Джозефина ТЭЙ

ДОЧЬ ВРЕМЕНИ

Ни один факт не является вымышленным и любое совпадение неслучайно.

Правда — дочь времени.

Пословица

1

Грант лежал на высокой койке, заправленной белоснежным бельем, и глядел в потолок. Глядел, надо сказать, с отвращением, потому что уже давно мог бы с закрытыми глазами перечислить все трещины, из которых составил карту с реками, островами и континентами для своих нескончаемых мысленных путешествий. Он постоянно задавал себе самые разные задачки, искал спрятанные на чистом потолке лица людей, фигурки птиц и рыб. Делал в уме сложные математические расчеты и вновь открывал для себя мир детства. У него отняли все, кроме потолка, и он возненавидел его лютой ненавистью.

Не выдержав, Грант попросил Пигалицу как-нибудь передвинуть кровать, чтобы он мог заняться другой частью потолка, но оказалось, что это непоправимо нарушит симметрию в палате, а в больничной системе ценностей симметрия незначительно уступает чистоте, зато стоит намного выше сострадания. А вот что вне всякой конкуренции, так это невежество.

— Почему бы вам не почитать? — спросила Пигалица. — Смотрите, сколько новых дорогих книжек!

— На земле слишком много людей, и почти все что-нибудь пишут. Каждую минуту типографские машины печатают Бог знает сколько миллионов слов. Ужасно!

— Похоже, у вас опять начинается запор, — задумчиво произнесла Пигалица, которую на самом деле звали сестрой Ингхэм.

Грациозное создание ростом пять футов и два дюйма, похожее на ожившую статуэтку из мейсенского фарфора. Поднять ее Грант мог бы одной рукой, будь он на ногах, и его унижало даже не то, что Пигалица указывала ему, что и когда делать, но тот факт, что она крутила его, мужчину под шесть футов. А матрасами она манипулировала с беззаботной грацией жонглера. В отсутствие Пигалицы Грант переходил во власть Амазонки, богини с руками, напоминавшими ветви бука. Амазонка, или сестра Даррелл, была родом из Глостершира и каждую весну, когда зацветали нарциссы [1], изнывала от тоски по дому. (Пигалица же выросла в Литаме, в приюте Святой Анны, и не оставила места в своей жизни такой чепухе, как нарциссы.) У Амазонки были большие ласковые руки, большие ласковые коровьи глаза, с лица не сходило жалостливое выражение, при малейшем физическом усилии она начинала пыхтеть, как испорченный насос, — и все-таки ощущать себя невесомой пушинкой менее унизительно, чем неподъемной колодой.

Порученный заботам Пигалицы и Амазонки, Грант был прикован к кровати, потому что провалился в люк. И это тоже было унижением, естественным следствием которого стало пыхтение Амазонки и грациозные манипуляции Пигалицы. Падение в люк — величайшая глупость со всех точек зрения. Тогда Грант уже почти догнал Бенни Скола, но провалился в люк, и сейчас лишь мысль, что, ускользнув от него, Бенни прямиком попал в объятия сержанта Уильямса, несколько утешала сыщика.

Судья дал Бенни всего три года, к великой радости его клана, а хорошим поведением он может уменьшить и этот срок, тогда как в больнице, как себя ни веди, пролежишь, сколько положено.

Грант перевел взгляд с потолка на стопку книг в ярких обложках, о которых ему постоянно напоминала Пигалица. Верхняя, с прелестной фотографией молодой женщины в чем-то неправдоподобно розовом, содержала очередной ежегодный отчет Лавинии Фитч о страданиях героини, совершенной во всех отношениях. Судя по тому, что фоном для красавицы на обложке служил большой порт, нынешняя Валерия (Анжела, Сесилия или Дениза) была женой капитана.

«Пот и пахота» — опус в семьсот страниц Сайласа Уикли, вечно озабоченного тем, как бы его не обвинили в хорошем вкусе. Грант пробежал глазами несколько фраз и еще раз убедился в том, что Уикли есть Уикли: женщина лежит в комнате наверху и рожает одиннадцатого ребенка, ее муж лежит в нижней комнате со времени появления на свет девятого дитяти, старший сын, накачавшись спиртным, лежит в хлеву, старшая дочь лежит с любовником на сеновале, все остальные лежат в сарае. Протекает соломенная крыша, от навозной кучи поднимаются зловонные пары. Что-что, а навоз Сайлас никогда не забывает, и не его вина, что пары поднимаются вверх. Если бы ему показали пар, уходящий в землю, он бы и это описал.

Под книжкой Сайласа — упакованное в броскую обложку сочинение Руперта Ружа «Колокольчики на башмаках», смесь эдвардианских изысков с причудами барокко. Остроумие, с которым автор живописует порок, поначалу вызывает у читателя безудержный смех, но уже на третьей странице становится ясно, что Руперт — послушный ученик Джорджа Бернарда Шоу и пользуется приемом парадокса, открытым классиком, как самым простым и выгодным способом прослыть остроумным. Дальше читать неинтересно.

Зелёная ночь, красная вспышка выстрела — на обложке последней книжки Оскара Оукли. Бандиты у него цедят слова сквозь зубы, но слова эти, заимствованные из американских триллеров, не в силах выразить ни мысль, ни чувство, зато автор выдает полный набор блондинок, кастетов, головокружительных погонь и прочей чуши.

«Случай с пропавшим консервным ножом» Джона Джеймса, благодаря юридическим ошибкам на первых двух страницах, доставил Гранту несколько приятных минут, в течение которых он мысленно составлял автору язвительное письмо.

А вот о чем тоненькая голубая книжка в самом низу стопки, Грант никак не мог вспомнить. Кажется, что-то реальное, без художественных выкрутасов. О мухах цеце, о калориях, о сексе? Но даже тут все известно заранее. Неужели нет автора, который не следует раз и навсегда найденной формуле? Неужели никому больше не хочется хоть изредка менять пластинку? Конечно, авторы знают, чего ждет от них публика, которой подавай «еще одного Сайласа Уикли» или «еще одну Лавинию Фитч», словно какой-нибудь «новый кирпич» или «новую щетку для волос». Публике не нужна настоящая новизна. Она знает, чего хочет.

Отведя утомленный взгляд от пестрой стопки, Грант подумал, что неплохо бы перекрыть книжный поток минимум лет на двадцать. Или, например, ввести мораторий на романы. Или дать задание какому-нибудь Супермену изобрести луч, который остановит всех писателей. Тогда уж человеку, прикованному к постели, никто не пришлет подобной чепухи, и очаровательной мейсенской статуэтке не придет в голову требовать, чтобы он эту чепуху читал.

Услыхав, что открывается дверь, Грант не только закрыл глаза, но и мысленно отвернулся к стенке. Кто-то уже стоял возле него, но он решил быть непоколебимым, не желая ни глостерширского великодушия, ни ланкаширского жизнелюбия.

В затянувшемся молчании Грант вдруг ощутил едва уловимый чарующий аромат. Он посмаковал его и задумался. От Пигалицы пахло лавандой, от Амазонки — мылом и йодоформом, а этими духами L'Enclos Numero Cinq, несущими в себе полузабытый аромат всех полей Грасса, пользовалась только одна из его знакомых — Марта Халлард.

Грант приоткрыл один глаз. Так и есть. Марта наклонилась над ним посмотреть, спит он или нет, и в этой несколько неуверенной позе (если с Мартой вообще хоть как-нибудь сочетается слово «неуверенная») она разглядывала стопку совершенно новеньких нечитаных книг. В одной руке у нее были еще две книги, в другой — огромный букет белой сирени, и Грант задумался: принесла она сирень потому, что лишь ее считала достойной для украшения жилища в зимнюю пору (сирень царила в ее театральной уборной с декабря по март) или же цветы просто гармонировали с ее бело-черным туалетом. Марта показалась ему настоящей парижанкой, и, к счастью, в ее облике не было ничего от больницы.

— Я тебя разбудила, Алан?

— Нет, я не спал.

— Кажется, я принесла тебе то, что у тебя и так в излишке, — сказала она, пристраивая новые книги рядом с уже отвергнутыми. — Надеюсь, этим повезет больше. Неужели даже наша прелестная Лавиния тебя не увлекает?

— Не могу я читать.

— Очень болит?

— Очень. Только не нога и не спина.

— Тогда что?

— Как говорит моя кузина Лора, меня замучили колючки скуки.

— Бедняжка Алан! А Лора права. — Марта вынула нарциссы из слишком большой для них вазы и жестом, исполненным изящества, положила их в раковину, после чего поставила на их место сирень. — Конечно, хотелось бы, чтобы скука была великой усыпительницей. Но… Она не более чем глумливая букашка.

— Букашечное пустое место. Глумливое ничто. А ощущение, будто меня хорошенько отхлестали крапивой.

— Может, тебе что-нибудь попринимать?

— Чтобы стало ясно на душе?

— Чтобы проветрить мозги и заодно поднять настроение. Послушай, а не заняться ли тебе философией? Йогой, например? Хотя с твоим аналитическим умом вряд ли ты склонен к абстрактным построениям.

— Я уже думал об алгебре. У меня всегда было чувство, что в школе я мало ею занимался. Но я, кажется, слишком увлекся геометрией, изучая этот чертов потолок. Пожалуй, надо немного отдохнуть от математики.

— Ну а как насчет кроссвордов? Могу принести тебе целую книжку.

— Боже упаси.

— Ты мог бы и сам их составлять. Я слышала, это гораздо забавнее.

— Может быть. Но в каждом словаре несколько фунтов веса, и вообще я ненавижу справочники.

— В шахматы ты играешь? Что-то не помню. Не хочешь порешать шахматные задачки? Белые начинают и ставят мат в три хода.

— Шахматы я всегда любил чисто эстетически.

— Эстетически?

— В них все очень красиво. Слоны, пешки… Очень изысканно.

— Вот и прекрасно. Я принесу тебе… Ну, хорошо, хорошо, оставим шахматы в покое. Попробуй решить то, что до сих пор никому не удавалось.

— Ты подумала о нераскрытых преступлениях? Я знаю их все назубок, и ни в одном нельзя сделать сверх того, что уже сделано, тем более в моем положении.

— Да нет, при чем тут архивы Скотленд-Ярда? Я подумала, как бы получше сказать, о более классическом случае, о таком, что изумляет мир уже не одно столетие.

— Например?

— Скажем, письма из шкатулки.

— Нет, нет, только не Мария Шотландская!

— Почему? — спросила Марта, которая, как все актрисы, не могла устоять перед белой вуалью Марии Стюарт.

— Потому что меня еще могла бы заинтересовать порочная женщина, но глупая — никогда.

— Глупая? — Именно таким голосом Марта произносила монологи Электры.

— Очень глупая.

— Ах, Алан, зачем ты так?

— Носи она другой головной убор, никто бы о ней и не вспомнил. Именно ему она всем обязана.

— Ты думаешь, в панаме она любила бы менее страстно?

— Она вообще никогда не любила, тем более страстно.

Грант понял, что только долгие годы, проведенные в театре, и забота о лице, над которым она трудилась не меньше часа ежедневно, не позволили Марте выразить все ее возмущение.

— Интересно, почему?

— В Марии Стюарт было шесть футов, а слишком высокие женщины редко бывают сексуальны. Спроси любого врача.

И тут Грант задумался, почему все эти годы — с тех пор, как Марта записала его в свой резервный эскорт, — ему ни разу не пришло в голову соединить ее пресловутую уравновешенность с ее ростом. К счастью, Марте было не до параллелей, поскольку ее мысли были поглощены любимой королевой.

— Так, может быть, она и мученицей не была?

— Мученицей чего?

— Веры.

— Она была мученицей своего ревматизма. Выходя замуж за Дарнлея, она обошлась без разрешения папы, а бракосочетание с Босуэлом проходило по протестантскому обряду.

— Сейчас ты скажешь, что она и пленницей не была.

— Беда в том, что тебе мерещится комнатка с зарешеченными окошками где-нибудь на чердаке и преданная старушка, которая постоянно молится вместе с королевой. А на самом деле у нее сначала была свита в шестьдесят человек, и она ужасно переживала, когда ей оставили «всего» тридцать человек, да и потом чуть не умерла от огорчения, оставшись с двумя секретарями-мужчинами, несколькими женщинами для услуг, вышивальщицей и одним-двумя поварами. Кстати, Елизавета платила им из собственного кошелька. Она платила двадцать лет, и двадцать лет Мария Стюарт сторговывала шотландскую корону любому европейцу, готовому начать революцию и вернуть ей трон, который она потеряла, а если повезет, то и трон Елизаветы.

Грант взглянул на Марту и удивился тому, что она улыбается.

— Теперь их меньше? — спросила она.

— Кого?

— Колючек. Он рассмеялся.

— О да. Я не вспоминал о них целую минуту. Все-таки одно доброе дело, которое можно записать на счет Марии Стюарт.

— Откуда ты о ней столько знаешь?

— Когда-то, еще в школе, писал эссе.

— И она тебе не понравилась?

— Мне не понравилось то, что я о ней узнал.

— Ты не считаешь ее трагической личностью?

— Как раз считаю, только совсем по другой причине. Ее трагедия в том, что она, королева, родилась со взглядами провинциальной домохозяйки, которой хочется одержать верх над миссис Тюдор с соседней улицы. В сущности, нет ничего забавнее и безобиднее. Такое может привести разве лишь к тому, что окажешься по уши в долгах, но это уж кому как нравится. Если же подобной домохозяйке подвластно целое королевство, беда неминуема. Отдавать в заклад страну с десятимиллионным населением ради того, чтобы одержать верх над королевой-соперницей! Неудивительно, что Мария Стюарт печально закончила свою жизнь, — сказал Грант и замолчал, что-то обдумывая. — Она была бы лучшей на свете учительницей в школе для девочек.

— Что ты говоришь!

— Я не имел в виду ничего плохого. Коллеги бы ее любили, дети обожали. Она занимала не свое место, и в этом ее трагедия.

— Ладно, ладно. Не хочешь, не надо. Какие там еще у нас исторические загадки? Железная маска?

— Ничего не помню, но человек, не сорвавший с себя жестянку, меня не интересует. И вообще меня не интересует человек, лица которого я не вижу.

— Ах да. Как это я забыла о твоей страсти к лицам? Кстати, у Борджиа есть замечательные лица, и ты мог бы найти для себя не одну задачку. А Перкин Варбек? Толкаешь его туда-сюда, а он все на месте. Помнишь, есть такая игрушка?

Дверь приотворилась, и в проеме показалось родное домашнее лицо и неизменная, а потому тоже ставшая родной шляпка миссис Тинкер, которую Грант помнил со времени своего первого появления в ее доме. Он просто не представлял свою домоправительницу в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, потому что она иногда упоминала о «моей синей шляпе», но то было нечто необыкновенное во всех смыслах, и на Тенби-корт в доме 19 миссис Тинкер в ней никогда не появлялась. Синяя шляпка служила мерилом значительности происходящего, и миссис Тинкер надевала ее в особых случаях. («Вам понравилось, Тинк? Как там было?» — «Нет, не стоило надевать синюю шляпу».) Она надевала ее в день свадьбы принцессы Елизаветы, ею отмечены некоторые другие события в королевском семействе, а также короткий репортаж в хронике: герцогиня Кентская перерезает ленточку… В общем, этот головной убор служил для оценки явлений, достойных надевания «моей синей шляпы».

— У вас гости, — сказала миссис Тинкер. — Я уже собралась уйти, но мне показалось, будто я узнала голос. Тогда я сказала себе: «Это всего-навсего мисс Халлард», — и вот решила войти.

Как всегда, миссис Тинкер принесла множество бумажных пакетов и пакетиков и еще маленький букетик анемонов. С Мартой она поздоровалась, как равная с равной, и Грант вспомнил, что в свое время она служила костюмершей и потому не испытывает благоговения перед театральными богинями. Потом она искоса взглянула на великолепную сирень, расцветавшую под руками Марты, не видевшей лица миссис Тинкер. Однако, заметив анемоны, Марта ловко разыграла сценку, словно год ее репетировала.

— Я выбрасываю кучу денег, чтобы порадовать тебя белой сиренью, а миссис Тинкер приносит полевые лилии и сводит на нет все мои усилия.

— Лилии? — недоверчиво переспросила миссис Тинкер.

— Они красивее Соломона, который во всей славе своей никогда не одевался так, как любая из них. А они не трудятся и не прядут. [2]

Миссис Тинкер бывала в церкви только на свадьбах и крестинах, но принадлежала к тому поколению, которое еще посещало воскресные школы, поэтому с любопытством взглянула на пучок славы, зажатый у нее в руке.

— Вот оно что. Не знала. Так гораздо интереснее. А я всегда думала, что они сродни чертополоху, который растет вдоль любой канавы. Стоят они все-таки дороговато, а выглядят так себе. Значит, они бывают разного цвета? А почему в магазине об этом не говорят? И почему их называют лилиями?

Женщины обсудили перевод слова «анемон» и неточности в Писании («Я всегда удивлялась, зачем хлеб на воде», — сказала миссис Тинкер), и злополучный момент встречи был забыт.

Они все еще были заняты Библией, когда в палату вошла Пигалица с цветочными вазами. Грант обратил внимание, что они не годились для анемонов и, следовательно, предназначались для сирени, служили как бы паролем к дальнейшему диалогу, но Марту не интересовали женщины, если только она в данный момент не испытывала в них нужды, и такт, который она проявила в отношении миссис Тинкер, был всего лишь avoir faire [3], годами выработанным рефлексом. Из величины социальной Пигалица была переведена в величину функциональную, и ей ничего не оставалось, как собрать выброшенные в раковину нарциссы и молча поставить их в вазу, а Грант впервые за долгое время наслаждался прекраснейшим в мире зрелищем — притихшей Пигалицей.

— Все, — сказала Марта, кончив колдовать над сиренью и поставив вазу так, чтобы он мог любоваться трудами ее рук. — Я ухожу и оставляю тебя на попечение миссис Тинкер. Пусть ни один пакет не будет обойден твоим вниманием. Дорогая миссис Тинкер, не может быть, чтобы ни в одном из них не было ваших знаменитых «холостяцких пуговиц».

Миссис Тинкер зарумянилась.

— Вам они нравятся? У меня здесь совсем свеженькие, прямо из духовки.

— Конечно, потом мне придется немножко поголодать, ваши кексики смертельно опасны для талии, но я не в силах удержаться. Всего парочку. Сегодня в театре я устрою себе роскошный чай. — Марта не спеша отобрала себе два кекса («я люблю порумяней») и положила их в сумку. — Аи revoir. [4] Через пару дней загляну, и мы займемся вязанием. Ничто так не успокаивает, как вязание, правда, сестра?

— Правда, правда. Многие мужчины, заболев, начинают вязать. Им кажется, будто за вязанием быстрее летит время.

Послав Гранту воздушный поцелуй, Марта ушла в сопровождении преисполненной почтительности Пигалицы.

— Я бы очень удивилась, если бы мне сказали что-нибудь путное об этой девчонке, — раскладывая пакетики, сказала миссис Тинкер, и ясно было, что говорила она не о Марте.

2

Марта пришла через два дня, но не принесла ни спиц, ни шерсти. Она впорхнула в палату вскоре после ленча в модной шляпе а-ля казак, сдвинутой набок с обдуманной небрежностью, которая, по-видимому, заставила ее на несколько минут задержаться у зеркала.

— У меня совсем нет времени, дорогой. Бегу в театр. Сегодня дневной спектакль. Господи, спаси и помилуй! Ну, кто придет, кроме прислуги и дураков?! Так нет, гони играный-переиграный спектакль, в котором слова уже потеряли для нас всякий смысл. Мне уже кажется, мы от него никогда не отделаемся. Ужасно! Одно и то же, одно и то же! Вчера Джеффри заснул в середине второго акта. Будто его кто выключил. Я подумала, не случился ли с ним удар. А потом он сказал, что совершенно ничего не помнит.

— Провал в памяти?

— Да нет. Нет же. Он все делал автоматически, говорил, двигался, а сам в это время думал о другом.

— Судя по тому, что пишут критики, это не такое уж редкое явление.

— Сказать честно, не редкое. Джонни Гарсон, например, будет рыдать у кого-нибудь на груди, но если спросить, тотчас немедленно и совершенно точно ответит, сколько у него наличными. Но это не то. Не половина же действия! Представь, Джеффри выгнал из дома сына, поругался с любовницей, обвинил жену в связи со своим лучшим другом — и все это, думая совершенно о другом.

— О чем же?

— Говорит, решал, сдать или не сдать Долли Дакр квартиру на Парк-лейн, потому что Латимер, который теперь губернатор, продает свой особняк в стиле Карла II на Ричмонд-стрит. А Джеффри хочется его купить. Он знает, что там нет ванных комнат, поэтому прикидывал, не переоборудовать ли ему под ванную маленькую комнату с китайскими обоями, которые очень украсили бы дальнюю комнату на первом этаже, отделанную панелями викторианской эпохи. К тому же он еще не знает, в каком там состоянии водопровод и канализация, и хватит ли у него денег на полную замену труб и всяких там раковин. И вот, размышляя о кухонной плите и кустарнике у ворот, он вдруг обнаружил, что произносит монолог перед девятьюстами восьмьюдесятью семью зрителями… А, одну книжку ты все-таки осилил.

— Да, это о горах; не книжка, а подарок судьбы. От картинок не оторвешься. Знаешь, только горы могут так наглядно показать перспективу.

— А звезды?

— Нет. Звезды делают из нас амеб. Они отбирают у нас гордость и уверенность в себе. А снежная гора дает верную оценку человеческому бытию. Я лежал тут, разглядывал картинку и благодарил Бога, что не карабкаюсь на Эверест. Больничная койка показалась мне раем. Тепло, спокойно, безопасно. А Пигалица и Амазонка — просто высшее достижение цивилизации.

— Вот тебе еще картинки.

Марта разорвала конверт и высыпала Гранту на грудь несколько фотографий.

— Что это?

— Лица, — сказала она, не скрывая своего удовольствия. — Полным-полно лиц. Мужчины, женщины, дети. На любой вкус.

Грант взял одну фотографию. С портрета пятнадцатого века на него смотрело женское лицо.

— Кто это?

— Лукреция Борджиа. Правда, похожа на гусыню?

— Что-то есть… Ты думаешь, с ней связана некая тайна?

— Конечно. Кто знает, может, она была соучастницей брата, а мы жалеем ее как слепое орудие в его руках.

На следующем снимке был запечатлен портрет мальчика в платье конца восемнадцатого века. Внизу с трудом можно было прочитать: «Людовик XVII».

— А это прелесть , а не тайна, — сказала Марта. — Дофин. То ли ему удалось спастись, то ли он умер в неволе.

— Где ты их раздобыла?

— Вытащила Джеймса из «Виктории и Альберта», и он отвез меня в магазин. Без него я не справилась бы, а ему все равно нечего делать.

В этом вся Марта. Если государственный служащий — еще и драматург и специалист по портретам, он должен с радостью бросить работу и бежать с ней по магазинам.

Грант рассматривал портрет елизаветинской эпохи, на котором был изображен мужчина в бархате и жемчугах. На обратной стороне фото значилось, что это граф Лестер.

— Вот он какой был — Елизаветин Робин, — сказал он. — В первый раз его вижу.

Марта тоже взглянула на немолодое одутловатое лицо.

— Мне только что пришло в голову, — задумчиво проговорила она, — одна из главных исторических трагедий заключается в том, что художники слишком поздно пишут портреты знаменитых людей. Наверняка Робин был очень хорош собой. Говорят, Генрих VIII в молодости был ослепительно красив, а что от него осталось? Портрет, который годен разве лишь на игральную карту. Зато мы знаем , каким был Теннисон до того, как отрастил свою ужасную бороду. Ладно, я должна бежать, а то опоздаю. Слишком много народу было на ленче в «Благ», и я никак не могла уйти пораньше.

— Надеюсь, ты его очаровала, — сказал Грант, многозначительно глядя на ее шляпу.

— Конечно. Она хорошо разбирается в шляпах. Хватило одного взгляда.

— Она?!

— Ну, естественно, Маделин Марч. И это я пригласила ее на ленч. Что тебя удивляет? Да ты еще и бестактен к тому же! Я хочу, и тебе следовало бы об этом знать, чтобы она написала для меня пьесу о леди Блессингтон. Но там было столько народу, что, по-моему, я не произвела на нее должного впечатления. Ничего. Зато я прекрасно ее накормила и вспомнила, что Тони Биттмейкеру пришлось кормить семерых. Вино текло рекой. А ты думаешь, он почему еще держится?

После ее ухода целый день он рассматривал фотографии и не замечал, как идет время. Грант начал изучать человеческие лица задолго до службы в Скотленд-Ярде, потом это увлечение стало не только доставлять ему удовольствие, но и помогать в работе. Как-то раз, еще в самом начале, он попал на опознание вместе со своим начальником. К делу они не имели никакого отношения, оба были случайными зрителями, но решили остаться и внимательно следили за тем, как мужчина и женщина по очереди проходили вдоль шеренги из Двенадцати чем-то похожих друг на друга мужчин, выискивая того, которого следовало опознать.

— Кто, как вы думаете? — спросил шеф.

— Не знаю, — ответил Грант, — но догадаться нетрудно.

— Да? Который же?

— Третий слева.

— В чем его обвиняют?

— Понятия не имею. В первый раз его вижу, — сказал Грант и удостоился недоверчивого взгляда начальника.

После опознания одиннадцать мужчин сразу же отошли в сторону и стали поправлять воротнички и галстуки перед выходом в тот мир, который они ненадолго покинули, чтобы помочь правосудию. И только один не тронулся с места — третий слева. Он дожидался конвоя и возвращения в камеру.

— Черт возьми! — не скрыл удивления шеф. — Один шанс из двенадцати. Здорово! Грант узнал вашего подопечного! — обратился он к стоявшему неподалеку инспектору.

— Вы его узнали? По-моему, он попался в первый раз.

— Да нет, я его никогда не видел и не имею ни малейшего представления, чем он занимается.

— Тогда как вы его узнали?

Грант медлил с ответом, потому что не знал, как объяснить. Ведь проще всего сказать: «У этого человека такое-то и такое-то лицо, следовательно, он преступник». Однако все дело в том, что вычислил он его почти интуитивно, значит, ответ прятался в подсознании. Изрядно помучившись, Грант объявил:

— Только у него не было на лице морщин.

Шеф и инспектор рассмеялись. Но Грант, впервые проверявший свою интуицию логическим анализом, понял ее механизм.

— Может быть, звучит глупо, но… Если у взрослого человека лицо без морщин, это обязательно идиот.

— Но Фирман не идиот, уж поверьте, — перебил его инспектор. — Очень смышленый парень. Точно.

— Вы правы. Я только хотел сказать, что идиоту не свойственно чувствовать себя ответственным за что-либо. Он — эталон безответственности. Все мужчины, что были тут, лет тридцати, и только у одного из них безответственное лицо. Поэтому я его и отметил.

Потом в Скотленд-Ярде долго шутили, что Грант «берет преступников на глазок». А помощник комиссара один раз даже поддразнил его:

— Вы что же, считаете, что у преступника особое лицо?

Грант поспешил его заверить, что как раз нет, совсем наоборот:

— Если бы все преступления были одинаковые, тогда, сэр, такое могло бы быть, но мы знаем, что у нас океан преступлений и душа человеческая необъятна, как океан. Если полицейскому придет в голову заняться систематизацией лиц, он просто-напросто утонет в бумажках. Все знают, как выглядит сексуально озабоченная женщина на Бонд-стрит между пятью и шестью часами вечера, тогда как самая известная в Лондоне нимфоманка по виду святоша из святош.

— Да нет, в последнее время она слишком много пьет.

Собеседник Гранта сразу понял, о ком речь, и разговор перешел на другую тему.

Интерес Гранта к лицам усиливался и стал походить на целенаправленное исследование. Он постоянно занимался сбором данных и их сравнительным анализом. Он был уверен, что систематизировать лица по группам невозможно, но это, однако, не могло помешать характеристике конкретного лица. Проглядывая в газете репортаж с фотографиями действующих лиц о каком-нибудь нашумевшем процессе, Грант ни разу не спутал судью и подсудимого. Случалось, он мог заподозрить подсудимого в адвокате, ибо адвокат ничем не отличается от всего остального человечества, так же порочен и жаден, как все люди. Только судья всегда выглядит честным и беспристрастным. В парике или без парика, он всегда остается судьей.

Мартин Джеймс, вытащенный Мартой в магазин из своей «дыры», несомненно, получил удовольствие сам и доставил удовольствие Гранту, который не скучал ни минуты до самого прихода Пигалицы. Она принесла чай, и Грант принялся собирать фотографии, разбросанные по всей постели, как вдруг обнаружил одну, ускользавшую от его внимания.

Она была сделана с портрета мужчины лет тридцати пяти — тридцати шести, с худым бритым лицом, в бархатном берете и камзоле с прорезями по моде конца пятнадцатого века. Богато украшенный жемчугом воротник и кольцо, которое он как раз надевал на мизинец правой руки, дополняли картину. Но взгляд мужчины был устремлен не на кольцо, а в пространство.

Из всех портретов этот показался Гранту самым значительным. Художник словно хотел и не мог перенести на холст нечто неподвластное его таланту. Ему не удалось выражение глаз, притягивавшее к себе и непонятное. Не удался подвижный тонкогубый рот. Зато он мог бы гордиться высокими скулами, провалами щек, выступающим подбородком.

Грант не переворачивал фотографию, увлекшись необычным лицом. Кому оно принадлежало? Судье? Солдату? Королю? Этот человек привык к грузу ответственности, и если был облечен властью, то относился к ней серьезно. Он был в высшей степени честен. Склонен к сомнениям. Стремился к совершенству. С легкостью принимал решения и увязал в мелких делах. Вероятно, он часто болел в детстве, поскольку смотрит на мир не так открыто, как люди, которые росли здоровыми. Хотя у него и не взгляд калеки, он явно нездоров (язва желудка?). Художник тоже это понял и сумел передать. Припухшие веки, как у заспавшегося ребенка, нездоровая кожа, взгляд старика на молодом лице.

Грант перевернул фотографию.

На обратной стороне он прочитал: «Ричард III. Портрет кисти неизвестного художника. Национальная портретная галерея».

Ричард III.

Вот оно что. Ричард III. Горбун. Чудовище, которым пугают детей. Само его имя давно сделалось нарицательным.

Грант снова вгляделся в лицо. Почему же художнику не удались глаза? Что он увидел в них? Муки совести?

Грант долго не мог оторваться от удивительных глаз на портрете, продолговатых и близко посаженных, от чуть насупленных бровей, как у человека, озабоченного множеством проблем, но в то же время чрезвычайно порядочного. Сначала Гранту показалось, что человек на портрете пристально разглядывает его, однако немного погодя он понял: это не так, мысли Ричарда III витают где-то далеко отсюда.

Уже и Пигалица вернулась за подносом, а Грант все глядел на портрет. Давно ему не было так интересно. В сравнении с открывшимися сейчас глубинами даже Джоконда показалась бы не более чем манекенщицей, рекламирующей готовое платье.

Пигалица увидела нетронутую чашку, провела рукой по остывшему чайнику для заварки и надула губки, словно говоря: «Что, мне делать больше нечего, как зазря таскать подносы с чаем?»

Грант показал ей фотографию. Если бы этот человек лежал у нее в палате, что бы она о нем сказала?

— Печень, — решительно заявило это современное чудо из жесткого крахмала и светлых кудряшек, повернулось и покинуло палату, подчеркнутым перестуком каблучков выражая Гранту свое неудовольствие.

Рассекая воздушные волны, поднятые Пигалицей, вошел добрый и немного легкомысленный хирург. Он несколько минут разглядывал фотографию, потом сказал:

— Полиомиелит.

— Детский паралич? — переспросил Грант и тотчас вспомнил, что у Ричарда III сохла рука.

— Кто это?

— Ричард III.

— Правда? Очень любопытно.

— Вы знаете, что у него высохла рука?

— Да? Нет, не помню. Кажется, он был горбатым.

— И это тоже.

— Зато я помню, что он родился с полным набором зубов и ел живых лягушек. Кажется, я не ошибся в диагнозе.

— Удивительно. А почему именно полиомиелит?

— Если честно, не знаю. Вероятно, из-за выражения лица. Такое всегда бывает у больного ребенка. Но если он родился горбатым, я мог ошибиться. А художник-то вроде горб не нарисовал?

— Да нет. Художники, работавшие при дворе, были людьми тактичными. Только во времена Кромвеля начали писать портреты «со всеми бородавками». [5]

— Что касается меня, — сказал хирург, привычно осматривая шину на ноге Гранта, — то я считаю, что Кромвель изобрел снобизм шиворот-навыворот, от которого мы все сегодня страдаем. «Я самый обычный человек, самый-самый обычный, во мне нет ничего такого». Заодно нет умения себя вести, соблюдать приличия. — Грант видел, с каким нескрываемым интересом врач ущипнул его палец. — Эта болезнь пострашнее многих. Чудовищное извращение. Кое-где в Штатах доходит до того, что политическая карьера может рухнуть из-за не так повязанного галстука или пиджака не того покроя. Ерундистика. Идеал — когда все на всех похожи. Ну что ж, вроде поправляемся, — заключил он, закончив обследование большого пальца на правой ноге Гранта. — А все-таки любопытно, болел он полиомиелитом или нет? Наверное, болел, судя по руке, — размышлял хирург, не двигаясь с места. — Очень любопытно. Портрет убийцы. Как по-вашему, похож он на убийцу?

— Нет. Знаете, убийства бывают самые разные, но ни один из убийц, которых я помню по собственной практике или по занятиям в архиве, не похож на него.

— Несомненно, он hors concours [6] среди своих. К тому же ему были неведомы угрызения совести.

— Да.

— Мне довелось видеть, как его играл Оливье. Он показал захватывающую картину абсолютного зла. Все время балансировал на грани гротеска, но ни разу не оступился.

— Взяв в руки этот портрет, вы не подумали, что перед вами преступник? — спросил Грант.

— Нет, — ответил хирург. — Я подумал: этот человек болен.

— Странно, не правда ли? И я тоже. А потом я прочитал, кто это, и теперь не могу не видеть в нем преступника.

— Мне кажется, злодейство, подобно красоте, не существует без зрителя. Ну, хорошо, я еще загляну к вам на этой неделе. Сильных болей не бывает? — И он ушел, добрый и легкомысленный врачеватель.

Грант никак не мог отложить в сторону фотографию (его самолюбие было всерьез задето: принял за судью одного из самых страшных преступников всех времен, не распознал убийцу под благообразной внешностью) и еще долго упрекал себя за некомпетентность, пока ему не пришло в голову, что принесенная Мартой фотография не что иное, как иллюстрация к очередной исторической загадке.

Но что за тайна связана с Ричардом III?

И Грант вспомнил: Ричард убил своих племянников, но никто не знает как. Они просто исчезли, когда, если он правильно помнит, Ричарда не было в Лондоне. Он послал к ним кого-то. Однако все это одни догадки. Уже при Карле II нашли два скелета под какой-то лестницей и перезахоронили их. Решили, что это и есть принцы, хотя не было никаких доказательств.

Удивительно, до чего же плохо мы знаем историю, даже получив хорошее образование. Ему известно о Ричарде лишь то, что он был младшим братом Эдуарда IV. Эдуард же был красавцем блондином, шести футов ростом и пользовался грандиозным успехом у женщин. Ричард захватил трон после его смерти, хотя у Эдуарда были прямые наследники, которых горбун убил как соперников. Еще Грант помнит, что Ричард погиб в битве при Босуорте, перед смертью приказывал привести коня и был последним в своем роду, в роду Плантагенетов.

