, – чуял тем звериным чутьем, которое отличает хорошего воина от плохого. Хороший знает, когда приходит время остановиться.

Лейтенант знал и тем не менее не сдавался, все еще надеясь повернуть ситуацию в свою пользу.

– Вам она приглянулась? Я ничего против не имею. Давайте поделим. Только к чему она вам? Вы, я смотрю, сударь, человек благородный и небедный, пистолет у вас хорош, держитесь верно; вы себе можете купить кого подороже. А эта моему сержанту сгодится. Ну же, разойдемся.

Виконт молчал и пистолет не опускал. Лейтенант, поняв, что настоять на своем не получится, пришел в раздражение.

– Так тому и быть, – промолвил он сухо, – хотите ссоры? Я не желаю драться сегодня. Не время и не место, но однажды мы поквитаемся. Как ваше имя, сударь? Я должен знать, кто стал моим врагом.

– Сезар Мишель Бретинье, виконт де Моро.

– А я Пьер Марен де Бриссон, – в его голосе прорезались издевательские нотки, присущие лишь людям, уже прекрасно знающим цену сарказму, и, приглядевшись, Сезар отметил, что он не так молод, как кажется. – Лейтенант двадцать седьмого линейного полка первой дивизии, к вашим услугам.

Нежелание де Бриссона вступать в открытый конфликт обуславливалось, возможно, еще и тем, что вокруг оказалось слишком много свидетелей: в это позднее время заглянувшие поужинать солдаты и те офицеры, что предпочитали чинным трапезам в командирских гостиных жирную вонь портового кабака, с интересом прислушивались к разговору. Если б лейтенант принял вызов виконта прямо сейчас, то несомненно, нажил бы себе кучу проблем. Дуэли в армии, мягко говоря, не поощрялись. Командиры прекрасно понимали, что дырки в теле от пуль русских солдат неизбежны, однако позволять своим же офицерам калечить друг друга – верх расточительства.

– Где я могу отыскать вас, коли возникнет в том потребность? – осведомился де Бриссон.

– В штабе полковника де Дюкетта, двадцатый легкий полк, третья пехотная.

Сезар опустил пистолет и передал его стоявшему за плечом Флорану. Камердинер, несколько минут назад вынувший пистолет из ящика, который таскал с собою второй день, заглянул в пистолетное мрачное дуло, подул в него зачем-то и аккуратно положил оружие в бархатное коробочное нутро.

Драка не состоялась, зрители разочарованно отвернулись. Лейтенант окинул Сезара последним презрительным взглядом – на десерт – и удалился в сопровождении сержанта и своих солдат. Флоран же сказал:

– Позволю себе заметить, ваша светлость, что я был прав.

– Насчет пистолетов? Да Бог с тобою, – пробормотал Сезар, отмахнувшись от камердинера и поворачиваясь к предмету спора с лейтенантом де Бриссоном – женщине, забившейся в угол и выглядевшей так, словно она несколько дней не ела, не спала и по крайней мере месяц не мылась.

Она была невысокая, с крупной грудью и спутанными волосами, грязными настолько, что рассмотреть их цвет в тусклом освещении кабака возможным не представлялось. Женщина сидела на полу, обхватив себя руками и опустив лицо, но когда Сезар приблизился, вскинула голову. Сквозь тусклые пряди озлобленно блеснули глаза.

– Ваша светлость, – предостерегающе сказал Флоран.

Не обращая на него внимания, Сезар склонился над несчастной женщиной.

– Все в порядке. Вы можете не бояться, сударыня. Он ушел и больше не обидит вас.

Женщина молча посмотрела на него, затем медленно опустила руки, так что ладони скрылись в ворохе юбок – и вдруг, выхватив нож, бросилась на виконта, словно змея.

Глава 1

Письмо полковника де Дюкетта

Виконт де Моро знал одно: если человек вроде него самого желает попасть на войну, которая вот-вот начнется, и полагает, будто это просто, то он сильно ошибается.

Последние два года были для Сезара непростыми. Париж, манивший тайнами, которые виконт куда как любил разгадывать, что несколько раз едва не закончилось для него плачевно, внезапно утратил львиную долю собственного очарования. Из ластящегося сытого тигра он превратился в зверя, одержимого жаждой убийства, – именно так казалось Сезару осенью пятьдесят третьего, когда, раскрыв громкое дело Парижского Поджигателя, виконт вновь остался наедине со своими невеселыми мыслями. Даже связь с эксцентричной графиней де Бриан не дала Сезару того спокойствия и чувства довольства жизнью, которые исчезли ранее и не спешили возвращаться. К тому же подруга его сердца Ивейн шла своею дорогой, и дорога эта пока не могла сплестись с путем Сезара навсегда.

Тогда, читая парижские газеты, снедаемый странной, тянущей тоской, виконт, как ему казалось, нашел решение: он должен пойти на войну, которая, несомненно, случится – все признаки говорили о том. Он отправится в самое пекло, выживет там и, наверное, поймет, для чего существует. А заодно и стране поможет – со всех сторон сплошная выгода.

Оказалось, однако, что сделать это не так просто.

Тогда, в сентябре пятьдесят третьего, о войне между Францией и Россией вслух еще никто не заговаривал. Много писали и говорили о том, что русский царь Николай I, отказавший Наполеону III в обращении «дорогой брат» и не признавший права французского императора на трон, вследствие чего сглупивший перед всею Европой, имеет большие аппетиты на Турцию. В то время конфликт назревал в основном между Англией и Россией, и, коли уж случилась бы война, англичане пошли бы в первых рядах. С французским императором Николай долго и занудно спорил о том, кому очищать от пыли католические и православные святыни в церкви Рождества Христова в Вифлееме; людям образованным и прогрессивным было предельно ясно, что это только предлог, что рано или поздно Англия и Франция объединятся в союз, дабы остановить русскую угрозу своим владениям. В Европе опасались, что Николай решится на масштабное завоевание, что Турция – это начало, и следует обрезать птице крылья, пока она не взлетела слишком высоко. Много лет Европа терпела Николая, а сейчас царь, чьи помощники пели ему сладкую лесть, становился все более самоуверен. То, что война случится, понимали все, кроме русского царя.

Последняя попытка закончить дело миром завершилась с подписанием Венской ноты, в которой Англия, Франция, Пруссия и Австрия давали возможность Николаю остаться там, где он до того был, заполучить контроль над святыми местами в Палестине и продолжить потихоньку диктовать свои условия Турции. Однако это не пришлось по вкусу самой Турции, у которой, по всей видимости, наболело. В октябре османский султан Абдул-Меджид, никоим образом с нотой не согласный и надеявшийся на военную поддержку Англии, объявил войну России, и войска пришли в движение. Часть политиков вздохнула с облегчением, часть взялась за головы, только понятно стало, что война грядет, и когда она будет объявлена – всего лишь вопрос времени.

Виконт, политику не терпевший, однако в силу своих новых интересов не пропускавший теперь ни одной публикации в ведущих газетах, решил было, что пора воспользоваться связями, но оказалось – рано. Турки и русские играли в маневры, гремела стрельба на Дунае, турецкая армия терпела поражения на Кавказе, паровые корабли впервые в мире вступили в бой… А затем случилось Синопское сражение, и эскадра Осман-паши оказалась пущена ко дну. Будущие союзники зашевелились, французы и англичане вместе с недобитыми турецкими кораблями вошли в Черное море. Сезар думал, что тут-то все и начнется… но потребовалось еще несколько месяцев переговоров, отвергнутых предложений и возмущенных заявлений, чтобы войну наконец-то объявили – и то в конце марта 1854 года.

Все это время виконт оставался в Париже, иногда от скуки распутывая мелкие дела, попадавшие в поле его зрения, часто навещая своего закадычного друга, старого авантюриста Видока, и просиживая у него долгие часы. Если графиня де Бриан, полагавшая, что мужчины и война созданы друг для друга, ничего странного в желании Сезара отправиться повоевать не видела, то Видок находил эту идею, по меньшей мере, безрассудной.

– Вы с ума сошли! – кричал старик, не щадя легких. – Вы никогда не были военным, мальчик мой, и поздно им становиться! Откуда эта тяга полюбоваться, как пушечные выстрелы разносят людей в кровавые ошметки, а гордые суда идут ко дну вместе со всею командой? Вам не хватает трупов на улицах Парижа? Желаете посмотреть на смерть, так сказать, в массе?

– Вы забываете, что все мы видели массовые смерти, и не так давно, – мягко напоминал Сезар.

– Вы о парижских баррикадах? Баррикадах, на которые натравливал солдат тот военный министр, нынче носящий звание маршала и командующий армией, что вас так манит? А, да бросьте! Это все ерунда по сравнению с тем, что ожидает вас, если вы окончательно сойдете с ума и все-таки туда поедете!

– Как вы можете утверждать, Эжен? Вы ведь никогда на войне не бывали.

– Необязательно есть кашу, чтобы понять, что она тухлая, мальчик мой. Вы ведь однажды женитесь. О чем думает эта ваша графиня? Приведите ее ко мне, и уж я расскажу ей, как она должна вас убедить, что вы неправы!

Но желание Видока не могло осуществиться так легко: еще осенью 1853 года Ивейн надолго покинула Париж, отправившись в Лейпциг, чтобы познакомиться и поработать вместе с Луизой Отто-Петерс, которую очень уважала. Луиза была известной защитницей прав женщин, потому графиня де Бриан, поддерживавшая эти идеи, не сумела устоять перед искушением и, нежно распрощавшись с Сезаром, укатила. Ивейн писала ему очень часто, несколько раз в неделю, а он отвечал ласковыми письмами. Еще один его друг, журналист газеты «Ла Пресс» Ксавье Трюшон, отправился в Константинополь в ноябре и присылал оттуда краткие, но полные живого ехидства письма. Статьи Трюшона Сезар читал регулярно, немногие могли сравниться с Ксавье в умении тонко подмечать детали разворачивающегося международного конфликта.

Временами виконту казалось, что словно он застрял в меде.

Проблема заключалась в том, что Сезар слабо представлял, что именно будет на войне делать.

Он не мыслил себя офицером, командиром. Для того, чтобы вести войска в бой, требуется совершенно определенная разновидность мужества, а Сезар таковою не обладал. Он не любил отвечать за людей и полагался лишь на самого себя, будучи по жизни одиночкой. Командование никогда не являлось его сильной стороной. К морю Сезар относился настороженно и знал, что на палубе линейного корабля будет чувствовать себя лишним, а заодно и всем мешать. К тому же на флоте знакомств виконт не имел. Зато у него был знакомый в пехоте – давний друг отца и частый гость в доме де Моро в прежние времена.

Именно ему, полковнику де Дюкетту, командующему двадцатым полком третьей пехотной дивизии французской армии, находившемуся в тот момент в Бордо, виконт написал еще в декабре пятьдесят третьего, выразив желание послужить своей стране, однако и изложив сомнения по поводу того, удастся ли это достойно сделать. В конце концов, Сезар не получил офицерского образования в специальном заведении, да и не стремился отбивать должность у какого-нибудь честолюбца. Виконт надеялся, что де Дюкетт развеет его сомнения и найдет какой-либо выход. Однако в первом ответе полковника выход предлагался только временный.

«Мой дорогой друг, – писал де Дюкетт, – всецело одобряя Ваше желание послужить Франции, я тем не менее не вижу пока, чем Вы могли бы здесь заняться. Сейчас, когда война не объявлена (а Господь может решить так, что она и вовсе не состоится – вдруг император Николай не столь прочен, как кажется!), здесь больше разговоров, чем действий, и даже турецкий провал при Синопе почти ничего не изменил. Если что-то и начнется, то не раньше весны, и тогда я всенепременно Вас извещу и попробую подыскать Вам занятие. Пока же оставайтесь в Париже, передавайте мое почтение мадам де Жерве, к коей Вы вхожи, и ждите известий».

В принципе, полковник был прав: армейские интриги только тем и отличаются от светских, что в них существенно меньше женщин, а так все то же самое. Пока не начались собственно военные действия, пока шли маневры и перемещение войск, Сезару оставалось бы таскаться за полковником и слушать бесконечные штабные разговоры. И потому виконт провел зиму в Париже, навестив в январе Ивейн в Лейпциге. Однако даже визит к возлюбленной не развеял охватившую Сезара тоску.

Пикировки с Видоком, разгадки парижских тайн, посещение салона блистательной мадам де Жерве и тонкие разговоры об искусстве – все это перестало занимать виконта. Он дни и ночи просиживал в кабинете своего особняка на улице Вожирар, читая газетные статьи одну за другой и погружаясь в пучину гордости, претензий и дрязг, которая по недоразумению называлась международной политикой.

Наконец двадцать седьмого марта огромные заголовки сообщили о том, что война началась. Сезар немедля написал полковнику снова, получил ответ, извещавший о смотре в Галлиполи второго мая, а также приглашение прибыть туда, и принялся готовиться к отъезду, стремясь поскорее завершить дела. Это и сыграло с ним злую шутку.

Одним из незавершенных расследований являлось дело хваткого парижского вора, получившего в прессе прозвище Угорь и сноровисто обчищавшего дома богачей. Сезар бы не взялся за это, оставив разбойника на волю парижской полиции, однако случилось так, что ловкач забрался в особняк мадам де Жерве и унес шкатулку с драгоценностями. Виконту пришлось пуститься на поиски. Он вычислил Угря довольно быстро, однако, преследуя его по ночным улицам, зазевался и получил ножом под ребра. Только то, что бандит счет Сезара мертвым, и желание вора скрыться поскорее виконта и спасло. Обнаружил его давний неприятель, полицейский инспектор Кавье, который, повздыхав, все-таки вызвал медиков.

Нож, похоже, оказался ржавым или грязным, и рана воспалилась. Весь апрель, май и начало июня Сезар провалялся в постели, читая газеты и сожалея о своей незавидной доле. Заехавший навестить его Видок с многозначительным видом вещал что-то о сопротивлении судьбы, однако виконт упорствовал, и сыщик удалился, махнув рукой. Ивейн виконт не написал о своем ранении ни строчки, чтобы не волновать. В июне Сезар начал вставать и сообщил полковнику де Дюкетту, что скоро прибудет. В начале июля виконт прочел в «Таймс» следующее: «Морские державы не могут постоянно держать флот для наблюдения за Севастополем, и потому главная цель политики и войны не может быть достигнута до тех пор, пока существуют Севастополь и русский флот», – и понял, что должен покинуть Париж не позднее, чем через месяц. Только вот здоровье не позволяло сделать это быстро, и Сезар злился. До него доходили известия о том, что маршал Сент-Арно, под командованием которого служил и полковник де Дюкетт, высадился у Варны, и даже новости о поимке Угря и возвращении мадам де Жерве драгоценностей не смогли развеять мрачного настроения виконта. Даже то, что газеты трубили о разразившейся в армии страшной эпидемии холеры, не повлияло на желание виконта. Он хотел на войну – и все.

Врачи уверяли, что следует воздержаться от поездок еще минимум пару месяцев; Сезар собирался удрать под покровом ночи – ибо шел уже август, обещавший вторжение в Крым, – когда получил от полковника весьма странное послание.

«Любезный друг, – писал де Дюкетт, – когда Вы озвучили свое предложение послужить стране, признаться, я сначала не представлял, чем занять Вас. Лишь весною я решил определить Вас на должность второго моего адъютанта и переводчика и благодарен за то, что Вы безропотно приняли это, надо сказать, не слишком щедрое предложение. Только Ваша болезнь помешала нам встретиться. Однако теперь я вынужден просить Вашей помощи и надеюсь, что такая служба нашей армии, а значит, и Франции, придется Вам по вкусу.

Ночью с 1 на 2 августа одного из моих капитанов, Жана-Себастьяна де Эмона, нашли мертвым в квартире, которую тот занимал в деревушке близ Варны. По всему следовало, что он свел счеты с жизнью, и это показалось мне удивительным, ибо то был человек жизнерадостный и весьма спокойно относившийся к имевшимся у него проблемам. Я велел полковому врачу внимательнее осмотреть труп бедняги, и врач обнаружил след сильного удара по голове. Выходит, капитана де Эмона вначале оглушили, а затем застрелили, обставив все как самоубийство. Кто это сделал и почему – остается лишь гадать.

Разумеется, история сия не получила распространения: врач связан клятвой, а прочим и знать не следует. Я поделился своими соображениями с главнокомандующим во время завтрака, и маршал Сент-Арно, внимательно меня выслушав, посоветовал найти человека ловкого и сообразительного, который мог бы во всем разобраться. Тут же я вспомнил, что Вы, дорогой друг, только и делаете, что ловите преступников на парижских улицах. Я рассказал маршалу о Вашем желании служить и о Вашей репутации, Леруа любезно со мной согласился в том, что Вы можете быть нам весьма полезны. А потому я хотел бы видеть Вас в своем распоряжении чем скорее, тем лучше.

Я выждал некоторое количество времени, чтобы узнать наши планы, и сегодня наконец было принято решение о высадке в Крыму. Не далее как несколько часов назад маршал заявил на совещании командного состава: «Надо заставить неприятеля нас бояться. Крым был перед нами как залог. Поразить Россию в Крыму, застигнув ее в Севастополе, – это ранить ее в сердце». Речь маршала была встречена овациями, и вот мы выступаем. В начале сентября мы планируем высадиться в Евпатории. Там я Вас и жду, и чем скорее Вы прибудете, тем лучше, ибо то, что история капитана де Эмона порастает быльем, меня не устраивает. Я не тот человек, который безнаказанно позволяет убивать своих офицеров, причем офицеров неплохих. И хорошо, коли в том замешаны любовь, ревность да прочая романтическая чушь; а вот если речь идет о долгах или же неправомерных деяниях, то мне хотелось бы узнать истину как можно скорее.

А потому увидимся в Евпатории. К письму я прилагаю копию приказа о Вашем предварительном зачислении в двадцатый легкий полк третьей пехотной дивизии; приказ же о Вашем действительном зачислении будет подписан в тот же час, как мы встретимся.

Желаю Вам здоровья и попутного ветра».

Письмо было датировано одиннадцатым августа, виконт получил его семнадцатого. Он тут же решил ехать и приказал Флорану собираться.

Отправиться сразу не удалось: то ли от волнения, то ли от перемены погоды, то ли от резких движений рана воспалилась вновь, и пришлось задержаться в Париже. Однако через некоторое время Сезар понял: если он останется в столице сейчас, то не уедет никогда, – и, презрев горестные вопли врачей и ворчание Флорана, пустился в путь.

Пятнадцатого сентября виконт прибыл в Евпаторию.

Возможно, в другое время город, который продолжали занимать союзные войска, по-хозяйски обосновываясь и в нем самом, и в его окрестностях, поразил бы Сезара; ошеломила бы его масштабность наступления, тот невиданный размах, с которым вершится война. Однако сейчас, уставший от путешествия и желавший лишь одного: немного отдохнуть после того, как явится пред светлы очи полковника де Дюкетта, – Сезар почти не смотрел по сторонам. Он выяснил, где располагается штаб третьей дивизии, и направился прямиком туда; в штабе ему дали направление на квартиру полковника. Явившись по нужному адресу, виконт де Моро обнаружил, что двери наглухо закрыты, а перед ними сидит весьма хмурый адъютант. Не в силах вести долгие беседы, Сезар молча протянул ему приказ о предварительном зачислении.

– Как же, как же, – проговорил адъютант, пробежав глазами бумагу, – мы ждали вас. Добро пожаловать. Сейчас у полковника совещание, но я доложу о вас.

Он ушел, закрыв за собой дверь, и возвратился через пару минут.

– Полковник приносит свои извинения, что не может принять вас прямо сейчас, однако непременно примет позже. Явитесь снова через час.

– Благодарю, – произнес Сезар. – Где здесь можно поужинать?

– На соседней улице, там есть кабачок. Не пропустите, – адъютант вдруг улыбнулся, и его хмурое лицо совершенно преобразилось: стало видно, что он очень молод. – У него было какое-то местное название, но наши сразу прозвали его «Первым бастионом». Надеются таким образом задобрить фортуну и взять Севастополь без единого выстрела. Хозяин сбежал, так там теперь хозяйничают господа из обоза, и припасы еще не кончились, а потому вы можете получить хороший ужин. И кстати, – он кивнул, – мое имя Тьерри де Симон, я первый адъютант полковника де Дюкетта.

Виконт представился и временно распрощался с новым знакомым, отправившись на поиски кабачка.

Заведение действительно отыскалось легко – по запаху и по толпившимся у входа солдатам. Виконта и его слугу пропустили беспрепятственно, хотя и наградили настороженными взглядами. Протиснувшись внутрь, Сезар обнаружил, что кабак набит почти под завязку – по всей видимости, оттого, что здесь не побрезговали ужинать офицеры, – однако тем не менее сумел отыскать свободный стол. Но не успела флегматичная, крепко сбитая девица подойти к виконту, как разыгралась неприятная сцена: незнакомый французский лейтенант начал приставать к другой служанке и прижал ее в углу, тогда как она явно не жаждала столь пристального внимания. Сезар, переглянувшись с Флораном, встал и попробовал урезонить лейтенанта:

– Сударь, отпустите девушку. Вы же видите, что ей неприятна ваша настойчивость.

– Идите своею дорогою, сударь, – отвечал офицер, не удостоив Сезара даже взглядом. Виконт не носил пока форму, а следовательно, являлся лицом частным и незначительным.

– Отпустите девушку, – повторил Сезар уже жестче, – я вам говорю!

– Или что? – насмешливо поинтересовался лейтенант, поворачиваясь к нему.

Виконт переглянулся с Флораном, который обреченно полез в саквояж, что таскал с собою всю дорогу; Сезар услышал, как щелкнул замочек на ящике с пистолетами. В следующий миг камердинер ловко подал хозяину заряженное оружие и проворно отступил за спину виконта.

Он взвел курок, поднял пистолет, нацелив его на незнакомого лейтенанта, и произнес:

– Или дуэль.

Глава 2

Таинственная история с капитаном де Эмоном

– И что вы собираетесь с нею делать, ваша светлость? – осведомился Флоран.

Он крепко держал женщину, которая раздумала нападать на кого бы то ни было и, опустив голову, тихо плакала. Слезы капали у нее с подбородка. Сезар задумчиво рассматривал нож, а потом аккуратно положил его на стол. В последнее время к ножам подобного типа виконт питал вполне объяснимое отвращение.

– Пожалуй, нам лучше скорее отсюда уйти. И ее мы возьмем с собой.

– Но, ваша светлость… У нас пока нет квартиры, и мы…

– Флоран.

Камердинер умолк и насупился, хотя понимал, что виконт прав. Слишком много внимания они уже к себе привлекли – а ведь пробыли в городе не больше часа.

– Вы понимаете по-французски? – Сезар склонился к женщине, стараясь, впрочем, без излишней нужды к ней не приближаться, и переспросил по-русски: – Понимаете?

Она покачала головой.

– Значит, все-таки по-французски?

Кивок.

– Не бойтесь. Мы не причиним вам вреда. Чтобы никто больше не смог посягнуть на вашу честь, вы пойдете со мной.

Женщина вдруг хрипло засмеялась, но не произнесла ни слова; сверкнули удивительно белые зубы – для трактирной девки, уже к двадцати годам частенько щеголяющей желтоватыми пеньками вместо зубов, вещь неслыханная.

– Сейчас мой камердинер отпустит вас, и вы не станете делать глупостей. Хорошо?

Она вновь кивнула и, едва Флоран отпустил ее запястья, принялась растирать их, как будто с них только что сняли тугие веревки.

– Ну, идем, – буркнул камердинер, подтолкнув женщину к выходу, и та безропотно пошла впереди, опустив голову.

Сезар огляделся, однако никому больше не было дела до его возни с кабацкой девкой. Посетители, приняв ссору офицера с господином в штатском за дележ шлюхи, отвернулись, потеряв к происшествию всяческий интерес. Драки не произошло, господин в штатском завладел утешением на ночь – что еще выглядывать? А потому уход Сезара никого не заинтересовал.

Вот и хорошо.

На улице уже сгущались сумерки. Был вечер пятнадцатого сентября, второго дня взятия Евпатории. Сезар во время пути слышал краем уха, что союзные войска продолжают высадку на крымском берегу и обживаются, дабы вскорости двинуться на Севастополь. Сейчас транспорты под прикрытием грозных линейных кораблей маячили южнее Евпатории, между озерами Кизил-Ярским и Кичик-Бельским у деревень Контуган и Богайлы, как виконт узнал еще в евпаторийском порту пару часов назад. Основная часть войска стояла лагерем у Старого форта (где это, интересно?), а в Евпатории оставался гарнизон. Город разделился на три части – французскую, английскую и турецкую – и во французской, где и находился сейчас виконт, царило веселье. После неудач в Болгарии, особенно в Добрудже, удачная высадка на крымские берега вдохновила солдат, и те, кто не стоял в караулах и не был под пристальным присмотром командиров, пользовались случаем, чтобы расслабиться перед грядущей битвой.

Завоеванный город – зрелище всегда печальное, а смена власти зачастую влечет за собой не только радикальные перемены, но и насилие. Евпатория еще легко отделалась, так как сдалась без единого выстрела. Теперь тут все кишело солдатами союзных войск, а местные жались по стенам, сидели, плотно запершись в тех домах, на которые не претендовали завоеватели, или же вовсе, похватав пожитки, покидали город. Сгущались сумерки, и в накатывавшей южной темноте слышались бравые песни на разных языках, радостные выкрики и бряцание оружия. Пахло сухой травой и порохом.

На улице Сезар остановился. Времени до встречи с полковником де Дюкеттом оставалось все меньше, похоже, придется пока обойтись без ужина. Раздосадованный сим обстоятельством, Сезар в раздражении глянул на предмет спора – незнакомую женщину – и протяжно вздохнул. Видок иногда поговаривал, что добросердечие не доведет виконта до добра, и вот, пожалуйста, не довело – без ужина остался.

Сезар вернулся к квартире полковника, располагавшейся в одноэтажном домике, сложенном из желтоватого, почти белого камня, чем-то напоминавшего дырявый сыр из Швейцарии. Во дворе толпился народ, на новоприбывших не обращали внимания, а потому виконт велел Флорану сесть у забора на колоду и женщину держать при себе. Камердинер, любитель утонченных духов и светского образа жизни, и так уже не одобрявший желания господина зачем-то лезть в военное месиво, добытую в кабаке незнакомку и вовсе не одобрял, а потому постарался отодвинуться от нее подальше. Сезар полагал, что шансы не обнаружить женщину после визита к полковнику достаточно велики: Флоран даст ей сбежать, глазом не моргнув. Ну, может, так и лучше будет. Все что мог Сезар уже для нее сделал.

Сам он, оставив Флорана и его подопечную, прошелся по улице, осматриваясь. Для того, чтоб разобраться как следует, не хватало ни света (сумерки окончательно превратились в ночь), ни опыта, однако через некоторое время Сезар уловил тот скрытый ритм, коим славится хорошо обученная армия. Оказалось, что солдаты не слоняются без дела, а заняты чем-то: выполняют поручения командиров, чинят обмундирование, стирают рубахи, полируют оружие, кашеварят… Мимо щупленький кавалерист провел двух упитанных лошадей, их шкуры лоснились в свете костров. На море, видном отсюда полупрозрачной яркой полосой, в которой еще не погасли отсветы скрывшегося солнца, один за другим вспыхивали огни – и вот уже огнями сияет все, как лесное озеро на празднике королевы фей. У берегов сейчас находилось около девяноста боевых кораблей и триста транспортов соединенного флота Англии, Франции и Турции – зрелище для человека неподготовленного ошеломляющее.

Постояв немного посреди дороги, полюбовавшись на окрестности и едва не угодив под тяжело нагруженную ящиками телегу, Сезар возвратился к квартире полковника, и как раз вовремя: из дома, переговариваясь, выходили офицеры. Никого из них виконт не знал. Флоран и незнакомка все так же восседали на колоде, причем вид у камердинера был кислый донельзя. Мало того что заставили сторожить падшую женщину (а в моральном облике спасенной Флоран не сомневался), так еще и грызло беспокойство за виконтов дорожный сундук, никуда до сих пор не пристроенный.

– Жди здесь, – велел Сезар, направляясь в дом.

– Да куда я денусь-то, ваша светлость, – уныло пробурчал камердинер.

Тьерри де Симон встретил виконта приветливо.

– Совещание только что закончилось. Полковник вас примет. Как отужинали, сударь?

– Оригинально, – лаконично высказался Сезар, не желая обсуждать с посторонними подробности происшествия. Ко всему прочему было досадно: стоило приехать – и уже влип в историю!

– Следуйте за мной.

Полковник Камиль де Дюкетт принадлежал к числу тех людей, которые производят впечатление сразу, не дожидаясь, что вы там о них подумаете.

Внешности он был почти заурядной – невысокий, полный, с роскошными усами и бакенбардами, которые часто расчесывал небольшим гребешком слоновой кости. На лице полковника выделялись, пожалуй, только глаза – льдисто-голубые, как небо в прозрачный весенний день. Взгляд де Дюкетта мог заставить собеседника либо трепетать от радости, либо дрожать от страха – причем можно было при этом и разговора не затевать. Удивительным был этот человек, командующий двадцатым легким полком. Невнимательный наблюдатель мог бы принять его за торговца или канцелярского работника, а наблюдатель внимательный сразу отметил бы и военную выправку, и то особое жесткое очарование, что отличает хорошего командира. Полковнику было далеко за пятьдесят, однако ни ловкость, ни сила пока его не оставили.

– А, вот и вы, дорогой мой Сезар! – воскликнул де Дюкетт, поднимаясь из-за заваленного бумагами и картами стола. – Рад, что добрались. Спасибо, де Симон, вы свободны. Присмотрите там, чтобы никто не мешал.

Первый адъютант ушел, а полковник, обойдя стол, по-отечески обнял Сезара.

– Как давно мы не виделись? Пять лет? Шесть? Да вы возмужали, друг мой, и эти усики вам идут.

– Куда моим до ваших, – ответил виконт, улыбаясь.

– Верно! Верно! Гордость двадцатого легкого, – ухмыляясь, полковник подкрутил ус. – А еще наша гордость – это доблесть и флаг без единой прорехи. Враги нас так боятся, что и обстреливать не решаются. Ну, садитесь же, садитесь, – он указал на один из стульев, в беспорядке расставленных по тесной комнате – после совещания еще никто не позаботился их убрать. – Как ваша рана?

– Благодарю, зажила, – произнес виконт, усаживаясь.

Де Дюкетт же, пройдясь туда-сюда по кабинету, остановился у окна и прикрыл створку.

– Вы меня извините, душновато будет, но я старый подозрительный лис. Не хочу, чтобы даже словечко из нашего разговора просочилось наружу.

– Все так серьезно? – Сезар положил на колени трость и машинально принялся поглаживать рукоятку.

– Пока не знаю. Это вам и предстоит выяснить. Но прежде мы о многом переговорим, да, о многом, – полковник возвратился к своему столу и занял место за ним. – Приказ о вашем зачислении подписан, и после нашей беседы обустраивайтесь. Жить будете здесь же, пока стоим в Евпатории, тут есть свободная комнатушка. Не то, к чему мы все привыкли в Париже, но…

– Благодарю вас, полковник, я ехал сюда не затем, чтобы капризничать, не обнаружив мягкой кровати.

Де Дюкетт прищурился.

– Характер, друг мой, – это то, что поможет вам выжить здесь и нажить кучу неприятностей. Приготовьтесь к тому, что у вас появятся недоброжелатели. Кое-кто из молодых офицеров не прочь был бы заполучить вашу новую должность, и все весьма удивятся, когда я представлю им вас. Но удивление – одна из вещей, ради которых стоит жить в нашем грешном мире.

Сезар помнил за полковником эту маленькую слабость – страсть к многословию, – а потому откинулся на спинку отчаянно скрипевшего деревянного стула и приготовился слушать.

– Встанете на довольствие, – продолжал полковник. – Если привезли с собой камердинера, его на довольствие не поставлю, купите для него паек. Завтра вам выдадут форму, и я распоряжусь, чтобы вам подыскали лошадь.

– Благодарю, сударь, лошадью я сам обзаведусь.

– Не доверяете полковым клячам? Это правильно. Драгуны уводят лучших, а нам остаются те, что чудом не сдохли во время транспортировки, – де Дюкетт побарабанил пальцами по столу. – Обязанности ваши мы уже обсудили в письмах, потому подвожу итог. Будете состоять при мне, доставлять особо важные бумаги и переводить, когда следует. Сколькими языками владеете? Русским свободно?

– Боюсь, что нет. Но достаточно, чтоб объясниться, – Сезар улыбнулся. – Русский я в основном изучал по стихам, да в последние полгода приналег. Когда валяешься в кровати и больше заняться нечем…

– Так-так. А еще?

Виконт пожал плечами.

– По-английски говорю. Немного по-немецки. С турками вот от меня толку нет, только и скажу «салям алейкум», или что они там говорят. Латынь моя вам не понадобится, думаю.

– Да, о ней можно забыть. Ну, этого хватит. Командующий англичан, лорд Раглан, – тот еще господин, но человек выдающийся; был адъютантом самого Веллингтона, знаете? Любит отпустить пару шуточек о том, как англичане гнали нас из Португалии, а мы улепетывали, словно зайцы. Предпочитаю знать, что он бормочет себе под нос. Мой-то английский прихрамывает.

Сезар кивнул.

– Что касается всего остального… Ваша первейшая задача – выяснить, что именно произошло с доброй памяти капитаном де Эмоном. Пока в курсе вы, я, маршал да полковой врач; кого-то еще посвящать я вам категорически запрещаю.

Виконт задумался.

– Позвольте, я все-таки посвящу своего камердинера. Флоран – надежный малый и мой верный помощник, он не раз помогал мне в запутанных делах. Он не проговорится, а пользы от него много.

– Ну хорошо, – с неохотой согласился полковник, – но чтоб никого больше!

– Да я никого тут и не знаю.

– Это вам так кажется. Кое-кого вы могли видеть на приемах у императора и влиятельных лиц, а кто-то и к мадам де Жерве захаживал. Пока мы не выяснили, кто прикончил беднягу де Эмона, все в округе у меня на подозрении. Делайте вид, будто прибыли только служить, ничего более. А сами выясните, что произошло, и как можно скорее.

– Вы ставите передо мною нелегкую задачу, но я постараюсь справиться, – Сезар поставил трость и положил обе ладони на ее серебряную ручку. – Что случилось, я уяснил из письма. Вы хотели бы добавить к этому еще что-то?

Де Дюкетт задумался, пошевелил усами, словно огромный таракан.

– Ничего особенного, увы. Беднягу де Эмона закопали и позабыли о нем, словно его и не существовало.

– Тогда расскажите мне о нем. Что это был за человек?

– О таких говорят – душа компании. Заводной, балагур. Уже не совсем молод, за тридцать, но хорош собою, смазлив и в любовных делах удачлив, словно кот весною. Женщины на него так и вешались, половина обозниц по нему вздыхала, а ведь есть еще дамы благородные, коим в Париже не сиделось, – те бросали томные взгляды да намеки.

– Разве тут есть женщины? – удивился Сезар. – Я имею в виду особ благородного происхождения.

– И немало. Кое-кто не оставляет мужей и следует за ними на войну. И тут не отдохнуть от семейного уюта! – полковник засмеялся. – К счастью, моя благоверная не из таких, сидит себе мирно дома да растит детей, что и полагается делать настоящей даме. А вот некоторым неймется. При штабе моего полка таких дам трое: госпожа де Рюэль, супруга подполковника де Рюэля, жена капитана де Кормье и благоверная лейтенанта Шассе. С последней капитан де Эмон, говорят, любовь крутил, но доказательств не имею. В моем полку такие вещи не приветствуются, не хватало тут еще оскорбленных мужей да дуэлей из-за ревности!

– Значит, лейтенант Шассе…

– Если вы о том, что он мог бы прикончить беднягу де Эмона, то я вас разочарую. Лейтенант Шассе… Гм. Впрочем, вы этого человека сами увидите и составите о нем мнение. Даже его женушка больше на такое способна, чем он сам.

– Иногда в людях дремлют страсти.

Полковник расхохотался.

– Меньше читайте русскую поэзию, друг мой! Что в лейтенанте Шассе дремлет, так это здравый смысл и жизненные амбиции.

– А к двум другим дамам капитан не… приставал?

– Может, такое и было, только мне неизвестно. Что вы еще желаете знать о нем?

– Все, что вы знаете. Играл ли, пил ли, в чем замечен…

– Разве что в безрассудстве. Играл, конечно, многие играют. Офицеры развлекаются в походе, выигрывая и проигрывая по маленькой. Де Эмон не был исключением. Но я бы не назвал его безудержным игроком, меру он все-таки знал, и фамильное состояние оставалось при нем, – де Дюкетт помолчал. – Кутил… Редко. Иной зальет глаза вином и света белого не видит, но только не покойный капитан. Из кабачков уходил сам, не уносили. Он, знаете, Сезар… жить умел, как умеют немногие. Да, пожалуй. Именно так о подобных людях говорят. Жан-Себастьян жил где угодно – что в Париже, что в походе, что в бою, что на отдыхе, – полковник вздохнул. – Нравился он мне… Хорошим был офицером, солдаты его любили.

– Вы знаете что-либо о том, куда он ходил в тот вечер, с кем встречался?

– Был в штабе, потом ушел, затем его видели в деревне. Это все, что мне известно. Его денщик в тот день был отпущен капитаном погулять и мало что смог сообщить. Парень до утра обретался в компании других солдат и во всю глотку распевал песни.

– Кто обнаружил труп?

– Денщик и обнаружил. Приполз поутру, надеясь разжиться глотком вина из капитанских запасов, и нашел де Эмона мертвым. Тут же кликнул ближайшего караульного, вызвали меня… Самоубийство в полку – вещь неприятная, да еще такое непонятное, без всяческих причин, – щека полковника дернулась.

– Капитан не оставил записки?

– Ни клочка бумажки. По всему выходит, попросту взял и застрелился.

– Врач же уверен в том, что его ударили по голове? Он не мог удариться сам?

– Говорит, что нет, – де Дюкетт был хмур. – Хотя повод для сомнений всегда остается. Капитан мог быть настолько пьян, что свалился, ударился головою об угол стола, а затем в его больную голову пришла мысль о самоубийстве. Алкоголь и травмы творят с людьми чудные вещи!

– Но вы так не думаете.

– Не думаю. Больно все странно. Слишком просто, а потому странно.

– Опасаюсь разочаровать вас, Камиль, но все же скажу: зачастую самое простое объяснение и есть верное. Что, если никакого убийства не было, а все произошло лишь по неосторожности капитана и от временного помутнения?

– Я вздохну свободно и доложу о том маршалу. Вы окажете мне большую услугу, Сезар, если выясните, что это действительно так.

– Хорошо. Я попробую разобраться. А теперь скажите мне имена денщика капитана и полкового врача – с ними я поговорю завтра же.

Полковник назвал имена, а затем пустился в пространные рассуждения о судьбе, которые Сезар слушал вполуха.

Он уже ощущал тот особый охотничий азарт, то приятное дуновение тайны, каковое возбуждало в нем желание немедля встать на след и во всем разобраться. Этот след, конечно, изрядно остыл, и виконт не отказался бы от волшебного перемещения на несколько недель назад, в маленькую деревушку под Варной, чтобы иметь возможность осмотреть место преступления. Ведь наверняка все удалось бы выяснить прямо там! Сезар не сомневался, что преступник отыщется быстро либо вовсе не отыщется, а причина смерти окажется донельзя банальной. Либо капитан сбрендил, либо кого-то сильно оскорбил – вот и схлопотал пулю. Там, на месте, Сезар разобрался бы с дельцем в два счета, а сейчас придется бродить по лагерю и притворяться, что он интересуется капитаном как бы невзначай. Та еще задачка, и подкинул же полковник! Как расспрашивать людей, когда ни полусловом нельзя заикнуться о том, что на самом деле ищешь? Впрочем, и не такие орешки Сезар расщелкивал, а потому и этот треснет, никуда не денется.

Прервав разглагольствования полковника, нашедшего в виконте благодарного слушателя, виконт поинтересовался происхождением капитана де Эмона, его связями, прошлым, привычками и все запомнил. Никогда не знаешь, где отыщешь крохотный ключ к разгадке.

Поблагодарив полковника, Сезар встал и начал откланиваться.

– А русские войска далеко? – спросил он, уже собираясь уходить.

– Не очень. Их казаки за нами наблюдают, да, говорят, какого-то лейтенанта разглядели в подзорную трубу – тоже интересовался[1]. Но близко подойти не решаются. Берега тут плоские, как доска, а пушки на наших линейных кораблях и фрегатах отлично бьют при любой погоде. Однако встреча не заставит себя долго ждать; не сомневаюсь, русские преградят нам путь к Севастополю. А теперь отправляйтесь отдыхать, друг мой. Первый адъютант покажет вам комнату.

Глава 3

Первое утро

Комнатушка была крохотной, зато к ней примыкал флигель с отдельным входом, тоже поступавший в распоряжение Сезара.

– Здесь может спать ваш камердинер, – объяснил де Симон, распахивая дверь. – Впрочем, надолго не обустраивайтесь. Не день-другой как двинемся на Севастополь.

– Завтра?

– Кто знает. Высадка еще идет. Может, и не завтра.

Первый адъютант распрощался и ушел в кабинет полковника, а Сезар, полюбовавшись на скудную меблировку комнаты (продавленная кровать, грубый стол и пара стульев), вышел во двор, чтобы позвать Флорана.

Камердинер сидел на колоде. Женщина тоже. Судя по кислому виду первого, Флоран сильно надеялся, что его подопечная все-таки уйдет, но никуда она не делась. При виде Сезара женщина вскинула голову и попыталась пятерней разгладить спутанные волосы.

– Идем, – сказал виконт своему слуге, – будем жить тут же. И вы, сударыня, идите тоже. Сможете переночевать во флигеле, а побеседуем с вами завтра.

Она торопливо вскочила, огладила юбки, и тут Флоран не выдержал:

– Но ваша светлость! Как можно! Вы едва от болезни оправились и кого попало в дом тащите! А вдруг она больна чем-нибудь? Вшей так точно не счесть!

– Флоран, перестань и иди за мной.

Камердинер уныло поплелся в домик, таща за собою драгоценный сундук.

Обустройство много времени не заняло: уже четверть часа спустя виконт лежал на кровати, прикрытый скудным одеялом, и смотрел на крупную звезду, высоко повисшую в небольшом окошке. Пахло полынью, звезда мерцала. Потом Сезар уснул.

Несмотря на то, что кровать оказалась коротковата, выспался он отлично. Дала себя знать усталость, накопившаяся за время путешествия; и все же проснулся Сезар на рассвете, еще до всеобщей побудки. Флоран спал на полу, обнимая сумку, где хранилось самое ценное, в том числе и дорогие дуэльные пистолеты, и легонько похрапывая. Виконт заметил, что дверь во флигель приоткрыта; заглянув за нее, женщины Сезар не обнаружил. Значит, ушла. Как он и думал.

Виконт вчера не стал говорить полковнику де Дюкетту о своей стычке с лейтенантом из двадцать седьмого и о спасении девушки из трактира, полагая, что ситуация к утру разрешится сама. Вот она и разрешилась, птичка выпорхнула на волю. Довольный своими способностями пророка, виконт надел сапоги, набросил на плечи сюртук и вышел во двор.

На широких листьях подорожника лежала крупная роса, небо уже посерело и с каждой минутой приобретало все более светлый оттенок. Сезар кивнул часовым, умылся у колодца, а затем, остановившись у шаткого заборчика, облокотился о него и посмотрел на море. Море лежало мерцающим покрывалом совсем недалеко, пахло солью, и легкий ветерок гнал над ним мелкие кучевые облачка. Казалось, они идут очень низко и задевают мачты грозных военных кораблей, окутанных предутренним туманом.