Любой школьник, переворачивая страницу с описанием жизни Ричарда III, испытывает облегчение, потому что от бесконечных перипетий войны Алой и Белой розы переходит к скучной, но легко запоминаемой истории Тюдоров.

— У вас случайно не сохранился учебник истории? — спросил Грант Пигалицу, когда она зашла к нему вечером.

— Учебник истории? Нет. Зачем он мне?

Хотя этот риторический вопрос не требовал ответа, молчание Гранта показалось ей обидным.

— Если вам вправду нужен учебник истории, — сказала она чуть погодя, — спросите у сестры Даррелл, когда она придет с ужином. По-моему, она таскает за собой все учебники. Они у нее в комнате на полке.

Похоже на Амазонку! Наверно, все еще скучает по школе, недаром она сама не своя, когда зацветают нарциссы. Едва дождавшись ее появления с тушеным ревенем и творожным пудингом, Грант в первый раз смотрел на ее неуклюжую фигуру почти с приязнью. Сейчас он видел в ней не чересчур крупную женщину с тяжелым дыханием, а возможную обладательницу вожделенной книги.

— О да. Учебник истории. У меня их даже два. Я любила школу, вот и сохранила все учебники.

Грант с трудом удержался, чтобы не спросить, не хранит ли она заодно и своих кукол, но вовремя одернул себя.

— Правда-правда, я любила историю, — лепетала Амазонка. — Любила больше всех других предметов, а мой любимый король — Ричард Львиное Сердце.

— Вот уж нахал из нахалов!

— Как вы можете? — обиделась Амазонка.

— У него была увеличенная щитовидная железа. — Грант не знал жалости. — Вот он и метался туда-сюда, как ракета, пущенная неумелым пиротехником. Вам еще долго сегодня?

— Вот накормлю всех ужином…

— Значит, сможете принести учебник сегодня?

— Ночью надо спать, а не читать учебники истории.

— Лучше учебник, чем потолок. Так принесете?

— Вряд ли мне захочется идти к себе, а потом возвращаться обратно ради человека, который плохо говорит о Ричарде Львиное Сердце.

— Ладно, — сдался Грант. — Мученика из меня не выйдет. Если вам так хочется, Ричард Львиное Сердце — самый замечательный рыцарь, chevalier sans peur et sans reproche [7], безупречный воин, трижды кавалер Ордена за боевые заслуги. [8] Ну, принесете учебник?

— Одна история у вас в голове, — буркнула Амазонка, поправляя сбившуюся простыню большими ласковыми руками. — Принесу я вам книгу, все равно вечером пойду в кино.

Она пришла через час в немыслимых размеров пальто из верблюжьей шерсти. Горела одна настольная лампа, и она материализовалась в полумраке палаты как добрый ангел.

— Я-то думала, вы уже спите, — сказала Амазонка. — Не надо сейчас читать.

— Единственное, чего я еще не пробовал в качестве снотворного, — это учебник истории. Идите в кино с чистой совестью.

— Мы с сестрой Берроуз.

— Тем более.

— С вами нужно ангельское терпение, — с мягким укором заметила Амазонка и растворилась во мраке.

Она принесла две книги.

Одна состояла из популярных рассказов на исторические темы и имела такое же отношение к истории, как библейские легенды к Священному писанию. Канут на берегу моря ругает своих военачальников, у Альфреда горят лепешки, Рейли бросает плащ под ноги Елизавете, Нельсон прощается с Харди в каюте «Виктории». Все это изложено длинными фразами на целый параграф и отпечатано крупным шрифтом, да еще каждый эпизод иллюстрируется картинкой на всю страницу.

Было что-то удивительно трогательное в том, как Амазонка дорожила своими детскими книжками. Перевернув обложку, Грант увидел на одной из пустых страниц:

Элла Даррелл

Класс III

Средняя школа

Ньюбридж

Глостершир

Англия

Европа

Земля

Вселенная

А вокруг красочные переводные картинки.

Интересно, подумал Грант. Наверно, все дети пишут в книгах свои имена и переводят на уроках картинки. Он-то уж точно это делал. И Грант впервые за много лет вспомнил свое детство. Вспомнил наслаждение, которое получал, когда видел, как все замечательно получается. Ну, с чем в мире взрослых сравнишь это? Разве что с удовольствием от точного удара, когда играешь в гольф? Или… Когда натягивается леска, и знаешь: рыбке уже не сорваться.

Книжечка так ему понравилась, что он прочитал ее до конца, наслаждаясь каждой из детских историй без исключения. Да и какой взрослый их не знает? Они остались в памяти вместе с задачками на тонны и фунты, с литургией Лода, амбарным заговором и трехгодичными актами, тогда как бесконечная путаница из версий и скандалов, союзов и предательств постепенно испарилась.

Наконец Грант добрался до рассказа о Ричарде III, который назывался «Принцы в Тауэре». Юная Элла, по-видимому, не очень интересовалась принцами, особенно в сравнении с Ричардом Львиное Сердце, потому что все строчные «о» были аккуратно заштрихованы карандашом. На картинке два золотоволосых мальчика в пририсованных очках играли на фоне зарешеченного окна, а на соседней странице осталась память о давних сражениях в крестики-нолики. С Эллой принцам не повезло.

Тем не менее история оказалась довольно захватывающей, хотя для детского сердца, вероятно, излишне мрачной. Невинные младенцы. Чудовище-дядя. Обычный набор классического повествования.

Была и мораль, как в настоящей сказке:

«Королю не пришлось воспользоваться плодами своего преступления. Народ Англии ужаснулся его жестокостью и не захотел больше терпеть его власть. Поэтому снарядили посла во Францию к Генриху Тюдору, дальнему родственнику Ричарда, чтобы просил он его возвратиться в Англию и стать королем. Ричард сражался храбро, но все равно погиб, потому что народ ненавидел его и воины покидали его, чтобы стать на сторону Генриха».

Все просто, в лоб, зато без пошлостей. Говоря по-современному: лаконичный репортаж.

Грант взял другую книгу.

Вот это был настоящий школьный учебник. Двухтысячелетняя история Англии оказалась аккуратно разложенной для удобства детей по полочкам-параграфам. Полочки, естественно, соответствовали правлению того или иного монарха, поэтому рассматриваемое историческое лицо пришпиливалось к одному королю, хотя могло быть связано и с другими. Классификация чисто механическая. Пепис — Карл II. Шекспир — Елизавета. Мальборо — королева Анна. А ведь человек, живший при Елизавете, мог также жить и при Георге I. Ребенка с малолетства приучали к тому, что монархия — это замечательно.

Однако такая классификация была слишком простенькой для полицейского с поврежденным позвоночником и ногой на вытяжке, который решил поохотиться за информацией о давно почивших властителях Англии, чтобы не сойти с ума от безделья.

Грант очень удивился, обнаружив, что Ричард III просидел на троне всего ничего, а сумел стать одним из самых знаменитых королей, что, несомненно, говорило о его неординарности. Если Ричард не привязывал к себе людей дружескими узами, то уж влиять-то на них умел.

Авторы учебника, похоже, также не сомневались в его способностях.

«Ричард был очень умен и неразборчив в средствах. Он откровенно потребовал коронации на том абсурдном основании, что брак его брата с Елизаветой Вудвилл был незаконным, следовательно, их дети не могли претендовать на престол, и его поддержали те, кто опасался остаться в меньшинстве. Ричард начал свое правление с путешествия на юг страны, где его хорошо принимали, но, пока его не было, исчезли оба маленьких принца, которые жили в Тауэре, и все решили, что их убили. Последовавшее за этим крупное восстание было подавлено с большой жестокостью. Чтобы хоть отчасти возвратить себе утерянную популярность, Ричард утвердил парламент, который принял некоторые полезные акты (против поборов, лжесвидетельства и так далее).

Через некоторое время последовало второе восстание. Генрих Тюдор, глава Ланкастеров, привел в Англию французские войска, в результате чего произошла Босуортская битва, окончившаяся из-за вероломства Стэнли победой Генриха. Ричард дрался храбро, но погиб и оставил после себя славу не менее позорную, чем принц Джон».

Трудно что-нибудь понять в этой путанице поборов и лжесвидетельств.

И с какой стати англичане приняли короля, навязанного им французами?

Ну конечно, Франция в смутное время войны Роз воспринималась как бы вместе с Англией, во всяком случае, она была ближе сердцу англичанина, чем Ирландия. В пятнадцатом веке он бывал во Франции почти запросто, а в Ирландию всегда ехал против воли.

Грант лежал и думал об Англии. О той Англии, над зелеными полями которой гремела война Алой и Белой Розы, но еще не дымили трубы. Об Англии не перегороженной, с бесконечными лесами, где водился зверь, и необъятными болотами, где было полно птицы. Об Англии, в которой через каждые несколько миль путешественнику открывались одни и те же строения: замок, церковь, крестьянские дома; монастырь, церковь, крестьянские дома; поместье, церковь, крестьянские дома. Вокруг селений земля была обработана, а дальше, сколько хватало глаз, простирались зеленые луга. Утоптанные дороги с глубокими колеями бежали от селения к селению, зимой чернели грязью, летом белели пылью, а по обочинам цвел шиповник или боярышник, в зависимости от сезона.

Тридцать лет над этой зеленой малолюдной землей гремела война. Однако она напоминала скорее кровавую междоусобицу. Монтекки и Капулетти выясняли отношения, до которых не было дела простому англичанину. Никто не врывался к нему в дом с вопросом: «Ланкастер или Йорк?» — и не тащил его в концентрационный лагерь, если получал неподходящий ответ. Это была, в сущности, война родственников. Они дрались на чьем-нибудь поле, превращая кухню хозяина в перевязочный пункт, потом скакали дальше и дрались где-нибудь еще, а через пару недель можно было узнать, чем все закончилось, если это кого-то интересовало, например, из-за семейных связей жены. Похоже на бесконечное соперничество футбольных команд. Кстати, никого не преследовали за поддержку соперничающего клана, как не преследуют фанатов «Арсенала» или «Челси».

Грант все еще размышлял о зеленой Англии, когда почувствовал, что засыпает. А ведь он ни на йоту не продвинулся в изучении судьбы юных принцев…

3

— А кого-нибудь посимпатичнее нельзя было найти? — спросила утром Пигалица, кивая на портрет Ричарда III, который Грант прислонил к стопке книг на тумбочке.

— Вам не нравится его лицо?

— Нравится?! Да оно меня в дрожь вгоняет.

— В учебнике истории сказано, что он был талантливым человеком.

— Синяя Борода тоже был талантливым.

— И, кажется, довольно популярным.

— И Синяя Борода тоже.

— А кроме того, он был храбрым воином, — поддел Грант противницу Ричарда. — И жен не убивал.

— Для чего он вам понадобился? Кто это?

— Ричард III.

— А! Вот оно что!

— То есть вы таким его и представляли?

— В точности таким.

— Почему?

— Разве он не убийца?

— Оказывается, вы еще помните кое-что из истории.

— Это все знают. Он убил своих племянников. Бедняжки! Задушил их.

— Задушил? — не без интереса переспросил Грант. — Я не знал.

— Задушил подушками.

В это время она, маленькими сильными ручками взбив подушки, умело подложила их Гранту под голову.

— Почему же задушил, а не, скажем, отравил? — не отставал от нее Грант.

— Понятия не имею. Меня там не было.

— С чего же вы взяли, что он их задушил?

— Прочитала в учебнике истории.

— Правильно. А откуда это появилось в учебнике истории?

— Откуда? Ниоткуда. В учебниках пишут только правду.

— А кто их задушил, там тоже было написано?

— Да, Тиррел. А вы что, не учили историю?

— Кто такой Тиррел?

— Не знаю. Кажется, друг Ричарда.

— А откуда известно, что это сделал именно он?

— Он исповедался.

— Исповедался ?

— Естественно. После того, как его признали виновным, и до того, как повесили.

— Значит, Тиррела повесили за убийство принцев?

— Ну да. Можно я уберу эту фотографию и поставлю другую? Ведь мисс Халлард принесла вам другие, куда симпатичнее.

— Зачем мне симпатичные? Мне нужны страшные лица убийц, но убийц талантливых.

— Что ж, на вкус и цвет… — как и ожидалось, произнесла Пигалица. — Слава Богу, мне необязательно на него глядеть. Но я вам скажу, пока он тут, кости у вас не срастутся.

— Ладно, запишем и их на счет Ричарда III. Чуть меньше злодеяний, чуть больше, какая разница?

Не забыть бы спросить у Марты насчет Тиррела. С образованием у нее, правда, не очень, но она училась в привилегированной школе, может, что и помнит.

Однако первым посетителем в этот день оказался большой, розовый, словно ребенок после мытья, сержант Уильямс, и Грант, тотчас позабыв об истории, обратился к современности. Уильямс с трудом примостился на неудобном стуле, широко расставил ноги, и его светло-голубые глазки засветились на солнце, как у довольной кошки. Грант относился к Уильямсу с симпатией, и ему было приятно поболтать с ним, послушать последние сплетни, узнать новости.

— Начальник передавал привет, — сообщил Уильямс напоследок. — Он сказал, если что нужно, мы сделаем. — Его голубые глаза неотрывно смотрели на фотографию на тумбочке. Он даже голову склонил набок от напряжения. — Кто этот парень?

Грант уже хотел ответить, но вовремя вспомнил, что Уильямс профессионал, привыкший разбираться в лицах не хуже него самого.

— Портрет неизвестного художника пятнадцатого века. Как он вам?

— В этом я ничего не понимаю.

— Да не о художнике я, о парне.

— Ага. — Уильямс склонился над портретом, нахмурив брови и изображая высшую степень сосредоточенности. — А, собственно, что вы имеете в виду?

— Куда бы вы его посадили — на место судьи или подсудимого?

Уильямс некоторое время размышлял, а потом голосом, не допускающим и тени сомнения, произнес:

— Конечно, судьи.

— Да?

— Конечно. А что, вы против?

— Нет. Просто забавно, что вы тоже ошиблись. Он подсудимый.

— Странно, — не поверил Уильямс и вновь впился глазами в фотографию. — Вы знаете, кто это?

— Знаю. Ричард III.

Уильямс свистнул.

— Вот оно что. Принцы в Тауэре и так далее. Злой дядюшка. Конечно, если знать, тогда… А так, нет, никогда не подумаешь. Горбун, значит. Как старый Халсбери, у которого если и был недостаток, так это чрезмерная доброта. Он из кожи вон лез, только бы присудить поменьше.

— Вы помните, как были убиты принцы?

— Я помню только, что мать носила Ричарда два года.

— Да? Откуда вы это взяли?

— Из школьного учебника, наверно.

— Что за школа у вас была такая? Я ничего подобного не читал. Право, не исключено, что Библия и Шекспир не стареют благодаря учителям. Надо же так все переворачивать! Ну, а о человеке по имени Тиррел вы слышали?

— Да. Он служил во флоте и утонул в Египте.

— Да нет. Я об историческом Тирреле.

— Я же вам говорю, что знаю из истории только две даты: 1066 год [9] и 1603.

— А что было в 1603 году? — спросил Грант, все еще поглощенный мыслями о Тирреле.

— Мы навечно прицепили к себе Шотландию.

— Что ж, все лучше, чем ждать, когда они вцепятся нам в горло. Говорят, это Тиррел убрал мальчишек.

— Племянников? Зачем ему? Ладно, мне пора. Что-нибудь надо?

— Вы, кажется, собирались на Чэринг-Кросс-роуд?

— Да, в «Феникс».

— Могу я попросить вас об одолжении?

— Каком?

— Зайдите в книжный магазин и купите мне какую-нибудь историю Англии для взрослых. И еще, если удастся, «Жизнь Ричарда III».

— Конечно, о чем речь.

У двери Уильямс столкнулся с Амазонкой и застыл, пораженный зрелищем великанши в сестринской форме. В конце концов, едва слышно пробормотав «здравствуйте», он бросил вопросительный взгляд на Гранта и исчез в коридоре.

Амазонка сообщила, что должна идти к номеру четвертому купать его в ванне, но сначала ей непременно нужно убедиться в том, что он осознал…

— Что осознал?

— Каким благородным был король Ричард Львиное Сердце.

— Я еще не дошел до Ричарда I, но номер четвертый может подождать, пока вы мне расскажете все, что знаете о Ричарде III.

— Ах, бедные овечки! — вздохнула Амазонка, и ее большие коровьи глаза наполнились слезами.

— Кто?

— Прелестные маленькие мальчики. Мне в детстве иногда снилось, будто я сплю, а кто-то входит в комнату и накрывает мне лицо подушкой.

— Их задушили?

— Ну конечно. А вы разве не знали? Сэр Джеймс Тиррел приехал в Лондон, когда весь двор был в Варвике, и приказал Дайтону и Форресту их убить, а потом их закопали под лестницей и положили сверху много камней.

— Но об этом ничего не говорится в книгах, которые вы мне дали.

— Правильно, ведь это школьные учебники. В них никогда нет ничего интересного.

— Тогда позвольте вас спросить, откуда вы взяли милую историю о Тирреле?

— Это правда, — обиделась Амазонка. — Об этом есть у сэра Томаса Мора. А сэр Томас Мор был самым честным человеком во всей истории Англии.

— Согласен. С моей стороны было бы невежливо спорить с сэром Томасом Мором.

— Ну ладно. Об этом рассказывает сэр Томас Мор, а он жил в то время и был знаком со всеми.

— С Дайтоном и Форрестом?

— Ну конечно же нет. С Ричардом и бедняжкой королевой.

— С королевой? Женой Ричарда?

— Ну да!

— А почему «бедняжкой»?

— Все из-за него. Говорят, он ее отравил, потому что хотел жениться на своей племяннице.

— Зачем?

— Потому что она была настоящей наследницей.

— А, понятно. Он избавился от племянников, а потом хотел жениться на своей племяннице.

— Он же не мог жениться на них.

— Да уж такое, думаю, даже Ричарду III не приходило в голову.

— Вот он и решил жениться на Елизавете, чтобы чувствовать себя безопаснее на троне. Она потом вышла замуж за другого короля. Мне всегда нравилось, что в Елизавете немножко крови Плантагенетов. Я не в восторге от Тюдоров. Мне пора. Еще придет начальница, а номер четвертый не помыт.

— Наступит конец света.

— Нет, мой, — выходя из палаты, ответила Амазонка.

Грант снова взялся за книгу и попытался прояснить для себя события, происходившие во время войны Роз. Бесполезно. Армии слонялись по всей Англии. Йорки и Ланкастеры, как в сумасшедшем калейдоскопе, сменяли друг друга в качестве победителей, и даже делать попытку как-нибудь разобраться в этом было безнадежно.

Грант понял одно: беда заключалась не в самих стычках, а в том, что семена их были посеяны столетием раньше, когда был свергнут с престола Ричард II. Грант еще в юности четыре раза ходил смотреть «Ричарда Бордоского» в Новом театре и все помнил. Три поколения незаконно занявших престол Ланкастеров правили Англией: Генрих, преемник Ричарда, — несчастливо, но довольно благоразумно; шекспировский принц Гарри, мечтая о славе, сражался при Азенкуре. И, наконец, его слабоумный сын. Неудивительно, что народ вновь захотел законной власти, наблюдая, как глупцы, посланные Генрихом VI во Францию, проигрывают там сражение за сражением, тогда как сам Генрих лелеет мысль об основании Итона и умоляет придворных дам уменьшить декольте.

Все Ланкастеры оказались фанатиками, что особенно резко бросалось в глаза после довольно либерального правления Ричарда II, защитника идеи: «Живи и давай жить другим». Три правителя сменили друг друга, но все так же горели костры, на которых сжигали еретиков. Что ж тут удивительного, что в народе возникло недовольство?

Оно усилилось с тех пор, как люди увидели герцога Йоркского, талантливого, разумного, терпимого, законного наследника Ричарда III Может, никому особо и не хотелось, чтобы Йорк сверг простоватого Генриха, но уставшему народу нужно было, чтобы Йорк взял в свои руки правление страной и покончил с неразберихой.

Йорк попытался это сделать и погиб в сражении, а его семья потом много лет провела в изгнании.

Однако, когда волнения поутихли, на троне Англии оказался его сын, который сражался вместе с ним, и потекла простая, мирная жизнь поя властью молодого, светловолосого, очень красивого и распутного, что не мешало ему быть проницательным, Эдуарда IV.

Вот и все, что Грант узнал о войне Алой и Белой розы.

Оторвавшись от книги, он увидел прямо перед собой старшую сестру.

— Я стучала, — сказала она, — но вы были так поглощены чтением…

Она стояла неподвижно, стройная, отрешенная от всего, что было за пределами больницы, не менее элегантная, чем Марта, но с единственным украшением — серебряным значком медицинской школы, которую она закончила. Грант смотрел на нее и пытался представить, кому еще присуще столь же непоколебимое достоинство и самообладание, которыми отличаются старшие сестры больших больниц.

— Зачитался историей, — заговорил Грант. — Поздновато, конечно.

— Великолепный выбор, — вдруг сказала она. — Помогает установить перспективу. — Грант понял, что портрет ей знаком. — Вы за Йорков или Ланкастеров?

— Вы знаете, кто это?

— О да. Когда я была еще стажером, часто заходила в Национальную галерею. Денег получала мало, ноги болели ужасно, а там было тепло, спокойно и много скамеек. — Она грустно улыбнулась своим воспоминаниям. — Я любила там бывать, потому что портреты давали мне такое же ощущение перспективы, как хорошие исторические книги. Знаменитости. Они всю жизнь к чему-то стремились, а теперь от них остались лишь имена. Холст и краски. Насмотрелась я тогда на портреты. — Она взглянула на фотографию. — Несчастный человек, — неожиданно сказала она.

— Хирург считает, что в детстве он болел полиомиелитом.

— Полиомиелитом? — Она задумалась. — Может быть. Не знаю. Он мне всегда казался ужасно несчастным. У него самое грустное лицо изо всех, какие я когда-либо видела.

— Как вы думаете, художник рисовал его уже после убийства?

— Конечно. Он не принадлежит к тому типу людей, которым хоть что-то дается легко. Он не такой. Наверное, он знал, как… омерзительно его преступление.

— По-вашему, он был не в ладу со своей совестью?

— Это вы хорошо сказали. Да Он из тех людей, которые сначала чего-то очень хотят, а потом обнаруживают, что заплатили слишком дорого.

— Вы не считаете его законченным негодяем?

— Нет. Нет. Негодяи не мучаются, а он… Несколько минут они молчали и смотрели на портрет.

— Знаете, наверно, это было похоже на возмездие. Смерть сына, потом жены. Он остался совсем один. Словно Бог его покарал.

— Он тосковал по жене?

— Они были родственниками и дружили с детства. Не знаю, любил он ее или нет, но они были друзьями. Редкая удача, особенно для сильных мира сего. Однако мне пора. Я хотела вас спросить, как вы себя чувствуете, но сейчас мой вопрос уже не имеет смысла. Не отвечайте. Очень хорошо, что вас занимает человек, которого уже четыреста лет нет на свете.

Вроде бы она только что стояла здесь, едва заметно улыбаясь, как бы даже сама себе, — и вот она уже возле двери. Эта женщина владела даром успокаивать душу. Как монахиня. Или королева.

4

После ленча прибежал запыхавшийся Уильямс с двумя толстыми книгами.

— Вы могли бы оставить их швейцару, — сказал Грант. — Я вовсе не предполагал, что вы потащите их наверх.

— Мне надо было предупредить вас, что я успел зайти только в один магазин, зато в самый большой, и купил вот это. — Он положил на тумбочку, стараясь казаться равнодушным, том в строгом зеленовато-сером переплете. — Они сказали, что это лучшее, что есть у них, и в других магазинах я все равно ничего не найду. Отдельной истории Ричарда III у них не было, зато они дали мне вот это.

«Это» оказалось книгой в веселенькой обложке с военными аксессуарами и называлось «Рейбийская Роза».

— Кто это?

— Его мать, по-моему. То есть Роза. Все, я бегу. Еще пять минут, и начальство спустит с меня шкуру. Извините, если что не так. Я посмотрю, может, найдется что-нибудь получше, и еще загляну к ним.

Грант был растроган чуть не до слез.

Сержант не успел дойти до конца коридора, а Грант, открыв «лучшую» историю Англии, уже выяснил, что эта так называемая «официальная» история, в сущности, умелая компиляция с неплохими иллюстрациями. Рисунок из Луттремитского псалтыря украшал главу о сельском хозяйстве четырнадцатого столетия. Глава о Великом пожаре была поделена пополам картой Лондона. Зато короли и королевы упоминались редко и вскользь. «История» Тэннера была сосредоточена на социальном прогрессе и политической эволюции. В ней можно было прочитать о черной оспе, введении книгопечатания, появлении пороха, создании торговой гильдии, но о королях и их родственниках мистер Тэннер вспоминал в случаях крайней необходимости. Такая необходимость возникла, например, в связи с введением книгопечатания.

К будущему лорду-мэру Лондона из южного Кента явился некто по имени Кэкстон и представился учеником торговца мануфактурой. Потом этот Кэкстон с деньгами, доставшимися ему по наследству от хозяина, двинулся в Брюгге. А в один августовский день два юных английских изгнанника стояли под проливным дождем на берегу моря в Нидерландах, и, какое совпадение, на помощь им пришел удачливый торговец из южного Кента. Изгнанниками были Эдуард IV и его брат Ричард. Когда же колесо истории повернулось и Эдуард возвратился в Англию, с ним прибыл Кэкстон, который напечатал для него — впервые в Англии — книги, написанные родственником короля.

Грант переворачивал страницы и не уставал удивляться убожеству информации об отдельных людях. Давным-давно читатели газет уяснили, что беды человечества не имеют ничего общего с горем одного человека. При известии о массовом разорении холодок ужаса может пробежать по позвоночнику, но сердце останется спокойным. В Китае погибла тысяча человек — это новость, ребенок утонул в пруду — это трагедия. Поэтому, наверное, историческое исследование мистера Тэннера, будучи превосходно выполненным, оставляло читателя равнодушным. Правда, временами повествование обретало эмоциональность. Например, там, где он писал о Пастонсах, у которых была привычка записывать все вперемежку: впечатления об исторических событиях, заказы на масло для салата, замечания об учебе Климента в Кембридже. Так вот, между двумя хозяйственными записями нашлась фраза о том, что в их доме в Лондоне жили два маленьких мальчика из клана Йорков, Георг и Ричард, и к ним каждый день приезжал повидаться их брат Эдуард.

Интересно, подумал Грант, отложив книгу и уставив взгляд в потолок, интересно, а ведь до Эдуарда IV и Ричарда III ни один из королей не имел в прошлом такой «некоролевской» жизни. И после них — разве лишь Карл II. Но Карл, даже в бедности и изгнании, для всех оставался королевским сыном, а маленькие мальчики, жившие в доме Пастонсов, были просто детьми из клана Йорков, которые и в лучшие времена вряд ли кого интересовали, а когда делалась запись, они уже не имели ни своего дома, ни надежд на будущее.

Грант взял «Историю» Амазонки посмотреть, что делал в Лондоне Эдуард. Оказалось, он собирал армию. «Лондон всегда поддерживал Йорков, и горожане с энтузиазмом становились под знамя юного Эдуарда», — гласила «История».

Не тогда ли, подумалось Гранту, родилась редкостная преданность Ричарда старшему брату, ничем не омраченная на протяжении почти всей жизни, которую и исторические книги не только не отрицают, но даже подчеркивают, выводя из нее следующую мораль: «Вплоть до самой смерти брата Ричард был ему преданным товарищем, несмотря ни на какие превратности судьбы, но потом искушение короной оказалось слишком велико». В другой книжке Амазонки об этом говорилось уже без всякого стеснения: «Он был хорошим братом Эдуарду, но когда понял, что сам может стать королем, не осилил своей жадности и его сердце окаменело».

Грант искоса глянул на портрет и решил, что автора занесло куда-то не туда. Если сердце Ричарда и стало каменным, случилось это все же не от жадности. Или историк имел в виду власть? Тогда возможно. Возможно.

Однако Ричард и так обладал властью, о какой только может мечтать смертный. Брат короля. Богат. Неужели желание подняться еще на одну ступеньку оказалось столь сильным, что он решился на убийство племянников?

Что-то не сходится.

Грант все еще никак не мог отделаться от сомнений, когда в палату вошла миссис Тинкер. Она принесла чистую пижаму и ежедневную сводку газетных новостей. В газетах миссис Тинкер читала только репортажи об убийствах. Тут она вчитывалась в каждое слово и даже покупала для себя вечернюю газету, когда возвращалась домой готовить ужин.

Сегодня Грант не сделал ни одной попытки прервать ее неторопливый рассказ об йоркширском убийстве и эксгумации трупа, но ее взгляд упал на нетронутую утреннюю газету, и она смолкла на полуслове.

— Вы неважно себя чувствуете? — озабоченно спросила она.

— Прекрасно, Тинк, прекрасно. А в чем дело?

— Вы не читали газету. Вот так было с моей сестрой, она тоже перестала читать газеты.

— Не беспокойтесь, Тинк, все в порядке. Видите, у меня даже настроение изменилось. А о газете я забыл, потому что читал исторические книги. Вы что-нибудь слышали о принцах в Тауэре?

— Все что-нибудь слышали о принцах в Тауэре.

— И вы знаете, отчего они умерли?

— Конечно, знаю. Когда они спали, он положил им на головы подушку.

— Да кто же?

— Их дядя. Злодей. Ричард III. Когда болеешь, не стоит читать о таких вещах. Лучше возьмите что-нибудь повеселее.

— Вы не очень спешите, Тинк? Не могли бы вы зайти на Сент-Мартин-лейн?

— О, у меня есть время. Это к мисс Халлард? Но ее не будет там до шести.

— Я знаю. Вам надо только оставить ей записку. Грант взял блокнот, ручку и написал: «Из любви к бездельнику отыщите „Историю Ричарда III“ Томаса Мора». После этого он оторвал листок, сложил его и адресовал: «Мисс Марте Халлард».

— Оставьте его старому Сэкстону. Он сидит у служебного входа и сам ей отдаст.

— Если уж я войду в служебную дверь, то почему бы мне не посидеть в зрительном зале, — то ли размышляя, то ли утверждая, произнесла миссис Тинкер. — Сейчас мы его спрячем, чтобы не улетел.

Она опустила листок в дешевую потертую сумку, которая была так же неотделима от нее, как любимая шляпка. Каждый год на Рождество Грант дарил ей новую сумку, и все они были далеко не худшими произведениями английского кожевенного искусства как по замыслу, так и по исполнению. Даже Марта взяла бы любую из них, собираясь на ленч в «Благ». Однако сумка бесследно исчезала в тот же день, а так как миссис Тинкер считала ломбард еще более неприличным местом, чем тюрьма, Грант не мог заподозрить, что она закладывает его подарки. Следовательно, все они лежат где-нибудь на дальней полке, завернутые в магазинную бумагу. Возможно, миссис Тинкер изредка доставала их, чтобы кому-нибудь показать или самой полюбоваться, и, наверное, сознание, что они у нее есть, радовало ее не меньше, чем некоторых радует мысль о деньгах, сбереженных на похороны. В следующий раз Грант был твердо намерен открыть потрепанную сумку миссис Тинкер, неизменное вместилище a tout faire[10], и положить некую сумму в отделение для денег. Она, конечно же, растратит ее всю на мелочи, на что-нибудь совершенно ненужное, так что даже сама не будет знать, на что ушли деньги, но, может быть, горсточка маленьких радостей, подобно блесткам, украшающим будничную жизнь, стоит большего, чем умозрительное удовлетворение от владения замечательными вещами, запрятанными на дальнюю полку.

Миссис Тинкер ушла, скрип ее туфель и корсета затих за дверью. Грант вернулся к мистеру Тэннеру, чтобы обогатить свой мозг за его счет, однако это оказалось делом нелегким. Ни по своей природе, ни по профессии Грант не был склонен интересоваться человечеством в целом. Объектом его интереса был неизменно индивидуум. Он продирался сквозь приводимую мистером Тэннером статистику и мечтал о короле на дубовом троне, или о метле, привязанной к мачте, или, о шотландце, вцепившемся в чужое стремя во время битвы. По крайней мере, теперь он знал наверняка, что англичане в пятнадцатом веке пили воду только в наказание. Английский труженик времен Ричарда III, по-видимому, был предметом восхищения для всего континента, о чем рассказал французский источник, частично процитированный мистером Тэннером:

«Король Франции никому не разрешает есть соль, помимо той, что куплена у него самого и по его цене. Его войско ничего не платит населению, да еще варварски грабит его. Все виноделы отдают королю четвертую часть своего дохода. Все города ежегодно выплачивают королю огромные суммы на содержание его армии. Крестьяне живут в нищете и задавлены непосильным трудом. У них нет шерстяной одежды, и они носят короткие холщовые рубахи до колен. Обуви у них тоже нет. Женщины ходят босые. Они не едят мяса и лишь иногда кладут в суп свиной жир. Мелкопоместное дворянство живет ненамного лучше. Если против кого-нибудь выдвигают обвинение, то допрос ведется без свидетелей, а приговор почти всегда предрешен заранее.

В Англии все не так. Никто не смеет войти в чужой дом без позволения хозяина. Король не имеет права вводить налоги, менять или придумывать законы. Англичане пьют воду только в наказание за что-нибудь и едят мясо и рыбу. Одеты они в добротное шерстяное платье, и в домах у них всего вдоволь. Если англичанина подозревают в злоумышлении, то его дело рассматривается в суде».

Грант думал о том, что если нет денег, а очень хочется поехать и узнать, как там Лиззи с первенцем, то, наверное, лучше осознавать, что в каждом богобоязненном доме найдется приют и кусок хлеба, чем искать деньги на проезд. Зеленая Англия, с которой он уснул накануне, многое могла бы рассказать об этом.

Он листал страницы, посвященные пятнадцатому веку, в поисках людей, удивительные судьбы которых могли бы осветить для него эпоху подобно лучам театрального прожектора, освещающего сцену. К сожалению, Тэннер больше интересовался общей картиной. Но он упомянул, что парламент Ричарда III был самым либеральным и прогрессивным из всех известных, и очень сожалел, что преступления этого короля вошли в противоречие с его очевидным стремлением к всеобщему благоденствию. Вот, в сущности, и все, что мистер Тэннер пожелал сказать о Ричарде III. За исключением Пастонсов, чьи записи, не подвергшись искажению, одолели века, другим людям не нашлось места в книге Тэннера.

Грант позволил сему сочинению соскользнуть с его груди и долго шарил по одеялу, пока под руку не попалась «Рейбийская роза».

5

Это был роман, но, по крайней мере, не такой тяжелый, как «История конституционной Англии» Тэннера. Почти исторический роман, в котором немножко истории и много разговоров. Короче, Ивлин Пейн-Эллис, кто бы ни скрывался за этим именем, написала историческую биографию, расцветив ее своим воображением, снабдив портретами и генеалогическим древом, однако ни в коей мере не претендуя на то, что Грант и его кузина Лора называли «истиной в последней инстанции». Никаких «с точки зрения леди», «тем не менее», «нам кажется». Это была честная книжка с правильно поставленным освещением событий.

Да и само освещение, не в пример «Истории» Тэннера, было гораздо ярче.

Гораздо ярче.

Грант давно знал, если нет возможности познакомиться с интересующим человеком, лучший способ узнать его — повидаться с его матерью.

Итак, пока Марта не осчастливит его трудом святого Томаса Мора, он побеседует с Сисели Невилл, герцогиней Йоркской.