«Что я делаю тут? – спросил себя Сезар. – И надо ли мне здесь находиться?»

Ответа пока не было. Но дышалось здесь определенно лучше, чем в Париже, несмотря на резкий запах войны.

Сезар продел руки в рукава сюртука и возвратился в дом, чтобы написать Ивейн.

Утро выдалось чрезвычайно насыщенным.

Для начала полковник пригласил виконта к завтраку, за которым говорили о близкой атаке на Севастополь и успехе военной кампании, в котором никто не сомневался.

– Несмотря на бастионы, Севастополь уязвим, – разглагольствовал де Дюкетт, поглощая холодную говядину, щедро намазанную горчицей, – а русский флот давно пора потрепать как следует. Русские не сумеют защитить бухту. Мы возьмем Севастополь за неделю, может, две.

Виконт не был в том уверен, но промолчал: он, как человек новый, старался пока не участвовать в подобного рода разговорах, чтобы не прослыть выскочкой. Первый адъютант так и не думал возражать полковнику, только лишь поддакивал и в нужных местах кивал. Третий же участник трапезы, приглашенный по личной просьбе Сезара лейтенант Эдмон Шассе, и вовсе не поднимал глаз от тарелки.

Едва увидев этого человека, виконт понял скептицизм де Дюкетта: и вправду, вряд ли тип, подобный Шассе, способен на хладнокровное убийство. То был субтильный мужчина лет сорока, словно бы навеки придавленный мировым чувством вины; ходил он как-то боком, смотрел в основном в пол и ни особой статью, ни командирским голосом не отличался. Тем не менее имелось в лейтенанте что-то, заставлявшее сохранять за ним должность офицера; возможно, под невзрачной оболочкой крылось сердце воина, и Сезар, хотя и поставивший мысленно Шассе в конец своего воображаемого списка подозреваемых, совсем его со счетов не списал. Вдруг иногда этот тип впадает в священную ярость и, себя не помня, крушит все вокруг. Но даже если так, потом Шассе застали бы растерянно всхлипывающим над истыканным ножом трупом де Эмона. В общем, особого внимания Сезара лейтенант не привлек.

Остальные исполняли свои обязанности и к завтраку не приглашались, а потому виконт, покончив с едой, вдоволь наслушавшись рассуждений полковника и насмотревшись на Шассе, отправился получать обмундирование, Флоран был занят тем, что пытался сторговать в обозе хорошую лошадь.

Офицер, занимавшийся выдачей обмундирования двадцатого полка – румяный су-лейтенант, – внимательно прочел подписанную полковником бумагу, спросил у Сезара размеры и, покопавшись, выдал ему полный комплект. Выдал не слишком охотно – офицерских мундиров не хватало, однако против приказа не пойдешь.

– С сапогами беда, – посетовал су-лейтенант, вручая виконту ворох разноцветной ткани, – но у вас, я смотрю, проблем нет, – он кивнул на высокие черные сапоги Сезара, голенища которых, начищенные с утра Флораном, блестели на солнышке. – И по уставу. Гетры я, значит, не выдаю. А нашивки пусть денщик пришьет, – он сделал пометку на листке и протянул виконту. – Распишитесь.

Сезар посмотрел, поставил подпись. Су-лейтенант с любопытством его разглядывал.

– Перевели откуда-то, мсье?

– Только прибыл.

– И в самую пору. На Севастополь идем, слыхали?

– Как же.

О Севастополе говорили повсюду – ключ к российскому побережью, а значит и к самой России, лежал дальше на берегу, поджидая незваных гостей.

Возвратившись к себе, виконт сбросил привычную дорожную одежду превосходного качества, сшитую на заказ у одного из лучших парижских портных, и принялся облачаться в новый костюм. Надел белую рубашку, завязал черный галстук с двумя свисающими на грудь концами, застегнул множество золотых пуговичек на плотном темно-синем жилете. Красные, как закатное солнце, панталоны из полутонкого сукна были заправлены в сапоги. Форменный полукафтан, полностью темно-синего сукна, имел ряд плоских посеребренных пуговиц и знаки различия в виде узлов на рукавах; по воротнику, борту и обшлажным клапанам струилась, как кровавый ручеек, красная выпушка. Ремень из черной кожи сыто звякнул позолоченной бляхой. По знакам различия на кивере можно было понять, что Сезар теперь носит звание лейтенанта. Виконт знал, что назначение его подписывал сам маршал Сент-Арно, которого полковник де Дюкетт убедил в необходимости расследования, и оставалось лишь доказать на деле, что должность эта занята не случайно.

Самым сложным было свыкнуться с кивером. Сезар в принципе не очень любил головные уборы, предпочитая свободное дуновение ветра вокруг своей умной головы, но тут уж ничего не попишешь. Кивер был новенький, с двумя лейтенантскими галунами на околыше, низ которого весело светился зеленым сафьяном. Надев кивер и кое-как закрепив фальшивый подбородный ремень, Сезар пожалел об отсутствии зеркала. Вот посмеялась бы Ивейн, увидав виконта в подобном наряде; впрочем, нет, графиня де Бриан пришла бы в замешательство.

Нашивки, которым полагалось красоваться на рукавах полукафтана, Сезар временно отложил и отправился во двор, где столкнулся с первым адъютантом.

– И вновь добро пожаловать! – Тьерри де Симон был сама любезность. – А шпага у вас есть?

– Сабля.

– Тогда поставьте на ножны бляху с номером полка. Вы человек новый, и сначала вас будут по этому отличать. И по этому, – де Симон указал на номер на кивере – цифру 20.

– Когда обнаружат мое бездыханное тело на поле боя? – пошутил Сезар.

– Хотя бы и так, – ответил первый адъютант без улыбки. – Вы уже разобрались в нашем полку?

– Полковник говорил со мною, однако бегло.

Тьерри оперся о заборчик (и как тому до сих пор удается устоять?) и зачастил:

– Наш полк делится на три батальона по семь рот в каждом: одна карабинерская, одна вольтижерская и пять егерских. В линейных полках также по три батальона, только там по восемь рот. Самое же главное наше отличие от линейных в том, что вольтижерское ружье на пару дюймов короче пехотного мушкета, – де Симон усмехнулся.

– А капитан де Эмон в каком батальоне служил? – словно бы невзначай поинтересовался Сезар.

– В третьем, – ответил первый адъютант и тут же подозрительно нахмурился. – Почему вы спросили?

– Я немного его знал.

Легенду свою Сезар обдумал еще утром, подпирая все этот же заборчик, и теперь приступил к делу – что время зря терять?

– Мы встречались с ним в Париже, – продолжал виконт лениво, словно о чем-то малозначительном. – Конечно, друзьями не были, но в столице опасно заводить друзей – того и гляди, пойдут на баррикады, а тебя вместе с ними посчитают и вышлют в Лион. – Тьерри вежливо усмехнулся. Память о переворотах, сотрясших Францию не так давно, оставалась свежей. – Жан-Себастьян, конечно, был не из таких. Верный слуга империи. Когда я приехал, то узнал, что он погиб, и огорчился. Де Эмон ведь командовал ротой?

– Да, ротой карабинеров.

– А к кому перешла должность после его смерти?

– К капитану де Кормье. Он получил повышение.

Это имя было Сезару знакомо – кажется, так звали одного из трех счастливчиков, приехавших к театру военных действий с женами. Одного везучего супруга виконт уже имел честь наблюдать сегодня утром, оставались еще двое, и капитан де Кормье определенно возбуждал интерес.

– Мне печально, что так произошло с беднягой де Эмоном, – привязалось же это полковничье словечко – бедняга! – Понять не могу, с чего ему вздумалось стреляться.

Первый адъютант пожал плечами.

– Никто и не понял. В полку об этом много судачили. Капитан де Эмон казался человеком счастливым, да не проигрывался в пух и прах, как, бывает, некоторые, – Тьерри слегка порозовел. – Конечно, дамы… Но не тот был человек, чтобы из-за дамы стреляться. От несчастной любви другие себе пулю в лоб пускают, а этот лишь грустил пару дней, да за новою.

Тьерри хотел добавить что-то еще, однако внезапно нахмурился, глядя куда-то за плечо виконту. Недоумевая, что такое привлекло внимание адъютанта, Сезар обернулся и застыл.

В трех шагах от него стояла вчерашняя женщина из кабака, но теперь она выглядела иначе: платье кое-как отчищено, волосы вымыты и зачесаны назад, открывая умытое же лицо. Оно оказалось симпатичным, и весьма! Кроме пышных форм, замеченных виконтом еще вчера, незнакомка обладала милым личиком в форме сердечка, на котором сверкали зеленые, как у болотной ведьмы, глаза. Вымытые волосы были вовсе не грязно-черными, а каштановыми, с примесью осеннего золота. Скрепленные в строгий пучок, они делали лицо женщины беззащитным и тонким, как дорогая бумага.

Ко всему прочему незнакомка держала в одной руке сюртук виконта, который тот сбросил у себя в комнате четверть часа назад, переодеваясь, а в другой – щетку и смотрела вопросительно.

– Это ваша служанка, мсье? – прозвучал недоверчивый голос Тьерри. – Кажется, вы говорили о камердинере.

– Это… моя вчерашняя случайность, – усмехнулся Сезар и, посмотрев на первого адъютанта, увидел на его лице неодобрительное выражение. – Не то, что вы подумали, де Симон. Ступай в комнату, – велел виконт женщине, – я приду поговорить с тобой.

Она выразительно тряхнула сюртуком, как будто спрашивая: можно?

– Хорошо, – согласился Сезар.

Она еле заметно улыбнулась и ушла, обогнув дом, чтобы войти через флигель.

– Знаете вы такого лейтенанта де Бриссона из двадцать седьмого линейного? – обратился виконт к Тьерри.

Тот сморщился, будто кислое яблоко надкусил.

– Кто же не знает Задиру Пьера! Вы с ним знакомы?

– Познакомился вчера в «Первом бастионе», – и Сезар кратко пересказал случившееся. – Я не доложил полковнику, – добавил он, – так как был уверен, что эта девушка к утру сбежит. И действительно, на рассвете ее тут не оказалось. Но вернулась вот…

– Зря вы полезли к Задире Пьеру, – осуждающе покачал головой первый адъютант. – Он злопамятен, как черт, и любит дырявить шкуры обидчиков. А вы выставили его дураком перед свидетелями. Многие, небось, посмеивались, глядя, как вы даете ему отпор. Задира Пьер этого не спустит. Он отличный фехтовальщик и стрелок недурной, когда трезв, а потому, если дело дойдет до дуэли, лучше бы вам решить дело миром.

Де Симон явно считал виконта человеком праздным, который саблю в руках держал только в юности, от скуки занимаясь с учителем фехтования, а про дуэли и вовсе слыхом не слыхивал. Сезар не стал разочаровывать молодого офицера. Если виконт де Моро, новый адъютант полковника де Дюкетта, прослывет на время человеком неопасным, это, пожалуй, на руку.

– Вы правы, – протянул он задумчиво. – Негоже начинать славную службу с глупой ссоры. Если судьба вновь сведет нас с лейтенантом де Бриссоном, пожалуй, отступлюсь, коли предмет спора будет… незначителен.

– Доложитесь все же полковнику, прежде чем поедем в штаб.

– Всенепременно.

Тьерри ушел, а Сезар направился к себе, чтобы разобраться наконец с неожиданно свалившейся на него побочной проблемой.

Женщина сидела на стуле и ожесточенно чистила сюртук щеткой, держа его за воротник. Делала это она явно умело.

– Как тебя зовут? – спросил виконт с порога.

Он более не обольщался. Незнакомка к благородному сословию не принадлежала, то, что она возвратилась и сразу же взялась за обязанности служанки, говорило само за себя. Вполне вероятно, ловкая особа решила, что раз уж офицер защитил ее, значит, и дальше будет о ней заботиться.

Женщина вскочила, опустила руку с сюртуком, а щеткой прочертила в воздухе незамысловатую кривую, как бы расписываясь в невозможности ответить.

– Не стоит мне лгать, – сухо произнес Сезар. – Я слышал, как ты кричала вчера. Ты не немая. Просто не желаешь говорить. Верно?

Покраснев, она кивнула. Виконт прошелся туда-сюда по комнатке, едва не задев свою гостью, и остановился у окна: в тесном помещении о привычке расхаживать придется забыть.

– Я должен доложить о тебе полковнику, – сказал Сезар. – И, по всей видимости, он велит тебе возвратиться в обоз. Ты ведь служишь при обозной кухне?

Еще больше покраснев, она вновь кивнула.

– В том самом кабачке, где я тебя вчера нашел?

Опять кивок.

– Почему говорить не желаешь? Боишься?

Она медленно покачала головой.

– Не можешь после того, что вчера случилось?

Женщина глубоко вздохнула и отвернулась.

– Ладно. Желаешь молчать – молчи. Доложу о тебе, пускай полковник решает.

Умоляюще сложив руки, но не выпуская сюртука и щетки, она бросилась перед Сезаром на колени. Опешив, виконт отступил, однако женские пальцы уже уцепились за полу его мундира. Только что почищенный сюртук, брошенный теперь, печально обнял сапоги Сезара.

– Оставить? – вопрос как будто прозвучал, хотя женщина по-прежнему не произносила ни звука. – Как же я тебя могу оставить, милая? А вдруг ты воровка или того похуже? Да и не позволяет устав офицерам сожительствовать с женщинами прямо на полковничьей квартире.

Незнакомка усмехнулась так, что Сезар сразу понял, что именно она думает о соблюдении устава офицерами французской армии. Поднявшись, женщина взяла сюртук, отряхнула его, повесила на спинку стула, положила рядом щетку и приготовилась уходить.

– Ладно, – сказал Сезар, кляня себя за добросердечие. – Останься пока здесь. Скоро вернется мой камердинер, вот с ним и будешь иметь дело. Посмотрим, что полковник скажет. И сюртук дочисти.

Она просияла, бросилась к виконту с явным намерением то ли снова упасть на колени, то ли руку поцеловать, но Сезару удалось отвертеться и от одного, и от другого. Задумчиво бросив еще один внимательный взгляд на незнакомку, он взял стоявшую в углу саблю и вышел, прикрыв дверь, и как раз вовремя: услыхал, что его зовет первый адъютант.

Глава 4

Штаб

Коня Флоран добыл отличного: гнедого красавца с коротко подстриженной гривой и белой кляксой на морде. Виконт осмотрел ноги и зубы лошади, провел руками по гладким бокам и видимых изъянов не обнаружил. Конь стоял спокойно, махал хвостом, отгоняя слепней, косил темным глазом и как будто снисходительно улыбался.

– Хорош, – сказал виконт, отступая. – И седло хорошо.

– Рад служить, ваша светлость, – Флоран был чрезвычайно горд собой.

– Неплохо служишь. Если деньги остались, себе возьми.

Судя по просиявшему лицу камердинера, осталось немало, однако Сезар не скупился, как обычно. Флоран и так отправился с хозяином на войну, хотя всю эту военную канитель терпеть не может, пусть хоть на старость скопит.

Но радость камердинера померкла, когда виконт добавил:

– И за женщиной присмотри. Она вернулась.

– Вернулась? – взвыл Флоран. – И вы ее оставили у нас? Да там же… ваша светлость… пистолеты, сундук! А в сундуке-то!..

Не договорив, камердинер непочтительно сунул хозяину поводья и кривой рысью бросился в дом, едва не сбив с ног выходящего полковника.

– А, смотрю, и лошадкой обзавелись, де Моро, – заметил де Дюкетт, одобрительно оглядывая гнедого. – Хорош! Как назовете?

– Да хотя бы и Галахадом, – сказал виконт первое пришедшее в голову имя.

– И славно.

Тьерри подвел полковнику его скакуна, серого иноходца, и де Дюкетт сел верхом. Виконт последовал его примеру, осторожно пробуя шаг свеженазванного Галахада и приноравливаясь к коню. По всему выходило, что покупка удачная. Ай да Флоран!

Пехотные офицеры низшего и среднего ранга во время боя частенько следовали со своими ротами пешком, однако в повседневной армейской жизни лошадь была просто необходима. Особенно адъютантам, в обязанности которых входило доставлять срочные распоряжения и донесения. Зачастую на поле боя адъютанты, являя чудеса храбрости, курсировали от одного командира к другому, чтобы принести важные вести, – занятие неблагодарное и опасное, ибо никто не отменял ни огонь вражеских батарей, ни бьющие без промаха пули. От скорости лошади напрямую зависела жизнь всадника, и Сезар не собирался глупо рисковать своей.

Если его ухлопают на этой войне, Ивейн его с того света достанет. При воспоминании о ней он улыбнулся, но тут же вспомнил о другом деле.

– Могу я обратиться, полковник?

– Что у вас, лейтенант?

Сезар догнал де Дюкетта, который ехал немного впереди, и вкратце пересказал ему вчерашнее происшествие в «Первом бастионе».

Полковнику история не понравилась.

– Отправьте ее обратно в обоз, – сухо распорядился он. – Что это вы вздумали милосердничать, Сезар? Не замечал за вами ранее самаритянских глупостей. Честь дамы – это прекрасно, но у красоток вроде вашей чести не осталось ни крошки. Забудьте о свете Парижа, вы в армии, а здесь обретаются либо жены, либо шлюхи. По правде говоря, зачастую это одно и то же.

Виконт кашлянул.

– Сударь, я не настаивал бы, однако есть у меня некое соображение. Хочу разговорить эту девушку; она работает в месте, куда часто захаживают офицеры, а вдруг и сможет что сказать по интересующему нас делу? – Сезар понизил голос. – Обещаю, на глаза вам она не попадется, а разговорив ее, в обоз отправлю немедля.

– Хм… – полковнику не понравилась такая постановка вопроса, однако возражений он не нашел и махнул рукой. – Хорошо. Только чтоб ни я, ни офицеры нашего штаба эту красотку не видели, не слышали и о ней не знали. Коли станет известно, что я дал подобное позволение, начнется разврат и непотребство. А такого я допустить не могу.

– Благодарю вас, – кивнул Сезар и придержал Галахада, чтобы не маячить рядом с полковником, а ехать вместе с первым адъютантом.

Стрела де Дюкетта попала в цель – действительно, особым милосердием виконт не отличался, к тому же, насмотревшись на отбросы парижского дна, знал, что многие ангельские создания могут оказаться демонами. И все же интуиция говорила, что он поступил правильно. Успокоившись, Сезар принялся с любопытством оглядываться по сторонам.

Полковник и его сопровождающие направлялись в центр города, где временно, до завтрашнего дня, расположился штаб союзной армии. Евпатория кипела, словно котел с куриным супом. У Сезара в глазах рябило от разноцветных курток и мундиров – англичане носили красное, французы синее, а турки щеголяли зелеными кушаками и тюрбанами, намотанными на фески. Маршировали мимо регулярные французские части; солдаты месили пыль, лихо сдвинув на макушки красные фуражные шапки с козырьком, без подбородного ремешка. Сверкали бляхи с номерами полков. Группа солдат, расположившись кружком, занималась чем-то непонятным, обратившись за разъяснениями к де Симону, Сезар узнал, что пехотинцы чернят выданные уже на случай холодов гетры из коровьей кожи. Промаршировали солдаты одной из центральных рот третьего батальона, во все горло распевая песню и потряхивая желтыми помпонами на шапках, следом прошли несколько алжирских стрелков в белых тюрбанах. У стены полуразрушенного дома пехотинец, присев на камни, лениво застегивал костяные пуговицы на холщовых гетрах. Сезар осматривался, впитывал, запоминал детали, которые будто бы зазвучали для него особой музыкой, от которой сильнее забилось сердце.

В штабе, занимавшем огромный купеческий дом, объявили общий сбор командующих полками. Здесь тоже жизнь кипела и было не протолкнуться. Сдав лошадей на попечение приставленных к штабу рядовых, Сезар следом за де Дюкеттом и де Симоном прошел внутрь, где ему и велели дожидаться дальнейших распоряжений. Приемная была битком набита, собравшиеся в ней люди громко говорили, шелестели бумагами и газетными листами, бряцали саблями – словом, создавали ту вроде бы хаотичную деятельность, которая в итоге ведет, как ни странно, к порядку. Удивительное место – армия, идеально распаханное поле.

Сезар уселся рядом с Тьерри на скамью у стены и приготовился ждать. Мимо быстрым шагом прошел человек, перед которым уважительно расступились, даже голоса на несколько мгновений умолкли, виконт вдруг узнал в нем фельдмаршала Раглана, командующего английскими войсками, чье лицо было знакомо Сезару по газетным рисункам. Лорд скрылся за дверьми, ведущими в святая святых – генеральный штаб, – и в приемной вновь заговорили, заспорили, замахали руками.

Спорили в основном о том, как скоро начнут укреплять Евпаторию и что для того будут предпринимать; пока идет высадка и войска находятся рядом с городом, необходимо составить план грядущих укреплений. Предположительно этот вопрос также решался за запертыми дверьми. Но пока перекидывались фразами о том, что вокруг Евпатории начнут возводить бастионы, что прокопают рвы и что, когда союзная армия двинется дальше, город, вероятно, останутся охранять турки.

– Хоть так от них польза будет, – доказывал крупный усатый подполковник из пятидесятого линейного своему собеседнику – капитану одной из егерских рот, худощавому человеку со шрамом через все лицо.

Капитан хмыкал, но не соглашался. Хоть турки были не слишком хорошими воинами, что доказывали их многочисленные поражения в столкновении с русскими, все же не следовало их недооценивать.

Говорили, что часть кораблей останется здесь оборонять берег, а остальные, высадив десант, уйдут к Севастополю. Город, по слухам, был хорошо защищен с моря, а нападения с суши никто не ждал; вот потеха, небось, творится там сейчас, рассуждали в приемной главного штаба! За несколько дней из ниоткуда бастионы не воздвигнешь, а значит, город обречен.

– Они торжествуют победу так, как будто она уже одержана, – тихо сказал Тьерри Сезару. – А между тем русские – отличные противники.

– Что вы сами по этому поводу думаете? – спросил виконт.

Первый адъютант поморщился.

– Если Господь будет милостив, Севастополь мы возьмем. Как скоро – то мне неведомо. Но я ставлю на то, что русская армия попытается остановить нас еще до того, как мы туда домаршируем. Это здесь берега плоские, а дальше начинаются холмы да горы, и если князь Меньшиков будет рассудителен и тверд, то сможет успешно противостоять нам какое-то время.

– Но не остановит?

– Вряд ли. Наша армия лучше обучена, лучше вооружена. Русские, говорят, остались при Николае лишь со своим воинственным пылом, а настоящее искусство ведения войны растеряли со времен Кутузова.

– Некоторые называют их варварами, – улыбаясь, заметил Сезар, – а среди варваров случаются берсерки.

– Не знаю, кто так полагает, точно не я, – твердо ответил Тьерри. – Русские – противники достойные, но беда их в том, что царь их больше честолюбив, чем умен, и это может стать залогом их поражения. Хотя сейчас никто не возьмется предсказать дальнейший ход кампании. Кто-то предполагает, что Севастополь сдастся без единого выстрела, как Евпатория, кто-то поминает, как гнали нас из России в двенадцатом году, ну а я уповаю на Господа и ум наших командующих. Маршал Сент-Арно – человек выдающийся; да вот увидите его, сами поймете. Фельдмаршал Раглан тоже; и как там это говорят на кухнях… старые безумцы безумней молодых.

Сезар засмеялся. Первый адъютант нравился ему все больше и больше, пожалуй, если ничто не помешает, между ними может сложиться крепкая дружба. Тьерри де Симон был открыт, честен, прекрасно воспитан и говорил от души, что редко встречается в наши неспокойные времена. Однако не успел Сезар продолжить увлекшую его беседу и выяснить, чем же лорд Раглан заслужил подобную репутацию, как первый адъютант пробормотал, посмотрев куда-то в сторону:

– Ну вот, легок на помине.

Виконт проследил за его глазами и обнаружил лейтенанта де Бриссона, который, стоя в дверях, оглядывался с высокомерным видом.

Сейчас, в комнате, хорошо освещенной падавшим из окна солнцем, Сезар рассмотрел, что в одежде Задиры Пьера замечалась смесь блеска с грязью: новый, сияющий мундир, превосходные башмаки – и довольно потертые брюки, заправленные в черные гетры; отличная фуражка с ярким позументом – и ни на что не похожий галстук, повязанный жгутом. Судя по плохо выбритым щекам и набрякшим векам, лейтенант провел эту ночь гораздо веселее, чем Сезар.

Виконт понадеялся было, что Задира Пьер его не заметит, однако надежда пропала втуне: взгляд де Бриссона остановился на Сезаре. Лейтенант так и застыл, будто рыцарь, узревший Святой Грааль, и мягкой неторопливой походкой направился к виконту. Сезар поднялся навстречу обретенному вчера недругу.

– Вот так встреча! – остановившись в двух шагах от виконта, де Бриссон внимательно его рассматривал, заложив большие пальцы рук за повязанный поверх мундира зуавский кушак. – Я вижу, со вчерашнего вечера вы заделались военным, сударь!

– Вчера вы просто плохо меня рассмотрели… сударь.

Тьерри тоже встал, беспокойно переводя взгляд с одного офицера на другого, словно боясь, что они прямо сейчас затеют драку, однако Сезар не собирался заниматься подобными глупостями.

– А вы что здесь делаете? – обратился к де Симону Задира Пьер. – Водите знакомство с этим господином? Будьте осторожны, он способен отобрать у вас последнюю шлюху!

– Виконт де Моро – второй адъютант полковника де Дюкетта, – сухо ответил Тьерри, – а потому лучше бы вы оставались вежливым, сударь.

– Ба! Так вот кто заполучил место Жана. Что за дела, – лейтенант де Бриссон покачался с носка на пятку, что-то прикидывая в уме. – Но это не имеет ко мне никакого отношения. Я из другого полка, Тьерри, дружище, если вы не помните.

Судя по интонации, с которой лейтенант говорил, не спал он вообще и вряд ли был трезв.

– Пойдите проспитесь, Пьер, – произнес де Симон холодно. – Если вы попадетесь вашему командиру на глаза в таком виде, неприятностей вам не избежать.

– Какая трогательная забота обо мне! Я впечатлен. Ну что ж, до встречи, господа. Особенно с вами, второй адъютант. До скорой, – Задира Пьер еще качнулся разок туда-сюда, а потом развернулся и направился к выходу.

– Как он посмел вообще в таком виде явиться в штаб?! – Тьерри поморщился. – Этот человек позорит свой полк!

– Он сказал: я занял место Жана, – негромко произнес виконт де Моро, глядя на удаляющегося лейтенанта де Бриссона. – Так звали моего предшественника? Но почему офицеру другого полка есть до того дело?

– А, нет. Предшественника звали Гийом, и он умер еще в марте от брюшного тифа. Полковник все никого не назначал на его место, медлил, и многие понимали, что он либо выбирает, либо у него есть человек на эту должность. Как оказалось, им были вы, – Тьерри скупо улыбнулся. – Но так как о вас до поры до времени никто не знал, ожидалось, что адъютантом может стать лейтенант Жан де Кормье. Потом застрелился де Эмон, и де Кормье занял его место.

– Даже если и так, по-прежнему не понимаю, какое де Бриссону до этого дело.

– Да они с Жаном де Кормье друзья. Еще до армии были знакомы.

– Очень любопытно, – пробормотал виконт.

Интриги ничуть не отличались от интриг парижского света, где идет гонка за должностями и привилегиями, да и женщины имелись – все то же самое. Стоило менять сюртук на мундир? Впрочем, мысль эта мелькнула и пропала. Усевшись вновь на стул и вполуха слушая рассуждения де Симона насчет обороны Евпатории, Сезар размышлял.

Что мы имеем? Пока лишь кучу домыслов и разрозненных связей, а факт один – капитана де Эмона кто-то прикончил, причем сделал это хладнокровно и нагло. Сначала оглушил, потом сымитировал самоубийство, но ведь должен, должен был понимать, что полковой врач обнаружит: не так все просто в происшедшей истории! Значит, либо уверен в собственной безнаказанности и в том, что дело это оставят без расследования, либо непроходимо глуп.

Жан де Кормье точно знал де Эмона, так как служил под его началом. Судя по всему, человек это честолюбивый и готовый ради своих целей на определенные подвиги; впрочем, последнее предстоит еще проверить, не годится утверждать, ничего не выяснив. Он метил на место второго адъютанта, а когда не получилось возвыситься таким образом, то… что? Застрелил де Эмона, чтобы стать капитаном? Полковник мог продвинуть кого-либо еще. Застрелил де Эмона, так как тот приставал к его жене, а новая должность – приятное дополнение, вишенка на торте? Это вероятнее. Дружба с типом вроде Задиры Пьера также о многом говорит. Хочешь узнать человека – посмотри на его друзей.

Сезар собирался задать Тьерри еще парочку вопросов (теперь, когда выяснилось, что де Бриссон дружен с де Кормье, кое-что уточнить будет гораздо легче), однако тут двери в штабную комнату распахнулись. Все умолкли, как по команде. Стоявший в дверях незнакомый Сезару офицер – судя по знакам различия, командир дивизии – откашлялся и возвестил:

– Господа! Господа. Мы идем на Севастополь.

Глава 5

Доктор Прюно и его умозаключения

– То, что мы идем на Севастополь, и так было ясно, – ворчал полковник по дороге обратно. – Но дело двигается, и это радостно. Господа, – обратился он к адъютантам, – у нас много дел. Лейтенант де Симон, вы будете нужны мне весь день, останетесь при квартире. Лейтенант де Моро, займитесь тем поручением, что я дал вам ранее. Обедаете у меня. Де Моро, перед обедом доложитесь.

Оба адъютанта задумчиво кивнули.

Возвратившись на квартиру, Сезар застал настоящую идиллию. Женщина мыла пол, Флоран же перетряхивал одежду в сундуке виконта и неторопливо рассуждал:

– Ведь что получается, Мари! Господин едет на войну, и это ужасно, потому что приличные костюмы ему теперь не нужны. Не велел мне ничего брать, сказал, будет носить форму. И носит. Я видел мельком – обшлага у мундира обтрепаны! А сам он не чищен! Как же…

– Мари? – переспросил Сезар, останавливаясь в дверях.

Флоран смущенно к нему повернулся.

– Так ведь, ваша светлость, она ни слова не говорит, а называть ее как-то надо! Вот я и стал кликать Мари. Она вроде ничего, не возражает.

Не возражающая Мари стояла, опустив голову, над ведром и с тряпкой в руках.

– Пока остаешься, – сказал женщине Сезар, – только чтобы ни шагу за пределы двора и никому на глаза не попадаться. Полковник еле-еле разрешил, – и, проигнорировав явную радость, отразившуюся на ее лице, обратился к Флорану: – Я ухожу, вернусь к обеду. Чтобы никаких происшествий без меня.

– Ваша светлость, можно я мундир почищу? – взмолился камердинер.

– Нельзя, – отрезал Сезар и вышел, еле заметно улыбаясь.

Он спросил у Тьерри, где найти полкового врача, и первый адъютант подробно описал дорогу. Идти, впрочем, оказалось недалеко – всего пару улиц миновать.

Господин Венсан Прюно был человеком роста громадного, гренадерского. Как выяснил Сезар в первые же минуты разговора с доктором, гренадером он и служил – лет двадцать назад.

В крохотном домике за хлипкой оградой, кроме врача, никого не оказалось, и разговор обещал быть продуктивным. Прюно Сезару сразу понравился – за громадный рост, раскатистый бас, могучие руки, которые тем не менее являлись руками первоклассного костоправа, и сдержанное чувство юмора. Услыхав, что виконта прислал полковник с поручением, Прюно усадил гостя и налил ему и себе по рюмочке шерри.

– Хорошо для пищеварения, – пояснил он. – Это мне англичане приносят. У них с докторами беда, вот и бегает ко мне кое-кто из красномундирников. Боятся, а ходят, потому как знают: лучше меня только Лабри из второй дивизии, но больно уж заносчив. Считает, раз сын герцогского дворецкого – уже высоко родился.

– Я думал, тут у вас каша вавилонская, а нет никого.

– Ну, так затишье перед бурей. Оно, конечно, и в мирные дни скучать не приходится – то с мозолью кто придет, то с зубом больным, кого лошадь тяпнула, кто похмельем страдает… Это мы пока русских не встретили. Столкнемся – и буду руки-ноги резать да кишки обратно в брюхо зашивать, а дальше пусть Господь решает, жить страдальцу или преставиться.

Он глотнул шерри и продолжил:

– Я ведь когда-то сам в полку шагал. Гренадером был, м-да… Только на двадцать пятом году жизни почуял неутолимую тягу к медицине. Смотрел, как наш полковой доктор работает, и думал: э, а те осколочки костей лучше бы сложить вот так, а не эдак! Думал, думал, да и пошел к нашему полковнику. Был у нас, звали мы его Старина Фабьен, хороший человек, хоть и неласковый. Выслушал он меня, говорит: так что ж, учиться на костоправа хочешь? Я ему: хочу, дескать. Он говорит: ладно, так и быть, подпишу приказ, поедешь учиться. Так и получилось, кое-что в мою голову вдолбили, а основное я уже и сам знал. Солдатская практика, она впрок идет… Вернулся, сначала под присмотром нашего полкового умельца косточки вправлял, а потом меня сюда назначили. Вот уже, м-да, восемь лет как в двадцатом. Да это хорошо, полковник у нас отличный. Значит, он вас прислал, чтобы я про капитана де Эмона рассказал?

– Так и есть, – шерри было превосходным, и Сезар с удовольствием допил то, что оставалось в рюмке. Прюно немедленно долил ему еще. – Расскажите все, что заметили и что думаете.

– Вызвали меня на рассвете, – тут же начал врач. – Говорят, де Эмон преставился, пулю себе в лоб пустил. М-да, думаю, здоровый такой человек, все зубы на месте, руки-ноги не ломаны, а туда же, стреляться. Тьфу. Прихожу. Там народу было немного, полковника вызвали, да денщик капитанский стоит и трясется, ровно заяц. Ну, я стал все осматривать. Капитан на полу лежал, лицом вниз; вроде как сидел на стуле, потом стрельнул себе в голову и упал. Начал я осматривать беднягу, потом гляжу – э, тут все непросто. Попросил полковника выставить денщика, да так сразу и говорю: дело нечисто, дескать.

– Что вас навело на эту мысль?

Прюно усмехнулся, показав крупные неровные зубы, желтые от табака.

– Вряд ли покойник сначала сам себя по голове огрел, а потом застрелился. Бутылка та…

– Какая бутылка? – живо заинтересовался Сезар.

– Разбитая. Которой его по голове и били. На полу осколки, хотя расколотить ее, конечно, сила нужна – бутыль на славу. Вино в ней было, немного, но было, с кровью смешалось. Там его ударили, больше негде.

– То есть вы предполагаете, что некто огрел капитана по голове бутылкой, а затем обставил все как самоубийство? А не могло случиться, скажем, так, что де Эмон имел с кем-нибудь ссору, господа повздорили, противник ударил его бутылкой, а затем ушел? Капитан же, очнувшись, впал в черную меланхолию и решил свести счеты с жизнью. Пьян был. Расстроен.

– Ну, вином от него, конечно, разило. М-да. Только нет, не так все было. Там тонкий… как это говорится… а, нюанс, – последнее слово доктор выговорил с гордостью. – Коли все так бы случилось, как вы предполагаете, он бы слегка по-другому лежал. Ну и лоб…

– Что – лоб?

– Я видал, как стрелялись, – ответил Прюно неожиданно усталым голосом. – Особенно, помню, был один… Лейтенантик молоденький. Приехал из самого Парижу в полк, весь такой цветущий, пахнущий. И влюбился, как кот, в дамочку обозную. А они, обозные, знаете какие – им заплатишь, они дают, что пожелаешь. Какая тут любовь. Он ей стихи писал, шлюхе вшивой, прости господи, – врач сплюнул. – Говорил, муза она его. Чушь нес. Я ему подсунул кое-какие травки, чтоб он в клозете пару дней посидел да поразмыслил, только его все забирало и забирало. До того дошло – предложение ей отправился делать. Ну а она, м-да… обозная девка… высмеяла его перед друзьями-офицерами. Он пошел к себе в палатку да и пулю в лоб, вот так. Мать у него от горя чуть с ума не сошла, как говорили.

Сезар молчал.

– Я все это к чему, сударь, рассказываю вам… А, впрочем, показать-то проще, – Прюно встал, дотянулся до полки и взял с нее пистолет. – Ежели человек в лоб стреляется, как капитан наш, то ему это делать неудобно. Ибо пистолеты наши, как изволите видеть, длинные, а руки не очень, – он повернул пистолет дулом к себе, приставив дуло к центру лба. – Есть покороче, да только у де Эмона был приблизительно такой, как у меня. Видите? Прямо в лоб тычешь, и неудобно. Обычно поэтому в висок палят, в лоб-то реже. Потому как руку вытянуть надо, а пистолет…

– Я понял, – прервал его Сезар, – и что же? Вы ведь показываете, как это возможно.

– Возможно, сударь, – врач снова сел, положив пистолет на стол рядом с собою, – а только дальше смотрим на результат. Кто в лоб застрелился – это одно, а в кого стреляли с расстояния, хоть с небольшого, – другое. Следы пороха и то, как пуля вошла и вышла, – тоже детали немаловажные. Когда сам стреляется чудак, чуть наискось получается, а тут – словно он себе запястье вывернул. К тому же, думаю, убили его не сразу после того, как по голове бутылкой ударили.

– Почему? – Сезар подался вперед. Становилось все интереснее.

– Да потому, что кровь запечься успела. Это я уже наловчился видеть – какая рана постарше, какая помоложе. Та кровь, что на бутылке и на ране сбоку на лбу, давно коркой запеклась, а та, что от пули, только-только подсохла. Я крови много повидал, м-да. Я знаю. По голове его ударили после полуночи, а пулю всадили часа через два-три.

Не доверять мнению врача у Сезара причин не было. Откинувшись на спинку стула, виконт мелкими глотками пил шерри и думал. Что произошло той ночью в комнате капитана де Эмона? Кто-то ударил его по голове, потом дождался, пока несчастный очнется, может, связал…

– Следы от веревки на руках были?

Прюно покачал головой.

– Не было. Если б не бутылка разбитая и не то, как пуля вошла, решил бы я, что самоубийство. Но тут я внимательно присматривался. И еще, записки-то он не оставил.

– Обычно оставляют?

– А как же. Тот лейтенантик, о котором я рассказывал, целую поэму, помнится, накатал: дескать, простите, родные и друзья, ухожу в лучший мир, не могу жить без любимой Бабетты… Тут же ни клочка бумаги, ни слова. Все в недоумении. Остальным-то сказали, что пьян был капитан, вот и попутал его бес, однако не в этом тут дело.

– Что-то еще особенное вы заметили? Полковник говорил мне, что вы помогали ему осматривать вещи покойного. Не находили письма, странные безделушки?

– Нет, – ответил врач, чем подтвердил то, что ранее сказал де Дюкетт. – Де Эмон, судя по всему, не любитель был строчить письма. Имелись у него офицерские бумаги да записная книжка с кое-какими заметками, что в ней – я не знаю, но так как полковник кисло смотрел, думаю, ничего особенного: карточные долги, расходы… Разве что…

Прюно помолчал и закончил:

– Платок, разве что.

– Какой платок?

– Полковник меня попросил покойника обшарить, мы ведь записку искали. Ну и в кармане у него платочек обнаружился, явно надушенный. Ничего особенного, инициалов нет, только я сейчас подумал: вдруг то не капитанский платок был, а женщина, допустим, подарила? Де Эмону я однажды руку зашивал и не скажу, будто он большой любитель душиться. Никаких там роз и жасминов. Некоторые себя так обольют, что я чихать начинаю, а этот не замечен. Хотя руки у него были белые да чистые – сразу видно, ни писаниной, ни тяжелой работой себя не утруждал.

– У капитана де Эмона имелись женщины, о связи с которыми вы знаете?

– Не ведаю. За койкой его не подглядывал, а другом он мне не был. Еще шерри, сударь?..

От врача Сезар возвращался в задумчивости. Доктор показал себя человеком наблюдательным, и не доверять его суждениям причин нет. Однако теории все пока созданы из воздуха, а личность капитана де Эмона начинает представляться все более интересной.

Каким же он был, этот человек? Судя по всему, жить умел. И тот платок – наверняка он подарен дамой, хотя, конечно, для начала следует посмотреть на него…

Именно этим Сезар и занялся, вернувшись, – заглянул к полковнику, у которого шло совещание, выманил де Дюкетта из кабинета и попросил предоставить доступ к вещам де Эмона.

– Они в сундуке орехового дерева, в моей комнате. Так и знал, что вы пожелаете на них взглянуть. Возьмите ключ.

– Сударь, у меня еще одна просьба: можете ли вы потребовать, чтобы офицеры к ужину непременно явились с женами?

Полковник усмехнулся.

– Мне и требовать не придется – милые дамы наших ужинов не пропускают. Это единственное развлечение сейчас, да к тому же последний свободный вечер перед маршем. Они будут, не сомневайтесь.

Сундучок оказался небольшим, и, открыв его, Сезар обнаружил тонкую пачку бумаг, кое-какие безделушки вроде колец, записную книжку в потрепанном кожаном переплете, часы и тот самый платок. Им он занялся в первую очередь. Маленький квадратик дорогого батиста был обшит по краю тонким кружевом, однако никаких инициалов или иных деталей, указывающих на то, кому этот платок мог принадлежать, не имелось. Правда, на одном его уголке виконт увидел крошечную, вышитую бледными нитями розу, но вряд ли это могло служить опознавательным знаком. Сезар поднес платок к носу: аромат духов давно выветрился, и ткань пахла тканью. Досадно.

Отложив платок, виконт взялся за записную книжку. В ней действительно не обнаружилось ничего особенного: цифры и инициалы, «проиграл – выиграл», расходы на вино и еду и прочие заметки, которые делает человек, не доверяющий собственной памяти. Судя по всему, успех на игровом поприще у капитана был переменным – то де Эмон выигрывал, то проигрывал, никогда не выходил за рамки, крупных сумм на кон не ставил. Человек азартный, но осторожный, лучшая разновидность успешного игрока. Если, конечно, всерьез играть, дни напролет, останавливаясь, когда подсказывает интуиция. Но армейская служба явно не давала де Эмону как следует развернуться, а по-крупному рисковать он не хотел.

Или же для серьезных долгов имелась другая книжечка, которую полковник просто не нашел.

Просмотрев бумаги, Сезар разочарованно вздохнул: действительно, никаких записей, способных натолкнуть на ответ, кто же прикончил капитана, не имелось. Обычная канцелярщина, два письма от матери – и все. В письмах тоже не содержалось решительно ничего примечательного, только сплетни о соседях и сетования на скудость урожая.

Загадочной личностью был покойный капитан де Эмон, и если вел он двойную жизнь, прикрываясь образом беспечного офицера, любящего игру, выпивку и женщин, то делал это умело.

Глава 6

Ужин у полковника

До самого вечера Сезар был занят: знакомился со своими новыми обязанностями и жизнью полка. Единственное, что он сделал для расследования убийства, – это приказал Флорану понаблюдать издалека за денщиком капитана де Эмона, малым по имени Морис Канселье, однако идея сия не увенчалась успехом. Возвратившийся через час странствий по Евпатории камердинер сообщил, что Канселье отправлен с каким-то заданием из города, а значит, поговорить с ним можно будет разве что на марше. Придется подождать.

Большие надежды виконт возлагал на ужин.

Проведя несколько часов в обществе Тьерри, дружелюбно и дотошно разъяснившего Сезару, как и чем живет полк, и посвятившего новичка в некоторые премудрости военного быта, виконт де Моро почувствовал себя духовно обогатившимся и готовым к дальнейшим свершениям. Он возвратился к себе, где по-прежнему безмолвная Мари, указав на мундир, посмотрела вопросительно. Виконт, вздохнув, снял полукафтан и отдал своей невольной служанке, которая утащила одежду во флигель и там зашуршала щеткой.

– Так откуда ты все-таки, Мари, и почему молчишь? – спросил Сезар у открытой двери. Ответа не последовало, и виконт заглянул во флигель. Мари наяривала щеткой и вопроса словно не слыхала. – Так и будем продолжать?

Она подняла глаза и покачала головой.

– Не надо меня бояться, милая, – мягко произнес виконт, – я тебе вреда не причиню.

Она вновь покачала головой, что могло означать что угодно, и возвратилась к своему занятию.

Сезар стоял и рассматривал ее; теперь, умывшись и приведя одежду в порядок, Мари выглядела по-другому. Нет, она не родилась благородной, об этом говорили и манеры ее, и взгляд, и лицо, но что-то странное проскальзывало в ее движениях, в том, как она смотрела на виконта. Не так глядят женщины, привыкшие к тому, что над ними потешаются. Трактирная служанка, скорее, отвесит пощечину подлецу, если не хочет, чтобы к ней приставали, и сама с ним справится, ударив коленом между ног, – трактирные служанки, они за себя постоять умеют. А эта… Сезар помнил ее беспомощность, ее искреннее изумление и ужас, когда лейтенант де Бриссон со своими людьми попытался совершить насилие над нею. И это несоответствие в наблюдениях не давало виконту покоя.

– Кто ты такая? – спросил он вслух.

Мари молчала, только движения щетки по сукну стали ожесточеннее.

– Не хочешь мне рассказать?

Тишина.

– Хорошо. Если пожелаешь, то знаешь, где отыскать меня.

Он ушел к себе, а через некоторое время Мари принесла ему вычищенный мундир и так же молча вернулась во флигель. Виконт проводил женщину взглядом. Походка у нее была… легкая.

С некоторой виноватостью он подумал, что следовало бы завтра написать Ивейн.

А затем, положив в карман платок капитана де Эмона, Сезар отправился ужинать.

Ужин был накрыт на длинном, застеленном холщовой скатертью столе под полотняным навесом во дворе. Посуда стояла серебряная и фарфоровая, ее расставлял денщик полковника, осторожно вынимая из обитого тканью ящика. Виконт прикинул, что стол накрывают на десять человек; все они, кроме де Дюкетта, уже здесь наличествовали.

Тьерри, для которого делом чести явилось представить новичка присутствующим (за исключением Шассе, которого Сезар видел за завтраком), справился со своей задачей блестяще. Вскорости виконт был знаком со всеми приглашенными к ужину и, вступив в общий разговор, составил о них первое мнение.

Супруга господина Шассе и впрямь оказалась побойчее его – миловидная низенькая дамочка, мягкая и сдобная, словно пышка. Глазами она стреляла, дай бог каждому пехотинцу, но по целям мазала – в людях совсем не разбиралась и с виконтом сразу принялась кокетничать. Мог ли де Эмон всерьез позариться на такую даму? Вряд ли, у Сезара пока складывалось о нем мнение как о человеке, обладавшем вкусом, – а мадам Шассе была чуточку вульгарна. Она громко смеялась, отпускала неудачные шуточки и не обладала выдающимся умом. А вот две другие…

Конечно, наиболее сильное впечатление производила Вивиана де Рюэль, супруга подполковника Эмильена де Рюэля, высокого худого человека с нервно подергивающейся правой щекой. Рослая и статная шатенка, с живыми карими глазами, она умела держаться в обществе и подать себя. Говорила негромко, чуть растягивая некоторые слова, и к этой кошачьей интонации невольно прислушивались. Ее спокойная, плавная грация привлекала внимание.

Знакомясь с виконтом, мадам де Рюэль произнесла:

– Как странно, что мы ничего раньше не слышали о вас! Вы служили ранее?

– Нет, мадам.

– Почему же приехали в армию сейчас?

– Мадам, я заскучал в Париже.

Она улыбнулась – еле заметно, уголками губ, что сделало ее красивое лицо еще загадочнее. От этой дрогнувшей полуулыбки показалось, будто госпожа де Рюэль обещает открыть какую-то тайну – но вдруг обманет, не откроет? Колдовство.

– Скука – бич нашего времени.

– Скука – бич всех времен.

Она усмехнулась, оценив, и заняла свое место за столом.

Мадам Инесс де Кормье уступала в красоте супруге подполковника, однако также оказалась собою очень хороша: невысокая блондинка, словно из хрусталя вырезанная, и будь ее волосы погуще, а глаза поярче – пожалуй, затмила бы Вивиану. Капитанская жена носила светло-розовое (в салонах оттенок ее платья назвали бы шепотом «бедра испуганной нимфы»), что еще больше ее бледнило. Зато она отличалась нежным, как пастуший колокольчик, голосом и говорила воспитанно и приятно, и хотя за словами ее не крылось никакого обещания тайны, зато они полнились очарованием сами по себе.

– Как хорошо видеть у нас нового человека! – воскликнула Инесс. – Вы ведь расскажете нам парижские новости? Ах, я не была в столице уже полгода. Что там? Что пишут в газетах?

– Разве газеты, мадам, не доходят сюда? – удивился виконт.

– Не все, а уж как редко сюда доходят настоящие новости!

– Мадам имеет в виду сплетни, – засмеялась госпожа Шассе. – Свежие, с пылу с жару сплетни, которые шепчут на ухо так, чтобы и стоящие поблизости расслышали.

Инесс посмотрела на нее с неудовольствием.

– Я имею в виду, – отчеканила она, – то, чем живет двор, в первую очередь. Или вы станете утверждать, что окружение нашего блистательного императора и светлейшей императрицы Евгении не заслуживает самого пристального внимания?

– Конечно, конечно, – ответила госпожа Шассе, все посмеиваясь.

– Мадлена, – одернул ее муж, и только тогда она замолчала, с неудовольствием на него посмотрев.

Самой примечательной личностью, которая интересовала Сезара нынче вечером, оказался капитан Жан де Кормье, претендент на место адъютанта, заполучивший должность де Эмона. Это был человек средних лет, коренастый, крепко сбитый, словно добротный шкафчик, с коротко подстриженными темными волосами и густыми, сросшимися на переносице бровями. Лицо его отличалось некоторой непропорциональностью и изломанностью линий: крупный нос с горбинкой, казалось, смотрел чуть на сторону, кончики бровей резко обламывались вниз у висков, а складки у губ словно кто-то прочертил по линейке. Лицо человека решительного – и неглупого. Пожалуй, к нему следовало внимательно присмотреться.

Десятым гостем на ужине оказался уже знакомый Сезару полковой врач; виконт и господин Прюно обменялись кивками и сделали вид, что не интересуются друг другом.

Наконец, появился полковник, и все окончательно расселись. Смеркалось, и слуга расставил на столе масляные фонари, блики от которых танцевали на столовом серебре. Сезар обнаружил себя сидящим рядом с Тьерри, который находился по левую руку от полковника; с другой стороны от виконта очутилась мадам Шассе, а перед ним – подполковник с супругой. Капитан де Кормье расположился чуть дальше напротив, сразу за Вивианой, и потому приглядывать за ним также было удобно.

Лейтенант де Симон прочел краткую молитву, и двое слуг разлили по бокалам красное шинонское вино.

Сначала подали утиный суп, сыры и майонез в крохотных соусницах; виконт несколько недоумевающе посмотрел на эту пищу, подходящую более для светского ужина, чем для вечерней трапезы накануне крупномасштабного наступления.

– Ожидали другого? – сказал полковник, заметивший выражение его лица. – Разваренной селедки из котла или пшенной каши? Наслаждайтесь, сударь, это последний ваш шанс хорошо поесть перед тем, как мы столкнемся с русскими!

– Полковник шутит, – мягко произнесла Вивиана, – он балует нас почти каждый день. Не отчаивайтесь.

– Я согласен и на кашу, мадам, если это поможет нам победить в войне, – заметил Сезар. Госпожа де Рюэль улыбнулась ему ободряюще и немножко покровительственно.

– Незачем идти на такие жертвы, в особенности если их можно избежать, – произнес капитан де Кормье. Он говорил насмешливо, как человек, который предоставляет собеседнику право решать: воспринять ли эти слова всерьез или понять как шутку. – В нашем полку отличный повар, и чем громче стреляют пушки неприятеля, тем вкуснее у Луиджи выходят салаты.

Сезар промолчал. В этом обществе он чувствовал себя несколько странно и еще не до конца освоился, не понял, как себя держать. Всю свою жизнь виконт занимал положение, которое позволяло ему вести тот образ жизни, что нравится; но здесь действовали иные законы. В армии офицер делает то, что решает за него офицер рангом выше. Приходя в светский салон, Сезар всегда оставался равным; здесь же он был подчиненным, причем подчиненным, впервые попавшим в военную среду, а потому чувствующим себя неуверенно. Это как в первый раз сесть на лошадь или взять в руки ружье: в себе не сомневаешься, со временем освоишься, однако пока присутствует некоторая неловкость. Если бы виконт просто являлся одним из младших офицеров, он бы подчинился строгому уставу и не стал забивать голову подобными глупостями; только сейчас ситуация осложнялась тем, что Сезар исполнял личное – и тайное – поручение полковника де Дюкетта, а это ставило виконта в положение двусмысленное. Он не мог просто взять и выстроить отношения с товарищами по полку, потому что подозревал в убийстве каждого. А ведь отношения строятся на доверии, взять же его в данный момент неоткуда.

Правда, ободрил себя Сезар, троим здесь присутствующим он точно может доверять – это не так и мало.

Через некоторое время разговор оживился. Полковник и де Рюэль спорили о том, что мог бы сделать Николай, дабы предотвратить войну, и хорош или плох канцлер Российской империи Нессельроде. Инесс де Кормье сосредоточенно поглощала суп, а капитан развлекал мадам де Рюэль, со снисходительностью королевы слушавшую его шутки. Тьерри сосредоточенно внимал политической беседе, и потому виконту ничего не оставалось, как обратить свое внимание на сидевшую рядом мадам Шассе.

Мадлена, казалось, больше радовалась ужину, чем хорошему обществу, суп она ела с не меньшим энтузиазмом, чем Инесс, однако гораздо более… грубо. Если мадам де Кормье зачерпывала понемногу из тарелки и с изяществом нимфы подносила серебряную ложку к губам, то мадам Шассе глотала быстро и жадно, словно у нее в любой момент могли отобрать еду. Затевать разговор в таких условиях было затруднительно, однако Сезар все же попытался, начав с тривиального:

– Нравится ли вам на войне, мадам?

Мадлена оторвалась от супа и усмехнулась:

– Удивительно! Дома скучно, вы правы. Тут же! Гром пушек, свист пуль, все эти громадные корабли, и еще обожаю смотреть, как солдаты в разноцветных мундирах маршируют туда-сюда. Кровь, грязь, настоящая жизнь, не то что в безликих гостиных!

Мадам де Кормье, тихо и незаметно покончив с супом, услышала слова Мадлены и заметила:

– Вы говорите так потому, что не знаете, как живет настоящее общество!

– Ах, будто дело мне есть до вашего настоящего общества! – воскликнула мадам Шассе, раскрасневшись. Ее муж, казалось, носом уткнулся в тарелку с супом и притворялся, что оглох. – Поверьте, в моем обществе мне ничуть не хуже, чем вам – в вашем. Пусть я не вхожа на чай к императрице, зато обладаю свободным суждением и могу делать, что пожелаю.

– Вы нехорошо говорите, – прошептала Инесс, слегка порозовев. Смотрелось это прелестно.

– Действительно, мадам Шассе, – вступил в разговор капитан де Кормье, отвлекшись от беседы с Вивианой. – Не стоит осуждать тех людей, с которыми вы незнакомы, и утверждать то, чего не знаете. Я бы никогда не позволил себе говорить с вами в таком тоне, однако это не первый случай, когда вы себе разрешаете высказываться подобным образом. Поймите, это может оскорбить кого-то за нашим столом. А мы все собираемся здесь, чтобы отблагодарить полковника за прекрасный ужин и превосходное общество – отблагодарить не ссорами, а хорошею беседой.

Сезар мысленно отметил себе, что не стоит составлять мнение о человеке, с которым еще не познакомился. Заочно капитан де Кормье представлялся виконту этаким грубоватым служакой, непризнанным карьеристом со взглядом голодного хорька. Сейчас же перед ним сидел человек безусловно светский, прекрасно воспитанный и достойный своей прелестной супруги. Если он и убийца, подумал Сезар, то тут все непросто. Ой, непросто.

– Фу, какой вы скучный, – скривилась мадам Шассе. – Как жаль, что капитан де Эмон застрелился. Вот кто умел развлечь дам.

За столом повисло напряженное молчание. Даже полковник и де Рюэль прервали беседу, услышав имя покойного капитана. Видя, что на нее все смотрят, госпожа Шассе ничуть не смутилась – наоборот, ей это явно польстило.

– Мадам, – мягко проговорил де Дюкетт, – нам всем не хватает дорогого Жана-Себастьяна, царствие ему небесное. Однако я просил всех более не упоминать его имени во время трапез.

– Да, да, знаю. Вы об этом говорить не хотите, – Мадлена со стуком положила ложку. – Пищеварение портится. Что ж, я и не буду. А только никто из вас не хочет подумать, почему он умер, да и черт с вами.

– Мадам, – сказал полковник де Дюкетт уже стальным голосом, лишь тогда Мадлена, наконец, опустила голову и умолкла.

– Сударь, – обратилась к виконту госпожа де Рюэль, – отчего вы не едите? Ваша тарелка до сих пор полна.

– Благодарю, я не голоден, – тут Сезар душой не покривил. К вечеру разболелась только что зажившая рана, и виконта слегка мутило. Утиный суп привлекательным не казался.

– О, в таком случае, вы скоро оцените наши ужины. Итальянский повар господина полковника – настоящая находка!

Сезар позволил себя втянуть в обсуждение достоинств и недостатков итальянской кухни как таковой, и неловкая ситуация будто бы разрешилась.

Подали лопатку ягненка, зажаренную в меду с орехами, затем – украшенного фазаньими перьями гуся (невинная поварская шутка) и паштет. Сезар, выбрав момент, когда его участие в беседе свелось к минимуму, наклонился к мадам Шассе и прошептал:

– А вы знаете, почему капитан де Эмон застрелился?

– Вам-то какое дело? – ответила она негромко. – Вы его даже не знали.

– Ошибаетесь, сударыня. Я его знал. Мы виделись в Париже.

– Тогда вы знаете, каким человеком он был. Каким замечательным человеком! Не то что эти скучные старые гуси!

– Тот, что сейчас на столе, не так уж стар, – пошутил Сезар, вызвав у нее подобие улыбки. – Так почему же капитан де Эмон застрелился, мадам? Мне показалось, вы знаете.

Она еле заметно кивнула, отвела взгляд, потом вновь посмотрела на виконта и еле слышно прошептала:

– Из-за любви.

Виконт выдержал паузу и вкрадчиво поинтересовался:

– К кому, мадам?

Она смотрела на него несчастными серыми глазами.

– Я полагаю, что из-за любви ко мне.

После десерта – нежнейших пирожных – подали кофе. Виконт, почти ничего не съевший и чувствовавший только усталость, тем не менее проделал заранее запланированное па. Поднявшись, он извинился и пообещал вернуться к блистательному обществу через несколько минут, а уходя, бросил короткий, но выразительный взгляд на мадам Шассе.

Обойдя дом, виконт остановился под раскидистым деревом у забора и начал ждать. В расчетах он не ошибся: Мадлена появилась несколько минут спустя.

– Мадам, – Сезар поклонился ей, – благодарю, что поняли мой намек. Видите ли, Жан-Себастьян в действительности был моим хорошим парижским знакомым, – тут виконт достал из кармана платок и промокнул уголки глаз, – и я весьма удивлен его поступком. Он не оставил записки, я знаю, но де Эмон вообще не любил марать бумагу.

– О да, – выдохнула Мадлена, судорожно стискивая пальцы. – Я… возможно, это безрассудно, что я доверяюсь вам, но вы показались мне человеком честным!

– Это так. И все, что вы скажете, останется между нами.

– Жан-Себастьян любил меня! – воскликнула Мадлена страстно. – Он так меня добивался! Говорил мне такие слова, не те глупые кружева, что плетут светские ловеласы, а настоящие слова, которые могут понравиться настоящей женщине. Это… временами бывало грубо, но мне нравилось.

«Еще бы», – подумал Сезар.

– Мадам, вы виделись с ним в тот вечер?

– Я… да, – даже в темноте Сезар увидел, как она покраснела. – Жан-Себастьян приходил, но… вынужден был уйти. Он говорил… говорил, что умрет, если меня не получит. И сдержал слово. О, как мне теперь жить?

Буря страстей, а не женщина. Сезар вздохнул.

– Вы можете рассказать мне подробнее, что случилось?

– Нет! Нет! Это слишком… слишком…

– Неприлично? – подсказал Сезар.

Глаза Мадлены расширились.

– О, пожалуйста!..

– Ничего не бойтесь. Просто расскажите мне.

Но порыв откровенности уже прошел, и мадам Шассе взяла себя в руки.

– Нет. Я просто хотела сказать вам… И все. Жан-Себастьян умер из-за любви. Он застрелился, потому что не мог меня получить. А теперь больше не спрашивайте ничего. И оставьте меня. Оставьте в покое.

Развернувшись, она быстро зашагала обратно.

Сезар вздохнул, сунул кусочек батиста в карман. На платок Мадлена внимания не обратила – либо тот ей не принадлежит, либо она не разглядела его в темноте, либо так упивается горем пополам со страхом, что не видит ничего вокруг. Интересно, а муж знал об этих «словах для настоящей женщины» и кипящих страстях, и если знал, мог бы устранить причину своего беспокойства? В тот вечер капитан де Эмон приходил к Мадлене, что само по себе любопытно. А потом лейтенант Шассе отправился за ним, да и прикончил. Сезар вспомнил мышиные повадки этого человека и снова вздохнул. Но ведь мог. Все-таки он офицер, значит, чем-то да отличается.

Выждав несколько минут для верности, виконт возвратился к столу – чтобы выпить кофе и попрощаться с расходившимися гостями.

Глава 7

Госпожа де Рюэль

После ужина полковник отпустил Тьерри, а Сезара попросил зайти в кабинет на пару слов.

Расселись. Некоторое время молчали. Потом де Дюкетт спросил:

– И?

– Расскажите мне подробнее про вашего капитана де Кормье, – произнес виконт, пытаясь поудобнее устроиться на стуле. Шрам ныл, и хотелось лечь.

– Вы его подозреваете? – нахмурился полковник.

– В данный момент я подозреваю всех, – безмятежно сообщил Сезар, – кроме вас, первого адъютанта и господина Прюно. Вы не зря не сомневались в его квалификации. Я выслушал врача и согласен, что капитан де Эмон был убит.

– Я говорил вам об этом.

– И все же следовало убедиться. Так расскажете мне про капитана?

Полковник тяжко вздохнул.

– Не хотелось бы, чтоб это оказался Жан… Он человек верный. Конечно, честолюбив, не без того, но его можно понять: капитан из хорошей семьи. Его дядя – маркиз де Нанти, а через брак Жан породнился с графами де Арнарди.

– Вот как! – это многое объясняло – все то были известные фамилии, да и воспитание капитана де Кормье говорило само за себя. – Как давно он у вас в полку?

– Довольно давно. Видите ли, вначале Жан не пылал страстью к военной службе, однако имела место ссора с родными, после чего он отправился служить. И начал не с того, что просил протекции, а с должности су-лейтенанта. Такой человек мог бы воспользоваться связями, но… он желал, чтобы все было честно. Прослужил под моим началом семь лет, стал лейтенантом, а теперь вот капитаном.

– Вы не продвигали его?

– Должности в полку освобождаются редко. Обычно капитанства приходится довольно долго ждать. В последнее время армия не вела столь масштабных военных действий, и заслужить повышение не так-то просто. Алжир… Ну, в Алжире Жан не отличился. Эта война – шанс для многих, и не сомневаюсь, что к концу года офицерский состав существенно поменяется, – де Дюкетт провел большим пальцем по усам, приглаживая их. – Так что вы думаете?

– Я думаю, что ваш капитан де Эмон был человеком непростым, – высказался Сезар. – Он был ловеласом?

Полковник вздохнул.

– Не принято так говорить, но Жан-Себастьян любил… как бы удачнее выразиться… процесс охоты. Пару раз я беседовал с ним и предупреждал, что он может сколько угодно находить себе девушек доступных, но не стоит обращать подобное внимание на замужних благородных дам.

– Значит, инциденты бывали.

– Какое-то время он усиленно оказывал знаки внимания супруге подполковника де Рюэля. На людях все было прилично, но пару раз я видел их прогуливающимися вместе. Подполковник тоже видел, а потому эта дружба довольно скоро прекратилась. Но вы ведь не полагаете… – де Дюкетт умолк, вопросительно глядя на Сезара.

– При таком количестве подозреваемых, – пробормотал виконт, – я вряд ли могу что-то точно предположить.

Вот так история! Оказывается, и с Вивианой прыткий де Эмон успел пообщаться! Насколько рационален подполковник де Рюэль и способен ли он подавать месть холодной? Способен ли прийти и ночью застрелить того, кто позволил неподобающее отношение к его жене?

Сезар вспомнил решительное лицо подполковника. Конечно, способен.

Но способен не означает – сделал. Равно как и лейтенант Шассе, жена которого уж точно встречалась с бравым капитаном, а не просто прогуливалась, помахивая кружевным зонтиком. Ах де Эмон, мерзавец. Это же надо было так все запутать.

– Пока я предполагаю, что речь идет либо о любви, либо о карьере, – наконец объяснил Сезар терпеливо ждавшему полковнику. – Причем склоняюсь в сторону любви. Ведь женщины есть и в других полках. – Де Дюкетт кивнул. – А значит, предстоит проверить все связи да Эмона. Мой камердинер поговорит с его денщиком, я же прошу вас устроить мне встречу с маршалом Сент-Арно. Господин де Симон упомянул сегодня мельком, что капитан де Эмон оказался в армии благодаря протекции маршала. Они родственники?

– Сент-Арно – друг семьи Эмон, – полковник решительно кивнул. Область домыслов его нервировала, а конкретные задачи вдохновляли. – Завтра маршал покидает ненадолго флагманский корабль и отправляется в деревню Контуган, я также должен ехать туда по делу. Тьерри будет занят, отправимся вместе с вами. В любом случае с маршалом вы познакомились бы рано или поздно. Выдающийся человек, сударь. Как есть, выдающийся.

…Возвратившись к себе, Сезар обнаружил, что Флоран крепко спит, все так же обнимая драгоценную дорожную сумку; виконт не стал будить своего камердинера, самостоятельно разделся и лег в постель. Сон не шел, горел шрам под ребрами. Сезар ворочался и думал, думал, однако решения задачи так и не отыскал. Слишком много разрозненных фактов и слишком много мотивов. Лица проплывали перед внутренним взором уставшего виконта, пока, наконец, не закружились осенним хороводом листьев, увлекшим его в страну грез. Пару раз он просыпался от ощущения, что кто-то смотрит на него, заглядывая в окно, но то были только звезды.

Утро семнадцатого сентября выдалось ясное, но прохладное; юго-восточный ветер пригнал с моря прозрачные облака, и они временами закрывали солнце. Запах полыни поднимался к небу, смешиваясь с запахами земли и соли, море ворочалось невдалеке. Тонкие блики плясали на куполах русских церквей и острых башенках мечети Джума-Джами.

Сезар и полковник уже сидели в седлах, когда во двор ворвалось дивное явление – Вивиана де Рюэль верхом на изумительной серой лошадке. Молодая женщина, одетая в амазонку королевского синего цвета, отороченную алой каймой, под стать французским мундирам, осадила скакуна и крикнула:

– Милый полковник! Ваш первый адъютант сказал, будто вы направляетесь в новую ставку маршала, в Контуган. Позвольте же мне проехаться с вами!

– Но мадам, – весело ответил ей де Дюкетт, – это путь неблизкий!

– Ах, вы каждый раз так говорите. Знаете, что я люблю ездить верхом, и надо мною потешаетесь.

– И не думал, мадам!

– Так что же, позволено мне ехать?

Полковник, улыбаясь, коснулся двумя пальцами козырька фуражки.

– Доброе утро, сударь, – обратилась к виконту госпожа де Рюэль. – Будет приятно проехаться вместе с вами.

– Мадам, – Сезар повторил жест полковника.

Вышло так, что де Дюкетт поехал впереди, а Сезар и Вивиана – следом.

Сразу же взяли бодрой рысью. Евпатория кишела солдатами, однако они расступались, завидев офицеров и сопровождавшую их даму. Сезар оглядывался, подмечая: вот везут лопаты и бревна, вот шагает рота в полном походном снаряжении, покидая город, вот сворачивают палатки и грузят на телегу вещи. Войска большей частью уходили из взятого без единого выстрела города, но оставшиеся собирались его укреплять. На выезде из Евпатории пришлось объезжать команду, уже начавшую размечать рвы и места для артиллерийских батарей. Пушки стояли тут же, неподвижные и холодные, задрав к небу смертоносные дула.

Погода стояла великолепная, хотя Тьерри и предположил утром, что она испортится. На горизонте высились холмы, а здесь, вдоль побережья, местность действительно была ровная, как стол. Колыхались под свежим ветром буро-желтые травы, выгоревшие к осени; а деревья пока стояли зеленые, хоть и проглядывали в кронах бронзовые пятна.

За пределами города дело пошло еще лучше, дорога стала свободнее. И все же движение армии, собиравшейся взять Севастополь, завораживало Сезара. Он всегда был неравнодушен к перемещениям огромных людских масс и сейчас чувствовал себя щепкой, попавшей в бурный поток. Текли человеческие реки, сливаясь воедино, устремляясь к вожделенному городу. Сияли начищенные стволы ружей, бляхи с номерами полков, алой кровью горело сукно.

– Говорят, – сказала вдруг Вивиана, – что красное сукно для панталон закупают для нашей армии, потому что оно дешевле.

Виконт посмотрел на нее: лицо под круглой шляпкой раскраснелось, волосы слегка растрепались, на устах вчерашняя загадочная полуулыбка, которая вроде бы есть, а вроде бы и нет ее.

– За счет экономии можно лучше вооружить солдат, – ответил он. – Я слышал, будто ружья наши лучше, чем ружья противника.

– Русские не воспринимают нас всерьез. Об этом все говорят. Да и как можно, конечно, – она усмехнулась. Полковник ехал впереди и разговора не слышал. – Их царь просто глупец.

– Вы категоричны, мадам.

– Я читаю газеты и слушаю, что говорят вокруг.

– Нельзя недооценивать противника.

Вивиана пожала плечами.

– Ладно. Не буду с вами говорить о политике. Мне показалось, что вы ее не любите. Зачем же тогда в армию пришли?

Ее наблюдательность удивила Сезара.

– С чего вы взяли?

– Ах, ну это же ясно. За ужином мой муж и полковник ругали Нессельроде. Какой мужчина, любящий поговорить о политике, устоит, когда ругают российского канцлера?!

Сезар рассмеялся.

– Вы правы, мадам. Я действительно не большой любитель разговаривать о политических делах.

– Тогда странно видеть вас в армии. Армия – лопата в руках политиков, которой бьют противников по голове, когда дипломатия не справляется.

Она определенно была умна, а живость, с которой говорила, указывала на привычку находиться в центре внимания.

– Предпочитаю покоиться на лопате, чем стать одним из тех, кто держит ее в руках.

– Вы странный, – продолжила Вивиана, искоса на него поглядывая, – я приехала к мужу вот уже почти полгода назад, когда же это было… Да, в конце апреля, перед смотром в Галлиполи. Вас я там не видела. Откуда вы взялись?

– Я лазутчик, – Сезар интригующе понизил голос, – и пробрался сюда обманом. Попросту говоря, отослал полковнику письмо с просьбой подыскать мне местечко.

– Вы не военный, и не дипломат, и не светский лев, иначе я бы вас помнила – я не пропускала весною ни одного приема у императрицы Евгении. И вы не провинциал, манеры у вас столичные. Но правда же, что-то привело вас сюда!

– Желание увидеть, что такое война.

– На нее вы насмотритесь, – скривилась Вивиана, – только я вам и так могу рассказать. Война – это бесконечные марши, чужие дома, иногда палатки; это плохая вода и зачастую плохая еда. Кулинарные изыски виртуоза Луиджи немного скрашивают быт, однако… Это вонь, грязь, бесконечная пальба, от которой глохнешь, и холод, от которого коченеешь, и жара, от которой плавишься. Я тут не так давно, а все же успела понять, что такое война. Это когда солдаты умирают за ошибки своих командиров и за интересы людей, которых они никогда не увидят.

– Если вам тут не нравится, мадам, так что же не уедете обратно в Париж?

– А кто сказал, что мне не нравится? – госпожа де Рюэль кокетливо тряхнула тщательно завитыми локонами. – Да я в восторге от всего этого! Мне иногда кажется, что я подкидыш, что моим родителям меня под дверь подложили дикие варвары, которым не было никакого дела до воспитания дочери. Иногда, знаете, такая кровожадность просыпается…

– Мне показалось, что, скорее, мадам Шассе любит поговорить о чем-нибудь этаком, а вы – особа утонченная.

Она расхохоталась, да так звонко, что полковник обернулся.

– Конечно, утонченная! Так обо мне и думайте. А я тем временем буду воевать не хуже любого солдата. Не верите? Я и стреляю прилично. Смотрите!

Она быстро выхватила армейский пистолет с длинным хищным дулом, прицелилась в летящую ворону и спустила курок. Шарахнул выстрел, несчастная птица черным комком кувыркнулась в траву, полковник обернулся и, захохотав, отсалютовал госпоже де Рюэль. Та благосклонно улыбнулась в ответ, спрятала пистолет и продолжила как ни в чем не бывало:

– Мадам Шассе вас развлекла вчера? Я заметила, как вы уходили, а потом вернулись поодиночке.

Вот чертовка.

– Это совпадение.

– Ну конечно, – сказала Вивиана, явно не поверив. – Дорогая Мадлена вешается на всех симпатичных мужчин, а вы уж точно симпатичны. Ваша супруга отпустила вас на войну одного?

– Я не женат.

– О! Тогда берегитесь. Неженатым офицерам тут живется превесело, ведь даже наш гимн, что солдаты поют, идя в бой, – о любви. Каждая обозная красотка готова уложить вас в постель да заставить потом жениться. Вы не представляете, сколько случается мезальянсов.

– Я слышал, и иначе происходит: обозные девушки отказывают блестящим офицерам, даже если они предлагают руку и сердце.

– Конечно, отказывают кто поумнее. А кто поглупее – летят, будто бабочки на свечу. Не понимают, что семья избранника их никогда не примет. Тут кипят страсти, сударь, осторожнее в этом котле.

– Вы ведь знали капитана де Эмона? – спросил Сезар, пристально на нее глядя.

Вивиана слегка переменилась в лице, но ответила довольно спокойно:

– Конечно. Жана все знали. Он был такой… живой, что ли. Ведал, как найти подход к дамам, у кого-то возбуждал зависть, у кого-то злость, а с кем-то искренне дружил. Мне жаль, что он так глупо умер, и я недоумеваю почему.

– Он был моим знакомым.

– Вот как! – госпожа де Рюэль, кажется, не удивилась.

– Мы виделись с ним иногда в Париже… не сказать, чтобы дружили, но знались.

– Он ничего не говорил о вас. Впрочем, у Жана было столько друзей… Всех и не упомнить.

Вивиана называет покойника Жаном. Прелестный штрих.

– А вы входили в число этих друзей, мадам?

Она не дрогнула.

– Чем вызван ваш вопрос?

– Простое любопытство.

Вивиана пожала плечами.

– Я его уважала. Жан был победителем, если вы понимаете, о чем я. Не карьеристом, но человеком, знающим, чего он от жизни хочет. И он развлекал меня, единственный из всех, кроме мужа. У нас скучный полк, сударь, – и пусть полковник слышит, да!

Но де Дюкетт, конечно же, ничего не слыхал – стук копыт и ветер заглушали слова – и Вивиана прекрасно это знала, потому и говорила свободно.

– А Жан был лучом света во тьме, горящим фонарем, – продолжала она. – Такой яркий, такой настоящий. Ведь это многое говорит о человеке, когда он настоящий. Умел подобрать ключ к людям. Он бы далеко пошел, если бы не…

Тут Вивиана запнулась и отвернулась. Виконт внимательно наблюдал за нею, как мог: это искренняя скорбь или талантливая игра? Вполне вероятно, что Вивиану и капитана де Эмона связывали исключительно дружеские чувства, однако подозрения росли.

– Простите, – сказала мадам де Рюэль, снова поворачиваясь к собеседнику, и резким щелчком стека вынудила свою заупрямившуюся кобылку идти ровно. – Все это еще слишком свежо для меня. Видите ли, я привязываюсь к людям, а у меня мало друзей среди мужчин. Жан был таким другом.

– Говорят, что мужчина с женщиной не могут дружить.

– Это глупость, – резко ответила Вивиана, – и если вы так думаете, то и вы глупы. Извините меня, – тут же добавила она, – я бываю невыносима.

– Вы вполне выносимы, сударыня.

Он бы еще поговорил, однако тут полковник крикнул через плечо:

– Быстрее! – и пришлось ехать быстрее.

Глава 8

Еще один друг

В деревушке Контуган насчитывалось девять дворов и около пятидесяти жителей; всем им позволили остаться в домах, а лагерь раскинулся вокруг – и Контуган напоминала одинокую скалу в бушующем море. Так как устроить новый штаб в деревне, естественно, было негде, для командующих привезли огромную палатку, выставили караул и вбили шест с флагом. Трехцветное знамя реяло высоко в синем небе. Виконт закинул голову, чтобы посмотреть на флаг, и едва не потерял кивер.

Спешились, отдали лошадей ординарцам. Полковник, повернувшись к госпоже де Рюэль, вновь взял под козырек.

– Мадам!..

– Я знаю, знаю правила, – она сдерживала лошадку, которой вздумалось потанцевать. – Я проедусь тут, погляжу, развлекусь. Когда мне возвратиться?

– Пожалуй, через час, мадам.

– Вы очень любезны, полковник.

Вивиана свистнула, пришпорила кобылку, и та, обрадовавшись, рванула с места. Мужчины проводили умелую всадницу восхищенными взглядами.

– Хороша, Сезар! А? – Де Дюкетт прищелкнул языком.

– Де Эмон на нее заглядывался? – без обиняков спросил виконт.

– О господи. Жан на всех заглядывался. Помните же, я вам сказал: пару раз они вместе прогуливались. Но мадам де Рюэль… не такая. И любит мужа.

– Любовь может спасовать перед скукой. Подполковник де Рюэль довольно занят.

– Все мы тут довольно заняты, – сварливо ответил де Дюкетт, – мы воюем. Идемте, идемте. Доложи, – велел он одному из солдат, и тот нырнул в шатер; появившись через несколько секунд, кивнул.

– Входите, полковник.

В палатке, больше напоминавшей просторный сарай с полотняными стенами, стоял длинный стол, вокруг него – несколько походных стульев, на столе – карты, компасы, бумага и чернила – бардак, одним словом. Над картой, заложив руки за спину, склонялся облаченный в маршальский мундир человек с высоким лбом, зачесанными назад волосами и уже наметившимися залысинами. Обращаясь к собеседнику – незнакомому английскому полковнику, – он говорил отчетливо и зло:

– Вы не понимаете! Меньшиков. Что вы говорите мне о нем? Он откровенно презирает своих коллег по правительству и не дает себе никакого труда скрывать это. Он издевается над Вронченко, русским министром финансов. Конечно, Вронченко слишком ничтожен, но это не дает никакого права унижать его! Меньшиков даже позволяет себе острить по поводу русского царя, а на такое мало кто в России решается. Но при том он медлителен, как медведь после спячки. Русский медведь! Его ничему не научила даже бомбардировка Одессы!

Отвлекшись на мгновение, чтобы кивнуть пришедшим, маршал Сент-Арно (а это оказался он) продолжал:

– С того дня, как наш флот вошел в Черное море, с января этого года, можно было предпринять массу усилий, чтобы остановить угрозу. Но Меньшиков ничего не сделал. Именно это заставляет меня думать, будто он не сумеет защитить Севастополь. И мы возьмем город. Идите. Я больше не могу тратить на это время.

Английский полковник поднялся, сухо кивнул и, не сказав ни слова и не поприветствовав пришедших, удалился. Де Дюкетт проводил его взглядом.

– Сомневающиеся союзники, – сказал маршал, – иногда отравляют мне жизнь больше, чем изъеденный червями хлеб с обозных телег. Англичане и их командующий. Этот честный, тупой, массивный, прямолинейный, медлительный и в мышлении, и в движениях английский аристократ, весь век соблюдавший и шаблон морали, и шаблон церковной веры, и шаблон светского быта, и вообще все шаблоны, принятые в его касте, и вне их не живший и не мысливший! Хуже англичан только арабы. Канробер тоже красномундирников терпеть не может. Вчера говорили с ним об этом. Храбрости их он не отрицает и считает, что на поле битвы они держатся хорошо. Но его возмущает, как и меня, обилие негодных элементов – пьяниц, бродяг и иных сомнительных людей, – попавших в английскую армию по добровольному найму, так как обязательной воинской повинности в этой стране не существует. Подумайте, господа, их офицеры до сих пор покупают должности!

– Доброе утро, – полковник, никак не прокомментировав эту пламенную речь, взял под козырек, Сезар проделал то же. – Маршал, позвольте вам представить моего второго адъютанта, только заступившего на свою должность. Сезар Мишель Бретинье, виконт де Моро. Тот человек, – добавил он с намеком, – о котором я вам говорил.

– Ах, вот как! Добро пожаловать, – маршал протянул руку, и Сезар, шагнув вперед, пожал сухую узкую ладонь. – Что ж, садитесь, господа. Вы завтракали?

Говорил он довольно быстро, энергично и при первом взгляде не вызвал у виконта отвращения. Это оказалось тем более удивительно, что Сент-Арно, как было известно даже детям малым, непосредственно участвовал и в кровавом перевороте 1851 года, являясь военным министром Наполеона, и укрощал восставших на баррикадах. Но все же народ, заполучив его в плен, отпустил – сам по себе факт немаловажный.

Маршал Сент-Арно провел бурную, буйную, приключенческую жизнь. Не было злодеяния, перед которым он остановился бы, наслаждений, которых он не испытал бы, опасности, перед которой отступил бы, человека, которого пожалел бы. Глядя на него, Сезар подумал, что, наверное, капитан де Эмон в чем-то на него походил, хотя сейчас точно сказать невозможно. Сент-Арно воевал очень долго в Алжире, служил в африканском Иностранном легионе, арабов за людей никогда не считал, подчиненным позволял грабить их и убивать при малейшем сопротивлении и сам грабил и убивал, но и расстреливал своих солдат беспощадно за малейший признак неповиновения с их стороны. Это было единственное, чего он не прощал им. Его отряд головорезов, воспитанных им же, получил не только у арабов, но и французов название «адской колонны». Арабов ему случалось загонять массами в пещеры и потом лишать их жизни, впуская в пещеры дым. Маршал Сент-Арно был талантливым военачальником, зорким, энергичным, бесстрашным, быстрым и удачливым в решениях. Он до такой степени нуждался в острых ощущениях, что не пропускал и в мирные дни ни одного большого пожара в городе, если таковой случался поблизости, участвовал в тушении, рисковал жизнью. Было даже удивительно, что виконт ни разу не увидал его во время того нелегкого периода, когда столицу до смерти испугал Парижский Поджигатель – но, может, просто не заметил. Сезар подозревал, что маршал сам бы помог Поджигателю, если б послушал его бредовые идеи. Горело-то красиво. Он был выходцем из буржуазных низов, авантюристом вроде Видока, только большего размаха. К людям подобного рода виконт питал некоторую слабость.

Однако, глядя на маршала, Сезар подумал, что тот, кажется, не совсем здоров: кожа его была бледна, даже несколько сероватого оттенка, глаза блестели лихорадочным блеском, а когда Сент-Арно потянулся к стоявшей на кипе бумаг бутыли темного стекла, виконт заметил, что его рука дрожит.

– Завтракали, и недавно, – ответил полковник.

– Но вина вы со мною не откажетесь выпить? Будем по-простому. У меня даже кружки чистые. А, вот, – маршал снял пачку листов с четырех стоявших на столе жестяных кружек. – По-солдатски, простите. Фарфор прибудет позже.

– С вами, господин маршал, – не удержался виконт, – я выпил бы из раздолбанного солдатского сапога.

Сент-Арно посмотрел на него и засмеялся.

– Да вы придворный льстец, сударь! Настоящий лис. Но лис и нужен моему другу Камилю, чтобы найти хорька, загрызшего ценную индюшку. Впрочем, поговорим об этом еще, – он обратился к полковнику: – Что волы?

– Волы в обозе, – усмехнулся де Дюкетт. – Четыреста пар, а также мука и спирт – все, что отбили. Подсчитано и записано, вот бумаги, – полковник положил перед маршалом вынутую из-за пазухи пачку. – Спирт, конечно, обрадовал наших ребят чрезвычайно.

– Вы там с этим осторожней, Камиль.

– Сударь, я стараюсь как могу. Но если первое сражение будет наше, надо вознаградить солдат.

– Конечно. Я и не спорю. А первое сражение будет нашим – это я вам обещаю!

– Все так хорошо? – спросил полковник.

– И даже лучше, – маршал Сент-Арно скупо улыбнулся. – Меньшиков не принимает нас всерьез. Вот уже четвертый день, как мы высадились на этих берегах, а его разведчики ловят мух. У Меньшикова тридцать семь тысяч человек стоит вот здесь, на реке Альме, – маршал взял карандаш и постучал им по карте; полковник наклонился, чтобы лучше видеть, а Сезар и со своего места все прекрасно разглядел. – Еще тринадцать тысяч стоят на востоке под командованием генерала Хомутова. И несмотря на то, что позиции у русских на высотах, мы возьмем их. Возьмем!

Виконт слушал маршала и не возражал, хотя уже знал мнение полковника по этому поводу. Де Дюкетт не был так оптимистично настроен: погода вела себя капризно, меняясь по несколько раз в день, а сильный ветер затруднял маневры на море. К тому же большинство солдат оказались ослаблены эпидемией холеры, поразившей армию под Варной. Несчастливое местечко эта Варна, многие остались там лежать. Капитану де Эмону, считай, крупно повезло: холера – штука неприятная и убивает всяко медленнее пули в лоб.

– Когда мы пойдем на Севастополь?

– Как только завершится высадка. Мы с маршалом Рагланом и генералом Канробером полагаем, что это случится завтра, – Сент-Арно задумчиво постучал карандашом по карте. – И сразу пойдем на Севастополь. Британский флот встанет в Балаклаве, наш – в Камышовой бухте, вот здесь. Они соединятся с нами, когда мы подойдем к городу. Но вы правы, черт вас побери, Камиль, сто раз правы. Надо прощупать русских, вытеснить их с позиций, щадя наших солдат…

– Возможно, они сами отойдут, увидев нас.

Они продолжали обсуждение, а Сезар размышлял о своем.

Пока он еще не увидел армии целиком, несмотря на разъезды с полковником, не ощутил ее как единое живое существо, не осознал в действии. Виконт сам не знал, пугает ли его сражение или нет; конечно, некоторый страх присутствовал, однако сильнее оказалось… пожалуй, любопытство. Болезненное любопытство, желание проверить себя в деле, всколыхнуть в себе эмоции, на которые Сезар и так был до крайности скуп – вот уж что его не отличало, так это излишняя чувственная жизнь. Конечно, он пребывал в меланхолии последние полтора года, однако сие никоим образом не затрагивало тот факт, что на проявление эмоций виконта редко хватало. Сезар считал себя упорядоченным, сдержанным, понимающим себя самого человеком – и то, что он сейчас здесь, говорило о том, что он ошибался.