Первым делом Грант изучил генеалогическое древо и пришел к выводу, что оба Йорка, Эдуард и Ричард, не только, в отличие от других королей, узнали на себе, как живется простым людям, но, к тому же, были истинными англичанами. Он был изумлен, когда поглядел на их родичей. Невилл, Фитцаллан, Перси, Холанд, Мортимер, Клиффорд, Одли, не говоря уже о Плантагенетах. Королева Елизавета (для которой, как известно, это составляло предмет гордости) была в полном смысле слова англичанкой, если не считать небольшой примеси валлийской крови. Однако монархи, сидевшие на троне в Англии, были полуфранцузами, полуиспанцами, полудатчанами, полуголландцами, полупортугальцами, и только Эдуард IV и Ричард III были настоящими англичанами.

Оба были безукоризненного происхождения как с материнской, так и с отцовской стороны. Дедушка Сисели Невилл — Джон Гонтский был третьим сыном Эдуарда III и первым Ланкастером. Значит, трое из пяти сыновей Эдуарда III были предками двух братьев Йорков.

«Принадлежать к роду Невиллов, — писала мисс Пейн-Эллис, — значило занимать высокое положение, ибо это был род богатых землевладельцев. Принадлежать к роду Невиллов почти наверняка значило быть красивым, поскольку все в этом роду были хороши собой. Принадлежать к роду Невиллов значило быть личностью, поскольку личное достоинство и сила духа ценились в этом роду превыше всего. Если же мы соединим три названные качества, то нам явится совершенство — Сисели Невилл, единственная роза Севера, расцветшая задолго до того, как Северу пришлось выбирать между белыми и алыми розами».

Мисс Пейн-Эллис утверждала, что Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, женился на Сисели Невилл по любви. Грант отнесся к этому скептически, но чем больше он узнавал об их жизни, тем меньше сомнений у него оставалось. Каждый год Сисели рожала по ребенку. В пятнадцатом веке это скорее служило подтверждением ее хорошего здоровья, нежели любви к обаятельному Ричарду. Однако если по обычаю жена сидела дома и стерегла кладовые, Сисели Невилл всегда была рядом с мужем — и дома, и в дальнем походе, что говорит об удовольствии, которое они находили в обществе друг друга. Их первая дочь Анна родилась в Фотерингэе, фамильном замке, Генри, умерший в младенчестве, — в Хэтфилде, Эдуард — в Руане, где герцог был по делам службы, Эдмунд и Елизавета — также в Руане, Маргарита — в Фотерингэе, Джон, умерший в младенчестве, — в Нете, в Уэльсе, Георг — в Дублине (не это ли стало причиной почти ирландского упрямства Георга), Ричард — в Фотерингэе.

Сисели Невилл не ждала мужа и повелителя в фамильном замке, а всю жизнь сопровождала его, куда бы он ни ехал, и это было серьезным аргументом в защиту теории мисс Пейн-Эллис. Да, такой брак можно назвать счастливым.

Вероятно, укоренившаяся в семье преданность друг другу сказалась и в ежедневных визитах Эдуарда к младшим братьям, когда они жили в доме Пастонса. Даже перед лицом беды семья оставалась сплоченной.

Грант понял это, неожиданно наткнувшись на письмо Эдуарда и Эдмунда, адресованное их отцу. Мальчики жили, получая необходимое образование, в замке Ладлоу, и в пасхальную субботу, когда гонец отправлялся к отцу, они крепко нажаловались на учителя. Они умоляли отца выслушать гонца, который все знает об их притеснителе. Свои жалобы, как ни горьки они были, мальчики завершили общепринятыми выражениями преданности, которые прерывались благодарным сообщением о получении новой одежды и сожалением о неимении давно просимого требника.

Добросовестная мисс Пейн-Эллис сделала ссылку на одну из рукописей, и Грант стал медленнее листать книгу в надежде найти что-нибудь еще. Для полицейского факты — хлеб насущный.

Он ничего не нашел, однако наткнулся на сценку, не оставившую его равнодушным.

«Герцогиня вышла на крыльцо лондонского дома, освещенного нещедрым декабрьским солнцем, чтобыпопрощаться с мужем, братом и сыном. Дирк и племянники вывели лошадей, и испуганные голуби и воробьи разлетелись кто куда. Сисели смотрела на мужа, как всегда неторопливого, спокойного, и думала, что по выражению его лица никак не скажешь, что он собирается на войну, а не в свой замок считать баранов. Возле него Солсбери, ее брат, вот ужу кого темперамент, настоящий Невилл, верит только в случай. Она грустно улыбнулась, беспокойно было у нее на сердце из-за сына, семнадцатилетнего Эдмунда. По-мальчишески худой, легко ранимый, ни разу не видевший настоящего сражения, он не мог устоять на месте от возбуждения. Она хотела сказать мужу: «Береги Эдмунда». И не сказала. Муж не поймет, и Эдмунд, не дай Бог, услышит. Эдуард всего на год старше, а уже командует на границе с Уэльсом, значит, и ему, Эдмунду, нечего сидеть дома.

Сисели оглянулась на младших детей, плотных белокурых Маргариту и Георга и темнобрового, темноволосого, словно подмененного эльфами Ричарда, стоявшего, по обыкновению, чуть-чуть позади старших. Четырнадцатилетняя Маргарита, добродушная, с растрепанными волосами, плакала. Георг умирал от зависти и злился, что ему одиннадцать и он еще не дорос участвовать на равных с братьями в военных походах. Внешнее спокойствие маленького Ричарда могло обмануть кого угодно, но только не мать, она знала, что он дрожит всем телом, как барабан в руках музыканта.

Три воина под легкий стук подков и перезвон амуниции повели лошадей со двора на дорогу, где их уже ждали слуги, и дети все разом закричали, запрыгали, замахали руками.

Сисели не в первый раз провожала мужчин на битву, но сейчас она чувствовала непонятную тяжесть в груди. Она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, но в голове, не, переставая, звучал вопрос: «Кто? Кто? Кто?»

Она просто не могла представить, что не вернутся все трое. Что ей больше не суждено увидеть ни одного из них.

Меньше чем через год голова ее мужа, украшенная бумажной короной, будет выставлена для обозрения над воротами Йорка вместе с головами ее брата и ее сына».

Да, вероятно, здесь все выдумано, но как выразителен портрет Ричарда, «темнобрового, темноволосого, словно подмененного эльфами».

Грант стал отыскивать в книге любое упоминание о Ричарде, но мисс Пейн-Эллис, по-видимому, не очень интересовалась им, последним ребенком в семье. Ей куда больше нравился великолепный Эдуард, первенец, который вместе с кузеном из рода Невиллов — Варвиком, сыном Солсбери, — выиграл битву у Таутона. Когда еще не зажила память о жестокости Ланкастеров, он доказал свою терпимость к поверженным врагам, которой не изменит с годами. В Таутоне были пощажены все, кто просил о пощаде. Эдуарда короновали в Вестминстерском аббатстве. Два маленьких мальчика, вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером. С великими почестями похоронил Эдуард своего отца и Эдмунда в Фотерингэе, и именно Ричард сопровождал печальную процессию из Йоркшира в Нортгемптоншир в течение пяти солнечных июльских дней. Почти шесть лет прошло с того памятного дня, когда он стоял с матерью, Маргарет и Георгом на ступенях лондонского замка, провожая в путь отца и Эдмунда.

Мисс Пейн-Эллис вспомнила о Ричарде нескоро — через несколько лет после коронования Эдуарда. Вместе со своими кузенами Невиллами он теперь жил и учился в Миддлхеме в Йоркшире.

«Когда Ричард, оставив позади слепящее солнце и пронизывающий ветер Венслидейла, въехал под сень замка, все здесь показалось ему чужим. Возбужденно переговаривалась у ворот стража, умолкнувшая при его появлении. Во дворе тоже необычно тихо. Скоро ужин, и все обитатели Миддлхема, должно быть, соберутся тут. Вот и он приехал с соколиной охоты. Странная тишина. Еще более странное безлюдье. Ричард завел лошадь в конюшню, но и там никого не оказалось. Он расседлал ее и только тут обратил внимание на загнанного гнедого жеребца в соседнем стойле, который не принадлежал Миддлхему и от усталости не мог даже есть. Ричард вытер мокрую спину своей лошади, укрыл ее попоной, принес сена и свежей воды, не переставая удивляться странному жеребцу и жутковатой тишине. Возле двери в большую залу он остановился, услыхав голоса и не зная, стоит ли ему туда идти, не почистившись и не переодевшись. Пока он так раздумывал, наверху кто-то появился.

Ричард поднял голову и увидел кузину Анну, свесившую вниз две толстые, как канаты, белокурые косы.

— Ричард, — спросила она шепотом, — ты уже слышал?

— Что слышал?

Она подошла к нему, взяла его за руку и потащила за собой в классную комнату, устроенную под самой крышей замка.

— Что, что случилось? — не желая идти с нею, опять и опять спрашивал Ричард. — Ну что? Почему ты не говоришь?

Она все-таки привела его в классную комнату и закрыла дверь.

— Эдуард!

— Эдуард? Он заболел?

— Нет, новый скандал!

— Фу ты! — мгновенно успокаиваясь, выдохнул Ричард. Эдуард никак не мог без скандалов. — Ну, что там еще? Очередная любовница?

— Хуже! Хуже не придумаешь! Он женился.

— Женился? — переспросил Ричард почти спокойно, так это было неправдоподобно. — Не может быть.

— Может. Час назад нам сообщили из Лондона.

— Он не мог жениться, — продолжал настаивать Ричард. — Для короля женитьба дело долгое. Переговоры, соглашения. Не обходится даже без парламента. Почему ты думаешь, что он женился?

— Я не думаю, а знаю, — ответила Анна, раздраженная ею непонятливостью. — Они все там с ума сходят в большом зале.

— Анна! Ты подслушивала?!

— Ах, только без нравоучений, пожалуйста. Мне не надо было очень напрягаться, на том берегу и то, наверное, слышно. Он женился на леди Грей.

— На какой леди Грей? Из Гроуби?

— Да.

— У нее же двое детей, и она совсем старая.

— Всего на пять лет старше. И она очень красивая. Все так говорят.

— Когда это произошло?

— Уже пять месяцев. Они обвенчались тайно в Нортгемптоншире.

— Он ведь собирался жениться на сестре короля Франции.

— Вот. — В голосе Анны Ричарду послышалась сварливая нота. — Мой отец тоже так говорит.

— Да… Трудно ему будет. После всех переговоров…

— Гонец из Лондона сказал, что он в истерике. Чувствует себя дураком. У нее куча родственников, и он их всех ненавидит.

— Он, верно, рехнулся. — Ричард обожал Эдуарда и никогда не сомневался в его правоте. Но эта непоправимая, непростительная глупость говорила о том, что его брат лишился разума. — А как же мама? — Он вспомнил, как стойко выслушала его мать вести о смерти отца и Эдмунда и о близости войска Ланкастеров. Она не плакала, не жалела себя, спокойно отправила их с Георгом в Утрехт, как будто дело шло всего-навсего о поездке в школу. Она могла больше никогда их не увидеть, но заставила себя спокойно, с разумной практичностью заняться сборами. Как она перенесет еще один удар? — Какая глупость! Это же конец.

— Бедная тетя Сисели, — с нежностью произнесла Анна. — Так чудовищно поступить со всеми! Ужасно!

Однако для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если Эдуард ошибся, сделал что-то не так, значит, заболел или его околдовали. Ричард был верен брату душой и телом.

Прошло много лет, но все принимающая верность Ричарда осталась неизменной».

Мисс Пейн-Эллис писала о горе Сисели, о ее попытках примирить пристыженного, но счастливого Эдуарда со взбешенным Варвиком, ее племянником. Много слов посвятила она добродетельной прелестнице с золотыми волосами, преуспевшей в том, в чем потерпели неудачу более услужливые красавицы, ее воцарению в Рединг-эбби — к трону ее вел недовольный Варвик, не преминувший оценить многочисленность родни новобрачной, пришедшей поглядеть, как их родственница Елизавета усаживается на королевский трон.

Еще раз Ричард появился в Линне без гроша в кармане, а тут как раз откуда ни возьмись голландское судно, на котором они с Эдуардом и Гастингсом, другом Эдуарда, а также несколькими слугами удрали из города, оплатив проезд плащом Эдуарда на меховой подкладке.

«Варвик в конце концов решил, что не в силах выносить Вудвиллов. Он помог Эдуарду взойти на трон Англии и теперь решил помочь ему сойти с него. Его поддержали все Невиллы и, что почти невероятно, брат короля Георг. Наверняка кто-то подсказал ему, что выгоднее жениться на Изабелле, дочери Варвика и стать наследником половины всех земель Монтегью, Невиллов и Бичампов, чем оставаться преданным брату. Через одиннадцать дней Варвик стал хозяином изумленной Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь между Алкмааром и Гаагой.

С этого момента Ричард оттеснен на второй план. Он с Маргаритой оказывается в Бургундии, с той самой «растрепанной» Маргаритой, которая вместе с ним провожала отца, а теперь была герцогиней Бургундской. Добрую, славную Маргариту печалило и пугало (потом многие будут печалиться и пугаться) непонятное поведение Георга, и она — в который раз! — принялась собирать деньги для своих обожаемых братьев».

Увлечение мисс Пейн-Эллис несравненным Эдуардом все же не позволило ей не обратить внимание на то, что корабли, нанятые на деньги Маргариты, снаряжал Ричард, которому в ту пору не было еще восемнадцати лет. Когда же Эдуард, сопровождаемый горсткой людей, уже не в первый раз был настигнут воинами Георга, не кто иной, как Ричард, отправился к нему и именем Маргариты уговорил пропустить их в Лондон.

Впрочем, подумал Грант, вряд ли это было так уж трудно. Георга можно было уговорить на что угодно. Таким он уродился.

6

Грант еще не успел как следует насладиться «Рейбийской Розой», как ему доставили пакет от Марты с достойнейшим из достойных развлечений, ибо именно так определял историю причисленный к лику святых сэр Томас Мор.

К книге была приложена записка. Знакомый Гранту размашистый почерк.

«К сожалению, сама зайти не могу, очень занята. Кажется, М. М. сдается, и я получу роль леди Блессингтон. В магазинах Томаса Мора нет. Я пошла в библиотеку. Не понимаю, почему никто не пользуется библиотеками. Наверное, думают, что там книги рваные и грязные. Эта чистая и почти новая. Ее дали ровно на четырнадцать дней. Звучит похоже: „Присуждается к…“ Хочется верить, что Горбуну удалось притупить иголки. До скорого. Марта».

Книга действительно была «почти новой», но не новой. Гранту сразу не понравился шрифт, а солидные параграфы едва не испугали. Но он пересилил себя и отважно приступил к штурму первоисточника «по делу Ричарда III».

Опомнился он примерно через час, ощущая странную неловкость, и причиной тому были не новые факты, а неожиданное для Гранта изложение событий.

«Он плохо спал по ночам, долго не засыпал, все время что-то обдумывая, но, бесконечно утомленный заботами, изредка все же забывался дремой. Не знающее покоя сердце то замирало, то бешено стучало в висках, то, мешая дышать, подкатывало к горлу, и тогда у него в голове возникали страшные картины самых гнусных его преступлений».

Все правильно. Но стоило Гранту прочитать, что Томас Мор «узнал сие от постельничего», как на него повеяло запахом сплетни. Самодовольный комментатор, сам того не ведая, заронил в сердце Гранта пока еще слабую симпатию к истерзанному ночными кошмарами человеку. Убийца будто бы возвысился над тем, кто решился писать о нем.

А такого быть не должно.

В самом деле, удивительно. Ну какая неправда может быть в сочинении Томаса Мора, уже четыре столетия почитаемого за свою честность?

Ричард, чей образ воссоздал Томас Мор, был как раз таким, вспомнил Грант, каким он представлялся старшей сестре — человеком с истощенной нервной системой, одинаково способным на великое зло и великое страдание. «Он не знал покоя и тогда, когда чувствовал себя в безопасности. У него были бегающие глаза, одежда монарха прикрывала доспехи воина, из рук он не выпускал кинжал, а выражение лица и любое движение тела выдавали в нем человека, постоянно ждущего нападения».

Потом Грант отыскал драматическую, если не сказать историческую, сцену, которую помнил еще со школы и которую наверняка знают все. Речь о совете в Тауэре, когда Ричард впервые заявил о своих притязаниях на корону. Он вдруг спросил Гастингса, что грозит человеку, замыслившему убийство лорда-протектора. А потом, словно лишившись рассудка, заявляет, что жена Эдуарда и его любовница (Джейн Шор) заколдовали ему руку. В ярости он ударил кулаком по столу, а на самом деле подал сигнал своим вооруженным помощникам, которые ворвались в зал и арестовали лорда Гастингса, лорда Стэнли и Джона Мортона, епископа Илийского. Гастингса выволокли во двор и отрубили ему голову на первой попавшейся колоде, едва дав время исповедаться случайно оказавшемуся поблизости священнику.

Несомненно, это портрет человека, который сначала действует, побуждаемый яростью, страхом, местью, а потом глубоко раскаивается.

Однако Томас Мор не отрицает, что Ричард был способен и на продуманные поступки. Например, это он настоял, чтобы двадцать второго июня в соборе Святого Павла состоялась служба, в которой участвовал преподобный Шоу, брат лорда-мэра, и произнес следующее: «Случайный побег не имеет корня». Это объясняют так: Эдуард и Георг рождены герцогиней Йоркской от неизвестного отца, тогда как Ричард — единственный законный сын герцога и герцогини Йоркских.

Это показалось Гранту столь неправдоподобным, столь абсурдным, что он перечитывал это место еще и еще раз. Нет, все правильно. Желая извлечь выгоду, Ричард выставил на позор свою мать.

Так утверждает Томас Мор. А кому же еще верить, как не Томасу Мору? У кого еще учиться строить наиболее правдоподобную версию, как не у Томаса Мора, лорда-канцлера Англии?

Мать Ричарда, по словам того же Томаса Мора, очень горевала из-за клеветы, обрушенной на нее сыном. Что ж, понятно, подумал Грант.

А вот богослова, брата лорда-мэра, замучили угрызения совести, да так, что он «совсем зачах от переживаний, не прошло и недели». Наверное, его хватил удар, подумал Грант. И неудивительно. Какие же нервы нужны, чтобы вот так встать и солгать всему Лондону?

О принцах, заключенных в Тауэре, сэр Томас рассказывал то же, что и Амазонка, правда, в его рассказе было больше мелких подробностей. Ричард намекнул Роберту Брэкенбери, констеблю Тауэра, что было бы совсем неплохо, если бы принцы исчезли, но Брэкенбери не захотел в этом участвовать. Тогда Ричард, совершая поездку по Англии после коронации, остановился в Варвике и оттуда послал в Лондон Тиррела, дав ему разрешение требовать у Брэкенбери любые ключи. В ту же ночь два головореза, конюх Дайтон и тюремщик Форрест, задушили мальчиков…

Пришла Пигалица с обедом и забрала у Гранта книгу. Жуя картофельную запеканку, Грант размышлял о лице человека со скамьи подсудимых. Преданный младший брат — и вдруг такое чудовище.

Когда Пигалица вернулась за тарелкой, Грант спросил ее:

— А вы знаете, что Ричард III был довольно популярен в свое время? Естественно, до того, как стал королем.

Однако ее взгляд не выразил ничего, кроме осуждения.

— Он всегда был змеей, если вас интересует мое мнение. Проныра. Вот он кто. Проныра. Ждал своего часа.

«Ждал своего часа», — повторял про себя Грант, пока шаги Пигалицы не стихли вдалеке. Но откуда было ему знать, что его брат умрет в сорок с небольшим? И как он мог предвидеть (даже если вспомнить об их необыкновенной близости в детстве), что дети Георга будут лишены всех прав, в том числе права престолонаследия? Какой смысл ждать своего часа, если нечего ждать? Благонравная красавица с золотыми волосами, несмотря на свой неизлечимый непотизм [11], оказалась замечательной королевой и родила Эдуарду много здоровых детей, в том числе двух мальчиков. Все они, включая Георга с его сыном и дочерью, стояли между Ричардом и троном. Непостижимо. Человек, занятый управлением Северной Англией или кампанией (на редкость успешной) против шотландцев, к тому же еще и проныра!

Но почему же он так изменился, да еще за немыслимо короткий срок?

Грант взял «Рейбийскую Розу» посмотреть, что пишет мисс Пейн-Эллис о страшной метаморфозе, происшедшей с младшим сыном Сисели Невилл. А она слукавила и не довела рассказ до конца. Ей хотелось написать добрую книжку, ведь доведи она ее до логической развязки, получилась бы трагедия. Вот она и закончила ее мажорным аккордом, выпустив в последней главе на сцену Елизавету, старшую дочь Эдуарда, и умолчав о мученической смерти братьев Елизаветы, о поражении и гибели Ричарда.

Мисс Пейн-Эллис завершила «Рейбийскую Розу» описанием дворцового бала, на котором раскрасневшаяся, счастливая Елизавета в новом белом платье и жемчугах танцевала, пока не стерла до дыр свои туфельки, подобно принцессе из волшебной сказки. Были тут Ричард с Анной и маленьким болезненным сыном, приехавшие из Миддлхема. А вот Георга с Изабеллой не было. За несколько лет до этого Изабелла умерла в родах, забытая всеми и не оплаканная Георгом, который спустя некоторое время тоже умер, обретя долгую посмертную славу.

Вся жизнь Георга состояла из невероятных приключений. Родственники, верно, говорили: «Да, хуже не бывает. Даже Георг — и тот такого бы не выдумал». И все-таки каждый раз Георг умудрялся удивить всех. Его шутовские способности граничили с гениальностью.

Вероятно, зерно было посеяно во время его первого отступничества в компании с тестем, когда Варвик сделал Георга наследником безумного короля-марионетки Генриха VI, которого Варвик же водрузил на престол, чтобы позлить кузена Эдуарда. Однако надежде Варвика увидеть дочь королевой и претензиям Георга пришел конец в ту самую ночь, когда Ричард отправился в лагерь Ланкастеров и поговорил с Георгом. И все-таки то первое ощущение собственной значительности не было забыто природным сластеной. В последующие годы все так или иначе были заняты тем, что предотвращали его неожиданные выходки, не говоря уж о последней.

Он был абсолютно уверен, что Изабеллу отравила одна из служанок, а новорожденного сына — другая. Эдуард счел дело достаточно серьезным, чтобы передать его в Лондонский суд, о чем и написал Георгу, который уже успел осудить обеих при помощи местного суда и даже повесить. Эдуард был взбешен этим самоволием, однако Георг заявил, что произошла судебная ошибка. Он еще много раз повторял это во всеуслышание с поистине королевским пафосом.

Потом Георг захотел вновь жениться, и, естественно, на самой богатой невесте в Европе, юной Марии Бургундской, падчерице Маргариты. И Маргарита, добрая душа, уже мечтала, как хорошо будет жить рядом с Георгом, но Эдуард отдал предпочтение Максимилиану Австрийскому, отчего Георг несколько растерялся.

После провала бургундской интриги вся семья ожидала хотя бы временной передышки, ведь Георг владел все-таки половиной земель Невиллов и не нуждался в женитьбе ради денег или продолжения рода. Но Георгом завладела новая идея. Ему захотелось взять в жены Маргариту, сестру Иакова III Шотландского.

Его folie de grandeur[12] привела к тайным, на свой страх и риск, переговорам с иностранными дворами о подтверждении парламентского акта, объявлявшего Георга наследником Генриха VI. Это, конечно же, не могло сойти ему с рук, и он предстал перед парламентом, который на сей раз оказался куда менее сговорчивым.

Сие судилище было замечательно главным образом непристойным скандалом, разгоревшимся между Эдуардом и Георгом. Однако после принятия акта о предании Георга смерти с предварительным лишением его гражданских и имущественных прав все ощутили некоторую растерянность. Одно дело — лишить имущества, и это никого не смущало, ибо все жаждали покоя, совсем другое — казнить.

Шли дни. В конце концов палата общин напомнила о принятом акте, а на другой день было объявлено, что Георг, герцог Кларенс, умер в Тауэре.

В Лондоне шептались: «Утонул в бочке с мальвазией». Этот комментарий горожан по поводу смерти пьяницы вошел в историю и сделал имя ничтожного Георга бессмертным.

Итак, Георга не было в финальной сцене романа мисс Пейн-Эллис. Описывая бал в Вестминстере, главное внимание она уделяет, конечно же, Невилл, но, как ни странно, в качестве бабушки многочисленных внуков. Пусть Георг умер опозоренным собственными аферами, но у него остался сын, юный Варвик, хороший крепкий мальчик, да и на личике десятилетней дочери Георга уже проступает незаурядная красота Невиллов. Милый Эдмунд погиб в семнадцать лет и не оставил потомства, но, словно бы для равновесия, вырос и возмужал хрупкий мальчик, которого она не мечтала поднять, и у него уже есть сын. Ричард перешагнул порог двадцатилетия, но все еще выглядит так, будто в любую минуту может сломаться пополам, хотя на самом деле он тверже верескового корня, и, дай Бог, чтобы его слабенький на вид сынишка вырос таким же жизнерадостным и сильным мужчиной. И наконец, высокий, белокурый Эдуард, красоту которого портит некоторая грубоватость, зато семь его отпрысков взяли себе все лучшее, что есть в обоих родах.

Бабушка с гордостью смотрит в зал. Мать английских королей с уверенностью глядит в будущее. Корона в надежных руках Йорков.

Если бы кто-нибудь сказал ей тогда, что не пройдет и четырех лет, как не станет ни Йорков, ни Плантагенетов, она сочла бы этого человека безумцем или изменником.

Надо отдать должное мисс Пейн-Эллис — она показала, как много Вудвиллов собралось на балу в Вестминстере.

«Сисели обвела взглядом зал и пожалела, что жену ее сына Елизавету Бог наделил слишком добрым сердцем и слишком большой родней. Вудвиллы устроились куда лучше, чем можно было предположить в свое время. Правда, Елизавета — прекрасная жена, но все остальное… Воспитанием мальчиков все-таки, наверно, займется ее старший брат. Пусть Райверс и нувориш, и хвастун, и честолюбец, но он достаточно образован и благовоспитан, чтобы руководить наследниками, пока они будут получать образование в Ладлоу. Что же до остальных — четырех братьев, семи сестер и двух сыновей от первого брака, — то их могло бы быть и меньше на ярмарке женихов и невест.

Минуя взглядом играющих в жмурки детей, Си-сели нашла глазами взрослых, которые окружили стол с закусками. Анна Вудвилл вышла замуж за наследника графа Кента. Элеонора Вудвилл — за наследника графа Арундела. Кэтрин Вудвилл — за герцога Букингемского. Джекетт Вудвилл — за лорда Стрэнджа. Мэри Вудвилл — за наследника лорда Герберта. Джон Вудвилл (постыдился бы!) женат на вдове Норфолка, которая вполне могла бы быть его бабушкой. Неплохо время от времени производить вливание свежей крови, такое случалось и раньше, однако нехорошо, если ее много и течет она из одного источника. Так можно дожить идо лихорадки. К тому же никто не знает, как сложатся отношения с другими странами. Сие неумно и прискорбно.

Ничего. Пройдут годы, все уладится. Новая сила, теперь единая, рассеется, успокоится, перестанет быть опасной. Эдуард, несмотря на все свое внешнее благодушие, проницателен и расчетлив и еще долго твердой рукой будет вести свой корабль, как ведет его уже почти двадцать лет. Никто никогда не управлял Англией столь уверенно и в то же время изящно, как ее умный, ленивый и женолюбивый сын.

Пусть ничего не меняется.

Сисели уже хотела встать и присоединиться к спору своих родственников о засахаренных фруктах (никто не должен знать об ее мыслях), но тут из толпы вынырнула раскрасневшаяся и запыхавшаяся Елизавета и опустилась в кресло рядом.

— Нет, эти игры уже не для меня, — сказала она, с трудом переводя дыхание. — Так и платье можно порвать. Бабушка, вам нравится мое платье? Я просила, просила папу, а он говорил, что сойдет еще и то, атласное. Помните, я была в нем, когда мы встречали тетю Маргариту? Ужасно иметь отца, который замечает, что на тебе надето. Он слишком хорошо разбирается в платьях. А вы знаете, дофин в меня влюбился? Папа сердится. A мне нравится. Я даже поставила десять свечек святой Екатерине. Все деньги истратила. Не хочу уезжать из Англии. Хочу жить тут. Бабушка, вы никому не расскажете?

Сисели со смехом покачала головой.

— Старая Анкарет, та, которая предсказывает судьбу, сказала, что я буду королевой Англии. Но я не знаю принца, который бы женился на мне и… Не знаю. — Она немного помолчала, а потом прошептала чуть слышно: — Она сказала «королевой Англии», но мне кажется, она была чуть-чуть навеселе. Я знаю, она любит вино».

Со стороны мисс Пейн-Эллис нечестно и даже безвкусно намекать таким образом на будущее Елизаветы, которая станет женой Генриха VII. Особенно если автор не желает копаться в предыстории. Сообщить читателям, что Елизавета выйдет замуж за первого короля из династии Тюдоров, — значит сообщить об убийстве ее братьев. Мисс Пейн-Эллис, решив закончить роман праздничной сценой, все же не удержалась, чтобы не добавить в рассказ каплю дегтя.

Ничего, решил Грант, она все равно хорошо поработала, по крайней мере, если судить по тому, что он узнал в последнее время. Может быть, ему захочется еще раз вернуться к ее роману и перечитать те места, мимо которых сейчас прошло его внимание.

7

Грант уже почти засыпал, когда чей-то голос произнес у него в голове: «Томас Мор — это Генрих VIII». Сна как не бывало. Грант включил свет.

Голос, конечно же, не пытался внушить ему, что Томас Мор и Генрих VIII одно и тоже лицо, но если систематизировать персонажи, взяв за основу правление того или иного монарха, то Томас Мор принадлежал ко времени Генриха VIII.

Грант лежал, глядя на светлое пятно от лампы на потолке, и пытался привести свои мысли в порядок. Если Томас Мор был лордом-канцлером при Генрихе VIII, тогда, значит, он жил при Генрихе VII и при Ричарде III. Что-то Гранту не нравилось, и он опять взялся за «Историю Ричарда III» Томаса Мора. В предисловии, которое он не удосужился прочитать раньше, коротко рассказывалось о жизни Томаса Мора, и теперь Грант открыл его, чтобы узнать, каким образом Мор мог одновременно быть историографом Ричарда III и лордом-канцлером Генриха VIII. Сколько лет было Мору, когда Ричард стал королем?

Пять.

Томасу Мору было пять лет, когда Ричард устроил безобразную сцену в Тауэре. И восемь — когда Ричард погиб при Босуорте.

Все в его истории недостоверно.

Если кто-то думает, что полицейский видит и понимает больше других, особенно когда речь идет о свидетельских показаниях, он ошибается.

В раздражении Грант бросил книгу на пол, забыв, что она взята в библиотеке и дана ему во временное пользование, и то из любезности.

Мор не знал Ричарда III. Он был еще маленьким, когда к власти в стране пришли Тюдоры, и эта книга, которая стала библией историков, изучавших время Ричарда III, которой пользовались и Холиншед, и Шекспир (пусть даже Мор верил в то, что писал), — эта книга оказалась не правдивее солдатских баек. Его кузина Лора называла такие истории «снегом на ботинках». Столь же «истинное, как в Евангелии», событие происходило не на глазах автора. Пусть Мор обладал критическим умом и замечательной честностью, это не делало его «Историю» надежным свидетельством. Множество других замечательных людей верило, что русские войска прошлись по Англии. Грант слишком долго сталкивался со способностью человека верить в чей-то пересказ чьего-то рассказа о том, что кто-то третий видел сам, а может, слышал еще от кого-то.

Гранту стало противно.

При первой же возможности он должен прочитать современную запись событий короткого правления Ричарда III. А библиотека может хоть завтра забрать обратно своего Томаса Мора. Несомненно, сэр Томас Мор был гением и мучеником, но какое Гранту до этого дело? Лично он, Алан Грант, знает, что гений — самый доверчивый человек из всех людей на земле и может принять за чистую монету такие вещи, что любой дурак покраснеет от стыда. Некий великий ученый, с которым Гранта свела судьба, был убежден, что старая тряпка — его двоюродная бабушка София, потому что так сказал безграмотный медиум с задворок Плимута. Другой великий авторитет в изучении эволюции человеческого мозга был начисто обворован ловким мошенником. Потому что «все знал сам» и не желал слушать полицейских. Кому, как не Алану знать, что нет никого легковернее и глупее гения. И он, Алан Грант, аннулирует, отменяет, зачеркивает Томаса Мора и с утра начинает все сначала.

Размышляя так, он заснул, а проснувшись, продолжил свои размышления.

Стоило Амазонке появиться в дверном проеме, как он крикнул, словно обвиняя ее в своем открытии:

— Вам известно, что ваш сэр Томас Мор ничего не знал о Ричарде III?

Амазонка удивилась, но, кажется, не столько его вопросу, сколько горячности, и готова была расплакаться от обиды.

— Он должен был знать! Он жил в то время! — попробовала она защитить Томаса Мора.

— Когда умер Ричард, ему исполнилось восемь лет. — Грант был безжалостен. — Он знал только то, что ему рассказали. Как вы или я. Не верьте ни одному слову Мора. Его «История» — набор сплетен.

— Вы хорошо себя чувствуете сегодня? — встревожилась Амазонка. — Какая у вас температура?

— Температура — не знаю, а вот давление…

— Ах, бедненький… — Амазонка явно восприняла его слова буквально. — А все шло так хорошо. Сестра Ингхэм очень расстроится. Она очень вами гордится.

Для Гранта явилось откровением, что Пигалица гордится им, но и это известие не доставил ему радости. Теперь он хотел, чтобы температура действительно повысилась, — надо осадить возгордившуюся Пигалицу.

Однако визит Марты отвлек его от эксперимента, который должен был доказать, что разум сильнее материи. К тому же, если Пигалица гордилась его быстрым физическим выздоровлением, то Марта считала себя причастной к его выздоровлению душевному. Она была довольна, что ее с Джеймсом поход в магазин оказался столь эффективным.

— Ты уже что-нибудь придумал насчет Перкина Варбека?

— Нет. К черту Варбека. Лучше скажи, зачем ты принесла мне портрет Ричарда III? Ведь за ним тайн не числится, не так ли?

— Так. Кажется, мы взяли его как иллюстрацию к истории Варбека. Нет. Подожди. Вспомнила. Джеймс вот так повертел его и сказал: «Самый знаменитый убийца всех времен с лицом святого».

— Святого! — вскричал Грант и осекся. — В высшей степени честное!

— Что?

— Да нет, ничего. Просто вспомнил свое первое впечатление. Тебе тоже кажется, что это лицо святого?

Марта взглянула на фотографию, прислоненную к стопке книг.

— Свет плохо падает, и я ничего не вижу, — сказала она и взяла фотографию в руки.

Только тут Грант вспомнил, что для Марты так же, как для сержанта Уильямса, изучение лиц — занятие профессиональное. Изгиб бровей, линия рта говорили Марте о характере человека не меньше, чем сержанту. Более того, она не могла сыграть роль, не придумав себе сначала лица.

— Сестра Ингхэм считает, что он очень мрачный. Сестра Даррелл видит в нем злодея. Хирург уверен, что у него был полиомиелит. Сержант Уильяме сказал, что он прирожденный судья. Старшей сестре он кажется мучеником.

Марта довольно долго молчала.