Виконт отправился на чужие берега с одной целью: отыскать себя. Где-то он себя потерял, и хотя после встречи с Ивейн (при мысли о ней на душе привычно потеплело) часть утраченного возвратилась, в сознании Сезара, казалось, по-прежнему зияет здоровенная дыра. В нее падало все: будущее, прошлое, настоящее. Не залатав эту дыру, виконт не мог ни жениться на любимой женщине, ни жить дальше без сомнений. И, конечно, сие вызвало растерянность, желание что-то изменить, а изменить Сезар мог лишь в среде, абсолютно ему чуждой. Сейчас, сидя в палатке маршала Сент-Арно и наблюдая, как немолодой полководец обсуждает со своим подчиненным и другом планы собственные и врага, виконт решил: вероятно, задуманное удастся.

То любопытство, что пригнало его сюда, та интуиция, что сработала снова, пожалуй, и окажется самым верным выходом. Что бы ни случилось – а ведь завтра же Сезар может погибнуть, – сейчас он знал, что действует правильно. Это утешало, это успокаивало и настраивало на добрый лад. А уж если его помощь придется к месту…

Словно бы вспомнив о нем, маршал обратился к Сезару:

– Ну что ж, а теперь вы нам расскажите. Нашли вы этого убийцу?

– Пока нет, – ответил виконт, – однако дайте мне немного времени, и я отыщу.

– Время! Его-то у нас и не имеется. Мало, мало времени, – пробормотал Сент-Арно себе под нос, и Сезару на какой-то миг почудилось, что маршал говорит не о покойном капитане, а о ком-то другом. – Что вы выяснили?

– Пока лишь то, что капитан де Эмон был личностью очень бойкой, – проговорил виконт с досадой, – и многие могли иметь к нему, скажем так, претензии. Мне нужно познакомиться с кем-то из людей, ему близких, и узнать, с кем он общался чаще и с кем мог поссориться намертво, да так, чтобы его решились убить.

– В этом я вам помогу, – неожиданно сказал маршал и, повернувшись ко входу в палатку, крикнул: – Дюбуа!

Внутрь заглянул носатый солдат.

– Позови сюда де Лароша.

– Есть.

– Максим де Ларош, – объяснил Сент-Арно, – один из моих адъютантов. Способный малый и отчаянный смельчак. Он… а, вот и он.

В палатку вошел невысокий, ладный господин с волосами желто-рыжими, как осеннее поле в налетевшей опавшей листве, веснушки на его лице золотились неровной россыпью, а вот коже позавидовала бы любая женщина: бледная, она словно светилась изнутри. Лейтенантская форма сидела на нем так хорошо, словно господин де Ларош в ней родился. Ему было, пожалуй, лет двадцать семь-тридцать.

– Господин маршал, господин полковник, – он коротко кивнул, – к вашим услугам.

– Я думаю, Максима можно посвятить? – маршал взглянул на полковника, и тот кивнул в ответ, не смея возражать высокопоставленному другу. – Вот и хорошо. Максим, послушайте внимательно. Этот человек, виконт де Моро, занимается расследованием смерти вашего друга, капитана де Эмона… Вы ведь были дружны?

– Да с Жаном, кажется, дружила вся армия, – ответил де Ларош со смесью веселой насмешки и грусти в голосе и тут же повернулся к Сезару, приоткрыв рот. – Погодите… Вы виконт де Моро? Тот самый?

Сезар поднялся.

– Не имел чести быть знакомым с вами до сего дня, сударь…

– Конечно! – перебил его де Ларош, в глазах которого сиял мальчишеский восторг. – Конечно, а я ведь о том мечтал! Я в парижской прессе много статей читал о вас; это ведь вы поймали убийцу из Маре? Вы друг Видока, верно?

С одной стороны, Сезару польстило такое внимание, с другой…

– Я рад, что вы читали обо мне, однако сейчас нам невыгодно, чтобы кто-то знал обо мне все это. Видите ли, ваш друг капитан де Эмон был убит.

Восторг тут же исчез из зеленых глаз лейтенанта де Лароша, и он отступил на шаг, проговорив растерянно:

– Убит? Жан был убит?

– Увы. То, что принимается всеми за самоубийство, на деле – хладнокровное убийство, и полковник де Дюкетт попросил меня расследовать это дело.

– Значит, вы вовсе не адъютант? – прищурившись, поинтересовался де Ларош. – Это ваша маска? Я читал, как однажды вы притворились паромщиком с Сены, чтобы…

– Я с удовольствием потом стану обсуждать с вами эти истории, сударь, – мягко прервал его Сезар, – но прошу, не сейчас. Дело серьезное. Я действительно адъютант полковника и останусь им, когда доведу расследование до конца. Я прибыл в армию служить Франции. Сейчас моя служба заключается еще и в том, чтобы узнать, кто убил вашего друга. Могу я поговорить с вами о нем?

– Ступайте, Максим, – велел маршал, – найдите с виконтом тихое местечко и обсудите все что нужно. Я не люблю, когда в моей армии безнаказанно убивают офицеров, да не враги, а кто-то из своих. Виновный будет казнен без промедления. Полковник, вы же отпустите своего адъютанта?

– Не для того я его сюда притащил, чтобы он прохлаждался, – буркнул де Дюкетт и еле заметно подмигнул Сезару.

Мужчины вышли из палатки в ветреный, стремительно становившийся пасмурным день.

– Признаться, я обескуражен немного, – сказал де Ларош. – Я горюю о своем друге и недоумеваю, отчего он так поступил, но… убийство – это еще хуже.

– Где мы можем поговорить? – спросил виконт.

– Идите за мной, – ответил де Ларош, бросив на него внимательный, изучающий взгляд.

Они прошли через село по пыльной разбитой дороге, спугнув двух чудом уцелевших кур (жить им, учитывая солдатскую расторопность, явно оставалось недолго), и, пройдя через лагерь, оказались на берегу мутного ручья. Он был еще не слишком полноводен после засушливого лета, однако прошедшие дожди уже слегка напитали его, и он нес охряную непрозрачную воду вдаль. В воде крутились редкие желтые листья. Минут десять мужчины шли вверх по течению ручья, пока лагерь не скрылся из виду; наконец де Ларош остановился, указав на упавшее дерево, лежащее на берегу.

– Вот здесь мы можем сидеть, и никто нас не услышит.

Сезар опустился на бревно, оказавшееся крепким, де Ларош устроился рядом. Несколько мгновений оба молчали. Сезар снял кивер и положил его рядом с собою; ветер тут же ехидно взъерошил волосы.

– Значит, Жана убили… – пробормотал лейтенант. – Не могу свыкнуться с этой мыслью.

– Хладнокровно застрелили. Вы ведь понимаете, что эти сведения не должен никто узнать?

– Я не идиот, – хмуро произнес де Ларош. – Если кто-то услышит о таком, будут неприятности. Чем я могу вам помочь?

– Расскажите о нем. Вы близко дружили?

– Ну, смотря что вы подразумеваете под этим, – лейтенант пожал плечами. – Я давно знал Жана-Себастьяна. Мы любили вместе проводить время, ходили в кабак, иногда играли… Правда, вынужден сознаться, маршал немного спутал. Я не тот человек, который вам нужен, чтобы порассказать о Жане. Со мной он был мил, но не до конца откровенен. У него случались какие-то интриги с женщинами, но о них Жан умалчивал; он ввязывался в авантюры, а я узнавал, когда все это завершалось. Со мною де Эмон говорил только о том, какую цыпочку видел вчера и почем купил новую шпагу. Бывало, хвастался, но всегда задним числом, и серьезное… если случалось в его жизни нечто серьезное, конечно, мне не доверял. Иногда мне казалось, что Жан – сплошная легкомысленность и что он никогда не остепенится.

– Но ведь с кем-то он был откровенен?

– Да, у него имелся закадычный друг из двадцать седьмого линейного, что в составе первой дивизии. Вот с ним бы вам и поговорить. Его зовут Пьер де Бриссон, но у нас называют Задира Пьер. Он-то все о Жане знает.

Глава 9

Любовь самых красивых

Вот этого виконт не ожидал. Переспросил даже:

– Вы уверены?

– Как никто другой, – усмехнулся де Ларош. – Я их часто видел вместе, они разговаривали и смеялись, и Жан отзывался о нем очень тепло. Говорил, что Пьер – его лучший друг и человек, который все понимает, – лейтенант передернул плечами. – Что по мне, так Задира – товарищ ненадежный и сомнительный. Он мне не нравится.

Сезар к нему тоже не испытывал симпатий, и то, что Задира Пьер оказался другом Жана-Себастьяна де Эмона, в корне меняло ситуацию. Во-первых, это создавало для виконта трудности: расспросить человека, во всеуслышание объявившего его своим врагом, вряд ли получится, а во-вторых, репутация господина де Бриссона весьма и весьма подмочена. Мог ли он убить? И каким боком тут капитан де Кормье, который тоже водит знакомство с Задирой?

– О Господи, – пробормотал виконт, – иногда мне кажется, что вашего друга мог убить любой человек в этом мире. Де Эмон что, был невоздержан в связях?

– Он был фонарем, – ответил лейтенант, и Сезара поразило, что де Ларош использовал тот же образ, что и Вивиана. – На свет которого летели. Легкий человек, знаете ли, и жизнерадостный, и добрый… Мне он нравился, – голос де Лароша дрогнул. – Я всегда сожалел, что он слоняется с Пьером. Жан был хорош, однако тяготел к сомнительным личностям, ему нравилось ходить по грани, чувствовать дыхание порочности на лице.

– Вы имеете в виду, что он спал с замужними дамами? – напрямик спросил виконт.

Де Ларош дернулся и отвернулся.

– Я ничего не знаю.

Но Сезар уже вцепился в случайно оброненную фразу, как собака в свежую кость.

– Знаете. Только не хотите мне сказать, чтобы не очернить память друга.

– Я… вы правы, – де Ларош вновь повернулся к собеседнику, провел ладонью по лбу, откинув с него вьющиеся волосы. – Не хочу говорить о покойном плохо. И все же другом он мне был, хоть и не таким славным, как я полагал иногда. Его тайны умерли вместе с ним, стоит ли их ворошить? Живые остались.

– Тайны вашего друга умерли вместе с ним, потому что кто-то из оставшихся живых его прикончил, – резко ответил виконт. – А потому рассказывайте. Или мне нужно обратиться к маршалу?

– Не стоит. Я скажу, – он сцепил пальцы и, глядя на них, произнес: – Я уверен, что у него была связь с одной женщиной, которая замужем за офицером, приписанным к вашему полку.

– Это мне известно. С которой?

– Я… С госпожой де Рюэль. Женой командира де Эмона.

– Хм, – удивленно вскинул брови виконт.

– Жан редко упоминал об этом, но однажды он был пьян и проговорился. Сказал, что эта женщина дарит ему ласки, каких не дарил никто. Похвастался, что оба они смеются, обманывая ее мужа у него под носом. А еще добавил, что потом смеется один, вспоминая все это, и когда подполковник де Рюэль распекает его, Жан вспоминает, как мадам де Рюэль извивалась и кричала в его объятиях… – лейтенант вновь потер лоб, словно пытаясь прогнать головную боль. – Это звучит мерзко. Но так он говорил.

«Похоже, капитан де Эмон был не таким ангелочком, как мне казалось вначале, – подумал Сезар. – И если то, о чем говорит этот человек, правда, мне надо снова побеседовать с госпожой де Рюэль».

Вслух же он поинтересовался:

– У вас есть доказательства?

– Кроме его слов? Нет, – усмехнулся де Ларош. – Однако Жан был достаточно убедителен, чтобы я ему поверил.

Больше ничего нового от де Лароша Сезар не узнал, но и полученного оказалось достаточно.

– Могу я предложить свою помощь? – спросил лейтенант напоследок. – Я ведь знаю, что вы ведете расследование, и я здесь дольше, чем вы. Вдруг пригожусь.

– Пожалуй, можете, – протянул Сезар. – Вы ведь наверняка знаете того солдата, что был денщиком капитана де Эмона.

– Да. Морис. Конечно, я его знаю.

– Если увидите, расспросите Мориса. Мне нужно знать, где был капитан в тот день и с кем он встречался. Это очень важно. Кстати, сами-то вы видели де Эмона в день кончины?

Лейтенант нахмурился.

– Мы столкнулись днем в штабе, он пришел туда с поручением от подполковника. Перекинулись парой слов, не более.

– Как он выглядел?

– Пожалуй, обычно. Видите ли: Жан отличался эмоциональностью, и его встревоженность могла проистекать оттого, что контрпогон оторвался, а могла – из-за того, что он проиграл крупную сумму. Что случалось реже, чем неприятности с контрпогонами. Их он умудрялся отрывать с завидной регулярностью.

– Значит, ничего необычного не заметили.

– Увы, – развел руками де Ларош. – Впрочем… Он упоминал, что вечером собирается выпить с Задирой Пьером. Пригласил и меня к ним присоединиться, но я отказался. Это было очень коротко и словно бы мельком, потому я не вспомнил сразу. Наш разговор занял меньше минуты, а я торопился. Маршал не любит, когда опаздывают.

– Благодарю, – сдержанно сказал виконт. По всей видимости, молодой человек, несмотря на редкостно приятную внешность, не обладает острым умом. Такая мелочь – капитан де Эмон должен был встречаться с господином, во вспыльчивости которого Сезар уже успел убедиться.

Еще один подозреваемый – и хотя о мотивах виконт пока мог лишь гадать, лейтенант де Бриссон, несомненно, обладал всеми качествами, которые необходимы для убийства. Если человек решится.

Он друг де Кормье и был другом де Эмона. Кого из этих друзей Задира Пьер любил больше?

– Что происходило в лагере в тот день?

– Неразбериха, как и все время в последние дни там, – поморщился де Ларош. – Холера, вы же помните. Маршал велел не присылать больше подкрепления из Франции, только этого оказалось недостаточно. Я удивлялся, как Жан мог быть спокойным в таких условиях. Варна представляла собою ад. Вонь, разлагающиеся тела на улицах… Еще живых грузили на лафеты и увозили в Кюстенджи… Полки возвращались из Добруджи, из неудачной разведки, солдаты умирали по дороге. Мы молились тогда, чтобы болезнь обошла нас стороной. А Жану все было нипочем. Он смеялся и пил, и ходил играть в кости… Что-то еще желаете знать?

– Пожалуй, это пока все.

Мужчины возвратились в лагерь, где виконта ожидал сюрприз. Оживленно беседуя с давешним, чем-то недовольным английским полковником, недалеко от палатки маршала стоял человек ничем не примечательной внешности, с лицом простым, но улыбчивым; был он в хорошо сшитом гражданском костюме, однако на сюртуке его красовалась бляха с выбитым на ней новеньким знаком корреспондентской службы.

– Ба, Трюшон! – воскликнул Сезар, не веря глазам своим. – Неужели это вы?

Ксавье Трюшон, корреспондент парижской газеты «Ла Пресс», обернулся с веселой ухмылкой и двинулся навстречу виконту, раскрыв объятия. Английский полковник, явно обрадованный таким поворотом дела, поспешил исчезнуть.

– Виконт де Моро! Какая встреча, но не сказать, чтоб неожиданная.

– Значит, мое письмо вы все-таки получили.

Мужчины обнялись и отстранились, разглядывая друг друга.

– Похудели, ваша светлость.

– А вы загорели.

– На юге всегда так, – кивнул Трюшон, поправляя ремень походной сумки. – Константинополь все лето задыхался от жары. А здесь я от холода дрожу, – он указал пальцем на небо, где клубились уже нешуточные облака.

– Что это вы тут делали? Мучили англичанина?

– Показалось, что он может дать комментарий к последним заявлениям Пальмерстона. Ну, не сложилось, да и черт с ним. На самом деле я сюда приехал искать вас; в Евпатории сказали, будто вы с полковником сюда отправились. Вот я и решил совместить приятное с полезным и добрался до Контугана вместе со взводом кавалеристов – они любезно согласились мне помочь, предоставив лишнюю лошадку.

– Не знал, что вы ездите верхом.

– Оказалось, умение для военного журналиста просто необходимое, – Трюшон почесал нос. – Как и удержаться на палубе во время шторма, цепляясь за какие-то веревки. Черт возьми! Это был худший день в моей жизни.

Тут Сезар вспомнил о вежливости и повернулся к лейтенанту де Ларошу, ожидавшему неподалеку.

– Позвольте познакомить вас. Лейтенант де Ларош, адъютант маршала Сент-Арно – Ксавье Трюшон, корреспондент газеты «Ла Пресс». Его статья о Синопском сражении взбудоражила весь Париж. Вы читаете газеты, наверняка и ее прочли.

– Конечно! – де Ларош с энтузиазмом пожал Трюшону руку. – Вы герой, сударь, вы герой! И я поражен вашей храбростью, потому что ранее ведь своей газетной службы у нас не было.

– Хм. Ну, случались смельчаки, – завел Трюшон, а виконт, услыхав знакомые ему интонации, только усмехнулся. – Вот был, например, Виллем Ван дер Вельде – хоть и художник, а не побоялся на лодочке выплыть и полюбоваться на морское сражение, чтобы его зарисовать! Это еще двести лет назад произошло. В обозах античных военачальников, случалось, пребывали сочинители, которые фиксировали подробности походов и обстоятельства сражений, увиденных собственными глазами. Фукидид писал о Пелопонесских войнах, очевидцем которых являлся сам. Полководцы тоже оставляли воспоминания о походах и жарких делах. Однако их цель была рассказать последователям, как воевать правильно, тогда как задача журналиста – освещать войну со всех ракурсов, занимая нейтральную позицию и вместе с тем помогая своей стране, – Трюшон вдохновлялся все больше и больше. Лейтенант слушал его прочувствованную речь, широко улыбаясь. – Но хотя о войне начали писать довольно давно, никто не решался сюда приехать и отсылать сведения с места событий. Даже при Наполеоне I… Кто знает, будь у него мы, может, он и выиграл бы пару своих безнадежно проваленных сражений! Ведь информация – это сила не менее великая, чем военная мощь.

– Не могу с вами не согласиться, – кивнул де Ларош.

Тут Сезар засмеялся уже в голос и взял журналиста под локоть.

– Пойдемте, Ксавье. Вы совсем заморочили голову этому господину. Вы еще о Ксенофонте ему расскажите или о Генри Робертсоне[2].

– И расскажу! Но вы правы, позже, позже. Если появится минутка. Вечером в трактире. Мне уже показали дивный трактирчик в Евпатории, называется «Первый бастион», вы его знаете?

– Его все знают, – ответил де Ларош.

– Вот туда я собираюсь заглянуть вечером. Если будете свободны, присоединяйтесь.

– Берегитесь, де Ларош, – предупредил виконт, – он сначала заморочит вам голову рассказами о венецианских рукописных газетах и печатном кризисе во Франции, а потом выведает все, что вы знаете о маршале, и напишет это в своей колонке.

Трюшон ничуть не обиделся.

– И что ж! Это моя работа.

– Спасибо за любезное приглашение. Вполне возможно, я приму его. А сейчас, господа, вынужден откланяться, – лейтенант распрощался и ушел в палатку.

– Ну что же, – произнес виконт, – пожалуй, мне тоже стоит найти полковника.

– Можете не искать, я его видел.

– Вы ведь не знакомы.

– Это решается. Я уж смогу отличить полковника Двадцатого легкого, когда он выходит из маршальской палатки. Я обратился к нему, он обрадовался, что я вас знаю, и велел передать, что сейчас отыщет вашу спутницу и вместе с нею поедет обратно, а вы являйтесь, как закончите. Смотрю, вольной жизнью живете, ваша светлость. Разъезжаете с красавицами, да и полковник вам благоволит…

Трюшон говорил слишком смело, но имел на то право благодаря близкому с Сезаром знакомству.

– С чего вы взяли, что она красавица?

– Если это та, что разъезжала по округе, когда я явился сюда с кавалеристами, то хороша весьма и весьма. Ну, который тут ваш? – Ксавье указал в сторону коновязи. – Берите, и пройдемся.

– Смотрю, вы освоили командный тон, – заметил Сезар, отвязывая поводья Галахада. Взяв коня под уздцы, он пошел рядом с журналистом по дороге, ведущей из лагеря.

– Издержки профессии. Нас тут пока мало, хотя скоро конкуренты сообразят, что упускают выгоду, и от ничтожных корреспондентишек будет никуда не деться даже на поле боя, – Трюшон пинал камешек и смотрел, как тот подлетает и шлепается в пыль. – Пока же это лучше, чем сидеть в редакции. Гораздо лучше. Я работаю вместе с Уильямом Расселом из «Таймс», и скажу вам, это сплошное удовольствие! Мы сдружились. Пишет он бойко и вообще человек хороший, хотя, конечно, сноб, как все англичане. Уильям говорит, теперь нельзя пройти по улицам Лондона, чтобы не увидеть толпу, стоящую перед патриотическими картинами, на которых изображена интересная группа «трех спасителей цивилизации»: султан, Бонапарт и Виктория. Ну, а вы? Неважно выглядите.

– Получил весною нож под ребра от Угря, вы же помните.

– Помню. Только думал, вы поправились давно, – Трюшон взглянул на друга с беспокойством. – Ну да ладно, не стану вам этим надоедать, знаю, вы такого не любите. Как вам армия? Не скучаете?

– Скучать мне некогда. Наоборот, времени слишком мало, – повторил Сезар слова маршала Сент-Арно.

– О! – журналист покосился на виконта, тот лишь приподнял бровь, и Трюшон вдруг захихикал, как кокетливая девица при встрече с бравым офицером. – Да вы, похоже, снова во что-то ввязались! Ну-ка, выкладывайте, выкладывайте!

– Не могу, дружище. Дело сугубо внутреннее.

– Я так и знал, что и для вас на войне найдется работа, – ухмыльнулся Трюшон. – В сущности, война ничем не отличается от обычной нашей жизни – все равно мы делаем здесь то, что умеем лучше всего: я пишу, а вы, похоже, ловите преступников. Что ж, если понадобится помощь, я к вашим услугам.

– Знаю я вашу помощь, – поддел его Сезар, – сначала подсобите, а затем протащите в своей статье, смакуя подробности.

– Эй! Я не сдал вас с этим Парижским Поджигателем. Вся слава досталась инспектору Кавье, а он, между прочим, никоим образом ее не заслуживал.

– Давайте оставим инспектора в покое. Он ловит воров в Париже, а мы здесь. Что вы намерены делать? Вернетесь со мною в Евпаторию?

– Позже. Давайте встретимся в «Первом бастионе» вечером. Пока я намерен пробиться к маршалу Сент-Арно и выведать у него кое-что, да отправить телеграфом. Редакция все оплачивает, лишь бы я писал для них. Потому знакомство с этим де Ларошем очень кстати.

– Бедняга, – посочувствовал рыжему лейтенанту Сезар.

Он ничуть не обольщался насчет Трюшона: журналист был хитрецом и всегда стремился выведать побольше, чтобы затем поразить читателей «Ла Пресс» такими подробностями, каких ни у кого другого не имелось. До недавнего времени Трюшон предпочитал писать о делах сугубо гражданских, не трогая ни войну, ни политику, однако год назад все переменилось. Ксавье принял предложение Сезара отправиться на войну – и в итоге получилось, что журналист затребовал себе официальное разрешение от «Ла Пресс» и уехал сразу, а виконт догонял его около года.

– Расскажете мне все вечером, – произнес Сезар. – Вы ведь и сплетни местные знаете.

– Ну, не все, не все. Я ведь только из Константинополя. Приехал, едва услыхал о высадке. Уж штурм Севастополя я не пропущу.

– В таком случае, до встречи.

– Угу. Расскажете мне, как вы так опростоволосились с этим Угрем и как поживает графиня де Бриан.

Сезар улыбнулся и вставил ногу в стремя.

Возвращался он не торопясь, чтобы подумать. Все-таки де Эмон оказался человеком, способным любого вывести из себя, даже Сезара, который был достаточно сдержан. И после своей смерти капитан мог либо вызывать восхищение, либо раздражать, и виконт не знал, какое из этих чувств преобладает над ним лично. Он подумал немного, как бы найти подход к Задире Пьеру, ничего не придумал и решил, что для начала нужно вернуться в полк. Скоро обед, а после еды Сезар всегда начинал соображать лучше.

Тучи висели над головой, низкие, готовые пролиться дождем; ветер налетал порывами, однако дождь все не начинался. Пару раз Сезару приходилось придерживать кивер, наконец, виконт вынужден был затянуть ремень под подбородком, чтобы головной убор и вправду не унесло. Встреча с Трюшоном оказалась полезной – к Сезару словно возвратилась прежняя уверенность в своих силах. Вот что значит поговорить с другом, которому доверяешь.

Мили за две до Евпатории Сезар нагнал колонну. Солдаты пятидесятого линейного полка второй дивизии слаженно шествовали по дороге, поднимая тучу пыли и распевая на всю округу нынешний французский гимн. Сотня глоток надрывалась от души, и слова летели к нависшему небу – может, они-то и пугали дождь, который не мог начаться от страха.

Отправляясь в Сирию,

Молодой красавец Дюнуа

Пришел поклониться Деве Марии

И попросить благословения на подвиги.

«Славься, бессмертная владычица, —

Сказал он ей, уходя, —

Я буду любить самых красивых

И буду храбрецом».[3]

Гимн виконту нравился. Он был простой – не все эти восхваления королям, а рассказ о доблести, любви и чести. Потому и солдаты исполняли его вдохновенно, как пели всегда свои незамысловатые песенки у костров.

Сезар не прочь был послушать, но ехать в хвосте колонны – значит довести Флорана до обморока видом покрытого пылью мундира. А потому виконт обогнал колонну справа и пришпорил Галахада, который пошел легким галопом. Песня струилась рядом.

Он выбил на камне

Клятву чести

И последовал на войну

За графом, своим сеньором,

Следуя долгу чести,

И повторял, идя в бой:

«Любовь самых красивых

Для самых храбрых».

Колонна тянулась через поле, через речку, над которой висел широкий деревянный мост; по нему солдаты шагали не в ногу, но он все равно скрипел, и из него сыпались труха и жучки.

Перед речкой Сезар придержал коня, осмотрелся, увидел, где на берегу больше всего следов от копыт, и направил Галахада туда. Реки Крыма еще не успели войти в берега после летней засухи, как и тот ручей, у которого сегодня виконт разговаривал с лейтенантом де Ларошем. Галахад, подняв тучу пегих брызг, вошел в воду; в неспокойной реке отражались солдаты, идущие по мосту.

И он победил.

И сеньор от всего сердца сказал:

«Ты принес мне победу,

А я тебе подарю счастье.

Вот моя дочь Изабель,

Будь ее женихом,

Потому что она самая красивая,

А ты самый храбрый».

Брод оказался неглубоким, коню по брюхо – виконт даже сапог не замочил. Когда Галахад выбрался на противоположный берег, Сезар посмотрел в сторону моря и придержал скакуна. Показалось, что… Впрочем, нет, не показалось. Неподалеку, у каменной россыпи, стояла привязанная к кустам серая лошадка, и амазонку синюю виконт хорошо разглядел. Что здесь делает госпожа де Рюэль? Поразмыслив, Сезар направил коня к ней. За спиной колонна продолжала маршировать, песня, удаляясь, летела в спину.

И у алтаря Девы Марии

Этих двоих обвенчали.

Это был славный союз,

И он принес паре счастье.

И говорили все в церкви,

Кто видел эту пару:

«Любовь самых красивых

для самых храбрых».

Госпожа де Рюэль увидела виконта издалека и приветственно подняла руку. Вивиана сидела на плоском камне, глядя в сторону моря, и не встала, когда Сезар приблизился.

– Мадам, мне сказали, что вы уехали с полковником, – произнес виконт, не слезая с лошади. – Скоро начнется дождь. Что вы делаете здесь?

– Полковника я отпустила. Тут недалеко до Евпатории, и со мной ничего не случится, – Вивиана похлопала ладонью по камню рядом с собой. – Не желаете составить мне компанию, виконт? Ненадолго. А затем мы вместе возвратимся в город. Прошу вас.

– Мадам…

– Прошу вас.

Тяжко вздохнув, Сезар спешился, привязал Галахада рядом с кобылкой мадам де Рюэль (лошади тут же принялись обнюхиваться) и сел на некотором расстоянии от Вивианы, поморщившись, когда повернулся неловко. Шрам, болевший со вчерашнего дня, и не думал успокаиваться. Сезар с досадою подумал, что менее готов к службе, чем полагал.

Ну и черт с ним, со всем.

Вивиана внимательно его разглядывала.

– Вы случаем не подцепили холеру, сударь? Глаза у вас блестят и вид лихорадочный.

– Это пустяки, – сказал виконт. – Мадам, не лучше ли поехать? Если вы попадете под дождь и простудитесь, ваш муж повесит меня на ближайшем дереве.

– Вы-то тут при чем? Я сама решила здесь сидеть.

– Кто же будет разбираться?

Вивиана усмехнулась.

– Какой-то бессмысленный у нас разговор, виконт.

– А вы желаете осмысленного, баронесса? – Сезар решил, что если он ее встретил сейчас и здесь – это судьба, наверное. – Тогда скажите мне, как долго у вас была связь с капитаном де Эмоном?

Она побелела, даже посерела и отпрянула, словно увидала черта в алтаре, глаза расширились, крылья носа затрепетали. Ох, как хороша она была в этот миг, и все же виконт ей ни на йоту не верил. Все утро Вивиана хладнокровно ему лгала.

Впрочем, чего еще он от нее ожидал?

А вот де Ларош не солгал, молодец. За что купил, за то и продал.

– С чего вы взяли? – произнесла Вивиана холодно. В руки она себя взяла мгновенно, и это восхитило Сезара. – И как можете вы себе позволить столь оскорбительные… предположения?

– Я ценю вашу выдержку, мадам, – виконт был зол, не желал попасть под дождь, да и времени, как говорит маршал Сент-Арно, у него имелось мало. – Давайте начистоту. Это не предположения, а правда, я знаю о том, и вы тоже. Может, не станем ходить вокруг да около, иначе вымокнем до нитки. У вас была связь с капитаном де Эмоном, не смейте отрицать. Что вас с ним свело? Скука? Или же любовь? Любовь самых красивых для самых храбрых, так ведь поется в нашей великой национальной песне? Ваш муж оказался недостаточно храбр?

Сезар следил, как меняются выражения на ее лице, – она думала, прикидывала, просчитывала варианты, и виконт испытывал любопытство, гадая, что мадам де Рюэль выберет. И когда Вивиана придвинулась к нему, обдав нежным запахом жасмина, Сезар не удивился – это он тоже предполагал.

– Вы правы, – прошептала мадам де Рюэль; лицо ее находилось в нескольких дюймах от лица виконта. – Вы правы во всем. Любовь самых красивых для самых храбрых, и если вы таким образом просите, чтобы я подарила вам ее, то как я могу отказать? Вы храбры, не каждый мужчина решится бросить подобные обвинения женщине. Вы… ах, впрочем, хватит слов.

И в следующий миг она прильнула к губам виконта.

Глава 10

Страсть

Ее руки обвили Сезара, как плети плюща обвивают старое дерево; веки дрогнули, опускаясь, дыхание участилось. Не отвечая на поцелуй и не закрывая глаз, виконт с интересом наблюдал за госпожой де Рюэль – чем-то все это завершится? Наконец, ощутив, что он не откликается, от губ его она оторвалась, но рук не убрала, и ее живое женское тепло вдруг всколыхнуло в душе Сезара волну тоски по Ивейн.

– Чего же вы хотите? – продолжила Вивиана. – Желаете, отправимся ко мне? Отпроситесь у полковника. Мой муж не возвратится до вечера. Я подарю вам любовь, какой вы еще не знали.

– Значит, то, что болтают о вас в полку, правда? – спросил Сезар, не меняя любопытствующего и чуточку насмешливого тона. – Вы и вправду дарите какие-то невероятные ласки, которыми можно затем похвастаться перед друзьями?

Ее лицо исказил такой ужас, что Сезар решил, будто она сейчас упадет в обморок, и даже потянулся, чтобы подхватить женщину. Но Вивиана вскочила, бешено сверкая глазами, и отступила на пару шагов.

– Кто вам сказал это?! – заорала она; лицо ее сморщилось, пошло красными пятнами и мгновенно утратило ту легкую, загадочную привлекательность, что выделяла его из множества других женских лиц. – Кто говорил такое обо мне?!

– Капитан де Эмон, – ответил Сезар равнодушно.

Теперь она глядела на него с ужасом. Виконт же, выдерживая паузу, начал стаскивать перчатки – вот один палец освободил, другой…

– Жан? – треснувшим голосом произнесла Вивиана де Рюэль. – Он не мог… он…

– …хвастался победой над вами перед друзьями, – сухо закончил виконт, – да. Так и было, мадам, иначе откуда бы мне это знать?

– Он… о Боже. Вы лжете. Вы ничего не можете знать.

– Он говорил, что вы вдвоем смеялись над вашим мужем, оставаясь наедине. А когда господин де Рюэль распекал его, Жан вспоминал минуты, проведенные с вами, и только улыбался в ответ.

Это ее убедило. Будто сломавшись, Вивиана опустилась на камень, щеки ее пылали.

– Он рассказал это вам? Рассказал, как был со мной? Он обещал, что ни единой живой душе…

– Жан вам солгал.

Вивиана помолчала, а потом витиевато выругалась. Сезар приподнял бровь, слушая эту солдатскую брань.

– Мадам, я восхищен. Я думал, вы будете плакать.

– Да что вам за дело? – огрызнулась она, приложив ладони к пылающим щекам. – Вы зачем мне это сказали? Хотите денег, поиздержались? Сколько? У меня есть кольцо и ожерелье, Эмильен их никогда не хватится. Или все-таки желаете любви? Вперед, храбрый виконт, покоряйте неприступную твердыню! – мадам де Рюэль раскинула руки, словно готовясь принять его в объятия.

Сезар невольно восхитился Вивианой: эта женщина до смерти боялась, что он прямиком отправится к ее мужу и расскажет все, и готова была сделать что угодно, лишь бы признание не прозвучало. Даже отдаться почти незнакомому человеку – потому что раньше отдалась знакомому.

Ему ли одному?

Эту мысль Сезар подавил.

– Не беспокойтесь, мадам, – ответил он на невысказанный вопрос. – Подполковник не услышит от меня ни слова, хотя за это я попрошу о незначительной услуге.

– Вы все-таки выставляете эту цену? – жестоко улыбнулась она. – Ну что ж, я готова ее заплатить. Дерзайте.

– А, нет. Мы с вами о разном говорим, – виконт, наконец, стянул вторую перчатку и аккуратно положил обе на шершавый каменный бок, в трещинках которого росла уж совсем мелкая травка. – От вас мне нужна только откровенность. Расскажете все про себя и капитана де Эмона и можете возвращаться к мужу – мне вы ни за каким чертом не сдались.

В глубине души он признавал, что Вивиана не только злит его, но и привлекает, однако подобная связь навсегда бы уничтожила уважение Сезара к самому себе.

– Зачем вам это? – промолвила госпожа де Рюэль с плохо скрываемым отвращением. – Нравится слушать о чужих любовных похождениях?

– Считайте, что так. Вы будете говорить, мадам? Скоро дождь, я не имею желания мокнуть.

– Почему бы нам тогда не отправиться в Евпаторию и там не побеседовать?

– Чтобы я дал вам шанс опомниться и придумать, как удачнее соврать мне? Хватит! – Виконт повысил голос, что делал чрезвычайно редко. – У меня мало времени, мадам. Начинайте. Впрочем, могу вам помочь. Вы познакомились с капитаном де Эмоном здесь, в полку? Раньше вы его не знали?

Она колебалась еще мгновение, но, оценив непреклонность виконта, сдалась.

– Да. Я впервые увидела его на смотре в Галлиполи второго мая этого года. Я сразу обратила на него внимание. Жан был такой… блестящий и так отличался от других. У него оказалось живое лицо, а не маска, и он все время находился в движении, производил впечатление движущегося, даже когда стоял не шевелясь. Может, это из-за глаз. У него были удивительные глаза.

– Не уходите в сторону, мадам. Потом вы были ему представлены?

– Конечно. За ужином у полковника. Де Дюкетт приглашает к столу всех женатых офицеров, чтобы не обижать их дам, и еще присутствуют те офицеры, которые полковнику нравятся. Так вышло, что Жан-Себастьян сидел в первый вечер напротив меня, и к концу ужина я окончательно… очаровалась им. Он говорил так легко и весело, так хорошо умел рассказывать, а шутил превосходно – присутствовавшие смеялись от души. Потом однажды Жан пригласил меня пройтись с ним по улице – ничего особенного, на глазах у всех, я согласилась и тогда поняла, что меня к нему влечет.

– Когда вы стали любовниками?

Вивиану не шокировал этот откровенный вопрос. Впрочем, вряд ли ее сейчас уже что-то могло удивить.

– Через месяц после знакомства, еще до Варны. Он пришел… Нет, вам незачем это знать. Пусть тот вечер останется только между ним и мною, а он теперь на небесах, – Вивиана гордо подняла голову. Краснота уходила с ее щек, похоже, госпожа де Рюэль медленно обретала утраченное хладнокровие. – Мы бывали вместе, это правда. Я выделяла его среди других, – кажется, она сама не поняла, что проговорилась, так как продолжала в том же тоне: – Я не любила его, нет, я люблю своего супруга. Но Эмильен не всегда бывает рядом, и он… не такой хороший любовник. Жан приносил мне радость. Мы о многом говорили, и, как я уже сказала, он умел рассмешить.

– Мадам, я понял. Теперь расскажите мне, что случилось в тот день, когда капитан де Эмон застрелился. Вы ведь виделись с ним незадолго до случившегося?

Это был выстрел наугад, однако в цель он попал.

– Да, – растерянно ответила Вивиана, – да, мы виделись. Но откуда вы знаете и зачем это вам? Или, – она ахнула, – вы думаете, что Жан застрелился из-за меня?

– Мадам, ничего не могу вам сказать по этому поводу. Я не знаю.

– Но Жан… не мог из-за меня стреляться. Я вообще в ужасе от того, что он это сделал. Такое совсем не в духе Жана. Хотя в тот день он был… Но это совсем не в его духе! Многие удивились, когда узнали о случившемся.

– Мадам, я прошу вас еще раз рассказать мне, как прошла ваша встреча в тот день.

– Вы задаете вопросы, как какой-нибудь сыщик из Сюртэ, – раздосадованно бросила она.

Сезар молчал.

И тут до нее дошло.

– Вы не из Сюртэ, – пробормотала Вивиана, в ужасе глядя на виконта. – Вы… де Моро… как же я не поняла… о Боже!

Похоже, веселые статьи господина Трюшона и других авторов читал не только восторженный лейтенант де Ларош.

– Мадам, – со вздохом произнес Сезар, отметив про себя, что слишком много вот так обреченно вздыхает в последнее время, – давайте не будем ставить во главу угла мои прошлые деяния. Наш разговор сугубо частный, и вы не должны виду подавать, что знаете, чем я занимался в Париже, а я, в свою очередь, не стану никому говорить, что услышал от вас. Порадуйте меня откровенностью, и я порадую вас молчанием.

– Но вы действительно тот самый виконт де Моро, друг Видока? – спросила она. – Я читала о вас. Читала, что вы человек опасный.

«Сегодня что-то все меня узнают, – подумал Сезар. – Никогда не мечтал быть популярным, это мешает делу».

– Я не опасен для тех, кто со мною сотрудничает, – заявил он. – Мадам, вернемся к вашей истории. Первое августа, вспомните. Вы виделись с капитаном в этот день?

– Да, – сдалась Вивиана, – поздно вечером.

Она перевела дыхание, словно собирая по крупицам имевшуюся у нее решимость сознаться, и заговорила – теперь размеренно и обстоятельно. Все-таки она была умной женщиной.

– Днем я мельком видела его, мы перебросились парой слов, и Жан пообещал прийти ко мне вечером. Иногда Эмильен уходит инспектировать караулы, хотя это вовсе не его обязанность, но он любит совершать проверки. Муж сказал, чтобы я не скучала, так как вечером его не будет. И Жан пришел ко мне…

– В котором часу это было? – перебил виконт.

– Поздно. Уже около полуночи. Да, помнится, часы пробили три четверти двенадцатого, и тут Жан пришел. Мы с Эмильеном занимали несколько комнат в большом доме под Варной, у нас там были хорошие покои. Жан пришел, но…

– Вы начали говорить, что в тот день он был… каким?

– Странным, – решительно изрекла она. – Странным и взволнованным. Сначала поцеловал меня, но я сразу поняла: с ним что-то не так.

– Что именно, мадам?

– Он был растерян, – произнесла Вивиана, – сказал, что сегодня услышал одно признание и до сих пор не может прийти в себя. Потом добавил, что привык верить людям, но, похоже, зря. Когда же я попросила его открыть мне, в чем дело, он отказался наотрез. Просто велел больше никогда об этом не вспоминать. А сам метался по комнате, словно тигр по клетке.

– И вы не стали настаивать?

– Мне бы не удалось вытянуть из него ни слова. Я неплохо знала Жана. Он вообще-то любил поболтать, но если дело касалось серьезных вопросов, о которых он не желал беседовать, разговорить его не было никакой возможности. Тем более мне удивительно, что он так… болтал о нас, – Вивиана качнула головой. – Я попыталась успокоить его другим способом, Жан отмахивался и бормотал о том, как же он жестоко ошибался. «Во мне?» – тогда спросила я его насмешливо, чтобы отвлечь от мрачных мыслей. Он посмотрел на меня так проникновенно и сказал: «Нет, дорогая, не в тебе. Ты – лучшая из женщин, которых я знаю».

На ресницах ее повисли слезы – если госпожа де Рюэль и не любила капитана, то была искренне к нему привязана.

– Я смутилась, потому что Жан сказал это очень серьезно, а он никогда раньше не говорил так, – женщина сморгнула. Виконт сунул руку в карман, вынул платок и подал ей; Вивиана вытерла глаза. – Обычно он все превращал в шутку, да я и сама знала, что наши чувства несерьезны. Нам было хорошо вместе, но…

– Вы любите мужа. Я понял.

– Так и есть. Потом Жан поцеловал меня, и мы на некоторое время отвлеклись, однако тут раздался стук в дверь. Я испугалась до смерти. Жан спрятался в спальне. Но это оказался лишь денщик моего мужа с известием, что Эмильен вернется через полчаса – он закончил проверку раньше и просил меня не ложиться спать, пока он не возвратится. Жан до смерти расстроился, у него был такой вид, словно он и не ждал ничего иного. «Мне сегодня весь день не везет, милая Вивиана, – сказал он. – Что ж, такова судьба, а мне остается лишь напиться. Прощай, милая, прощай, увидимся в другое время!» И он ушел, а я осталась ждать супруга. Наутро же мы узнали, что Жан покончил с собою.

– Мадам, я попрошу вас постараться все вспомнить. Капитан был пьян?

Госпожа де Рюэль нахмурилась.

– От него пахло вином, и я спросила, ходил ли он в трактир. У нас имелся трактир, как «Первый бастион» здесь, ну, вы его знаете, его все знают. Жан сказал, что был там и сегодня в кабаках излишне душно, и что он, конечно, выпил, но недостаточно. Больше я не спрашивала.

– Во сколько он ушел от вас?

– Около четверти первого. Да, так. И получаса не пробыл.

– Что-то еще, что могло бы объяснить его беспокойство?

Вивиана покачала головой.