— Знаешь, странно. На первый взгляд он показался мне злобным и подозрительным. Вздорным. А потом первое впечатление стерлось. Он совершенно спокоен. Да-да, у него умиротворенное лицо. Вероятно, Джеймс именно это имея в виду, говоря, что у него лицо святого.

— Нет, не думаю. По-видимому, он говорил о совестливости.

— Может быть. Но это настоящее лицо! Не соединение органов слуха, дыхания, поглощения пищи. Замечательное лицо. Если его немножко изменить, будет Лоренцо Великолепный.

— А может, это и есть Лоренцо, просто вы спутали портреты?

— Ну нет. Почему тебе пришло в голову?

— Потому что лицо не соответствует характеру исторической личности! А? Взяли и перепутали портреты?

— Такое, конечно, возможно, но это портрет Ричарда. Оригинал, как сказал Джеймс, находится в Виндзорском замке и включен в опись, сделанную еще при Генрихе VIII. Так что ему лет четыреста, не меньше. В Хэтфилде и Олбери есть копии.

— Значит, все-таки Ричард, — нехотя смирился Грант. — У меня нет ничего, за что можно было бы уцепиться. Ты никого не знаешь в Британском музее?

— В Британском музее? — переспросила Марта, не отрывая глаз от фотографии. — Нет, кажется. Не помню. Я и была-то там всего один раз, смотрела египетские украшения, когда играла Клеопатру с Джеффри… Ты видел Джеффри в роли Антония? Благородного Антония? Почему-то я боюсь туда ходить. Сосуд времен. Все равно что смотреть на звезды. Чувствуешь себя маленькой и ничтожной. А что ты хотел в БМ?

— Мне нужна какая-нибудь информация о хрониках, которые писались во времена Ричарда. Так сказать, отчеты современников.

— Значит, сэр Томас тебя не устроил?

— Да он просто-напросто старый сплетник, — не без злости ответил Грант. Он уже почти ненавидел всеми обожаемого Мора.

— Ладно, ладно. А тот человек в библиотеке, который дал мне книгу, говорил о нем с благоговением. Житие Ричарда III в изложении Святого Томаса Мора, и все такое.

— Тоже мне житие, — буркнул Грант. — Он жил при Тюдорах и писал о Плантагенетах то, что ему рассказывали, потому что самому ему было тогда пять лет.

— Пять лет?

— Пять.

— Да-а-а. Ничего себе первоисточник!

— Вот так. Точность как у букмекера. К тому же он по другую сторону. Слуга Тюдоров — это слуга Тюдоров, когда речь идет о Ричарде III.

— Да-да. Понимаю. Ну а что ты хочешь узнать о Ричарде, ведь за ним не числилось никакой тайны?

— Например, что за человек он был. Для меня он — загадка посложнее любой, с какой мне приходилось когда-либо сталкиваться. Что заставило его перемениться едва ли не за одну ночь? До смерти брата не было человека благороднее и преданнее.

— Может быть, чем ближе к трону, тем больше искушений?

— Может. Но он-то до совершеннолетия наследника должен быть регентом. Протектором Англии. Если знать его жизнь, то и этого не так уж мало. Подумай сама, ему не за что было жаловаться на судьбу.

— Представь себе, Ричард не любил мальчишку и хотел «проучить» его. Странно, но мы всегда думаем о жертвах почти как об ангелах. Не люди, а подобия Иосифа. Допустим, наследник был несносен и заслужил, чтоб его посадили в темницу. Или сам попросил, чтоб его тихонько низложили.

— Их было двое, — напомнил Грант.

— Ну конечно. Все это слова. Ужасно, ужасно. Бедные пушистые овечки. Ой!

— Что «ой»?

— Не знаю. Наверно, пушистые овечки…

— Что?

— Нет, не скажу. Вдруг не выйдет? Я побежала.

— Ты уже совсем очаровала Маделин Марч? Она согласилась написать пьесу?

— Думаю, идея ей нравится, но пока контракт не подписан… До свидания, дорогой. Скоро увидимся.

Марта направилась к двери и, увидев зарумянившуюся Амазонку, резко ускорила шаг, а Грант и думать забыл о пушистых овечках вплоть до следующего вечера, когда обнаружил у себя в палате существо в роговых очках, которые как будто усиливали его сходство с пушистой овечкой. Грант находился в состоянии полудремы и ощущал полную гармонию в своих отношениях с окружающим миром, чего уже давно не было. История, как совершенно справедливо предвидела старшая сестра, великолепным образом способствовала обретению перспективы. Вдруг в дверь постучали, но так неуверенно, что Грант решил: «Померещилось». В больничные двери всегда надо стучать уверенной рукой. Однако на всякий случай он сказал: «Войдите», — и увидел такую не вызывающую сомнений «пушистую овечку», что долго не мог прийти в себя от смеха.

Молодой человек смущенно улыбнулся, поправил очки, кашлянул несколько раз и сказал:

— Вы мистер Грант? Я — Каррадин. Брент Каррадин. Надеюсь, вы уже не спали?

— Нет, нет, мистер Каррадин. Рад вас видеть.

— Марта… Мисс Халлард… она… Она прислала меня к вам. Сказала, что я могу быть вам полезен.

— А она не сказала, в чем именно? Да вы садитесь. Вон там у двери стул. Несите его сюда.

Брент Каррадин был высоким юношей с белокурыми волнистыми волосами, венчающими высокий лоб, одетым в слишком широкое твидовое пальто, спадавшее небрежными складками. Сразу видно, американец. Он принес стул, сел, и твидовое пальто тотчас обрело сходство с благородным королевским одеянием. Юноша глядел на Гранта добрыми карими глазами, чудесное сияние которых не могли скрыть очки в толстой роговой оправе.

— Марта… Мисс Халлард… Она сказала, что вам надо помочь в каких-то розысках.

— Вы сыщик?

— Нет, здесь, в Лондоне, я занимаюсь научной работой. Точнее, историей. Вот она и сказала о вашем интересе… Мистер Грант, мне будет очень приятно, если я смогу быть вам полезен.

— Очень мило с вашей стороны. Очень мило. А над чем вы работаете? Какая у вас тема?

— Крестьянское восстание.

— О, да это Ричард II!

— Да.

— Вас интересуют отношения классов? Молодой человек странно хмыкнул.

— Нет. Мне надо было быть в Англии.

— А что, нельзя быть в Англии и не заниматься научной работой?

— Можно, но так проще. Мне нужно алиби. Папочка хочет, чтоб я продолжил его дело: мебель, продажа, заказы по почте, по каталогам. Только не поймите меня неправильно, мистер Грант, наша мебель очень хорошая. Это вечная мебель. Но она меня совершенно не интересует.

— Следовательно, если считать Северный полюс, то Британский музей второе по надежности убежище?

— Здесь теплее. К тому же мне, правда, интересно заниматься историей. Я и раньше изучал ее. Но, откровенно говоря, мистер Грант, я приехал сюда из-за Атланты Шерголд. Помните немую блондинку с Мартой… Я хотел сказать, в пьесе с мисс Халлард. Она играет немую, а на самом деле она вовсе не немая.

— Ну конечно, нет. Очень способная актриса.

— Вы ее видели?

— Думаю, вряд ли найдется в Лондоне человек, который ее не видел.

— Я тоже так думаю. Этому спектаклю конца нет. Мы-то рассчитывали на пару недель, поэтому она уехала. В начале месяца она должна была вернуться, а когда все так затянулось, мне пришлось самому ехать в Англию.

— А Атланта — это не алиби?

— Для моего папочки? Что вы! Моим родственникам Атланта не нравится и больше всех папочке. Если он никак не может обойтись не назвать ее, говорит: «Эта твоя знакомая актриса». Понимаете, мой папочка — Каррадин Третий, а отец Атланты, в лучшем случае, Шерголд Первый. У него маленькая бакалея на Мейн-стрит, но он очень хороший человек, если уж на то пошло. Атланта тоже не очень-то многого добилась у нас в Штатах. В театре, конечно. Это ее первый большой успех, и она ни за что не разорвет контракт. По правде говоря, я думаю, что теперь ее вообще трудно будет увезти домой, ведь американцы не сумели оценить ее талант.

— А вы решили заняться наукой?

— Мне пришлось придумать нечто такое, что возможно только в Лондоне. Кстати, у меня и в колледже была эта тема, поэтому Британский музей не фикция. Ну вот, убиваю двух зайцев: занимаюсь тем, что мне интересно, и берегу покой папы.

— Понятно. Ваше алиби мне нравится. А почему все-таки крестьянское восстание?

— Время интересное. И папочке это должно было понравиться.

— Он интересуется реформами?

— Нет. Он ненавидит королей.

— Каррадин Третий?

— Смешно, правда? Я бы не удивился, если бы узнал, что у него есть корона и он иногда достает ее, идет в Гранд-отель и примеривает там в туалете. Я вас не утомил, мистер Грант, а то сижу тут, болтаю, и все о себе? Я же пришел не за этим. Я пришел…

— За чем бы вы ни пришли, вас прислало ко мне само небо, так что, если вы не спешите…

— Я никогда не спешу, — заверил молодой человек и стал так усердно вытягивать ноги, что в конце концов добрался до тумбочки, она покачнулась, и портрет Ричарда III оказался на полу. — Ой, извините. Я не хотел. Никак не привыкну к тому, что у меня такие длинные ноги. А вы считаете, что человек к двадцати двум годам мог бы уже привыкнуть к себе? — Брент поднял фотографию, рукавом стер с нее пыль и с интересом стал вглядываться в запечатленное на ней лицо. — Richardus III. Ang. Rex [13], — прочитал он вслух.

— Вы первый человек, который заметил, что здесь написано, — сказал Грант.

— Ну, для этого надо всего лишь заглянуть на обратную сторону. А вот я впервые встречаю человека, который любуется портретом этого короля.

— Что, некрасивый?

— Не знаю, — помедлив, ответил Брент. — У него хорошее лицо. Похож на одного профессора из нашего колледжа. Он ел только висмут и пил молоко, поэтому был немного желчный, но добрее его я никого не видел. Так вас заинтересовал Ричард III?

— Он самый. И от вас мне не нужно ничего сверхъестественного. Всего лишь выяснить, кто из историков жил в его время.

— Проще простого, тем более что совсем близко к моему времени. Которым я занимаюсь. Так вот о Ричарде II писал сэр Кутберт Олифант, может, у него есть и о Ричарде III? Вы читали Олифанта?

Грант ответил, что не читал ничего, кроме школьных учебников и Томаса Мора.

— Мора? Лорда-канцлера Генриха VIII?

— Да.

— Вам не показалось, что он немного пристрастен?

— Да он просто партийный идеолог, — вырвалось у Гранта, только теперь осознавшего, что же ему, в сущности, не понравилось, — это не записки государственного деятеля, а партийная листовка. Даже не листовка, а отчет, составленный на основании сплетен, собранных в людской. — Вам что-нибудь известно о Ричарде III?

— Да ничего, кроме того, что он убил племянников и не сумел поменять государство на коня. И еще у него были два помощника, известные как Мышь и Кот.

— Что-что?

— Да вы помните этот стишок: «Есть король-горбун, есть пес-хвальбун, есть мышь и кот, чтобы жрать английский торт».

— Да-да, совсем выпало из памяти. А вам известно, что это значит?

— Понятия не имею. Я плохо знаю то время. А почему вы заинтересовались именно Ричардом III?

— Марта решила, что мне следует заняться каким-нибудь теоретическим расследованием, пока не под силу практическое. А так как я давно увлекаюсь разгадыванием характеров по лицам, она принесла мне фотографии людей, с которыми связаны неразгаданные тайны. Ричард попал в их число более или менее случайно. Именно его тайна показалась интереснее остальных.

— Почему же?

— Он совершил преступление, ужаснее которого не может быть, и в то же время у него лицо великого судьи, великого государственного деятеля. Более того, судя по некоторым источникам, он на удивление добропорядочен. Что ж, он и в самом деле был умен и весьма успешно управлял Северной Англией, был хорошим офицером штаба и храбрым воином. Его личная жизнь ничем не скомпрометирована, хотя его брат был самым любвеобильным монархом Англии, исключая, наверно, одного Карла II.

— Эдуард IV. Знаю. Шесть футов мужской красоты. А может, Ричард страдал из-за своего безобразия и потому захотел уничтожить потомство брата?

Гранту это не приходило в голову.

— Вы думаете, Ричарда терзала постоянно подавляемая ненависть к брату?

— Подавляемая?

— Даже его недоброжелатели признают, что он был предан Эдуарду и они всегда были вместе с тех пор, как Ричарду исполнилось то ли двенадцать, то ли тринадцать лет. Вот их брат не любил никого. Его звали Георгом.

— Георгом?

— Герцог Кларенс.

— А! Кларенс-бочка-с-вином.

— Тот самый. Так что их было двое — Эдуард и Ричард, и между ними десять лет разницы. Как раз то, что нужно для сотворения кумира.

— Родись я горбуном, — промурлыкал юный Каррадин, — уверен: возненавидел бы брата, опередившего меня, забравшего себе моих женщин и мое место под солнцем.

— Возможно, — после некоторого раздумья согласился Грант. — Пока из всех версий ваша лучшая.

— Ведь он мог этого и не показывать. Это могло быть у него в подсознании. Как только представилась возможность стать королем, все вылезло наружу. Он сказал себе… Его подсознание ему подсказало: «Бери! Это твой шанс! Многие годы ты делал все, что мог, и всегда оставался во втором ряду, даже спасибо и то не всегда слышал. Теперь ты можешь получить свое, свести все счеты».

Грант обратил внимание, что эта версия совпала с версией мисс Пейн-Эллис. Наверно, таким видела его писательница, когда придумывала сцену прощания и Ричарда на крыльце позади здоровых белокурых Маргариты и Георга, «как обычно», во втором ряду.

— Очень интересно, — сказал Каррадин, характерным жестом длинного указательного пальца поправляя дужку очков, — что Ричард, как вы говорите, не делал ничего дурного до совершения своего главного преступления. Так он человечнее, а то в шекспировской версии он мне больше напоминает карикатуру, нежели живого человека. Мистер Грант, я с удовольствием сделаю все от меня зависящее. Мне тоже неплохо на некоторое время отключиться от крестьян.

— Кот и мышь вместо Джона Болла и Уота Тайлера? [14]

— Ага.

— Что же, очень хорошо. Несите все, что сможете откопать. Но прежде всего я хочу получить запись событий, датированную тем временем. Событий, сотрясавших страну. Я хочу прочитать запись, сделанную очевидцем, но не таким, которому в интересующее нас время было пять лет и который служил другой династии.

— Я найду такого историка. Фабиан? Или он жил при Генрихе VII? Ладно, я найду. А пока вы поглядите Олифанта. Насколько я знаю, он самый большой авторитет по тому периоду. — Грант с удовольствием согласился почитать сэра Кутберта. — Тогда я закину его вам завтра по дороге… Оставлю внизу? Ладно?

Грант был в восторге.

И тут юный Каррадин опять отчего-то смутился, и Грант мгновенно припомнил пушистую овечку, совершенно вылетевшую у него из головы на время, пока они обсуждали Ричарда III. Вновь возник тихий, стеснительный Брент Каррадин, который, попрощавшись, выбежал из палаты, сопровождаемый твидовым вихрем.

Грант подумал, что, даже если не знать о миллионных доходах Каррадинов, Атланте Шерголд все равно повезло.

8

— Ну? — спросила Марта. — Как тебе понравилась моя пушистая овечка?

— Очень понравилась. Где ты его отыскала?

— Мне не пришлось его отыскивать. Он всегда на месте, практически живет в театре. «В тазу к морю» видел раз пятьсот. Если он не в уборной Атланты, то где-то рядом. Скорей бы они поженились, может, тогда мы будем видеть его чуточку реже. А ведь они даже не живут вместе. Идиллия. — После недолгого молчания она заговорила обыкновенным, не театральным голосом. — Когда они рядом, они прелестны и больше похожи на близнецов, чем на влюбленных. К тому же они так бесконечно доверяют друг другу, так неотделимы друг от друга. Несомненно, они составляют две законные половинки целого. Насколько я знаю, они даже ни разу не поссорились. Сплошная идиллия. Это Брент принес тебе книгу? — спросила Марта, тыкая пальцем на солидный том Олифанта.

— Да, оставил сегодня внизу.

— Выглядит — не дай Бог.

— Неаппетитно, хочешь сказать? Зато переваривается прекрасно. История для ученых мужей. Факты, факты и только факты.

— Фу!

— По крайней мере, теперь я знаю, откуда наш сэр Томас почерпнул свои сведения о Ричарде.

— Откуда же?

— От некоего Джона Мортона.

— Никогда не слыхала.

— Я тоже. Невежественные мы люди.

— А кто он?

— Архиепископ Кентерберийский при Генрихе VII и ярый враг Ричарда.

При этом известии Марта пожалела, что за свою жизнь не выучилась свистеть.

— Вот тебе и первоисточник! — воскликнула она.

— Именно так. Все рассказы о Ричарде восходят к нему. И история Холиншеда, и хроники Шекспира.

— Значит, нам вдалбливают версию человека, который ненавидел Ричарда. Интересно. А почему сэр Томас пересказывает Мортона, а не кого-нибудь другого?

— Не имеет значения, в любом случае это должна была быть версия Тюдоров. Ну а Мортона, наверно, потому, что в детстве жил в его доме. К тому же Мортон был в гуще событий, и вполне естественно было воспользоваться его рассказом, как говорится, из первых рук.

— А ваш толстый скучный источник признает, что это версия пристрастного человека? — спросила Марта, указывая пальцем на принесенный утром фолиант.

— Олифант? И да и нет. Честно говоря, мне кажется, у него самого каша в голове. На одной и той же странице он пишет, что Ричард был прекрасным правителем и военачальником с безупречной репутацией, уравновешенным порядочным человеком, популярным среди простого народа в отличие от выскочек Вудвиллов, родственников королевы, и существом «совершенно беспринципным, готовым пролить море крови, лишь бы заполучить корону». То у него «есть причины предполагать, что Ричард был абсолютно лишен совести», то он пересказывает рассуждение Мора о муках совести, не дававших Ричарду спать по ночам. И все остальное в таком же духе.

— Вашему скучному Олифанту больше нравятся красные розы?

— Не думаю. Вряд ли он поддерживает Ланкастеров, хотя, если подумать, к Генриху VII он относится очень уж терпимо. Не помню, чтоб он где-нибудь обмолвился, что Генрих не имел права на престол.

— Кто же тогда помог ему? Я имею в виду Генриха.

— Остатки Ланкастеров и Вудвиллы, а за их спинами была вся страна, возмущенная убийством детей. Очевидно, в такой ситуации сгодился бы любой претендент, а у этого еще в жилах текла кровь Ланкастеров. Сам Генрих был достаточно благоразумен, чтобы в своих претензиях на престол сначала заявить о победе над Ричардом, а потом уже о крови Ланкастеров. De jure belli et de jure Lancastri. [15] Его мать — дочь незаконного сына третьего сына Эдуарда III.

— О Генрихе VII я знаю только, что он был фантастически богат и фантастически скуп. Ты читал прелестный рассказ Киплинга о том, как Генрих посвятил в рыцари ремесленника не за понравившуюся ему работу, а за сэкономленные на орнаменте деньги?

— Там еще что-то о ржавом мече… Это ты здорово! Немного женщин в наше время читает Киплинга…

— О, у меня масса разных достоинств. А разгадка характера Ричарда все так же далека?

— Все так же. Я совершенно запутался в противоречиях, как сэр Кутберт Олифант, упокой Господи его душу. Единственная разница между нами в том, что я знаю о противоречиях, а вот знал ли он?

— Ты часто видишься с моей пушистой овечкой?

— Видел его три дня назад и думаю, что он уже пожалел о нашем знакомстве.

— О нет. Уверена, что нет. Верность — его кредо и его знамя.

— Как у Ричарда.

— У Ричарда?

— Ну да. Его девиз: «Верность связывает меня».

Тут послышался слабый стук в дверь, и в палате появился Брент Каррадин, как и в первый раз, сначала ударившись головой о дверную притолоку.

— Ой! Кажется, я некстати. Мисс Халлард, я не знал. Статуя Свободы, которая встретилась мне в коридоре, сказала, что мистер Грант один.

Кто такая статуя Свободы, Грант догадался без труда. Марта же заявила, что собиралась уходить и вообще Брент сейчас более желанный гость. Она оставляет их с миром и желает отыскать душу убийцы.

Учтиво проводив Марту до двери, Брент уселся на стоявший рядом с кроватью Гранта стул с точно таким выражением на лице, с каким англичане возвращаются к своему портвейну после ухода из столовой женщин. Грант удивился. Неужели даже этот приехавший сюда из-за женщины американец испытывает подсознательное облегчение, оставаясь в мужской компании? В ответ на вопрос, как ему понравился Олифант, Грант сказал, что сэр Кутберт пишет вполне доходчиво.

— А я нашел, конечно случайно, кто такие Кот и Мышь. Это были уважаемые рыцари Уильям Кэтсби и Ричард Рэтклифф. [16]

Кэтсби был спикером Палаты общин, а Рэтклифф возглавлял мирные переговоры с Шотландией. Странно, как глупая шутка превращается в политический стишок, да еще вполне злобную клевету. Горбун — это, конечно, Ричард. А белый боров?

— Вы часто заходите в наши английские пабы?

— Конечно. Это то немногое, в чем вы явно превосходите нас.

— Тогда во имя пива «У борова» вы прощаете нам нашу канализацию?

— Прощать — это слишком. Я просто ее не замечаю.

— Великолепно. А теперь забудьте вашу теорию, будто Ричард ненавидел брата из-за его красоты. Согласно утверждению сэра Кутберта, горб — не более чем миф. Сухорукость тоже. Следовательно, у него не было явных физических недостатков. По крайней мере, годных для вашей теории. Правда, левое плечо у него было чуть ниже правого. Но это все. Вы нашли историка, жившего в то время?

— Нет.

— Ни одного?

— Ни одного в том смысле, какой вы имеете в виду. Были писатели, современники Ричарда, но все они писали после его смерти. Во времена Тюдоров. Следовательно, они нам не годятся. Есть какая-то хроника на латыни, которую вели в монастыре, но я до нее еще не добрался. Тем не менее кое-что я узнал. Жизнеописание Ричарда III приписали сэру Томасу Мору потому, что нашли его среди оставшихся после его смерти бумаг. Это была незаконченная копия с сочинения, нам неизвестного, но ее стали печатать как его труд.

— Да ну? — изумился Грант. — Копия, сделанная рукой Мора?

— Да, его рукой, когда ему было лет тридцать шесть. В то время обычное дело. Книгопечатание еще не было развито.

— Так-так. Предположим, информация шла от Джона Мортона. Нет, это точно. Следовательно, предполагаем, что весь труд принадлежал Мортону.

— Правильно.

— И это вполне достоверно свидетельствует в пользу… скажем так, неточности. Мортон был честолюбив и вряд ли стеснялся пользоваться грязными сплетнями. Что вы знаете о Мортоне?

— Ничего.

— Был юристом, потом священником. Стал на сторону Ланкастеров и оставался с ними, пока не узнал, что Эдуард IV вернулся живой и здоровый. Переметнулся к Йоркам. Эдуард сделал его епископом Илийским, но сколько у него было приходов, знал, наверно, только викарий. Потом на трон сел Ричард, и Мортон стал поддерживать Вудвиллов, потом Генриха Тюдора и в конце концов заработал кардинальскую мантию…

— Стойте! — крикнул Брент. — Конечно, я знаю Мортона. Это тот самый Мортон, о котором говорят: «Вилка Мортона». «Нельзя тратить много денег, делитесь ими с королем. Вы тратите слишком много, значит, вы богаты и можете поделиться с королем».

— Точно. Это он, Мортон. Генриховы тиски. А я, кажется, понял, почему он возненавидел Ричарда задолго до истории с младенцами.

— Почему?

— Эдуард ограбил Людовика XI на приличную сумму, заключив с Францией позорный мир, и Ричард на него рассердился. Зато Мортон всячески поддерживал эту сделку, и за это, несомненно, получил от Людовика пенсию в кругленькую сумму — две тысячи крон в год. Не думаю, чтобы Ричардовы комментарии по этому поводу он глотал с удовольствием, хотя и заедал их золотом.

— Да уж, наверно.

— Ну и, конечно, при Ричарде ему не на что было надеяться, а поэтому он поддержал Вудвиллов, даже если никакого убийства не было…

— Об этом убийстве… — начал было Брент и умолк.

— Ну?

— Об этом убийстве… Об убийстве двух принцев все как-то странно молчат.

— То есть? Кто молчит?

— За эти три дня я просмотрел много писем и других бумаг того времени, и нигде ни одного упоминания.

— Может быть, они боялись? Боялись за свою жизнь?

— Может. Но есть еще одно. Это уж совсем непонятно. Вам известно, что Генрих провел через парламент билль, осуждающий Ричарда? Так вот, он предъявляет Ричарду обвинение в жестокости и тирании и ни словом не упоминает об убийстве.

— Что? — Грант был поражен не на шутку.

— Да. Удивительно.

— А вы уверены?

— Абсолютно.

— Тауэр оказался в руках Генриха, как только он появился в Лондоне после Босуортской битвы. Если он не нашел там мальчиков, невероятно, чтобы он не оповестил об этом всех, кого можно. Еще бы, такой козырь! — Грант надолго задумался под веселое чириканье воробьев на подоконнике. — Ничего не понимаю, — сказал он в конце концов. — Не могу понять, почему он не сделал себе капитал на исчезновении принцев.

Брент подвигал ногами.

— Есть только одно объяснение, — сказал он. — Мальчики никуда не исчезали.

Они смотрели друг другу в глаза и молчали. Долго молчали. Первым заговорил Грант.

— Да нет, чепуха все это! Объяснение есть. Я даже думаю, что оно где-то рядом, просто мы его не видим.

— Например?

— Ну, не знаю. Я так быстро не могу.

— А я думал три дня и ничего не придумала Ничего, кроме того, что мальчики были живы когда Генрих явился в Тауэр и обвинил сторонников короля Ричарда — вдумайтесь, верных сторонников законного короля — в измене. Он засунул в билль все обвинения, которые только смог придумать, и все же там нет ничего, кроме жестокости и тирании. Нет ничего о принцах.

— Фантастика!

— Факт.

— Который означает, что никакого обвинения в убийстве тогда вообще не было?

— Похоже.

— Нет… Подождите. Тиррел же был повешен за убийство. Он сам признался в нем перед смертью. Подождите. — Грант принялся листать том Олифанта. — Где-то здесь есть пространный отчет. И никаких тайн. Даже статуя Свободы знает.

— Кто?

— Сестра, которую вы встретили в коридоре. Убийство совершил Тиррел, его нашли виновным, и он во всем признался перед смертью.

— А Генрих уже был в Лондоне?

— Минутку. Вот. — Грант пробежал глазами нужный параграф. — Да… Это произошло в 1502 году. — И он повторил изменившимся голосом: — В 1502 году.

— Но… Но это…

— Правильно. Через двадцать лет.

Брент вынул пачку сигарет и тут же сунул ее обратно.

— Курите, — разрешил Грант. — А я бы сейчас не отказался выпить чего-нибудь покрепче. В голове что-то… Как в детстве… Знаете, есть такая игра. Вам завязывают глаза, потом крутят вас в разные стороны, и вы должны потом ловить остальных.

— Да… — Каррадин достал сигарету, закурил. — Когда темно, и голова очень кружится. — И он уставился на воробьев.

— Сорок миллионов школьных учебников не могут ошибаться, — сказал наконец Грант.

— Не могут?

— Разве могут?

— Раньше я бы вам ответил, а теперь не знаю.

— А вы не поторопились с вашими выводами?

— Меня потрясло другое.

— Что же?

— Вы что-нибудь слышали о Бостонской резне?

— Конечно.

— Я еще учился в колледже, когда узнал, что Бостонская резня — это кучка людей, бросавшая камни в часовых, и четыре жертвы. А ведь я был воспитан на Бостонской резне, мистер Грант. У меня кровь закипала при одном упоминании о ней. При одной мысли о бедных горожанах, истерзанных огнем британских войск. Вы не представляете, какой это был для меня шок. Бостонская резня — всего лишь уличная драка, которая взволновала бы сегодняшних американцев не больше, чем репортаж об очередной стычке полиции с забастовщиками.

Грант молчал. Брент, загородившись рукой от яркого света лампы, старался угадать, о чем он думает. А Грант не отрываясь смотрел в потолок, словно увидел на нем что-то необыкновенное.

— Вот почему я так люблю копаться в старых книгах, — как бы поставил точку в своем монологе Брент и, откинувшись на спинку стула, вновь загляделся на воробьев.

Не говоря ни слова, Грант протянул руку, и Каррадин вложил в нее зажженную сигарету. Оба курили и молчали.

— Тоунипанди, — произнес Грант, испугав воробьев.

— Что?

Грант, казалось, не слышал его.

— Ведь я же сам видел такое, — сказал он, все еще не отрывая глаз от потолка. — Тоунипанди.

— Черт возьми, что за тоунипанди? — не выдержал Брент. — Похоже на название лекарства. У вас болен ребенок? У него покраснели щечки? Он капризничает? Болят ножки? Дайте маленькому тоунипанди, и он сразу поправится. — Грант продолжал молчать. — Хорошо. Держите ваше тоунипанди при себе. Очень надо!

— Тоунипанди, — произнес Грант голосом не вполне проснувшегося человека, — это городишко на юге Уэльса.

— Я так и знал, что это что-то реальное.

— Если вы будете в Уэльсе, вам расскажут, как в 1910 году правительство дало приказ войскам расстрелять валлийских шахтеров, боровшихся за свои права. Может, вам даже скажут, что во всем виноват Уинстон Черчилль. Он был тогда министром внутренних дел. В Южном Уэльсе всегда будут помнить о Тоунипанди!

— А что было на самом деле? — спросил Брент с серьезным видом.

— На самом деле было вот что. Группа хулиганов принялась громить магазины и вообще все, что попадало под руку. Начальник полиции попросил прислать войска для защиты людей, а если начальник полиции считает ситуацию опасной и просит военной помощи, то у министра, по сути, нет выбора. Однако Черчилль пришел в ужас при мысли о солдатах, о стрельбе по безоружным людям и вместо войск послал опытных полицейских, все вооружение которых составляли непромокаемые плащи. Войска держали в резерве, а на усмирение восставших были брошены безоружные полицейские из Лондона. Результат — несколько разбитых носов. Министр был крепко обруган в палате общин за «беспрецедентное кровопролитие». Вот вам и Тоунипанди. И стрельба, о которой всегда будут помнить в Уэльсе.

— Похоже… — задумчиво произнес Каррадин. — Похоже на Бостон. Кто-то раздувает инцидент до невероятных размеров ради своей выгоды.

— Дело не в похожести, а в молчании очевидцев. Проходит время, и уже ничего нельзя изменить. С легендой не поспоришь.

— Очень интересно. Очень. История в процессе творения.

— Хм… История…

— Знаете, я еще поищу. В конце концов, история, помимо признанных источников, имеет множество других: газетные объявления об обмене или купле-продаже.

Грант опять долго и молча смотрел в потолок. Комната вновь заполнилась воробьиным гомоном. Потом он взглянул на Брента и, заметив странное выражение на его лице, спросил:

— Что вас забавляет?

— Я в первый раз почувствовал, что вы полицейский.

— Правильно почувствовали. Я и думаю, как полицейский, и всегда, столкнувшись с убийством, задаю себе естественный вопрос: «Кому это было выгодно?» До меня только сейчас дошло, что легенда о Ричарде, который избавился от принцев, чтобы сохранить за собой трон, — полная чепуха, ведь на его пути оставались еще пять сестер этих принцев. Не говоря уж о сыне и дочери Георга. Эти, правда, были не очень опасны из-за отца, но и тут можно было что-нибудь придумать. Если притязания Ричарда не были законными, тогда, чтобы чувствовать себя в безопасности, ему пришлось бы убить еще множество людей.

— А они его пережили?

— Не знаю, но узнаю. Старшая сестра точно пережила принцев и, обвенчавшись с Генрихом VII, стала королевой Англии.

— Послушайте, мистер Грант, давайте начнем сначала. Забудем все, что знаем. Никаких исторических книг, никаких авторитетов. Правду надо искать не в отчете, а в самой бухгалтерской книге.

— Ловко, — похвалил Грант. — А что это значит?

— Значит, что настоящая история пишется в книге, не предназначенной для истории. История — в гардеробной описи, в наличности кошелька, в неофициальных письмах, в хозяйственных книгах. Если кто-то, скажем, настаивает, что у леди Н. не было детей, а в книге расходов мы находим запись: «Для сына, рожденного моей женой в Михайлов день, куплено пять ярдов голубой ленты по полпенса за ярд», — разумно предположить, что леди Н. все-таки родила сына.

— Понятно. С чего начнем?

— Вы — мастер, я — ваш подмастерье.

— Ученый подмастерье.

— Спасибо. Итак, что вы желаете знать?

— Для начала было бы полезно расширить наши общие познания о том времени. Например, каким образом реагировали основные действующие лица на смерть Эдуарда? Естественно, Эдуарда IV. Он умер неожиданно, и его смерть застала всех врасплох. Мне бы хотелось знать реакцию заинтересованных лиц.

— Ясно. Вы желаете знать, что они делали, а не что они думали.

— Правильно.

— Их мысли — дело историков, а ученые подмастерья довольствуются голыми фактами.

— Мне и нужны факты. Мне они понятнее любых слов.

— А что, между прочим, сообщает сэр Томас? Что сделал Ричард, узнав о смерти брата?

— Святой Томас хочет уверить нас, будто Ричард немедленно стал планировать исчезновение принцев?

— Значит, нам надо узнать, кто где был и что делал, чтобы не идти у него на поводу.

— Так точно.

— Полицейский всегда полицейский, — усмехнулся Брент. — Где вы были в семнадцать часов пятнадцатого числа прошлого месяца?

— Что ни говори, а это срабатывает, — сказал Грант. — Еще как срабатывает.

— Ладно, пойду искать. Может, удастся добыть для вас много-много информации. Должен вам сказать, мистер Грант, я вам очень благодарен. Это куда интереснее того, чем я занимался прежде.

И он исчез в сгущающихся сумерках зимнего вечера, одетый в пальто, похожее на старинное одеяние со шлейфом, которое придавало его юношеской фигуре солидность зрелого мужа.

Грант включил лампу и долго изучал круглое пятно на потолке, словно видел его впервые.

Этот мальчик неожиданно подбросил ему интереснейшую загадку. Почему современники не осудили Ричарда? Он был обязан заботиться о принцах, следовательно, если Генрих не нашел их в Тауэре, то почему не бросил в соперника этот ком грязи, а предъявил мертвому королю ничего не значащие обвинения в жестокости и тирании?

Грант автоматически проглотил ужин, и только когда Амазонка сказала: «Вот и хорошо. Пирожков как не бывало», — узнал, что съел пирожки.

Еще около часа Алан смотрел на потолок, вновь и вновь перебирая в уме разные детали в поисках хоть какой-нибудь ниточки, за которую можно было бы уцепиться.

В конце концов он усилием воли заставил себя забыть о Ричарде, как делал всегда, когда решение не давалось ему. Надо было спать, и утром, кто знает…

Заснуть не удалось, но тут на глаза Гранту попалась стопка писем, ожидавших его внимания. Это были добрые приветливые письма, некоторые даже от бывших подопечных. Да, старики уходят, а на их место лезут нахальные юные головорезы без проблеска человечности в душе, невежественные, как недельные щенки, и безжалостные, как электрические пилы. Раньше профессиональный грабитель был личностью, подобно представителю любой другой профессии, и редко когда бывал замечен в каком-нибудь пороке. Спокойный семьянин или чудаковатый холостяк, любитель птичек и завсегдатай книжных базаров и игрок, заключающий сложные и беспроигрышные пари. Старики…

Разве современному головорезу придет в голову выразить ему свои соболезнования?