– В предыдущий день, за ужином, ничего такого я не наблюдала. Жан был весел, как всегда, и так же шутил. Наверное, что-то произошло с ним в тот самый день, что сильно его расстроило. Он все повторял и повторял это – о доверии. Я тогда подумала еще: может, у Жана есть другая женщина, которую он любит не так, как меня, и эта женщина не может стать его? Или же его подвел друг, с которым он общался.

– Задира Пьер?

– А, вы знаете. Да, Жан с ним дружил, хотя де Бриссон мне никогда не нравился, – Вивиана скривилась. – Хорошо, что этот человек не служит в нашем полку и не приходится часто с ним сталкиваться. Он… скользкий. Второй друг Жана, адъютант маршала, нравился мне гораздо больше. Такой вежливый, обходительный, хотя мне иногда казалось, будто он не прочь попытать счастья и заполучить меня.

Конечно. Все мужчины обязаны виться вокруг нее, как мухи возле варенья. Сезар с трудом удержался, чтобы вновь не испустить тяжкий вздох.

– И пытался?

– Нет.

– Ладно. Что вы знаете о Задире Пьере?

– Мало, виконт, – и тут она снова сообразила. – Погодите… Вы задаете мне эти вопросы… почему?

– Подумайте, мадам. Вы ведь сами сказали, что никто не ожидал от капитана де Эмона такого глупого поступка – застрелиться.

Вивиана закрыла рот рукой, затем бессильно ее опустила.

– Господь всемогущий… Жана убили?

– Да, мадам. Совершенно определенно, убили.

Сезар ничем не рисковал, открывая ей это, наоборот. Вивиана ни слова никому не скажет об их разговоре, зато злость и желание узнать, кто прикончил любовника, сделают ее верной союзницей. Мадам де Рюэль точно не могла убить капитана, слава богу. Она всю ночь провела с мужем, и это легко доказать.

– Выходит, я была права, когда не верила, – медленно проговорила Вивиана, и губы ее побелели. – Значит, кто-то убил Жана. Вы думаете, это… Пьер?

– Не могу пока предполагать. Но сегодня день уже прошел не зря – я хотя бы исключил вас.

Вивиана уставилась на него в полном ошеломлении.

– Вы шутите, сударь?!

– Нет.

Помолчали.

– Этот платок, мадам, что вы держите в руках. Он не ваш, случайно?

Она посмотрела на платок так, как будто впервые увидела и, опомнившись, возвратила виконту.

– Нет, – сказала госпожа де Рюэль равнодушно, – мои платки все с монограммами. А этот, может, Инесс. Где вы его нашли?

– Валялся на дороге, – туманно высказался виконт и встал. – Что ж, теперь можно ехать. Вы ведь понимаете, что вся эта беседа должна оставаться между нами?

Она глазами сверкнула – чисто рысь.

– Да уж, виконт. Пусть она останется в тайне.

– И еще один вопрос, мадам, – сказал Сезар, – прежде чем мы уедем. Ваш муж, мог он узнать, что капитан де Эмон вступил в связь с вами, – и устроить так, чтобы Жана не стало?

Кажется, удивляться она уже не могла или не нашла ничего особенного в этом вопросе.

– Думаю, мой муж не знает, – просто ответила Вивиана, – иначе был бы мертв не Жан, а я.

Глава 11

Виконт начинает злиться

Дождь все-таки накрыл их на самом подъезде к городу, еще пришлось ждать, пока мимо пройдет часть обоза. Унылые волы тащили груженные камнями повозки, и, судя по этому шествию, за укрепления союзники взялись уже серьезно. Армия собиралась надолго здесь окопаться.

Проводив госпожу де Рюэль до квартиры подполковника и распрощавшись, Сезар направился к себе. Де Дюкетт и первый адъютант отсутствовали, ординарец сказал, что они в штабе полка. Прежде чем искать полковника и спрашивать для себя дальнейших распоряжений, а также выговорить свободное время, виконт решил выпить бокал вина и подумать. Но ни того, ни другого сразу сделать ему не дали.

Стоило Сезару появиться у себя в комнате, как навстречу бросился Флоран.

– Ваша светлость, я узнал! Есть новости!

– Тихо. Какие новости?

– Вы велели мне отыскать денщика капитана де Эмона, этого Мориса Канселье.

– Так ты его нашел?!

– Конечно. Поставил ему выпивку, а через полчаса знал все, будто я священник, а он на исповедь явился. Удивительно, как долго люди могут говорить о чужой смерти, – Флоран громко икнул. – Извините, ваша светлость. Это пиво…

– И сам на грудь принял, понятно.

– Я же для пользы дела! – обиделся Флоран. – И немного.

– Я шучу, – виконт бросил кивер на стол, развязал галстук и тяжело опустился на стул. – Слушаю.

– Ну, этот денщик у капитана был новый, – начал Флоран, – до него другой имелся. Только умер, едва эпидемия холеры началась, в день сгорел. И тогда капитан взял этого Мориса. Морис говорит, ничего так был человек, денег давал щедро, излишне не попрекал, сапогами не швырялся.

– О капитане де Эмоне и его исключительной доброте я уже достаточно наслышан. Что в тот день случилось?

– Вышло так, – послушно ответил Флоран. – Капитан денщику сказал, чтоб тот начистил вторую пару сапог, а после – свободен. Морис и отправился к друзьям в пятую роту.

– Во сколько это было?

Флоран, приученный задавать свидетелям такие вопросы, охотно ответил:

– Около семи часов вечера. Капитан собирался куда-то, напевал, даже слегка душился, словом, будто бы к свиданию готовился. Морису он сказал, что отправится в кабак сыграть по маленькой, а там уж как пойдет. Денщик ушел и полночи просидел с товарищами у костерка, травил байки, пел и пил. Все спать разбрелись лишь под утро, ну и Морис поплелся себе. Говорит, светало уже, когда возвратился. Вошел в комнату, а капитан лежит на полу, в руке у него пистолет, и крови целое море.

– Как лежало тело? Заметил ли денщик что-то необычное?

Камердинер скривился и вновь икнул, но уже тише.

– Да ваша светлость, разве ж такая дубина, как этот Канселье, может подробности запомнить! Только и твердил мне с пеною у рта, как страшно ему сделалось, как все вокруг мозгами капитана было забрызгано, да как сломя голову пришлось к полковнику бежать! Хорошо хоть не орал на весь лагерь, додумался промолчать.

– Никого он там не видел в округе?

– Нет. Прибежал, доложился караульному, тот разбудил полковника, а уж полковник послал за врачом. Дальше Морису приказали сидеть на улице и ждать, он и сидел. Потом велели молчать, но разве ж этот фонтан заткнешь! Он кому угодно рассказывает. Знает Морис немного, конечно, и верит, что его хозяин был пьян и потому самоубился. Только если капитан и напился, так точно не в кабаке, куда пошел.

Сезар цепко взглянул на него.

– А ты откуда знаешь?

– Так ведь я пошел в тот кабак, – объяснил Флоран, довольно улыбаясь. – Вернее, мы с Морисом пошли. Он ведь тот же, что и под Варной, те же люди пиво солдатне отпускают. Кто добровольно доходное место покинет? Ну, Морис свое выпил да на службу ушел, а я трактирщика порасспросил. И конечно, он де Эмона тем вечером помнил. Как всегда, говорит, был капитан, за столом в углу сидел, в карты играл со своим другом из двадцать седьмого, да ты его знаешь, говорит, он с твоим хозяином повздорил – Задира Пьер. Он часто, говорит, ссорится, в тот вечер даже с закадычным дружком поругался, с капитаном де Эмоном.

– Так, – сказал виконт, поднялся и все-таки прошелся туда-сюда по комнате, несмотря на тесноту. Флоран отступил в сторону, чтобы дать хозяину место. – Значит, ссора имела место быть.

– В точности как вы изволили выразиться, ваша светлость. Была ссора, и бурная. Сначала все ничего, тихо играли, а потом Задира Пьер вскочил да заорал на приятеля, что, дескать, не нанимался ему проигрывать и пусть тот возвращает денежки. Сильно оказался он пьян в тот вечер, Задира Пьер. Капитан тоже вскочил и заорал в ответ, что нужно быть честным и дружба дружбой, а денежки врозь. Слово за слово, отборной бранью друг друга осыпали. Наконец, капитан ударил кулаком по столу, аж так, что стаканы подпрыгнули, и сказал, что если Пьер протрезвеет и поймет, как был неправ, то знает, где его найти. Сгреб деньги, карты и ушел. А лейтенант де Бриссон остался, еще какое-то время сидел, пил, затем бутылку купил нераскупоренную и ушел с нею.

– Не ту ли самую, которой затем своего друга по голове огрел? – пробормотал Сезар.

Флоран развел руками.

– Кто его ведает, ту или нет! Теперь не узнаешь. Но вот была такая ссора.

– Понятно, – сказал виконт.

Задира Пьер… Неужели убийца – этот хмурый лейтенант из двадцать седьмого? Кажется, во всей армии никто его не любит. Что в нем нашел капитан де Эмон, остается только гадать.

– Мне нужно с ним поговорить, – произнес Сезар. – Но как это устроить, я пока не понимаю.

– Вызовите его на дуэль, – предложил Флоран, – подстрелите да все выпытайте.

Сезар в некотором удивлении посмотрел на своего камердинера, подозревая его в скрытом чувстве юмора, и явно не зря – слишком уж невозмутимым тот выглядел.

– Это отложим на крайний случай. Пока у меня и без того есть чем заняться. Плесни мне вина, и я отправлюсь в штаб.

– Я еще не все сказал, ваша светлость.

– Так договаривай, – нетерпеливо велел Сезар.

– Могла быть свидетельница убийства.

– Что?

– Могла быть – не означает, что была, – продолжил Флоран. – Видите ли, я сказал, что Морис Канселье стал новым денщиком де Эмона. Предыдущего звали Гислен Бопре, он приехал из Франции вместе с капитаном и был скорее камердинером его, как я вашим. А с собою этот Бопре привез жену, Кристель, которая стирала и штопала белье де Эмона, готовила ему и прибиралась. Когда Гислен умер от холеры, его жена осталась в услужении у капитана, исполняла все те же обязанности, держалась тишком да молчком.

– Почему я раньше про нее ничего не знал?

– Потому что о ней вообще никто не знал, ваша светлость. Морис от растерянности про нее ничего полковнику не сказал, да и зачем болтать, когда тут самоубийство. Он говорит, что не видел Кристель, когда под утро пришел, – не было ее в доме. И потом не вернулась, и вещи ее делись куда-то. Он про нее забыл даже. А потом вспомнил, только все равно никому рассказывать не стал – пропала девка и пропала, больно надо. Она ведь на довольствии не состояла, жалованье ей капитан сам платил, вроде как служанке. Только я думаю, ваша светлость, либо Кристель Бопре видела, кто капитана пристукнул, либо…

– Сделала это сама.

Повисло молчание. Сезар ходил туда-сюда, а Флоран, отступив к стене, не мешал хозяину думать.

Правда, размышления виконта в данный момент сводились к одному чувству: к ненависти.

Он начинал уже ненавидеть этого капитана де Эмона, умудрившегося не только умереть при загадочных обстоятельствах, но еще и оставить после себя кучу потенциальных убийц, у каждого из которых имелся мотив. Извольте видеть! Вот человек был талантлив, никого равнодушным не оставлял и даже виконта умудрился разозлить, находясь в могиле. Ведь мог же капитан де Эмон, как нормальный мужчина, обзавестись двумя-тремя друзьями, одной женщиной, да и жить себе припеваючи! Но нет. Такое ощущение, что человек этот являлся ульем, а все люди вокруг него – пчелиным роем. Слишком со многими водил он знакомство, слишком многих задел в своей жизни. Убивают из любви, из ревности, из мести, убивают за неуважение, в ярости после ссоры, убивают за посягательство на жизнь и свободу, убивают за деньги… Все мотивы Жан-Себастьян де Эмон умудрился собрать вокруг себя, а если платок, что лежит сейчас в кармане виконта, принадлежит Инесс де Кормье… Впору самому пустить себе пулю в лоб, только бы исчезла эта неразбериха.

Может, капитан сам запутался в своих многообразных связях, потому и застрелился? А доктору Прюно помстилось…

Нет. Это было бы слишком просто.

– Так, – сказал виконт, останавливаясь, – сейчас я отправлюсь к полковнику и попрошу отпустить меня до конца дня, после чего нанесу пару визитов дамам. А ты пойдешь искать подружек этой Кристель…

– Ваша светлость…

– …или ее саму. Лучше, конечно, второе. Только я сомневаюсь, что ты ее отыщешь, – если она сбежала, то сделала это под Варной и сейчас может находиться где угодно. Но человек живет, дышит и общается, а потому Кристель Бопре должен кто-то знать. Какие-нибудь прачки, кухарки… Ищи где желаешь.

– Да, ваша светлость, – тяжко вздохнул Флоран.

– И нечего тут печалиться, – безнадежный вздох камердинера напомнил виконту его собственные. – Найдешь – вознагражу. Вечером будь тут. Я встречаюсь с Трюшоном в «Первом бастионе», а ты жди нас здесь, мы придем не позже полуночи.

Для себя Сезар уже решил, что уговорит журналиста помочь. Пронырливый Трюшон умеет быть полезным и соображает куда лучше Флорана. Друга можно подослать туда, где расспросы корреспондента не вызовут никакого удивления, а вот интерес некоего камердинера, вероятно, всколыхнет мутное болотце. Сезар начинал сильно злиться, и это всегда подстегивало его распутать тайну побыстрее, даже в обход приказа полковника никого более не посвящать. Впрочем, с де Дюкеттом он сумеет объясниться.

– Ваша светлость, – прервал его размышления Флоран, – я купил зеркало!

Он с гордостью указал на небольшое круглое зеркало, действительно стоявшее на столе. Поцарапанное, темное, и все же…

– Где ты умудрился его раздобыть?

– В обозе. Там, если деньги есть, можно раздобыть что угодно.

– А у тебя они откуда?

Флоран даже слегка обиделся.

– Как откуда? Остались от коня.

– От коня остались, – задумчиво повторил Сезар и наклонился, чтобы в зеркало заглянуть.

Ничего особо приятного оно не отразило: узкое бледное лицо, волосы примяты кивером, под глазами темные круги, и даже усы… не смотрятся. Виконт слегка расстроился: свои усы он любил, считал, что с ними выглядит браво и элегантно, а тут, пожалуйте вам, такой конфуз. Вот и покупай после этого зеркала на деньги, от коня оставшиеся…

Сезар выпрямился и нахлобучил кивер; подбородный ремень противно заболтался в районе шеи.

– Ладно, – сказал виконт, – увидимся вечером. А с зеркалом уважил. Молодец.

Глава 12

Настоящая любовь

Полковник де Дюкетт отпустил Сезара на остаток дня без всяких разговоров, стоило лишь шепнуть ему на ухо, что дело сдвинулось с мертвой точки. Не следовало уточнять, что сдвинулось оно во всех направлениях сразу; какое-то из них верное, и виконт рано или поздно обнаружит, какое.

– Чем скорее, тем лучше, – высказался де Дюкетт. – Во-первых, хочу покарать убийцу, пока судьба этого не сделала в грядущих битвах. Не заслуживает он героической гибели на поле боя. Во-вторых, вы нужны в штабе, у меня для вас полно дел.

– Да, сударь, – Сезар взял под козырек и откланялся.

Первый адъютант проводил виконта недоверчивым взглядом. Несмотря на то, что полковник подписал особый приказ насчет Сезара, освобождая его до вечера, Тьерри, по всей видимости, решил, что де Дюкетт по старой дружбе потакает новому адъютанту. Виконту было недосуг объяснять, что потакание сие так себе, лучше бы в штабе бумажки начальнику на подпись подсовывать или в полк с поручениями ездить, чем носиться по промокшим улицам Евпатории, разыскивая одного настоящего убийцу среди десятка возможных.

Дождь закончился, среди туч проглядывало солнце, но намочить все вокруг ливень успел изрядно. Сезар выяснил у полковника, где живет капитан де Кормье, и направился туда, меся сапогами грязь. Вечером Флорану придется попотеть, чтобы их отчистить. Или Мари. Как она там? Сезар ее не видел полдня и внезапно понял, что соскучился. Женщина-найденыш оказалась совсем тихой, уютной и привносила в его новое армейское существование этакое домашнее ощущение.

Не успел он додумать про Мари, как уже пришел к дому капитана; де Кормье занял половину небольшого желтого особнячка, а во второй жил подполковник из тридцать девятого линейного второй дивизии. На третий день пребывания тут Сезар наловчился считывать нужную информацию с блях и знаков различия. Подполковник как раз выходил из дома, когда виконт явился; они обменялись приветствиями и разошлись.

Худосочный солдатик в драном мундире, выглядевший так, будто восстал из гроба (Сезар уже знал, что так смотрятся перенесшие холеру), указал виконту, куда постучать. Тот забарабанил в дверь, и через минуту она открылась. Стоявшая на пороге пухлощекая горничная посмотрела на виконта вопросительно.

– Кто там, Жози? – донесся из-за приоткрытой двери колокольчиковый голос мадам де Кормье.

– Доложи, – сказал виконт, с первого взгляда определивший, что служанка эта городская, привезенная с собою, – второй адъютант полковника де Дюкетта к мадам де Кормье.

Она сделала реверанс, ушла, возвратилась, побормотала с хозяйкой пару секунд и широко открыла дверь в гостиную.

– Здравствуйте, сударь, – Инесс де Кормье, одетая в бледно-голубое платье, поднялась навстречу гостю. – Жози, принеси нам чаю и те булочки, что остались от завтрака, только подогрей их на плите.

– Мадам, я пришел не для того, чтобы отобрать у вас десерт, – улыбаясь, произнес виконт.

– Ах, что вы, мне это приятно. Ко мне редко заходят гости. Ну же, Жози, скорее. А вы садитесь.

Особнячок, судя по обстановке, принадлежал ранее человеку среднего достатка; и все же меблировка казалась немного странной, не такой, как в Европе, хотя русские пытались следовать европейским традициям, а некоторые знали французский и немецкий языки лучше, чем родной. Тем не менее сразу становилось ясно, что это гостиная не в Париже, не в Лондоне и не в Вене, даже, если сравнивать, не в Марселе – это была истинно русская гостиная в Евпатории. И мадам де Кормье, урожденная француженка, с ее легкими локонами и голубым платьем, казалась здесь такой же чужой, как и человек во французской военной форме. Гостиная будто выталкивала их из себя, вожделея возвращения старых хозяев.

Инесс уселась, указала виконту на кресло напротив и набросила на плечи шаль.

– Такая ужасная погода сегодня! Не находите?

Пока Жози могла им помешать, следовало говорить о погоде.

– Да, мадам. Ужасная. Я слышал в штабе, что высадка затруднена из-за погодных условий. Четвертая дивизия, что высаживается сегодня, испытывает трудности.

– Бедные солдаты, – покачала головой Инесс. – И мой муж где-то там, – добавила она тише. – Жан всегда любит быть вместе со своими людьми, вдохновляя их собственным примером. Это ли не доблесть?

– Истинная доблесть, мадам.

Если она тоже была любовницей капитана де Эмона, то у нее хотя бы не возникало опасности выдать себя, назвав нечаянно мужа именем любовника.

– Вас прислал с поручением полковник де Дюкетт? – полюбопытствовала госпожа де Кормье. – Или вы просто заглянули, чтобы получше познакомиться? Как бы там ни было, я рада. Сейчас все очень заняты, и никому нет дела до того, чтобы просто поговорить. Но я не жалуюсь, не подумайте! – она нежно улыбнулась. – Ведь идет война. Мужчины должны выполнять свое дело.

– Почему же вы не остались в Париже? – полюбопытствовал виконт. – Ведь там вы не скучали бы.

– Конечно, скучала бы. Без Жана. А сейчас я здесь, с ним, и счастлива… О, вот и Жози. Спасибо, милая, поставь вот сюда. Да, так.

Служанка расставила тарелочки с печеньем и булочками на низком столике, принесла чайник, чуть не уронив его, и голубые фарфоровые чашки. После чего сделала реверанс и ушла, закрыв за собой дверь.

Виконт подождал, пока Инесс разольет чай, но не возьмет еще свою чашку, и решил действовать. Можно было поступить деликатно, подвести разговор осторожно, однако поджимало время. Сезар мельком подумал, что тут, в незнакомых условиях, действует иначе, чем в Париже. Там его занимала история, он неторопливо распутывал ее; здесь же смерть капитана де Эмона должна быть разгадана как можно скорее.

А потому виконт сказал:

– Мадам, я пришел возвратить вам вот это, – и, вынув из кармана злополучный платок, положил его на столик перед Инесс.

Она вскрикнула так громко, что услышала горничная, и в коридоре раздался топот; Сезар еле успел спрятать платок, когда Жози ворвалась в гостиную. Инесс сидела, закрыв лицо руками.

– Все в порядке, – сказал виконт озабоченной горничной. – Мадам увидела мышь. Если она появится еще раз, я пристрелю ее. Не беспокойтесь.

– Мадам? – Жози глядела на хозяйку с волнением.

– Все в порядке, милая, – Инесс опустила руки. – Это действительно была мышь. Ты же знаешь, как я их боюсь. Но господин офицер защитит меня. Все хорошо, иди.

Успокоившись, горничная ушла. Виконт и Инесс ждали, неподвижно глядя друг на друга, пока не затихли ее шаги. Тогда мадам де Кормье произнесла негромко, но страстно:

– Отдайте его мне! Сейчас! Прошу!

Сезар вынул платок из кармана и протянул ей; она вцепилась в клочок батиста, как умирающий в лекарство, что предлагает доктор, обещая вылечить.

– Господи, наконец-то! Где вы его нашли?

– Я полагаю, мадам, что вы знаете, где, но все же отвечу. В вещах капитана де Эмона.

Она побледнела еще больше, ее кожа стала совсем фарфоровой.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Все вы понимаете, мадам. Не смейте притворяться. Вы подарили этот платок капитану де Эмону, и бог знает, что вы еще ему подарили!

– Нет! – вскрикнула она. – Нет, я не дарила ему этот платок!

И тут же заговорила тише, опасаясь, чтобы не услышала горничная.

– Вы ничего не знаете. Совсем ничего! Не знаете, а судите.

– Так расскажите мне, – Сезар взял чашку с чаем и отпил глоток. Чай оказался превосходный, пахнущий свежими травами и липой, а не веником. – Я внимательно вас выслушаю. Видите ли, капитан был моим другом, и мне небезразлично, отчего он покончил с собою.

Этой женщине про убийство говорить не стоит – вряд ли Инесс сумеет сдержать эмоции и не рассказать об услышанном хотя бы мужу. А капитан де Кормье по-прежнему числился у Сезара в первой тройке подозреваемых.

– Вам и вправду небезразлично? – пробормотала Инесс, тиская платок. – Я… боялась кому-то сказать.

– Потому что это навлекло бы на вас бесчестье?

Она покачала головой.

– Нет. Потому что это навлекло бы бесчестье на капитана де Эмона. Хотя я и думаю иногда, что Жан-Себастьян покончил с собой из-за меня. Ведь я ему отказала, в тот самый день…

Становилось все любопытнее и любопытнее.

– Мадам, давайте с самого начала, – попросил виконт и произнес одну из привычных своих фраз: – Я вам помогу, задавая вопросы. Когда вы познакомились с капитаном де Эмоном?

– Еще в Париже, – ответила Инесс послушно. – Жан приглашал его к нам, они дружили. Но до того, как я поехала к мужу на войну и присоединилась к нему в Галлиполи, капитан де Эмон никогда не позволял себе… не позволял… перейти границы, – нашлась она.

– Что вы имеете в виду?

– Мне… стыдно рассказывать это о нем. Все его так превозносили. И мне он нравился как друг Жана, как человек веселый, который умеет рассмешить. Но однажды он пришел ко мне, когда муж уехал, и вдруг стал говорить о своих чувствах. Я была шокирована и умоляла его перестать, но он не слушался. Говорил, что давно в меня влюблен, что бережно хранит воспоминания о каждой минуте, когда мы были вместе, что я должна, просто обязана ответить ему взаимностью, – Инесс тряхнула головой, волосы полились по плечам светлым водопадом. – Ну, я ему сказала тогда, что он насчет меня ошибается. Что я люблю Жана, и пусть лучше капитан забудет свои бесполезные мечты. Но он мне не поверил.

– Капитан де Эмон, кажется, был не из тех людей, которые полагают, что их могут отвергнуть.

– Вы правы. Он не таков был. Капитан очень удивился и решил, что я таким образом заигрываю с ним, а я… Вы знаете, я совершенно не умею себя вести, когда случается подобное. Обычно я говорю Жану, что какой-то мужчина оказывает мне слишком много знаков внимания, муж беседует с ним, и это больше не повторяется. Но капитан де Эмон ведь был его лучшим другом! Жан очень ценил его, они любили проводить время вместе, у них находилось много общих интересов, разговоров… Два Жана – я так их называла. И до этой войны все шло хорошо. А потом превратилось в мучение. Когда капитан де Эмон приходил к нам в гости, то пытался воспользоваться любым шансом, чтобы остаться со мною наедине хоть на минуту и засыпать комплиментами и признаниями… Он называл меня своей Изольдой, своей Лорелеей… Эти вечера превратились для меня в пытку. Каждый раз я старательно улыбалась и делала вид, что все идет как раньше, – ради Жана, мне очень не хотелось разрушать его дружбу… Муж, конечно, замечал, что со мною что-то не так, а я отговаривалась беспокойством за него.

– Ну а платок? Зачем вы его капитану подарили?

– Это глупая история. И не дарила я, как уже вам сказала, – Инесс смяла тонкую ткань так, что лишь кружево торчало между пальцами. – Платок я случайно уронила, а капитан де Эмон подхватил. Это было на ужине у полковника, когда все разбрелись и говорили, и Жан отвернулся… Я велела немедленно вернуть мне платок, однако капитан отказался. Он заявил, что у него будет хотя бы одна моя вещица, и я сдалась, полагая, что после этого господин де Эмон от меня отстанет. Однако он пошел дальше. Через некоторое время капитан стал намекать мне, что, если я не отвечу ему взаимностью, он отправится к Жану с платком и скажет, что я его подарила. Я могла бы оправдаться перед мужем, только тогда пришлось бы развенчать миф о верном друге. Я не знала, что делать, мучилась…

Лучезарный образ капитана де Эмона покрылся трещинками. Виконт слушал Инесс де Кормье, неотрывно на нее глядя, даже о чае забыл, так и держал на весу голубую фарфоровую чашку.

– А потом, в тот день, первого августа, Жан оказался занят, и я коротала вечер в одиночестве. Внезапно Жози доложила о приходе капитана де Эмона; я не желала его видеть, однако он не стал ждать приглашения и вошел. Мы остались вдвоем. Он опустился передо мною на колено и попросил выслушать его; капитан был чем-то очень расстроен, я видела.

– В котором часу это случилось? – прервал ее виконт.

– Чуть позже одиннадцати. Я уже собиралась отправляться в постель, когда капитан пришел.

– Что он сказал вам?

– Все то же. О любви, просил оставить Жана, просил взаимности. Когда я покачала головой, вскочил, разозленный, и закричал, что значит, все правда. Что сегодня ему сказали: женщины не умеют любить, только мужчины, страстно и безнадежно, а он не поверил – но все это истина! Что я разбиваю ему сердце. Единственный человек, с которым он хочет быть на земле, – это я, а я ему отказываю, неужели не сжалюсь?..

Инесс глубоко вздохнула – видимо, воспоминания взволновали ее, – но по-прежнему смотрела на Сезара открыто и прямо.

– А потом он снова начал грозить мне платком, пообещав, что покажет его Жану… Тут я не выдержала. «Показывайте, – ответила я ему, – я признаюсь мужу, как было дело, и он мне поверит, потому что у нас никогда не было секретов друг от друга. Да, Жан ниже вас по чину и служит под вашим началом, но это не дает вам никакого права приходить сюда и говорить такие слова его жене! Вы угрожаете мне, шантажируете неизвестно чем; разве это достойно настоящего мужчины? Убирайтесь. Вы можете что угодно говорить Жану, он поверит мне, а не вам!»

Она растерянно улыбнулась.

– Так я сказала. Вообще это совсем на меня не похоже, сударь, я теряюсь, когда нужно дать отпор, но тут словно во мне проснулась какая-то удивительная сила. Может быть, сама любовь говорила моими устами. Ведь я люблю Жана, – закончила она беспомощно, – правда, очень люблю.

– Мадам, – мягко сказал виконт, – я не сомневаюсь в этом. Вы были правы, ответив де Эмону так. Что же произошло дальше?

– Я потребовала отдать мне платок, но капитан отказался. Я думала, он уйдет сразу, однако де Эмон взял мою руку и произнес: «Вы чудесны, моя дорогая Инесс. Вы самая лучшая женщина на свете, поверьте, я никогда не забуду вас. И всегда стану жить в надежде, что удача однажды улыбнется мне». После чего поцеловал мне руку, развернулся и вышел. А наутро я узнала…

Она сглотнула.

– Наутро я узнала, что он застрелился. И теперь иногда думаю: может быть, все случилось из-за меня?

– Вы не вините себя в этом? – тихо спросил виконт.

– Нет, – ответила Инесс спокойно и ясно, – потому что мне не в чем себя винить. Я замужем, люблю Жана и ему верна, и я действовала по законам божеским и человеческим; а капитан де Эмон их нарушил. Он возжелал жену ближнего своего, и он поступал бесчестно. И самоубийство – страшный грех. Если он взял его на себя потому, что я ему отказала, мне остается лишь молиться, чтобы Бог простил его.

Виконт поставил голубую чашку с окончательно остывшим чаем, встал, обошел столик, склонился и, взяв руку Инесс, нежно поцеловал тонкие пальцы.

– Мадам, – искренне произнес Сезар, – вы прекрасны. Пожалуйста, никогда не думайте, будто вы тут в чем-то виноваты. Никогда! Позже я объясню вам кое-что, но не сейчас. Возьмите платок, мне он более не нужен, и, конечно же, все, что вы рассказали мне, никто никогда не узнает.

Инесс глядела на него полными слез глазами.

– О, спасибо, спасибо вам!

– И надеюсь быть вашим другом, пока я в полку, – добавил виконт. – Вашим и вашего супруга. Думаю, мы найдем, о чем поговорить, когда познакомимся ближе.

– Конечно! – Она засияла. – Приходите к нам на обед завтра. Жан будет рад! Я скажу ему?

– Разумеется, мадам. А если он спросит, зачем я приходил сегодня, то скажите ему правду: что я расспрашивал о капитане де Эмоне, сожалея о гибели своего хорошего знакомого. И что огорчился, не застав капитана де Кормье дома. Если обстоятельства позволят и полковник меня отпустит, конечно, я пообедаю завтра у вас. А теперь не могли бы вы оказать мне еще одну услугу?

Просветлевшая Инесс кивнула.

– Расскажите, где мне найти мадам Шассе?

Глава 13

Роковое влечение

«Вот кто настоящий луч света во тьме», – подумал Сезар, выйдя от госпожи де Кормье и шагая по оживленной улице. Мимо грохотали обозные повозки, приходилось прижиматься к заборам и стенам домов, чтобы летевшая из-под колес грязь не заляпала с ног до головы. Мадам де Кормье, с ее искренностью и любовью к мужу, порадовала Сезара чрезвычайно и… напомнила ему Ивейн. Он со стыдом подумал, что не писал ей с первого дня, и решил сегодня вечером, после того, как выпьет с Трюшоном, сесть и непременно сочинить графине де Бриан послание. Пока почта работает хорошо, но кто знает, что там дальше будет.

Квартирка у лейтенанта Шассе оказалась похуже, чем у капитана де Кормье, и располагалась на окраине. Сезару повезло: по случаю дождя все дамы сидели дома, опасаясь испачкать подолы платьев во время прогулки. Решение, в общем-то, верное: это не Париж, где целые комнаты набиты нарядами, а услужливые горничные мгновенно снесут испачканное к прачкам. Посему и в том, что дверь Сезару открыла сама мадам Шассе, не было ничего удивительного. Виконт поздоровался и попросил разрешения войти, Мадлена недоверчиво его впустила.

– Вы ищете моего мужа? Его здесь нет. Он с утра до ночи где-то пропадает.

– Ваш муж служит, мадам. Это так называется, – если Вивиана де Рюэль виконта интриговала, Инесс де Кормье приятно удивляла, то Мадлена Шассе ему просто не нравилась. – Нет, я пришел к вам.

– Ко мне? – она, кажется, занервничала. – Зачем? Я вас почти не знаю.

– Из-за того разговора, что был у нас во время ужина у полковника. Можем мы присесть?

Мадлена, волнуясь все более – это было видно по яркому румянцу на ее щеках и неуверенным, резким движениям, – указала виконту на старый скрипучий диван. Сезар уселся, и пружины немилосердно впились ему в ноги и спину. Сама Мадлена опустилась на стул с высокой спинкой и сложила руки на коленях, будто благовоспитанная матрона. Но что-то виконт сильно сомневался в ее благовоспитанности.

– Мадам, я не стану ходить вокруг да около. Тем вечером вы сказали мне, что капитан де Эмон умер из-за любви к вам. Что вы имели в виду? Он был в вас влюблен, а?

– Это не ваше дело! – дрожащим голосом ответила Мадлена.

– Увы, как раз мое. Мне интересно понять, из-за чего он застрелился. Или же, – виконт закинул ногу на ногу, и диван протестующее взвыл, – мы дождемся вашего супруга и обсудим это с ним. Мне нечего скрывать. А вам?

– Сударь! – она приоткрыла рот, потом закрыла и, наконец, заговорила снова. – Как вы смеете так обращаться ко мне!

– Мадам, я уже сказал, что спешу. Вы будете со мною откровенны, или я отправляюсь в полк на поиски лейтенанта Шассе? А может, предпочитаете обсудить все за ужином, публично? Я заметил, вы любите эффекты. Этот получится – загляденье.

Он выбрал правильный тон для разговора с ней: Мадлена сломалась сразу. Виконт мысленно себя похвалил.

– Хорошо, хорошо. Я расскажу. Но вы ведь сохраните все в тайне?

– Если вы сама не проговоритесь, мадам, на меня можете рассчитывать.

Она посмотрела на него почти что с ненавистью.

– Я слишком много выпила тем вечером, – пробормотала Мадлена, – и потому проговорилась вам… как вижу, зря. Ну хорошо же! Я расскажу. Жан-Себастьян и правда любил меня! Если бы я не была замужем, он поведал бы об этом всему свету!

– Он был вашим любовником? – в лоб спросил виконт.

– Что… как вы смеете… нет! – но неуверенность в голосе ее выдавала. – Он… он никогда не позволял себе…

– Никогда?

– Нет… кроме того дня…

– Мадам, – устало произнес виконт, – давайте по порядку, а я вам помогу. Вы виделись с капитаном де Эмоном в день его смерти, первого августа?

Строго говоря, умер капитан ночью, второго, но лишний раз это не стоит уточнять.

Сезар уже прекрасно понимал, что ключ к разгадке лежит именно в том дне. Что-то произошло с капитаном – и это что-то выбило его из колеи. Вивиана говорила о взволнованности, и Инесс отметила, что капитан был непривычно возбужден и расстроен. Что же скажет Мадлена?

Мадам Шассе опустила взор.

– Да, – ответила она еле слышно.

«Господи, – подумал виконт, – он их всех посетил. Что за ловкач!»

– Когда это было? В котором часу?

– В десять, как мы условились.

– О, да вы условились?

– Не издевайтесь надо мною! – вскрикнула она. – Вы заставили меня говорить, но хотя бы не смейтесь!

– Хорошо, мадам, – примиряюще сказал виконт, – извините меня.

– Мы с Жаном… вы должны понять! Это была судьба, роковое влечение. Я вышла за лейтенанта Шассе, потому что так хотел отец, но не любила его никогда. Он же словно рыба вареная, мой муж, – скривилась Мадлена, – вы его видели. Правда, солдатами командует хорошо, а вот с женщинами теряется, даже с женой. И я поехала с ним потому, что оставаться дома с его матушкой не было никаких сил. Старая мегера! Съела бы меня с потрохами. Мы приехали в Галлиполи, и тут я увидела Жана. Он был такой… такой… – слов ей явно не хватало, и Мадлена просто начертила в воздухе непонятную кривую, призванную в совершенстве обозначить, как прекрасен был Жан-Себастьян де Эмон. – Я, кажется, сразу к нему потянулась. Это было влечение!

– Я понял, – сдержанно проговорил Сезар, – а дальше?

– Мы долго не решались… сказать все друг другу. Затем Жан признался мне, что его будто опалило огнем, когда он меня увидел. Он назвал меня своей жгучей звездой и до того самого дня так называл. Мы… встречались тайно, разговаривали, держались за руки. О, как нам было хорошо! Он говорил, что хочет быть со мною до конца, и я понимала, о чем он, но не решалась… А в тот день…

– В тот день вы решились и назначили ему свидание на десять часов? – сухо осведомился виконт.

– Да. Так и было. Я знаю, это грех, но… роковому влечению нельзя противостоять!

Морис Канселье, денщик, сказал, что капитан ушел играть в карты около семи, а перед тем душился и вроде бы к свиданию готовился. Так вот какое свидание у него было назначено. А в кабаке де Эмон поссорился с Задирой Пьером. Интересно, это его так взволновало, что две дамы отметили его необычное поведение, или же что-то другое? Сезар подумал, что не уточнил у Флорана, в котором часу капитан де Эмон ушел из кабака, рассорившись с другом. Они играли в карты, но сколько времени прошло между уходом Жана-Себастьяна и свиданием с Мадленой? Ах да Мадлена.

– Дьявол, сударыня, искушает нас, – скучным голосом заметил Сезар, – а задача человека – противостоять ему. Впрочем, я тут не затем, чтобы читать вам проповеди, это к полковому священнику. Итак, свидание назначили на десять, и капитан пришел?

– Минута в минуту.

– Как он вел себя? Как всегда?

– Конечно, он волновался, ведь мы наконец должны были воссоединиться, но…

– Договаривайте, мадам.

– Но мне показалось, что мыслями он где-то далеко. Он был злой, я видела его таким раньше, а потому распознала. Спросила у него, что случилось, Жан пробормотал, что ему просто необходима сейчас женщина, что ему нужна я, сгреб меня и принялся целовать, – рассказывая об этом, мадам Шассе покраснела, как девчонка. – Я полностью отдалась на волю чувств. И казалось, мне удалось заставить Жана позабыть о его плохом настроении, но вдруг, случайно взглянув в окно – оттуда видна дорога, – я увидела, что возвращается муж!

Сезару стало даже жаль капитана де Эмона. Вот не повезло бедняге этим вечером!

– Что же вы сделали?

– Во второй комнате есть окно… Жан вылез через него и ушел. Я готова была убить Эдмона, он явился так не вовремя…

– Из-за этого прервавшегося свидания вы и решили, что капитан де Эмон застрелился из-за вас?

Мадлена посмотрела на виконта даже с некоторым изумлением.

– Но ведь это совершенно очевидно, сударь! Жан верил в рок, в судьбу! И судьба не позволила нам быть вместе. Наверное, он решил, что лучше отдаст себя сразу в лапы дьяволу, чем станет дальше пытаться заполучить то, что не принадлежит ему. Меня! Ведь я не могла бы покинуть Эдмона, разве что он бы умер, и тогда… – Мадлена мечтательно возвела очи горе.

«Интересно, – размышлял Сезар, – как скоро после смерти мужа она бы обнаружила, что не нужна де Эмону?» Виконт не сомневался, что капитан лишь развлекался с Мадленой Шассе, как и с Вививаной де Рюэль – с каждой по-своему. Вот насчет Инесс де Кормье Сезар не испытывал полной уверенности. Кто знает, может, ее он как раз искренне любил… Любил и потому наделал кучу ошибок, напугал милую женщину и сам запутался.

Пожалуй, из-за Инесс романтически настроенный человек мог бы застрелиться; но капитан де Эмон был изворотливым, а не сентиментальным. Инесс он говорил о Лорелее и, наверное, еще стихи пытался читать; Мадлене забивал уши чушью про судьбу и жгучие звезды, добиваясь телесной связи; а с Вивианой, женщиной умной, поступил честно – дал понять, что ему нужно от нее. С Вивианой они были одного поля ягодами. Они просто играли. И если подполковника де Рюэля еще можно списать со счетов, то капитан де Кормье и лейтенант Шассе по-прежнему остаются в списке подозреваемых. Жены могли не знать, что мужья что-то проведали.

Вот черт.

– Тем не менее ваш муж остался жив, а капитан де Эмон мертв. Не беспокойтесь, я никому не скажу, мадам. Только еще один вопрос. Подумайте тщательно и вспомните: ничего больше капитан не говорил, когда пришел? Необычные фразы, странные высказывания?

Мадлена покачала головой.

– Нет. Увы, ничего. Да и как он мог говорить что-то? Ведь нас сжигала страсть, Жан думал только обо мне.

Из этого дома Сезар уходил с облегчением, радуясь, что не нужно больше беседовать с Мадленой Шассе. Ее непробиваемая уверенность в собственной неотразимости (представлявшейся Сезару довольно сомнительной) и в том, что покойный капитан пылал страстью к ней, удивляла. Скорее всего, де Эмон просто развлекался. Однако толк от последнего визита все же есть: виконт узнал, к кому капитан шел на свидание, но ситуация яснее не стала.

Это дело – как многоголовая гидра: отрубишь одну ниточку – появляются еще две. Виконт медленно шел по улице, пользуясь передышкой, чтобы подумать. Видит бог, ему это просто необходимо, а в комнатушке при квартире полковника не развернешься.

Итак, что получается? Жил на свете бравый капитан де Эмон, большой любитель всяческих удовольствий. Ни в чем себе не отказывал, но меру знал. Красив был, тут никто не спорит, и денежки у него водились, и друзей пруд пруди, и женщины заглядывались… Капитан вместе со своим полком приезжает на смотр в Галлиполи, и здесь у него возникает связь с двумя из трех жен полковых офицеров. С третьей де Эмон водил знакомство еще раньше. Он умудряется лавировать между ними, да так, что другие не догадываются, и всем говорить нужные слова, и с их мужьями иметь хорошие отношения… Ну и пронырливый же человек!

Важно то, что показали все три женщины: капитан явился к ним чем-то уже страшно расстроенный. Если бы Сезар расследовал самоубийство, то предположил бы, будто Жан-Себастьян застрелился оттого, что Инесс его отвергла, только вот виконт расследует убийство! Де Эмона пристрелили, в этом факте нет никаких сомнений. И значит, тут скорее всего не дело о любви, а дело либо о ревности, либо о прерванной дружбе.

То ли кто-то из мужей прикончил наглого капитана втихую, а жене ни полусловом не обмолвился, что знал о ее тайных встречах с этим господином, то ли причиной всему ссора с де Бриссоном, начавшаяся в кабачке и закончившаяся около четырех утра второго августа. Сложность состояла в невозможности расспросить де Бриссона. Если убийца – Задира Пьер, дело это безнадежное, а если нет, так он все равно со своим врагом беседовать не будет. Денщик ничего толкового сказать не может, а служанка, о которой стало известно лишь сегодня, испарилась неведомо куда и наверняка сейчас подносит господам кислую капусту и сардельки где-нибудь под Берлином. Сезар не сомневался, что, идя по свежему следу, разобрался бы в этом деле быстрее и преступник бы валялся в ногах и молил о пощаде уже к настоящему моменту. Увы! Дельце успело изрядно остыть, а убийца давным-давно расслабился и чувствует себя безнаказанным. Что же он с капитаном все-таки не поделил? Женщину? Деньги? Дружбу?

– Вот черт, – пробормотал Сезар в который раз и направился к себе.