Писать письма, лежа на спине, занятие малоприятное, и Грант никак не решался приняться за него, но верхнее письмо привлекло его внимание знакомым почерком кузины Лоры, а Лора будет беспокоиться, если не получит от него ответа. В детстве они вместе проводили школьные каникулы и даже одно лето, еще в Шотландии, были немножко влюблены друг в друга, что, по-видимому, и соединило их неразрывно на всю жизнь.

Грант, улыбаясь, прочитал Лорино письмо раз, другой, вспомнил, как журчит Терли, как скользят ее волны, вдохнул мысленно сладкий холодный запах зимнего шотландского луга и даже на несколько минут забыл, что находится в больнице.

«Пат посылает тебе привет, можно даже сказать, что нежный, ибо он сказал: „Передай Алану, что я о нем спрашивал“. Он тут нашел какую-то муху и ждет тебя к нам в твой отпуск, чтобы одарить тебя ею. У него сейчас не очень ладится в школе, потому что, узнав, что шотландцы продали Карла I англичанам, он решил, что не может больше считать себя шотландцем. Насколько я понимаю, он протестует против всего шотландского, не желает учить историю, петь песни и зубрить географические названия сей достойной сожаления страны. Он объявил об этом, отправляясь вчера вечером спать. Еще он собирается просить норвежского подданства».

Грант взял с тумбочки стопку почтовой бумаги и написал карандашом на верхнем листке:

«Милая Лора,

ты очень удивишься, если я тебе скажу, что принцы из Тауэра пережили Ричарда III?

Всегда твой,

Алан.

P.S. Я уже почти здоров».

9

— А вы знаете, — спросил Грант пришедшего к нему утром хирурга, — что когда Ричарда III судил парламент, убийство его племянников даже не было упомянуто?

— Правда? — удивился хирург. — Странно, однако.

— Очень странно. Как вы это объясняете?

— Может, им не хотелось скандала? Все-таки семья.

— Нет, он был последним в роду, а Генрих был первым в династии Тюдоров. Генрих VII.

— Ах да. Как это я забыл? Впрочем, я никогда не был силен в истории. В школе ее преподают не слишком интересно. Мы обычно занимались алгеброй. Может быть, стоило показывать нам побольше портретов. — И, бросив последний взгляд на Ричарда, он приступил к обычному осмотру. — Хорошо. Очень хорошо. Нет, правда, хорошо. Не больно? — спросил он и вышел из палаты, милое, мимолетное видение. Нельзя сказать, чтобы его не интересовали лица, ведь он тоже был профессионалом, но история не имела к нему никакого отношения, необязательный предмет, который явно уступал алгебре. Он имел дело с живыми людьми. Держа в своих руках их жизни, он не смел отвлекаться ни на что постороннее.

У старшей сестры тоже вполне хватало дел. Хотя она и выслушала Гранта, у него сложилось впечатление, будто его слушательница едва сдерживается, чтобы не сказать: «На вашем месте я поискала бы для разговоров кого-нибудь еще». В ее обязанности не входило делить с ним его сомнения. С королевской озабоченностью взирала она и на огромный людской муравейник с его не допускающими отлагательства проблемами, так что на события более чем четырехсотлетней давности ей просто не хватало глаз.

Грант хотел ей сказать: «Вам должно быть интересно, что иногда случается с королями. Не забывайте, что и вашу репутацию в любой момент может уничтожить случайная сплетня». Однако он подумал, что своими речами удлинит и так долгий рабочий день старшей сестры, и промолчал.

Пигалица не имела и не желала иметь никакого представления о том, что приговоренный к смерти лишается заодно и всех прав.

— Кажется, у вас появилась навязчивая идея, — сказала она, рассматривая фотографию. — Это плохо. А почему вы все-таки не читаете ваши красивые книжки?

Даже Марта, которую он с нетерпением ждал, чтобы рассказать о своем последнем предположении, кипела ненавистью к Маделин Марч и осталась безразличной к его словам.

— Она же мне обещала! После всех наших переговоров, когда у меня уже почти не осталось сомнений… Я даже обсудила с Жаком костюмы! Так нет, видите ли, она решила, что ей необходимо написать еще один дурацкий детектив. Она говорит, будто он у нее в голове. Все равно ничего путного не выйдет.

Грант сочувственно внимал Марте, ибо хороших пьес всегда мало, а хорошие драматурги — на вес платины, но у него было ощущение, что их разделяет стеклянная перегородка. Пятнадцатый век был ему сейчас ближе любых сиюминутных трагедий на Шефтсбери-авеню.

— Она быстро разделается с детективом, — попытался успокоить он Марту.

— Она сделает его за шесть недель, но откуда я знаю, что найдет на нее потом. Тони Савилла хочет, чтобы она написала для него пьесу о Мальборо, а ты знаешь, если Тони захочет… у него голуби слетят с Адмиралтейской арки. — Однако перед самым уходом, уже стоя у двери, она обронила несколько слов об интересовавшей Гранта проблеме: — Несомненно, все имеет свое объяснение…

«Несомненно!» — хотел он крикнуть ей вслед. Но какое? Эта история ни на что не похожа и совершенно бессмысленна. Историки утверждают, что убийство возбудило ненависть к Ричарду, из-за него народ Англии отвернулся от своего короля и принял чужестранца, а когда Ричарда судили в парламенте, никто даже не упомянул об убийстве.

Ричард был мертв, его сторонники убиты или в изгнании, следовательно, враги могли обвинить его в чем угодно. Но они не стали обвинять его в убийстве.

Почему?

Насколько известно, в стране постоянно шли разговоры об исчезновении принцев. Последнее по времени событие. А враги, собравшись, чтобы заявить об обидах, нанесенных Ричардом людям и государству, промолчали о самом бесчестном из его деяний.

Почему?

Генрих нуждался в любом, даже самом незначительном подтверждении своего права на трон. Народ его не знал, в жилах Генриха не было крови Йорков, однако он не использовал выгоды, которую давало ему обнародование убийства.

Почему?

Генрих наследовал человеку, обладавшему великолепной репутацией, известному от Уэльса до Шотландии, обожаемому народом. И не воспользовался главным козырем — ни словом не обмолвился о чудовищном преступлении Ричарда.

Почему?

Пожалуй, только Амазонка проявила интерес к тому, что занимало Гранта, и не из-за любви к Ричарду, а потому что ее чувствительной душе было непереносимо сомнение. Амазонка могла вернуться из противоположного конца коридора, чтобы оторвать забытый листок в календаре. Однако ее потребность печалиться уступала в потребности нести успокоение.

— Вам не следует так огорчаться, — пыталась она успокоить Гранта. — Вот увидите, объяснение будет проще простого. Вы найдете его. Оно само придет к вам, как только вы переключитесь на что-нибудь другое. У меня всегда так бывает, когда я забываю, где что лежит. Ставлю себе чайник или считаю стерильные повязки и вдруг вспоминаю: «Бог ты мой, да это в кармане плаща». Ну, то, что я никак не могла найти. Вот и вы не огорчайтесь.

Сержант Уильямс уехал в Эссекс помогать местной полиции искать преступника, ударившего старуху торговку латунной гирей по голове и бросившего ее мертвую среди шнурков для ботинок. Так что на помощь Скотленд-Ярда Гранту рассчитывать не приходилось.

Помощь пришла только через три дня в виде юного Каррадина. Грант подумал, что, пожалуй, он мог бы быть чуть менее рассеян, да и самодоволен тоже. Все же как хорошо воспитанный юноша Брент сначала поинтересовался здоровьем Гранта, после чего, получив удовлетворительный ответ, достал какие-то записки из бездонного кармана пальто и сквозь очки в роговой оправе устремил сияющий взгляд на коллегу.

— Ваш святой Мор мне даром не нужен, — заявил он, впрочем, весьма довольным тоном.

— А вам его никто и не предлагает.

— Он все наврал. Все.

— Я так и думал. Выкладывайте-ка ваши факты. Лучше со дня смерти Эдуарда.

— Начнем. Эдуард умер девятого апреля 1483 года в Лондоне. Естественно, в Вестминстере, хотя тогда это не было одно и то же. С ним жили королева, дочери и младший сын. Наследник же жил и учился в Ладлоу под присмотром брата королевы, лорда Райверса. Думаю, вам известно, что родственники королевы были очень близки к трону. Вудвиллы были везде.

— Знаю. Давайте дальше. Где был Ричард?

— В Шотландии.

— Что?!

— Да, да, в Шотландии. Вы спросите, потребовал ли он коня, чтобы мчаться в Лондон? Нет.

— А что он сделал?

— Заказал заупокойную мессу, на которой была вся знать севера, и в присутствии всех дал клятву верности юному наследнику.

— Интересно. — В голосе Гранта не было теплоты. — А что делал Райверс, брат королевы?

— Двадцать четвертого апреля он выехал с наследником в Лондон в сопровождении двух тысяч хорошо вооруженных воинов.

— Вооруженных-то зачем?

— Понятия не имею. Мое дело — факты. Дорсет, старший сын королевы от первого брака, взял в свои руки арсенал и сокровищницу в Тауэре и начал вооружать корабли на Ла-Манше. Приказы Совета подписаны Райверсом и Дорсетом — avunculus Regis и frater Regis uterinus. [17] Подписи Ричарда нет. Но это не лезет ни в какие ворота, если вспомнить, что Эдуард в своем завещании недвусмысленно назначил Ричарда опекуном наследника и протектором королевства, какие бы там слухи ни ходили. Заметьте, одного Ричарда.

— Да, похоже на правду. Он всегда безгранично доверял Ричарду. И как брату, и как государственному деятелю. А что, Ричард тоже собрал армию, прежде чем отправился на юг?

— Нет, с ним были шестьсот рыцарей из северной знати. Двадцать девятого апреля он был уже в Нортгемптоне и, несомненно, собирался присоединиться к кортежу из Ладлоу. Впрочем, это только домыслы, потому что факты говорят, что Райверс с юным наследником уже отправились в Стрэдфорд. В Нортгемптоне Ричарда встретил лишь герцог Букингемский с тремя сотнями людей. Вы о нем что-нибудь знаете?

— Немного. Он был другом Эдуарда.

— Правильно. Лондон он покинул в спешке…

— И прибыл в Нортгемптон с последними новостями.

— Так получается. Вряд ли он взял бы с собой триста человек только для того, чтобы выразить соболезнование. Во всяком случае, Ричард держал там совет. Кстати, он имел на это право. В результате Райверс с тремя соучастниками был арестован и отослан на север, в то время как Ричард и юный принц продолжили путь в Лондон, куда они прибыли четвертого мая.

— И если принять во внимание время и расстояние, то утверждение сэра Томаса Мора, будто Ричард писал королеве очаровательные письма, склоняя ее прислать как можно меньший эскорт для принца, — сущая чепуха.

— Вздор!

— Ричард сделал все как надо. Он не мог не знать завещания Эдуарда. И его поступки свидетельствуют о том, о чем они и должны свидетельствовать, — о его скорби и заботе о мальчике. Вот вам заупокойная служба и присяга на верность.

— Правильно.

— Ну и когда же кончится эта идиллия?

— Очень скоро. Он приехал в Лондон и обнаружил, что королева с младшим сыном, дочерьми и Дорсетом, сыном от первого брака, заперлась от него в Вестминстере. В остальном же ничего не изменилось.

— Он увез наследника в Тауэр?

— Не помню, — сказал Каррадин, порывшись в своих записях. — Кажется, я этого не нашел. Я был только… Нет, постойте. Он привез мальчика в епископский дворец возле собора Святого Павла, а сам поселился с матерью в Бейнардз-касл. Вы знаете, где это? Я — нет.

— Знаю. Это городской дом Йорков. Он стоял на самом берегу, чуть западнее собора Святого Павла.

— А… Ричард жил там до пятого июня, а пятого июня приехала его жена, и они переселились в Кросби-плейс.

— Этот район и теперь так называется. Дом перенесли в Челси. Не знаю, целы ли в нем стекла, вставленные Ричардом, но строение сохранилось, правда, я его давно не видел.

— Да ну? — изумился Каррадин. — Прямо сейчас отправлюсь в Челси на него посмотреть. А у вас нет впечатления, что мы мирно судачим о семейных делах нашего хорошего знакомого? Жил с матерью, пока не приехала жена, потом они устроились отдельно. Интересно, Кросби-плейс был их личным владением?

— Кажется, Ричард нанимал его у одного из лондонских олдерменов. Итак, у вас никаких сведений ни об изменившихся планах Ричарда, ни об оппозиции?

— Нет, ничего. Лордом-протектором он стал еще до приезда в Лондон.

— А это откуда известно?

— В сохранившихся документах его дважды называют протектором. Постойте… Вот… Двадцать первого апреля, то есть меньше чем через две недели после смерти Эдуарда, и второго мая, за два дня до его появления в Лондоне.

— И никто не протестовал? Не шумел?

— Я ничего не нашел. Пятого июня он отдал детальное распоряжение насчет коронации принца, которая должна была состояться двадцать второго, и даже разослал письменные приглашения сорока сквайрам, которых собирался произвести в рыцари. Кажется, был такой обычай — производить в рыцари в день коронации.

— Пятого, — задумчиво повторил Грант. — Двадцать второго. У него было очень мало времени, особенно если он сомневался.

— Да. Сохранилось даже его распоряжение о коронационном платье для племянника.

— Ну а потом? Что случилось потом?

— Насколько мне удалось докопаться, — почти извиняясь за свою неосведомленность, сказал Каррадин, — что-то случилось на Совете, кажется, восьмого июня, но упоминание об этом есть только в «Мемуарах» Филиппа де Комина, а я еще до них не добрался. Завтра мне обещали экземпляр издания Мандро 1901 года. Вроде бы епископ Батский открыл на Совете какую-то тайну. Вы слышали об этом епископе? Он еще известен как Стиллингтон.

— Нет, совсем ничего.

— Он был членом совета колледжа Всех Святых в Оксфорде и каноником в Йорке, а что это значит, я не знаю.

— Значит, что он был ученый и почтенный человек.

— Посмотрим.

— А кого вы отыскали из историков, кроме Филиппа де Комина?

— Никого, кто писал бы до смерти Ричарда. А Комин — француз и не зависел от Тюдоров, поэтому ему можно доверять больше, чем англичанину. Кстати, я приготовил для вас великолепный образчик того, как делается история. Нашел, когда искал современников Ричарда. Вряд ли вам известно, что Ричарду приписывается еще хладнокровное убийство единственного сына Генриха VI, которое он якобы совершил после Тьюксберийской битвы. Хотите верьте, хотите нет, но тут с самого начала можно проследить, как из мухи сделали слона. Лучшего ответа тем, кто считает, что не бывает дыма без огня, нарочно не придумаешь. Поверьте мне, здесь не было огня, хотя сухие деревяшки были.

— Ричард тогда был совсем юным.

— Да, лет восемнадцати. Но он, если не врут источники, отличался немалой силой. Он и сын Генриха — ровесники. Так вот, сначала все единодушно утверждают, что сын Генриха погиб в сражении, а потом начинается непонятное… — Каррадин перебирал свои бумажки, явно не находя чего-то. — Черт подери, куда она подевалась? А… Вот. Фабиан, он жил при Генрихе VII, пишет, что юношу взяли в плен и привели к Эдуарду IV, бросившему ему в лицо перчатку, и убили на его глазах. Как вам это нравится? А Полидор Вергилий утверждает, что убийство было совершено непосредственно Георгом, герцогом Кларенсом, Ричардом, герцогом Глостером, и лордом Гастингсом. Холл добавляет к ним Дорсета, а Холиншед, которому этого мало, заявляет, что первый удар был нанесен именно Ричардом. Ну как? По-моему, Тоунипанди высшего качества.

— Да, что верно, то верно. Ни слова правды. Однако если у вас есть время выслушать несколько фраз из Томаса Мора, то вы получите еще один пример того, как делается история.

— Меня тошнит от сэра Томаса Мора. Но я слушаю.

Грант перелистал несколько страниц в поисках нужного параграфа:

«Некоторые искушенные люди полагают, что его (то есть Ричарда) тайным желанием было убийство его брата Кларенса, чему он якобы изо всех сил сопротивлялся, однако сопротивлялся не так, как если бы и вправду был защитником своего брата. И те, кто так полагает, полагают также, что задолго до смерти Эдуарда замыслил он стать королем, когда брат его король (чью жизнь стремился укоротить жестокой диетой) умрет, оставив наследником малое дитя (как оно и случилось). И полагают также, что радовался он измене брата Кларенса, ибо помешал бы тот ему достичь цели, сохрани он верность племяннику или пожелай сам стать королем. Но сии наши измышления не могут быть подтверждены ничем, а тот, у кого в руках одни лишь догадки, легко может промахнуться».

— Лживое ничтожество, — почти с нежностью произнес Каррадин.

— А вы заметили тут одно интересное утверждение?

— Ну конечно.

— Заметили? Умница. А я три раза прочитал, прежде чем до меня дошло.

— Ричард не желал казни брата, по крайней мере, в открытую.

— Правильно.

— Однако всеми своими «полагают», — сказал Каррадин, — он добивается нужного впечатления. Говорил я вам, мне его и даром не надо.

— Не следует забывать, что это все же Джон Мортон, а не Томас Мор.

— Томас Мор звучит лучше. И, кстати, ему это наверняка нравилось, иначе зачем бы он стал снимать копию?

Но Грант, вспомнив свое солдатское прошлое, уже переключился на Нортгемптон:

— Ричард оказался достаточно искусен, чтобы справиться с двумя тысячами воинов Райверса, не вступая с ними в открытое столкновение.

— Наверно, они предпочли брата короля брату королевы.

— Наверно. К тому же воину легче найти общий язык с воинами, чем человеку, пишущему книги.

— А Райверс писал книги?

— Именно ему принадлежит первая напечатанная в Англии книга. Он был весьма образован.

— Хм. И тем не менее он вступил в спор с человеком, который в восемнадцать лет был бригадиром, а в неполных двадцать пять стал генералом. Знаете, я не перестаю удивляться Ричарду.

— Его талантам?

— Нет. Его молодости. В моем представлении Ричард всегда был пожилым человеком, а ведь он всего тридцати двух лет от роду.

— Скажите, когда Ричард взял на себя заботу о наследнике, он изолировал его от людей из Ладлоу? От тех, кто его вырастил?

— Нет. С ним вместе в Лондон приехал его учитель, доктор Олкок.

— Следовательно, не было никакой паники, никакого устранения Вудвиллов и всех, кто мог бы влиять на принца не в пользу Ричарда?

— Кажется, нет. Он арестовал всего четырех человек.

— Да… Искусная операция, ничего не скажешь.

— Он мне положительно нравится. А теперь я отправляюсь на поиски Кросби-плейс. Мне просто не терпится посмотреть на дом, в котором он жил. А завтра я получу книжку Комина, и мы узнаем, что он думал о событиях 1483 года в Англии и что сообщил Роберт Стиллингтон, епископ Батский, в июне того же года Совету.

10

— В 1483 году, летом, Стиллингтон заявил Совету, что прежде чем Эдуард женился на Елизавете Вудвилл, он, Роберт Стиллингтон, обвенчал его с леди Элеонорой Батлер, дочерью первого графа Шрюсбери.

— Но почему Стиллингтон молчал раньше? — едва оправившись от неожиданности, спросил Грант.

— Таково было желание Эдуарда. Что в этом странного?

— Кажется, Эдуард был большим любителем тайных браков, — брюзгливо пробурчал Грант.

— Вероятно, чем неприступнее была красавица, тем труднее ему было отказаться от нее. Ему просто больше ничего не оставалось. К тому же он привык добиваться своего. Примите во внимание его опыт и корону, так что отступать ему не пристало.

— Да уж… Вот и его женитьба на Елизавете Вудвилл. Добропорядочная красавица с золотыми волосами — и тайный брак. Эдуард просто прибегнул к старому приему, если Стиллингтон сказал правду. А вот сказал ли он правду?

— Во времена Эдуарда, если мне не изменяет память, он был сначала хранителем печати, потом лордом-канцлером и, наконец, послом в Бретани. Эдуард был ему чем-то обязан или за что-то очень его любил. Так что у Стиллингтона не было причин жаловаться на Эдуарда, даже если считать его большим интриганом.

— Да, причин не было.

— Тем не менее парламент поставили в известность, и личность Стиллингтона вряд ли имеет в этом случае большое значение.

— Парламент?!

— Представьте себе! Все делалось в открытую. Никаких тайн. Девятого июня на собрании вестминстерских лордов Стиллингтон представил доказательства и свидетелей, на основании чего было подготовлено письмо в парламент, который собрался двадцать пятого. А десятого Ричард запросил из Йорка войска.

— Вот оно что! — Да. Одиннадцатого он отправил аналогичный запрос своему кузену, лорду Невиллу. Опасность становилась реальной.

— Конечно реальной. Человек, не совершивший ни одного промаха в поганой ситуации в Нортгемптоне, не теряет головы из-за пустяка.

— Двадцатого он с небольшой свитой явился в Тауэр. Вы знаете, что Тауэр был не тюрьмой, а королевской резиденцией?

— Знаю. Для нас Тауэр — тюрьма, потому что есть выражение: «Отправить в Тауэр». Ну, и еще, конечно, потому что в качестве единственного королевского замка в Лондоне, единственного неприступного замка, ему пришлось стать местом заточения врагов короля, пока не были построены королевские тюрьмы. Зачем Ричард отправился в Тауэр?

— Чтобы прервать заседание заговорщиков и арестовать лорда Гастингса, лорда Стэнли и некоего Джона Мортона, епископа Илийского.

— Так я и думал, что рано или поздно их пути сойдутся.

— Был составлен указ, в котором подробно излагались все детали заговора против Ричарда, но он не сохранился. Интересно, что обезглавлен был всего один заговорщик. По странному стечению обстоятельств им стал лорд Гастингс, друг Эдуарда и Ричарда.

— Помню, помню. Наш святой Мор писал, что его выволокли во двор и казнили на первой попавшейся колоде.

— Никого никуда не тащили, — брезгливо поморщился Каррадин. — Он был обезглавлен через неделю. В одном из тогдашних писем есть точная дата. Кроме того, о какой мести может идти речь, если Ричард передал все имущество Гастингса его вдове и оставил их детей в обычных правах наследования, которых они лишились?

— Казни Гастингса нельзя было избежать, — сказал Грант, листая «Историю Ричарда» Томаса Мора. — Даже Мор пишет: «Лорд-протектор, несомненно, очень любил его, и его смерть была для него невосполнимой потерей». А что сталось с лордом Стэнли и Джоном Мортоном?

— Стэнли простили… Что это вы застонали?

— Бедный Ричард. Тут он подписал себе смертный приговор.

— Смертный приговор? Почему?

— Потому что именно переходу Стэнли на сторону противника Ричард обязан поражением в Босуортской битве.

— Вы мне не говорили.

— Смешно, но если он мог бы предвидеть последствия заговора Стэнли и своего любимого Гастингса, то, не исключено, выиграл бы битву и у нас не было бы ни Тюдоров, ни выдуманного Тюдорами горбатого чудовища. Судя по тому, что мы о нем знаем, его правление наверняка стало бы лучшим в английской истории. А что сделали с Мортоном?

— Ничего.

— Еще одна ошибка.

— По крайней мере, ничего страшного. Взяв с него слово джентльмена, его отпустили под присмотр Букингема. Люди, арестованные в Тауэре, возглавляли заговор, с которым Ричард столкнулся в Нортгемптоне. Райверс и компания. А на Джейн Шор была наложена епитимья.

— Джейн Шор? А ей-то что было нужно? Это она — любовница Эдуарда?

— Она. А потом, кажется, стала любовницей Гастингса. Или Дорсета? На ней была связь между Гастингсом и Вудвиллами. В одном из сохранившихся писем Ричарда есть кое-что и о ней.

— Что же?

— Когда Ричард уже стал королем, его главный юрист выразил желание жениться на ней.

— И Ричард дал согласие?

— Дал. Очаровательное письмо. Скорее грустное, чем злое, и не без юмора.

— «Как безумен род людской!» [18]

— Ага.

— Он совсем не мстил?

— Совсем. Даже наоборот. Мы договорились, что выводы, заключения — не мое дело, я занимаюсь только фактами, но и слепому видно, как Ричарду хотелось покончить с враждой Йорков — Ланкастеров.

— Откуда же это видно?

— Хотя бы из коронационных списков. Между прочим, это была самая многолюдная коронация из всех известных. Представьте себе, что никто не был забыт ни из Йорков, ни из Ланкастеров.

— А наш флюгер Стэнли?

— Не помню точно, но, кажется, и он тоже был там. Я еще не так хорошо их всех знаю, боюсь ошибиться.

— Наверно, вы правы насчет желания Ричарда положить конец распре между Йорками и Ланкастерами. Отсюда и его снисходительность по отношению к Стэнли.

— Он был Ланкастером?

— Нет, но он был женат на самой неугомонной из них, на Маргарите Бофорт из побочной ветви Ланкастеров, то есть из незаконнорожденных. Может быть, ее это мучило, а может, сын подогревал ее амбиции.

— Ее сын?

— Да, Генрих VII.

Каррадин даже присвистнул от удивления.

— Неужели матерью Генриха VII была леди Стэнли?

— Именно так. Она родила его от Эдмунда Тюдора.

— Но… но леди Стэнли на коронации был оказан особый почет. Она несла шлейф королевы. Я это запомнил и подумал, что такое отличие — большая честь.

— Очень большая честь. Бедный Ричард. Бедный Ричард. Ничто ему не помогло.

— Что не помогло?

— Великодушие не помогло, — сказал Грант и замолчал, глядя, как Каррадин роется в своих бумажках. — Итак, парламент принял доказательства Стиллингтона?

— Более того. Они были включены в акт, давший Ричарду право на корону.

— На Божьего человека Стиллингтон не очень тянет. Думаю, если бы он заговорил раньше, ему бы не поздоровилось.

— Вам он не очень нравится, правда? А зачем ему было говорить? Ведь никому никакого вреда от его молчания не было.

— Что сталось с леди Элеонорой Батлер? — спросил Грант.

— Она умерла в монастыре в Норидже и там же похоронена, если это вас интересует. Пока Эдуард был жив, Стиллингтон мог молчать, но когда стал решаться вопрос о наследнике, он должен был заговорить. И неважно, хороший он или плохой.

— Да-да, вы правы. Итак, парламент объявил детей Эдуарда незаконнорожденными, и Ричард стал королем в присутствии всей английской знати. А где была вдовствующая королева? Все еще пряталась?

— Пряталась. Но она разрешила своему младшему сыну переехать к брату.

— Когда?

Каррадин опять полистал записи.

— Шестнадцатого июня. Я тут записал: «По настоянию архиепископа Кентерберийского. Оба мальчика живут в Тауэре».

— Значит, после того, как тайна была раскрыта? Тайна их рождения.

— Правильно, — сказал Каррадин и, аккуратно сложив свои бумажки, спрятал их в непомерно большой карман. — Кажется, все. Нет, еще одно, напоследок, — проговорил он, подбирая полы своего пальто с изяществом, которому могли бы позавидовать и Марта, и сам Ричард III. — Насчет акта, давшего Ричарду право претендовать на трон.

— Ну а с ним что?

— Как только Генрих стал Генрихом VII, он приказал его уничтожить, не читая. И оригинал, и все копии. Человек, не сделавший этого, рисковал оказаться в тюрьме.

Удивлению Гранта не было предела.

— Генрих VII? Зачем? Какое ему дело до этого акта?

— Не имею ни малейшего понятия. Однако надеюсь докопаться раньше, чем поседею. Кстати, мне есть чем вас позабавить, прежде чем статуя Свободы принесет чай. — С этими словами он положил Гранту на грудь какую-то бумажку.

— Что это? — спросил Грант, с любопытством разглядывая листок из блокнота.

— Письмо Ричарда, в котором фигурирует Джейн Шор. Все, я пошел.

Грант остался один и принялся за чтение. Контраст между размашистым почерком и старомодными фразами позабавил его. Однако ни современная скоропись, ни свойственная писаниям пятнадцатого века тяжеловесность не могли скрыть яркую индивидуальность автора письма. Переведенное на современный язык, оно гласило:

«Не было границ моему удивлению, когда я услышал от Тома Лайнома о его желании соединиться браком с женой Шора. Очевидно, она свела его с ума, ежели, кроме нее, он больше ни о чем и ни о ком не хочет думать. Мой дорогой епископ, непременно пригласите его к себе и постарайтесь вразумить. Если же вам это не удастся и церковь не возражает против их брака, то и я дам ему свое согласие, пусть только он отложит венчание до моего возвращения в Лондон. А пока, дабы не сотворила она чего в случае освобождения, передайте ее под присмотр ее отца или кого другого на ваше усмотрение».

Да, юный Каррадин не ошибся, в письме больше грусти, чем каких-либо других чувств. А если вспомнить, что речь идет о женщине, которая не щадила Ричарда, то доброжелательность и самообладание автора послания просто уникальны. Тем более что Ричард не получал никакой выгоды от своего великодушия. В терпимости, с какой «относился к Ланкастерам, проявлялось прежде всего его желание объединить страну. Однако это письмо к епископу было его личным делом, он ничего не выигрывал, кроме влюбленного Тома Лайнома. Сильнее желания отомстить было его желание видеть счастье друга.

По всей видимости, мстительность вообще была настолько несвойственна тогдашнему Ричарду, что он не мог бы соперничать в этом даже с обыкновенным смертным, не говоря уж о «злобном чудовище Ричарде III»…

11

Читая и перечитывая письмо, Грант неплохо прошел время до прихода Амазонки. Он слушал чириканье воробьев двадцатого века, прыгавших на подоконнике, и смаковал фразы, написанные пять веков назад. Что подумал бы Ричард, узнай он о судьбе своего письма, посвященного Джейн Шор, о человеке, размышляющем над ним спустя столько лет?

— Вам письмо. Вы рады, правда? — спросила Амазонка, подавая Гранту конверт, два кусочка хлеба с маслом и твердый, как камень, кекс.

Грант перевел взгляд с кекса на письмо. Оно было от Лоры, и он с удовольствием вскрыл конверт.

«Дорогой Алан!

Ничто (повторяю: ничто) не может меня удивить, когда речь заходит об истории. В Шотландии стоят огромные памятники двум женщинам-мученицам, которых утопили за веру, хотя они, во-первых, не были утоплены и, во-вторых, не были мученицами. Их обвинили в измене — что-то вроде пятой колонны — перед предполагавшимся вторжением из Голландии. Как бы то ни было, в их деле нет ничего религиозного. Их смертный приговор был отсрочен тайным советом, потому что они подали прошения, которые хранятся до сих пор.

Однако это никак не повлияло на шотландцев, коллекционирующих мучеников, и сказка о печальной кончине, дополненная хватающим за сердце последним диалогом жертв, до сих пор украшает шотландские школьные учебники. Причем диалог в разных учебниках дается по-разному. На могиле одной из этих женщин в Уигтоне сохранилась эпитафия:

Во имя Божье казнена.

И только в том ее вина,

Что пасторству верна была,

Пресвитерства не предала.

Усопла среди волн морских,

Грехов не ведая мирских.

[19]

Насколько я знаю, пресвитериане служат мессу за упокой их душ. Туристы же приезжают поглазеть на памятники и почитать трогательные надписи. И все довольны.

И это несмотря на то, что первый собиратель материалов об этих женщинах, побывавший в Уигтоне всего через сорок лет после их так называемого мученичества, не нашел ни одного свидетеля и очень сокрушался из-за «людей, которые все отрицали».

Я очень рада, что ты пошел на поправку. Мы все очень рады. Если и дальше все пойдет как надо, твой отпуск придется на весну. Вода стоит низко, но к тому времени непременно прибудет, чтобы рыбы и ты смогли получить удовольствие.

Привет тебе от всех.

Лора

P.S. Странно, стоит сказать правду о какой-нибудь легенде, и люди начинают на тебя сердиться. Им хочется верить в незыблемость своих идеалов, вероятно, чтобы не потерять внутреннего спокойствия. Вот чем вызвано их возмущение. Будь они даже безразличны, меня бы это не удивило, но они реагируют, и весьма активно. Они раздражаются.

Странно, правда?»

«Еще один Тоунипанди», — уже привычно подумал Грант. Интересно, что еще из курса британской истории подошло бы под это название?

Под впечатлением от новых фактов Грант решил еще раз перечитать «Историю Ричарда» Томаса Мора, посмотреть, как теперь будут восприниматься некоторые из ее пассажей.

При первом чтении, когда у него еще ничего не было, кроме недоверия, многие места «Истории» напоминали ему досужие вымыслы, иногда нелепые до абсурда, теперь же он едва сдерживал отвращение. Его, по выражению Пата, сынишки Лоры, тошнило от этой «Истории». Но одновременно она вызывала у него изумление.

Все, что он читал, было написано Мортоном — участником и свидетелем событий, происходивших в июне. Он знал, должен был знать все до мельчайших подробностей, и тем не менее ни разу не упомянул ни о леди Элеоноре Батлер, ни, что уж совсем странно, об акте о престолонаследия. Согласно Мортону, Ричард утверждал, что Эдуард был женат на Елизавете Льюси, но она, по словам все того же Мортона, этот факт отрицала.

Зачем надо было Мортону ставить кеглю, чтобы тут же сбить ее?

Зачем надо было Элеонору Батлер заменять Елизаветой Льюси?

Чтобы со всей ответственностью доказать, что любовница короля Елизавета Льюси никогда не была его женой, чего он никак не мог сказать об Элеоноре Батлер?

Естественно предположить, что кому-то было выгодно объявить несостоятельными доказательства Ричарда о незаконном рождении детей Эдуарда. А так как Мортон рукой Томаса Мора писал историю для Генриха VII, то этот кто-то, вероятнее всего, — сам Генрих VII. Генрих VII приказал уничтожить и оригинал, и все копии акта о престолонаследии.

Грант вспомнил, что сказал Каррадин: Генрих приказал уничтожить акт, не читая.

А почему Генриху VII это было так важно?

Какое значение для Генриха имело, был Ричард законным королем или нет? Вряд ли он мог сказать: «Ричард не имел прав на корону, а я имею». Ведь как бы ничтожно малы ни были его права, он был Ланкастером тогда, когда об Йорках вообще речи уже не шло.

Почему Генриху было так важно заставить всех забыть содержание акта?

Зачем ему понадобилось на место Элеоноры Батлер сажать любовницу, которую никто никогда не считал женой короля?

Погруженный в раздумья, Грант не заметил, как наступило время ужина. А тут еще пришел санитар и принес ему записку.

— Сказали, какой-то американец просил передать вам.

— Спасибо, — поблагодарил его Грант. — Вы что-нибудь знаете о Ричарде III?

— Вопрос на приз?

— Какой приз?

— За ответ.

— Да нет, просто любопытно, что вы знаете о Ричарде III.

— Он убил много людей.

— Много? Я думал, всего двух племянников.

— Нет, нет. Я не очень-то силен в истории, но это я знаю точно: он убил брата, кузена, бедного старого короля и еще двух племянников. Так сказать, убивал чохом.

— А если бы я вам доказал, — помолчав секунду, спросил Грант, — что он не убил ни одного человека, что бы вы мне ответили?