Ему необходимо поспать. Виконта все еще мутило, шрам не желал успокаиваться. Сезар опасался, что лихорадка вернется, тогда от него и вовсе толку будет чуть. Не сегодня-завтра в бой, а он… Коли уж полковник отпустил, нужно воспользоваться шансом и дать голове отдохнуть. А затем – еще раз заглянуть в сундучок с вещами де Эмона. Возможно, Сезар что-то упустил.

Глава 14

«Первый бастион»

Возвратившись на квартиру, виконт обнаружил ее пустой: полковник и его первый адъютант по-прежнему пребывали в штабе, где, если честно, и Сезару следовало бы находиться. Но он пока не мог думать о службе, нацелившись на поиски убийцы, и оставалось утешаться тем, что, найдя мерзавца, виконт окажет большую услугу армии.

Он снял мундир и сапоги, лег, надумав подняться через два часа, однако сном забылся не сразу – не давали беспокойные мысли. Наконец, они спутались, и Сезар провалился в сон без сновидений.

Проснулся он около шести часов пополудни, чувствуя, что голова отдохнула, а тело не очень; пожалуй, следует завтра заглянуть к доктору Прюно и спросить каких-нибудь снадобий. Хотя интуиция подсказывала Сезару: единственное, что сможет предложить ему добрый полковой врач, – это внушительный набор для отрезания поврежденных конечностей и долото для долбления черепов. А, и еще щипцы для выдирания зубов, как же. С зубами у Сезара пока все было в порядке.

Вспомнив о своем намерении еще раз поглядеть вещи покойника, Сезар направился в комнату де Дюкетта. Ключ от сундука, к счастью, по-прежнему был у виконта, и потому он не торопясь приступил к повторному тщательному осмотру вещей. Перебрал бумаги, от корки до корки прочитал письма от матери, ища скрытые подсказки, странные фразы, – но нет, ничего особенного. Взяв записную книжку и усевшись на крышку сундука, Сезар принялся медленно перелистывать страницы. Списки инициалов, столбики цифр… Вполне возможно, за этими буквами скрывается убийца. Или за невинной записью: «Сапоги новые, из буйволиной кожи». С ехидной припиской: «Теперь никто не устоит!».

Виконт улыбнулся. Несмотря на то, что де Эмон оказался отчаянным ловеласом, он нравился Сезару; правильно выразилась Вивиана – капитан умел жить. Жан-Себастьян использовал каждый миг своей жизни так, что не жалел потом, об этом говорили все его страстные признания женщинам, все его поведение. Пожалуй, в чем-то виконт, заплутавший в собственных чувствах, завидовал покойнику де Эмону: во-первых, потому, что тот явно знал, чего хочет (всего, и желательно немедленно), а во-вторых, потому, что тот уже покойник. Проблем никаких – только вовремя поворачивайся на сковороде с боку на бок, и тогда черти не станут тыкать вилами.

Размышляя, Сезар поглаживал пальцами по кожаной обложке записной книжки и вдруг уловил еле слышное шуршание. Что это? Показалось? Но нет: проведя еще раз, снова услышал шелест, какой издает тонкая бумага. Сезар внимательно осмотрел книжку и, подцепив обложку пальцем, увидел под нею сложенный листок. Любопытно.

Виконт аккуратно извлек новую бумагу на свет и развернул. Это оказалась записка, всего несколько строк некрупным изящным почерком, похожим на женский. Впрочем, нынче и мужчины наловчились писать так, что сплошные завитушки, прочесть невозможно. Но эта читалась легко. Вот что там было написано:

«Нам необходимо встретиться.

Надо сказать тебе нечто важное.

В двадцать один за южным караулом».

Сезар перечитал записку три раза. Вот, пожалуйста. Что он недавно думал? Гидра.

С кем должен был встретиться в девять вечера капитан де Эмон? Встретился ли? И, черт возьми, черт возьми все на свете, если это послание написано гораздо раньше и совсем к делу не относится! Черт побери капитана де Эмона с его разнообразными и трудно отслеживаемыми связями!

Впрочем, философски заметил Сезар, печалиться поздно: похоже, черт-то капитана и побрал. И совсем уж чертовским дело окажется, если выяснится, что неосторожного де Эмона просто пристрелил в Варне какой-нибудь болгарский патриот из тех, что сочувствовали русским и не желали турецкого владычества на своей земле.

Сунув найденный листок в карман, виконт тщательно исследовал записную книжку на предмет еще каких-либо сюрпризов; ничего не обнаружив, Сезар запер ее в сундук и возвратился к себе, чтобы одеться. Уже смеркалось, а дела на сегодня не были закончены.

Предстояло завербовать в союзники Трюшона.

Когда виконт добрался до «Первого бастиона», стемнело уже окончательно, тучи набежали просто непроглядные, и если бы не фонарь, со скрипом покачивавшийся на столбе рядом с кабаком, Сезар, наверное, прошел бы мимо. Он распахнул дверь в жару и золотое мерцание огней и обнаружил, что в трактире пахнет пережаренным мясом, горелым маслом и людьми, и что людей этих тут предостаточно, а освещение оставляет желать лучшего, и уже затем увидал Трюшона, неистово машущего ему из-за дальнего стола.

Виконт подошел и уселся на грубую лавку напротив журналиста.

– Вино я заказал, – Ксавье поднял пузатую бутылку и принялся разливать по стаканам темную жидкость. – Взял на себя ответственность, но, признаюсь вам, виконт, не то чтобы у них тут был большой выбор. Это не ваши подвалы, в которых вы разрешаете прогуляться ценителям.

– Все забыть не можете, – усмехнулся Сезар.

– Как такое забудешь! Ваше бургундское лучше, чем в «Прокопе»[4], а я знаю, о чем говорю.

– Конечно, ведь вы там часто обедаете.

– Уже нет. Год не видал тамошней еды! Расстроен страшно, – но расстроенным Трюшон не выглядел. – Заказал нам баранью лопатку, надеюсь, они ее не сожгут. Вы обедали?

– Нет. Я не хочу есть.

– Да вы больны, – сказал Трюшон серьезно, – так? Мне-то не врите.

Сезар пожал плечами и отхлебнул вина, оказавшегося, к удивлению, вполне приличным, во всяком случае, пить его можно было без содрогания. Виконт сделал еще глоток, потом еще.

– Ладно, знаю я это ваше выражение лица, так от вас толку не добьешься, – махнул рукой Трюшон. – Ну, рассказывайте, как поживаете, виконт. Не женились еще на графине де Бриан?

– Послушайте, Ксавье, об этом позже. У меня к вам небольшое дельце…

Трюшон изобразил на лице заинтересованное выражение, однако не успел Сезар начать объяснения, как журналист воскликнул:

– А вот и лейтенант де Ларош! Нам не удалось поговорить днем, но сейчас пришел.

– Так вы не попали к Сент-Арно?

– Увы, увы, не пустили несчастного корреспондента. Но этого молодчика я живо разговорю.

Максим де Ларош пробрался к столу и кивнул обоим мужчинам.

– Добрый вечер, господа. Как видите, я не устоял и принял ваше любезное предложение.

– И правильно сделали! – одобрил его действия Трюшон. – Эй, девка! Неси еще стакан и бутылку! Да садитесь, садитесь, лейтенант. Как говорят русские, в ногах правды нет.

Усмехнувшись, де Ларош сел рядом с виконтом.

– А вы много общались с русскими?

– Их полно в Константинополе, – объяснил Трюшон. – Тоже любят теплый климат. И хотя сейчас их там не жалуют, благородная война есть благородная война. Ну а вы? Видали их близко?

– Да, когда присутствовал на переговорах вместе с маршалом.

– И что же это были за переговоры? – В глазах Трюшона зажегся профессиональный огонек. Но лейтенант оказался не таким простаком.

– Э, нет, господин журналист. Мне не нужно, чтобы потом меня цитировали в «Ла Пресс».

– Вы же любите газеты.

– Читать. Конечно. Лучше расскажите мне про… как его там… Генри Робертсона? С удовольствием послушаю.

Они говорили и пили, пили и говорили… Виконт больше отмалчивался, не желая затевать нужный ему разговор с Трюшоном в присутствии де Лароша. Конечно, лейтенант в курсе дела, так как маршал его посвятил, однако Максим вовсе не должен знать, какой торг будет предлагать журналисту Сезар. А потому виконт, посмеиваясь, слушал разговор, по достоинству оценив виртуозность, с которой Трюшон по крупице выуживал из собеседника ценные сведения; все-таки де Ларош был еще молод и не слишком искушен в словоблудии, так что незаметно для себя выболтал довольно много. Но Сезар не собирался ему об этом рассказывать: у каждого свои методы, а журналист честно зарабатывает себе на хлеб.

Когда опустела вторая бутылка и в голове у виконта уже приятно шумело, а баранья лопатка оказалась не такой пережаренной, как опасались, к столу протолкался пехотинец. На его бляхе красовался номер седьмого линейного полка первой дивизии.

– Господин лейтенант, – обратился он к де Ларошу, – маршал велел вам явиться к нему как можно скорее. У него для вас поручение.

– Разве вы не сменились? – удивился Трюшон.

– Служба маршалу – служба круглосуточная, господа, – сказал де Ларош и, улыбаясь, поднялся. – Благодарю за приятное общество.

– А вы доберетесь до Контугана? Ночь, дождь начинается, – Сезар кивнул на пехотинца, на плечах которого блестели бисерные капли.

– Мне не нужно в Контуган. Маршал сейчас ближе, на борту корабля. Все равно, конечно, придется проехать, а потом еще на шлюпке плыть, но это ничего, – он нацепил кивер. – К зиме нам обещают какие-то особенные шинели, господа, говорят, ни дождь, ни холод не будут страшны.

– Хоть чему-то научились за сорок лет, – хмыкнул журналист. – Небось, у командования половина дедов тогда в России померзла.

Судя по виду лейтенанта, он вправду сожалел, что вынужден оставить столь приятное общество, однако долг есть долг.

Проводив собутыльника взглядами, Сезар и Трюшон посмотрели друг на друга.

– Ну? – произнес журналист. – Какое у вас ко мне дело?

– Все ждали, когда можно будет спросить?

– Я же видел, что вы не желаете говорить при нем.

– Конечно. Какому адъютанту понравится, если я начну торговать его маршалом?

– Ха! – воскликнул Трюшон, потрясая пустым стаканом. – Я так и знал! Вам нужна моя помощь?

– Тише, прошу вас. Это не такое дельце, чтобы о нем кричать. И я еще не оговорил условия. Я все вам рассказываю, однако не хочу видеть ни в «Ла Пресс», ни в любом другом издании ни строчки об этом. Внутреннее армейское дело, и оно не должно выплыть на суд общественности ни при каких обстоятельствах. Я уже нарушаю приказ, вовлекая вас, но помощь мне необходима. Вы меня понимаете?

– Цена высока, – поморщился журналист. – А что даете взамен?

– Беседу с маршалом Сент-Арно. Конфиденциальную. Я договорюсь.

– И беседу с генералом Боске или хотя бы с вашим полковником, – тут же принялся торговаться Трюшон. – Ну, и еще Канробер годится. Они все от меня отмахиваются, а мне нужно кормить какими-то сведениями редакторов и читателей. Согласны?

– По рукам.

– Тогда излагайте.

– Не здесь. Или вы не видите, сколько вокруг ушей?

– Дорогой мой виконт, это все кошмарно пьяные уши!

Сезар захохотал, что делал достаточно редко, а отсмеявшись, заметил:

– И тем не менее я предпочту мою комнату, где нас никто не услышит.

– Тогда нужно захватить еще пару бутылок.

– Согласен, – от вина не хотелось есть и стало вроде бы получше.

Трюшон направился за бутылками, а Сезар, набросив мундир, пошел к двери; однако, к сожалению, просто так виконту уйти сегодня из «Первого бастиона» было не суждено.

За столом у самого выхода сидел не кто иной, как Задира Пьер, судя по его мокрой фуражке, он только что пришел; когда Сезар приблизился, лейтенант де Бриссон поднял голову, а увидев виконта, застыл, словно кобра перед прыжком. Затем медленно поднялся.

– Вот вы мне и попались, сударь, – процедил он, покачиваясь, – и теперь не уйдете.

– Вы пьяны, – холодно сказал ему Сезар, – уберитесь с моей дороги.

– Я? С дороги франтика, заполучившего место моего друга? С дороги франтика, который пороху не нюхал? Я был с маршалом в Шеласе в сорок пятом году, ты, модник! – де Бриссон ткнул в Сезара пальцем. – Я помогал загонять арабов в пещеры и запускать туда дым! Неужели думаешь, что тебя испугаюсь?

– Ну, хватит, – произнес виконт и, молниеносным движением схватив лейтенанта за воротник рубахи (мундир уже валялся где-то на забросанном объедками полу), поволок его к выходу, благо тот располагался рядом. Солдаты расступились, ничуть не заинтересованные дракой. Коль офицеры мутузят друг друга, лучше держаться подальше.

Виконт вытолкнул де Бриссона на улицу, под свет качающегося фонаря. Дождь падал с невидимого неба унылой мелкой моросью, от которой кожа покрывается мурашками. Задира Пьер едва не упал, однако, устояв на ногах, повернулся к виконту в ярости; сапоги лейтенанта скользили по грязи.

– Да как ты смеешь, ты, великосветский ублюдок?! Думаешь, я не знаю про тебя? Жан мне сказал! Ты полковника задобрил, чтобы попасть на местечко второго адъютанта!

– Остынь, – посоветовал ему Сезар. – Твой друг де Кормье получил капитанское место.

– Это да, получил, да только потому, что второй мой друг издох! А теперь ты явился, сидишь на его месте за полковничьим столом, говоришь с дамами! Ублюдок!

Все-таки он был пьян, очень пьян. Сезар с тоскою подумал, что толку от Задиры Пьера не добьется. Тот не сознается, даже если именно он прикончил своего приятеля-картежника. И то, что в обществе называется конструктивным диалогом, к этой пьяной скотине неприменимо.

Любопытно, что Инесс де Кормье ни словом не обмолвилась о лейтенанте де Бриссоне, который ходит у ее мужа в таких хороших друзьях. Не знала или брезговала? Виконт вспомнил ее прохладную красоту и решил, что, скорее, второе.

– Лейтенант де Бриссон, а почему вы не в полку? – холодно спросил Сезар. – Насколько мне известно, он стоит у Старого форта.

– Не твое дело! Будешь драться со мной! – трясущейся рукой Задира Пьер вытащил из болтающихся ножен саблю. – Подходи! Ну!

– Виконт, послушайте, – раздался сзади голос Трюшона, – неужели вы его не прикончите? Или хотя бы не проучите? Я слушаю, и мне кажется, что этот господин вас оскорбляет.

– Мне тоже так кажется, – вздохнул Сезар и шагнул вперед, вытаскивая оружие.

Он не желал драться и полагал, что битва будет короткой. Так и вышло. Пара взмахов клинком – и сабля Задиры Пьера полетела в глиняное месиво, уныло в нем испачкавшись. Чего Сезар не ожидал, так это того, что пьяный лейтенант, зарычав, будто зверь, кинется на него и ударит со всего размаху. К несчастью, удар пришелся прямо под ребра, в разнесчастный шрам, беспокоивший виконта вот уже третий день. Охнув, Сезар согнулся пополам, чудом удержав саблю, однако это не являлось преимуществом: следующий удар, по спине, свалил его в грязь. Виконт слышал, как Трюшон что-то возмущенно кричит, и видел, как Задира Пьер стоит, нависая, и за ним белая стена с вкраплениями ракушек (очень, очень много ракушек, как же все-таки называется этот распроклятый камень?..), и заносит руку для удара, и кажется, что время замедлилось.

А потом на стене, рядом с головой лейтенанта де Бриссона, вырастает фонтанчик белой пыли – такой выбивает пуля, ударяясь в не слишком твердый камень, и Сезар понял, что это действительно пуля.

Он не стал медлить, а из последних сил дал Задире Пьеру подножку, и тот, не ожидавший от поверженного противника подобной подлости, повалился на него сверху, ругаясь и беспорядочно молотя кулаками. Доставалось в основном грязной луже, но и по виконту пара тумаков пришлась. Вторая пуля выбила углубление напротив того места, где только что находился де Бриссон, и Сезар крикнул хрипло журналисту, бросившемуся было помогать:

– Ложитесь! Стреляют!

Однако больше выстрелов не последовало; Сезар лежал на спине, не имея сил сдвинуть с себя обмякшего, но продолжавшего ругаться Задиру Пьера, тоже, по всей видимости, утратившего боевой запал. На лицо сверху, из темноты, начинавшейся сразу за фонарем, падал дождь, уже более крупный; капли ударяли по коже с каким-то особенным остервенением, как будто им также все окончательно и бесповоротно надоело.

– Э! Весь мундир запачкали, – Трюшон склонился над Сезаром, вглядываясь в его лицо. – Снять с вас этого клоуна?

– Снимите.

Журналист неожиданно легко взял Задиру Пьера за плечи и отволок в сторону, прислонив к столбу.

– Вино – штука коварная. То ты, кажется, трезв, а то внезапно пьян. Давайте помогу вам подняться.

Сезар сел, потом встал, опираясь на руку Трюшона, и тут же согнулся, прижимая ладонь к животу. Журналист на него подозрительно смотрел.

– Что с вами? Как это он вас с одного удара уложил? Вы же воин ого-го, я помню!

– Неудачно попал по метке Угря.

– А, черт. Идемте, я вас до дому доведу. Надеюсь, квартира ваша не на борту судна в темном море?

– Погодите, – с усилием выпрямившись, Сезар шагнул к сидевшему у столба Задире Пьеру; тот глянул бешеным красным взглядом, заелозил сапогами по грязи, попытался встать, но не вышло.

– Ты… ублюдок…

– Сударь, – холодно спросил у него виконт, – вы хотя бы понимаете, что вас сейчас едва не подстрелили?

– А может, вас? – сказал журналист. – Врагов у вас тут, я посмотрю, предостаточно, ваша светлость.

– Он стрелял дважды. Два пистолета. Первый выстрел, когда я уже упал; хорошо, он мог нажимать на спусковой крючок, когда я падал, и потому промахнулся. Но второй выстрел был через три секунды, у неизвестного имелось время понять, кто именно стоит на ногах, а кто лежит в грязи. Он стрелял в Задиру Пьера.

– Это объяснимо, – фыркнул Трюшон, с неприязнью глядя на лежавшего пьяницу-лейтенанта. – По мне, так лучше бы прикончил. Его врагов уж больше, чем ваших, могу мамой поклясться. Идемте.

– Подождите. Давайте оттащим Задиру Пьера в трактир или позовем его товарищей. Кажется, сержант из роты лейтенанта де Бриссона здесь, я видел его мельком; сдадим ему на руки начальника, пускай заботится.

– Излишне вы, виконт, добрый, – посетовал Трюшон. – Все бы вам людям помогать. Эх, на что не пойдешь ради интервью. Беремся.

Глава 15

Флоран

Пока шагали на квартиру, Сезар почти перестал горбиться. Трюшон все распространялся по поводу виконтового безрассудства и умения находить неприятности на свою голову.

– Вы сколько пробыли в полку?

– Это третий день. Двое суток.

– Поздравляю, – в голосе Трюшона ехидства хватило бы на десяток светских острословов. – И уже успели обзавестись впечатляющим количеством врагов и поклонников.

– До капитана де Эмона мне далеко, – буркнул Сезар.

– Это кто еще такой?

– Наш покойничек. Я сейчас вам расскажу, только дойдем.

Но поговорить сразу им не удалось. Потому что когда виконт, пройдя коридором, распахнул дверь в свою комнату, то едва не споткнулся о мертвого Флорана.

Камердинер лежал животом на полу, повернув голову, так что было видно его удивленное лицо, не сумевшее в смерти сохранить присущую Флорану невозмутимость. Сезар отступил на шажок, отодвинув назад тут же умолкнувшего Трюшона, и присел на корточки. Коснулся шеи мертвеца, подержал немного пальцы, потом закрыл ему глаза. Крови натекло много: Флорану перерезали горло. Кровь была на столе, и на стуле, и немного на стенах, и целая лужа – на полу.

Кроме того, в комнате царил беспорядок, которого Сезар не оставлял, уходя, и вряд ли его учинил Флоран. Как будто здесь что-то искали, мучительно быстро, торопясь, а потому неаккуратно. Белье на кровати дыбом, бумаги Сезара в беспорядке.

И самое интересное – на стене красовалась надпись углем. Крупные корявые буквы, одно только слово.

«Предупреждение».

Журналист помолчал и грязно выругался, совсем как Задира Пьер недавно.

– Это же Флоран, я его помню. Ваш камердинер, верно?

– Да. Трюшон, прошу вас, помолчите. Я думаю.

– Думайте вслух, черт вас дери! Я нервничаю.

– Он видел убийцу, – сказал виконт, задумчиво глядя на стол.

Нервничать Ксавье сразу перестал и заинтересовался:

– Что? Отчего вы так решили?

Стараясь не запачкать сапог, Сезар переступил через лужу крови и наклонился над столом; в старом выщербленном зеркале отразилась физиономия еще более печальная, чем утром.

– Флоран сидел за столом и чистил ложки, видите? Он возит с собою приборы для меня, с фамильными гербами, и очень любит полировать. Сидел и натирал тряпицей. Убийца вошел через флигель; вполне возможно, он хотел только оглушить Флорана, но тот увидел в зеркале отразившееся лицо, повернулся – потому стул так стоит, – и убийца перерезал ему горло. Флоран упал, руками схватился за горло, пытался подняться, но кровь шла слишком быстро. Он умирал, наверное, минуту, – Сезар читал следы на полу, как отпечатки лап животных в лесу читает опытный охотник. – Пока Флоран умирал и еще две-три минуты после убийца обыскивал комнату.

– А что он искал? – хмуро поинтересовался журналист.

– Не знаю. И это самое печальное. Если бы я знал, то мог хотя бы предположить, кто убийца, – тут Сезар не выдержал и сорвался: – И какого черта он прикончил моего камердинера, дьявол его побери!!!

– Тут на стенке написано «Предупреждение», – указал Трюшон, – вы заметили?

– Да. Не трогайте ничего. А лучше сделайте доброе дело, пройдите вон туда по коридору и загляните к полковнику. Возможно, он там или первый адъютант, Тьерри де Симон. Приведите его сюда.

Трюшон, да благословят его боги, мгновенно исчез. Сезар обошел Флорана снова, стараясь не смотреть на лицо убитого камердинера (почему-то было мучительно стыдно это делать), и заглянул во флигель. Виконт опасался за судьбу Мари и еще боялся, что она могла впустить убийцу. В таком случае Сезар проклянет свое милосердие и придушит мерзавку собственными руками. Даже если она герцогиня инкогнито.

Но Мари, как выяснилось, была ни при чем, так как примчалась первой. Она остановилась в дверях, тоненько пискнув, как придавленная мышь. В руках у женщины была грязная тряпка, с которой срывались и падали на пол крупные темные капли. За Мари прибежал де Симон, без мундира, а журналист топтался позади в коридоре и громко ругался.

Тьерри отодвинул женщину с дороги и занес ногу, чтобы шагнуть в комнату, однако Сезар остановил его:

– Не надо. Вы мне все следы затопчете. Где полковник?

– В штабе, – Тьерри разглядывал труп. – Вот так история…

– Где были вы и она? – Сезар указал на Мари.

Де Симон в некотором смущении на нее покосился.

– Она… мыла полы у полковника в кабинете, а я присматривал. Она во всем доме полы вымыла, сначала у вас, потом попросилась у меня, а потом у полковника.

Можно перевести дух: это не Мари и не Тьерри, что еще лучше. И первый адъютант сказал правду: пол блестел, прекрасно отмытый, и на нем были две цепочки следов.

Следы виконта и следы убийцы.

Сезар присел, рассматривая неровные отпечатки; несомненно, армейские сапоги, и это все, что можно понять. Из комнаты следы вели в подсобку. Если бы не вымытый пол, их можно было бы спутать со следами самого Сезара, ибо убийца тоже пришел сюда по грязи. Пришел всего четверть часа назад, не более.

– Что это тебя потянуло мыть полы, девочка? – не отрываясь от рассматривания, спросил Сезар у Мари. – А?

Она молчала, как обычно. Зато Тьерри заговорил:

– Кто убил вашего камердинера? Что происходит?

– Тише, – оборвал его Трюшон. Журналист, наконец, протолкался вперед, отодвинув Мари на задний план. – Не мешайте ему думать.

Сезар еще немного посидел, рассматривая цепочки следов, а затем встал и, стараясь не наступать на следы убийцы, двинулся во флигель. Дверь туда была распахнута, а дверь на улицу уныло покачивалась под порывами ветра, и сразу стало ясно, что хлипкий засов вылетел из петель, стоило убийце посильнее дернуть да еще кое-какие усилия приложить. Дрянь, а не дверь.

Конечно, она была закрыта, когда пришел этот незнакомый человек, отправивший Флорана на тот свет. Камердинер отличался аккуратностью и всегда запирал двери, когда путешествовал с господином. Значит, Флоран все проверил, сел чистить серебро, Мари вымыла пол в комнате и ушла за разрешением к Тьерри… И все это случилось не более четверти часа назад: когда Сезар касался камердинера, тот был еще теплый.

Если бы виконт и Трюшон поторопились, оставили Задиру Пьера валяться под столбом в грязи, наверное, Флоран оказался бы жив…

Мог это быть тот самый человек, что стрелял в Задиру, или нет? Сезар прикинул и решил: мог, и еще как! Он видел, что виконт не в состоянии идти быстро и сразу, а до квартиры полковника де Дюкетта тут рукой подать. Этот человек знал, куда идти, и знал, как войти. То ли бывал здесь раньше, то ли вообще редкостно сообразителен, но он знал, где живет Сезар и какие занимает комнаты. Убийца пришел, выломал замок с помощью ножа – на двери остались глубокие свежие царапины, – наткнулся на Флорана и этим же ножом перерезал ему горло. Вон крохотные древесные волокна у раны. Одно можно утверждать точно: Задира Пьер тут не при чем, либо он действует в паре с сообщником, и тогда все куда серьезнее, чем показалось.

Что искали в комнате? Какие-то бумаги виконта? Сезар вернулся обратно в комнату и, не обращая внимания на три пары наблюдавших за ним любопытных глаз, осмотрел беспорядок на столе. Вроде бы все на месте. А вот сундук… Так и есть: его пытались открыть. Однако Флоран не зря гордился этим дорожным сундуком, называя его королем всех дорожных сундуков в мире. Замок тут был с секретом, и убийца не смог его вскрыть, хотя пытался: здесь тоже виднелись царапины. Что он искал? У Сезара нет никаких секретных полковых бумаг, только личные – в основном письма Ивейн. Но у него есть доступ к вещам покойного де Эмона. Может, в этом все дело?

Кто-то сильно испугался сегодня. Если убийца и стрелявший у кабака «Первый бастион» – одно и то же лицо, этот человек в панике. Если же случившееся не имеет никакого отношения к собственно де Эмону, а причина в том, что Сезар в ходе своего расследования узнал нечто, могущее кого-то серьезно скомпрометировать, – это совсем другое. Что если Жан-Себастьян, любвеобильный покойник, тут не при чем? Что если, шатаясь по лагерю и задавая вопросы, Сезар намозолил кому-то глаза, и этот кто-то сделал неверные выводы: решил, что виконт проводит тайное армейское расследование о недостаче, о краже, о халатности или тому подобных вещах? Некто занервничал, начал следить за Сезаром, подумал, что тот пишет отчет… Тогда искали эти несуществующие бумаги. И тогда убийцей может быть кто угодно – назначение виконта на должность второго адъютанта, наверное, показалось загадочным даже офицерам. Вон Тьерри не понимает, почему полковник так трепетно обращается с новым лейтенантом, а значит, и другие, пожалуй, истолковали все по-своему. Кто? Капитан де Кормье, которому есть что скрывать? Друга, домогавшегося своей жены, он, скорее всего, не убивал, зато за душою у него могут оказаться иные прегрешения. Лейтенант Шассе, тихоня и «вареная рыба»? А Мадлена сказала, что командир он хороший, – даже она это признает. Подполковник де Рюэль, которому кто-нибудь доложил, как видел Сезара с Вивианой на берегу реки? Тогда искали доказательства их связи…

– О Господи, – пробормотал Сезар, – как же мне все это надоело.

– Что, слишком много версий? – ехидно спросил Трюшон.

Виконт потер лоб, чувствуя, как разгорается головная боль.

– И слишком. Я тут два дня, Ксавье, вел такую бурную жизнь – вам и не снилось. Вот и размышляю: это результат того, что я кому-то походя наступил на мозоль или продолжение начавшегося под Варной дела…

– Хорошо хоть не сожгли ничего, – буркнул Трюшон. Со времен дела Парижского Поджигателя журналист неприязненно относился к пожарам.

– Зато мы имеем труп.

– Жаль вашего камердинера. Хороший был человек.

– Второй адъютант! – не выдержал Тьерри, которого происходящее начало раздражать. – Что здесь такое, вы объяснитесь, наконец?!

Сезар на всякий случай глянул на его сапоги. Сухие и чистые.

– Думаю, вам лучше спросить у полковника, когда он приедет, – вежливо ответил виконт. – Я не имею полномочий об этом распространяться. Но имею полномочия у вас спросить: вы видели кого-нибудь в последние полчаса?

Тьерри несколько растерялся.

– Нет. Я присматривал за вашей служанкой, я уже сказал. Мы разговаривали, я никого не видел и не слышал.

– Разговаривали? – Сезар приподнял бровь.

Де Симон несколько смутился.

– Ну, я разговаривал. Она слушала и кивала.

Виконт огляделся еще раз, чтобы убедиться, что ничего не упустил и все как следует запомнил, и произнес:

– Хорошо. А теперь нужно навести здесь порядок, тело убрать, пол снова вымыть. Вы трое – свидетели того, что мы сейчас увидели. Посмотрите внимательно и запомните.

Де Симон поджал губы (не понравилось, видать, что Сезар командует, но виконту сейчас было не до тонкостей), окинул глазами комнату и ушел, пообещав позвать солдат. Мари, стоявшая за плечом Трюшона, выглядела растерянной и бледной. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Ну и дела, ваша светлость! – заметил журналист. – И об этом я не могу написать ни строчки! Ну и дела!

Прошло не менее двух часов, и уже миновала полночь, когда Сезар и Трюшон, наконец, уселись за стол в чисто вымытой комнате. Труп Флорана убрали и снесли в подвал одного из домов, где хранили мертвые тела, чтобы похоронить завтра утром. Виконт имел короткое объяснение с полковником, весьма недовольным тем, что убийца до сих пор разгуливает на свободе, да еще и режет верных слуг. Поэтому Сезару пришлось пообещать завершить дело как можно скорее. Трюшон терпеливо ждал, пока закончатся все формальности, а Мари отмоет пол, стены и стол от крови Флорана. Сейчас женщина спала на своей узкой лежанке во флигеле, расстроенная и измученная. Она так ни слова и не сказала.

– Что же, – произнес Трюшон, когда виконт уселся напротив него за стол, и вино, купленное в трактире, разлили по стаканам, – говорите теперь.

И Сезар начал.

Он поведал журналисту все без утайки – даже полковник многого не знал. Рассказал о де Эмоне, любителе женщин, рассказал о женщинах и о том, что их связывало с капитаном, рассказал о его друзьях… Когда Сезар закончил говорить, бутылка опустела, нетрезвый Трюшон же пребывал в глубокой задумчивости.

– Вы правы, – сказал он, – тут все чертовски запутанно. И я понимаю, отчего вы не желаете, чтобы об этом кто-то узнал. Кроме того, что задета честь полка, есть еще и честь дам. Вы ведь и полковнику не докладывали, что его любимый капитан их обхаживал, да?

– Пока не докладывал и постараюсь в дальнейшем этого избежать.

– Я вас понимаю. Мое слово остается в силе – в конце концов, совесть у меня есть.

– Вы уникальны, Ксавье.

– Намекаете на мою профессию? Да бросьте. Совесть – вещица исключительно человеческая, либо имеется, либо – пш-ш-ш! – Трюшон неопределенно махнул рукой. – Ладно. Что мне делать?

Сезар выудил из кармана грязного мундира, который висел сейчас на спинке кресла, записку и протянул ее журналисту. Тот развернул и прочитал.

– Именно ее вы нашли в вещах де Эмона? Любопытно.

– Мне нужно знать все о том, что случилось тем вечером в Варне. А потому у вас два дела, дружище. Первое: найдете трактирщика, Флоран с ним разговаривал вчера, и расспросите. Мне нужно знать, в котором часу Задира Пьер ушел из кабака в тот вечер.

– Он не мог убить вашего камердинера.

– Нет. Но что если у него есть помощник? И что если это не связано с де Эмоном? Я не списываю лейтенанта де Бриссона со счетов, еще рано. Он мог убить капитана, будучи пьяным. А второе дело таково: мне нужно знать, с кем встречался де Эмон «в двадцать один за южным караулом». Выясните, где располагался этот южный караул и кто в нем нес службу в ту ночь. Возможно, солдаты кого-нибудь видели или слышали, или запомнили капитана де Эмона. Если интуиция меня не подводит, этот разговор очень важен. Капитан явился к Мадлене Шассе весьма взволнованным и злым, но не сказал, что его тревожит. Если причиной была всего лишь ссора с Задирой Пьером – отчего он это скрыл? Ведь мужская перебранка из-за карт – дело житейское, да и не стал бы де Эмон из-за такой ерунды беспокоиться.

– Это вы так думаете, – возразил Трюшон, – а может, капитан из-за подобных вещей как раз ужасно переживал. Вдруг он был тонкой натурой.

Сезар хмыкнул.

– Тонкая натура! Влюблен был в жену друга, спал с женой подполковника и обхаживал жену знакомого офицера – просто ради спорта, я полагаю. Куда уж тоньше.

– Suum quique[5], – философски заметил журналист. Сезар подумал: а может, он и прав, ведь даже лейтенант де Ларош говорил, что капитан умел переживать из-за мелочей.

Друзья прикончили вино, и Трюшон распрощался.

– Я тут нашел комнатку неподалеку, на пару дней хватит, а там, глядишь, и наступление будет. В штабе брешут, что лорд Раглан осторожничает, а маршал Сент-Арно весь извелся от нетерпения и дождаться не может, пока англичане выгрузят свой объемистый багаж. Из-за них все и задерживается. Когда начнется заварушка, искать вашего убийцу станет затруднительно. Потому высплюсь-ка я и займусь этим дельцем. Можете на меня положиться.

– Благодарю, Ксавье, – тепло произнес виконт, – я очень это ценю.

– Всегда рад помочь, ваша светлость.

– Слушайте-ка, хватит уже; зовите меня Сезаром.

Трюшон кивнул без обычной его насмешки.

– Это большая честь для меня.

Когда журналист ушел, виконт еще некоторое время сидел за столом, уставившись на дно пустого стакана, затем тяжело поднялся, заглянул во флигель и убедился, что Мари там и спит. За дверью на улицу стоял на страже солдат, выделенный полковником, и можно было не беспокоиться, что кто-то подойдет незаметно. Впрочем, Сезар не сомневался, что убийца не вернется. Не дурак же он.

Ох, не дурак…

Виконт разделся и лег, но заснуть не мог долго. Он, наконец, позволил себе подумать о Флоране и о том, как тому не повезло. Камердинер участвовал во многих делах Сезара, бывало, что с хозяином разгуливал по Парижу во тьме-тьмущей и ни разу даже царапины не заполучил, а тут на тебе! Приехал в полк и через два дня погиб. Хорошо, что он не женат, а вот его сестра горевать будет…

И еще сильнее захотелось призвать к ответу человека, который, по всей видимости, считает себя безнаказанным. Правда, сегодня он немного запаниковал. Что его встревожило? Почему сейчас?

Сезар уснул, но спал вначале плохо – ему было очень холодно, стучали зубы. Затем сделалось теплее и как-то легче, и благословенный сон окутал мягким покрывалом.

Глава 16

Разбитая бутылка

Виконт проснулся и понял, что лежит, зарывшись лицом в мягкие волосы, пахнущие дешевым мылом.

Более того, волосы эти принадлежат женщине, которую он держит в объятиях.

Было еще очень рано, однако, судя по светлевшему окошку, рассвет уже приближался. В комнате висела сумрачная полумгла, и в ней предметы казались немножко незнакомыми. Сезар пошевелился и осторожно подвинулся, чтобы понять, кто лежит рядом, обнимая его.

Конечно, это оказалась Мари. И она не спала.

Около минуты женщина и виконт молча смотрели друг на друга. Зеленые глаза Мари казались очень темными в неверных рассветных сумерках; губы крепко сжаты, выражение лица решительное. Так вот почему Сезар согрелся: Мари пришла ночью, легла рядом и обняла его, только тогда он заснул.

Они молчали, молчали, а потом Мари сказала:

– Вы стонали во сне.

Голос у нее был негромкий, мягкий и летучий, как пух, очень красивый голос. Сезар даже пожалел, что Мари не заговорила раньше и он не мог наслаждаться этим голосом, слушать его, как музыку.

– И ты решила меня согреть?

Она кивнула и зашептала:

– Я пришла, потрогала ваш лоб. У вас была лихорадка. Я знаю, что нужно тепло.

– Хорошо, девочка, – сказал он, – а теперь пора вставать.

Но Мари удержала его, когда Сезар попытался подняться.

– Нет. Пожалуйста. Я должна рассказать вам.

Виконт замер. Вчерашний день вспомнился во всех подробностях, особенно возвращение домой. Она что-то видела?

– Вы говорили с этим человеком, вчера, здесь…

– Он мой друг, Ксавье Трюшон.

– Да, с ним. Я слышала, не спала, только притворялась. Я… до этого не знала, чем вы заняты и кого ищете. Думала, вы обычный офицер, который оказался… добр ко мне.

Виконт смотрел на нее, не отрываясь, и его не покидало чувство, что сейчас он услышит нечто очень важное.

– Пожалуйста, я должна рассказать вам… Нет, не надо вставать. Так. Пожалуйста.

– Как тебя зовут, милая? – спросил Сезар, не делая больше попыток выпустить ее из объятий.

– Кристель Бопре.

И он лежал дальше неподвижно, обнимая ее и слушая, как шелестит в комнате, наливающейся утренним светом, ее изумительный летучий голос.

Кристель Бопре оказалась дочерью библиотекаря, служившего в богатой семье де Эмон, – вот откуда взялось то странное, невольно отмеченное Сезаром воспитание, что делало ее не совсем обычной служанкой. Графиня де Эмон, безнадежная провинциалка, на которой граф женился ради пополнения семейного состояния – оно сильно уменьшилось благодаря усилиям картежника-деда, – проводила большую часть времени в деревне. Граф же слыл человеком образованным, любил читать и сына своего, Жана-Себастьяна, воспитывал в том же духе. А для того, чтобы дух был верен, граф устроил в доме библиотеку, нанял смотрителя – отца маленькой девочки – и позаботился, чтобы коллекция книг постоянно пополнялась. Кристель научилась читать, писать и считать, она работала в доме горничной и когда не занималась своими непосредственными обязанностями, хозяин позволял ей посидеть в библиотеке. Сколько Кристель себя помнила, прибегая туда, она обнаруживала отца, склонившегося над грудой книг. Тот всегда давал ей что-нибудь интересное – сказания о рыцарях, о войне или же о приключениях первооткрывателей. Устроившись в углу, Кристель читала запоем.

В восемнадцать она влюбилась в Гислена, симпатичного малого, который служил камердинером молодого де Эмона; парень отвечал девушке взаимностью, так что вскорости сыграли свадьбу. Молодые зажили душа в душу, и пока их не огорчало даже то, что детей у них не было. А через два года Кристель этому даже обрадовалась: Жан-Себастьян, получивший офицерское звание, отправился на службу и захватил с собою камердинера и его жену.

Кристель понравилось в армии, хотя такое количество мужчин, бросавших на нее вожделенные взгляды, трудно было выносить. Но она научилась давать им отпор, статус замужней дамы защищал ее, а у солдат есть на этот счет некий кодекс. Потому Кристель в армии жить научилась. Она обстирывала капитана де Эмона, который нравился ей, ибо хозяином был хорошим и своим слугам платил щедро, готовила ему завтраки и обеды, штопала его вещи и чувствовала себя счастливой каждую минуту, потому что рядом находился Гислен. Затем стало известно, что скоро начнется война с Россией, двадцатый легкий полк направили в Болгарию.

Сначала все было хорошо, а потом пришла холера, занесенная из Франции…

– Гислен умер в первые же дни эпидемии, – рассказывала Кристель. – Я держала голову мужа на коленях и приняла его последний вздох. Я плохо помню те дни… Кажется, я не плакала. Не могу вспомнить, – и сейчас ее глаза оставались сухими. – Не говорила несколько дней. Когда мне очень плохо, я молчу, и это… спасает. Гислена похоронили вместе с остальными, зарыли в яму. Я думала, что тоже умру, но не умерла. Помню, капитан спросил, хочу ли я отправиться домой, но я сказала, что не могу.

Дома бы все напоминало ей о Гислене; там пришлось бы выполнять обязанности столь несущественные, что Кристель не представляла себе, как это вынести.

Выносить грязь и ужас войны оказалось гораздо проще. Она попросила у капитана де Эмона позволения на полдня уходить в госпиталь, помогать ухаживать за больными, и тот разрешил. В глубине души Кристель надеялась, что смерть разглядит ее и заберет туда, где уже ждет Гислен, только смерть будто бы ослепла. Она забирала молодых сильных парней, которые могли сражаться и принести пользу своей стране, и оставляла в живых слабую женщину, не желавшую существовать.

Когда однажды Кристель в очередной раз закрывала глаза пареньку, умершему от холеры, вдруг что-то словно повернулось внутри: тоска по Гислену и боль не исчезли, но появилось желание жить. Кристель поняла, что живою может принести много пользы. Теперь она опасалась только одного: что капитан де Эмон умрет и нужно будет возвращаться домой, потому как оставаться в армии служанке, потерявшей покровителя, – дело безнадежное и даже опасное. Если желаешь сохранить честь, разумеется. Глупец тот, кто полагает, будто у служанок нет чести.

Но капитан и не думал умирать. Он вообще вел себя так, как будто смерти не существует, а то страшное, что происходит вокруг, – временные трудности. Капитан не чурался тяжелой работы и вместе со своими ротными парнями грузил трупы на покойницкие телеги, таскал раненых, махал лопатой и копался в грязи. Он приходил вечером, измученный, но радостный оттого, что делал хорошее дело, переодевался в вычищенный Кристель мундир и уходил снова – на свидание. Иногда Кристель видела его с девушками легкого поведения, которые обретаются при армии всегда, зарабатывая гроши, однако чаще всего де Эмон предпочитал общество дам утонченных.

– Вы говорили вчера своему другу, что господин капитан был, наверное, влюблен в жену своего подчиненного… Это правда. Хозяин заглушал тоску по ней, встречаясь с другими, как будто мстил ей и себе за то, что она не отвечает ему взаимностью. Это не я придумала, господин капитан сам так сказал. Иногда он приходил пьяным или пил со своими друзьями, а я слышала их разговоры…

– С кем?

– В основном у нас бывали двое. Чаще – лейтенант де Бриссон, он мне не нравился, и я старалась не попадаться ему на глаза. Вряд ли этот человек меня замечал, впрочем. Гораздо реже приходил лейтенант де Ларош, и я недоумевала, отчего капитан предпочитает водить близкую дружбу с де Бриссоном, а не со вторым своим приятелем, который лучше воспитан. Он всегда вежливо здоровался со мной и руки не распускал… Еще бывал лейтенант де Кормье, но тот надолго никогда не задерживался, спешил к жене. Когда у капитана случались гости, я подавала им вино и еду и уходила к себе. У меня была маленькая комнатка, где я могла остаться совсем одна.

Кристель помолчала. Пробившийся в окно первый робкий солнечный луч вызолотил у нее волосы на затылке.

– Что случилось в тот день? – осторожно спросил виконт.