— Я ответил бы: думайте как хотите. Есть же люди, которые думают, что земля плоская, что конец света наступит в двухтысячном году или что он уже начался пять тысяч лет назад. Вы еще и не то можете услышать в воскресенье у Триумфальной арки.

— Так вы мне не верите?

— Почему? Верю. И не верю. Да не слушайте вы меня, лучше подыщите кого пообразованнее. Сходите к Триумфальной арке. Там обязательно кого-нибудь найдете. Может, даже станете во главе нового движения.

Он шутливо помахал рукой и, что-то бормоча себе под нос, исчез за дверью.

«Боже мой, — подумал Грант, — еще немного, и я не знаю, что будет. Может быть, мне и вправду отправиться к Триумфальной арке, встать там на ящик из-под мыла и…»

Развернув послание от Каррадина, Грант прочитал: «Вы хотели знать, кто из наследников пережил Ричарда, конечно, кроме племянников, а я забыл попросить вас сделать для меня список интересующих вас людей. Мне кажется, это важно».

Пусть даже весь мир отвернется от него, с ним рядом юная Америка.

Грант отложил в сторону «Историю Ричарда» Мора с ее дикими обвинениями и достойными воскресных газет описаниями исторических сцен и взял учебник истории для студентов, чтобы поточнее определить возможных соперников Ричарда III. Однако, когда он еще держал в руках книгу Мора — Мортона, ему пришла в голову новая мысль.

Он вспомнил описание истерики, которую Ричард закатил в Тауэре, и яростное обвинение Джейн Шор, якобы заколдовавшей ему руку.

Грант был буквально ошеломлен неожиданно осознанной им разницей между бессмысленным, отталкивающим поведением Ричарда и спокойным, доброжелательным тоном письма.

«Помоги же мне, — мысленно воззвал он к Богу. — Если придется выбирать между человеком, воссозданным Мором, и человеком, написавшим письмо, я выберу второго, что бы мне ни пришлось узнать о них обоих».

Вспомнив о Мортоне, Грант решил сначала узнать все, что возможно, о нем, а потом уже заняться списком наследников из рода Йорков. Похоже, что, будучи гостем Букингема, Мортон стал организатором совместного выступления Вудвиллов — Ланкастеров (когда Генрих Тюдор должен был вести корабли с войском из Франции, а Дорсет с остальными Вудвиллами и недовольными подданными Ричарда встретить его). А потом он исчез, укрылся сначала в Или, в охотничьем замке, а потом на континенте, и вернулся лишь после окончательного воцарения Генриха, чтобы осесть в Кентербери с кардинальской шапочкой на голове и заслужить бессмертие благодаря выражению «вилка Мортона». Вот и все, пожалуй, о нем и о его хозяине Генрихе VII.

Остаток вечера Грант провел, роясь в учебниках в поисках наследников.

Их оказалось не так уж мало, даже если исключить незаконнорожденных или лишенных прав наследования пятерых детей Эдуарда и двоих Георга. Во-первых, сын Елизаветы, герцогини Суффолкской, старшей сестры Ричарда — Джон де ла Поул, граф Линкольн.

Кроме того, в семье Ричарда был мальчик, о существовании которого Грант раньше не подозревал. Кроме законного сына, хрупкого мальчика из Миддлхема, был еще один сын, дитя любви по имени Джон. Джон Глостер. Он не считался возможным претендентом на корону, но был признан Ричардом и жил в его доме. В то время незаконное потомство не служило причиной для семейных скандалов. Так повелось со времен Вильгельма Завоевателя. А потом все завоеватели поступали так же. В порядке компенсации, что ли?

Грант сделал для себя нечто вроде aide memoire. [20]

ЭДУАРД Эдуард, принц Уэльский

Ричард, герцог Йоркский

Елизавета Сисели

Анна

Екатерина Бриджет

ЕЛИЗАВЕТА Джон де ла Поул, граф Линкольн

ГЕОРГ Эдуард, граф Варвик

Маргарита, графиня Солсбери

РИЧАРД Джон Глостер

Потом он сделал экземпляр этого списка для Каррадина, недоумевая, почему кому-то, тем более Ричарду, могло прийти в голову, что устранение сыновей Эдуарда обеспечит спокойствие в стране. Англия, по выражению Каррадина, кишела наследниками. Выбирай на вкус!

Тут только Грант в первый раз задумался о том, что убивать мальчиков было и бесполезно, и глупо.

А ведь о Ричарде Глостере никак нельзя было сказать, что он глуп.

Грант взял книгу Олифанта посмотреть, как он комментирует столь очевидную несообразность.

«Вызывает удивление, — писал Олифант, — что Ричард не высказал ни единой версии гибели принцев».

Это не только вызывает удивление. Это непостижимо.

Действительно… желая смерти сыновьям своего брата, Ричард наверняка действовал бы осмотрительней. Мальчики могли, например, умереть от лихорадки, и их тела были бы показаны народу, как это всегда делалось с членами королевской семьи. Ни у кого бы не возникло никаких вопросов, тем более подозрений.

Общеизвестно, что любой человек может совершить убийство, — за долгие годы службы в полиции Грант понял это слишком хорошо, — однако почти точно можно сказать, способен или не способен человек на глупость.

Тем не менее Олифант не сомневался в убийстве. Для него Ричард III — Ричард Черный. Вероятно, когда историк пишет о столь значительном периоде, как Средние века и Возрождение, ему недосуг разбираться в деталях. Олифант принял версию Томаса Мора, хотя она то и дело вызывает у него удивление. И все-таки ему не удалось понять, что версия Мора изначально лжива.

С Олифантом в руках Грант шел по пути Ричарда. Триумфальная поездка по Англии. Оксфорд, Глостер, Вустер, Варвик. Ни одного диссонирующего голоса в хоре благодарящих и благословляющих. Всеобщее ликование. Добрая власть установилась не на один день. Смерть Эдуарда не привела к распрям и новой войне.

Однако, если верить Олифанту, кормившемуся из рук Мора, именно во время своего триумфа и всеобщей радости Ричард отправляет в Лондон Тиррела с приказанием убить мальчиков, живших в Тауэре. Где-то между седьмым и пятнадцатым июля. Из Варвика. Пребывая в полной безопасности в самом сердце Йоркшира недалеко от Уэльса, Ричард задумывает убийство обоих мальчиков, потерявших все права на корону.

Что может быть неправдоподобнее?

Неужели у историков такие же ограниченные представления о реальности прошлого, как у гениев, с которыми он сталкивался, о сегодняшнем дне?

Надо немедленно узнать, почему о злом деле, якобы совершенном Тиррелом в июле 1483 года, народ уведомляют лишь через двадцать лет? И где Тиррел был все эти годы?

Лето Ричарда было похоже на апрельский день. Надеждам не суждено было свершиться. А осенью Ричарду пришлось уже противостоять нападению Вудвиллов — Ланкастеров, состряпанному Мортоном прежде, чем он покинул берег Англии. Ланкастерами он мог гордиться. Они привели целую флотилию французских кораблей с французской армией на борту. А вот Вудвиллы сумели обеспечить лишь небольшие группировки сторонников в удаленных друг от друга Гилдфорде, Солсбери, Мейдстоуне, Ньюбери, Эксетере и Брекноке. Англичане не желали неизвестного им Генриха Тюдора, а также слишком хорошо известных им Вудвиллов. Даже английская погода была против них. И надежда Дорсета увидеть свою сестру королевой Англии утонула в водах Северна. Генрих попытался было высадиться на западе, однако и в Девоншире, и в Корнуолле эта идея вызвала возмущение. Тогда он отправился обратно во Францию дожидаться лучших времен, и Дорсету тоже ничего не оставалось, как присоединиться к толпе вудвиллских эмигрантов при французском дворе.

Итак, Мортон потерпел поражение из-за осенних дождей и равнодушия англичан, и Ричард получил недолгую передышку. Но уже весной на него обрушилось горе, которое едва не убило его, — смерть единственного законного сына.

«Говорят, король был безутешен. И это свидетельствует о том, что, будучи злодеем, он был добрым отцом», — пишет историк.

Супругом тоже. Не меньше горевал он, когда годом позже умерла его жена Анна.

Что ему оставалось? Ждать нового нападения, укреплять оборону Англии и тревожиться по поводу оскудения казны.

Он сделал все, что мог. Создал образцовый парламент. Добился мира с Шотландией, выдав свою племянницу за Иакова III. Приложил все усилия, дабы заключить мир с Францией, однако безуспешно: во Франции жил Генрих Тюдор, а Генрих Тюдор был любимцем французского двора. Дело времени, когда он опять высадится в Англии, но на сей раз с добрым войском.

Грант вспомнил еще о леди Стэнли, энергичной матери Генриха из рода Ланкастеров. Какую роль сыграла она в осеннем нападении, лишившем Ричарда покоя?

Гранту пришлось немало покопаться, пока он нашел, что искал.

Леди Стэнли была признана виновной в изменнической переписке с сыном. И опять Ричард выказал непростительную терпимость. Он конфисковал ее имущество, но передал его мужу дамы. И даму он тоже отдал под присмотр мужа. Под бдительный присмотр. Горькая шутка! О готовящемся нападении Стэнли почти наверняка знал не хуже жены.

По правде говоря, злодей ведет себя не по-злодейски.

Грант уже засыпал, когда ему послышался чей-то голос: «Если мальчиков убили в июле, а нападение на Англию было предпринято в октябре, почему Вудвиллы — Ланкастеры молчали?»

Несомненно, нападение было спланировано до того, как возник слух об убийстве, однако и подготовить пятнадцать кораблей, вооружить пять тысяч человек дело долгое. За это время слух о преступлении Ричарда мог и должен был распространиться по всей Англии, стоило ему возникнуть. Почему же противники Ричарда не кричали на всех углах об убийстве, ведь таким образом они перетянули бы на свою сторону немало народу?

12

— Спокойно, спокойно, — сказал себе Грант, проснувшись утром. — Ты, кажется, становишься пристрастным. Так ты ничего не добьешься.

И, чтобы дисциплинировать себя, он решил сыграть роль обвинителя.

Предположим, вся история с Батлер — подтасовка, состряпанная с помощью Стиллингтона. Предположим, обе палаты пожелали не увидеть обман в надежде на стабилизацию власти.

Нужно ли было убивать мальчиков?

Вроде бы, нет.

Если же вся история выдумана, то избавиться прежде всего следовало от Стиллингтона. Леди Элеонора давно умерла в своей келье, следовательно, никак не могла отнять у Ричарда право на корону. А Стиллингтон мог. Но в его жизни не возникло никаких трудностей. Он пережил человека, которого, в сущности, посадил на трон.

Неожиданное нарушение спокойного хода жизни, то есть внезапный отказ от коронации принца, было или великолепной инсценировкой, или результатом удара той молнии, которую Стиллингтон направил на ничего подобного не ожидавших людей. Когда подписывался свадебный контракт, Ричарду было… Сколько же? Одиннадцать? Двенадцать? Непохоже, чтобы его поставили в известность.

Если Стиллингтон выдумал историю про Батлер, чтобы сделать одолжение Ричарду, то Ричард должен был бы вознаградить его. Однако нет ни одного свидетельства ни о кардинальской мантии, ни об особо выгодной службе, ни о заметном личном благоволении Ричарда к Стиллингтону.

Самое весомое доказательство правдивости Стиллингтона заключается в приказе Генриха VII уничтожить акт. Если бы Стиллингтон солгал, Генриху достаточно было бы заставить его взять свои слова обратно. А он постарался уничтожить все экземпляры акта.

Тут Грант с досадой заметил, что опять играет роль защитника, и решил оставить это дело. Лучше он почитает Лавинию Фитч или Руперта Руджа, которые все еще валяются неразрезанными на тумбочке, и выкинет из головы Ричарда III до прихода Каррадина.

Вложив в конверт записку с именами внуков Сисели Невилл, Грант надписал на нем адрес Каррадина и отдал Пигалице. После этого он повернул фотографию лицом вниз, не желая поддаваться гипнозу человека, которого сержант Уильяме, ни секунды не сомневаясь, посадил на место судьи, и взял с тумбочки роман Сайласа Уикли. За драками и синяками Уикли последовали чайные чашки Лавинии, потом Рупертовы фокусы за кулисами, и от книги к книге в душе Гранта нарастало недовольство, пока наконец не появился Брент Каррадин.

Он внимательно посмотрел на Гранта и спросил:

— Вам нехорошо, мистер Грант? Что-то вы выглядите хуже, чем в последний раз.

— Мне каждый раз становится нехорошо, когда я вспоминаю Ричарда, — сказал Грант. — Кстати, я приготовил для вас еще один пример Тоунипанди.

С этими словами он передал Каррадину письмо Лоры об утопленницах, которые не были утоплены.

По мере чтения на лице Каррадина расцветала довольная улыбка, постепенно оно засветилось истинным наслаждением.

— Великолепно! Вот это Тоунипанди! Высший сорт! Чудесный букет! Прелестно, прелестно. А вы сами знали? Вы шотландец?

— Шотландец, но только по рождению, — ответил Грант. — Знал, конечно, что они не умирали за веру, но что они умерли своей смертью — нет.

— Не умирали за веру? — потрясенно повторил Каррадин. — Вы хотите сказать, что здесь нет ни слова правды?

Грант рассмеялся.

— Насколько я знаю, нет. И раньше я никогда не задумывался об этом. Знал, что мученики вовсе не были мучениками, во всяком случае не больше преступника, приговоренного к смерти за убийство торговца в Эссексе, поэтому перестал об этом думать. В Шотландии казнили только за уголовные преступления.

— А я был уверен, что они святые… Эти ковенанторы. [21]

— Насмотрелись старых картинок. Тайные моления. Собрание благоговейно внимает проповеднику на вересковом поле. Юные восторженные лица. Белые кудри, развеваемые посланным Богом ветром. На самом же деле это была точная копия ИРА. Непримиримое меньшинство, жаждущее крови и позорящее христианский род. Если вы пойдете в воскресенье в церковь, а не на тайное моление, то в понедельник утром обнаружите, что ваш амбар сгорел, а лошади покалечены… Герои движения — люди, при свете солнца и на глазах дочери застрелившие архиепископа Шарпа на дороге в Файф. «Смелые защитники дела Божьего» — так называют этих людей их фанатичные последователи. А они много лет жили себе в полной безопасности на западе, хотя один из «проповедников Евангелия» застрелил епископа Хонимэна на улице Эдинбурга, а другой — старика священника на пороге его собственного дома.

— Прямо как в Ирландии, — вздохнул Каррадин.

— Хуже, потому что в их движении было что-то от пятой колонны. Голландия поставляла им деньги и оружие. И кроме того, движение это возникло все-таки не от отчаяния. В один прекрасный день в будущем они намеревались свергнуть правительство и взять власть в свои руки. Все их проповеди, в сущности, призыв к восстанию. Самое настоящее подстрекательство, какое только можно вообразить. Никакое современное правительство не может позволить себе такую терпимость, какая была проявлена в то время. Ведь их то и дело амнистировали.

— Ну и ну. А я-то думал, что они боролись за право славить Господа по-своему.

— Да у них никто не отнимал этого права. А вот они хотели распространить свое вероучение не только на всю Шотландию, но и на Англию. Хотите верьте, хотите нет. Согласно их представлениям, свобода религии позволялась только им.

— А все надгробия, памятники, которые показывают туристам?

— Тоунипанди. Если увидите на надгробном камне, что Джон такой-то «предан смерти за верность слову Божьему и шотландским ковенанторам», а под этим коротенькое трогательное стихотворение о «жертве тирании», будьте уверены, что сей Джон был осужден самым настоящим судом за уголовное преступление, караемое смертью, и, следовательно, его смерть не имела ничего общего со словом Божьим. — Грант коротко рассмеялся. — Ирония в том, что люди, бывшие проклятием Шотландии, постепенно перешли на положение святых мучеников.

— Не удивлюсь, если и здесь будет какая-нибудь ономатопея.

— Что?

— Звукоподражание. Как Кот и Мышь. Помните?

— Вы о чем?

— Ну, помните, Кот и Мышь, стишок, рифма. Такое злобное стихоплетство.

— Да, да, помню.

— Слово «драгун» тоже вызывает у нас неприятные чувства. А на самом деле это просто полицейские, только тех времен.

— Ага, моторизованная пехота.

— Ну, что касается меня, и не только меня, драгуны — это ужасно. По крайней мере, в современном восприятии.

— Понимаю. Forcemajeure. [22] Правительство располагало лишь горсткой полицейских на огромной территории, следовательно, преимущества были на стороне ковенанторов. Во всех смыслах. Драгун, то есть полицейский, не мог никого арестовать, не получив ордера на арест. Он даже не мог поставить свою лошадь в конюшню, если хозяин был против. Однако ковенанторам никто не мешал прятаться в зарослях вереска и стрелять в драгунов. Что они и делали. А теперь мы читаем горы литературы о бедненьком замученном ковенанторе и злодее-драгуне, исполнявшем свой долг.

— Похоже на Ричарда.

— Похоже. Кстати, а как наш с вами Тоунипанди?

— Никто не пишет, зачем Генриху понадобилось уничтожать акт. О нем долго не вспоминали, пока случайно не обнаружили черновик в архивах Тауэра. В 1611 году его напечатали, а затем его полный текст был помещен в «Истории Великобритании».

— С актом все ясно. Ричард преуспел благодаря ему, а все, что написал Томас Мор, гроша ломаного не стоит. Елизавета Льюси была ни при чем.

— Кто? Какая Елизавета Льюси?

— Ах да, я забыл. Мы же с вами об этом не говорили. Мор пишет, что Ричард объявил, будто Эдуард был женат на своей любовнице Елизавете Льюси.

Выражение гадливости всякий раз появлялось на юном лице Каррадина при упоминании имени Томаса Мора.

— Ерунда.

— Очередное измышление Томаса Мора.

— А зачем он прячет Элеонору Батлер? — спросил Каррадин, уже догадываясь об ответе.

— Затем, что она-то и была женой Эдуарда, и из-за нее его дети стали незаконнорожденными. А коли дети незаконные, никто не станет на защиту их прав, следовательно, Ричарду не надо было их опасаться. Вы обратили внимание, что вторжение Вудвиллов — Ланкастеров проходило под знаменем Генриха, а не детей, хотя там был и Дорсет, их сводный брат? И началось оно прежде, чем до него могли дойти слухи об их смерти. Что касается вождей восстания Дорсета — Мортона, то дети и тут ни при чем. Они делали ставку на Генриха, ибо в случае победы трон переходил к мужу сводной сестры Дорсета, а сама сестра становилась королевой. Неплохая комбинация для нищего беглеца.

— Да, да. В этом все дело. Правильно. Дорсет сражался не за своего брата. Но, знаете, будь хоть малейшая возможность вернуть трон принцу, он поддержал бы его. Я кое-что нашел для вас. Королева и ее дочери вскоре покинули свое убежище. Вы заговорили о Дорсете, и я вспомнил. Они опять стали жить, будто ничего не произошло. Их приглашали на все балы во дворце. А знаете, чем королева заплатила за это?

— Нет.

— Это было уже после убийства принцев. Да-да. Я скажу вам больше. Когда злодей дядя покончил с племянниками, она написала письмо своему старшему сыну Дорсету во Францию, в котором просила его вернуться в Англию и помириться с Ричардом. Она обещала, что он не сделает ему ничего плохого.

В палате воцарилось молчание, нарушаемое только монотонным шумом дождя. Воробьи попрятались.

— Ваш комментарий? — спросил Каррадин.

— С полицейской точки зрения, — сказал Грант, — Ричарда не в чем обвинить. Я не преувеличиваю. Против него нельзя возбудить даже самого незначительного дела.

— Не могу с вами не согласиться, особенно если учесть, что все люди, имена которых вы мне дали, были живы-здоровы и совершенно свободны, когда Ричард погиб в сражении. И не только свободны, но и материально обеспечены. Дети Эдуарда плясали на балах и получали пенсии. Ричард даже выбрал себе из них наследника, когда умер его сын.

— Кого же?

— Сына Георга.

— Значит, он отменил закон, который касался и сына его брата?

— Да. Помните, он был против приговора?

— Даже Святой Мор не отрицает, что Ричард был против. Итак, все «наследники» были свободны и делали что хотели во времена Ричарда III Злодея…

— Более того, они занимали высокое положение в обществе. И не только как члены семьи. Я читал записки некоего Дейвиса из Йорка. И юный Варвик, сын Георга, и его кузен, юный Линкольн, были членами Совета Город послал им письмо. Это было в 1485 году. И еще. Ричард произвел Варвика в рыцари одновременно со своим сыном и устроил прекрасный праздник в Йорке.

После недолгого молчания Каррадин неожиданно спросил Гранта:

— Мистер Грант, вы собираетесь писать книгу?

— Книгу? — удивился Грант. — Боже упаси! Зачем?

— А я бы не возражал заняться этим. Интереснее все-таки, чем крестьянское восстание.

— Ну и пишите.

— Понимаете, мне хотелось бы что-нибудь показать папе. Он думает, я глупый, потому что не интересуюсь мебелью, рынком и сбытом. Если бы я мог показать ему написанную мной книгу, он поверил бы, что я не совсем безнадежен. Так или иначе, она бы мне пригодилась.

Грант поглядел на Каррадина с одобрением.

— Забыл спросить, как вы нашли Кросби-плейс?

— Прекрасно! Замечательно! Если бы Каррадин Третий увидел его, то обязательно утащил бы и поставил где-нибудь в Адирондаксе.

— Если вы напишете книгу о Ричарде, он наверняка так и сделает. А как вы ее назовете?

— Книгу?

— Да.

— Название я нашел у Генри Форда: «История — это ложь».

— Великолепно.

— Мне еще многое надо прочитать. Да и на поиски уйдет немало времени.

— Это уж точно. Мы ведь пока не касались главного вопроса.

— Какого?

— Кто на самом деле убил мальчиков.

— Ну конечно.

— Если они были живы, когда Генрих явился в Тауэр, то что случилось с ними потом?

— Я понял. А мне еще очень хочется узнать, почему Генриху было так важно уничтожить акт.

Каррадин поднялся со стула и тут увидел лежавшую на тумбочке фотографию. Он взял ее и с великой осторожностью поставил так, как она стояла прежде.

— Стой тут, — сказал он Ричарду. — Я верну тебе твое законное место. — С этими словами он двинулся к выходу.

— Погодите, — окликнул его Грант. — Я только что вспомнил историю, которая не была Тоунипанди.

— Правда? — Каррадин застыл на месте.

— Резня в Гленко.

— А она была?

— Была. Брент, подождите!

Брент просунул голову в дверь.

— Что-нибудь еще?

— Человек, отдавший приказ о резне, был ковенантором.

13

Не прошло и двадцати минут после ухода Каррадина, как появилась нагруженная цветами, сладостями, книгами, сияющая от радости Марта, но Алан Грант едва обратил на нее внимание, погруженный в события пятнадцатого века в изложении Олифанта. Марта же, надо сказать, не привыкла к такому отношению.

— Если бы твой деверь убил обоих твоих сыновей, приняла бы ты от него пенсию — и довольно приличную?

— Думаю, вопрос чисто риторический, — ответила Марта, освобождаясь от цветов и оглядывая заполненные вазы, чтобы выбрать наиболее подходящую.

— Честное слово, все историки сумасшедшие. Вы только послушайте: «Трудно объяснить поведение вдовствующей королевы. То ли она боялась, что к ней применят силу, то ли ей надоело пребывание в Вестминстере, то ли ей вообще все надоело, но она решила воссоединиться с убийцей своих детей».

— Боже милостивый! — только и выговорила Марта, застыв на месте с фаянсовым кувшином в одной руке и стеклянным цилиндром в другой. Она подозрительно посмотрела на него.

— Кажется, они не думают о том, что пишут.

— Кто эта вдовствующая королева?

— Елизавета Вудвилл. Вдова Эдуарда IV.

— Ах вот оно что. Когда-то я ее играла. Это была маленькая роль в пьесе об Варвике Делателе Королей.

— Я всего-навсего полицейский, — сказал Грант, — и я никогда не вращался в таких кругах. Возможно даже, что всю жизнь мне везло на хороших людей. Но скажи на милость, где можно увидеть женщину, которая дарила бы дружеским расположением убийцу своих детей?

— Только в Греции, — ответила ему Марта. — В Древней Греции.

— Что-то и там я не припомню такого.

— Тогда в сумасшедшем доме. За Елизаветой Вудвилл ничего странного не замечалось?

— Да нет, ничего. Почти двадцать лет она была королевой.

— Значит, это все фарс. Надеюсь, и ты это понимаешь. — Марта вновь взялась за цветы. — Никакой трагедии не было. «Да, я знаю, он убил Эдуарда и маленького Ричарда, но все же в нем есть что-то симпатичное, к тому же с моим ревматизмом вредно жить в комнатах, выходящих окнами на север».

Грант рассмеялся, и к нему вернулось хорошее расположение духа.

— Верх абсурда, не правда ли? Больше напоминает жестокий романс, чем холодную историографию. Нет, историки меня просто удивляют. Они совершенно не думают о правдоподобии.

— Может, ты слишком увлекся рукописями и у тебя не остается времени для людей? Простых людей? Во плоти и крови? С непредсказуемой реакцией на всякие события?

— А как бы ты сыграла ее? — спросил Грант, вспомнив, что мотив поведения — основа актерской работы Марты.

— Кого?

— Женщину, покидающую безопасное место и устанавливающую дружеские отношения с убийцей своих сыновей за семьсот сребреников и право посещать дворцовые приемы.

— Никак не сыграла бы. Такой женщины нет, разве у Еврипида или в сумасшедшем доме. Можно, конечно, сыграть женщину безвольную, тряпку, так сказать. Насколько я понимаю, речь идет о неплохой пародии. Карикатуре на поэтическую трагедию. Такую лучше всего писать белым стихом. Пожалуй, мне тоже стоит что-нибудь такое придумать. Предположим, для благотворительного утренника. Надеюсь, ты хорошо относишься к мимозе. Странно, мы столько лет знакомы, а я совсем не знаю твоих вкусов. Так кто же выдумал женщину, которая якобы дружит с убийцей своих сыновей?

— Никто. Просто Елизавета Вудвилл при Ричарде жила свободно и он к тому же даровал ей некоторую ежегодную сумму. Да еще выплачивал ее. Он приглашал ее дочерей во дворец на приемы, а она в письме к старшему сыну от первого брака уговаривала его вернуться в Англию из Франции и примириться с Ричардом. Олифант объясняет это тем, что она боялась, как бы ее насильно не вытащили из убежища. Ты слышала, чтобы кого-нибудь насильно вытаскивали из церкви? Человек, совершивший подобное, навсегда отлучается от церкви, а Ричард был благочестивым человеком. Да, еще Олифант делает предположение, что ей надоела затворническая жизнь.

— А твоя версия?

— Проще некуда. Мальчики были живы и здоровы. Да в то время никто иначе и не думал.

— Конечно, — сказала Марта, не отрывая глаз от мимозы. — Ты говорил, что Ричарда не обвиняли в их смерти. Даже некоторое время после его гибели. — Она перевела взгляд на портрет, потом на Гранта. — Значит, ты считаешь — я имею в виду, как полицейский, — что Ричард не имел к убийству никакого отношения.

— Я совершенно уверен, что мальчики были живы, когда Генрих явился в Тауэр. Иначе я никак не могу объяснить, почему он не сыграл на их исчезновении. Почему молчал? Может быть, у тебя есть версия?

— Нет. Конечно, нет. Какая версия? Я никогда не задумывалась об этом и была уверена, что тогда разразился ужасный скандал. Что это было едва ли не главным обвинением, предъявленным Ричарду. А вы в паре с пушистой овечкой неплохо поиграли в историю. Когда я уговаривала тебя занять время каким-нибудь расследованием, я не предполагала, что буду участвовать в переписывании истории. Кстати, Атланта Шерголд имеет на тебя зуб.

— На меня? Да я ее в жизни не видел.

— Неважно. Она уже, по-моему, купила ружье. По ее словам, Брент стал относиться к своей работе, как наркоман к наркотику. Его невозможно оторвать от бумажек. Даже когда он с ней, он все равно со своими книгами и ему как будто все равно, есть она рядом или ее нет. Он даже перестал ходить на ее спектакли. А у тебя Брент часто бывает?

— Забегал сегодня на несколько минут перед твоим приходом. Теперь придет дня через два-три.

Однако Грант ошибся. Перед самым ужином ему принесли телеграмму. Он подцепил большим пальцем наклейку, и в руках у него оказались два листка. Телеграмма была от Брента.

«Громы и молнии случилось ужасное (тчк) помните о латинской хронике я говорил вам (тчк) хроника написана монахом Кройлэндского монастыря (тчк) я только что прочитал ее и нашел упоминание (тчк) упоминание смерти мальчиков (тчк) время до смерти Ричарда (тчк) мы попались особенно я потому что никогда не напишу свою замечательную книгу (тчк) можно ли иностранцам топиться в вашей реке или она только для британцев — Брент».

— Ответ оплачен, сэр, — нарушил молчание привратник. — Будете отвечать?

— Что? А, нет, нет. Не сейчас.

— Хорошо, сэр. — Привратник в последний раз с уважением взглянул на два листка, ибо в его семье телеграммы получали только в крайних случаях и то на одном листке, и молча вышел из палаты.

Грант никак не мог переварить новости, переданные ему столь экстравагантным способом. Он перечитал телеграмму.

— Кройлэнд, — задумчиво произнес он. Кто же это ударил в колокол? До сих пор название Кройлэнда им не встречалось, правда, Каррадин упоминал о какой-то хронике, писавшейся неизвестным монахом в неизвестном монастыре.

Как полицейский, Грант слишком хорошо знал, что факты, переворачивающие все вверх ногами, появляются не так уж редко, поэтому он сделал то, что делал обычно по службе. Вытащил на свет неожиданный фактик и принялся рассматривать его со всех сторон. Спокойно. Даже бесстрастно. Не впадая в отчаяние, в отличие от Каррадина.

— Кройлэнд, — повторил он через некоторое время. — Кройлэнд находится где-то в Кембридже. Или в Норфолке? В общем, в пограничном районе. На равнине.

Пигалица принесла ужин и несколько минут возилась, устраивая поудобнее тарелку, под безразличным взглядом Гранта.

— Так вам удобно? — спросила она, однако ответа не получила. — Мистер Грант, вы сможете дотянуться до пудинга?

— Или! — крикнул ей Грант.

— Ну и что?

— Илийский монастырь… — повторил он тихо, обратив глаза к потолку, и только когда увидел прямо перед собой испуганное личико Пигалицы, осознал, что не один в палате. — Все в порядке. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо. Милая девочка, сейчас я напишу несколько слов, не сочтите за труд отправить их телеграфом. Дайте-ка мне карандаш, а то из-за вашего пудинга я не могу дотянуться.

Сестра подала ему бумагу, карандаш, и он написал на оплаченном бланке:

«Разыщите упоминание того же времени, но во Франции. — Грант».

С аппетитом съев пудинг, Грант стал устраиваться на ночь. Он уже почти засыпал, когда почувствовал, что кто-то склонился над ним. Он открыл глаза и увидел Амазонку, которая в эту минуту показалась ему огромней обычного и еще больше похожей на корову. В руке у нее был желтый конверт.

— Я не знала, как быть, — сказала она. — Мне не хотелось вас беспокоить, но, может, здесь что-нибудь важное? Все-таки телеграмма. Если не отдать ее сейчас, она опоздает на двенадцать часов. Сестра Ингхэм уже ушла, а сестра Бриггз придет только в десять. Мне не у кого было спросить. Но ведь я вас не разбудила, правда?

Грант уверил ее, что она все сделала правильно, и Амазонка с облегчением вздохнула, отчего портрет Ричарда едва не свалился с тумбочки. Пока Грант читал телеграмму, она стояла возле кровати, готовая принять на себя часть его горя, так как была уверена, что в телеграммах бывают только плохие новости.

Это был опять Каррадин.

«Вы считаете должно быть хотя бы еще одно повторение должно быть еще одно обвинение знак вопроса — Брент».

Брент не забыл оплатить ответ, и Грант, не медля, написал: «Да. Желательно во Франции».

— Выключайте свет, — сказал Грант Амазонке. — И раньше семи меня не будите.

Так, с мыслями о Каррадине Грант и уснул.

Каррадина он увидел рано утром и поразился его необычному виду. Каким-то непонятным образом Брент в одну ночь настолько раздался в плечах, что про его пальто никто не сказал бы, что оно с чужого плеча. На лице у него сияла широкая улыбка.

— Вы удивительный человек, мистер Грант. В вашем ведомстве все такие или вы один?

Грант смотрел на него, веря и не веря.

— Не может быть! Вы нашли! Во Франции?!

— Нашел, хотя сам почти не верил. Слишком мало было шансов.

— Так что это? Хроника? Письмо?

— Нет и нет. Все гораздо удивительнее и гораздо печальнее. Канцлер Франции держал в Туpe речь перед представителями Генеральных штатов, в которой не обошел вниманием интересующий нас слух. Он даже был весьма красноречив, когда говорил о нем. Это-то отчасти меня и успокоило.

— Почему?

— Ну, так сенатор набрасывается на человека, который разоблачает его перед его же людьми.

Государственные интересы никого не волнуют, их заменяют политические интриги.

— Брент, почему вы не работаете в Скотленд-Ярде? Итак, что сказал канцлер?

— Он говорил по-французски, а у меня ужасное произношение, так что читайте сами. — И Каррадин вручил Гранту листок бумаги, исписанный детским почерком.

«Regardez, je vous prie, les йvenements qui aprиs la mort du roi Edouard sont arrivйs dans ce pays. Contemplez ses enfants, dйjа grands et braves, massacrйs impunйment, et la couronne transportйe а l'assassin par faveur des peuples». [23]

— Ce pays [24], — повторил Грант. — Как же он ненавидит Англию. Чего стоит одно его предположение, что мальчики были умерщвлены по «благосклонности народной»! Варварское мы племя, а?

— Правильно. Это именно то, о чем я вам говорил. Конгрессмен хочет заработать очко. Но в том же году, примерно через полгода, французский регентский совет направляет к Ричарду посольство. Не все, верно, поверили. Ричард же подписал охранную грамоту, чего он, конечно же, не сделал бы, если бы они продолжали его поносить.

— Да, похоже. Вы запомнили даты?

— Конечно. Они у меня записаны. Кройлэндская хроника — 1483 год, конец лета. Монах пишет, что появились слухи, будто мальчики убиты, но никто не знает, что именно произошло, а оскорбительное выступление канцлера состоялось в январе 1484 года.

— Чудесно, — сказал Грант.

— Скажите, зачем вам понадобилось еще одно упоминание убийства?

— Двойная проверка. Вы знаете, где находится Кройлэнд?

— В стране болот.

— В стране болот!.. Возле Или. Именно там, в стране болот, отсиживался Мортон после бегства.

— Мортон! Ну конечно же! Следовательно, если слухи распространял Мортон, они должны были появиться на континенте после того, как он бежал туда. Мортон исчез осенью 1483 года, а уже в январе 1484 года об убийстве заявил канцлер Франции. Между прочим, Кройлэнд — место весьма уединенное, идеальное убежище для беглого епископа, пока он ищет способ переправиться за границу.

— Мортон! — повторил Каррадин, словно пробуя ненавистное имя на вкус. — Как только мы натыкаемся на очередное сомнительное дельце, вы тотчас вытаскиваете на свет Мортона.

— А, вы тоже это заметили!

— Он стал душой заговора еще до коронации Ричарда. Мортон поддерживал восстание и когда Ричард уже был коронован. Вот и теперь след вел во Францию, липкий, как у улитки, разрушающей все на своем пути.