– В тот день, первого августа… Я скажу. Я хочу сказать. Только обещайте, что вы не станете меня бранить.

– Конечно, не стану, милая.

– Мне… страшно признаться. Но вам я скажу.

Губы ее двигались совсем близко от губ Сезара, он даже ощущал дыхание Кристель. Еще никогда ему не делали подобных признаний в столь необычных обстоятельствах; как правило, виконт нависал и вопрошал, или угрожал, или играл, но ни разу не получал откровенность так: в объятиях, летучим полушепотом, в золотисто-серой предутренней комнате.

– Чтобы понимать, как все происходило, вы должны представлять… Мы выбрали домик на самом краю деревни под Варной. Тогда у многих были дома для постоя, даже простые солдаты могли в них жить, ведь столько людей умерло… Дом оказался невелик: три комнаты, сарай при нем и кухня на заднем дворе под навесом. В одной комнате спала я, в другой капитан, а в третьей он принимал гостей. Его денщик, Морис, приходил рано утром и возвращался поздно вечером, капитан ему это позволял…

Она сглотнула и заговорила чуть громче.

– Весь день я занималась делами капитана. Он уезжал в штаб, а меня попросил вычистить его мундир, Морис приводил в порядок сапоги. Мы болтали… Капитан возвратился около шести и сразу заторопился – ему нужно было подать горячую воду для мытья, чистое белье. По тому, что хозяин воспользовался духами, я поняла, что он собирается на свидание. Он всегда так готовился, но сегодня особенно тщательно, и выглядел радостным. Я подумала, уж не добился ли хозяин к своей возлюбленной, но это не мое дело. Капитан отпустил Мориса и ушел около семи.

– К нему никто не приходил?

– Никто, кроме солдата, который принес какую-то записку.

Виконт напрягся.

– Записку?

– Да, я думаю, это та самая, которую вы нашли и о которой говорили своему другу. Капитан прочел ее при мне, покачал головой и сказал себе под нос: «Удивительно, что ему могло понадобиться от меня сегодня?» – а затем велел подать фуражку и ушел. Я осталась одна, Мориса он отпустил… Я все вымыла, заштопала запасные брюки капитана и собралась спать. Легла, помолилась и уснула. Однако уже глубокой ночью меня разбудил грохот в гостиной капитана и его бессвязные ругательства.

– Он был с кем-то?

– Нет, один. Я слышала, как он ходит туда-сюда по комнате и осыпает кого-то бранью, но не могла понять кого. Затем хозяин заорал: «Кристель! Кристель!» – и я подумала, что не стоит выходить. Но голос капитана был твердым, и вдруг я понадобилась ему? Я ответила, что сейчас выйду, быстро оделась и пошла к нему. Он сидел за столом, в расстегнутом мундире, галстук развязан; на столе стояла бутылка с вином. Капитан выглядел странно, однако пьяным не казался. «А, Кристель, – произнес он, – ты знаешь, чем лечат разбитое сердце?» Я подумала, что, должно быть, женщина отказала ему, и спросила, не хочет ли он пойти спать. Но капитан настаивал. «Нет, нет, Кристель, – все повторял он, – скажи, чем его залечить? И как простить предательство?» Потом он будто бы опомнился на минуту и сказал… я сейчас вспомню точно… да, сказал вот так: «Все, что ни делается, должно идти от сердца. Решено! Завтра пойду к полковнику, и будь что будет. А сегодня… – тут он на меня посмотрел, – я знаю, как залечить сердце!» Хозяин встал и пошел на меня, я даже не сразу поняла, чего он хочет. Капитан прижал меня к стене и начал целовать, но я вырвалась и отбежала. Попросила его так не делать, отпустить меня. Но он засмеялся и снова начал наступать. Я поняла, что если капитан не пьян, то рассудком помутился, схватила бутылку с вином и ударила его по голове…

Захлебнувшись словами, Кристель беспомощно глядела на Сезара.

– Так вот это чья была бутылка! – весело сказал он.

– Я… Он упал, а я ужасно испугалась. Думала, его убила. Но тут он пошевелился, и я поняла, что нужно бежать. Выскочила из дома и спряталась в сарае, что стоял во дворе. Сидела там. Капитан вышел на крыльцо и принялся орать: «Кристель! Вернись, черт тебя дери! Я не причиню тебе вреда!» – и еще ругался. Но я не вернулась, конечно. Он стоял и кричал, а потом вдруг я услышала другой голос и узнала лейтенанта де Бриссона.

Вот тут виконту перестало быть весело.

– Задира Пьер пришел к де Эмону ночью?

– Да. Еще у калитки он спросил, с чего это капитан так разорался. Тот сказал, что я ударила его по голове и удрала, что он ко мне приставал и теперь ему совестно. «Девка ушлая, – засмеялся лейтенант де Бриссон, – никуда она не денется. Пойдем лучше, смотри, что я принес, выпьем». «Еще раз? – со смехом спросил капитан. – Мы с тобою пили уже сегодня». «Вот и поговорим», – сказал лейтенант, и оба ушли в дом. Я решила, что не вернусь пока; они сейчас станут пить, а капитан такой взволнованный, и вдруг он снова меня захочет принудить? В сарае валялся старый матрас, я его расстелила, легла на него. Теплая была ночь… Я устала и поэтому быстро уснула.

Кристель умолкла. Сезар подождал минуту и, так как женщина не думала продолжать, спросил:

– Что было дальше? Рассказывай.

– Я проснулась, – ответила она с неохотой. – Сейчас понимаю, что от выстрела, а тогда не поняла почему. Было еще темно. Я села и выглянула в щель между досками: окна светились, но стояла тишина, а потом из дома вышел человек. Я не видела, кто это…

– Мужчина? Женщина?

– Мужчина. У него походка была… так женщины не ходят. Он быстро пошел к калитке, та скрипнула, и я не видела его больше. Я подумала, что это лейтенант де Бриссон ушел, прислушалась, но ничего не услыхала. Подумала, капитан мертвецки пьян или спать отправился, а значит, мне можно возвратиться в дом. Я вошла… и увидела… его…

Она сглотнула, потом еще раз.

– Я ведь трупов навидалась, ваша светлость. Но это было другое. Капитан… он лежал, и кровь натекла, и пистолет валялся у руки. Его пистолет – я часто видела, как Морис его чистил. И я подумала сначала, что капитан из-за своего разбитого сердца застрелился, но вдруг вспомнила: ведь несколько минут назад тут был человек… Мне стало очень страшно. Капитана убили. Я не знала, что делать. Я ни о чем не могла думать, только о том, чтоб оказаться подальше. И я бросилась в свою комнату, собрала вещи, их у меня немного, и убежала.

– Бедная, – Сезар ладонью коснулся ее волос.

– Потом я думала… думала, что сделала правильно. Мое слово против слова лейтенанта де Бриссона ничего не значит, он офицер и дворянин, а я… И этот человек мог убить меня, поняв, что я его видела.

– Кристель, – проговорил виконт, – подумай и скажи мне честно. Разве ты видела точно лейтенанта де Бриссона? Ты его узнала?

Она покачала головой, волосы заелозили по подушке.

– Нет. Но ведь де Бриссон был с капитаном. Они могли поссориться… А потом… Лейтенант знал, что капитан хотел воспользоваться мной. Мог сказать, что его убила я, именно за это. Кто бы поверил?

Сезар молчал. Кристель была неправа – обратись она к полковнику де Дюкетту, ее бы выслушали со вниманием. Но бедная, напуганная служанка и не подумала так поступить. Люди боятся и совершают глупости, а иногда просто не могут предвидеть последствия своих поступков.

– Куда же ты направилась?

– В другой полк, попросилась в медсестры. Работала там, но денег не было, все мои сбережения остались у капитана в запертом сундуке. И мне пришлось… я не могла… – она запиналась все чаще и чаще. – Пару раз я…

– Я понял, – мягко прервал ее Сезар, – не нужно говорить. Что потом?

– Я не могла… так. И попросилась в трактир мыть полы. Меня взяли. Но иногда мужчины хотели меня, я отбивалась… Не всегда получалось. Потом мы все приехали сюда, и тем вечером лейтенант де Бриссон увидел меня и захотел. Вряд ли он меня узнал. Просто захотел. А вы защитили меня.

Он защитил – и стал участником в деле о… любви, похоже.

Что собирался делать капитан де Эмон? Он говорил о разбитом сердце – это понятно, ведь Инесс, которую Жан-Себастьян, несомненно, любил, отказала ему в тот вечер. У капитана вечерок вообще выдался не из легких: сначала поссорился с Задирой Пьером, затем пришел к Мадлене и не получил обещанных ласк, от злости, не иначе, отправился к Инесс, и та окончательно лишила его надежды… Де Эмон рассчитывал получить утешение у Вивианы, но и с той не сложилось провести часок-другой. Явился домой капитан на взводе, и что он решил до того, как посягнул на честь Кристель? Пойти к полковнику наутро и потребовать от него отослать Жана де Кормье на опасное задание, чтобы тот не вернулся? Капитан что-то знал о своем друге и мог поведать это полковнику, сломав де Кормье карьеру и обрекая его на бесчестие? Все говорит о том, что тут дело любви, только…

Только была маленькая нестыковка, пробел в почти уже полностью восстановленном расписании безумного вечера и ночи капитана де Эмона.

Записка.

Кто ее автор и с кем встречался де Эмон «за южным караулом»? Встретился ли? Это не Задира Пьер – с ним капитан все дела решил в трактире. Значит, неизвестный человек, который хотел сообщить де Эмону нечто очень важное. И самое любопытное – капитан знал, кто это. Знал прекрасно, потому что записка без подписи, а значит, он узнал почерк и за южный караул с этим неизвестным ходил не один раз.

У капитана де Эмона имелось множество друзей. И только у одного из них могли быть к нему очень большие претензии – у капитана, тогда еще лейтенанта, Жана де Кормье, чья жена раз за разом отказывала де Эмону в его любовных притязаниях.

Но де Кормье не приходил в домик на окраине деревни глубокой ночью – а де Бриссон приходил.

Сезар с досадой подумал, что зря вчера отдал записку Трюшону: теперь, чтобы сличить почерк на ней с почерком капитана де Кормье, нужно не только отыскать исписанный им листок, но и журналиста со злополучным клочком бумаги в кармане. Кто же знал…

Виконт подумал-подумал и все-таки вздохнул – очень тяжко.

– Значит, Кристель, твой хозяин был хорошим человеком? – спросил он.

– Да, сударь. Той ночью его бес попутал. А так он был хорошим. Мне его жалко.

– Мне тоже, – пробормотал Сезар. – Как он разбирался в своей непростой жизни – ума не приложу. А, впрочем, зачем ему было разбираться, он ею жил. Вставай, Кристель. Обещаю, что тебе никто не причинит вреда.

Следовало немедленно доложиться полковнику.

Глава 17

Лагерь

Де Дюкетт выслушал сжатый доклад Сезара с лицом, полным скорби, кислой, как немецкая капуста.

– Значит, де Бриссон?

– Не уверен до конца, но весьма на то похоже, – про капитана де Кормье виконт пока говорить не стал – доказательств не было никаких, к тому же это неминуемо потянуло бы за собою признание Инесс, чего Сезар все еще надеялся избежать. – Он точно приходил к капитану де Эмону в ту ночь. Служанку я приберегу, Кристель может дать показания перед трибуналом.

– Хоть выяснили, кто его по голове огрел, – буркнул де Дюкетт, – и то хлеб. Простите меня, мальчик мой, что ворчу. Сегодня узнал, что маршал действительно очень болен, а я до последнего надеялся, что это не так. Сражению быть… Сент-Арно торопится. Но я огорчен, огорчен весьма.

Виконт сочувствовал больному маршалу, однако сейчас у Сезара имелись свои дела, и срочные.

– Сударь, могу я посмотреть бумаги…

– Нет, – сразу прервал его де Дюкетт. – Все бумаги собраны и отправлены в новый штаб в полевом лагере, и мы туда сейчас отправимся. Скажите своей служанке, чтоб собирала вещи, грузите их на мою телегу, она во дворе. И поедем, – полковник поднялся. – Там я откомандирую вас в двадцать седьмой линейный с сопроводительной запиской к капитану де Брезе – если не ошибаюсь, де Бриссон служит под его началом. Расспросите капитана, но пока осторожно, найдете лейтенанта и с ним поговорите. Я же доложусь маршалу по нашему делу, если он найдет для меня минутку. И постарайтесь получить с де Бриссона признание, коли негодяй это сотворил. Облегчите жизнь трибуналу.

Сезар лишь молча кивнул. Он не знал, хочет ли облегчать трибуналу жизнь, но в том, что лейтенант де Бриссон не уйдет безнаказанным, не сомневался. Только вот… не мог Задира Пьер вчера зарезать Флорана, никак не мог!

…Камердинера похоронили быстро – закопали под высохшей яблоней на отшибе, полковой священник скороговоркой прочитал молитву, захлопнул разбухшую Библию и ушел горбясь. Сезар постоял над свеженасыпанным холмиком, подумал. Затем пошел собираться.

Оказалось, однако, что вещи уже погружены, Мари – то есть Кристель – сидит на краю телеги, а денщик полковника, расторопный малый, оседлал Галахада.

Поехали быстро – время словно ускорилось, и нельзя было терять ни минуты. На дороге, что вилась от Евпатории к реке Альме, и вовсе пустили лошадей галопом. Было ветрено, но солнечно, ненастье завершилось, тучи откатывались за горизонт. Сезар чувствовал, как влажный прохладный ветер бьет ему в лицо и становится все теплее и теплее.

Море подуспокоилось, корабли сдвигались в сторону Севастополя; матросы, день и ночь с верхушек мачт высматривавшие неприятеля, не заметили до сих пор никаких признаков русского флота. Создавалось впечатление, будто враг растерян, а потому среди союзников царило то легкое и прекрасное настроение, что приходит, когда сопутствует удача. Болгария осталась позади, вместе с ней канула в прошлое эпидемия холеры, и хотя болезнь все еще вспыхивала иногда, уже не должно было случиться такого ужаса, как пару месяцев назад. И люди верили, что победят. Только вот болезнь маршала Сент-Арно могла спутать все планы.

Лагерь союзной армии был громаден; всего на крымском берегу сейчас находилось чуть больше шестидесяти тысяч человек, не считая обозных и тех, кто еще не сошел с кораблей и транспортов. Армия, получившая три дня отдыха, приводила себя в порядок перед походом на юг, к Севастополю. Все французы со своим имуществом уже были на суше, англичане заканчивали разгружать последние транспорты; до того шла выгрузка артиллерии как осадной, так и полевой, кавалерийских и артиллерийских лошадей, боеприпасов, складов одежды и обуви, съестного довольствия. Двадцать семь с половиной тысяч французов, столько же англичан и больше шести тысяч турок, также высадившихся с некоторым опозданием, – вот какая сила намеревалась противостоять русской армии, которая все никак не показывалась на горизонте.

Сезар знал от полковника и Тьерри, что русские войска сосредоточены около рек Альмы и Качи и, похоже, сильно разбросаны на всем расстоянии до Севастополя; разведка, проведенная союзниками еще раньше, докладывала о том, что бой на Альме вести вполне реально, и возможно взять высокий обрывистый берег. Никто не сомневался, что маршал Сент-Арно, который, в сущности, и командовал армией (лорд Раглан был куда как менее решителен), двинет людей именно туда. Солдаты радовались грядущей заварушке; пока полковник де Дюкетт и его сопровождающие ехали по лагерю, отовсюду доносились веселые голоса, звон оружия и песня о храбром Дюнуа.

В штабе царило такое столпотворение, что полковник, быстро настрочив записку капитану двадцать седьмого линейного де Брезе, услал Сезара побыстрее и велел возвращаться, как только что-либо выяснится. Виконт и сам торопился. Следовало найти де Бриссона как можно скорее.

Однако для начала пришлось искать двадцать седьмой линейный в море солдатских палаток, разместившихся, чудилось, на всей равнине до горизонта. Сезар ехал шагом, периодически останавливал Галахада и спрашивал; ему указывали дорогу. Наконец, замаячило полковое знамя с номером 27, и виконт поинтересовался у проходивших мимо, где бы ему найти капитана де Брезе. Снова указали.

Капитан отыскался за линией палаток – там сержанты, надирая глотки, гоняли пехотинцев туда-сюда. Солдаты упражнялись в стрельбе по целям. Виконт немного посмотрел, как вырываются дымки из дул превосходных нарезных ружей, которыми была вооружена сейчас вся французская пехота (что давало ей немалое преимущество перед противником), затем снова спросил капитана, и ему указали на высокого седовласого человека. Де Брезе сидел на ящике с пулями, курил и, прищурившись, наблюдал за тем, как идут учения.

Виконт спешился и, ведя Галахада под уздцы, приблизился к капитану. Тот повернулся, наметанным взглядом окинул Сезара, хмыкнул, видимо, признав новичка, и спросил, что надо. Виконт протянул записку полковника; де Брезе прочел и нахмурился.

– С чего это де Дюкетту понадобился мой лейтенант?

– Видите ли, сударь, он может быть замешан в одном деле…

– Задира Пьер замешан в сотне дел сразу, – прервал его де Брезе. – Побил кого? На дуэль вызвал? Сволочью назвал? Это не ко мне, разбирайтесь с ним сами.

– Вот я и хочу узнать, где он.

– Я тоже, – сказал де Брезе, – с самого утра хочу. На утреннее построение не явился, пьянь, – капитан глубоко затянулся и выпустил дым Сезару в лицо. – Сержант его клянется, что с ночи не видел нашего Задиру. Так что идите сами ищите, а найдете – приводите ко мне.

– Лейтенант де Бриссон пропал? – уточнил виконт.

Капитан равнодушно пожал плечами.

– С ним случается. Напился до зеленых чертей и дрыхнет где-нибудь в Евпатории. Вернется – шкуру спущу, – он сунул записку обратно Сезару. – Ничем не могу быть полезен.

– А где его приятель, сержант? Я хотел бы поговорить с ним.

– Зовут его Жерар Дролон, поищите вон там, – капитан ткнул пальцем в сторону палаток. – А мне недосуг, – и заорал, не меняя позы, куда-то за плечо виконту: – Эй, седьмая, да вы там совсем умом тронулись?! Сопли подберите!

Сезар понял, что разговора не состоится. Окажись капитан де Брезе чуть более сердечен, виконт выпросил бы у него образец почерка Задиры, а так придется уйти ни с чем. Вряд ли капитан поднимет свою задницу с этого ящика и будет выполнять просьбу какого-то лейтенанта. Пришлось уходить.

Сержант Дролон отыскался у костерка – сидел, пробовал варево из закопченного котелка. Сезара он, по всей видимость, узнал и покосился неприязненно.

– Встать, – велел виконт; он уже выучил, что кое-кем здесь может командовать, и это ничуть не сложнее, чем командовать слугами дома.

Сержант неохотно встал и выпрямился, опустив руки по швам.

– Да, господин лейтенант?

– Где де Бриссон? – спросил виконт без проволочек. – Вчера я оставил его на ваше попечение.

Дролон опустил глаза.

– Так он меня прогнал. Сказал, чтоб я убирался к чертям в преисподнюю, ну я и убрался – в другой угол. А потом уже не видел лейтенанта.

– Утром его искали?

– Сразу искал, сударь, сразу. Не нашел.

– Куда он мог уйти?

– Так то я не знаю.

– Бывало, что он не являлся утром в лагерь?

Сержант поморщился.

– Редко. Господин лейтенант хоть пьян, хоть трезв, а службу несет исправно.

Просить этого типа с хитрой мордой доложить, когда де Бриссон объявится, – дело не только бесполезное, но и опасное. Есть шанс упустить потенциального убийцу. Сезар с трудом подавил желание громко выругаться; вся схема расползалась по швам, и из швов этих торчали концы ободранных нитей. Как работать, если вокруг сплошная неразбериха, учиненная в первую очередь самим покойным де Эмоном?! Еще никогда виконт не вел такого запутанного дела о любви.

Или о дружбе.

Или вообще черт знает о чем.

Мрачно распрощавшись с сержантом, Сезар пошел прочь, размышляя на ходу.

До сих пор непонятно, почему убили де Эмона – из ревности, из мести или еще по каким-то причинам?! Труп есть, версии кружат вокруг него, как стервятники, количество подозреваемых слегка сократилось, но пока еще недостаточно. Убил ли де Бриссон или же он просто явился мириться? А если ссора продолжилась? И не исчез ли он потому, что Сезар встал на след?

И кто прикончил Флорана? Вот проклятие. Следовало тогда воспользоваться ехидным советом камердинера, вызвать Задиру Пьера на дуэль, подстрелить и пытать, пока во всем не сознается. Некрасиво, а пользы было бы больше.

– Вот дрянь, – уныло сказал виконт вслух, чего обычно себе не позволял, как и тяжких безнадежных вздохов, и полез в седло.

Полковник, узнав, что поездка Сезара в двадцать седьмой не увенчалась успехом, коротко и грубо выразил свое сожаление, а затем, словно бы в отместку, нагрузил виконта поручениями. Пришлось забыть о том, чтобы немедля разыскать Трюшона, и до вечера носиться, эти поручения исполняя. Об обеде у капитана де Кормье, вчера любезно предложенном Инесс, не могло и речи идти. Хорошо хоть, благодаря ночной магии Кристель – или же просто волею случая – шрам перестал болеть, и виконт чувствовал себя превосходно.

Дел было много. Масса людей, оружия и провианта оказалась на берегу, и хотя высадка проходила организованно, как всегда в таких случаях, имела место неразбериха. Куда-то пропала часть походных ранцев двадцатого линейного, и виконт долго и нудно выяснял вместе с сержантом обделенной роты, где эти ранцы взять и почему они до сих пор не найдены. Артиллерийский парк потеснил полк, из-за этого тоже случилась неприятность, когда опрокинули телегу со штуцерами, чтобы прокатить мимо несколько пушек. С артиллеристами затевать разбирательство было себе дороже – люди там стояли суровые, а потому отвечавшие резко. Сезар, правил еще не знавший, в спор влез и потерял на том полтора часа.

Всего у французов оказалось спущено с транспортов и готово к бою шестьдесят два орудия, у англичан – пятьдесят, а турки полагались на чужую артиллерию и пушек с собою не привезли. Турок вообще считали кем-то вроде мальчиков на побегушках – больно уж бесславно проиграли они Синопское сражение, – и понятно уже было, что основная часть работы ляжет на плечи французов и англичан. Вот она и ложилась. Сезар то у штаба толкался, то залезал в седло, чтобы отвезти какие-то бумаги или передать распоряжения как в своем полку, так и в соседних. Высокое командование находилось на борту кораблей, но уже назавтра маршал Сент-Арно и лорд Раглан должны были держать совет на суше. Пока же вокруг все кипело и без их непосредственного присутствия.

В целом же Сезар начинал привыкать к этому безумному на первый взгляд ритму, в котором жила действующая армия. Он обнаружил, что отвечает пока лишь за хорошее исполнение поручений, и старался исполнять их отлично, внутренне подсмеиваясь сам над собой. Возможно, попав в армию лет десять назад, будучи в возрасте Тьерри де Симона, виконт совсем по-другому смотрел бы на всю эту деятельность. Прислушивался к командирам, принимал бы с восторгом идеи, за которые предстоит биться, и с разгону вписался бы в суровое мужское общество, призванное сокрушить тех, кого страна в данный момент посчитала врагами. Но виконт был уже не в том возрасте, чтобы слепо следовать за ведущим, чтобы стать ведомым, не утруждая себя излишними размышлениями; слишком он развил в себе аналитический склад ума, позволяющий делать выводы. И пока Сезар сделал лишь один вывод: он не осознавал полностью, зачем приехал сюда, однако интуиция не подвела его, верно направив.

В тех поручениях, которыми виконт занимался сейчас, и в деле покойного де Эмона сталкивались, пожалуй, два вечных интереса: интересы государства и интересы людей. И оказалось, что люди, которые исполняют приказы, идущие с самого верха, – не безлики, не уродливы в своей массе, а различаются, как и те, кто о политике и войне слышать не хочет. Здесь обострялись все чувства, предвиденье смерти, грозной птицей витавшее над человеческой массой, вытаскивало наверх все самое ценное, позволяло рассмотреть то, что истинно в жизни важно. Постепенно, занимаясь в тот день поручениями, Сезар начинал понимать многое.

Он начинал понимать и невоздержанность капитана де Эмона в связях (для человека столь открытого немыслимо было запирать свои чувства на замок, когда такие женщины находились рядом), и браваду лейтенанта де Бриссона, и самого себя – в своей любви к Ивейн. Как ни странно, именно о ней Сезар много думал в тот день – возможно, потому, что дело, которое он разгадывал, оказалось одним из самых резких, самых пронзительных дел о любви, какие виконт когда-либо решал. Он все-таки думал, что виною тут любовь и что капитан не поделил с кем-то женщину, хотя бы и с Задирой Пьером, а может, с де Кормье; слишком много любви было вокруг Жана-Себастьяна де Эмона – опасно много на войне, и любовь его и убила. Так думал Сезар, не зная, правда ли это, и лишь рассчитывая, что интуиция не подводит его на сей раз. Из мыслей о капитане де Эмоне вырастали мысли об Ивейн, графине де Бриан, посылавшей ему прекрасные умные письма и сказавшей, что она будет ждать его с войны.

Возможно, и следует жениться на ней – на графине, а не на войне, конечно; возможно, это чувство, что сейчас, среди всех этих людей и машин для убийства, становится таким тонким и пронзительным, – это чувство и есть самая настоящая в его жизни любовь. Иного уже не случится. И если ошибаться в этом, так уж лучше вместе с Ивейн, которая вспоминается так отчетливо, будто Сезар видел ее вчера. Видел, прижимал к себе, как Кристель сегодня утром…

Полковник отпустил адъютантов, когда уже стемнело; Сезар и Тьерри вдвоем вышли из штабной палатки и пешком направились к своим. Де Симон сказал, что все устроено, и виконт обнаружил, что он прав: положенная ему палатка стояла как миленькая, рядом с ней возилась Кристель, приготовившая для двоих адъютантов полковника вполне приличный ужин из полученных под расписку продуктов. Тьерри заулыбался ей, а Сезар подозрительно на него покосился – больно уж широкой была улыбка.

– Ваш друг приходил, – застенчиво сказала виконту Кристель, и первый адъютант заулыбался еще шире, хотя, думалось, куда б еще. – Я ему поесть дала. Он позже придет.

– А, Трюшон, – сообразил виконт. – Ладно.

Он устал, но испытывал непривычное возбуждение. Сезар по натуре был одиночкой и впервые жил в одном ритме с таким большим количеством людей, невольно к ним приспосабливаясь. Всю свою жизнь он старательно избегал тематических сборищ, не участвовал ни в каких кружках или собраниях, на баррикады не ходил, и единственное постоянное общество, куда позволил себя завлечь, – это салон мадам де Жерве, да и там виконт умудрялся держаться в сторонке. Но здесь парижские привычки остались позади; и если расследование обстоятельств смерти де Эмона еще предполагало работу в одиночку, прочее касалось Сезара так же, как и сотен других людей. Он приноравливался к дыханию армии и учился дышать вместе с ней.

В одиночку тут не выжить.

Это перестало казаться ему странным и неприемлемым, скорее наоборот, возникло любопытство. А потому виконт поужинал вместе с Тьерри, живо обсуждая события дня и строя предположения, когда терпение Сент-Арно лопнет и маршал велит идти в атаку. Затем Кристель собралась сходить в обоз, и первый адъютант напросился с нею, якобы для охраны. Предлог был так себе, но чуть покрасневшая Кристель ничего не заметила. Сезар отпустил парочку с легким сердцем: лейтенант де Симон – человек чести и ничего лишнего себе не позволит, а с ним молодая женщина в безопасности. Виконт сидел в одиночестве за столом, пил вино мелкими глотками и смотрел на холодные звезды на небе и на огненные звезды костров на земле. Пахло травами – пахло так красиво и пронизывающе, что, казалось, запах этот можно нарисовать. Сезар достал из кармана мундира записную книжку и карандаш и принялся делать заметки при свете масляного фонаря.

Трюшон возник из темноты четверть часа спустя, уселся, не дожидаясь приглашения, и без приглашения же налил себе вина.

– Вы, я смотрю, занятой человек, ваша светлость. Только вечером вас и нашел.

– Мы же договорились, – сказал виконт, не отрываясь от записок. Закончил предложение и только тогда спрятал книжку и карандаш.

– Хорошо. Сезар. Новости рассказывать?

– Конечно, раз уж пришли.

– И то верно. В общем, отыскал я трактирщика. Он помнит, конечно, смутно, но кажется ему, что ушел в тот вечер лейтенант де Бриссон не позже половины девятого. С бутылкой.

– Значит, мог встречаться за южным караулом с де Эмоном? – несмотря на абсурдность версии, сбрасывать ее со счетов пока не приходилось. А вдруг.

– Мог.

– Где был этот караул?

– На южной стороне деревни, – ухмыльнулся Трюшон. В полутьме зрачки его казались неестественно расширенными. – Сейчас ищу, кто там стоял в ту ночь. Списки караульных, конечно же, мне не дали, потому как кому какое дело до караульных, стоявших невесть где невесть когда, да еще в Варне?! Все заняты, тут война идет, а я с такими глупостями. Потому расспрашиваю солдат. Полк есть полк – когда-нибудь они закончатся.

– Такая самоотверженность делает вам честь.

– И не говорите. А что насчет маршала Сент-Арно?

– Я поговорю об этом с полковником завтра, когда маршал прибудет сюда. Он неважно себя чувствует, но я надеюсь выбить для вас встречу.

– Спасибо. Вы настоящий друг.

И помолчали.

– А теперь мои новости, – сказал виконт и вкратце изложил журналисту все, что узнал от Кристель.

Трюшон только хмыкал.

– Все-таки удачливый вы тип! – воскликнул он, когда Сезар закончил говорить. – Никуда не нужно ходить – ценные сведения сами приходят к вам! Надо же, проснулись, а вам дали еще кусок головоломки!

– Беда в том, что он на место не встает, – заметил виконт. – С бутылкой все теперь ясно, но вот с убийством…

– Чего там размышлять? Де Бриссон и убил.

– Я по-прежнему не уверен.

– Вы думаете, все-таки оскорбленный муж?

– Мне не дают покоя слова женщин. Они все отметили, как расстроен был чем-то капитан. И мы знаем теперь, что записку о встрече де Эмон получил в тот день и что на эту встречу, скорее всего, отправился. Ведь к Мадлене он явился в десять, как уговорено, а из кабака ушел не позже восьми. С кем он встретился и что такого этот человек наговорил ему? Или же все мои домыслы неверны, и капитан горевал из-за ссоры с Задирой Пьером, а потом, после отказа госпожи де Кормье отдаться ему, решил рубануть сплеча и сознаться полковнику? Дьявольщина!

– Да он, я смотрю, совсем вас расстроил, – сочувственно сказал Трюшон.

– Не то слово, – хмыкнул Сезар. – Скоро я стану считать этого покойника своим другом – так много про него знаю, больше, чем остальные. Что докладывать маршалу, ума не приложу. Вряд ли ему понравится, что его любимец капитан спал с женой подполковника де Рюэля; еще меньше это понравится подполковнику, если правда вдруг выплывет. К тому же я обещал дамам.

– А мне сказали, – съехидничал журналист.

– Вы – дело другое. Вы мне помогаете, и в вас я уверен. А потому очень жду результатов с этим южным караулом; должны были парни что-то видеть или не должны, черт их дери!

– Перестаньте ругаться, Сезар. Бранью делу не поможешь.

– Кто знает, кто знает…

– А что это вы не у полковника ужинаете? За богато накрытым столом?

– Нынче не до этого. Вот победим – будем праздновать.

Возвратились Тьерри и Кристель, журналист всеми правдами и неправдами уговорил молодую женщину посидеть вместе с мужчинами за столом, и разговор пошел совсем другой – о великих победах, людях и дальних странах. Сезар изредка подавал реплики, размышляя, где может быть лейтенант де Бриссон.

Глава 18

Ночной разговор

На рассвете, отпросившись у полковника на полчаса и съездив в двадцать седьмой, виконт выяснил, что Пьер де Бриссон так и не объявился. Капитан де Брезе пребывал уже в нешуточном беспокойстве и еще вчера вечером отрядил нескольких солдат под командованием сержанта Дролона на поиски Задиры. Возвратились ни с чем.

– Чертов гуляка! – ворчал капитан. – Не знаю я, сударь, где он, а только раньше де Бриссон себе такого не позволял. Пить – да, пил, но к вечеру уж точно являлся. Офицер он отличный.

Сезар промолчал: командиру виднее.

– Так что заезжайте попозже. Может, и объявится…

Возвратившись в штаб, виконт доложил полковнику, что лейтенант де Бриссон пропал окончательно.

– Думаете, сбежал? – поинтересовался де Дюкетт.

– Не знаю, – покачал головой Сезар, – а только это очень подозрительно. Скорее всего, именно де Бриссон убил капитана де Эмона, и, вероятно, у лейтенанта был сообщник, который зарезал моего камердинера. Есть предположение, что Задира Пьер, затеяв позавчера со мною драку в «Первом бастионе», таким образом должен был меня задержать, пока его приятель обыщет мою комнату. Это самая убедительная версия событий, которая у меня имеется сейчас.

– Маршал воссоединится с нами во второй половине дня. Я попрошу его уделить вам несколько минут. А сейчас идемте, Сезар. Нам пора.

Было семь часов утра девятнадцатого сентября; согласно приказу, союзная армия в боевом построении покидала свою стоянку на месте высадки, чтобы двинуться на юг, к Севастополю.

Русские кавалерийские разъезды показались вдали только в середине дня; помаячив в зоне видимости, они отступили. Местность менялась, ровная, как стол, равнина переходила в пологие холмы. Стало больше деревьев – даже Сезар, не отличавшийся большой любовью к флоре, смог узнать среди этой буйной растительности дубы, грабы, клены, можжевельник и дикие яблони. Попадались и яблони прирученные – в пышных садах вокруг низкорослых домиков, – а еще груши. По склонам холмов тянулись виноградники, кое-где грозди не были срезаны, и солдаты налетели на них, как саранча. И простиралась вокруг степь – ковыль, полынь да колючки; у татарских сел на бахчах, где вызрели дыни и арбузы, тоже было чем поживиться. На горизонте голубели горы, плыли по небу крупные кочевые облака, похожие на боевых слонов, а в море шли корабли – в грозной сизой дымке. Прохладный бриз трепал полковые знамена.

Сезар чувствовал себя чужаком под этим прекрасным высоким небом, на земле, которая ему не принадлежала и, даже если завоюют ее сейчас, никогда не станет принадлежать; слишком чужою для француза казалась эта земля. И люди здесь жили странные – темноглазые татары, провожавшие завоевателей холодными оценивающими взглядами. А в некоторых взглядах таилось столько огня, что неизвестно, как это союзное войско не превратилось в пепел. Возможно, дело было лишь в том, что союзников оказалось много, а татар очень мало. Почти все ушли из деревень, чтобы не очутиться на пути наступающей армии, которая еще и пополняет запасы фуража.

– Альма там, – указал Тьерри, ехавший рядом и охотно поддерживавший с Сезаром беседу; первый адъютант так и не знал, какое именно тайное поручение полковника исполняет виконт, но после случая с Флораном отчего-то проникся к Сезару уважением. – Сегодня в атаку уже не пойдем, наверное, завтра. Маршал не будет медлить.

– Правду говорят, что ему недолго осталось? – спросил виконт.

Тьерри печально кивнул.

– Полковник так сказал. Маршал считает часы, гадая, удастся ли ему вступить в бой прежде, чем Господь призовет его к себе. Мне жаль, он хороший полководец.

– Кто встанет на его место?

– Генерал Канробер, скорее всего.

Виконт видел его в штабе и решил для себя, что тот неплох. Но все же в генерале было меньше живости, чем в полумертвом маршале Сент-Арно.

Солнце припекало, становилось жарко. Сезар чуть-чуть распустил галстук, но это мало помогало, и он потел в своем суконном мундире, в кои-то веки радуясь наличию кивера.

Армия остановилась далеко за полдень. Прошел приказ раскидывать лагерь, полки один за другим расползались в стороны, делили пространство, и вскоре в степи выросли белые холмики палаток. Ряды их протянулись вдаль, словно аккуратно высаженные овощи, и виконт не смог не отметить снова, что зрелище внушительное.

– Русские трепещут от страха, – удовлетворенно заметил де Симон.

Русские наблюдали за союзниками с другого берега Альмы – берега высокого, а все же не неприступного. Поговаривали, что англичан поставят на левый фланг, а значит, именно им придется брать самые тяжелые высоты. Сезар попросил у Тьерри подзорную трубу (своей пока не обзавелся и впервые об этом пожалел) и внимательно рассмотрел поле будущего сражения. А также реку будущего сражения, если на то пошло. Альму предстояло форсировать, но в это время года сия задача не казалась особо сложной.

Трюшон появился ближе к вечеру; он разыскал Сезара у офицерских палаток, где виконт старательно чистил саблю. За журналистом шагал высоченный малый с добрым крестьянским лицом и ручищами-граблями; мундир детине был чуть маловат, и рукава коротки, а пуговицы еле сходились с петлями. На фуражке солдата красовался номер двадцатого легкого.

Виконт отложил саблю и вопросительно воззрился на журналиста.

– Южный караул, – коротко объяснил тот. – Отойдем. Здесь слишком много народу.

Они отошли подальше от палаток, встали под раскидистым дубом, чьи листья уже начали перекидываться из зелени в бронзу, подчиняясь требованиям осени. Сезар глядел на детину, тот с любопытством – на него. Но стоял перед офицером как по струнке – вышколенный.

– Как зовут?

– Филипп Гальенн, лейтенант. Так точно.

– Он стоял в том самом южном карауле в ту ночь. И видел капитана.

– Рассказывай, – велел Сезар. – Подробно. И да… вольно, конечно.

Детина встал свободнее, снял фуражку и почесал затылок.

– Так я что… Стоял, службу нес. Вечер светлый был, мимо трупы возили, закапывали их за деревней. Даже ночью работали. Проезжали – офицер пароль говорил. Потом один мимо меня так прошел, пароль сказал да и в ложбинке скрылся. Там, сударь, такое место интересное – овражек за деревней, а в овражке как бы и ручеек.

– Узнал того офицера?

– Нет, – покачал головой Гальенн, – все-таки вечер, темнело уже, а он не из нашего полка был. Своих-то я всех знаю.

– Так, – сказал Сезар и переглянулся с Трюшоном. – Капитана де Кормье, выходит, тоже знаешь?

– Как не знать. Только тогда он лейтенантом был. Знаю.

– Точно не он?

– Матушкой клянусь.

– Хоть это мы выяснили, – пробормотал виконт. – Дальше что?

– Ну, стою, а тут капитан де Эмон идет. Хороший капитан! Я все завидовал, что не с его людьми служу; у него да у лейтенанта де Кормье все хорошо поставлено, а у нас… – Гальенн махнул рукой-лопатой. – Капитан сказал пароль и в тот же овражек ушел.

– Тебе ничего подозрительным не показалось?

– Я, господин лейтенант, за офицерами не слежу. Я стоял да о бабах думал. И еще про ужин. Жрать хотелось.

Виконт невольно улыбнулся.

– Давай, давай, – подбодрил солдата Трюшон, – про разговор расскажи.

– А! – Гальенн снова заскреб пятерней в затылке. – Так это, стою, труповозчики уехали, нет никого. Птички, дуры, щебечут на деревьях, и не спится им… Вдруг слышу, ругается кто-то неподалеку, да так грозно! Орут друг на друга. Я и подумал, что эти в овражке. Все не слыхал, конечно. Да и не помню многого.

– О чем они говорили?

– Один – мне кажется, капитан де Эмон то был – все повторял, что «поверить в это не может». И что он такого не ждал. И что теперь как поступать, не знает. А второй его будто стыдил и уговаривал, только что уговаривал, я так и не понял. Еще сказал: «Ссориться с тобою не хочу, а получается, и не впервой». И еще, как образованные, говорят: «Все дело в том, что ты не хочешь принять эту любовь такой, как она есть», – вот как выразился, – Гальенн явно гордился, что запомнил столь сложную фразу. – И потом еще: «Мы должны это сделать, если хотим выжить. Пойдем со мной». Но капитан де Эмон сказал, что никогда, зло так сказал и громко, и потом я смотрю – он из овражка выбирается. Мимо меня пробежал, пароль буркнул, не посмотрел. Ну и ладно, не мое это дело.

– А второй когда мимо тебя прошел, ты его не узнал?

– А он мимо не проходил.

Виконт удивился:

– Это как же?

– Так и было. Наверное, с той стороны овражка выбрался и в деревню с другой стороны зашел – очень просто.

– Больше ничего из их разговора не помнишь?

– Далеко они стояли, – развел руками Гальенн. – И я не то чтоб особо слушал. Про баб, говорю же, думал.

– Перед трибуналом повторишь, если как свидетеля вызову?

– Отчего бы и нет, повторю.

– Лейтенанта де Бриссона из двадцать седьмого линейного знаешь? Его Задирой Пьером зовут.

– Нет, сударь. Не знаю.

– Хорошо, – сказал виконт. – Свободен. Иди.

Гальенн козырнул, развернулся браво, через левое плечо, и пошагал прочь.

– О какой любви говорил этот второй офицер? – вопросил Трюшон, глядя солдату вслед.

– Об Инесс де Кормье, о какой же еще, – виконт потер лоб, чувствуя отчего-то усталость, – странно, головоломка почти сложилась, а чувство тяжелое. – Видимо, уже тогда де Эмон собирался идти к полковнику и требовать чего-то касательно Инесс, а де Бриссону это не нравилось категорически. К тому слова про ссору, вполне возможно, что Задира Пьер уговаривал капитана не торопиться и… как там? – принять любовь такой, какая она есть. То бишь не добиваться жены своего подчиненного и их общего друга. Капитан же, рассчитывавший на поддержку приятеля, обозлился. Ночью Задира пришел мириться, де Эмон уже остыл и встретил его приветливо, но своих планов утром пойти к полковнику не изменил, и они повздорили окончательно. Де Бриссон был пьян и пристрелил друга, а после, испугавшись, обставил все как самоубийство. Он не знал, что Кристель его видела.

– Звучит убедительно, – произнес журналист, – но кажется, вы чего-то не договариваете.

– Меня все тревожит этот сообщник Задиры Пьера, – сознался виконт. – Может, в том и было дело, почему де Бриссон не желал, чтобы капитан шел к де Дюкетту? Вдруг они втроем какие-то сомнительные дела проворачивали, и это могло вскрыться? Чем не причина для убийства.

– Имеете предположение, кто он?

– Ни малейшего. Сержант Дролон, симпатяга, исключается. Он позавчера в трактире сидел и Флорана зарезать никак не мог… Но в целом, картина мне ясна. Черт!

– Что вы чертыхаетесь постоянно? Как нищий на паперти, которому мало подают. В Париже вы сдерживались.

– Больно мерзко, – буркнул виконт. – Не люблю, когда друг убивает друга. Не люблю, когда люди погибают за какую-то мелочь, за случайно оброненное слово… Но меня сюда звали не для того, чтобы я философией занимался. Убийство я раскрыл, осталось поймать убийцу, а он неизвестно где и незнамо что замышляет… И да, Трюшон, верните мне записку. Может, все-таки удастся выцарапать у капитана де Брезе бумаги, написанные Задирой Пьером, – будет лишнее доказательство.

Журналист вытащил листок и протянул виконту; тот еще раз посмотрел на строки, запоминая почерк, и спрятал.

– Вы правы, мерзко, – сказал Трюшон, – а только это жизнь, друг мой Сезар, жизнь, и ничего больше…

Виконт лишь качнул головой.

– Но и ничего меньше.

К полковнику он пошел сразу же. Де Дюкетт сидел в палатке и писал, но при виде мрачного лица Сезара прервал свое занятие.

– Что? Нашли?

– Если вы имеете в виду лейтенанта де Бриссона, то нет. Но теперь его стоит поискать немного тщательнее. Я уверен, это он.

– Маршал пока не сошел на берег. Как только Сент-Арно прибудет, пойдем к нему.

– А вы не можете выписать приказ об аресте?

– Не в своем полку? Нет. А посвящать командира двадцать седьмого линейного не имею никакого желания. Это дело сугубо внутреннее, и не стоит пока увеличивать круг заинтересованных лиц.

В чем-то Сезар был с ним согласен, но, с другой стороны, хотелось, чтобы все закончилось поскорее. Трюшон обещал дать кому-то из солдат двадцать седьмого денег, чтобы узнать сразу о появлении лейтенанта де Бриссона, если тот вернется в полк. Сезар не слишком бы на это рассчитывал. Похоже, Задира Пьер сбежал.

– Понадеемся, что капитан де Брезе станет разыскивать его как дезертира.

– Де Брезе не станет, – сказал полковник, возвращаясь к своим бумагам. – Он многое прощает де Бриссону. Задира Пьер – личность известная, не в последнюю очередь потому, что командир ему потакает.

– Ясно, – процедил Сезар. – Мне рассказать, как все произошло?

– Нет. Расскажете маршалу, тогда и я послушаю. А сейчас идите, ждите неподалеку, я вас позову.

Ждать пришлось долго. Несколько раз Сезара звали, однако лишь для того, чтобы второй адъютант выполнил очередной мелкий приказ. Маршал Сент-Арно сошел с корабля только вечером, тут же состоялось очередное заседание штаба, после чего де Дюкетт велел виконту идти с ним.

Давно стемнело, лейтенант де Бриссон так и не объявился, и Сезар понимал, что уже не объявится. Получение приказа в таком случае представлялось ему делом довольно бессмысленным – убийца наверняка имел возможность просчитать пути отхода. Что ж, свою задачу Сезар выполнил, узнал, кто застрелил капитана де Эмона, – а большего и не требовалось.

Маршал был не один, но когда доложили о приходе де Дюкетта и де Моро, приказал, чтобы все вышли. Сезар обменялся кивками с де Ларошем и вошел вслед за полковником в палатку маршала. Тут пахло болезнью, и Сент-Арно выглядел совсем иначе, чем при первой встрече несколько дней назад. Тогда у него был перерыв между приступами, сейчас же маршал считал часы, гадая, успеет или нет провести свое первое сражение в Крыму. Он сидел в кресле, но было видно, что держится Сент-Арно из последних сил.

– Докладывайте, – велел полковник Сезару, и тот заговорил – сжато и четко.

Он не сказал ни слова о Мадлене Шассе и Вивиане де Рюэль – эти женщины не имели никакого отношения к смерти капитана, только виделись с ним в тот вечер. Однако об Инесс де Кормье умолчать не удалось, ведь именно любовь к ней почти свела с ума де Эмона, из-за нее он стал совершать глупости, которые не нравились Задире Пьеру. Сезар изложил события того вечера, выпустив из рассказа визиты к Мадлене и Вивиане, и картинка словно бы легла на стол – мерзкая картинка с нарисованным на ней убийством.

– Потому я думаю, что виновен лейтенант де Бриссон, – закончил Сезар. – Все указывает на то. Их было три друга, и капитан де Эмон влюбился в жену одного из них, а Задира Пьер не одобрил – либо не нравилось ему это, либо мешало каким-то делам… В истории еще есть пробелы, но их нетрудно будет заполнить, допросив лейтенанта. Я так и не узнал имени его сообщника. Надеюсь, этот человек никому не причинит зла. Но угадать его невозможно, слишком много связей имелось у капитана де Эмона.

– Вы проделали большую работу, сударь, – проговорил маршал. – Позовите Максима.

Виконт выглянул из палатки и кликнул поджидавшего поблизости де Лароша; тот немедля вошел и остановился, ожидая распоряжений.

– Максим, садитесь и пишите приказ об аресте лейтенанта Пьера де Бриссона из двадцать седьмого линейного; дайте мне сразу, я подпишу. Эту бумагу отдайте лейтенанту де Моро. Пускай она у вас будет, – обратился маршал к Сезару. – Вы знаете преступника, при случае можете кликнуть солдат и показать приказ, вам подчинятся и арестуют его. Потом, Максим, вы напишете копию приказа и отнесете ее капитану де Брезе, передадите лично в руки.

– Я понял, – кивнул де Ларош, уселся и быстро заскрипел пером по бумаге; минуты через две он подал маршалу листок, и Сент-Арно трясущейся рукой подписал. Адъютант посыпал чернила песком, стряхнул, подул, поставил печать, сложил приказ и отдал Сезару.

– Благодарю, – произнес тот и убрал бумагу в карман.

– Вы оба свободны, – проговорил маршал, – но завтра после сражения придете ко мне, лейтенант де Моро.

Сезар удивился, но виду не подал.

– Слушаюсь.

Он вышел следом за полковником в звездно-полынную ночь; перемигивались костры, и кто-то неподалеку наяривал на расстроенной гитаре.

– Что же, Сезар, – улыбнулся де Дюкетт, – не зря вы сюда стремились. Видите, и ко двору пришлись.

– Не думал, что мои таланты пригодятся в армии, – честно сознался виконт.

– Полагали, у нас тут все по линеечке? Страстей не меньше, чем в Париже. Инесс де Кормье, м-да… – полковник вздохнул. – Бедный Жан-Себастьян, влюбиться так безнадежно! И погибнуть из-за этого, словно герой рыцарских саг.

Виконт подумал, что грязное убийство не слишком похоже на благородное рыцарское деяние, но, по своему обыкновению, промолчал.

Полковнику подвели коня, и де Дюкетт уехал осматривать лагерь. Сезара же окликнул вышедший из маршальской палатки де Ларош.

– Я иду в двадцать седьмой. Нам часть пути вместе шагать, пойдемте?

Они двинулись между палатками, обходя солдат и костры.

– Значит, Жана Задира убил? – спросил де Ларош после долгого молчания.

Виконт ожидал от него этого вопроса.

– Да. Похоже, он.

– Я ведь говорил Жану, чтоб с ним не знался! – отчаянно воскликнул де Ларош. – Но он, конечно, меня не слушал. Жан вообще никого не слушал, кроме самого себя. Связался… Не видел дальше своего носа. Не понимал, куда все это его заводит. Влюбился в недоступную, а потом изводил себя…

– Так вы знали? – удивился виконт.

Адъютант смутился.

– Знал. Только Жан просил меня хранить тайну.

– А про Вивиану де Рюэль не просил?

– Нет. Мадам де Рюэль была для него развлечением. А Инесс стала опасной страстью, – де Ларош вздохнул. – Что ему стоило выбрать ту любовь, которую ему предлагали? Но нет. Он не желал.

Капитан де Эмон, подумал Сезар, по всей видимости, был человеком, который не искал легких путей в жизни. Из верных друзей выбрал того, кто смог его убить, из женщин – не доступную, каких наверняка имелось в достатке, а ту, что никогда не стала бы ему принадлежать. Да еще жену другого своего друга. Вечная память капитану де Эмону, так плохо разбиравшемуся в людях.

Очень странно – ведь, казалось бы, подобный человек, способный заинтересовать столь непохожих между собою личностей, мог бы сделать верный выбор.

Но увы.

Сезар распрощался с де Ларошем и направился к себе; следовало выспаться перед завтрашним днем, тем более что проклятая лихорадка, судя по всему, возвращалась. Кристель встретила виконта у палатки, предложила ужин, но Сезар отказался и, раздевшись, сразу лег. Он смотрел на полотняную стенку, чувствовал, как начинают стучать зубы, и думал: если не удастся заснуть, придется читать.

Потом полог откинулся, Кристель забралась в палатку и затянула шнуровку изнутри.

– Сядьте. Выпейте, – она сунула виконту кружку, из которой пахло травами – почти как в степи.

– Что это?

– Вам поможет. Я же вижу.

Сезар пожал плечами и выпил; питье оказалось горячим, горьковатым, но не слишком противным. Отставив кружку, виконт увидел, что Кристель снимает башмаки.

– Что это ты задумала, милая?

– Лягу рядом с вами. Вам надо согреться. Вы дрожите, это нехорошо.

– А не боишься, что люди подумают?

– Мне все равно, – ответила она. – Подвиньтесь.

Сезар, тихо засмеявшись, послушался, Кристель легла рядом и обняла его горячими руками.

– Вот так, – сказала она. – Я вам добром отплачу. Спите.

И, как ни странно, он заснул.

Глава 19

Спусковой крючок

– Немедленно это в штаб! – полковник де Дюкетт сунул виконту пакет. – Быстрее!

Вот она, настоящая война, думал Сезар, стремительно разворачивая Галахада и с места пуская его в рысь, а затем и в галоп. Сражение еще не началось, но уже будто бы звучало во всех – ритмом барабанов, поступью солдат, маневрами войсковых соединений.

Было одиннадцать часов утра двадцатого сентября, и армия союзников готовилась нанести удар по русским войскам. С моря подходила эскадра, которая намеревалась разгромить левый фланг неприятеля, вставшего на том берегу реки Альмы. В союзном войске англичане, как и ожидалось, оказались слева, французы же – справа; лорд Раглан безропотно подчинился умирающему, но бесконечно сильному духом маршалу Сент-Арно, который, наверное, не помнил себя от восторга, дожив до сражения.

Сезар вез пакет как раз маршалу, в генеральный штаб; что находилось в пакете – не знал, да и не интересовался. Сейчас только виконт понял, что значит быть звеном в цепочке командования, когда множество офицеров взаимодействует между собою, ведя армию к победе. Сложнейший механизм, куда там любимому брегету с его тонкими потрохами.

Русская артиллерия заняла довольно выгодную позицию и уже сделала несколько пробных выстрелов, но ядра не долетали. Кроме того, русские, надеясь напугать союзников, подожгли около моря сад и деревню, только ничего тем не добились – дым сносило ветром на них самих. Проезжая мимо построенных, готовых к атаке полков, Сезар слышал, как солдаты зубоскалят на эту тему.

Он добрался до штаба, располагавшегося на вершине холма, откуда открывался вид на реку и высоты за нею, отдал пакет одному из адъютантов маршала и принялся ждать, не поступит ли каких-либо распоряжений. Сезар видел Сент-Арно в окружении офицеров, слышал громкие голоса, заметил генерала Боске, командующего дивизией, которому доверили правый фланг французской армии; генерал как раз выслушивал распоряжения маршала и величественно кивал. До виконта долетали обрывки фраз – об артиллерии, о господствующих позициях. Сент-Арно выглядел гораздо лучше, чем вчера, – война настолько вдохновила его, что теперь он был похож на выздоравливающего.

Рассматривая всех этих блестящих офицеров, Сезар гадал, кто из них доживет до вечера, и невольно вспомнил о Пьере де Бриссоне, который так и не объявился. Приказ все так же лежал у виконта в кармане, совершенно бесполезный. Посмотрев снова на маршала, Сезар увидел, что тот отдает какой-то пакет де Ларошу.

Адъютант быстрым шагом вышел из толпы офицеров и вскочил на коня, которого держал под уздцы солдат, и только тут заметил виконта.

– Доброе утро! – Они козырнули друг другу. – Великий день, лейтенант! – Де Ларош был весел. – За что станете биться?

– Простите? – не понял Сезар.

– На войну лучше идти, зная, за что дерешься. Добрая традиция, – конь у де Лароша был молодой и капризный, все пытался затанцевать, но лейтенант ему не давал. – Большинство солдат дерется за жалованье. Многие офицеры – за славу или же за Францию, которую любят, как невесту. А кто-то дерется за женщин. За кого вы?

Сезар подумал.

– Пожалуй, за любовь. Да, верно. За нее.

– Вам есть кого любить?

– Да, Ларош. А вам?

– Когда-то было, – Он пожал плечами. – Но это оказалось ошибкой. Сегодня я дерусь за себя, – он снова козырнул. – Прошу меня простить. Должен доставить срочный пакет лорду Раглану. Удачи вам, адъютант.

– И вам.

Де Ларош свистнул, пришпорил коня, только обрадованного таким оборотом дела, и уехал. Сезар смотрел ему вслед.

Что-то толкалось в голове, что-то неуловимое, и виконту, которого ночью так хорошо согрела спящая рядом Кристель, вдруг снова стало холодно.

«Удачи вам, адъютант».

Эхо слов, эхо прозвучавших фраз… Маршал указывает карандашом на карту. Солнце лезет во все щели. Де Ларош восторженно смотрит на Сезара.

«…Значит, вы вовсе не его адъютант? Это маска?»

Откуда он знал? Сент-Арно не успел Сезара полностью представить, сказал – виконт де Моро, он расследует дело…

Лепет листвы, охряная вода небольшой речки, упавшее дерево.

«…И все же другом он мне был, хотя и не таким славным, как я полагал иногда».

Ночь, пересказанная грубым голосом караульного.

«…Ты не хочешь принять эту любовь такой, какая она есть».

Звон голубой чашки о блюдце.

«…Сегодня ему сказали: женщины не умеют любить – только мужчины, страстно и безнадежно, а он не поверил…»

«…Мы должны сделать это, если хотим выжить. Пойдем со мной».

«…Но это оказалось ошибкой».

Сезар рванул из кармана сложенный листок – распоряжение об аресте лейтенанта де Бриссона, – рванул так, что едва не разорвал пополам, развернул стремительно и уставился на строчки, написанные легким, похожим на женский почерком.

«Надо сказать тебе нечто важное. В двадцать один за южным караулом».

Задира Пьер никогда не писал этой записки. Лейтенант де Бриссон понятия о ней не имел.

Когда виконт ударил Галахада шпорами под бока, резко разворачивая коня, кто-то, кажется, крикнул в спину:

– Лейтенант де Моро! Куда вы? Вернитесь!

Но он не мог остановиться.

Прошло меньше минуты с того момента, как де Ларош уехал от штаба, и вряд ли лейтенант успел удалиться на такое расстояние, чтоб его не догнать. Виконт не сомневался: в штаб лорда Раглана де Ларош сейчас не поскачет. Сегодня он дерется только за себя.

Виконт гнал коня, иногда громко кричал, распугивая людей с дороги; наконец позиции закончились, и потянулась степь – все та же степь. Лагерь оказался правее. Сезар присмотрелся, встав на стременах, и вдруг – словно проблеск! – увидел удаляющегося всадника.

Покойный Флоран, вечная ему память, был куда как хорош, когда дело касалось не только серебряных ложек, но и покупки лошадей. Галахад летел, словно бы не задевая земли копытами, и все же гулкий топот отдавался во всем теле Сезара. Всадник становился ближе и ближе, и вот он оглянулся – лишь для того, чтобы убедиться в погоне и пришпорить своего коня. Расстояние неуклонно сокращалось.

Когда оно сократилось до приемлемого, виконт вытащил заряженный пистолет, который носил с собою, и выстрелил с ходу. Конь де Лароша споткнулся и полетел кубарем в высокую золотую траву.

Когда Сезар подъехал, маршальский адъютант пытался выбраться из-под умирающей лошади и негромко, но с чувством ругался. Виконт остановил Галахада, одним движением соскользнул с его спины, не сводя с де Лароша дула второго пистолета. Приятно быть предусмотрительным.

– Руку из сумки выньте, – спокойно посоветовал виконт де Ларошу.

Тот повиновался, медленно отложив в сторону пистолет, которым едва не успел воспользоваться. Вытащил ногу из-под седла, встал, насмешливо глядя, и скрестил руки на груди.

– Что теперь? Догнали меня, убили мою лошадь. Как я отвезу пакет лорду Раглану?

– Вы не собирались это делать. Вы хотели дезертировать.

– Какая чушь. Попробуйте это доказать, и вас засмеют.

– Конечно, вы правы, – согласился виконт, – доказательств у меня нет.

Степь лежала вокруг – прекрасная, залитая солнцем; издалека летел гром русских пушек. Скоро полки пойдут в атаку. Горячее солнце облизывало лица, словно добрый пес.

– Доказательств того, что вы собрались дезертировать, у меня нет, – повторил Сезар, – зато есть доказательства того, что вы убили капитана де Эмона. И вот за это придется ответить.

Насмешливая улыбка не покидала лица де Лароша.

– Большей глупости в жизни не слышал. Жан был моим другом. А убил его лейтенант де Бриссон, несчастный пьяница. Вы сами это выяснили. У вас даже приказ есть.

– Да. Отличная бумага, этот приказ. Очень мне помогла.

Тут он впервые забеспокоился.

– Что вы имеете в виду?

– Я покажу ее маршалу. Ее и ту записку, которую вы прислали капитану де Эмону вечером первого августа. Записку о встрече за южным караулом.

– Вы не… – Он тут же взял себя в руки. – Не знаю ни о какой записке.

– Конечно, знаете. Вы долго ждали этой встречи. Она действительно очень много значила для вас. Вы были влюблены в него. Да, Максим?

Де Ларош побледнел так, что веснушки стали казаться черными пятнами.

– Вы… Не смейте так говорить!

– Я-то вам поверил, – продолжал Сезар, не меняя тона. – Вы сыграли передо мною этакого растерянного юнца, но вы вовсе не юнец, Максим. Вы человек умный, расчетливый и хладнокровный. Однако все же вы молоды, и чувства взяли над вами верх. Вы позволили себе сказать кое-что лишнее в разговоре со мной; как жаль, что я понял это только сейчас. Мой камердинер был бы жив.

– Послушайте, – произнес де Ларош. Он все еще был очень бледен. – Перестаньте говорить все это, и давайте разойдемся.

– Вы поедете со мной к маршалу, но сначала расскажете то, чего я не знаю. И нет смысла отпираться. Я знаю главное: вы были влюблены в капитана де Эмона, влюблены безнадежно и страстно, а когда решили сказать ему об этом, он отверг вас. И вы убили друга.

– Это самое абсурдное, что я слышал в своей жизни! – закричал де Ларош. Он опустил руки, пальцы сжались в кулаки. Конь у его ног, всхрапнув в последний раз, умер. – Вы не имеете никакого права обвинять меня, вы, проклятый сыщик!

– Сознавайтесь уже, – устало сказал виконт, – не люблю терять время.

– Это бред! Бред сумасшедшего! – продолжал кричать де Ларош.

– Вы не убийца по натуре, Максим. Капитан де Эмон довел вас до отчаяния, верно? Сказал нечто такое, что словно бы нажало на спусковой крючок. И вы застрелили друга из его же пистолета. О записке вы совершенно позабыли. Затем думали о ней, но, когда объявили, что капитан застрелился, решили – он ее уничтожил. А де Эмон спрятал ее, я нашел записку, и вы, узнав, что я веду это дело, начали тревожиться. Да, Максим? – Голос виконта стал вкрадчивым. – Он называл вас по имени, верно? Смеялся, пил с вами, хлопал по плечу, обнимал. Вы смотрели на него и мечтали, чтобы он стал вашим. А Жан-Себастьян развлекался с Вивианой де Рюэль, и это казалось вам таким мерзким, таким страшным! Как правило, мужчины одобряют любовные подвиги друг друга, особенно товарищи, так что вы должны были порадоваться за Жана-Себастьяна. Но вы не радовались – это вам было как ножом по сердцу. Он действительно признался вам, будучи пьяным. И говорил не только о Вивиане. Он сказал об Инесс – то, о чем вы подозревали, но не хотели этому верить. Капитан признался, что любит ее, что жить без нее не может, что мадам де Кормье – единственная женщина, ради которой он мыслит себя существующим. И вы поняли, что это так. Что он никогда не будет вашим. Никогда. Слышите? Даже убив друга, вы его не заполучили.

И спусковой крючок сработал – лейтенант де Ларош, брызгая слюной, заорал:

– Жан не умел ценить то, что у него было, слышите?! Это не любовь, то, что он за нее принимал! Это грязь! Вивиану он не любил, а Инесс, мерзкая рыба, не понимала, какое счастье свалилось на нее! Жан должен был уехать со мной! Я не хотел, не хотел, чтобы он достался кому-то еще, и он не достался, слышите?!

– Теперь слышу, – ровно сказал виконт.

Бриз, шедший с моря, колыхал траву – и она плыла волнами, золотистым продолжением моря. Гром пушек нарастал, слышался ор многих глоток и выстрелы, а здесь солнце прыгало смешным бликом по дулу пистолета.

Двое мужчин стояли друг напротив друга: один отвечал, второй задавал вопросы.

– Тем вечером вы прислали де Эмону записку и вызвали его на свидание. Он сначала отправился в трактир, где поссорился с Задирой Пьером. Лейтенант де Бриссон не был вашим сообщником, верно?

– Да, – после того как признание уже прозвучало, де Ларош будто выдохся и отвечал, словно механическая кукла. – Я его терпеть не мог. Пьяница, картежник, любитель падших женщин… Он дурно влиял на Жана. А тому нравилось его общество. Жана тянуло к людям порочным.

– Вы говорили, – удивительно, что при таких склонностях де Эмон не принял признание де Лароша. Впрочем, всему есть предел. – Капитан пришел за южный караул в условленное время. О чем вы беседовали?

– Я раскрылся ему, – в голосе де Лароша проскользнул слабый намек на обиду. – Все рассказал. Предложил уйти, пока холера и нас не забрала и пока маршал не умер. Он уже тогда болел, но сопротивлялся этому. Однако Жан пришел в ужас. Сказал, что я ненормальный, что он любит Инесс и никогда не сможет даже подумать о том… – Де Ларош запнулся. – Неважно. Он много наговорил. Я был терпелив, убеждал его, объяснял, что уехать сейчас – это единственный выход. Но нет – он ушел рассерженный. Я долго бродил по округе и думал, думал… Поздно ночью я решил еще раз попытать счастья. Пришел к его дому, заглянул в окно и увидел Жана с Пьером. Они пили, смеялись и вроде не ссорились совсем. Я разозлился и принялся ждать. Потом Задира ушел, и я постучался. Жан открыл мне и удивился. «Почему на тебе кровь?» – сказал я, а он грубо ответил, что это неважно, и спросил, зачем я пришел. «Ты должен выслушать меня, – произнес я, – позволь войти». И он неохотно впустил меня. В тот момент я не думал убивать Жана. Мы сели и начали говорить, и он вроде бы успокоился, я снова сказал ему, как люблю. Я повторил опять, что женщины не умеют любить. Только мужчины. Пусть подумает о своей Инесс. А он все мрачнел и мрачнел. И когда я попросил его уехать со мной, Жан стукнул кулаком по столу – он любил так делать – и рявкнул, что все уже решил. Утром он пойдет к полковнику де Дюкетту, с которым дружен, и спросит совета, как ему поступить, – ведь друг хочет дезертировать и склоняет его к этому. Или к маршалу отправится, ведь тот не знает, как его собираются предать. Жан сказал, уставившись мне в глаза, что я грязный извращенец, а не друг, и если я не уберусь сейчас же с его глаз, то он меня пристрелит. И стал оглядываться, бормоча что-то под нос и ища пистолет, а тот лежал на его мундире, брошенном в углу. Я взял оружие и спросил: «Ты это ищешь?» Он сказал: «Дай сюда», – а я вытянул руку и прицелился ему в лоб. Тут он побледнел, и я понял, что пистолет заряжен. «Скажи, Жан, – произнес я, – может, ты все-таки смог бы полюбить меня?» «Ты предатель, – ответил он, – всем сердцем тебя ненавижу». Тогда я выстрелил и лишь в следующий миг понял, что наделал.

Де Ларош облизнул пересохшие губы.

– Он упал. Я подумал, что выстрел кто-то слышал и надо быстро уходить. Я был словно пустой внутри. Ничего не стал делать, только вложил пистолет в руку Жана, в еще теплую руку… Наутро сказали, что он застрелился, был пьян. И я понял: меня никто не подозревает, а если бы вдруг что, то ведь с ним пил Задира Пьер.

– Почему вы остались в полку?

– Это было… вроде инерции. Я не понимал, куда мне ехать без Жана и зачем. Я… жалел, что убил его, но иногда не жалел вовсе. Мертвым он оставался со мной. Если бы он оказался жив, мне было бы все равно, что семья подумает, однако теперь… Я ждал первого большого сражения, чтобы исчезнуть во время него; никто не узнает, куда я делся, я стану свободен. Решат, что меня убили. Все почетно. А вы… зачем-то догнали меня.

– Вы пойдете со мною в лагерь, – буднично сказал виконт. – Не рассчитывайте, что вам удастся убежать. Если вздумаете выкинуть фокус, я прострелю вам ногу, затем свяжу вас и перекину через седло. Вы читали обо мне и знаете хотя бы приблизительно, на что я способен. В газетах далеко не все пишут, Максим. Я способен на гораздо большее.

Глава 20

Венский вальс

– Он не убийца по сути своей, – продолжал Сезар, глядя куда-то в ухо маршалу Сент-Арно – когда виконт смотрел в его холодные глаза, это сбивало с мысли. – Капитан де Эмон довел Максима до состояния, в котором не контролируешь то, что делаешь.

– Вы его оправдываете?

– Никоим образом. Его можно было бы оправдать, если б он пошел и сознался сразу. Но де Ларош предпочел остаться в тени.

– Дальше.

– Дальше просто, господин маршал. Полковник написал мне, и я приехал. Де Ларош забеспокоился; он рассказал мне кое-что, дабы сбить со следа, но так как делал это впервые, то немного прокололся. Максим уже знал, что я адъютант полковника, когда вы его позвали знакомиться, – откуда? Он подслушивал разговор между вами и полковником, когда вы решали, что меня нужно попросить об услуге – расследовать гибель де Эмона. Потом вечером, намереваясь выведать, что я затеваю, Максим пришел в «Первый бастион», куда его пригласил мой друг, журналист. Но на пороге столкнулся с Задирой Пьером, который уже набрался и полез на рожон – сгреб де Лароша за грудки и произнес: «Не стой у меня на пути, грязный извращенец! Капитан мне все сказал!» Максим забеспокоился – а что если де Эмон рассказал еще и о дезертирстве? Де Ларош попросил преданного ему солдата сделать вид, будто вы, господин маршал, за ним прислали, и тем самым обеспечил себе алиби; он ушел, потом вернулся и приготовился ждать. Максим хотел припугнуть де Бриссона, но получилось так, что я оказался с лейтенантом на улице вместе. У де Лароша было всего два заряженных пистолета, а ведь ему предстоял еще обыск в моей квартире – он желал знать, что я нашел, и его не оставляла мысль о записке, хотя Максим до конца не верил, что она есть. Выстрелив дважды и убедившись, что я пока занят, он поспешил ко мне на квартиру, (расположение комнат ваш адъютант выяснил заранее, когда приезжал с поручением), сломал дверь во флигеле, проник внутрь и наткнулся на Флорана. Пришлось убивать. Ножом де Ларош пользуется не слишком умело, потому мой камердинер умер не сразу. Максим быстро обыскал комнату, но ничего не нашел, написал слово «Предупреждение» на стене и удалился. Тогда он вновь успокоился, у меня имелось занятие на остаток ночи. А сам возвратился к кабаку, дождался, пока пьяный лейтенант де Бриссон выйдет оттуда, и под дулом пистолета оттащил его в пустующий дом, где запер в подвале и принялся допрашивать. Только Задира Пьер был ну очень пьян, а потому де Ларошу пришлось ждать до утра. Утром похмельный лейтенант только и мог что ругаться. Максиму пора было в штаб, и он ушел, оставив де Бриссона связанным в запертом подвале.

– Почему он его не убил?

– Я уже говорил. Ему не нравится убивать. Максим застрелил де Эмона, так как тот оскорбил его смертельно и отверг любовь; зарезал Флорана, потому что мой камердинер его увидел. Де Ларош подтвердил это: он собирался лишь оглушить слугу. А тут я, грешным делом решив, будто во всем виноват де Бриссон и его неведомый сообщник, составил прекрасную версию, которая вашего адъютанта полностью устраивала. И если бы не записка и не кое-какие брошенные им фразы, я мог бы не догадаться.

– Вы удивили меня, – проговорил маршал, и все надолго замолчали.

За стенами штабной палатки ликовал лагерь, праздновавший победу при Альме. Стояла уже глубокая ночь, однако веселье не прекращалось. Еще бы, потери союзников были не слишком велики, а русские отступили практически без боя. Больше всего досталось англичанам, которые потеряли кучу народу, пытаясь взять сложную высоту, но они и веселиться толком не умеют, красномундирники. То ли дело французы! Непристойные победные песенки долетали даже до палатки маршала.

– Вы были правы, Камиль, – сказал Сент-Арно мертво молчавшему де Дюкетту, – этот ваш виконт очень ловок. Вы не зря вызвали его сюда. Пожалуй, прежде чем я… – он замолчал. Не сказанное повисло в воздухе. – Я рекомендую вас, лейтенант де Моро, Канроберу как человека, способного распутывать подобные дела. Уверен, что он найдет вам занятие. Я подпишу приказ.

– Благодарю, маршал! – Сейчас Сезар ощущал лишь усталость, настоящая благодарность придет потом. Но в глубине души виконт знал: все получилось так, как он хотел. Головоломка сложилась.

– Что вы сделаете с де Ларошем? – хмуро спросил полковник.

– Из уважения к его семье трибунал будет закрытым, – ответил Сент-Арно. – Что он решит. Но за убийство и дезертирство кара одна. Вы знаете какая.

И снова надолго установилось молчание. Сезар сидел и думал, как любопытно иногда поворачивается колесо судьбы: для многих тысяч человек война только сегодня началась, а для него, виконта де Моро, она в чем-то закончилась.

И этот конец его маленькой личной войны – лишь начало чего-то большего.

На следующий вечер в честь победы при Альме для офицеров и их жен устроили танцы.

Сезар позвал Трюшона. На танцах они и увиделись – оркестр, состоявший из полковых музыкантов, настраивал инструменты, дамы хихикали и обмахивались веерами, офицеры щеголяли вычищенной формой. У Сезара тоже мундир оказался отчищен хоть куда – Кристель постаралась.

– Чтобы вы были самый красивый офицер, – произнесла она и тут почему-то засмущалась.

– Но ты ведь думаешь, что я не самый красивый офицер, – поддел ее Сезар.

– Ваша светлость…

– Не возражай мне. Кто самый красивый?

– Не скажу я вам! – буркнула Кристель. – Вы надо мной смеетесь!

– Ладно, не говори. Только у него тоже мундир нечищеный. Хочешь, сходи, предложи свою помощь.

Она покраснела еще больше и убежала.

Теперь лейтенант де Симон в очень, очень чистом мундире разговаривал с четой де Кормье. Инесс, прелестная в бледно-розовом платье, с поздней розой в волосах (и где добыла?!), смеялась, опираясь на руку мужа. Капитан де Кормье казался спокойным и… пожалуй, да. Счастливым. Вот как выглядит счастье.

«Хорошо, что он не знает», – подумал Сезар. Не знает, что друг вожделел его жену. Не знает, что ей пришлось пережить и как она осталась ему верной. А вот Инесс знает. Потому сегодня она смеется легко, очень легко.

Пока всем было только известно, что лейтенант де Ларош взят под стражу за убийство капитана де Эмона. Ни роль Сезара в этом деле, ни подробности пока не афишировались.

Виконт смотрел на счастливую Инесс де Кормье и молился, чтобы все это осталось тайной за семью печатями.

В тот момент Трюшон и явился.

– Вот зрю я льва, – провозгласил он, – и лев обозревает поле битвы, оставшееся за ним, и чувствует, что сыт.

– Это откуда? – поинтересовался Сезар.

– Ниоткуда. Сам сочинил. Получился бы из меня сказитель?

– Отвратительный.

– Никогда вы меня не хвалите, – пожаловался Трюшон, – все ворчите и ворчите. Что за мерзкая у вас натура.

– Хуже некуда, – рассеянно согласился Сезар. – Как ваши интервью?

– Благодарю, все прекрасно. «Ла Пресс» должна мне гонорар увеличить за такой материал. И вам спасибо, что слово держите.

Они стояли рядом и смотрели на толпу – офицеры флиртовали с дамами, сверкали драгоценные камни, вспархивали веера. Оркестр, настроив, наконец, инструменты, заиграл нечто воздушное, и пары закружились, словно листья в водовороте.

– Обещают венский вальс, – сказал Трюшон. – Пойду, что ли, отыщу себе даму. А вы будете танцевать?

– Возможно, позже.

– Перетрудились за эти дни?

Виконт пожал плечами.

– Я все думаю о капитане де Эмоне. Ведь я даже не знаю, как выглядел этот человек, подбросивший мне столько пищи для ума; я слышал, что он был красив, но даже мертвым его не видел. И жалею, что не могу сказать ему спасибо – за то, что он для меня сделал.

– Ого! – восхитился Трюшон. – А что он для вас такое сделал?

– Я вам расскажу как-нибудь потом, за ужином. Самое главное, пожалуй… Я сначала думал, что это дело о любви. Потом о дружбе. Затем уже, когда поймал де Лароша, думал, что это дело о предательстве и дезертирстве. Но, Ксавье, это все-таки оказалось дело о любви. И я начинаю подозревать, что так оно всегда и было.

– Так было – что?

– И это, и мое личное дело, пожалуй. Все стоит на любви. Абсолютно все.

– Самое время вспоминать об этом на войне, – саркастически заметил Трюшон.

– Именно здесь. Де Ларош заставил меня задуматься, спросив, за что я дерусь… Ну а вы?

– Что я? Я пишу статьи и дерусь за свободу печати.

– Да ну вас к черту.

– Перестаньте чертыхаться, иначе заслужите выговор от старшего офицера. А вот и он. Ваш полковник идет, – усмехнулся журналист, указывая куда-то в толпу.

И действительно, то был полковник де Дюкетт, оглядывавшийся в поисках кого-то; увидев, наконец, Сезара, он направился к нему быстрым шагом. Лицо полковника казалось странным.

– Что-то случилось, – негромко произнес виконт. Трюшон же словно засветился от любопытства по своей журналистской привычке.

Подойдя, полковник бросил отрывисто и без лишней прелюдии:

– Мне только что сказали. Час назад Максим де Ларош застрелился в арестантской палатке.

Трюшон присвистнул.

– Из чего?! Из собственной совести?!

– Из армейского пистолета, взятого в нашем арсенале. Номер полка с ручки содран, – по всей видимости, полковник был сильно огорошен новостью, так как не подумал о том, что разглашает ее при журналисте. – Откуда он его взял, неизвестно. Наверное, кто-то передал.

– Задира Пьер? – предположил Трюшон азартно. Журналисту ужасно нравилось играть в сыщика.

– Я его видел здесь недавно, – сообщил виконт. – Да вон он, танцует. Мне Задира сказал, что однажды мы непременно будем стреляться.

– Мог бы и поблагодарить, – заметил Трюшон, – вы его из подвала вытащили и сняли обвинение. Которое, впрочем, сначала ему и предъявили сами… М-да.

– К сожалению, это мог быть кто угодно, – сказал де Дюкетт, продолжая свою мысль. – Солдат, охранявший палатку, сознался, что покинул пост и на две минуты отошел по нужде. Видимо, тогда де Ларошу и передали пистолет. То ли доброжелатели, то ли друзья де Эмона. В любом случае результат мы имеем.

– Значит, трибунала не будет. Мне искать того, кто передал пистолет? – осведомился Сезар. Полковник помолчал, а потом сказал:

– Нет.

– Благодарю. Потому что я вряд ли его бы нашел.

– Такая история… – пробормотал де Дюкетт и добавил уже совсем другим тоном: – Завтра в семь чтобы были готовы. Мы движемся дальше.

– Слушаюсь.

Полковник отошел; дождавшись, пока он покинет пределы слышимости, Трюшон заметил:

– Ну и ну. Забавный конец истории.

– Почему я ничуть не удивлен? – вопросил Сезар неизвестно у кого, но ответил ему журналист:

– Потому что все произошло в духе времени. А вы уже почуяли этот дух. Ату их, ату!

– Ксавье, вы вроде не пьяны. Что за чушь вы несете?

– Не знаю, но она мне кажется непреложной истиной. Счастливый господин де Ларош! Он уже в аду, а нам ад только предстоит.

Виконт внимательно на него посмотрел – на сей раз журналист был серьезен.

– Думаете, баталия затянется надолго?

– Уверен. Маршал слишком слаб, чтобы продержаться долго, а без него неизвестно, сколько мы провозимся. Я бы позаботился о теплой одежде.

– Тьерри говорит, нам обещают шинели.

– А мне никто не обещает. Придется покупать самому.

Заиграли венский вальс; мягкая мелодия поплыла над импровизированной площадкой для танцев, и вновь закружились пары. Виконт скрестил руки на груди. Черт возьми, какое же все-таки дикое смешение мира с войной – как будто ночь и день соединили в одном бокале! И нигде так остро не чувствуется жизнь, как здесь.

– Добрый вечер, господа, – произнесла Вивиана де Рюэль, останавливаясь с ними рядом.

На ней было ослепительное красное платье; в нем она казалась языком пламени, взвившимся к небесам. В ушах и на шее у нее, словно звезды Млечного Пути, переливались драгоценности.

– Мадам де Рюэль, – Сезар поцеловал ей руку. – Вы прекрасно выглядите.

– Благодарю, – Комплимент она приняла равнодушно. – Вы танцуете венский вальс, виконт?

– Пока еще нет, мадам. Но когда его станут сегодня повторять, непременно станцую.

– Я запомню, – она собралась уходить, однако Сезар остановил ее:

– Вы слышали новость?

– Какую?

– Де Ларош застрелился.

– Вот как, – казалось, она не впечатлена. – Значит, Бог все-таки за нами присматривает, да, господин второй адъютант? – не дожидаясь ответа, Вивиана развернулась и пошла прочь – видимо, в поисках партнера, который все же составит ей компанию.

– Мадам! – окликнул ее Сезар.

Вивиана обернулась, вопросительно приподняв брови. За ее спиной пары кружились в венском вальсе.

– Вы случайно не теряли армейский пистолет с черной ручкой, с которой содран номер?

– Вам нужен пистолет, виконт? – ответила она холодно, ничуть не удивившись вопросу. – Отправляйтесь в полковой арсенал, там этой стреляющей мерзости предостаточно. Хорошего вечера, господа.

И она удалилась.

– Какова, а! – сказал Трюшон, с восхищением глядя ей в спину. – Думаете, это она посоветовала де Ларошу застрелиться?

Сезар пожал плечами.

– Кто ее знает. Я так уж точно не собираюсь допытываться. Пойдемте, Ксавье, выпьем.

– За его упокой?

– За наше здравие.

Эпилог

«Дорогая моя Ивейн!

Когда ты получишь это письмо, возможно, наши войска одержат еще одну славную победу, которая будет кровавым пером вписана в мировую летопись войн. Однако я немного сомневаюсь. Вот уже вторую неделю мы стоим под Севастополем, и по всему выходит, что осада затянется. Маршал Сент-Арно недавно скончался, что было воспринято многими как личная трагедия. Я понимаю этих людей. Новый главнокомандующий французской армией Канробер производит не такое сильное впечатление, как маршал Сент-Арно.

Прости меня, если я стану писать реже. Почта, говорят, скоро будет ходить не очень хорошо; приближается зима, а холода в России суровы. Надежды взять Севастополь быстро тают с каждым днем. Ты наверняка читала уже в газетах и о затопленных русскими кораблях, и об обстреле, что ведется с их бастионов. Этот город оказался крепким орешком. Похоже, мы окопались тут надолго.

А потому выраженное мною в предыдущем письме желание повидать тебя в Вене, взяв отпуск после того, как мы покорим Севастополь, становится если не насмешкой, то невыполненным обещанием; но я говорю, что исполню его, – хотя и придется, по всей видимости, подождать. Я напишу тебе, едва что-то узнаю. Пока я целыми днями разъезжаю вдоль линии наступления, и мне кажется, что я родился среди этих холмов, у этого все еще теплого моря. Обжился в полку, где меня уже держат за своего, и на ужинах у полковника де Дюкетта даже позволяю себе шутить и иронизировать. Иногда меня понимают. Можешь ты в это поверить?

Я – нет. Никогда не думал раньше, что такое событие, как война, когда-нибудь станет моим.

Я часто размышляю о капитане де Эмоне; странно, что, никогда не встречая этого человека, я посмертно записал его если не в друзья, то в хорошие приятели. Он не был ангелом во плоти, не был образцом безгрешности, и конечно, у живых нашлось бы в чем его упрекнуть – но мертвым упреки не адресуют. И остается лишь то, чем капитан де Эмон запомнился мне больше всего, – сильное чувство, ради которого он жил. Это было неправильно, как говорит Инесс де Кормье, по законам божеским и человеческим, и все же в чем-то я могу его понять. Капитан де Эмон любил так, как умел, а любил он сильно. Он совершил множество ошибок и ради своей любви поступал не всегда верно, однако она вела его по жизни, наполняла его самого и каждую его минуту, и это, наверное, самое главное, что нужно о нем помнить.

Я не перестану помнить это о нем, даже если все остальные забудут.

У меня мало общего с капитаном де Эмоном. Он был иным человеком, из тех, с кем я труднее всего схожусь и с кем вряд ли завел бы близкую дружбу. И потому вдвойне странно, что именно от него я научился этой его невероятной, целебной вере в самую жизнь. Не прочувствовал, но понял, проанализировав его поступки, узнав, как он жил и как умер. Понимая, в чем был прав и неправ он, я понял, в чем был прав и неправ я.

Я непременно расскажу тебе об этом, моя дорогая Ивейн, расскажу при нашей встрече в Вене, потому что такое в письмах не пишут. Даже в самых нежных.

Я не поеду в Париж, пока не завершится война. Так или иначе, я дал себе слово. Я не могу появиться там прежде – это оставит мое дело незаконченным, и я не буду ощущать себя цельным, даже если после возвращусь на поле битвы. Мое место сейчас здесь, со всеми этими людьми, и я останусь с ними, что бы ни случилось.

Бог да сохранит их, меня и Францию. Бог да сохранит тебя, дорогая моя Ивейн. Пока ты ждешь меня – я бессмертен».

Примечания

1

Де Дюкетт говорит о капитан-лейтенанте Василии Александровиче Стеценко, одном из героев Крымской войны, человеке уважаемом и геройском, адъютанте князя Меньшикова. Во время высадки союзных войск в Евпатории Стеценко действительно наблюдал за неприятелем, сообщая русскому командованию о его перемещениях.

2

Генри Робертсон – британский корреспондент газеты «Таймс», в 1807 г. посланный освещать события в континентальной Европе. Репортажи Робинсона из Германии и Испании (они продолжались до 1809 г.), в том числе о военных происшествиях, были просто британским «окном в Европу», поскольку усилиями Бонапарта островное государство находилось тогда в информационной блокаде.

3

Перевод Е. Глубоковой.

4

Один из самых популярных и дорогих парижских ресторанов.

5

Каждому свое (лат.).

Content

Жаклин Санд
Женщины французского капитана

Пролог

Глава 1 Письмо полковника де Дюкетта

Глава 2 Таинственная история с капитаном де Эмоном

Глава 3 Первое утро

Глава 4 Штаб

Глава 5 Доктор Прюно и его умозаключения

Глава 6 Ужин у полковника

Глава 7 Госпожа де Рюэль

Глава 8 Еще один друг

Глава 9 Любовь самых красивых

Глава 10 Страсть

Глава 11 Виконт начинает злиться

Глава 12 Настоящая любовь

Глава 13 Роковое влечение

Глава 14 «Первый бастион»

Глава 15 Флоран

Глава 16 Разбитая бутылка

Глава 17 Лагерь

Глава 18 Ночной разговор

Глава 19 Спусковой крючок

Глава 20 Венский вальс

Эпилог

Примечания