— Ну, насчет улитки, — это всего лишь эмоции. С ней в суд не пойдешь. Однако у меня нет никаких сомнений насчет его деятельности после бегства из Англии. Мортон вместе со своим приспешником Кристофером Варвиком изо всех сил старался во славу Генриха, поэтому для возбуждения ненависти к Ричарду бессчетно «посылал храбрые письма и отправлял тайных гонцов» в Англию.

— Так-так. Я, конечно, не знаю, с чем можно идти в суд, а с чем нет, но мне кажется, что идти по следу улитки не запрещается… Вы не запрещаете? Я уверен, Мортон занялся подпольной деятельностью еще до того, как перебрался во Францию.

— Безусловно. Для него смещение Ричарда было делом жизни или смерти. Пока Ричард сидел на троне, он и думать не мог о карьере. Он был человеком конченым. Значит, у него не оставалось выбора. Он всего лишился, кроме того, что положено было простому священнику. Это он-то, Джон Мортон! Без пяти минут архиепископ! А вот Генрих Тюдор, которому он, несомненно, помог, сделал его архиепископом Кентерберийским, а потом кардиналом. Да, так-то вот. Мортону было жизненно необходимо свергнуть Ричарда.

— Это был человек, — сказал Брент, — который идеально соответствует миссии разрушения. Вряд ли он был способен на сомнения. Слушок об известном нам детоубийстве он сочинил играючи.

— Но все-таки не надо забывать о том, что он, возможно, сам в это верил, — возразил Грант, чья привычка полагаться только на неопровержимые доказательства победила в нем даже неприязнь к Мортону.

— Верил, что мальчики убиты?

— А почему бы и нет? Вдруг это придумал кто-то другой? Не надо забывать, что страна просто кишела ланкастерскими сказками, придуманными многочисленными недоброжелателями просто так и не просто так. Он мог всего-навсего ухватиться за последнюю и…

— Хм. Я не освобождаю его от ответственности за помощь убийце. — В тоне, каким Брент произнес это, звучали саркастические ноты.

Грант улыбнулся.

— Возможно, — сказал он. — Ну, что еще вы нашли о кройлэндском монахе?

— Кое-что полезное. После того как я с испугу послал вам первую телеграмму, обнаружилось, что он никак не пострадал за свои, скажем, взгляды, потому что у него их не было. Он всего-навсего прилежно записывал сплетни, которые доходили из внешнего мира. Например, он утверждает, будто Ричард был коронован дважды, и второй раз в Йорке, что никак не может быть правдой. Если же ему нельзя верить, когда он пишет о событиях всем известных, то что говорить о других? Тем не менее он знал об акте и описал все подробно, включая леди Элеонору.

— Интересно, даже кройлэндский монах знал, на ком был женат Эдуард.

— Да. Елизавету Льюси святой Мор выдумал гораздо позднее.

— Не говоря уж о совершенно немыслимой истории, будто Ричард обосновал свое право на корону грехами матери.

— То есть?

— Он пишет, будто Ричард заявил, что у Эдуарда и Георга был другой отец, следовательно, он, Ричард, единственный законный сын и наследник.

— Святой Мор мог придумать что-нибудь и получше, — заметил юный Каррадин.

— Мог. Если учесть, что Ричард жил в то время в Доме своей матери.

— Да, да. Я совсем забыл. Полицейского из меня не выйдет. А может, вы правы, и Мортон был всего лишь носителем слуха? Представляете, вдруг этот слух выплывет где-нибудь еще? И даже раньше?

— Все может быть. Но ставлю пятьдесят фунтов, что не выплывет. Вряд ли он был широко распространен.

— Почему?

— Потому что остался без ответа. Мне кажется, если бы в стране ощущалось беспокойство, раздувались опасные слухи, Ричард немедленно предпринял бы контрмеры. Ведь когда чуть позднее распространился слух, будто он женился на своей племяннице Елизавете, старшей сестре принцев, он бросился на него, как коршун на добычу. Разослал повсюду письма, в которых недвусмысленно опровергал навет. Но и этого мало. Он счел это чрезвычайно важным и, не желая быть оклеветанным, собрал лондонцев, сколько их могло вместить самое большое помещение, и прямо сказал им все, что думал.

— Да! Наверное, вы правы. Ричард непременно попытался бы публично опровергнуть слух, получи тот широкое распространение. К тому же слух об убийстве племянников — прямое обвинение в преступлении, не то что слух о женитьбе.

— Да, хотя в то время надо было получить разрешение на такой брак. Кстати, в наши дни, кажется, тоже. Точно не знаю, у нас этим занимается другой отдел. Однако несомненно, если Ричард прибег к столь решительным мерам, чтобы пресечь слух о женитьбе, он наверняка пошел бы еще дальше, распространись в Англии слух об убийстве. Вывод один: никаких слухов об исчезновении мальчиков или дурном отношении к ним.

Просто шутка Кембриджа и Франции. Ничто не указывает на то, что мальчикам грозила опасность. Знаете, когда ведешь полицейское расследование, важно не упустить из вида странности в поведении всех причастных к делу людей. Почему X, который всегда в четверг вечером ходит в кино, на сей раз остался дома? Почему Y взял всего половину обычной суммы денег, да и ее не потратил? Вот так. В короткий период между коронацией Ричарда и его смертью все ведут себя, в общем, нормально. Мать принцев покидает свое убежище и устанавливает с Ричардом дружеские отношения. Ее дочери возобновляют придворную жизнь. Мальчики, полагаю, вернулись к прерванным из-за смерти отца урокам. Их юные кузены занимают свои места в Совете, им адресуют письма, следовательно, они в Йорке заметные фигуры. Не правда ли, мирная картинка? Все персонажи заняты своими делами, и никого не мучает предчувствие эффектного и совершенно ненужного убийства.

— Наверно, я все-таки напишу книгу, мистер Грант.

— Обязательно напишете. И защитите от клеветы не только Ричарда, но и Елизавету Вудвилл, которая за денежную подачку будто бы предала забвению смерть сыновей.

— Об этом я тоже напишу. Но у меня до сих пор нет никакой версий убийства.

— Будет.

Каррадин перевел сразу изменившийся взгляд с небольших пушистых облаков над Темзой на Гранта.

— Ну и тон у вас! — сказал он. — А вы сейчас похожи на кота, который собирается лакомиться сливками.

— Как вам сказать. Я тут, пока вас ждал, попробовал свои полицейские методы.

— Полицейские методы?

— Ну да. Кому выгодно, и все такое. Мы знаем, что смерть принцев не принесет Ричарду никакой выгоды, следовательно, идем дальше и смотрим, кто же на этом выигрывает. И опять возвращаемся к акту, узаконившему право Ричарда на трон.

— Какое отношение имеет этот документ к убийству?

— Генрих VII женился на старшей сестре принцев Елизавете?

— Ну да.

— Так он примирил Йорков с тем, что узурпировал трон?

— Да…

— Аннулировав акт, он восстановил Елизавету в правах законнорожденной дочери?

— Да, да.

— Но, возвратив права законного рождения всем детям, он автоматически вернул права наследникам. Принцам-наследникам. То есть вернул трон старшему из них.

Каррадин щелкнул языком от удовольствия, и глаза у него заблестели.

— Итак, — сказал Грант, — думаю, нам следует продолжать розыски в этом направлении.

— Правильно. А что теперь искать?

— Мне надо знать все, что возможно, о признании Тиррела. Но сначала, и это, пожалуй, важнее, проверьте, как вели себя все заинтересованные лица, что с ними происходило. Что они писали друг о друге, не так важно. Сделайте все в точности так, как вы делали, когда мы расследовали воцарение Ричарда после неожиданной смерти Эдуарда.

— Хорошо. Что именно вам надо знать?

— Мне надо знать, что случилось со всеми наследниками из семьи Йорков, которых Ричард покинул живыми, здоровыми и процветающими. Все о каждом из них. Сможете?

— Конечно. Проще простого. Я постараюсь побольше прочесть о Тирреле. Кем он был, чем занимался. Словом, что собой представлял. Я сделаю, — сказал Каррадин, с чрезвычайно озабоченным выражением на лице поднимаясь со стула, так что Грант был уверен: на этот раз он застегнет пальто и уйдет.

— Я вам очень благодарен, мистер Грант, за… все… За все…

— Это за наши-то игрушки?

— Нет, мистер Грант, когда вы поправитесь, я… я… Я прокачу вас вокруг Тауэра.

— Лучше до Гринвича и обратно. Мы — народ островной и очень любим водные путешествия.

— А вы не знаете, когда они разрешат вам встать?

— Вполне вероятно, я встану раньше, чем вы принесете мне что-нибудь интересное о наследниках или о Тирреле.

14

К следующему визиту Каррадина Грант еще не был на ногах, но ему разрешили сидеть в постели.

— Вы не можете себе представить, — сказал он Бренту, — какое удивительное зрелище представляет собой обычная стена. Когда лежишь неподвижно, мир кажется до забавного маленьким.

Грант был тронут тем, что Каррадин с явным удовольствием воспринял улучшение его состояния, и они не сразу взялись за историю. Первым не выдержал Грант.

— Ладно, говорите, как жилось Йоркам при Генрихе VII.

— Сейчас, сейчас. — Каррадин по обыкновению вытащил из кармана блокнот с записями, подвинул стул поближе к кровати, устроился на нем поудобнее и спросил:

— С кого начнем?

— О Елизавете нам все известно. Генрих женился на ней, и она была королевой Англии до самой своей смерти, а потом он сделал предложение безумной Анне Испанской.

— Верно. Бракосочетание состоялось весной, по другим источникам — в январе 1486 года, через пять месяцев после Босуорта. А умерла она в 1503 году.

— Семнадцать лет. Бедняжка. Ей, думаю, они показались всеми семьюдесятью. Генрих ведь был, мягко говоря, не очень любящим мужем. Ладно, пойдем дальше. Остальные дети Эдуарда. О мальчиках мы пока ничего не знаем. А Сисели?

— Ее выдали замуж за старого дядюшку Генриха, лорда Уэллза, и отправили в Линкольншир. Анна и Екатерина, когда достаточно подросли, чтобы стать добрыми членами семьи Ланкастеров, тоже были выданы замуж, а младшая, Бриджет, постриглась в монахини и жила в Дартфорде.

— Что ж, по крайней мере, традиционно. Кто там еще? Сын Георга?

— Юный Варвик был приговорен к заточению до конца своих дней в Тауэре, но казнен якобы за попытку к бегству.

— Так. А Маргарита, дочь Георга?

— Она стала графиней Солсбери. Ее казнь по сфабрикованному обвинению, несомненно, классический образец «законного» убийства.

— Теперь старший сын Елизаветы. Он был вероятным наследником…

— Джон де ла Поул. Жил со своей теткой в Бургундии…

— С Маргаритой? Сестрой Ричарда?

— Да. Умер во время восстания Симнела. [25] Но у него был еще младший брат, которого вы забыли включить в список. Его казнил Генрих VIII. Де ла Поул сдался Генриху VII под охранную грамоту, и, думаю, Генрих опасался нарушить данное ему слово, может быть, чтобы его не покинула удача. Как бы то ни было, свое слово он сдержал. Зато Генрих VIII, не ведая сомнений, убрал де ла Поула и еще четверых, которых вы не указали. Это Экстер, Сарри, Букингем и Монтегю. Он отделался от всех.

— А незаконный сын Ричарда — Джон?

— Генрих VII назначил ему содержание в двадцать фунтов в год, но именно он стал его первой жертвой.

— Как так?

— По подозрению в том, что он принял приглашение переехать в Ирландию.

— Вы шутите?

— Совсем нет. Ирландия считалась центром тогдашних недовольных, и Йорки были там популярны. Получить приглашение оттуда значило подписать себе смертный приговор, хотя я не понимаю, чего было Генриху беспокоиться из-за Джона. «Шустрый добродушный юноша», не более того.

— И тем не менее прав на корону у него было побольше, чем у Генриха, — съязвил Грант, — ибо он был незаконным, но единственным сыном короля, тогда как Генрих — праправнуком незаконного сына младшего сына короля.

Они помолчали.

— Все правильно, — сказал Каррадин, прервав затянувшуюся паузу.

— Что правильно?

— То, что вы думаете.

— Похоже на то. Этих двоих не было в списке. Они опять помолчали.

— Итак, до сих пор убийства совершались под прикрытием закона, — подвел итог Грант. — Убийства, но законные убийства. А малолетним детям никаких обвинений предъявить нельзя.

— Нельзя, — согласился Каррадин, внимательно наблюдавший в окно за воробьями. — Следовательно, тут требовалось что-то другое, все-таки они были важными персонами.

— Согласен. — С чего начнем?

— С того, кто где был и что делал в первые месяцы правления Генриха. Скажем, в первый год. Где-то там должна быть накладка. Помните, как в приготовлениях к коронации принца?

— Помню.

— А вы нашли что-нибудь о Тирреле? Кто он такой?

— Нашел. Он оказался совсем другим, нежели я себе представлял.

— Да? Вы уверены?

— Уверен. Он был влиятельным человеком, наш сэр Джеймс Тиррел из Гиппинга. Член многих… как вы их называете… советов при Эдуарде IV. При Ричарде с ним тоже все было в порядке. Не знаю только, участвовал ли он в битве при Босуорте. Многие явились туда слишком поздно. Вы это знали? Правда, я не уверен, что это важно. Как бы то ни было, но он не лакей. А раньше я представлял его себе только лакеем.

— Интересно. Ну а потом, при Генрихе?

— Вот… Здесь-то и начинается самое интересное. Для человека, столь верного и близкого к Йоркам, у него слишком хорошая жизнь. Генрих послал его констеблем в Гин. Потом послом в Рим. Он был одним из тех, кто заключал мирный договор с Карлом VIII в 1498 году. Генрих пожаловал ему пожизненный доход с некоторых земель в Уэльсе, но заставил обменять его на доходы с графства Гин. Непонятно только зачем.

— Понятно, — сказал Грант.

— Зачем?

— А вас не удивляет, что вся его карьера связана с пребыванием вне Англии? Даже последний подарок.

— Да, теперь удивляет. И как вы это объясняете?

— Никак. Может быть, он страдал легкими и ему был показан Гин. Наверное, мы слишком начитались всяких историй. Похоже на пьесы Шекспира, которые можно интерпретировать до бесконечности. И долго он наслаждался этим счастьем?

— Довольно долго. До 1502 года.

— А что случилось в 1502 году?

— Генрих от кого-то узнал, будто Тиррел хотел помочь одному из Йорков, находившемуся в Тауэре, бежать в Германию. Он послал на осаду замка в Гине целый гарнизон Кале, который, на его взгляд, действовал недостаточно быстро, поэтому он послал туда еще и лорда-хранителя печати… Если вы знаете, что это такое. — Грант кивнул. — Послал лорда-хранителя печати… Ну и названия вы, англичане, придумали для своих чиновников! Он послал его предложить Тиррелу охранную грамоту, если он поднимется на корабль в Кале…

— Не может быть!

— Дальше вы и сами могли бы додумать. Тиррел был заключен в Тауэр и обезглавлен «в великой спешке и без суда» шестого мая 1502 года.

— А его признание?

— Не было.

— Как не было?

— Не смотрите на меня так. Я не виноват.

— Я думал, он признался в убийстве принцев.

— Так пишут в книгах, но это все сообщения о его признании, а самого признания нигде нет. Вы меня понимаете?

— Значит, Генрих не обнародовал его признания?

— Нет. Его личный историограф Полидор Вергилий составил сообщение о том, каким образом было совершено убийство. Но это уже после смерти Тиррела.

— Если Тиррел признался, что убил по наущению Ричарда, почему ему не предъявили официального обвинения и не судили открыто?

— Понятия не имею.

— Ладно. Итак, о признании Тиррела узнали только после его смерти.

— Да.

— Тиррел признался, что в 1483 году, то есть почти двадцать лет назад, примчался из Варвика в Лондон, взял ключи от Тауэра у констебля… забыл его имя…

— Брэкенбери. Сэр Роберт Брэкенбери.

— Взял у сэра Роберта Брэкенбери на одну ночь ключи от Тауэра, убил принцев и вернулся с докладом к Ричарду. Таким образом, он делает признание, которое должно прекратить все разговоры о таинственном исчезновении мальчиков, и тем не менее его не показывают народу.

— Не показывают.

— Я бы не решился с этим идти в суд.

— Да, совершенно немыслимо. Никогда в жизни не слышал ничего более мерзкого.

— Они даже не призвали Брэкенбери, чтобы он засвидетельствовал эпизод с ключами.

— Брэкенбери был убит в Босуортском сражении.

— Какой удобный мертвец! — Грант немного помолчал, обдумывая возникшую ситуацию. — Что ж, погибший Брэкенбери — еще один свидетель нашей правоты.

— Каким образом?

— Если все было именно так и по приказу Ричарда ключи кому-то передавались, то в Тауэре должно было остаться множество свидетелей этого события. Просто невероятно, чтобы никто не доложил о нем Генриху, когда тот явился в Тауэр, особенно если мальчики действительно исчезли. Брэкенбери умер. Ричард умер. Но кто-то же из официальных лиц, остававшихся в Тауэре, должен был привести принцев к Генриху. И если он не смог этого сделать, то должен был сказать: «В такую-то ночь констебль отдавал ключи тому-то и тому-то, и с тех пор мальчиков никто не видел». И все должны были громко возмутиться поведением человека, отдавшего ключи. Он стал бы живым доказательством номер один против Ричарда и страусовым пером на головном уборе Генриха.

— Более того, Тиррела слишком хорошо знали, чтобы он мог ходить неузнанным по Тауэру. В маленьком Лондоне в то время он был заметной фигурой.

— Правильно. Следовательно, будь сия история правдива, Тиррела казнили бы в 1485 году прилюдно. Его некому было защитить. — Грант потянулся за сигаретами. — Давайте вернемся к тому, с чего начали. Генрих казнил Тиррела в 1502 году, после чего с помощью прирученных историков объявил, будто Тиррел признался в совершенном им двадцать лет назад преступлении.

— Все так.

— Но он когда-либо объяснял, почему не судил Тиррела за ужасное преступление, в котором тот признался?

— Насколько мне известно, нет. Генрих всегда действовал исподтишка. Он никогда не шел в открытую, тем более когда убивал. Ему всегда требовался камуфляж, чтобы убийство не было похоже на убийство. Чтобы скрыть убийство и найти якобы законное для него основание, он мог ждать много лет. Знаете, что он сделал, едва стал Генрихом VII?

— Нет.

— Казнил несколько человек, которые сражались на стороне Ричарда, обвинив их в предательстве. И знаете, как ему удалось обвинить их на законном основании? Он объявил первым днем своего царствования день, предшествовавший Босуортскому сражению. — Многозначительно замолчав, Брент взял сигарету, предложенную ему Грантом, но долго не выдержал. — И знаете, с рук ему это не сошло. Англичане, благослови их Бог, поставили его на место.

— То есть?

— С очаровательной английской вежливостью они представили ему парламентский акт, согласно которому верный слуга короля не может быть обвинен в измене, приговорен к штрафу или тюремному заключению, и заставили его поставить свою подпись. Ох уж эта убийственная английская вежливость. Они не кричали на улицах, не кидали камни из-за того, что им не понравилось такое мошенничество. Нет, они заставили его проглотить этот составленный разумно и дальновидно парламентский акт, да еще изобразить удовольствие. Держу пари, Генриху было несладко. Увы, мне пора. Ужасно рад, что вы уже сидите. Значит, скоро в Гринвич? А что там, в Гринвиче?

— Прекрасная архитектура и грязная река.

— И все?

— Еще несколько хороших пабов.

— Плывем в Гринвич!

Когда Каррадин ушел, Грант лег и, куря сигарету за сигаретой, долго размышлял о судьбе наследников из семьи Йорков, благоденствовавших при Ричарде III и ушедших из жизни при Генрихе VII.

Некоторые из них, вероятно, на это напросились. Вряд ли записи Каррадина отражают всю картину тогдашней жизни. В них немало наивных суждений, еще больше прямолинейных: белое — это белое, черное — черное. Однако в одном он прав. Все, кто мог стоять между Тюдорами и короной, все были вырезаны под корень.

Без особого энтузиазма Грант взял в руки книгу, которую ему оставил Каррадин. «История жизни и царствования Ричарда III» некоего Джеймса Гарднера. Каррадин уверял, что Гарднера стоило почитать. Доктор Гарднер, по выражению Каррадина, — это «нечто».

Грант не ждал от труда доктора Гарднера ничего особенного, но уж лучше читать о Ричарде, чем всякую чепуху, и он принялся листать страницы. Постепенно Грант понял, что имел в виду Брент, сказав про «нечто». Безусловно, доктор Гарднер верил в то, что Ричард был убийцей, но, будучи человеком честным и образованным, ' и, если судить по приводимым им объективным фактам, он не занимался манипуляциями. Спектакль, который разыгрывал доктор Гарднер, пытаясь увязать факты с общепринятой версией, был, наверно, самым занимательным во всей той словесной эквилибристике, свидетелем которой стал Грант.

Доктор Гарднер недвусмысленно признавал за Ричардом великую мудрость, благородство, храбрость, талант, обаяние, популярность и доверие, которое он пробуждал даже в повергнутых противниках, и в то же время с той же интонацией он повторял сказку о том, как Ричард оклеветал мать и убил племянников. Сначала уважаемый доктор Гарднер писал: «Традиционно считается…», а потом пересказывал очередную ужасную историю и подписывался под ней. В характере Ричарда, как признавал автор, не было ничего, заслуживающего презрения или жалости, но тем не менее он был убийцей невинных младенцев. Даже враги верили в его справедливый суд, а он убил собственных племянников. Он был замечательно честен, но ради достижения желанной цели пошел на убийство.

Ну и акробат доктор Гарднер — прямо-таки человек-змея! Гранту больше, чем когда-либо, захотелось узнать, какой частью мозга думают ученые-историки. Определенно не той, что простые смертные. Нигде, ни в художественной литературе, ни в специальных изданиях, ни в жизни Гранту не попадались персонажи, хотя бы отдаленно напоминающие Ричарда, изображенного доктором Гарднером, или Елизавету Вудвилл в описании Олифанта.

Обаятельные, кристально честные люди тоже, бывает, совершают убийства, и Грант знал это лучше, чем кто-либо, но не такое убийство и совсем по другим причинам. Тот человек, которого доктор Гарднер живописал в своей книге, мог совершить убийство только под влиянием неожиданного потрясения или из-за угрозы полного краха. Он мог бы убить жену, обнаружив измену, или партнера, узнав, что его тайные спекуляции довели их общую фирму до банкротства и ему теперь нечем расплачиваться за обучение детей. Убийство, которое он мог бы совершить, непременно было бы результатом сильного душевного потрясения, а не тонкого расчета, и никогда не было бы совершено исподтишка.

Нельзя сказать, что черты характера Ричарда исключали возможность убийства. Но можно утверждать, что человек с подобными чертами характера не способен как раз на такое убийство.

Убивать принцев было глупо, а Ричард не глуп. Подлость этого убийства очевидна, а Ричард кристально честен. Убийство было жестоким, а Ричард известен своим добросердечием.

Если еще раз просмотреть каталог его добродетелей, то станет ясно: любая из них, даже взятая отдельно, делает участие в убийстве племянников совершенно невероятным. А если сложить их все вместе, выстроится и устремится ввысь, словно фантастическая башня, стена неправдоподобия.

15

— Вы забыли об одном человеке, — весело крикнул Каррадин, вбегая через несколько дней в палату к Гранту. — Его нет в вашем списке.

— Добрый день. Кто же это?

— Стиллингтон.

— Да, конечно! Достопочтенный епископ Батский. Если Генрих так безжалостно обошелся с актом, свидетельством честности Ричарда и незаконного рождения его жены, как же он должен был отнестись к его создателю? Что сталось со стариком Стиллингтоном? Его законно убили?

— Судя по всему, тот не стал играть в его игры.

— Играть?

— Играть в его низкие игры. Стиллингтон вышел из игры. То ли он был стреляным воробьем, то ли наивным младенцем, но его никак не удавалось заманить в силки. Думаю — если мне, простому агенту научного сыска, разрешается думать, — Стиллингтона, по его наивности, не сумел спровоцировать ни один провокатор. В любом случае не нашлось обвинения, которое можно было ему предъявить.

— Вы хотите сказать, что он одолел Генриха?

— Да нет, конечно, нет. Кому под силу одолеть Генриха? Он все-таки арестовал Стиллингтона, а потом забыл освободить, и тот больше не вернулся домой.

— Что-то вы больно сияете сегодня?

— Оставьте ваш подозрительный тон. Везде еще закрыто. Возбуждение, которое вы наблюдаете, исключительно интеллектуального происхождения. Так сказать, праздник души. Мозговые сцинтилляции.

— Ладно. Садитесь и выкладывайте, что у вас там. Что-нибудь хорошее?

— Хорошее? Прекрасное. В высшей степени прекрасное.

— И все-таки, мне кажется, вы немножко выпили.

— Нет, да и негде было. Представьте себе, меня переполняет, как бы это назвать… удовлетворение.

— Я так понимаю, что вы нашли…

— Нашел. Только это случилось позже, чем мне казалось. В первые месяцы все шло, как мы предполагали. Генрих захватил власть и, ни словом не обмолвившись о принцах, занялся уборкой своего нового дома, а потом женился на сестре принцев. Он добился аннулирования акта с помощью своих бесчестных прислужников в парламенте, и опять ни слова о мальчиках. Немножко подтасовав даты, провел через парламент акт против Ричарда и его людей, чья верность королю была провозглашена изменой. Таким образом, он одним махом положил себе в карман немало конфискованных владений. Между прочим, монах из Кройлэнда тоже возмущался Генрихом. «Боже милостивый, — пишет он, — на кого же надеяться нашим монархам с этих пор в битве, ежели их верные слуги в случае поражения обречены на смерть, а их дети на нищету и бесправие?»

— Генрих ошибся в своих соотечественниках. — Да. А может, и нет. Может быть, знал, что раньше или позже англичане доберутся до этого дела. Или в нем уже не оставалось ничего английского. Как бы то ни было, все шло как надо. В августе 1485 года он был коронован, в январе женился на Елизавете. Их первенец родился в Винчестере, и там с Елизаветой была ее мать. На крестинах в сентябре 1486 года она тоже была, а потом вернулась в Лондон. Ее мать, вдовствующая королева, вернулась в Лондон осенью. Вы внимательно следите? В феврале она была заключена в монастырь и не вышла оттуда до конца своих дней.

— Елизавета Вудвилл?! — изумился Грант, не ожидавший ничего подобного.

— Да! Елизавета Вудвилл. Мать принцев.

— Откуда вам известно, что она не отправилась туда добровольно? — спросил Грант после недолгого раздумья. — В этом не было бы ничего необычного. Пожилая дама, уставшая от придворной суеты… Жилось им в монастырях неплохо, если они были богаты.

— Генрих все у нее отобрал и сам определил ей монастырь в Бермондси. Кстати, именно это стало тогда сенсацией, вызвавшей всеобщее недоумение.

— Почему только недоумение? Нет, это ужасно. А что Генрих? Как он это объяснил?

— Объяснил.

— Что он сказал? За что он ее?

— За хорошее отношение к Ричарду.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Официальное заявление?

— Нет, запись историографа.

— Виргилия?

— Виргилия. В соответствующем указе, изданном Генрихом, было сказано: «Имеются многие причины…»

— Вы цитируете? — недоверчиво спросил Грант.

— Цитирую. Там именно так сказано.

— Да. Он просто не умел прощать, — помолчав, задумчиво проговорил Грант. — На его месте я бы семь раз отмерил.

— Тут одно из двух. Или его совсем не волновало, мнение окружающих. Или он был убежден в их сверхдоверчивости. Обратите внимание, он обеспокоился ее хорошим отношением к Ричарду через восемнадцать месяцев после своего коронования, а до тех пор все было как нельзя лучше. Он делал ей подарки, даже в виде целых поместий.

— Ну а настоящая причина? У вас есть какие-нибудь соображения на сей счет?

— У меня есть еще кое-что. Может, это вам поможет. Мне, по крайней мере, очень помогло.

— Выкладывайте.

— В июне того же года…

— Какого года?

— Первого года первого замужества Елизаветы, 1486-го. В январе она сочеталась браком с Генрихом. В сентябре в Винчестере дала жизнь принцу Артуру, каковое событие произошло в присутствии матери, Елизаветы Вудвилл.

— Так. Хорошо.

— В июле того же года сэр Джеймс Тиррел получил полное прощение от Генриха.

— Ну и что? Что в этом странного? Закончилась одна служба, началась другая. Это значило, что потом человеку не поставят в вину ничего из совершенного прежде.

— Правильно. Я знаю. Поэтому первое прощение меня не удивило.

— Первое? А было и второе?

— Было освобождение от ответственности за содеянное, если я вас правильно понял. Второе полное прощение было даровано ровно через месяц. Шестнадцатого июля 1486 года.

— Да… — проговорил Грант, пытаясь как-то осмыслить услышанное. — Невероятно.

— Совершенно невероятно. Я проконсультировался у одного человека, который обычно сидит рядом со мной в библиотеке. Он историк и очень мне помог с нашим делом. Я все забывал вам рассказать. Так вот, он ни разу не встречал ничего подобного. Я показал ему две записи в «Хронике Генриха VII», и он никак не мог оторваться от них.

— Так, — сказал Грант, как бы подводя итоги. — Шестнадцатого июня Тиррел получает полное прощение. Шестнадцатого июля он получает второе полное прощение. Примерно в ноябре Елизавета Вудвилл возвращается в Лондон, а в феврале ее обрекают на пожизненное заточение в монастыре.

— Наводит на размышления?

— Еще как!

— Вы думаете, это сделал он? Тиррел?

— Возможно. По крайней мере, очень подозрительно: стоит нам найти спущенную петлю, как тотчас появляется Тиррел — новая дыра. Когда в первый раз распространился слух об исчезновении мальчиков? Я имею в виду явный, широко распространившийся слух.

— Насколько я помню, в самом начале царствования Генриха.

— Хорошо. Что ж, это снимает все наши недоумения.

— То есть?

— Теперь понятно, почему не было шума по поводу исчезновения принцев, а ведь это удивляло всех, даже тех, кто верил в виновность Ричарда. В самом деле, Ричард никак не мог это сделать. В его время оппозиционеры были сильны и многочисленны, к тому же они были на свободе и разъезжали по всей стране, развозя любые слухи, которые им нравились. Вы только представьте себе реакцию всех Вудвиллов — Ланкастеров на исчезновение принцев! А чего бояться Генриху? Его оппозиция надежно упрятана за тюремные стены, и только в теще он мог видеть угрозу. За это он отправил ее в трюм и задраил люк.

— Похоже. Вы думаете, она могла что-то сделать? Например, если долго не получала вестей от мальчиков?

— Она, скорее всего, даже не подозревала, что дети могут быть убиты. Предположим, Генрих ей сказал: «Я не желаю, чтобы вы с ними виделись. Вы плохо на них влияете. Зачем вы вернулись в Лондон и позволили вашим дочерям посещать приемы, которые устраивал Ричард?»

— Что ж, возможно, он не мог ждать, пока ее подозрения созреют, и вынужден был действовать быстро. «Я недоволен вами и потому отправляю вас в монастырь. Только так я могу спасти вашу душу от зла, а ваших детей — от пагубного влияния».

— Правильно, — согласился Грант. — Что же до остальной Англии, то никогда ни один убийца еще не был в большей безопасности. После того, как Генриху пришла в голову счастливая идея насчет «измены», вряд ли кто осмеливался спросить о мальчиках, ведь все ходили по острию ножа. Никто не знал, что он еще придумает, за какие мнимые грехи будет гноить людей в неволе и забирать себе их имущество. Нет, время не располагало к любопытству, тем более что удовлетворить его все равно не было возможности.

— Пока мальчики еще жили в Тауэре?

— Пока, согласно официальной версии, мальчики жили в Тауэре. Ричард руководствовался принципом живи-сам-и-давай-жить-другим, который был чужд Генриху, не желавшему альянса Йорков и Ланкастеров. Те, кто служили в Тауэре, были людьми Генриха VII.

— Вы, несомненно, правы. Кстати, вы знаете, что Генрих VII был первым королем, который обзавелся личной охраной?.. Интересно, что он сказал жене о ее братьях?

— Да, интересно. Впрочем, не исключено, что он сказал ей правду.

— Генрих? Никогда! Нет, мистер Грант, признать, что дважды два четыре, он мог только после мучительной внутренней борьбы. Вспомните краба, который от природы не способен к нормальному движению.

— Если он был садистом, то мог и сказать, ему это ничем не грозило. Что она могла сделать, даже если бы и захотела? А она вряд ли бы захотела. Женщине, которая совсем недавно родила одного ребенка и уже готовилась дать жизнь другому, не до бессмысленной борьбы. Она должна была думать о себе.

— Генрих не был садистом, — сказал юный Каррадин, и в голосе у него звучала грусть, ибо ему очень хотелось защитить Генриха. — Наверно, даже наоборот. Ему не нравилось убивать. Чтобы привыкнуть к мысли об очередном убийстве, он долго обдумывал его, обряжал в законные одежды. Вы ошибаетесь, если считаете, что он хвастал по ночам Елизавете своими расправами и таким образом возбуждал себя.

— Что ж, может, вы и правы, — сказал Грант и надолго замолчал, поглощенный мыслями о Генрихе. Не меньше десяти минут прошло, прежде чем он заговорил снова. — Мне только что пришло в голову слово, которое очень подходит Генриху. Он был жалкий. Жалкое существо.

— Пожалуй. У него и волосы были тонкие и редкие.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

— Весь он был какой-то жалкий. Если подумать, то и «вилка Мортона» — не лучший способ увеличить доход. Не только его жадность была жалкой, все в нем было жалким.

— Да. Не мешало бы доктору Гарднеру увязать его поступки с его характером. А вам понравился доктор?

— Восхитительное чтиво. Должен сказать, доктор Гарднер вполне мог быть преступником.

— Много жульничает?

— Совсем не жульничает. Он честен, как ясный день. Просто ему не по силам обосновать переход от Б к В.

— Ничего не понимаю. Объясните.

— Любому ребенку доступно решение типа, как от А перейти к Б. Многие взрослые в состоянии одолеть и переход от Б к В, но уже не все. И тех, кто не может, очень много, вы не поверите, как много. Я знаю, все вы думаете, что преступник храбр и умен. Нет, как правило, он глуп. Вы даже не представляете, как глуп. И конечно, не поверите, пока не увидите с мое. До Б он добирается, а вот прыгнуть в В не в состоянии! Положит две несовместимые вещи рядом и будет в недоумении глазеть на них! И вам никак его не убедить. Если у человека нет вкуса, он набьет куски фанеры на фронтон «под эпоху Тюдоров» и будет себе любоваться, что бы вы ему ни внушали. А как дела с вашей книгой?

— Что вам сказать? Набросал начало… Я знаю, как мне надо ее написать, но, боюсь, вы будете против.

— Это почему?

— Потому что я хочу написать все, как было. Помните, я к вам пришел и мы в общем-то случайно занялись Ричардом, еще толком ничего о нем не зная? Потом мы докопались до фактов, которые никак не стыковались с более поздними описаниями, искали и находили незаметные на первый взгляд накладки в старинных узорах, где начиналось сотворение зла. По-моему, мы были похожи на искателей жемчуга.

— Великолепная идея.

— Правда?

— Правда.

— Ну и хорошо. Буду работать дальше. Мне кажется, у нас маловато фактов о Генрихе, а мне хотелось бы пройти с ним через всю книгу, чтобы читатели сами сделали выводы. Вы знаете, что Генрих придумал Звездную палату? [26]

— Опять Генрих? Нет, может быть, и знал, но забыл. «Вилка Мортона» и Звездная палата. Да он просто классический пример диктатора! Думаю, у вас будет много трудностей в описании столь несхожих характеров. С одной стороны, «вилка Мортона» и Звездная палата, с другой — право поручительства и запрещение под страхом наказания влиять на присяжных.

— Это вы о Ричарде? Боже мой, мне еще читать и читать, а Атланта уже со мной не разговаривает, и вас она ненавидит. Она заявила, что девушке от меня столько же проку, сколько от прошлогоднего «Vogue». А если серьезно, мистер Грант, то с вашей помощью я в первый раз в жизни испытал нечто, перевернувшее мою душу. Я хотел сказать, нечто важное. И это было не потрясение во имя потрясения. До этого меня потрясла Атланта. Она сумела… Нет, не то… Вы меня понимаете?

— Понимаю. Вы нашли для себя дело, которым стоит заняться.

— Да, да! Я нашел дело, которым стоит заняться. И я собираюсь довести его до конца. Вот что замечательно. Для меня, конечно. Для маленького сына миссис Каррадин. Я приехал сюда за Атлантой. Моя так называемая научная работа была нужна мне всего лишь в качестве алиби. Я занялся ею, чтобы успокоить папочку, а теперь я миссионер. Неужели она вас не волнует, мистер Грант? — спросил Брент, не сводя с него изучающего взгляда. — Вы совершенно уверены, мистер Грант, что не хотите написать книгу? Я вас не понимаю.

— Я никогда не буду писать книг, — отчеканил Грант. — Даже «Мои двадцать лет в Скотленд-Ярде».

— Как? Даже мемуары?

— Даже мемуары. Я абсолютно уверен, что сегодня и так пишется слишком много книг.

— Но еще одна все-таки должна быть написана, — обиженно сказал Брент.

— Ну конечно. Эта должна быть написана. Кстати, я забыл спросить. Через сколько времени после второго прощения Тиррел получил должность во Франции? Сколько прошло лет после услуги, которую, как мы предполагаем, он оказал Генриху в июле 1486 года?

Обида на лице Каррадина уступила место такому выражению злобы, какого трудно было ожидать от пушистой овечки.

— Мне было интересно, когда вы спросите и спросите ли. А я уж собирался швырнуть вам это с порога, если вы не спросите. Ответ такой: почти сразу же.

— Так. Еще один камешек встал на свое место. Интересно, была эта должность в Гине свободна или Генрих пошел на все, чтобы услать Тиррела подальше?

— Держу пари, все было не так. Это Тиррел мечтал убежать подальше. Если бы я жил во времена Генриха VII, я бы тоже удрал из Англии. Тем более совершив для него тайное преступление, из-за которого вряд ли мог бы рассчитывать дожить до старости.

— Наверно, вы правы. Он уехал и затем безвыездно жил в Гине… насколько нам известно. Любопытно.

— Он был не один такой. Так же поступил Джон Дайтон. К сожалению, мне не удалось найти всех, кто был замешан в убийстве. Ни одна хроника времени Тюдоров не похожа на другую. Да вы это и сами знаете. А многие просто противоречат друг другу. Придворный историограф Генриха — Полидор Вергилий — пишет, что убийство совершилось, когда Ричард был в Йорке. Если же верить Святому Мору, это произошло раньше, когда Ричард был в Варвике. А уж частных несоответствий столько, что их невозможно даже перечислить. Я ничего не нашел об Уилле Слейтере, Черном Уилле, или Майлсе Форесте, но нашел кое-что о Джоне Дайтоне. Графтон пишет, что Дайтон долго жил в Кале «презираемый всеми» и умер там в великой нищете. Заботились, чтоб ни одного пятнышка не осталось, — и добились своего. Викторианцы уже чувствовали себя чистенькими дальше некуда.

— Если Дайтон действительно умер в нищете, вряд ли он оказывал тайные услуги Генриху. А кто он такой?

— Если это тот самый Джон Дайтон, то он был то ли священником, то ли кем-то еще, но только не нищим. Генрих подарил ему неплохую синекуру, он жил на доходы с Фулбека, что возле Грантема в Линкольншире. А произошло это второго мая 1487 года.

— Ну и ну, — задумчиво проговорил Грант. — В 1487 году. И он тоже удрал из Англии со своими доходами?

— Угу. Здорово, правда?

— Да уж. И никто не объясняет, почему всеми презираемый Дайтон не был возвращен на родину и повешен за цареубийство?

— Никто. Даже намеком. Тюдоровские историки дальше А — Б не шли.

Грант рассмеялся.

— Вижу, вы быстро схватываете.

— Стараюсь. Я ведь не только изучаю историю, но и с помощью Скотленд-Ярда постигаю азы науки о человеческом разуме… Кажется, на сегодня все. Если в следующий раз будете чувствовать себя хорошо, почитаю вам первые главы моей книги. — Брент немного помолчал. — Мистер Грант, вы не будете возражать, если я посвящу ее вам?

— Лучше посвятите ее Каррадину Третьему, — с некоторой игривостью ответил Грант.

Но Брент Каррадин не принял его тон и обиделся.

— Я не занимаюсь угодничеством, — с обидой произнес он.

— Ну, какое там угодничество, — поспешил исправить ошибку Грант. — Простая политика.

— Я бы никогда не взялся за это, если бы не вы, мистер Грант, — стоя посреди палаты, заявил Каррадин, утонченно вежливый и необузданно страстный американец в пальто, ниспадающем широкими складками. — Я счел своим долгом поставить вас в известность, что помню об этом.

— Вы доставите мне огромное удовольствие, — виновато пробормотал Грант и тотчас вновь увидел перед собой неуклюжего мальчишку. Неловкость была преодолена. Веселый и довольный Каррадин покинул палату, но теперь он выглядел фунтов на тридцать тяжелее и дюймов на двенадцать шире, чем три недели назад.

Вернувшись к полученной в этот день информации, Грант мысленно развесил ее на противоположной стене и стал пристально в нее вглядываться.

16

Добродетельную красавицу с золотистыми волосами заперли в келье…

«А почему золотистыми?» — вдруг подумал Грант. Скорее всего, волосы у нее были золотисто-серебристые. Она была ослепительно прекрасна. Жаль, слово «блондинка» так затаскано, что стало чуть ли не оскорблением.

Она должна была прожить в заключении до конца своих дней, чтобы ни для кого больше не быть источником несчастья, ибо всю жизнь несла с собой беду. Ее брак с Эдуардом взбаламутил Англию. Не желая того, Елизавета Вудвилл стала причиной падения Варвиков. Она любила своих родных, из-за чего в Англии появилась новая могущественная партия, помешавшая спокойному правлению Ричарда. Босуорт уже угадывался в той скромной церемонии в Нортгемптоншире, в результате которой она стала супругой Эдуарда. Однако ни один человек, насколько известно, не питал к ней злобы. Даже настроенный против нее Ричард простил ей грехи ее сородичей. Так было, пока не появился Генрих.

Она исчезла в небытии. Елизавета Вудвилл. Вдовствующая королева и мать королевы Англии. Мать принцев, убитых в Тауэре. При Ричарде она жила вольготно и в достатке.

Чудовищная нелепица.

Грант заставил себя переключиться с эмоций на профессиональные умопостроения. Пора заканчивать с делом Ричарда, подвести итоги и передавать его дальше. Надо помочь мальчику с его книжкой и заодно поставить все точки над «i». Надо все записать, так будет лучше видно.

Грант взял с тумбочки бумагу, ручку и аккуратно написал:

ДЕЛО: Исчезновение двух мальчиков (Эдуарда, принца Уэльского, и Ричарда, герцога Йоркского) из Тауэра (Лондон) в 1485 году.

Поразмышляв немного, как лучше расположить сведения, в строку или столбиком, он решил, что прежде всего, пожалуй, надо разобраться с Ричардом. Аккуратно написав его имя, он перешел к фактам.

РИЧАРД III

Предварительное впечатление:

Положительное. Великолепный послужной список. Репутация хорошего семьянина. Как явствует из поступков, превалирующая черта — здравомыслие.

Относительно предполагаемого преступления:

а) Не имел преимущественного права на корону, ибо было еще девять претендентов из рода Йорков, включая трех мужчин.

б) Ни одного обвинения в убийстве при жизни Ричарда.

в) Мать мальчиков поддерживала с Ричардом дружеские отношения до самой его смерти. Ее дочери посещали королевские приемы.

г) Ричард не выказывал страха в отношении других Йорков, бескорыстно заботясь об их материальном обеспечении и социальном статусе.

д) Право Ричарда на корону было неоспоримо доказано соответствующим парламентским актом и поддержано народом. Мальчики не имели права на корону и не представляли опасности для Ричарда.

е) Если бы Ричард беспокоился по поводу недостаточной обоснованности своих прав, ему нужно было бы избавиться не от мальчиков, а от юного Варвика, который был вторым после Ричарда претендентом на корону, но именно его Ричард провозгласил своим наследником после смерти сына.

ГЕНРИХ VII

Предварительное впечатление:

Авантюрист, искавший покровительства при чужих дворах. Имел честолюбивую мать. О его частной жизни ничего предосудительного не известно. На государственной службе не состоял. Как явствует из его поступков, превалирующая черта — коварство.

Относительно предполагаемого преступления:

а) Для Генриха было чрезвычайно важно, чтобы мальчики ушли из жизни. Уничтожением акта, который доказывал незаконное происхождение мальчиков, он сделал старшего принца королем Англии, младшего — вторым человеком в королевстве.

б) В акте, который Генрих провел через парламент, он обвинял Ричарда в абстрактных тирании и жестокости, однако не счел нужным упомянуть о юных принцах. Из этого можно сделать только один вывод: мальчики были еще живы и было известно их местопребывание.

в) Мать мальчиков была лишена средств к существованию и пострижена в монахини через восемнадцать месяцев после коронования Генриха.

г) Генрих без промедления изолировал всех возможных наследников и держал их под арестом, пока у него не появлялась возможность, не привлекая особого внимания, избавиться от них.

д) У Генриха не было законных прав на корону. После смерти короля Ричарда королем Англии de jure[27] должен был стать юный Варвик.

Написав последнюю строчку, Грант впервые подумал о том, что Ричард вполне мог узаконить своего сына Джона и объявить его наследником. Такое уже бывало, и не единожды. Да и весь клан Бофортов, включая мать Генриха, состоял из потомков даже не незаконного союза, а двойного адюльтера. Ничто не мешало Ричарду узаконить «шустрого и добродушного» мальчика, который, ни от кого не скрываемый, жил в его доме. Но он не изменил себе и, даже не помыслив ни о чем подобном, объявил наследником сына своего брата. Даже в горе этот человек сохранил здравомыслие. Здравомыслие и фамильную гордость. Незаконнорожденный сын, каким бы он ни был, не должен занять трон Плантагенетов, пока жив законный претендент — сын брата.

Удивительно, как фамильная гордость или, проще говоря, чувство семьи дает себя знать во всей этой истории, начиная с Сисели, которая повсюду сопровождала своего мужа, и кончая ее сыном, признавшим своим наследником сына брата своего Георга.

И точно так же Грант в первый раз со всей очевидностью осознал, насколько атмосфера, которой дышала эта семья, свидетельствует в защиту Ричарда. Мальчики, которых он будто бы убил, словно жеребят-двойняшек, были сыновьями Эдуарда, и Ричард, вне всяких сомнений, хорошо знал этих детей.

Тогда как для Генриха они были не больше чем абстрактные символы, препятствия на его пути. Возможно, он даже никогда не видел их. Оставив в стороне вопрос характеров, все равно можно почти с твердой уверенностью настаивать, что из двух мужчин подозрение вызывает только Генрих.

Разложив весь материал по пунктам, Грант увидел, насколько подозрительным было отношение Генриха к акту, утвердившему право Ричарда на престол. Если, как настаивал Генрих, притязания Ричарда были нелепыми, тогда самым разумным было бы устроить повторное чтение документа и доказать его лживость. Но он ничего такого не сделал. Наоборот, употребил всю свою власть, чтобы уничтожить даже память об этом акте. Вывод один: право Ричарда на корону, подтвержденное парламентским актом, было неоспоримым.

17

Когда Каррадин вновь появился в больнице, Грант уже осваивал путь от постели до окна и обратно и был так горд этим, что Пигалице пришлось напомнить ему о малышах полутора лет от роду, проделывающих то же самое. Но насмешки Гранта не задевали.

— А вы говорили, что я пробуду у вас несколько месяцев! — радостно кричал он.

— Да бросьте вы, мы очень рады, что вы быстро поправились, — строго заметила она и добавила: — Кроме того, мы рады, что вы освободите нам койку.

После этих слов Пигалица быстро выскользнула за дверь, мелькнув светлыми кудряшками и накрахмаленной юбкой.

Грант лег и некоторое время осматривал свою маленькую «тюрьму» почти с благодарностью. Ни один человек, стоявший на полюсе или на вершине Эвереста, не чувствовал, должно быть, того, что почувствовал он, стоя возле окна после нескольких недель абсолютной неподвижности. Так думал Грант.

Завтра он пойдет домой. К себе домой, под опеку миссис Тинкер. Правда, полдня ему все равно придется проводить в постели, но зато полдня он будет ходить, хоть с костылями и палками, но ходить, как все люди. И наконец-то он станет сам себе хозяином. Избавится от опеки ловкой малышки, по которой, несмотря на всю благодарность, скучать не будет.

Великолепно!

Он уже выплеснул свою радость на сержанта Уильямса, который, вернувшись из Эссекса, заглянул к нему, и теперь ждал Марту, чтобы еще раз похвастаться своим вновь обретенным человеческим видом.

— Как вы поработали с историческими книжками? — поинтересовался Уильямс.

— Лучше некуда. Доказал, что они всё врут. Уильямс ухмыльнулся.

— Наверняка против таких, как вы, есть закон. Вы не забыли о пятом отделе? Припишут вам измену, или lese-majeste, то есть оскорбление монарха, или что-нибудь еще. Все может статься. На вашем месте я был бы осторожнее.

— Сколько буду жить, никогда больше не поверю ни одной исторической книжке, честное слово.

— Не зарекайтесь, — наставительно произнес Уильямс, всегда отличавшийся неколебимым здравомыслием. — Была королева Виктория, был Юлий Цезарь, покоривший Британию, был 1066 год.

— А вот насчет этой даты у меня появились большие сомнения, — сказал Грант. — Вы закончили дело в Эссексе? Кто был ваш подопечный?

— Законченный негодяй. Слишком с ним нянчились всю жизнь, даже после того как он начал лет в девять подворовывать у матери. Может быть, хорошая порка в двенадцать лет спасла бы ему жизнь, а теперь, что ж, миндаль не успеет зацвести, как его повесят. Кстати, весна в этом году будет ранняя. Я, как приехал, каждый вечер работаю в саду, темнеть стало позже. Скоро вы тоже глотнете свежего воздуха.

Потом он ушел, здоровый разумный человек, каким и должен быть тот, кого в детстве пороли ради его же блага, а Грант остался ждать следующего гостя из внешнего мира, куда он вот-вот должен был вернуться сам, и обрадовался, услышав знакомый осторожный стук в дверь.

— Входите, Брент! — весело откликнулся он.

И Брент вошел.

Но это был не тот Брент, которого он видел в последний раз.

Тот был само ликование. Освобожденная энергия.

Этот был обыкновенным худеньким мальчишкой в непомерно длинном и широком пальто, несчастным и совершенно растерянным.

Грант с тревогой смотрел, как он нетвердым шагом пересек комнату. Из кармана его пальто не высовывалась ни одна бумажка.

«Что ж, — с философским спокойствием подумал Грант, — все это очень забавно, но осечка, по-видимому, была неизбежна. Наивные любители взялись за серьезное исследование да еще надеялись что-то доказать. Если профессионалы в Скотленд-Ярде попадают в тупик, они не зовут на помощь любителей, так почему же я поставил себя выше историков? Я хотел доказать себе, что не ошибся в своей характеристике человека на портрете, и не захотел испытать стыд, узнав, что посадил преступника в кресло судьи. Однако теперь, как ни крути, придется признать ошибку и смириться с ней».

А может, ему как раз этого и хотелось. Может, в глубине души он чувствовал, что слишком уж возгордился своей проницательностью?

— Здравствуйте, мистер Грант.

— Здравствуйте, Брент.

Мальчику сейчас гораздо хуже. Он еще в том возрасте, когда верят в чудеса и обижаются на лопнувший шарик.

— Что-то вид у вас сегодня грустноватый, — сказал Грант с нарочитой веселостью в голосе. — Что-то не получается?

— Все не получается.

Каррадин уселся на стуле, мрачно уставился в окно и долго не отводил глаз от воробьев.

— Неужто вам еще не надоели эти чертовы птицы? — хмуро спросил он.

— В чем дело? Вы все-таки отыскали следы большого шума, поднятого в связи с исчезновением мальчиков еще при Ричарде?

— Хуже.

— Да? Что-нибудь опубликовали? Какое-нибудь письмо?

— Все не то. И намного хуже. Нечто весьма… весьма солидное. Не знаю даже, как вам сказать. — Брент сердито смотрел на воробьев. — Чертовы птицы… Я никогда не напишу книгу, мистер Грант.

— Почему?

— Потому что все это ни для кого не тайна. Все уже давно всё знают.

— Что знают?

— Что Ричард не убивал младенцев и все прочее.

— Знают. С каких же пор?

— Да уже не одну сотню лет.

— Возьми себя в руки, малыш. Всего-то прошло четыреста лет.

— Знаю. А какая разница? Давным-давно люди знают, что Ричард не убивал…

— Перестань хныкать и говори по существу. Когда… Когда эта реабилитация началась?

— Началась? Да когда представилась первая возможность.

— И все-таки?

— Как только не стало Тюдоров и, следовательно, прошел страх.

— Значит, с воцарением Стюартов?

— Да. Кажется, так. Некто Бак в семнадцатом веке был первым. Потом в восемнадцатом веке Гораций Уолпол, в девятнадцатом — Маркхэм.

— А в двадцатом?

— Насколько мне известно, никто ничего не писал.

— Тогда в чем дело?

— Но я не хочу быть одним из многих. У меня больше нет великого открытия!

Он так и сказал, будто написал большими буквами: ВЕЛИКОГО ОТКРЫТИЯ. Грант улыбнулся.

— Только и всего? А вы думали, великие открытия валяются на дороге? Не получилось стать первым, возглавьте новое движение.

— Новое движение?

— Ну да!

— И какое же?

— Против Тоунипанди.

Сердитое лицо Брента просияло, словно он услышал хорошую шутку.

— Глупее названия не придумаешь, — заметил он.

— Если люди триста пятьдесят лет повторяют, что Ричард не убивал племянников, а любой школьник, не задумываясь, скажет, что убил, мне кажется, Тоунипанди просто взывает к вам. У вас не будет времени скучать.

— Разве я смогу, если такие люди, как Уолпол, потерпели неудачу?

— Знаете поговорку «капля камень точит»?

— Мистер Грант, я чувствую себя сейчас ничтожнее самой крошечной капли.

— Похоже на то, должен признать. Я еще никогда не видел, чтобы человек так себя жалел. Но с вашим настроением начинать воевать с английской публикой действительно не стоит. Это работа не для слабосильных.

— Тем более что я еще не написал своей книги.

— Да нет. Хотя у многих первые книги так и остаются лучшими, наверно, потому что они самые желанные. Просто люди, даже не прочитавшие ни одной исторической книги после окончания школы, сочтут себя достаточно профессионально подготовленными, чтобы судить о вашем труде. Они обвинят вас в идеализации Ричарда, в том, что вы хотите его обелить, а поскольку это звучит менее определенно, чем реабилитация, то они так и будут говорить. Некоторые даже заглянут в энциклопедию и своей эрудицией будут разить вас наповал. Что же касается ученых мужей, то они сделают вид, будто вас и на свете нет.

— Клянусь, им придется заговорить обо мне! — воскликнул Каррадин.

— Ну вот! Это уже больше похоже на человека, который собирается завоевать империю.

— У нас не империя, — напомнил Каррадин.

— О да! — бесстрастно отреагировал Грант. — Единственная разница между вами и нами в том, что вы с помощью экономики собрали свою Америку в одном месте, а наша Британия разбросана по всему миру. А вы что-нибудь успели сделать, прежде чем ужасное открытие обрушилось на вас и сбило вас с ног?

— Две главы.

— Что же вы с ними сделали? Вы их выбросили, да?

— Нет. Но хотел. Я хотел их сжечь.

— И что вас остановило?

— Электричество. — Каррадин вытянул ноги и рассмеялся. — Мне уже лучше, брат мой, и я немедленно должен ознакомить британскую публику с несколькими касающимися ее истинами. Кровь Каррадина Первого клокочет в моих жилах.

— Весьма опасная болезнь.

— Он с такой яростью валил лес, что в конце концов обзавелся замком эпохи Ренессанса, двумя яхтами и личным вагоном. Железнодорожным салон-вагоном, В нем были такие шелковые зеленые занавески и такие деревянные инкрустированные панели, что и во сне не увидишь. А в последнее время все начали думать, и Каррадин Третий. Не исключено, что наша кровь превращается в водичку. Однако с этой минуты я уже не я, а Каррадин Первый, ибо теперь я знаю, что он чувствовал, когда хотел купить лес, а ему говорили, что это невозможно. Брат мой, дорога моя идет в гору.

— Ну что же, очень хорошо, — с непривычной кротостью согласился Грант. — Я предвидел ваше решение. — Он взял с тумбочки блокнот и подал его Каррадину. — Здесь у меня что-то вроде полицейского досье. Может понадобиться, когда будете писать заключение. — Каррадин с благоговением глядел на блокнот, который держал в руках. — Вырвите странички и возьмите их себе. Я выхожу из игры.

— Наверно, через неделю-другую на вас навалится столько реальных дел, что вы забудете о нашем… академическом расследовании, — не без сожаления произнес Каррадин.

— Но ни одно из них не доставит мне такого удовольствия, — откровенно признался Грант и покосился на портрет, все еще стоявший на тумбочке, прислоненный к стопке книг. — Верьте не верьте, но я ужасно расстроился, когда увидел вас в таком состоянии. Я подумал, что все наши разыскания были напрасными. — Он еще раз поглядел на портрет. — Марта считает, что в нем есть что-то от Лоренцо Великолепного, а ее приятель Джеймс — что у него лицо святого. Мой хирург сказал, что это лицо калеки, Уильямс же думает, что таким должен быть великий судья. Но мне кажется, что ближе всех к истине здешняя старшая сестра.

— Что она сказала?

— Сказала, что у него лицо много страдавшего человека.

— Вот-вот. Я тоже так думаю. И в этом нет ничего удивительного.

— Конечно нет. Судьба его не щадила. А последние два года и вовсе можно сравнить разве что со стремительной лавиной. Поначалу-то все складывалось, вроде, хорошо. Англия наконец-то вошла в спокойные воды. Гражданская война стала потихоньку забываться, новое правительство охраняло мир, возобновилась торговля, процветание… Наверно, хороший вид был из Миддлхэма на Уэнслидейл. И всего за два года — жена, сын и весь мир.

— И все-таки от одного судьба его уберегла.

— От чего?

— Он не узнал, как люди сотни лет будут почем зря трепать его имя.

— Да, для него это было бы трагедией. А знаете, что лично мне кажется самым убедительным доказательством, что Ричард не помышлял о власти?

— Нет.

— Он послал на север за войсками, когда Стиллингтон открыл свою тайну в парламенте. Если бы Ричард знал, что задумал Стиллингтон, или сам состряпал эту тайну с помощью Стиллингтона, он бы заранее позаботился о войсках. Вызвал бы их если не в Лондон, то в свой замок, где они были бы под рукой. То, что ему пришлось посылать за поддержкой в Йорк и к кузенам Невиллам, означает одно — признание Стиллингтона было ему как снег на голову.

— Пожалуй. Он взял с собой обычную свиту, собираясь стать регентом. В Нортгемптоне он узнал о выходке Вудвиллов, но не испугался, легко разделался с двухтысячной армией и как ни в чем не бывало явился в Лондон, чтобы присутствовать на самой обычной коронации. За дополнительными войсками он послал только после признания Стиллингтона. Послал на самый север Англии и в самый критический момент. Да, конечно, вы правы. Для него все получилось неожиданно. — Привычным жестом Каррадин поправил очки, прежде чем задать Гранту свой вопрос. — А знаете, что мне кажется самым убедительным доказательством вины Генриха?

— Что же?

— Тайна.

— Тайна?

— Таинственность. Все шито-крыто, все исподтишка.

— То есть его характер?

— Нет, не так просто. Разве непонятно? Ричарду тайна была не нужна, а у Генриха вся жизнь зависела от тайного исчезновения мальчиков. Непонятно, зачем Ричарду было действовать из-за угла. Он же не был сумасшедшим и не мог рассчитывать на то, что преступление сойдет ему с рук. Ведь рано или поздно пришлось бы держать ответ. Ведь он-то думал, что ему предстоит долгое правление. И никто за все это время так и не ответил на вопрос, зачем ему понадобилось идти таким трудным и опасным путем, когда в любой момент он мог выбрать что-нибудь попроще. Например, он мог задушить мальчиков и не прятать их. Тогда бы весь Лондон оплакал их безвременную смерть от горячки. Именно так он должен был поступить! Ведь если он был виновен в убийстве, то цель этого убийства — защита его права на корону. Выгоду он получил бы немедленно, оповестив всех о смерти принцев. Иначе весь замысел не стоил ни гроша. Теперь Генрих. Ему просто необходимо было найти способ убрать их с глаз долой — и при этом соблюсти тайну. Именно Генриху требовалось скрыть от всех, где и как умерли мальчики. У него все зависело от того, насколько он сумеет сохранить тайну.

— Все так, Брент, все так, — подтвердил Грант, с улыбкой глядя на юное взволнованное лицо своего помощника. — Мистер Каррадин, ваше место — в Скотленд-Ярде.

Брент рассмеялся.

— Я теперь привязан к Тоунипанди, — сказал он. — Держу пари — неизвестных Тоунипанди гораздо больше, чем известных, а исторические книги просто кишат ими.

— Между прочим, не забудьте вашего сэра Гутберта Олифанта, — сказал Грант, доставая из ящика солидный том. — Историки должны изучать психологию, прежде чем браться за книги.

— Ха! Это им не поможет. Человек, которого интересуют в первую очередь люди, не будет писать исторический труд. Он станет романистом, психиатром, судьей…

— Или мошенником.

— Да, мошенником, предсказателем. Человек, понимающий людей, не будет заниматься историей, потому что история — это игрушечные солдатики.

— Ну-ну! Это вы слишком. Историки — образованные, эрудированные…

— Да я совсем не о том! Здесь как бы все время передвигаешь фигурки на доске, а это все-таки ближе к математике, если подумать.

— Если к математике, то они не имеют права пользоваться кухонными сплетнями, — с неожиданной яростью произнес Грант. Он еще не мог простить сэру Томасу Мору своего разочарования. Грант листал книгу сэра Гутберта, и чем ближе был конец, тем медленнее он переворачивал страницы. — Странно, с какой готовностью они все прославляют его храбрость. Пишут, как принято, и никаких тебе вопросов. И все-таки пишут, все пишут.

— Так сказать, «дань врагу», — напомнил ему Каррадин. — Это началось с баллады, сочиненной во вражеском стане.

— Да-да. Кем-то из Стэнли. «Тогда молвил рыцарь Ричарду-королю». Сейчас я ее найду. — Грант перелистнул страницу, другую. — Вот. «Добрый сэр Уильям Хэррингтон». Тот самый рыцарь.

«На ногах не стоит тот, кто ими побит,

Кулаки этих Стэнли что сталь.

(Чертовы ублюдки!)

Ты вернешься, как путь сюда будет открыт,

я пока рисковать бы не стал.

Пусть твой будет скакун у тебя под рукой,

здесь воздаст тебе каждый почет,

И вручит твой народ тебе скипетр златой

и опять королем наречет!»

«Нет, подайте сейчас мне топор боевой

и корону британскую мне.

Я вам богом клянусь и своей головой,

что я властвовать буду в стране.

Не пристало бежать от врагов королю,

попрошайничать в доме чужом».

Он не струсил, не предал себя в том бою

и покинул сей мир Королем.[28]

— «…Корону британскую мне…» — нараспев произнес Каррадин. — Кстати, ту самую корону, которую потом нашли в боярышнике.

— Наверно, ее там оставили, чтобы потом украсть.

— Я всегда представлял ее большой, шикарной, наподобие той, в которой был Георг, а это оказался простенький золотой обруч.

— Он мог его носить поверх шлема.

— Черт возьми! — с неожиданной яростью сказал Каррадин. — Будь я на месте Генриха, я бы ни за что не надел эту корону! Ни за что! — Он помолчал. — Знаете, что писали в городе Йорке? Что они записали в своей хронике о сражении, в котором погиб Ричард?

— Нет.

— Они записали: «В сей несчастливый день наш добрый король Ричард был побежден в бою и убит, отчего наступило в городе великое горевание».

Каррадин замолчал, молчал и Грант, лишь громко чирикали воробьи.

— Что-то не очень похоже на прощание с ненавистным тираном, — сухо заметил Грант.

— Вы правы, — согласился Каррадин. — «Великое горевание», — медленно повторил он, как бы не в силах выкинуть из головы эти слова. — Для них это было так важно, что, не считаясь с новым режимом, они в своей хронике черным по белому объявили об убийстве Ричарда и своей печали.

— Может быть, до них дошла весть о надругательстве над телом короля и им это не понравилось?

— Вы правы. Вряд ли кому это вообще понравится. Более того, они его обожали, а его, как мертвого зверя, бросают голого поперек седла и так везут…

— Так даже с врагом не принято было поступать, однако чувствительность среди людей Генриха — Мортона успехом не пользовалась.

— Ха! Мортон! — Брент произнес это имя, словно сплюнул. — Поверьте, никто не горевал, когда он умер. Знаете, что о нем пишут в Лондонской хронике? «В наше время нет ни одного человека, который бы хотел сравниться с ним, ибо прожил он свою жизнь, вызвав к себе великое презрение и великую ненависть народа».

Грант повернул голову и еще раз взглянул на портрет, в обществе которого он провел много дней и ночей.

— Знаете, — вдруг сказал он, — несмотря на кардинальскую мантию, я думаю, он проиграл. Несмотря ни на что, Ричард выиграл. Его любили современники.

— Неплохая эпитафия, — совершенно серьезно заметил Брент.

— Да, совсем неплохая. — Грант в последний раз захлопнул том Олифанта и отдал его Бренту Каррадину. — Немногие хотят большего, но это не всем дается.

Когда Каррадин ушел, Грант принялся разбираться в своих вещах. Модные, но непрочитанные романы он решил оставить в больничной библиотеке, может, они кого-нибудь порадуют. С собой он возьмет только альбом с горными пейзажами. Не забыть бы отдать Амазонке ее учебники. Грант положил их на видное место, чтобы, когда она придет с ужином, они были под рукой. Он еще раз, во второй с тех пор, как начал свое расследование, просмотрел школьную сказочку о злодее Ричарде. В напечатанной черным по белому позорной истории не было ни тени сомнения в ее достоверности.

Грант уже хотел закрыть учебник, но его взгляд упал на первый параграф в разделе, посвященном Генриху VII: «Тюдоры в своей внутренней политике сознательно и целенаправленно стремились избавить себя от соперников, особенно из рода Йорков, которые были еще живы к моменту коронования Генриха VII. И они преуспели в этом, хотя кое-какая работа осталась и на долю Генриха VIII».

Грант не мог оторвать глаз от столь откровенного заявления. От простодушного признания всех убийств оптом. От недвусмысленной констатации факта искоренения целого рода.

Имя Ричарда III, обвиняемого в убийстве двух племянников, стало синонимом злодейства. Зато Генрих VII, который «сознательно и целенаправленно» уничтожил целый род, был проницательным и дальновидным монархом. Не очень любимым, но зато сильным, упорным и весьма удачливым.

Грант сдался. Нет, он никогда не поймет, Что такое история.

Ее ценности так сильно отличались от всего того, что привык ценить он, что вряд ли он когда-нибудь приблизится к ней. Лучше ему вернуться в Скотленд-Ярд, где убийцы — это убийцы и все равны перед законом.

Грант отложил обе книжки и, когда Амазонка принесла ему тушеное мясо с черносливом, отдал их ей, произнеся при этом краткую, но выразительную речь, ибо и вправду был ей благодарен. Если бы сестра не сохранила свои учебники, наверное, он не занялся бы личностью Ричарда Плантагенета.

Амазонка смутилась, услышав от него добрые слова, и Грант подумал, неужели все это время он был таким чудовищем, что она не ожидала от него ничего, кроме грубостей? Ужасно.

— Мы будем скучать без вас, — сказала Амазонка, и ему показалось, что она сейчас заплачет. — Мы привыкли к вам. И даже к нему. — Она кивнула в сторону портрета.

И тут Грант подумал…

— Можете сделать для меня одну вещь? — спросил он.

— Конечно. Все, что в моих силах.

— Тогда возьмите фотографию, подойдите к окну и смотрите на нее, скажем, столько, сколько требуется, чтобы сосчитать пульс.

— Если вам так хочется… А зачем?

— Не важно. Доставьте мне это удовольствие. Я послежу за стрелкой.

Амазонка взяла фотографию и пошла к окну.

Отсчитав сорок пять секунд, Грант спросил:

— Как?

Амазонка молчала.

— Ну?

— Забавно, — сказала она. — Если вглядеться, у него даже очень милое лицо, правда?

Примечания

1

Нарцисс — национальная эмблема валлийцев. (Здесь и далее примечания переводчика. )

2

Матфей 6, 28.

3

Умение вести себя (фр. ).

4

До свидания (фр. ).

5

Речь идет о приказе Кромвеля, отданном художникам.

6

Вне конкурса (фр. ).

7

Рыцарь без страха и упрека (фр. ).

8

Орден учрежден в 1868 году.

9

Год завоевания Англии норманнами.

10

Здесь: всего на свете (фр. ).

11

Протекция родне, семейственность, проталкивание «своих людей».

12

Здесь — чрезмерная самоуверенность (фр. ).

13

Ричард III. Король Англии (лат. ).

14

Уот Тайлер (? —1381) — вождь крестьянского восстания в Англии; Джон Болл (? —1381) — английский народный проповедник, сподвижник Уота Тайлера.

15

По праву войны и по праву Ланкастера (лат. ).

16

Игра слов: в имени Кэтсби первый слог означает «кот», в имени Рэтклифф — «крыса, мышь».

17

Дядя короля и единоутробный брат короля (лат. ).

18

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

19

Перевод А. Шараповой.

20

Памятка (фр. ).

21

Ковенант — религиозно-националистическое движение шотландцев против англичан.

22

Неодолимая сила (фр. ).

23

Обратите внимание, прошу вас, на события, что произошли в этой стране после смерти короля Эдуарда. Вы увидите, что дети его, уже большие и храбрые, безнаказанно умерщвлены и корона его передана убийце по благосклонности народной (фр. ).

24

Эта страна (фр. ).

25

Симнел Ламберт поднял восстание в 1487 году.

26

Тайный верховный суд в Англии, упраздненный в 1614 году.

27

По праву (лат. ).

28

Перевод А. Шараповой.

Content

Джозефина ТЭЙ
ДОЧЬ ВРЕМЕНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания