Андрей Троицкий

Награда для Иуды

Часть первая: Путешествие вокруг смерти

Пролог

В дверь с табличкой "Начальник службы безопасности страховой компании «Каменный мост» постучали. Порог переступил среднего роста плотный господин лет пятидесяти, одетый так, будто он возвращался с торжественного мероприятия или с похорон. Темный костюм, светлая рубашка и черный галстук. Лицо человека было печальным, бескровные губы поджаты, а брови нахмурены. Остановившись на пороге, человек переложил из руки в руку тощий портфель, провел ладонью по черным с проседью волосам и перевел взгляд с одного письменного стола на другой.

– Моя фамилия Караваев, – сказал человек и кашлянул в кулак, ожидая ответа.

В кабинете помимо начальника службы безопасности Николая Елисеева, уже знакомого Караваеву, находился еще один человек, представительный мужчина лет сорока. Человек развалился в кресле за письменным столом, закинул ногу на ногу и ковырялся в зубах заточенной спичкой.

– А меня зовут Олег Мальгин, – незнакомец поднялся на ноги, не протянув руки посетителю, показал пальцем на стул.

– Значит, вы мне и нужны.

– Я заместитель начальника службы безопасности страховой компании, -сказал Мальгин. – Наш разговор, надеюсь, надолго вас не задержит. Присаживайтесь. Хотите чаю?

– Спасибо. Хочу положить в этот портфель страховое возмещение.

Караваев занял предложенное место, положив на колени портфель, оглянулся назад, словно ожидал поддержки от Елисеева. Но тот, опустив голову, сосредоточено слюнявил палец, перебирая какие-то казенные бумажки.

– Тут какое-то недоразумение, – сказал посетитель. – Сегодня я должен был получить страховое возмещение. Руководитель компании сам назначил мне день и час, когда я смогу забрать деньги. Я прихожу в его приемную, но секретарь сообщает, что мое дело откладывается. Дескать, сначала я должен ответить на какие-то вопросы в службе безопасности, поговорить с Мальгиным. И вот я здесь.

– Не волнуйтесь.

– Я уже устал волноваться. Я уже отвечал на все вопросы. Мне их задавали в милиции, в прокуратуре, наконец, я несколько раз беседовал с вашим непосредственным начальником, – посетитель повернулся и показал пальцем на Елисеева, продолжавшего копаться в бумажках. – Знаете, это ни на что не похоже. Моя молодая жена погибла, я потерял дорогую яхту. Все это случилось три месяца назад, но я до сих пор околачиваю пороги вашей конторы и не могу получить и копеечной компенсаций.

– Я знаю, – кивнул Мальгин. – Послушайте…

Но Караваев не хотел слушать. Он с чувством похлопал ладонью по портфелю.

– Жизнь моей жены застрахована. Также как и яхта на случай возможного уничтожения или повреждения. Все документы я четвертый месяц ношу с собой. Смерть молодой женщины. Потеря яхты, в которую я вбухал целое состояние. Вам этого мало? Если бы я знал, что страхование жизни и имущества обернется такой бюрократической казуистикой, чистым издевательством над человеком, пережившим страшное чудовищное горе, то обратился бы в другую фирму. На пушечный выстрел не подошел бы к вашей, простите за выражение, шарашке.

– Я попросил вас успокоиться.

Но Караваев, кажется, разошелся ни на шутку.

– Я только и делаю, что хожу из кабинета в кабинет. Отвечаю на идиотские унизительные для человеческого достоинства вопросы. Я заработал гипертонию, гастрит и еще сто одну хроническую болезнь. Но конца моим мучениям не видно. Вы хотите положить меня в могилу рядом с покойной женой. И вместо компенсации в семьсот пятьдесят тысяч долларов выделить мне венок с лентой и бумажными цветами. Хотите дешево отделаться. Так?

– Не совсем.

– Ах, не совсем? – щеки Караваева налились краской, бескровные губы порозовели. – Я деловой человек, крупный бизнесмен и мне некогда заниматься ерундой. Я не желаю больше унижаться перед каждым клерком. Но если вы упорствуете… Тогда я вот что скажу: в этой стране еще существует суд, куда я и отправлюсь. Если я сегодня же не получу…

Мальгин не перебивал собеседника, постукивал кончиком ручки о столешницу он дожидался, когда Караваев выпустит пар. Действительно в последних числах мая Караваев вместе с супругой вышел на своей новенькой яхте «Оникс» в Истринского водохранилища. Погода стояла паршивая, шел дождь, с берега дул крепкий ветер. В девятом часу вечера Караваев, услышав по радио, что ожидается дальнейшее ухудшение погоды, развернул «Оникс», спустил парус, включил дизельный двигатель и взял курс к берегу. Быстро темнело, небо до самого горизонта заволокли тяжелые грозовые тучи. Караваев велел жене Зое спуститься вниз, в каюту, а сам остался в рубке.

Когда до берега оставалось полторы мили, яхта на полном ходу столкнулась с плавающим на поверхности водохранилища бревном. Удар был такой силы, что Караваев, отлетел от руля, ударился затылком о заднюю стену рубки и потерял сознание. Когда он пришел в себя посудина уже шла ко дну. Двигатель заглох, проникнуть в нижнюю каюту, где оставалась жена, не было возможности. В радиостанцию попала вода, и она не подавала признаков жизни. Яхта дала деферент и погружалась на дно. Караваев успел лишь натянуть спасательный жилет. Следующие несколько часов он отчаянно боролся с волнами, плыл к берегу, ориентируясь на прибрежные огни.

Яхту подняли со дна водохранилища спустя месяц после катастрофы. Караваев похоронил жену, прошел двухнедельный курс реабилитации у психиатра, отдохнул в подмосковном санатории и готовился получить страховую премию в размере семьсот пятидесяти тысяч долларов. Но ожидание затягивалось.

– Прошу прощения, – сказал Мальгин, дождавшись, когда Караваев выговорится. – Хочу объяснить, почему возникла задержка с выплатой страхового возмещения. Милиции и прокуратуре глубоко плевать на вашу яхту, а смерть жены для них – очередной несчастный случай на воде. Поэтому уголовное дело по факту гибели Зои Михайловны Потаповой, двадцати четырех лет, уроженки города Красная Поляна Краснодарского края, быстро закрыли. Но «Каменный мост» – частная страховая компания, здесь знают счет деньгам. Мы провели несколько независимых, весьма дорогостоящих экспертиз. Привлекли именитых специалистов. Результаты исследований изменили ситуацию.

– Что вы имеете в виду? – помрачнел Караваев.

– Яхта была построена из негодного материала. В частности, использовали клееную фанеру толщиной в ноль четыре сантиметра. А также…

– Значит, подрядчик меня бессовестно обманул. Но ведь это не меняет сути дела. Ваши специалисты перед тем, как оформить договор страхования, долго осматривали «Оникс» и убедились, что это настоящая яхта, а не ржавое корыто.

Мальгин не стал возражать.

– Далее. Эксперты утверждают, что пробоина в корпусе была сделана не плавучим бревном. А металлическим предметом. Например, кувалдой. В корпусе яхты сохранились микрочастицы металла и ржавчины. У меня на руках акт экспертизы.

– Чушь. Это ни о чем не говорит. Плавающее бревно – это версия следствия. Яхту могла протаранить и моторная лодка. Ничего не имею против. Какие-нибудь отморозки из хулиганских побуждений могли…

На этот раз не дослушал Мальгин.

– На похороны жены вы не вызвали ее мать и сестру. Вы сообщили матери о смерти Зои только после того, как кремировали труп. Странно, не правда ли?

– К чему вы клоните?

– Наш сотрудник срезал несколько волосков с головы вашей жены. На средства «Каменного моста» мы провели генетическую экспертизу, специалисты пришли к выводу, что утонувшая женщина – не Зоя Потапова. Вероятность ошибки экспертов одна десятая процента. Вот копия экспертного заключения. Посмотрите, кто подписал документ. Доктора наук, ведущие специалисты в своей области.

Мальгин положил на стол несколько листков бумаги и фотографии. Караваев даже ухом не повел.

– На этот раз ваши спецы ошиблись, – он покачал головой. – Кроме того, вы не имели права проводить подобные следственные действия. Этим занимается прокуратура и милиция.

– У прокуратуры нет денег на генетическую экспертизу. Мы заплатили за исследование около пяти тысяч долларов. Прокурору было достаточно того, что вы опознали труп. Им хотелось поскорее закрыть дело.

– А вам не хотелось платить компенсацию? – усмехнулся Караваев.

– Мы не платим денег аферистам.

– Выбирайте выражения.

– Ваше предприятие обанкротилось полгода назад. Но вы решили, что дела можно поправить. Спешно достроили яхту «Оникс» из негодного дешевого материала, через туристическую фирму достали подложный загранпаспорт паспорт для супруги. Затем свели знакомство с женщиной легкого поведения, внешне напоминавшей Зою Михайловну. Вы пригласили дамочку отдохнуть на яхте. Подпоив ее шампанским, в который подмешали клофелин, заперли ее в каюте. Затем пробили кувалдой дыру в обшивке ниже ватерлинии. Надели спасательный жилет, прыгнув за борт, наблюдали, как яхта идет ко дну.

– Вы бредите. Остудите голову. Вы больной человек.

– Накануне «кораблекрушения» ваша супруга выехала в Болгарию, в Варну. Где она и проживает по сей день в гостинице «Гастоф». Перед отъездом вы запретили Зое звонить вам или писать письма. Но она все-таки прислала несколько открыток на адрес своей близкой подруги, чтобы та передала весточки вам. Но одна из таких открыток со штемпелем гостиницы «Гастоф» совершенно случайно попала к нам. Я съездил на пару дней в те края, в Варну, и сделал вот эти снимки.

– Вы шпионили за мной и подругой жены?

Мальгин достал из ящика и веером разложил фотографии девицы с крашеными светлыми волосами.

– Ваша жена неплохо выглядит. Ну, для утопленницы. Кстати, в солнечной Болгарии у нее появились поклонники. Зоя и один чернявый молодой человек тот, что на снимке, наверняка размышляют над проблемой: как потратить ваши деньги. С чем вас и поздравляю. Впрочем, все это уже не имеет значения. Результаты экспертиз, фотографии вашей супруги и другие материалы мы передали куда следует. У прокуратуры возникнет к вам много вопросов. То есть уже возникли.

– Это провокация, – прошипел Караваев. – Я найду на вас управу. Вы ответите…

Он медленно поднялся со стула, вышел из кабинета, хлопнув дверью.

– Ну, блин, ты его уделал, – впервые подал голос Николай Елисеев. – Высший пилотаж. Сколько лет ты проработал в ФСБ?

– Кажется, всю жизнь.

– Видна школа спецслужбы.

Он встал с кресла, подошел к окну и поднял жалюзи. Мальгин встал рядом, у подоконника. С этой позиции было видно, как Караваев вышел из подъезда и, опустив голову, медленно поплелся по тротуару. Из светлой «Волги» выбрались два мужчины в штатском и преградили ему путь. Один мужчина предъявил удостоверение сотрудника милиции. Второй подхватил клиента под локоть и помог забраться на заднее сидение. Машина сорвалась с места и умчалась.

– Все, – вздохнул Елисеев. – А ты свободен до завтрашнего вечера. Отдыхай. И помни, какой завтра день. День ценою в два миллиона долларов.

– Я помню, – ответил Мальгин. – Кстати, мне не мешает выспаться.

– Тогда шагом марш.

Глава первая

Не доехав двух кварталов до нужного места, Олег Мальгин, решив размять ноги, попросил водителя остановить машину, расплатился и, выбравшись из такси, зашагал по тротуару.

Московская окраина, застроенная домами, давно не знавшими ремонта, укрытая кронами старых тополей, тонула в густом фиолетовом мареве августовского вечера, обещавшего теплый дождь. Мальгин свернул в узкую арку, остановился прикурить сигарету, чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Этой секундой промедления воспользовался огромный черный кот, хозяин здешних помоек и убийца раскормленных голубей, кот возник у выхода из арки, остановился, глянул на чужака красными светящимися глазами, недобрыми, какими-то безжизненными, и побежал дальше, забыв о существовании человека, которому только что перебежал дорогу. Мальгин и не подумал повернуть обратно, добраться до места другим маршрутом. Выдохнув табачный дым, он продолжил путь.

В свои сорок лет Мальгин окончательно перестал верить в вещие сны, плохие приметы и черных котов, якобы приносящих несчастье. Правда, сегодня случай особый, вечером, буквально через пару часов, предстояло авантюрное и весьма рискованное дело, которое при неудачном стечении обстоятельств могло закончиться плохо, то ли тюрьмой, то ли чем похуже.

***

Чувство близкой опасности, для определения которой не подходило ни одно из человеческих слов, терзало душу со вчерашнего вечера. Мальгин плохо спал ночю, беспокойно ворочался и просыпался то от воя милицейской сирены за окном, то скрипа пружин дивана. Поднявшись чуть свет, вышел на балкон, но роскошное летнее утро, заполненное солнцем и светом, не принесло душевного успокоения. Чтобы не маяться неопределенностью, он решил начать ежедневную пятикилометровую пробежку на час раньше обычного. Переодевшись в майку без рукавов, кроссовки и спортивные штаны, вышел в прихожую, присев на корточки, расстегнул рюкзак из прочной синтетической ткани, засунул руку внутрь и на ощупь пересчитал кирпичи, лежавшие один на другом: шесть штук.

Мальгин полез под галошницы, вытащил из-под нее один кирпич, сунув его в рюкзак, крепко затянул тесемки и застегнул клапан. Можно начинать. Он рывком взвалил на себя рюкзак, пристроив его так, чтобы кирпичи не давили спину, а широкие лямки на поролоне не натирали плечи до кровавых волдырей. Все неосознанные страхи, недобрые предчувствия и прочая белиберда выйдет из него вместе с потом во время пробежки.

Через пару часов Мальгин, принял душ, накинул халат и, развалившись в кресле, сунул нос в газету, но чуть не умер от тоски, дойдя до раздела биржевых новостей. Тогда он врубил телек и стал тупо пялиться в экран, прикидывая, как безболезненно и незаметно скоротать томительные часы ожидания, отделявшие его от сегодняшнего вечера, но так и не придумал ничего толкового. «Скорей бы все кончилось», – сказал вслух Мальгин. Никто не ответил, потому что отвечать было не кому.

После полудня позвонил начальник службы безопасности страховой компании «Каменный город» Николай Елисеев и спросил, как дела. «Жду вечера, – честно ответил Мальгин. – Лезет в голову всякое дерьмо… Впрочем, это не имеет значения». «Приезжай на час позже, – сказал Елисеев. – В девять слишком светло для такого дела. Выедем на место в десять или одиннадцать. Как стемнеет. А пока развлеки себя чем-нибудь. Не пей. Будь хорошим мальчиком. Лады?» Поле разговора с начальником на душе сделалось совсем гадко. Мальгин положил трубку и вспомнил, что за последние два дня ни разу не прослушивал сообщений, записанных на автоответчик. Он нажал кнопку «пуск».

Женский голос, тонкий, злой с металлической ноткой. Это Лена, недавнее увлечение Мальгина, нахальная глазастая деваха с неярко выраженной талией. Романчик, который остался рядовой любовной победой, так и не переродился в искренне чувство: «Это я, – Лена взяла драматическую паузу, словно давала Мальгину время на осмысление этого веского заявления. – Немедленно сними трубку… Ладно, как хочешь. Но предупреждаю: это мой последний звонок. От тебя ни слуху, ни духу уже неделю. Если ты завел себе какую-нибудь молоденькую потаскушку из кабака… Что ж, мог бы просто поставить меня в известность. Хотя ты последняя свинья, я как-нибудь переживу измену. Черт побери, как мне все это надоело. Я выпрашиваю у тебя эти свидания, будто мне это одной нужно. Выпрашиваю, как милостыню. Позвони. Нет… Не звони. Пошел к черту. Пошел ты…» Дальше одни ругательства. Острая на язычок дама.

«Олег, это я, – Мальгин узнал голос бывшей жены Насти, с которой оформил развод два года назад. – Я, как всегда, насчет алиментов. Между прочим, деньги ты платишь не лично мне, а нашему ребенку. Жду неделю, потом подам в суд, раз по-хорошему ты не хочешь».

После щелчка и коротких гудков прорезался мужской голос, вкрадчивый и тихий, так разговаривают люди, которые ни на что хорошее в жизни уже не рассчитывают, не ждут подарков судьбы: «Это я, Гога. Напоминаю насчет твоего долга. Ты брал до конца мая, но уже начало августа. Возможно триста баксов для тебя деньги небольшие, о них и забыть можно. Но у меня сейчас проблемы. Только забрал машину из ремонта. Поэтому…» Мальгин выключил автоответчик. Все одно и то же, слушать тошно: и месяц назад, и на прошлой неделе те же люди напоминали о долгах, а одна дамочка с бешеным упрямством напрашивались в гости.

Платить алименты и раздавать долги с тех жалких копеек, что в последние четыре месяца он получал на службе в страховой компании «Каменный город», значит, обречь себя на голодную смерть. Дела у фирмы идут плохо, хуже некуда. Но другой, денежной работы все равно не подворачивается. Остается надеяться, что лучшие времена наступят не сегодня, так завтра.

Мальгин подумал, что если вечером все выгорит, пройдет, как задумано, он сможет получить хорошие премиальные и расслабиться. Недели три не бегать по парку с кирпичами в рюкзаке, не тягать штангу, не ходить на работу в страховую компанию, а пожить простой обывательской жизнью в свое удовольствие: встретить бархатный сезон на море, завести новую интрижку и даже, чем черт не шутит, заплатить кое-какие долги, которых по мелочи накопилось столько, что страшно считать. Чистая астрономия. Но в удачный исход дела мешало поверить все тоже проклятое предчувствие большой неотвратимой беды. Беды, которую невозможно предупредить, потому что в ход событий, заранее расписанных, Мальгин не может вмешаться. Не он принимает решения. Ход сделан. И поворачивать поздно.

***

…Неторопливо Мальгин пересек двор, украшенный детской песочницей, загаженной бродячими собаками, кинул взгляд на качели с оторванным сидением и кривыми стойками, искореженными какой-то совершенно нечеловеческой силой. Ветер поднимал сухую пыль, которая щекотала нос и скрипела на зубах. Через минуту он попал в соседний двор, оккупированный старухами, возле помойных баков повернул налево, сделал еще несколько замысловатых виражей, пока наконец не оказался в темном подъезде без лифта. Шагая через ступеньку, поднялся наверх, остановившись на лестничной площадке третьего этажа, утопил пальцем кнопку звонка: два коротких сигнала и два длинных. Дверь открыли без спроса.

Мальгин вошел в тесную прихожую, тряхнул руку Николая Елисеева, звонившего с утра, свернул в кухню. Открутив вентиль, долго пил из крана воду, отдающую ржавчиной и хлоркой. Утолив жажду, расстегнул пиджак, поправил рукоятку пистолета в подплечной кобуре. Эта съемная запущенная квартира пропахла не домашним уютом, а пылью веков, крысами и беспросветно бедностью. Старуха хозяйка, получив деньги вперед, исчезла, как бестелесное привидение, пообещав не напоминать о своем существовании в обозримом будущем.

Елисеев, спортивный мужчина лет тридцати с небольшим, стоял у окна и смотрел, как разгулявшийся ветер срывает со старого тополя первые желтые листья, а в дальнем сквере зажигают фонари. Он был сосредоточен на каких-то своих мыслях но, кажется, не разделял дурные предчувствия Мальгина.

– Как наш клиент? – Мальгин плотно закрыл дверь на кухню и сел к столу.

– Спокон. Как удав, сожравший кролика. Твердит, что скоро станет свободным человеком.

– Значит, никакой агрессии, никаких фокусов?

– Ничего такого.

– Не нравится мне все это, – Мальгин вытянул ноги под столом.

– А мне, думаешь, нравится? Витя Барбер обул нашу фирму на два лимона баксов. И это мне, руководителю службы безопасности, должно нравиться? Генеральный директор «Каменного города», как тебе известно, мой родной брат. Считай, Барбер вытащил деньги из нашего семейного кармана. Но теперь этот малый сидит в соседней комнате, пристегнутый цепью к двухпудовой гире. И он просто-таки мечтает вернуть бабки, чтобы остаться в живых. Другого шанса спасти шкуру у него не будет.

– А если он гонит порожняк?

– Хренота, – Елисеев продолжал смотреть в окно. Ветер разошелся не на шутку, на быстро темнеющее небо надвигались низкие грозовые тучи. – Барбер не лох с трех вокзалов. Он понимает, с кем имеет дело. Кого он кинул, сука, кого опустил на деньги, он все знает. Его шанс, его единственный счастливый билет – выложить баксы. Иначе… Витя Барбер представляет себе, какой смертью умрет. Я все объяснил ему доходчиво: спущу шкуру, с еще живого.

– Я не об этом хотел сказать. Не о двух лимонах. И не о Барбере. Я думал о нашем деле. Понимаешь, все это слишком сложно, слишком запутано, чтобы оказаться правдой.

– Не понял? – Елисеев оторвал взгляд от окна и сверху вниз посмотрел на Мальгина.

– Вопрос первый: почему украденные деньги Барбер, как он утверждает, зарыл на старом кладбище, возле какого-то склепа, то есть надгробья плачущей девы? Ну, ты бы так поступил на его месте? Почему он просто не абонировал банковскую ячейку? Заключить договор и оплатить услугу на несколько лет вперед – это проще и надежней.

– Чушь. Закопать баксы на кладбище – предосторожность разумного, тертого жизнью человека. Банк может лопнуть, как мыльный пузырь. И банковские аферисты, которым счета нет, перед тем, как смыться за бугор с деньгами вкладчиков, выгребут все бабки и ценности из ячеек. Таких случаев множество. Друзей в изначальном значении этого слова у Вити Барбера нет. Женщин он покупал. Ни одной близкой души. Значит, некому оставить бабки, некому доверить свое состояние. А старое кладбище отличное место. Там нет новых захоронений, старые могилы, тем более склепы, редко посещают родственники.

– Возможно, – кивнул Мальгин. – Но почему тогда он не объяснит нам, где именно закопал свой чемодан?

– Слушай, мы все это уже обсуждали. Чемодан закопан возле старинного надгробия, на котором установлена выбитая из гранита плачущая дева. На кладбище четырнадцать гранитных дев, я сам их пересчитал. Но если побродить там весь световой день, пожалуй, найдешь еще десяток похожих надгробий. Надпись на цоколе то ли стерта, то ли ее вовсе не было. Ведь Барбер берется показать на все на месте. У него хорошая зрительная память. Конечно, он сукин сын, последняя сволочь. И наверняка привирает по мелочи. Но ведь принципиально это ничего не меняет. Поедет Барбер с нами или мы, перекопав всех каменных дев, сами найдем деньги… Какая разница?

– И все-таки… Я не знаю, что он придумал, но…

– Заткнись… Все… Слушать не хочу, – Елисеев взмахнул руками, видимо, он переволновался, на щеках проступили болезненные пятна румянца. – Мы вытащили Барбера с края земли, выудили его, откуда люди назад вообще не возвращаются или возвращаются инвалидами. Только затем, чтобы подохнуть на воле под забором. Из самого ада его достали. Слепили ксиву, привезли в Москву, поселили на этой чертовой хате. На это ушло три долгих месяца. Мы рисковали, мы играли ва-банк. И теперь в последний день, в последний час, когда решается все, ты пускаешь сопли ручьем и задаешь идиотические вопросы? Раньше ты не мог этого сделать? Ну, придумать какой-нибудь умный вопрос?

– Ночь, кладбище… Не нравится мне…

– Какой ты нежный. А когда прикажешь копать? Средь бела дня явиться на погост и объяснить сторожам, мол, как и так, мы тут грешным делом пару лимонов закопали. И теперь хотим разворотить один памятник и забрать бабки. Только представ эту сцену… Забавно.

Мальгин скомкал бумажную салфетку и промолчал. Елисеев сел к столу, поставил локти на столешницу и, уперев подбородок в сжатые кулаки, внимательно посмотрел в глаза собеседника. Молчание длилось минуту.

– Если ты струсил, скажи сейчас. Я еще успею найти человека на твое место. Скажи. Я ни в чем тебя не упрекну. Струсить может любой. Просто минутная слабость. Я все пойму.

– Я все сделаю, как надо, – Мальгин покачал головой. – Я не струсил.

– Тогда давай начинать.

Елисеев полез в карман и положил на стол ключи от наручников.

***

Мальгин вышел из кухни в коридор, свернул в проходную комнату. На разложенном диване валялся сослуживец Мальгина Юрий Агапов. Подняв здоровую ручищу, помахал лапой гостью и протер глаза.

– Вставай, – сказал Мальгин. – Подгоняй машину. Мы выезжаем.

Широко распахнув пасть, Агапов зевнул, поднялся с дивана, сунул руки в рукава пиджака и, засунув пистолет под брючный ремень, пошел на выход. Мальгин распахнул дверь спальни. На железной кровати, застеленной пледом, сидел мужчина, в трусах и майке без рукавов. Темно короткие каштановые волосы, лицо мужественное. Нос с горбинкой, тяжелый подбородок с ямочкой посередине. Мужчину звали Виктором Барбером. Слюнявя палец, он переворачивал страницы глянцевого журнала, делая вид, что увлечен этим занятием.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Барбер и даже растянул губы в улыбке. – Как дела?

Мальгин, оставив вопрос без ответа, смотрел на пленника. К голени правой ноги наручниками пристегнули толстую короткую цепь, другой конец которой еще одной парой браслетов пристегнули к ручке двухпудовой гири. На ночь Барбера пристегивали цепью трубе центрального отопления, но днем позволяли некие вольности, например, свободу передвижения по квартире. Пристегнутый к гире Барбер, позвякивая цепью и таская в правой руке два пуда чугуна, мог без сопровождения пить чай на кухне, пускать сигаретный дым в открытое окно, ходить в туалет и ванную комнату. Правда, дверь в сортир всегда должна оставаться распахнутой. В квартире днем и ночью, сменяя друг друга, присутствовали два вооруженных охранника, готовые, случись что, пустить пулю между глаз своего пленника. Поэтому шансы Барбера, оказав сопротивление, вырваться из мышеловки, были ничтожны.

Распахнув дверцу шкафа, Мальгин достал стопку чистого белья и рубашку, снял с вешалки легкую куртку и положил вещи на кровать. Присев на корточки, сунул ключ в скважину наручников, и расстегнул браслеты, оставившие багровый след на щиколотке Барбера.

– Шевелись, Витя, – приказал Мальгин.

Барбер поднялся на ноги и начал одеваться. Он неторопливо застегивал пуговицы рубашки, долго разглядывал этикетку, пришитую к ветровке. Видимо, он остался доволен качеством одежды.

– Неплохие вещи, – вздохнул Барбер. – Я фирменных шмоток не видел уже…

– И слушай сюда, – Мальгин сделал шаг вперед. – Хочу, чтобы ты кое-то намотал на ус. Запомни… Если там, на кладбище, что-то пойдет не так, что-то сорвется, ну, ты обосрешься, забудешь место, где спрятаны бабки или что-то в этом роде, – умрешь первым. Я не промахнусь, потому что не промахиваюсь, если хочу попасть в яблочко. Любая помарка, самая незначительная, – и ты готов.

– Если я умру раньше времени, вы ничего не получите. Даже если перекопаете все кладбище.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Барбер смотрел на собеседника ясными глазами. Этот безмятежный спокойный взгляд уже не в первый раз приводил Мальгина в тихое бешенство. Он выставил вперед руку, ухватил горло Барбера, слегка сжал пальцы.

– Поторапливайся.

***

Старое кладбище в районе Лефортова западной стороной граничило с кочковатым замусоренным пустырем, похожим на свалку. Зарядивший дождь, кажется, не собирался, заканчиваться. Ветер, разгулявшийся под вечер, стих и здесь, в низине, накапливался серый туман. Накрыв тяжелым облаком пустошь, туманное облако слоилось, словно табачный дым в прокуренном шалмане, и медленно поднималось вверх к кладбищенскому забору.

Сидевший за рулем Агапов остановил машину на обочине, заехав двумя колесами на тротуар, выключил фары и габаритные огни. Барбар сидел на заднем сидении, зажатый с двух сторон плечами Мальгина и Елисеева. Половина первого ночи. Вокруг ни единой души, редкие уличные фонари светят приглушенным желтым светом.

Летом ворота, расположенные с двух сторон кладбища, сторожа запирают около десяти вечера, затем отвязывают собак и начинают последний обход территории. Случается, вытряхивают на улицу бомжей, облюбовавших для ночлега скамейки и могильные плиты из ракушечника, в теплое время года попадаются бесприютные парочки, которые утоляют любовную страсть в уединенных местах за могильными крестами. Но в такую погоду как сегодня у сторожей работы немного: под проливным дождем ни любовников, ни бомжей на кладбище не встретишь. А сторожа давно заперлись в своей будке возле главных ворот и, по обыкновению разделив две бутылки на четверых, готовились отойти ко сну. Мальгин дважды бывал на кладбище, кажется, прошагал все его тропинки, побродил по пустырю и даже выпил пива с кладбищенским рабочим, выудив из него кое-какую полезную информацию. Но сейчас, дождливой ночью, исхоженный пустырь казался местом совершенно незнакомым и враждебным человеку.

Мальгин открыл багажник машины, вытащил из него и передал Агапову две лопаты, перевязанные бечевкой и обмотанные упаковочной бумагой, и пару фонарей, обтер ветошью шестикилограммовый лом в пятнах ржавчины.

– Погодка как по заказу, – сказал Елисеев и взял второй фонарик.

– Лучше не бывает, – сказал Мальгин.

Знакомой тропинки, которая вела от асфальтовой дороги к кладбищенскому забору, почему-то не нашли. Двинулись гуськом наискосок через пустырь. Первым неторопливо, боясь оступиться в грязи, шел Агапов, светя под ноги фонарем, за ним шагал Елисеев, взвалив на плечо лопаты, следом Барбер, которого заковали в наручники. Шествие замыкал Мальгин, он нес лом, перекладывая инструмент из руки в руку. Ботинки скользили по скользкой траве, хлюпали в лужах. Барбер дважды падал, отталкивался от земли руками, скованными браслетами, и, матерясь, вставал на ноги. Мальгин останавливался, помогая пленнику подняться.

– Сними браслеты, – оглянувшись за спину, попросил Барбер. – Я ведь никуда не убегу. Здесь открытое место. Еще раз упаду и сломаю руки.

– Сниму, когда пересчитаю деньги, – Мальгин подтолкнул пленника в спину. – Шевелись.

Когда дошли до забора, собранного из бетонных плит, облупившихся, старых, повернули налево. Барбер внимательно глядел себе под ноги, чтобы снова не упасть. Двигаясь вдоль забора, Мальгин видел в желтых световых кругах фонариков бутылочные осколки, разбросанные в мокрой траве, бумажный мусор и ржавые прутья арматуры, вылезающие из забора. На такую штуку в темноте легко напороться и проткнуть себе бедро или брюхо. Прошли метров двести, когда идущий впереди Агапов остановился:

– Нам сюда.

Одна из бетонных секций забора давным-давно завалилась, даже успела врасти в землю. Образовавшийся проем кое-как заколотили неструганными дюймовыми досками. Агапов, тяжело запыхтел, нагнувшись, просунул пальцы под нижнюю перекладину, поднатужился, вырвал парочку досок вместе с гвоздями, первым пролез в лаз. Петляя между могильными оградами, пошли наверх, к центральной аллее, освещенной тусклыми фонариками. Туман здесь был не такой плотный, как внизу, дышалось легче. Пахло мокрой землей и ночными цветами. Теперь первым шел Барбер, с которого временно сняли наручники. Отыскивая правильную дорогу, он часто останавливался, светил фонариком на надгробья, читал эпитафии на могильных плитах и шагал дальше. Изредка тишину нарушали звуки бегущего под горку трамвая на ближней улице и далекий вой бродячих собак.

– Кладбище большое, ему уж двести лет. У него интересная история…

– Потом расскажешь историю с географией, – оборвал Мальгин. – Ищи место.

– Где-то здесь. Я помню вот эту мутоту, ангела без крыла.

Барбер замедлил шаг, посветил фонариком на постамент в виде колонны из серого полированного гранита. На постаменте стоял упитанный ангелок с пухлым скорбным личиком и толстой шеей. Ростом ангел был с шестилетнего ребенка, правое крыло отколото, курчавая голова загажена воронами и голубями.

– Нам вперед и направо, – сказал Барбер.

***

Светя под ноги фонарем, он побрел вверх по узкой тропинке. Мальгин шел последним, положив на плечо лом, словно солдат ружье. Он боролся с желанием подкрасться к Барберу сзади, со всей дури шарахнуть его ломом по балде, раскроив пустую башку, как арбуз, и отправиться домой отсыпаться. Дождевые капли щекотали лоб, попадали за шиворот рубашки, ботинки ездили по земле, словно по льду. Вышли на главную аллею, по обе стороны которой разрослись вековые дубы и липы, повернули к главным воротам. Через пятьдесят метров свернули на боковую аллею, даже не аллею, а тропку, узкую и темную. Барбер остановился.

– Где-то здесь… Совсем рядом…

Он поводил фонарем из стороны в сторону, справа из темноты проступал прямоугольник старинного склепа высотой в два человеческих роста. Склеп был сложен из гранитных блоков и напоминал макет ленинского мавзолея. Слева высилась мраморная плита, тяжелая, со скошенным на сторону верхом. Совсем близко закричала ворона. Вздрогнув от этого крика, Барбер перекрестился. Он прошел еще два десятка метров, остановился и сказал:

– Все, пришли.

– Это здесь? – переспросил Елисеев и посветил фонариком.

Справа от дорожки на круглом постаменте из полированного мрамора стояла фигура плачущей девы, облаченной то ли в плащ свободного кроя, то ли в накидку, закрывающую голову и плечи. Дева опустилась на колени и прижала ладони к лицу. Открытым оставался лишь узкий подбородок и кончик носа. Постамент невысок, не выше человеческого плеча, надпись, выбитую на мраморе, обведенную сусальным золотом, местами облупившимся, трудно прочитать. Ни ограды, ни каменного бордюра вокруг памятника не было. Авдеев освободил лопаты от упаковочной бумаги.

Барбер обогнул памятник, показал то место, где нужно копать.

– Метр в глубину, не больше. Работы на десять минут.

Мальгин бросил бесполезный лом, взялся за лопату. Вторую лопату схватил Елисеев. Черная земля, напитанная дождями, оказалась тяжелой, но рыхлой. Авдеев светил фонарем. Работалось легко, штык лопаты ни разу не наткнулся на корень дерева или камень. Елисеев торопился, в свете фонаря можно было разглядеть, как на его виске в такт ударам сердца пульсирует голубая жилка. Он откидывал землю далеко в сторону, вертелся на месте, норовя встать поудобнее, мешал Мальгину. Барбер, стрельнув покурить, стоял неподвижно, прикрывая ладонью от дождя огонек сигареты. Снова закричала ворона, на этот раз совсем близко, прямо над головами людей.

– Тихо, – прошептал Авдеев и выключил фонарь. – Птицу спугнули. Кажется, кто-то идет.

Опустив лопату, Мальгин замер. Барбер бросил сигарету, наступил на нее каблуком. Мрак кромешный. Казалось, в этой темноте кто-то невидимый крадется по тропинке. Шаги все ближе и ближе. Мелкий гравий и песок поскрипывают под подошвами ботинок. Авдеев включил фонарь, направил луч света на дорожку. Никого. Это дождь шуршит в кронах старых лип.

– Фу, чего только не померещится, – Авдеев вытер ладонью мокрый лоб. – Мне на пятый десяток, а вот ночью на кладбище бывать не приходилось.

Мальгин хотел спустился в образовавшуюся яму, но Елисеев нетерпеливо оттолкнул его плечом, сам спрыгнул вниз, несколько раз всадил лопату в землю, почувствовав, как острие штыка ткнулось во что-то твердое. Услышав глухой звук, присел на корточки, стал разгребать землю ладонями.

– Судя по всему, мы нашли пустой гроб, – сказал Авдеев и замолчал, поняв, что шутка не самая удачная.

– Ну, что там? – высунулся вперед Барбер.

Никто не ответил. Мальгин, наклонившись, светил фонарем в яму. Встав на колени, Елисеев с немым остервенением вычерпывал землю ладонями.

– Проклятый туман, проклятый дождь, – шептал он себе под нос. – Вот он, я его держу…

Наконец удалось ухватить обеими руками веревки, которыми крест на крест был обвязан продолговатый предмет, на ощупь напоминающий большой чемодан. Елисеев рванул веревки на себя, выпрямился и передал наверх Мальгину тяжелый футляр от аккордеона, запакованный в целлофан. С третий попытки Елисеев выбрался наверх. В своем светлом промокшем насквозь костюме, с ног до головы перепачканный грязью, он напоминал мертвеца, поднявшегося из могилы.

Вырвав находку у Мальгина, поставил аккордеонный ящик на край постамента, словно на стол, пошарил по брючным карманам. Щелкнула пружина выкидного ножа, в свете фонаря блеснула двойная заточка обоюдоострого клинка. Елисеев чиркнул лезвием по веревкам, прошелся взад-вперед по целлофановой упаковке, изрезав ее в лапшу. Он вытянул из-под ящика целлофан, расстегнул замочки и поднял крышку. В фанерном футляре, изнутри обшитым красным бархатом, лежал чемодан «Самсонит» из особо прочного пластика с наборным замком. От нетерпения движения Елисеева сделались резкими, нерасчетливыми. Он приподнял чемодан за ручку, вытащил из-под него аккордеонный футляр, столкнув его на землю, пнул с таким остервенением, что носком ботинка пробил толстый фанерный лист.

– Код? – голос Елисеева звучал хрипло. – Какой код?

Глава вторая

Мальгин посветил фонарем на Барбера. Лицо пленника было бледным и напряженным. Мальгин снова испытал чувство неосознанной близкой опасности. Он направил фонарь на чемодан.

– Две четверки, единица, – откуда-то из темноты ответил Витя Барбер. – И семерка.

Мальгин тронул Елисеева за плечо.

– Дай я осмотрю чемодан. На всякий случай.

– Отстань, – Елисеев ковырял грязными пальцами замок, поворачивал колесики, набирая комбинацию цифр, но почему-то никак не мог справиться с этим простым делом. – Сука, сейчас я тебя…

Елисеев нашел в кармане носовой платок, стер с пальцев песок и грязь, прошелся платком по наборному замку. – Светите сюда двумя фонарями, – приказал Елисеев. – Ни хрена не вижу.

Агапов и Мальгин встали за его спиной, направив фонарики на замок кейса. Барбер переминался с ноги на ногу где-то за их спинами, пыхтел сигаретой и шмыгал простуженным носом. Мальгин подумал, что на Барбера самое время надеть наручники, во избежание сюрпризов… То была вялая и, главное, запоздалая мысль. Почва вдруг провалилась под ногами. В ту же секунду Мальгин ослеп от яркой вспышки. Горячая волна обожгла лицо и шею, ослепила. Перехватило дыхание. Показалось, перед носом открыли заслонку раскаленной печи, жар вырвался, длинные языки пламени вылетели из топки мощным потоком, сбили с ног, повалил на землю.

Что– то треснуло, лопнуло возле самого уха. Мальгин почувствовал, что проваливается, летит куда-то. Он взмахнул руками, стараясь за что-то ухватиться, но не смог остановить своего падения. Уже на лету какой-то твердый предмет ударил его в грудь с такой силой, что в глазах потемнело, что-то острое, кажется, осколок бутылочного стекла, вонзился в левое плечо. Но Мальгин не почувствовал боли.

Он очнулся от озноба. Задрав ноги кверху, Мальгин лежал в вырытой яме, капли влаги падали на лицо, смешивались с кровью, сочившейся из брови, рассеченной осколком камня, стекали с подбородка на рубашку. Правый рукав пиджака пропитался кровью, сделался слишком таким тяжелым, что невозможно было поднять руку. Он повел плечами, выбрался из пиджака, подтянув ноги в груди, одновременно оттолкнулся подметками ботинок и ладонями от мокрой земли. Превозмогая боль, выбрался из ямы, попытался встать, но лишь приподнялся и опустился задом в грязную лужу. Который час? Сколь времени прошло с момента взрыва? Минута? Две минуты? Не больше, – решил Мальгин.

Кровь попадала в глаза, Мальгин стер ее рукавом, расстегнул манжету рубашки, дернул вверх рукав, наклонив голову, посмотрел на часы. Циферблат покрылся мелкими трещинками. Часы приказали долго жить… А ведь в инструкции, приложенный к ним написано, что эта уникальная вещица выдерживают удар двадцатикилограммовой кувалды. Он снова попытался встать на ноги, но из этой затеи ничего не вышло. Он подумал, что попусту теряет последние силы. Тогда Мальгин лег на правый бок, прополз метров пять, отделявшие его от ближайшей могильной ограды. Ухватился здоровой рукой за железный прут, медленно поднялся, сделал несколько неуверенных шагов вперед, привалился спиной к стволу дерева.

Сердце билось неровно, боль пульсировала в затылке, словно к шее подносили обнаженный электропровод. Мальгин стер кровь и огляделся по сторонам.

Один из фонарей, не разбитый, в рабочем состоянии, валялся на земле. Световой круг освещал белую могильную ограду, на которой головой вниз висел человек. Его пиджак, превратившийся в решето, еще дымился. На месте правой руки болталась короткая черная культя. Елисеев… Он стоял рядом с чемоданом, ему и досталось больше всех. Второе тело, напоминавшее бесформенную груду тряпья, лежало рядом с развороченным взрывом цоколем памятника, точно под плачущей девой, покосившейся на сторону, кажется, вот-вот готовой рухнуть на землю. Это Агапов. В момент взрыва он стоял в полушаге от Елисеева, за его спиной. И невольно заслонил Мальгина от взрывной волны и осколков.

Глаза уже привыкли к темноте. Теперь Мальгин смотрел в сторону главной кладбищенской аллеи и не верил своим глазам. Метрах в тридцати от него, за пеленой желтого тумана угадывалась человеческая фигура. Значит, Вите Барберу удалось, заманив их в смертельную ловушку, уйти живым и невредимым, не получить даже царапины. Понятно, он-то был готов к тому, что должно было случиться.

Человек стоял неподвижно, пристально наблюдая за Мальгиным.

– Барбер, тварь, – прошептал Мальгин.

Он вытер кровь, снова набежавшую на глаза, подняв предплечье, расстегнул ремешок подплечной кобуры. Правая рука действует, Мальгин готов уложить Барбера с одного выстрела. Сжав рифленую рукоятку пистолета, вытащил его. Оружие готово к стрельбе. Остается большим пальцем опустить предохранитель. Поднял руку, стараясь прицелиться, прищурил глаз. Кажется, человек не пропустил эти действия Мальгина. Подняв руку, Барбер погрозил кулаком, развернулся и быстро зашагал прочь. Мальгин, поймав на мушку абрис человеческой фигуры, нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, вылетела стреляная гильза, человек побежал. Вытянутая рука дрожала, сделавшись непослушной, чужой.

– Стой, стой, сука, – крикнул Мальгин, хотя знал, что Барбер не остановится. – Стой…

Крик вышел слабым, едва слышным. Еще секунда и Барбер растворится в тумане. Мальгин выстрелил трижды. Человеческая фигура неожиданно прекратила движение и рухнула на землю. Мальгин перевел дыхание. Теперь пистолет казался ему слишком тяжелым, кажется, тяжелее пулемета… Рука опустилась, оружие выскользнуло из разжавшихся пальцев.

– Тварь, – прошептал Мальгин, он был готов разрыдаться от бессилия исправить собственные и чужие ошибки. – Блевотина… Он нас поимел, как детей…

Вдалеке, на краю кладбища слышались свистки и приглушенные дождем мужские голоса, ругань, отрывистые крики, лаяли собаки. Левая нога почему-то занемела, сделалась бесчувственной и больше не держала. Колени подгибались, он медленно осел на землю, вытянул вперед ноги, упираясь спиной в ствол дерева. И еще пару минут боролся с головокружением. Затем лег на бок, в жидкую грязь и подумал, что если не перевяжет рану, чего доброго изойдет кровью еще до того, как сюда приедет милиция и «скорая». Здоровой рукой он расстегнул ремень, дергая за пряжку, вытащил его из брюк. Нужно перетянуть плечо, используя ремень, как жгут.

Но сил не осталось… Он припал открытым ртом к луже и попил воды. В рот попал сохлый лист. «Почему это вода в луже красная?» – подумал Мальгин, закашлялся и потерял сознание.

***

Старший следователь межрайонной прокуратуры юрист второго класса Владимир Русланович Закиров уже дважды заходил в больницу. Но Мальгин находил уважительные причины, чтобы скомкать разговор, не сулящий ничего хорошего. На этот раз сослаться на недомогания, боли в области плеча и поясницы или срочную перевязку, назначенную врачом, не было возможности. Когда появился следователь, Мальгин, опираясь на палку, уже вышел из больничного корпуса на воздух, сел на скамейку, подставив лицо солнечным лучам, и стал смотреть на бездействующий фонтан, устроенный в сквере.

В центре фонтана установлена невразумительная скульптурная композиция: девушка в купальнике, едва прикрывавшем высокую грудь, согнув колени, вытянула вперед голову. Она отвела назад руки, сцепив ладони замком, отклячила зад. За спиной девушки пристроился величественный физкультурник, узкая безрукавка обтягивала развитую грудь, а широкие трусы надежно прятали мужское достоинство. Мальгин меланхолично разглядывал композицию, решая задачу, загаданную архитектором: собирается ли девушка заняться плотской любовью с физкультурником, предварительно показав ему все свои прелести, или просто желает нырнуть в пустой фонтан, замусоренный рваными газетами, окурками и сухими листьями. Поди разберись.

Мальгин заметил следователя, когда пути к отступлению были отрезаны, мрачная тень Закирова загородила солнечный свет. Коротко поприветствовав больного, но не протянув руки, Закиров устроился радом, положил на колени кожаную папку и, отдав долг вежливости, поинтересовался здоровьем Мальгина.

– Спасибо, хреновато.

Мальгин понял, что от разговора все равно не уйти и в ожидании вопросов нетерпеливо постукивал резиновым набалдашником палки по земле. Но Закиров не спешил. Видимо, это был его профессиональный стиль, манера вести дознание: никуда не торопиться, исключив импровизацию, задавать только продуманные вопросы. Он расстегнул пиджак, достал мятую пачку сигарет и, затянувшись, пустил дым. Закиров младше Мальгина лет на пять, чуть ниже ростом, спортивного сложения с приятным беззлобным лицом, и выглядел бы он на все сто, но дело портила ранняя лысина, которую следователь маскировал, зачесывая волосы с боков на макушку.

– Погода хорошая сегодня, – сказал Закиров. – А мы с вами такой хренотой вынуждены заниматься. Обсуждать паршивое дело с двумя трупами. Дело, от которого воняет, как из выгребной ямы.

– У больных людей мало развлечений даже в хорошую погоду.

Пошарив по карманам застиранной больничной курточки чернильного цвета с короткими клоунскими рукавами и отложным белым воротничком, наполовину оторванным, державшимся на гнилой нитке, Мальгин обнаружил, что забыл курево в палате. Но просить сигарету у следователя не хотелось. Он сунул в рот спичку, и стал зубами грызть ее кончик.

– Что, опять нет настроения разговаривать? – спросил Закиров. – Как в прошлый раз?

– В прошлый раз, когда вы пришли, мне делали перевязку, отрывали от раны присохшие к ней бинты. Это не самое приятное ощущение.

– Ладно, не стройте из себя геройски раненого бойца. Я задам всего несколько вопросов. Наперед знаю, что вы станете изворачиваться и врать до последнего. Но вопросы все равно задам. Пусть вранье останется в деле.

Закиров расстегнул папку, достал бланк протокола допроса свидетеля с уже вписанными в него анкетными данными Мальгина, и выложил вопрос, который уже задавал во время прошлого посещения:

– С какой целью ты, Елисеев и Агапов прибыли на кладбище?

– Я маленький человек, – Мальгин с достоинством поправил отложной воротничок своей убогой курточки. Ложь, пусть не слишком убедительная, была наготове, сочинять сказки на ходу, куда труднее, чем выдавать нагора заготовленные фазы. – Мне говорят, а я делаю. Начальник службы безопасности страховой группы «Каменный город» Елисеев сообщил мне, что некто оставил для него посылку на кладбище. Закопал ее рядом с памятником какой-то там девы. Ясно, в посылке не семечки, что-то серьезное. Но я удивлялся: странное выбрано время и место для передачи посылки. Почему бы не оставить ее в камере хранения вокзала или не закинуть в нашу контору с нарочным. Видимо, и Елисеев чувствовал себя неспокойно. Он приказал мне и Агапову захватить с собой оружие.

– Что должно было находиться в так называемой посылке? Что именно неизвестный хотел передать Елисееву?

– Не знаю.

– Елисеев получил информацию о посылке по телефону? Или отправитель заходил в офис?

– Без понятия. У меня был не слишком разговорчивый начальник.

– Елисеев был вооружен?

– Возможно, – Мальгин знал, что Елисеев всегда носил с собой пушку и пару снаряженных обойм. Но к чему говорить лишнее? – В тот вечер я у него оружия не видел. Только ножичек, такой маленький, что им и в зубах не поковыряться. У меня и у Агапова были стволы. На них имеется лицензия.

– Да будет вам известно, что у Елисеева оружия не обнаружили. И у Агапова оружия не оказалось. Так-то.

Мальгин почесал переносицу. Выходит дело два пушки бесследно исчезли. Ясно, Барбер унес, больше некому. В хозяйстве все пригодится.

– Ствол был только у вас. «Браунинг», – Закиров плюнул на песок и растер плевок башмаком. – Из «Браунинга» вы пытались пристрелить кладбищенского сторожа. Пришли в себя, выбрались из ямы и начали шмалять в белый свет, как в копеечку. Бедняга сторож, глуховатый мужчина преклонного возраста, явился на место взрыва первым. Он очень хороший обязательный человек. И прибежал со всех ног смотреть, что случилось с вверенным ему имуществом. Стоял от вас в тридцати метрах и все не решался подойти ближе, тогда ты открыл по нему стрельбу. Бедняга побежал, но вы продолжали стрелять ему в спину. Он упал и по жидкой грязи полз полкилометра до ворот. Боялся голову поднять. Чуть не убили человека…

Последнюю фразу следователь произнес тусклым голосом, не в силах спрятать своих подлинных эмоций. Жаль, чертовски жать, что Мальгин, по отзывам хороший стрелок, не шмальнул сторожа. Вот если бы попал, если бы насмерть, не надо было бы мудрить. Ловить подозреваемого на противоречиях в показаниях или расставлять хитроумные ловушки, голову не надо ломать. Все просто, как яйцо. Есть труп, и есть убийца. А на мокрушника можно все повесить: и взрыв, и еще парочку трупов, и остальные мелочи. Но тут не сложилось, не склеилось. Старый козел сторож каким-то чудом увернулся от пуль, даже не поцарапанный, только обделался и уполз на брюхе с линии огня.

– На кладбище вас было четверо. Что за личность тот, четвертый?

– Ошибаетесь. Нас было трое.

Закиров записал и этот ответ в протокол.

– А вот сторожа утверждают, что видели человека, который бежал со стороны взорванного памятника к забору. Промчался по главной аллее и пропал, как сквозь землю провалился. Туман, ночь, но на главной аллеи светили фонари. Человека видели – это факт.

– Возможно, взрыв разбудил какого-нибудь бродяжку. Он протрезвел и сперепугу помчался, как угорелый, к забору.

– Кладбище за полтора часа до вашего появления прочесали с собаками. Таков порядок. Никакие бродяжки там не околачивались.

– Значит, плохо прочесали.

– И все-таки вас было четверо, – упрямо повторил Закиров. – И если раньше я вам верил хоть на копейку, то теперь… Гнусный вы тип, насквозь гнилой и лживый.

– Так говорила моя бывшая жена.

– Значит, представление о вас я составил верное. Хотите услышать, что я думаю по этому поводу? Моя история больше походит на правду, чем ваш художественный свист. Еще остаются белые пятна, вопросы…

– У меня голова болит, может, в другой раз послушаю?

Закиров был непреклонен. Прикурив новую сигарету, он изложил свою версию драмы. По Закирову выходило, что Мальгин вместе с сообщником, тем самым четвертым человеком, скрывшимся с места преступления, пока не установленным следствием, заманил своего непосредственного начальника Николая Елисеева на ночное кладбище. И в правду, в огромном городе трудно найти место во всех отношениях подходящее для разборки с взрывом. Пустота, дождь, туман, короче говоря, лирика темной ночи… Кроме того, на кладбище можно спокойно закопать трупы. И с концами, ищи их потом.

Агапов в этой истории фигура проходная, он стал случайной жертвой, потому что оказался рядом, возил Елисеева на машине, ходил за ним, исполняя роль телохранителя и мальчика на побегушках. Крайне важен тот момент, что Елисеев и Агапов не были вооружены, при себе имели две лопаты и лом. Они не ждали никакого подвоха, чувствовали себя в полной безопасности. Пушка оказалась только у Мальгина. Возможно, это совпадение, но совпадение очень странное, оно наводит на мысли и выводы…

В назначенное время троица оказалась у надгробья, на котором установлена плачущая дева, стали копать яму, из которой достали футляр из-под аккордеона, а в нем чемодан. Фокус с раскопками, если разобраться, тоже не случайность. Стоит лишь немного углубить уже вырытую яму, и в нее легко поместятся два-три трупа, за минуту закидаешь тела землей, затопчешь холмик. И наутек. Таким образом, Елисеев, того не ведая, своими руками копал свою же могилу. Но дальше случилось непредвиденное, он открыл крышку чемодана, содержащего взрывное устройство. Ударник упал на детонатор, вспыхнул запальный капсюль. А затем взрыв, мощность которого явно не рассчитали, переборщили с тротилом. Рвануло так, что памятник чуть с постамента не грохнулся. По сторонам разлетелись гайки, которыми обложили взрывчатку.

Сообщник Мальгина, увидев его, окровавленного, беспомощного, лежавшего в яме, решил, что перед ним труп и бросился бежать. Он понял, что в одиночку до появления сторожей не успеет закидать три трупа землей и скрыть следы преступления, да и памятник был сильно поврежден. Но Мальгин оказался жив. Поражающим элементом, гайками и болтами, досыта наглотались Елисеев и Авдеев, они же приняли на себя ударную волну. А Мальгин легко отделался, в момент перед взрывом успел спрыгнуть в вырытую яму: только одна гайка порвала ему мягкие ткани плеча, не задев кости, да еще отлетевшим куском пластика, из которого изготовлен чемодан, сломало два парных ребра, плюс обширные гематомы, ушиб головного мозга, то есть контузия, ушиб задней поверхности бедра и правого колена. Едва тянет на травмы средней тяжести. Заключение медицинской комиссии подшито к делу.

Мальгин очухался, вылез на поверхность. Он понял, что сообщник предал, бросил его. Тогда Мальгин достал пушку девятого калибра и, заметив старика сторожа, принял его за своего недавнего друга и напарника. Ясно, кровь заливала глаза, дождь, темень. В такой ситуации каждый может ошибиться. Мальгин понимал, что хорошо обмозгованный план устранения Елисеева сорвался из-за пустяка. Значит, сообщника нельзя оставлять в живых. Сообщник попадает в ментовку, колется, и долгий срок Мальгину обеспечен, а в пиковом случае светит пожизненное заключение. И он начинает стрелять. Но мажет. На сегодняшний день итоги таковы: Мальгин пока проходит по делу как свидетель, но в ближайшее время может превратиться в подозреваемого. Сообщника Мальгина ищут, устанавливают личность.

Точно не известен мотив покушения на Елисеева. Но это вопрос десятый. Возможно, Мальгин, мучимый тщеславными амбициями, хотел быстрого продвижения вверх, а начальник службы безопасности стоял на дороге, не давал профессионально расти. И вправду, Мальгин засиделся на своей должности, четыре года работы в страховой фирме, а карьерного роста нет как нет. А ведь он достоин лучшей доли. По прихоти судьбы он, в прошлом майор ФСБ, человек с обширным опытом оперативной работы, протирает штаны в службе безопасности какой-то частной лавочки в обществе недоучек, бездарей и дилетантов. Обидно. Но возможны и денежные счеты.

***

– Я мог ошибаться в мелочах, но общая картина, рабочая версия, по-моему, достоверна, – сказал Закиров. – Правда?

– Есть неточности. Я выжил потому, что в последние мгновение перед взрывом ноги сами съехали в яму. Почва была сырой и рыхлой. Грунт не выдержал моего веса, осыпался. А погибшие закрыли меня от поражения болтами и гайками. Сообщника, повторяю, не было. А стрелять я начал, потому что решил, будто появившийся человек и есть преступник, заложивший бомбу в чемодан. Спрятавшись поблизости, он ждал момента, чтобы добить раненых, если бы такие оставались.

– Ну, вы и шутник. Советую придумать что-нибудь посерьезнее, а не острить тупым концом.

Закиров высыпал еще два-три десятка вопросов, Мальгин отвечал твердо, как по писанному, понимая, что следствию нечего противопоставить его объяснениям, и поэтому чувствовал себя спокойно. Он расписался на листках протокола и напомнил Закирову о плохом самочувствии.

– У меня в глазах двоится.

– Скоро троиться будет, – обнадежил Закиров. – Ордер на ваш арест я мог бы получить хоть сегодня, – он похлопал ладонью по пустому карману пиджака, там, по его мнению, уже могла бы лежать заветная бумажка с печатью и подписью судьи. Но бумажки в кармане все-таки не оказалось. Возможно, чтобы ее получить, не хватало малости: чистосердечного признания Мальгина в совершенном преступлении. Да, такой малости…

– И тебя перевезли бы в тюремную больницу, где условия содержания так себе. Это не санаторий с усиленным питанием.

– Но ведь ордера нет.

– Нет, – кивнул Закиров. – Пока нет. Но ты не огорчайся, у нас все впереди. Поправляйся здесь, на чистой постельке, а дальше видно будет. Кстати, насколько мне известно, ты ведь работал в ФСБ? За что тебя попросили из конторы?

– Один бандит, оптовый торговец героином, и пятнадцать его адвокатов строчили на меня жалобы во все инстанции. Даже на Старую площадь писали. Якобы, у этого авторитета во время обыска пропали пятьдесят тысяч баксов. Старшим в группе, проводившей обыск, был я. Начали служебное расследование, доказать ничего не удалось. Но меня заставили написать рапорт. У того бандита обширные связи в желтых газетах, намечался грандиозный скандал, а шумихи никто не хотел. И так на ФСБ в последнее время вылили целое море помоев, в которых захлебнешься, утонешь. Короче, я ушел. Теперь это называется компромиссом.

– А раньше как называлось?

– Предательством и подлостью.

– Ты дорожил работой?

– Как бы популярно объяснить… Это была моя жизнь, которую взяли и отобрали. Потому что у меня не было ни денег, ни возможности нанять себе хотя бы одного голосистого адвоката.

– Значит, за правду пострадал? – Закиров недобро усмехнулся. – Такие сказки рассказывают все бывшие сотрудники органов. Меня вычистили за принципиальность, за неподкупность, за свой особый взгляд на проблему преступности. А потянешь за ниточку – вылезают взятки. Всегда так. Напоследок один совет. Пока ты тусуешься тут, в больнице, не теряй зря времени.

– В каком смысле?

– В прямом. Позови священника, исповедуйся и прими причастие. Другого случая у тебя может не быть. Если говоришь правду, жить тебе осталось всего ничего. А если врешь, может, и до завтрашнего утра не дотянешь. Тот самый, четвертый, он ведь на свободе. Он ждет удобного случая. Не забывай об этом. Выйдешь из больницы и тебя, ясное дело, грохнут. Подкараулят в парадном или возле машины… Ну, знаешь, как это бывает. Пока бандиты наверняка не знают, в какой тихой заводи ты плаваешь. Не в курсе, в какую больницу тебя пристроили. Но это до поры до времени. Ты единственный человек, который выбрался живым из той переделки. Если не считать твоего сообщника. И, пока ты жив, покоя тебе не видать.

– Покой нам только снится.

– Но если бы ты согласился на сотрудничество с прокуратурой, мы обеспечили безопасность и защиту, пока подельник гуляет на воле. Да и суд скостит срок, учитывая чистосердечное раскаяние и помощь следствию. Главное, под каким соусом подать дело в суде. Соус… Понимаешь? Я а как раз мастер по соусам. Весьма возможно, отделаешься условным сроком. Такие шикарные предложения я делаю редко. Подумай.

– Подумаю, – вяло пообещал Мальгин.

Закиров застегнул «молнию» папки, поднялся и пообещал, что скоро они снова увидятся. Сделав пару шагов, остановился и обернулся.

– Я знаю, что парни вроде тебя, выходцы из спецслужб, нас, прокуроров, недолюбливают. И к методам нашей работы относятся высокомерно. Мы в вашем понимании мелко плаваем, мало что умеем. Все это пустой гонор, который скоро из тебя выйдет. Потому что того, четвертого персонажа с кладбища, я найду. Обещаю, что найду. И тогда… Ты сам знаешь, что с тобой случиться. Ты пожалеешь, что не погиб тогда, вместе с Елисеевым.

Закиров ушел, Мальгин тоже поднялся и, опираясь на палку, зашагал к больничному корпусу. Так или иначе, этот тип сумел испортить ему настроение. Наверно, этого он и добивался, за этим и приходил.

***

После обеда, когда в больнице начинался тихий час, Мальгин раскрыл тумбочку, вытащил из нее цивильную рубашку, брюки и пару ботинок. Стянув с себя казенные тряпки, проштампованные печатями, с намертво пришитыми бирками, стал переодеваться. Сосед по палате дремал, закрыв лицо газетой, за распахнутым окном шумели тополя, слышался птичий гомон и ругань маляров, красивших больничный фасад. Самое время удрать на пару часов.

Порядки в ведомственном лечебном учреждении не отличались особой строгостью. После утренних процедур до самого вечера можно было слоняться по территории, отгороженной от мира глухим забором или, если есть гражданские вещи, удрать в город и возвратиться на место к семи вечера, когда здесь устраивали что-то вроде переклички пациентов, отмечая в журнале тех, кто отсутствует.

Мальгину удалось попасть в ведомственную, полупустую больницу стараниями приятеля из столичного департамента здравоохранения. После взрыва на кладбище Мальгина, изрекающего кровью, привезли в одну из клинических городских больниц, в огромное семнадцатиэтажное здание, куда можно было запросто переселить всех жителей какого-нибудь среднерусского городка. После полутора суток, проведенных в реанимации, Мальгина засунули в тесную палату с огромным окном, выходящим на солнечную сторону. Штор на окне не было, даже форточка не открывалась, створки окна присобачили гвоздями к раме, поэтому жара и духота в палате стояли непереносимые. Кроме того, в комнатенку, рассчитанную максимум на четыре места, каким-то чудом запихнули восемь кроватей, на которых стонали и бредили больные с тяжелыми травмами.

Промучившись сутки, Мальгин, опираясь на палку, покачиваясь, как тостинка на ветру, добрел до столика дежурной сестры, воспользовавшись ее отсутствием, накрутил номер чиновника московской мэрии. «Слушай, если ты не вытащишь меня из этой помойки в течение двадцати четырех часов, не устроишь перевод в другую больницу, поприличнее, я просто сдохну, – сказал Мальгин. – Натурально отброшу копыта. Поэтому заранее приглашаю тебя на похороны и поминки. Водки будет много, приходи, не пожалеешь». Чиновник не выразил энтузиазма, перевод из больницы в больницу дело хлопотное, но сказать «нет» Мальгину, в свое время оказавшему кое-какие услуги, язык не повернулся. «Я постараюсь, – ответил собеседник. – Не все в моих силах, но я постараюсь».

На следующий день Мальгин уже дышал воздухом старого парка, разбитого вокруг ведомственного оазиса, наслаждался тишиной и покоем. Атмосферу общей благости ночами нарушал сосед по палате трижды орденоносный бригадир путейских рабочих Петр Иванович Ступин, залетевший в больницу с переломом голени, путейца из ночи в ночь терзал один и тот же сон. Иваныча видел себя лежащим на хирургическом столе, и вот-вот, с минуты на минуту, должна начаться операция по удалению у него матки. Иваныч пытался что-то объяснить, втолковать отупевшим медикам, уже облачившимся в светло зеленые халаты и марлевые намордники, но его не слушали. Анестезиолог копался со своим аппаратом, готовясь дать наркоз, а хирург от нетерпения переминался с ноги на ногу и гремел инструментарием.

«У меня нет матки, – орал во всю глотку Иваныч. – Слышите вы, идиоты чертовы, у меня нет матки. Будьте вы прокляты. Нет ее. Сволочи. Я мужчина, не баба. Вам бы только человека зарезать, кровь пустить. Поймите же, наконец. Не-ту мат-ки у ме-ня».

Иваныч подскакивал на кровати, садился, держась трясущейся рукой за стену, хватал полотенце, переброшенное через спинку, вытирал холодный пот со лба и щек. И просыпался окончательно. Эти страшные душераздирающие крики, будивший ночами всю палату и даже сестру, дремавшую в конце коридора на диване, скудное больничное питание, затеянный к осени ремонт фасада, запах краски и столярного клея, вносили разнообразие в грустный больничный быт. И если бы не визиты следователя Закирова, отравлявшие существование, здешнюю жизнь можно было назвать сносной, даже хорошей.

На кровати зашевелился путеец Иваныч. Стянув с лица газету, он сурово посмотрел на Мальгина, одетого в чистые брюки и рубашку легкомысленной расцветки:

– Что, к бабе собираешься? – сурово спросил путеец, мысли которого после ночных кошмаров все время сворачивали в похабную сторону. – Ясно, ты молодой человек, среди нас, стариков, тебе скучно. Ты по бабам истосковался. Хочется, наверное, пощупать… Ну, эту самую… Как там ее… Матку пощупать.

– Хочется, – виновато сознался Мальгин.

– То-то же, хочется, – путеец осуждающе помотал головой, накрыл лицо газетой и засопел, словно паровоз под парами.

Закончив эту в высшей степени содержательную беседу, Мальгин спустился по лестнице вниз, вышел с заднего крыльца, через парк пробрался к воротам, протиснувшись между створок, никем не замеченный, оказался на улице. Дошагав до Ленинградского шоссе, встал на кромку тротуара и проголосовал проезжавшей мимо машине, подняв палку. Залез в кабину и назвал водителю адрес офиса страховой компании «Каменный мост».

Глава третья

Доехав до тихого московского переулка, где в уютном трехэтажном домике с застекленной мансардой располагался офис, Мальгин сунул деньги водителю. Поднявшись на крыльцо, вошел в помещение и поздоровался со знакомым милиционером, который во внерабочее время халтурил в «Каменном мосте». Капитан, сидевший за стеклянный перегородкой, отложил газету, на языке вертелось два десятка вопросов, которые не терпелось задать Мальгину, но тот не дал служивому раскрыть рот. Прошмыгнув тамбур, он, позабыв про хромоту и боли в колене, взлетел по лестнице на третий этаж и, сбавив темп, зашагал по коридору, застеленному красной ковровой дорожкой.

Еще два с половиной года назад весь этот старый еще купеческий особняк принадлежал «Каменному мосту», но когда дела фирмы пошли под гору, пришлось сдать арендаторам сначала первый, а затем и половину второго этажа. Однако полоса неудач и финансовых провалов все не кончалась, и теперь руководство выбирало фирму, которой можно сдать в аренду оставшуюся половину помещения на втором этаже. Мальгин без стука толкнул дверь с табличкой «Генеральный директор М. П. Елисеев». Приемная пуста, секретарь, как обычно после двух часов, отправилась в поход по магазинам.

Через несколько секунд Мальгин оказался в кабинете генерального директора. Максим Павлович, высокий человек в темном костюме и светлой сорочке, сидя за письменным столом, с понурым видом перебирал казенные бумажки. При появлении гостя, он порывисто поднялся, едва не опрокинув кресло, потряс руку Мальгина и тут же предложил ему пройти в соседнюю комнатенку, единственное место в офисе, где можно свободно, не опасаясь прослушки, вести важные разговоры. Окон в спецкомнате не было, под потолком горели лампы дневного освещения, стены и потолок обили листами меди и свинцы, поглощающими или отражающими звуки голосов, а сверху поклеили домашними обоями в цветочек. Здесь не было никакой электроники, сотрудники, заходившие в комнату, оставляли мобильные телефоны на столе Елисеева. Из мебели только письменный стол и несколько стульев. В последнее время спецкомнатой пользовались редко, потому что солидные клиенты позабыли дорогу в «Каменный мост».

Закрыв двойную дверь, Елисеев усадил Мальгина за стол, а сам принялся расхаживать от стены к стене. В своем одеянии, темном костюме свободного кроя, он напоминал огромную галку, бестолковую птицу, случайно залетевшую в присутственное место. Елисеев дважды навещал Мальгина в ведомственной больнице и уже знал все мельчайшие подробности трагедии, развернувшейся на кладбище.

– Плохи наши дела, – отвечая на какие-то собственные мысли, сказал он. – За прошедшую неделю фирма потеряла крупного клиента. «Промхимавтоматика» больше с нами не работает. Конкуренты переманили. Черт, все наперекосяк. Беда не приходит одна. Я рассчитал десять сотрудников службы безопасности, сейчас провожу радикальное сокращение штатов по всем отделам. Но просвета все равно не видно. Закон бизнеса: сильные убивают слабых, крупная рыба ест мелкую рыбешку…

Чтобы чем-то занять себя, Мальгин взял бумажный листок и стал сворачивать из него кораблик, слушать эту лекцию о законах бизнеса было выше его сил. Во времена своего рассвета «Каменный мост» имел дело только с корпоративными клиентами: промышленными предприятиями, банками, крупными оптовиками промышленных и продовольственных товаров. Теперь здесь работали с рядовыми гражданами, средним классом, а чаще, людьми, не обремененными высокими доходами и тугими кошельками. Значительную долю прибыли приносили договора, заключенные с огородниками, желавшими застраховать от пожаров, наводнений и краж садовые домики в дальнем Подмосковье. В прежние годы о такую мелочь здесь не подумали пачкаться. Но все меняется, и нечему удивляться. Если и дальше так пойдет, придется страховать сенные навесы, дровяные сараи и собачьи будки. Да еще спасибо говорить.

Мальгин полагал, что главная причина всех финансовых неурядиц фирмы в том, что Елисеев постепенно превращал «Каменный мост» в сытную кормушку для своих многочисленных родственников, которые имели самое приблизительное, самое отдаленное представление о страховом бизнесе. В «Каменном мосте» ключевые должности занимали свояки, зятья, двоюродные племянники генерального директора. Даже та секретарь из приемной, что взяла за правило половину рабочего дня толкаться у магазинных прилавков, доводилась Елисееву какой-то дальней родственницей. За пару лет работы в страховой фирме она научилась немногому: снимать телефонную трубку и одним пальцем тыкать в клавиатуру компьютера.

Всю черновую работу постепенно переложил на себя Елисеев старший, но он не справлялся. Перепутав бизнес с семейными отношениями, уже не мог выбраться из родственной трясины и теперь шел на дно вместе со своей некогда процветающей фирмой. Сокращение штатов… Радикальное сокращение… Оно наверняка не коснется родственников Елисеева, разваливших и растащивших его бизнес.

– Я анализировал ситуацию. Но так и не смог понять, почему… Почему вы тат просто, совершенно бездумно вы попались в ловушку Барбера. Нет, не понимаю.

Взмахнув руками, Елисеев стал расхаживать от стены к стене.

– Я сотрудник службы безопасности, значит, ответственность за все – на мне, – ответил Мальгин. – А теперь пару слов в свою защиту. К моим советам никто не прислушивался. Я не хочу сказать ничего такого о твоем погибшем брате, о покойниках не говорят плохо. И все-таки… В жизни он занимался не своим делом. Охрана, безопасность – это не его талант. Ему бы работу по хозяйственной линии. Там бы он развернулся. Тебе неприятно это слушать, но вся авантюра, затеянная с этим Барбером, была изначально обречена на провал.

– Да, это была опасная затея, – согласился Елисеев. – Но был соблазн вернуть потерянные деньги…

– Одного соблазна для успеха мало. Твой брат никого не хотел слушать, не хотел ни во что вникать, и учиться не хотел. Если он таскает с собой пушку девятого калибра, значит, он уже крутой малый. Вернуть фирме те два миллиона, что увел Барбер… Николай страдал этой болезненной идеей. Загорелся ей. Хотелось самоутвердиться, доказать, что он не задаром ест свой хлеб. А Барбер… Что ж, он тонко сработал, нагрел нас уже дважды. В первый раз мы потеряли миллионы баксов. Во второй раз…

***

Мальгин не договорил, потому что на Елисеева старшего было жалко смотреть. Он упал на стул, обхватив нижнюю челюсть, будто у него сразу заболели все тридцать два зуба, сжал губы в тонкую серую полоску.

– Да, мой брат не был высоким профессионалом, но он хотел занимать именно эту должность. И я не мог отказать. Коля окончил трехнедельные курсы охранников в Израиле. И после этой учебы стал слишком высоко задирать нос.

– Я знаю. На этих курсах преподают азы взрывного дела. Но Коля даже не дал мне проверить чемодан перед тем, как поднять крышку. Я его ни в чем не виню. Я-то жив, а он…

– А он, – повторил Елисеев шепотом. – К счастью, у Агапова детей не было, родители давно скончались. А у моего брата осталась жена и трое детей. Он любил детей. Его хоронили в закрытом гробу, я не мог допустить, чтобы мать увидела его… Увидела его таким.

Последнюю фразу Елисеев произнес едва слышным шепотом, поднял вверх палец и надолго замолчал. К манерам Елисеева вести разговор посторонние люди, особенно те, кто впервые общался с хозяином «Каменного моста», привыкали не сразу. Высокий, в очках и неизменном черном костюме, он говорил громко, часто переходил на крик, двигался порывисто, энергично размахивал руками, но самые важные значимые слова почему-то произносил шепотом, при этом поднимал кверху указательный палец. Словно давал собеседнику понять, там, наверху, сидит Господь Бог, который не фраер и не Яшка. Он-то во всем разберется, всех рассудит и воздаст по заслугам.

– Мы не можем обратиться за помощью в прокуратуру, – сказал Елисеев. – Не можем рассказать там и сотой доли правды о том, произошло на самом деле. Но я хочу найти Барбера.

– Ты жаждешь мести?

– А ты, как бы ты поступил? Засунул голову в собственную задницу и представил себе, что ничего не произошло? Ты должен, просто обязан помочь. Мой брат не был твоим близким другом, но он хорошо к тебе относился, вы вместе работали более трех лет. Ты единственный человек, оставшийся в живых, кто знает характер и повадки этого сукина сына Барбера. Найди его, я не пожалею денег. Все что нужно для дела, у тебя будет. Документы, мои связи…

– Я не убийца, – покачал головой Мальгин.

– Я не сказал «убей его». Только найди. Есть другие люди, которые выполнят за тебя грязную работу. Твое дело – искать и найти.

– Прошло уже две с лишним недели. Это большой срок. Он мог уехать за границу. Мог залечь на дно где-нибудь в Киеве или в Урюпинске. Завести любовницу, жениться…

– Ерунда, – прошептал Елисеев и поднял кверху палец. – У Барбера нет никакого простора для маневра. Мы не знаем, где находятся похищенные у нас деньги. Возможно, и Барбер этого не знает. Он просто блефовал, утверждая, что деньги закопаны на кладбище. Заманивал нас в ловушку и готовился драпануть в удобный момент. А что может сделать человек без денег?

– А если деньги все-таки у него?

– Это осложняет ситуацию, но не делает ее безвыходной. С деньгами ему легче прятаться, вот и вся разница. Любой преступник оставляет следы. Нужно уметь их найти. Ты единственный человек, кто может это сделать.

– Не переоценивай мои таланты. Онуфриенко тебе звонил?

– Нет. И к домашнему телефону не подходит. Как в воду канул, гад. Видно, он был в сговоре с Барбером.

Мальгин разорвал вдоль и поперек бумажный кораблик. Он уже принял решение, принял его не сегодня и не вчера, поэтому уговоры Елисеева были пустой тратой слов. Максим Павлович нетерпеливо постучал пальцами по столу, он не мог скрыть нетерпения.

– Я согласен.

– Молодец, – на лице Елисеева появилось подобие улыбки. – Я и не ждал другого ответа. Кстати, как твое самочувствие? Как плечо, как колено?

Вопрос прозвучал запоздало, фальшиво. О самочувствии надо было спрашивать в тот момент, когда Мальгин переступил порог кабинета.

– Меня заштопали на скорую руку, – ответил Мальгин, ощущая боль в сломанных ребрах. – Через несколько дней я буду в полном порядке. Сейчас мне нужна некоторая сумма наличными, мобильный телефон. Свой я посеял на кладбище. И еще хорошая пушка.

– Возьми в ружейной комнате.

– Пистолеты, засвеченные в нашей фирме не годятся.

Елисеев полез куда-то под стол, долго чем-то громыхал и наконец вытащил девятимиллиметровую «Астру» с двумя снаряженными обоймами, целлофановый пакет с деньгами и мобильный телефон.

– Надеюсь, это все?

– Все, почти все. Мне нужен ключ от твоей квартиры. Той самой квартиры, где дважды в месяц отдыхаешь с девочкой.

– Ну, это уже борзость… Это уже такое хамство трамвайное…

– Мне нужна незасвеченная хата, о которой знаешь только ты, шлюшка. И никто больше.

– Воспользуйся съемной квартирой, где держали Барбера.

– Эта не подойдет. Сам знаешь, почему.

Елисеев достал платок и вытер лицо, хотя в комнате было нежарко.

– Последней радости человека лишаешь. Ключи… Чего выдумал.

– Тогда прощай. Заявление об уходе останется на столе твоего секретаря. Кстати, сегодня она что-то задерживается из магазина.

Елисеев старший встал на ноги, он долго шарил по карманам, отыскивая те самые ключи с брелоком в форме треснувшего сердца. Отыскав, связку бросил их на стол.

***

Покинув «Каменный мост» Мальгин решил, что еще успеет завернуть по одному знакомому адресу, в Измайлово. Машина, которую он остановил, чудом не попала в дорожную пробку на Крымском валу, и через сорок минут Мальгин оказался перед панельным домом в один подъезд, вошел в парадное и, закрыв дверцы лифта, нажал кнопку седьмого этажа. Здесь жил некто Василий Онуфриенко по кличке Кривой, вор рецидивист, с которым Витя Барбер отбывал последний срок в колонии под Иркутском.

Очутившись на лестничной клетке, Мальгин долго разглядывал дверь пятьдесят шестой квартиры. Он даже подумал, что ошибся адресом, но ошибка исключалась. Чуть ниже замка была приклеена бумажная полоска, проштампованная милицейской колотушкой. На косяке и двери две пластилиновые блямбы, в которые вдавили печати ГУВД Москвы, оттиски получились четкие, несмазанные, между блямбами натянули тонкую пеньковую веревочку. Итак, квартира Онуфриенко опечатана. Одно из двух: за то время, пока Мальгин пролеживал бока на больничных койках, Кривой засыпался на каком-то деле и снова очутился на нарах или умер насильственной смертью. Своей смертью такие люди не умирают.

Присев на корточки, Мальгин осмотрел единственный недорогой замок, за несколько секунд составив представление о его конструкции и возможных способах взлома. Онуфриенко, профессиональный вор, жил в том убеждении, что открыть можно любую дверь, снабженную самым сложный запором, было бы желание. К чему тратить деньги на баловство, покупку дорогого замка? Логика экономного человека, которому не всегда хватало на бутылку. Мальгин поднялся, позвонил в соседнюю квартиру, после долгих расспросов, к кому и зачем пришел мужчина, дверь открылась на длину цепочки. С другой стороны порога стояла пожилая женщина и разглядывала незнакомца.

– Я из конторы Мосэнерго. Ваш сосед Онуфриенко Василий Ильич уже полгода не платит за свет. У меня есть предписание начальства отрезать ему электричество, – Мальгин почесал затылок. – А заодно уж, ну, коли уж пришел, и газ отрезать. Чтобы по два раза не ходить. Вот предписание…

Достав из брючного кармана рецепт на лекарство, Мальгин помахал бумажкой перед носом старухи. Видимо, идея отключения света и газа у соседа имела такой грандиозный успех, так понравилась старухе, что настороженный прищур ее глаз сделался мягче, цепочка упала, а дверь распахнулась настежь.

– Давно пора, – бабка кокетливо поправила фартук. – На водку у него деньги не переводятся. А вот за свет и газ заплатить, тут не хватает.

– Но одна заминка: дверь квартиры опечатана милицией. Не знаете, когда приходили милиционеры?

– Не при мне это было. На днях, кажется. Василия не слышно и не видно уже… Уже давно. А квартиру опечатали неделю назад. Или две недели?

– Что случилось, не знаете?

Старуха оказалась памятливым существом, Мальгину удалось узнать, что у Онуфриенко проводили обыск два милиционера и какие-то люди в гражданской одежде, из квартиры ничего не изъяли, не вынесли. И что вынесешь оттуда кроме пустых бутылок? Милиционеры опрашивали соседей, стараясь выяснить, кто в последний раз видел Кривого, пускал ли он к себе гостей, не было ли драк и шумных застолий с битьем посуды, есть ли у жильца из пятьдесят шестой квартиры сожительницы. На вопросы милиционеров бабка ответила, что любовниц не видела, но скандал, а, может, и драка, действительно на днях случилась. Какой-то мужчина незнакомым голосом выкрикивал грязный ругательства из-за двери Онуфриенко, затем на пол упали то ли бутылки, то ли тарелки. На этом все и кончилось, наступила тишина.

– Слышимость в нашем доме хорошая, – похвасталась старуха. – Да и скандалов у Васьки никогда не было. Поэтому я и запомнила ту ругань. Он один пил. Гостей не любил, сроду никого не звал. И жил тихо. Только когда напьется, брал гармонь и пел песни. Жалобные такие.

– Обидно, что не получится свет ему отключить, – вздохнул Мальгин и пожелал бабке здоровья.

Старуха покачала головой, посоветовала зайти в другой раз, может, повезет, хозяин каким-то чудом окажется в опечатанной квартире. И заперла дверь. Спустившись вниз, Мальгин нашел пустую скамейку, достал трубку мобильного телефона и набрал номер Семена Проскурина, знакомого подполковника из центрального аппарата ГУВД.

– Рад тебя слышать, очень рад, – сказал Проскурин, судя по тону, он действительно был рад услышать знакомый голос. У Проскурина были хронические финансовые проблемы, которые он старался решать, продавая закрытые сведения охранным агентствам и страховым компаниям. – Чем могу?

– Есть тут один вопрос…

Когда работаешь в службе безопасности страховой компании, прриходится поддерживать с милицией нормальные человеческие отношения, иначе большие проблемы неизбежны. Страховщикам нужна достоверная информация о клиентах, а милиционерам нужны деньги.

– Меня интересует некто Онуфриенко Василий Леонидович, кличка Кривой. Четыре судимости, последний раз освободился семь или восемь месяцев назад. Сегодня заглянул к нему в гости, а квартира опечатана. Хочу знать, что с ним случилось.

– Выясню, – пообещал Проскурин. – Завтра в два загляни в «Закарпатские узоры». Я там обедаю. Как здоровье?

– Креплюсь.

***

Ночью в больничной палате было слышно, как в стекла скребутся ветви тополей, разросшихся перед корпусом, в освещенном коридоре шаркали чьи-то шлепанцы, будто больные из других палат по очереди путешествовали в дальний туалет и возвращаются обратно. Мальгин таращился в темноту и слушал, как жалобно постанывает заслуженный путеец Ступин, видимо, во сне он снова переживал все ту же ошибочную операцию. «Стоит только мне задремать, как он заорет, – думал Мальгин. – После этого крика я больше не усну до самого утра». Но Ступин не орал, только стонал и дергался, гремел панцирной сеткой кровати, будто по его мозолистому, согнутому радикулитом телу, пропускали электрические заряды.

Сон не шел, Мальгин ворочался, он вспоминал Онуфриенко, вспоминал тот яркий весенний день, когда Кривой, появившись в офисе «Каменного моста», раз и навсегда изменил жизнь покойного Елисеева и других действующих лиц этой истории.

Кривой долго топтался внизу у милицейского поста, выпрашивая пропуск, чтобы пройти к самому высокому начальству. Поверх мятого костюмчика из синтетики на нем был видавший виды макинтош. Ради такого дела, Кривой повязал галстук, прошелся щеткой по растрескавшимся башмакам. Даже завернул в парикмахерскую, наказав мастеру подстричь его покороче, побрить и не жалеть «Шипра», в понимании Онуфриенко, самого шикарного мужского одеколона. Вахту внизу несли два милиционера, они, уже готовые перейти на матерную ругань, пытались объяснить незнакомцу, что к Елисееву не может попасть случайный человек, прохожий с улицы, но Кривого эти объяснения не устроили. Он проявил терпение и потрясающую настойчивость, объясняя тупым ментам, что пришел он вовсе не с жалобой, речь идет о важном сообщении, которое заинтересует начальника, век воли не видать.

Один из дежурных был вынужден подняться наверх, вступить в переговоры с секретарем Елисеева, после чего подозрительного гражданина, вписав в журнал регистраций паспортные данные, проводили к двери генерального. Еще пару часов Кривой маялся в приемной, пока секретарь, измученная его нытьем, не зашла в кабинет начальника: «Максим Павлович, там дожидается какой-то мужчина. Очень сомнительный, то есть страшный. С бельмом на глазу. Он просто-таки взял меня за горло, говорит, важное дело…» Елисеев, пребывавший в самом нежном лирическом настроении, стоял у окна и разглядывал горбатый замоскворецкий переулок. Снег сделался желто-серым, по жестяному подоконнику барабанила капель, а солнце светило так ярко, что сердце млело. «Пусть зайдет, – сказал Елисеев. – Только предупреди: если дело действительно важное, он может рассчитывать на пять-семь минут моего времени. Если у него жалоба, вылетит отсюда через минуту. И не забудь мне напомнить: через час я должен выехать на встречу с главой департамента страхового надзора».

Онуфриенко, скинув плащ в приемной, вошел в кабинет, закрыл за собой двери и, с достоинством поправив галстук, уселся за стол для посетителей. «Не буду долго говорить, – сказал он, упреждая вопросы хозяина кабинета. – Я, собственно, здесь затем, чтобы вернуть вашей конторе два миллиона долларов наличными». Елисеев прилип к своему креслу и открыл от удивления рот, Кривой не дал ему опомниться. «У меня есть кое-какое образование, – продолжил он. – Я два с половиной года проучился на юридическом факультете Киевского университета. Хотел стать юристом или прокурором, вышло наоборот. А, главное, у меня есть жизненный опыт. Насколько я понимаю в этой афере, компенсационные выплаты по страховке были получены у вашей фирмы мошенническим путем. Это произошло пару лет назад. И теперь человек, заграбаставший всю сумму, хочет вернуть ее владельцу. То есть вам. А я представляю интересы этого человека. И очень постараюсь, чтобы его не кинули. Как он кинул вас».

«А с чего бы вдруг аферисту возвращать деньги? – генеральный директор прятал усмешку и пытался собраться с мыслями. Интуиция подсказывала, что этот плохо одетый, пропахший дешевым одеколоном человек с бельмом на глазу говорит правду. – С каких пор жулики стали добровольно отдавать наворованное добро?» «Его жизнь приперла к стенке, – ответил Кривой. – Обстоятельства. Иначе он бы не отдал ни гроша». Елисеев мысленно согласился с выводами секретаря: перед ним очень неприятный и, возможно, опасный тип. Левый глаз Онуфриенко затянуло серое водянистое бельмо, другой здоровый глаз был живым, подвижным. Кривой с интересом рассматривал кабинет, стулья, обитые кожей, диван, пару картин, стилизованных под старинную фламандскую живопись, чернильный прибор: огромная серебряная сова с глазами из мелких сапфиров караулила хозяйские ручки и карандаши.

Он зыркал своим здоровым глазом по сторонам, словно вычислял, что есть в комнате ценного, и как бы эти дорогие вещи, скажем, тот же чернильный прибор с совой, стырить незаметно для хозяина. Когда Онуфриенко наводил на собеседника свой крупный бельмастый глаз, становилось как-то не по себе, а по спине пробегал холодок, Елисеев невольно робел, чувствуя себя не в своей тарелке.

«О каких компенсационных выплатах идет речь?» – хозяин кабинета привстал с кресла и снова сел. Онуфриенко полез в карман пиджака, достал сложенный вдвое почтовый конверт и положил его на стол. Повертев конверт в руках, Елисеев убедился, что на нем нет ни адреса получателя, ни имени отправителя. Он оторвал полоску бумаги, вытряхнул на стол два листка из ученической тетради, исписанных старушечьим бисерным подчерком. «Письмо от некоего Вити Барбера, – пояснил Кривой. – Вам это имя наверняка незнакомо. Но именно он выдоил из вас два лимона. В письме все написано. А что нельзя было написать, я передам на словах». Елисеев, разложив перед собой листки, начал читать текст. А, дочитав, поднял трубку, приказал секретарю срочно отменить встречу с главой страхнадзора, ни с кем его не соединять по телефону и вызвал в кабинет своего младшего брата, начальника службы безопасности Николая Елисеева.

***

Беседа за закрытыми дверями продолжалась до вечера, поочередно наверх вызывали всех начальников отделов «Каменного моста» вместе с бумагами. Мальгина пригласили уже в тот момент, когда братья приняли решение и согласились на условия Онуфриенко, а участники совещания переместились в специальную комнату, соседствующую с кабинетом. Мальгина усадили за стол напротив Кривого, и Елисеев старший, возбужденно жестикулируя, изложил суть дела.

Два года назад питерский филиал «Каменного города» заключил договор страхования с фирмой «Интерсервис» на случай краж, стихийных бедствий, взрыва газа или пожара. Фирма, судя по представленным документам, ввозила в Россию крупные партии строительных материалов, лаки, краски, обои и туалетную бумагу. «Интерсервис» арендовал пустующие складские помещения площадью четыре с половиной тысячи квадратных метров на одном из оборонных заводов в районе Черной Речки, где хранил свой товар и отгружал его оптовым покупателям. Договор был заключен на два года, страховые взносы выплачиваются «Интерсервисом» ежеквартально, таким образом, договор вступил в силу. А через полтора месяца возник пожар, имущество «Интерсервиса» было полностью уничтожено огнем. Акт пожарно-технической экспертизы свидетельствовал о том, что возгорание возникло вследствие замыкания электропроводки.

По договору страхования «Каменный город» должен был выплатить «Интерсервису» один миллион восемьсот тысяч долларов. Руководитель питерского филиала, посоветовавшись с Москвой, начал тянуть время и под разными предлогами затягивать процесс получения страховых выплат, ссылаясь на пробелы в законе о противопожарном страховании. В Москве надеялись, что с «Интерсервисом» можно пойти на мировую: договориться о существенном уменьшении страховых выплат. Нужно тянуть время, чтобы клиент дозрел. Но хозяин «Интерсервиса» некто Сергей Павлович Уланов не поддался на уловку, он не хотел ждать ни одного лишнего дня. Подал исковое заявление в суд, требуя ареста счетов «Каменного моста» и пакета его акций в обеспечение компенсационных выплат. Арбитражный суд собирался принять сторону истца. Если бы арест счетов состоялся, это надолго парализовало работу «Каменного моста».

Руководителю питерского филиала страховой компании начать переговоры с Улановым. «Каменный мос» настаивал, чтобы размер компенсационных выплат был сокращен с одного миллиона восьмисот тысяч долларов хотя бы до одного миллиона. В этом случае «Каменный город» немедленно, без всяких проволочек, перечислял деньги на счет «Интерсервиса». Базар продолжался три дня, Уланов и его адвокаты выжали из «Каменного моста» миллион двести тысяч. После чего глава «Интерсервиса» отозвал заявление из арбитража, обналичил деньги, расплатился с адвокатами и исчез неизвестно куда. «Я не исключаю, что у преступников были сообщники в испытательной пожарной лаборатории, люди, которые состряпали акт о замыкании в электропроводке, скрыв факт поджога складов, – сказал Елисеев старший. – Возможно, кто-то из наших сотрудников помогал аферистам. Сейчас концов не найдешь».

Позже выяснилось, что «Интерсервис» не закупал за границей никаких строительных материалов, все товары и материалы, что сгорели на складах, аферисты брали у различных питерских фирм якобы на реализацию. Районная прокуратура возбудила уголовное дело по факту мошенничества, нашли некоего Сергея Павловича Уланова, тридцати пяти лет, неработающего, коренного питерца, разведенного и бездетного. Именно по паспорту Сергея Павловича была зарегистрирована фирма «Интерсервис». Уланов – запойный алкаш, инвалид, который потерял правую ногу, по пьяному делу свалившись на железнодорожные пути Московского вокзала во время прибытия электрички. Уланов не помнил, когда и при каких обстоятельствах посеял или пропил свой паспорт. На том все остановилось, дело «зависло», а впоследствии было закрыто.

Глава четвертая

Спустя четыре месяца питерская история повторилась в Самаре. Там сгорел склад бытовой химии и моющих средств, застрахованный «Каменным мостом». Дело с получением компенсаций, как обычно, затягивалось, и погорелец, фирма «Элегант», подала заявление в местный арбитраж. После переговоров «Элегант» пошел на мировую, согласившись получить миллион долларов, вместо полутора миллионов, положенных по страховке. Обналичив деньги, владелец «Элеганта» скрылся, а прокуратура возбудила уголовное дело по факту мошенничества. Моющие средства и бытовая химия, сгоревшие на пожаре, принадлежали крупному московскому оптовику и были получены на реализацию под залог фальшивого векселя Сбербанка на сумму в два миллиона долларов. Как и в питерском случае, «Элегант» зарегистрировали по подложному паспорту, украденному на местной толкучке у одного из покупателей. Ниточка, ведущая к организаторам аферы, снова оборвалась.

И вот аферист Витя Барбер нашелся сам, сознался в содеянном. Прислал нарочного. Именно он организовал питерское и самарское дело, зарегистрировал фирмы по подложным документам, оформил страховку, устроил поджог складов и, сорвав банк, скрылся. Витя Барбер второй год пыхтел на зоне под Иркутском. И чалиться ему еще долгих девять лет, но досиживать срок не хочется. Барбер жаловался на здоровье, на плохой климат и обещал вернуть все два миллиона долларов, если ему помогут бежать из колонии. Предложение, если разобраться, совершенно дикое, несуразное. И, главное, преступное. Но заманчивое…

«Почему он обратился к нам, к пострадавшей стороне? – спросил Мальгин. – Он не боится, что его письмо мы отнесем в милицию?» «Свяжетесь с милицией, не увидите денег, – усмехнулся Кривой. – Барбер мотает срок за двойное убийство. Если этапируют в Питер и в Самару, и там повторно осудят за мошенничество, к его сроку не прибавят ни одного дня. Таков закон. Поэтому, отправляя письмо, он ничем не рисковал. К вам обратился, потому что знает: за два лимона вы в лепешку расшибетесь, но с кичи его вытащите. И еще… Кроме вас Барберу некому это сделать. Из меня плохой помощник. А других друзей на воле у Вити не осталось. Все, кого он привлекал к своим делам, сегодня уже не пляшут. Кто сидит, кого грохнули».

«Почему он избрал своей целью именно питерский и самарский филиалы? Почему не действовал в Москве? Почему цель аферистов именно „Каменный мост“, мало ли других страховых компаний?» – высыпал вопросы Мальгин. «На местах, в Самаре и Питере, служба собственной безопасности мышей не ловит, – надул щеки Елисеев младший. – В Москве Барберу ничего не светило. Мы бы его тут… А „Каменный город“ – солидная контора, на наших счетах в лучшие времена лежали реальные деньги. И теперь наши бабки плывут обратно, к нам в руки». «Что ты хочешь сказать? – не сразу понял Мальгин. – Что мы согласимся?» «Решение уже принято, – Елисеев младший рубанул ребром ладони воздух. – Мы вытащим Барбера с зоны и получим обратно два миллиона. „Каменный мост“ задыхается без налички. А эти бабки – наш шанс подняться».

Старший брат показал пальцем на Кривого и добавил: «Он не требует процента. Просит выдать ему пятьдесят штук за посреднические услуги». «Пятьдесят штук за то, что перекинул маляву с зоны? – удивился Мальгин. – Ну и расценки». «Не только за письмо, – Елисеев, не любивший долгих объяснений, поморщился. – Он выведет нас на людей, без которых мы не сможем ничего сделать. Кроме того, расчет – по окончании дела. Когда деньги вернутся к нам, он получит свой полтинник. Это мое решение».

Спорить не имело смысла, но Мальгин еще мог отказаться. Мог встать и закрыть за собой дверь. Мог написать заявление об уходе с работы. Но он никуда не ушел, он остался сидеть в прокуренной спецкомнате. Почему он остался? Мальгин не мог внятно ответить на этот вопрос до сих пор.

***

Кафе «Закарпатские узоры» разместились в тихом переулке в районе Сухаревки. Даже в обеденный перерыв посетителей здесь было немного. Мальгин, решив с сегодняшнего дня обходиться без палки, прошел зал нетвердой походкой, едва заметно прихрамывая на больную ногу, и приземлился за дальним столиком.

Утром он выписался под расписку из больницы и сейчас чувствовал себя человеком, свободно располагающим своим временем, далеким от прозы жизни. Он успел завернуть домой, осмотреть родные пенаты, за время отсутствия хозяина квартира приобрела какой-то нежилой запущенный вид. На столике все та же пепельница, полная окурков, журнал «За рулем» раскрытый на десятой странице, гудит холодильник, хранящий в себе два пакета прокисшего молока и замороженные котлеты. Старинный телевизор, обросший слоем пыли, напоминал экспонат музея древностей. Все на месте, жизнь катится по своим рельсам, хотя никто этого не замечает.

Засунув в стиральную машинку грязное белье, Мальгин принял душ, стараясь отскоблить от себя запахи казанного дома. Но крепкий больничный дух, запахи лекарств и хлорки, так глубоко въелись в кожу, что до конца с задачей справился не удалось. Освежившись одеколоном, переоделся в серый костюм и однотонную рубашку, сунул в портфель набор ключей и отмычек, а в карман выкидной нож с пятнадцатисантиметровым обоюдоострым клинком. Он уже собирался выходить, когда неожиданная трель телефонного звонка заставила дать задний ход.

– Я пришел в больницу, а твой след простыл – загробный голос прокурора Закирова звучал зловеще. – Чем занимаешься?

– Пью чай, – бездумно соврал Мальгин. – А у вас что, есть новости?

– Ты подумал над моим предложением? Вспомнил того человека, четвертого, с кладбища?

– Вспоминаю, но пока безуспешно.

– Поторопись, – Закиров хмыкнул. – И помни мой прогноз. На свободе гулять тебе недолго. Если будешь упрямиться, ссылаться на дырчатую память, нарвешься на бандитскую пулю. Или сядешь на нары. Одно из двух. А если вспомнишь, можешь прогуляться со мной и почесать языком. В любое время. А теперь приятного чаепития. Я еще позвоню.

Мальгин положил трубку и выругался, отделаться от Закирова куда трудней, чем казалось еще вчера. Заперев квартиру, Мальгин вышел во двор и осмотрел свой «Опель», брошенный у подъезда. Задний баллон проколот чей-то шкодливой рукой, аккумулятор, видимо, сел, правого зеркальца не хватает. С тачкой придется повозиться, чтобы поставить ее на ход. Поймав такси, Мальгин отправился в «Закарпатские узоры», твердо уверенный, что милицейский подполковник легко простит ему получасовое опоздание.

Проскурин, одетый в гражданский костюм, уже расправился со вторым блюдом и перешел к десерту, мороженому с клубничным вареньем. Глянув исподлобья на Мальгина, он не подал руки, поскольку рядом могли оказаться соглядатаи недоброжелатели, только промычал что-то невразумительное, похожее на «зрась». И стал вычерпывать ложечкой растаявший пломбир. В зале было душно, с кухни сюда заносило вентиляцией запах пережаренного лука и подгоревших антрекотов.

– Как наши успехи? – спросил Мальгин, обмахиваясь карточкой меню, как веером. – Успел?

Проскурин постучал пальцами по газете, лежавшей на краю стола. В «Известия» был вложен желтый конверт плотной бумаги.

– Я-то успел, – сказал Проскурин. – А вот ты, похоже, опоздал. Тут копия протокола осмотра места происшествия и шесть фотографий. Твоего Онуфриенко вывезли в заброшенный гараж в районе Лосиного острова. Место там уединенное. Дети, старухи и собачники опасаются гулять в лесополосе, когда темнеет. Так вот, Кривого пытал в этом гараже на протяжении нескольких часов. А затем, уже под утро, ему под шею подложили кирпич. Чик и разрубили горло и пищевод тупым топором. Видно, другого инструмента под рукой не оказалось.

Проскурин сделал глоток лимонного напитка со льдом и зажмурился от удовольствия.

– Жарко, – сказал он. – Дождь будет.

– Уже есть какая-то версия? – Мальгин свернул на другую тему.

– На корыстное убийство не похоже, Кривой не был богатым человеком, скорее наоборот. И воровским ремеслом, по нашим данным, в последние месяцы не занимался. Бельмо на глазу, плюс к тому полиартрит. Пальцы рук его плохо слушались. С такими физическими данными он засыпался бы на первой краже. Убийцы полагали, что он обладает какой-то информацией и хотели что-то выдоить из него. Ну, тут два варианта. Или Кривой раскололся, потому что таких пыток человек выдержать не может. Или он ничего не знал. Последнее больше похоже на правду. Короче, это какая-то своя воровская разборка, в которую даже лезть не хочется. Одна вонь.

Когда подошел официант в синей косоворотке и красном фартуке с ручной вышивкой, Мальгин заказал большую чашку кофе и пирожное с кремом. Итак, взрыв на кладбище случился в ночь с девятого на десятое августа. Если Кривого грохнул Барбер, значит, убийство произошло…

– Хочешь я угадаю день, когда убили Кривого? – спросил Мальгин. – Ночью одиннадцатого августа. Или десятого. В точку?

– Как всегда, мимо, – покачал головой Проскурин. – Его убили в ночь с седьмого на восьмое августа. Труп нашел один местный ханыга, собиравший по утрам пустую посуду. Так что эксперты прибыли, когда труп был почти теплый, поэтому время смерти установили с точностью до минуты – пять утра. Ну, тут все это есть.

Он снова постучал пальцем по газете и вложенному в нее конверту.

– Сколько? – спросил Мальгин.

– Обычная такса. Плюс по двадцать долларов за каждую фотографию.

– Двадцатку за фото берут с журналистов из криминальных новостей.

– Теперь и со страховщиков. Я подумал, что карточки тебе пригодятся, чтобы представить всю картину случившегося. Кстати, откуда такой интерес к этой швали? Что, Кривой застраховал в «Каменном мосте» свои фамильные драгоценности?

– Мы проверяем одного клиента, который в свое время поддерживал с ним отношения. Речь идет о крупной страховке. Поэтому приходится буквально рыть носом землю.

– Ну-ну, желаю успеха.

Доев мороженое, Проскурин облизал ложечку, порция оказалась слишком маленькой. Мальгин вытащил из внутреннего кармана бумажник, но милиционер сделал большие глаза и оскалил зубы.

– Ты с ума сошел, – прошипел он. – Не здесь.

Мальгин поднялся, пересек зал, вышел в холл, открыл дверь туалета и, убедился, что вокруг никого нет. Он отсчитал деньги, завернул купюры в кусок бумажного полотенца. Днем «Закарпатские узоры» работали как обычная столовка. Вечером, здесь танцевали под оркестр, в мужском туалете какой-то старикан чистил ботинки кавалеров. Он запирал свои щетки и гуталин в фанерной тумбочке, стоявшей возле умывальников. Нагнувшись, Мальгин сунул деньги под тумбочку, сполоснул руки под струей воды и посмотрел на себя в зеркало. Так себе вид, не блестящий. Кожа бледная, тусклые глаза, за время вынужденного отпуска, проведенного в больницах, он потерял добрых семь килограммов веса. Пригладив волосы расческой, он вернулся в зал, сел к столу.

– Под тумбочкой для чистки обуви. В сортире, – сказал он.

– Счастливо оставаться. Всегда можешь рассчитывать на меня.

Проскурин, уже рассчитавшийся за обед, он встал и вышел из зала, оставив в пепельнице дымящуюся сигарету. Мальгин придвинул к себе газету с конвертом.

***

В парадном дома, где еще совсем недавно жил Онуфриенко, было так тихо, что запросто услышишь, как внизу перекрикиваются птицы. Оно и понятно, ребятни в городе немного, служивый люд на работе, а пенсионеры коротают время в ближнем сквере.

Поднявшись на седьмой этаж, Мальгин вытащил из кармана связку ключей, постоял пару минут перед опечатанной дверью, прислушиваясь к посторонним звукам: шагам за соседскими дверьми, разговорам, но ничего не услышал, только откуда-то снизу доносился тонкий младенческий плач. Взявшись за дело, Мальгин решил, что тут легко обойдешься без отмычки, замок копеечный. Прикинув на глазок, какой ключ из его коллекции подойдет, он сунул его прорезь. Туговато. Вытащив ключ, капнул на него солидолом из масленки, снова вставил скважину. Отлично, фарт так и катит, если мелкое везение можно назвать фартом. Ключ легко повернулся на два оборота. Лезвием выкидного ножа, Мальгин разрезал поперек бумажную полоску с печатями и чьей-то неразборчивой подписью, освободил от пластилина пеньковую веревочку, и, толкнув дверь, переступил порог.

Однокомнатная берлога Кривого, окнами выходившая во двор, скорее напоминала притон, чем человеческое жилье. Следов напыления графитового порошка на мебели не было, значит, отпечатки пальцев милиционеры, проводившие обыск, не снимали. После беглого осмотра кухни и комнаты о хозяине твердо можно было сказать только одно: на горячительных напитках он не экономил, но во всем остальном себе отказывал. На кухне капала вода из крана. В умывальник, изъеденный пятнами ржавчины, пришла на водопой кампания тараканов. Мальгин заглянул в помойное ведро, на дне которого, лежало несколько покрытых наростом плесени хлебных корок. Открыв дверцу двухкомфорочной плиты, Мальгин заглянул туда и поморщился: на обгорелой сковороде кусок надкусанной колбасы, сморщенный от времени. Чрево кухонного стола битком забито пустыми бутылками и трехлитровыми банками из-под яблочного вина.

Холодильник отключен от розетки, дверца открыта. На нижней полке вздувшаяся банка рыбных консервов с выцветшей от старости этикеткой. Правый угол кухни и подоконник заставлены пыльными флаконами из-под водки. В ящике разделочного стола один нож и одна вилка с гнутыми зубцами. В стену вколот круглый значок с надписью «Мы на пироги». Переместив поиски в комнату, бросив взгляд на прикрепленный к стене плакат голой девахи, бесстыдно раздвинувшей ноги, Мальгин методично обшарил шкаф. В полках несвежее белье, замусоленные колоды карт. На вешалках болтался старый макинтош, зимнее пальто с вытертой до дыр подкладкой и барашковым воротником, рассыпавшимся, траченным молью. Еще пиджак из синтетики, какие носили лет двадцать назад, и несколько мятых сорочек.

Под продавленным диваном лишь пыль, хлебные крошки и окурки, скуренные до фильтра, в бельевой тумбочке скомканное одеяло и пара маленьких, каких-то детских, подушек без наволочек. Вытряхнув это барахло на пол, Мальгин увидел на дне тумбочки старый альбом в сафьяновом переплете, украшенным медным вензелем и надписью «Сочи». Положил альбом на подоконник, он залез на стул, убедившись, что на шкафу нет ничего кроме разломанного телефонного аппарата и книги «Сам строю дом». Других книг в квартире не оказалось. Видимо, построить дом – мечта Кривого, мечта которой не суждено было сбыться. Ни телевизора, ни радиоприемника, даже копеечного радио нет… Зато на стуле в дальнем углу стояло единственное здешнее украшение гармонь трехрядка, облицованная пластмассой под перламутр. Нескольких кнопок клавиш не хватало, облицовка треснула поперек.

Онуфриенко виртуозно играл на гармони и обладал такими вокальными данными, что без труда мог рассчитывать на роль солиста в ансамбле художественной самодеятельности. Помимо воровских песен наизусть помнил репертуар многих эстрадных певцов. Во времена между отсидками, когда он подолгу задерживался на воле, Кривого приглашали в компании попеть на женский день, на именины, крестины и даже на свадьбы. Пожалуй, он мог бы выдавливать слезу, растрогать собравшихся и на поминках. Но на поминки с гармонью не пускали.

***

Вытерев руки платком, Мальгин уселся посреди комнаты, точно под пластмассовой люстрой «каскад» и закинул ногу на ногу. Он был разочарован результатами обыска, и не мог скрыть разочарования от себя самого. Но, если хорошенько разобраться, что он, собственно, ожидал здесь увидеть? Кабалистические знаки, выведенные на полу этой убогой комнатенки? Пентаграммы? Имена убийц Кривого, написанные кровью на стенах? Онуфриенко грохнули в тот день, когда Барбер, пристегнутый цепью к двухпудовой гире в компании охранников отсиживался на съемной хате, звенел цепью и с нетерпением ждал своего часа. Барбер отпадает, как сухой лист. Крови Кривого на нем нет.

Скорее всего, Кривого похитили и вывезли в район Лосиного Острова не из его берлоги, заставленной бутылками. Следов борьбы в квартире нет. Одно из двух: или он хорошо знал своих убийц, или его перехватили вечерком в темном сквере и, заткнув в горло пару носков, вывезли в тот самый брошенный гараж. Соседка рассказывала, что гости у Кривого появлялись редко. Но предпочтение следует отдавать первому варианту: похищение на улице. Близких друзей у Кривого не было, если не считать Барбера. К людям Онуфриенко относился недоверчиво, да и они платили ему той же монетой.

Пересев на диван, Мальгин вытащил из портфеля желтый конверт, и начал бегло читать корпию протокола осмотра места происшествия с середины, начинать сначала не имело смысла, все протоколы одинаковы: для начала указывают имена и должности людей, проводивших следственные действия, за ними следуют понятые. "Гараж принадлежал пенсионеру Сидоркину Г.Е., здесь он хранил огородный инвентарь и машину «Запорожец». Со смертью Сидоркина помещение пришло в негодность и пустовало. Гараж отделяет от ближайшего жилого массива полторы тысячи метров лесных посадок. Электрическое освещение в гараже отсутствует. О проживании здесь лиц без определенного места жительства, данных не имеется. Стены и крыша из досок, обшиты ржавыми кусками железа, ворота из не струганных досок с продольной перекладиной. Замка нет. Пол земляной, плотно утрамбованный. У стены в задней части гаража лежит вязанка дров.

На полу потухшее кострище. Возле правой стены старый тюфяк в бурых пятнах, напоминающих кровь. На земляном полу пуговицы, возможно, от рубашки пострадавшего. Рядом с кострищем жестяная пятилитровая банка, на дне которой застывший битум, с левой стороны от входа в гараж палка со следами битума на тонком конце. Капли расплавленного битума также усматриваются на земле, груди, лице и бедрах пострадавшего. Обгорелых спичек или коробки от них не обнаружено. В правом дальнем углу гаража лежит лыжный мужской ботинок с дырявой подошвой. На земляном полу рядом с кострищем расколотый надвое кирпич и пятна крови около полуметра в окружности.

Труп мужчины лежит на спине справа от входа в гараж, руки разбросаны по сторонам. Светлая рубаха на груди разорвана, штаны и трусы спущены. Следов ног, подошв ботинок, а также пальцев в гараже обнаружить не удалось. Для обнаружения пальцевых отпечатков использовался косо направленный свет и опыление порошками. До приезда милиции в гараже побывали местные жители, однако они уверяют, что к предметам, разбросанным по полу, и трупу близко не подходили. Служебная собака следов подозреваемых в преступлении лиц не взяла". Ну, и так далее, обычная белиберда. Никто ни к чему не прикасался, ничего не трогал, и вообще, когда человека мочили, весь микрорайон спал непробудным сном. Ни следов убийц, ни очевидцев трагедии найти не удалось. Сначала милиционеры приняли Онуфриенко за бомжа, которого и убили те же бомжи, как говориться, на фоне личной неприязни. А потом нашли в его кармине свидетельство инвалида второй группы. Пропустили через компьютер. Вор-рецидивист. Ну, с этим персонажем копаться – только время тратить. Будь он хреном с горы, делегатом или депутатом, даже клерком из мэрии, вот тогда пришлось бы почесаться. Начальство слетелось бы к тому гаражу, как орлы. А так… Одна головная боль.

Судебный эксперт, проводивший вскрытие утверждал, что суставы рук Онуфриенко расплющены каким-то тяжелым предметом, каким мог быть молоток, топор или кирпич. Внутреннюю поверхность бедер, чувствительную к ожогам, а также и пятки, прижигали окурками и расплавленным битумом. В лицо тыкали горящей ветошью или тряпками, физиономия Онуфриенко сильно закоптилось, ресницы и брови сгорели. Сосок на правой груди вырван клещами. Оба глаза выдавлены палкой или руками. Местами, особенно ниже пояса, тело залито кипящим битумом, прижжено окурками. Смерть наступила два часа назад, то есть в четыре сорок пять утра вследствие перерубания пищевода и горла потерпевшего тяжелым острым предметом, каким может являться, например, топор большого размера или колун".

Взяв пустую банку из-под газировки, заменявшую пепельницу, Мальгин пару минут разглядывал снимки. Перед смертью Онуфриенко здорово досталось. Обычно люди, находящиеся в таком состоянии, вспоминают все: что было и чего не было. Лишь бы хоть на минуту облегчить свои страдания. Кстати, интересно, почему убийцы не оставили в гараже топор, щипцы… Улики? Сомнительно. Какая уж там улика из топора, какие штампуют десятками тысяч и продают на всех строительных рынках и в хозяйственных магазинах. Значит убийцы люди запасливые, прижимистые, молоток или топор денег стоят, они для следующего дела могут сгодиться. Возможно, на примете уже есть следующая жертва. Мальгин невольно улыбнулся этой мысли, хотя ничего забавного она не содержала.

Поднялся, взял с подоконника альбом и стал переворачивать листы из толстого картона, потрепавшиеся на углах. Большинство фотографий были сделаны в последние годы жизни Онуфриенко и вклеены в альбом при помощи дешевого конторского клея, бумага пожелтела быстро. Интерьер, в котором проводили съемку, самый привычный: стол, бутылки, чьи-то пьяные морды. Но странная вещь: три фотографии с разных страниц альбома вырваны, старательно, со знанием дела. Их не просто дергали за край, их вырезали бритвой или «пиской», вместе с картоном. Мальгин открыл портфель, положил в него бумаги, полученные от подполковника Проскурина и альбом Кривого. Уходя, запер дверь, осторожно, лезвием ножа, приладил на место веревочку, а разорванную бумажку так и оставил, как есть. Дети баловались, случайно повредили…

***

Вернувшись домой, Мальгин закрыл дверь на оба замка, потащился в кухню, дав себе слово, что ночует в собственной квартире последний раз. По крайней мере, до тех пор, пока не кончится вся эта чертовня со взрывами на кладбище и покойниками из заброшенного гаража, он не станет сюда приходить. Собственная жизнь, как к ней не относись в минуты меланхолии, тоже не последнее дело.

Не зажигая света, он поужинал овсяными хлопьями, размоченными в молоке. Тем же молоком запил ужин, оказавшийся не слишком сытным и обильным. Затем доплелся до кровати, на ходу скидывая с себя одежду. Он поставил курок «Астры» в положение боевого взвода, сунул пистолет под подушку. Гостей он пока не ждал, но чем черт не шутит. Фотографии изувеченного Онуфриенко, сколько не гони изображения прочь, отчетливо, во всех деталях, стояли перед глазами. Если уж гости придут, лучше быть наготове, а не оказаться в положении жертвенного агница.

Уставившись в потолок, он наблюдал, как в комнату вползают дождливые сумерки. От ближайших дней и недель, если их все-таки удастся прожить, он не ждал ничего хорошего, ни одного подарка судьбы, самого пустячного, самого грошового. Ну, может, удастся без билета в троллейбусе прокатиться. Вот и весь подарок. Правда, вот с альбомом ему сегодня повезло. Но как знать, чем обернется такое везение…

Он долго ворочался, выбирая положение, при котором не так сильно болят сломанные ребра. Закинув руки за голову, стал вспоминать, как начинался практический этап вызволения Вити Барбера с зоны строгого режима под Иркутском. Планов в Москве было построено множество. Особенно усердствовал Елисеев младший. Он ни разу не попадал в милицию даже за мелкое административное нарушение, лишь по молодости как-то залетал в трезвяк и проторчал там полдня, никогда не имел дело с правоохранительными органами. Представление о быте и нравах зоны составил по фильмам, режиссеры которых тоже по зонам тачек не катали и баланду не хавали. И еще по какой-то сомнительной брошюре, купленной на книжном развале, книжку Елисеев всюду таскал с собой, заглядывая в нее часто, как батюшка в поминальник.

Благодаря почерпнутым знаниям, он считал себя крупным специалистом в области лагерной жизни и тамошних порядков. Ежедневно в его голове роились, как дикие пчелы, десятки планов побега. Планов диких, идиотических и совершенно неосуществимых, с подкопами, крупными взятками всем встречным поперечным начальникам и даже стрельбой. «Универсальный ключ, который открывает все зонные ворота – это деньги, – десять раз на дню веско заявлял Елисеев. – Вопрос только, кому сунуть бабки. Вот главный вопрос». «Всем не насуешся, охотников до твоих денег больно много будет», – отвечал Мальгин, но потом перестал отвечать, потому что надоело. Уже составивший свой план, Мальгин подолгу разговаривал с Онуфриенко, один на один засиживаясь с ним после работы в спецкомнате, выяснял все детали, которые могут пригодиться в деле. Брать с собой в Иркутск Кривого в качестве консультанта, нет, об этом и речи быть не могло. Онуфриенко личность в тех краях слишком приметная, план сыпанется, еще не успев развернуться.

И еще Мальгин дни напролет проводил в поисках не слишком болтливого адвоката, не какого-то фуфлового хмыря, а настоящего адвоката с действующей лицензией, нуждавшегося в деньгах, готового за не слишком высокий гонорар, составить компанию в рисковом деле. Такой человек после долгих поисков нашелся. Это был некто Борис Левин. Он давно запутался в своих женщинах, карточных долгах, детях, собственном бизнесе, от которого остались одни воспоминания, и вообще во всем на свете. Он растерял солидную клиентуру, бросил масштабные дела, потому что в прежние годы их неизменно проигрывал. Серьезные люди, знавшие репутацию Бори, не дали бы ему взаймы и десяти баксов. Финансовые дела конторы «Левин и сыновья», а сыновей у адвоката не было, только дочери, находились в упадке, Московская коллегия адвокатов со дня на день готовилась лишить Левина адвокатской лицензии из-за каких-то неприглядных историй, которых накопился вагон и маленькая тележка.

Но Боря сам решил все проблемы одним махом: выехать на постоянное место жительство в Израиль – вот выход. Плевать он оттуда хотел на все свои московские подвиги, даже если здесь, в столице любимой родины, на него заведут уголовное дело, – тоже ерунда. Израиль своих граждан кому попало не выдает. С получением гражданства все ясно, оно уже, можно сказать, в кармане. Но вот что делать в Израиле человеку плохо обеспеченному, этот вопрос оставался открытым. Занимать очередь за пособием или жениться на богатой старухе? Оба варианта Левину не нравились. Бедных там, мягко говоря, недолюбливают. «Больших бабок я не обещаю, – сказал Мальгин. – Но тридцать пять штук наличманом получишь. Это без кидалова. Аванс пятнадцать штук. Остальное по окончании дела». «Не густо», – Левин, сделав волевое усилие, нахмурил брови, протер стекла очков безупречно чистым платком.

Боря выглядел солидным господином, оседлавшим вершины жизненного успеха. Высокий, статный, одетый в темно синий костюм в мелкую полосочку, волосы напомажены какой-то запашистой дрянью, а на носу сидят настоящие золотые очки. На этот костюм, модное пальто и туфли были потрачены последние деньги, но адвокат без хорошего прикида, – это даже не человек, просто пустое место. «Как хочешь», – ответил Мальгин.

"Подожди, я же не сказал слова «нет», – кислое выражение лица исчезло, Боря обнажил в улыбке все тридцать два прекрасных зуба, над которыми постарался земляк израильтянин, кстати, так и не получивший платы за честный труд. Последний год для Левина выдался тяжелым, он работал за сущие копейки, выправляя какие-то бумаги дачным сутяжникам пенсионерам, которые годами судились друг с другом из-за спорной полоски земли или неправильного поставленного забора. Причем в этих земельных спорах сам Левин принимал то одну, то другую сторону, в зависимости от конъюнктуры.

За тридцать пять штукарей он был готов перегрызть горло любому, кому скажут. «Тогда так, я кладу бабки в твой сейф, – сказал Мальгин. – И оставляю себе ключ. Мы вылетаем в Иркутск. Там еще немного прокатимся. Ты сделаешь, что надо. Это не мокруха, работа по бумажной части. В Москве окончательный расчет». «А-а», – начал Левин. «Все дорожные расходы беру на себя», – упреждая вопрос, ответил Мальгин. Через знакомого уголовного авторитета он выправил себе паспорт на имя Валерия Клинцевича, а Левин сделал ему удостоверение своего помощника по гражданским делам и связям с общественностью.

И все бы шло своим порядком, но дело портил Елисеев младший, совавший нос, куда не следует, донимавший своими бестолковыми советами и указаниями. То, что важное мероприятие, проходит без его участия и руководства, больно давило самолюбие. «Я вообще не понимаю, не кой хрен нам нужен этот так называемый юрист, – орал Елисеев младший. – Он ни одного дела не выиграл. Пусть занимается бабкиными заборами и грядками. Да еще за тридцать пять штук наличманом… Ты с ума спятил вместе с этим Левиным. Там в Иркутске он в первый же день обделается и полетит обратно в Москву менять подгузники». Но вопрос с Елисеевым все же удалось решить спокойно. Устав от бесконечных придирок, воплей и умных вопросов, Мальгин сказал: «Коля, если ты мне доверяешь, я стану поступать, как я считаю нужным. Если нет, уйду сегодня же. А ты действуй по обстановке».

Разумеется, Елисеев уступил, только и не хватало, пересобачиться друг с другом, из-за нескольких ненароком брошенных обидных слов потерять два миллиона долларов. Елисеев сдержался. Последний вопрос, который он задал, был таким: «Надеюсь, что оружие вы берете?» «Разумеется, берем, – соврал Мальгин. – Куда же нам без оружия».

Глава пятая

В Иркутск Мальгин и Левин вылетели в конце июня. Перекантовались пару дней в городе, выехали в Усть-Ордынский, большой рабочий поселок примерно в семидесяти километрах от Иркутска. Еще двадцать километров проехали на попутном лесовозе и устроились на ночлег в поселении, выросшим вокруг зоны. До этого срока связь с Барбером Онуфриенко поддерживал по почте и по те телефону, раз в месяц Вите, как зэку, вставшему на путь исправления, разрешали поговорить с Москвой. Повод для визита в Бурятию подобрали самый уважительный.

К июню, когда операция вступила в начальную стадию, Барбер, как и было задумано, накатал письмо на адрес фирмы «Левин и сыновья» с просьбой вести его гражданское дело о юридическом оформлении дарении дачного участка и дома в Подмосковье. Имущество Барбера, а всего имущества и был этот старый рубленый дом с яблоневым садом в пригороде Егорьевска, не конфисковано судом, и теперь представился случай грамотно распорядиться добром. Барбер, узнавший о том, что племянница Наталья Гордеева год назад вышла замуж, решил сделать родственнице щедрый подарок. Пускай молодожены живут в радости и вспоминают родственника, человека доброго, но сбившегося с пути. Для зонного начальства все выглядело логично. Действительно, зачем зэку, мотающему долгий срок в Сибири, участок и дом в Подмосковье.

Барбер писал «Левину и сыновьям», что подал рапорт на имя начальника отряда, капитана внутренней службы Ельцова с просьбой разрешить встречи с московским юристом и получил «добро», бумага пошла наверх к заместителю начальника ИТК по режиму. Пылиться бы тому рапорту на столе кума целый месяц в ожидании резолюции. Но Барбер, за время отсидки успевший завести немало полезных знакомств, подмазал кого-то из мелких чинов лагерной администрации, кум вызвал зэка для короткой беседы и резолюция «разрешить встречу с адвокатом» появилась на рапорте уже на третий день.

В письме Барбер просил адвокатскую контору позаботиться о юридическом оформлении передачи имущества, при этом вопрос оплаты гонорара юриста, дорожных и прочих расходов возьмет на себя та самая племянница Наташа. Вскоре на зону пришел ответ, отпечатанный на бланке адвокатской конторы и для убедительности сдобренной круглой колотушкой: господин Левин встретился с Людмилой Сергеевной Перовой, племянницей Барбера, получив задаток, составил и подписал договор на ведение данного гражданского дела. И уже приступил к юридическому оформлению сделки, для чего в ближайшее время прибудет в ИТК вместе со своим помощником Клинцевичем.

Вся эта мышиная возня с племянницей, едва помнившей дядю, яблоневым садом и рубленым домом под Егорьевском, была затеяна лишь потому, что другого пути подобраться к Барберу, войти с ним в контакт, просто не существовало. При условии примерного поведения зека свидание с самыми близкими родственниками, матерью или женой, разрешалось дважды в год. Но Барбер не был женат, и не мог вспомнить даже по бухому делу, была ли у него когда-то мать. Но пресловутая племянница, девушка семнадцати лет, попавшая в интересное положение и выскочившая замуж год назад, этот домик под Егорьевском с огородом, заросшим сорняками, и завалившимся забором, действительно существовали. И оперативники исправительно-трудовой колонии наверняка отбили в Подмосковье соответствующий запрос. А заодно уж и племянницей поинтересовались. Все выходило по закону. Человеку, находящемуся в заключении, не запрещено решать свои имущественные проблемы, вопросы покупки или отчуждения недвижимости, привлекая для этого адвоката по гражданским делам.

Находись зона где-нибудь в средней полосе России, под Владимиром или Рязанью, вытащить Барбера было гораздо проще. Но его заткнули в такую глухомань, где появление любого нового человека становится первостатейным событием. О том, чтобы нагрянуть в лагерный поселок под видом туристов, путешествующих по Бурятии, землемеров или геологов из Иркутска, и речи быть не могло. Это дело дохлое. Разведка режимной службы работает по-военному, быстро и четко, ее осведомители не даром едят свой хлеб. О появлении подозрительных чужаков первым узнает лагерный кум.

И как только Мальгин и Левин попытаются войти в контакт с вольнонаемными, работающими на зоне, через них сунуть маляву Барберу, их прихлопнут. Неприятности продолжатся в СИЗО, где в первую же неделю подозреваемым отобьют почки, и закончатся обвинительным приговором в зале суда. И Барбер в стороне не останется, не отвертится, во всем сознается под побоями. К его и без того долгому сроку припаяют верную пятерочку за попытку организации побега.

Исключена возможность, достав подложные документы, выдать себя за родственников Барбера, чтобы получить с ним личное свидание и вообще устроиться в лагерном поселке на законных основаниях, чтобы координировать будущий побег. Та же режимная служба проверяет всю родню осужденных, запрашивает копии их паспортов, метрики, биографии. Адвокатам по уголовным делам путь на зону тоже строго заказан. Защитнику там нечего делать, раз суд состоялся, приговор вынесен, срок капает день за днем. Что же остается? Разыграть придуманную партию, как по нотам, и не облажаться. Всего-то.

***

Мальгин открыл глаза, в комнате темно, как той ночью на кладбище. Он вытащил из-под подушки пистолет, снял курок с боевого взвода и выключил предохранитель. Глянув на светящийся циферблат наручных часов, подумал, что ненадолго задремал. Четверть первого ночи: что не успел сделать днем, придется закончить сейчас.

Поднявшись с кровати, он потянулся. И двигаясь в темноте медленно и осторожно, чтобы не приложиться лбом о стену, принес из прихожей портфель с бумагами, брюки и пиджак, валявшиеся на полу. Закрыл дверь в комнату, подошел к окну, опустил жалюзи, задернул плотные занавески. И только после этого зажег настольную лампу. Вытащив из ящика стола плотный целлофановый пакет, сунул в него бумаги, которые купил у милицейского подполковника, альбом с фотографиями, прихваченный из квартиры Онуфриенко. Крест на крест перемотал пакет широкой клейкой лентой, получилось что-то вроде почтовой бандероли. Опустив пакет в портфель, застегнул замок, влез в помятый костюм, повязал галстук и минуту рассматривал свое отражение в зеркале, висящем на стене. Костюмчик еще тот, сорочка не первой свежести, но для ночной прогулки и так сойдет. Сегодня в ночном клубе «Зеленое такси» смена бывшей жены Насти, это хороший повод заглянуть в кабак и заплатить алименты. Дочери Мальгина исполнилось восемнадцать еще в прошлом году. Но алименты он продолжал платить. По инерции что ли…

Через полчаса Мальгин вошел в клуб через служебный ход: к чему платить тридцать баксов, если можно пройти даром. Он тряхнул руку знакомого охранника и через длинный коридор, в котором через каждые три метра по стенам развесили огнетушители, прошел в зал.

Клуб «Зеленое такси» – это большой, вытянутый подвал, с полом и стенами, окрашенными темной эмалью, на стенах развесили мазню неизвестных авангардистов в белых рамах. Столики и стулья тоже белые. Получилось стильно. Здесь тусовалась пестрая публика, не слишком денежная, которая именовала себя столичной богемой. Попадались иностранцы, заходили приезжие, остановившиеся в ближней гостинице, но гости с периферии здесь подолгу не засиживались. Кормили в «Такси» плохо, поили того хуже. До полуночи музыканты, не сделавшие себе громких имен, играли музыку в блюзовых ритмах, затем верхний свет делали приглушенным. На круглую сцену выходили и, сменяя друг друга, крутились вокруг металлического шеста и задирали ноги стриптизерши, черненькие и светленькие, полненькие и худые. Все не первой свежести с толстым слоем штукатурки на лицах, но по пьяному делу на такие тонкости внимания не обращаешь. Публике девочки нравились.

Барная стойка находилась в дальнем конце зала. Мальгин, помахивая портфелем, прошел между столиками, сквозь полупустой зал, издали послал бывшей жене воздушный поцелуй. Сразу видно, что этой ночью работы у Насти немного. На высоком табурете, уперевшись локтями в стойку, дремал седой мужчина в оранжевом свитере и джинсах, протертых до дыр. Время от времени он просыпался, чтобы сделать глоток из стакана, и снова погружался в негу сна. Сев на табурет, Мальгин, поставил портфель на колени, без долгих предисловий достал бумажник и положил на металлическое блюдечко пять сотен баксов. Барменша профессиональным движением смахнула купюры в карман фартука.

– Тебя где носило? – Надя сделала большие глаза. – Я все телефоны оборвала. Дома постоянно включен автоответчик, в твоей страховой шарашке бормочут что-то невразумительное. И вообще ты паршиво выглядишь, будто из больницы выписался…

Медников не пошел на обмен комплиментами. Надя облачилась в облегающую блузку с огромным вырезом, открывающим взорам посетителей чуть ли не всю грудь. Короткая юбчонка и полупрозрачный фартук, похожий на ночную сорочку завершали туалет. Он подумал, что бывшая жена выглядела уставшей, под глазами расплылась синева, которую не спрячешь даже под слоем пудры, а на шее обозначились морщинки, ночная барменша – это не для Насти. Да и судя по ее словам, работа на этой помойке укорачивала жизнь, но другой работы не подворачивалось. Или бывшая супруга не очень-то хотела ее найти.

– Был в командировке, – закрыл тему Мальгин. – У меня просьба. Я оставлю пакет, ну, что-то вроде бандероли. Возможно, за этой ним придет человек. В этом случае я заранее позвоню. Хорошо?

– Отлично. Нужна мне твоя бандероль, как собаке пятка.

Мальгин вытащил из портфеля перехваченный скотчем пакет, привстав, положил его с другой стороны стойки. Он знал массу недостатков бывшей жены, но знал и одно достоинство: если Надя что-то обещает, то свое обещание держит.

– А то я смотрю, что ты сегодня слишком щедрый, – Настя спрятала пакет под стойку и ткнула острым ноготком в карман фартука, где лежали баксы. – Если ты даешь алименты, то хочешь получить какой-то бесплатный бонус. Ты суешь свои бабки и тут же что-то просишь взамен: «Опусти письмо», «Передай посылку», «Позвони по этому номеру», «Запрись со мной в подсобке на десять минут, я хочу трахнуться» и так далее.

– Запереться в подсобке я не предлагал.

– Предлагал, просто не помнишь. Ты был пьян в тот вечер и тебе хотелось…

– Ладно, не уточняй. А то вгонишь меня в краску.

– Тебя, пожалуй, вгонишь в краску… Кстати, о подсобке. Мы сегодня закрываемся на час раньше. Будний день, мало посетителей. Мог бы меня проводить до дома. Страшно по улицам ходить одной и вообще…

– Извини, как раз сегодня не могу.

Мальгин не впервые слышал от Насти предложение проводить ее до дома после работы. Проводить, конечно, можно… Но зачем повторять пройденное и заводить отношения с женщиной, с которой давно расстался, с которой у тебя все пройдено, с которой прожил едва ли не половину жизни.

– Как всегда «не могу», – Настя не смогла скрыть разочарования. – Завел себе кого-нибудь?

– Некогда было. В последнее время дел много.

– Так я и поверила. В таком случае, мог на минуту притвориться любящим отцом, спросить о ребенке. Не опух бы, задав вопрос.

– Как там Ленка?

– Она, чтобы ты знал, работает в геологической партии под Петрозаводском. Комаров кормит. И это мучение продлится аж до середины октября. Пока Ленка не простудит себе все органы. Детородные. Ненавижу все эти геологические экспедиции.

– Чем-то надо жертвовать, чтобы поступить в институт, – оборвал Мальгин, говорить о дочери не хотелось, он чувствовал себя никчемным отцом. – Она мечтает стать геологом. И я рад за нее. За успехи и еще за то, что именно сейчас Ленки нет в Москве. Потому что… Погода тут паршивая. Хуже, чем в Карелии.

– Налить чего-нибудь?

– Я бросил пить.

– С сегодняшнего вечера до завтрашнего утра? Понимаю, с тобой приступы трезвости случались. Правда, не часто. И длились недолго.

– Выпью, чтобы тебя не раздражать. Сделай мне «Рио-Риту», дай пачку «Житана» и бутылку туземского рома. Знаю, что вы не продаете на вынос бутылками, но эту штуку трудно достать. А мне она нравится.

Настя повернулась в пол-оборота к бывшему мужу, плеснула в высокий стакан туземского рома, который цветом смахивал на жидкий чай, но в голову ударял тяжело, как кувалда. Добавила два сорта сока, каплю анисовой, бросила кубики подтаявшего льда. Размешав это дело соломинкой, поставила стакан на заляпанную винными пятнами стойку.

– Все. Теперь отваливай от бара. Ты мне всех клиентов распугал.

Мальгин устроился за столиком рядом с эстрадой, поставив на пол портфель с литровой бутылкой, и стал наблюдать за девушкой, вертевшейся вокруг шеста. Он сосал «Рио-Риту» и смотрел, как стриптизерша, на которой из одежды были только трусики, спустилась с эстрады, встала перед ним, выпятив грудь.

– Молодой человек, хотите, я для вас потанцую?

Девушка из новеньких и свеженьких. В прежние времена Мальгин не видел ее в «Зеленом такси».

– Конечно, – кивнул Мальгин.

Женщина сделала несколько телодвижений, качая в ритм музыки полноватыми бедрами и перебирая плечами. Танец почему-то не возбуждал желаний. Возможно, после второго коктейля ему захочется посидеть в этом прокуренном зале хоть полчаса, расслабиться и поглазеть на стриптизерш. Но Мальгин подумал, что Настя, наблюдающая за ним, чего доброго, решит, что он клеит девочку на ночь. Бывшую жену, ревнивую и злопамятную, лучше не заводить попусту, по крайне мере до тех пор, пока у нее хранится посылка. А теперь нужно встать и отправляться в район Таганки на квартиру Елисеева, потому что возвращаться домой не следует хотя бы из соображений безопасности. Он достал из кармана двадцать долларов, вытянув руку, сунул деньги в трусы девушки.

– Спасибо, милая.

Он представил себе, как стриптизерша, оказавшись одна в гримерной, стягивает с себя единственный предмет одежды и голяком ползает по полу, собирая и пересчитывая мятые купюры, выручку, половину которой обязана отдать менеджеру. Мальгин, не допив коктейля, покинул клуб той же дорогой, через служебный вход.

***

В заведении «Волшебная лампа», открытом двадцать четыре часа в сутки, посетителям предлагали жареных кур и бутылочное пиво. Стеклянный павильон, стоявший на отшибе от оживленных центральных улиц, не знавал наплыва посетителей и в обеденные часы, когда служивый люд выходил из контор в поисках удобоваримой пищи, а сейчас, глухой ночью, Мальгин оказался здесь единственным клиентом.

По дороге, уже подъезжая к дому Елисеева, он вспомнил, что во рту не было маковой росинки с самого утра, а холодильник хозяина квартиры наверняка пуст, поживиться будет нечем. Привычки начальника известны, пожалуй, всем сотрудникам службы безопасности «Каменного моста», которым доводилось обеспечивать «силовое прикрытие» его интимных встреч. Елисеев, встречаясь с любовницей один раз в неделю, по четвергам, всегда приносил с собой пакет с едой, ветчиной и сыром, да еще бутылку десертного вина, не слишком дорогого. Остатки ужина складывал в тот же пакет и отправлял в мусоропровод. Мальгин попросил водителя остановиться возле стекляшки с красивым названием «Волшебная лампа», сунул в потную лапу деньги и вышел из машины.

И вот он в пустом зале разглядывает заляпанную жирными пальцами карточку меню.

– Бифштексов нет, – повторил долговязый парень, официант, одетый в светлую рубашку и темные наглаженные брюки. – И не было.

– Но тут же написано…

– Это старое меню. Его с прошлой недели не обновляли. Есть только цыплята.

Официант принял заказ, что-то чирикнув в блокноте, и уже через пару минут составил с подноса на стол бутылку пива, прожаренного до черноты цыпленка, сдобренного томатным соусом, овощной салат с помидорами и тарелку с хлебом.

– И еще есть пироги, – официант, распахнув пасть, сладко зевнул. – Сегодняшние. То есть уже вчерашние.

– Тащи, – кивнул Мальгин.

– Остались только с капустой, и они немного того… Подгорелые. Но, в принципе, есть можно.

– Все равно, тащи. Тебе бы в рекламном агентстве работать. С такими талантами можно впарить покупателю любую гадость. Даже подгоревшие пироги.

– Вы думаете?

– Тут и думать нечего.

Официант не улыбнулся, отупев от одинокого ночного бдения, он туго понимал шутки. Все хозяйство «Волшебной лампы» неожиданно свалилось на него, не спавшего уже вторую ночь. В полночь старик, исполнявший обязанности повара, снял с себя фартук, без всяких объяснений закрылся в служебном помещении, повалился на диван и громко с присвистом захрапел. Охранник, попавший в ночную смену, пересидел повара на полчаса. Отгадав пару кроссвордов, сказал, что перекурит, вышел за порог и бесследно растворился во мраке ночи.

***

Засыпая на ходу, парень поплелся греть пироги в микроволновке. Наклонившись к тарелке, Мальгин укусил цыпленка, оказавшегося твердым и жилистым, будто до убоя его кормили измельченной резиной и опилками. Оторвав кусок мяса, налил в стакан пива, разломил и отправил в рот хлебный мякиш. По окнам закусочной забарабанили крупные дождевые капли, черная плоскость асфальта заблестела, отразив круги горящих уличных фонарей. Только этого дождя не хватало для полноты ощущений.

Мальгин, усвоивший привычку сидеть лицом к входной двери, поднял голову, когда в зал вошли два мужчины. Остановились на пороге, молча оглянулись по сторонам, будто выбирали столик. Со стороны могло показаться, что усталые путники, застигнутые непогодой, завернули на огонек, чтобы по братски разделить бутылку водки и жилистого цыпленка. Продолжая работать зубами, Мальгин исподлобья поглядывал на посетителей, застывших у двери, словно часовые на посту. Лет тридцать или около того, средней комплекции. Один в сером костюме и черной рубашке, волосы длинные, вьющиеся. Другой мужчина был одет в короткую кожаную куртку и спортивные штаны. Мальгин ничего не знал об этих людях, видел их впервые в жизни, но опасность почувствовал кожей. Ему-то без очков видно, что эта парочка очутилась здесь не для того, чтобы раскроить бутылку.

Не поднимая головы, он скосил глаза за окно. Под крыльцом забегаловки топтались еще два парня, один очень плотный, в спортивном многоцветном костюме, другой высокий, в черных джинсах и голубой ветровке. Метрах в двадцати ниже по улице появился темный джип с выключенными габаритными огнями, номеров не разглядеть.

Налегая на цыпленка, Мальгин подумал, что пистолет сзади, под брючным ремнем. Оружие готово к стрельбе. Остается только вытащить ствол, выключить предохранитель и нажать на спусковой крючок. Посетителей отделяли от его столика полтора десятка шагов, с этого расстояния он не промахнется. Чтобы уложить этих парней хватит двух с половиной секунд. А дальше можно действовать по обстановке. Но начинать пальбу просто так, руководствуясь бессознательным чувством опасности, нет, это уже из области психопатии. Пуля – самое крайнее, последнее средство защиты, когда все другие способы спасти жизнь уже исчерпаны.

Мужчины, осмотревшись, поняли, что в зале никого нет, можно действовать. Не сговариваясь, они двинулись к Мальгину, остановились перед столиком. Мальгин сделал вид, что увлечен едой и не замечает присутствия посторонних людей.

– Эй, хватит жрать, как свинья, – сказал мужчина в сером костюме. – Надо выйти на воздух, побазарить.

Корочкой хлеба Мальгин слизнул томатную подливку с тарелки. Ясно, эти парни тут не для того, что его пристрелить, иначе бы действовали по-другому. С ним просто хотят поговорить. Вежливо побеседовать. Как поговорили с Онуфриенко в брошенном гараже. Возможно, Мальгина ждет худшая участь. Он будет умирать по маленькому кусочку, долго и больно. Двое, трое суток…

– К тебе обращаются, – человек в куртке тронул Мальгина за плечо.

– Ко мне? – Мальгин вытянул из пластикового стаканчика салфетку и вытер пальцы. – Это вы мне?

Мужчина в кожанке расстегнул «молнию» куртки. Кажется, он собирался вытащить пушку или перо.

– Тут других дураков тут нет. Только ты.

– Что вы хотите? – прикидывая, как лучше действовать, Мальгин выгадывал время.

– Чувак, не заставляй меня дергаться…

– Вам нужны деньги? – Мальгин изобразил испуг: полуоткрытый рот, дрожащие щеки, глаза навыкате. И подумал, что его актерские способности плохо развиты, играет он не слишком убедительно. Мальгин поднялся.

– Я отдам все…

– Портфель на стол. И расстегни его.

– У меня есть деньги. Бумажник в левом кармане. Я все отдам…

– Ты что совсем тупой? – мужчина в сером костюме сжал кулаки. – Ты полный кретин, завернутый на всю голову? Или как?

– Я просто… В моем бумажнике…

– Ты просто говно собачье. Урод недоделанный. Тебе, сука, говорят: портфель на стол.

Мальгин наклонился, поднял портфель. Поставив его на стол, неверной дрожащей рукой открыл замок. Мужчины наклонились к раскрытому портфелю. Этой секунды хватило, чтобы схватить со стола недопитую бутылку с пивом. Короткий замах, и бутылка разбилось о лоб мужика в кожанке. Пиво и мелкие осколки стекла брызнули по сторонам. Из-под куртки вывалился и полетел на пол пистолет ТТ. Трудно таскать большую пушку в штанах без ремня и с парой маленьких карманов.

Человек опустился на колени, затем боком повалился на пол, прижимая ладони к лицу. Из-под пальцев бежал кровавый ручеек. Рассечение от одного глаза до другого. Мальгин сделал отмашку рукой, норовя проехаться розочкой от бутылки по глазам парня в костюме. Но тот сумел увернуться, отклонив корпус назад, отступил на шаг и сунул руку за пазуху. Мальгин вскинул ногу, целя в коленку, но попал каблуком ботинка в бедро. Удар вышел смазанным. Противник охнул от боли, но устоял на ногах, оскалил зубы. Он не был высоким специалистом в кулачном бою, но не был и новичком. Мальгин подумал, что главное в его положении удержать противника на дистанции, не подпустить близко, не пойти на размен ударами. Если он пропустит пару мощных тычков кулаком в грудь, все кончится совсем плохо. Не сросшиеся ребра разорвут легкие и, может статься, из этой забегаловки санитары вытащат его вперед копытами.

Противник замахнулся правой, целя растопыренными пальцами в глаза или основание носа Мальгина. Но тот заблокировал удар и пошел на небольшую хитрость. Качнул корпусом влево и ударил левой. Кулак пошел снизу вверх и врезался в высоко поднятый подбородок противника. Человек вскрикнул, теряя равновесие, отступил, поскользнувшись на скользком кафельном полу, растянулся во весь рост. Кажется, он прикусил язык.

Мальгин бросился к двери, ведущей в служебное помещение, к той самой двери, за которой скрылся долговязый официант, на бегу перевернул стол. Он дернул на себя металлическую ручку. Толкнул дверь плечом. Но она не поддалась. Ясно: официант, возвращаясь в зал с тарелкой разогретых пирогов, услышал возню, звон бьющегося стекла и, испугавшись, заперся в служебном помещении.

– Сука, – Мальгин застыл на месте, оценивая обстановку.

Парни, что топтались у крыльца, не сразу поняли, что в зале начался кипеш, а, поняв, рванулись вверх по ступенькам. Через пару секунд они уже проскочили входные двери. Мальгин бросился назад, в зал. Мужчина в сером костюме уже сидел на полу, и стонал, обхватив голову руками. Пробегая мимо, Мальгин врезал ему в лицо подметкой ботинка. Два амбала, дали своему противнику короткую фору, слишком долго соображая, как им действовать. С расстояния в пять метров Мальгин запустил в парней стулом, перемахнул прилавок, через секунду очутился в узком лабиринте темных и узких коридоров. Натолкнулся на стену, на запертую дверь… Кинулся вперед и столкнулся с официантом, сбив парня с ног.

Когда началась потасовка в зале, официант, действуя по инструкции, запер служебную дверь, погасил свет в служебных помещениях и, прижавшись спиной к стене, вытащил из кармана мобильный телефон. Он набирал номер милиции, но пальцы почему-то попадали не на те кнопки. Приходилось давать отбой и все начинать с начала.

Мальгин, наклонившись, нащупал плечи официанта, рванул на себя, поставил на ноги.

– Дверь, где дверь? – прохрипел Мальгин, раздавив каблуком трубку мобильного телефона.

Но малый то ли не узнал в темноте знакомого посетителя, то ли просто онемел. Размахнувшись, Мальгин влепил ему пощечину. Но это не подействовало. Официант, окончательно потеряв дар речи, промычал что-то невразумительное и впал в ступор. Мальгин оттолкнул официанта с дороги, тот полетел куда-то в темноту, сбивая спиной какие-то кастрюли и судки. Мальгин ощупью нашел заднюю дверь, оказавшуюся незапертой, толкнул ее, спрыгнул с крыльца. И, обогнув павильон, дернул вверх по улице.

С непривычки бежалось тяжело, будто на спине был рюкзак, плотно набитый кирпичами. Дыхание сбивалось, на лбу выступила горячая испарина, а боль, пронизывая правую ногу, напоминала о еще не зажившем колене.

Ноги уносили Мальгина все дальше от «Волшебной лампы».

Где он допустил ошибку? С какого момента эти парни следили за ним? Где взяли след? У дома, где же еще… Его пасли с того самого момента, когда он вышел из подъезда своего дома и отправился в «Зеленое такси». Но там в зале никого из этих субчиков не было, иначе Мальгин срисовал своих обидчиков. У него профессиональная зрительная память. Выходит, его ждали на улице. Иного варианта нет. Мальгин вошел в клуб с портфелем, не пустым, увесистым портфелем. И вышел с ним же, унося с собой туземский ром. Он очень разочаровал этих мальчиков, когда открыл портфель и показал им не документы, а литровую бутылку какой-то бормотухи.

Пробежав метров пятьсот по пустой улице, Мальгин бросил короткий взгляд за спину. За ним никто не гонится, это плохой знак. Просто так эти парни не отступятся, не оставят его. Мальгин прибавил обороты. И уже через несколько секунд увидел впереди себя на асфальте собственную тень, двоившуюся в свете автомобильных фар. Его преследователи вот-вот догонят его, потому что оседлали свой джип. Значит, нужно лишить их этого преимущества. Мальгин, едва не пробежав поворот, свернув с улицы, нырнул в пространство между домами, узкий переулок, заставленный машинами.

Он слышал, как заскрипели тормоза, джип резко повернул, не вписавшись в поворот, ободрал какую-то машину, врезался левой стороной в контейнер с мусором, перевернув его на бок, и остановился. Хлопнули дверцы, Мальгин услышал внятную матерщину.

К счастью, он неплохо знал этот район. Он пересек сквер и побежал по темному двору вдоль пятиэтажных домов, спящих, с темными окнами. Каблуки стучали по асфальту. Мальгин подумал, что этих ботинках хорошо драться, у них узкий и твердый рант, одно верное попадание, и ломаешь противнику голень или выбиваешь колено. Но нет хуже бегать в такой обуви, подметки скользят, а каблуки стучат по асфальту так, что топот слышан на соседней улице. И сбросить обувь нельзя, не босиком же бегать. Мальгин слышал, как колотится сердце, как дыхание рвется из груди. Дождевые капли били в лицо, за спиной слышались голоса и топот ног.

Значит, он так и не оторвался от погони.

Глава шестая

Каблуки стучали по асфальту. Шел дождь, шумели мокрые тополя. Мальгин бежал и бежал вдоль темных пятиэтажек, все чаще оглядываясь назад. Погоня не отставала. Его преследовали трое мужиков, к тем двум, что караулили его у входа в «Волшебную лампу», а затем ворвались в зал, присоединился еще один тип, видимо, и водитель разбитого джипа.

На бегу Мальгин искал и не мог выбрать подходящий подъезд, в который нужно нырнуть. Подъезд мог оказаться его спасением, но, ошибись он с выбором, мог превратится в смертельную ловушку. Мальгин медленно расчетливо сбавлял темп, сокращая расстояния между собой и бегущим впереди всех амбалом в спортивном костюме. Двести метров… Сто восемьдесят… Еще ближе… Преследователям должно казаться, что их будущая жертва выдохлась, Мальгин уже на последнем издыхании, почти в отключке и вот-вот упадет. Обессиленный, едва живой после сумасшедшего бега, этот придурок не придумал ничего лучшего, как забежать в парадное. Очутившись в подъезде, он станет барабанить, звонить в двери спящих жильцов в тщетной надежде, что какая-то добрая душа вызовет ментов. А те, разумеется, приедут уже через пять минут и спасут его. Наивный расчет. Но утопающий хватается за соломинку.

Тем временем его достанут, вытащат из укрытия, немного потопчут, свяжут руки, сунут в пасть грязную тряпку. А потом спокойно подгонят джип и повезут в какой-нибудь брошенный гараж или на пустующую дачу, чтобы спокойно разобраться с падлой по существу. И на том точка. План этих бандюков ясен и прост, но они не представляют себе, какие козыри держит в рукаве Мальгин. И сейчас его сдача.

Наконец он увидел то, что хотел увидеть. Распахнутая настежь дверь парадного, окно на втором этаже, точно над козырьком, приоткрыто на ширину ладони, света на всех этажах нет. Мальгин свернул направо, влетел в подъезд, прыгая через две ступеньки, оказался на площадке между первым и вторым этажом. Времени на то, чтобы выполнить задуманное, в обрез. Все по секундам. Поставив подметку на радиатор, Мальгин зацепившись рукой за стояк отопления, встал на батарею обеими ногами, потянул на себя створку окна. Забравшись на подоконник, спрыгнул на козырек подъезда. Поднял руку, привстал на цыпочки и прикрыл окно. Через мгновение он распластался на бетонной плите, мокрой от дождя.

Топот ног внизу, невразумительные ругательства, какая-то возня, плевки и новые ругательства. Все в порядке, он успел сделать главное.

– Говорят тебе, он сюда забежал, в подъезд.

– Но я видел…

– Да пошел ты, кофемолка. Он здесь.

Человек говорил медленно, низким, срывавшимся на хрип голосом. Налетел ветер, зашумели деревья, слова сделались тихими, неразборчивыми. Видно, кому-то эта пробежка сорвала дыхалку, выжала ведро пота. Мальгин медленно пополз к краю плиты. Теперь он лучше слышал людей внизу.

– Коля, ты останешься здесь. Паша, ты со мной. Поднимемся наверх, рубль за сто, он сидит на чердаке. Обгадился от страха и ждет, вонючка. В крайнем случае, если он ломанется на прорыв, стрелять этому хрену по ногам… Не в башку, не по яйцам. Только по ногам.

– Ясный хрен, по ногам, – отозвался кто-то из слушателей.

– А если у него тут квартира? Или кто знакомый живет?

– Да нет у него тут никакой квартиры. Он просто подыхал на бегу. Ноги уже заплетались. Это же видно было. Блин, темно, как у негра в… И фонарика нет.

– У меня зажигалка.

Затаив дыхание, Мальгин слушал разговор и чувствовал, что брюки и рубашка на животе уже промокли насквозь. Дождевые капли падали на затылок и шею, капали с подбородка, волосы повисли мокрыми сосульками. Послышались шаги. Значит, двое вошли в подъезд. Лифта в доме нет. На чердак они станут подниматься медленно и осторожно, шаг за шагом, пролет за пролетом, этаж за этажом. У него в запасе есть время. Не так, чтобы много времени, две, возможно, три минуты. На обратной дороге, побывав на последнем этаже, убедившись, что и там пусто, его преследователи наверняка заметят чуть приоткрытое окно между вторым и третьим этажом, что-то решат для себя.

Мальгин подполз к самому краю бетонной плиты, свесил голову и глянул вниз. Слава богу, Колей, оставленным на шухере, оказался не тот мордоворот в спортивном костюме. Этот нормальной комплекции, среднего роста. Голубая ветровка, темные штаны. Стоит лицом к двери подъезда, переминаясь с ноги на ногу. В руках нет пушки. Он спокоен, уверен в себе и своих приятелях. Мальгин считал секунды. Сейчас парочка миновала первый этаж. Поднялась на второй. Осмотрели лестничную клетку, убедившись, что там ни души, стали подниматься выше. Николай вытащил сигареты, стал шарить по карманам в поисках зажигалки.

Пора. Готовясь к прыжку, Мальгин отжался руками от бетонной плиты, согнул корпус, подобрал колени к животу. Внизу вспыхнул оранжевый огонек зажигалки, Николай втянул в себя сигаретный дым. Мальгин прыгнул. Приземлившись, как и рассчитывал, на носки, все же не удержал равновесия, плюхнулся задом в лужу. Но тут же вскочил на ноги, рванулся вперед. Николай успел повернуть голову, стараясь понять, что за возня происходит за его спиной.

Но Мальгин уже разогнал кулак по траектории и всадил его в цель. Это был тяжелый прямой удар в голову, удар, который не оставил противнику ни единого шанса. Сигарета вывалилась изо рта, Николай, не успев сказать «ох» отлетел на метр вперед, брыкнув в воздухе ногами, тяжело повалился на асфальт. Перевернулся на спину и захрипел. Через мгновение Мальгин, расставив ноги, оседлал противника, сжав бедрами грудную клетку, от души приложил кулаком справа и слева. И опять справа. Бух, бух… Удары были глухими и тяжелыми. Голова Николая моталась из стороны в сторону, словно у китайского болванчика. Мальгин занес руку, но остановился.

Теперь из груди Николая выходило не человеческое дыхание, а тяжелые хрипы, будто он с переломанными шейными позвонками болтался на веревке, плотно сдавившей артерии, и переживал последние минуты агонии. Мальгин сунул ладонь под голову Николая, ощутив пальцами кровь, горячу и липкую, как смола. Кажется, этот малый, падая, саданулся затылком или виском об узкую полоску бордюрного камня, которым выложен прямоугольник возле подъезда. Неудачное падение. Хуже не бывает. Мальгин вытер испачканную кровью ладонь о голубую ветровку Николая.

Наверное, те двое, что зашли в подъезд, уже добрались до верхнего этажа и теперь собираются идти обратной дорогой. Николай хрипел все тише, дыхание сделалось поверхностным, едва ощутимым. Фиолетовые зрачки глаз закатились под лоб. Мальгин нерасчетливым ударом убил человека, который весил на десять килограммов меньше его, человека, не готового к активному сопротивлению. Врезал так, будто в его кулаке была зажата тротиловая шашка или граната, – насмерть. Ночная пробежка закончилась мокрухой.

Теперь нужно, не мешкая лишней секунды, убираться отсюда, и подальше. Мальгин, расставив ноги, продолжал сидеть на своей жертве. Он расстегнул «молнию» голубой ветровки, запустил руку под куртку. Нащупав бумажник, вытащил его и сунул в карман пиджака. Больше ничего нет. Встав на ноги, Мальгин наклонился, обшарил брюки умирающего. За поясом пистолет ТТ, есть еще выкидной нож. К черту пистолет. И нож к черту. А вот какие-то бумажки, затрепанные, старые. Мальгин переложил их в свой карман, прислушался. Кажется, на лестнице слышны шаги и тихие голоса. Спускаются…

Он рванулся вперед, в темноту сквера, разбитого перед домом, продрался сквозь колючие мокрые кусты, чуть не грохнулся на землю, наступив на пустую бутылку, но чудом удержался на ногах. В этом сквере, кочковатом и темном, не долго и ногу сломать. Но бежать по асфальту нельзя, его выдаст топот каблуков. Мальгин знал, что преследовать его не станут. Не рискнут, потому что жизнь у человека только одна. Натолкнутся на тело своего товарища, и отпадет охота гоняться за опасным противником. Теперь, изменив направление, Мальгин бежал не в темноту спящих дворов, а к улице, к свету. Отсюда, если взять напрямик, два-три квартала до нужного дома, считай, рукой подать.

***

Остаток ночи Мальгин провел на кухне Елисеева. Стянув с себя грязную одежду, он постирал брюки и рубашку в ванне и пристроился за столом у окна. Он пил кисловатый растворимый кофе, наблюдал, как занимается мутный рассвет, а ветер треплет мокрые деревья. Во время их последней встречи следователь Владимир Закиров пообещал, что Мальгина прихлопнут бандиты, как только тот вылезет на белый свет из ведомственной больницы. Этому Закирову надо не штаны протирать за конторским столом, а предсказывать судьбу за деньги, он быстро разбогатеет, потому от клиентов не будет отбоя. Накаркал. Все сбывается.

Но остается вопрос: кому это нужно, кто создает Мальгину новые проблемы? Версию о том, что Витя Барбер натравил на него своих дружков, отпадает. В этих действиях нет ни логики, ни смысла. Какими ценными сведениями располагает Мальгин, что он знает такого, чего бы не знал сам Барбер? Витя хочет убрать нежелательного свидетеля? Избавиться от человека, принимавшего участие, руководившего его побегом с зоны? Опять не клеится. Так свидетелей не убирают, за ними не колесит по городу, не гоняется по дворам толпа вооруженных мордоворотов. Эти проблемы решают парой выстрелов в подъезде или взрывным устройством, заложенным под сидение автомобиля. Да и никто, кажется, не собирался мочить Мальгина в той забегаловке «Волшебная лампа» или на улице. С ним пытались поговорить, его хотели оставить живым, по крайней мере, до поры до времени. Ясно, что Барбер здесь ни при чем.

И снова тот же вопрос: кому нужны жизнь или смерть Мальгина? Ответ он пытался найти, копаясь в карманах умирающего человека. Что в итоге? Кожаный бумажник с потертыми углами, набитый мелкими купюрами. В одном из кармашков водительские права на имя некоего Трубина Леонида Евгеньевича, тридцати одного года от роду, уроженца и жителя Москвы. Не имя – пустой звук. Этого типа Мальгин прежде в глаза не видел. Чем занимался этот Трубин, на кого работал и чей заказ выполнял прошлой ночью? Ответов нет. Бумажки, из кармана брюк, оказались квитанцией на ремонт видеомагнитофона «Панасоник», сданного в фирменную мастерскую, и счетом из ресторана «Якорь». Там господин Трубин ужинал неделю назад. Сумма весьма скромная, видимо, в еде и выпивке покойный не позволял себе излишеств, то ли берег спортивную форму, то ли просто был экономным человеком, считавшим каждую копейку. Как знать. Ведь самого Трубина об этом уже не спросишь.

Ясно одно: совершив неумышленное убийство, Мальгин здорово осложнил свое существование. Теперь друзья Трубина будут искать его с удвоенной энергией, чтобы поквитаться, заплатить кровью за кровь. Надо исходить из худшего: рано или поздно они узнают адрес квартиры Елисеева, и нагрянут сюда. На это уйдет время. Два-три дня можно жить спокойно, а там придется менять лежбище.

Больше думать не о чем. Мальгин, решив, что не помешает подремать пару часов, отправился в спальню, стащил шелковое покрывало с огромной кровати с высокой белой спинкой, повалился поперек нее и, закрыв глаза, досчитал до тысячи, а потом начал отсчет в обратном порядке, дошел до нуля, но не сонливость не приходила. Мягкая подушка, в которой глубоко тонула голова, насквозь провоняла женскими духами, удушливым восточным запахом, от которого начинала побаливать голова. Застоявшийся воздух был пропитан ароматом сандалового дерева, персиковой косточкой и миндалем. Видимо, любовница Елисеева обожала всякие восточные благовония, а в постель ложилась, предварительно сполоснув голову в тазике с духами. Мальгин встал, распахнул настежь форточку и снова грохнулся на кровать, пружины, едва не лопнув, запели на разные голоса.

Он лежал, слушал шум дождя, понимая, что заснуть не удастся.

***

Такие же ненастные дождливые дни стояли прошлым летом под Иркутском. В просторной избе, где адвокат Левин и Мальгин сняли комнату с двумя железными кроватями и облупившимся от полировки зеркальным шкафом, других постояльцев не было. Старуха хозяйка баба Нюра, по натуре жадина и стяжательница, ломила такую цену, будто предлагала постояльцам не убогую комнатенку, а пентхаус «Метрополя». Зато бабка не докучала лишними вопросами и подолгу отсутствовала в доме.

Каждое утро Мальгин и Левин встречали возле зонной вахты, ожидая свидания с Витей Барбером. Возле КПП толпились женщины, матери и жены зеков, получивших разрешения на длительные личные свидания с мужьями и сыновьями, сидевшими за колючкой. Ровно в семь на крыльцо выходил хмурый прапорщик, пришпиливал кнопками к доске объявлений список лиц, которым свидание разрешено уже сегодня. Фамилии Левина и его помощника Клинцевича в списке не значились. Юрист пытался ускорить события, переговорив с прапорщиком, но тот отвечал, что всему свой черед, сообветствующая бумага подписана, но от заместителя начальника колонии по режиму не поступало устного приказа насчет Левина. Ждите. Потратив утро без всякой пользы, возвращались в избу на окраине поселка, где хозяйка встречала их сковородой картошки, пережаренной с луком, и вопросом, выпьют ли гости с утра ее самогонки. Мальгин пить отказывался, Левин проглатывал стакан и отправлялся в комнату доглядывать ночные кошмары.

Лагерное начальство, чтобы предотвратить торговлю водкой на зоне, своим волевым решением ввело в поселке сухой закон. Этим подарком судьбы пользовалось все местное население, толкавшее самогон собственного производства солдатам, вольняшкам, работавшим на зоне, и приезжим, всем без разбора. Бабка тоже не оставалась в стороне от малого бизнеса. Перед полуднем, когда в поселок прибывал единственный рейсовый автобус из районного центра, она, заталкивала в корзинку несколько поллитровок с бумажными затычками, заботливо укрывала их платком и отправлялась куда-то, чтобы вернуться уже под вечер с пустой кошелкой. Время от времени возле автобусной остановки на самогонщиков устраивали настоящие облавы, в такие дни старуха приходила рано, вся в слезах. Ворочая в печке чугуны и переливая из емкости в емкость подошедшую брагу, она стонала и жаловалась на радикулит и скудную копеечную жизнь.

Неряшливую стряпню, что бабка ставила на стол вечером, Мальгин кое-как засовывал в себя, но Левин потреблять категорически отказался. Он завтракал и обедал в чайной, расположенной на центральной площади поселка. Там же помещался единственный на всю округу очаг культуры, тесный зал, что-то вроде клуба, где вечерами крутили по видику не боевики, а эротико-порнографические фильмы, выпущенные на каких-то подпольных киностудиях и купленные в Иркутске. С наступлением сумерек зал до отказа набивали солдаты срочники, охранявшие зону и попавшие в увольнение, и местные подростки, не достигшие шестнадцати лет. Левин, совершенно ошалевший от вынужденного безделья, проливных дождей и бабкиного самогона, надевал длинный плащ и таскался в клуб ежедневно, как на работу, просиживая там до темноты. Возвращался разочарованным и опустошенным.

Он съедал пару булок, купленных в чайной, ложился на койку и долго глядел в потолок мутным взором. В комнатах витал густой самогонный дух. Бабка на своей половине гремела ведрами с брагой.

«Нет, больше смотреть порнуху не пойду. Куда мне деваться со своими неудовлетворенными желаниями после этих фильмов?» – обречено вздыхал Левин. «Ну, так не ходи», – отвечал Мальгин. «Не ходи… А хрена тут тогда делать? – взрывался Левин. – Свидания с Барбером не дают. И сколько еще нам ждать, чтобы я с тоски удавился? Сутки, неделю, две? Не известно. Нет, так жить не возможно… Сил нет так жить. А свободную бабу тут не найдешь. Не купишь ни за деньги, ни за подарки. Мужиков в поселке в три раза больше, чем баб. Даже в четыре, в двадцать четыре. Что поделаешь… Перекосы демографии». «Ну, баба – это не проблема, было бы желание», – ответил как-то Мальгин. Выслушав это сообщение, Левин даже поднялся с кровати и пересел на стул.

«Но сначала хочу, чтобы до тебя дошла одна штука, – стал объяснять Мальгин. – Здесь провинция. Старая добрая провинция. Тут много богатых, достойных подражания традиций. Ну, скажем, если ты пригласил женщину в чайную или даже на просмотр эротического фильма, прошелся с ней вокруг клуба, то…» Мальгин выдержал драматическую паузу. «Что „то“?» – переспросил адвокат. «То обязан на ней жениться. Такова традиция». Мальгин заржал по лошадиному. Левин обиделся всерьез. «Пошел ты со своими смехуечками», – он сновал лег, отвернулся к стене и накрылся с головой пропахшим самогоном ватным одеялом. Адвокат очень болезненно воспринимал остроты, касавшиеся женитьбы или разводов. Как считал Левин, во всех его жизненных бедах и неудачах виноваты бывшие жены, корыстолюбивые жадные суки, пустившие его по миру.

На следующий день они в который раз не получили свидания с Барбером. Пережив еще одно душевное расстройство, юрист не двинул в клуб, как обычно, а заменил культпоход большой бутылкой бабкиного самогона и нажрался, как свинья. Ночью часто выходил на крыльцо, вставал на колени и блевал сверху на грядку с укропом. Дело кончилось тем, что Левин, совершая очередной рейс, упал в сенях, споткнувшись о ведро с брагой, до крови рассек правую бровь и поставил фонарь под глазом.

***

Эти дни, заполненные дождями, пьянством Левина и бесконечным ожиданием, не прошли впустую для дела. Мальгин тайно встретиться с неким Алексеем Васильевичем Дикуном. Встреча происходила недалеко от центральной поселковой площади, на задах так называемого клуба, когда народ уже разошелся по домам, а Левин, набравшись самогона, храпел в бабкином доме.

Мальгин убедился, что зона кормит много вольного люда. Одним из таких вольняшек, устроивших свою жизнь и быт по соседству с колонией, был и Дикун, мужик лет пятидесяти пяти. Худой, среднего роста, с большой плешиной, светящейся в темноте, как молодая луна, он одевался словно лагерник, в старую телогрейку, во многих местах по неаккуратности прожженную сигаретой, брезентовые штаны и кирзовые стоптанные сапоги с обрезанными голенищами. Дикун работал в столярном цехе при зоне мастером производственного обучения, получал приличную зарплату, имел множество приработков на стороне, но денег, разумеется, не хватало. Он не только ведал учебным процессом, но также закупал мебельную фурнитуру и реализовывал готовую продукцию мелким оптовикам, завышая расценки на мебель, разницу клал в карман. Впрочем, все его приработки казались лишь мелкими хлебными крошками в сравнении с тем жирным куском, что сейчас сам падал в руки.

Барбер близко познакомился с Дикуном несколько месяцев назад, прощупал его, убедившись в патологическом корыстолюбии мастера, предложил ему честную сделку: помогаешь мне с побегом, и мой человек платит тебе двадцать тысяч долларов за пустяковую услугу. Никакого риска. Половина денег на руки дают вперед, и не твоя забота, выгорит дело или накроется одним местом. После долгих мучительных торгов, которые продолжались неделю, Дикун согласился рискнуть за двадцать шесть тысяч долларов.

Разговор проходил почти в полной темноте, возле клуба горел единственный на всю округу фонарь. Лил дождь, возле зоны лаяли и выли сторожевые собаки. Мальгин передал пачку денег. Дикун, светя фонариком, долго мусолил купюры, считал и пересчитывал, глядел на свет. Наконец засунул их под телогрейку, стер ладонью с лысины капли влаги и сказал: «Вы бы прибавили штуку. Ну, нехорошая это цифра – тринадцать. Нет, я не суеверный, но все-таки. И у меня четверо детей, жена сильно болеет. Лежит бедная, не встает уже месяц. На одних лекарствах разорился». Дикун по своему обыкновению врал, детей у него было двое, а жена вторые сутки как уехала в Иркутск на толкучку за обновками. Разговаривал он тихим придушенным голосом, с жалобной нотой. Мальгин, разумеется, не поверил ни единому слову мастера, но торговаться не стал, полез в карман и отслюнявил еще пять сотен.

«А вы меня не обманите? – снова стал канючить Дикун. – Со второй частью суммы не получится накладки? А то знайте наперед, что я вас лично вместе с Барбером заложу. Первым заложу. Далеко уехать не успеете. Напишу объясниловку, так и так: угрозами заставили пособничать. Детей моих единоутробных хотели жизни лишить. Мне что? Как с гуся вода. Выговор по работе объявят. Потому что хорошего мастера по мебели во всей округе не найдешь. А факт получения от вас денег, он не доказанный. Я-то утрусь. А вам вилы выйдут, зона». «Все твое будет, как Барбер обещал», – ответил Мальгин, он знал, что Дикун не получит больше ни копейки и, разумеется, не станет стучать, потому что в противном случае сам приземлится на нары. Завершив денежные счеты, перешли к делу, уточнив, что и как должен сделать мастер в день побега. Разошлись заполночь довольные друг другом.

Еще одним участником операции был Карен Рубенович Мурзаян, водитель хлебного фургона, тридцатилетний уроженец Степанакерта, неизвестно каким ветром занесенный в сибирскую глухомань. О Мурзояне было известно не так уж много: семьи родственников в этих краях у него нет, не судим, не наркоман. Аппетиты Мурзояна, рисковавшего больше других, оказались куда скромнее, чем у мастера Дикуна. Водитель «ЗИЛа» получал вперед десять штук и на том остановка.

В назначенный срок он должен, как обычно, привезти на зону свой хлебный фургон, поставить его под разгрузку возле столовой и ждать, когда рабочие кухни вытащат хлеб, а затем перенесут обратно в грузовик пустые поддоны. Своей пекарни ни на зоне, ни в поселке не было. Хлеб привозили из населенного пункта, расположенного в двадцати с лишним километрах от колонии. Половину хлеба разгружали возле сельского магазина, другая половина уходила на зону. Фургон «ЗИЛ», на котором шоферил Мурзаян, принадлежал пекарне, что не мешало водителю распоряжаться грузовиком, как своей собственностью, выполнять за деньги или за конфискованный самогон мелкие поручения начальства колонии. Случалось, он перевозил на «ЗИЛе» готовую мебель или заготовки, сработанные в мастерских. В день побега, в полупустую машину по просьбе Дикуна должны были загрузить несколько кухонных «пеналов», табуретки и скамейки, чтобы затем вывезти это добро в Иркутск, в хозяйственный магазин при рынке.

Барбер, год назад пристроившийся на хлебную должность рабочего при кухне, сначала спрячется за пустыми поддонами из-под хлеба. А позже, когда грузовик переедет с жилой зоны на производственную и развернется погрузка мебели, в общей суматохе и спешке, переползет в один из «пеналов» и закроется в нем. Место в кабине рядом с водителем займет Дикун. Машины, въезжающие на территорию колонии и покидающие ее, обыскивают на КПП, в так называемом шлюзе, пространстве между двойными воротами. Этот шмон давно превратился в пустую формальность. Мурзояна, который доставлял в колонию хлеб в течение двух с половиной лет, там хорошо знали, ему доверяли, присутствие Дикуна, часто вывозящего свою мебель в город, должно окончательно усыпить бдительность контролеров. В пиковом случае с мастера и водителя взятки гладки: все концы они повесят на Барбера, мол, зек сам залез в фургон и спрятался в шкафчике.

Беседа Мальгина с водителем «ЗИЛа» состоялась под вечер следующего дня возле почты. Промозглый дождь превратил дороги в месиво из грязи, над дальними сопками мерцали отблески молний, но все это не омрачало приподнятого настроения Мурзояна. Получая деньги, он, не скрывая радости, улыбался, рассказал пару старинных анекдотов и даже предложил московскому гостю хлопнуть стакан самогона. «Спасибо, у нас хозяйка свой первач делает. Высшего сорта», – отказался Мальгин. Казалось, Мурзаян, уже подкопивший деньжат, готов был, нарушив все обязательства, тут же вспорхнуть, пушинкой улететь в какие-нибудь далекие теплые края, где много моря и солнца, куда милиция не дотянет свои длинные руки. После побега Барбера он так и поступит, бесследно исчезнет, растворится в человеческом море, а пустой фургон «ЗИЛ» милиция обнаружит в Иркутске на проспекте Победы.

Еще через пару дней наконец разрешили свидание с Барбером. Встреча проходила в небольшом одноэтажном доме, стоявшим рядом с КПП, в комнате свиданий, больше напоминающей тюремный следственный кабинет. Здесь же присутствовал невыспавшийся прапорщик, заняв стул у окна, он положили ноги на подоконник и, чтобы не заснуть, стал лузгать семечки, сплевывая шелуху в бумажный кулек. Левин разложил на столе перед Барбером документы, уже оформленные в Москве, дарственную, где не хватало только подписи теперешнего хозяина земельного владения, а также план дома и дачного участка. Мальгин, не понимавший, в чем заключается роль помощника адвоката, дублировал вопросы, которые задавал Левин и с умным видом что-то чирикал в блокнотике.

«Значит, сад – это тридцать стволов плодовых деревьев? – задал очередной вопрос Левин. – Так указано на плане участка». «Именно тридцать стволов?» – переспросил Мальгин. – Не больше и не меньше?" Услышав слово «стволы» прапор вздрогнул на своем стуле, убрал ноги с подоконника, стал внимательно прислушиваться к разговору и приглядываться к юристу. «Раз на вашей картинке тридцать деревьев, значит, так оно и есть, – ответил Барбер. – Я их не считал». Итак, побег назначен на тридцатое число, понятно. Он готов. «Тогда распишитесь здесь и вот здесь», – сказал Левин. «Распишитесь здесь», – тупо повторил Мальгин, придвигая бумаги к Барберу.

Прапорщик, навострив уши, сидел прямо, не отрывая взгляда от адвоката. Внешность Левина не внушала доверия. Одет хорошо, по-столичному, но этот фингал под глазом, эти руки, дрожащие с перепоя… Как-то странно все это, подозрительно.

Позднее показания прапорщика, присутствовавшего на личной встрече, будут подшиты к розыскному делу, а Левин станет главным подозреваемым в организации побега Барбера. По запросу начальства колонии, юриста начнут искать в Москве, на квартирах его бывших жен и любовниц, в адвокатской конторе «Левин и сыновья», закрытой на висячий замок. Но вскоре выяснят, что адвокат, имевший израильское гражданство, вылетел на историческую родину и выдернуть его оттуда нет никакой возможности. Следы адвокатского помощника гражданина Клинцевича Эдуарда Игоревича вообще потерялись неизвестно где, будто этот человек и не жил на белом свете.

***

Под вечер Мальгин добрался электричкой до подмосковного поселка Апрелевка и быстро нашел пятиэтажный дом из силикатного кирпича, в котором жила Катерина Комкова, последняя любовница Барбера. Дверь открыла коротко стриженная платиновая блондинка лет двадцати пяти, одетая в домашний халат, расписанный иероглифами и китайскими зонтиками.

– Вы Екатерина Юрьевна? Моя фамилия Мальгин.

– Первый раз слышу. Чем обязана?

– Нам надо пошептаться об одном важном деле, – Мальгин и вправду перешел на шепот. – Но только не на лестнице. Можно войти? Буквально на пять минут.

Хозяйка не ждала гостей, смерив незнакомого мужчину оценивающим взглядом, она что-то решила для себя и, раскрыв дверь, пропустила его в квартиру. Скинув ботинки, Мальгин прошел на кухню, тесную и грязную, присел к столу, поджав ноги под табурет. Комкова встала у стены, скрестив руки на груди, она ждала объяснений, давая понять, что времени у нее мало, а настроение плохое.

– Я, собственно, мог позвонить вам. Но такие разговоры не хочется вести по телефону. Поэтому я здесь. Пришел сказать вот что. И прошу передать мои слова Вите Барберу…

– Не знаю я никакого Барбера, – Комкова прищурилась, как дикая кошка. – А тебе, кажется, пора вытряхиваться отсюда. Ты ошибся адресом.

– Послушайте…

– Ничего слушать не хочу. Убирайся.

– Никуда не уйду, пока не скажу того, что хочу сказать, – покачал головой Мальгин. – Не для того я сюда из Москвы перся. Вы обещали мне пять минут.

– Может, я тебе еще потрахаться обещала, а? За бесплатно?

– Этого не было.

– Тогда сгинь с глаз моих. Если ты сам не уберешься, тебе помогут. В соседней квартире живут два брата, спортсмены штангисты, которые обожают ломать ноги всяким придуркам. Сейчас я их позову. Доковыляешь до станции на сломанных ходулях.

Высказав свою угрозу, Комкова не тронулась с места, не побежала вызывать спортсменов костоломов, только ее глаза сделались еще темнее, еще злее.

– Просто послушайте и не перебивайте, – попросил Мальгин. – Барбер наверное уже знает, что Кривого убили. Я побывал у него на квартире и нашел альбом, откуда вырезали несколько фотографий. Я предполагаю, что на этих снимках был человек или люди, которые и замочили Онуфриенко. Барбер и Онуфриенко старые друзья. Барбер наверняка помнит людей с фотографий. Скажите ему, что этот альбом он может получить в клубе «Зеленое такси» у барменши. Ее зовут Настасья. Пусть только скажет, что он от меня. Передашь?

– Как ты узнал мой адрес?

– Ну, это просто. После того, как Барбер очутился на воле, он жил на квартире, которую для него сняли. А я приглядывал за ним. Оттуда мы разрешили ему сделать несколько звонков. Он общался с Кривым. И два-три раза с вами. Обещал, что вы скоро встретитесь. Наверное так оно и случилось. Встреча состоялась. Или я не прав?

– Пошел ты… Своей жене задавай такие вопросы. Ты у двери телефонный разговор подслушивал?

– Не важно. Я отследил звонок и выяснил адрес.

– Теперь ты все сказал?

– Все. Поэтому ухожу.

Мальгин поднялся, вышел в прихожую, натянул ботинки и открыл замок. На пороге он оглянулся.

– Передай Барберу, чтобы был осторожнее. За ним охотятся. Не только менты, но и убийцы Онуфриенко.

Глава седьмая

Следователь ГУВД Владимир Русланович Закиров уже в третий раз встречался с хозяином страховой компании «Каменный мост», и сегодня окончательно убедился, что Елисеев патологический лжец. Врать он не умеет, но очень старается. Отвечает на вопросы, выдерживая паузы, осмысленно, взвешивая каждое слово. Он хочет выглядеть деловым уравновешенным человеком, с головой погруженным в проблемы своей конторы, человеком, немного не от мира сего. Положил предплечья на столешницу и сцепил пальцы, чтобы следователь не заметил, как играют руки. Старый трюк.

Елисеева выдают бегающие по сторонам глаза, непроизвольные жесты, которые совершают люди, говорящие неправду. Время от времени он покашливает в кулак, почесывает кончик носа и оттягивает воротник сорочки, будто безвкусный галстук, красный, расшитый какими-то желтыми тараканами, слишком тесно сдавливает шею. Врать Елисеев не умел, и поймать его на лжи не самая сложная задача.

Закиров, договорившись о встрече накануне, не вызвал свидетеля в прокуратуру, сам явился в кабинет Елисеева, чтобы провести очередной допрос, на этот раз без протокола, в форме доверительной беседы. Часто этот прием срабатывает. Когда люди видят, что каждое их слово не записывают на бумагу, не заносят в протокол, они ведут себя свободнее, порой вспоминают такие вещи, которые кажутся забытыми навсегда. На этот раз фокус не удался. Закиров изображал из себя свойского парня, сочувствующего человеческому горю, готового расшибиться в лепешку, лишь бы найти и привлечь преступников, а Елисеев по-прежнему бессовестно врал.

– Я навестил Мальгина в больнице, – сказал Закиров. – Мы поболтали о том о сем. Он не вспомнил ничего интересного о том, что произошло на кладбище в ночь на десятое августа. Точнее, не захотел ничего вспомнить. Обычная песня: упал, ушибся, голова болит… И так далее. А на следующий день выписался под расписку. И пропал.

– Вот как? – Елисеев удивленно вскинул брови. – Надо же…

– Он появлялся здесь, в вашей конторе?

– Нет, не заходил. Во всяком случае, я его не видел.

– А вот милиционер, который дежурит внизу, утверждает обратное. Мальгин поднимался к вам в кабинет и…

– Ах, да, – Елисеев шлепнул себя ладонью по лбу. – Теперь вспомнил. Он действительно заходил позавчера. Что-то объяснял насчет больничного листа. Господи, столько дел, что всего и не упомнишь. Понимаете, Мальгин всего лишь сотрудник службы безопасности. Я не могу, не имею физической возможности следить за каждым человеком.

– Разумеется, за всеми не уследишь, – улыбнулся следователь. – Но Мальгин, он не просто клерк из конторы. Он единственный свидетель, очевидец убийства вашего брата. Боюсь, если мы не найдем Мальгина живым, все осложнится. Убийцы смогут уйти от расплаты.

– Да, да… Конечно…

– О чем с вами говорил Мальгин?

– Попросил немного денег взаймы. На лечение. Я не смог отказать.

– Это весь разговор?

– Да. Он взял деньги и ушел.

– Он пробыл здесь, в вашем кабинете, один час с минутами. Так долго просил денег? Или вы отказывались давать, а он вас уговаривал? Настаивал на своем?

– Нет. С деньгами вопрос решили быстро, – Елисеев почесал кончик носа. – Я не мог отпустить его сразу. Это как-то неловко. Просто поговорили о его здоровье, о самочувствии. Ведь человек пострадал, получил серьезные травмы.

– Ну, не такие уж серьезные, как вам кажется. Кстати, я очень сожалею, себя ругаю за то, что не взял с Мальгина подписку о невыезде.

С того первого дня, когда Закирову поручили расследование дела о взрыве на кладбище и двух трупах, найденных на месте происшествия, он рассчитывал, что Елисеев, потерявший младшего брата, станет его добрым безотказным помощником. Ведь кто как ни он заинтересован, чтобы убийцы были найдены, изобличены, чтобы заседатели намотали им максимальные срока, предусмотренные Уголовным Кодексом. Но все вышло наоборот, глава «Каменного моста» еще во время первой встречи, состоявшейся в следственном кабинете, повел себя странно. Он ничего не знает, ничего не помнит, а если что и помнит, то неточно. Во время того первого знакомства Закиров исписал всего полторы страницы протокола допроса свидетеля и поставил точку, решив отложить дознание до лучших времен. Во время второго допроса задал те же вопросы и получил все те же ответы, сволочные и тупые в своей лживости. Опять набралось полторы странички.

Эту странную неосведомленность в делах погибшего брата, девичью забывчивость, следователь объяснил просто: человек не оправился после постигшей его потери. Он еще оклемается и расскажет много интересных вещей. Надо немного потерпеть. Но дни шли за днями, неделя следовала за неделей, а Елисеева продолжал темнить.

– А теперь давайте вернемся к событиям, которые предшествовали взрыву на кладбище. Где находился ваш покойный брат вечером девятого августа? В прошлый раз вы ничего не вспомнили. А сейчас? Он провел тот вечер в компании с Мальгиным?

– Я не знал распорядок дня брата. И уже говорил об этом. Не знаю, с какой целью они поехали на кладбище и занялись раскопками.

– Кто был тем четвертым человеком на кладбище?

– Вы уже спрашивали об этом.

– Я спрашиваю еще раз. И хочу услышать хоть слово правды.

– Не знаю ни о каком четвертом человеке.

– Мальгин говорит то же самое. Хотя присутствовал на месте и наверняка представлял себе, с кем пришел на кладбище, и что они должны выкопать из земли. У всех действующих лиц этой трагедии отшибло память. У всех… Странно, правда?

Елисеев неопределенно пожал плечами.

– Я рад помочь, поверьте, но не знаю чем.

– Понятная вещь, – взмахнул руками Закиров и подумал, что доброго разговора не получилось. Что ж, придется действовать другими методами. – Рады помочь, ну-ну. И все-таки вам придется многое вспомнить.

Этот страховщик безнадежный дурак, даже не понимает, с кем связался. Закиров раскручивал не такие дела и раскалывал не такие орешки, как этот Елисеев. Своей ложью он сам себя загнал в угол, из которого уже не выйти. В душе крепла уверенность в том, что Елисеев действует заодно с Мальгиным, страховщик как-то причастен к смерти брата. Мало того, Елисееву старшему известны имена убийцы или убийц, но он молчит. Почему? Через финансовые органы, Закиров узнал много интересного о деятельности «Каменного моста». Фирма по существу на грани разорения, по итогам двух кварталов текущего года сборы по добровольным видам страхования соизмеримы с размерами компенсационных выплат. «Мост» потерял лучших корпоративных клиентов, он идет на дно и уже пускает пузыри.

На такую фирму чуть нажми, чуть придави ее, и все кончено. «Каменный мост» развалится на кирпичи, все сотрудники вместе со своим хозяином окажутся на улице, им придется долго околачивать пороги казенных учреждений, прежде чем они найдут новую работу. Кому нужны банкроты? Нужно только нажать, как следует, додавить эту лавочку. Закиров готов к такому повороту событий. Сегодня утром он беседовал с прокурором по надзору, тот торопит событию, ждет результатов, готов помогать, чем может. И его помощь потребуется. Нужно поставить домашний и служебный телефоны Елисеева на прослушку, установить за ним оперативное наблюдение.

– Я рассчитывал на вас, – сказал Закиров. – Думал, вы заинтересованы в объективном расследовании. Думал, поможете. Но оказался не прав.

– Я заинтересован.

Елисеев вытер ладонью лоб и замолчал, чувствуя новый приступ головной боли. Он был подавлен, он устал волноваться и ждать неприятностей. Следователь казался очень вредным человеком, способным на любую подлость. Когда Закиров бросал на хозяина «Каменного моста» свои угрюмые взгляды, у Елисеева создавалось впечатление, будто ему в лицо целят из двуствольного ружья.

– Вы избрали самую бездарную линию поведения, – Закиров сделался совсем мрачным. – Вы не хотите уступить даже в малости. Знаете, где сейчас Мальгин, но не хотите его сдавать. Знаете, зачем затеяна та возня на кладбище, но не хотите говорить. Вы не оставляете мне выбора.

– Выбора? – переспросил Елисеев.

– Вот именно, выбора, – кивнул Закиров. – Ваше будущее рисуется мне в самых мрачных тонах. С понедельника налоговая инспекция начнет проверку вашей лавочки. Для начала они проведут обыск во всех служебных помещениях, выемку документов, печатей и штампов. Вывезут все это добро. Затем обыщут вашу квартиру.

– С какой стати?

– По представлению прокуратуры. Кроме того, мы обязаны проверить, имеет ли отношение гибель вашего брата к коммерческой деятельности фирмы. Через пару дней наложат временный арест на ваши банковские счета. Как вы знаете, нет ничего более постоянного, чем временное. Работа будет полностью парализована, вы не сможете выполнять обязательства перед партнерами. Таким образом, лишитесь последних приличных клиентов, что еще остались. Никто не захочет работать со страховой компанией с сомнительной репутацией.

– Но я… Но моя…

Закиров не дал договорить.

– Я в свою очередь сделаю все возможное, чтобы проверка вашей фирмы затянулась на неопределенную перспективу, а также обеспечу этой акции рекламу в газетах. Пусть все знают, что тут происходит. Налоговики что-нибудь накопают по своей линии. Возможно, возбудят уголовное дело. Для начала вы лишитесь лицензии, а затем буде отвечать перед судом. Даже если выиграете дело, «Каменный мост» уже не вернуть. Там, на кладбище, вы потеряли единственного брата. Теперь потеряете бизнес, которому посвятили жизнь. Потеряете все до последней копейки. Даю вам слово, так и будут.

Закиров застегнул «молнию» папки, поднялся на ноги. Елисеев обмяк, поставив локти на стол, он сжал ладонями виски. Но головная боль лишь усилилась. Закиров остановился у двери.

– Понимаю, сейчас вы хотите сказать волшебное слово на букву "а". Адвокат. Только в вашем случае это уже не поможет. Итак, у вас полтора дня на то, чтобы поумнеть и освежить память. Сегодня и завтра до конца рабочего дня жду вашего звонка. Если я не дождусь звонка, тем хуже. Для вас. Потому что веселая жизнь начнется с понедельника. Или раньше.

Дверь захлопнулась. Елисеев остался в кабинете один. Он слушал, как надрывается телефон, но не снимал трубку, чувствуя, что головная боль сделалась совершенно невыносимой, спазм сдавил горло, и сейчас он не сможет произнести ни одной связной фразы. Он просто разрыдается. «У меня есть связи, – подумал Елисеев. – Есть друзья, люди, близкие к власти, которые защитят меня от этого произвола, от этих наездов. Связи… Друзья… Господи, как это наивно. Разве могут остаться друзья у человека, которому шаг до тюрьмы. Нет у меня больше никаких друзей и полезных связей». Елисеев, плеснув в стакан воды из графина, долго копался в ящиках стола, стараясь найти таблетки от головной боли.

***

После полудня прием будущих пациентов в клиники пластической хирургии «Эллада» вел главный врач Михаил Евгеньевич Решетников, среднего роста склонный к полноте мужчина неопределенных лет. Облаченный в белый халат поверх темно синего фасонистого костюма, он сидел в кресле с высокой кожаной спинкой и, чтобы чем-то занять беспокойные руки, перекладывал с места на место цветные карандаши. Справа и слева от стола стояли в кадках пластмассовые фикусы с пыльными листьями, интерьер дополняли застекленные, забранные в рамочки почетные грамоты и дипломы, развешенные по стенам.

Мальгин для затравки разговора, развернул перед носом врача красную книжечку сотрудника службы безопасности страховой компании «Каменный мост» и объяснил цель своего визита. Один проходимец по имени Виктор Барбер, который в данный момент может жить по паспорту на имя Зеленина Бориса Всеволодовича, нагрел фирму на очень крупную сумму и скрылся с деньгами. Других подробностей из жизни Барбера Мальгин решил не разглашать, они, эти подробности, не только запутают доктора, но, пожалуй, испугают его. Достаточно и того, что было сказано. Этот аферист, чтобы замести следы, лег в клинику «Эллада» и, по всем прикидкам, перенес здесь пластическую операцию. «Каменный мост» хочет вернуть свои деньги. И рассчитывает на помощь Решетникова, любая информация о Барбере будет щедро оплачена. В частности, гостя интересует, как в настоящее время выглядит Барбер.

Закончив монолог, Мальгин, стал ждать ответа, но Решетников, занятый исключительно перекладыванием с места на место карандашей, не торопился.

– Вам известно, что в Москве более сотни клиник пластической хирургии? Как вы узнали, что этот самый Барбер лечился именно у меня?

– Мы отследили телефонный звонок, – коротко ответил Мальгин. – Он дважды звонил сюда одиннадцатого августа. А двенадцатого, как я думаю, уже стал вашим пациентом. Использовал паспорт на имя Зеленина. Теперь вспомнили?

Там на кладбище, Барбер забрал у Елисеева не только его пушку, бумажник с деньгами, связку ключей, но и трубку мобильного телефона, чудом уцелевшую во время взрыва. С нервами у Барбера все в порядке. Пока Мальгину оказывали первую помощь, на «скорой» увозили в приемный покой городской больницы и откачивали в реанимации, Витя Барбер действовал продумано и осмысленно. Покинув кладбище, поймал машину и двинул не на вокзал, не к любовнице в Апрелевку, он покатил обратно, на ту съемную квартиру, откуда его увозили.

Оказавшись на месте, спокойно открыл дверь, набил дорожную сумку шмотками, которые ему приглянулись, взял липовый паспорт на имя Зеленина. Затем ополовинил бутылку водки и, судя по измятой постели, отдохнул пару часов после ночных приключений. Елисеев старший побывал на съемной квартире только через четыре дня после случившегося. Он уверял, что там все было перевернуто вверх дном. Барбер искал деньги или ценные вещи на продажу. Трудился он не напрасно. В кухонном шкафу за банками с крупой хранились деньги на оперативные расходы, около тридцати тысяч баксов. Они исчезли, а Барбер, который не привык покидать чужие квартиры с пустыми руками, стал немного богаче. Едва рассвело, он запер дверь, выбросил ключи и растворился в утреннем тумане.

Мальгин заглянул в компанию, обслуживающую сотовые телефоны и, сторговавшись с оператором, получил распечатки разговоров, которые вел по мобильнику Барбер. Звонок в «Элладу» был сделан в первой половине дня одиннадцатого августа и продолжался двенадцать минут. Повторно с «Элладой» Барбер связался через час. Видимо, его соединили с главным врачом, они договорились о встрече. Поздно вечером Барбер дважды звонил в Апрелевку Катерине Комковой и следующую ночь провел под боком у платиновой блондинки.

– В вашем ведомстве наверняка существуют свои секреты и тайны, – сказал Решетников. – Например, коммерческие. Если бы я стал задавать вам вопросы из этой области, то мое поведение выглядело бы, по меньшей мере, нетактичным. В медицине существуют врачебные тайны, которые строже банковских тайн. Пластическая хирургия – это совершенно особая зона. Если я буду на всех углах трепаться о том, сколько жира неделю назад откачал из одной эстрадной певички, на сколько размеров увеличил бюст известной банкирши, поставив ей силиконовый протез, или как исправил носовую перегородку государственному деятелю…

– У вас такая клиентура, – покачал головой Мальгин. – Одни тузы, знаменитости. Как на подбор.

Решетников самодовольно улыбнулся.

– Нет, я себе не завидую, потому что скоро стану нищим, – врач сжал карандаш с такой силой, что переломил его надвое. – Черт… Распугаю клиентуру. От меня отвернутся все пациенты. Я по миру пойду с протянутой рукой и мне никто не подаст. Но есть и худший сценарий. Весьма возможно, мне сделают трепанацию черепа ржавой открывалкой или еще живого подвесят на крюк для разделки мясных туш. Потому что среди моих пациентов есть люди не только с большими деньгами, но и с крутым нравом. Понимаете, о чем я? Вижу, что понимаете.

Мальгин, успевший кое-что выяснить об «Элладе», подумал, что врач по раз и навсегда заведенной привычке привирает, набивая себе цену, и вообще красуется перед посетителем, пуская пыль в глаза. Дорогу в эту клинику не знали ни эстрадные звезды, ни известные банкирши, и уж тем более государственные мужи, имевшие проблемы с носовыми перегородками. Решетников слишком мелко плавал. В его «Элладе» меняли форму ушей и носов всякие недоделанные уроды, комплексующие по поводу собственной внешности, дамочки среднего достатка подтягивали дряблую кожу на лицах и шеях, а губы делали пухлыми и чувственными. С силиконовыми протезами Решетников вообще не связывался. Его конек – пластика лица.

В одном доктор был прав: парни с крутым нравом, уголовные авторитеты, бегавшие от милиции, в его клинику время от времени захаживали. Более десяти лет Решетников работал в институте красоты, защитил диссертацию и шел бы дальше в гору, но в результате интриг сослуживцев и подковерной борьбы, был вынужден уйти по собственному. Он не повесил носа, не впал в меланхолию, организовал свое дело. Его клиника на двадцать коек арендовала этаж в высотном здании некогда засекреченного номерного института. Врач знал свое дело, он установил умеренные цены, но не мог тягаться с конкурентами, потому что денег на раскрутку, на проведение дорогостоящей рекламной компании, как не было, так и нет. Словом, Решетников капусту лопатой не загребал. Вот и сейчас половина коек в «Элладе» пустовала.

– Понимаю, – кивнул Мальгин. – Только вы сгущаете краски. Это ни к чему. Молчание – золото, но даже из этого правила есть исключения.

– Увы, нет исключений. Знаете, сколько раз интервью со мной пытались добиться центральные газеты и глянцевые журналы? Сколько раз меня приглашали на телевидение? Во всякие там ток-шоу и встречи с интересным человеком? Десятки, нет, сотни раз. И я всегда отвечал «нет». Это мое правило говорить «нет» журналистам, милиционерам и прокурорам. Молчание – этика нашей профессии. По-свойски говоря, промолчишь, – целей будешь.

– Сейчас не тот случай. Человек, представившийся Зелениным, опасный тип. Очень опасный. Он не просто аферист, он отморозок и мокрушник. Одного из своих недоброжелателей он убил бюстом Чайковского. Одним ударом снес человеку полбашки. Да, бронзовым бюстом килограммов в семь веса ударил со всего маха и… Знаете, такие вещи в музыкальных семьях ставят на полки или стеллажи. Пострадавший как раз играл на рояле, когда его сзади шарахнули бюстом.

– Бедный Чайковский, – вздохнул Решетников. – Если бы он знал, к чему приведут его музыкальные эксперименты…

– Чем скорее я встречусь с Барбером, тем спокойнее вам будет жить, – продолжил уговоры Мальгин. – Можно сказать, я действую в ваших же интересах.

– Если все так, как вы говорите, почему до сих пор вы не обратились в милицию?

– Сдать Барбера милиции никогда не поздно. С этим успеется. Мы не теряем надежды вернуть свои деньги. И если бы вы нам помогли, крупная премия, считайте, уже лежит в кармане вашего халата.

Мальгин еще раз напомнил про премию, хотя все надежды разговорить врача, почти развеялись. На лице Решетникова отразились минутное сомнение и внутренняя борьба, в которой победила осторожность человека, умудренного жизненным опытом. Деньги, как всегда, нужны, то есть очень нужны, премии от страховой компании не помешает, однако… Врач принял для себя решение, и теперь все уговоры – лишь пустой звон.

– Что конкретно вы хотите знать? – спросил Решетников.

– Как он сейчас выглядит, что вы сделали с его лицом.

– Нет. Ничем не могу помочь, – сухо ответил врач. – Кажется, я вам уже все популярно объяснил.

– Жаль, что не удалось договориться. У меня есть подозрение, что в один прекрасный день ваш пациент вернется.

– С чего бы это?

– Чтобы вы замолчали навсегда. Вернется и выбросит вас в окно. Вместе с креслом. Я, конечно не врач, не пластический хирург, но хорошо себе представляю, какие травмы получает человек, выпавший с восьмого этажа. И кресло жалко, оно денег стоит. Всего наилучшего. Берегите себя.

Решетников, помертвевший от неожиданно нахлынувшего волнения, поднялся и, часто моргая глазами, протянул для пожатия холеную пухлую ладошку. Мальгин руки не пожал, вышел из кабинета. Врач продолжал стоять, как деревянный истукан, выставив вперед руку, только верхняя губа подергивалась. Мальгин побрел длинным коридором к лифту, он со злорадством думал, что врач – отменная, редкостная скотина. Страх и выгода, выгода и страх, – других ориентиров в жизни для него не существует. Правильно, что его из института красоты поперли. Поделом, видно.

***

Положив на стол охранника разовый пропуск, подписанный врачом, Мальгин спустил вниз, вышел из высотного здания и побрел к летнему кафе, устроенному на перекрестке двух лиц. Стулья, разноцветные тенты, играет музыка. Люди, стараясь не прозевать погожий денек, едят чебуреки, пьют пиво или кофе, не замечая уличного движения. По замыслу хозяина заведения, на столь оживленном месте, в облаках отработанного бензина и солярки, у посетителей обостряется аппетит. Расчет хозяина оказался верным, Мальгин с трудом нашел пустой столик, заказал пива и бутерброды.

И не успел прикончить первую кружку, как увидел высокую плотную женщину лет пятидесяти с гладко зачесанными волосами, собранными в пучок на затылке. Это Олеся Николаевна Бадаева, заведующая регистратурой "Эллады, неловко пробравшись к столику, заняла свободный стул, положила на колени кожаную сумочку. Отказавшись от порции мороженого, перевела дыхание. Мальгин, с самого начала подозревал, что беседа с главным врачом частной клиники не даст результатов. Но если сам Решетников, терзаемый страхами и сомнениями, не решается сказать правду, найдутся люди, которые сделают это за него. И получат премиальные.

Вчерашним вечером Мальгин заглянул в «Элладу», на вахте он сказал, что принес результаты анализов, которые нужно вклеить в медицинскую карту, и беспрепятственно прошел в регистратуру. Бадаева уже одетая в плащ, собиралась домой. Мальгин положил на стол стодолларовую банкноту и коротко рассказал женщине свою историю.

– Как наши успехи? – Мальгин прикурил сигарету.

– Никакого пациента с фамилией Барбер или Зеленин к нам не поступало, – ответило Бадаева. – Это совершенно точно. Я перелопатила всю картотеку, залезла в компьютер, там пусто. Нет ни карточки, ни записей в базе данных. За две последние недели вообще не лечились мужчины в возрасте от тридцати до сорока лет. На самом деле такой мужчина был. Он занимал последнюю палату по коридору, номер двадцать. Ее называют люксом. Там есть все, что нужно для жизни. Телевизор, холодильник, мягкая мебель, кондиционер. У него был свой ключ.

– Кто проводил операцию?

– Решетников и проводил вместе с приходящим ассистентом. Но что это за операция, – не известно. Возможно, человеку, которого вы ищете, просто удалили родинку или бородавку.

– У Барбера на физиономии не было ни бородавок, ни родинок. Как долго этот человек лежал в клинике?

– Две недели или около того. Однажды я пришла на службу, а палата оказалась пустой. Там меняли постельное белье. Пациента выписали то ли ночью, то ли рано утром. Чтобы никто из персонала не запомнил его лица. Помню, что я очень удивилась. Что за конспирация?

Мальгин вытащил из внутреннего кармана небольшую фотографию Барбера.

– Это он? Посмотрите внимательно.

– Не могу сказать точно, – покачала головой Бадаева. – Этого человека я видела несколько раз со спины. Он стоял возле своей палаты последней по коридору. Стоял, курил и смотрел в окно. В торцевой стене есть окно, из которого виден задний двор и переулки внизу.

– После операции на лице временно остаются шрамы или рубцы?

– Ничего не остается. Даже царапинки. Пациент проходит специальный курс лазерной терапии и покидает клинику с новым лицом. Решетников своеобразный человек, но специалист хороший. Он может сделать все. Мать родная вас не узнает после его операции. Возможно, этот Барбер сейчас сидит где-нибудь тут, среди этих людей…

Бадаева достала из сумочки вдове сложенный вдвое листок.

– Здесь имя, телефон и адрес девушки, которая занимала соседнюю палату люкс. Она лечилась в одно время с вашим знакомым. Кажется, и выписалась в тот же день. Возможно, эта девушка вам поможет больше, чем я.

Мальгин вытащил бумажник и вложил в руку Бадаевой две сотни баксов.

– Спасибо, – сказала регистраторша, немного смущенная щедростью гонорара, на двести долларов скудная информация, что она принесла в клюве, явно не тянула. – Я пойду. Счастливо вам…

Мальгин сделал глоток пива, развернул бумажку, прочитал несколько строк, выведенных аккуратным разборчивым почерком. Антонова Ольга Петровна, двадцать один год, студентка филологического факультета МГУ, адрес…

Глава восьмая

На ночь глядя разгулялся холодный ветер, предвещавший скорый дождь. Старое черешневое дерево своими корявыми ветвями царапало стекла веранды, в стеклянный плафон, висящий над круглым столом, бился темными крылышками ночной мотылек. Барбер, уже ополовинив бутылку марочного вина, неторопливо переворачивал страницы альбома, разглядывал фотографии людей, которых когда-то хорошо знал. Теперь все они потерялись, кто-то погиб, кто-то тянет срок, кто-то свалил за бугор.

Этот альбом, а вместе с ним фотографии замученного до смерти Онуфриенко и копию протокола осмотра места происшествия Мальгин оставил у барменши в ночном клубе «Зеленое такси». В альбоме не хватало трех снимков. В квартире Кривого побывали гости и, чтобы не тащить с собой тяжелый объемный альбом, они просто вырезали снимки бритвой, а затем, разорвав их в клочки, утопили в унитазе или сожгли. Мальгин, очевидно, полагал, что на фотографиях – лица убийц Онуфриенко. Возможно, так оно и есть. Но чего добился сам Мальгин, передав этот альбом, чего он хочет? Чтобы Барбер поквитался за Кривого?

Сейчас, сидя за круглым столом на застекленной веранде, Барбер мучительно вспоминал, что за люди были на тех уничтоженных карточках. И не мог вспомнить. После побега с зоны, долгих мытарств, переездов с места на место, когда он и его новые конвоиры, путая следы, курсировали из города в город, Барбер основательно выдохся. И был рад получить короткую передышку, когда они наконец добрались до Москвы и несколько дней прожили в квартире Кривого. От нечего делать Барбер, лежа на диване, просматривал альбом и хорошо запомнил все снимки. Но сегодня память ему изменила.

Вскоре Мальгин решил, что квартира Кривого, однокомнатная, слишком тесная, не годится для того, чтобы содержать в ней пленника и его охрану, и Барбера перевезли на съемную хату в Перово. Кажется, он навсегда забыл про тот альбом…

Барбер погасил свет на веранде и, спустившись с крыльца, сел на вкопанную в землю скамейку. Было слышно, на станции прогудел скорый поезд, в темном небе сверкнула вспышка молнии. Этот дом за глухим двухметровым забором на дальней окраине Мытищ Барбер снял за сходную цену у старика, который собрался к дочери в Крым и никак не мог наскрести денег на билеты и гостинцы. Теперь Барбер был здесь единственным жильцом. Он не боялся одиночества, темноты и замкнутого пространства, поэтому дом старика, холодный и сырой, казался подходящим местом для нормальной человеческой жизни. Барбер курил и вспоминал другой дом в Талдоме, похожий на этот.

***

За полтора месяца до ареста Барбер снял его у местной учительницы. Стоял май, город утопал в молодой зелени садов. После дел, что удалось провернуть со страховой компанией «Каменный мост», не мешало сгинуть, лечь на дно и до середины лета никому не напоминать о своем существовании. Бригада Барбера состояла всего из трех человек, включая его самого. Силовое прикрытие всем акциям обеспечивал Илья Шанин, подбиравший людей на разовую работу. Он производил впечатление замороченного интеллигента, то ли научного работника, то человека искусства, этакого ботаника, который мухи не обидит и обязательно извинится, когда ему наступят на ногу в общественном транспорте. Носил дорогие костюмы и галстуки, на носу очки в золотой оправе.

На самом деле Шанин обладал молниеносной реакцией, прекрасно дрался и стрелял с обеих рук. Стоило ему раздеться по пояс и взору представало мускулистое тело в шрамах и отметинах от пера, с пупка по самую шею покрытое татуировками. Грудь украшала церковь с тремя куполами, Шанин отмотал три срока и добился в исправительных учреждениях кое-какого положения. Под правой ключицей красовалась объемная восьмиконечная звезда, выдающая в Шанине злостного лагерного отрицалу. Под левой ключицей та же звезда с восемью лучами, внутри которой раскрыла пасть зубастая рысь. И надпись внизу – «Делить буду я». На спине карта России, увитая гирляндами колючей проволоки, над картой череп с серпом и молотом на лбу и скрещенные кости, под картой надпись большими буквами – МАГ, – мой адрес ГУЛАГ. Были татуировки и на ягодицах, но те – сплошная похабщина. Предплечья и пальцы рук оставались свободными от лагерной живописи. Для человека, посвятившего себя организации крупных афер, татуированные кисти руку – конец карьеры.

Вторым помощником стал долговязый молодой человек по имени Вадик Соловьев, никогда не топтавший зону, зато имевший высшее образование и кое-какую практику, три года он протирал штаны в крупной юридической фирме, выполнял черновую работу, ожидая, когда его выдающиеся способности и знания по достоинству оценит начальство. Будут повышения по службе, будут громкие судебные процессы в арбитражах, а там и слава подоспеет, можно открыть собственную практику… Все впереди.

На исходе четвертого года, Соловьев, так и не получивший ни одного значимого, по настоящему выгодного дела в арбитражном суде, понял, что его просто затирают, держат мальчиком на побегушках, тягловой лошадкой. Он тащит воз, пока бездарные сынки и дочери богатых и влиятельных родителей, всякие тупые недоноски, обходят его справа и слева, карабкаются вверх, выхватывая из-под носа самые лакомые куски жизненного пирога. Соловьев осознал, что долго ему сидеть в клерках, и не наживет он ни денег, ни славы блестящего адвоката, но продолжал тянуть лямку от безысходности. Однажды во время обеда в китайском ресторане он познакомился с Витей Барбером и с тех пор больше ни разу не появился в своей юридической шарашке, даже заявления об уходе не написал.

Провинциальная жизнь катилась тихо и медленно. Барбер всего лишь дважды выезжал в Москву на подержанном «Опеле», но успел переделать кучу дел, в частности, пристроил в надежном месте чемодан с деньгами, вырученными от афер с «Каменным мостом». Бабки должны отлежаться пару месяцев. В другой раз сводил в кабак любовницу. И все бы ничего, но фарт кончился, хотя никто этого не заметил.

За неделю до ареста спокойствие талдомских затворников потревожил некий Вася Полуйчик, профессиональный игрок, содержавший в Москве свой катран. Некий Максим Штоппер по кличке Штопор, в три приема проиграл тридцать тысяч баксов, оставив в катране вместо денег долговые расписки, бесследно пропал: не показывался на людях, не подходил к телефону. Полуйчик просил найти Штопора и выбить из него карточный долг. Работа была не сложная, но и не слишком денежная, Полуйчик обещал двадцать процентов с тех тридцати штук. Стоило бы честно ответить, что Барбер мелко не плавает, он давным-давно не занимается такой мелочевкой как выбивание чужих долгов. Он кожей чувствовал, что вылезать из Талдома сейчас опасно, но Полуйчику, человеку полезному, нельзя отказать. Этот тип несколько раз помогал с жильем и новыми документами. Наступил черед платить по счетам.

Утром следующего дня Барбер отпустил Соловьева, парню хотелось на несколько дней съездить в Тверь к матери, чтобы оставить ей деньги на жизнь. Барбер и Шанин выехали в Москву. Первый день, посвященный поискам Штопора, прошел впустую. Никто из общих знакомых его в последние дни не видел, в кабаках, где Штопор просаживал деньги, он не появлялся. На ночь остановились у одной шмары, которая занималась сводничеством и приторговывала дурью. На следующий день, объездив десяток подпольных карточных притонов, они уже на ночь глядя нашли Штоппера в одном из кабаков в районе Капотни. Заведение было маленькое, собирались там пестрая публика, в задней комнате рядом с подсобкой поставили «хитрую» рулетку для лохов и несколько карточных стол, покрытый зеленым сукном, это для своих. Игра шла с вечера до утра. Барбер и Шанин засели за один из столов и сыграли несколько партий в секу.

Продувшись, устроились в баре, ожидая, когда Штопор сорвет банк, пройдя мимо них по тесному залу ресторана, и отправится восвояси. Ждать пришлось долго. Штопор выиграл какую-то мелочь, потом долго сидел за ресторанным столиком, жевал лангет, размышляя, возвращаться ли обратно в игорный зал или отчалить. Видно, решил, что сегодня не его день. Когда Штопор расплачивался с официантом, Барбер и Шанин вышли на улицу, завели машину. Через пару минут, когда Штопор вышел на воздух, к его башке приставили пистолет, затолкали в салон «Опеля». Профессиональный игрок снимал хату на окраине Москвы, надеясь, что там его не найдут кредиторы. Старый трехэтажный дом с толстыми крепостными стенами скрывал в себе вполне уютное гнездышко из четырех комнат, обставленных мебелью в стиле «модерн». На условленный звонок дверь открыла женщина в длинном халате, слишком некрасивая, с глазами навыкате, явно не жена и не любовница Штопора. Но слишком молодая, чтобы оказаться его матерью.

Без долгих разбирательств бабу затолкали в ванную, и закрыли дубовую дверь на задвижку. Штопором занимался Шанин, лупцуя его всем, что под руку попадалось, он задавал лишь один вопрос: где деньги? Хозяин слетел с катушек после нескольких ударов по лицу. Толстый, похожий на свинью, заросшую черной щетиной, он ползал по полу, рыдал и клялся жизнями своих не рожденных детей, что у него на руках только три с половиной штуки, которые лежат в секретере. Отбив кулаки, Шанин намотал на ладонь рояльную струну. Совершив в воздухе полукруг, струна зазвенела, хозяин взвизгнул от боли, рубашка на спине лопнула. Багровая полоса прошла от лопатки до лопатки. Штопор вскрикнул и на пару секунд лишился чувств.

В ванной комнате без остановки продолжала выть женщина. Шанин дважды заходил туда, бил женщину по лицу, на пять минут вой затихал, затем начинался с новой силой. Бабу пришлось связать, со Штопора сняли грязные носки и заткнули ей рот. «Пока тут в ванне сидишь, хоть белье постираешь», – заржал Шанин и, завязав узел полотенца на затылке, чтобы баба не вытолкала носки языком изо рта. Разговор продолжался еще около часа. Штопору помяли бока, исхлестали рояльной струной, к одному концу которой прикрепили крупную гайку для увеличения ударной мощи, его рубашка и штаны превратились в лохмотья. Со спины слезала кожа, но этот гад не сдавался до последнего. То ли оказался не слишком чувствительным к физической боли, то ли слишком жадным… Он, он весь покрытый волдырями и ссадинами уже не ползал по полу, а распластался в углу комнаты и тихо повизгивал.

В конце концов, тупое упрямство Штопора осточертело всем. Хозяина кое-как перевернули со спины на живот, содрали с него штаны, Шанин вытащил двадцатисантиметровый гвоздь и воткнул его в бедро Штопора едва ли не по самую шляпку. Затем достал металлическую расческу с заточенным хвостиком, заглянул в глаза своей жертве и пообещал, что засунет острый конец в ухо, если Штопор еще раз скажет, что денег нет. То ли вид собственной крови, фонтанчиком бившей из ляжки, произвел впечатление, то ли грозное обещание Шанина… Хозяин сломался. Гвоздь выдернули из ноги и кое-как перевязали рану. Встав на четвереньки, Штопор заполз под письменный стол, вытащил несколько паркетин, открыл крышку тайника и, сидя на полу, отсчитал деньги. На том и разошлись.

Вернувшись в Талдом, обнаружили, что у них побывали гости. Воры выставили стекла из окна, выходившего на задний двор, проникли в дом, перерыли все шкафы, залезли в погреб и даже на чердак. Унесли кое-что из носильных вещей, радиоприемник, ящик с консервами и четыре флакона водки. Видимо, местные парни, заметив, что хозяев второй день нет на месте, нагрянули сюда, чтобы поживиться, чем бог пошлет. «Что б вы сдохли, суки», – заорал Шанин, у которого увели новый костюм. Барбер вздохнул с облегчением. Карабин, пару пистолетов и упаковки с патронами, что хранились в тайнике за шкафом, воры не нашли. Это главное.

***

А через два дня, ранним утром, начался тот кошмар, который Барбер запомнил во всех подробностях.

Еще в оврагах лежал густой туман, пели птицы, не потревоженные человеческими голосами, сквозь занавеску пробивались первые солнечные лучи. Закрыв лицо полотенцем, защищавшим от комаров, Барбер доглядывал сладкий сон, когда в доме и вокруг него началась какая-то возня. Он беспокойно заворочался, открыл глаза, он еще не проснулся, но видел, как Шанин отодвигает от стены платяной шкаф, за которым хранился карабин и коробки с патронами. «Вставай», – заорал он.

Барбер сел на кровати и услышал, как за окном, где-то совсем близко, пролаял милицейский матюгальник: «Повторяю, вы окружены, всякое сопротивление бесполезно. Нам известно, что в доме находится вооруженные террористы. В случае невыполнения наших требований, вы будете уничтожены. Выходите из дома через крыльцо по одному. С поднятыми руками. Вынуть из автоматов магазины. Оружие держать над головой». Наступила тишина, но птицы больше не пели, а солнце утонуло в тяжелой грозовой туче. Барбер сидел на высокой железной кровати, свесив вниз ноги, он не понимал, что тут творится, откуда взялась милиция, и какие террористы скрываются в этом чертовом курятнике.

Металлический голос из матюгальника завел ту же пластинку, но Шанин уже подскочил к окну, высадил раму ударом приклада. «Не стреляй, – проорал Барбер. – Брось карабин. Брось его». Но было поздно, Шанин не слушал, трижды выстрелил. Видимо, бил он зряче, в цель. Кто-то вскрикнул, послышался треск забора, видно машина, за которой укрывались опера, заехала на участок. И тут грянули первые ответные выстрелы. Барбер успел упасть с кровати на пол, распластался на холодных досках.

Автоматные очереди, ударили сразу с нескольких точек. Пули сбили с потолка люстру, вырвали дверцы шкафа. Барбер, ухватив стол за ножки, опрокинул его на пол, столешницей к окну. Но это была никудышная защита. Шанин вжался в простенок между окнами, ожидая, когда стрельба прекратится, и он сможет ответить. Выбрав момент, дважды пальнул из карабина. Кажется, на этот его задели, кровь сочилась из простреленного бока, стекала по бедру. Пальба возобновилась с новой силой. Пули разнесли переплет окна. Шкаф развалился надвое, зеркало на стене взорвалось, как граната, острые осколки хлестнули Барбера по спине и шее, что-то воткнулось в веко правого глаза, больно, будто оса ужалила. «Не стреляйте, – кричал Барбер. – Прекратите. Не стреляйте». Его голос тонул в треске автоматных очередей.

Единственный, кто мог спастись в этой мясорубке, это Вадим Соловьев. Он спал в мансарде, оттуда можно выбраться через окно на крышу, перелезть на сенной сарай, а там задами драпануть, куда глаза глядят. Но по неопытности Соловьев сделал самое глупое из того, что можно было сделать. По лестнице он стал спускаться на первый этаж, чтобы выяснить из-за чего понаехали менты и что, собственно, они хотят. Когда Соловьев, пригнувшись, сбегал по последнему второму пролету лестницы, автоматная очередь ударила его по ногам, молодой человек кувырком полетел вниз. И на лету поймал еще пяток пуль. Минут десять он лежал под лестницей и дышал, ждал, что кровотечение горлом успокоится. Барбер подполз к нему, и замер, не зная, чем тут можно помочь.

«Больно», – сказал Соловьев. «Потерпи, скоро станет легче, – соврал Барбер. – Кончат стрелять, и я тебя перевяжу». Соловьев смотрел в потолок. «С тобой было лучше, – прошептал он. – Лучше, чем там… В моей тухлой конторе. Мы хорошо повеселились, правда?» Он не договорил, дыхание превратилось в предсмертный хрип. Барбер неподвижно лежал на полу, голым телом чувствуя, как под ним растекается теплая кровь Соловьева. Должен быть какой-то выход. Но выхода не было. Если залезть в погреб, не оставишь себе шанса. Когда менты войдут в дом, туда без долгих разговоров бросят пару гранат. И на том остановка. Все окна избы простреливаются, по лестнице вверх не подняться. Значит, остается лежать, как лежал, и ждать смерти.

Шанина зацепила еще одна пуля, окровавленный с подбородка до самых ступней, он, пошатываясь, стоял в простенке. До последнего надеялся забрать с собой на тот свет еще хоть одного мента. Когда стрельба стихла, он высунулся в окно и, не успев нажать на спусковой крючок, получил две пули. В сердце и в левый глаз. Карабин выпал из рук. Шанин рухнул на пол с такой силой, что разломанные пулями лестничные перила совсем отвалились. Минуты две стояла тишина. Затем стал надрываться матюгальник. Барбер лежал и думал, что менты получили приказ не брать их живыми. Умирать не хотелось, но иначе, видно, нельзя.

Через четверть часа собровцы в бронежилетах и касках, вломились в дом. Барбера, залитого кровью, неподвижно лежавшего на полу, приняли за жмурика. Позже разобрались, что к чему, но убивать не стали. Позволили умыться, надеть рубашку и штаны. В погребе под грудой проросшей прошлогодней картошки опера нашли семь килограммов тротила в фабричной упаковке, а в спальне под кроватью десять грамм наркоты в пакетике, завернутом в женский подследник. Откуда в доме взялось все это дерьмо, Барбер не знал и по сей день.

***

Как выяснилось позже, Шанин насмерть прихлопнул одного мента, двух серьезно ранил. Отвечать за все придется Барберу. Суд состоялся через семь месяцев. Главным свидетелем обвинения выступал Штопор и та некрасивая расплывшаяся баба с базедовой болезнью, что выла в ванной комнате, пока ей не заткнули пасть грязными носками. Оказалось, что женщина вовсе не мать и не домработница, а законная супруга пострадавшего.

Штопор рассказал, что Барбер и покойный Шанин, вышли на него по наколке дружкой уголовников, узнавших, что потерпевший имеет кое-какие накопления в валюте. Подсудимый изощренно истязал его в течение нескольких часов, спустил кожу со спины, избив рояльной струной, воткнули в ляжку гвоздь, а также пытался продырявить ухо заточкой. Во время этой экзекуции преступники общались между собой, вели весьма откровенную, даже непринужденную беседу, из которой Штопор понял, что они готовят террористический акт, оплаченный одной из этнических преступных группировок. Хотят взорвать машину, начиненную взрывчаткой, припарковав ее рядом с одним из правительственных зданий. Барбер сидел в клетке на жесткой скамье и равнодушно слушал этот лепет.

В показания Штопор путался, блеял что-то совершенно невразумительное, даже не смог толком объяснить, каким образом безработный иждивенец смог отложить на черный день тридцать тысяч долларов. Его супруга, пуча на судью круглые, как пуговицы, глаза, врала складнее. Она полностью подтвердила показания мужа, дескать, я, запертая в ванне, внимательно слушала все, что говорили изуверы, истязавшие моего дорогого Максима. Они действительно готовили террористический акт, но точно не сообщили, кого или что собираются взорвать. Только чудом в ту страшную ночь она и супруг остались живых. Бандиты испугались то ли громких голосов на лестнице, то ли милицейских сирен за окном, забрав деньги, быстро ретировались и не привели в исполнение смертный приговор, который они наверняка вынесли супругам Штопперам.

Барбер хотел крикнуть Штопору из своей клетки, что они еще встретятся, и это свидание состоится раньше, чем кончится тюремный срок. Гораздо раньше. Но Барбер промолчал. Пусть будущая встреча станет для этого ублюдка приятным сюрпризом.

Еще выступали взрывотехники, криминалисты, даже опера, обнаружившие торил в подвале талдомского дома. Взрывчатка и наркотики, это своим порядком. Тут можно спорить, а можно молчать, потому что не это главное. Барбер знал, что при штурме дома одного мента подстрелили насмерть, двух тяжело ранили. И отвечать за эту смерть придется ему, потому повесить труп больше не на кого. Слушанья растянулись на месяц, Барбер не признался ни в чем. Когда он получил последнее слово, то говорил с таким жаром и настойчивым убеждением в своей невиновности, что многие женщины в зале плакали. Версию следствия об организации террористического акта суд счел недоказанной, хотя прокурорским работникам до икоты хотелось разрекламировать в газетах свою очередную громкую победу над террором. Однако суд поддержал другие статьи обвинения, в частности, убийство офицера милиции при отягчающих обстоятельствах, хранение наркотиков, взрывчатки и огнестрельного оружия.

Барбер получил одиннадцать лет сторогача и укатил в казенном вагоне сначала в пересыльную тюрьму, а затем в колонию под Иркутском.

***

После полудня Мальгин завернул в кафе «Закарпатские узоры», чтобы встретиться со своим платным осведомителем подполковником милиции Проскуриным. Объемистый конверт, завернутый в газету, как и в прошлый раз, лежал на краю стола. Проскурин, недавно бросивший курить, боролся с навязчивым желанием из последних сил. Проявляя неслыханную твердость воли, он налегал на мороженое, чтобы заглушить соблазн плюнуть на все советы медиков и, сунув в рот сигарету, затянуться табачным дымом глубоко и сладко, до головокружения. Недобро из-под нахмуренных бровей он глянул на Мальгина и сказал:

– В последнее время тебя не колышут живые люди. Ты проявляешь интерес только к мертвякам. Самое главное, все, кто тебя интересует, умерли насильственной смертью.

– Что ты хочешь сказать?

– Это подозрительно.

Мальгин хотел спросить собеседника: а торговать служебной информацией, это как, не подозрительно? За эти дела что, премию выписывают и вешают карточку на доску почета? Но промолчал. Ссориться из-за пустякового замечания не хотелось. Проскурина можно понять, подполковник бросил курить и теперь подолгу пребывает в ужасном подавленном настроении, будто накануне похоронил всех близких родственников. И мысли у него все набок…

– Правда? – спросил Мальгин. – Я как-то об этом не подумал. Кстати, я просил информацию не только на покойного Леонида Трубина, но и на Ольгу Антонову. Она, надеюсь, жива?

– Пока жива, – мрачно кивнул Проскурин. – Но панихиду уже можно заказывать. По всем приметам выходит: если ты запрашиваешь информацию на человека, недолго ему остается по земле ходить. Так-то.

– Сколько с меня? – Мальгину показалось, что подполковник что-то недоговаривает. Но задавать лишние вопросы в общественном месте – это против правил.

– Как обычно.

Мальгин поднялся вышел в туалет, долго стоял над рукомойником, ожидая, когда останется в помещении один. Он спрятал деньги за тумбочку, в которой хранил свои щетки и гуталин чистильщик обуви, и, вернувшись в зал, небрежно смахнул в свою сумку газету с конвертом. Поплутав в лабиринтах старых переулков, Мальгин вышел к скверу, расположенному через дорогу от института Склифосовского. Припекало солнце, по Садовому кольцу ползли потоки машин, Мальгин устроился на пустой скамейке и, вытащив из конверта листки, стал читать текст, распечатанный на серой дешевой бумаге.

Итак, Леонид Трубин по кличке Трубка. Не женат, детей не имеет, в юности занимался легкой атлетикой и восточными единоборствами. Наркотики и водку презирает. Вспыльчив, неуравновешен. Уголовников старой школы называет синяками. Позапрошлой ночью пострадавший был доставлен в одну из городских клинических больниц. Люди, которые его привезли, оставили тело возле приемного покоя, нажали кнопку звонка и, дождавшись, когда вышел дежурный фельдшер, скрылись на темном джипе. Однако помощь Трубину уже не требовалась, он скончался по дороге в больницу или на том самом месте, где получил травму, не совместимую с жизнью. По заключению судебного медика, смерть наступила в результате удара тупым предметом, повлекшим перелом затылочной кости.

Следствие склоняется к той версии, что с Трубиным произошел несчастный случай. Темной дождливой ночью он, поскользнувшись на мокром асфальте, упал на улице и ударился головой о бордюрный камень. Мальгин на минуту прервал чтение. Удивительно, судебный эксперт, проводивший вскрытие, почему-то не заметил синяков и ссадин на физиономии покойного. Впрочем, удивляться нечему. Ментам не хочется возбуждать дело и возиться с этим жмуриком, разыскивая его убийц. Потому что погиб не добропорядочный гражданин, честный налогоплательщик, а отмороженный уголовник, трижды судимый за грабежи.

К организованным преступным группировкам Трубин не принадлежал. Привлекал к своим делам помощников из молодежи, как правило, наркоманов, которые за дозу героина готовы были переломать руки и ноги отцу родному. Последний раз отбывал четырехлетний срок в колонии номер такой-то под Иркутском и был досрочно освобожден по амнистии в середине февраля текущего года. Горящая сигарета повисла на губе, столбик пепла упал на брюки и рассыпался. Мальгин решил, что мир не просто тесен, он очень тесен. Колония под Иркутском… Та самая ИТК, где парился Барбер. Интересно, тут есть о чем подумать.

Последние абзацы Мальгин дочитал без особого интереса. После освобождения из зоны, Трубка откровенно нарывался на неприятности. В первых числах августа он был задержан за драку возле кафе «Резеда». Трубке не понравилось, что автолюбитель, приехавший в кафе вместе с девушкой, припарковал свою машину слишком близко от того месте, где он стоял. Хулиган разбил фару девятки каблуком ботинка, вытащил водителя из салона и несколько раз ударил его по лицу, нанеся повреждения средней тяжести. На счастье, мимо проезжала патрульная милицейская машина. И мотать бы Трубке новый срок, но пострадавший на следующий день забрал заявление из милиции, заявив, что сам во всем виноват, по неосторожности чуть не наехал на пешехода, даже попросил прощения у своего обидчика. Ясно, получил хорошие бабки от друзей Трубина. Бабки, на которые можно и машину отремонтировать и девушку отвезти не в какую-то затрапезную «Резеду», а в настоящий крутой кабак, где шампанское не разбавляют водой из-под крана.

Мальгин вытащил мобильник, набрал рабочий телефон Елисеева. Голос начальника звучал глухо и тоскливо.

– Дела так себе, – сказал Елисеев. – Но мы держимся. Где ты сейчас?

– Гуляю по городу. У меня есть новости. Готов приехать и обсудить их хоть сейчас.

– Сейчас? – неожиданное предложение поставило Елисеева в тупик. – Говоришь, прямо сейчас? Нет, к сожалению, не могу… Подвернулось одно важное дело, встреча с нужным человеком.

Странный ответ. И разговор странный. Елисеев, который совсем недавно жаждал крови убийц своего брата, теперь ссылается на какие-то важные дела. Разве есть дело важнее этого? Елисеев тяжело дышал в трубку.

– Ты живешь на моей квартире? – наконец спросил он.

– Жил до сегодняшнего утра. И съехал.

– Почему? Там тебе не понравилось?

– Все пропитано женскими духами и еще какой-то ерундой. Не люблю такие запахи. По мне так лучше пусть грязными портянками воняет, чем так.

– Где тебя можно найти?

– Не хочу об этом по телефону, – поморщился Мальгин. – Я ведь пользуюсь твоим мобильником. Просто позвони мне, когда освободишься, и мы встретимся.

– Отлично. Договорились.

Кажется, Елисеев очень обрадовался тому, что короткий разговор закончился. Мальгин дал отбой, а затем набрал телефон бывшей жены.

– Это я, – сказал он. – Ты проснулась?

– Почти.

– Есть новости?

– Смотря что ты считаешь новостями, – уклончиво ответила Настя.

– Я хочу узнать, приходил ли кто-то за тем пакетом, что я оставил в баре.

– Не приходил. Приходила. Особа женского пола.

– Такая платиновая блондинка лет двадцати пяти?

– Платиновая блондинка с немытой шеей, – усмехнулась бывшая жена. – Но ей не двадцать пять, а сороковник или около того. Она просто косит под молодуху, чтобы тебе понравиться. Кстати, хочу сказать одну вещь. У тебя совершенно испортился вкус. В прежние времена на такую бабец ты даже не посмотрел бы, а теперь… Господи, как низко ты опустился. Даже ниже, чем я думала.

– Я никуда не опускался, – ответил Мальгин. – Эту женщину я видел один раз в жизни. И она грозилась позвать каких-то амбалов, чтобы переломать мне ноги и спустить с лестницы. Вот и все наши отношения. А как там дочь, как Ленка?

– Не строй из себя заботливого отца. И не забывай об алиментах.

Запикали гудки отбоя. Видимо, Настя еще не выспалась после ночной смены и поэтому не успела настроиться на нормальный разговор. Мальгин посмотрел на часы и решил, что сейчас, под вечер, не самое удобное время, чтобы нагрянуть в гости к Антоновой, той самой девушке, что лежала в клинике пластической хирургии вместе с Барбером. Это дело хорошо бы провернуть завтра, в выходной день. А пока нужно изучить материалы на эту девицу и ее семью.

Глава девятая

Добиться встречи с девушкой по имени Ольга Антонова, студенткой филологического факультета МГУ, оказалось не самым простым делом. Накануне вечером Мальгин пытался ей дозвониться, но всякий раз нарывался на отца, некоего Олега Алексеевича, человека не слишком приветливого, отвечавшего сурово и односложно: дочери нет дома. А дальше отец приставал с вопросами, кто и по какому поводу беспокоит его Оленьку. В конце концов, Мальгин понял, что разговор с дочерью не состоится до тех пор, пока он не объяснится с ее отцом. Набрав номер телефона и снова попав на Олега Алексеевича, он представился сотрудником службы безопасности страховой компании «Каменный мост» и сообщил, что есть совершенно неотложный сугубо личный разговор на важную тему. И встречу лучше не откладывать в долгий ящик, это в интересах самого Олега Алексеевича.

«Какое отношение моя дочь имеет к вашей страховой компании?» – строго спросил Антонов. «Никакого. Я же говорю, это сугубо личный разговор, – постарался заинтриговать собеседника Мальгин. – Как бы поточнее выразиться… Разговор деликатного свойства». «Настолько деликатного, что и по телефону нельзя сказать?» – сердце отца, видимо, защемило. «Вот именно, по телефону никак нельзя». Антонов тяжело вздохнул и ответил, что завтра с утра, у него найдется полчаса свободного времени.

Ровно в десять Мальгин вошел в подъезд большого дома на Ленинском проспекте, назвав свое имя охранникам, караулившим пустой вестибюль, на скоростном лифте взлетел на двадцатый этаж. Семья Антоновых занимала квартиру, в которой можно заблудиться без плана или провожатого. Скромно одетая женщина средних лет, видимо, экономка, провела гостя по бесконечным коридорам к кабинету хозяина. Антонов, сидя за письменным столом, смолил сигарету и, допивая уже остывший чай, просматривал первую полосу московской газеты, которую читают не люди с высоким положением, а домохозяйки и рыночные торговцы. При появлении Мальгина он не встал, руки не подал, только сухо кивнул головой, показал пальцем на кожаное кресло.

– Итак, чем обязан?

– Вот, пришел познакомиться, – ответил Мальгин и показал свое удостоверение.

– Познакомиться? – переспросил Антонов и откашлялся в кулак, потому что голос предательски дрогнул, выдавая волнение.

– Именно. Познакомиться, – улыбнулся Мальгин. – Речь пойдет о вашей дочери.

– Это я уже понял.

Антонов потуже затянул пояс стеганного коричневого халата, прошитого золотой ниткой. Он, человек, наделенный некоторым воображением, приготовился услышать плохую новость, то есть совсем плохую. Например, о нежелательной беременности дочери, залетевшей от беспородного клерка из страховой компании. У клерка в Москве, надо думать, ни кола, ни двора, карманы дырявые, а где-нибудь в Калуге тоскует законная жена. Это подозрение, засевшее в сердце после вчерашнего разговора с Мальгиным, к сегодняшнему утру переродилось чуть ли не в твердую уверенность. Увы, Ольга забеременела от какого-то вахлака, агента, который целыми днями, задрав штаны, бегает за клиентами, уговаривая их застраховаться от пожара или наводнения. Бегает, видимо, быстро. Как оказалось, агент догнал его дочь.

Молодой человек оказался настолько трусливым и малодушным сукиным сыном, что попросил объясниться с отцом обманутой девушки знакомого амбала, охранника из своей конторы. Господи, какой позор…

Значит, прощай институт, прощайте отцовские надежды, прощай спокойная жизнь. А если все не так? Если Ольга беременна от человека, который сидит через стол от хозяина кабинета? От этого Мальгина? Тогда дело совсем паршивое. Мало того, что мужик ей в отцы годится, но, судя по нагловатым замашкам, судя по его плутовским глазам, у этого типа гражданских жен больше, чем у Антонова пальцев. Гораздо больше. К сожалению, такой тип мужчин нравится бабам. Видимо, этот Мальгин законченный альфонс, который собирается сесть на шею Антонова, да еще и ноги свесить. Сделав этот вывод, Олег Алексеевич с неожиданной злостью разорвал и скомкал газету, отправил ее под стол.

– Будем считать, что познакомились, – сказал он. – Давайте к делу. Я занятой человек.

– Ваша дочь проходила курс лечения в клинике пластической хирургии «Эллада», – сказал Мальгин. – В соседней палате лежал человек, который меня интересует. Это Виктор Барбер опытный аферист, он нагрел нашу страховую компанию на большие деньги. Матерый уголовник, способный на все. Было большой ошибкой, что сразу после рождения его не выбросили в мусорную корзину.

– После рождения? – переспросил Антонов. – А… Да, да…

– Теперь он изменил внешность, а мне позарез нужно знать, как он выглядит. Весьма вероятно, что Ольга помнит лицо этого малого. Она могла бы его описать. Я хорошо рисую. Могу со слов выполнить композиционный портрет, ну, что-то вроде фоторобота.

– Так вы только за этим и пришли?

– Только за этим. Мои художества не займут много времени. У меня с собой карандаши, бумага.

Мальгин хлопнул ладонью по портфелю, лежавшему на коленях. Антонов не смог усидеть на месте. Он поднялся на ноги и прошелся по кабинету, чувствуя, что колени еще подрагивают, а ноги остаются ватными. Он засунул руку под халат, потер левую сторону груди. Кажется, сердце, бившееся, как собачий хвост, потихоньку успокаивалось. Фу, надо же было такое придумать, так себя накрутить, чуть не до инфаркта. Оля беременна от клерка… Какая глупость, беспросветная чушь. Он приземлился в кресло и выудил из пачки сигарету.

– Весной моя дочь упала со снегохода, – сказал он. – Сломала ключицу, челюсть, основание носа, получила несколько глубоких рассечений на лбу и щеках. Это была настоящая трагедия. Для меня, человека не молодого и не бедного, внешность ровно ничего не значит. Но для юной девушки ее личико – центр вселенной.

– Разумеется, – кивнул Мальгин.

– Она хотела иметь друзей, нравиться мальчикам. Оля была безутешна, даже сейчас об этом трудно вспоминать. Ей казалось, что былая красота никогда не вернется, что жизнь кончена. Я бы отправить дочь лечиться за границу, но точно знаю, по самому себе знаю, что врачи там такие же прохиндеи, как и в Москве. Если не хуже. Меня самого чуть в гроб не вогнали, но это другая история. Над Олей потрудились хирурги из ЦИТО, а потом, когда срослись кости, дело дошло до этой «Эллады». Кстати, очень приличное заведение. Теперь Оля выглядит так, будто это не она пережила ту аварию.

– Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь? – обрадовался Мальгин.

– Нет и еще раз нет, – помотал головой Антонов. – Категорически – нет. Я не хочу, чтобы моя единственная дочь влезала в сомнительную историю. Вас нагрел какой-то аферист? В следующий раз будете умнее. Я сам бизнесмен, сам влетал на деньги. А потом учился на собственных ошибках. Желаю удачи.

Мальгин продолжал неподвижно сидеть в кресле.

– Вы сами найдете выход? – Антонов чуть не побледнел от возмущения.

– Я почему-то рассчитывал именно на отрицательный ответ. Скажите, Оля ваша приемная дочь, не родная?

– Кажется, вы знаете все наши маленькие семейные тайны, – Антонов, уже собравшийся встать и проводить посетителя до двери, остался сидеть в кресле.

– Такая работа. Оля знает, что она вам не родная дочь, потому что вы никогда не скрывали от нее правды. Это хорошо. Но кое-что недоговаривали. У Оли есть родной брат. И она об этом не знает. Хотите, я ее просвещу?

Пару минут Антонов молчал, покусывая нижнюю губу.

– Ну, ваше решение? – поторопил Мальгин.

– Послушайте, вы просто несчастный шантажист. Мы с женой, удочерив эту четырехлетнюю девочку, практически спасли ей жизнь. Перед тем, как попасть в дом малютки она жила с алкашами родителями, которые зарабатывали тем, что разводили на продажу собак. Дети спали вместе с животными на грязных подстилках, в доме даже кроватей не было, не то что постельного белья. К Оле прилепилось прозвище Маугли. Ее отец по пьянке попал под грузовик и превратился в мокрое пятно на асфальте. А мать просто спилась, она отморозила себе ноги, заснув зимой на улице. Ей сделали операцию, но через две надели она умерла в больнице. Лучше об этом не вспоминать. Я дал Оле все в этой жизни.

– Верю. Но если она узнает, что вы отобрали у нее брата, то навсегда потеряет к вам уважение.

– Ее брат инвалид детства, плод пьяного зачатья. Ему было шесть лет, когда мы удочерили его сестру. Мы бы и его взяли в семью. Но у парня интеллект слабоумие. К шести годам он научился смолить сигаретки и плеваться сквозь зубы. Подкорка мозга жидкая, как разбавленная сметана. Я даже не знаю, умер он сейчас или еще коптит небо.

– Он жив.

– Черт побери, – Антонов встал. – Я не желаю знать никаких подробностей. Посидите здесь. Я поговорю с Олей. Если она захочет что-то с вами рисовать… Ладно, так тому и быть.

***

Оставшись в кабинете, Мальгин настроился на долгое ожидание, но Антонов вернулся быстро.

– Оля согласилась с вами побеседовать, – сказал он. – Я ее упросил. Но вы знаете, о чем можно говорить и о чем лучше промолчать. Предупреждаю: моя дочь в скверном настроении, то есть очень скверном. Вчера она поссорилась со своим парнем. Так что, если она вам нахамит, не обижайтесь.

– Я не обидчивый.

Олег Алексеевич провел гостя в дальний конец коридора, постучался, распахнул дверь и пустил Мальгина в комнату. Сам деликатно удалился в кабинет, вытащил с полки коробку с сигарами, но даже не раскрыл ее. Поднялся, подошел к окну, забарабанил пальцами по стеклу, но не смог долго стоять на одном месте. Приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Тихо. Жена с утра уехала к подруге, а домработница, затеявшая уборку, копается в гостиной. Олег Анатольевич, сбросив с ног шлепанцы, крадучись стал пробираться по коридору к комнате дочери. Он уже достиг цели, когда под ногой громко скрипнула паркетина. Беззвучно выругавшись, Антонов застыл на месте. Кажется, все спокойно. Он продолжил путь, остановившись перед дверью, наклонился и приник ухом к замочной скважине.

Разговор комнате дочери был слышен хорошо.

– Этот человек преступник, – говорил Мальгин. – Если я вам расскажу, какие вещи он делал, у вас надолго пропадет аппетит.

– А если я вам расскажу, какую тачку купил мне отец, у вас надолго пропадет сон, – ответила Оля. – От зависти.

Антонов подумал, что дочь в своем репертуаре, Мальгину не удастся ее разговорить, а уж о том, чтобы нарисовать с Олиных слов портрет преступника, и речи быть не может. Еще Антонов подумал, что домработница может хоть сей момент выйти из гостиной и застать его, навострившего уши, возле двери в комнату дочери. Хозяин подслушивает чужой разговор. Нехорошо получится. Впрочем, чет с ней, с этой бабой. Пусть думает все, что хочет.

– Вы сделаете доброе дело, – продолжил уговоры Мальгин. – Возможно, кому-то спасете жизнь.

– Я не обязана никому спасать жизнь. А если мне сегодня захочется сделать благое дело, то пойду в ванну и побрею ноги.

– Последнее время от женщин я выслушиваю одни грубости. Это из-за того, что я старею. В молодые годы все было иначе. Девушки говорили мне приятные вещи. И это льстило моему самолюбию. Барбер моложе меня. Наверное, с ним вы разговаривали повежливее.

– Возможно.

Домработница включила пылесос. Антонов больше не слышал реплик дочери и гостя. Чертыхнувшись, он проследовал в комнату и стал ждать, когда наступит тишина, но пылесос все гудел и гудел. Домработница закончила уборку только через час. Антонов выглянул в коридор. Ему на встречу шел Мальгин, на ходу засовывая в папку несколько рисунков.

– Уже закончили? – спросил Антонов.

– Да. Все в порядке.

Хозяин проводил гостя, закрыл дверь на все замки, словно боялся, что Мальгин вернется, потребует, чтобы ему открыли, и отправился на кухню, где дочь затеяла поздний завтрак. Сидя за столом, она поджаривал куски хлеба в тостере и мазала их вареньем.

– Ну, и как поговорили? – елейным голосом спросил Олег Алексеевич.

– Нормально.

– Он задавал какие-то скользкие вопросы?

– Это смотря какой смысл вложить в понятие «скользкий вопрос».

Неожиданно дочь подняла на отца глаза, какие-то темные, недоверчивые. Антонову не понравился этот взгляд. Он подумал, что Мальгин, нарушив обещание, проболтался. Но тут же отогнал эту мысль. В человеческую порядочность Антонов верил слабо, больше надеялся на здравый расчет и логику. А Мальгину нет никакого смысла рассказывать Оле о дебильном братце. Скажи Мальгин лишнее, и он бы разбил сердце девочки, делового разговора об этом аферисте Барбере не состоялось бы, и никакие картинки дочь не стала рисовать. И все-таки этот странный взгляд…

– Как тебе этот субъект? – спросил Антонов.

– Ничего себе мужчина.

– А, по-моему, неприятный, даже отталкивающий тип.

– Ну, я бы так не сказала. В нем что-то есть. Этакий мрачный детектив, работающий на страховую фирму. Мужественный тип мужчины, романтический и молчаливый. Впрочем, иногда он открывает рот, и произносит какую-то глубокомысленную, с его точки зрения, сентенцию. Он говорит: «Очень трудно найти в темной комнате черные трусы. Особенно если ты их там не оставлял». И горестно так усмехнется, будто поискам черных трусов он отдал лучшие годы жизни и не добился никакого результата. Короче, он крутой мужик.

– Ты серьезно? – удивился отец.

– Шучу, – Оля засунула в тостер кусок хлеба. – Если бы мне было лет четырнадцать, и я бы училась в школе на одни двойки, этот мужик, возможно, заинтересовал бы меня.

– В этом возрасте тебе нравились тощие и прыщавые мальчики, а не сотрудники страховых компаний.

– Ты ошибаешься.

Оля засмеялась. Олег Алексеевич тяжело вздохнул и поплелся раскуривать сигару. Этот смех ему тоже не понравился.

***

Каждое лето профессиональный карточный игрок Максим Штоппер обзаводился паспортом на чужое имя и отправлялся на гастроли по южным городам, где помогал богатым курортникам освободиться от лишних денег. Но в этом году его планы неожиданно изменились. В беду попал Вовик Белов, напарник, на гастролях игравший роль подставного лоха, которому Штоппер, заманивая будущих клиентов, с показной беспечностью проигрывал партию за партией, спуская большие деньги. В одном из катранов, который контролировали местные бандиты, Белов попался, когда передергивал на раздаче. Вышибалы не просто отделали Вовика по первому разряду, но каблуками растоптали ему суставы пальцев правой руки. Белов остался жив, уже через месяц выписался из больницы, но рука сделалась нерабочей, потому что изувеченные пальцы не сгибались.

Найти другого партнера в страдную летнюю пору оказалось непростой задачей. И Штоппер, плюнув на южные гастроли, остался в Москве, решив посвятить свободное время строительству дачи, начатому в прошлом году. Он утешил себя тем, что деньги пока есть, а без хозяйского присмотра рабочие молдаване разворуют и пропьют половину материалов. К концу августа двухэтажный брусовый дом подвели под крышу, молдаване обшивали струганными досками фасад и занимались внутренней отделкой загородного жилища. Штоппер, не выезжавший в Москву уже вторую неделю, любовался на новые хоромы, гонял работяг, заставляя их пахать от зари до зари, и говорил себе, что он настоящий хозяин. Садовое товарищество, подмазав чиновника из областной администрации, всего год назад сумело добиться отвода под участки хорошей земли в живописном месте Подмосковья. Соседи еще не успели развернуться, кирпич завезти, а у Штоппера уже дом готов.

Сегодня, в воскресный день, он, как всегда, не дал работягам выходного. Сам, проснувшись чуть свет, съездил на ближайший рынок за оцинкованными гвоздями. Вернувшись, загнал машину под навес, позвонил жене по мобильному телефону и велел приезжать завтра, потому что хотелось пожрать чего-нибудь вкусненького, домашнего. Перекусив консервами, поставил раскладное кресло рядом со штабелем сосновых досок. Визжала циркулярная пила, стучали молотки, припекало солнце, запах свежей стружки дурманил голову. Благодать. Развернул газету, купленную на рынке, Штоппер погрузился в чтение криминальной хроники. Москва жила в вялом летнем ритме, даже серьезных преступлений в городе не происходило, одна мелочевка. Обчистили квартиру, на улице ограбили бабку, у женщины вырвали из рук сумочку, муж пырнул ножом жену, а заодно уж и ребенка… Тоска зеленая.

Через пять минут Штоппер поднялся и неторопливо побрел к временному сортиру на задах дачного участка. Узкая тропинка пролегала сквозь пожелтевшую некошеную траву, Штоппер спотыкался о камни и обрезки досок. Экономя на каждом гвозде, хозяин сумел выгадать и на сортире. Рабочие просто выкопали глубокую яму, на краю которой положили пару досок, сколотили будку с дверью из негодного горбыля. И на том конец. К концу лета яму почти доверху наполнили нечистоты, здесь расплодились бесчисленные стаи помойных мух. Штоппер пользовался этими удобствами, преодолевал душевную гадливость. Он успокаивал себя тем, что скоро в доме заработает настоящий городской туалет, а яму с дерьмом закопают.

Штоппер зашел в кабинку, закрылся на ржавый крючок. Повернувшись лицом к двери, осторожно поставил подметки башмаков на толстую пружинистую доску. Спустил штаны и присел на краю выгребной ямы. Минуту он тужился, размышляя о том, что консервы, это никуда не годная собачья пища, которая когда-нибудь, доконает его и без того слабый желудок.

– Ах, – сказал Штоппер, испытав первое облегчение. – А-а-а-х-х.

И тут случилось нечто странное, одна из досок, закрывавших заднюю стенку, вдруг отвалилась, будто держалась не на гвоздях, а на соплях. Полутемную кабинку осветило солнце, но тут же свет загородила чья-то тень. Штоппер уже повернул голову, чтобы посмотреть, что происходит за его спиной, но кожей почувствовал, как тупой ствол пистолета ткнулся в шею.

– Сиди, не оборачивайся, – скомандовал мужской голос. – Руки держать на коленях.

Штоппер окаменел от страха. Он подумал, что какой-то бандит давно занял позицию за сортиром, вытащил гвозди из доски, устроив настоящую засаду. Он выронил клочок туалетной бумаги, зажатый в кулаке, положил ладони на колени.

– Узнал меня, Штопор?

Голос человека, затаившегося за будкой, показался знакомым.

– Это я, Барбер. Сиди, не оборачивайся.

– Я и так сижу, – Штоппер почувствовал онемение в груди, руки чуть не свалились с колен. – Господи. Ты ведь… Вы ведь…

– Я уже выписался из санатория. Досрочно, – ответил Барбер. – Честно говоря, мне там не понравилось, поэтому я вернулся. И тут подумал: почему бы не навестить старого знакомого? Ну, вот и заехал взглянуть, как ты тут. Вижу, дом построил.

Штоппер сглотнул вязкую слюну. Ему хотелось согнать с лица жирную навозную муху, которая, пользуясь его беспомощностью, нагло ползала по лбу, щекам и носу, но он не смел и пальцем пошевелить.

– Построил.

– Все равно рано или поздно менты конфискуют твою недвижимость. И за сущие копейки, по остаточной стоимости, продадут своим же генералам или прокурорским. Для кого ты старался? Для ментов?

– Не знаю. Можно мне надеть штаны?

– Сиди и не шевелись. Рассказывай все, как было. Если соврешь…

– Ни боже мой. Только вы пушку того…

Барбер убрал ствол. Штоппер, волнуясь, говорил сбивчиво, многословно.

***

Из рассказа можно было понять, что два с половиной года назад Штопор в три захода серьезно проигрался в катране, принадлежавшем воровскому положенцу Васе Полуйчику. Но наличных на кармане не было, вообще тот год выдался тяжелым, неудачным. Штопор был вынужден оставить расписки на тридцать штук с мелочью. Счетчик запустили. Проценты и проценты на проценты капали каждый день, Штопор лихорадочно собирал деньги, наскреб только восемнадцать тысяч и попросил месячную отсрочку. Но Полуйчик оказался непреклонен: он сказал, что за такие долги, превышающие десять штук, мочат без разговоров, но тут же предложил выход из затруднительного положения.

Полуйчик объяснил, что, по его информации, троица аферистов неплохо заработала, провернув пару операций, они кинули богатую страховую компанию. Этих парней нужно опустить на все деньги, потому что они якобы не делают взносы в общак. Но аферисты залегли на дно в подмосковном Талдоме, и в ближайшее время не хотят подниматься на поверхность. Полуйчика, разумеется, не волновало пополнение общака, он пекся только о собственной выгоде, потому что по своей природе – последняя сволочь.

Короче, Полуйчик поедет к Барберу, попросит его по старой дружбе выбить долги из карточного игрока Штопора, тем самым выманит аферистов из их логова под удобным предлогом. Пока Барбер станет искать каталу в Москве, его дом прошмонают, потому что деньги, скорее всего, спрятаны где-нибудь в подвале или на чердаке. «Я спишу твой должок, – пообещал Полуйчик. – А ты выполнишь мою просьбу. Я дам тридцать штук, которые ты положишь в тайник. Барбер, разумеется, изобьет тебя смертным боем, заберет эти деньги и передаст обратно мне за вычетом своих процентов. Согласен?» «А у меня есть выбор?» – спросил Штопор. «Только не отдавай деньги сразу, – предупредил Полуйчик. – Сначала натурально помучайся». Штопор подставился Барберу в одном из кабаков, затем мужественно вытерпел побои и, когда ему проткнули гвоздем ляжку, выложил деньги.

Однако план развалился: в талдомском доме денег не нашли. Тогда мстительный Полуйчик, загодя просчитывавший все варианты, закопал тротил в подвале под кучей картошки. Через милицейского стукача, сообщил в ГУВД области, что в Талдоме окопалась банда террористов, которая что-то готовит в Москве. Менты проглотили крючок, потому что получили сведения из надежного источника. И утроили штурм дома, но живым взяли одного Барбера. Прошло какое-то время, и Полуйчик снова явился к Штопперу, сказал, что теперь тот должен выступить на суде свидетелем обвинения. «Но мы договаривались совсем о другом», – попробовал протестовать Штопор. «Как хочешь, – ответил Полуйчик. – Но долг и проценты по нему остаются на тебе». Возможно, Штопор и его супруга выступили в суде не слишком убедительно, статью о терроризме Барберу так и не пришили, зато намотали срок за убийство мента, хранение взрывчатки, оружия и героина. А у Полуйчика появилась новая возможность поискать и найти деньги, спрятанные Барбером. И Штопор не знает, увенчались ли эти поиски успехом.

– Я все рассказал, как было. Теперь мне можно встать?

От неподвижного сидения на одном месте у Штоппера занемели ноги и спина. Его тошнило от запаха нечистот, от страха, от мух, злых августовских мух, облепивших голую кожу. От духоты кружилась голова, а горло сделалось горячим, как высохший колодец.

– Я больше не могу так сидеть. Спина занемела. Я должен встать.

– Потерпишь, – отозвался Барбер.

– Поймите, у меня не было выбора.

– Чушь, выбор есть у каждого из нас.

На глаза каталы навернулись слезы, он хотел, чтобы Барбер увидел эти слезы искреннего раскаяния, но побоялся повернуть голову назад.

– Я ошибся. И сожалею о том, что сделал.

– Сегодня ты снова ошибся. Пошел в сортир и не надел каску.

Штопор услышал смех, который показался ему карканьем ворона. Почувствовал, как ствол пистолета снова уперся ему в затылок. Сухой хлопок выстрела поглотил визг циркулярной пилы и удары молотков. Штоппер спиной повалился в выгребную яму, подняв фонтанчик нечистот. Барбер приладил доску на прежнее место, нашел в траве стреляную гильзу и напрямик через поле зашагал к дороге.

Труп Штоппера обнаружил один из рабочих, когда после полудня подошел к будке сортира. Он долго стучал в запертую изнутри дверь, но ответа не было. Тогда молдаванин подергал ручку, крючок выскочил из скобы. Рабочий, сделав пару шагов вперед, наклонился над ямой и увидел человеческую руку, торчащую из дерьма. Бросился к дому, на бегу подтягивая штаны. Через пять минут строители сбегали к коменданту товарищества за багром и толстой веревкой. Выудили тело из ямы, оттащили подальше от сортира и обмыли водой из резиновой кишки. Затем перевернули Штоппера со спины на живот, снова полили водой и только тогда заметили темное отверстие в затылке, прикрытое спутанными волосами. Кровотечение уже остановилось. Что это за дырка, поняли не сразу. Во время всех этих перетаскиваний тела с места на место, обмывания и других важных процедур с пальцев Штоппера исчезла массивная печатка из белого золота и перстень с алмазом, а с шеи тяжелая цепочка.

Теперь вся бригада из семи человек, загоревших до черноты мужиков, стояла над мертвым хозяином, словно почетный караул. Курили сигарету за сигаретой, с ожесточением отгоняли мух, решая, что делать, с чего начать. Звонить супруге Штоппера или первым делом обратиться в милицию?

– Он оступился на мокрой доске, упал туда спиной. И утонул. Дерьмом захлебнулся, – выдвинул версию один из рабочих. – Там ведь глубоко.

– Глубоко, – передразнил бригадир. – А дырка в затылке?

– Сначала надо ментам звонить.

– Успеется с ментами, – сказал бригадир. – Он не заплатил нам за последний месяц.

– И теперь уж не заплатит, – ответил кто-то. – И его жена, эта пучеглазая стерва, не заплатит. Скажет: знать ничего не знаю. Напрасно пахали, как проклятые. Черт, нас обманул покойник. Вот же анекдот.

Бригадир, глубоко затянувшись сигаретой, задумался. Наконец, приняв решение, он кивнул на высокие штабеля обрезной доски и вагонки. Еще подумал и показал пальцем в сторону машины, стоявшей под навесом. Строители понимали бригадира без слов. От досок нужно избавиться немедленно, скинуть товар за полцены, благо, что покупатель есть на примете. А в машине не мешает поискать деньги. Хоть какая-то компенсация за труды.

Часть вторая: Встряска

Глава первая

Допрос Максима Елисеева следователь Закиров решил провести в одном из кабинетов межрайонной прокуратуры, просторном и светлом, хозяин которого сейчас находился в отпуске. Закиров был настроен решительно: если хозяин «Каменного моста» вздумает лгать или играть в молчанку, он предъявит Елисееву официальное обвинение в пособничестве преступникам и, пожалуй, сумеет подписать постановление о заключении страховщика под стражу.

Разложив на столе бумажки, Закиров задал обычные вопросы о месте и времени рождения свидетеля, занес ответы в протокол. Елисеев поставил локти на стол, но, заметив несколько свежих кровавых пятен на краю столешницы, убрал руки, чтобы не испачкать рукава светлого пиджака. Он скосил взгляд на пол и там увидел багровые разводы, кое-как замытые тряпкой. Кровь на ножке стола, даже на подоконнике. Похоже, вчера тут чуть не до смерти забили человека. Елисеев передернул плечами, будто его знобило. Видимо, с подозреваемыми в прокуратуре не привыкли церемониться, вести долгие беседы за жизнь. Сразу кулаком в морду. Вроде как для знакомства.

– Вы родились в поселке Краснознаменское под Брянском? – переспросил Закиров.

– Совершенно верно, – промямлил Елисеев.

Он не отрывал взгляда от кровавых пятен на столешнице. Кровь притягивала взгляд, душу лапал холодными пальцами животный страх, а мысли катились по наезженной колее. Может статься, и с ним, Елисеевым, так обойдутся. Дверь откроет какой-нибудь мордоворот со свиным рылом и начнется… Ведь не сам же Закиров кулаки отбивает, для этого дела другие люди имеются, так сказать, высокие профессионалы и знатоки своего дела. Измордуют, проткнут печень вязальной спицей, пустят кровь из ушей. А потом отправят в камеру следственного изолятора, битком набитую сексуальными извращенцами, насильниками и убийцами, которые для начала утопят в параше его человеческое достоинство. А самого Елисеева, его самого… Господи, об этом даже думать стыдно.

В тюрьме не дадут свидания с родными или адвокатом, измордуют допросами, издевательствами и побоями. Возможно, сделав внутривенную инъекцию, намерено заразят СПИДом или сифилисом. И этот ад будет продолжаться до тех пор, пока Елисеев окончательно не сломается, душевно и физически, и не подпишет все бумаги. И только тогда его, полуживого, перенесут на носилках в тюремную «больничку». Смотреть в забранное решеткой окно, вдыхать запах хлорки и медленно подыхать под чутким надзором опытных врачей, – так пройдут последние часы его жизни.

Еще полчаса назад, переступая порог кабинета, страховщик не выработал для себя определенной тактики поведения. Еще не решил, поиграть ли в молчанку или продолжать гнуть старую линию. Теперь, увидев зловещие кровавые отметины, он принял мгновенное решение: надо рассказать все, от начала до конца, как было. Никого не выгораживая и не защищая ни себя, ни покойного брата. Авось, следователь возьмет подписку о невыезде и отпустит с богом до следующего допроса. Лишь бы не били, лишь бы не в камеру…

***

Закиров внимательно следил за блуждающим взглядом Елисеева и, кажется, читал все его мысли. Следователь испытывал тяжелую сонливость, он провел трудную ночь, и виной тому некий Иван Дормидонов, помощник кладовщика, ставший невольным свидетелем бытового убийства своего непосредственного начальника, редкостного бабника, которому ревнивая любовница перерезала ножом глотку. Как выяснилось позже, Дормидонов – кретин и к тому же законченный психопат, хоть на учете в диспансере по какому-то недоразумению не состоит.

Допрос начался в этом самом кабинете в восемь вечера, а закончился темной ночью в первой градской больнице. Беседа в прокуратуре затянулась чуть ли не до полуночи, потому что каждый простой вопрос этому идиоту приходилось повторять по пять раз. Дормидонов не понимал сути простых слов или делал вид, что не понимал. Следователь нервничал, ему хотелось встать и кулаками раздолбать физиономию Дормидонова в кровавый блин, чтобы Ваньку не валял и не выдрючивался. Закиров переходил с крика на шепот. Часто вставал, тер сжатые кулаки, но сдерживал себя волевыми усилиями, снова садился на место, старался вспомнить очередной вопрос. Однако его нервозность постепенно передавалась свидетелю.

В двенадцатом часу ночи, когда Закиров поднялся из-за стола, чтобы открыть форточку и проветрить прокуренную комнату, Дормидонов схватил со стола ножницы. Услышав какой-то непонятный металлический звук, Закиров, уже потянувшийся к форточке, мгновенно обернулся. Чик, чик… И на светлый полированный стол упал язык Дормидонова. Из разжатых пальцев вывалились конторские остро заточенные ножницы.

Свидетель, обхватив ладонями рот, что-то мычал, из-под пальцев брызгала кровь. Затем он сорвался со стула и начал носиться по кабинету, вокруг столов, сбивая на бегу стулья, поливая кровью казенное имущество и заполненные протоколы. Через десять минут весь кабинет, стол и даже стены, были залиты этой проклятой дрянью. А Закиров вместе с двумя дежурными офицерами, вызванными с нижней вахты, сбили Дормидонова с ног и заковали в наручники. Открыли кабинет заместителя межрайонной прокуратуры, потому что только там стоял холодильник, вытрясли из морозилки в целлофановый пакетик кубики льда. На эти кубики положили отрезанный язык, завернутый в другой пакетик.

«Скорую» вызывать не стали, пострадавшему засунули в рот вату и бинт, усадили на заднее сидение дежурной машины, между Закировым и капитаном внутренней службы, и приказали водителю гнать в первую градскую.

Дежурный врач оказался пьян, но на ногах еще держался. Возиться, пришивать отрезанный язык, ему не хотелось. «Ничего, – врач дыхнул на Закирова свежим перегаром. – Я ему зашью пасть. А уже через две недели он сможет потихоньку блеять на допросах. Ведь отрезана только треть языка, не весь. Понимаете? А вам нечего ножницы разбрасывать, где попало». Врач выбросил отрезанный язык, обложенный кубиками льда, в мусорную корзину и отправил Дормидонова в операционную.

Закиров вернулся в прокуратуру и долго ползал с тряпкой по чужому кабинету, смывая кровавые лужицы, потому что уборщица здесь появится не раньше вечера понедельника. Сегодня перед допросом Елисеева следователь обнаружил, что на столе и подоконнике остались кровавые пятна, не замеченные ночью, а на полу виднелись багровые разводы.

***

– Когда вы в последний раз виделись с покойным братом? – Закиров раскрал блокнот и прошуршал страничками.

– Это не имеет значения, – неожиданно заявил Елисеев. Голос звучал хрипло, с надрывом.

– Что-что? Не понял.

– Я говорю, это не имеет ни малейшего значения.

– Вот как? – Закиров под столом скинул тесноватые ботинки и с наслаждением пошевелил занемевшими пальцами. – Очень интересно.

– Ничего интересного, – прохрипел Елисеев и потянулся к графину с водой.

Несколько минут в кабинете стояли тишина, которую нарушали автомобильные гудки на улице. Закиров постукивал по бумагам кончиком ручки. Страховщик о чем-то думал минут десять. Наконец Елисеев открыл рот и заявил, что расскажет все, что знает, но для начала хочет обговорить некоторые условия и получить гарантии. Во-первых, он настаивает на отмене проверок финансовой деятельности страховой компании, изъятии печатей и штампов, допросах сотрудников, а также временном аресте банковских счетов. Если сейчас на него разом навалятся милиционеры и налоговики, бизнес, выстроенный им, скорее всего, уже не спасти. Во-вторых, Закиров должен пообещать, что Елисееву, помогающему следствию, в будущем не предъявят никаких обвинений по уголовным статьям.

Закиров решил, что страховщик провел пару бессонных ночей, обдумывая предстоящий разговор, линию поведения. Он наверняка принимал какие-то решения, снова думал, давал задний ход, что-то решал, колебался… И черт знает, чем кончились бы душевные метания страховщика. Но сейчас, это видно без лупы, Елисеев до поноса, до головокружения испугался капель запекшейся крови и бордовых разводов на полу. Он выглядел совсем паршиво, как подыхающий таракан. Того и гляди в обморок грохнется.

– Условия принимаются, – Закиров сурово свел брови, стараясь скрыть торжество. – Ваша свобода и финансовое благополучие в обмен на правду. Сегодня суббота. И вам, и мне торопиться некуда, поэтому давайте вспоминать все, как было, с самого начала. Но если вы снова начнете вола крутить, наши добрые отношения закончатся, еще не начавшись.

– Я не стану крутить никакого, как вы метко выражаетесь, вола, – ответил Елисеев. – Начну с середины. В марте нынешнего года в мой кабинет явился Василий Онуфриенко, вор рецидивист по кличке Кривой. И сделал предложение совершенно неожиданное, даже дикое. Он сказал, что на зоне под Иркутском содержится некий Виктор Барбер, получивший длительный срок за убийство милиционера и хранение оружия. Так вот, этот Барбер нагрел «Каменный мост» более чем на два миллиона долларов. Я еще подробно расскажу о Барбере и механизме его афер, но для начала вернемся к Онуфриенко. Так вот, Кривой сообщил, что деньги Барбер вернет их законным хозяевам, то есть «Каменному мосту», но при том условии, что мы вытащим его с зоны, то есть организуем побег…

– Подождите, – остановил Закиров, почувствовав странный зуд в ладонях. Так случалось, когда вдруг на пустом месте вырастало громкое уголовное дело, даже не дело, а настоящая бомба с часовым механизмом. – Если вы не против, показания запишем на диктофон. А потом оформим все на бумаге. Согласны? Договорились? Вот и прекрасно. Вы курите, не стесняйтесь, а я пока размотаю провода и запущу эту шарманку. Разговор, чувствую, у нас будет долгим. И содержательным.

***

Мальгин полчаса топтался возле распахнутых ворот гаражного кооператива, который некогда был построен для членов одного из столичных творческих союзов. Здесь держали свои машины певцы, композиторы, поэты песенники и даже два администратора «Москонцерта». С годами боксы не раз меняли своих владельцев, их сдавали в аренду, перепродавали, теперь о прежних хозяевах и навсегда ушедших годах напоминало лишь красивое название – «Соната».

В деревянной будке с двумя окнами скучал, страдая с похмелья, старик охранник, одетый с черный китель с блестящими пуговицами и фуражку пограничника с зеленым верхом. От нечего делать он разглядывал через мутное стекло незнакомого человека, закрывал глаза и погружался в дремоту. Мальгин, расстелил газету на бетонной балке, брошенной у дороги, и приготовился ждать хоть целую вечность. Но тут зазвонил мобильный телефон.

– Это я, Оля Антонова, – голос был совсем близким. – Слышите меня?

– Слышу.

Мальгин удивился, звонков от Антоновой он не ждал.

– Теперь вы мой должник, – веско заявила девушка.

– Хорошо, я куплю тебе мороженое. Или молочный коктейль.

– Так дешево вы не отделаетесь. Я помогла вам с портретом этого Барбера, рассказала все, что знала. А вы поможете мне найти моего брата.

На минуту Мальгин лишился дара речи.

– Какого еще брата?

– Только не надо этого, ля-ля, тополя. Я слышала ваш разговор с отцом в его кабинете, – ответила Оля. – Я хочу видеть моего брата, даже если он… Если он с головой не дружит. Он все равно мой брат. Вы сказали, что он жив. Вы знаете, где его искать?

– Подслушивать чужие разговоры – это, кажется, ваша семейная традиция. Ваш отец, по моим наблюдениям, тоже пытался слушать нашу беседу под дверью. Как ты подслушала разговор?

– Через переговорное устройство, которое стоит у отца на столе. У него в комнате полно техники, но он ничем не умеет пользоваться. Если мне интересно, я слушаю любые его беседы, не выходя из своей комнаты.

– С чем тебя и поздравляю.

– Вы не ответили на вопрос.

– Да, я твой должник, – вздохнул Мальгин. – Поэтому постараюсь разузнать, где искать твоего брата. Только отцу пока ни слова. И больше по этому телефону не звони, никто не поднимет трубку. В семь вечера я позвоню сам и скажу новый номер. Лады?

– Лады. Вы от кого-то скрываетесь?

– Это тебя не касается.

– Хорошо. Но учтите, если вы соврете, я такое вам устрою, такую клизму вставлю… Приеду в ваш «Каменный мост» и закачу скандал, после которого вам захочется купить веревку и удавиться.

– Я уже испугался.

– И еще… Я хочу, нет, я просто мечтаю, чтобы вы набили морду одному молодому человеку. Он оказался ничтожеством и негодяем, он меня так обидел, что… Мальгин не дослушал.

– А вот с этим ничего не получится. Со своим молодым человеком ты сама разберешься. Ведь ты умеешь за себя постоять. Счастливо, детка, до вечера, – Мальгин дал отбой и сунул трубку в карман.

Черный «Сааб» подъехал к воротам без четверти три, когда Мальгин уже начал подумывать, что встреча с Юрием Давыдовичем, человеком без определенных занятий, не состоится. Давыдович опустил стекло и махнул рукой, мол, залезай сюда. Мальгин сел на переднее сидение, хлопнул дверцей.

– Слушай, от моей жены оторваться труднее, чем от милиции, – сказал Давыдович. – Куда едешь? Зачем? С кем? До брака не знал, что она такая любознательная. Ну, я ответил, что вернусь и дам показания в письменном виде.

– Ты опять женился? Который раз?

– Не помню. Какая разница?

Этот грузный мужчина с высоким животом и блестящей лысиной давно разменял полтинник, но каждая новая жена почему-то оказывалась хоть на год, моложе прежней супруги. Давыдович часто повторял, что страдает пороком сердца и печеночной коликой, а любовь к прекрасному полу доведет его до большой беды, он умрет прямо на бабе.

Старик сторож, очнувшись от дремоты, выскочил из будки, встал в воротах, вытянувшись в струнку, по-военному приложил ладонь к фуражке, отдавая честь Давыдовичу, словно генералу. За старания вахтеру частенько перепадало на опохмелку, вот и сегодня он, демонстрируя свою выучку, рассчитывал поправить здоровье.

– Каков наш герой, – Давыдович рассмеялся, притормозил возле будки, сунул в ладонь старика мятую купюру. – Ты как на параде. С праздником, дядя Вася.

– Каким праздником? – не понял юмора сторож.

– Сторож считает меня гангстером. Самой страшной жидовской мордой в Москве. Но ты-то знаешь, что это не так.

Подняв шлейф пыли, «Сааб» рванулся по прямой, сделав пару виражей, промчался между боксами, заехав в дальний тупик, остановился в его конце. Мальгин вылезли из машины. Давыдович вытащил связку ключей, открыл навесной замок, через калитку, проделанную в металлических воротах, пропустил Мальгина в гараж, где легко бы уместились три автомобиля, включил верхний свет и запер дверь на засов. В просторном боксе стояла новенькая темно зеленая «девятка», вдоль стен верстак и стол, над ними висели железные полки, заставленные банками и канистрами. Давыдович полез во внутренний карман пиджака, вытащил из бумажника бумаженцию.

– Вот список, который ты дал, – сказал он и уже раскрыл рот, чтобы огласить этот список.

– Я все помню, – махнул рукой Мальгин.

– Достать такие вещи не трудно, все равно, что в скобяной лавке купить гвоздей, – Давыдович, щелкнув зажигалкой, подпалил угол бумажки, когда пламя коснулось пальцев, бросил ее на бетонный пол и растоптал подметкой ботинка. – Если ты дал мне неделю, я бы смог достать такие стволы, от которых…

– У меня нет в запасе недели.

– Хорошо, – кивнул Давыдович. – Тогда приступим.

Он открыл багажник «девятки», вытащил карабин «Тигр», завернутый в мешковину, сдернул ткань и погладил ладонью приклад из полированного дерева и пластмассовое цевье.

– «Тигр» именуют охотничьим карабином, – сказал Давыдович. – Но, как видишь, это та же самая снайперская винтовка Драгунова. Только укороченная, ствол не такой длинный. Хороший бой, прицельная дальность восемьсот метров, калибр семь шестьдесят две, в обойме десять патронов…

– Слушай, мы не на ярмарке. Давай без рекламы. И вообще, за кого ты меня принимаешь? Думаешь, я в руках не держал никакого оружия кроме рогатки?

Мальгин, наклонившись, нырнул в багажник «Жигулей», проверил его содержимое. Два пистолета ТТ, несколько коробок с патронами, оптический прицел белорусского производства с четырехкратным увеличением. Мальгин внимательно осмотрел его линзы, литой корпус, кронштейн для крепления на ствольной коробке карабина. В коробке из-под мужских сапог два мобильных телефона, уже подключенных, с зарядными устройствами. В дальнем углу багажника, завернутый в бумагу, боевой фонарь, который можно установить на различные типы автоматического стрелкового оружия.

– Фонарь я не заказывал, – сказал Мальгин.

– Тогда оставлю эту штуку себе. Я подумал…

– Хорошо, возьму и фонарь. Сколько с меня?

– Для тебя большая скидка, – Давыдович и вправду назвал весьма скромную сумму, подумал секунду и сбросил еще сотню баксов.

Мальгин вытащил деньги и рассчитался.

– Сам понимаешь, это не заработок для меня, – Давыдович сунул деньги в брючный карман. – Скорее, благотворительность. И вообще мы с тобой друзья. Ну, почти друзья.

– Мы не друзья.

– Но могли бы стать друзьями.

***

Последние десять лет Давыдович был криминальным авторитетом, связанным с перекупщиками дури, а по совместительству штатным осведомителем ФСБ. Работал он, разумеется, не за идею и не за деньги, стукачам платили гроши. В свое время взятый с поличным на продаже наркотиков, он согласился на сотрудничество с чекистами, потому что жизнь не дала иного выбора: тюремный срок или работа осведомителя. Кроме того, контора закрывала глаза на нечистые делишки Давыдовича, давая ему возможность не просто дышать через раз, но неплохо зарабатывать. Мальгин курировал секретного агента без малого пять лет и натерпелся с ним столько неприятностей, что вспомнить тошно.

Несколько раз вытаскивал своего человека из милиции, спускал на тормозах уже заведенные уголовные дела, отмазывал осведомителя от прокуратуры, которой не терпелось припаять Давыдовичу десятку и отправить его в колонию где-нибудь на краю земли. Однажды Юрия Михайловича взяли в номере гостиницы «Минск», где он развлекался с девчонкой, которая годилась ему в дочери. Под диктовку ментов «пострадавшая» написала заявление о том, что мужчина, с которым она познакомилась в ресторане, хитростью заманил ее в номер, а затем придушил полотенцем и изнасиловал в извращенной форме. Девчонка к ужасу Юрия Михайловича оказалась несовершеннолетней. Кроме того, в серванте за хрустальной вазой опера обнаружили шестиграммовый пакетик с героином, на котором, разумеется, были пальцы подозреваемого.

Кажется, на этот раз дело оказалось совсем тухлым. Давыдовичу не отвертеться, рука закона крепко ухватила его за шкирку и уже не отпустит. Полтора месяца он парился в Бутырке, уже потерял надежду на лучшее будущее, окончательно впал в хандру, но стараниями Мальгина снова оказался на свободе. Мальгин сумел убедить прокурора, надзиравшего за этим уголовным делом, что девчонка, прихваченная в номере, – известная потаскушка, а героин подбросили в номер оперативники, чтобы свести старые счеты с криминальным авторитетом. Покидая следственный изолятор, Давыдович неожиданно разрыдался.

Он отрабатывал авансы, время от времени сливая ФСБ ценную информацию о транзите крупных партий наркоты или заезжих, не московских, оптовых продавцах героином. Он мог достать абсолютно все: фальшивые доллары отличного качества по низкой цене, оружие, редкий антиквариат. Но фокус не в этом. Юрий Михайлович был из той редкой породы людей, которые умели помнить добро. Мальгин обратился со своей просьбой к Давыдовичу, точно зная, что тот не напишет докладную записку на Лубянку и денег много не слупит. И не ошибся.

– Чья машина? – Мальгин показал пальцем на темно-зеленую «девятку».

– По документам моя, взял за долги с одного хрена. Но я не езжу на таких таратайках. Поэтому время от времени ей пользуется шурин. Он простой бедный малый, не сноб, в отличие от меня. Он просто молится на эту машину, языком ее вылизывает.

– Слушай, а если я немного покатаюсь на этой «девятке»? Недельку, например. Ведь мне надо на чем-то увезти из гаража твой арсенал. Как тебе моя блестящая идея?

Давыдович поморщился, давая понять, что от идеи лично он не в восторге, да и шурин наверняка расстроится.

– В этом гараже есть подвал?

– Огромный. Целая слесарная мастерская. Вода и все такое. Даже туалет.

– С твоего позволения я посмотрю.

Мальгин поднял крышку люка и, включив свет, стал спускаться вниз. Давыдович вздыхал и, платком вытирая пот, думал о том, что язык его слишком длинный. Когда-нибудь его подрежут.

– Отличный подвал, – Мальгин появился на поверхности, стряхивая с брюк пыль. – Ты не разрешишь мне им попользоваться некоторое время?

– На хрен тебе свалился этот подвал?

– Еще и сам не знаю.

– Пользуйся и постарайся не разбить машину, – Давыдович положил ключи на ладонь Мальгина.

– Даже не поцарапаю.

– Вижу, дела у тебя так себе, не блестяще?

– Ты прав. Как всегда, прав.

– У меня тоже все дерьмово, – пожаловался Давыдович. – В конторе ко мне приставили нового куратора, мальчишку, которого перевели в Москву откуда-то с периферии. Полная дубина. Возможно, лет через десять он немного пообтешется, из этого материала получится что-то похожее на человека. Но пока он совершенно безнадежен. Сам не живет и другим не разрешает. Теперь я плюнуть не могу, предварительно не получив его разрешения. Я должен отчитываться буквально во всем. Я не могу спокойно жить половой жизнью, уже чувствую первые приступы импотенции. Такой молодой человек – и уже конченая сволочь.

– Не переживай, – Мальгин похлопал Давыдовича по плечу. – Случаются неприятности и похуже.

– Если не секрет, на кого ты сейчас работаешь?

– На себя. Только на себя.

***

Елисеев давал показания в течение трех с лишним часов. Закиров слушал внимательно, старался как можно реже прерывать рассказ наводящими вопросами, время от времени делал пометки в толстом блокноте. Наконец, когда повествование подошло к концу, нажал на клавишу диктофона, остановил запись и, вытащив кассету, сказал:

– Все очень складно, красиво и убедительно. Но все это, – постучал пальцем по диктофону, – все это придется стереть, а затем переписать по новой.

– Но почему? Я рассказал правду. Что опять не так?

– Все не так. По-вашему выходит, что это вы и ваш покойный брат приняли предложение Барбера, которое он передал через Онуфриенко. Это вы решили устроить ему побег с зоны. А Мальгин… Он человек маленький. Только выполнял ваши распоряжения. Это же глупость непроходимая. Вы сами себя оговариваете, взваливаете на плечи всю тяжесть ответственности. Надо повернуть по иначе. Предложение Барбера поддержал в первую голову Мальгин. Это он, втеревшись в доверие, убедил вас и покойного брата пойти на эту авантюру.

– Но все было не совсем так, иначе…

– Какая разница, как все было? Кого это интересует? Суд? Ни в малейшей мере. Следствие? Следствие – это я. Вы хотите в тюрьму? В таком случае показания менять не станем. Отправляйтесь на нары.

Елисеев снова представил себе тесную камеру, заплеванную и грязную, забитую вонючими человеческими отбросами. Представил свою жену, чуть свет она занимает очередь у окошка под стенами тюрьмы, чтобы передать мужу жратвы и сигарет. Бесконечная вереница хмурых людей едва движется или стоит на месте, трудно понять. В этой очереди можно упасть в обморок, можно отлучиться на пару часов, можно даже забеременеть, и никто из окружающих, поглощенных собственным горем, этого даже не заметит.

– Нет, на нары не хочу.

– Тогда слушайте меня, – Закиров вставил в диктофон кассету, перемотал пленку. – И набросайте в голове некий план. Пункт первый: Мальгин убедил вас ввязаться в это грязное дело. Он долго, день за днем вас обрабатывал, капал на мозги, брал за глотку. А вы поддались на уговоры, согласились, потому что «Каменный мост» оказался в трудном положении. На самом деле вы хотели сдать Барбера в уголовку, как только он вернет деньги. Пункт второй: Мальгин и юрист гражданин Израиля Григорий Левин подготовили и осуществили побег Барбера с зоны.

– Но это не так. Я уже говорил, что с идеей утроить побег носился мой брат. О покойных не говорят плохо, но…

– Еш твою мебель, опять начинается. Занимайтесь чистоплюйством в свободное время, не сейчас.

– Но Мальгин на допросе станет утверждать, что я его оговорил. Скажет, что мой брат…

– Все, что он скажет, – сплошной базар-вокзал, художественный свист и низкий треп. Итак, я продолжаю. Пункт третий: Мальгин вступил в сговор с беглым зэком, изъял деньги из тайника, устроенного на кладбище. А вместо них заложил взрывное устройство. Он убрал лишних свидетелей: вашего брата и другого сотрудника службы безопасности Агапова. Впоследствии Мальгин и Барбер поделили два лимона и разбежались. Лично вы придерживаетесь этой версии. И она подкреплена фактами. Больше о деньгах, спрятанных на кладбище, никто не знал. Значит, заменить бабки на взрывчатку имел возможность только Мальгин. И план сработал. Двое, Агапов и ваш брат, выбыли из игры. Остался один опасный свидетель – это вы. Понимаете?

– Не совсем, – помотал головой Елисеев.

– Объясняю. Вы напуганы, опасаетесь, что разделите судьбу брата и ляжете рядом с ним в могилу. Наконец, вас замучила совесть. Поэтому вы сами, подчеркиваю, сами явились ко мне. Не я вас за ушко вытащил на допрос. Вы пришли, а я оформил явку с повинной.

– Да, разумеется… Совесть совсем замучила. Окончательно.

Абстрактное понятие «совесть» впервые в жизни обрело для Елисеева конкретный практический смысл. Закиров встал из-за стола и положил на стол стопку чистой бумаги. Елисеев сидел неподвижно, уронив руки. Он смотрел в узкое окно на дом через улицу, но, кажется, ничего не видел.

– Вы чистосердечно каетесь в содеянном, – продолжил Закиров. – Но держите в уме три пункта, которые мы наметили. Понимаете? Для начала вооружитесь ручкой, никуда не торопитесь, обдумывая каждое слово, опишите все, как было. Затем снова накатаем ваши показания на диктофон. И помните, что из этого кабинета есть две дороги: одна домой, вторая на кичу. Я даю вам шанс. А вы даете показания.

– Почему вы хотите утопить именно Мальгина?

– Потому что в этой истории нет других действующих лиц, и все роли уже расписаны, – честно ответил Закиров. – Есть трупы: Агапов и ваш брат. Плюс Онуфриенко. Но покойников на скамью подсудимых не посадишь. Адвоката Левина не вытащишь из Израиля. С Барбером все ясно. Если он еще не выехал из страны, мы его прихватим, возьмем живым или мертвым. Но я в этом очень сомневаюсь. Вы – главный свидетель обвинения. На ваших показаниях, как на фундаменте, держится все построение. Остается Мальгин. И пусть мы немного преувеличиваем его значение в этой истории, но по существу он виновен. Именно он – вдохновитель, организатор, исполнитель целой серии тяжких и крайне дерзких преступлений. Согласны? По глазам вижу, что согласны.

– Как скоро вы задержите Мальгина?

– Это вопрос одного-двух дней. Мы не станем устраивать засады у подъезда его дома и на той самой съемной квартире, где вы с вашей цыпочкой по четвергам изучали, так сказать, азбуку любви. Это слишком сложно. Да и Мальгин не так глуп, чтобы подолгу задерживаться на одном месте. Телефон на его квартире не отвечает. Возможно, он отсиживается у какой-нибудь знакомой или знакомого. Да мало ли где… И тут я надеюсь на вашу помощь.

– Мою? – удивился Елисеев.

– А чью же еще? У Мальгина ваш мобильный телефон. Кроме того, вы человек, которому он доверят целиком и полностью. Сегодня посоветуюсь с начальством, предложу план захвата преступника. А план таков. Сегодня же вечером сотрудники технического отдела поставят на прослушку ваш рабочий и домашний телефоны. Плюс мобильник. На работе и дома с вами будут неотлучно находиться наши милицейские оперативники. Короче, мы наберемся терпения и будем ждать звонка Мальгина.

– Но я знаю номер его сотового телефона. Могу позвонить ему хоть сейчас.

– Нет. Так не годится. Что вы ему скажете? Надо срочно встретиться и поговорить на отвлеченные темы? Только все испортите. Мальгин сам бывший опер, он все поймет в две секунды. Ищи его тогда. Надо обязательно дождаться его звонка. Никуда он не денется, позвонит. Ему могут понадобиться деньги или еще что-то. А за это время мы придумаем, что вам нужно говорить, распишем каждую реплику. Сочиним что-то вроде сценария.

– А что я должен говорить?

– Ну, если Мальгин сам не попросит о встречи, вы сообщаете ему, что есть срочный разговор. Назначаете свидание, скажем, на утро понедельника или вторника. Вы увидитесь в каком-нибудь не немноголюдном месте, которое мы выберем позднее. Потому что он вооружен и может ненароком пристрелить или взять в заложники кого-то из случайных пешеходов. Нужно все подготовить, хотя времени у нас не так много. Отсюда вы поедите к себе домой и вместе с нашими сотрудниками будете ждать звонка. Жену отправьте на дачу, чтобы не крутилась под ногами. Если звонка не будет сегодня и завтра, опера станут дежурить в вашем рабочем кабинете. Если все пойдет, как мы задумали, Мальгина упакуют так быстро, что он охнуть не успеет. А дальше начнется сплошное бумаготворчество, рутина следствия. Допросы, допросы… Теперь все ясно?

– Я бы не хотел участвовать во всем этом. Назначать встречу и все такое. Я чувствую, как бы точнее выразиться, что-то вроде вины…

– Не хотите, но придется, – коротко ответил Закиров. – А теперь пишите. Так и озаглавьте свой опус «Чистосердечное признание».

Тяжело вздохнув, Елисеев вытащил из кармана чернильную ручку, снял колпачок и нежно подышал на кончик золотого пера.

Глава вторая

Следующие полутора суток с вечера субботы до полудня понедельника показались Максиму Павловичу Елисееву вечностью, наполненной непереносимыми моральными муками. Когда закончился допрос в прокуратуре, ему разрешили уехать домой на персональной машине. По дороге страховщик угрюмо молчал и на вопрос водителя Васи, как, мол, дела, только раздраженно махнул рукой, процедил сквозь зубы: «Лучше некуда». Подъехали к дому на Фрунзенской набережной, Елисеев велел водиле никуда не отлучаться, ждать у подъезда, потому что нужно срочно отвезти супругу на дачу. Поднявшись на этаж, открыл дверь своим ключом.

Жена на счастье оказалась дома одна. Одетая в коротенький полупрозрачный халатик, едва прикрывавший интересные места, она, сидя в кресле, уставившись в телевизионный экран, рукой прижимала к уху телефонную трубку и щебетала, как райская птичка. Елисеев выключил телек и сердито потряс в воздухе кулаком, молча сигнализирую жене, чтобы та свертывала базар. Вика закруглила беседу и хотела наброситься на мужа с вопросами. Максима отпустили домой – это добрый знак. Но он зол, он явно не в своей тарелке.

– Макс, что сказал следователь?

Жена встала с кресла, развела руки в стороны, намереваясь заключить Елисеева в объятия. Но тот ловко извернулся, рухнул на диван и объявил:

– Следователь велел передать, чтобы через пятнадцать минут духу твоего здесь не было. Ты уезжаешь на дачу и пробудешь там до среды. Машина у подъезда.

– Но почему? – выпучила глаза Вика. – Мы же завтра собирались на крестины к Петровскому.

– Через четверть часа в квартире будет полно оперативников. Это не обыск. Просто они станут слушать все звонки, – ответил Елисеев. – Если не успеешь одеться, тебя выставят на площадку в твоем порнографическом халатике.

Вика поджала губы, муж как с цепи сорвался, и в такие минуты с ним лучше не спорить. Елисеев неожиданно вспомнил, что в свое время, примерно год назад, до него дополз слушок, что Вика якобы трахалась с его водителем Васей. Прямо на заднем сидении представительской машины. Дело, кажется, было под Новый год… Господи, почему только вся эта белиберда, все эти гнусные россказни про распутное поведение жены, вспоминаются так некстати, в критический переломный момент жизни? В час, когда решается его судьба? Почему так? Ведь несколько часов назад он думал о жене с нежностью, представляя ее стоящей в бесконечной очереди, протянувшейся вдоль тюремной стены. В руке передачка, глаза красные от слез.

– Здесь устроят засаду? – решилась на последний вопрос Вика. – На кого?

– Не волнуйся, не на тебя, – отрезал муж.

Елисеев решил, что Вика, проводя дни в праздной болтовне, шатаясь по магазинам и кафешкам, листая глянцевые журналы, глупеет просто не по дням, а по часам. Глупеет пугающе быстро. Что с ней станет через несколько лет?

– Время пошло.

Он и постучал пальцем по стеклу наручных часов. Вика, сорвавшись с места, побежала в спальню переодеваться, видно, и всерьез испугалась, что опера выкинут ее голяком на лестницу. Она собралась за пять минут, натянув на себя какой-то мятый сарафан и шлепанцы на танкетке, чмокнув мужа в щеку, выскользнула за дверь. Даже сумочку не взяла.

…Два милицейских опера и два работника технической службы ГУВД явились только к семи вечера. Технари потребовали у хозяина трубку мобильного телефона, без спроса прошли в его кабинет, расставили на письменном столе свои приборы, подключились к телефонной линии, размотав провода, стали проверять какие-то контакты и соединения. Опера, сняв пиджаки, устроились в гостиной. Усадив хозяина на стул посредине комнаты точно под люстрой, начали инструктаж.

– Когда он позвонит, говорите ровным спокойным голосом, не напрягайтесь, не выдавайте своего волнения, – говорил один опер. – Отвечайте на вопрос только тогда, когда поймете его смысл.

Не успевал говоривший закончить последнюю фразу, как в разговор вступал второй мент.

– Мы уже подключились к вашим аппаратам через телефонный узел и вашего оператора сотовой связи, – говорил он. – Но в вашем кабинете сейчас установят магнитофоны и аппаратуру, с помощью которой можно определить место, из которого звонит абонент. Например, телефонную будку. Возможно, все дело решит один звонок. Это в том случае, если Мальгин воспользуется линейной связью. Тогда мы задержим его без вашей помощи. Вы понимаете меня?

– Понимаю, чего тут не понять, – кивнул Елисеев, чувствуя, что по горло сыт впечатлениями сегодняшнего дня. От переизбытка негативных эмоций, от всех этих бесконечных вопросов и ответов у него начинается сильнейший приступ мигрени, а к горлу подкатывала тошнота.

– Вам надо неотлучно находиться в своем кабинете и ждать, – молол языком опер. – Теперь поговорим о том, как следует вести беседу. Начнем с начала. Вот несколько практических советов. Во время разговора вы не должны покашливать – это выдает волнение, беспокойство.

Елисеев поднялся на ноги:

– Я не буду покашливать, – пообещал он. – Разрешите, я таблетку приму. Голова раскалывается.

Опера переглянулись.

– Отставить таблетку, – сказал старший, который при встрече представился Николаем Рыбаковым. И неожиданно перешел на «ты». – У тебя должна быть ясная и чистая башка. Усек? Никаких таблеток. А головную боль перетерпишь.

– Но это простой аспирин, – робко возразил Елисеев.

– Я сказал «нет», – опер опустил руку на плечо Елисеева, усадив того на стул. – Аспирин – это дерьмо белого цвета. Тебе даже кофе пить нельзя, даже чая. Хлебнешь минералки, когда закончим разговор.

Елисеев едва не застонал. Господи, да эти менты в сто крат глупее Вики. Они доведут его до сердечного приступа, до кондрашки доведут и успокоятся лишь, когда Елисеев сдохнет от сердечного приступа…

***

Выходные у Василия Полуйчика – самые напряженные дни недели, потому что именно в субботу и воскресенье народ желает гулять, а Василий как-никак владелец престижного ресторана и ночного клуба. Если пускать дела на самотек, от высокой репутации его кабаков не останется и следа.

В субботу Полуйчик до ночи торчал в одном из своих заведений «Серебряном аисте», подбивая бабки за прошедшие три месяца, и пришел к выводу, что в делах продолжается сезонный застой. Проще говоря, заведение едва сводит концы с концами и, судя по всему, оживления активности не следует ждать раньше середины сентября. Василий, встав перед высоким зеркалом, сунул ноги в новые туфли и сменил темный двубортный пиджак на светлый в мелкую клеточку. Он хотел выйти в зал, где веселился с компанией один старый приятель, присоединившись к застолью, отвезти душу за разговором. Но тут зазвонил телефон.

Полуйчик упал в кресло и снял трубку. Звонил некто Щеглов, личность темная, по слухам, в прошлом он был связан с ментами. После короткого обмена приветствиями Щеглов сказал:

– Хотел к тебе заскочить на ужин, но не получается. Поэтому скажу по телефону. Сегодня утром у себя на даче погиб Штоппер. Его натурально выловили из выгребной ямы. Он плавал в дерьме. Решили, что он утонул в нечистотах. Поскользнулся на мокрой доске и нырнул вниз тяжелым местом.

– Печально, – процедил Полуйчик, стараясь выдавить из себя грустную ноту, но получилось фальшиво. Он водрузил на стол ногу и стал завязывать шнурок на ботинке с белым лаковым верхом. – Очень печально.

Надо же, Штопор утонул в сортире. Дурацкая смерть, какая-то нелепая, даже дикая… Впрочем, он Штопор продажная шкура. Кажется, он был рожден для того, чтобы захлебнуться в дерьме. Такой уж человек. Туда ему и дорога. Выполнил, так сказать, свое природное предназначение.

– Но потом оказалось, что его пристрелили, – продолжил Щеглов. – Всадили пулю в затылок. Стреляли видимо в упор. Пуля застряла в голове.

Полуйчик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он снял ногу со стола, так и не завязав шнурок, плотнее прижал к уху трубку.

– Пристрелили? – переспросил он. – Это точно?

– Точнее не бывает.

– А почему ты решил сообщить мне об этом? – насторожился Полуйчик. – Ну, о том, что Максима того, грохнули? Странно это, ты звонишь мне на ночь глядя и говоришь…

– Чего тут странного? Вы все-таки старые знакомые.

– Брось. Какие мы знакомые. Я не помню, в каком году последний раз его видел.

– Ну, позвонил и все.

– Нет, почему ты мне позвонил? Почему именно мне?

– Я же сказал: Штоппер твой приятель. Пусть бывший, но ты его знал. Человек погиб. Если для тебя это пустой звук, хрен с ним. Забудем.

– Нет, ты все-таки объясни…

– Что тут объяснять?

– Нет, ты мне скажи…

– Ты что, не с той ноги сегодня встал? Совсем охренел? Или пьяный? В таком случае, до свидания.

Запищали короткие гудки. Полуйчик бросил трубку. Он обхватил голову ладонями и несколько минут неподвижно сидел в кресле, приоткрыв рот и беззвучно шевеля языком.

Когда до Полуйчика дошел слух, что Витя Барбер бежал из колонии под Иркутском, ресторатор сильно занервничал и предпринял меры для собственной защиты. Ясно, Барбер, очутившись в Москве, первым делом вооружится лопатой и отправится на кладбище, чтобы забрать из тайника свои миллионы. Эта прогулка должна стать для него последней. Полуйчик встретился с одним из старых приятелей, криминальным авторитетом по кличке Зачес, попросил свести его с человеком, хорошо знакомым с взрывным делом, который сможет изготовить надежную адскую машинку. Эта встреча состоялась через несколько дней на пустыре неподалеку от Звенигорода.

Взрывотехник, некий Алексей Черепанов, оказался тщедушным человеком средних лет, и внешне напоминал учителя провинциальной школы: козлиная бороденка с проседью, очки в металлической оправе, дешевый костюм. Полуйчик объяснил задачу: взрывное устройство с поражающим элементом надо заложить в чемодан «самсонит», оно приводится в действие, когда поднимают крышку. Мощность бомбы не слишком велика, иначе взрыв разнесет половину кладбища, но убойной силы должно хватить, чтобы положить всех, кто окажется в момент взрыва рядом с чемоданом.

«Справитесь? – спросил Полуйчик. – Только честно. Тут не должно быть никаких осечек. Работа тонкая». «Какая к черту тонкая. Семечки. Я делал игрушки и посложнее. То есть гораздо сложнее», – с достоинством ответил Черепанов, поправляя засаленный, свернувшийся трубочкой галстук. Он действительно оказался спецом своего дела, чемодан, начиненный взрывчаткой, рублеными гвоздями и гайками, был готов через пять дней. «Самсонит», завернутый в целлофан, Полуйчик собственноручно положили в футляр из-под аккордеона и закопал на том самом месте, откуда три года назад исчезли два миллиона зеленых.

И тут началось великое ожидание. К тайнику почему-то никто не являлся. Полуйчик, бессонными ночами ворочался на кровати, спрашивая себя, куда же делся Барбер, где искать его следы? Почему он не приходит на кладбище? Возможно, уехал из страны? Или скрывается где-то в России? Если руководствоваться человеческой логикой, для начала Барбер должен выпотрошить свой тайник, а уж потом уйти в бега. Полуйчик окончательно потерял сон, чтобы заглушить страх неизвестности, стал слишком часто прикладываться к бутылке. Он сотни раз на дню задавал себе одни и те же вопросы. Мысли путались и рвались, как гнилые нитки, но ответов не было.

В конце концов, он отправился в частное охранное агентство и заключил договор о комплексном обслуживании. Согласно этой бумажке, Полуйчика и его супругу день и ночь должны сопровождать вооруженные мордовороты, бывшие спецназовцы. Не исключено, что Барбер по своим каналам узнает, кто именно подставил его и покойных друзей под пули ментов, а затем вытащил деньги из кладбищенского тайника. Разумеется, Барбер не станет угрожать жизни своего врага до тех пор, пока не исчерпает все возможности получить назад два миллиона долларов. Ясно же, если Полуйчик погибнет, то и Барберу шиш чего обломится. Нужно ждать, нужно набраться терпения…

Но дни текли за днями, Витя как в воду канул. Один вид охранников, раздражавших Полуйчика с первого же дня своего появления, теперь вызывал зубную боль. Эти неотесанные парни лезли не в свои дела, давили никчемные советы, которые вычитали в справочнике для идиотов, путались под ногами, торчали в его рабочем кабинете, дежурили возле подъезда, на лестничной клетке, распугивая соседей. Короче, отравляли жизнь, как умели. Полуйчик, сжав зубы, терпел, убеждая себя в том, что ради личной безопасности приходится идти на жертвы. Но терпению пришел конец, он снова приехал в офис охранного агентства и досрочно разорвал комплексный договор, заплатив неустойку.

***

И уже через два дня бомба, заложенная на кладбище, сработала.

Как удалось выяснить, погибли посторонние люди, два сотрудника страховой компании «Каменный мост», которую в свое время нагрел Барбер. Один из погибших – Николай Елисеев, родной брат генерального директора фирмы. К вопросам, которые терзали душу Полуйчика, добавились новые безответные вопросы и страхи. Поле долгих размышлений Полуйчик пришел к выводу, что ему нужно уехать за границу на пару месяцев, никому не сообщая о месте своего пребывания, подождать, когда уляжется пыль. Возможно, Барбера найдут и вернут на зону менты. Или старые дружки посадят на перо. Или достанут и грохнут сотрудники службы безопасности того же «Каменного моста». Сейчас главное отсидеться, переждать весь этот кипеш, глядишь, проблема сама собой рассосется.

В начале недели Полуйчик отправился в туристическое агентство и купил путевку на Кипр, а жене сказал, что совершенно выдохся за последние месяцы, буквально язык на плече, поэтому он улетает отдохнуть в Турцию на месяц. Супруга не возражала против отпуска, но твердо настаивала на том, чтобы ее дорогой Вася справил свой сорокалетний юбилей здесь в Москве, в кругу семьи и друзей, а не в Турции в компании случайных собутыльников. Напрасно он убеждал Галину в том, что справлять сорокалетие плохая примета. «Никаких пышных торжеств не будет, – ответила жена. – Просто вечер проведем в „Серебряном аисте“. Ты пригласишь своих приятелей. Ну, кого хочешь. А в Турцию лети хоть на следующий день». Сорок лет Полуйчику исполнялось в следующую среду. Ждать недолго. Он подумал и согласился, решив не обострять отношения с супругой из-за пустяка. Ну, посидят вечер в собственном кабаке под охраной десятка вышибал. Сколько уж раз проходили подобные посиделки и ничего не случалось.

Но сейчас, получив известие об убийстве Штоппера, Полуйчик взглянул на ситуацию с другой стороны. Уверенность в том, что каталу шлепнул именно Барбер, мгновенно окрепла в душе. Вопрос только в том, что сказал перед смертью Штоппер. Хоть к гадалке иди, но правды все равно не узнаешь. Может статься, ничего не сказал. Просто получил пулю в затылок и нырнул в выгребную яму.

Когда снова зазвонил телефон, Полуйчик вздрогнул. Он сорвал трубку, и услышал голос жены.

– Вася, уже без четверти двенадцать. Ты домой собираешься?

– Да, кисонька, – елейным голосом пропел Полуйчик. – Уже переоделся, хотел выходить, – он посмотрел на свои не зашнурованные лаковые ботинки. – Но тут столько бумаг накопилось, что экскаватором не разгребешь.

– Бумаги потерпят до понедельника.

– Да, конечно. Потерпят.

– Через полчаса приедешь?

– Через полчаса? – тупо переспросил Полуйчик. Он хотел сказать жене, что торжество по поводу его сорокалетия отменяется. Завтра же он поменяет билеты и уже вечером вылетит за границу. Потому что обстоятельства складываются не в его пользу. Но сказал совсем другое. – Я выезжаю через десять минут.

Он положил трубку, прошелся по кабинету.

– Не паникуй, – вслух сказал Полуйчик. – Только не паникуй. Ничего не случилось. Все в полном порядке.

***

Он подошел к зеркалу, посмотрел на свое отражение и подумал, что смотрится неплохо. Именно так должен выглядеть солидный крутой мужик, не обремененный серьезными проблемами. Три года назад жизнь дала Полуйчику шанс разбогатеть, и он вцепился в эту возможность руками и зубами, потому что так поступил бы на его месте любой человек, у которого мозги на месте. Василий постепенно отошел от криминальных дел, прикрыл два паршивых катрана, приносивших больше неприятностей с милицией, чем денег. Порвал отношения с московскими каталами и мелким жульем. Он легализовал свой бизнес, отстирав деньги, открыл шикарный ночной клуб, а вслед за ним модерновый кабак «Серебряный аист».

А восемь месяцев назад состоялась весьма удачная, разумеется, с коммерческой точки зрения, женитьба на вдове Галине Чинцовой, унаследовавшей от безвременно ушедшего мужа приличные состояние и доходный бизнес. Чинцова занималась строительством элитных коттеджей под Москвой, перепродажей строительных материалов, земельных участков и весьма преуспела в своем деле. Галя старше Василия на пять лет, ростом не велика, широка в кости. И физиономия так себе, не сказать, что Мерлин Монро… К тому же супруга имеет взрослого сына Диму, нервного, избалованного парня с барскими замашками и совершенно несносным характером. Впрочем, черт с ним, с этим парнем. Сын совместному бизнесу не помеха. Ему кость кинешь, он и рад.

Возможно, в своей прошлой жизни Василий на такую женщину и не посмотрел, но теперь, когда из бандита, содержащего пару карточных притонов, он переродился в респектабельного бизнесмена, взгляды и амбиции изменились радикально. Перед свадьбой Василий сказал себе, что на двухметровых манекенщицах из московского дома моделей женятся только дураки, которые мечтают пойти по миру с протянутой рукой. Талант Чинцовой в том, что она умеет делать бабки, а не на подиуме задом вертеть. Еще он сказал себе, что с лица воду не пить, а деньги всегда женятся на деньгах. На том и успокоился.

Полуйчик подошел к сейфу, открыл дверцу и вытащил с нижней полки «Браунинг» девятого калибра. Засунул снаряженную обойму в рукоятку. Затем вызвал к себе Зудина, начальника службы охраны ресторана, и сказал, что требуется пара крепких вышибал с пушками. Они будут охранять Полуйчика до четверга, пока тот не сядет в самолет.

– Сейчас смена заканчивается, ребята устали, – сказал Зудин. – Боюсь, толку от них мало. Целый день на ногах. Давайте так: до четверга рядом с вами буду я. И еще кого-нибудь завтра подберу.

– Хорошо, – согласился хозяин. – Сейчас переоденусь, и ты повезешь меня домой.

– Вы получили какие-то угрозы по телефону?

– Пожалуй.

– Вам угрожает конкретный человек?

– Мне никто не угрожает, – ответил Полуйчик, не сообразив, что сам себе противоречит. Он полез в сейф, вытащил фото Барбера и протянул ее Зудину. – Если ты ненароком пристрелишь или удавишь это чмо, можешь рассчитывать на большую премию. Очень большую. Сейчас же размножь фотографию, раздай ее всем ребятам, кто работает на дверях или в зале. Что делать дальше, я тебе по дороге расскажу.

***

Ночь с субботы на воскресенье Мальгин провел в общежитии на Мичуринском проспекте, битком набитым иногородними строителями. Здесь можно было, сунув деньги вахтеру, получить на ночь койку. Вахтер не спрашивал паспорта и не заносил имя постояльца в регистрационный журнал, просто клал деньги в карман, выдавал комплект застиранного до дыр постельного белья, вафельное полотенце и называл номер комнаты. Строители за день уставали так, что укладывались спать едва на улице темнело. Мальгин тоже устал. Застелив кровать, он разделся до трусов, и четверть часа сидел в темноте, жевал бутерброды, запивая это дело пивом.

Мальгин был доволен удачно прожитым днем. Утолив голод и жажду, заткнул уши ватными шариками, чтобы хуже слышать богатырский храп строителей, и неплохо выспался, утром помылся в душевой комнате и плотно перекусил в кафетерии, что напротив общежития. Он купил десяток пирожков и пару бутылок минеральной воды, сообразив, что день впереди трудный, суетной и, может статься, возможности пополнить запас харчей не представится до самого вечера. Убедившись, что оружие, оставленное на ночь в багажнике «девятки», в целости и сохранности, сел за руль и включил радио.

Вчера, получив оружие от Давыдовича, он отправился за город, чтобы найти уединенное тихое место и пристрелять карабин. Заехав в выработанный песчаный карьер, отделенный от ближайшей деревни кочковатым полем и лесопосадками, установил оптический прицел, отрегулировал механизм прицеливания и боковых поправок. А затем и, израсходовав тридцать патронов, убедился, что стрельба кучная, и с разных расстояний пуля попадает именно в то место, куда он целится. Завернул карабин в мешковину, перевязал ткань веревочкой и отправился обратно в Москву, в строительное общежитие.

Сегодня улицы были полупустыми, поэтому до дома он добирался около получаса. Поставив машину возле подъезда, полез под сидение, вытащил завернутый в тряпку пистолет и сунул его под пиджак. Он выбрался из машины, всем своим видом показывая, что не от кого не прячется, никого не боится и совершенно спокоен. Во дворе ребятишки гоняли мяч, на дальней лавочке обосновались местные мужики, кроившие бутылку какой-то гадости, стояло десятка полтора различных автомобилей, кажется, все пустые. Тишина и покой. Но Мальгин ни минуты не сомневался, что за где-то рядом устроили наблюдательный пункт те самые парни, от которых он едва унес ноги ночью. Они жаждут мести, жаждут крови. И наверняка придумали десяток болезненных способов умерщвления Мальгина. А если так, к чему откладывать встречу, которой все равно не избежать.

Мальгин неторопливо дошагал до подъезда, открыл дверь и нырнул в темную глубину парадного. Он не стал подниматься наверх лифтом, хотя понимал, что у двери квартиры его никто не караулит. Это слишком подозрительно торчать в парадном, сутками ожидая свою жертву, соседи могут вызвать милицию. Открыл дверь квартиры, переступил порог, втянув в себя застоявшийся воздух. Он прошел на кухню, окном выходившую во двор, не трогая тюлевую занавеску, стал смотреть вниз. Ничего интересного. Все те же мальчишки гоняют мяч, все те же мужики крутятся у скамейки. Он заглянул в холодильник, вылил в раковину скисшее молоко и выбросил в мусорное ведро куски загнувшейся колбасы и сыра.

Прошел в комнату, уселся в кресло и прослушал сообщения на автоответчике. Звонили знакомые женщины, старому приятелю, с которым не виделись лет пять, вдруг срочно припекло встретиться и сходить в баню, следователь Закиров зловещим голосом напомнил о том, что Мальгина ждут в межрайонной прокуратуре для важного разговора.

– Учти, это последнее предупреждение, – закончил Закиров. – Если ты хочешь облегчить свою участь, явишься сам. Если желаешь окончательно разломать себе жизнь… Что ж, это твой выбор.

Следователь положил трубку. Наконец, Мальгин услышал сообщение, которого ждал.

– Привет, – голос Барбера звучал глухо, словно звонил он откуда-то издалека, из другого города или из подземелья. – Я получил посылку. Ну, альбом Онуфриенко, копии ментовского протокола и твою записку. Ты пишешь, что фотографии, вырезанные бритвой из альбома, – это снимки убийц Онуфриенко. И предлагаешь мне вспомнить, кто был изображен на этих карточках. Я этот альбом раз сто листал, но я долго не мог сообразить, что это были за карточки. Постепенно вспомнил. Короче говоря, люди с вырезанных фотографий не имеют никакого отношения к гибели Кривого. Кто-то из них сидит, кто-то умер, кто-то уехал навсегда… Те парни, что вырезали карточки, хотели пустить тебя по ложному следу. И, кажется, своего добились.

Барбер закашлялся. В этот же момент динамике, что-то зашумело, затрещало. Мальгин прибавил громкость, наклонился к автоответчику, чтобы разобрать слова.

– Хочу сказать еще кое-что, – донесся сквозь помехи голос Барбера. – Заруби себе на носу или запиши для памяти в свой блокнотик: к взрыву на кладбище я не имею никакого отношения. Я хотел все сделать по честному, потому что мою совесть не сожрали тюремные клопы. Хотел вернуть деньги. Услуга за услугу. Но те люди, что упрятали меня на зону, снова подставляют меня или хотят грохнуть, это как получится. Тайник нашли, бабки забрали. Вместо них заложили взрывчатку. Вот такие дела… Не бегай за мной, не пытайся меня достать, ведь ты не веришь ни единому слову. Значит, наша встреча добром не кончится. Я сам дам знать о себе, если получится все, что я задумал. Бабки, те два лимона, я найду и верну вашему «Каменному мосту», потому что обещал их вернуть. А мое слово стоит дороже поганых денег.

Мальгин перемотал магнитную ленту, стер сообщение Барбера. Встав с кресла, прошел в кухню и, слегка сдвинув занавеску, снова выглянул во двор. Новых машин внизу не появилось. Мальчишки, гонявшие мяч, куда-то исчезли. Вместо мужиков, опустошивших посудину с вином, на лавочке, радуясь последнему теплу уходящего лета, сидели две согбенные старухи. Через пять минут Мальгин спустился вниз, сел за руль «девятки» и, сделав круг по двору, выехал на улицу.

Глава третья

Мальгин заметил слежку на узкой набережной Яузы.

Темный «Шевроле Блейзер», трехдверный. Не эта ли тачка преследовала его на ночной улице, когда Мальгин уносил ноги из закусочной «Волшебная лампа»? Он стал чаще поглядывать в зеркальце заднего вида. Джип сел на хвост и, сохраняя дистанцию, катил следом. Разбитую фару заменили, а вот помятый усилитель бампера почему-то решили не трогать, даже не покрасили. После ночного столкновения с помойным баком на железе остались приметные даже издали царапины. Стекла у джипа затемненные, словно залитые мазутом, поэтому невозможно понять, сколько человек находится в машине. Марка тачки, ее цвет, эти царапины на усилителе бампера, темные стекла… Слишком много совпадений. Сто к одному, что джип тот самый. И следует он именно за «девяткой» Мальгина.

Чтобы развеять последние сомнения, он свернул на Электрозаводскую улицу, остановился возле почтового ящика, вылез из машины, сделав вид, что опускает письмо, оглянулся. Джип тормознул в метрах в ста позади. Мальгин, чувствуя спиной враждебные взгляды, потоптался возле ящика, вернулся к «девятке». Свернув на Матросский мост, включил радио, долго тыкал пальцем в кнопки цифрового приемника, пока наконец не нашел частоту, на которой транслировали городские новости и сводку погоды на вторую половину дня. Диктор пообещал, что по всему Подмосковью пройдут ливни, прогремят грозы, но температура не опустится ниже двадцати градусов.

Хотелось с кем-то поговорить, переброситься хоть парой слов, но пассажиров в машине не было, поэтому Мальгин по давнишней привычке решил поговорить с самим собой.

– Это хорошо, – вслух сказал он. – Хорошо, что температура не опустится. Это прекрасно.

Больше разговаривать было не о чем, и стало скучно. Попетляв по улицам и переулкам, бессистемно меняя маршрут, Мальгин выехал на Измайловское шоссе и двинулся в сторону Кольцевой дороги. Сейчас он не ждал никаких фокусов от парней, сидевших в джипе. Ясно, появление Мальгина возле собственного дома стало в какой-то степени неожиданностью, приятным сюрпризом для людей, что наблюдали за подъездом. Теперь они ведут телефонные переговоры со своим хозяином, консультируются, что и как делать дальше.

Эта болтовня закончатся ничем. Обстрелять «девятку» и грохнуть водителя средь бела дня в черте Москвы или даже в Подмосковье, когда вокруг полно машин и людей, рискованное дело. «Блейзер» с царапинами на усилителе бампера – слишком приметная тачка, чтобы не засветится, а возникни осложнения, незамеченными уйти на ней от возможной милицейской погони. Наверняка водитель джипа получит указание следовать за Мальгиным, выяснить, куда он направляется и, если повезет, и «девятка» ненароком заедет в тихое безлюдное место, действовать по обстоятельствам. Короче, применить оружие. Или взять Мальгина живым.

Выехав на Кольцевую дорогу, он решил, что настало время перекусить, вытащил из пакета пирожок, надкусил его и, опустив стекло, выбросил на дорогу. Пища оказалась несъедобной. Тесто еще ничего, но мясная начинка приготовлена из жилистого мяса бродячих собак. Пришлось ограничиться парой глотков минералки и пластинкой жевательной резинки. Мальгин выбрал средний ряд и среднюю скорость. Через некоторое время свернул на Дмитровское шоссе, прибавил газу, но преследователи не отставали, по-прежнему выдерживая приличную дистанцию. Гоняться с «Блейзером» не имеет смысла. Джип хоть и весит две тонны, но это весьма резвая машина, потому что у него автоматическая коробка передач и двести лошадей под капотом.

Мальгин вытащил мобильный телефон, набрал домашний номер Елисеева, но тут вспомнил, что сегодня воскресенье, и хозяин «Каменного моста» наверняка укатил на дачу. Однако трубку сняли после второго гудка. Голос Максима Павловича звучал напряженно.

– Приветствую тебя, – сказал Мальгин. – Есть новости.

– Новости? – переспросил Елисеев. – Хорошие или плохие?

– Ну, это как посмотреть. Со мной связался наш общий друг. Оставил сообщение. Так вот, он утверждает, что не имеет никакого отношения к тому ночному инциденту. Я его за язык не тянул, он сам позвонил мне.

– И ты ему веришь? На слово веришь этому мерзавцу?

– Пожалуй, готов поверить.

– Но почему?

– У меня было время все обдумать. Вспомни обстоятельства нашего дела, сопоставь факты. И ты, возможно, придешь к тому же выводу.

– Я постараюсь все вспомнить, – Елисеев усмехнулся и нервно покашлял в трубку. – А как у тебя с деньгами? Поиздержался наверное?

– Да, были кое-какие траты.

– Денег я могу дать, – неизвестно чему обрадовался Елисеев. – Ну, сколько надо. В разумных пределах, конечно. Деньги это не проблема, особенно если они пойдут на благое дело. Давай встретимся, поговорим и заодно уж с бабками все утрясем. Мне не терпится поговорить с тобой открытым текстом. Может, завтра?

– Не знаю, не могу обещать, – ответил Мальгин. – На сегодня у меня одно мероприятие намечено. Не знаю, чем оно кончится. Короче, это не телефонный разговор. Я еще позвоню.

– Подожди, подожди, – вскрикнул Елисеев, но его уже никто не слушал.

***

Елисеев положил трубку, посмотрел на двух оперативников и технаря из ГУВД, обступивших его письменный стол, слушавших разговор по параллельной линии. Николай Рыбаков, закрыв глаза, покачал головой. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев, потряс кулаками в воздухе.

– Слушай, Елисеев, ты что, тупее маминой задницы? – тихо спросил он и тут же перешел на крик. – Мы почти сутки занимаемся с тобой, учим каждое слово, что ты должен сказать. Каждую интонацию. А ты порешь какую-то херню, отсебятину несешь. Зачем ты стал назначать ему встречу?

– Но я хотел, как лучше. Он собирался дать отбой.

– Мальгин сам должен предложить встретиться. Его инициатива, не твоя. Ты все испортил. Ты облажался, как последний кретин.

– Кроме того, ты кашлял в трубку, – добавил второй опер, по имени Игорь, фамилия которого Елисеев так и не запомнил. – Я сто раз сказал тебе, что кашлять во время разговора нельзя. Ты русский язык понимаешь или мне переводчика вызывать? Ты говорил слишком тонким, нервным голосом. Ты уперся с этими деньгами, как баран, стал настаивать на встрече. Будто это тебе бабки понадобились, а не Мальгину. У него были траты, не у тебя…

– Говоришь ему, говоришь, – заорал Рыбаков. – Как о стенку горох. Все от балды отлетает. Я однажды работал с одним умственно отсталым стариком, так этот дед в сравнении с тобой просто великий мыслитель, Гегель, мать его, Спиноза. Он с десятого раза запоминает, что ему говорят. Ты с сотого раза ничего запомнить не можешь. Тупица чертова.

– Но я разволновался, – Елисеев проглотил все обиды. – Простите. Я не справился с собой.

– Разволновался? – протрубил Рыбаков. – Ты сидишь у себя дома, на мягком кресле под защитой вооруженных милиционеров. Так какого хрена тебе волноваться? Нет, я не могу работать с этим куском дерьма. С обезьяной легче найти общий язык, чем с ним.

– В следующий раз я обязательно…

– Следующего раза может не быть, придурок, – Рыбаков плюнул на ковер. – Осел. Тупица.

Елисеев обхватил ладонями голову, которая готова была разорваться от боли, как граната. Рыбакову показалось, что хозяин квартиры хочет заткнуть уши, чтобы ничего не слышать.

– Нет, ты послушай, – заорал опер в самое ухо. И выдал трехэтажную матерную тираду.

– Номер абонента установить не удалось, – тихо сказал технарь из ГУВД, мрачный мужчина лет пятидесяти. – Но можно утверждать, что звонок произвели с мобильного телефона. Вероятно из автомобиля, объект находился в движении. Черт, у него какая-то хитрая трубка.

Крики оперов стихли. Рыбаков рухнул на кожаный диван, вытянул босые ноги и тихо застонал. Игорь опустился на стул и стал молча листать журнал для мужчин, внимательно разглядывая цветные фотографии голых девиц. Елисеев поднялся из кресла, на ватных ногах прошел коридором до туалета, заперся изнутри. Не спуская штанов сел на унитаз. Прикуривая сигарету, он наблюдал, как пальцы, дрожавшие крупной дрожью, долго не могли справиться с зажигалкой, повернуть колесико.

Елисеев втянул в себя табачный дым, закрыл глаза. Почему он, человек с положением, проживший сорок с гаком лет, должен у себя дома терпеть издевательства этих людей, выслушивать их оскорбления, «тыканье». Он помогает следствию, он согласился делать то, что скажут менты, он пустил их в свою квартиру, хотя мог послать подальше. Кормит, поит… И вместо слов благодарности слышит отборную матерщину. Откуда эта ненависть, это презрение к нему? Елисееву хотелось разрыдаться, он сдержал себя мыслью о том, что менты очень обрадуются этим слезам, очередному проявлению его слабости. Он подумал, что следует вызвать адвоката Михаила Адамовича, опытного, умудренного опытом юриста. Пусть присутствует в его квартире, до тех пор, пока здесь находятся менты. Пусть все видит, слышит и записывает. Но Елисеев тут же отогнал эту мысль. Пожалуй, оперативники впадут в ярость, едва он заикнется об адвокате. И Адамычу достанется. Намылят ему шею и спустят с лестницы.

Сейчас Елисееву вспомнилась прошлая ночь. Опера настояли на том, чтобы он лег не в спальне, а в кабинете. Вдруг Мальгин среди ночи позвонит. Сами устроились в соседней смежной комнате, которую хозяин квартиры именовал библиотекой только потому, что там стоял полупустой книжный шкаф, на дне которого пылились стопки эротических журналов. Дверь закрыть не разрешили, будто боялись, что, оставшись один, Елисеев удавится на подтяжках или брючном ремне, а то и в открытое окно сиганет. Страдая от головной боли, он лежал в темноте с открытыми глазами, он так вымотался за день, так устал, что не мог заснуть.

В соседней комнате, устроившиеся на мягких диванах, о чем-то шептались опера. Елисеев прислушался.

«Ну, как тебе этот аспирин?» – спросил Игорь. «По-моему, полный кретин и ничтожество, – прошептал в ответ Рыбаков. – Даже в толк не возьму, как такие люди становятся бизнесменами. Открывают свои фирмы, жируют, икру ложками жрут… Как они загребают лопатой бабки, когда в башке полторы извилины? Загадка природы». «М-да, аспирин – это еще тот экземпляр, – ответил Игорь. – Редкостный говнюк». Елисеев не сразу сообразил, что речь идет о нем. Опера уже прилепили ему кликуху – Аспирин. Это за то, что он попросил таблетку от головной боли. Елисееву стало так обидно, что запершило в горле, он заворочался, закашлялся в кулак.

Разговор оперов оборвался. Стало тихо, Елисеев даже услышал, как в библиотеке тикают напольные часы в корпусе красного дерева.

«Максим Павлович, вы спите?» – крикнул из соседней комнаты Рыбаков. Елисеев не ответил, сделав вид, что действительно спит, тихо перевернулся на другой бок и закрыл глаза. «Дрыхнет, падла», – сказал Игорь. «Ну, и хрен с ним, – прошептал Рыбаков. – У меня на вчерашний вечер была назначена встреча с такой телкой. Отпадной. Как вспомню ее, у меня прямо встает. Все пришлось отменить. И вместо того, чтобы приятно проводить время, я должен тут бока пролеживать. Рядом с этим вонючим аспирином. Что б он сдох, сука».

– Эй, ты что там, заснул? – в дверь туалета постучали ногой.

Елисеев, резко втянув в себя воздух, едва не подавился горящим окурком.

– Выхожу, – ответил он. – Минуточку.

– Поторапливайся, – ответил из-за двери Игорь. – Не создавай очередь. Не одному тебе припекло.

***

Отмахав от Москвы около ста верст, Мальгин съехал с основного шоссе на дорогу в две ряда. Он пронесся еще десяток километров, прежде чем окончательно убедился, что попал совершенно не в то место, куда держал путь. То ли пропустил нужный поворот, то ли свернул направо раньше времени. Мальгин стремился попасть к знакомому песчаному карьеру, а очутился неизвестно где. Места незнакомые, мрачные. Все реже стали попадаться попутные и встречные машины, пешеходы или велосипедисты. Темный смешанный лес стеной стоял по обеим сторонам дороги. Мальгин ругнулся вслух, но сворачивать обратно не рискнул. «Блейзер» сидел на хвосте, до поры до времени выдерживая дистанцию.

Низкие тучи, ползущие с севера, принесли с собой холодный дождик. Встречный ветер размазывал по лобовому стеклу капли воды. Где-то вдалеке ухали раскаты грома, короткие и частые, с металлическим отзвуком, словно какой-то псих лупил кувалдой по жестяной крыше. Темный джип продолжал держаться позади, то пропадал из вида, то вновь появлялся, чтобы исчезнуть за поворотом. Мальгин, стремясь увеличить дистанцию, прибавил газу. Проехал лесничество, затем полосу низкорослого молодого осинника, подступившего к самой дороге. Впереди, если верить покосившемуся заржавевшему указателю, показался животноводческий совхоз «Пролетарий». Встречные машины пропали, дорога сделалась совершенно пустой. Лишь однажды навстречу проехал трактор на колесном ходу, тащивший за собой пустой прицеп.

Слева потянулись производственные постройки, которые в прежние времена были частью крепкого крестьянского хозяйства. Котельная, производственные склады, давно пустовавшие, сенные навесы, где сена не хранили годами. Дальше пошли унылые корпуса животноводческой фермы, давно заброшенной. Приземистые коровники на двести голов напоминали солдатские казармы, из которых люди ушли навсегда, чтобы больше не возвращаться. Скот пустили под нож, стекла и оконные блоки растащили кто куда, даже ворота, и те сорвали с петель и увезли. Неожиданно асфальт кончился, дальше дорогу вымостили бетонным плитами. Машину затрясло и замотало по сторонам, по днищу били камушки, подвеска скрипела, а задний мост, кажется, готов был развалиться.

– Ну, давай. Давай же, – шептал Мальгин, адресуя свои просьбы то ли машине, то ли самому себе. – Давай, твою мать…

Он, не сбавил скорости, мертвой хваткой вцепился в баранку, стараясь удержать машину на скользкой извилистой дороге и не слететь в кювет. Посмотрев в зеркальце заднего вида, легко убедиться, что «Блейзер» пытается идти на сближение. Проскочив безымянную деревню в три десятка дворов, Мальгин понял, что и дальше выдерживать дистанцию с «Блейзером» не сможет, потому что силы автомобилей не равны. Теперь у джипа есть возможность нагнать его и столкнуть с дороги.

Проехав еще полкилометра, Мальгин, вывернул руль так резко, что заскрипели покрышки, свернул на раскисшую грунтовку с глубокими колеями, залитыми водой. Дорога вела к лесополосе, в низину, затопленную дождем, затем поднималась вверх, на откос, шла вдоль поля, давно не паханного, заросшего бурьяном и сорным подлеском, и пропадала за горизонтом.

– Давай, – прошептал Мальгин.

Он загадал: если удастся проскочить болотистую низину, не застрять в грязи, а затем подняться вверх по склону, все закончится хорошо. Машина плевалась жидкой глиной, но шла уверенно. Мальгин видел, как джип свернул с дороги. Расстояние между автомобилями медленно сокращалось. Теперь грунтовка пошла верх, дождь заливал стекла, двигатель девятки стал хуже справляться с работой. Мальгин выжал газ, зная, что на вершину склона «девятка» сможет забраться лишь на скорости. Движок гудел, как турбина авиалайнера, набиравшего высоту, покрышки, облепленные глиной, проворачивались вхолостую. Но машина осилила подъем.

– Хватит, – сказал Мальгин, заглушил двигатель, поставил машину на ручной тормоз. – Приехали.

***

Распахнув дверцу, выскочил из салона, поскользнулся на скользкой глине, потерял равновесие, но устоял на ногах. Джип полз следом, он миновал низину и стал взбираться на откос. Мальгин сделал несколько шагов назад, открыл багажник, положил в карман пиджака три снаряженные обоймы, вытащил завернутый в мешковину карабин и зубами потянул за кончик веревки. Через пару секунд он освободил оружие от ткани, ладонью стер с лица дождевые капли.

Повернулся лицом к приближающемуся «Блейзеру» и, вскинув ствол карабина, припал глазом к окуляру прицела. Выставив вперед левую ногу, плотно прижал к плечу затылок приклада. В перекрестье прицельной сетки он видел ползущий вперед джип, тут же, в прицеле, высвечивалось расстояние от стрелка до его цели. Триста восемьдесят метров, триста шестьдесят… Кажется, люди, сидевшие в «Блейзере», так и не поняли, что же происходит, почему «девятка» встала, достигнув вершины склона, и что за возню затеял Мальгин возле багажника. Впрочем, все произошло быстро, слишком быстро, чтобы водитель джипа оценил ситуацию и что-то предпринял в ответ. Положив палец на спусковой крючок, левой рукой Мальгин крепче сжал цевье карабина и выстрелил в темное стекло джипа, точно в то место, где должен сидеть водитель. Дождинки попадали на объектив, цель расплывалась. Но Мальгин видел, что три выпущенные пули достигли цели, пробив лобовое стекло в пятнадцати-двадцати сантиметрах от левой стойки, в том самом месте, где и должен находиться водитель.

Однако джип не остановился, он продолжал упрямо карабкаться вверх. Одно из двух: водитель мертв, но машина с автоматической коробкой продолжает двигаться вперед сама по себе, без участия человека. Или же водила, оценив ситуацию, в момент, когда прозвучали выстрелы, успел согнуться в дугу и спрятаться за приборным щитком. Мальгин трижды нажал на спусковой крючок, взяв чуть правее. На этот раз точной стрельбе помешал резкий, неожиданно налетевший порыв ветра, качнувший Мальгина. Мимо. Он видел, как у «Блейзера» разлетелась левая фара и подфарник. Третья пуля чирикнула по капоту, ушла в никуда.

– Тьфу, тьфу, – Мальгин сплюнул сквозь зубы.

Прицел показывал, что до цели триста десять метров. Двести девяносто. Мальгин сделал поправку на северный ветер, провел пальцами по объективу, стирая с него капли дождя. Двести восемьдесят метров…

Мальгин произвел четыре прицельных выстрела. Теперь карабин «высил», пули прошли над крышей «Блейзера», чиркнули по крыше. Что за черт? Мальгин опустил ствол, вытащил расстрелянную обойму и вставил снаряженную. Снова приник глазом к окуляру. До цели двести сорок метров. Теперь он не промахнется. Мальгин больше не целил в водителя, взял в перекрестье прицельных нитей то место, где должен сидеть передний пассажир. За пять секунд он расстрелял всю обойму, превратив лобовое стекло в решето, сбил боковое зеркальце, прострелил передние покрышки.

Джип, не прибавляя и не снижая хода, полз вверх по склону. На этом ледяном холодном ветру, Мальгин почувствовал, что ему стало нестерпимо жарко. Рубашка под пиджаком сделалась влажной, прилипла к спине, словно намазанная клеем, ресницы щекотал не дождь. Действуя левой рукой, он вытащил расстрелянную обойму, сунул в подаватель снаряженную, прицелился и задержал дыхание. До цели двести метров… «Это не танк, – сказал себе Мальгин. – Это всего-навсего автомобиль». Он почувствовал, как от напряжения задрожало правое колено. Теперь он целил не в лобовое стекло, а в моторный отсек.

Он выстрелил десять раз, расстреляв всю обойму. И увидел, как пули разбили решетку и вторую фару, а над капотом поплыл синеватый дымок. Мальгин перезарядил карабин. Сто шестьдесят метров. Джип двигался вперед. Мальгин успел подумать, что уже вытащил из кармана последнюю третью обойму. Если не получится сейчас, придется снова нырять в багажник «девятки», доставать патроны, перезаряжать карабин. Сколько времени уйдет на все эти манипуляции? Двадцать секунд, полминуты? Слишком долго, времени в запасе уже не осталось.

Он трижды выстрелил в моторный отсек, взял выше и выпустил еще две пули в темное лобовое стекло. Куда бог пошлет. Джип остановился.

***

Мальгин перевел дыхание. Он, вцепившись в карабин, неподвижно стоял на пронизывающим до костей ветру. Дождь хлестал по лицу, правое колено предательски дрожало. До джипа сто сорок метров. Стало так тихо, что Мальгин услышал, как дождь выколачивает дробь по крыше «девятки». Мальгин потерял чувство времени. Он не мог ответить, сколько времени он неподвижно стоит, приникнув глазом к окуляру прицела. Минуту? Пять минут? Или целую вечность?

Неожиданно левая дверца джипа распахнулась, на землю выпал человек в темной куртке. Видимо, он поскользнулся, но через секунду уже стоял на ногах. Оставив дверцу открытой, сделал шаг в сторону. Мальгин увидел его лицо, бледное, перекошенное гримасой ненависти или страха. Увидел в руках мужчины автомат Калашникова. Короткая очередь. Человек стрелял от бедра навскидку. Пули, разлетевшись веером, просвистели где-то рядом, но Мальгин не ушел с линии огня, не упал в мокрую траву. Теперь, поймав противника перекрестьем прицельных нитей, он лишь прищурил глаз, плотнее прижал приклад к плечу. Успев подумать, что следующая автоматная очередь наверняка достанет его и уложит, нажал на спусковой крючок.

Мужчина сделал шаг назад, словно поскользнулся на мокрой траве, присел на колено, затем на другое, но оружие из рук не выпустил. Он водил автоматным стволом из стороны в сторону, словно потерял противника из вида и теперь старался сообразить, где тот находится и куда надо стрелять. Еще одна короткая очередь. Мимо. Мальгин выстрелил в ответ. Человек бросил автомат перед собой и упал лицом в траву. Опустив ствол, Мальгин сделал несколько шагов вперед. Остановился и снова вскинул карабин. Через распахнутую дверцу из джипа выбрался здоровый амбал в спортивном костюме и белых кроссовках. Бешено озираясь по сторонам, человек побежал вниз, к дороге. Насмерть перепуганный, он плохо контролировал свои действия, бежал напрямик, а не зигзагами. Пробежав два десятка метров, резко остановился, вытащил из-под куртки пистолет, обернулся назад.

Мальгин стоял неподвижно, наблюдая, что будет дальше. Расстояние, разделявшее противников, слишком велико, чтобы вести прицельный огонь из пистолета. Четыре коротких сухих хлопка. Мальгин прицелился и выстрелил. Мужчина коротко вскрикнул и боком повалился на землю, выбросив вперед руки. Мальгин вернулся к «девятке», положил карабин в багажник и, вытащив из-под брючного ремня пистолет, стал медленно спускаться вниз к джипу. Над капотом расстрелянной машины еще клубился пар, двигатель медленно остывал. Мальгин дернул на себя водительскую дверцу и тут же инстинктивно отступил назад. С сиденья вывалился человек с лицом, залитым кровью. Он висел вниз головой, зацепившись ботинком за педали, растрепанные волосы касались земли, изо рта и прострелянной шеи сочились кровавые ручейки.

Видимо, водитель был убит первыми же выстрелами. Но машина продолжала двигаться вперед, потому что пассажиры побоялись, подставляясь под пули, дотянуться до рулевой колонки. Они просто пригнулись, надеясь на то, что джип приблизиться к Мальгину на короткое расстояние и тогда можно будет пальнуть в него прямо из салона, достать прицельной автоматной очередью. Как бы то ни было, расчеты не оправдались. Мальгин побродил возле джипа, спустился вниз, к человеку в спортивном костюме, неподвижно лежащему на мокрой траве. Единственный выстрел Мальгина оказался смертельным, пуля попала в левую сторону груди, чуть ниже сердца и прошла навылет, вырвав доброй кусок ребра.

Человек, стрелявший из автомата, был жив. Сунув пистолет в пиджачный карман, Мальгин ухватил его за плечи, перевернул раненого с живота на спину, сам присел на корточки. Мужчина, часто моргая, смотрел на серое небо. Его глаза слезились то ли от сильного ветра, то ли от боли. Обе пули, выпущенные Мальгиным, попали в живот. Кровотечение было обильным, видимо, пуля задела печень.

– Ты слышишь меня? – спросил Мальгин.

Мужчина не ответил, прижимая ладони к животу, он продолжал смотреть на небо, будто видел в его серой мути самого Бога, оседлавшего дождевую тучу.

– Слышишь? У тебя пустяковые царапины, – соврал Мальгин, понимавший, что раненый доживает последние минуты. – Клянусь, ничего серьезного. Я помогу тебе. Перевяжу, потом отвезу в больницу. Через месяц ты встанешь на ноги. Но для начала открой один секрет: на кого ты работал? Кто вас нанял? И чего вы хотели от меня?

Человек скривил серые губы в презрительной ухмылке. Своему убийце он не верил.

– У меня в машине есть аптечка, – продолжал Мальгин. – Там все необходимое. Антисептик, бинты, ватные тампоны. Я наложу повязку, перетащу тебя в «Жигули». Мы рванем в больницу. На всех парах. Ну, как тебе идея? Нравится?

– Пошел ты, – мужчина перевел взгляд на Мальгина. Взгляд был человеческим, осмысленным. – Ты, сука, убил меня.

– Ты будешь жить.

Человек выругался последними словами.

– Скоро я сдохну, – добавил он. – Но сейчас мне приятно вспомнить, как перед смертью визжал твой приятель Онуфриенко. Визжал как кастрированный боров. Мы раздолбали молотком его пальцы. Это так, для начала, для разминки… Спустили с него штаны. И вылили на его поганую промежность кружку расплавленного битума. Посидели, выпили бутылку. А потом палкой выдавили его глаз с бельмом. Еще посидели и еще выпили. А затем выдавили здоровый глаз. А он был живучий, тварь такая… Веселье продолжалось с вечера до самого утра. Жалко тебя с нами не было. Ты бы получил удовольствие, такое не часто увидишь. Классно все получилось.

Человек закашлялся.

– Кому понадобилось убивать этого несчастного калеку? Кому?

– Не твое собачье дело. Скоро и ты сдохнешь. Моя бы воля…

Через несколько секунд дыхание сделалось хриплым, а слова неразборчивыми. Человек плюнул кровью, снова закашлялся и перестал дышать. Мальгин вытянул руку и закрыл глаза умершего.

Следующие четверть часа Мальгин обыскивал карманы убитых. Ни документов, ни записных книжек. От трубки мобильного телефона, которая могла хранить в своей памяти немало интересного, остались несколько жалких осколков пластика, разбитые микросхемы. Мобильник водила хранил во внутренним кармане пиджака, у самого сердца, словно коммунист партийный билет. Черт угораздил всадить пулю именно в это место. При себе водила не имел ни прав, ни паспорта технического средства, лишь бумажник, плотно набитый деньгами. Карманы пассажиров оказались пустыми.

Осмотр «Блейзера» ничего не дал. Под задними креслами – пара пистолетов со снаряженными обоймами в рукоятках, охотничий нож пугающих размеров, больше похожий на тесак мясника. Три ящичка, расположенные на потолке между водителем и пассажиром, хранили в себе засаленную колоду карт, несколько пачек сигарет, очки с темными стеклами. Дождь сеялся над полем, со стороны дальнего леса заходила тяжелая грозовая туча. Молния полоснула поперек неба, бухнул раскат грома, похожий на пушечный залп. Мальгин выбрался из джипа, вытер о мокрую траву окровавленные руки и стал осматривать «девятку». Автоматной очередью пробита задняя покрышка, два пулевых отверстия в двери багажника, точно под стеклом. Ничего серьезно, но в Москву на такой тачке не сунешься. Мальгин вытащил из бардачка фотоаппарат и сделал несколько снимков.

Еще через четверть часа поставил запаску вместо испорченного колеса, устроился на водительском месте и долго листал атлас автомобильных дорог Подмосковья, соображая, где он сейчас находится, и как долго отсюда пилить до деревни, где живет его старый приятель, бывший сослуживец по ФСБ Дмитрий Иванович Плотников. Года три назад при задержании группы наркоторговцев, Плотников получил тяжелое ранение в грудь. Один из отморозок, накачавшийся дури, через входную дверь стал палить из Калашникова в бойцов группы захвата. Пули разорвали бронежилет, будто он был сделан из картона, Плотникова врачи вытащили с того света, но к оперативной работе медицинская комиссия его не допустила. Он комиссовался по ранению, получил орден Мужества и мизерную пенсию. Сдав иностранцам свою московскую квартиру, купил дом в деревне и сейчас, кажется, был вполне доволен этой новой жизнью.

Если ехать проселками, минуя милицейские посты, до деревни Клочково сорок верст с гаком. Мальгин включил двигатель, развернулся и погнал машину вниз по откосу. Он увидел на пассажирском сиденье пакет с несъедобными пирогами и облизнулся. Достав верхний пирог, разорвал его зубами и проглотил в три секунды, не заметив привкуса несвежей собачатины.

***

В ресторане «Серебряный аист» Барбер появился в воскресенье под вечер и устроился за дальним столиком, откуда хорошо просматривался весь зал и эстрада. Женщин в ресторан пускали бесплатно. А на те пятьдесят долларов, что брали за вход с каждого мужчины, выдавали на руки горсть фишек, которые можно было проиграть в небольшом казино, куда устроили отдельный вход, или отдать фишки официанту, получив взамен холодную мясную закуску и стакан шампанского. Это уж как захочет гость. Барбер остановился на последнем варианте, заказав помимо обязательной закуски жареную осетрину, коньяк и шоколадный десерт.

Время близилось к восьми вечера, когда начиналась концертная программа и стриптиз шоу, а зал не был заполнен и наполовину. Запивая холодное мясо минеральной водой, Барбер думал о том, что по всем приметам, хозяин «Аиста» Вася Полуйчик пребывает в сильно душевном волнении. На дверях ресторана поставили не двоих, как неделю назад, а пять вышибал, которые, пристально вглядываясь в лица посетителей, осуществляют так называемый фейс-контроль, не пуская в заведение сомнительных типов, проституток со стороны, наркоманов и профессиональных игроков. Но главная задача этих парней, которым Полуйчик наверняка раздал фотографии Барбера, углядеть его физиономию и, сообщив хозяину о названном госте, принять меры к его нейтрализации. Дать по балде бутылкой, подсыпать отравы в еду или просто пристрелить в укромном месте. Тут возможны варианты.

Помимо громил, которых Полуйчик расставил у дверей, там же появился и металлодетектор, проходить через арку которого обязаны все посетители. Сумочки, портфели предварительно ставили на стол, расстегивали замочки. Вышибала наметанным глазом проверяли вещи. Значит, о том, чтобы пронести в «Аист» ствол или нож, не может быть и речи. Металлодетектор загудел, когда Барбер, проходя через арку, намерено не вытащил из кармана зажигалку «зиппо» и связку ключей. Кроме того, и в ресторанном зале и холле, появились несколько новых видеокамер слежения. Мокрый плащ посетителя принял не старик гардеробщик, а молодой человек, который носил под пиджаком подплечную кобуру с пушкой.

Барбер засиделся в душном зале до полуночи. План вентиляционной системы ресторана он, сведя знакомство с клерком из районного управления противопожарной безопасности, купил за сущие гроши. Оставалось убедиться, запускают ли вентиляцию в кабаке вечерами, так, на всякий случай. Барбер дважды посетил туалет и убедился, что это помещение видеокамеры не контролируют. Потолки здесь низкие, не то что в ресторанном зале. Высоту потолков архитектор уменьшил, чтобы скрыть под навесными пластиковыми плитами убогие вентиляционные короба, по его мнению, портящие изысканный интерьер сортира. Заперевшись в кабинке, Барбер встал ногами на стульчак унитаза, задрав кверху руку, приподнял крышку люка вытяжной вентиляции. Послюнявил палец. Движение воздуха слабое, можно предположить, что система совсем дохлая, но все же она работает. Что и требуется.

Вернувшись в зал, Барбер вежливо отказался от предложения двух шлюх весело провести время в одном уютном местечке в двух шагах от «Аиста». И стал свидетелем того, как хозяин кабака Вася Полуйчик в сопровождении плотного мужика в черном костюме трижды выходил в зал и о чем-то беседовал со знакомыми посетителями. Последний раз, когда Полуйчик прошел мимо столика Барбера, их разделяли метра полтора, не больше. Не досмотрев стриптиз, Барбер ушел, решив про себя, что «Аист» действительно хорошее заведение, а ужин стоит потраченных на него денег.

Глава четвертая

Мальгин, проехав по единственной деревенской улице, остановился у дома старого приятеля, вышел из машины и, толкнув незапертую калитку, прошел по дорожке, выложенной плитами. Вечер выдался таким же непогожим и темным, как минувший день. Накрапывал дождь, дул северный ветер, на фиолетовом небе вспыхивали и гасли далекие зарницы. Поднявшись по ступенькам веранды, постучал в освещенное окно. Колыхнулась занавеска, послышались шаги, повернулся ключ в замке. В прихожей горела яркая лампочка. Плотников, стоявший на пороге, отбрасывал длинную ломкую тень.

– Тьфу, темнотища, – сказал он. – Олег это ты?

– Угадал, это я, – отозвался Мальгин и шагнул в полосу света.

Стараниями отставного майора ФСБ Плотникова, запущенная изба с полусгнившими полами и дрожавшими от человеческих шагов стеновыми перегородками превратилась в приличное жилище с городскими удобствами, куда не стыдно пригласить любимую тещу. Чтобы чем-то занять свободное время бывший офицер, освоив специальности каменщика и плотника, сам выложил стены дома кирпичом, перепланировал внутренние помещения. Он сколотил прочный забор, устроил в мансарде спальню и рабочий кабинет и, наконец, соорудил открытую веранду, где в теплую погоду можно валяться в гамаке или пить кофе за круглым столом. Но гости к майору заворачивали не часто.

Посиделки на открытой веранде отменили из-за дождя. Открыли ворота, загнали машину за глухой забор и, вернувшись в дом, устроились внизу, в большой комнате. Плотников выгреб закуску из холодильника, на скорую руку собрал на стол, поставив в его центре бутылку «Зубровки». После ранения и перенесенной операции, когда хирурги выпилили ему два ребра и ушили правое легкое, хозяину дома пришлось отказаться от старых привычек. Он бросил курить, а пару рюмок водки позволял себе в День чекиста и на Новый год. Но сейчас, когда жена уехала к родственникам в Краснодар, и никто не стоял над душой, сам бог велел нарушить распорядок аскетического быта.

– Давно ко мне никто не заглядывал, – Плотников усмехнулся в усы и почесал родинку на правой щеке, похожую на пятнышко коричневой краски. – Сижу тут один, как сыч. Дурью маюсь.

После третьей рюмки, Плотников, с непривычки слегка захмелевший, поднялся из-за стола и повел гостя показывать дом. Последний раз Мальгин приезжал сюда зимой, походить на лыжах. С того времени интерьер мало изменился, разве что в простенках между всеми дверями появилось однообразные пейзажи средней полосы России, написанные маслом. Живопись стала новым увлечением Плотникова. Про себя Мальгин отметил, что самодеятельный художник не в ладах с перспективой и слишком злоупотребляет темными красками, отчего полотна имеют несколько угрюмый, если не сказать, зловещий вид. Строительные дела получаются у отставного майора куда лучше. Но художественные недостатки искупала завидная плодовитость Плотникова. Картины в самодельных рамах обнаружились даже на кухне, в коридоре и в прихожей. Вслух Мальгин похвалил полотна, заметив, что в отставном майоре пропадает второй Шишкин, а то и сам Репин.

– Правда понравились? – переспросил Плотников, которому не часто перепадали комплименты, кажется, он хотел получить новую порцию не совсем искренней похвалы. – Серьезно? Ну, честно говоря, мне и самому они нравятся. Главное, с душой сделано. Особенно вот эти: «Заколдованный лес», «Черный омут», «Бурелом после урагана», «Пруд юной утопленницы»… Создают настроение, – Плотников на секунду задумался и добавил. – Соответствующее настроение.

– Да, настроение есть, этого не отнимешь, – кивнул Мальгин. Сдерживая приступы смеха, он старательно тер ладонью подбородок. – Кстати, а где сама утопленница из одноименной картины?

– Ну, ее я не рисовал, – не понял юмора Плотников. – Она ведь, как ты понимаешь, утонула. На дне она лежит.

– А-а, на дне… Тогда понятно.

Когда вернулись за стол Плотников, озаренный новой идеей, отказался от еды и дальнейших возлияний. Закинув ногу на ногу, он сидел на стуле, мечтательно глядел в темный прямоугольник окна. Возможно, придумывал сюжет картины «Пруд юной утопленницы – 2», на которой тело девушки все-таки всплывает на поверхность и, одутловатое, покрытое донным илом, лежит, прибитое к берегу мелкой волной. Оказалось, майор размышлял не о живописи.

– Как тебе работается в твоей страховой конторе? – спросил он. – Начальство не обижает?

Мальгин задумался. Еще никому он не рассказывал о злоключениях последних месяцев, ни от кого не ждал совета. Может, сейчас тот самый момент, когда можно, не опасаясь последствий, начистоту поговорить с человеком? Так или иначе, завтра при свете дня, Плотников увидит пулевые отверстия в багажнике «девятки». Что тогда ответишь? Мол, баловался автоматом и ненароком продырявил машину. Так и скажет, раз складнее врать не научился.

– В данный момент я озабочен не взаимоотношениями с начальством, – сказал Мальгин. – Несколько дней назад я занимался поисками одного типа по имени Витя Барбер, афериста, который обул нашу контору на два миллиона зеленых. А затем с моей помощью бежал из зоны строгого режима под Иркутском, чтобы вернуть деньги. Таков был уговор. И снова Барбер кинул нас, уже после побега. Сделал ноги и даже не сказал «до свидания». Так дела обстояли всего несколько дней назад. Теперь ситуация изменилась. Все стало еще хуже, окончательно запуталось. Барбер пропал. А я занят спасением собственной шкуры. За мной охотятся какие-то братки. И прокуратура, кажется, имеет на меня свои планы. Свет в конце тоннеля не маячит. Впрочем, начну по порядку…

Поняв, что разговор будут долгим и трудным, Плотников потянулся к пачке сигарет, оставленной гостем на столе, чиркнул спичкой. Но закашлялся после третьей затяжки и размазал окурок о грязную тарелку.

***

Плотников настоял на том, чтобы гость спал в мансарде, на супружеской кровати, а сам устроился внизу на диване. Мальгин, успел накрыться ватным одеялом и тут же провалился в сон, сумбурный, полный реальных воспоминаний и странных образов. Виделось, будто он лежит не на двуспальной кровати с мягкими матрасами, а на каком-то аэродроме, на самом краю взлетно-посадочной полосы. Лежит и смотрит в серое небо, на котором чертят замысловатые фигуры стрижи и ласточки.

Неизвестно откуда появляется Барбер, садится на бетон и треплет Мальгина ладонью по щеке: «Спишь, чувак? – Барбер усмехается. – Как это на тебя похоже. Жить остается с гулькин хрен, а ты дрыхнешь. Бездарно убиваешь последние часы существования». «Пошел ты, – огрызается Мальгин. – И это еще не известно, кому из нас жить дольше». Он медленно встает, чувствуя слабость в ногах. Ветер дует в спину, по воздуху несется пыль и песок. Мальгин размахивается, чтобы всадить кулак в морду Барбера. Но тот уже исчез, его нет нигде. Мальгин оглядывается по сторонам, но не видит человеческой фигуры ни впереди, ни у себя за спиной. Только пыль летит в глаза и где-то далеко, на краю поля, воют милицейские сирены.

Мальгин проснулся и не сразу сообразил, где он находится и который час. Темнота почти кромешная. За окном разгулялась непогода, ветер посвистывает в печной трубе, по стеклу и подоконнику стучат тяжелые дождевые капли. Мальгин закрыл глаза, но сна не было. Тогда он зажег светильник под желтым матерчатым колпаком, сел на кровати и, повесив на губу сигарету, стал смотреть в окно. Кроны деревьев колыхались на ветру, дождь все лил и лил. Мальгин курил и ворошил свои воспоминания о побеге Барбера. Если бы тогда, тридцатого мая, все сорвалось, если бы побегу помешала случайность, мелкая накладка, которую нельзя предусмотреть, продумывая, самый безукоризненный план… Если бы.

***

Но все пошло именно так, как было задумано, без сбоев, без неожиданностей. Адвокат Левин и Мальгин, изображавший его помощника, после свидания с заключенным покинули поселок при зоне. День выдался прохладным и солнечным. Московские гости собирали чемоданы и сумки, они никуда не торопились, потому что до отправления автобуса оставалось часа полтора. Хозяйка изменила всегдашней привычки бегать к автобусной остановке с кошелкой, набитой бутылками первача. Получив от гостей полный расчет, надела праздничное платье из темного ситца в мелкий цветочек, повязала голову ярким платком. И с раннего утра шуровала возле печке, ухватом переставляя с место на место чугуны. В доме бабы Насти все так же пахло брагой, но к этому зловонному духу добавились приятные ароматы.

Старуха, заглянув в комнату постояльцев, пригласила их посидеть за столом на дорожку. Она выставила печеную картошку, огнедышащий гороховый суп и даже банку рыбных консервов, деликатес по здешним понятиям. Левин, пребывавший в веселом настроении, на этот раз от угощения не отказался. Сел к столу, разлил по стопкам самогон и пообедал. Бабка тоже подняла стопку, но еду не тронула. Подперев подбородок ладонями, она неотрывно смотрела на гостей, уголком платка вытирая слезящиеся глаза. Она боялась одиночества. «Жалко, что вы уезжаете», – вздохнула старуха. «Если бы я здесь остался еще на неделю, то умер от тоски, – ответил Левин, чуждый сантиментам. – Или наложил на себя руки по пьяному делу. Вот бы вы намаялись, доставляя гроб с моим телом в Москву». «Оно, конечно, так, – сказала баба Нюра. – У нас тут скучно. Но и в городе, наверное, не веселей».

Несмотря на все просьбы остаться дома, бабка все же увязалась за гостями, потащилась провожать их до автобуса, сунув в дорожную сумку Левина две бутылки крепчайшего первача. Автобус тронулся, погнал по улице, поднимая высокий шлейф пыли, старуха вытерла слезинки.

Когда приятели добрались до Иркутска, их пути разошлись. Мальгин остановился на съемной квартире в старом четырехэтажном доме, что в двух шагах от кинотеатра «Прогресс». В этой берлоге, пропахшей сыростью, неделю назад уже поселился, кое-как наладил быт ныне покойный Николай Елисеев. Юрист, которому не следовало знать адреса съемной хаты, провел ночь в аэропорту и на уже на следующий день самолетом вылетел в Москву.

За то время, пока Мальгин и Левин, дожидались свидания с зеком, Елисеев переделал кучу дел. Еще в Москве он слепил Барберу, Мальгину и, разумеется, себе новые паспорта, вполне надежные бумаги. Здесь, в Иркутске, купил две подержанные машины «пятерку» и «Москвич». Через знакомого бизнесмена, основавшего в Бурятии филиал столичного банка, и теперь ожидавшего скорого перевода в Москву на повышение, достал «Браунинг» девятого калибра и ТТ. Впоследствии эти стволы так и не пригодились. И Мальгин, разобрав оружие, утопил его, опустив под решетку ливневой канализации.

До побега оставались уже не дни, считанные часы. Елисеев был мрачен и неразговорчив, он будто чувствуя приближение беды, окончательно потерял аппетит и сон. От московского куража, уверенности в удачном исходе дела, не осталось следа. Черви сомнения грызли духу, а в голову лезли мысли одна страшнее другой. Пролеживая бока на скрипучем диване, он листал какую-то книжку, но никак не мог врубиться в смысл описанных в ней событий. Время от времени откладывал книгу в сторону и неизвестно к кому обращался с вопросом. «А если на зонном КПП проверят фургон и обнаружат в нем Барбера?» – Елисеев смотрел в потолок, он не ждал ответа Мальгина. Затем снова хватался за чтиво, водил взглядом по строчкам, но через несколько минут книга летела в сторону. «А если Барбера хватятся раньше вечерней поверки? – спрашивал Елисеев. – Ну, скажем, заметят, что его нет на кухне и поднимут шум? В таком случае мы не успеем добраться до Иркутска. Нас остановят на первом же посту дорожно-постовой службы. И повяжут».

Кажется, если бы Мальгин тогда сказал: «Ты прав. Давай все отменим. И черт с ними, с деньгами. Никакие деньги не стоят того, чтобы лезть башкой в петлю», Елисеев согласился бы на это предложение без уговоров. Это была последняя возможность все исправить, отказаться от затеянной авантюры. Но Мальгин промолчал, решив, что приступы меланхолии и страха перед делом – обычная штука, такое случается даже с профессионалами.

На следующее утро, заправив под завязку бензобак, они выехали из города по направлению к колонии. Елисеев, забывшийся сном только под утро, сидел на переднем пассажирском сидении, потирая кулаками красные от бессонницы глаза. Красоты Бурятии, все эти холмы, заросшие вековыми деревьями, сопки с пологими склонами, узкие речки, прозрачные, как слеза не рожденного младенца, оставили его равнодушным. В полдень в условленном месте, на полдороге между Иркутском и колонией, где парился Барбер, машина съехала с дороги. Мальгин загнал «Жигули» в заросли березняка и объявил, что теперь их дело – набраться терпения и ждать.

***

В это самое время хлебный фургон въехал на территорию жилой зоны и встал возле кухни под разгрузку. Водитель Карен Мурзаян выбрался из кабины, пряча под полой куртки резиновую двухлитровую грелку, наполненною самогоном. Пока зеки рабочие кухни, разгружали хлеб и закидывали в фургон пустые поддоны, Мурзаян, отвлекая внимание бригадира, отвел его за угол столовки и, показав трехлитровую резиновую грелку, в которой что-то булькало. Сказал, что привез на продажу первач и три «индюшки», двухсотграммовые пачки индийского чая со слоном. Бригадир, поторговавшись, побежал в подсобку, где прятал деньги. Заперев дверь изнутри, оторвал от стены плинтус, державшийся на одном гвозде и честном слове, вытащил обрезок половой доски, запустив руку в тайник, извлек оттуда пакетик с деньгами. Сидя на полу, отсчитал несколько купюр. Оставшиеся деньги убрал на место, приладив доску и плинтус, вернулся к Мурзаяну, взял товар. Пряча покупки под полой бушлата, снова поспешил в подсобку.

К тому времени Барбер успел незаметно перебраться в фургон, спрятался за хлебными поддонами. Водитель закрыл задние дверцы, сел за руль и поехал к другим воротам, ведущим на производственную зону. У склада готовой продукции топтался мастер производственного обучения Алексей Васильевич Дикун. Он не стал звать зеков из столярного цеха, чтобы те помогли загрузить в «ЗИЛ» несколько кухонных шкафчиков-пеналов, пяток разобранных кухонных столов, табуретки и другую мелочь. Вдвоем с Мурзаяном, стали перетаскивать это добро в фургон.

Барбер вылез из-за поддонов, сжав плечи, залег в «пенал» и закрыл дверцу. Темнота, дышится трудно. В эту минуту он почувствовал, что лежит вовсе не в шкафчике, а в гробу на дне могилы, и уже через минуту глубокую яму закидают землей. Но Барбер отогнал дурные мысли, сказав себе, что за последние годы свобода не была так близка, как сейчас. Поверх первого «пенала» положили еще четыре точно таких же шкафчика. Барбер слышал, как захлопнулись двери фургона, лязгнула задвижка, машина тронулась с места, но уже через пару минут остановилась в «шлюзе» у контрольно-пропускного пункта. Барбер слышал обрывки разговора солдат срочников, охранявших КПП и досматривающих транспорт, и простуженный баритон водителя Мурзаяна.

Солдаты при помощи зеркальца, приделанного к длинной палке, осмотрели днище грузовика и велели открыть двери фургона. Мурзаян был вынужден подчиниться. Барбер, лежа на дне шкафчика, слышал, как кто-то из солдат, пыхтя, забирается в кузов, гремит наваленными поддонами, ножками кухонных столов. «Снимайте верхний шкаф, тот, что в углу, – сказал солдат. – Посмотрим, что там у вас». Тут, как и было задумано, в дело вступил мастер производственного обучения Дикун. Он, хлопнув дверцей, вылез из кабины и что-то сердито прокричал. До Барбера донеслись слова: «Заказчик ждать не будет, пока мы тут… Мебель – те же деньги… Без порток останемся…» А дальше по матери. Солдат спрыгнул на землю, дверцы закрылись, снова лязгнула задвижка.

Вдалеке послышался шум мотора и лязг цепей, приводивших в движение створки лагерных ворот, которые начали медленно раздвигаться. «ЗИЛ» качнулся, медленно тронулся с места, миновал шлюз, проехал вдоль поселка. Барбер облегченно вздохнул. Пронесло. Главная опасность позади. Но уже через пять минут он понял, что не доедет живым до места, задохнется в тесном узком «пенале», потому что дышится в нем труднее, чем в пластиковом мешке для трупов. Дикун забыл или не захотел просверлить отверстия в боковых стенках «пенала», ну, хотя бы одну дырочку сделал, чтобы заключенный в деревянном ящике человек смог хватать через нее глотки воздуха. Барбер, выставив ладони вперед, уперся ими в дверцу шкафчика, стремясь сбросить наваленные сверху «пеналы». Он вложил в это движение всю свою силу, всю жажду жизни, но дверца не сдвинулась ни на миллиметр. Он повторил попытку пять, десять раз, но только выбился из сил.

Пот заливал глаза, воздуха в «пенале» совсем не осталось. Внутри было так тесно, что Барбер не мог выпрями руки, чтобы изо всей силы надавить на дверцу шкафчика или с разворота врезать по ней тяжелыми кулаками. Тогда он сполз вверх, насколько позволяло тесное пространство, приподнял колени и каблуками ботинок врезал по днищу. Удар вышел слабым. Следующие четверть часа Барбер, задыхаясь, исходя потом, молотил ногами по днищу, чувствуя, что миллиметр за миллиметром отвоевывает жизненное пространство. Он подумал, что плотники на зоне под чутким руководством мастера Дикуна сколачивают на удивление крепкую мебель. С такими вещами фабричное дерьмо рядом не лежало.

Барбер молотил ногами по днищу, он так старался, что носом хлынула кровь. Горячим ручейком она стекала по верхней губе и щекам за ворот рубашки, насквозь пропитавшийся потом. Грузовик трясло на ухабах, плечи сдавливали стенки шкафчика, голова кружилась от духоты и слабости, а перед глазами мерцали блики праздничного салюта. Но Барбер, уже растрачивая последние силы, не сдавался, продолжая изнурительную борьбу со смертью.

Дважды он терял сознание. То были короткие мгновения забытья. Он приходил в себя, снова поднимал ноги и бил подошвами по доскам. Барбер выломал каблуками днище шкафчика, когда был близок к последнему предсмертному обмороку. Извиваясь змеей, ногами вперед выполз из «пенала» и еще долго лежал среди деревяшек, поддонов из-под хлеба на дне кузова, вдыхая полной грудью воздух, медленно приходя в себя. Силы, кажется, навсегда покинувшие его, медленно возвращались. Содрав с себя черную зековскую куртку с нашивкой на груди, окровавленную рубаху, подстелил эти тряпки под спину. Через час с небольшим «ЗИЛ» остановился, хлопнула дверца, послышались неясные голоса, слов было не разобрать. Наконец, распахнулись дверцы фургона.

***

Барбер, зажмурившись от яркого дневного света, спрыгнул на дорогу. Перед ним стояли два мужика, одетые не по здешней моде. Сразу видно, столичные штучки. "Моя фамилия Елисеев, – тихо сказал тот, что пониже ростом. – Я родной брат хозяина страховой фирмы «Каменный мост». «Очень приятно, – пробормотал Барбер и, поплевав на тряпицу, что нашел в кармане, вытер с губы запекшуюся кровь. – Будем знакомы: Виктор Барбер». «Почему ты весь в крови?» – Елисеев часто заморгал глазами. «Потому что я чуть было не подох в этом поганом шкафу, чуть не задохнулся, – Барбер бросил тряпку под ноги. – Эта сука, – он показал пальцем на Дикуна, стоящего возле кабины „ЗИЛа“, – эта сука не просверлила в шкафу ни одной дырки».

Вид Барбера, сжавшего кулаки, перепачканного грязью и кровью, был настолько страшен, что мастер производственного обучения попятился спиной к обочине. Дикун хотел многое сказать в свое оправданье, связные убедительные мысли посетили его бедовую голову. Да, он перестраховался с этими дырками. Обещал сделать, но слова не сдержал. Думал, как-нибудь Барбер выберется из шкафа. Да, человек чуть копыта не отбросил по его вине. Но ведь «чуть» не считается. Если бы те дырки заметили при осмотре фургона на КПП, побег мог закончиться еще и не начавшись. А Дикун… Что бы случилось с ним? Позднее, когда «ЗИЛ» выехал из поселка при зоне, можно было остановиться и выпустить Барбера из «пенала», но тогда Дикун, уже натерпевшийся страху, забыл обо всем на свете. Память словно кирпичом отшибло.

Мастер уже открыл рот, чтобы выдать целую речь в свое оправдание, но увидел занесенный кулак, не смог уйти от удара. И понял, что его словам грош цена. Дикун хотел отмахнуться, но не успел. Барбер наотмашь ударил с левой, ребром ладони по переносице. Дикун, ослепленный дикой болью, почувствовал, что в носу что-то хрустнуло, переломилось. На дорожную пыль брызнула кровь. И тут же кулак Барбера врезался в шею, а другой кулак в солнечное сплетение. Дикун согнулся пополам и получил коленом в нижнюю челюсть. Он успел подумать, что обещанных денег ему не видать, как своих ушей. Барбер ударил локтем в шею. В глазах мастера заплясали искры. Он опустился на колени, Дикун не ждал пощады или сострадания. Казалось, Барбер на глазах честной компании забьет его до смерти. Медленно и больно.

Водитель Карен Мурзаян, не вылезая из кабины, равнодушно наблюдал за происходящим. Свои деньги он получил вперед, а судьба Дикуна волновала не больше, чем судьба помойной мухи, бившейся в лобовое стекло. Открутят мастеру голову и схоронят бренные останки в лесу или просто от души набьют морду, какая разница… Сверху из кабины было видно, как Дикун корчится в пыли, пытаясь встать, и получает увесистые удары ногами под ребра, в живот, в пах.

«Хватит, – заорал Елисеев, но не сделал ничего, чтобы остановить жестокое избиение. – Ты убьешь его». Мальгин рванулся вперед, повис на спине Барбера, заломил за спину руку и стал оттаскивать его от мастера производственного обучения. Но напоследок Барбер все же изловчился и пнул Дикуна носком ботинка в голову, жестким рантом рассек кожу чуть выше уха. Дикун повалился на грудь поперек грунтовой дороги и пролежал так минут пять. Мальгин осуждающе покачал головой, достал из багажника «Жигулей» пакет с цивильной одеждой для Барбера и канистру с водой. Он лил воду, а Барбер отойдя в сторонку, растирал себя мылом и смывал серую пену с груди и спины.

Дикун, придя в себя, на карачках отполз к обочине, сел, свесив ноги в канаву. Казалось, он оглох на одно ухо, передние зубы шатались и готовы были вывалиться изо рта. В глазах стояли слезы, в голове шумело, но мастер помнил о деньгах. Он видел, как Барбер, переодевшись в джинсы и куртку, залез на заднее сидение синих «Жигулей». Дикун, пошатываясь, поднялся на ноги, сделал пару неуверенных шагов к машине. «Деньги, – крикнул он и не услышал своего голоса. – Вы должны мне двенадцать с половиной тысяч». Елисеев, уже открывший дверцу, что-то прокричал в ответ, но мастер не услышал его слов, из уха сочилась кровь, а шум в голове сделался невыносимым. Елисеев подошел к мастеру вплотную и проорал: «Хрен тебе на рыло. А теперь пошел к такой матери». Сел в машину, «Жигули» сорвались с места и исчезли в облаке дорожной пыли. «ЗИЛ» тоже тронулся вслед за «пятеркой». Дикун видел через лобовое стекло физиономию Карена Мурзаяна, расплывшуюся в улыбке.

Мастер остался один на пустынной дороге, по которой за сутки проезжали две-три машины. Он сел на прежнее место у обочины, обхватил голову руками и, вытирая кровавые сопли, застонал от бессильной злобы. Он понимал, что никогда больше не увидит персонажей этой истории. На зону с попутной машиной добрался ближе к ночи. С тяжелым сердцем отправился к заместителю начальника колонии по режиму, который вечно засиживался в своем кабинете дотемна. По версии Дикуна, водитель «ЗИЛа» Мурзаян вступил в преступный сговор с заключенным Барбером, который незамеченным выбрался с зоны, спрятавшись в фургоне за мебелью и поддонами из-под хлеба. Они избили мастера на пустой проселочной дороге и смылись в неизвестном направлении на хлебном фургоне.

«Посмотрите, что эти сволочи со мной сделали, – повторял Дикун, решив про себя, что ссадины и синяки убедят начальство: лично он к побегу не причастен. – Чуть до смерти не забили. Одно слов – зверье, отморозки. Им человека убить, как, как… Не расстреливать таких надо, а вешать на площади в базарный день». «Подожди ты, балабол, – кум, недобро прищурившись, глянул на мастера. – Следствие разберется, отморозков вешать на площади или еще кого». «Вы мне не верите? – Дикун пустил слезу. – В медсанчасти сказали, что у меня три ребра сломаны, двух зубов как не было. Живого места на теле не осталось. И вы мне не верите?» «Я никому не верю, у меня работа такая», – отрезал кум. Дикун упал на стул и заплакал от жалости к самому себе и навсегда потерянным деньгам.

К утру на ноги были поставлены все бурятские милиционеры, поиски пропавшего зека и водителя «ЗИЛа» длились без малого месяц, но не дали никаких результатов. Дикун взял больничный. Валяясь на кровати, горевал две недели кряду, отходил от побоев. Зализав раны, оправившись от панического животного страха разоблачения, утешил себя тем, что неплохо наварил на этом деле. Как-никак тринадцать с половиной тысяч долларов, спрятанные в кубышку, – по здешним меркам это целое состояние. А сломанные ребра и левое ухо, на которое мастер стал хуже слышать, – это мелочи жизни.

…Во второй половине дня, не доехав до Иркутска, трех десятков километров, Мальгин остановил «пятерку» в том месте, на которое указал Елисеев. Тут в сосновых посадках стоял «Москвич». Спутники сменили машину. Мальгин сунул в бензобак «пятерки» промасленную тряпку и поджег ее. Через несколько секунд тачка взорвалась, «Москвич» продолжил путь.

Елисеев, неожиданно впавший в состояние депрессии, сидел сзади рядом с Барбером и шепотом молился. Ему казалось, что менты непременно остановят машину, они проверяют весь транспорт, въезжающий в город, потому что уже получили информацию о побеге заключенного из колонии. «Надо было заплатить этому сукину сыну Дикуну, – бормотал Елисеев. – Тогда бы он не слишком спешил обратно в колонию со своим сообщением. Зря мы так». «Мы все сделали правильно, – процедил Барбер. – Навешали ему фонарей и бросили на дороге. До зоны он доберется затемно. Это если повезет с попуткой. В натуре, Дикун и штукаря не заработал».

Пост ДПС на въезде в город проехали спокойно, «Москвич» оставили на стоянке у Дворца культуры вагоноремонтного завода. До съемной квартиры добрались общественным транспортом. Теперь нужно было спокойно отсидеться, не привлекая внимания соседей, лишний раз не высовывая носа на улицу, затворниками прожить в квартире месяц. За это время волосы Барбера отрастут, побег начнет стираться из памяти ментов, его вытеснят другие события, более значительные, важные. Скажем, республиканское совещание руководящего состава МВД.

На квартире было все необходимое, чтобы избавить ее жителей от скуки: телек, книги, сигареты, даже игровая приставка. Но из развлечений Елисеев и Барбер выбрали карты. Целыми днями они дулись в секу и буру, делая копеечные ставки, что не помешало Елисееву к концу июня продуть пять тысяч зеленых. «У меня с собой только казенные деньги, – нахмурился Елисеев, когда Барбер, перед самым отъездом из города напомнил о долге. – Рассчитаюсь с тобой, когда ты вернешь все, что украл у нас». В первых числах июля, путая следы, самолетом долетели до Новосибирска и снова залегли на дно, осев в частном доме на окраине города.

«Все, кончился мой срок», – сказал Барбер. Он окончательно поверил, что теперь менты его не достанут.

Глава пятая

Первую половину дня Мальгин и Плотников не вылезали из рабочего кабинета, устроенного в мансарде. Для начала повозились с портретом Барбера, составленного со слов Оли Антоновой. Зарисовки Мальгина сканировали, вывели изображение на компьютерный монитор, отформатировали и наложили рисунки один на другой. Затем сканировали фотографию Барбера, сделанную уже после побега. Поделив экран на две части, расположили рядом рисунок и фотографию.

– Есть вещи, которые пластический хирург не может изменить, – сказал Плотников. – Например, кости черепа, нижняя и верхняя челюсти, форма скул. То есть в принципе сделать можно, но на всю эту канитель уйдут многие месяцы лечения, пациенты предстоит пережить несколько операций, исход которых сомнителен. Да и денег потребуется вагон. Барбер такой задачи перед врачом не ставил.

– Точно, не ставил. Они посоветовались и решили ограничиться изменением формы носа, бровей, разреза глаз, – сказал Мальгин. – Как видишь, прежде у Барбера был нос с горбинкой, пухлые чувственные губы, форма глаз – миндалевидная, цвет карий. Хирург слегка «облегчил» подбородок. Губы сделал тоньше, нос прямым, коротким. Брови опустил, изменив их форму, теперь они немного вразлет. Поэтому выражение лица Барбера слегка удивленное. В клинике провели несколько сеансов лазерной терапии, чтобы избавиться от шрамов. Затем на лицо, шею и кисти рук наложили омолаживающие маски, чтобы наш клиент выглядел едва ли не юношей.

– Хорошо, – кивнул Плотников и внес изменение в рисунок.

– Наконец волосы, – добавил Мальгин. – У него вьющиеся каштановые волосы. До ареста Барбер носил пышную шевелюру. После операции подстригся коротко и наверняка перекрасил свои кудри. Наиболее вероятный цвет – русый. Рыжий и светлый блондин отпадает. Слишком приметно. Брюнет – это близко к шатену. Остается русый. Распространенный, неброский… И еще цветные контактные линзы. Теперь у него не карие, а серо-голубые глаза.

– Согласен, – кивнул Плотников и внес в портрет новые изменения. – Теперь, мне кажется, мы получим нечто близкое к оригиналу.

Плотник свел на экране фотографию Барбера и рисунок, убрал все лишнее, морщины, косой шрам над левым глазом, чуть поправил шевелюру. Провозившись около часа, щелкнул кнопкой «мыши» и сказал:

– Готово.

Через несколько секунд из принтера стали выскакивать листки с напечатанной на них новой физиономией Барбера. Мальгин сложил распечатки в портфель.

– Теперь надо «пробить» по компьютеру тот расстрелянный джип «Блейзер», – сказал Плотников. – У меня есть доступ в базу данных ФСБ. Один генерал, не хочу называть имен, разрешил мне пользоваться для входа в систему своим паролем. Разумеется, доступа к совершенно секретной информации у меня нет. Но выяснить всякие пустяки, например, кто владеет машиной, это запросто. Возможно, сейчас мы узнаем имя и адрес человека, организовавшего охоту за тобой. Сейчас…

Мальгин назвал номер «Блейзера». Плотников, склонившись над клавиатурой, азартно забарабанил пальцами по клавишам. Через четверть часа поиски владельца джипа подошли к концу. Лицо Плотникова вытянулось от досады.

По документам машина принадлежала некоей Пелагее Андреевне Крюковой, вдове, уроженке и жительницы поселка Володарского Домодедовского района Подмосковья. Старухе семьдесят два года от роду, она плохо видит, хромает на одну ногу. Водительских прав, разумеется, не получала. Единственный сын сорокапятилетний Сергей Крюков, инвалид второй группы, живет и работает диспетчером автоколонны за тысячи верст от матери, в Барнауле. Внуков, других близких родственников Крюкова не имеет. Год назад старуха оформлена доверенность с правом продажи транспортного средства на некоего Сидорчука. Самое интересное, что этот Сидорчук, по профессии рабочий путеец, погиб в результате несчастного случая. Попал под скорый поезд. Так что, установить по базе данных, кто реально катался на «Блейзере» не представляется возможным.

Плотников выключил компьютер.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросил он.

– Исправить свои ошибки. Последние месяцы моей жизни – это сплошная лажа. В моей программе три пункта. Первое – найти Барбера. Если я сделаю это, пойду с повинной в милицию. «Каменный мост» наймет мне хорошего адвоката, а не какого-нибудь пьяницу вроде Гриши Левина. В этом случае я получу минимальный срок. А если адвокат окажется не просто хорошим, но и немного везучим, смогу рассчитывать на условный срок. Второе – надо найти деньги. В этом случае у меня будет пять адвокатов. И все знаменитости. Третье – следует понять, кто за мной охотится. И сделать все, чтобы эта охота, наконец, закончилась. Иначе я не смогу выполнить первые две задумки.

– Кто же тебя преследует?

– У меня есть версия, и я убежден почти на все сто, что она верная. Барбер и покойный Онуфриенко сидели в одной зоне под Иркутском. Идея побега пришла в голову Вити как минимум за полгода до того, как он выбрался из колонии. Долгий срок, полгода, а?

– Что ты имеешь в виду?

– Понимаешь, зона, в которой изо дня в день существуют, едят, спят, работают три тысячи рыл – это тесное сообщество, слишком тесное. Очень трудно сохранить в тайне самый ничтожный секрет. Даже день, когда к тебе приходит дачка с воли, заранее известен. Зэки знают все друг о друге. Любые бытовые мелочи из прошлой вольной жизни. О жене, о любовнице, родственниках… Вокруг полно сук, составляющих лагерный актив, которые стучат куму. Шестерок, которые обо всем докладывают смотрящему зоны.

– И все-таки я не понимаю.

– Барбер и Онуфриенко, срок, которого закончился раньше, обсуждали между собой все детали побега, до мелочей. Барбер рассказал о том, как ему удалось нагреть «Каменный мост». Они, разумеется, говорили и о деньгах, спрятанных на кладбище. Два миллиона долларов… Большинство зэков, тянувших срока там, под Иркутском, пошли на мокрые дела, в итоге не получив и малой толики тех денег. Короче, о планах Барбера, о его кладе узнали кто-то из авторитетных бандитов, чей срок был уже на исходе. А дальше ты знаешь: они пытали Онуфриенко в заброшенном гараже. Когда убедились, что тот не знает, где деньги, кончили его. Самого Барбера они найти пока не могут, потому что к нему не ведет никакой ниточки. Поэтому охотятся за мной.

– Но возможен и другой вариант, – сказал Плотников. – Дружки по зоне узнали о месте, где устроен тайник. Забрали бабки, заложили взрывное устройство, чтобы избавиться разом от всех свидетелей. Не получилось. И теперь эти парни выслеживают тебя. Потом дойдет очередь до Елисеева старшего, потому что он тоже в курсе многих дел. Пока Елисеев на допросах молчит, но может заговорить в любой момент. Значит, он потенциально опасный свидетель. Это моя версия.

– Что ж, вполне логично. Но версий много, а истина одна.

– Как ты собираешься найти Барбера? Ходить по вокзалам и кабакам, показывать его портрет на всех углах? Или расклеишь его изображение на фонарных столбах, а внизу укажешь номер своего контактного телефона. Нашедшему – премию, ящик водки. Звонков будет много.

– Я собрал на Барбера небольшое досье. Вот, посмотри, если интересно.

Мальгин вытащил из портфеля тощую пластиковую папку и, пока Плотников шуршал листками бумаги, перебирал фотографии, обрисовал свой план.

***

Барбер по всем прикидкам останется в городе до тех пор, пока не получит назад свои деньги, следовательно, он станет искать, точнее, уже ищет человека, который их прикарманил. Кто может помочь в поисках? Друзей у Барбера не осталось. Остается любовница из поселка Апрелевка. Екатерина Юрьевна Комкова не рассчитывала, что ее бывший дружок вдруг объявится, не отсидев до звонка. Зекам, мотающим срока по «мокрым» статьям, амнистии или условно-досрочное освобождение не светит. Поэтому Комкова не настроила себя на долгое ожидание, лучшие годы уходят, а ей как-никак надо устраивать личную жизнь. Барбер навестил Катерину еще в ту пору, когда Мальгин валялся на больничной койке. Возможно, старая любовь действительно не ржавеет, и Барбер провел в апрелевском гнездышке одну-две ночи, но на большее рассчитывать не мог.

Комкова за словом в карман не лезет. Она выложила бывшему любовнику все, что думает. А думает она следующее: какая уж там личная жизнь, какое семейное счастье с белым зэком. Сплошные неприятности и убыток. Когда Мальгин навестил женщину и рассказал ей о посылке, оставленной в ночном клубе, она связалась с Барбером по телефону или по пейджеру, передала информацию. А затем съездила в клуб и забрала альбом, потому что Барбер просил об этом, сам он не рискнул появляться в «Зеленом такси». Через пару дней Екатерина вместе с каким-то мужчиной укатила в Ялту. Мальгин узнал об этом, когда позвонил по ее домашнему телефону. Комкова оставила ключи своей пожилой соседке тете Паше, чтобы та поливала цветы. Вот с этой соседкой Мальгин и разговаривал. Тетя Паша по простоте душевной доложила, что за молодухой приехал ее постоянный ухажер, представительный, очень солидный мужчина лет пятидесяти, седой, плотного сложения. В темном костюме и блестящих ботинках. Судя по виду, – очень большой начальник, заведующий складом, а то и магазином, никак не ниже. Сам снес вниз чемоданы и сумки, и счастливая парочка отчалила. Ниточка оборвалась, выйти на Барбера через Комкову невозможно.

Однако кое-какие зацепки все же остались.

В Москве у Барбера есть знакомые, есть враги. Мальгин составил короткий список лиц, которым нужно наведаться в гости. Первыми в этом списке стоит некто Максим Штоппер по кличке Штопор, профессиональный карточный катала. Когда Барбера судили, картежник выступил главным свидетелем обвинения. Якобы Барбер со своими ныне покойными дружками ворвались к нему в квартиру, истязал его, избили рояльной струной, проткнул ногу гвоздем. Штоппер выложил деньги, все свои накопления, якобы нажитые непосильным трудом и кровавыми мозолями. Штопор утверждал на суде, что бандиты готовятся совершить террористический акт, который проплатила одна из этнических преступных группировок.

Ясно, что эту ахинею он нес по чьей-то указке, потому что ему хорошо заплатили. Барбер совершает террористический акт… Это сюжет для юмористического рассказа. Он может пырнуть человека ножом, пристрелить, обворовать, изнасиловать или повесить. Но терроризм не его профиль. Барбер слишком злопамятный человек, чтобы простить Штопперу оговор. Теперь, когда на руках у Мальгина более или менее реалистичный портрет Барбера, следует навестить каталу. Штоппер увидит портрет своего врага и это, возможно, спасет ему жизнь. Но услуга за услугу… Можно пообещать катале свою защиту или деньги в обмен на информацию. Этот черт много чего знает и надо заставить его открыть варежку и заговорить.

Вторым в списке Мальгина стоит некто Василий Полуйчик, в прошлом воровской положенец, содержатель катранов. Однако за последние годы он сумел подняться, женился на вдовой бабе, у которой денег, как грязи. Порвал отношения с братвой, с профессиональными каталами, влез в шкуру обеспеченного обывателя, не знающего проблем. В прежней воровской жизни Полуйчик был приятелем Барбера, даже как-то проходил с ним по одному уголовному делу о незаконном присвоении чужого имущества насильственным путем. Но то дело развалилось, потерпевший, видимо, до смерти запуганный сообщниками грабителей, забрал заявление из милиции. А Барбер и Полуйчик навсегда остались друзьями. Не исключено, что Барбер найдет или уже нашел новоявленного ресторатора, обратится к нему за помощью, за деньгами или новыми документами.

Надо показать Полуйчику портрет Барбера, встряхнуть его за шкирку и поговорить по душам, как на исповеди. Если вздумает врать, покрывать беглого преступника, ему же хуже будет. Но врать Полуйчику ни к чему. Если положить на одну чашу весов его теперешнее положение, банковские вклады, два ресторана, жену, похожую на свинью-копилку, доверху набитую деньгами, а на другую чашу бросить старого кента Барбера, нищего отпетого уголовника, объявленного во всероссийский розыск… Ну, что перевесит? Дружба дружбой, но корыстолюбивый и прагматичный Полуйчик, не задумываясь ни на минуту, сдаст дружка, как пустую посуду. Если же эти фишки не сыграют, в списке Мальгина есть еще несколько фамилий, бывших знакомых или врагов Барбера, на которых можно нажать. Но это позже. Следует начать именно со Штоппера и Полуйчика – это верные ставки.

– Мой план имеет изъяны, – закончил Мальгин. – Но пока ничего лучшего нет. А теперь нужно как-то решить проблему с ремонтом «девятки». Машина чужая, я обещал ее даже не поцарапать. Но, главное, на тачке с пулевыми пробоинами далеко не уедешь.

– Тогда вот что, – Плотников посмотрел на часы и встал со стула. – Я еще успею на своей машине сгонять на автомобильный рынок и купить новую дверцу багажника, запасное колесо и краску. Завтра в первой половине дня твоя «девятка» будет как новая.

– Честно говоря, не хочется злоупотреблять и все такое, но без тебя я как без рук.

– Ну, брось. Вспомни, сколько ты мне помогал. Кстати, где ты кантуешься в Москве?

– Где придется. Стараюсь дважды не ночевать в одном и том же месте. Последнюю ночь провел в общаге, где живут строители из Молдавии. Удобств по минимуму. Но если выстирать носки и заткнуть ими уши, выспаться можно.

– Представляю. Я дам один адресок. Поживешь временно у моего дядьки. Зовут его Иван Андреевич Сергуненков. Одинокий пожилой человек. Не то чтобы гостеприимный, скорее наоборот. К тому же патологический скряга и стяжатель. Ты только не вздумай ему денег давать. Я чиркну записку, и койка у окна в отдельной комнате тебе обеспечена.

– Ну, ты просто волшебник.

– Все, меня здесь нет, – Плотников подошел к порогу, открыл дверь, обернулся. – А ты пока отдыхай. Со вчерашнего зубровка осталась. И не высовывайся за калитку.

– Зубровка – это хорошо, но лучше я посплю, – Мальгин вспомнил прошедшую беспокойную ночь и сладко зевнул.

***

На работу Максим Елисеев прибыл, вопреки многолетней привычке, с опозданием в черстветь часа. Возможно, он встал ни с той ноги, возможно, напряжение последних дней достигло какой-то критической точки, но Елисеева раздражало все: оперативники, ночевавшие в его квартире, предметы обстановки, кислый творог, который он проглотил за завтраком, голубь, севший на подоконник… Сегодня Елисеев не стал вызывать персональную машину, потому что не хотелось видеть круглую лоснящуюся от самодовольства физиономию водителя Васи. Этот хрен вечно суется с тупыми вопросами, хочет знать, что и как, быть в курсе всех интриг и сплетен. Видимо, в душе он считает, что Елисеев ему ровня, чуть ли не близкий друг, поэтому обязан ежедневно докладываться о том, что происходит за стенами страховой фирмы. Давно пора гнать этого малого в шею, но последнее время у Елисеева столько важных забот, что о таких мелочах, как смена водителя персональной машины, он невольно забываешь.

Поймав такси возле дома, он устроился на заднем сидении, кресло рядом с водителем занял оперативник Игорь. Елисеев хмуро глядел в окно, он надеялся, что сегодня, в понедельник, оперов сменят другие милиционеры, не такие наглые и сволочные, как эти. Но надежды не сбылись. Ни свет, ни заря Николай Рыбаков потребовал у Елисеева ключи от входной двери офиса и от его кабинета, выпил чашку кофе и уехал.

Едва машина тронулась с места, Игорь обернулся назад.

– У меня такое предчувствие, что сегодня наш клиент обязательно позвонит, – сказал он. – Ну, интуиция или что-то вроде этого. А дальше все будет зависеть от тебя. Если снова станешь мучительно подбирать слова и блеять, как козел на выпасе, считай, нам хана. Дело провалено, и ты обосрался. А если вспомнишь то, чему я тебя учил, не облажаешься, все будет тип-топ. Мы его прихлопнем.

Минуту Елисеев, до боли сжав зубы, чувствуя тяжелые и частые удары сердца, слушал опера. И наконец взорвался ответной тирадой:

– Слушайте, Игорь, почему вы мне все время «тыкаете»? И на каком основании разговариваете со мной, как трамвайный хам? Такую манеру общения вы усвоили в привокзальной пивной или этому вас на службе учат? Я значительно старше вас и требую, чтобы…

– Заткнись, – рявкнул Игорь. – У жены требуй.

– Не заткнусь, – прокричал в ответ Елисеев, наливаясь краской. – И при чем тут моя жена? Водитель, остановите машину. Я никуда не поеду. Пропадите вы пропадом.

– Езжайте дальше, – Игорь похлопал водителя по спине и развернул перед ним красную книжечку. – Милиция.

Елисеев закрыл глаза и откинулся на спинку сидения. Игорь, которому невозможно было испортить настроение, стал болтать на отвлеченные темы с таксистом. В центре машина попала в пробку, долго выезжала из нее какими-то переулками и проходными дворами.

Елисеев вошел в свой кабинет, словно в тюремную камеру. Оказывается, здесь уже колдовал над телефонами какой-то новый технарь, усатый пожилой дядька с грустными глазами. Он, беспорядочно свалил с письменного стола на подоконники все деловые бумаги, чернильный прибор и канцелярские мелочи. Вклинился в телефонную линию, установил и подключил прослушивающую аппаратуру. Второй опер, Николай Борисович Рыбаков, восседал в кресле хозяина кабинета, как на троне, и давал ценные указания.

– Елисеев, садись вот на этот стул. Не стесняйся, здесь все свои, двигайся поближе. Вот так…

Первый звонок раздался через две минуты. Беспокоил один бизнесмен, заключивший год назад договор страхования на случай пожара, и теперь надумавший выговорить себе новые, более выгодные условия. Елисеев разговаривал минут пять, едва положил трубку, раздался новый звонок. На этот раз на проводе была Катя, любовница Максима Павловича.

– В выходные я не стала звонить, потому что боялась нарваться на твою грымзу, – сказала Катя. – Наверное, она безвылазно торчала дома?

– Да, торчала дома, – механически повторил Елисеев.

– И ты был дома?

– Был. То есть… Ну, да, был дома. С делами разбирался.

Он наблюдал, как опера надели наушники и стали, переглядываясь и перемигиваясь, внимательно слушать его личный разговор.

– Номер абонента, адрес квартиры определены, – шепотом сказал технарь из ГУВД. – По этому адресу проживает Екатерина Николаевна Пименова.

– Я вчера заезжала на квартиру, которую мышонок снимает для наших встреч, – сказала Катя. – Там был посторонний человек. Кровать заправлена не так, как я ее заправляю. Форточки нараспашку. В мусорном ведре корки хлеба, пустые банки из-под рыбных консервов. Я сначала испугалась.

– Чего тут пугаться? Я давал ключ одному нужному человеку. Ему негде было переночевать.

– А ты случайно не женщину туда приводил?

– Мои вкусы ты знаешь. Гастрономические в том числе. Я не кормлю женщин рыбными консервами с хлебом.

– Я убралась в квартире, а потом, как дура, сидела у окна. Ждала, вдруг ты приедешь или позвонишь, мой мышонок. Мне вдруг стало так грустно. Не знаю почему, без всякой причины я почувствовала себя такой одинокой. В душе какая-то пустота, как в космосе. Будто на свете не осталось ни одного родного человека. Мне стало жалко себя. Почему ты не позвонил, мышонок?

Игорь засмеялся в кулак, последняя фраза Кати показалась ему перлом остроумия. Николай Борисович, развалившись в кресле, криво усмехался и качал головой, мол, сколько живу, столько удивляюсь людям, такие экземпляры попадаются, хоть стой, хоть падай. Мышонок…

– Я же говорю, жена сидела сиднем дома.

Елисеев чувствовал румянец на щеках, снова начиная заводиться, его личные разговоры не предназначены для грязных ушей ментов. Порядочные люди сняли бы наушники, но этим отбросам интересны все подробности его интимной жизни. Впрочем, черт с ней с любовницей и ее мнимыми обидами. Плюнуть и растереть. Именно сегодня сюда должен позвонить один нужный человек, который, разумеется, не знает, что телефоны на ментовской прослушке. Если опера услышат их конфиденциальный разговор, совсем кислая история получится. А как предупредить знакомого?

– Мог бы воспользоваться сотовым, – обиделась Катя, своей репликой невольно подсказав Елисееву спасительное решение. – Выйти за сигаретами или в магазин. И позвонить.

– Извини, мне было не до этого. Не до звонков.

– Что ж, я чувствую, что тебе и сейчас не до этого. В смысле не до меня, – Катя, всхлипнув, положила трубку.

***

Елисеев поднялся со стула, прошел через кабинет к двери, за которой был устроен туалет и ванная комната, которой пользовался только он один. Заперевшись изнутри, полез в ведро, в котором уборщица держала половую тряпку, какую-то грязную сорочку. Он выдрал у сорочки рукава, бросил их в унитаз и спустил воду. Сполоснув руки, вышел из туалета.

– Черт, в унитаз засорился, вода не проходит. Пойду на второй этаж. Заодно уж заверну в бухгалтерию, надо отчет забрать. Минутное дело.

Елисеев посмотрел на лица оперов, опасаясь, что кто-нибудь вызовется составить ему компанию. Но добровольцев не нашлось. Он выскользнул за дверь кабинета, резво спустился вниз по лестнице на один этаж, распахнул дверь бухгалтерии и поманил пальцем молодого человека по фамилии Панченко. Когда тот вышел в коридор, Елисеев сунул в его ладонь несколько крупных купюр и выпалил скороговоркой:

– Мигом лети в ближний салон сотовой связи, купи мобильник. Одна нога здесь, другая там. Не забудь паспорт.

– У вас неприятности? – спросил Панченко. – Говорят в вашем кабинете безвылазно сидят милиционеры.

– Говорят, что кур доят, – веско ответил начальник. – Менты приятные, очень дружелюбные парни. Чуть не цветы мне дарят. Так что, все в порядке.

– Какую модель купить?

– Такую, чтобы работала. Сдачу оставь себе. Дуй.

Елисеев зашел в бухгалтерию, взял с ближнего стола первую попавшуюся пухлую папку и, зажав ее под мышкой, поднялся наверх. Он зашел в кабинет, устроился на диване и стал переворачивать пожелтевшие от времени страницы. В папке оказались никчемные бумаженции, которым место на свалке. Елисеев хмурил брови, делая вид, что без остатка поглощен увлекательным чтением. Телефон молчал. Опера, томившиеся от безделья, снова стали подкалывать хозяина кабинета.

– Слышь, мышонок, отчет интересный? – спросил Игорь. – Ты бы вслух почитал. Мы тоже хотим знать, чем дышит твоя богадельня.

– Нет, он не мышонок, он настоящий Казанова, – поправил Николай Борисович. – Один двух баб, как бы это сказать, – он пощелкал пальцами, подыскивая нужное слово. – Один двух баб покрывает. И, наверное, на третью силы остаются? Ведь остаются, колись, мышонок. Иначе не получишь сыра.

– А лично вы только одну женщину покрываете? – вяло огрызнулся Елисеев. – А со второй уже проблемы.

– Лезь под лавку и не вякай, – нахмурился Николай Борисович. – Это не твое собачье дело.

– А если мы жене скажем об этой Катеньке? – вставил вопрос Игорь. – Жена у тебя не ревнивая? Стерпит измену?

Елисеев сердито сверкнул глазами и промолчал. Опера, резвясь, задавали какие-то вопросы, посмеивались и хохмили. Максим Павлович не слушал эту брехню. Через сорок минут он, захлопнув папку, встал с дивана.

– На минуту спущусь в бухгалтерию, – сказал он и вышел. – Верну отчет.

Панченко ждал босса в коридоре, возле своей двери. Он шепотом сообщил код мобильного телефона, взял из рук начальника папку и исчез. Елисеев уединился в подсобке, темном чуланчике без окон, пропахшим хлоркой, здесь держали всякую мебельную рухлядь, которую жалко было снести на свалку. Он повернул замок, зажег свет и сделал пару важных деловых звонков.

Напоследок звякнул Катерине, извинился за резкие слова и понес любовную околесицу, которую принято нести в подобных случаях. Женское сердце быстро оттаяло. Катя сказала, что не держит обиды. А Елисеев ответил, что все его телефоны под милицейским колпаком, пусть Катя не беспокоит его в ближайшие дни. Он сам с ней свяжется, когда опера сделают свое дело и отмотаются. Елисеев стер память телефонной трубки, засунул ее в ящик колченогого стола. Выскочил из подсобки, выбежал на лестницу, полагая, что оперативники хватились его и теперь ищут по всему зданию с фонарями. Но он ошибся. Милиционеры сидели на тех же местах, телефоны молчали, сотрудник технического отдела читал газету.

– Мышонок ходил на прогулку? – спросил Игорь. – Интересная мышка не встретилась?

– Мышонок ходил помочиться, – весело ответил Елисеев, довольный собой. – Могу составить письменный отчет о проделанной работе.

– Не требуется.

Елисеев упал на диван и, вытянув ноги, потянулся. В кое-то веки раз ему удалось перехитрить ментов.

***

Дядька Плотникова по материнской линии оказался аккуратным сухоньким старичком, занимавшим темноватую трехкомнатную квартиру на Мещанке. Хозяин, пустив Мальгина в прихожую, зажег тусклую лампочку, долго читал и перечитывал записку, что передал племянник.

– М-да, просит вам койку выделить, – вздохнул Сергуненков, поправляя ворот застиранной до белизны бумазейной рубахи, давно потерявший свой первоначальный голубой цвет. – Койку… Будто у меня тут общежитие. Знаешь, сколько в Москве ухарей, желающих койку получить? Неводом не переловишь. Да еще в такой-то квартире. Койку ему… Ах…

С первых секунд знакомства Мальгин понял, что ему здесь не очень рады. Но быстро нашел отмычку к черствой душе старика. Поставив на пол портфель и дорожную сумку, вытащил бумажник и вложил с морщинистую ладонь хозяина несколько купюр.

– Задаток, – сказал Мальгин. – За чай или скромный ужин, разумеется, отдельная плата.

– Деньги? – старик сделал большие глаза.

– Они самые.

– Ни за что не возьму. Даже не проси. Хоть на колени становись, не возьму.

Сергуненков проворно засунул бумажки глубоко в карман штанов.

– Дима в записке пишет, чтобы не брал с вас ни копейки. Ни-ни. Даже думать забудьте. Не возьму. Ну, разве что на сохранение. Как бы на время.

– Так ведь никто не узнает. Только я, да вы.

Бескровные губы Сергуненкова тронула улыбка. Он взял постояльца за руку, провел в большую чистую комнату, где у окна стояла железная кровать. Был тут и бельевой шкаф, на стене коврик с лебедем, плывущим по волнам заколдованного пруда, старый черно-белый телевизор на ножках в углу, на полированной тумбочке большая ваза зеленого бутылочного стекла, в которой торчал букет искусственных цветов.

– Пользуйтесь, – дед развел руки по сторонам. – Живите себе в удовольствие. Я всегда гостям рад. И записку писать не стоило, только бумагу и чернила переводить. Просто на словах передали бы: так и так, Дима велел пустить. И точка. И заходи. И живи, сколько хочешь.

Старик вышел из комнаты, закрыл дверь и поспешил на кухню, прятать деньги в жестяной коробке с крупой. Он решил, что в Сбербанк сходит завтра.

Мальгин достал мобильный телефон, набрал домашний номер Штоппера. Когда трубку сняла женщина, на просьбу Мальгина позвать к телефону супруга, она забулькала, всхлипнула и треснутым голосом сообщила, что Максима нет в живых. В субботу неизвестные бандиты убили его прямо на дачном участке.

– А кто спрашивает?

Мальгин назвался вымышленным именем, выразил соболезнования и дал отбой. Минуту он сидел неподвижно, переваривая неприятное известие. Затем набрал домашний номер Полуйчика, но никто не снял трубку. Тогда позвонил в ресторан «Серебряный аист». После долгих расспросов секретарь Полуйчика соединила с шефом.

– Я сотрудник службы безопасности страховой фирмы «Каменный мост», – представился Мальгин. – У меня для вас важное сообщение.

– Валяйте, говорите, – безразличным голосом ответил ресторатор.

– Это не для телефона. Речь идет о неком Викторе Барбере. Думаю, моя информация окажется вам полезна. То есть очень полезна.

Полуйчик закашлялся, голос его сделался напряженным.

– Это действительно что-то важное? Или очередная лажа?

– Информация очень важная. Иначе не стал бы вас беспокоить.

– Сколько с меня причитается? Сколько она стоит?

– Сочтемся.

– Понимаете, у меня юбилей, я весь в делах. Но несколько минут как-нибудь выкрою. Приходите завтра к девяти в «Аист». Назовете фамилию в дверях, вас пропустят бесплатно. Подарка можете не приносить.

– Может перенесем разговор на следующий день?

– Нет. Послезавтра утром я улетаю в Турцию. И не знаю, когда вернусь. Последняя возможность поговорить – завтрашний вечер.

– Идет, – кивнул Мальгин. – Я буду ровно в девять.

Мальгин положил трубку в карман, повесил пиджак на спинку стула и повалился спиной на кровать. Окно выходило во двор, через открытую форточку доносились детские голоса и собачий лай. Мальгин лежал, подложив ладони под голову, и ни о чем не думал. Скрипнули петли, в дверном проеме показалась сухонькое личико Сергуненкова.

– Чаю не желаете? – спросил старик елейным голосом. – Или легкий ужин?

– Ничего не имею против, – ответил Мальгин.

Глава шестая

Вечер был ясным и теплым, на улице еще не зажглись фонари, когда Виктор Барбер переступил порог ресторана «Серебряный аист». Он остановился перед аркой металлодетектора, снял очки с полупрозрачными затемненными стеклами, чтобы громилы, осуществляющие фейс-контроль, могли всмотреться в его лицо, увидеть глаза. Один из охранников одобрительно кивнул головой, мол, все в порядке. Барбер вытащил из кармана связку ключей, положил их на столик, рядом поставил объемистый кожаный портфель, расстегнул замок. Вышибала, досматривающий вещи гостей, наклонился к портфелю и удивленно хмыкнул.

Три двухсотграммовые банки кофе, квадрат, вырезанный из сантиметрового пластика размером сорок на сорок, тюбик крема для кожи, небольшое махровое полотенце, очки для подводного плавания, три аптечных пузырька с какой-то жидкостью и тонкая папка с деловыми бумагами. Странный набор вещей. Люди, посещающие ночные рестораны, не носят с собой банки кофе и очки для подводного плавания.

Барбер перехватил взгляд охранника, доброжелательно улыбнулся.

– Ночью уезжаю за город, – сказал он. – Пока погода хорошая, надо ловить момент.

– Милости просим. Оставьте портфель в гардеробе.

– Нет, я возьму его с собой, – Барбар поправил узел галстука.

– Еще не было случая, чтобы у нас пропадали вещи.

– Не имею права оставлять портфель, уважаемый, – сурово покачал головой Барбер. – Здесь документы государственной важности.

Охранник пожал плечами: вольному волю. Он действовал по инструкции, а там и слова нет о том, что человек, хранящий в своем портфеле банки кофе и аптечные склянки, не имеет права пройти в зал. Барбер миновал арку металлодетектора, сгреб со столика ключи, застегнул замок портфеля и, остановившись возле кассы, заплатил за вход, получив от кассира красные игральные фишки похожие на пуговицы.

Метрдотель хотел усадить посетителя, по виду одинокого прилично одетого бизнесмена, искавшего приключений, за столик возле эстрады, где, разогревая публику, бренчал на фортепьяно пианист в розовом костюме и рубашке с белыми рюшками. На этом бойком месте ненавязчиво предлагали свою компанию местные девочки, которых дважды в неделю проверял гинеколог, но Барбер выбрал дальний столик у занавешенного окна. Верхний свет в зале потушили, на столиках зажглись светильники в оранжевых матерчатых колпаках. Барбер сдал игральные фишки официанту и, сделав заказ, стал осматривать зал. Несмотря на будничный день, посетителей набилось довольно много.

У противоположной стены за длинным столом, заставленным закусками и цветами, устроилась веселая компания. Человек тридцать мужчин и женщин чествовали хозяина заведения Васю Полуйчика, отмечавшего свой юбилей. Гости собрались недавно, поэтому за столиком еще царило общее оживление и неразбериха. Коробки с подарками официанты относили в специальную комнату, запиравшуюся на ключ. Счастливая супруга именинника Галина Чинцова, не присев ни на минуту, снова между гостями, давала команды официантам. Она носилась в комнату, где лежали подарки, бежала обратно к столу, наступая на подол своего длинного, осыпанного серебряными звездочками платья, и, казалась, вот-вот должна была грохнуться на ковер. Тамада, высокий мужик восточного типа, толкнув тост, присаживался на стул, но тут же подскакивал, озаренный новой идеей, начинал что-то азартно говорить, словно поставил перед собой задачу споить всех гостей засветло, в течение первого же часа посиделок.

Сам виновник торжества казался грустным и отрешенным, он улыбался через силу, невпопад кивал головой, часто поглядывал на наручные часы, словно ждал кого-то. Вливая в пасть очередную рюмку, по рассеянности забывал закусить и все больше мрачнел. Его взгляд останавливался на лицах гостей, на пару секунд задержался на Барбере и снова стал блуждать по сторонам. Мордастый охранник, сидевший не за общим столом, а за спиной хозяина, изредка наклоняясь вперед, что-то шептал ему в ухо. Скорее всего, уговаривал много не пить. Время тянулось медленно. Теперь Барбер, изучив обстановку, лишь изредка посматривал в сторону Полуйчика. Неторопливо расправлялся с закуской, он сосредоточил внимание на эстраде, где появилась худая девица в полупрозрачном платье на бретельках. Она запела тонким, как милицейская сирена, голосом о своей чистой неразделенной любви, которую теперь некуда девать, хоть на помойку выбрасывай. Страсти кипели в девице, как варево в котелке туриста. Грудь высоко поднималась, на бледном лице проступили пятна нездорового чахоточного румянца.

Барбер думал о том, что сегодня играет ва-банк. Задуманную операцию рискованной не назовешь, она просто сумасшедшая. Именно поэтому должна кончится его победой. Впрочем, и другого случая свести счеты с Полуйчиком может не представиться. О том, чтобы замочить его подъезде, в лифте, при входе в ресторан, а затем, каким-то чудом оставшись в живых, незамеченным смыться… Об этом можно лишь помечтать на досуге. Кругом камеры слежения, мордовороты с пушками, а у Барбера нет даже помощников, поэтому шансы его ничтожны. Не годится вариант с использованием снайперской винтовки. Выстрел с большого расстояния – это сомнительно. Барбер не промахнется с двадцати метров. Но снайперский выстрел, один выстрел – одно попадание, это не для него.

Еще глупее, еще наивнее вступать в переговоры с Полуйчиком, требуя вернуть украденные миллионы, хотя бы половину этой суммы, хотя бы четверть… Во-первых Барбер не из тех людей, кому болтовня заменяет реальные действия. Во-вторых, торгуясь с Полуйчиком, нельзя надеяться ни на какие уступки. Легко представить, что произойдет дальше, когда Барбер заявит права на свои бабки. Ресторатор забьет стрелку, на которую приедут его люди, чтобы изрешетить Барбера из автоматов, затем труп бросят в придорожную канаву, обольют бензином и сожгут, как полено. Или пропустят тело через промышленную мельницу, которая превращает кости в муку. Переговоры о возврате денег кончатся только его унижением и кровью. И потом, деньги деньгами, но кто вернет друзей, расстрелянных по наводке Полуйчика в талдомском доме? Кто возвратит годы, что пропали в СИЗО, в пересыльных тюрьмах, на зоне под Иркутском? Каким аршином измерить эти потери?

***

Глотнув минералки, он подхватил портфель, через весь зал прошел в холл, свернул в мужской туалет. Встав перед зеркалом, дождался, когда уйдет единственный посетитель, какой-то старикан, вырядившийся, как молодой петушок. Открыл дверцу средней кабинки, залез на стульчак и, подняв руки, дотронулся до вентиляционной решетки, приоткрыл нее, дернул влево и снял с петель. Барбер спрыгнул на пол, поставил решетку к стене, установил портфель на крышке унитаза. В туалете было прохладно, но Барбер чувствовал, что стало жарко и душно. Сняв пиджак, повесил его на крючок, привинченный к перегородке. Одну за другой он доставал большие банки кофе, снимал крышки, ставил банки на пол.

В двух банках содержалась химическая смесь, которая при возгорании выделяет дым темно серого, почти черного цвета, по густоте и едкости не сравнимый с дымом, который дают стандартные армейские шашки. В богатых крестьянских хозяйствах эту штуку используют для спасения урожая при поздних заморозках. В третьей банке, пересыпанные питьевой содой и щедро политой керосином, стояли три стограммовых флакончика со сжиженным слезоточивым газом в фабричной упаковке. Барбер вытер ладонью горячую испарину, он почувствовал, как в воздухе поплыл керосинный дух. Достал из брючного кармана аптечную склянку, наполненную черным порохом, вытащил затычку, равномерно тонким слоем рассыпал порох поверх содержимого банок. Бросил пустую склянку в унитаз и спустил воду.

И неожиданно замер, прислушался.

Хлопнула дверь, по керамическим плиткам простучали каблуки. Посетитель туалета выбрал соседнюю кабинку. Барбер, замерев, стоял, слушая, как в двух шагах от него мочится незнакомец. Человеку может не понравиться запах керосина. Чего доброго, бдительный гражданин сообщит о своем открытии одному из охранников кабака. Тогда пиши пропало. А если в соседней кабинке справляет нужду не посетитель, а кто-то из мордоворотов Полуйчика? Барбер расстегнул пуговицу на левой манжете рубашки, закатал рукав. Здесь, прикрепленный к предплечью двумя резинками был спрятан нож из прозрачного плексигласа. Рукоятка обмотана лейкопластырем на матерчатой основе, на ее поверхности не остаются отпечатки пальцев. Широкий обоюдоострый клинок шириной в четыре сантиметра заточен так, что войдет в человеческую плоть, как в масло. Сняв резиночки, Барбер сжал рукоятку ножа пальцами. Если человек подергает дверцу его кабинки, жить ему останется несколько секунд.

Барбер сглотнул слюну. Посетитель медленно застегнул брюки, подошел к зеркалу. Походка нетвердая. Видимо, он уже успел основательно набраться. Из крана полилась вода. Барбер прислушивался и ждал. Человек потоптался возле рукомойника, внимательно посмотрев в зеркало, сказал своему отражению.

– Какая же она все-таки сука. Неблагодарная корыстная тварь.

Сделав это неожиданное заявление, резко повернулся и вышел в холл, хлопнув дверью. Барбер перевел дух. Опустил нож во внутренний карман пиджака, висящего на крючке. Затем достал из портфеля аптечные пузырьки по десять миллилитров каждый, прочитал слова, напечатанные на наклейках: «раствор эвкалипта спиртовой». Разумеется, в пузырьках не раствор эвкалипта, в них концентрат серной кислоты. Узкие горлышки заткнуты натуральной пробкой, которая в данном случае используется, как замедлитель. Где-то через двадцать пять минут кислота полностью съест пробку и выльется на порох, который мгновенно воспламенится. Теплоты, выделенной горящим порохом, будет достаточно, чтобы химическая смесь, заполняющая две банки, начала тлеть, выделяя едкий темный дым, которого будет так много, что к ресторану съедутся три десятка пожарных расчетов, не меньше.

Третья банка просто загорится, сода, залитая керосином, быстро нагреется, один за другим лопнут емкости со слезоточивым газом. Барбер боком положил аптечные пузырьки на порох, рассыпанный поверх содержимого банок. Затем залез на унитаз. Сейчас он больше всего боялся, что в туалет заглянет новый посетитель, тогда жди неприятностей. Осторожно одну за другой Барбер поставил банки в вентиляционную шахту. Спрыгнул на пол. Он действовал быстро, не теряя ни единой секунды, потому что продумал и отрепетировал последовательность движений. Вытащив из портфеля пластиковые квадраты, вырезанные под размер вентиляционного короба, и распорки на пружинах, снова забрался на унитаз, установил заглушку, поставил распорку. Когда лопнут баллончики с газом, заглушки не должны сдвинуться с места. Он установил вторую страховочную заглушку, закрепил ее распоркой. Затем поставил на место вентиляционную решетку.

Все, дело сделано.

***

Барбер вышел из кабинки, встал возле рукомойника вымыл руки и лицо. Оторвал клок бумажного полотенца, протер им портфель. Затем выдавил из тюбика крем, размазал его по рукам и лицу, тщательно втер в кожу, в ушные раковины и нос. Фракции слезоточивого газа, осевшие на коже, взывают зуд и жжение. Крем избавит Барбара от лишних мучений. Он смочил водой махровое полотенце, бросил его на дно портфеля. Посмотрел на себя в зеркало, поправил узел галстука, надел пиджак.

Через минуту он вышел из туалета, вернулся к столику и выпил два бокала минеральной воды. За время его отсутствия в зале ничего не изменилось. Неутомимый тамада выдавал тосты за здоровье и благополучие юбиляра, девушка на эстраде пела песню о пожарнике, который не выполняет свои служебные обязанности, ничего не толком тушит, наоборот, только сильнее разжигает пожар страсти в душе своей любимой. Хорошая песня…

Барбер скосил взгляд на часы. Ровно восемь вечера. Через четверть часа начнется. Дым, смешанный со слезоточивым газом, не сможет выходить на улицу, помешают заглушки. Вентиляторы установлены на кухне и в коробах перед служебными помещениями. Туда дым не попадет. Через многочисленные решетки, устроенные под потолком ресторанного зала и небольшого казино через стену от него, дым повалит именно в эти помещение. И заполнит их за считанные секунды, так быстро, что никто не сумеет сообразить, что же случилось на самом деле. При поражении человека слезоточивым газом возникает сильный кашель, сопли льются из носа рекой, кожу покалывают тонкие иголки, а глаза вылезают из орбит. Но, главное, пострадавший теряет ориентировку в пространстве и времени. Так что, Полуйчик вряд ли дождется помощи ресторанных вышибал.

Еще вчера Барбер раздумывал, не применить ли вместо слезоточивого перечный или рвотный газ. Один вдох, и желудок выворачивается наизнанку, а пища вылетает из человека, как из пушки. В этом случае Полуйчик стал бы совсем легкой добычей. А его охрана корчилась на полу в судорогах. Но где гарантия, что сам не глотнешь этого дерьма? Влажное полотенце, прижатое к носу и рту, может не спасти. Так, пожалуй, утонешь в собственной блевотине.

Барбер положил в рот кружок копченой колбасы, посмотрел на часы: восемь с четвертью. Сейчас. Еще немного терпения. Он расстегнул пиджак, засунул руку во внутренний карман, работая пальцами, спрятал нож под расстегнутым рукавом сорочки. Затем поставил на колени портфель и стал рыться в нем, будто что-то искал.

***

Мальгин подъехал к ресторану «Серебряный аист» в восемь тридцать, оставив машину на противоположной стороне улицы, остановился, стараясь понять, что тут происходит. С высокого крыльца ресторана вниз сбегали люди, в дверях, из которых валил дым, образовалась давка. Те, кто успел выскочить на улицу, садились на асфальт, терли глаза и носы кулаками, кашляли взахлеб.

Можно разглядеть, что внутреннее помещение продолжает наполняться густым дымом, но пламени не видно, значит, пожар в ресторане начался совсем недавно, не более пяти минут назад. Видимо, пожар возник на кухне, затем загорелся пластик подвесных потолков или искусственная ткань, которой облицованы стены. Именно поэтому дым такой удушливый и темный. Занавешенные окна светились электрическим светом. Охрана заведения, действуя согласно инструкции, задыхалась от кашля, но не покидала постов возле двери, вышибалы что-то выкрикивали, стараясь, чтобы посетители, миную арку металлоискателя, не затоптали друг друга. Тем самым создавали еще большую толчею, неразбериху и панику.

Никто не догадался распахнуть вторую створку двери. Женщины кричали истошными голосами, кашляли и снова принимались кричать. Мужчины выбирались из толпы со злыми чумазыми лицами, расталкивая плечами всех, то попадался на пути. Проезжавшие мимо машины притормаживали, кто-то из водителей, вооружившись сотовыми телефонами, набирали номера Центроспаса и пожарной охраны. Через минуту движение остановилось, на проезжей части, забитой автомобилями, и тротуарах с обеих сторон улицы собирались пострадавшие из ресторана и случайные зеваки. Мальгин поднял крышку багажника, нашел какую-то несвежую тряпку, пропахшую бензином, открутил колпачок бутылки с дистиллированной водой, щедро полил ткань жидкостью. Другой рукой схватил монтировку и перебежал улицу. Уворачиваясь от людей, выбегавших из «Аиста», взлетел на крыльцо. Дернул на себя вторую дверь, но она не поддалась, он попытался опустить запорное устройство, похожее на огромный гнутый шпингалет, но его заклинило.

– Осторожно, в сторону, – закричал Мальгин во все горло, но этого крика никто не услышал.

Охранники сдерживали натиск толпы. Голосили женщины, мужчины работали локтями, продираясь к выходу. Мальгин с силой врезал монтировкой по стеклу двери, стекло пошло трещинами. Он ударил ногой, сверху посыпались крупные осколки. Еще пару минут он возился с острыми стекляшками, застрявшими между резиновым уплотнителем и дверью. Порезал ладони, но не обратил внимания на этот пустяк. Какой-то грузный мужчина сбил его с ног, больно наступил каблуком на порезанные пальцы, не заметив этого, помчался дальше, как бешеный носорог. Мальгина еще дважды сбивали, но он находил силы подняться. Наконец проход сделался шире, людской поток хлынул через вторую дверь.

Бросив монтировку, Мальгин попытался пробиться внутрь помещения, но его оттеснили, отерли плечами. Новая попытка ни к чему не привела, удалось лишь кое-как, потеряв все пуговицы пиджака, протиснуться в предбанник. Тут же в горле запершило, а на глазах выступили слезы. Мальгин прижал к лицу влажную тряпку. Здоровый мужик из охраны, плохо соображавший, что происходит и где он находится, забившись в угол, стоял у стены, согнувшись и зажав ладонями глаза. Мальгин потряс его за плечо.

– Полуйчик в зале? – прокричал он.

– Я только что вызвал пожарных, – крикнул в ответ охранник, даже не понимая, с кем он разговаривает. – Уже вызвал. Они едут. Возможно, уже едут.

– Где хозяин? – еще громче прокричал Мальгин.

Вместо ответа охранник опустился на колени, плотнее прижал к лицу ладони. Мальгин сделал несколько шагов вперед и понял, что через арку металлоискателя ему не продраться. Люди, сдавливая друг друга, с усилием сохраняя равновесие, перли на улицу густым потоком. Трещали сломанные женские каблуки, кто-то матерился во всю глотку. Видимо, посетителей в «Аисте» в этот вечер было немало. Мальгин, вжавшись в стенку, шаг за шагом протиснулся к высокому столу, на котором посетители раскладывали, предъявляя охране, свои вещи. Стол с места не сдвинуть, он привинчен к полу и к стене, под ним не пролезть, мешают поперечные планки.

Мальгин, одно рукой прижимая к лицу тряпку, подпрыгнул, забрался на столешницу, хотел уже сигануть в толпу, набившуюся в ресторанный холл. Но тут кто-то крепко ухватил его за правую щиколотку.

– Туда нельзя, – проорал охранник, обливаясь слезами. – Давай назад. Тебе говорят, дебил чертов.

Мальгин попытался выдернуть ногу, но ничего не вышло. Охранник, задыхаясь и кашляя, держал его обеими руками.

– Назад, сволочь, – орал он и кашлял. – Назад…

Мальгин сунул тряпку в карман, размахнувшись, подметкой левого ботинка ударил охранника в лицо. Тот мгновенно утонул где-то в людском месиве. Но продолжал подавать голос. Мальгин ласточкой спрыгнул со стола в самую гущу толпы, распластался на чьих-то плечах и головах, провалился вниз, под ноги людям, почувствовал, что пиджак на спине лопнул. Несколько раз он пытался встать на ноги, но граждане, напиравшие сзади, опрокидывали его на пол.

– Держи его, – кричал охранник. – Держи. Он мне всю морду разломал.

Но его никто не слушал. Мальгин на карачках добрался до стены, уперся лбом в перевернутое кресло и наконец смог подняться. Здесь в холе можно было развернуться. Публика уже покинула банкетный зал и казино и теперь штурмовала двери. Сквозь завесу густого дыма трудно разглядеть, что же происходит вокруг. Прижав тряпку к лицу, Мальгин медленно пошел в зал, выставив вперед правую руку. Он боялся на кого-то наткнуться, но путь оказался свободным.

***

Когда из вентиляционных решеток в зал повалил густой дым, Барбер отложил в сторону вилку. Достал из портфеля мокрое полотенце и очки для подводного плавания. Он действовал спокойно и неторопливо, потому что никто из окружающих не обращал внимания на одинокого посетителя за столиком у окна.

Какая– то дамочка, подскочив с места, пронзительно заорала:

– Пожар. Горим. Помогите…

Именно с этот истошного крика в зале началась паника. Люди повскакивали с мест, опрокидывали стулья, переворачивали столы и устремлялись к узкой застекленной двери, у которой дежурил седовласый метрдотель в бордовом пиджаке с золотыми пуговицами. Он уже зашелся кашлем и, пользуясь всеми преимуществами своей позиции, прошмыгнул в холл, позабыв распахнуть вторую створку двери. Барбер надел очки, левой ладонью прижал к носу и рту полотенце, поднялся на ноги.

Обстановку ресторана он изучил досконально, поэтому запросто смог бы передвигаться здесь и в темноте. Но под потолком кто-то догадался зажечь огромную люстру с тысячей хрустальных подвесок, которую, кажется, свистнули из Большого театра. А на столиках горели светильники в оранжевых колпачках. Поэтому кромешной темноты не было, хотя обзору мешал дым, густой зловонный дым и беспорядочно снующие люди. Оставив бесполезный портфель под столом, Барбер не кинулся к двери, он сделал несколько уверенных шагов к столу именинника. Бурного веселья больше не было, гости разбежались кто куда. Кто-то нашел укрытие под диваном, кто-то успел выскочить в холл. Певица, исполнявшая песню о бессердечном пожарном, обхватив штатив микрофона двумя руками, упала в обморок.

По залу, издавая какие-то невразумительные клокочущие звуки, металась жена Полуйчика Нина Чинцова. Она натыкалась на людей, на предметы обстановки, падала и снова вставала. В кровь разбила лицо, оторвала длинный подол праздничного звездного платья и потеряла бриллиантовое колье, которое успел подобрать и сунуть в карман глазастый посетитель. Чинцовой казалось, что ресторанную утварь, стулья и столы, сделанные на заказ, дорогую посуду и столовое серебро можно и нужно спасти.

– Уходи отсюда, дура, – заорал на жену Полуйчик, перекрывая гул толпы, и зашелся в приступе кашля. – Уходи, курица безмозглая. Мать твою…

В эту минуту запоздало сработала пожарная сигнализация и система автоматического тушения огня. С потолка на людей брызнула ржавая теплая водичка. Чинцова решила, что ковры испорчены безвозвратно, она схватилась за сердце, крикнула:

– Ох, и сволочи, – неизвестно кому адресуя эти слова. – Все погибло… Все… Погибло…

Барбер неторопливо шагал к столу именинника. Дымовая завеса густела. Два кондиционера, установленные на внешних стенах, не справлялись с нагрузкой. Они задыхались, чихали и кашляли, как люди.

Но сам хозяин заведения и Александр Зудин, начальник службу безопасности «Серебряного аиста», зал не покинули. Полуйчик и Зудин, стараясь разобраться, что же происходит в действительности. Щуря глаза, они топтались возле стены, прижимая к лицам льняные салфетки, смоченные «нарзаном». Внимательно наблюдали, как из вентиляционных решеток прет серо-черный дым. Полуйчик хотел дать какие-то команды, но не мог сообразить, что следует приказывать в таких ситуациях, и кто будет выполнять его приказы. Если это пожар, то почему нет открытого пламени? Возможно, загорелись жилые квартиры на втором или третьим этажах дома? Но почему тогда дым валит в ресторанный зал, ведь в «Аисте» автономная система вентиляции. Мешали сосредоточиться крики женщин, густой мат мужчин, звон бьющейся посуды. Глаза жгло огнем, а каждый вдох причинял новые страдания.

***

На ходу Барбар запустил ладонь под рукав сорочки, вытащил нож и крепко обхватил его рукоятку пальцами. Зудин, впавший в состояние прострации, сейчас не помеха. Барбер оттолкнул с дороги какого-то молодого человека. Сделал еще несколько шагов вперед, держа нож прямым хватом, целя противнику снизу вверх, под ребра. Теперь его и Барбера разделяли жалкие два-три метра. Ресторатор, весь сосредоточенный на собственных переживаниях и волнениях, не видел противника.

Но в последнюю долю секунды, Зудин, стоявший сбоку от хозяина, разлепил красные веки, посмотрел вперед. Перед ним человек в очках для подводного плавания, надежно защищавших глаза от дыма. К лицу мужчина прижимает мокрое полотенце. В руке, кажется, длинный осколок стекла. Время на то, чтобы втащить пушку из подплечной кобуры или замахнуться для прицельного удара в морду противника, уже не осталось. Зудин инстинктивно шагнул в сторону, защищая собой хозяина. Барбер, уже сделавший глубокий замах, не стал останавливать руку. Клинок вошел под нижнее ребро начальника службы безопасности. Барбер дернул рукоятку назад, на себя, стараясь вытащить клинок из жертвы. Пробормотав что-то, Зудин шагнул назад и стал тяжело оседать на пол. Что-то треснуло. В кулаке Барбера осталась обломанная рукоятка, обмотанная лейкопластырем.

Полуйчик не понял, что произошло, но, повинуясь спасительному инстинкту, опрометью помчался к входной двери. Налетел на стол и грохнулся на пол, оттолкнулся ладонями от мокрого и скользкого ковра. Встал на ноги и снова поскользнулся, ударился голенью о ножку стула.

Барбер, отбросив полотенце, встал на колени возле Зудина, запустил руку ему за пазуху, расстегнул кобуру и вытащил пистолет, тупорылый «Зауэр» девятого калибра. Он опустил предохранитель, передернул затвор. Полуйчик уже стоял на ногах и, прихрамывая, ковылял к двери. Барбер, задержал дыхание, прицелился, взял на мушку абрис человеческой фигуры. И пять раз нажал на спусковой крючок. Крики мужиков и вопли женщин поглотили сухие пистолетные хлопки. Полуйчик повалился на пол, дернул ногой и больше не пошевелился. Барбер ощупью нашел полотенце, прижал его к лицу. Он зашагал к выходу из зала, почти опустевшего. На ходу опустил пистолет в глубокое серебряное блюдо с розовым пуншем, стоявшее на трехногом столике у колонны, чудом уцелевшее среди общего разгрома.

Выскочив из зала, сбросил и раздавил ботинком очки, побежал не к входным дверям, свернул в коридор, где находились служебные помещения. Чудом не столкнувшись в холле с Мальгиным, он ушел из «Серебряного аиста» через кухню, где напуганные повара и официанты, распахивали окна и навесные решетки. Они прятали под разделочными столами кастрюли со свежей осетриной и килограммовые банки с икрой, спасая харчи от пожара.

***

Мальгин оказался в ресторанном зале, когда все было кончено.

Едкий дым больше не валил из вентиляционных решеток, но дышать здесь было нечем. Мужчина, видимо, охранник с чудовищной ножевой раной был еще жив. Сил хватило, чтобы заползти под стол, сдернуть с него скатерть и попытаться остановить кровотечение. Глаза человека, красные, как у кролика, закатились ко лбу. Даже мертвый он продолжал плакать.

Среди перевернутых столов, дыма, евшего глаза, вещей, разбросанных под ногами, трудно было восстановить картину случившегося. Метрах в десяти от Зудина на животе лежал Полуйчик. Он получил три пули в спину, но был еще жив. Он хрипел и стонал, пуская изо рта кровь и розовую слюну. Рядом с ним ползала на коленях супруга Галина Чинцова. Она выла, как подстреленная собака. Кашляла, чихала и вытирала куском нижней юбки воспаленные глаза. Мальгин, решив, что встреча с милицией не вписывается в его планы, покинул «Аист» той же дорогой, что уходил Барбер. Здесь, на кухне не удивились появлению нового гостя с перепачканным лицом в рваном костюме и с окровавленными руками. Здесь были заняты другим важным делом: повара и их помощники тушили штаны и форменную куртку заведующего производством, который с испугу запрыгнул на горящую газовую плиту.

Мальгин перемахнул подоконник, спрыгнул в кусты. Поднявшись с колен, прибавил шагу, устремился к брошенной машине. Он подумал, что опоздал на встречу с Барбером. Опоздал всего на пару минут.

Глава седьмая

Звонок, которого Максим Елисеев ждал, как ворон крови, раздался в не самый подходящий момент.

Оперативники, стараясь предельно сузить круг контактов страховщика с внешним миром, не разрешили ему отлучаться из кабинета, чтобы перекусить в ближайшей забегаловке, и, что уж совсем дико, запретили заказывать обеды в ресторане. Те самые обеды, что в прежние добрые времена, когда хозяин «Каменного моста» просто горел на работе, с головой зарывался в бумаги, ему приносили горячими в судках. Мелкая бытовая проблема питания превратилась для Елисеева в новое мучительное испытание, которому не было конца. Дело осложнялось тем, что жену Вику выслали из Москвы на загородную дачу, а домработницу отпустили в бессрочный отпуск с сохранением содержания.

И напрасно Максим Павлович жаловался операм на боли в желудке, колику в печени, на застарелый гастрит, который вот-вот переродится в язву. А дальше жизнь пойдет по своему последнему кругу: хирургический стол, неумелый врач, сопляк, только что закончивший интернатуру, бездарная операция и, наконец, жалкий могильный холмик на кладбище. Старший оперативник Николай Борисович был непреклонен, он сурово качал головой: «В твоем холодильнике жратвы хватит на взвод солдат и еще останется. Уж кто бы жаловался, – говорил он и всегда добавлял фразу, которая ускользала от понимания Елисеева. – Любишь, барин, кататься, люби и саночки возить». По утрам Елисеев рубал колбасу, перекладывал ее кружки несвежим хлебом, получалось что-то вроде бутербродов, которые не лезли в горло.

Вот и сейчас, протянув руку к ожившему телефонному аппарату, он засовывал в горло кусок намазанного маслом хлеба, который организм отказывался принимать.

– Слушаю вас, – Елисеев узнал голос Мальгина и от неожиданности, подавившись, закашлялся.

Последовала пауза, Елисеев долго не мог справиться с кашлем. Оперативники нацепили наушники, технарь из ГУВД включил магнитофон. Елисеев продолжал кашлять. Оперативник Игорь, вскочив со стула, плеснул воды из графина, подал стакан хозяину кабинета и потряс перед его носом тяжелым кулаком.

– Убью, сука, – прошептал он. Возможно, решил, что этим покашливанием Елисеев передает собеседнику некие скрытые сигналы. – Убью…

– Работы столько навалилось, что до ближнего ресторана добежать некогда, – глотнув воды, Елисеев справился с собой. – Ем прямо на рабочем месте. М-да, такая жизнь…

Он обвел взглядом кабинет и тяжело вздохнул.

– Ну, тогда я перезвоню позже, доедай, – ответил Мальгин.

Игорь убрал кулак от носа Елисеева, присел к столу и надел наушники.

– Нет, нет, – испугался Елисеев. – Я уже все… Освободился. Как твои успехи?

– Пока особо хвастать нечем, – сказал Мальгин. – Но наш друг где-то рядом. Точно знаю, что он здесь, в городе. Осталось найти его лежбище. Я надеюсь, что скоро все закончится. Благополучно закончится.

– Откуда такая уверенность? – голос Елисеева звучал спокойно и твердо. – Время идет, но результата нет. Никакого. Все ни с места. Пойми, я ни в чем тебя не упрекаю. Я даже тебя не тороплю, не лезу с советами, потому что ты профессионал. И знаешь, как следует действовать в такой обстановке. Понимаю, как сложно тебе работать. Наш клиент не балованный мальчик, убежавший от родителей. Он непредсказуемый отморозок. И все же хотелось бы знать некоторые подробности твоего, так сказать, расследования. Я ведь имею на это право?

Елисеев обвел взглядом оперов, устроившихся за столом. Игорь, чтобы лучше слышать разговор, прикрывал наушники ладонями. Он одобряюще кивнул головой. Мол, ты сегодня в форме, крой дальше, пока все получается так, как мы репетировали. Николай Борисович подмигнул, выставил вперед руку и поднял кверху большой палец.

– Ты узнаешь все, что захочешь узнать, – ответил Мальгин. – При встрече, разумеется.

– Понимаю, что не по телефону, – ответил Елисеев, в эту минуту он подумал, что зарыл в землю незаурядные актерские способности. Выдержал паузу.

– У меня деньги на исходе, – сказал Мальгин. – Скоро на автобусе буду зайцем ездить. Ты обещал помочь с этим делом. Думаю, десять штук зеленью хватит, чтобы все закончить.

– Хорошо. Тогда записывай адрес: Серебряный бор. Доезжаешь до конечной остановки и еще двести метров вперед. Я знаю там одно уютное местечко. Главное, посетителей сейчас немного. Купальный сезон кончился. Мы спокойно все обкашляем, ты получишь бабки. Часика в два…

– Нет, Серебряный бор не подойдет. Не буду объяснять почему, но этот вариант отпадает. Пиши другой адрес. Улица Проничева семь. Время – двенадцать тридцать. Там есть кафе «Рассвет», которое помещается на первом этаже жилого дома. Есть столики, выставленные прямо на тротуаре под тентами. Там я и буду тебя ждать, на улице.

– Улица Проничева? Но почему именно там?

– Объясню при встрече.

Елисеев вопросительно посмотрел на физиономии оперов. Игорь поморщился, как от кислого. Николай Борисович сурово помотал головой, наклонился к Елисееву, прошептал, едва шевеля губами:

– Стой на своем. До конца.

– Слушай, но в твоей кафешке наверняка полно народа, мы не сможем спокойно поговорить. А в Серебряном бору…

– Мы встречаемся там, где я сказал. Или вообще не встречаемся.

– Ну, хорошо. Хорошо. Как скажешь. Значит в двенадцать тридцать? Я не опоздаю.

Запикали гудки отбоя. Елисеев повесил трубку. Он ждал похвалы, доброго жеста, знака. Но глаза оперов были злыми. Все молчали. Только технарь из ГУВД подал голос:

– Звонили из Подмосковья, ориентировочно Лобня. Номер определить не удалось. Он пользуется мобильником. Многократно переадресует звонок с номера на номер и делает еще какой-то фокус, используя модем. Поэтому его практически невозможно засечь. Этот малый начинает действовать мне на нервы.

– А если перепровериться через оператора мобильной связи? – спросил Николай Борисович.

– По-твоему я не пробовал? Оператор он и есть оператор, – мужик постучал костяшками пальцев по столу. – Не умнее этой деревяшки.

Игорь снял наушники, открыл портативный компьютер и, отыскав на городском плане нужную улицу, принялся изучать место завтрашней встречи. Видимо, Мальгин хорошо знает город, если забил стрелку именно там. Вокруг полно проходных дворов, знаний, уже выселенных, назначенных под снос, тупики, подвалы… Сам черт не там заблудится.

Старший опер Николаевич Борисович дозвонился следователю Закирову, доложил, что объект вышел на связь и назначил встречу. Положив трубку, сказал:

– Меня вызывают. Начальство настроено серьезно. Закиров сказал, что к операции подключат значительные силы. Хотя, на мой взгляд, хватило бы двух-трех грамотных оперативников. Пока оставайтесь тут на телефонах, вдруг объект перезвонит еще раз.

***

Устроившись на лавке, Мальгин ожидал Ольгу Антонову на боковой аллее, ведущей к главному корпусу МГУ на Ленинских горах. Солнце медленно опускалось за макушки голубых низкорослых елей, день стоял теплый, но ветреный, прохожих вокруг немного.

Перевертывая газетные страницы, Мальгин натыкался на корреспонденции, посвященные событиям в ресторане «Серебряный аист». Вчерашние выпуски желтой прессы ни словом не обмолвились о трагедии, потому что номера были подписаны в печать в тот момент, когда пожарные машины только подъехали к ресторану. Зато сегодня каждая газета подробно смаковала душераздирающие подробности, большей частью выдуманные, умышленного отравления ресторанной публики слезоточивым газом, сдабривая реальные факты и вымыслы убогими комментариями городских чиновников или ментов. Из всей этой ахинеи приходилось отсеивать мелкие крупицы правды.

Итак, ударом самодельного ножа убит личный охранник хозяина заведения Александр Зудин. Тридцать восемь лет, в прошлом офицер, отец двух несовершеннолетних детей. Орудие убийства газетчики описывали подробно: нож наподобие плоского штыка с огромным толстым клинком, вырезанный из плексигласа. За секунду такой штукой поделишь человеческое тело на две части. Хозяин «Аиста» Полуйчик с тремя огнестрельными ранениями доставлен в одну из московских больниц, состояние его оценивают как тяжелое и нестабильное. В различные больницы машины «скорой» развезли шесть женщин и одного мужчину, получивших травмы средней тяжести в давке у входных дверей. Остальные посетители ресторана отделались легкими порезами, отравились слезоточивым газом, но отказались от госпитализации, им оказали помощь на месте. Как ни странно, свидетелей убийства отыскать не удалось. Видимо, киллер, воспользовавшись суматохой и давкой, незаметно выскользнули из «Аиста». Сейчас милиция изучает записи, сделанные камерами слежения.

– Напрасный труд, – сказал вслух Мальгин. – На этих записях маму родную не узнаешь.

По мнению важных милицейских шишек, трагические события в «Аисте» – результат разборки между конкурентами, которые хотят масштабного передела прибылей ресторанного бизнеса. Мальгин хмыкнул. У милиции готов ответ на любой вопрос, о чем ни спроси, но нет даже более или менее правдоподобной версии происшествия. Разборка, передел… Из года в год – все одно и то же, будто эти комментарии пишут под копирку. Если следовать этой логике, великому переделу этой самой ресторанной прибыли помешал тот самый охранник, наемный работник на окладе, налетевший на нож? Или сам Полуйчик, получивший в спину три пули? Мальгин едва осилил последнюю заметку. Слова, слова… Стоячие озера, целые моря слов, в которых правда тонет, как топор. Но где найти ответ на простой и ясный вопрос: с какой целью Барбер решил кончить Полуйчика, старого кента, возможно, единственную близкую душу? Месть? Финансовые споры? Старые обиды? Кидалово? Маловероятно. Полуйчик, разумеется, знает ответ, но, если верить тем же газетам, он на аппарате искусственного дыхания. Он «ах» сказать не сможет.

– Барбер, башковитый ты, сукин сын, все просчитал до последнего шага, – сказал Мальгин. – Остроумный ход с этими дымовыми шашками в вентиляционной шахте. Паника, сопли, вопли… А ты спокойно занимайся своим делом. Вот только охраннику не повезло.

Свернув газеты трубочкой, отправил их в урну. Проводив взглядом согбенного дедулю, едва передвигавшего ноги, с ленцой подумал, что сейчас хорошо бы приткнуться где-нибудь на пляже и, чувствуя голым брюхом тепло прогретого солнцем песка, наблюдать сквозь стекла бинокля за девочками в бикини, выходящими из моря. Но полуголых девочек здесь, в окрестностях университета, пока не наблюдалось. Мало того, Мальгин не отыскал вокруг ни одной картинки, на которой стоило бы задержать взгляд. Только на асфальте аллеи, по которой ночами гоняли влюбленные в скорость автомобилисты и байкеры, посередине проезжей части валялась пара войлочных сапожек. Чуть поодаль палка с гнутой рукояткой. В голове вызрела мысль, что не далее, как несколько часов назад, на этом самом месте ночной лихач насмерть сбил подслеповатую старуху. Мальгину почему-то захотелось встать и уйти отсюда, но он не двинулся с места.

***

Из– за поворота аллеи вынырнул черный мотоцикл, водитель в темном шлеме, набрав скорость, поравнявшись с Мальгиным, резко затормозил. Мотоцикл развернулся на сто восемьдесят и встал, как вкопанный, оставив на асфальте черную запятую тормозного следа. Антонова, одетая в короткую куртку, джинсы, заправленные в ковбойские сапоги с ушками, неторопливо слезла с мягкого сиденья, сняла с головы шлем, а со спины рюкзак. Бросила вещи на лавочку и уселась рядом с Мальгиным.

– Кажется, я опоздала?

– Нет, это я пришел раньше.

– Что у вас с ладонью? – Оля показала пальцем на забинтованную руку Мальгина. – Это серьезно?

– Всего лишь несколько царапин. Позавчера я чуть было не встретился с Витей Барбером. Но он оказался проворнее. А мне на память остались эти порезы. В кабаке была разбита стеклянная дверь, и я ненароком приложился к осколкам. Короче, ерунда.

– Значит, он ушел от вас? И все наши рисунки псу под хвост?

– Рисунки пригодятся. А с Барбером мы еще встретимся, – пообещал Мальгин. – А ты лихо катаешься на своей «Ямахе Драг Стар». Мечтаешь еще об одной пластической операции? Или просто хочешь полежать в гипсе несколько месяцев?

– Ладно, все это я уже слышала: быстро поедешь, тихо понесут и так далее. Туфта на постном масле. А катаюсь я не лихо, а посредственно. Но мотоцикл удобный, на шоссе он обставит любую тачку. Не требуется одежды, которую таскают на себе водители тяжелых спортбайков. Все эти защитные комбинезоны, кожаные сапоги, наколенники и прочая дребедень.

– А почему на твоем коне такой грязный номерной знак? Милиция остановит.

– Красивых девушек не так много, чтобы их останавливала милиция. Ну, а теперь давайте о нашем деле. Вам что-нибудь удалось узнать о моем брате?

– Ну, это была не самая трудная головоломка. Он жив, здоров…

– Это я уже слышала. Давайте конкретнее. Пожалуйста.

Мальгин коротко рассказал о том, что удалось узнать. После смерти матери Ольга вместе с братом попали в Дом малютки в одном из ближних районов Подмосковья. Там Оля познакомилась со своими будущими родителями, которые мучительно долго выбирали себе приемного ребенка и наконец, совершенно очарованные белыми кудряшками Оли, сделали этот выбор. Но тут загвоздка. По закону сестру и брата нельзя разъединять. Однако брать в семью мальчика, неуклюжего, отстающего в умственном развитии ребенка с замашками будущего уркагана, приемный отец наотрез отказался. Этот вопрос проще всего решить через деньги. Кому сунуть взятку? Прежде всего, директору Дома малютки. Затем врачу, который выпишет заключение о переводе Пети в детскую больницу. И наконец надо дать на лапу больничному патологоанатому, который выпишет заключение о смерти брата, скажем, от крупозного воспаления легких.

Олег Алексеевич Антонов, в ту пору директор мебельного цеха, не скупясь, отстегнул сколько требуется. Вот и все, путь свободен, теперь нет никаких законных оснований отказать Антоновым в усыновлении четырехлетней Оли. А что же брат? Под другим имением, с другими сопроводительными бумагами он попадает в детский дом для пациентов с задержкой психического развития, а затем, когда парень достиг совершеннолетия, его перевели в психоневрологический интернат, сокращенно ПНИ. Теперь его имя Петр Сучков. По документам сирота, близких и дальних родственников не имеет. В его карточке, которую Мальгин получил через старшую сестру, записано, что молодой человек страдает олегофренией в степени глубокой дебильности.

– Что это значит? – оборвала рассказ Оля. – Ну, как перевести эту байду на русский?

– Твой брат никогда не станет великим инженером, летчиком или профессором ботаники. Из него может получиться, например, хороший дворник. Или мойщик посуды.

– Мойщик посуды… Этих врачей за компанию с моим приемным папашей надо судить показательным судом. Я пойду в прокуратуру.

– Даже и не думай. Прошло слишком много времени. Все быльем поросло.

– Что с ним сейчас? – глаза Оли сделались сухими и злыми.

– Твой брат живет в психоневрологическом интернате, это здесь, в Москве.

– ПНИ – это что-то вроде психушки тюремного типа?

– Не совсем. Хотя и не санаторий с усиленным питанием. Там содержат около трехсот человек. Разумеется, есть забор, решетки на окнах, вахта, санитары, воспитатели. Пациенты занимаются физкультурой, трудотерапией. Режим как в старшей группе детсада. Питание… Ну, скажем, так себе. Лишнего веса не нагуляешь, но, в принципе, и ноги не протянешь. По выходным больных могут навещать родственники. И вообще свидания разрешены в любой день кроме понедельника. Правда, родственников приходит не сказать чтобы много. Пациентов можно забирать домой на субботу и воскресенье. Это же не буйные психи, они такие же люди как мы, только… Только немного странные. Если соберетесь туда, суньте на вахте деньги, вас пропустят. Но дешевле договориться с нянькой. Кстати, в стеклянной таре продукты не принимают. И, разумеется, спички, зажигалки, перочинные ножи не приносите. Вот, возьмите…

Мальгин достал из кармана, протянул девушке сложенный втрое листок.

– Это адрес интерната.

– А сегодня, прямо сейчас, туда рвануть можно?

– Опоздала. Отложи на завтра, начинают пускать с шестнадцати, после тихого часа, до восемнадцати.

– Что мне принести ему? Какие гостинцы?

– Ну, конфеты. Немного вареной колбасы.

Мальгин поднялся. Оля осталась сидеть на скамейке, комкая в руках клочок бумаги.

– Подождите. Я не смогу пойти туда одна. Я никогда не была в таких заведениях. И встреча с братом… Это нелегко. Это Трудно. Вы должны меня сопровождать.

– Слушай, я выполнил свои обязательства. Теперь мы квиты. Услуга за услугу. Кроме того, завтра в двенадцать тридцать я встречаюсь в уличной кафешке с одним человеком. Важный разговор.

– Где именно вы увидимся? Я за вами заеду.

Мальгин, вздохнув, назвал адрес магазина «Тысяча мелочей» на Ленинском проспекте.

– У меня нет шлема, – добавил он.

– Я вожу с собой запасной, в рюкзаке, – Оля расстегнула молнию рюкзака и показала оранжевый шлем, с темным пластиковым забралом.

– А ты настырная. Ладно, прокатимся завтра на твоей тарахтелке на встречу с братом. Только одно условие: о наших с той переговорах и о брате – ни слово отцу. Ну, хотя бы до поры до времени. Обещаешь?

– Обещаю, хотя обещать не хочется. Могу сейчас довести вас до дома. Хотите?

– Хочу. Но тебе не следует знать, где я живу.

– Господи… Подумаешь какой… Особо секретный страховой агент…

Пропустив остроту мимо ушей, Мальгин направился к автобусной остановке. Прошел десяток метров, остановился и оглянулся назад. Оля смотрела на него, будто ждала именно этого: он остановится и вернется. Мальгин достал из кармана пачку сигарет. Очень не хотелось просить эту девчонку о большом одолжении. Но так сложилось, что она рядом, а ему именно сейчас в этом городе, переполненном людьми, некого просить о помощи. И он вернулся. Остановившись в двух шагах от Оли, сказал:

– Знаешь, эта встреча, про которую я говорил, она может не состояться. Точнее, встреча-то состоится. Но после нее, может статься, меня в наручниках отправят в изолятор временного содержания. Промаринуют там неделю, а затем переведут в СИЗО. Я сомневаюсь в этом человеке. Очень сомневаюсь.

Оля ждала от Мальгина не этих слов. Она усмехнулась.

– Есть один простой способ избегать неприятностей. Не нарываться на них. Не ходите на эту встречу. Вы вернулись, чтобы получить добрый совет. И вы его получили.

– Я не могу не придти. Мне нужно получить деньги.

– Одолжу.

– С тебя я не возьму ни копейки. Но, главное, я должен понять, на чьей стороне играет этот человек. На моей или…

– Знаете что, я не люблю, когда меня используют втемную. Какой-то человек, какие-то деньги. Сейчас мы сядем на эту чертову скамейку, и вы расскажете свою историю от начала до конца. И только тогда я тогда я отвечу свое девичье «нет». Или – «посмотрим».

***

Кеша Чумаков по кличке Чума сидел у кухонного окна и взглядом одичавшего кролика разглядывал панораму двора, потому что более увлекательного занятия придумать не смог. С высоты второго этажа хорошо просматривались помойные баки, голуби, клевавшие отбросы, и чахлые кустики бузины.

Кеша посмотрел на циферблат наручных часов «Полет», что неделю назад снял с какого-то ханыги, и с тоской подумал, что стемнеет еще нескоро. Возможно, сегодня выпадет удачный вечер, и он наконец ущипнет удачу за толстую задницу. Он выставил вперед руку, растопырил пальцы, дрожавшие мелкой дрожью, и с горечью подумал, что напрасно говорят, будто мастерство не пропьешь. Когда-то Чума запросто, одной левой резал сумки лохушек, приезжавших из провинции на оптовые рынки, чтобы затариться тряпками и косметикой. Выгребал бабки чуть не лопатой и скидывал их одному из напарников, тут же примечал новую жертву. А теперь… На какой рынок сунешься с этой вот играющей пятерней, которая даже бритвенного лезвия не удержит.

Жизнь казалась отвратительной, как пустой потертый бумажник. Чума поднял взгляд, посмотрел на бельевую веревку, натянутую под потолком вдоль кухни, и тяжело вздохнул. Нырнув под стол, вытащил бутылку, на дне которой плескались вчерашние недопивки, выкатил водку в стакан и, запрокинув донышко кверху, прикончил последние сто грамм. Но легче на душе не стало.

Звонок в дверь вывел Чуму из состояния мрачной задумчивости. Он поплелся в прихожую и, не спрашивая, распахнул дверь. По ту сторону порога стоял моложавый русоволосый мужчина в добротном сером костюме, в руке кожаная сумка. Чума уже раскрыл рот, чтобы спросить, какого черта всякие придурки ошибаются адресом и мешают человеку культурно проводить досуг. Но незнакомец, не спрашивая, можно ли войти, переступил порог, закрыл за дверь и повернул замок.

– Не узнаешь? – спросил мужчина и, подняв руку, ткнул пальцем в выключатель. Под потолком засветилась пыльная лампочка. – Я Витя Барбер.

Чумаков отступил в глубину прихожей и зло прищурился.

– Один мой знакомый тоже любил выдавать себя за другого человека, – сквозь зубы процедил он. – Назывался не своим именем и вообще много выделывался. Поэтому недавно его зарезало электричкой. Ну, что-то вроде несчастного случая. Ты боишься ночных электричек?

– Я боюсь только дураков.

– А если я обижусь?

Чума сжал тяжелые кулаки и шагнул к незнакомцу.

– Обижайся. Но дай мне только одну минуту.

Барбер поставил на пол сумку, скинул и повесил на гвоздь пиджак, проворно расстегнул пуговицы сорочки.

– Эй, чувак, ты не в баню пришел, – сказал Чума. – Я тебе ни какой-нибудь голубец. Поэтому не люблю мужской стриптиз.

Не обращая внимания на протесты хозяина, Барбер разделся до пояса, повернулся к Чуме сначала спиной, затем правым плечом.

– Видишь след от пера ниже лопатки? Похож на восклицательный знак. Вспомни, кто и когда пометил Барбера, ну? Четыре года назад в одном шалмане в Коломне меня хотел прикончить идиот из местных. Ты был там, и все помнишь. А наколка, спящая змейка, на плече тебе ничего не напоминает? А родинка на ключице? Родинка, похожая на каплю?

– Да… Но Витя чалится в строгом санатории, – Чума смаргивал глазами, стараясь собрать разбежавшиеся мысли.

– Сидеть там больно долго. Вот мне и надоело.

– И, кроме того, у Барбера совсем другая, ну, эта самая, как ее… Морда лица. И волосы темные.

– Пластическая хирургия, друг мой, в наше время творит чудеса, – Барбер надел рубашку, поднял сумку. – Давно не виделись, Чума. Отметим такое событие?

– Да… Не виделись… Отметим…

Чумаков проглотил застрявший в горле ком и протянул старому приятелю руку.

***

Расположились в комнате за круглым столом, Барбер вытащил из сумки закуску, бутылку коньяка. После третьей рюмки, когда вспомнили многих знакомых и подруг юности, Чума окончательно поверил, что прикинутый фраер и Витя Барбер – одно и тоже лицо.

– А еще слух прошел, будто ты дуба врезал, – сказал Чума.

– Значит, долго жить буду. Ты лучше о себе рассказывай. Как живешь-то?

– Ну, живу неплохо, – бездумно соврал Чума. – Как видишь, с голоду не опух. Конечно, все не так, как в прежние времена, без особого шика. Но я на плаву.

Барбер осмотрелся вокруг, задержал взгляд на старом коврике, прибитом над кроватью, на засиженной мухами репродукции картины «Бурлаки на Волге», пришпиленной к стене кнопками, на батарее пустых бутылок. Кивнул головой и ничего не сказал. Чума пожалел, что соврал.

Вчера вечером он, заехав в другой конец города, до темна торчал возле метро «Свиблово», поджидая добычу: прилично одетого немолодого лоха, нетвердо державшегося на ногах. Но, видно, в этот вечер все фраера с деньгами катались на такси, а не на метро. Дело близилось к полуночи, когда на поверхность поднялся пьяненький дядька в шляпе с кожаным портфелем в руке. Он так нагрузился, что едва перебирал копытами. Сохраняя дистанцию, Чума увязался следом. Видимо, клиент жил неподалеку от метро, иначе бы стал дожидаться автобуса. Гасли окна, моросил мелкий дождь. Чума брел за пьяным и ободрял себя мыслью, что внутренний карман этого барбоса наверняка оттягивает пухлый лопатник, туго набитый капустой.

Посередине темного сквера Чума прибавил шагу, нагнал мужчину у детской песочницы. И сзади саданул по затылку продолговатым холщовым мешочком, набитым мелкими деньгами, давно вышедшими из обращения. Мешочек весил около двух килограммов. Шляпа слетела с головы, мужчина выпустил портфель и повалился лицом на землю. Озираясь по сторонам, Чумаков обшарил карманы жертвы, нашел кошелечек из искусственной кожи на железной застежке, такими кошельками пользуются старухи, которые за всю жизнь так и не выбились из нужды. Выгреб несколько мелких купюр и горсть мелочи. Тяжелый, солидный на вид портфель был полон никчемной макулатурой, брошюрами и многоцветными буклетами с рекламой импортных жалюзи и пластиковых окон отечественной сборки. Человек оказался рядовым рекламным агентом, таскавшим свою ношу от учреждения к учреждению, пытаясь заключить сделку, получить заказ. Видно, после окончания рабочего дня он, возвращаясь домой, завернул в пивную, нагрузился пивом и прицепил водки. Денег рекламщика едва хватит на бутылку и скудную закуску.

Человек тихо застонал. Чума сначала со злости врезал ногой по раскрытому портфелю. По темному двору, подхваченные ветром, разлетелись цветные листочки. Затем трижды двинул носком ботинка по ребрам рекламного агента. Четвертый раз ударил сильнее, целя каблуком в лицо. Сука, будет знать, как шляться по ночам с мелочью в карманах. Будет помнить, тварь такая… За спиной, где-то вдалеке, послышались тихие женские голоса, но Чума уже растворился в темноте, взяв курс к ближнему магазину.

О таких делах Барберу рассказывать стыдно. Кеша Чума утюжит пьяных лохов… Это уже самое дно жизни, ниже не опустишься. Нет, зря он прихвастнул Барберу про свою сытую хорошую жизнь, зря.

– Ты мою подругу помнишь? – спросил Кеша.

Он встал, залез в бельевой шкаф, вытащил из тряпок стопку фотографий и разложил их на столе перед гостем. С карточек на Барбера смотрела худая и длинная женщина с узкими плечами и плоской грудью. Женщина, похожая на лыжу. Ни на одном из снимков она не улыбнулась, сохраняя суровым и неподвижным лицо, будто оно было вырезано из дерева.

– Умерла Зинка полтора года назад от рака, – сказал Чума. – И с тех под жизнь под гору поехала.

Он собрал карточки и, сунув их в пакет, убрал обратно в шкаф и, вернувшись к столу, налил в рюмки коньяка.

– Жалко Зинку, – Чума прищурил глаза, будто готов был расплакаться.

– Жалко у пчелки, – хмыкнул Барбер. – Не дави на мою жалость. На фотографиях, что ты мне показал, твоя соседка по коммунальной квартире. А не какая-то мифическая Зинка, которую ты всегда вспоминаешь, когда малость выпьешь. Не было никакой Зинки, понял?

– Понял, – нахмурился Чума.

– Скажи, только честно, тебя с учета в психдиспансере сняли или нет?

– Обещают. Все им некогда этим заняться, бумаги оформить. Меня лечит амбулаторно старая коза в белом халате. Приходит сюда два раза в месяц и оставляет пилюли, которые я спускаю в унитаз. Они даже не знают, что за болезнь у меня. Пишут – психопатия с каким-то там расстройством хрен поймешь чего. Это дурь с головой у меня началась на химии, после трех лет лагеря я катал тачку на цементном заводе. Ну, вот от этой дряни, которая там летает в воздухе, и начались помутнения. Но теперь я чувствую, что совершенно здоров. То есть, я это твердо знаю.

– Ладно, психодиспансер делу не помешает. Только ты не показывай всем встречным поперечным фотографии совей соседки. Люди ведь знают, что все это туфта, не было у тебя никакой подруги Зинки. И поменьше налегай на это, – Барбер щелкнул пальцем по горлу. – А то всю жизнь на учете будешь состоять. Лады?

– Главное, чтобы в ГУВД с учета сняли. А диспансер – дело десятое.

Барбер отставил рюмку в сторону, давая понять, что выпивон закончен.

– Светят хорошие бабки. И, если удачно сложатся обстоятельства, устроишь личную жизнь с какой-нибудь бабой.

Барбер вынул из кармана маленькую газетную вырезку. Чума пробежал глазами строчки, взятые в жирную черную рамку. Какой-то коллектив какого-то поганого кабака выражает глубокие соболезнования вдове и близким трагически погибшего Василия Константиновича Полуйчика.

– Вчера вечером этот хрен умер в больнице, – сказал Барбер. – Не приходя в сознание. Пуля задела спинной мозг и еще какую-то хренотень, поэтому врачи ничего не смогли сделать. Помнишь Полуйчика?

– В жизни не сталкивался. Но краем уха о нем слышал. Он катала.

– Вася откинулся, но остался мне должен большие деньги. То есть очень большие. По долгам придется платить его вдове. Мы должны с ней поближе познакомиться и взять все до копейки. Ты со мной?

– Какая моя доля?

– Пятьдесят штук зелеными, устроит?

– Пожалуй, – Чума почесал затылок. – А что от меня требуется? Я могу красиво пописать пером любую рожу.

– Этого как раз не требуется.

– Я смогу снять нательный крест со священника так, что тот не заметит.

– Не требуется.

– Я умею стрелять. Владею кастетом.

– Забудь об этом думать. Для начала сходи в баню и к парикмахеру. И купи на толкучке что-нибудь из одежды, без дырок.

– Сейчас тяжелые времена, – загрустил Чума, он подумал, что ботинки того рекламного агента могли прийтись ему впору. Это были приличные кожаные туфли, черные с серебряными пряжками. И пиджак наверняка подошел бы. – Я сел на мель. Временно.

– Подъемные я тебе выделю. На баню и карманные расходы. Ну, ты со мной?

– Разумеется. Я всегда с тобой.

Глава восьмая

Мальгину потребовалось все его вдохновение и красноречие, чтобы, пробившись через заградительные кордоны, попасть в кабинет Чинцовой. Склонная к полноте женщина в черном платье и сером шейном платке сидела в большом кожаном кресле и перебирала кипу счетов из похоронного бюро. Едва взглянув на посетителя, она застучала кончиками пальцев по настольному калькулятору. Мальгин присел на краешек стула.

– Что, похороны – это сплошное разорение? – спросил он.

– Вы пришли только затем, чтобы узнать ответ на этот вопрос? Так и быть, отвечу. Хорошие похороны стоят недешево. Еще есть вопросы?

– Пожалуй. Я работаю в службе безопасности одной страховой компании.

– Спасибо, – не дала договорить Чинцова. – Моя жизнь уже застрахована. От пожара, от наводнения и еще черт знает от чего. Вы закончили?

– Не совсем, – Мальгин вытащил из кармана композиционную фотографию Барбера и, дотянувшись до хозяйского стола, положил ее перед Чинцовой. – Я ищу этого человека.

– Вы ошиблись. Здесь не адресное бюро.

– У меня есть все основания полагать, что именно он, Виктор Барбер, устроил заваруху в «Серебряном аисте» и убил вашего мужа.

Чинцова, впервые оторвавшись от своих бумаг, посмотрела на гостя, как на человека.

– А кто это Барбер? Первый раз слышу это имя. И никогда его в глаза не видела.

– Старый знакомый вашего покойного мужа. Я полагаю, они не поладили друг с другом. У них были денежные счеты или долги. И вот он, летальный исход.

– А какое отношение ваша страховая фирма имеет к этому Барберу? Те же проблемы? Денежные счеты, долги?

– И тоже с летальным исходом, – кивнул Мальгин.

– Послушайте вы, как вас там… Делом о гибели моего мужа занимаются лучшие московские сыщики. Убили не дворника и не поломойку. А владельца двух известных в городе заведений. Я думаю, нет, я уверена, что этого подонка найдут и без вашей помощи.

– А я в этом не уверен.

– Что вы хотите от меня?

– Хотел предупредить об опасности и предостеречь. Вероятно, этот Барбар появится в вашем кабинете. И займет стул, на котором сижу я. У вас внизу полно охранников, сделайте так, чтобы Барбера вывели отсюда в железках на запястьях и посадили в казанную машину. В крайнем случае, свяжитесь со мной. Это все, о чем я прошу.

– Я сделаю это, хотя ваша версия меня не убедила.

Мальгин написал на листке номер мобильного телефона. Чинцова уперлась локтями в стол и позволила себе некоторое подобие улыбки.

– А я подумала, что вы пришли денег в долг просить. Без отдачи. Эти всегда долго ходят вокруг да около. Придумают какую-то страховую компанию, пожертвования для храма Господня или приюта для сирот.

– Прощайте. И не забудьте о моей просьбе. Фото Барбера и свой телефон я оставлю вам. Не потеряйте.

Мальгин поднялся и вышел, решив для себе, что едва за ним закроется дверь, Чинцова выбросит бесполезные бумажки в корзину.

***

Кафе «Рассвет» затерялось в лабиринте таганских переулков. Некогда здесь находилась рабочая столовая, но пришли новые хозяева, которые на скорую руку отремонтировали помещение, повесили неоновую вывеску, однако мистический дух заведения общепита остался тем же, словно въелся в старые стены. Когда Максим Елисеев, прибывший на место, на полчаса раньше назначенного срока, вошел в зал, пахнуло запахом суточных щей и подгоревшего плова, хотя эти блюд здесь не готовили с незапамятных времен. Помещение оказалось просторным, со старомодными колоннами под мрамор, высокими потолками и большими арочными окнами, выходящими на улицу. Елисеев побродил между столиков, словно выбирая удобное место, остановился, достал носовой платок и стал тщательно вытирать испарину, выступившую на лбу и шее. Крахмальный воротник сорочки уже сделался влажным и мягким, как несвежая тряпка. Молодой администратор подошел к Елисееву.

– Садитесь вот здесь, у окна, – сказал молодой человек, наметанным взглядом определив, что посетитель, прилично одетый мужчина, почему-то сильно нервничает. – Вентилятор рядом. Вам будет светло.

– Действительно, светло, – повторил Елисеев, но остался стоять на прежнем месте, продолжая дико озираться по сторонам и вытирать лицо платком. – А у вас тут уютно.

– Зимой дом ставят на капитальный ремонт, а «Рассвет» закрывают, – вздохнул администратор. – До лучших времен. Которые, по моим прогнозам, никогда не наступят.

– Это почему же?

– Как всякий нормальный человек я больше верю слухам. А по слухам этой улицы больше не будет, здесь устроят какую-то дорожную развязку. Или завязку.

Елисеев не слушал администратора.

– Пожалуй, я все-таки сяду там, – он показал пальцем на окно. – На улице.

Он вышел из зала, устроился за столиком под тентом. Здесь царила уличная духота последних жарких дней «бабьего лета». На специальном настиле, покрытым синтетическим ковриком, расставили дюжину круглых столиков и пластиковые стулья, натянули полосатый, оранжево-зеленый тент. Территорию кафе отгородили от тротуара и проезжей части деревянным заборчиком высотой в пояс человека. За уличными столиками ворковала, накачиваясь пивом, молодая парочка. В углу седовласый господин со знанием дела разделывал копченого леща, обсасывая жирные пальцы. Время близилось к двенадцати тридцати. Улица с движением в четыре ряда казалось тихой и спокойной. На противоположной стороне за глухим забором рычал экскаватор. Там же остановка, к которой время от времени причаливали троллейбусы. Вдоль тротуаров по обе стороны улицы стояли пустые автомобили.

Оперативники, по прикидкам Елисеева, дежурили в «девятке» с затемненными стеклами, что встала у строительного забора, а также в фургоне «Газель», приткнувшимся на этой стороне, в двадцати метрах от входа в кафе. Наверняка у оперов есть и другие засады, о существовании которых Елисеев не подозревал. Дирижировал операцией старший следователь Закиров. Он находился в «девятке», потому что именно оттуда открывался хорошей обзор территории. Когда подошел официант, Елисеев, не заглянув в меню, заказал кружку ледяного пива и венские сосиски и неожиданно повеселел. На минуту показалось, что все закончится хорошо: на Мальгина наденут браслеты, а Елисееву пожмут руку и отпустят обратно в красивую вольную жизнь. Надо только успокоиться, взять себя в руки.

Ветерок трепал верхушки пыльных тополей за строительным забором, палящее солнце съедало жалкие остатки утренней прохлады. То ли от этой жары, то ли от волнения, которое не хватало сил перебороть, страховщик раскраснелся так, будто рысью, не позволив себе минутной передышки, промчался пять километров. «Он не придет, – сказал себе Елисеев. – У него нюх, чутье собачье. Он все понял еще во время нашего телефонного разговора и поэтому не придет. Или не понял ни хрена? Он доверял мне. Нет, он ничего не понял. Он придет».

Когда официант принес заказ, Елисеев даже не пригубил пива. Пена медленно оседала на стенках кружки, по остывшей сосиске ползала зеленая муха. А Елисеев шарил глазами по сторонам, вздыхал и вытирал скомканным платком испарину.

***

Следователь Закиров, действительно занял заднее сидение в «девятке», припаркованной на противоположной стороне улицы у забора. Он часто поглядывал на наручные часы, наблюдал за страховщиком и время от времени отпускал язвительные замечания.

– Черт, дергается, как карась на уде, – бормотал Закиров. – Или застынет, как замороженный. И сидит, бабочек считает…

Пристроившийся рядом старший опер Николай Борисович не упустил случая пожаловаться на жизнь.

– А я сколько с ним мучился? Говорю же: тупица редкая, каких поискать. Сто раз ему все разжуешь, по буквам распишешь. Не понимает. Эта падла нам все испортит.

– Не каркай.

Закиров повернул голову, посмотрел вперед, туда, где только что остановился троллейбус. И от удивления едва не раскрыл рот. С задней площадки на тротуар спрыгнул Мальгин. Постоял, ожидая, когда проедет машина и перебежал дорогу, направляясь к столикам, выставленным на улице. Он прошел через турникет и уселся напротив Елисеева.

– Я же говорил, что он придет, – заулыбался Николай Борисович.

– Приехал на троллейбусе. Это же анекдот.

Закиров взял рацию, нажал кнопку, адресуя свое послание группе захвата, засевшей в «Газели», сказал:

– Прием, я «Маяк два». Объект на месте. Начинаем по моей команде. Пока никому не высовываться. Повторяю: всем ждать команды. Берем его в момент передачи денег. Как слышно? Прием.

По улице на медленном ходу прополз «МАЗ» с прицепом, собравший за собой целый хвост легковых автомобилей, закрывших обзор «Рассвета». Закиров заерзал на сидении, но тут же успокоил себя.

– Если уж он приехал на троллейбусе, то никуда не денется, – сказал следователь.

– Я «Маяк три», прием, – прошипела рация. Докладывал оперативник, который вел наблюдение из машины, засев в синей «пятерке», стоявший на другой стороне чуть поодаль «Газели». – Оба объекта в зоне прямой видимости. Мальгин ведет себя спокойно. Елисеев заметно нервничает. Предлагаю паковать объект немедленно.

– Я «Маяк два», – пролаял Закиров. – Прибереги умные советы для своей жены. Повторяю, начинаем по моей команде. Не раньше. Как поняли? Прием…

***

Когда подошел официант, Мальгин спросил кружку пива. Он развалился на стуле, расстегнув летний пиджак, широко расставив ноги.

– Фу, запарился.

– Ну, как дела, рассказывай? – Елисеев подался вперед, поставил локти на стол. Он почувствовал новый симптом невроза: веко правого глаза стало подергиваться, будто он озорно подмигивал собеседнику. – Прямо, честно, без обиняков… Только правду. Что с Барбером?

– Не знаю, – пожал плечами Мальгин. – Ты принес деньги? Всю сумму?

– Да. Ровно десять штук, – веко продолжало дергаться.

– Хорошо. На тебе микрофон?

Елисеев беззвучно открыл рот. И закрыл его. Он переложил мокрый платок из руки в руку. Неверной рукой поднял кружку и поставил ее на место, расплескав пиво на скатерть.

– Микрофона нет, – ответил он хриплым шепотом. – Закиров сказал, что записи не требуется.

– Закиров хороший следак. Он шьет дела, как портной брюки. Две пары в день. Дела добротные, крепкие, они не разваливаются в суде. Так что, у тебя появился новый друг. Ты выступишь свидетелем на процессе, а я буду сидеть в клетке. И хорошего адвоката у меня не будет, поэтому доживать свой век мне придется где-нибудь за Полярным кругом. Вы с Закировым все складно придумали.

– Олег, у меня не было выбора. Он припер меня к стенке. Он, сука…

– У нас мало времени. Как-нибудь на досуге все обсудим. Ты должен подать ментам какой-то сигнал?

– Нет, мне поручили занимать тебя беседой. Заговаривать зубы. В какой именно момент тебя задерживать, они решают сами. Зачем ты пришел, если знаешь, что они здесь? Знаешь, что они вокруг нас?

Мальгин вытащил из кармана и положил на стол пачку сигарет, но прикуривать не стал.

– Я же сказал: у меня кончились деньги. И еще хотелось посмотреть тебе в глаза.

– Повторяю: меня приперли к стенке. Мне не оставили выбора.

– В каком кармане деньги? Они в конверте? Какими купюрами?

– В правом кармане брюк. В портмоне. Сотенными.

Мальгин прищурил глаза.

– Меня тоже приперли. Поэтому моя пушка на боевом взводе. Начнется стрельба, я не промахнусь. Слушай меня и запоминай каждое слово. Понял? Опусти руки под стол. Достань бумажник из кармана, прикрывая руки скатертью. Не наклоняйся, не смотри вниз, сиди прямо. Брось его на пол и придвинь ко мне ногой. Делай все медленно и осторожно.

Елисеев запустил руку в карман. Он держал спину прямой, а глазами следил, как молодая парочка, расплатившись с официантом, поднялась из-за стола и покинула заведение. Двумя пальцами Елисеев вытянул толстое портмоне, чувствую, что теперь у него вспотели ноги. Бросил бумажник на искусственный коврик, придавил подметкой ботинка. Когда каблук зацепил бумажник, стал медленно двигать ногой вперед. Затем приподнял ногу, отвел ее назад, зацепившись носком ботинка за ножку стула. Мальгин хлебнул пива, отвел в сторону локоть и неосторожным движением смахнул со стола пачку сигарет. Наклонился, чтобы ее поднять. Елисеев стер каплю пота, висевшую на кончике носа, он понял, что портмоне уже перекочевало в чужой карман.

– Ты все рано не уйдешь отсюда, – помотал головой Елисеев. – Напрасно взял деньги. Теперь менты докажут, что ты манипулировал мной, тянул бабки и все такое. Нет, зря ты их взял.

– Хрен с ними, – поморщился Мальгин. – Я увидел тебя, старого доброго друга. Это главное. Остальное не имеет значения.

Мальгин достал из пачки сигарету, прикурил, выпустил струйку дыма. Он по-прежнему держался свободно и расковано. Ветер колыхал цветной тент, мимо ползли машины. Долговязый официант, одетый в светлые брюки и фиолетовый жилет, сонно, едва волоча ноги, передвигался между столиков, составляя на поднос грязные тарелки и кружки. Но Елисеев кожей почувствовал, что-то изменилось в окружающем мире, сейчас, прямо в эту минуту начнутся важные, даже драматические события. Начнутся или уже начались. Он на секунду закрыл глаза, а когда открыл их, увидел, что у изгороди, отделявшей кафе от проезжей части, остановился черный мотоцикл чопер с обилием хромированных деталей. «Ямаха» просто вцепилась мертвой хваткой тормозов в асфальт, встала, как вкопанная.

В лакированных боках мотоцикла отражалось солнце. Водитель в обычном прикиде: синем шлеме с темным щитком, закрывающем глаза, кожаной «косухе», джинсах и тяжелых башмаках. На лапы натянуты перчатки, за спиной небольшой рюкзак из синтетической ткани. Даже не понять мужчина это или женщина. Человек свободно развалился в седле, далеко вперед вытянул ноги и повесил руки на руль. Кажется, он остановился лишь для того, чтобы постоять минуту и тронуться дальше. Все это памятливый Елисеев отметил автоматически. Позднее, когда в следственном кабинете РУВД он собственноручно составлял описание мотоциклиста, все подробности и мелкие детали, всплыли в памяти.

***

В эту же секунду Мальгин подскочил с места, ногой отбросил в сторону мешавший ему стул. Сделал шаг вперед, уперевшись ладонью в ограду, оттолкнулся обеими ногами и легко перемахнул препятствие. И вскочил в пассажирское седло мотоцикла. Официант, испугавшись неизвестно чего, дернулся, будто его шарахнуло током высокого напряжения. Поднос в руке, не сохранив равновесия, завалился на сторону. Несколько тарелок, ударившись одна о другую, разлетелись вдребезги. По полу покатились пивные кружки.

Мотоцикл сорвался с места, газанул. Нагнув корпус вперед, водитель вцепился в руль изо всех сил, чтобы ретивый конь, не выбросил его из седла. Елисеев, как ужаленный, вскочил на ноги, стал махать руками, жестикулировать, делать знаки, давая понять Закирову, что Мальгин только что удрал, легко и элегантно прикарманив десять тысяч долларов. «Господи, если бы мне так легко доставались деньги, – с горечью подумал Елисеев. – Пришел в кафе, подобрал кошелек и укатал на мотоцикле».

Он увидел, как синяя «пятерка» сорвалась с места, устремляясь в погоню за мотоциклом. Елисеев проводил машину взглядом. И увидел, что «Жигули», не проехав и квартала, застряли на перекрестке, плотно забитым машинами. А мотоцикл, лавируя между автомобилями, прибавил газу, проскочив на красный свет. Мальгин расстегнул заплечную сумку водителя, вытащил шлем и надел его. «Ямаха», заложив крутой вираж перед капотом летящего навстречу «Мерседеса», скрылась в переулке.

Елисеев в панике метнулся через улицу к «Жигулям», где сидел Закиров, но следователь уже перебежал дорогу, на бегу матерясь во всю глотку. Он подскочил к Елисееву и, не зная, что можно изменить, как исправить случившееся, безмолвно затряс сжатыми кулаками. Из «Газели» высыпала группа захвата, в своем тяжелом облачении, этих бронежилетах и куртках с надписью «милиция» на спине, вооруженные короткоствольными автоматами, они выглядели жалкими шутами. Опера топтались возле машины, чтобы скрыть смущение, сосали сигареты, плевались и скалили зубы.

– Какого хрена ты не помешал ему? – наконец сформулировал вопрос следователь. – Какого рожна, я спрашиваю?

– Все случилось… Все произошло в одно мгновение, – Елисеев смотрел в сторону, на официанта, присевшего на корточки и собиравшего битые тарелки. – Я ничего не мог…

– Придурок, что б тебя вырвало. Сучий потрох. Что бы… Ты отдал ему деньги?

– Мальгин сказал, что у него пушка на боевом взводе. Я вынужден был подчиниться. Передал портмоне под столом.

– Жаль, что из этой пушки он не проделал в тебе пару больших дырок. Очень жаль. Одним уродом стало бы меньше на свете. Скотина, ты сорвал операцию, которую мы неделю готовили.

– Я попросил бы…

Елисеев вздохнул и замолчал, он не знал, о чем просить Закирова.

– Деньги хоть пометили? – откуда-то из-за спины Закирова появился Николай Борисович.

– На кой хрен их метить? – взвился Закиров. – Это что, взятка, которую суют госслужащему?

– Я сообщил на центральную, – сказал Николай Борисович. – Объявят план «Перехват – Сирена».

– Нехай объявят, – обречено махнул рукой Закиров.

***

Мотоцикл, промчавшись под аркой старого дома в районе Беговой, остановился возле щербатого забора. Дом был назначен под снос, жильцы съехали отсюда или паковали последние узлы с манатками. Здесь же, возле забора, устроили свалку мебельной рухляди, которую нет смысла тащить в новые квартиры. Пахло угольной пылью, истлевшими газетами и несбывшимися мечтами. Через дырки в заборе был виден котлован нового дома, бульдозер с поднятым ковшом и рабочие в касках, устроившие обед на пустом поддоне из-под кирпича. Где-то далеко, за квартал отсюда, подъезжая к платформе, громко протрубила электричка.

Мальгин слез с пассажирского седла, стянул с головы шлем и перевел дух. После бешеной дикой езды по улицам и переулкам он чувствовал себя человеком, побывавшем на войне, в самом пекле, на переднем крае, под бомбами и снарядами, человеком, который чудом остался в живых. Голова слегка кружилась, твердый грунт казался мягкой периной и уходил из-под ног, а к горлу подкатывала тошнота. Оля слезла с мотоцикла, сняла шлем и перчатки. Сбросила с плеч рюкзак и стала копаться в его темном чреве.

– Ну, как? С вами все в порядке? – она оглянулась и внимательно посмотрела на здорового и крепкого мужчину. – Вы немного бледный. Но штанишки, надеюсь, сухие?

– Сухие, – пробормотал Мальгин. – Я никогда не ездил на мотоцикле. В смысле, не ездил в таком стиле.

– Новизна ощущений, да?

– Мотоцикл не так страшен, как мне представлялось, – сказал Мальгин надтреснутым голосом. Его все еще качало и поташнивало, но демонстрировать свою слабость перед девчонкой почему-то не хотелось. – Не страшнее американских горок. Я бы сам купил такую штуку, но…

– Но денег не хватает. Если так, я добавлю.

– Насчет денег я ответил вчера. Дашь мне в долг, когда повзрослеешь.

– Господи, вы и так мне должны столько, что вовек не расплатиться. Чего стоит сегодняшнее приключение.

Мальгин смолчал, потому что не придумал достойного ответа. Он вытащил бумажник Елисеева, пересчитал деньги, все без обмана: ровно десять тысяч зелеными. Достав из рюкзака тряпку, Ольга протирала бензобак и руль «Ямахи». По инструкциям Мальгина, она должна сейчас, стерев отпечатки пальцев со всех лакированных и хромированных плоскостей, убраться отсюда куда подальше. Например, сходить в кино и непременно сохранить билет. Или взять такси и рвануть в университет, погулять по коридорам и аудиториям, заглянуть в библиотеку, в буфет. Короче, следует засветиться перед преподавателями и однокурсниками. Что-то вроде алиби. Может, пригодится, а, может, нет. Завтра утром она явиться в милицию и составит заявление об угоне транспортного средства, мотоцикла «Ямаха».

– Прости, что не смогу сегодня пойти в интернат к твоему брату, – Мальгин взглянул на часы и цокнул языком. – У меня заказан билет на самолет до Иркутска. Все дело займет двое-трое суток. Только туда и обратно. Свои вещи я перевез в камеру хранения Казанского вокзала. Заберу их оттуда и двину в аэропорт. А уж когда я вернусь, мы обязательно…

Оля бросила тряпку в кучу мусора.

– Дождешься от вас. Обязательно… Ладно, к брату я схожу одна. А почему вы летите в Иркутск? Вчера вы ничего об этом не сказали.

– Потому что мой вояж был, так сказать, под вопросом. Все зависело от сегодняшней встречи с Елисеевым. Если бы все прошло гладко, и он не притащил за собой милицию, я остался бы в Москве. Но случилось то, что случилось.

– Не говорите загадками.

– Я рассказывал тебе, что во время побега с зоны Барбер чуть было не погиб. На производственной зоне, в складе цеха, где грузили мебель, он забрался в кухонный шкафчик. Поверх «пенала» положили еще несколько таких же изделий. А они тяжелее дубовых гробов. Барбер не смог, сил не хватило, открыть дверцу и выбраться из этого ящика. И едва не задохнулся. Между тем, мастер производственного обучения Дикун, который был в деле, руководил погрузкой мебели. Именно он распорядился, чтобы один шкаф положили на другой, сверху третий и четвертый. Таким образом, он лишил Барбера возможности вылезти из пенала. А нашим планом было предусмотрено, что поверх «пенала», в котором прятался Барбер, кладут круглую столешницу и ножки разобранного стола. Открывая дверцу изнутри, эти вещи легко сбросить и вылезти наружу. А потом спрятаться где-то в кузове грузовика.

– Дикун просто испугался, а с перепугу забыл что куда ставить.

– Сначала и я так подумал. Дикун во время погрузки просто запаниковал, а в панике сам себя не помнишь. Но есть еще одна штука. В пенале, где лежал Барбер, Дикун должен был заранее просверлить несколько дырок. Ну, чтобы, лежа в ящике, можно было глотнуть воздуха. Но мастер этого не сделал. В шкафчике не было ни единой дырки. Чем это объяснить? Забывчивостью?

– И что вы хотите сказать?

– Когда совпадений слишком много, перестаешь верить, что это просто совпадения. Барбер выбрался из «пенала» чудом, подошвами башмаков сумел выбить днище. Он спасал свою жизнь, поэтому очень старался. Мебель на зоне делают добротную, так что ему пришлось попотеть. К условленному месту его привезли не мертвым, а живым.

– Вы снова говорите загадками.

– Дикуну кто-то заплатил за то, чтобы Барбер задохнулся в «пенале». Кто заплатил? Почему, с какой целью? Вот это я и хочу выяснить. Раньше я был уверен, что Елисеев заинтересован в успешном побеге Барбера с зоны. Как-никак Витя обязался вернуть деньги, что он выдоил из фирмы. Но неожиданно мне пришла в голову одна идея. Что если Елисеев через посредника вошел в сговор с Дикуном? Заплатил мастеру за то, чтобы Барбер не доехал живым до места?

– И когда вас осенила сия чудесная догадка?

– Сегодня, под утро. Я посидел, подумал и заказал билет до Иркутска, собрал и перевез вещи на вокзал, чтобы не возвращаться на квартиру. Ну, а дальше ты знаешь.

– В вашей версии нет ни логики, ни смысла.

– Самые дурные, самые нелогичные версии чаще всего оказываются правильными. Уж поверь моему опыту.

– А с чего бы этому придурку мастеру вести с вами откровенные беседы? Как я понимаю, его интерес – держать язык за зубами. Если ему заплатили за смерть человека, Дикун будет молчать.

– Он из тех натур, смысл жизни которых состоит в накопительстве. Если есть возможность заработать, он заработает. Не важно каким способом. Любым. Теперь я знаю, как именно потратить часть денег, что получил от Елисеева.

– Не боитесь, что менты задержат вас в аэропорту? На паспортном контроле?

– Не боюсь, – покачал Мальгин. – В моем багаже три паспорта на разные имена. А теперь до свидания. И спасибо тебе.

– Не за что. Это всего лишь прогулка на мотоцикле.

Мальгин сделал несколько шагов вперед, споткнулся о торчавший из земли прут арматуры.

– Подождите, – крикнула Оля. – Я хотела вам кое-что подарить. Это мой талисман. Я его таскаю на экзамены и на всякие важные встречи. Его зовут Антоша и он приносит удачу. А удача вам наверняка понадобится.

Она вытащила из кармана куртки белого резинового ежика на длинной цепочке с карабинчиком и протянула Мальгину. Ежик, размером с детский кулачок смешно вздернул нос, высунув его из-под иголок. И смотрел на незнакомца голубыми бусинками глаз.

– Ежик? – Мальгин посадил резинового зверька на ладонь. – Но ежики не бывают белыми.

– Вот в этом вся ваша сущность, – усмехнулась Антонова. – Не бывают белыми… Вы утилитарная личность, лишенная капли романтики и воображения. Давайте мне Антошу обратно. Вы ему не понравились.

– Не дам, – Мальгин опустил ежика в карман. – Удача мне потребуется. А талисмана у меня нет.

– Ладно, забирайте. До скорого.

– До скорого.

Через минуту Мальгин исчез в темной арке проходного двора. Ему хотелось оглянуться, но он почему-то не оглянулся.

***

От Иркутска до жилого поселка при зоне, откуда в свое время вытащили Барбера, Мальгин добирался на перекладных, пересаживаясь с попутки на попутку.

Стояла глубокая дождливая ночь, когда огромный «КРаЗ», груженый круглым лесом, остановился на дальней окраине. Водитель, мужик с красной дубленой физиономией, заросшей синей щетиной, долго пересчитывал, мусолил мелкие купюры, что получил с пассажира. Закончив счет, снял с головы кепку, засунул деньги под подкладку из искусственного шелка и снова натянул головной убор на уши, козырьком закрыл брови. Дождь хлестал по стеклам грузовика, за ближними сопками беспрестанно ухали раскаты грома, будто там палили из пушки в дырявое небо. Водила достал из внутреннего кармана спецовки объемистую фляжку из нержавейки, открутил колпачок. Запрокинув голову назад, глотнул нагретого телом спирта, на четверть разведенного водой. И подавился жестким, как камень, пряником, завалявшимся в кармане.

– Дернешь? – он протянул фляжку Мальгину, который уже переобулся в высокие стариковские боты, купленные еще в Иркутске, застегнул «молнию» дорожной сумки.

Пассажир покачал головой.

– Напрасно. В такую погоду спирт от насморка помогает. И от всего остального тоже, – сказал водила. – Я, земляк, вообще-то денег с пассажиров не беру. Но из-за тебя я крюк дал верст двадцать с гаком. У тебя тут кто из родственников срок мотает?

– Угу, – ответил Мальгин.

– Понятно, – водитель убрал фляжку в карман. – Из-за чужого человека в наши края не ездят.

– Ну, прощай. Будь здоров, – ответил Мальгин.

Водитель стиснул своей красной, словно ошпаренной кипятком ручищей, ладонь ночного пассажира. Мальгин спрыгнул с подножки в дорожную грязь, хлопнул дверцей и повесил на плечо ремень сумки. Выплевывая из-под протекторов глину, грузовик медленно тронулся на разворот, в прицепе сдвинулись, загрохотали толстые сосновые бревна, стянутые цепями. Мальгин непроизвольно отступил назад, в темноту. Кажется, вот-вот цепь лопнет, разлетится на звенья, а мокрые баланы покатятся вниз и погребут под собой, размажут по грязи маленького человека. Но все обошлось, прицеп выровнялся, снова звякнули цепи, покрышки нашли колею.

Минутой позже Мальгин, оглянувшись назад, не увидел ничего кроме грозовых всполохов над сопками. Накинув на голову капюшон прорезиненного плаща, он медленно шагал к поселку. В домах не светилось ни единого окна, не горели уличные фонари. Видно, поселок, как часто случалось в грозу, отключили от трансформаторной подстанции. Зато территория колонии, находящаяся в низине, была залита светом, как спортивная арена. С вышек прожекторами освещали не только жилую зону, спящие бараки и хозяйственные постройки, но и весь периметр запретки. Выли собаки, нагоняя тоску и беспокойство, ветер дул в лицо, в глаза попадали дождевые капли. Мальгин, увязая в грязи, покачиваясь из стороны в сторону, будто жахнул спиртяги вместе с водителем «КРаЗа», упрямо брел вперед.

Доковыляв до автобусной остановки на центральной площади, встал под жестяной навес, выкурил сигарету и двинулся дальше. Узкая улочка, огороженная глухими заборами, поднималась вверх. Мальгин, скользя подошвами бот по дороге, перешел на правую сторону, отсчитав пятый дом, остановился. Просунув руку между досками забора, повернул внутреннюю завертку калитки. Собак на дворе не держали. Мастер производственного обучения Дикун жил в низком некрашенном доме под двускатной шиферной крышей.

Мальгин постучал в среднее окно, подождал и постучал сильнее, настойчивее. С другой стороны кто-то отдернул ситцевую занавеску, к стеклу припечаталась бледная, как молодая луна, физиономия хозяина.

– Кто здесь? Кого черти пригнали? – мастер распахнул пасть в зверином зевке. – Ну, откликайся.

Вместо ответа Мальгин вынул из кармана плаща плоский фонарик, посветил себе в лицо.

– Зачем приехал? – мастер заговорил хриплым придушенным шепотом.

– Поговорить срочно надо.

– Тихо ты, детей разбудишь. Не о чем нам с тобой разговаривать.

– Я не пустой. С деньгами.

Минуту Дикун о чем-то раздумывал, наконец принял решение.

– Проходи в сени. Там не заперто.

Поплутав в темном дворе, Мальгин нашел лестницу, поднялся на крыльцо. Толкнув дверь, переступил порог и остановился в сенях, поставив сумку на огромный сундук, который, пожалуй, не сдвинешь с места и подъемным краном. Дикун был уже здесь. В левой руке он на уровне груди держал горящую керосиновую лампу, правую руку прятал за спину. С глазами, светящимися лунатическим блеском, босой, в несвежем исподнем он напоминал старосту чумного барака.

Разговор начался как-то невесело.

– Предупреждаю, у меня топор, – прошипел Дикун. – Только рыпнись, развалю башку надвое.

– А у меня в кармане ствол девятого калибра, – соврал Мальгин, опустив руку в карман плаща, он крепко сжал белого ежика на цепочке. – Кстати, я стреляю без промаха даже в темноте. На звук. Одно неверное движение – и уже завтра зеки сколотят тебе сосновый гроб.

– Что нужно? – повторил вопрос Дикун.

Теперь его голос сделался мягче. Он вытащил из-за спины топор и бросил его под лавку.

– Сегодня тебе повезло, – объявил Мальгин. – Потому что ты хорошо заработаешь, не ударив пальцем о палец. Я дам тебе тысячу долларов только за то, что ты посмотришь фотографии. И укажешь на человека, которого узнаешь на одном из снимков. А потом коротко расскажешь о нем, ответишь на пару вопросов. Расчет на месте.

– Тысяча – не цена, – прохрипел Дикун, который просто не мог не выжать из Мальгина максимально высокую цену. Глаза мастера загорелись ярче.

– Сколько хочешь?

– Две, – мастер проглотил стоявший в горле ком. – С половиной.

– Тебе снова повезло. Я сутки в дороге, торговаться с тобой сил не осталось, – уступил Мальгин. – Пусть будет две.

– А если я никого не узнаю на твоих фотографиях? Тогда как? – керосиновая лампа чадила и подрагивала в руке мастера. – С голой жопой останусь?

– Ты узнаешь. Я добирался сюда из самой Москвы, а не из соседней избы пришлепал. Ты обязательно узнаешь человека с фотографии.

– Ладно, пошли в баню. Побазарим.

Дикун поставил лампу на сундук, сунул босые ноги в галоши, снял с гвоздя ватник, натянул шапку из искусственного меха, что недавно спер из зоны. Одевшись, взял лампу и, держа ее впереди себя, спустился с крыльца.

Глава девятая

В бане, которую Дикун скатал из круглого леса на заднем дворе, было холодно и сыро. Экономя на дровах, мастер устраивал помывочный день для своей семьи не чаще трех раз в месяц. Устроились в предбаннике за столом, мастер, самодельным ножиком снял нагар с фитиля, поставил керосиновую лампу на подоконник. Ливень, который, видимо, зарядил надолго, выстукивал дробь по жестяной крыше, по мутному квадратному окошку, выходившему в заросли шиповника. Мальгин, покопавшись в сумке, вытащил портативный компьютер, присоединил батарею питания. Млечным светом загорелся монитор.

– А где же твои фотографии? – Дикун вытащил из кармана ватника мятую пачку папирос, чиркнул спичкой. – В Москве что ли оставил?

– Все фотографии здесь, в компьютере, – Мальгин пальцем показал на монитор. – Я буду показывать тебе одну карточку за другой. Твое дело смотреть, как телевизор смотришь. Понял?

– Чего тут не понять?

Усмехнувшись, Дикун снял с лысой головы пидарку и забросил ее в темный угол. К техническим достижениям он относился с долей недоверия и здорового скепсиса.

– Перед тем, как начать, давай договоримся, – Дикун выпустил облако зловонного дыма и помахал в воздухе ладонью, разгоняя его. – Ты мне сразу платишь. Вроде как аванс. Тысячу долларов. Ну, это чтобы я случайно не обознался, не перепутал одного человека с другим. Понимаешь? Вы меня уже кидали. Обещали сто верст до небес и все лесом. Сколько за побег Барбера сулили? Не помнишь? Зато я помню. Считай, вдвое меньше сунули. Я месяц с гаком от побоев отходил.

– Слушай, на твоем месте я бы не стал об этом поминать. Догадываешься почему? А насчет аванса… Будь по-твоему.

Мальгин вытащил бумажник, слюнявя палец, отсчитал тысячу долларов. Дикун сгреб деньги со стола, отвернувшись к окну, проглядел каждую банкноту на свет керосинки. Он выплюнул потухшую папироску, спрятал навар где-то за пазухой и уставился на монитор как удав на кролика.

– Начнем, – сказал Мальгин.

Он демонстрировал все фотографии, что накопил в своем архиве, который начал собирать едва ли не с первого дня работы в страховой фирме. Для начала вывел на экран фото сотрудников, бывших и настоящих, службы собственной безопасности компании «Каменный мост». В общей сложности сорок с два человека. Большая часть этих людей была уволена давно, остальных, Елисеев, проводя очередное сокращение, убрал из фирмы уже после трагической гибели брата, сократив штат службы безопасности всего до пяти сотрудников. Дикун, придвинул к столу табурет, ближе наклонился к монитору. Он тяжело сопел, будто воз за собой тащил, пускал папиросный дым и качал головой.

Мальгин, пощелкав клавишами, показал серию фотографий парней, расстрелянных в джипе «Блейзер» и возле него.

– Так это жмурики, – сообразил Дикун. – Кровищи вон сколько.

– С недавних пор жмурики, – уточнил Мальгин. – Может, при жизни ты кого-то из них встречал. Чисто случайно, а?

– Нет, не знаю я этих, – мастер протер глаза кулаками. – Первый раз вижу. Дай передохнуть. Бельма устали от твоего телевизора.

Поплевав на кончик догоревшей папиросы, встал, зачерпнул кружку воды из ведра, снова сел к столу, сделал несколько жадных глотков. Дикун расстегнул пуговицы ватника и засмолил новую папиросу.

– Житья мне нет здесь после той истории, – пожаловался он. – Начальство волком смотрит, придирается почем зря. До закупок фурнитуры больше не допускают, теперь мебель вывозит в город другой мужик, из вольняшек. Придурок чертов, даже цену спросить не умеет. Словом, по самому больному меня ударили: лишили копейки. Суки, твари… Сами доказать ничего не могут, потому что кишка тонка. Барбера не нашли. И не найдут, потому что он вор фартовый. Вот они козла отпущения и назначили. Но по-ихнему выходит, во всем моя вина. Барбер среди мебели спрятался и пятки намылил, а виноват дядя.

– И чего теперь? Какие планы?

– А хрена мне тут делать? На одну зарплату не больно разгуляешься. Мы с женой решил уехать. Подадимся к ее тетке в Кострому. Были бы гроши, все, дай Бог, наладится. Работу найду получше этой. Деньги на обустройство – вот вопрос.

– Видать, услышал Бог твои мольбы, – сказал Мальгин. – И послал меня с деньгами. Тебе на выручку.

– Видать, услышал, – не понял иронии мастер, он почесал лысину и смачно высморкался на пол. – Плохо будет, если тебя в поселке заметят. Мне тогда хоть башку руби. Вот мы как сделаем. Ты днем тут в бане отсидишься. И на двор ни ногой. А как стемнеет, я тебя до «Ольховки» на соседской «Ниве» довезу. Там найдешь транспорт до города доехать. Лесовозы ходят и днем и ночью. Лады?

– Уж постараюсь. А ты смотри, смотри внимательно.

Дикун не ответил, снова стал глазеть на монитор. Теперь Мальгин показывал фотографии всех мужчин сотрудников «Каменного моста», всех без разбору. Бухгалтеров, порученцев, секретарей, страховых агентов, начальников мелких и покрупнее…

Дикун качал головой и пыхтел папиросой.

– Стоп, – мастер прищурился и ткнул пальцем в монитор. – Дать назад можешь? Предыдущую карточку покажи.

– Запросто, – Мальгин нажал кнопку.

– Этот. Только тут, на твоем телевизоре, он чуть помоложе. Стрижка другая. И еще галстук нацепил.

– Что этот? – переспросил Мальгин.

С монитора смотрел бывший референт Елисеева по имени Артем Сергеевич Кочетков. Референт… Нет, он не похож на зализанное существо в сером костюмчике. Мужчина лет тридцати с хвостиком, высокий, с мужественной физиономией. Выпускник Финансовой академии, хорошо одевается, страстный футбольный болельщик. Уволился со службы около полутора лет назад, потому что раньше других почуял, что «Каменный мост» загибается и никаких перспектив карьерного роста не светит. Но на новом месте работы, в большом рекламном агентстве, Артем не прижился и вынужден был уйти, объяснив свой провал интригами злобных завистников. Затем нашел место в какой-то консалтинговой фирме, но и там долго не задержался. Мальгин окончательно потерял Кочеткова из виду где-то год назад. Поговаривали, что тот развелся с женой, разменял большую квартиру в центре, поселился где-то в районе Савеловского вокзала. И снова занят поисками хлебной работы.

– Протри глаза, – сказал Мальгин. – Ты ошибаешься.

– Этот был у меня, – упрямо помотал головой Дикун. – В аккурат за десять дней до побега он и появился. Точно, как вы сегодня, постучал ночью в окно и сказал, что есть дело.

– Рассказывай по порядку. И не заикайся насчет денег, задаток ты уже получил.

***

Человек, постучавший в окно, представился Антоном и сказал, что для делового разговора нужно выбрать подходящее место. Вспомнив, что вечером не кормил кур, Дикун отвел гостя сначала в сарай, насыпал ведро зерна и полведра комбикорма. Затем отправился в курятник, зажег лампочку и стал манить кур. Между делом начали базар. Антон сказал, что приехал из Москвы и начал задавать дурные вопросы. Как с деньгами, да не задерживают ли зарплату… Расскажи ему все, экскурсанту. «Очень ты любопытный, молодой человек, – обернулся мастер. – Как наш председатель профкома. Кончай пускать пенки. Есть дело – говори. Нет, так проваливай». «Я все знаю о побеге, который вы наметили, – выпалил Антон. – Знаю, что ты деньги вперед получил. Тринадцать с половиной штукарей. Короче, все знаю. Ты маскируешь Барбера мебелью, вывозишь с зоны и сдаешь с рук на руки тому мужику, что тебе платил».

Дикун уронил ведро, просыпав комбикорм в грязь. Чтобы скрыть дрожь в руках, он сунул ладони в карманы ватника. Голова сделалась чумной от страха, будто вылакал кружку пива вперемежку с дихлофосом. «Ты не волнуйся, – сказал Антон. – А радуйся. У тебя появилась возможность два раза заработать на одном и том же деле». «Это как же?» – когда разговор коснулся денежных счетов, страх испарился, а мозги Дикуна быстро встали на место. «Все между нами, я лицо заинтересованное, к куму стучать не побегу, – сказал Антон. – Конечно, если ты будешь умным. Те люди платят, чтобы ты вывез Барбера из колонии. Хорошо. Сделай то, о чем они просят. Вывези. Но до места он должен доехать уже… Короче, в дороге Барбер сдохнет. Деньги у меня с собой. Двадцать штук». Последние слова гость произнес очень медленно и по слогам.

Дикун пнул ногой пустое ведро, запер курятник и позвал приезжего в дом. Жена все еще торчала в Иркутске, детей сплавили к бабке, посторонних ушей в избе нет. На всякий случай занавесил окна, да погасил верхний свет, оставив лишь тусклую настольную лампу, чтобы случайный прохожий с улицы через щель в заборе не углядел чужака.

«Как же мне его угомонить-то?» – спросил Дикун, хотя план в его голове созрел почти мгновенно. Барбер ляжет в кухонный шкафчик, как в гроб. Если сверху положить еще три, а лучше все четыре «пенала», пленнику не удастся сбросить эту тяжесть, ему не выбраться наружу никакими силами. В «пенале», куда ляжет зек, мастер «забудет» просверлить дырки. Смерть от удушья наступит примерно через полчаса, как грузовик выедет с зоны. Тем парням, что будут встречать Барбера, можно объяснить, что при погрузке мебели присутствовал кто-то из зонных шишек, например, сам начальник оперчасти пожаловал, поэтому и возникла неразбериха, сумятица. Грузчики дергались, торопились. Нет тут его вины, что человек задохнулся. Ничего, Дикун отбрехается. Гладко чесать языком обучен не хуже, чем топором махать. «А это уж не мое дело, как клиента отоварить, – отозвался Антон и поднял кверху указательный палец. – Ты же мастак производственного обучения, а не хрен моржовый. Можно сказать, мастер золотые руки, вот и реши проблему. Это же совсем просто». «Человека замочить – не просто», – сказал Дикун. «Барбер – просто жалкий задрыга. Кроме того, он все рано не жилец».

Антон открыл портфель и выложил на стол толстую пачку долларов. Дикун моргал глазами, не смея прикоснуться к деньгам, которые притягивали взгляд, как магнитом. А в голове работала счетная машинка. Тринадцать с половиной штук задатка, что получил от друга Барбера. Да прибавить эти двадцать. И еще есть деньжата, на черный день заначены. Сложить все вместе, что получится? Красивая жизнь без жилищных и материальных проблем. И все же одно дело побег зека из санатория строго режима, такое время от времени случается. Но мокруха… Это уже другая масть. «Я никогда человека не убивал», – Дикун вытер горячий лоб. «Все когда-то происходит в первый раз, – усмехнулся Антон. – Я вот раньше овсяную кашу не ел. А первый раз попробовал – вкусно». «Мочить человека, не кашу хавать». В нетопленом доме гуляли сквозняки, но мастеру было так жарко, что в горле пересохло.

«Я расписки не беру, – Антон посмотрел на часы и заторопился. – Но ты сам все понимаешь. Наверное, слышал, что происходит с людьми, которые не отрабатывают авансы. Они плохо кончают. И они, и дети, и жены. Ну, кому кишки выпустят, кому кожу на спине на ремни порежут… Это уж по обстоятельствам. Наверное, тебе такие заморочки не очень нравятся? Это больно, это трудно так умирать». «Только ты меня не пугай, я не пугливый», – ответил Дикун деревянным голосом. В эту минуту хотелось от всего отказаться, послать этого залетного фраера туда, где ему самое место. В глубокую задницу. Хотел отказаться, да не смог. «Ты сделаешь это?» – спросил Антон. Дикун посмотрел на деньги и отвел взгляд в сторону. «Сделаю, – ответил он. – Теперь уходи».

И он ушел, как пришел. В никуда, в неизвестность. В темную дождливую ночь. Казалось, и не было его, этого Антона, если бы не деньги, оставленные на столе. И еще запах дорого одеколона, который здесь, у черта на рогах, не купишь. Сладковатый такой, приторный, похожий на запах крови. Этот одеколонный дух еще долго не выветривался из комнаты.

Когда Барбер, чудом оставшийся в живых, едва не выколотил из Дикуна душу на том далеком проселке, со всех сторон окруженным сопками и лесом, мастер решил, что пара выбитых зубов, синяки и сломанные ребра – ничто, плевок, да и только, в сравнении с теми деньгами, что ему отвалили. Он выдоил доллары из друзей и врагов Барбера, всех обвел вокруг пальца. И жив остался. Так, видно, Бог захотел.

Жена привязывала к разбитому лицу мастера марлевые повязки, смоченные растительным маслом, сдобренным сухой бодягой и еще какой-то травкой. Синяки сходили быстро. Ссадины заживали. Кровь с гноем, сочившуюся из уха целый месяц, успокоил местный лепила с зоны, пописав какие-то пилюли и мазь. Но душу мастера грызло беспокойство, ночами он долго не мог заснуть, и часто подскакивал от шороха за окном. Ветка упадет, на крыльце что-то стукнет… А Дикун уже сидит на кровати, сжимая пальцами топорище. Всматривается в темноту, как филин. Казалось, Антон непременно вернется в компании московских дружков и выполнит обещание. Ночью вырежут всю семью. Сначала детей, следом – жену. А Дикуна заставят смотреть на все это. И только потом хозяина удавят на собственных кишках. И дом подпалят.

Но дни шли за днями, неделя тянулась за неделей. Никто не появлялся. Мастер вышел на работу, стал забывать за делами свои страхи. И сон постепенно наладился.

…Дикун закончил рассказ, когда за окном занималась мутная зорька. Он ответил на все вопросы гостя, получил обещанные деньги. Попил из кружки воды и еще раз наказал Мальгину не высовываться во двор. Лечь на лавке, подстелив ватник, и спать до обеда, здесь ни одна собака не побеспокоит. Вода в ведре, а харчи Дикун принесет ближе к вечеру. Мастер вышел на воздух, навесил замок, дверь бани подпер суковатым дрыном. Так, на всякий случай… Он вернулся к дому, зашел в сени, оставив грязные галоши за дверью. Затушив лампу, поставил ее на окно. И еще долго сидел на сундуке, смоля папироски.

Вот нежданно-негаданно деньжищи свалились прямиком ему на плешь. Липнут к нему бабки, как почтовые марки к влажному месту. Радоваться бы надо, но в душе снова угнездились беспокойство и дремучая тоска, от которой нет спасения.

***

Дима Чинцов вышел из квартиры около полудня, лифта не вызывал, сбежал вниз по лестнице. У Чинцова не было определенных планов на сегодняшний день и предстоящий вечер. Сейчас он завернет к своей девушке Вике, которая живет в четырех кварталах от его дома. Наверняка, она проснулась недавно и уже мается от безделья. Что, мужчина должен скрасить серые будни, Вика не станет возражать против того, чтобы заменить поздний завтрак сеансом плотской любви. Все лучше, чем жевать гренки с творогом и пялиться в телевизор. Дима вышел из подъезда и остолбенел от изумления. Его золотистый седан «Хонда», брошенный у подъезда вчерашним вечером, имел нетоварный вид. Он подошел к машине, погладил пальцами вмятину на капоте. Присев на корточки, стал изучать повреждения. Левое крыло и дверца поцарапаны то ли ножиком, то ли гвоздем. Передние покрышки порезаны.

– Суки, – едва не плача прошептал Дима. – Что б вам… Суки драные.

Впервые в жизни он жалел, что поленился загнать машину в гараж, до которого всего лишь пять минут ходьбы от дома. Он стоял на корточках, водил пальцем по царапинам и ругался, прикидывая, в какую сумму обойдется ремонт. Машина не застрахована, значит, платить придется из своего кармана. Мать станет разоряться, что сынок снова тянет деньги. После нелепой гибели Полуйчика, его похорон она просто убита горем, не хочется лишней раз ее волновать. Но придется. Дима поднялся, с ненавистью посмотрел на старух, рассевшихся на лавочке неподалеку от покалеченной «Хонды», на мужика, выгуливающего здоровенную псину, на женщину с коляской. И смачно плюнул под ноги. Что за чертовня такая? Во дворе вечно полно народа. Днем, утром, вечером, когда не выйдешь, все здесь тусуются. Эти старухи, эти бабы с колясками, собачники, дети. Народ стаями ходит. И никто, ни одна сволочь не сказала слова поперек тому подонку, кто уродовал «Хонду».

Неприятности с машиной задели юношескую душу куда глубже, чем гибель отчима Васи Полуйчика, к которому Дима никогда не питал теплых чувств. Ресторатора пристрелили в его собственном заведении, когда тот в свойской компании отмечал юбилей. С Полуйчиком все ясно: кого-то кинул на большие деньги вот и нарвался. Но за какие прегрешения курочить новую машину, на которой муха не сидела? Надо быть полным отморозком и дебилом, чтобы сотворить такое. Повздыхав, Дима встал, дважды обошел вокруг «Хонды», достал из кармана мобильный телефон, чтобы позвонить в сервис, но передумал. Звонок он сделает от Вики, а заодно уж, перед сексом, поделится с ней своей бедой.

Он вышел со двора через арку, перебежал узкую улицу, остановился перед табачным ларьком купить сигареты и дошагал до остановки троллейбуса. Сквозь облака выглянуло солнце, Дима прикурил сигарету и стал смотреть на противоположную сторону улицы, где в скверике полупьяный дворник, махая метлой, сгребал в кучу желтые листья. На остановке народу было немного: пара теток с кошелками, дед в очках с толстыми стеклами с клюкой в руке и пара мужиков. Один, прилично одетый, в темно сером костюме в полоску и галстуке, бродил взад-вперед, словно о чем-то напряженно размышлял. Другой в куцем клетчатом пиджачишке с короткими рукавами, грязноватой рубашке и стоптанных ботинках был похож на бомжа, только что спустившегося с чердака, где провел ночь в обнимку с бутылкой бормотухи. Имени Виктора Барбера, прилично одетого мужчины, и его приятеля Кеши Чумакова, Дима никогда не слышал и, разумеется, не подозревал о скором знакомстве.

Он затянулся сигаретой и подумал, троллейбус, как всегда, задерживается. В эту минуту прилично одетый дядька встал по правую сторону от него, буквально в паре шагов, и стал копаться в брючном кармане. А ханыга бормотушник, неожиданно повернулся к молодому человеку, попросил прикурить. Дима протянул бомжу зажигалку.

– Благодарю вас, – сказал бомж, возвращая зажигалку владельцу. – Прошу прощения, что потревожил. Извините великодушно.

– Ничего, ничего, – рассеяно пробормотал Дима.

Бомж встал прямо перед Димой, повернувшись к нему спиной, присосался к своей папироске. Брезгливо поморщившись, Чинцов хотел отступить от алкаша, но не успел. Тот неожиданно приподнял локоть правой руки, бросил взгляд себе за спину. И тут же ударил локтем назад наружу. Заехав молодому человеку в верхнюю челюсть. Удар был нанесен исподтишка и с такого короткого расстояния, что защиты от него не было. Свет померк в глазах Чинцова. Показалось, его ударили не рукой, а кувалдой. Схватившись ладонями за лицо, Чинцов повалился на колени.

– Бумажник хотел украсть, – заорал Чума, в руке которого оказалось черное портмоне. Он потряс кошельком в воздухе, призывая в свидетели всех сознательных граждан. – Видели, карманника поймали. Это ваш бумажник?

Барбер всплеснул руками.

– Господи, мой бумажник. Спасибо. Вот спасибо. И когда только успел в карман залезть? Я только на секунду отвернулся.

– Это они умеют, – гаркнул Чума. – Только этому и научились, паразиты. Как таких земля носит?

Чума ударил стоявшего на коленях Диму кулаком по шее. И добавил слева в ухо. Барбер выхватил портмоне, помахав им перед носом собравшихся на остановке теток, и старика в очках, сунул в карман. Чинцов вытирал ладонью кровь и боролся с головокружением, чтобы не грохнуться на тротуар. Он хотел сказать какие-то слова в свое оправдание, хотел собраться с мыслями, но все мысли вылетели из головы еще в тот момент, когда Чума саданул по лицу своим железным локтем.

– Видели? Кошелек мой стырил. Такой молодой, а уже ворюга.

– В милицию его, – проорал Чума. – С поличным жулика взяли. Вот же сволочь… Уже на остановках стали деньги воровать, троллейбуса дождаться не могут. Развелось их, как тараканов…

– У меня же в кошельке казенные деньги, – прокричал Барбер. – Не свои, граждане. Казенные. Люди, что же такое делается?

Женщины и старик, которые смотрели на дорогу и ровным счетом ничего не видели, без колебаний приняли сторону якобы потерпевшей стороны.

– А ему плевать, что казенные, – закипел от возмущения старик, сердито застучал по асфальту резиновым набалдашником палки, будто кошелек дернули лично у него. – Такой мать родную не пожалеет. Молодой, а совесть свою уже с соплями съел. Ну-ка, навешайте ему кренделей. Чтобы помнил, зараза.

Женщины переглядывались, осуждающе качали головами и вздыхали. Но Барбер и Чума времени даром не теряли. Подхватив Диму под мышки, поволокли его за палатку, за торговый павильон, в тупик, где оставили машину.

– Хорошо, тут милиция рядом, – надрывался Чума, волоча Диму к «Ниве». – Сейчас, сдадим голубчика с рук на руки. Сдадим в камеру хранения. Сроком на четыре года.

Когда троица, скрылась за углом павильона, к остановке подошли супруги средних лет.

– Скажите, что случалось? – спросил мужчина.

– Вора поймали, кошелек вытащил у мужчины. Подошел, руку в карман запустил и вытащил, – ответила одна из женщин. Жестикулируя, она описывала события с такой внутренней убежденностью, будто своими глазами наблюдала все перипетии сюжета с кражей кошелька из кармана. – Главное, молодой ведь парень. Ему бы учиться, а не карманам шарить. В милицию потащили. Сейчас протокол составлять будут.

– Да, ловкость рук, – ответил мужчина первое, что пришло в голову.

К остановке подходил троллейбус. Между тем Диму уже заткнули на заднее сидение машины, Барбер сел за руль и завел двигатель. Бежевая «Нива» выехала на улицу, затем свернула в переулок, водитель сунул в магнитолу кассету, врубил музыку на полную катушку. Чума, устроившись рядом с молодым человеком, широко расставил ноги.

– Это какая-то ошибка, – прошептал Дима, к которому медленно возвращался дар речи. Он вытащил из кармана платок и стал вытирать разбитые в кровь губы. – Я ничего не воровал, то есть не брал.

– Что? Ошибка? – переспросил Чума, дружелюбно улыбаясь. – Такое бывает. Отпустят, раз ошибка. И со мной такое было. Разобрались и отпустили с миром. Ты, главное, не робей.

– Точно, ошибка, – захлюпал носом Чинцов.

– Зовут-то тебя как? – спросил Чума.

– Дима. То есть Дмитрием.

– Ну, давай поздороваемся, Дима. То есть Дмитрий.

Чума развернулся и что есть силы саданул открытой ладонью под нос молодого человека. Кровь брызнула на светлые брюки Чинцова. Он вскрикнул, пригнул голову к коленям, защищая лицо от ударов. И получил литым кулаком по затылку. Он снова вскрикнул. И получил новый удар. Раз, другой, третий… Мир поплыл перед глазами, завертелся. Эта чертова карусель крутилась все быстрее, ускоряла ход. Чума врезал ребром ладони чуть ниже уха. Молодой человек боком повалился на сидение. Карусель остановилась, Дима больше не слышал музыки…

***

Рабочий день давно подошел к концу. Максим Елисеев, дожидаясь, когда все сослуживцы разойдутся по домам, засиделся в кабинете до вечера. В семь он отпустил секретаршу и водителя персональной машины. В половине восьмого надел пиджак, выглянул через окно на улицу. «Волга», в которой десять дней кряду дежурили оперативники, всегда стоявшая на противоположной стороне улицы, точно напротив парадного подъезда страховой компании, исчезла.

Следователь Закиров, как и обещал, снял наружное наблюдение, убрал своих сотрудников из кабинета и квартиры страховщика. Закиров хоть и не блещет интеллектом, но даже ему понятно, что все эти дежурства, ночные бдения оперативников не дадут положительного результата. После того, что случилось в летнем кафе, Мальгин на пушечный выстрел не подойдет к офису и, разумеется, не нагрянет на квартиру своего бывшего начальника. Телефоны Елисеева, надо думать, по-прежнему оставались под контролем, но технари из ГУВД слушали их через телефонную станцию, не докучая хозяину кабинета своим присутствием. Во время последнего разговора со следователем Елисеев дал слово, что незамедлительно сообщит Закирову, если появятся какие-то, пусть не слишком важные, самые плевые известия, касающиеся Мальгина. На том и расстались.

Теперь, когда страховщик снова почувствовал себя свободным человеком, настала пора активных действий. Ровно в восемь он попрощался с милиционером, скучающем на вахте. Выйдя на улицу, взял такси и назвал адрес кафе на Дмитровке. Обещаниям Закирова верить можно, но слова остаются словами. Надо убедиться, что следак не врет. Наскоро перекусив в кафе «Прибой», Елисеев снова поймал машину и поехал на Курский вокзал. Он долго бродил среди пассажиров, встречающих и провожающих граждан. Часто останавливался у торговых павильонов, открытых всю ночь, использую стекла витрин как зеркала, смотрел себе за спину. Со стороны могло показаться, что солидный мужчина разглядывая товар, настроен не слишком решительно. Елисеев шагал дальше, кося взглядом по сторонам. Сделав последнюю остановку у сувенирной лавки, ускорил шаг, спустился в тоннель, прошел под железнодорожными путями, и поднялся на поверхность с другой стороны вокзала. Теперь, когда он пришел к твердому убеждению, что «хвоста» нет, задышалось свободнее.

Елисеев поймал машину, назвал водителю адрес в получасе езды от вокзала. Не доехав квартала до нужного места, расплатился и остаток пути прошел пешком. Замедлил шаг перед старым домом, на фасаде которого поместили неброскую вывеску: «Олаф. Пошив автомобильных чехлов из импортных материалов». Он осмотрелся по сторонам, прикидывая, не зайти ли в мастерскую со двора, с черного хода. Улица тихая, машины проезжают редко, гаснут окна, пешеходов не видно. Значит, опасаться нечего. Елисеев, боясь оступиться в темноте, осторожно спустился на несколько ступеней вниз, к железной двери, над которой горела тусклая лампочка в железной сетке, надавил кнопку звонка.

Переминаясь с ноги на ногу, он стоял напротив дверного глазка, в который вмонтировали объектив видеокамеры, дожидаясь, когда хозяин мастерской, торчащей в своей подвальной каморке, разглядит на мониторе физиономию позднего гостя. Делами тут заправлял некто Роман Павлович Алексеенко, державший крошечную мастерскую как прикрытие, ширму для других дел. По документам Алексеенко небогатый бизнесмен, на которого в крошечной комнатенке, согнувшись над швейными машинками, горбатят четыре швеи, да по клиентам ходит замерщик Иванов, глуховатый пожилой дядька.

Щелкнул замок, Елисеев толкнул дверь, переступил порог, и оказался в тесной прихожей, заваленной рулонами с тканью, завернутыми в полиэтиленовую пленку. Под потолком мигала лампа дневного освещения, впереди узкий коридор, который тянулся вдоль всего подвала. Елисеев заезжал сюда три-четыре раза, поэтому ориентировался без провожатых. Он толкнул третью дверь слева, прошел пустой предбанник, и оказался в кабинете хозяина мастерской.

Алексеенко, среднего роста крепкий мужчина с бакенбардами и пышными русыми усами, поднялся из-за письменного стола и тряхнул протянутую руку. Елисеев рухнул в продавленное кресло и помотал головой, отказываясь от предложенной выпивки.

– Давай к делу, – сказал он.

– Как ты знаешь, владелица мотоцикла «Ямаха» вчера утром сама явилась в милицию составить заявление об угоне. Это ее ошибка. Из милицейских источников произошла утечка информации. Когда она выходили из РУВД, в котором провела все утро, мы были уже на месте. Собственно, эту Олю Антонову мы все равно бы нашли, но на это ушло как минимум три-четыре дня. А тут все так быстро склеилось.

– Говори короче.

– Из ментовки она отправилась в психоневрологический интернат в районе Талдомской улицы. И проторчала там до самого вечера. Уж не знаю, что она забыла в этой богадельне. Встречалась с врачом, молодым симпатичным мужиком, долго с ним разговаривала. Может, она закрутила роман с этим доктором? Других подробностей узнать не удалось. Но из интерната она вышла с заплаканными глазами. Уже ближе к ночи, на обратной дороге домой, завернула к подруге и просидела у нее полчаса.

– Слушай, эта девка и ее скитания по Москве меня интересуют не больше, чем прошлогодний снег. Объясняйся короче, – оборвал собеседника сгоравший от нетерпения Елисеев. – Только по существу дела.

– Ну, мы подловили Олю где-то в десять тридцать вечера. Рядом с домом подруги. Там темный двор, народу ни души. Дали по репе, засунули в багажник машины и привезли сюда. Из задней коморки, где храним ткань, вынесли рулоны в коридор. Склад – хорошее место, нет окон, никто ничего не услышит, даже если мы все вместе начнем орать в голос. Швеям я дал отгул на два дня. Мол, закрыты по техническим причинам, потому что санэпидемстанция наезжает из-за грызунов.

– Господи… Ну, давай еще короче. Какие, мать твою, грызуны? Что говорит девчонка? Где Мальгин?

– Она говорит: не знаю, – Алексеенко ласково погладил усы и горестно вздохнул. – Да, она созналась, что помогла ему улизнуть из летнего кафе на своем мотоцикле. Потому что он об этом попросил. Они бросили «Ямаху» во дворе какого-то выселенного дома неподалеку от платформы «Беговая». И они разбежались. Это все, что удалось узнать. То есть все, что она сказала.

– Кто сейчас находится вместе с девчонкой?

– Вся наша гвардия в полном составе, – усмехнулся Алексеенко. – Все парни, которых Мальгин еще не успел перестрелять. Пузырь, Поляковский и Олежка Кучер. Три рыла. Возятся с девчонкой по одному, потом меняются. Что-то вроде конвейера.

– Вы применяли к ней, как бы правильно выразиться… Меры физического воздействия?

– Само собой. Парни постарались.

– Она единственный, возможно, во всем городе человек, который знает, где скрывается Мальгин. Знает, но здоровые амбалы вроде тебя не могут заставить соплюшку раскрыть пасть и сказать несколько слов.

– Мы пытались.

– Значит, плохо пытались. Проведи меня к ней.

– Может, не надо? Вам не понравится…

– Проведи, – ответил Елисеев металлическим голосом.

Алексеенко поднялся из-за стола, пропустив хозяина вперед, следом за ним вышел из кабинета. Дошагав до конца коридора, кулаком постучал в железную дверь. Повернулся ключ в замке, заскрипели ржавые петли.

Часть третья: Его прощальный поклон

Глава первая

Елисеев вошел в двадцатиметровую комнату и поморщился от запаха кислого пива и табака. Накурено так, что хоть топор вешай. Табачный дым плавал, как туман, слоился под потолком, покрытым разводами ржавчины. В левом углу у стены стол на железных ножках, застеленный клеенкой, под ним – батарея пивных бутылок. На ближнем стуле, забросив ногу на ногу, сидел здоровый мужик по имени Сергей Пузырев, которого кликали просто Пузырем. Два других стула заняли раздетые по пояс Поляковский и Кучер. Карточная игра шла полным ходом. Увидев хозяина, Пузырь первым вскочил на ноги, бросил окурок на заплеванный бетонный пол, раздавил тлеющий огонек каблуком. За ним, положив карты на стол, лениво поднялись Поляковский и Кучер. Видно, что игра шла к концу, им очень не хотелось все бросать, потому что масть перла, и сегодняшним вечером светило опустить Пузыря на приличные деньги.

Девушка, вытянув вперед ноги, сидела в дальнем темном углу комнаты. На ней были все те же тяжелые ботинки из замши на толстой рифленой подошве, в которых она появилась у кафе «Рассвет». Не хватало только кожаной «косухи». Джинсы и трусики приспущены до колен, черная майка разорвана от ворота до пупа. Можно было рассмотреть обнаженную грудь, довольно симпатичную, свеженькую. Возможно, Елисеев сам облизнулся, глядя на такую девчонку. Но не сейчас, не в этих обстоятельствах. Кажется, Антонова совершенно не стыдилась своей наготы, напротив, нарочно дразнила мужчин. Она пальцем не пошевелила, чтобы прикрыть разодранной майкой свои прелести, на гостей не взглянула, отвернулась в сторону и опустила голову.

Елисеев подошел ближе, встал над девушкой и, не зная, чем привлечь к себе внимание, пощелкал пальцами и сказал:

– Оля, я хочу с вами поговорить. От нашего разговора зависит очень многое. Я уверен, что мы поладим. Мальгин не тот человек, ради которого стоит жертвовать даже малостью.

Ноль внимания. Елисеев хотел ласково по-отечески погладить девушку по голове, но побоялся, что та его укусит, тяпнет за руку, отхватит острыми зубами пару пальцев. Но Антонова не подняла головы, продолжая смотреть в сторону. Елисеев обернулся назад, к Алексеенко.

– Почему вы не пристегнули ее к трубе? Не связали?

– Она никуда не денется, – Алексеенко спрятал ухмылку в усы. – У нее сломана левая нога. Чуть ниже колена. И руки в запястьях слегка повреждены. Их выкручивали.

– Ясно, – кивнул Елисеев. – Выкручивали, значит? А насиловать ее было обязательно?

Алексеенко молчал. Трое архаровцев, стоявших возле стола, переглянулись.

– Я спрашиваю: насиловать ее было обязательно? Или невтерпеж стало?

– Вы же сами говорили о физическом воздействии. Насилие – один из таких приемов. Как правило, срабатывает. Это ломает человека.

– Черт, ты опять все испортил. Надо было по-хорошему попробовать. А потом уж ширинку расстегивать.

– Нам было не до церемоний.

– Ты пообщаешься со мной? – Елисеев наклонился к девушке. – Две минуты. Они выйдут, мы останемся одни.

Оля неожиданно подняла голову. Елисеев отступил назад, столько ненависти было в ее взгляде. Он увидел лицо, на котором не осталось живого места, сплошь синяки и глубокие ссадины. Распухшие губы кровоточили, а правый глаз потерял форму, съехав куда-то на сторону.

– Пообщаться? – девушка говорила медленно, хриплым голосом, видимо, ей длительное время не давали воды. – Это можно. Они все пусть остаются. Им не вредно услышать.

– Что, что именно? – Елисеев, пряча руки за спиной, снова шагнул вперед.

– Вот что. Мальгин скоро появится. Появится… И тогда не ждите от жизни ничего хорошего. Слышь ты, обезьянья блевотина, – она кивнула Елисееву. – Тебя ждет то же, что и меня. Только хуже. Скоро ты сдохнешь. И вы тоже. Я тебе говорю, Пузырь. Вот вы, вонючки, которая стоите у стула с дерьмовыми ухмылками на харях.

Пузырев вздрогнул и тяжело опустился на стул. Поляковский и Кучер остались стоять, усмехаясь и перемигиваясь друг с другом. Алексеенко неожиданно рассмеялся каким-то диким надрывным смехом.

– Слушай и ты, козел усатый, – Оля показала пальцем на Алексеенко. – Все не так смешно, как тебе кажется. Потому что жить тебе осталось меньше гулькиного хрена. Мальгин вас переловит. И перебьет по одному. Или сразу замочит, всей компанией. Всех вас. Ну, теперь я все сказала.

– Все? – переспросил Елисеев. – Это все?

Кажется, он побледнел, заскрипел зубами. Не сдержавшись, отвел ногу назад и трижды со всей силы ударил подошвой ботинка в голую грудь девушки. На бледной коже ботинки оставили грязные следы. Оля поджала одну ногу, но не закричала от боли. Елисеев плюнул и, сжимая кулаки, вышел в коридор. Следом семенил Алексеенко. Его физиономия вытянулась, а пышные усы обвисли от огорчения. Он остановился у стола, сгреб несколько игральных карт, скомкав их, швырнул под стол на пивные бутылки.

– Твари, вы что здесь устроили? – прошипел он, пуча белые от ярости глаза. – Катран, мать вашу? Или привокзальный пивняк? Поляк и Кучер останутся. Пузырь пошел на хрен. Убирайся. Чтобы я тебя не видел до завтра.

***

Елисеев снова вошел в кабинет, но уселся не в продавленное кресло для посетителей, а в кожаное хозяйское. Он вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер домашнего телефона и, когда услышал голос жены, пропел.

– Это я, дорогая, пупсик. Прости, что опаздываю. Твой благоверный совсем заработался. Да, ты права… Некогда себя жалеть. Нет, сейчас я звоню не с работы. Из магазина. Ты помнишь, что послезавтра годовщина нашей свадьбы. Ну, вот я и бегаю, ищу своей крошке что-нибудь этакое. Яркое и блестящее. Не скажу, сюрприз. Ну, я же знаю твой вкус… Спасибо скажешь потом. Все, целую крепко. Скоро буду.

Он опустил трубку в карман, смерил Алексеенко, ссутулившегося в кресле, уничтожающим взглядом.

– Ну, что теперь скажешь, мыслитель нижней конечности? – спросил Елисеев. – Что б тебе ее отрезало. Мать вашу, вы все испортили. Чертовы безмозглые костоломы. Вам бы в цирке с дикими зверями работать, а не с людьми. Мальгин жив. Значит, может узнать такие вещи, о которых не должен знать никто. Где теперь его искать?

– Не знаю, – покачал головой Алексеенко. – Теперь уже ничего не знаю. Но в свое время я предложил добрый десяток вариантов. Расписал, каким способом, и в каком именно месте грохнуть Мальгина. Могли убрать его в больнице. Там его никто не охранял. Он не оклемался после взрыва на кладбище. Тут и пушки не потребовалось. Перо или кусок бельевой веревки. Но ты сказал «нет», потому что именно тебя Мальгин в числе других своих знакомых просил помочь с переводом в ведомственную больницу. Как же, потянется ниточка, и она приведет именно к тебе. Ты просто обделался, хотя ничем не рисковал. Можно было достать его на той хате, что ты снимаешь для встреч со своей девочкой. В подъезде этого дома и где-то рядом с ним Мальгин мог получить пулю в башку. Но ты опять сказал «нет». Снова наложил в штаны и завел пластинку про свою любимую ниточку, которая, мать ее, потянется прямо к тебе. Больше ведь не к кому.

– Да, мне не хотелось подставляться. Я имею права на собственную безопасность. Как знаешь, плачу я. И плачу не за то, чтобы мне пришили срок, посадили на нары и дали пульман с баландой. Слишком рисовано трогать Мальгина в больнице или на моей квартире. Я хотел выгадать время, чтобы вы успели все сделать без спешки, обстоятельно. Я попросил Мальгина разыскать убийцу моего брата. Затем его навели на ложный след. Вырезали из альбома Васьки Онуфриенко несколько фотографий. Мальгин не раз просматривал этот альбом. Наверняка он подумал, что на исчезнувших фотографиях изображены убийцы моего брата или самого Кривого. Когда время есть в запасе, найдется и подходящее место для мочиловки. Кстати, когда я излагал свои мысли, ты не спорил со мной, а соглашался. Слова не сказал. А теперь виноват Елисеев.

– Я этого не говорил…

– Почему же? Ты именно это и сказал. И я тебя внимательно выслушал. А теперь добавлю от себя. Это ты облажался везде и во всем. В тот вечер в кафе, когда Мальгин заезжал к бывшей жене в ночной клуб, а затем остановился перекусить в кафе «Волшебная лампа», у вас был стопроцентный шанс. В «стекляшке» не было посетителей, не было охранника. Только олух официант, один на все заведение. Вы должны были инсценировать бытовую ссору. И просто забить Мальгина до смерти. Сесть в тачку и уехать. Есть задания проще этого? Нет. Потому что проще не бывает. Вместо этого твои парни входят в кафе, затевают там какую-то возню с портфелем. Зачем? С какой радости? Твоих идиотов там было четверо. Мальгин один, он едва оклемался поле больницы, у него ребра сломаны. И что в итоге?

– Что? – тупо переспросил Алексеенко.

– Не помнишь? Мальгин разогнал твоих ребят. Навязал им погоню по ночным улицам. Леню Трубина отправил в могилу. Мальгин действовал голыми руками, а у твоей команды были стволы. Закончив беготню, он сам спокойно переночевал на моей съемной квартире. И съехал неизвестно куда.

– На хату мы все равно не могли сунуться, – пошевелил усами Алексеенко.

– А дальше он устроил западню вам, – Елисеев не слушал возражений. – Мальгин знал, что кто-то наблюдает за его квартирой. Приехал туда. Выманил трех твоих ребят за город. Они, посоветовались с тобой по телефону, начали погоню. А Мальгин заехал в удаленное от всех поселков и деревень место и хладнокровно, будто он мух бьет, не людей, перестрелял твою бригаду. Троих уложил на месте. И с того момента бесследно пропал. Его никто не может найти. Ни вы, ни менты, которым я помогал битые десять дней. Девчонка была последним шансом. Но мы даже не узнали, что связывает ее и Мальгина. Любовь? Корысть? Или что-то иное? Нет ответа.

Алексеенко барабанил пальцами по столу, зная, что оправдываться в его положении бессмысленно и глупо.

– Про Барбера я уж не говорю, – сказал Елисеев. – Он как в воду канул.

– Мы установили наблюдение за квартирой его любовницы. Сейчас она где-то на югах. Когда появится, Барбер наверняка завернет к ней в гости. Старая любовь не ржавеет.

– Уже заржавела. У этой сучки другой мужик.

– Не исключаю, что Барбер выехал за границу.

– Пошел ты со своими умозаключениями. Убили Полуйчика, грохнули каталу Штоппера, который выступал свидетелем обвинения, когда судили Барбера. Его работа. Но тут есть один положительный момент. Барбер отомстил Штопперу за лжесвидетельство на суде. Полуйчика грохнул, потому что убежден, что именно хозяин кабака украл из кладбищенского тайника два миллиона долларов. Он один, Полуйчик, по мнению Барбера, сделал это. И до тех пор, пока Барбер живет в этой уверенности, для нас он не опасен. Главная проблема – Мальгин. Нужно сосредоточить все внимание на его персоне.

– Я попробую поговорить с девчонкой еще раз.

– Ты видел ее глаза? Этот взгляд? Теперь эти сраные разговоры не имеют смысла, больше нечего ловить. Избавьтесь от нее. Нужно, чтобы тело быстро обнаружили и опознали. Поэтому не уродуйте молотком или кислотой ее лицо. Возможно, Мальгин захочет придти на похороны. Это еще один шанс его прихлопнуть.

Елисеев поднялся на ноги и, сухо попрощавшись, даже не подав руки, ушел из мастерской через черный ход.

***

На днях овдовевшая Галина Алексеевна Чинцова заливала горе не водкой, она забывалась в работе, а дел ранней осенью, когда дачный сезон заканчивался, почему-то не становилось меньше. Сегодня Чинцова, возглавляя фирму «Эгмонд – Сервис», специализировавшуюся на строительстве элитных коттеджей, занималась самой главной в ее деле проблемой, проблемой землеотвода под будущую застройку. Здесь все решали взятки. Несколько дней она окучивала заместителя главы администрации одного из ближних районов Подмосковья, предлагая ему подписать договор, согласно которому «Эгмонд – Сервис» в течение нескольких лет якобы занимался сельскохозяйственными работами на территории в несколько десятков гектаров, пахал и страдовал, снимая скудные урожаи кормовой пшеницы. Следовательно, по закону, имеет право выкупить эту землю за гроши. Однако сумма взятки, предложенной молодому, но уже избалованному чиновнику, его совершенно не устроила, едва ли не оскорбила. А Чинцова не имела привычки переплачивать.

Последние две недели дня она ездила в область, вела с молодчиком долгий изнурительный торг и была близка к победе. Ушлый чиновник уступил, сбросил почти сорок процентов со своей обычной таксы, но твердо настоял на том, чтобы один из коттеджей, которые начнут возводить будущей весной, будет оформлен на его тещу. Чинцова прекратила торг, четко уяснив, что эта уступка – последняя, большего из молодого стервеца все равно не выжать. Она пересчитала будущие расходы и предполагаемые доходы, пришла к выводу, что эта сделка для «Эгмонда» все равно остается фантастически выгодной. Земли, за которые шел торг, расположены в тридцати километрах от Москвы, в живописном месте, рядом с лесом и речкой. Есть еще большой пруд, в котором плавают… Впрочем, все это лирика. Хоть бы одни головастики плавали в том пруду. Главное, что коттеджи, еще не построенные, существующие лишь в проектах и чертежах, в эскизах архитектора, разойдутся в одно мгновение, как жареные пирожки, даже быстрее. И будут оплачены уже зимой.

Все бумаги готовы, оставалась малость, сущий пустяк. Получить автограф взяточника, передать деньги и поставить несколько печатей в земельном комитете, где сидят свои люди. Встреча с чиновником Чинцова назначила в ресторане гостиницы «Балчуг» на шесть часов вечера. Чтобы все оформить тихо, вдалеке от посторонних глаз, забронирован номер люкс. В запасе еще есть время.

Чинцова в очередной, наверное, двадцатый раз набрала номер мобильного телефона сына и снова выслушала записанный на пленку ответ оператора, что абонент временно не доступен. Она прошлась по кабинету, чувствуя тяжесть в ногах и странное беспокойство в душе. Машина сына, поцарапанная, с проколотыми покрышками, стояла у подъезда дома. А Димка провалился неизвестно куда и не подает вестей уже вторые третьи. И прежде с сыном случались загулы, даже длительные, когда он залипал чуть ли не на неделю в какой-нибудь компании сверстников, уезжал в Питер на «Красной стреле», кантовался на чьих-то дачах или не вылезал из-под юбки очередной потаскушки. Но Дима всегда предупреждал мать о том, что не появится вечером, проведет ночь вне дома. Но вот прошло две ночи. И что же? Ни звонка, ни телеграммы.

Тут дверь кабинета открылась, немолодая секретарша Людмила Васильевна доложила, что в приемной дожидается симпатичный хорошо одетый господин, назвавшийся Борисом Зелениным. Он сказал охране, что у него до Чинцовой личный разговор, очень важный. И его пропустили наверх. Материнское сердце словно булавкой укололи.

– Зови его. Хотя… Хотя ни о каком Зеленине я сроду не слыхивала.

– Хорошо, – кивнула Людмила Васильевна. – Но вместе с этим господином появился какой-то странный субъект. Похожий на бомжа. Подозрительный тип.

– Черт с ними. Все равно зови.

***

Чинцова едва успела поправить на лбу прядь волос и припудрить носик, как в кабинет вошли и, не дожидаясь приглашения, расселись за столом для посетителей два мужчины. Один действительно симпатичный господин в дорогом сером костюме и ярком галстуке. Другой напоминал бродягу. Куцый клетчатый пиджачок был маловат гостю, рубашка мятая, несвежая. Мужчина распространял вокруг себя крепкий запах одеколона «Шипр», перебивающий все иные запахи. То ли вылил на голову весь флакон, то ли его вылакал…

– Моя фамилия Зеленин, – улыбнулся Барбер. – Я друг вашего покойного мужа. Близкий друг.

В эту минуту Чинцова вспомнила разговор с Мальгиным, его предостережения и пожалела, что, разорвав в клочки бумажку с его телефоном, бросила ее в корзину. Впрочем, все можно поправить. Телефон милиции она помнила, внизу вооруженная охрана. Но Чинцова из тех людей, кто может постоять за себя без посторонней помощи. Потому что она одна стоит целого взвода отборных омоновцев.

– И я его друг, – подал голос Чума. – Меня зовут Иван Иванович. Легко запомнить. Не слышали?

– К сожалению, не доводилась, – ответила Чинцова. Со всеми персонажами, вечно толкавшимися в ресторане возле покойного мужа она, разумеется, не могла быть знакома. – Вы по делу? Я прошу прощения, но у меня со временем напряженка.

– Разумеется, по делу, – кивнул Чума. – Мы просто так не ходим.

Барбер откашлялся и взял слово:

– Мы глубоко соболезнуем вам, – он посмотрел на увеличенную фотографию Полуйчика, висевшую над рабочим столом Чинцовой. – Это невосполнимая потеря для всех нас. Я не смог присутствовать на похоронах, потому что горестное известие застало меня за границей. Вася был самым честным, самым порядочным человеком, какого я только знал. И его место в моем сердце…

Иван Иванович кивал головой, хлюпал носом, вытирая его ладонью. Чинцова подумала, что определения «честный» и «порядочный» в данном случае не совсем подходят, потому что в этих добродетелях покойного Васю не заподозришь. Уместнее было бы назвать Полуйчика просто хорошим свойским мужиком. И еще она подумала, что мир состоит не из одних только проходимцев и взяточников, иногда, пусть не часто, встречаются и добрые люди, отзывчивые к чужой беде.

– Жаль, что в эти скорбные дни приходится вспоминать о деньгах, – продолжил Барбер. – И я бы не посмел в высокую минуту скорби затронуть эту низкую тему. Но попал в затруднительное положение. А Полуйчик, между прочим, остался мне должен некоторую сумму. И я бы хотел получить свои деньги обратно. Чем скорее, тем лучше.

– О какой сумме идет речь? – сухо спросила Чинцова. Слезы, набежавшие на глаза, высохли, а шальные мысли о человеческой доброте мгновенно выветрились из головы.

– Это расписка, которую я получил от Васи три года назад.

Барбер полез в карман, достал вчетверо сложенный листок бумаги, развернув, протянул хозяйке кабинета. Чинцова пробежала взглядом расписку, не поверила своим глазам и снова перечитала неровные строчки. Почерк, кажется, Полуйчика. Возможно, Вася, будучи совершенно пьяным, действительно написал эту глупость? Нет, даже в пьяном виде Полуйчик не способен на такое.

– Я ничего не понимаю, – сказала Галина Алексеевна. – Тут написано, что Вася берет взаймы у Зеленина, два миллиона долларов. Зеленин это, как я понимаю, вы? – Чинцова недобро глянула на Барбера. Тот кивнул в ответ. – То есть, вы хотите сказать, что мой покойный муж три года назад занял у вас два миллиона. Именно долларов? Не ошибаетесь?

– Ну, там же все написано, – ответил Барбер. – Чего же тут объяснять?

– Я бы посмеялась, если бы это была смешная шутка, – Чинцова бросила бумагу через стол Барберу. – Но смеяться не над чем. Я вдова, дважды вдова. А вы являетесь ко мне с этой филькиной грамотой, которая не имеет никакой юридической силы, которая даже у нотариуса не заверена. Знаете, как можно использовать эту бумажку по прямому назначению? Наверняка знаете. Если бы Вася был жив, он просто набил вам морду. Но я не мужчина, поэтому говорю: прощайте. И больше не напоминайте о своем существовании. У меня нет времени на циничные и злые розыгрыши.

Барбер сложил бумажку, опустил ее в карман и сказал:

– Полуйчик должен мне два миллиона баксов. И я их получу. Не нравится расписка? Тогда взгляните на это.

Он вытащил из кармана две фотографии и передал их Чинцовой, у которой снова закололо сердце. На карточках она увидела своего единственного сына Диму. Снимали в каком-то темном помещении, использовали аппарат со вспышкой. Дима сидел на ящике и держал впереди себя газету «Труд». Его губы распухли, видимо, от побоев, под правым глазом переливался сине-зеленый фингал, волосы были спутаны, а в глазах отражался звериный непередаваемый словами страх.

– Присмотритесь внимательнее, – сказал Барбер. – У него в руках сегодняшний номер газеты. Значит, ваш сын жив и относительно здоров. Если не считать гули под глазом.

– Что вы с ним сделали? – Чинцова спрятала под стол задрожавшие руки.

– Пригласили Диму в гости. На дружескую вечеринку. Ему у нас так понравилось, что он решил немного задержаться. И велел передать, что поживет вместе с нами, пока вы соберете те самые два лимона, которые не задолжало, нет… Которое натурально украло у меня вот это чмо.

Барбер показал пальцем на портрет Полуйчика.

– Теперь выбор за вами. Можете позвать мордоворотов из своей охраны или позвонить в ментовку. Нас с Иваном Ивановичем схватят, начнут выбивать показания. Я продержусь долго. А Иван Иванович человек слабого здоровья.

– У меня почки слабые, – уточнил Иван Иванович. – И печень тоже. Увеличенная.

– Он, – Барбер кивнул на своего товарища, – не выдержав побоев, покажет то место, где вы найдете сына. То есть его тело. Диму прикопают неглубоко, чтобы родственникам долго не трудиться, вытаскивая его из земли. Но предупреждаю. Люди, которые с нами в деле, следят за всеми передвижениями и ходом переговоров. Каким способом? Не имеет значения. И, как только со мной или Иваном случиться неприятность, они начнут действовать. Есть другой вариант: вы кладете на стол бабки и получаете сына живым и здоровым.

Чинцова сняла трубку и набрала двузначный номер, но не милиции, а своего секретаря.

– Созвонитесь с человеком из районной администрации, с которым назначена встреча на шесть, – прогудела в трубку Чинцова. – И все отмените. Скажите, что я заболела. Но пусть он не волнуется. Наша договоренность остается в силе.

Чинцова положила трубку, достала кружевной платочек и разрыдалась. Барбер зевнул, женским слезам он верил меньше, чем женским обещаниям. И понимал, судьба двух миллионов еще не решена, выдоить деньги из этой коровы будет совсем непросто.

– А зачем… Зачем вы показали мне эту идиотскую расписку на два миллиона долларов? – сквозь всхлипы выдавила из себя Чинцова. – Это же грубая фальшивка.

– Да, я сам ее написал. Умею подделать любой почерк.

– Так зачем эта расписка?

– Ну, надо было с чего-то начать разговор, я и показал, – ответил Барбер и засмеялся.

***

Мальгин прилетел в Москву под вечер. Он, не заезжая на квартиру Сергункова, отправился на Казанский вокзал, оставив багаж в камере хранения, забрал из ячейки портфель. Затем спустился в метро и, доехав до «Савеловской», поднялся наверх. Прокатился четыре остановки на троллейбусе, сошел неподалеку от дома, где после развода с женой жил бывший референт Артем Кочетков.

Проскочив в подъезд вслед за старушкой, набравший комбинацию цифр кодового замка, поднялся на седьмой этаж, трижды надавил кнопку. Хозяин долго разглядывал через глазок физиономию нежданного гостя, к визиту Мальгина, с которым его никогда не связывали приятельские отношения, Кочетков отнесся настороженно. Впускать? Или сделать вид, что никого нет дома? Не получится. Мальгин наверняка слышал его шаги за дверью, чего доброго решит, что Кочетков от него прячется, значит, чего-то опасается. Он повернул замок, сбросил цепочку.

– Какими судьбами? – физиономия референта расплылась в широкой улыбке. – Каким ветром занесло?

– Просто оказался в твоих краях, – Мальгин закрыл за собой дверь. – Думаю, дай зайду.

– Откуда адрес узнал? Впрочем, глупо задавать такие вопросы сотруднику службы безопасности.

– Ты не рад?

– Рад, очень рад.

– Накатим по сто грамм, посидим. Или ты ждешь кого-то?

– Кого мне ждать? – Кочетков подтянул спортивные штаны и одернул майку. – Последние недели занят только тем, что смотрю телек или валяюсь с книжками на диване.

– А как же работа? Еще не устроился?

– Лето – мертвый сезон. Подождем осени, а там видно будет.

– Так уже осень.

– Разве? – искренне удивился хозяин.

Мальгин осмотрелся по сторонам, заглянул в гостиную. Прихожая отделана панелями из орехового дерева. В комнате итальянская горка, забитая дорогими безделушками, светлый персидский ковер на полу, проекционный телевизор престижной фирмы, акустическая система класса хай-енд, диван, обтянутый гобеленовой тканью. Возле стола из вишневого дерева красуется пара ручной работы стульев со спинками в форме рыцарских щитов. Интересно, как удается человеку, целыми неделями пролеживающему бока на диване, ни в чем себе не отказывать. Быт Кочеткова представлялся несколько иным. Человек у разбитого корыта. Развод, разъезд, дележка барахла. Неделями мотается по городу в поисках достойной работы, перезанимает деньги у знакомых, трясется над каждой копейкой.

Кочетков словно угадал мысли гостя.

– Остатки прежней роскоши, – вздохнул он. – Удалось кое-какие деревяшки перетащить от бывшей жены. Хотя она очень сопротивлялась. Но ведь не ящиками из-под бутылок обставлять квартиру?

– Ты готов принять по двести? – Мальгин поднял вверх пакет с гостинцами.

– Всегда готов, – по пионерски ответил Кочетков.

Устроились за тем же вишневым столом в большой комнате. Хозяин расстелил белоснежную скатерть с золотой вышивкой, принес из кухни блюдо с ветчиной и сыром, поставил рюмашки, без конца извиняясь за стой «простецкий холостяцкий быт». Мальгин достал из портфеля бутылку не слишком породистого азербайджанского коньяка. Но хозяин, яростно замахал руками, словно отгонял диких пчел, и выставил «Мартель».

– Это получше будет, – Кочетков присел к столу, разлил коньяк по рюмкам. – Ну, за встречу, дружище?

– За встречу, друг, – отозвался Мальгин и, опрокинув рюмку в рот, закусил куском сыра. – Мягко идет это французское пойло. Чувствую аромат. Но такой закусон перебивает благородный запах. Вот был я недавно в одном месте, так там меня учили закусывать спиртное… Угадай с трех нот, чем?

– Копченый угорь?

– Слишком банально. Кедровые орешки – это вещь.

Мальгин нагнулся, вытащил из портфеля и поставил на стол пакет кедровых орехов, купленных на рынке в Иркутске.

– Был в Иркутске, точнее в одном бурятском поселке, ну, думаю, как в Москву возвращаться без гостинцев. Экзотика, можно сказать. Ты пока наливай. И угостимся орешками.

Кочетков помрачнел, взял бутылку, стал разливать коньяк. Мальгин шлепнул себя ладонями по коленям.

– Кстати, чуть не забыл, тебе наш общий знакомый привет передавал. Мастер производственного обучения Дикун. Помнишь такого? Очень тепло о тебе отзывался. Сказал, что ты ему очень помог подняться. Ну, в смысле деньгами. Работу плевую предложил, всего-навсего человека замочить. А гонорар отвалил хороший, так платят профессиональным убийцам высокого класса. Значит, дело стоило таких денег, а?

Бутылка дрогнула в руке Кочеткова, коньяк не попал в рюмку, разлился по скатерти. Мальгин запустил руку в пакет, вытащил горсть орешков, размахнулся и кинул их в лицо хозяина. Кочетков закрылся ладонями, гость вскочил, замахнулся ногой и выбил из-под него стул. Хозяин квартиры, оказавшись на полу, попытался встать, оттолкнувшись одной рукой, другой потянул за скатерть. Но пол полетели бутылки, рюмки, ножи и вилки.

Кочетков рванулся вперед, пытаясь поднять остро наточенный нож с длинным лезвием и пластмассовой рукояткой. Мальгин со всего размаху ударил противника носком ботинка в грудь. Кочетков повалился на бок, продолжая тянулся рукой к ножу, Мальгин наступил каблуком на его пальцы. Кочетков закричал от боли. Отступив назад, Мальгин дважды ударил Артема Сергеевича ногой в солнечное сплетение и в пах. Тот, отмахиваясь ногами, норовил заползти под стол.

Мальгин перевернул стол, наклонился, одной рукой ухватив противника за ворот майки, другой за пояс штанов, вытянул его из коньячной лужи. Поставил на ноги и, резко выпрямив руки, толкнул от себя. Кочетков, отступив назад, влетел спиной в итальянский сервант, высадил дверцы и стекла. Сверху посыпались, разлетелись вдребезги вазочки из богемского стекла и два фарфоровых блюда ручной работы. Правую щеку порезал острый осколок. Мальгин сжал горло противника левой рукой, справа навернул кулаком в лицо. Развернулся и, вложившись в удар, двинул в ухо.

Затем сгреб Кочеткова за майку, притянул к себе, повернул спиной к телевизору и снова толкнул от себя. На этот раз Кочетков попал мягким местом в высокую тумбу, свалил на пол проекционный телевизор, по экрану которого пробежали трещины, и сам рухнул на пол.

Глава вторая

Мальгин поставил подметку ботинка на горло референта, наклонился вперед.

– Ну, теперь говори.

– У-у… Убери ногу, – прохрипел Кочетков.

– Уберу, а то у меня такое чувство, что на говно наступаю, – Мальгин вытащил из-за пояса пистолет и направил ствол в лицо лежавшего на спине референта. – Рассказывай все. Соврешь – и пуля твоя. Начни сначала.

Кочетков повернул голову, сплюнул на ковер кровь, сочившуюся изо рта, и закашлялся.

– Ну, я уволился из «Каменного моста» не по своему желанию. Елисеев – это его идея. Он как бы увел меня в тень, удвоил оклад и еще стал выплачивать премиальные за то, что я выполняю некоторые его поручения. Деликатного свойства.

– Какие?

– Например, отвозил деньги этому Дикуну, договаривался с ним.

– Что еще?

– Ездил за границу. В Прибалтику, в Венгрию. Зарегистрировал там на подставных лиц несколько фирм, которые фактически принадлежат Елисееву. Как ты знаешь, «Каменный мост» – это акционерное общество закрытого типа. Фактически Елисеев наемный менеджер.

– У него контрольный пакет.

– Это сказки для мелкой сошки. Хрен у него, а не пакет. Это коммерческая тайна, но от тебя нет секретов. Елисееву принадлежит лишь семь процентов акций или того меньше. За два последние года он продал филиалы «Каменного моста» в других городах, убедил акционеров, что сделки выгодные. На самом деле, филиалы были проданы совсем за другие деньги, прибыль осела в его кармане. Акционерам достался птичий корм. Ну, были иные сделки. Много сделок, убыточных для фирмы, но выгодных лично Елисееву. Короче, он уводил часть прибыли за границу, размыливал по своим счетам. Понимаешь?

– Почему акционеры не потребовали его отставки на последнем собрании?

– Тогда дела шли не так плохо. На бумаге, разумеется. Все только на бумаге. Следующее общее собрание состоится совсем скоро, в конце октября. К тому времени Елисеев окончательно закруглит свои дела и сам подаст в отставку. Потому что в «Каменный мост» он уже разорил. Но акционеры узнают об этом последними. Понимаешь?

– Елисеев разорил «Каменный мост» и думает, что так легко отделается? Просто подаст в отставку и станет жить дальше, будто ничего не произошло? Ты в этом уверен?

Кочетков стер кровь с подбородка рукавом рубашки.

– На этот счет у меня есть собственные соображения. По моим данным, Елисеев хочет навсегда отчалить из России, не дожидаясь больших неприятностей. Он хотел продать свою квартиру, но передумал, опасаясь огласки. Поступил иначе. Заложил квартиру одному банку, взял ссуду, которую тут же перевел за границу. Коттедж в Подмосковье продан в начале года. Нынешнее лето его жена торчала на съемной даче. Капиталы уже за границей. По большому счету, здесь у него не осталось никаких дел. Если через неделю другую Елисеев бесследно исчезнет, советую не слишком удивляться этому событию. Уехать из страны хоть сегодня ему мешает подписка о невыезде, которую с него взяли в прокуратуре.

– Жена, его жена в курсе дела?

– Не думаю. Если у Елисеева осталось какое-то чувство к своей мымре, он вытащит из России, когда освоится на новом месте. Тут нет проблемы.

– Что ты знаешь об афере с Барбером?

– Не так много, – Кочетков плюнул кровью. – До меня мало что доходило. Но я сделал свои выводы, которые, наверное, не далеки от истины. Барбер провернул свою махинацию, получил огромную страховую премию. Точнее две премии. Елисеев каким-то способом узнал, где деньги. Он, не поставив в известность акционеров, прибрал бабки, пропустил их через доверенный банк и слил на заграничные счета по фиктивным контрактам. И я ему помогал, потому что босс хорошо платил.

– Кто выполняет для Елисеева грязную работу? Кто обеспечивает силовое прикрытие?

– Собственную службу безопасности он разогнал. Якобы в целях экономии средств акционеров. На самом деле ему не нужны были информированные люди. Оставил только своего покойного брата тебя и еще пять-шесть человек. Вместе со мной уволился некто Роман Алексеенко. Ну, такой тупорылый субъект с пышными усами и баками. Ты должен его помнить. Алексеенко для вида открыл какую-то лавочку по пошиву автомобильных чехлов. А фактически собрал бригаду из бывших уголовников, всяких отморозков, которые за небольшие деньги согласны резать и стрелять всех, на кого покажет пальцем хозяин. Если кто-то из клиентов Елисеева начинает себя не так вести, ему просто суют пушку в морду, и человек подписывает все, что от него требуют.

– Ты был в мастерской?

– Помогал им с оформлением бухгалтерии и прочих бумаг. Потому что эти козлы не умеют даже заполнить расходный ордер или платежку, начислить зарплату швее. Они полные уроды.

– Где помещается эта забегаловка?

Кочетков назвал адрес.

– Можешь встать, – сказал Мальгин.

Он достал из кармана диктофон, нажал кнопку «стоп», вытащил из-под лацкана пиджака выносной микрофон. Кочетков на трясущихся ногах доковылял до дивана, упал на него и подолом майки стер с лица кровь.

– Запись останется у меня. Она не для ментов. А для моего душевного спокойствия.

Кочетков обхватил голову руками.

– Что мне теперь делать?

– Живи как жил. Будто ничего не случилось. Если Елисеев обратится к тебе с новым поручением, ты немедленно, не откладывая этого ни на минут, звонишь мне и все рассказываешь. Если вздумаешь что-то утаить…

– Я обязательно позвоню.

– Если вздумаешь что-то утаить, я найду тебя, где бы ты не спрятался, хоть на краю света. И тогда не жди пощады.

Мальгин бросил пистолет в раскрытый портфель, выдрал листок из записной книжки и начирикал номер мобильного телефона.

***

Сидя возле тлеющего костерка, Чума время от времени, подкладывал в огонь хворост, смотрел на пламя, страдая от тоски. Пахло осенью, сырым лесом и человеческим одиночеством. Скоро третьи сутки, как Барбер оставил его одного здесь, в этой глуши сторожить Диму, сопляка заложника, а сам на своей «Ниве» укатил в Москву по делам.

Место, где можно спрятать человека, Барбер выбрал идеальное. Когда-то давным-давно здесь, на границе Владимирской и Ярославской областей, размещался склад то ли вооружений, то ли горюче-смазочных материалов одной из воинских частей Московского военного округа. Но часть ту давно сократили, а следом ликвидировали и склады. Ангары из алюминиевых конструкций военные разобрали и увезли, какие-то постройки пустили под нож бульдозера. На территории в несколько гектаров, обнесенной двумя рядами заграждений из столбов и колючей проволоки, догнивали четыре деревянные казармы, похожие на лагерные бараки, какие-то сараи и хорошо сохранившийся крытый железом солдатский сортир. Еще осталась железнодорожная платформа, сложенная из бетонных плит, несколько железнодорожных платформ, насквозь проржавевших, тягач без колес и кузова и другая железная рухлядь.

Метрах в пятидесяти от железнодорожной платформы солдаты врыли в землю две цистерны под солярку на шестьдесят тонн каждая, из земли торчали только люки. Видимо, горючее использовали для оперативных повседневных нужд, а когда настало время съезжать с насиженного места, солярку откачали почти всю, о зарытых цистернах просто забыли.

В одну из этих емкостей, спустив в люк лестницу, посадили Диму Чинцова. Туда же сбросили несколько жердей, сосновый лапник и спальный мешок. Стены и особенно дно цистерны покрывал толстый слой затвердевшей солярки, вязкой, как расплавленный пластилин, ноги утопали в этом дерьме чуть не по щиколотку. Поэтому, чтобы устроить спальное место, Чинцову пришлось построить настил, положить жерди, сверху накидать сосновых веток и только тогда раскатать спальный мешок. Дышалось в цистерне трудно, от запаха солярки раскалывалась башка, угнетала постоянная темнота. Но Дима находил спасение в той мысли, что сидеть в этой помойке осталось недолго, мать любыми способами вытащит его. Она человек деятельный, с большими деньгами и связями. Если не сработают иные варианты, Галина Алексеевна заплатит выкуп, согласится на все похитителей, но спасет сына.

Бодрящие душу мысли приходили и исчезали, будто их волной смывало, вслед накатывали приступы отчаяния. Казалось, что он навечно погребен под землей, сгниет здесь заживо, но так и не выберется на поверхность, никогда не ступит ногами на твердую землю, не увидит неба над головой. Дима, поджав ноги к груди, часами сидел на скатанном спальнике, вздыхал вонь солярки и тер ладонями больную голову. Когда затекала спина и ноги, менял положение тела, ложился на лапник, закрывал глаза и ждал хороших или плохих известий. Утром и вечером Чума поднимал крышку люка, чтобы сбросить вниз пакетик с харчами. Хлеб, пара толстых ломтей вареной колбасы. Утром вниз летела пластиковая бутылка. Два литра воды нужно растянуть на весь день, и умыться, и жажду утолить.

Видимо, и охранник скучал, от безделья, рад был, да не мог придумать себе развлечение по душе. Вчера Чума четырежды поднимал крышку люка во внеурочное время. Смотрел сверху вниз, как в темный загаженный колодец, и заводил неторопливый мужской разговор. «Сидишь, жопа? – спрашивал он. – А я думал ты в лес прогуляться пошел». Но шутливое настроение сменяла беспричинная агрессия. Днем, когда Чума был еще мало-мальски трезвый, он просто плевал вниз и оскорблял арестанта всеми бранными словами, что мог вспомнить. Под вечер, уже сильно датый, стал бросать в цистерну горящие окурки и спички.

Увидев первый падающий вниз огонек, Дима, сорвавшись со своего настила, заорал от страха. Казалось, что одной спички достаточно, чтобы в цистерне, наполненной парами солярки, произошел взрыв. Или вспыхнул затвердевший от времени мазут, толстой коркой которого покрыта изнутри вся огромная емкость. Спички гасли на лету, а те, что долетали горящими, Дима затаптывал ногами. Так, стоя под люком, Чинцов выбивал некое подобие чечетки. Охранник лежал на земле, свесив голову, светил фонариком и плевал сверху на танцующего. «Страшно, сука? – рвал глотку Чума. – Тьфу… Сейчас я тебя поджарю. Ох, горячо тебе тут будет. Ну, пидор, еще пляши. Ой, хорошо ты, падла, пляшешь. Тьфу… А, что, а… Весело тебе? Ну, бля, туши. Успел. Ах ты, гнида паршивая. Тьфу… Козел ты безрогий». «Безрогий», – повторяло гулкое эхо. От этих диких нечеловеческих криков стыла кровь в жилах, закладывало уши.

Израсходовав весь запас спичек, слюны и ругательств, Чума пообещал уйти, чтобы вернуться обратно с большим куском горящей пакли, которую пленнику уже не потушить, сколько бы не плясал. Захлопнув люк, Чума, лежа на земле, допил остатки водки прямо из горлышка и, довольный тем, что весело провел время, с трудом поднялся на ноги, пошатываясь на ходу, поплелся к догорающему костру. Перекусив консервами, задремал прямо возле костра. Проснулся от холода, что шел из земли, вспомнил, что не сбросил ужин пленнику. «Черт с ним, – сказал Чума самому себе. – До утра, авось, не подохнет, собака». Он помочился в догорающий костер и отправился в барак, отсыпаться до утра в двойном спальном мешке.

***

Чума подбросил в костер несколько сырых досок, что оторвал от стены в ближней казарме. Ходить в лес за дровами, рвать штаны и фуфайку о заграждения из колючки, не имеет смысла, когда вокруг полно старых досок. Из костра вылезло дымное облако. Чума отодвинулся подальше, подстели под зад ватник, открыл рюкзак, вытащил оттуда початую бутылку водки, открытую банку свиного паштета. Со стороны леса, вплотную подступившего к ограждению из колючки, надвигалось большое облако, которое закрыло солнце. Чума поежился, нацедил в стакан сто пятьдесят огненной воды, задержав дыхание, вылил водку в раскрытую пасть и залез пальцами в консервную банку. Паштет крошился в руке, сыпался на траву. Закусив, Чума стал думать, как угробить предстоящий долгий день?

От бывших складов до ближайшей деревни, если взять напрямик, семь километров с лишком. Можно сходить. Только что там делать, в этой деревне, на коров смотреть? Повезет, если столкнешься в лесу с каким-нибудь ошалевшим грибником, который пошел походить по краю, взял вглубь и заблудился в чащобе. Чума был готов к такой встрече. Он бы вежливо поздоровался, поинтересоваться погодой на завтра, да и отоварил грибника дубиной по дурной репе. Просто так, ради хохмы. А грибы хорошо бы растоптать и заснуть ему в пасть, как в кулек. Сколько войдет. Вкусно, падла? Жри, не стесняйся.

Есть тут и заброшенная грунтовая дорога, которая вьется по лесу, как змея. По ней сюда привезли пленника, этой же дорогой Барбер уехал в Москву, едва продравшись на своей «Ниве» сквозь густой подлесок. И еще до узловой станции ведет железнодорожная ветка. Но ни один поезд никогда больше не доедет до этой Богом забытой военной станции, у которой даже нет названия. Шпалы сделались трухлявыми, стыки рельс, у которых отвинтили крепеж, разошлись, колея заросла кустарником и чахлыми деревцами. Барбер сказал, что если пехом переть по железке, то через четыре с половиной часа окажешься на железнодорожных путях, где ходят местные электрички и поезда дальнего следования. Еще полтора часа ходу – и ты на узловой станции. Вот там настоящая человеческая цивилизация. В высшем смысле этого слова. Буфет, разливное вино, там люди, с которыми можно словом переброситься, официантка крутит толстым задом, к которому так и тянется рука.

Пожалуй, от нечего делать, Чума отправился бы в это далекое романтическое путешествие, все лучше, чем часами сидеть у костра, сторожить золотого мальчика и ждать неизвестно чего. Когда вернется Барбер: завтра, через неделю? Через две недели? Возможно, он получит выкуп, бросит тут Чуму вместе с этим Димой, а сам подастся в теплые края прожирать деньги.

Разговор с матерью сопляка, что сейчас сидит в зарытой цистерне, закончился как-то неопределенно. Барбер для острастки еще раз напомнил Чинцовой, что жизнь мальчика висит на волоске, если мать предпримет самостоятельные действия, чтобы спасти сына, все закончится совсем плохо для Димы. Баба поплакала, насквозь промочила три носовых платка, а затем заявила, что два миллиона – огромные бабки, которых лично она в руках не держала, чтобы наскрести требуемую сумму, потребуется как минимум неделя. «И не забудьте, что буквально на днях я похоронила мужа. Имейте человеческое сострадание», – Чинцова приготовилась снова разрыдаться.

«Это дело можно поправить, ну, начет мужа, – сладко улыбнулся Чума. – Может, я вам не приглянулся с первого взгляда, но стерпится – слюбится. Лично мне вы подходите. Так сказать, по всем параметрам. Я худосочных баб не того, не уважаю. А вы дама мягкая, формы у вас приятные». Он замолчал, про себя решив, что сделал очень эффектный, красивый комплимент. К женщинам Чума относился так же, как к еде. Хорошая еда, как и хорошая женщина, должна быть теплой и бесплатной. И еще ее должно быть много.

Чинцова вытаращила глаза, часто заморгала слипшимися от слез ресницами. Она смотрела на собеседника, как на законченного недоумка. Пришлось Чуме все обратить в шутку. «А если не хотите за меня замуж, так можете усыновить, – он пожал плечами. – Я буду очень хорошим сыном, послушным, заботливым. Всю жизнь мечтал иметь такую мамочку. Кстати, я ведь сирота. Соскучился по домашнему теплу, материнской ласке». Барбер почувствовал, что серьезное дело превращается в балаган и поспешил свернуть беседу. «Я позвоню вам завтра с утра, – он встал на ноги. – В запасе у вас четыре дня. И ни днем больше». Он ушел, волоча за рукав Чуму, которому хотелось еще потрепаться.

***

Отодвинувшись подальше от костра, потому что высохли и жарко разгорелись доски, Чума подумал, что в бутылке остается добрых двести грамм. Погода стоит ясная, теплая, по ночам ударяли первые заморозки. Жить можно, если бы не скука, от которой у Чумакова просто крыша съезжала на сторону. Хоть бы Барбер оставил радиоприемник, послушать одним ухом, что в мире делается. Но нет приемника. А из развлечений только водяра и консервы. Скучно, хоть волком вой. Чума плеснул водки в стакан, выпил одним глотком, доел паштет и вспомнил, что дело к полудню, а он еще не относил пленнику ни воды, ни харча. Сейчас ему будет завтрак. В один момент.

Встав на ноги, Чума отряхнул штаны от налипших сосновых иголок, выхватил из костра длинную доску, обгоревшую с одной стороны и не тронутую огнем с другого края. Матерясь себе под нос, побрел к цистерне. Доска дымилась, выпускала язычки пламени. Чума несколько раз споткнулся на кочковатом поле, чуть не упал. Дошагав до цистерны, положил доску на сухую траву, открыл задвижку, поднял крышку люка. Сам лег на землю и, вытащив из кармана штанов фонарик, посветил вниз, в темноту.

– Эй, придурок, проголодался? – крикнул Чума.

Дима не ответил. Он сидел на спальнике, поджав ноги к груди, смотрел вверх, гадая, какую пакость ждать от своего тюремщика.

– Только завтрак заработать надо, – крикнул Чума.

– Надо, надо, – ответило эхо. – Надо.

– Ты попляши для меня, как вчера. А то от скуки подыхаю. Харчи я тебе сброшу. Давай, пляши, задница.

Дима не двинулся с места.

– Пошел ты, – чуть слышно прошептал он.

– Не хочешь? – спросил Чума. – Тогда спой. Опять не хочешь? Ну, тогда заставлю, сопля драная. Сейчас запоешь и запляшешь, как артист на концерте.

Чума взял дымящуюся доску и, встав на колени, бросил ее в люк. Упав вниз, головешка рассыпалась на сотни святящихся в темноте угольков. Дима молча вскочил со спальника, начал затаптывать угольки. Чума плюнул на голову парня. Из люка стал подниматься серый дым, Чума закашлялся, снова стал светить фонарем вниз, но сквозь серый едкий дым увидел уже не сотни угольков. Он увидел огонь. Огненная лужа на дне цистерны медленно росла, расширялась. Посередине нее прыгал человек, стараясь подметками ботинок погасить огонь.

Светя фонарем, Чума щурил глаза, стараясь разглядеть, что же там происходит. Кажется, подметки Диминых ботинок тоже загорелись. Или это горели его брюки. Не понять, не увидеть сквозь густеющий дым.

– Водой полей, – крикнул Чума и вспомнил, что воды внизу не осталось. – Эй, погоди… Я сейчас…

Чума закашлялся от дыма, вскочил на ноги.

– Господи, – сказал он, забыв все матерные ругательства. – Господи, спаси… И сохрани…

Хмель выветрился за несколько секунд, но голова оставалась тяжелой, как двухпудовая гиря. Он метнулся к казарме, на крыльце которой были сложены упаковки с пластиковыми бутылками, полными питьевой воды. Но на бегу сообразил, что той водой пожар не зальешь, хоть всю ее выплескай. Надо вытаскивать парня, а не огонь тушить. Чума остановился и, изменив направление, побежал к другому бараку, куда оттащил металлическую лестницу и багор.

Чума дул, что есть силы, оборачивался назад и видел, что из распахнутого люка выходит не серенький дымок, как несколько минут назад, оттуда валит густой черный дым. Он подумал, что Барбер, узнав обо всем, не станет церемониться, просто забьет его до смерти. Лестница и багор лежали в сухой траве, в трех шагах от крыльца. Чума, наклонился, приподнял тяжелую лестницу, другой рукой подхватил багор и понесся обратно. Дым стелился по земле, Чума бежал и думал, что шанс на спасение еще остается. Маленький шанс… Очень маленький… Но попробовать можно.

***

До квартиры старика Сергункова Мальгин добрался в половине одиннадцатого. Бросив сумку у двери, он снял пиджак и ботинки, прошел в ванную, сполоснул руки и лицо, взял в руки безопасную бритву. Хозяин, целый день не выходивший из дома из-за того, что еще с утра разыгрался приступ радикулита, теперь, когда боль отпустила, почувствовал, что соскучился по живому человеческому слову. Он проследовал в ванну за постояльцем и, встав у двери, внимательно наблюдал, как тот, намазывает щеки и подбородок пеной.

– Как слетал в свой Иркутск? – завел разговор Сергунков. – Все нормально?

– Нормально. Могло быть и хуже, – ответил Мальгин, в отличие от деда не настроенный на болтовню.

– Это хорошо, что ты мне прямо из аэропорта позвонил, – сказал Сергунков. – Предупредил, что задержишься и все такое. Вслед за тобой мой племянник звонит, Димка, про тебя спрашивает. Я ему и сказал, что ты прилетел, но из аэропорта заедешь куда-то по делу и только потом вернешься, ближе к ночи. А Димка говорит: в таком случае я сейчас выезжаю, дескать, у меня до Мальгина срочный разговор.

Мальгин опустил бритву, повернулся к деду.

– Вот как, Плотников сейчас приедет?

– Обещался, – кивнул Сергунков. – Я его тоже спросил, а до утра твое дело не ждет? Припекло тебе из области по ночи сюда переться? А он говорит: «Значит, припекло». Ну, и весь разговор.

Мальгин стал соскабливать бритвой щетину, втайне надеясь, что старик заглохнет, уйдет спать в свою комнату или станет чаевничать на кухне. Но старик не уходил, стоял за спиной, как солдат на карауле, и чутко поводил большим носом, принюхиваясь к чему-то.

– А что-то от тебя пахнет аптекой? Прямо провонял весь лекарственным духом.

– Это не лекарство, а хлорка и формалин, – Мальгин сполоснул лицо, протер щеки кремом.

– Того не легче, – ответил дед. – Ты бы помылся в ванне, пока Димка не приехал.

– Сил у меня нет, – признался Мальгин. – Позже помоюсь.

Мальгин вышел из ванной, коридором прошел в свою комнату, стянул с себя брюки и рубашку, старик стоял на пороге чего-то ожидая.

– Я полежу полчаса, – сказал постоялец. – С вашего разрешения.

Сергунков понял, что его вежливо выпроваживают из комнаты, надулся, затаив обиду, погасил свет и ушел греметь на кухне пустыми кастрюлями. Мальгин лежал, отвернувшись к стене, ему хотелось заснуть хотя бы на полчаса, но он знал, что не заснет.

После дружеской встречи с референтом Кочетковым, он вышел на воздух, устроившись на скамейке во дворе дома, набрал номер Оли Антоновой. С девушкой он пытался связаться уже в шестой раз после прилета в Москву. Но нее мобильный телефон не отвечал, а домашний был занят постоянно. На этот раз ответил незнакомый женский голос, Мальгин назвался и попросил позвать Олю. Женщина сказала «сейчас» и удалилась. Мальгин ждал две минуты, но услышал вовсе не Олю, а голос ее отца. Выругавшись про себя, приготовился к долгим расспросам: зачем сотруднику страхового агентства вновь понадобилась Оля, чего Мальгин, собственно, добивается и так далее.

Но Антонов сказал совсем другое: «Это опять вы?» «Простите за беспокойство, но Оля мне нужна ровно на минуту, хотел ее поблагодарить и вообще…» Антонов не дослушал: «Поблагодарить Олю вам не удастся, – голос звучал устало и тускло, будто одни и те же слова он, как заведенный, повторил сотню раз на дню. – Вчера утром Олю нашли мертвой в Измайловском парке. Рядом с дорогой, в канаве». Мальгин закрыл глаза, показалось, что земля перевернулась перед глазами, а потом заняла свое всегдашнее место, слова Антонова доходили откуда-то издалека, с самого края галактики. «Что, простите?» – переспросил Мальгин.

«Я сказал, что у нее сломана шея, – повторил Антонов. – Меня вызывали, чтобы опознать тело в судебный морг. Сломана шея, да… И еще нога, и запястье правой руки. Но это не автомобильная катастрофа. Олю Долго били по лицу, по телу… Какие-то отморозки, бандиты. Я не знаю причину ее смерти, потому сто не видел заключение судебного эксперта. Сегодня всю вторую половину дня меня допрашивали в прокуратуре». «Понимаю, как вам тяжело, – Мальгин заговорил хриплым голосом. – Потерять единственного ребенка. Примите мои самые глубокие…» Антонов снова не дал договорить: «От Олиной подруги я узнал, что она нашла своего брата. Она виделась с ним в психоневрологическом интернате. Ваша работа? Все-таки вы обманули меня, и все рассказали моей дочери». «Не совсем моя, – покачал головой Мальгин. – Сейчас вам не до этого. Я позже обо всем расскажу. Когда похороны?» «Узнаем только завтра, это зависит от того, насколько долго затянется исследование». «В каком морге она находится?» Антонов назвал адрес и попрощался.

Мальгин просидел на скамейке минут десять, мимо шли прохожие, но он их не видел. Наконец набрал номер своего хорошего знакомого, именитого профессора из Института трансплантологии и морфологии, по команде которого в морг пустят в любое время дня и ночи. Мальгин вышел на улицу, сел в такси и через полчаса был на месте.

***

В поисках служебного входа он обошел вокруг высокого забора, прошел на двор института через незапертую калитку в железных воротах. В мрачном здании из красного кирпича светилось только два окна на втором этаже. Поднявшись на крыльцо, нажал кнопку звонка. Грубоватый мужской голос спросил через дверь, чего надо. Мальгин назвал свое имя и отчество. За дверью, обитой оцинкованным железом, послышалась какая-то возня, приглушенные голоса. Наконец, позднего посетителя пустили внутрь.

Высокий неопределенных лет мужчина в несвежем коротком халате сказал: «Меня зовут Петром Сергеевичем, можно просто Петром, я дежурный санитар. Насчет вас звонил сам, – имя профессора он произнес шепотом, с благоговейным придыханием. – Идите, пожалуйста, за мной». Лицо санитара было вытянутым и таким бледным, будто он безвылазно жил в подвале судебного морга, годами не вылезая на свет божий. Петр Сергеевич провел Мальгина мимо поста охраны, спустились по лестнице в полуподвал, насквозь провонявший хлоркой, формалином и запахом гниющего мяса. Прошли вдоль длинного коридора, мимо нескончаемого ряда закрытых дверей.

Санитар оказался необыкновенно общительным человеком. За те семь минут, что блуждали по коридорам полуподвального этажа, он успел рассказать, что отец погибшей Антоновой очень богатый крутой мужик, заплатил всем, кому нужно и кому не нужно. Отдал кучу денег, чтобы забрать труп из морга послезавтра и похоронить по-человечески. Если бы не связи и деньги Антонова тело провалялось бы здесь в ожидании судебно-медицинского исследования недели две, не меньше.

«Сами понимаете, криминальных трупов – хоть самосвалами вези, – сказал санитар. – А пропускная способность у нас маленькая. Чтобы ускорить процесс надо подмазать». «Понимаю», – мрачно хмыкнул Мальгин. «Кстати, вы Ольги Антоновой не родственник? – насторожился санитар и, услышав отрицательный ответ, удовлетворенно кивнул головой. – Не из прокуратуры? И слава Богу. Хуже родственников только прокурорские. Я здесь без малого пятнадцать лет вкалываю, прокурорские – самые большие зануды». «Я из страховой фирмы, – соврал Мальгин. – А жизнь девушки застрахована от несчастного случая на крупную сумму. Я хотел убедиться, что смерть насильственная».

Санитар, уловив новый поворот темы, снова разговорился, выстреливая по сто слов в минуту. Сообщил, что данное судебно-медицинское исследование проводил эксперт Знатнов, медсестра Клюева и а лично он, Петр Сергеевич, готовил тело и своими руками вскрывал его. Санитар, можно сказать, ключевая фигура во всей этой бодяге. Медсестра только инструмент подает, эксперт берет образцы тканей и внутренних органов на анализ, да бумажки пишет. А Петр Сергеевич кладет тело на стол, подкладывает под голову деревянную колоду, берет в руки электропилу и… «Дальше рассказывать не буду, а то вас вырвет прямо здесь. До сортира не донесете», – санитар хохотнул. Остановившись перед дверью с табличкой «прозекторская», стал искать в карманах ключ. Ниже таблички кнопками прикололи объявление, отпечатанное на принтере: «Не входить! Идет вскрытие». «Это мы тут прилепили, чтобы родственники погибших не совали взятки хотя бы в то время, когда мы жмуриков разбираем на части», – санитар наконец вытащил ключ и открыл замок.

Пропустив страховщика вперед, зашел следом за ним, включил верхний свет, яркие лампы дневного освещения. В большой просторной комнате, стены которой с полы до потолка были выложены белым кафелем, чисто, как в операционной, где работал знаменитый профессор. В ряд стояли несколько секционных столов с мраморными столешницами, на которых вырезали желобки для стока крови и воды. К каждому столу подвели шланги, из которых обмывали трупы. На ближнем столе электронные весы для взвешивания внутренних органов. В застекленном шкафу хирургические инструменты, электрическая пила и большие банки с бальзамическими растворами. «Вот туда проходите», – санитар показал пальцем в дальний угол. – Вскрытие Антоновой было последним, поэтому тело не перевезли в трупохранилище. Хотя это непорядок, понимаю. Но завтра спустим вниз".

Антонова, совершенно голая, лежала в углу комнаты на носилках. Шов, проходящий от горла до лобка, зашили шелковыми нитками. Мальгин остановился, почувствовав легкое головокружение, но быстро взял себя в руки. Он обернулся к санитару: «У тебя что, разовой бумажной простыни нет?» «Прикрою, – поморщился Петр Сергеевич. – Но мертвые, как известно, срама не имут». «Срама и живые не имут, к сожалению», – поправил Мальгин. Он присел на корточки, двумя пальцами взял бирку, привязанную к большому пальцу правой ноги. «Фамилия… пол… возраст, – прочитал он. – Причина смерти – ЗЧМТ». В переводе на русский язык, закрытая черепно-мозговая травма. Мальгин поднялся на ноги и долго смотрел на лицо девушки. При жизни он хотел сказать ей что-то важное, но сейчас не мог вспомнить, что именно хотел сказать.

«Можно взглянуть на протокол судебно-медицинского исследования? – спросил Мальгин. – Хоть одним глазком». "Нет, – санитар поднял кверху палец. – Протокол там. В сейфе начальника бюро судмедисследований. От сейфов мне ключи не доверяют. Между прочим, эта бумажка с грифом «секретно». «Но вскрытия проводили вы, расскажите, что и как». «Это можно. Смерть наступила от перелома шейных позвонков, первого и второго, они самые тонкие, – сказал санитар. – На теле много повреждений. Большинство прижизненные. Но есть и те, что девчонка получила после смерти. Вот хорошо видна глубокая дырка в бедре, а синяка вокруг нет. Наверное, мертвую ее перебросили через забор, потом волочили по земле, на спине есть порезы, но нет гематом. Потому что кровь не шла. Мое мнение, что девчонка попала в руки к психопату или садисту. Видите, что сделали с ее лицом? А тело, видите эти багровые полосы? Еще при жизни ее избили хлыстом или плеткой, отрезали мочки ушей, сломали ногу и руку. Такие штуки нередко делают бывшие зеки, отмотавшие срок по вине баб. Секс, затем изощренное убийство с пытками».

«Ее насиловали?» – спросил Мальгин.

«Не один раз, судя по обильной сперме во влагалище. Ну, образцы тканей, внутренних органов и, разумеется, спермы мы взяли на анализ. Поместили в майонезные баночки и залили формалином. Недели через две можно будет точно сказать, сколько человек ее оприходовало», – санитар вытащил сигареты, предложил закурить Мальгину, но тот отказался. Он смотрел на лицо девушки и механически кивал головой. «Я рассказал все, что знал, – санитар выразительно посмотрел на часы. – Пора идти. Тут порядки строгие. Раньше брали сюда одну пьянь, а теперь трезвому человеку устроиться на работу – только по большому блату. Если профессор будет о чем-то спрашивать, я вам ничего не говорил. Ни слова. Вы взглянули на тело и ушли. По рукам?» Санитар протянул страховщику широкую костлявую лапу. Но Мальгин не обратил на это внимание.

Неожиданно он опустился на колени, низко наклонился над Олей. И сделал то, что не успел сделать при жизни девушки: крепко поцеловал ее в губы, шершавые и холодные, как снег на погосте. Мальгин минуту постоял на коленях, встал и, выйдя в коридор, зашагал к выходу.

Санитар, заперев прозекторскую, нагнал его на полдороге, тронул за рукав. «Вы же сказали, что вы не родственник, а страховой агент», – Петр Сергеевич опустил взгляд, решив, что наболтал много лишнего, очень много, и сделал человеку больно. «Я соврал, – кивнул Мальгин. – Соврал, чтобы ты мне правду сказал. Потому что мне очень нужна правда». Санитар проводил гостя до калитки в воротах и отпихнул от себя руку посетителя, когда тот попытался сунуть деньги в карман халата.

Глава третья

Кто– то тормошил Мальгина за плечо. Значит, он все-таки задремал. Плотников присел на стул возле кровати.

– Собственно, я только на пять минут, – сказал он. – Обещал жене вернуться обратно. Сдуру.

– У тебя что-то важное?

Казалось, после короткого тяжелого сна, Мальгин устал еще сильнее, он никак не мог собраться с мыслями, испытывая тупую боль в затылке. Взял с тумбочки раскрытую сигаретную пачку. Если бы не голод, а Мальгин забыл, когда ел последний раз, и неурочный визит Плотникова, можно было запросто проспать целые сутки, даже двое. Но мучил не только голод, в душе родилось чувство опасности, тревожного ожидания. «Кажется, в самую пору задать самому себе какой-нибудь актуальный вопрос, – подумал Мальгин, прикуривая сигарету. – Например, доживу ли я до понедельника? И честно на него ответить. Шансы так себе, сомнительные».

– Я достал копии документов, которые могут тебя заинтересовать, – Плотников вытащил из портфеля стопку бумаг и положил их на тумбочку. – Попросил помочь приятеля из Комитета финансового мониторинга, то есть из финансовой разведки. Эти ребята контролируют движение капиталов, берут на заметку сомнительные сделки и финансовые операции. Ты сам во всем легко разберешься.

– Расскажи в двух словах, раз уж приехал.

– Суть такова: после того, как Барбера арестовали, фирма «Каменный мост» начала переводить в Прибалтику на адреса нескольких крошечных юридических фирм некоторые суммы. Фирмы якобы оказывали «Каменному мосту» юридическую поддержку и консалтинговые услуги. Деньги шли не слишком большие, чтобы не привлекать внимания фискальных органов. Ну, двадцать, сорок, пятьдесят тысяч. Но в конечном итоге, через год после ареста Барбера, набежало без малого два миллиона долларов. Все платежки подписывал Елисеев.

– Какая связь между этими переводами и арестом Барбера? Никакой. Это не я спрашиваю. Следователь спросит.

– Но это на первый взгляд, связь отсутствует. Но копни глубже. Наверняка, все фирмы зарегистрированы на подставных лиц по подложным документам. Здесь еще надо поработать, но версия перспективная. Другими словами, деньги, полученные Барбером в результате его афер, каким-то образом вернулись к Елисееву. Но он, не сообщив об этом акционерам, все слил на свои заграничные счета. «Каменный мост» никогда не привлекал иностранцев для аудита или юридической поддержки. А Елисеев просто воровал деньги.

– И только за этим ты приехал на ночь глядя? – Мальгин зевнул во всю глотку. – Воровал – и хрен с ним. Все твои новости протухли, я узнал об этом еще несколько часов назад. Когда поговорил с референтом Елисеева. Но за помощь спасибо.

Плотников не смог скрыть разочарования. Минуту он сидел молча, затем снова оживился.

– Но есть одна загадка: почему Елисеев отправил на кладбище своего родного брата, если знал, что там заложено взрывное устройство. Вот загадка не для средних умов.

– Ошибаешься. Загадки нет. Елисеев младший должен был оставаться на съемной квартире, держать связь и ждать нашего возвращения. Он дал слово старшему брату, что никуда не поедет. На кладбище должны были умереть: Барбер, сотрудник охранной службы Агапов, который много чего знал, и я. Но Елисееву младшему очень хотелось все увидеть самому. Он был начальник, я подчинился его приказу. И Елисеев поехал на встречу со смертью, наплевав на все обещания.

– И все-таки ты ничего не понял, – разрумянился Плотников. – Теперь с этими бумагами ты можешь отправляться в прокуратуру. Сначала Елисеев втемную использовал тебя, чтобы провернуть свои дела. А затем послал убийц по твоему следу, он знал, что рано или поздно ты докопаешься до истины. Будь уверен, ему присобачат несколько статей, в том числе мошенничество в особо крупных размерах и кое-что покруче. И посадят далеко и надолго. А тебе обеспечен оправдательный приговор, потому что следственные органы не смогут доказать твое участие в побеге Барбера из колонии. Дикун будет молчать, это в его интересах. Других фигурантов в деле просто нет.

– Никуда я не пойду, – покачал головой Мальгин. – Ни в прокуратуру, ни к ментам, ни к чертовой бабушке. Со времени нашей с тобой последней встречи много изменилось.

– Что бы там не изменилось, плевать. У тебя есть стопроцентная возможность выйти сухим из дерьма, в котором ты сейчас по уши. Я хочу тебя спасти, помочь… А ты отказываешься пальцем пошевелить.

– Сказал: никуда не пойду, – повторил Мальгин. – И не суетись попусту.

– Я спокоен. Только объясни, почему. Какие мотивы твоего решения?

– Хочешь услышать? Хорошо, я все объясню. Может, станет легче на душе. Но тебе придется задержаться здесь до утра, потому что это долгая история.

– У меня в запасе целая ночь.

Мальгин натянул майку, вытащил из пачки новую сигарету и начал рассказ о злоключениях последних дней и часов.

***

Утром, проснувшись ни свет, ни заря, Чумаков вышел из бывшей солдатской казармы, развел огонь на старом кострище, подстелив ватник, уселся на землю и засмолил сигарету. Сейчас даже не понять, проспал ли он за всю бесконечную ночью хоть пару часов в своем спальном мешке, разложенном не на железной койке, а на деревянном полу, или только промучался, так и не сумев забыться дремотой. С вечера Чума позволил себе стакан водки, но градус не брал, голова тяжелела. Нырнув в спальник, он беспокойно ворочался, глядел, как за окнами сгущается ночь, на небо из-за дальнего леса выплывает тонкий месяц. И слушал стоны Димы Чинцова. Временами все звуки затихали, наступала тишина, от которой звенело в ушах. Только где-то в лесу монотонно ухал филин.

В эти минуты Чуме начинало казаться, что молодой человек испустил последний дух, а спать рядом с покойником не велико удовольствие. Если парню кабздец, труп надо, ухватив за ноги, вытащить из барака и до утра бросить у порога казармы. Чума ужом выползал из спального мешка, нащупывал фонарик, оставленный на горке верхней одежды, но не зажигал его, то ли от страха, то ли экономил энергию батареек. Он искренне считал себя человеком не робкого десятка, но на этот раз в душе лопнула какая-то струнка или веревочка, на ней держалось все его мужество, которое теперь провалилось в трясину страха. Чувствуя, как по спине ползут мурашки, крупные, как отожравшиеся помойные тараканы, он осторожными шагами, пугаясь скрипа половиц, крался к молодому человеку.

В окна светил холодным светом горбатый месяц, посередине казармы, отбрасывая мрачную тень, стояла полуразвалившаяся печь из красного кирпича, похожая на падающее надгробье, готовое погрести под собой последнего живого человека. В этой чертовой печи охрипшим голосом умирающего младенца временами выл ветер. Чума останавливался возле ржавой железной койки. Пахло подгоревшим мясом, палеными тряпками, от этих запахов поташнивало, кружилась голова, мелко дрожали колени. Поверх жесткой сетки постелил свой второй спальник, на него и уложил обгоревшего, но еще живого парня. Чума наклонялся вперед и вслушивался, дышит ли Дима или уже того, отошел…

«Слышь, ты, – шептал Чума, вытягивая руку, проводил ладонью по обгоревшим волосам молодого человека. – Слышишь меня, дурик? Я тут, рядом. Я с тобой».

Уловив какое-то движение, он облегченно вздыхал, значит, жив супчик. Чума включал фонарик, надевая его кольцо на торчащий из стены гвоздь, наводил световой круг на лицо Димы, покрытое волдырями, потерявшее человеческие очертания. И топтался возле кровати, не зная, чем облегчить страдания человека, вливал в горло Чинцова питьевую воду из бутылки. Вода проходили плохо, по мелкому глотку, едва ли не по капле, парень кашлял, захлебывался и снова начинал стонать. Чума, немного успокоенный, возвращался на свое место, тушил фонарь, залезал в спальник. Стоны убаюкивали его, Чума проваливался в какое-то забытье. Но вскоре просыпался в полной тишине, начинал прислушиваться. В окна светил месяц, печь, готовая развалиться, по-прежнему кренилась на сторону. Дыхания Димы не слышно. Только ветер разошелся и все воет в трубе, воет…

Дрожа от ночного холода или от страха, Чума снова выбирался из спальника, искал фонарик…

Сейчас, сидя у костерка, он смотрел на мрачный хвойный лес и ждал, когда наконец ветер разгонит утреннюю туманную дымку. Издали услышав шум автомобильного двигателя, Чума поднялся на ноги и стал наблюдать, как на территорию бывших военных складов заезжает «Нива» Барбера. Чума не знал, радоваться ему теперь или плакать. Машина остановилась, Чума, скорчив скорбную рожу, пошел на встречу своему напарнику. Барбер, кажется, был настроен на романтическую волну, он тряхнул протянутую ладонь, ни о чем не спросил, только потянулся, расставив в стороны локти, и сказал:

– Московские женщины, выражаясь высоким штилем, – своего рода феномен мировой культуры. Если я был бы каким-нибудь там работником торговли, то сказал просто: они, эти женщины, – идеальное соотношение цены и качества. Я ушел от подруги, когда за окном было еще темно, но до сих пор здесь что-то шевелится. То ли происходит химическая реакция. То ли развивается большое чувство.

Барбер ткнул пальцем в левую сторону груди и глянул на вытянутую физиономию Чумы.

– Не грусти, – сказал он. – Бабки, считай, у нас в кармане.

– Получилось?

– За что бы я ни взялся, то получается.

Чума подумал, что сейчас, возможно, он доживает последние мгновения своей непутевой жизни. Не видеть ему обещанных денег. Уже через минуту Барбер натянет его жопой на заточку за то, что сотворил с мальчишкой. Или, повалив на землю, выдавит глаза, потом пустит пулю в переносицу. А труп, разложив большой костер, просто сожжет, как полено. Чума сделал шаг вперед, заглянул в глаза Барбера.

– Беда у нас, – сказал он. – Большая. Я виноват во всем, спору нет. Даже оправдываться не стану, суди меня, как знаешь.

– Что-то с мальчишкой?

– Ну, короче, перед тем, как запускать пацана в цистерну, я его обыскивал. Ты ведь сам видел, как я его шмонал. Но просмотрел сигареты и зажигалку. То ли он их в кроссовки спрятал, то ли в задницу… Короче, люк в цистерне, как ты велел, я оставлял открытым, чтобы была вентиляция. А сам рядом сидел, сторожил. Смотрю, дым повалил. Видно, прикурил пацан сигарету и закемарил. Ну, окурок упал. Кругом, ясное дело, мазут. Оно и загорелось. Я туда сунулся, а там уже вовсю полыхает…

Далее Чума подробно рассказал, как опустил в горящую цистерну железную лестницу и пожарный багор, он до последней секунды был уверен, что из этой затеи ничего не получится, парень уже лишился чувств, надышавшись ядовитым дымом, и теперь сгорит заживо. Но Чинцов находился в сознании. Слушая команды, что давал Чума сверху, он подцепил ремень джинсов к крюку багра, и стал карабкаться вверх по перекладинам лестницы. Чума, задыхаясь от дыма, тянул на себя багор, моля Бога, чтобы древко выдержало, не переломилось. Дима лишился сознания, когда до люка оставалось всего чуть. Но Чума, вцепившись в древко мертвой хваткой, удержал парня, поднял наверх. И, уложив бесчувственного на сохлую траву, долго сбивал с него огонь своей брезентовой курткой, сам обжег руки, а уж дыму наглотался… Сбегав за водой, вылил три бутыли на еще дымящуюся, прогоревшую насквозь одежду. Затем, перетащил Чинцова на кусок брезента, поволок к ближней казарме.

Ведя свой эмоциональный рассказ о героическом спасении мальчишки, искусно сплетая вымысел с правдой, Чума вскрикивал, возбужденно махал руками и даже выполнял глубокие приседания, демонстрируя Барберу, с каким рвением он вытаскивал парня из люка, волоком тащил его к казарме. А потом, исходя потом, уже совершенно обессиленный, приподнял тело на руки, уложил на железную койку, застеленную спальником. Чума ни на шаг не отходил от него ночью, глаз не сомкнул, но лекарств под рукой никаких, и чем помочь человеку, неизвестно.

***

Через минуту Барбер подбежал к койке, на которой лежал Чинцов. Скинув с себя куртку, Барбер вытащил опасную бритву, раскрыл ее. Разрезал ремень, распорол прогоревшие штанины, попытался снять кроссовки, но они не отходили от ступней, словно намертво приварились к ногам. Чума, почуяв нутром, что худшие, самые опасные минуты, позади, отошел в сторону и, присев на подоконник, засмолил сигарету. Смотреть на то, как Барбер освобождает парня из обгоревшей одежды, было неприятно до тошноты.

– Деньги были рядом, – Барбер обернулся к окну. – Протяни руку и возьми. Я забил его матери стрелку. И что я ей предъявлю? Вот эти головешки?

– Я не виноват, что этот придурок, кретин чертов догадался курить в цистерне, где хранили горючее. Это же надо до такого допереть…

– Тащи бутылки с водой. И захвати из бардачка «Нивы» мягкую губку. Это чудо, что он до сих пор не впал в болевой шок. Чудо, что не помер. Дуй, живо.

Когда через пару минуту Чума вернулся, Барбер стоял на коленях у кровати. Он уже вытащил из барсетки ампулу с морфином и шприц, который держал для себя, на черный день, и теперь пытался сделать укол. Но на запястьях рук, покрытых волдырями и коркой запекшейся крови, слишком трудно отыскать вену. Чинцов хрипло стонал и подергивал конечностями, будто у него уже начались предсмертные судороги. Наконец раствор морфина в шприце окрасился в бордовый цвет. Темная венозная кровь… Значит, игла вошла, куда надо. Сделав инъекцию, Барбер бросил шприц на пол, скатал свою куртку в валик и подложил его под шею парня. Потянул вниз челюсть, широко раскрыл рот, снова вытащил бритву.

– Что ты делаешь? – Чума отступил на шаг.

Показалось, сейчас Барбер полоснет лезвием по горлу, и тем кончит муки Чинцова.

– У него ожоги не только губ, но и полости рта и носа, – не оглядываясь назад, объяснил Барбер. – Там большие волдыри. Они не дают ему нормально дышать. А парню нужен не только воздух, нужна вода. Не знаю, из какой соски ты его поил, если в горло почти ничего не проходит.

Барбер проткнул бритвой водяные пузыри в гортани и пазухах носа. Приказал Чуме не отходить от парня ни на шаг, сидеть у кровати и постоянно протирать тело губкой, смоченной водой. Проделать дырку в горлышке другой бутылки и каждые четверть часа каплями вливать в открытый рот воду, полстакана или около того.

– Вечером вернусь, – сказал Барбер. – Вместе с его матерью. И, возможно, с деньгами. Если этот чувак к нашему приезду отдаст концы, следом сдохнешь ты. Молись, чтобы он выжил.

Барбер, сжимая кулаки, вышел из казармы, громыхая тяжелыми башмаками. Чума слышал, как заревел движок «Нивы», через минуту все звуки стихли. Он присел на колченогий табурет, отвинтил пробку от пластиковой бутылки, плеснул воды на губку и стал водить ей по голым бедрам Чинцова, покрытым водяными пузырями.

– Сука, что б ты завтра околел, – шептал Чума. – Потерпи с этим делом. Еще, падла вонючая, успеешь откиинуться.

…Барбер, нарушив обещание вернуться к вечеру, приехал уже к обеду. Он вошел в казарму, отмахнувшись от Чумы, как от назойливой мухи, склонился над молодым человеком, обтер его влажной губкой и сказал, словно ответил на свои мысли:

– На полдороге к Москве я понял одну вещь. Если и дальше заниматься водными процедурами и прочей самодеятельностью, до позднего вечера он не дотянет. Чума в роли заботливой сиделки… Это даже не смешно. Сейчас мы перетащим его на спальнике к машине. Уложим на заднее сидение и отвезем в ярославскую больницу.

От удивления Чума выпустил из рук пластиковую бутылку.

– Но там потребуют наши документы. Начнется базар. Что случилось? Откуда его привезли? Кто вы такие? Из приемного покоя тут же сообщат в местное УВД. Менты срисуют нас в два счета.

– У меня надежная ксива на имя Зеленина, – сказал Барбер. – В приемном покое запишут мои координаты и отпустят с миром. Разговаривать с врачом буду я, твое дело сидеть в сторонке и молчать в тряпочку. Сам Чинцов не может и слова сказать, поэтому снять с него показания не смогут по крайней мере в ближайшие две-три недели. Мы в этой истории случайные люди. Видимо, произошел несчастной случай. Мы нашли мальчишку в на обочине трассы Москва – Ярославль. Остановились на дороге, чтобы отлить, перешли овраг, а парень лежал в кустах возле потухшего костра и стонал. Мы, ясное дело, помогли ему. Сняли сгоревшую одежду. Нашли студенческий билет. Он не обгорел, потому что лежал во внутреннем кармане куртки. О паспорте я не скажу ни слова, оставлю его себе. Пригодится.

Барбер похлопал себя по карману, где лежали документы Чинцова.

– Но тогда мы не получим ни гроша, – Чума, кажется, готов был выдавить из себя мутную. – Мы пролетим, как фанера…

– Мы пролетим, если он умрет, – отрезал Барбер. – Только в этом случае мы действительно пролетим. Пока менты будут устанавливать по студенческому билету его личность, пока узнают домашний адрес и телефон. Это и в Москве нескоро делается. А в Ярославле на такую канитель двое суток уйдет.

– Я ничего не понимаю.

– Тебе не надо ничего понимать, придурок. Делай, что я говорю. Понесли его к машине.

Барбер встал у изголовья, ухватился за углы спального мешка. Чуме оставалось только подчиниться.

***

Рабочий день в мастерской по пошиву автомобильных чехлов «Олаф» заканчивался в шесть вечера, но швей отпускали по домам на час раньше, потому что заказов кот наплакал, хозяин Роман Павлович Алексеенко не любил, когда женщины в цеху занимались не делом, а пустой болтовней. Пусть лучше собачатся дома со своими мужьями и детьми, чем перемывают косточки начальству. Сегодня в мастерской побывало лишь два три посетителя. Один клиент битый час рассматривал образцы тканей, задал сто один вопрос о ценах и скидках. Этому придурку приспичило, чтобы автомобильный салон его «Рено» украшали чехлы под шкуру леопарда или, в крайнем случае, зебры. Сразу видно что, пришел колхозник. Ворсовой ткани похожей расцветки в наличии не оказалось, мужчина ущед разочарованным, так ничего и не выбрав. Алексеенко проводил посетителя до выхода и, облегченно вздохнув, закрыл дверь.

Два других клиента, не такие капризные, как первый, сделали заказы, и замерщик Иванов отправился снимать мерку с сидений иномарок. В пятом часу Алексеенко, заглянув в так называемый пошивочный цех, отпустил работниц, вернулся в свой кабинет. Лениво переворачивая страницы прошлогоднего автомобильного каталога, стал ждать возвращения своего человека, которого откомандировал в бюро похоронных услуг «Скорбь матери». Контора помещалась рядом с судебным моргом, в крошечном отдельно стоящим здании. Пузыреву было поручено выяснить все детали, пусть самые незначительные, назначенных на завтра похорон Оли Антоновой. В котором часу состоится вынос тела, в какой церкви пройдет отпевание трагически погибшей девушки, сколько заказано автобусов и так далее. Затем Пузырь должен заехать на кладбище, осмотреть уже вырытую могилу и прилегающую местность, начертить приблизительный план.

Полчаса назад порученец позвонил хозяину по мобильному телефону, сообщив, что все дела успешно закруглил и скоро вернется, только завернет перекусить, потому что с утра на ногах и голоден, как бродячая собака. Хоть в помойку полезай за отбросами. «Как бродячий кусок дерьма, – поправил Алексеенко. – Мы о чем договаривались? Ты должен был закончится к двум часам дня, а звонишь под вечер. Нарисовался, мать твою, не сотрешь». Пузырь что-то пробормотал в свое оправдание, но хозяин слушать не стал, бросил трубку. Когда зазвенел звонок входной двери, Алексеенко глянул на монитор, но увидел не Пузыря, а унылую физиономию замерщика Иванова, вернувшегося от заказчиков, и пошел открывать дверь.

– Два заказа принял сегодня в мастерской и четыре осталось со вчерашнего дня, – глуховатый старикан разговаривал так громко, что уши закладывало от его криков. Он вытащил из портфеля исписанную квитанционную книжку и помахал ей перед носом Алексеенко. – И во всех местах успел побывать. На своих двоих, не на машине.

– Если ты, дядя Коля, насчет прибавки к зарплате, то зря стараешься, до Нового года ничего не накину, – прокричал хозяин в ответ. – Сейчас много ткани закупаем, грошей совсем нет.

Алексеенко до колик в печенках надоели стоны и жалобы замерщика на тяжкий труд, бесконечные разъезды по городу и те копейки, которые он здесь имеет. Нужно увольнять старика в ближайшее время, скажем, на следующей неделе. Увольнять без всяких там почестей, памятных подарков и застолий. Положить на его стол сухое уведомление, вежливое по форме, но глубоко оскорбительное по содержанию, без всяких там «благодарим за безупречную работу». И расчет в конверте. Пусть катится на все четыре и изливает накопленную годами желчь на плешь своей старухи. На место замерщика найдется молодой парень с быстрыми ногами, развитым глазомером и подвешенным языком.

Вздыхая, старик поплелся в свою коморку оформлять бумаги. Когда он покончит с писаниной, снимет рубашку и завалится на продавленный диван, заснет, как младенец, и проспит целый час, а то и дольше. Железная, возведенная в культ привычка: набегавшись по городу, Иванов отсыпался в своей конуре и только потом, свеженький, отправлялся домой, где спать не давали сопливые внуки.

Алексеенко, наливаясь злобой, вернулся в кабинет, упав в кресло, положил ноги на стол и уже потянулся к автомобильному каталогу, как раздался новый звонок в дверь. Алексеенко, глянул на монитор и едва не заскрипел зубами, на экране рожа какого-то незнакомого мужика. Видно, нового заказчика принесла нелегкая. И рабочий день, как назло, еще не кончился. Придется принять этого хмыря. Менеджер, в чьи обязанности входило оформление заказов, сейчас в отпуске, значит, хозяину отдуваться, за него. Старик, глухой пень, разумеется, ни черта не слышит, шуршит бумажками в своей комнатенке и дверь открывать не пойдет. Алексеенко вроде мальчика на побегушках. Впрочем, возвращения Пузыря ждать еще неизвестно сколько, и вот появилась возможность хоть чем-то себя занять, убить время.

***

Он вышел в коридор, щелкнул замком, распахнул дверь, смерил посетителя взглядом. На пороге стоял мужчина средних лет. Прилизанные волосы, модный костюм и галстук, в руке портфель. На щеке темная родинка, похожая на пятнышко масляной краски. Похож на служащего какой-то солидной фирмы. Впрочем, Алексеенко давно взял за правило не составлять мнение о человеке, которого видит впервые, только по его внешнему виду.

– Здравствуйте.

Мужчина вытер чистые ботинки о грязный резиновый коврик. Алексеенко ничего не оставалось, как пропустить посетителя в помещение и закрыть дверь. Рулоны с тканью, что валялись в прихожей несколько дней, перенесли на прежнее место, в комнату без окон, где прежде держали Антонову.

– Я вас надолго не задержу, – сказал мужчина. – Хотел бы узнать, сколько времени требуется, чтобы сшить чехлы? Неделя?

– Вы уже оформляли заказ?

– Как раз собираюсь это сделать.

– За срочную работу наценка тридцать процентов. В этом случае все сделают за два дня.

– Годится, – улыбнулся посетитель. – Это даже быстрее, чем я рассчитывал.

– Пойдемте, я покажу вам образцы тканей, – кивнул Алексеенко. – Мы используем только импортный материал, очень практичный. Чехлам сноса не будет. Я хозяин мастерской, меня зовут Роман Павлович.

– А я Плотников Дмитрий Иванович, – честно ответил Плотников, который скрывал свое подлинное имя лишь в исключительных случаях. – Очень приятно.

Хозяин провел посетителя в свой кабинет, усадил в кресло и положил на стол квадратики ткани, подшитые один к другому, получилось что-то вроде толстого альбома. Поставив портфель на пол, Плотников начал неторопливо перевертывать квадратики, мусоля ткань пальцами, растягивая ее и, убеждаясь, что материал действительно прочный.

– У вас какая машина? – побродив по кабинету, Алексеенко уселся на свое место. – Это я спрашиваю, чтобы сразу подсчитать расход ткани. Плюс-минус полметра.

– Джип «Ниссан Петрол».

– У, это большая. Я сразу не вспомню, сколько метров требуется. Но если вы что-то выберете, отправлю замерщика снять мерку. Он пожилой человек, немного глуховат, так что не стесняйтесь, кричите ему прямо в ухо. Старик свое дело знает. Вы приехали на джипе?

– Машина в гараже, на Нижней Масловке.

– У меня замерщик легкий на ногу. Одним духом слетает туда и обратно. Уже завтра утром займется этим делом. Вас устраивает утро? И прекрасно.

Алексеенко не сиделось на месте. Он поднялся на ноги, прошелся по кабинету.

– А цвет кузова какой?

– Изумрудный металлик, – посетитель продолжал сосредоточено мусолить образцы ткани.

– Салон кожаный? Хорошо. Какого цвета? Очень важно, чтобы цвет и фактура чехлов правильно сочетался с цветом самой машины и салоном.

Но Алексеенко не суждено было удовлетворить интереса. Дошагав до противоположной от стола стены, он повернулся, чтобы продолжить прогулку, но увидел, что посетитель встал из-за стола. В левой руке он сжимал рукоятку пистолета ТТ, направив ствол в грудь хозяина. Алексеенко инстинктивно приподнял руки.

– Повернись к стене, держать лапы над башкой, – скомандовал Плотников. – Теперь опустись на колени. Пальцы растопырь. Прижми ладони к стене, упрись в нее лбом, отвернись в угол, расставь ноги. Замри в этом положении. Если дернешься, заорешь – сдохнешь.

– Если я заору, никто не услышит, – бархатным голосом ответил Алексеенко. – Здесь полуподвал. Очень толстые стены и перекрытия.

– У кого кроме тебя есть ключи от этой сральни?

– Ни у кого. Только у меня. Я прихожу первым и ухожу последним.

– Как открыть входную дверь отсюда, из твоего кабинета?

– Левый монитор контролирует парадный вход, правый – служебный. Рядом с мониторами красные кнопки. Нажимаешь, и дверь открывается. Но можно открыть дверь и другим способом. Просто повернуть фигулину на замке.

Алексеенко стоял на коленях, стараясь не шевелиться, вслушивался в звуки, и старался понять, что происходит за его спиной. Вот скрипнула кожа хозяйского кресла. Значит, человек уселся на его место, выдвигает ящики стола, шарит в них своими граблями, что-то ищет. Шорохи, пиканье мобильного телефона.

– Можешь спускаться, – сказал Плотников в трубку и нажал красную кнопку.

Снова шорохи, человек хлопает ящиками и дверцами стола. Нашел, сволочь. Бросил на столешницу «Браунинг» и две коробки с патронами. И, кажется, толстую записную книжку со всеми телефонами и адресами.

– Если вы за деньгами, то они в сейфе, – сказал Алексеенко. – Ключи в верхнем ящике. Недельная выручка на нижней полке сейфа. Возьмите все. Денег немного, но… Сколько есть. У меня есть перстень с камнем.

– Заткни пасть. Отвечать будешь, когда я задам вопрос. А деньги можешь засунуть через ширинку себе в штаны. И поджечь.

Хозяин мастерской слышал, как в комнату вошел еще один человек. Алексеенко не смел повернуть головы, взглянуть на этого второго, хотя любопытство и страх съедали душу. Он с тревогой думал, что гости пришли вовсе не за деньгами. Это дурной знак. Тогда с какой целью они здесь, и что это за люди?

– Посмотри на меня.

Алексеенко узнал голос Мальгина. Подняв голову, посмотрел снизу вверх. Мальгин наклонился, больно придавив подметкой ботинка голень ноги, стал похлопывать ладонями по спине и груди Алексеенко, засовывать ладонь в его карманы. Предметы, что находил в одежде, летели на пол. Ручка с золотым пером, выкидной нож, бумажник, мобильный телефон, связка ключей. Сейчас Алексеенко не испытывал ни унижения, ни боли. Он лихорадочно соображал, что может предпринять человек, оказавшийся в его положении. Все время, пока продолжался обыск, Плотников с пистолетом в полусогнутой руке стоял за спиной хозяина, и был готов пустить пулю ему в затылок.

***

– Все, он чистый, – сказал Мальгин и обратился к Алексеенко. – Что, я оказался немного быстрее вас? Хотели увидеть меня завтра на похоронах? А я уже здесь, сам пришел. Ты рад?

– Рад, – прошептал Алексеенко.

– Кто кроме тебя находится в мастерской?

– Никого. Я один. Мастериц я отпустил, потому что работы мало. Менеджер в отпуске.

– Ты упоминал какого-то старика замерщика, – сказал Плотников.

– Он бегает по заказчикам. Сегодня уже не вернется. Пожилой человек, у него артроз и еще сто одна болезнь.

– Ты сказал, что он легкий на ногу.

– Соврал, – шмыгнул носом Алексеенко.

– Сейчас проверю.

Он вышел из кабинета, вытащив пистолет, прошел вдоль коридора, стучась подряд во все двери, дергая их за ручки. Заперто, не слышно ни звука. Кажется, в мастерской действительно никого нет. Мальгин вернулся в кабинет, подошел к стоявшему на коленях хозяину и ткнул пистолетным стволом ему в ухо.

– Слушай сюда. Сейчас все будет зависеть только от тебя. Останешься жить или сдохнешь. Если будешь умным, проживешь до ста лет. Ну, а дураки молодыми умирают. Вставай, садись в свое кресло.

Алексеенко неуверенно поднялся, кося взглядом на письменный стол. Пистолет с патронами и толстая записная книжка куда-то исчезли. Видно, их сунул в свой портфель тот гад, что назвался Плотниковым. На столе лежали карточки по учету кадров с вклеенными фотографиями сотрудников, рассортированные в три стопки. В первой стопке – швеи и замерщик Иванов. Во второй – четыре бойца, погибших от рук Мальгина. В третьей – три парня, оставшиеся в живых и готовые пришить Мальгина и его сообщника при первом же удобном случае. Вот как, Алексеенко, стоя в углу на коленях, подыхая от страха, даже не услышал, как его сейф открыли и выпотрошили.

– Вот эти три рожи числятся в твоей мастерской закройщиками или менеджерами по продажам, – Мальгин показал пальцем на три карточки по учету кадров, отложенные в сторону. – Я знаю, что на самом деле все они наемные мокрушники, мясники. Теперь вопрос. Подумай, перед тем, как дашь ответ. Кто из них насиловал, пытал и убил ту девочку, Ольгу Антонову?

– Все они, по очереди, били и трахали ее, – не задумываясь выпалил Алексеенко. – Я не мог их остановить. Они ничего не хотели слушать, как звери. На халяву и уксус сладкий, а девчонка была хорошенькая, свежая, такая…

– Захлопни пасть ты, тварь поганая, знаток девочек, – Плотников, не выпуская из левой руки пушку, одним движением сгреб со стола все документы в свой безразмерный портфель. – Ты к ней, конечно же, не прикасался?

– Пальцем ее не тронул. Я вообще не хотел насилия, но меня никто не слушал. Команды отдавал Елисеев. Он приезжал сюда, и все видел своими глазами.

– Почему в твоем сейфе десяток моих фотографий?

– Если сам все знаешь, зачем спрашивать? Мне не известно, что вы не поделили с Елисеевым. Только он тебя почему-то недолюбливает. Считает, что с тобой трудно ужиться в одном городе.

– Ну, а теперь настал, как говориться, момент истины, – прищурился Мальгин. – Ты наберешь телефон Елисеева. Скажешь, что появилось неотложное срочное дело. Он должен приехать сюда немедленно. Все телефоны твоего босса слушают менты. Поэтому я очень надеюсь, я искренне верю, что тебя осенит вдохновение. Ты найдешь правильные слова. И тем спасешь свою шкуру. Помни: одна случайная оговорка, один только намек и…

– Я все понял, – кивнул Алексеенко.

Глава четвертая

Мальгин встал справа от Алексеенко, вложил в его руку мобильный телефон, установил курок пистолета в положение боевого взвода. Шагнул к Алексеенко, уже тыкавшего пальцем в клавиши мобильника, приставил ствол к его горлу.

– Ты справишься, – прошептал Мальгин.

– Але, Максим Павлович? – голос хозяина мастерской звучал спокойно. Но нервное возбуждение выдавала кисть правой руки. Лежавшая на столе, она подергивалась так, будто по телу пропускали разряды тока. – Это беспокоят из ателье. Костюм уже готов. И вы можете забрать его в любое время. Желательно сегодня. Потому что с завтрашнего дня мастер уходит в отпуск. Если, скажем, длинноваты брюки или рукава пиджака, прямо при вас мастер все подгонит. Мы работаем до девяти вечера. Подъедите? Вот и хорошо, спасибо. Ждем.

Положив трубку на стол, Алексеенко вытер ладонью лоб.

– Он приедет. Примерно через час.

– Умница, – похвалил Мальгин.

И тут раздался звонок с парадного входа. Засветился экран монитора. На пороге стоял Сергей Пузырев. Он мял зубами жвачку и смотрел куда-то вверх, в темное вечернее небо.

– Откроешь по моей команде, – приказал Мальгин. – Кринку из коридора, и ты нажмешь кнопку.

Он вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Дошагал до выключателя и, положив руку на кнопку, крикнул:

– Открывай.

Щелкнул замок, Мальгин выключил свет. Входная дверь открылась. На темно сером фоне лестничного марша возник силуэт человека и тут же пропал. Пузырь захлопнул за собой дверь.

– Блин, что с лампочкой? – громко сказал он.

Мальгин задержал дыхание. Шаря рукой по стене, Пузырь, боясь оступиться в темноте, сделал несколько осторожных шагов вперед, к выключателю. Свет вспыхнул. Пузырев на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел в нескольких шагах от себя Мальгина. Держа одну руку за спиной, он стоял у дверей хозяйского кабинета и смотрел на молодого человека, как на покойника.

– Привет, Пузырь, – сказал Мальгин. – На кладбище ездил?

Свет снова погас. За одну короткую секунду Пузырев не успел ни удивиться, ни испугаться. Но успел попятиться к уже закрытой двери, сунуть руку под пиджак, вытащить из-под брючного ремня ствол. Согнув руку в локте, приготовился пальнуть навскидку. Оставалось лишь снять пушку с предохранителя и нажать на спусковой крючок. Мгновение, одна короткая секунда. Но именно этой секунды и не хватило. Грохнул выстрел, Пузырь почувствовал, как огнем обожгло правый бок прямо под нижним ребром. Новый выстрел, и пуля попала в голень. Нога подломилась, пистолет выскользнул из пальцев, как намыленный.

Пузырь сел на пол, шаря руками в темноте, он искал пистолет. Свет снова загорелся. Мальгин сделал несколько шагов вперед. Теперь Пузырь видел свою пушку, но дотянуться до нее уже не мог. Повернувшись боком к своей жертве, Мальгин пнул пистолет с такой силой, что тот отлетел далеко, в темный конец коридора. Пузырев отталкиваясь одной ногой от пола, оставляя за собой широкий кровавый след, продолжал ползти к закрытой двери, будто там, с другой стороны, его ждала вечная жизнь.

– Ну, Пузырь, что скажешь? – Мальгин встал над своей жертвой, опустил пистолет. – Говорят, на днях ты хорошо потрахался? Но халява кончилась.

– Я не хотел, – Пузырев, истекая кровью, быстро слабел. – Мне приказали. Нужна мне эта телка, как попу гармонь.

Мальгин ничего не ответил, только отрицательно помотал головой, словно ответил самому себе на какой-то вопрос. Он приподнял ствол и дважды выстрели Пузыреву в пах. Третью пулю всадил в лоб, точно между глаз. Быстрыми шагами вернулся в кабинет.

– Уходим на улицу, – сказал Мальгин и грозно посмотрел на Алексеенко. – Поторапливайся.

Первым в коридор вышел Плотников. За ним Алексеенко, переступая через труп Пузыря, он отвернулся, даже глаза зажмурил, словно не хотел заглядывать в собственное будущее. Шествие замыкал Мальгин. Он выключил свет, запер входную дверь и остановился на второй ступеньке.

– Я оставил мобильный телефон этого деятеля, – он показал пальцем на Алексеенко. – Ему будут звонить, а ответить некому.

– Хрен с ним, с телефоном, – махнул рукой Плотников. – Вернешься – дороги не будет.

Перешли на противоположную сторону улицы, взяли вправо, к машине припаркованной у обочины, под кроной старого тополя. Мальгин сел за руль. Заднее сидение заняли Плотников и Алексеенко, ни на секунду не забывавший о стволе, приставленном к его бедру.

– Без четверти девять, – сказал Мальгин. – Место тут спокойное. И ждать осталось недолго.

– Недолго, – как эхо повторил Алексеенко.

…Замерщик Иванов пробудился от дремоты, услышав где-то рядом несколько сухих хлопков. Он сел на диване, зевнул, соображая, что это за шум, но путных мыслей не приходило. Иванов встал, надел рубашку и, встав перед косеньким мутным зеркальцем, висевшим на стене, повязал галстук. И тут вспомнил, что задремал на диване, не допив стакан чая и не доев слоеную булку. Подойдя к столу, он в три укуса разделался с булкой, влил в себя остывший чай и, смахнув со стола крошки, облачился в пиджак. И снова остановился перед зеркалом. В коридоре послышались чьи-то голоса, только слов разобрать нельзя. Наверняка начальник собачится по телефону с женой.

Иванов осмотрел коморку, проверяя, все ли на месте, подхватил портфель, крутанул ключ в замке и, погасив свет, вышел в коридор. Темнотища кромешная. Голосов больше не слышно. Видно, Алексеенко только что отправился домой. Но что это за странный запах? Запах кислой гари. Может, начальник бросил окурок в урну для бумаг. Но окурки и горелая бумага пахнут иначе. Иванов, встревоженный не на шутку, вернулся в свою коморку, зажег свет и поставил портфель на диван. Крадучись, проскользнул в коридор, принюхиваясь на ходу, направился к входной двери, остановился на секунду возле мужской уборной, чтобы включить свет в коридоре.

Вспыхнула лампа дневного света. Иванов обомлел. Возле порога в луже крови лежал человек. Замерщик сделал несколько неуверенных шагов вперед, остановился, наклонился над телом и не сразу узнал Сергея Пузырева, числившегося в мастерской то ли закройщиком, то ли бухгалтером, то ли еще кем. Лицо мужчины залито кровью, между бровей глубокая черная дырка, изо рта вывалился язык в белом нездоровом налете. Остекленевшими глазами Пузырев смотрел на старика, словно просил помощи. Через минуту Иванов уже заперся в своей комнате и терзал телефонный аппарат, накручивая милицейский номер. Когда соединили, он представился, назвав свою фамилию, имя, отчество и даже возраст. Затем сообщил, что по такому-то адресу в помещении пошивочной мастерской лично он обнаружил труп сослуживца.

– Приезжайте скорее, – попросил Иванов. – Может, убийца где-то здесь, рядом. Может, он не ушел из мастерской, а прячется где-то. Я заперся в своей комнате и не подойду к входной двери. Потому что боюсь. Выламывайте ее, как хотите.

Он опустил трубку, присел на диван, прислушиваясь к тяжелым ударам сердца. Через несколько минут в дверь настойчиво позвонили, но замерщик даже не подумал подняться. Милиция так быстро не приедет.

…Минута тянулась за минутой. Мальгин курил, следя за светящейся стрелкой наручных часов.

– Пожалуйста, уберите оружие, – попросил Алексеенко. – Я ведь никуда не убегу.

Плотников убрал ствол от бедра пленника, переложив пистолет в левую руку. От нечего делать стал теребить пальцами пуговицу пиджака, крутил ее влево и вправо, пока та не отвалилась. Улица оставалась пустынной, разбредались по домам пешеходы, время от времени проезжали машины, но ни одна не тормознула возле мастерской. Быстро темнело, закапал мелкий дождь. Но ожидание не затянулось надолго. На противоположной стороне остановилась темно серая «Ауди».

– Кажется, прибыл, – сказал Мальгин. – Черт, номера не видно. Но тачка его, личная. Модель и цвет совпадают.

Он вытащил из подплечной кобуры пистолет, передернул затвор. Мальгин видел, как распахнулась задняя дверца «Ауди», вылез высокий мужик в плаще с поднятым воротником. Человек прошел несколько метров по тротуару, стал спускаться в полуподвал мастерской.

– Это не он, – покачал головой Мальгин, оглянувшись назад, посмотрел на Алексеенко. – Может, кто-то из твоих орлов? Ну, вспомнил?

– Первый раз вижу эту морду. Видно, посетитель.

Алексеенко узнал Юру Поляковского по кличке Поляк, парня из своей бригады. За рулем «Ауди», видимо, сидел Олежка Кучер. Сегодня утром парни получили задание съездить в Люберцы, где на антресолях однокомнатной хрущевской конуры, записанной на какого-то местного ханыгу, хранили оружие и боеприпасы. Вечером они должны были привести в мастерскую несколько стволов, которые могли пригодиться завтра на похоронах. Поляк с Кучером припозднились и, сами, не ведая того, спасли свои шкуры.

Постояв у входа в полуподвал добрые пять минут, человек в плаще поднялся наверх, сел на заднее сидение «Ауди», хлопнула дверца, машина укатила. Не прошло и пяти минут, как тишину улицы нарушил вой милицейской сирены. Патрульная машина остановилась возле мастерской, следом подъехала темная «Волга».

– Уезжаем, – сказал с заднего сидения Плотников и ткнул в пленника стволом в бедро. – Больше тут ловить нечего. А ты пригни голову. Ниже… Еще ниже.

Мальгин, не включив габаритные огни, тронул машину с места, свернул в переулок. Алексеенко заерзал на сидении, ссутулив спину, низко наклонился.

– Наверное, тот посетитель, что спускался вниз, – сказал он. – Это он увидел на ступеньках следы крови. И вызвал ментов. Точно, так оно и было.

– Заткнись, – ответил Мальгин. – Я выходил последним. На ступеньках не оставалось никаких кровавых следов.

В следующую секунду Алексеенко получил удар пистолетной рукояткой по затылку и провалился в темноту.

Елисеев приехал с опозданием, когда возле мастерской собралось несколько вооруженных автоматами милиционеров в форме, опера в штатском и полторы дюжины местных зевак. На тротуар заехали машины с включенными мигалками, джип МЧС, микроавтобус с зашторенными окнами, синей полосой и надписью «лаборатория» вдоль кузова. Спасатели, спустившись по ступенькам вниз, пилой «болгаркой» срезали петли с металлической двери. Елисеев, издали заметив мигалки, тронул водителя за плечо, велел сбросить скорость, но не останавливаться, ехать дальше.

***

К вечеру погода неожиданно испортилась. Барбер, договорившись о встрече с Чинцовой на семь вечера, приехал на место на четверть часа раньше назначенного времени. На стоянке у придорожного кафе «Ирис» выстроились в ряд два ярославских «жигуленка», «ЗИЛ» с брезентовым верхом, синяя «Волга» с московскими номерами. И наконец забрызганный дорожной грязью светло бежевый «Форд Таурас», которым пользовалась Чинцова, отправляясь в загородные поездки. Барбер подумал, что отсюда до Ярославля примерно тридцать верст, место для встречи выбрано хорошее, и погода подходящая, этот дождик и ранние сумерки как нельзя кстати. Он остановил «Ниву», не доехав двадцати метров до машины Чинцовой, трижды мигнул фарами дальнего света, давая понять, что он на месте. Затем вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер.

– Галина Алексеевна, вы видите мою машину? – спросил он.

– «Нива»?

– Точно так. Вы привезли все, что должны были привести?

– Все, – коротко ответила Чинцов.

Возле кафе горели фонари, за рулем «Форда» можно было разглядеть мужчину, видимо, штатного водителя. Галина Алексеевна, как всегда, расположилась на мягком заднем диване, – угадал Барбер.

– А теперь выйдете из машины. Я хочу на вас посмотреть.

– Слушайте, хватит вам, – Чинцова выругалась длинно и грубо, как пьяный матрос.

– Вы сделаете так, как говорю я, – ответил Барбер. – И не будем переходить на личности. Иначе все сорвется. Мы отложим встречу до лучших времен. А теперь выходите.

Он видел, как задняя дверца «Форда» открылась, Чинцова неловко боком вылезла из машины, продолжая держать трубку мобильного телефона прижатой к уху.

– Спасибо, – сказал Барбер. – Теперь садитесь в машину и езжайте за мной.

«Нива» тронулась с места, выехав на трассу, двинулась в сторону Ярославля. Барбер поглядывал в зеркальце заднего вида и думал, что теперь трудно, практически невозможно проверить, привела ли Чинцова на хвосте ментов. Возможно, в последний момент женскую душу скрутил такой жестокий приступ алчности, что она набрала двухзначный телефон. Возможно, спасая сына, решила расстаться с деньгами легко, лишь бы ее Димка остался жить. Пятьдесят на пятьдесят, не угадаешь. И голову нечего ломать, сейчас наступило время действовать, а не сомневаться.

Отъехав от кафе десять километров, Барбер сбавил скорость и свернул на узкую асфальтированную дорогу, уходящую в лес. Если проехать пару километров вперед, миновав развилку, принять вправо, упрешься в запертые металлические ворота садоводческого кооператива «Энергетик». Если повернуть налево асфальт кончится. По грунтовке, разбитой тяжелыми грузовиками, доберешься до заброшенного песчаного карьера. Дорога всегда пуста осенью, здесь нет ни единого фонаря, временами кажется, что сырой хвойный лес, хранящий в себе множество мрачных тайн и загадок, настолько высок, что подпирает темное небо макушками елей. Доехав до развилки, Барбер повернул налево, направившись к карьеру. «Форд», слишком тяжелый, плохо приспособленный к бездорожью тащился следом, выплевывая из-под покрышек жидкую грязь.

Барбер остановился в том месте, где лес отступал от дороги, дал задний ход. Съехал на обочину, ломая кустарник и молодые деревца, развернул машину на сто восемьдесят, включил фары дальнего света. Натянув кепку, распахнул дверцу и выбрался из машины.

…Чума час с лишним торчал в зарослях возле лесной дороги. Барбер оставил здесь напарника на особый непредвиденный случай, но что это за случай толком не объяснил. Сунул в руку Чумы пистолет ТТ со снаряженной обоймой и строго наказал: стреляй, когда не будет иного выхода. Куда стреляй? В кого? Не понятно. Барбер сел в «Ниву», напоследок приказав не выходить на дорогу и не разводить огня.

После того, как Диму Чинцова отвезли в ярославскую городскую больницу, вытащили из машины и переложили на каталку, сдав с рук на руки санитарам, начались не предусмотренные программой задержки. Барбер на повышенных тонах долго базарил с дежурным врачом, собственноручно писал какую-то бумагу и совал в морду доктора паспорт. Затем посетитель и врач закрылись в кабинете. Чума, по привычке заложив руки за спину, мерил шагами расстояние от двери приемного покоя до окна, забранного решеткой. Из кабинета долетали надрывные крики Барбера: «Я тоже гражданин этой страны и тоже имею право сообщить куда следует о вашем безобразном поведении». По какому поводу, собственно, кипеш, Чума понял не сразу, уже позже дошло: дежурный лепила не хотел вызывать из дома главного врача, и вообще предлагал отвезти парня куда-то в другую больницу, которая находится у черта на рогах, то есть сбагрить его подальше, чтобы Чинцов не отбросил копыта у них в больнице и не испортил своей смертью блестящей статистики.

«Это не моя ответственность», – пикал медик. «А мне плевать, чья это ответственность, – надрывался Барбер. – И класть я хотел на то, что у вас не ожоговый центр. Я до самого верха дойду, у меня друзья на Старой Площади. Завтра же вы лишитесь работы, положите на стол диплом врача и возьмете в руки метлу дворника. А если парень врежет дуба, я сделаю все возможное, чтобы увидеть лично вас в тюремной клетке. На показательном судебном процессе». Дело кончилось победой Барбера. Врач, напуганный сообщением о влиятельных друзьях со Старой Площади, все-таки вызвал каких-то спецов по ожогам и своего главного. Но препирательство в приемном покое отняло много времени. Сюда на эту лесную дорогу прибыли слишком поздно, чтобы Барбер сумел продумать все детали предстоящего дела. Он успел дать Чуме несколько наставлений, сунул в руку пистолет и укатил к дорожной харчевне.

За время неподвижного стояния на месте, Чума успел промокнуть и задубеть, как труп в морозильнике. Пока он нашел удобное, относительно сухое место неподалеку от дороги, за шиворот куртки вылилось, наверное, полведра дождевой воды. Чума нервничал, считал минуты и одну за другой смолил влажные, едва тлевшие сигаретки. Когда в просветах между деревьями блеснули огоньки автомобильных фар, от холода уже тряслись колени. Чума, прижавшись спиной к стволу старой ели, клацал зубами и чутко вслушивался в новые звуки. Хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось. Так или эдак, но закончилось.

Когда он увидел, что машины встали, расстегнул куртку, вытащил из-под ремня пистолет. Передернул затвор и начал беззвучно красться к «Форду», передвигая тяжелые непослушные ноги.

***

Два часа назад Роман Алексеенко очнулся в подвале настолько сыром, что стены, выложенные красным кирпичом, местами покрылись зелеными грибами плесени. Голова раскалывалась от боли, а он, раздетый догола, сидел на венском стуле с жестким фанерным сидением и гнутой деревянной спинкой. Под потолком едва теплится полудохлая лампочка, справа массивный верстак, на котором стоит электрическая плитка. Рядом с верстаком железная раковина, из крана капля за каплей сочится ржавая вода. В темном углу поднимается вверх, упираясь в наглухо закрытый люк, деревянная лестница со стертыми ступеньками.

Алексеенко попробовал поднять руки, но убедился, что запястья прикованы наручниками к ножкам стула, а ноги привязаны капроновыми веревками то ли к газовой трубе, то ли к стояку отопления. В подвале никого. Алексеенко подумал, что, пожалуй, сможет вырваться из этого плена. Если вместе со стулом повалиться на бетонный пол, проползти немного вперед, можно зубами перегрызть веревки. Встав на ноги, он разломает стул в щепки, освободит руки. А дальше видно будет. В следующую минуту он понял, что планам не суждено сбыться.

Люк поднялся, вниз по ступенькам сошел Мальгин, державший в руках два бумажных пакета, следом спустился Плотников. Тюремщики вели себя странно. Не обращая внимания на Алексеенко, Мальгин встал к нему спиной, включил электроплитку, поставил на нее кастрюлю с водой. Плотников устроился в углу, врубил переносную лампу на длинном шнуре и стал листать засаленную книжку, делая вид, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения.

– Ты что, собрался пельмени варить? – спросил Алексеенко, быстро уяснивший себе: отсюда, из подвала, живым не выйти. Его похоронят прямо здесь, вскрыв бетонный пол. Или поднимут наверх по кускам, разобранного на части.

– Почти угадал. Пельмени.

Алексеенко видел, как Мальгин достал из бумажного пакета и выложил на верстак несколько шприцов, ампулы в прозрачном пакетике, какой-то медицинский инструмент, марлевые тампоны. Достал из ящика ножовку по металлу. Раскрыл второй пакет. Алексеенко прищурился. Ну, что там? Два жгута, две пары резиновых перчаток, зажимы.

– В помещении мастерской кто-то оставался, так? – спросил Мальгин, опуская в кастрюлю скальпель и ампутационный нож. – Этот человек вызвал ментов? Таким макаром ты спас Елисеева. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – процедил сквозь зубы Алексеенко. Он подумал, что хорошо бы умереть раньше, чем Мальгин перейдет от мер психологического воздействия непосредственно к пытке. – Мало того, те парни, что сидели в «Ауди» – мои люди. Поликовский и Кучер. Но тебе до них уже не дотянуться. А до Елисеева – тем более.

– Зачем ты это сделал?

– Затем что не предаю друзей. Или скажем так: не предаю людей, на которых работаю. Которые оплачивают учебу моего сына за границей. Доволен таким ответом?

– Ох, ох. Как красиво мы умеем изъясняться. На твоем месте я бы не делал таких самоуверенных заявлений. Тебе все рано придется ответить на все вопросы, хочешь ты того или нет.

– Пошел ты в задницу, Мальгин. Пошел ты знаешь куда, сука, драная тварь? В то место, откуда вылез при рождении. Честно, только между нами, мужиками… Ты ведь хотел оставить ту девочку для себя? Мечтал первым потрахать молоденькую сучку? А тебя опередили. Какая неприятность. Прими мои соболезнования.

– Заткнись, дерьмо.

Алексеенко натужно рассмеялся. Он поглядывал на закипавшую кастрюлю и отчаянно боролся с собственным страхом, который перерождался в животный ужас, навалился на него, словно рухнувшая кирпичная стена.

– Кстати, она ничего из себя, – Алексеенко плюнул на пол. Плевок повис на усах. – Когда мы начинали этот, как бы правильно выразиться, сеанс любви, девчонка, разумеется, возражала. Даже немножко побрыкалась. Так, для вида… Но потом ей стал нравиться этот процесс, она вошла во вкус. Даже кончила пару раз. Мои ребята постарались, да и я им помог. Ведь старый конь борозды не испортит. Верно?

– А ты знаешь, что за такие дела я тебя…

– Знаю, – крикнул Алексеенко. – Я все знаю. Но ты бы все равно меня замочил. Если бы я заложил всех своих ребят и Елисеева. Если бы ползал перед тобой на коленях, продрал штаны, стер кожу до костей, вылизал твою промежность… Что так, что эдак. Но итог один – пуля. Я знаю, что сдохну в этом вонючем подвале. И не пудри мне мозги, не рассказывай сказки, что отпустишь меня, да еще дашь денег на такси, чтобы я добрался до дома, успел к жене, пока она не заснула.

– Я знаю, на что ты нарываешься, – сказал Мальгин. – Но я тебя не убью.

Запрокинув донышком кверху флакон, он щедро плеснул на спирт на тампон и тщательно протер им полотно ножовки.

– Что ты собираешься делать? – не выдержал Алексеенко.

– Пока я стерилизую инструмент, – ответил Мальгин. – А дальше введу тебе в вену сыворотку, которая на несколько часов парализует двигательную систему человека. Это чтобы ты не сильно дергался. Затем обколю новокаином левое бедро, наложу жгут выше колена, чтобы крови из бедренной артерии вышло совсем немного. И начну ампутацию ноги. Ты все сможешь увидеть своими глазами, новокаин слишком слабое обезболивающее для такой трудной операции. Но от боли, когда я стану пилить ножовкой бедренную кость, ты не вырубишься, не потеряешь сознание. У меня скромный опыт по медицинской части. Но я уверен, что справлюсь. К завтрашнему утру у тебя не будет обеих ног, пальцев на руках и грязного языка во рту. И еще одной запчасти, той, которая между ног болтается. Господин Плотников будет мне ассистировать.

Плотников выключил переносную лампу, закрыл книжку и впервые подал голос.

– Я готов, – сказал он. – Вторая пара перчаток у тебя?

– Здесь, – отозвался Мальгин.

– Ты не сделаешь этого, – Алексеенко попробовал рассмеяться, но из горла вышел сдавленный хрип.

– Сделаю, – пообещал Мальгин. – С большим удовольствием. Ты останешься жить. Но, представь, что это будет за жизнь. Жена и сын, без остатка отдавший себя учебе за границей, отвернутся от тебя. Возможно, если повезет, ты устроишься в какую-нибудь нищенскую артель, которую держат цыгане. Тебя с обнаженными культями с утра до вечера станут возить на каталке по вагонам электричек. По утрам кормить чем попало, хуже, чем свинью кормят. И наливать стакан водки вместо обеда.

– Если я умру от заражения крови.

– Этот вариант исключен. Есть сильные антибиотики, я буду делать тебе инъекции, пока не заживут раны.

– Выключи свою чертову кастрюлю, – крикнул Алексеенко, чувствуя, что весь запас мужества уже растрачен до последнего гроша. Еще немного и, пожалуй, начнется нервный припадок. – Сними ее с огня. Сними… И убери с глаз моих ножовку и жгуты. Я не могу на это смотреть.

Мальгин повернулся к нему лицом.

– Твои условия?

– Я отвечу на все вопросы. Расскажу все, что знаю. Но ты обещаешь, что этого мясокомбината здесь не будет. Ты устроишь мне безболезненную смерть. Нальешь стакан спирта. Затем придуши веревкой или тем же жгутом. Когда потеряю сознание, добьешь выстрелом в затылок. Согласен?

– Годится, – ответил Мальгин.

***

Сделав несколько шагов вперед, Барбер и помахал рукой, давая знак, что они на месте, Чинцова может выходить. «Форд» остановился, водила не выключил фары и не заглушил двигатель. Открылась задняя дверца, Барбер поднял руку, прикрывая глаза от слепящего света. Только сейчас он обратил внимание, что Галина Алексеевна одета явно не по погоде. Короткий серый плащик, который не спасал ни от дождя, ни от ветра, на шее шелковый летний шарф, а на ногах не резиновые сапоги, а открытые туфли на низком каблуке. Видимо, женщина, собираясь на встречу, забыла обо всем на свете, внимания не обратила на то, что погода испортилась. Именно в эту минуту, разглядывая одежду Чинцовой, Барбер понял, что ментов нет, а дамочка ведет с ним честную игру.

– Идите сюда, – крикнул он и пошел навстречу женщине. – У меня для вас две новости: хорошая и плохая. Начну с плохой. Ваш сын слегка, – на слове «слегка» Барбер споткнулся, – ваш сын пострадал. Он курил возле ведра с мазутом, ну, уронил окурок… Короче, у Димы обожжены ноги, полость рта и носа. Хорошая новость: это поверхностные ожоги. Тело не пострадало.

– Где мой сын? – голос Чинцовой сделался деревянным.

– Где мои деньги?

– Я не вижу своего сына.

– А я не вижу денег.

– Мать вашу, – взгляд Чинцовой прожигал Барбера насквозь. – Я последний раз спрашиваю: куда вы дели Диму? Он убит? Какая же я была дура…

– Он жив.

– Я не верю вам. Ни одному слову.

– Дайте мне минуту, я все объясню спокойно, – Барбер был готов к долгому и трудному разговору, в конце которого Чинцова уступит, согласится на все его условия. – Сейчас вы передаете мне деньги, а я называю вам адрес в городе Ярославле. Там вы найдете своего Диму. Тут полчаса езды…

– Где мой сын? – закричала Чинцова, кажется, она уже ничего не соображала. – Что вы с ним сделали? Зачем вы привезли меня сюда, в этот лес, если его здесь нет?

– Послушайте, – начал Барбер и не договорил.

Один за другим грохнули три пистолетных выстрела. Барбер, еще не поняв, кто стрелял и в кого метили, оттолкнулся ногами от земли, прыгнул на обочину. Рухнув в мокрую траву, перевернулся с живота на спину и снова на живот, покатился на дно оврага. Он подумал, что Чинцова осталась стоять на дороге. Снова пальнули, на этот раз дважды. Сырой воздух заглушил звуки выстрелов, превратив их тихие хлопки. Наступила тишина. Барбер приподнял голову и тут же снова прижал ее к земле. Наверху, где-то совсем близко, раздались еще два выстрела. И все стихло, только по грязи чавкали чьи-то сапоги.

– Витя-я-я, – голос Чумы был едва слышен. – Вите-е-е-ек.

Барбер перевел дух, поднялся на ноги и, скользя по мокрой траве, вылез из оврага. Выбравшись на дорогу, споткнулся о Чинцову. Женщина лежала на животе, лицом в грязи, черные туфли соскочили с ног. В трех шагах от тела стоял Чума, сжимая рукоятку еще дымящегося пистолета.

– Я не задел тебя, Витя?

Не ответив, Барбер нагнулся, пощупал кончиками пальцев шею Чинцовой и отступил назад.

– Убита, – сказал он. – Что же ты наделал? На кой хрен…

– Я выстрелил в башку водилы через стекло, – затараторил Чума, кажется, он ждал похвалы, доброго слова. – А ей пальнул в спину с расстояния в семь или восемь метров. Вы стояли почти на одной линии, слепили фары. Поэтому целиться было трудно. Когда ты упал, я подумал, что и тебя зацепило.

– Блин, твою в обе щели… Я проклинаю тот день, когда связался с тобой, долбанным недоноском, – крикнул Барбер. – В машине ни хрена нет. Эта Чинцова не такая набитая дура, чтобы среди ночи припереть сюда деньги. Мы остались с голой задницей, двумя трупами и обгоревшим мальчишкой. Который выживет. И даст показания следствию. Ты получишь свой четвертак без права на досрочку. И до конца дней, пока не сдохнешь на зоне, будешь вспоминать этот вечер. И рвать на заднице последние волосы.

– Но я подумал, что они собираются…

– Тебе вредно думать, урод, чмошник захезанный. Ты не умеешь этого делать.

– Все равно их нельзя было оставлять живыми, – упрямо помотал головой Чума. – Это же вилы. Два свидетеля.

– И хрен с ними.

– Ты сам говорил про особый случай.

– Прикинь хрен к носу: какой там особый случай? Дамочка поломалась бы десять минут, покричала, поплакала. И только. На большее ее не хватило, а мы взяли бы деньги без крови. Спокойно и тихо.

– Ты только что сказал, что никаких денег в машине нет.

Барбер тихо застонал. Решив, что дальнейший спор лишен смысла, плюнул под ноги, распахнул дверцу «Форда», сунулся в салон. Голова водителя свесилась на грудь, ноги были по колени залиты кровью. Оперевшись одной рукой на подголовник сидения, чтобы не испачкаться, Барбер вытащил ключи из замка зажигания. Глянул на переднее пассажирское сидение и задний диван. Никаких вещей, только женская сумочка, в которую кучу денег не засунешь. Барбер обошел машину, открыл багажник, сдвинул в сторону запаску. Под колесом мягкий чемодан из кожи. Барбер потрогал замки, хотел было открыть их лезвием ножа, но вспомнил о сумочке в салоне.

Через несколько секунд он вернулся с ключиком на брелоке. Щелкнул один замок, другой… Чума, наблюдавший за происходящим из-за спины Барбера, не мог ничего толком разглядеть. Видел только, как напарник поднял крышку чемодана, покопался в нем, что-то сунул в карман и закрыл чемодан на оба замка.

– Ну? – хрипло спросил Чума.

– Давай сюда пистолет.

Черт знает, что за химическая реакция происходит сейчас в бедовой голове Чумы, какая шальная идея озарит его в следующую секунду. Глядишь, на дороге одним трупом больше станет. Последняя пуля, что осталась в ТТ, будет остывать в сердце Барбера. Он протянул руку, не оставляя напарнику времени на раздумье, выхватил ствол, сунул его за пазуху. Затем вытащил из кармана пачку денег и бросил ее на траву.

– Получи расчет.

Чума нагнулся, схватил деньги. Зеленые, сотенные… Барбер, вытащил чемодан, захлопнув багажник, оставив ключи в замке.

– Оттащи трупы в лес, замаскируй лапником, а лучше – закопай, – приказал Барбер. – Тут, в багажнике, есть лопатка. Машину сожги.

Барбер взял чемодан, донес его до «Нивы», бросив на заднее сидение, закрыл клетчатым пледом. Чума увязался следом. Он перекладывал деньги из руки в руку, словно не мог решить, в какой карман спрятать добычу.

– Оставляешь меня здесь, одного?

– А ты чего испугался, дрефло, мертвяков или темноты? – Барбер сел за руль. – Тебе подгузники сменить или сам справишься? Тут всех дел на час. Когда все закончишь, иди к трассе. Там поймаешь попутку и доедешь до Ярославля. А завтра утром вернешься в Москву первой электричкой. Чао, говнюк.

Барбер хлопнул дверцей и дал по газам. Машина рванула с места, объехав «Форд» по обочине, мигнула задними фонарями и скрылась. Чума вытащил сыроватую пачку сигарет, прикурил, прикрывая огонек ладонями, и утешил себя мыслью, что они с напарником хоть и пособачились, но расстались друзьями.

Он залез на заднее сидение «Форда», включил свет и пересчитал деньги. Пятьдесят штук, все правильно, потому Барбер своим людям не крутит поганку. Обещал полтинник и отдал. А то что бросил на дороге, может, так оно и надо? Чего им вместе светиться? Кроме того, не мешает проверить карманы и сумочку этой бабец. Наверняка там завалялась не только пудреница и губная помада. Да и водила, по всему видно, мужик был башливый. Потому что на такой работе, когда возишь большое начальство или какого барыгу, без башлей просто нельзя.

Глава пятая

Проснувшись под утро, Елисеев поднялся с кровати и стал слоняться по пустой полутемной квартире, придумывая убедительные объяснения тому, что произошло накануне вечером. Алексеенко позвонил ему в офис и наплел чепухи про какой-то костюм, про брюки, которые нужно укоротить и мастера, якобы уходящего в отпуск. Ну, со звонком все понятно, суть иносказаний дураку ясна: приезжай немедленно, появилось срочное дело или сообщение. Но как возле «Олафа» оказались машины с мигалками, почему менты в форме и штатском торчали у входа? Кто объяснит, что же там стряслось? Мальгин, прихватив пушку девятого калибра и снаряженную обойму, заглянул в гости? Отпадает. Но он ничего не знает о существовании «Олафа», о людях, которые выполняют для Елисеева некоторые поручения.

Мобильный телефон Алексеенко вчерашним вечером не отвечал, жена Романа Павловича, проводившая время у подруги на даче, разумеется, знать не знала, куда потерялся муж. Тогда Елисеев, покопавшись в старой записной книжке, не без труда нашел домашние телефоны Поляковского и Кучера. Опять ни ответа, ни привета, лишь длинные гудки. Елисеев опустил трубку, решив больше никуда не звонить и не строить версий тех событий, что могли произойти в мастерской. Ясно одно: запахло жареным и теперь, не откладывая дело в долгий ящик, нужно сматываться из страны, и как можно скорее. Пути к отступлению давно готовы: деньги переведены в Европу, загранпаспорт с открытой визой в кармане.

Остается лишь взять билет, сесть в поезд и помахать ручкой первому попавшемуся идиоту, стоящему на перроне. Однако существует проблема, которую необходимо уладить: с Елисеева прокуратура взяла подписку о невыезде. Известно множество случаев, когда люди, подмахнувшие такую бумажку, спокойно покидали Россию, при этом ни одна сволочь в зеленой фуражке не тормозила их при пересечении границы. Если попусту не нагонять страха на самого себя, а мыслить прагматично, риск не столь уж велик. Но Елисееву нужно не просто смыться подальше, он ведь не вор, забравшийся в чужую квартиру, куда вот-вот вернутся хозяева. Необходимо выиграть время, его отъезд не должен напоминать поспешного бегства от родной прокуратуры или от армии разъяренных кредиторов, которая появится очень скоро, после очередного годичного собрания акционеров «Каменного моста».

За две недели, проведенные в Европе, он успеет через осевших в Берлине знакомых обзавестись новыми документами, а затем плавно переместится в какую-нибудь экзотическую страну с мягким климатом, синем морем и либеральной системой правосудия. Две недели – это все, что ему нужно. Но до Берлина еще нужно добраться, нужно там прожить какое-то время, пока не утрясется вопрос с новым паспортом, да и подписку о невыезде с Елисеева никто не снимал.

Вот он, проклятый заколдованный круг, за черту которого не так просто вырваться.

***

Наутро, когда рабочий день в межрайонной прокуратуре еще только начинался, Елисеев уже елозил на жестком стуле в кабинете Закирова, моля Бога о том, чтобы старший следователь оказался сегодня в добром настроении. Елисеев начал с извинения за свой неурочный визит и пообещал отнять у глубоко уважаемого Владимира Руслановича не более пяти минут, потому что нужно срочно объясниться и расставить точки. Закиров кивнул головой и уткнулся в какую-то бумагу. Не теряя времени, Елисеев сообщил, что через неделю в Берлине открывается ежегодная международная конференция, в которой принимают участие представители ведущих страховых компаний Европы. И выложил на стол свой первый козырь: приглашение на конференцию, полученну им неделю назад по факсу.

– Каждый год езжу туда, так сказать, представляю интересы нашей страны, – заявил Елисеев. – Очень обидно остаться в Москве именно сейчас, когда мы переживаем настоящий бум страхования. Не хочется оставаться в стороне от веяний…

– Ты чего на собрание пришел? – Закиров поднял на посетителя мутные рыбьи глаза. То ли следователь мучился с похмелья, то ли плохо спал прошлой ночью. – Излагай короче.

– Короче не получается, – развел руками Елисеев.

Старший следователь, на которого, видимо, нагрузили несколько новых, совершенно бесперспективных дел, лишь мрачно кивнул головой и, переложив с места на место казенные бумажки, склонился над столом. Елисеев думал о том, что не ко времени сунулся со своей просьбой. Башка следователя забита не конференциями страховщиков, совсем другой кашей. Надо было придти завтра или сегодня под вечер и начать не с болтовни, а с дела. Выложить на стол не бумажку, а конверт, набитый валютой. Вот тогда бы и разговор пошел как по маслу. Елисеев машинально провел рукой по брючному карману, где этот конверт, второй козырь, уже лежал, готовый в трудную минуту появиться на свет.

– Поймите меня правильно, удирать за рубеж и скитаться там из страны в страну мне нет резона, – говорил Елисеев. – В России у меня свой бизнес, свои капиталы, своя недвижимость, свои финансовые интересы. Наконец здесь моя жена, которая была и останется для меня самым дорогим человеком на свете. Человеком, в которой вся моя жизнь.

Елисеев загибал пальцы на руке и в своем воображении рисовал будущее супруги Виктории. Картина получалась мрачной. Неделю-другую Вика станет ждать возвращения мужа. Затем переживет первый приступ беспокойства, станет названивать в отели, где он, выезжая в Европу, останавливался в прежние годы. Где-то через месяц начнутся серьезные проблемы. Супруга узнает, например, что жилплощадь, где она проживает, давно заложена одному из столичных банков, и квартиру следует освободить в течение недели или вернуть залог с процентами. Арбитраж, в который банк уже подал иск, со дня на день готов прислать судебных исполнителей, чтобы те помогли Вике вынести на улицу чемоданы со шмотками и разборную мебель. Банковский счет почему-то пуст. Три иномарки, стоявшие в кооперативе «Валдай», проданы, да и сами гаражи, некогда принадлежавшие мужу, сменили владельца.

Наконец до сведения Вики доведут, что в страховой фирме «Каменный мост», которую Елисеев называл «своей», ему принадлежит лишь небольшая доля акций. Да и сами акции не стоят той бумаги, на которой напечатаны. Потому что «Каменный мост» – это банкрот, увязший в долговом болоте. Некоторое время Вика поживет у стариков родителей, сдавая в скупку побрякушки, подаренные мужем. Когда деньги кончатся… Нет, работать она не пойдет, потому что ничего не умеет делать. Если не получится, удачно выскочит замуж. Или сядет на содержание какого-нибудь старого импотента с толстым кошельком, переберется на съемную квартиру, место будущих интимных свиданий, и на том успокоится.

– Не моя вина в том, что Мальгин находится в бегах, – продолжал Елисеев. – Я по-прежнему готов помогать следствию. Готов дать любые показания, выступить на суде, когда этого негодяя схватят и посадят в клетку. Где ему самое место. Готов сделать все, что от меня зависит, чтобы…

– Так что вы от меня хотите, не понимаю? Мальгин пока на свободе. А когда окажется в клетке, я вас обязательно вызову.

– Ну, я же объяснил, что в Берлине…

– Это я уже слышал. Что требуется от меня? Вам билет купить на самолет?

– Самолетами я не летаю, если есть возможность ехать поездом, – Елисеев вытер платком лоб, поражаясь тупости Закирова. – Боюсь высоты. А вы случайно не были в Берлине? Красивый город. Туда стоит съездить.

Опустив руку в карман, Елисеев потянул за край конверта. Вот и настала решающая минута, момент истины. И вот он главный аргумент. Сейчас Елисеев скажет, что готов оплатить отпуск и все покупки Закирова в Европе, взять на себя дорожные расходы и так далее. Выдержит паузу и положит на стол конверт. Или деньгами только все испортишь? Вдруг следователь окажется полным идиотом, у которого вместо мозгов пропахшие нафталином принципы, он не возьмет бабки? Мало того, крикнет понятых, составит протокол, вызовет снизу ментов? Тогда как? Закиров в пять минут склеит дело. И поедешь на казенной машине вместо Берлина в кандей. Возьмет… Куда он денется при такой-то зарплате? Елисеев так запутался в собственных предположениях, так разволновался, что явственно услышал стук своего сердца.

– Не был я в Берлине, – Закиров говорил раздраженно, отрывисто, словно собака лаяла. – Хрена я там забыл?

– А если бы я вам предложил такой вариант…

– Елисеев, что вы мне полчаса морочите голову? У меня дел выше крыши, а мы тут за жизнь базарим.

– Вы взяли с меня подписку о невыезде…

– А, подписка, – Закиров обмяк и зевнул. – Так бы и говорили.

– Мне нужно, чтобы с меня ее сняли. Хотя бы на время. Поймите…

– Да понял, не дурак. Вы представляете интересы государства, у вас в России бизнес, финансовые дела. Да еще и любимая жена, которая на самом деле вовсе не жена, а пуп земли. И, межу нами говоря, еще и любовница есть. А, есть? Понял. Сколько продлится там, в Берлине, ваша болтология?

– Две недели, это если с дорогой.

– Где вы остановитесь?

– Отель «Бранденбугер Хоф», Эйслебенерштрассе, дом 14.

Закиров, дваджды переспросив, начирикал название отеля и улицы на листке перекидного календаря.

– Езжайте, подписку сниму.

Елисеев задержал дыхание. Еще не веря, что его проблема решена так быстро и так легко, расшаркался, засовывая конверт с деньгами поглубже в карман. Пообещав привезти следователю хороший сувенир, вышел из кабинета, открыв дверь спиной. Он спустился к персональной машине, залез на заднее сидение и поделился с водителем Васей только что сделанным открытием.

– А ведь мир не без добрых людей, – сказал Елисеев.

– Это в каком смысле? – обернулся водитель.

Но Елисеев ничего не слушал, он набрал телефон своего секретаря и велел заказать билет на поезд до Берлина. Желательно на завтра, в крайнем случае, на послезавтра. Если все билеты распроданы, пусть срочно звонит некоему Власенко в министерство путей сообщения, у него всегда есть бронь, мужик должен помочь. Через десять минут секретарь перезвонила, сообщив, что все билеты на берлинский поезд распроданы на неделю вперед, но Власенко обещал забронировать одно место на послезавтра, отправление поезда днем.

– Перезвони ему, спроси, в какую кассу подъехать, – велел Елисеев. – И еще скажи, что привезу ему… Ну, не знаю что. Скажи – сувенир.

Елисеев опустил трубку в карман, откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза. Сувенир… Хотелось заржать во всю глотку, но он сдержался. Через пять минут телефон снова зазвонил. Елисеев, прижал трубку к уху и вздрогнул. В мембране звучал голос Барбера.

– Давно не виделись. Как жизнь?

– Откуда ты узнал этот номер?

Телефон, защищенный миниатюрным скремблером от прослушки ментов, он за большие деньги получил только позавчера от одного знакомого, возглавлявшего фирму, занимавшуюся инкассацией. Впрочем, голос Барбера – это не его отпечатки пальцев. Голоса, в отличие от пальчиков, нет в милицейской картотеке.

– Ну, это просто, – ответил Барбер. – Позвонил секретутке и сказал, что с тобой по срочному делу хочет переговорить помощник заместителя министра финансов. И назвал какую-то фамилию, от балды. По этому каналу можно говорить?

– Можно. Чего ты хочешь?

– Передать тебе то, что обещал. Ты сдержали слово, выдернул меня из санатория. Теперь моя очередь заплатить. Я достал деньги. Но все прошло не совсем так, как я рассчитывал. Все оказалось труднее. Поэтому твоя доля с двух уменьшается до одного. Слышишь? До одного. Понимаешь меня? Ты согласен?

– Понимаю, – Елисеев нажал кнопку и поднял звуконепроницаемое стекло, отделившее его от водителя. – Уменьшается до одного.

– Ты можешь получить свою долю в любое время. Хоть сегодня.

– Наличными? У тебя наличные?

– Ясный хрен, не банковский чек. Я работаю только с наличманом, хотя это и старомодно.

– Я согласен. Я всегда верил в то, что ты порядочный человек, и не ошибся. Теперь мне надо подумать. В шесть можешь перезвонить? Тогда жду.

***

Ночь Чума провел в Ярославле, он купил билет до Москвы и пролеживал бока на скамейке в вокзальном зале ожидания, подложив под голову сырую куртку и сумку со старыми шмотками. День позади тяжелый и трудный, спать хотелось так, что веки сами слипались, а голова наливалась тяжестью. Но дремота длилась лишь пару минут. Чума просыпался, засовывал руку под пиджак, за пазуху, проверяя, на месте ли целлофановый пакет с деньгами. Он садился на скамейку, смотрел на настенные часы и обещал самому себе, что больше не ляжет.

Чума разглядывал спящих пассажиров, стараясь определить, кто из них не спит, а притворяется, выжидая момент, чтобы протянуть руку к чужим деньгам. Но подозрительного кандидата не находилось. Он дважды выходил в буфет, открытый круглые сутки, но ни пива, ни вина не брал, боялся, что с голодухи и от усталости быстро окосеет, и тогда станет легкой добычей любого майданщика. Чума пил кофе, облизывался, глядя на бутерброды и пироги, разложенные на витрине и, возвращаясь в зал ожидания, снова садился на скамью и начинал клевать носом. Ранним утро, когда до отправки электрички оставалось меньше часа, Чумакова разбудил милицейский патруль. Небритый человек в стоптанных ботинках, заляпанных грязью, куцем пиджачке чем-то не понравился двум милиционерам, дежурившим на вокзале в ночную смену.

Командир патруля вытащил дубинку и ее концом толкнул спящего мужика в плечо. «Предъявите паспорт и проездные документы», – попросил милиционер. Чума, испуганный до смерти, поднялся на ноги, решив, что проверка паспорта – лишь предлог для задержания и ареста. Он нервно хлопал себя по карманам, и бормотал: «Черт, ведь где-то был паспорт. И билет в нем». В эти секунды Чума был уверен, что с вокзала его доставят прямиком в следственный изолятор, и уже через пару дней предъявят обвинения в двойном убийстве. Он вытащил паспорт из заднего кармана брюк, протянул старшему по званию менту.

«А чего руки-то у тебя так трясутся? – спросил милиционер. – Кур воровал?» «Простите, – Чума улыбнулся жалкой затравленной улыбкой, похожей на гримасу боли и отчаяния. Он искал убедительное объяснение своей слабости, но тяжелая со сна голова совсем не петрила. – Вчера перебрал лишку. Ну, погуляли у друга. Да, перебор вышел». Милиционер, полистав паспорт, посмотрел билет на электричку до Москвы, вернул документ и сказал: «Перебрал, так ночуй у своего друга, а не таскайся по вокзалам». Патруль ушел, а Чума, не веря собственному счастью, приземлился на скамейку, сунул руку за пазуху, под майку, и убедился, что целлофановый пакет на месте.

Он отправился в буфет и позволил себе пару бутербродов, стакан крепленого вина, да еще взял на вынос огнетушитель красного, потому что дорога до столицы неблизкая. Через полчаса он сел в электричку и, разглядывая через стекло живописные осенние пейзажи, катил к родному дому. Иногда выходил в тамбур, выкуривал сигарету и прикладывался к бутылочному горлышку, чувствуя, как по жилам разливается приятное тепло. Сделав очередную ходку в тамбур, он вернулся в полупустой вагон, сел к окну и стал вспоминать события вчерашнего вечера. Чума надеялся, что в сумочке убитой женщины завалялись кое-какие деньги и не ошибся, пятьсот долларов, две крупные рублевые банкноты, плюс мелочь, минус мобильный телефон, который он взять не рискнул.

А вот обыск водителя не принес ничего кроме разочарования. Толстое кожаное портмоне нашлось именно там, где ему и следовало найтись, в левом внутреннем кармане пиджака. Но клапан кошелька оказался расстегнут. Купюры насквозь пропитались кровью, превратившись в никуда не годные бумаженции. Такие не отстираешь в машинке, а сунуться с ними в банк, чтобы обменять на новые купюры, значит, самому себе пришить срок. Повяжут прямо у окошечка кассы, когда женщина оператор, содрогнувшись от страха или брезгливости, нажмет кнопку тревожной сигнализации. Чума скомкал деньги в шарик и бросил на дорогу, а потом, закатав рукава, долго мыл руки в грязной луже, смывая с кожи кровяные пятна.

Чума долго раздумывал, как распорядиться свалившимся на него богатством. Пожалуй, половину полученной суммы надо отдать знакомому барыге, который давал деньги в рост под хорошие проценты. Но куда девать остальное? Голову сломаешь. Решение этой проблемы надо бы отложить до лучших времен, посоветоваться с кем-то из умных людей. В любом случае, теперь прежней жизни, когда приходилось утюжить пьяных и воровать то, что плохо лежит, навсегда пришел конец. На этой мысли Чума успокоился. Подъезжая к Москве, добил пузырь красного, и вышел на платформу в самом добром расположении духа. Он спустился в метро, через полчаса, доехав до своей остановки, двинул к дому пешком, завернув в винный магазин, взял большую бутылку водки и подобающей торжественному случаю закуски: сардины в томате и колбасы.

Светило ласковое сентябрьское солнце, на голубом прозрачном небе ни облачка, по всем приметам выходило, что госпожа удача, надолго забывшая о существовании Кеши Чумакова, вновь, как много лет назад, вспомнила о горемыке и, посылая ему свой привет, помахала белой пухлой ручкой, похожей на непропеченный ситный батон.

***

Когда до дома оставалось около квартала, впритирку к бордюрному камню остановился милицейский «жигуленок». С пассажирского сидения вылез грузный капитан в тесноватом кителе и, приблизившись к Чуме, на расстояние шага, преградил дорогу.

– Капитан Данилов, – представился мент и спросил документы

Чума, погруженный в раздумья о предстоящей легкой и веселой жизни, продолжал улыбаться, вытаскивая паспорт. То ли эта нахальная улыбка, то ли грязная одежда Чумакова не понравились капитану. Получив паспорт, Данилов даже не взглянул на него, просто сунул в карман кителя и, спросил:

– Ну, чему улыбаешься, задница грязная?

– Просто так, – Чума продолжал улыбаться, он был уверен, что встреча с милицией обернется очередной проверкой ксивы, не более того. – Солнышко сегодня, день хороший.

– Но не для тебя. Где ты так обтрухался? – капитану не нравилось, когда всякие общественные отбросы, которым место на помойке, нахально скалятся ему в лицо и во время разговора не вынимают руки из карманов. – В канаве спал?

– А что, спать в канаве запрещено УК? – бухнул Чума и ужаснулся тому, что сказал.

– Вытащи руки, чтобы я их видел, – скомандовал мент.

Чума хотел что-то объяснить, но капитан уже не слушал. Только похлопал подозрительного субъекта по карманам пиджака и брюк, проверяя, нет ли при нем перышка или ствола, рявкнул:

– Быстро в машину. На заднее сидение.

Уже через четверть часа Чуму обыскали в отдельной комнате через стенку от дежурной части. Обыск проводил все тот же капитан Данилов и милиционер водитель, поскольку в этот обеденный час лишних людей в отделении не оказалось. Когда на стол лег целлофановый пакет с долларами, капитан велел водителю покинуть помещение и сбегать за пивом, а задержанному приказал встать на колени и отвернуться в угол. Данилов пересчитал деньги и задал Чуме несколько вопросов. Затем вызвал дежурного милиционера, а сам, засунув доллары под китель, заперся в своем кабинете.

Чума до вечера просидел в обезьяннике, где компанию ему составила какая-то пьяная баба, которая беспрестанно материлась и плевала на подол своего платья. Данилов же, не решаясь самостоятельно принять важное решение, дожидался своего близкого приятеля, заместителя начальника отделения майора Струкова. Когда тот вернулся на службу после затянувшегося обеда, капитан без стука вошел в кабинет, запер дверь изнутри на ключ. Обогнув письменный стол и склонившись к самому уху Струкова, поведал ему доверительным шепотом историю задержания Чумакова и найденных при нем денег. Закончив рассказ, Данилов вытер испарину, сев на стул, стал ждать указаний.

– Ты пробил его по компьютеру? – спросил Струков.

– Наш клиент, – кивнул Данилов. – Три ходки за кражи, две за грабеж. Последний раз суд крестил его пять лет назад за баул, который он спер у рыночной торговки. Состоит на учете у ПНД, короче, полный псих с уголовным прошлым. Не женат, из родственников только престарелая мать. По оперативным данным, связей с прежними кентами не поддерживает.

– Ну, и прекрасно, – неизвестно чему обрадовался Струков. – Что говорит сам задержанный: откуда у него такие деньги?

– Утверждает, что нашел пакет на улице, за шашлычной «Эдельвейс».

– Тем лучше. Как нашел, так и потерял. Значит так, слушай сюда. Сейчас переведи Чумакова из обезьянника в отдельную камеру. Пусть отдохнет, наберется сил. Продержите его до десяти вечера и отпустите. Верните паспорт, сумку с водкой и харчами. И вот еще что, суньте ему в авоську сто баксов.

– Сто долларов? – удивленно переспросил Данилов. Не первый раз капитан до глубины души поражался щедрости и доброте своего непосредственного начальника. – Вернуть сотню?

– Пусть человек выпьет за наше здоровье, – сказал Струков. – Основная сумма? Где сейчас деньги?

– У меня в сейфе.

– Ладно, пусть там пока и полежат. Кто еще присутствовал при обыске?

– Милиционер водитель Ословец.

– Дашь ему триста баксов.

– Слушаюсь, – горестно вздохнул Данилов. Вот так, и Ословцу, к которому прилепилась прозвище Осел, сегодня повезло. За здорово живешь – триста баксов. – У меня предложение. Может, немного укоротить память этому Чумакову. И язык заодно. Чтобы не жаловался.

Данилов выставил вперед огромный кулак, похожий на кувалду.

– Зачем? – поморщился Струков. – На основании какой статьи Конституции мы лишим человека, гражданина нашей страны, законного права подать жалобу на действия милиционеров? Пусть строчит бумажки хоть Генеральному прокурору, если есть свободное время. Какой дурак поверит, рецидивисту и психу, состоящему на учете в диспансере, будто он имел при себе пятьдесят штук зелеными? Нашел на улице за шашлычной, – майор рассмеялся громким раскатистым смехом.

…В полночь Чума, уже крепко поддатый, сидел перед окном своей квартиры, пялился в черную пустоту двора, слушая, как на столе бухтит радиоприемник. Время от времени Чума вытаскивал из ящика кухонного стола сотенную зеленоватую купюру, неизвестно какими судьбами оказавшуюся в его сумке, разглаживал ее пальцами и снова опускал в ящик. Хотелось с кем-то поговорить, излить душу, хоть словом перекинуться. Но рядом не было живого человека, только из радиоприемника доносился глуховатый голос диктора и его собеседника, какого-то экономиста с повернутой башкой.

– Итак, мы подошли к главной теме нашего разговора, – сказал диктор. – И я адресую вопрос гостю студии. Судя по звонкам в редакцию, многие радиослушатели держат свои сбережения в долларах.

Чума ласково погладил долларовую банкноту и повторил за диктором.

– В долларах держат…

– Скажите, – продолжал диктор, – выгодно ли сейчас хранить деньги в долларах или, как предлагают некоторые эксперты, разумно перевести хотя бы часть накоплений в евро или рубли?

– Пошли вы на хер с вашими рублями и вашими ментами, – ответил Чума за умника экономиста и выключил радио. – Пошли вы все…

Он последний раз взглянул на свою сотню, спрятал под стол бутылку, на донышке которой плескалась утренняя опохмелка, и поплелся в комнату отсыпаться после самого неудачного в жизни дня.

***

К частному дому на окраине Ногинска Мальгин подъехал около десяти утра. Судя по наводке, которую дал Алексеенко, его ближайший помощник Поляк должен отсиживаться именно здесь, у женщины по имени Альбина. Поставив машину на противоположной стороне улицы, наискосок от низкого покосившегося на сторону заборчика, Мальгин стал ждать. С водительского места хорошо просматривались противоположная сторона: за низким штакетником забора хилые вишни, сбрасывающие последние листья, старый одноэтажный дом с мезонином и застекленной верандой. Час тянулся за часом, но ничто, ни одна примета, не выдавала присутствия в доме живого человека.

Ближе к обеду терпение Мальгина было вознаграждено. На веранду выползла женщина неопределенных лет, видимо, та самая Альбина Тростина, развесила на веревке стираное бельишко и снова скрылась за дверью. Минули еще два с лишним часа, Мальгин, решив, что бывшая жена к этому времени уже появилась на работе, достал мобильный телефон, набрал номер клуба «Зеленое такси». Настя действительно оказалась на месте, видно, только что пришла и, натянув на себя униформу, короткую юбчонку и кофточку с огромным вырезом на груди, заняла место за барной стойкой.

– Привет, – сказал Мальгин. – Ужасно по тебе соскучился. Как там наш ребенок?

– Нормально. Спрашивает, в каком лесу заблудился его папаша.

– Я был в командировке, поэтому не смог…

– Ты всегда одинаково врешь, – перебила Настя. – Командировка, командировка… Уши вянут. Я оборвала твой домашний телефон, чтобы напомнить об алиментах. В твоей страховой шарашке отвечают, что ты там больше не работаешь. Устроился на новое место? Надеюсь, зарплату там не урезали?

– Устроился, – соврал Мальгин. – Но с испытательным сроком. Я хотел спросить: никто не оставлял мне письмишка или записки?

– Как раз вчера вечером заходил один тип. Попросил передать письмо.

– Что за тип? Рост выше среднего, русоволосый?

– Не знаю. Если бы я запоминала всех мужиков, которые трутся о стойку животами, то провела лучшие годы жизни в дурке.

– Тогда, пожалуйста, прочитай мне письмо.

Настя нырнула под барную стойку. В трубке слышались хриплые стоны саксофона, стук барабана и бренчание электрогитары. Музыканты разминались перед открытием заведения.

– Я прочитаю письмо, а ты прибавишь к алиментам наценку на курьерские услуги. Годится? Тогда слушай: «Я обещал напомнить о себе, когда появится повод. Ты помог мне с моим делом, а я умею помнить добро. Тебе положены премиальные. По твоим меркам, это достойная сумма. Получить деньги ты сможешь в течение трех дней, начиная с сегодняшнего. Через три дня предложение перестает действовать. Свяжись со мной, В. Б.»

Настя дважды продиктовала номер мобильного телефона. Мальгин накарябал цифры на листке отрывного блокнотика.

– Спасибо, ты мне очень помогла.

– Ты знаешь законы лучше меня, – ответила Настя. – Но и я кое-что помню из этой грамоты. Помню, что алименты начисляются со всех форм материального вознаграждения, в том числе заработной платы и премиальных. Утаивание оных влечет…

– Обещаю ничего не утаивать.

– Когда это случиться? Число, месяц, год?

– Как только, так сразу, – Мальгин дал отбой. Его бывшая жена, если захочет, может испортить кому угодно, даже ангелу. Портить настроение – ее профиль.

Мальгин потянулся, глянул на часы и решил, что будет ждать до шести вечера. Если Поляковский не нарисуется, придется придумать какой-то предлог и войти в дом без приглашения. А там уж как фишка ляжет.

***

Между тем объект, интересовавший Мальгина, отлеживался на мягкой перине и, время от времени, поднимаясь с кровати, прикладывался к стакану и закусывал холодными варениками.

Всякий раз, когда в жизни возникали финансовые или бытовые трудности, когда на хвост садились менты, и нужно было срочно залечь на дно, Юрий Поляковский, к которому давно прилипли кликухи Поляк или Палач, отсиживался у своей близкой подруги. Деревянный старый дом на окраине Ногинска был во всех отношениях хорошим лежбищем, адрес которого в Москве знал единственный человек – Алексеенко.

Вчерашним вечером Поляк вместе с Олежкой Кучером вскрыли люберецкий тайник и доставили в пошивочную мастерскую «Олаф» два нарезных карабина с оптикой, четыре пистолета иностранного производства и несколько коробок с патронами, однако дверь не открыли. Поляковский, потерзав звонок, поднялся наверх, забрался на заднее сидение «Ауди», которую на прошлой недели отобрали у одного торгаша, вовремя не погасившего мизерный по нынешним временам долг, и, пока машина катила по темным переулкам, названивал боссу по всем известным телефонам. Странное дело, на звонки никто не отвечал. Тогда Поляк, нутром чуя недоброе, велел Кучеру, сидевшему за рулем, разворачиваться, ехать обратно к «Олафу». А там, на тротуаре, уже стояли тачки с мигалками и толкалось столько ментов и зевак, что из крейсера «Аврора» эту толпу не прошибешь.

Поляк, решив, что теперь, когда Алексеенко взяли менты, остался за старшего, сделал несколько распоряжений. Все завтрашние мероприятия на кладбище отменяются, стволы нужно немедленно отвезти в Люберцы и спрятать в том же месте, «Ауди» загнать в гараж и на время забыть о существовании этой тачки. Затем они с Кучером разбегутся в разные стороны и станут ждать известий. Если хозяин жив, в тюрьме он или на воле, обязательно даст знать о себе.

Поздним вечером на такси Поляк прикатил в Ногинск к своей подруге Альбине Тросиной. Сбросил ботинки и плащ в сенях, надолго заперся в туалете, сделав оттуда несколько звонков Алексеенко, но тот опять не ответил. Поляк вошел в спальню, чтобы пристроить на вешалке костюм, и обнаружил, что шкаф битком набит чужим шмотьем: платьями, костюмами, обувью. В углу комнаты одна на другой стояли коробки с импортными магнитолами. Поляк, запретившей сожительнице связываться с ворованными вещами, чтобы не притащить на хазу всю местную ментовку, показал пальцем на коробки и, дрогнувшим голосом спросил: «Это что такое, твою мать? Опять за старое взялась, сучье отродье?». «А на что я буду жить? – Тросина сделала морду кирпичом и уперла руки в бока. – На те копейки, которые ты мне даешь на бедность? А вещи это не ворованные, а чистые. Один пархатый дал на хранение, пока сам в отъезде». «Не хрена мне тут фуфлом двигать, – заорал Поляк, взбешенной примитивным враньем и наглостью Тросиной. – Какой еще пархатый? Ты, параша вонючая, за кого меня держишь?» «Ну, в последний раз», – заканючила Тростина. – Больше не принесу. Не принесу… Не принесу… Но ведь деньги где-то надо брать".

У Поляка задергалось веко правого глаза. Если бы под рукой оказался топор, то башка этой лярвы наверняка покатилась с плеч. Но топора под рукой не нашлось. «Иди и устройся на работу», – брызгая слюной, заорал Поляк. «Устроюсь», – пообещала Тростина, зная наперед, что на работе долго все рано не удержится. Со здешних хлебных должностей ее уже выгоняли, то за пьянство, то за воровство. Поэтому бедная женщина, скупая краденое у цыган и местных воров Михалыча и Ларика, ездивших на гастроли в столицу, жила перепродажей на рынке шмоток.

Поляк, поругавшись немного, грохнулся на стул, протянул к бутылке с рябиновый настойкой и, накатив губастый стакан, прикончил его в два глотка. Прошел в спальню, повесил на батарею сырые носки. Присев на стул, вставил снаряженную обойму в рукоятку пистолета, засунул его под подушку. Только тогда, словно ощутив себя в полной безопасности, выключил свет, рухнул на кровать, утонув в пуховой перине. Тростина, решив, что все обиды уже забыты, прилегла с краю, робея, обняла возлюбленного. Но еще не остывший от ссоры Поляк молча спихнул женщину ногами на пол. Тростина, шепотом матерясь, поднялась на ноги, пошла в соседнюю комнату, прилегла на диване. Еще недавно, год назад или около того, по бухому делу Юра обещал жениться, а сегодня поносит последними словами, убить готов. Конечно, она старше Поляковского на восемь лет, собой не так чтобы красавица. Словом, надежда на счастливое замужество, еще не погибшая в женском сердце, с каждым днем чахнет, как полевой цветочек в сохлой земле. От жалости к себе Тростина разрыдалась в подушку.

Утром она поняла, что с Юрой случилось большая неприятность. Он куда-то названивал по мобильному телефону, но почему-то никто не отвечал. Тогда Поляк вливал в себя очередную порцию «рябиновки», ложился на кровать и, слюнявя палец, ковырял им обои в цветочек. На все вопросы хозяйки отвечал руганью или отмалчивался. Только под вечер немного оживился, залез в штаны, натянул майку и спросил, дома ли сейчас Михалыч и Ларик.

– Дома, где им быть.

Тростина, решив, что рябиновка привела Поляка в то настроение, когда душа просит праздника. Он вытащил из пиджака бумажник, положил на стол деньги и сказал:

– Сходи за ними, пусть придут. И в магазине возьми чего-нибудь. На свое усмотрение.

Тростина, решившая, что Юра простил ей все пригрешения и вранье про пархатого, подхватила сумку и птичкой вылетела из дому.

Глава шестая

Мальгин, увидев, что на веранде снова появилась женщина, та самая, что утром развешивала белье. Он выключил радио, посмотрел на часы. Время близится к пяти вечера. На улице нет прохожих, моросит серый дождик и кажется, что вот-вот наступит ночь. Из машины можно разглядеть, как Тростина сняла недосохшие тряпки, скомкав, кинула в таз и отнесла в дом. Через пять минут снова появилась на веранде. Одетая к выходу на улицу, в серый плащ и шерстяной берет, она спустилась с крыльца, но не остановилась, чтобы запереть замок. Плотно прикрыла дверь, пробежав по раскисшей от дождя тропинке, толкнула калитку, и, выйдя на улицу, зашагала в противоположном от Мальгина направлении. Неожиданно остановилась, полезла в красную матерчатую сумку и раскрыла над головой голубой купол складного зонтика.

Тростина так торопилась, что даже не кинула взгляд на нездешнюю темно зеленую «девятку» с московскими номерами, стоявшую на противоположной стороне улицы, наискосок от ее дома. Помахивая сумкой, она, огибая лужи, пошла по своей стороне улицы вдоль бесконечных заборов и скрылась за поворотом.

Мальгин включил заднюю передачу, проехав метров сто, развернулся, загнал машину в незнакомый темный переулок без названия. С одной стороны тянулась кирпичная стена какого-то склада, напротив, через дорогу прямо на тротуар строители выгрузили металлические трубы, вырыли траншею, которую сейчас заливал дождь, и скрылись. Мальгин, надвинул на лоб козырек кепки, заспешил обратной дорогой, на ходу застегивая пуговицы куртки. Итак, Тростина сняла с веревки еще сырое белье и вышла из дома, даже не заперев веранду. Она спешила и раскрыла зонтик, когда поняла, что дождь сильный, после десятиминутной прогулки она в своем легком плаще промокнет насквозь. Все эти суматошные, на первый взгляд, беспорядочные действия могли означать следующее: в доме остается человек, и этот человек ожидает гостя или гостей.

Если бы хозяйка просто вышла в ближайший магазин за харчами, оставив дом пустым, она поступила с точностью до наоборот: не тронула бы застиранное бельишко, все эти старые трусики и бюстгальтеры, которые неловко показывать постороннему человеку, заперла веранду и повернула деревянную завертку на калитке. И еще: гости появятся скоро, иначе не было бы этой спешки. Возможно, в запасе жалкая четверть часа или того меньше, но бессмысленно ждать лучшего момента, чтобы застать Поляка в одиночестве. Мальгин шагал быстро, сбиваясь на бег.

Осенние сумерки быстро сгущались, но было еще слишком светло, чтобы незамеченным пробраться напрямик от калики до веранды дома. Если Поляковский, ожидая скорого возвращения сожительницы, смотрит в окно, то все пойдет насмарку. Заметив чужака, он высадит заднее окно и в одних подштанниках удерет неизвестно куда. Ищи его потом, бегай. Значит, напрямик нельзя. Дошагав до того места, где начинается забор Тростиной, Мальгин бросил взгляд за спину: пешеходов не видно, только старуха с клюкой, покачиваясь от порывов ветра, бредет куда-то, внимательно глядя себе под ноги. Он уперся ладонями в деревянный столб, подпрыгнув, легко перемахнул штакетник забора. Прячась за корявыми ветками вишен, пригнулся и побежал к углу дома. Мягкая, пропитанная дождями земля, превратилась в настоящее болото.

Добежав до угла, Мальгин сбавил темп, прокрался к крыльцу, встав на нижнюю ступеньку, потянул на себя дверь. Чуть слышно скрипнули петли, Мальгин проскользнул на веранду, вжался спиной в простенок между окном и входной дверью, обитой черным войлоком. Прислушался. Казалось, дом спал мертвым сном и видел мрачные сны, слышно лишь как дождевые капли бьются в стекла веранды, в жестяные желоба. Мальгин расстегнул куртку, вытащил из-под ремня пистолет и, передернув затвор, сделал шаг к двери, потянул за ручку. С проворством кошки переступил порог, закрыл за собой дверь, едва не споткнувшись о помойное ведро, полное бумажного мусора и объедков. Пахло сигаретным дымом и сырой шерстью. В сенях не было окна. Мальгин застыл на месте, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку. Впереди узкий коридор, который, видимо, ведет на кухню, по левую руку прикрытая дверь, за которой жилые комнаты.

Здесь, в доме, все звуки стихли. Стлало слышно, как в комнате на стене тикают ходики. Мальгин снова вслушался тишину, показалось, на кухне что-то скрипнуло. Ступая на носки ботинок, он прокрался мимо двери, вдоль стены, сделав несколько шагов, пригнулся, чтобы не задеть плечом висящее на стене оцинкованное корыто, днище которого проела ржавчина. До конца коридора оставалось несколько шагов, когда Мальгин услышал другие звуки, отчетливые и ясные. Лязгнули пружины матраса, за стеной, в комнате, прошлепали по полу босые ноги, с места на место передвинули стул. Что-то звякнуло, будто бутылочное горлышко ударилось о стакан. Мальгин повернулся, свободной рукой сдвинул кепку на затылок, провел ладонью по горячему лбу.

Он попятился в обратном направлении, задел плечом корыто, о котором совсем забыл, до боли прикусил нижнюю губу, и услышал громкий скрип половицы под своим каблуком.

– Аля, это ты? – крикнул из комнаты Поляковский.

Тишина и громкие удары сердца.

– Ларик с тобой?

Пути назад для Мальгина не было. Он медленно переместился к противоположной стене коридора, сделал вперед еще один шаг, чувствуя пустоту и холод в груди. Теперь дверь находилась под прицелом.

– Алевтина, ты чего там совсем оглохла? Или как? Я, кажется, задал вопрос.

Отправив сожительницу в магазин за харчами и выпивкой, а заодно уж за парой всегда веселых собутыльников, Поляковский снова бухнулся на кровать и, отвернувшись к стене, долго разглядывал светлые обои в мелкий цветочек. Он думал о том, что сегодня нажрется, как три поросенка на поминках волка. Ближе к ночи, если Михалыч не забудет принести гармонь трехрядку, они как обычно в два голоса исполнят что-нибудь веселенькое, а не те заунывные, тянущие душу песни, что Поляк выучил на зоне. Пошла на хрен вся эта лагерная лирика, сентиментальная лабуда про старенькую маму, выплакавшую глаза в ожидании сына, про кудрявую рябину, срубленную по пьянке на дрова, про всякие там централы, которые тошно вспоминать тем, кто там в натуре припухал. Но веселые песни почему-то стерлись в памяти. Или вовсе не было тех песен?

Чтобы малость освежить закисшие мозги, Поляк слез с кровати, прошлепал босыми ногами в комнату и, оседлав стул, плеснул в стакан «рябиновки». Не поморщившись, влил настойку в распахнутую пасть, словно в воронку.

***

Из состояния задумчивости вывели странные звуки в коридоре. Значит, вернулась грымза Тростина, которая до сих пор по своей дурости лелеет надежду, что Поляк со дня на день натянет на ее гнутый палец обручальное кольцо. Он дважды крикнул Тростину, но та не ответила.

Поляк, подскочил, повалив стул, рванулся через распахнутую дверь в спальню, бухнувшись на колени перед кроватью, вытянул из-под подушки пистолет. Сунул руку под матрас, достал две снаряженные обоймы. Поднявшись на ноги, опустил обоймы в карман штанов, передернул затвор ТТ. Возможно, те звуки из коридора просто померещились? Но с чего бы взяться этим глюкам, ведь он пил настойку, а не колол в вену кислоту. Выжидая, Поляк замер на пороге спальни. Выставленная вперед рука с пушкой, направленная на дверь, слегка подрагивала.

– Альбина, – крикнул Поляк. – Это ты?

Не надеясь на ответ, он четырежды нажал на спусковой крючок. Среди гробовой тишины выстрелы прозвучали, словно залп тяжелой артиллерии. Пули прошили дверь навылет, выбили врезной замок, засыпали пол трухлявой щепой. Мальгин со своей стороны толкнул дверь носком ботинка и тут же убрал ногу с линии огня. Поляк почувствовал, что руки стал непослушными от волнения.

Он дважды выстрелил в стену, надеясь на то, что пули легко пробьют это препятствие. И не ошибся. Старый дом слеплен по досочке, из никудышного материала, который с годами не становился лучше. Дерево, поеденное жучком, от постоянной сырости местами прогнило, истончалось. Первая пула прошла сквозь стену перед самым носом Мальгина, выбив деревянную труху и клок утеплителя. Вторая пуля сорвала со стены оцинкованное корыто, висевшее за спиной, срикошетив, разбила голубой плафон, над входной дверью в сенях.

Мальгин успел наклонить голову, прикрыть глаза от мелких стеклянных осколков, разлетевшихся во все стороны. Корыто тяжело грохнулось на пол, вылетело ржавое днище.

– Не возьмешь, сука, – заорал из комнаты Поляковский, гадая про себя, кто именно пришел по его душу. – Ну, иди сюда, мразь поганая. Шмальну тебя в очко. Иди…

Поляк пустил еще одну пулю в дверной косяк, надеясь, что его жертва сменила позицию. Судя по звукам выстрелов, по высокой пробивной силе патронов, Поляк жарит из ТТ, значит, в запасе у него всего один выстрел. Важно не дать ему шанса перезарядить пушку. Один патрон… Поляк волнуется, поэтому наверняка промажет. Мальгин врезал подметкой ботинка в разбитую дверь, шагнул вперед и сделал два выстрела в никуда, еще не видя свою цель. Поляк сидел на полу в пустом углу комнаты, обеими ладонями он сжимал рукоятку пистолета, сжатые замком ладони подпер коленом, чтобы ствол не дрогнул в последний решающий момент.

Секунда, и он увидел человеческую фигуру в дверном проеме.

«Ку– ку», -из дверцы в настенных ходиках выскочила деревянная птичка и раскрыла клюв. «Ку-ку», – Поляк, вздрогнув от этого нежданного звука, непроизвольно скосил глаза на стену. «Ку-ку», – хрипло прокричала кукушка из часов, словно ворона прокаркала, оповещая живых, что наступило пять часов вечера. Самое время для дружеского сабантуя с гармонью и морем водки.

Мальгин выстрелил прицельно. Поляк выпустил пистолет, обеими ладонями обхватил правую сторону шеи, сжимая разорванную пулей артерию, из которой фонтаном хлестала кровь. Пороховой дым рассеялся. Мальгин опустил ствол, он понял, что все кончится через две-три минуты. Поляк, двигая задом, зачем-то отполз к подоконнику, поджал ноги и, прижимаясь спиной к стене, встал. Он шатался из стороны в сторону, закрывая пальцами сквозную рану на шее, склонил голову набок. Прошел несколько шагов вперед, поливая густой темной кровью ковер, застекленный сервант и светлые обои. Кажется, он ничего не видел впереди себя. Глаза вылезли из орбит и сделались похожими на большие белые пуговицы, изо рта высунулся язык, который двигался, нижняя челюсть шевелилась.

Поляк пытался что-то сказать. Попросить Мальгина, чтобы тот из чувства сострадания добил его выстрелом в голову. Но Мальгин не стрелял, сунув пистолет под ремень, перевел дыхание, молча наблюдал за чужими мучениями. Поляк повернулся, продолжая сжимать горло руками и поливать кровью дом сожительницы, вошел в спальню, животом упал на кровать. Сил, чтобы пережимать артерию, больше не осталось. Руки сделались чужими, через несколько секунд Поляк захлебнулся кровью, но правая нога его продолжала подергиваться. Не теряя времени даром, Мальгин вышел из комнаты в сени, приоткрыл дверь на веранду и, попятившись назад, захлопнул ее.

От калитки к дому приближалась веселая компания. Впереди какой-то бородатый мужик в черной куртке и серой кепчонке, нес футляр с гармонью. Позади него весело топал, взвалив на плечо красную сумку хозяйки, какой-то кавказец, замыкала шествие сама Тростина. Она о чем-то оживленно переговаривалась с мужчинами, вертела головой, показывая в улыбке золотые зубы. Мальгин повернул ключ, торчавший в замке. Влетел в большую комнату, задернул занавески. В три прыжка достиг спальни. Поляковский лежал на животе, скрестив руки под грудью, его нога больше не дергалась. Пуховая перина, уже впитала в себя, как огромная губка, всю человеческую кровь до последней капли. Под кроватью образовалась небольшая черная лужица.

Он рванулся через коридор на кухню. Подбежав к окну, не увидел ни ручки, шпингалетов, рама была намертво прибита гвоздями к оконному переплету. Стало слышно, как хозяйка и гости, о чем-то разговаривают, топают на веранде.

– Эй, проснись, – крикнула женщина, в дверь забарабанил крепкий кулак. – Просыпайся, Юра, к тебе пришла музыка.

Мальгин скинул куртку, намотал ее на руку и врезал кулаком в окно, разом пробив двойные стекла. От второго и третьего ударов вниз попадали последние осколки. Голоса за дверью стали громче.

– Посмотри в окно, – крикнул мужик. – Может, он ушел куда. Нет, слышь, что-то звякнуло. Вроде бутылка упала.

– У тебя на уме одни бутылки, – ответил голос с кавказским акцентом.

– Так ключ в замке, странно это, – возразила Тростина и тут же побежала в дальний конец веранды, заглянуть оттуда в окно большой комнаты. Она что-то крикнула мужчинам, но слов Мальгин не разобрал.

Забравшись на табурет, он согнулся, шагнул на стол, одной ногой встал на подоконник, пролез через разбитое окно, хотел спрыгнуть вниз, но сначала бросил матерчатую куртку, изрезанную битым стеклом. Оставлять ее здесь нельзя. Он прыгнул с подоконника на траву, схватил куртку и, пригибаясь, побежал вдоль дома к соседнему участку. На углу он нос к носу столкнулся с Лариком, мчащимся неизвестно куда. Не снижая скорости, на бегу, Мальгин успел развернуть корпус, отвести назад свободную руку. Он накатил противнику справа, всадив кулак в верхнюю челюсть.

Встречный удар был такой силы, что у Ларика ноги сами оторвались от земли, падая, он врезался затылком в край бочки, полной дождевой воды. Показалось, что на голову рухнуло темнеющее дождливое небо. А потом наступила тишина, из которой он сумел выбраться лишь через несколько минут. Ларчик пересел с земли на деревянную колоду, валявшуюся рядом, стараясь сообразить, что же случилось. Кажется, он попал под поезд, но руки и ноги почему-то целы. Истошный женский голос, совсем не похожий на голос Тростиной, доносился издалека. Женщина, как ошпаренная выскочила через калитку на дорогу, заметалась по проезжей части.

– Человека убили, – вопила она во всю глотку. – Зарезали. Как есть зарезали. Человека…

Тростина, заламывая руки, металась от забора к забору, стараясь сообразить, куда теперь бежать со своим горем. В винный магазин, где только что она побывала, на почту, на железнодорожную станцию или сразу в милицию. А вещи, что висят в шкафу? Как же вещи? За минуту не сообразишь.

– Человека зарезали…

К тому времени Мальгин перескочил соседский забор, добежал до машины и сев за руль, рванул в глубину переулков старого города.

***

В ночном клубе «Последнее пристанище» Елисеев оказался около полуночи. Он оставил машину с водителем на стоянке, а сам в сопровождении телохранителей спустился по длинной лестнице в увеселительное заведение, стилизованное то ли под бункер, в котором можно переждать атомную бомбардировку, то ли под крытую тюрьму особого режима. Охранники на дверях посмотрели на Елисеева и его телохранителей, одетых в приличные костюмы и светлые сорочки, как на зачумленных. Хорошим тоном, образцом изящного вкуса здесь считались драные джинсы, грязноватая толстовка и засаленные патлы.

Усадив трех телохранителей возле двери в служебное помещение, Елисеев занял дальний столик в темном углу, посмотрел на часы. До встречи с Барбером оставалось минут десять. Официант, нетрезвый молодой человек, накачавшийся еще с утра какой-то дури, небрежно бросил на стол меню и карточку вин, пробормотал что-то нечленораздельное и развинченной походкой удалился в подсобку, чтобы ширнуться еще раз. Осмотревшись по сторонам, Елисеев решил, что попал в настоящий притон, гадюшник, куда знают дорогу одни наркоманы. В длинном подвале было сыро и темно, по залу слонялись личности, похожие на бомжей. На эстраде квартет музыкантов играл кислотный джаз, мужики выдували беспорядочный набор звуков, который можно воспринимать, если сам зацепил пару доз героина, не меньше. Пахло травкой, из сортира несло блевотиной.

Какой– то хипарь, не прячась от охраны, готовил себе косяк. Из спичечного коробка отсыпал на стол мелкие соцветия марихуаны, выпотрошил «беломорину» и стал пальцем перемешивать табак и анашу. Видимо, травку здесь за наркотик не считали. Спутница хипаря, девица с распущенными волосами, достающими до задницы, в своем полупрозрачном платье телесного цвета, казалась совершенного голой. Нижнее белье она не носила то ли из принципа, то ли из соображений экономии. Откинувшись на спинку стула, она склонила на бок голову, вытянула ноги и пускала изо рта тягучую слюну, готовая скатиться под стол, в лужу неизвестного происхождения. То ли ее хипарь разлил бутылку вина, то ли не сходя с места, расстегнул штаны и помочился. Испытывая приступ тошноты, Елисеев, чтобы чем-то себя занять, раскрыл меню, пробежал взглядом названия блюд.

Клуб «Последнее пристанище» выбрал сам Барбер, сказав по телефону, что знает одно заведение в центре города, нечто среднее между шалманом и музыкальной площадкой. Там собираются золотые мальчики и девочки, чтобы в своей компании зацепить тяжелый кайф. Хозяин подвала якобы платят ментам большие деньги, чтобы те не устраивали в «Пристанище» облавы и обыски. Никто ни на кого не обращает внимания, словом, лучшего места для делового свидания во всей Москве не сыскать.

«Я согласен – ответил Елисеев, решив про себя, что ночной клуб, где собираются наркоманы, не самое плохое место. – Только учти: я буду с охраной. Это рядовая мера безопасности». «Ты мне не доверяешь? – засмеялся Барбер. – Странно». «Доверяю, – соврал Елисеев. – Но охрана – это мое условие. Я же согласился встретиться там, где тебе удобно». На том разговор закончился. Елисеев положил трубку, решив, что связываться с Барбером опасная затея и так будет до тех пор, пока Витю не похоронят. Но игра стоит свеч, и надо быть полным дураком, чтобы отказаться от миллиона долларов, когда этот миллион сам плывет к тебе в руки. Елисеев вызвал в кабинет двух парней из собственной службы безопасности, дежуривших в офисе вечером, еще одного попросил приехать из дома, пообещав хорошо заплатить за сверхурочную работу.

Эти парни, последние, кого он не уволил из секьюрити, мало что умели, ни опыта боевых действий, ни достойной практики, но при них лицензии на огнестрельное оружие и пушки. Этого достаточно, чтобы Барбер, если он действительно придет, в последний момент не заупрямился, не передумал. Кроме того, охранники останутся с хозяином до тех пор, пока он не сядет в берлинский поезд. Потому что Мальгин гуляет на свободе и этот тип куда опаснее Барбера. Но Мальгин опоздал, он мог наделать много гадостей, но не хватило времени. Так или иначе, эта проблема в прошлом. Она решилась сама собой, когда Елисеев получил разрешение на выезд из страны. За бугром Мальгин не страшен.

***

Русоволосый моложавый мужчина в темно сером костюме с портфелем остановился у столика, наклонившись, спросил, не занят ли второй стул.

– Занят, занят, – раздраженно поморщился Елисеев.

Но мужчина ухом не повел, уже уселся на место, поставив портфель себе на колени. Елисеев отложил меню, прищурившись, посмотрел на незнакомца, готовясь наговорить грубостей. Но в последнюю секунду осекся.

– Витя, это вы? То есть это ты?

– Это я, – кивнул Барбер. – Нравится?

– Да как сказать, – Елисеев, махнув ладонью, сделал знак охране, мол, все в порядке. – Я не был готов к тому… К тому, что ты так радикально изменишься. Пожалуй, и не поверил, что это действительно ты. Если бы не голос. Да, голос… Его пластические хирурги менять, кажется, еще не научились. Не ожидал.

В этот момент кайфовый официант подвалил к столику, раскрыл блокнот, готовый принять заказ.

– Мы еще не выбрали, – сказал Барбер. – Впрочем, постой, братец. В вашем заведении готовят пиццу? Тогда принеси нам две порции, бутылку «кьянти» на запивку. И жди дальнейших распоряжений.

Официант сурово мотнул головой и отправился на кухню. Барбер поставил портфель под стол.

– Тут деньги, – сказал он. – Возьми, запрись в сортире и пересчитай.

– Нет, – покачал головой Елисеев. – Сначала ты сам откроешь замок.

– Боишься, что взлетишь на воздух? Но там действительно бабки, а не бомба с натяжным взрывателем. Ты ведь веришь, что к кипешу на кладбище я не имею отношения?

– Поверю. Если в портфеле действительно то, о чем ты говоришь.

Барбер наклонился, открыл замок, распахнул портфель и ногой придвинул его к своему собеседнику. Елисеев, опустив руку, нащупал тугие пачки, перехваченные резинками.

– Из-за этих денег пролилась кровь, – сказал Барбер. – Много крови. И невинная кровь тоже пролилась.

– Что ж, путь к большим деньгам всегда лежит через кровь, – быстро нашелся с ответом Елисеев.

– Пожалуй. Ты потерял брата, потому что один подонок, что б он в гробу перевернулся, узнал о месте, где был тайник. Вместо денег мы нашли бомбу. Да, брата не вернешь… Но та сука, которая устроила взрыв, уже прописалась на том свете. Тебе от этого легче?

– Разумеется, – вздохнул Елисеев. – Я верю в справедливость, хотя в жизни сталкивался с ней редко.

– Теперь забудь о плохом. И миллион долларов – неплохая компенсация за твоего брата.

– Это не мои деньги, – покачал головой Елисеев. – Ты украл их у акционеров нашей компании. И деньги должны вернуться в «Каменный мост».

– Не мое дело, вернешь ты бабки акционерам… Или не сделаешь этого. Но я свое слово сдержал. На твоем месте я бы оставил наличман себе. Ничего нельзя изменить в этом поганом мире. Даже если пробьешь лбом стену, никто этого не заметит. Но почему бы просто не пожить в свое удовольствие?

– В свое удовольствие? – переспросил Елисеев. – Нет, это не для меня. Я помешан на своей работе. И слово «порядочность» для меня не пустой звук. Если я прикарманю деньги, то до конца дней буду чувствовать себя последней свиньей.

– Эй, только не надо патетики, иначе испортишь мне аппетит.

– А какие планы у тебя? – осторожно спросил Елисеев.

– Вернуть все долги, а потом исчезнуть навсегда. Теперь иди и считай.

Елисеев опустил руку, закрыл портфель, подхватив его, подошел к одному из телохранителей, приказав им оставаться на месте и ждать его возвращения. Он вошел в туалет, осмотрелся, соображая, какую кабинку удобнее занять. И выбрал крайнюю от стены. Через минуту он уже устроился на крышке унитаза, поставив портфель на пол, вытащил его дна одну из пачек, снял резинку и стал считать купюры. Дважды Елисеев сбивался, начинал счет, и снова сбивался. Мешали чьи-то голоса, дверь в туалет то и дело открывали, лилась вода из крана, кто-то матерился и дергал за ручку кабинки, в которой засел страховщик.

– Занято, черт побери, – сердито отвечал он, вытирал рукавом влажный лоб и начитал счет с нуля. – Не видите? Занято.

В портфеле сорок пачек, это точно, это он сосчитал. В каждой пачке должно быть по двадцать пять тысяч долларов. Елисеев закончил счет первой пачки, оказалось, что в ней три лишние сотни.

– Черт, черт, – сказал Елисеев вслух. – Этого не может быть. Потому что чаевые мне не положены.

Нет, так ничего не получится. Он встал с унитаза, снял пиджак, повесив его на гвоздик, присел на корточки возле опущенной крышки унитаза, как за карточный столик. Но и эта поза была неудобной, быстро уставала спина. Тогда Елисеев сел на мокрый пол, даже не почувствовав, что промочил брюки. Обхватив ногами унитаз, стал медленно, купюра за купюрой, пересчитывать деньги в злосчастной пачке, складывая стопку бумажек на крышке унитаза. Время от времени он отматывал куски туалетной бумаги и вытирал ими влажное лицо. На этот раз вышло ровно двадцать пять штук. Елисеев, больше не замечал неприятных запахов и настойчивых стуков в дверь. Не поворачивая головы, он громко рявкал:

– Занято. Занято, мать вашу. Сволочи.

Он сложил вторую и третью пачки в аккуратную стопку, обмотал резинками, которые, ведя счет, держал в зубах. Засунул две пачки в портфель, вытащил две следующих. Кажется, Барбер не обманул: в портфеле действительно миллион долларов.

– Эй, ты что там уснул? – в дверь забарабанил тяжелый кулак. – Мать вашу, наркоманы, алкаши… Слышь, придурок чертов, через десять минут мы закрываемся.

– Прошу прошения, – промямлил Елисеев.

Он сгреб деньги в портфель, надел пиджак и, выйдя из кабинки, столкнулся с пожилым усатым уборщиком в красном фартуке. Блюститель чистоты пристально посмотрел на позднего посетителя туалета, на его брюки, осуждающе покачал головой, сделав какие-то гадкие умозаключения, но вслух ничего не сказал. Когда Елисеев вернулся в опустевший зал, телохранители сидели на прежних местах, а Барбера уже и след простыл.

– Где? – спросил Елисеев одного из охранников. – Куда он делся?

– Ушел. Где-то час назад.

– Час? Целый час?

– Да, он съел свою пиццу, выпил вина. Потом расплатился с халдеем и смотался. Велел вам кланяться. А что, мы должны были его остановить?

– Нет, все в порядке. Сколько же времени я пробыл в сортире? – Часа два. Или около того.

– Господи, как бежит время.

– У вас все брюки насквозь мокрые. С них что-то капает.

– Правда? – еще сильнее удивился Елисеев. Он крепко сжимал ручку портфеля, и такая мелочь, как испорченные брюки, не могла омрачить его счастья. – Хрен с ними со штанами. Поехали, ребята. Сначала завернем в одно место, потом переночуете у меня на квартире.

***

В психоневрологический интернат Мальгин попал утром, когда воспитанники закончили завтрак. Переговорив с лечащим врачом, вышел из корпуса, присел на лавочку под старым тополем и стал ждать. Прикурив сигарету, он думать о посторонних вещах.

Ни свет, ни заря его разбудил телефонный звонок референта Елисеева. Кочетков сказал, что буквально пять минут назад закрыл дверь за своим хозяином. Среди ночи Елисеев в сопровождении трех амбалов из службы охраны явился к нему и принес портфель, полный денег. Миллион долларов, ни много, ни мало. Хозяин приказал сегодня же утром связаться с управляющим доверенного банка, который помогает переводить деньги за бугор. На этот раз нужно, чтобы вся сумма, отстиранная, пропущенная через банк, оказалась в Германии не позднее, чем через десять дней. Комиссионные, которые запросит управляющий, могут оказаться грабительскими, но, поскольку дело срочное, придется соглашаться на все условия.

«К чему такая спешка? – спросил Кочетков. – Вы потеряете как минимум пятнадцать процентов с общей суммы, а выиграете всего несколько дней». «Не имеет значения, – ответил Елисеев. – Завтра я выезжаю в Берлин. Там мне понадобятся деньги». Он вытащил из кармана пиджака железнодорожный билет и даже помахал им перед носом референта. Через пять минут он убрался, оставив портфель с деньгами. Елисеев находился в каком-то странном взвинченном настроении и вид у него был странный. Всклокоченные волосы, мокрые штаны, от него пахло так, будто только что он вылез из ванны с коровьей мочевиной.

«Сколько времени занимает вся эта белиберда, отмывание денег и перевод их на счета Елисеева?» – спросил Мальгин. «Деньги три-четыре дня покрутятся в Москве, – ответил Кочетков. – Сумму надо размылить, разбить на множество небольших аккредитивов. Чтобы не вызвать интерес финансовой разведки. Затем бабки перекинут в дружественный прибалтийский банк. И только оттуда они попадут в Берлин. Как минимум десять дней, он ведь платит за срочность. Босс в любую минуту может проследить через управляющего московского банка за движением капитала. Я в этой игре пешка. Поэтому ничего не смогу скрыть от Елисеева». «Ты сделаешь вот что, – сказал Мальгин. – Абонируешь на свое имя ячейку в одном из банков и положишь туда деньги». «Через пару дней Елисеев обо всем узнает. С меня спустят шкуру, сначала заставят все вернуть, а затем грохнут», – голос Кочеткова дрожал. «Ты сделаешь так, как я говорю, – ответил Мальгин. – Только этим способом спасешься от убийц и от тюрьмы. Все, целую ручки».

Мальгин поднялся на ноги, когда увидел, как по аллее к нему идет пожилая женщина в очках с толстыми стеклами, видимо, воспитатель. Она держала за руку худощавого коротко стриженного молодого человека. Одет нормально, в спортивные брюки и свитер. Пете, если не изменяет память, двадцать три года, но выглядит он семнадцатилетним юнцом.

– У нас оздоровительная гимнастика, – сказала воспитатель. – Я скоро вернусь. А вы в следующий раз приходите в приемные часы.

– Виноват, исправлюсь, – ответил Мальгин, разглядывая парня.

В руках Петя держал игрушку, красную пожарную машину с выдвижной лестницей. Он присел на край лавочки и посмотрел на посетителя насторожено исподлобья. Мальгин сел рядом и подумал, что Петя симпатичный малый, он похож на свою покойную сестру.

– Давай знакомиться, – сказал Мальгин. – Меня зовут Олег Иванович.

Петя не ответил, наклонился и стал катать взад-вперед свою машину. Мальгин потрогал парня за плечо, протянул ему пакет с гостинцами. Петя поставил машину на лавочку, взял пакет и, запустив в него обе руки, стал перебирать яблоки и апельсины.

– Ты мой папа?

– Ты же знаешь, что твой папа умер. Так сказал твой доктор.

– А ты еще один папа. Второй.

– Нет, я друг твоей сестры.

– Она хорошая. Она подарила пожарную машину.

Мальгин замолчал, он не знал, о чем говорить.

– Чем вы занимаетесь в интернате? Смотрите телевизор?

– Смотрим мультики.

– А еще что делаете?

– Мы плаваем в бассейне.

– А как ты плаваешь?

Вместо ответа Петя замахал руками, словно хотел уплыть куда-то по воздуху. Мальгин вытащил из кармана белого резинового ежика с вздернутым носом и голубыми хитрыми глазками.

– Вот возьми. Это тебе передала твоя сестра. Она говорила, что этот ежик приносит ей удачу. Береги его.

– Ежики не бывают белыми, – сказал Петя.

– Я раньше тоже так думал, – ответил Мальгин. – Но теперь знаю, что бывают.

– А она ко мне придет?

Парень внимательно разглядывал ежика. Затем усадил его на лавочку и стал дергать за цепочку. Ежик подпрыгивал. Мальгин вытащил сигарету, прикурил, раздумывая над ответом, но ничего не придумал и промолчал.

– А ты ко мне придешь?

– Приду, – пообещал Мальгин, бросил недокуренную сигарету на землю и раздавил ее ботинком. – Сейчас у меня важные дела. Но как освобожусь, обязательно загляну.

Увидев, что воспитатель возвращается, Мальгин встал, испытывая облегчение от того, что разговор подошел к концу. Он погладил Петю по голове и, повернувшись, пошел к выходу.

Глава седьмая

Мальгин прошел через проходную интерната, остановился на тротуаре. Прямо перед ним из салона представительского «Мерседеса» появился господин Антонов.

– Какими судьбами? – Мальгин тряхнул протянутую руку.

– Да как вам сказать, – на минуту Антонов задумался, решая, раскрывать ли постороннему человеку семейный секрет. – Мы с женой решили усыновить Петю, взять в семью. Не сразу, конечно. Не завтра. Для начала мы станем навещать его каждый день. Когда он к нам привыкнет, оформим бумаги и заберем отсюда. Я виноват в том, что отнял брата у сестры. И теперь хочу что-то исправить. В конце концов, я всегда мечтал о сыне. Только…

– Что «только»?

– Я представления не имею, как общаются с такими людьми. С умственно отсталыми, – Антонов опустил взгляд, переложил из руки в руку увесистую кожаную сумку. – У меня нет опыта. И вообще я немного волнуюсь.

– Я тоже по этой части не мастак.

– Даже не знаю, как ему представиться, кем себе назвать. Отец? Старший брат? Дядя?

– Он знает, что его отец умер. И вас он не спросит о том, кем вы ему доводитесь, дядей или двоюродным племянником. Парню достаточно того, что к нему хорошо относятся. Его лечащий врач сказал, что Петя – это лист чистой бумаги, на котором можно нарисовать все, что угодно. Надо только дать ему немного внимания и доброты.

– Возможно, – кивнул Антонов. – Я найму лучших специалистов, которые превратят его в нормально человека, разовьют память. Будут с ним заниматься, работать. Он получит то, о чем в этой богадельне и мечтать не может. И еще… На похороны Лены приходил следователь прокуратуры. Он твердо уверен, что у дела есть перспективы. Другими словами, убийц моей дочери найдут.

Последние слова Антонов произнес не слишком уверено, словно хотел убедить в неотвратимости возмездия не Мальгина, а самого себя.

– Я не разделяю его оптимизма.

– Это почему же? У вас есть какая-то информация? Вы знаете то, что неизвестно мне?

– Предчувствие. У меня есть предчувствие, которое меня не подводит. И есть кое-какой опыт. Так вот, насколько я знаю, люди, сделавшие то, что сделали с вашей дочерью, часто не доживают до суда. Даже до ареста не доживают. Понимаете?

– Не совсем. Нельзя ли проще изложить?

– Ну, куда уж проще? Они умирают. Насильственной смертью. Гибнут при невыясненных обстоятельствах. Теперь ясно?

– Пожалуй, – Антонов, прищурившись, посмотрел в глаза собеседника. – У вас есть свободная минута? Тогда я скажу пару слов. Возможно, вы не знаете, что у меня хорошо поставленный мебельный бизнес. Я ввожу в страну очень дорогие эксклюзивные гарнитуры, сделанные на заказ в Италии и Германии. У меня несколько больших мастерских в Подмосковье, где делают мебель не хуже заграничной. У меня в собственности огромные торговые площади, где все эти деревяшки продаются со скоростью близкой к сверхзвуковой. И это еще не все. Словом, нет никаких, слышите, никаких проблем с деньгами. Если бы нашелся человек, который помог тем подонкам, что искалечили и убили мою дочь, быстро подохнуть, я бы в долгу не остался. То есть, я хочу сказать, что этот человек, совершивший благое дело, станет богатым. Все его желания исполнятся. Понимаете? Я умею быть щедрым.

Он протянул руку и похлопал Мальгина по плечу.

– Такая мразь не должна жить на свете, – добавил Антонов.

– Я не буру за такие дела денег, – не задумываясь, ответил Мальгин.

– Вы можете просто назвать их имена. Всего-навсего имена. Для меня это очень важно.

– Я не сказал, что не делаю таких дел. Сказал, что не беру за кровь денег. Вот и все.

– Сколько их было?

– На этот вопрос еще ответят судебные эксперты, – покачал головой Мальгин.

– Скажите вы, я прошу.

– Четверо. Было четверо. Было. Но это вся информация, что вы из меня вырвали.

– Спасибо. Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

– Прощайте, – Мальгин протянул руку Антонову. – И простите меня за то, что однажды я грубо вломился в вашу жизнь. Лучше бы я этого не делал.

Мальгин сел в темно зеленую «девятку» и набрал телефон, что Барбер оставил в клубе «Зеленое такси».

– Привет, – сказал Мальгин, услышав в трубке знакомый голос. – Нам надо встретиться.

– Я не против. Когда и где?

– У метро «Сокольники» в десять. Кстати, какова сумма твоей премии?

– Сто тысяч.

– Хорошие деньги. Но премиальные не приноси. Ты же знаешь, что деньги я не возьму. Потому что знаю, откуда они пришли. Полуйчика убили едва ли не на моих глазах. Мне не хватило нескольких минут, чтобы тебе помешать.

– Он был крысятником.

– Возможно. Но Чинцова… О смерти Чинцовой и ее водителя я узнал из новостей криминальной хроники. Ее сын находится в больнице.

– Чинцову и водилу мочканул один психопат, с которым я связался. Потому что на этом свете у меня не осталось нормальных друзей. Не к кому было обратиться за помощью, и я сунулся к этому типу, который с головой не дружит. Ты только для этого искал меня? Хотел спасти Полуйчика и его жену?

– Сначала меня втянули в эту грязную историю. Позже я начал кое-что понимать. Хотел сам вылезти из этого дерьма, но увяз слишком глубоко. Хотел, чтобы ты вслед за мной не наделал глупостей, но не успел тебе помешать.

– А насчет премии не ты передумаешь?

– Передумал. Хозяина, точнее, хозяйки этих денег уже нет в живых. Поэтому поступим так. Ты убил телохранителя Полуйчика.

– Он сам налетел на нож. Вопрос стол так: или он или я.

– Не имеет значения, как стоял твой вопрос. У мужика остались дети. Узнай адрес этого человека, точнее, его детей и жены, переведи им мою премию телеграфом.. – Это не ко мне. Я не потомственный идиот. Поэтому не занимаюсь благотворительностью.

– Но ведь деньги мои.

– Хорошо, если ты просишь, я сделаю это, – Барбер усмехнулся. – Но зачем нам встречаться, если ты отказался от премии?

– Я хочу получить квитанцию о денежном переводе. Это и есть моя премия.

Идея отдать сто тысяч долларов каким-то детям, которых он в глаза не видел, казалась настолько дурной, что Барбер засмеялся.

– Хорошо, я приду с квитанцией. Но, боюсь, теперь ты меня не узнаешь. Я немного изменился. Внешне.

– Я узнаю, – пообещал Мальгин.

***

Пару дней Олежка Кучер отсиживался в квартире своего старшего брата Сергея, но сегодня, бреясь в ванной, он вдруг отчетливо понял, что так долго продолжаться не может. После бессонной ночи Кучер выглядел паршиво, словно дохлый гомик. Глаза ввалились, кожа приобрела какой-то серый мертвенный свет. Короче, посмотришь на себя в зеркало – испугаешься. Сполоснув лицо, он вышел в коридор, открыл дверь в комнату брата и убедился, что тот спит. Сергей работал заведующим мясным отделом в крупном универмаге, возвращался с работы поздно, и, усаживаясь перед телеком, вливал в себя пару литров пива. Потом шел в свою комнату, гасил свет и просыпался ближе к полудню. Вот и сегодня он не нарушил эту традицию.

Кучер отдернул занавески, подошел к изголовью кровати, потеребил брата за плечо. Когда тот открыл глаза, сказал:

– У меня неприятности.

– У тебя всегда неприятности, – брат раскрыл пасть и зевнул. – У тебя их больше, чем блох у паршивой собаки. Если будешь и дальше вязаться со своими бандитами, плохо кончишь.

– А что, мне нужно идти к тебе в ученики? Топором махать?

– А почему бы и нет? – брат зевнул.

– Я знаю пацанов, которым директор твоего мясного павильона Артур Валиеевич, мать его, отстегивает деньги. Нет, не за крышу. На него никто не наезжает. Артур боится, что в один прекрасный день его замочат, и платит за то, чтобы меньше бояться.

– Хрен с ним. Меня это не касается.

– У меня большие неприятности, – Кучер перешел на крик. – И ты мне поможешь. Отвезешь меня на своей тачке в Волоколамск к одному приятелю. Поживу у него пару месяцев.

– А электричкой нельзя? Я дам денег на билет.

Сергей хмыкнул, так понравилась собственная шутка. Перевернулся на другой бок, пружинный матрас жалобно заскрипел под его тяжестью. Кажется, он снова хотел захрапеть и дрыхнуть до обеда. Но Кучер выдернул подушку из-под головы брата, бросил ее в дальний угол комнаты. Сергей сел на кровати, похлопал глазами.

– Ты что, совсем ошкалел? Коровье бешенство подхватил?

– Ты его лет десять назад подхватил, и ничего, живешь. Я говорю: ты сейчас же поднимешь свои телеса и отвезешь меня в Волоколамск.

– Придурок, послал черт тебя на мою голову. Я сегодня работаю в вечернюю смену.

– Значит, ты отпросишься.

Сергей, решив, что спор проигран, сунул ноги в шлепанцы и, подтягивая трусы, поднялся. Кучер отправился на кухню, заглянул в забитый харчами огромный холодильник, надеясь соблазниться куском свежей ветчины. Но аппетит не появился, а ветчина не полезла в горло. Он налил себе крепкого чая, сел у окна и стал дожидаться, пока Сергей обмоет в ванне свою тушу, весившую больше центнера, и соберется в дорогу.

Олежка Кучер искренне не понимал тайного смысла событий, происшедших в последние дни и часы. Сначала неизвестно куда провалился Алексеенко, а в пошивочную мастерскую «Олаф» нагрянули менты. На следующий вечер, когда он набрал номер мобильного телефона своего близкого кореша Поляковского, ответила женщина, видимо, та самая баба, под юбкой которой Поляк прятался в трудные моменты жизни. Тростина всхлипывала, голос звучал устало. До того, как в ее дом слетятся со всей округи менты со своими бумажками и расспросами, а тело любовника увезет труповозка, Тростиной пришлось отдать на сохранение соседям ворованные вещи, которым был битком набит платяной шкаф и антресоли.

Соседи люди не слишком надежные, поэтому лучше не надеяться, что дорогие шмотки вернутся к хозяйке в целости и сохранности. Скажут, не брали и точка. Какой с них спрос? И расписки не возьмешь. Эта мысль переполняла чашу женского горя. Кроме того, спальня и гостиная ее дома были залиты кровью любовника. Казалось, что покойный, перед тем как окончательно испустить дух, поставил своей задачей доконать Тростину, испортить все ее с трудом нажитое имущество. Ладно, шкафы и тумбочки легко оттереть от крови, дырки в стене заделает один знакомый маляр, и обои переклеит. Но пуховая перина, одеяло, два ковра, самые дорогие в доме вещи, вещи на которые хозяйка едва ли не молилась, они – на выброс. Поэтому во время беседы с Кучером, Тростина беспрестанно всхлипывала, вытирала набегавшие слезы, но не могла успокоиться, бормотала что-то невразумительное.

Однако Кучер понял главное: кой-то гад нашел Поляка в его лежбище, пристрел и сделал ноги. Ночью, ворочаясь с боку на бок, Кучер с помощью простейших арифметических подсчетов, убедился, что от бригады, в которую он некогда входил, не осталось ничего. Вопрос лишь в том, почему за два последних дня они понесли такие дикие несуразные потери? Пузырев, бригадир Алексеенко… А теперь вот и Поляка грохнули. Неужели все это из-за той девчонки, что мучили, а затем убили в подвале мастерской «Олаф»? Кучер сам не в восторге от того, что пришлось с ней сделать. Но он человек маленький, рядовой боец. Ему слишком мало платят, чтобы он шевелил мозгами. Приказали, и Кучер железным прутом, что есть силы, засандалил по ноге этой сучки, раздавил каблуком пальцы на левой руке. Потом, кажется, бил ее, чем под руку попало и как попало.

Кучер с трудом припоминал детали, подробности того последнего вечера и ночи, когда девка оставалась в подвале. Все продолжалось долго, мучительно долго. Он сильно выпил, потому что не мог сделать всего этого на трезвую голову. Помнится только, что его тошнило, то ли от левой катаной водки, злой, как скипидар, то ли от запаха свежей крови. Он часто выходил из комнаты, заперевшись в сортире, наклонялся над унитазом и разевал пасть, из которой вырывался фонтан кислой и горячей блевотины. Затем, умывшись, на нетвердых ногах возвращался в ту же комнату. Снова прикладывался к стакану, накатывал пива.

«Сейчас она все скажет», – то и дело повторял Поляк, будто и не знал других русских слов, только эти. Он был пьян, как и Кучер, и уже не помнил, что именно должна сказать девчонка, не знал, какие вопросы следует ей задавать. Только размахивал своими окровавленными ручищами и подначивал Кучера. «Бей, бей сильнее, – орал Поляк. – Ну, что ты ее гладишь, как задницу любимой женщины. Вот так надо. Вот так». Дальше полное забытье, сплошной кровавый туман. Кучер ненадолго заснул, сев на бетонный пол и привалившись спиной к ножке стола. Под утро появился Алексеенко, растолкал спящего, наклонился над девушкой и сказал, что она умерла. До света нужно избавиться от тела. Вывести из мастерской и сбросить канаву в каком-нибудь спокойном месте, непременно в черте города.

Кем была та девчонка, Кучер представлял себе смутно. Но в жизни он выполнял куда более крутые поручения, он делал такое, что вспомнить страшно, особенно к ночи. Неужели смерть той никчемной девчонки и гибель его корешей вещи взаимосвязанные? Нет, тут концы с концами не сходятся, никакой связи нет и быть не может.

– Кто виноват? – шептал себе под нос Кучер, разглядывая полуголые деревья, желтые листья на черном асфальте. – И что делать?

Ясных ответов на вечные вопросы не было. Ночью он решил: теперь, когда случилось худшее из того, что могло случиться, отсиживаться в Москве, дожидаясь своей пули, просто глупо. Рано или поздно и его найдут, и тогда… О том, что случится тогда, думать почему-то не хотелось. Значит, так тому и быть. Надо уехать, хотя бы в тот же Волоколамск, где живет кент, с которым Кучер делил на зоне пайку. Отъезд – простейшее решение его проблемы. Он поживет там до тех пор, пока не развеется страх, не дающий спать ночами, а в башку не придут дельные мысли. На первое время денег хватит, а там видно будет.

***

Из дома выехали во втором часу дня. Брат, сидевший за рулем серого видавшего виды «Фольксвагена», крутил баранку, хмурился, изредка прерывая молчание тяжелыми вздохами. Все заботы и огорчения Сергея были написаны на его физиономии, поэтому Кучер не задавал риторических вопросов. И так ясно, что Сергею отпрашиваться с работы – большой напряг, накануне в универсам привезли паршивое мясо в мороженых полутушах. И разделать это добро без него, заведующего мясным отделом, великого специалиста в своей области, разумеется, никто не сможет. Кроме того, накануне в магазине появился новый экспедитор. Он очень охотно и складно чесал языком, поэтому рубщики мяса приняли его за профсоюзного активиста и, разумеется, избили. Первый рабочий день экспедитора закончился в травматологическом пункте, а Кучер старший, проглядевший драку, сегодня должен был идти на ковер к хозяину магазина и давать унизительные объяснения по поводу случившегося.

И еще душу старшего брата разрывали жестокие приступы ревности. Он, первый раз за три года супружеской жизни отпустивший жену на море, теперь жалел о своем великодушии. Каждый раз, завидев, как в сквере или на улице целуется молодая парочка, он с грустью думал: «Интересно, что сейчас делает моя жена? Ну, ясно, не белье же стирает. Сосется с каким-нибудь прощелыгой». Сергей в очередной раз вздохнул.

– Не грусти, – сказал Кучер повеселевшим голосом. – Прорвемся.

– Через что прорвемся? – мрачно усмехнулся брат.

– Ну, через терни. К этим, мать их, к звездам. Расположившись на заднем сидении, он дымил сигаретой и думал о том, что полоса невезения кончается. Или уже кончилась. Когда выбрались за пределы Москвы и «Фольксваген» легко побежал по загородному шоссе, от ночных страхов, истерического взвинченного настроения, охватившего Кучера утром, не осталось и следа. Он думал о том, что сегодня славно погудит в доме старого дружбана, а волоколамские девки ничем не хуже столичных цац, да и цены на телок, если сравнивать с московскими, в глубинке просто копеечные.

Серый дождик закончился. За окном мелькал лес, через полупрозрачные кроны деревьев светилось бледное осеннее небо, очистившееся от облаков. Кучер блаженно потянулся, вытащил из дорожной сумки плоскую фляжку с водкой, отвинтив крышку, сделал глоток и сыпанул в рот горсть чищеных орехов. В эту секунду Кучер спиной почувствовал удар идущей сзади машины. Фляжка вырвалась из руки, перевернувшись, отлетела под переднее сидение. По салону разлетелись жареные орешки.

Брат резко ударил по тормозам, вывернул руль влево, юзом прокатился по влажному асфальту. «Фольксваген» замер у обочины. Кучер понял, что сзади их тачку слегка припечатала идущая следом машина. Он обернулся, увидел остановившиеся сзади «Жигули». Хромированный бампер поцарапан и немного погнут, больше никаких повреждений. Чепуха, ничего серьезного. Но шоссе было свободным… Все эти мысли пронеслись в голове Кучера за одно мгновение, словно ураган. Брат уже распахнул дверцу, намереваясь выбраться из машины и разобраться в ситуации.

Кучер рванулся вперед, уперевшись грудью в переднее сидение, обеими руками ухватил брата за могучее плечо.

– Нет, – заорал Кучер. – Не выходи.

– Ты что, блин, совсем сбрендил. Пусти.

– Езжай дальше, – крикнул Кучер. – Говорю тебе, не выходи. Прошу, пожалуйста.

В салоне запахло водкой, разлившейся по резиновым коврикам. Сергей обернулся, втянул в себя запах спиртного. Выкатил от злости глаза.

– Совсем припух от водки, мать твою? Почему, придурок хренов?

– Это ловушка. Это не просто так…

Кучер держал брата за плечо еще крепче, но совладать с ним не мог. Сергей был на добрых сорок килограммов тяжелее его. Брат дернул плечом, пальцы Кучера разжались, но он выставил руки, схватил Сергея за рукав рубашки.

– Не пущу, – Кучер заговорил зловещим шепотом. – Послушай меня один раз в жизни. Езжай дальше, жми на всю катушку. Мы уйдем от них. На «жигуленке» они нас не обставят. Дай я сяду за руль. Умоляю, дай я сяду.

Сергей дернул руку, но Кучер не отпускал.

– Пошел в жопу, пить не надо было. Дай ему руль. Отсосать не хочешь?

Брат повернулся и левой свободной ладонью заехал в нос Кучера. На светлую куртку брызнула кровь, Кучер разжал пальцы, выпустил брата. Удар был не слишком сильным, но чувствительным, болезненным. И, главное, обидным. Поднял руку на брата, справился, чертов мясник. Кучер вытащил носовой платок, прижал его к разбитому носу.

Он оглянулся назад, увидел, что Сергей разговаривает с каким-то усатым мужиком средних лет с большой родинкой на правой щеке, родинкой, похожей на пятно коричневой краски. Брат оживленно жестикулировал, показывал пальцем на расколотый пластиковый бампер «Фольксвагена», водитель «Жигулей» лениво отбрехивался, качал головой и разводил руками. В его руках появился пухлый бумажник, мужик совал деньги в раскрытую ладонь Сергея. Кажется, он был готов решить спор полюбовно. Расплатиться на месте и разъехаться, не дожидаясь появления инспекторов ДПС. Но Кучер не поверил в эту уловку. Ему были отчетливо слышны обрывки фраз и отдельные слова, но он смысл слов не доходил до сознания. Мимо мчались автомобили, ветер гнал куда-то желтые листья.

Ничто не предвещало беды, но сердце бешено стучало, а Кучер, оглушенный страхом, был уверен, что сейчас, буквально через несколько секунд, произойдет нечто чудовищное, непоправимое. Он подался вперед, разглядев ключи в замке зажигания. Прекрасно, брат не вытащил ключи. Это шанс на спасение. Кучер привстал, бросил платок, не обращая внимания на кровь, сочившуюся из носа, оперся руками на передние сидения и, оттолкнувшись ногами от пола, стал перебираться на водительское место. Мешали широкие подголовники, дорожная сумка зацепилась ремнем за левую ногу. Сейчас Кучер переберется вперед, и рванет с места так, что покрышки задымятся. Пускай брат и этот тип с родимым пятном остаются на дороге и дальше базарят, подсчитывая стоимость нанесенного ущерба, и торгуются.

Сергей был дубиной, тупым козлом, способным управляться только с мясными тушами, отделять филе от огузков. И еще ревновать молодую жену к фонарным столбам, откладывая каждую копейку на покупку шубы из щипаной кошки. Таким дураком, видно, и останется. А за тачкой приедет в Волоколамск на поезде, если денег на билет наскребет. Скотина он, а не брат после того, что произошло. Ударил в нос… Кучер высвободил ногу из ремня сумки, перебирая руками, полез вперед, но становился, уловив какое-то движение, посмотрел на дорогу через боковое стекло.

Зеленая «восьмерка» тормознула рядом с «Фольксвагеном». Водитель посмотрел на Кучера, усмехнувшись, направил на него ствол пистолета. «Вот оно», – успел подумать Кучер. Он был совершенно беззащитен перед убийцей. Обе руки уперлись в переднее сидение, ноги задрались кверху, корпус на весу.

Два сухих хлопка. Разлетелось в мелкие осколки боковое стекло. Первая пуля вошла в бок и застряла под сердцем, вторая ударила в голову чуть выше уха. Кучер прожил еще несколько коротких мгновений, он, вскрикнув, сполз вниз, на пол, через переднее сидение, уткнулся окровавленной щекой в педаль сцепления. Притормозившая «восьмерка» покатила дальше. Сергей, забыв о дорожном происшествии, бросился к машине, открыл переднюю дверцу и понял, что помощь уже не нужна. Сергей присел на корточки, заглянул в глаза брата и снова встал.

– Есть мобильный телефон? – крикнул он водителю, протаранившему "Фольксваген. – Моего брата… Его… Кажется, убили. Нужен мобильник.

Вопрос остался без ответа. Виновник дорожного происшествия, всплеснув руками, сел в машину и поспешно ретировался. Одно дело испорченный бампер, и совсем другое – проходить свидетелем по мокрому делу. Сергей выскочил на проезжую часть, отчаянно махая руками, попытался остановить проезжавшую мимо машину. Но она не остановилась.

***

Время близилось к десяти вечера, Барбер и Мальгин прошли по аллее, ведущей от метро «Сокольники» к парку, нашли свободную скамейку.

– Только я спешу, – предупредил Барбер. – Назначил свидание с женщиной, на последнем слове он сделал ударение. – Тебе меня понять трудно. Я на воле уже несколько месяцев, а в постель с бабой ложился всего три раза.

– Не отниму много времени, – ответил Мальгин. – Просто ты должен знать, как все было на самом деле.

– Я и так все знаю.

– Ошибаешься. К тому моменту, когда Кривой появился в фирме «Каменный мост» и предложил вытащить тебя из зоны в обмен на те два миллиона долларов, тайник на кладбище давно опустел.

– Вот как? По-моему это произошло позже.

– Дослушай, и ты все поймешь.

Когда Мальгин начал свой рассказ, Барбер забыл о времени и о женщине, свидание которой он назначил.

Да, Появление Косого не начало истории – это ее середина. А в начале был суд над Барбером, был обвинительный приговор и пересылка на зону под Иркутском. Вася Полуйчик помог своему бывшему корешу попасть на нары, потому что узнал по своим каналам, что Витя с приятелями поимел на два миллиона богатую страховую фирму. Полуйчик решил прикарманить деньги. Откуда Полуйчик получил информацию об афере с «Каменным мостом», можно лишь догадываться. Кто-то из постоянных клиентов его катрана продал информацию в обмен на списание карточного долга. Впрочем, это решающего значения не имеет. Полуйчик знал о деньгах – и точка. Пока Барбер парился в СИЗО, был под судом и менял пересыльные тюрьмы, Полуйчик продолжал активные поиски денег, взявшись за дело основательно, рассчитывал довести его до конца.

Установил наблюдение за квартирой любовницы Барбера из поселка Апрелевка Катей Комковой. Он был уверен, что бывший друг не положит деньги в банковскую ячейку, потому что не доверяет банкам. Подельники Барбера погибли во время перестрелки с ментами. Получается, два миллиона у нее, у любовницы. Полуйчик полагал, что Катя начнет сорить деньгами направо и налево, и тем себя выдаст. Но он ошибся. Девчонку только что уволили по сокращению штатов из какой-то артели, она не покупала ничего дороже губной помады, чтобы собрать любовнику посылку, одалживалась у соседей или подруг. Так не ведут себя люди, которые спят на наволочке, набитой сотенными.

Тогда Полуйчик, не надеявшийся на скорую удачу, зашел с другого бока. Разыскал в Подмосковье племянницу Барбера. Но и тут ждало разочарование. Наташа Гордеева оказалась сопливой девчонкой, жила у какой-то дальней родственницы, древней старухи, которую Бог забыл прибрать к себе в царствие небесное. Ясно, доверить два миллиона баксов какой-то соплюшке серьезный человек не мог. Вариант отпал.

Полуйчик дважды побывал в доме, где задержали Барбера и расстреляли его корешей. Если в хате нет денег, то после Барбера должны остаться его записные книжки, бумаги с записями. Авось, в записях отыщется ключ к этой шараде. Разгромленная изба, брошенная хозяйкой, пустовала, но Полуйчик не рискнул действовать средь бела дня. Он в компании двух приятелей, не знавших цели поисков, шуровал в доме ночами. Вскрыл полы, обыскал чердак, простучал стены комнат в поисках пустот. Спустился в погреб и долго рыл земляной пол, перелопатил тонну земли, но нашел лишь пару дохлых крыс. Полуйчик понял, что с самого начала действовал не так, неправильно. Следовало похитить Барбера, вывести его в укромное место, где он под пытками назовет место, где спрятаны деньги. Но прошлого не переиначить. Ясно одно: Барбер схоронил свое состояние в каком-то тайнике, место которого знает он один.

Полуйчик был на грани отчаяния еще и потому, что в округе, где находился его карточный притон, сменилось милицейское начальство. И жизнь сделалась совсем тусклой. В катран среди ночи повадились наезжать с облавами совершенно незнакомые менты, которым просто так не сунешь деньги. Они укладывали картежников лицом на пол, начинали обыск, длившийся до утра. И такое издевательство случалось едва ли не каждую неделю. Постоянные клиенты престали посещать катран. Чтобы обзавестись новой ментовской крышей, требовалось время и деньги, которых не было. Временно заведение пришлось закрыть, иначе все могло кончиться плохо, новой судимостью. Лишившись главного источника доходов, Полуйчик повесил нос и впал в меланхолию. Но вскоре в голове сложился новый план действий: раз нельзя получить все два миллиона долларов, он готов взять хотя бы часть этой суммы.

После ареста Барбера в камере хранения прокуратуры должны остаться вещи осужденного, не представляющие интерес для следствия. Шмотки, записные книжки, листки с записями. Барбер, не надеясь на память, делал пометки в своем блокноте, возможно, место, где находится тайник с деньгами, указано на корешке какой-нибудь квитанции или тетрадном листочке. Следственные органы не искали деньги, Барбер проходил по мокрой статье, поэтому его записи для следствия – всего лишь бесполезные клочки бумаги. В прокуратуре долго не держат подобные вещи, их сжигают, утилизируют. Поэтому нельзя терять времени, дожидаясь, когда записи Барбера сожрет огонь. Но у Полуйчика не было связей в московской прокуратуре, он не знаком даже с тамошней поломойкой, представления не имел, к кому следует обращаться, как искать подходы к прокурорам.

***

И тогда он пришел в «Каменный мост» к Елисееву и все объяснил. Мол, я знаю человека, опустившего вашу фирму на деньги, и хочу получить тридцать процентов, если дело выгорит. Елисеев заинтересовался сообщением, поторговавшись для вида, согласился на условия Полуйчика, взял с него слово, что ни одна живая душа не узнает о тех двух миллионах, и начал действовать. Для начала навел справки о Барбере и Полуйчике. Узнал, что последний переживает сейчас не лучшие времена и считает каждую копейку. У страховщика были кое-какие связи в милиции, подключив к делу своего человека из московского главка, он без особого труда получил, что хотел. Через неделю на столе Елисеева лежали все вещи Барбера, изъятые при его задержании. Две дорожные сумки с тряпками, груда бумажек и толстая записная книжка, исписанная с первой по последней страницы.

На одном из листков был начерчен план какой-то местности: квадратики, прямоугольники, выстроенные в ряды. На первый взгляд, это жилой район. Квадратики – дома. В верхнем углу рукописная запись: «Сектор 23, место 9» и рисунок: женщина, стоящая на коленях, прижимала к лицу ладони. Елисеев недолго разгадывал эту шараду. Ясно, что номерной сектор и место находятся не в театре и не на стадионе. Это кладбище. А ряды квадратиков и прямоугольников, – места захоронений. Остается вопрос, на каком именно кладбище искать деньги. Но и это вопрос несложный. Через пару дней Елисеев, проштудировав все справочники и сделав несколько звонков нужным людям, знал ответ.

Под вечер вместе с Алексеенко, который всегда пользовался доверием, они прибыли на место, нашли то, что искали. Могилу под номером девять и плачущую деву, стоявшую на круглом пьедестале. Копать начали ночью, и обнаружили в могиле футляр из-под аккордеона, а в нем завернутый в полиэтиленовую пленку чемодан с деньгами. Охранник получил свои премиальные, пять тысяч долларов, а Елисеев стал думать, как поступить с Полуйчиком. Отдать ему тридцать процентов с общей суммы – клинический случай безумия. Заказать Полуйчика наемным убийцам, тому же Алексеенко, – это обойдется куда дешевле. Но Полуйчик не так глуп, как кажется с первого взгляда, он наверняка подстраховался. Записал разговор с Елисеевым на диктофон, составил письмо, запись и его писанина попадут в руки к ментам, если Вася Полуйчик умрет насильственной смертью. По пьяной лавочки попадет под машину или упадет с моста в речку.

Лучше решить вопрос полюбовно. Елисеев встретился с Полуйчиком и сказал: «Я нашел тайник с деньгами, но двух лимонов там не было. Всего-то пятьсот тысяч. Ты можешь мне не верить, это твое дело. Но это не мои деньги, они вернутся к вкладчикам нашего акционерного общества. Но я хочу дать тебе нечто, о чем ты мечтаешь». Елисеев предложил следующее: «Каменный мост» взял в аренду на пятьдесят лет огромный полуподвал, находящийся в центре города. Сделав ремонт, там хотели открыть один из филиалов страховой компании. Но позже, после долгих раздумий, Елисеев решил, что создавать еще один филиал в Москве – пустая трата денег, вложения окупятся лет через десять, не раньше. Запущенное помещение тяжелым камнем висело на балансе страховой фирмы и со дня на день могло сгореть синем пламенем, потому что бомжи, облюбовавшие подвал для ночевок, разводили там огонь и готовили жратву.

«Я выделю деньги на ремонт подвала, перепишу помещение на тебя, – сказал Елисеев. – А ты откроешь там приличный кабак. Со стриптизом, музыкой, игорным залом и отдельными кабинетами для особо озабоченных кобелей. Ты ведь спец по таким делам. Кабаки, притоны – твое ремесло. По окончании ремонта выделю тебе пятьдесят штук. И никаких неприятностей с ментами больше не будет». Полуйчик согласился, потому что понимал: большего из Елисеева он не выцарапает. В подвале действительно провели ремонт. И уже через четыре месяца Полуйчик стал хозяином ночного клуба, получившее название «Зеленое такси». Обещанных пятидесяти тысяч он не увидел, Елисеев отговорился тем, что истратил на ремонт больше денег, чем рассчитывал. Но дела в ночном клубе быстро пошли в гору, заведение стало модным среди богемной публики.

Уже через полтора года Полуйчик стал хозяином второго весьма прибыльного предприятия, ресторана «Серебряный аист». На Елисеева он затаил обиду, хорошо понимая, что страховщик надул его по-черному. Получив два миллиона наличными, откупился каким-то загаженным подвалом и его ремонтом. На протяжении долгого времени эти люди не поддерживали отношений, решив, что все закончилось. Они жили своей жизнью, не подозревая о том, что судьба скоро снова столкнет их. Полуйчик стал уважаемым ресторатором. А Елисеев ковал деньги, работая исключительно на свой карман. Так продолжалось до того мартовского дня, когда порог его кабинета переступил плохо одетый человек, вор по кличке Кривой.

Глава восьмая

После разговора с Косым Елисеев схватился за голову. Но быстро остыл, решив, раз Барбер задумал побег из зоны и предложил ему эту сделку, пусть так и будет. Главное, что все события останутся под его, Елисеева, контролем. За реализацию плана побега отвечал младший брат страховщика Николай, не посвященный в дела своего близкого родственника, Мальгин и привлеченный им адвокат по гражданским делам Гриша Левин. Мастер производственного обучения Дикун играл сразу за две команды: он помогал Барберу выбраться с зоны, и он же сделал все, чтобы тот отбросил коньки во время побега. Но Барбер, не задохнулся в «пенале», чудом остался жив. И Елисеев снова оказался в трудном положении. Что сделать с Барбером, как убрать его?

Рассказать обо всем младшему брату, начальнику службы безопасности «Каменного моста»? Нет, это невозможно, потому что дело зашло слишком далеко. Раскрыв карты, придется признаться в том, что ты с самого начала вел двойную игру, прикарманив чужие деньги. Действовать нужно было тонко, но решительно, без сантиментов. Спасительный выход нашел Полуйчик. С тех пор, как ресторатор узнал через знакомых воров о побеге Барбера, он потерял покой и сон. Некоторое время Полуйчик колебался, вспоминал старые обиды и наконец, когда страх неизвестности взял за горло, обратился к Елисееву. Тот назначил встречу в пошивочной мастерской «Олаф». Разговор шел на повышенных тонах.

«Это ты взял из тайника его бабки, – кричал Полуйчик. – С тебя первого Барбер спустит шкуру. С живого. Он открутит тебе яйца и придет ко мне сыграть ими в бильярд. Я как раз собирался открыть бильярдную». «Ошибаешься, – повышал голос страховщик. – Давай придерживаться хронологии событий. С твоей подачи убили дружков Барбера, ты упрятал его на зону. Поэтому первым в ящик ляжешь ты. А я, так и быть, приду помочиться на твою могилу. А потом и большую нужду справлю. И еще собаку заведу, чтобы выгуливать ее на месте твоего поганого захоронения. Обещаю, это будет настоящая помойка, выгребная яма, а не могила».

Выпустив пар, перешли к делу. Полуйчик предложил заложить тайник Барбера футляр из-под аккордеона и чемодан, в котором будет находиться взрывное устройство. Елисеев подумал и согласился, даже дал денег, чтобы заплатить за работу взрывотехнику: если задумка сработает, страховщик разом избавится от всех проблем. Уберет Барбера, а с ним двух свидетелей, Мальгина и сотрудника службы охраны Агапова, посвященного во многие секреты.

Но Николай Елисеев, дав брату железное обещание остаться на съемной квартире и ждать возвращения своих людей и Барбера, все же поехал на кладбище и погиб во время взрыва. А Барбер с Мальгиным отделались испугом и травмами средней тяжести. Несколько дней после взрыва Елисеев напоминал окружающим загробную тень, он винил себя в гибели Николая, проклинал Полуйчика и его дерьмовые идеи. Но вскоре эмоции уступили место здоровому прагматизму. Он поручил Мальгину, еще не выписанному из больницы, достать Барбера, где бы тот ни прятался. Этим же делом занималась бригада под руководством Алексеенко. Безрезультатно.

Вскоре вместе с Барбером исчез и Мальгин. Затем пришла весть о гибели Полуйчика. Ясно, кто свел старые счеты с ресторатором. Девчонка, Оля Антонова, подружка Мальгина, так и не назвала места, где он прячется. И умерла. Члены бригады Алексеенко кто убиты, кто разбежались, как тараканы, а сам бригадир исчез. Близилось общее собрание акционеров компании «Каменный мост», грозившее Елисееву разоблачением. И он запаниковал всерьез, понял: если сейчас же не сгинет за бугром, то сгинет в Сибири, где-нибудь на отдаленной лесосеке. Там он быстро отбросит копыта, потому что от такой работы лошади дохнут.

И тут началась полоса головокружительных удач. Следователь Закиров снял с него подписку, а Барбер, позвонив по телефону, сам назначил встречу и, что уж совершенно невероятно, принес чемодан с миллионом долларов. Путь за границу свободен, Барбер остался в дураках, потому что так и не узнал правды. А Мальгин, которого ищет милиция, наверняка залег на дно, вздрагивая от страха, сидит где-нибудь на съемной квартире и скучает.

– Я рассказал все, что знаю, – закончил Мальгин.

– У тебя есть какие-то доказательства твоих слов?

– При мне копии документов о денежных переводах на заграничные счета Елисеева, – Мальгин постучал пальцами по кожаной папке. – Есть его референт, который помогал ему отстирывать бабки и выполнял другие поручения. Как он выражается, деликатного свойства. Кочетков подтвердит мои слова хоть сейчас. Документы я оставлю тебе.

– Мне не нужны бумажки.

– Допустим, я поверил. Какие предложения?

– Завтра дневным поездом Елисеев уезжает в Берлин. Он боится летать на самолетах. Думаю, в Берлине он надолго не задержится. Сменит документы, переедет в другую страну, обратится к пластическому хирургу. Снова сменит документы. И тогда его следы потеряются окончательно. Но сейчас его еще можно достать. Поезд идет через Белоруссию, через Минск и Барановичи. К международным вагонам прицеплены обычные купированные вагоны для российских пассажиров, билеты до Бреста или Минска еще есть в продаже, я узнавал. Можно пройти из конца в поезда в его начало. Я бы сел в тот поезд. Я хочу в него сесть. Но в этом случае мне предстоит всю оставшуюся жизнь скрываться от милиции и ФСБ.

– У тебя документы и свидетель. Почему ты не хочешь сдать Елисеева ментам?

– У меня на то личные мотивы.

– Та убитая девчонка?

– Пожалуй.

– Где миллион долларов, который я передал Елисееву?

– Наверное, он держит его при себе, – пожал плечами Мальгин. – Ведь таможенники не заглядывают в каждый чемодан. Они проверяют паспорта. Пограничный контроль длится считанные минуты. И поезд едет дальше.

– Пожалуй, я прокачусь на том поезде вместо тебя. Сойду в Минске или в Бресте.

Барбер полез в карман плаща и протянул Мальгину квитанцию почтовом переводе.

– Я перевел доллары в рубли, на всякий случай, – сказал он. – А потом кинул деньги на проволоку. Ну, отправил их телеграфом по адресу. Первый раз в жизни совершил такую глупость.

– Не огорчайся. По моим подсчетам, у тебя остались кое-какие сбережения. И будь осторожен.

– Раз завтра я уезжаю, надо собраться в дорогу.

Барбер пожал руку Мальгина, встал и направился к метро. Через минуту его фигура потерялась среди фигур других пешеходов.

***

Ужинать в вагон-ресторан Елисеев решил не ходить. Он, слушая перестук колес, сидел в своем одноместном купе и наблюдал, как за окном поезда мелькали далекие огоньки, проносились мимо освещенные платформы и небольшие станции. На столике лежал нераскрытый пакет с бутербродами, в пустом стакане звенела ложечка. Елисеев ехал налегке, он взял с собой лишь дорожную сумку и портфель, набитый никчемными бумагами. Все остальное, одежду и несколько пар приличных ботинок, он купит уже в Берлине. Сейчас там задержалось лето, подмосковной осенью и не пахнет. В эту минуту Елисеев жалел только об одном: в тесном купе лишь один нижний диван, некуда положить вытянутые ноги. Когда в дверь постучали, он, погруженный в лирические раздумья, даже не повернул головы.

– Входите, – громко сказал Елисеев, решив, что это вышколенный проводник международных рейсов, седовласый дядька, облаченный в фирменный китель с нашивками, светлую сорочку и галстук, явился забрать стакан и спросить, не желает ли господин еще чаю или минеральной воды.

Дверь приоткрылась, по стене скользнула чья-то тень. Щелкнул замок, запертый изнутри. Елисеев повернул голову и застыл с раскрытым от изумления ртом.

– Только пикни, сука, – едва слышно проговорил Барбер и поставил на пол большой полупустой баул. Такими сумками пользуются челноки во время заграничных поездок. – Дернись – и ты дубарь.

Елисеев видел ствол пистолета, направленный ему в живот. Нет, пожалуй, не в живот, чуть ниже. Елисеев приподнял руки, давая понять, что оружия при нем нет, защищаться или звать на помощь – пустое дело. Это он понимает, пуля летит быстрее, чем бегает проводник. Да и какой толк от этого старикана.

– Встань, – приказал Барбер. – Опусти жалюзи на окне.

Елисеев безмолвно выполнил приказ. Повернувшись лицом к столику, потянул вниз металлическое кольцо жалюзи и, подняв руки, стал ждать дальнейших приказов. Откуда Барбер узнал о его вояже в Берлин? Впрочем, Елисеев не делал секрета из своей поездки. А напрасно. И что нужно Барберу? Ясно, он хочет вернуть свой миллион. Барбер сделал широкий жест, слишком широкий жест, затем одумался, схватился за голову, попытался что-то исправить. И вот он здесь, правда, пришел Барбер не по адресу. Елисеев не потащит с собой через границу чемодан с деньгами.

Он лихорадочно соображал, как вести себя в такой ситуации, что делать. Надо заговорить Барберу зубы, выиграть время, а там видно будет. Вокруг люди, Барбер, если он не самоубийца, не посмеет выстрелить. И ножом действовать не будет, иначе купе превратится в мясную лавку, кровь придется собирать чуть ли не ведрами. Но зачем Барбер притащил этот огромный баул, на вид полупустой? Зачем приказал опустить жалюзи? Поезд проезжает безлюдные пустоши, платформы, на которых почти нет пассажиров. Да и кто оттуда, с другой стороны, разглядит через окно, что происходит в купе поезда, мчащегося со скорость сто километров в час?

– Теперь вытащи все, что лежит в карманах, брось на полку. Если вздумаешь…

Елисеев выгреб из карманов их содержимое, загранпаспорт с открытой визой, бумажник, битком набитый кредитными карточками и деньгами, ключи от квартиры, в которую он больше никогда не войдет. Побросал все мелочи на диван.

– У меня нет оружия, – жалобно пропел он. – Я пушку и в Москве не ношу. А тут международный поезд, таможня и все такое.

– Заткни пасть. Молчи. И ни звука. Сними пиджак и брось его.

– На полку?

– Куда хочешь. Так. Хорошо.

Елисеев скинул пиджак. В эту секунду он разгадал загадку опущенных жалюзи. Этот подонок, поставил его лицом к окну, потому что купе слишком тесное, больше стоять просто негде. Барбер не хочет, чтобы его отражение в стекле, его действия, видел Елисеев. Но почему? Что он делает там за его спиной? Почему он ничего не говорит о деньгах.

– Подними руки выше.

Барбер опустил пистолет в карман пиджака, вытащил из левого рукава шило с двадцатисантиметровым клинком и рукояткой, обмотанной бечевкой. Провел ладонью по спине Елисеева. Провел еще раз. Он словно женщину ласкал. Горячая ладонь остановилась, замерла там, где билось, словно паровой молот, сердце Елисеева.

– Ты не боишься? – спросил Барбер.

– Я уверен, мы поладим, – проглотив комок, ответил Елисеев. – Если дело в деньгах, вопрос можно решить очень быстро. На это уйдет всего несколько часов. Мы ведь деловые люди.

– А напрасно ты не боишься. Стой, не шевелись.

Барбер изо всех сил сжал рукоятку шила.

– Брось, мы поладим. Мы деловые…

Елисеев не успел закончить фразы. Барбер слегка повернул корпус, отвел правую руку, согнутую в локте, назад. Он наметил место, куда должна войти поражающая часть его оружия. Барбер нанес удар под прямым углом, вогнав шило между ребер точно в сердце страховщика. Тихо вскрикнув, Елисеев повалился на стол, сполз вниз, в узкий проход между диваном и стеной купе, увлекая за собой пустой стакан и вазочку с салфетками.

***

Барбер присел на полку, рывком вытащил шило из спины своей жертвы. На месте смертельного ранения выступила капелька крови. Даже дырочку в испорченной рубашке не разглядишь. Удар профессионала. Всего одна капелька крови. И в ней вся жизнь. Барбер привстал, поднял жалюзи, потянул вниз ручку окна, чуть опустив стекло. Бросил в щель шило, разобрал пистолет и частями отправил его следом за орудием убийства. Закрыв окно, снова сел на диван. В дверь постучали.

– Я занят, – крикнул Барбер. – Прошу не беспокоить.

– Это проводник, я насчет стакана. Вам не угодно…

– Прошу не беспокоить, – властно повторил Барбер. – Я работаю.

Он полистал паспорт Елисеева, поставил себе под ноги баул из синтетической ткани. Выложил на столик краску для волос, коробочку с контактными линзами, пластмассовый тазик, трехлитровый термос с теплой водой, косметический набор и еще кое-какие мелочи. Он откинулся назад, сунул в рот сигарету и прикурил, выпустив облачко синего дыма.

Впереди ночь. Длинная бессонная ночь, которая будет заполнена работой. Для начала он разденет Елисеева догола, затолкает тело в баул. Затем перекрасит и уложит волосы, выщиплет брови, чтобы они смотрелись «домиком», как у покойного страховщика. Вставит в глаза контактные линзы голубого цвета. Ведь у Елисеева были бледно голубые глаза. Наденет очки с простыми стеклами вместо оптических линз, которые Елисеев носил для форсу, чтобы напустить на себя вид человека, затраханного делами государственной важности. К утру мать родная не отличит Барбера от покойного, не то что проводник, который видел пассажира седьмого купе всего два раза, да и то мельком.

Во время встречи в ночном клубе «Последнее пристанище» Елисеев, разумеется, не обратил внимания на то, что после перенесенной пластической операции Барбер здорово на него смахивает. Елисеев тогда ничего не увидел, кроме тех денег, что два часа считал в сортире, не уловил сходства. Тот же прямой нос, тот же разрез глаз.

И телосложение у них схожее, среднее. Правда, Елисеев был выше Барбера на пару сантиметров, немного сутулился при ходьбе. Но два-три сантиметра – это мелочь, на которую никто не обратит внимания. Даже ботинки на каблуках не потребуются. А согнуть спину и Барбер сможет. Пластический хирург не старался придать ему сходство с Елисеевым. Так уж получилось, так легла фишка. И грех не воспользоваться подарком судьбы. Если вчера Мальгин не подбросил идею прокатиться на поезде, Барбера бы эта мысль самого осенила. Мальгину достаточно было сказать, каким поездом и куда отправляется эта скотина. Все остальные слова – лишние. Пожить какое-то время чужой жизнью… Такое бывало не раз. Почему бы сейчас не попробовать?

Около трех часов ночи Барбер выглянул из купе, осмотрел пустой коридор вагона. И, сгибаясь под тяжестью баула, вышел из купе и медленно дошагал до тамбура. Поставил сумку на пол, открыл дверь универсальным ключом, и, выглянув из вагона, прищурил газа от ветра. Тараня темноту ослепительным светом прожектора, приближался встречный поезд. Он был еще далеко. Настолько далеко, что Барбер успел спокойно выкурить сигарету и подтащить баул к раскрытой двери. Когда до встречного поезда оставалось метров тридцать, Барбер спихнул огромную сумку прямо под колеса локомотива.

***

Второй час Мальгин сидел в прокуренном кабинете следователя прокуратуры Закирова. Явившись сюда ровно в полдень, Мальгин получил пропуск, поднявшись на второй этаж, постучал в дверь. Не обращая внимания на удивленную физиономию старшего следователя, сказал, что хочет сделать заявление. Для начала без протокола. А дальше, если Закиров сочтет необходимым все оформить документально, они приступят к писанине.

Мальгин вторично удивил следователя, сказав, что дело о взрыве на кладбище раскрыто, преступник найден и в настоящее время отдыхает в подвале одного из боксов гаражного кооператива «Соната». Зовут преступника Алексеенко Роман Павлович. Он бывший сотрудник службы безопасности фирмы «Каменный мост». Взрыв на кладбище устроил из-за того, что с руководителем фирмы Елисеевым у него сложились неприязненные отношения. Алексеенко отдал страховой фирме все свои знания и опыт, посвятил лучшие годы. А вместо благодарности получил пинок под зад. Елисеев заподозрил охранника в интимной связи со своей женой и выставил на улицу, даже не выплатил расчета. Алексеенко долго вынашивал планы мести, раздумывал, как расправиться с бывшим боссом, не подставив самого себя. И нашел решение.

Заложил на кладбище взрывное устройство, отправил своему обидчику анонимное письмо. Дескать, доброжелатель сообщает вам, что в таком-то месте закопаны фотографии и видеокассеты, подтверждающие интимные связи вашей жены с некоторыми знакомыми вам мужчинами. Ясно, что Елисеев, не хотел, чтобы на него показывали пальцем и называли мужем потаскухи. По всем прикидкам, он должен был отправиться на место в одиночестве. Но вопреки всем расчетам злоумышленника, отрядил на кладбище двух охранников, Мальгина и Агапова, а также своего брата, возглавлявшего службу безопасности. Вместо видеокассет порученцы нашли чемоданчик, который взорвался в руках Елисеева младшего.

Алексеенко был доволен таким исходом дела. Он ранил бывшего начальника в самое сердце. Один раз его вызывали, сюда, в прокуратуру, потому что тягали всех бывших и нынешних сотрудников страховой фирмы. Но следователь, поговорив с Алексеенко полчаса, отпустил его домой. В круг подозреваемых он не попадал, поэтому жил спокойно, будто ничего и не случилось. Позднее Алексеенко, владевший мастерской по пошиву автомобильных чехлов, и его знакомый Пузырев изнасиловали и, чтобы скрыть следы преступления, убили Ольгу Антонову, студентку. Позже, избавляясь от свидетеля, Алексеенко застрелил своего приятеля Пузырева. Мальгин предпринял самостоятельное расследование, вышел на Алексеенко и во время разговора в подвале одного из гаражных боксов получил его признательные показания.

– Почему же ты раньше не пришел с результатами своего расследования? – усмехнулся Закиров, выслушав историю до конца.

– Я пришел.

– Что же это получается? – Закиров передвинул с места на место пепельницу. – Похищение и незаконное лишение свободы человека? Прибавим к этому истязания и побои. Сколько лет тебе определят заседатели за такие фокусы?

– Я не похищал и насильно не удерживал Алексеенко. Он сам зашел ко мне в гости, в гараж. Ну, и немного задержался, потому что ему там понравилось. Он все рассказал, снял с души камень.

– Здесь, в прокуратуре, он откажется от всего, что наговорил там в гараже. Не подпишет признательные показания даже под побоями. А у меня нет права задержать Алексеенко, потому что ему нечего предъявить. Да, в пошивочной мастерской «Олаф» произошло убийство некоего Пузырева, в прошлом дважды судимого за разбой. У меня нет доказательств, что к убийству причастен хозяин этой шарашки. Да и гибель Пузырева меня мало волнует. Понимаешь?

– Разумеется. Пузырь – это шваль, отброс уголовного мира, мелкая сошка. Жив он или мертв – этот вопрос интересует разве что его бывших собутыльников. И плевать на Пузыря. Вы ведете дело о взрыве на кладбище. Это громкое преступление, которое получило широкую огласку. О нем писали все газеты, болтало радио. Вас трясет начальство, на вас давят городские власти. Им нужен результат. А результата не видно. Но вот появляюсь я, и все становится на свои места. Теперь у вас есть Алексеенко.

– Скажи честно, – Закиров перешел на «ты». – Как тебе удалось его разговорить? Ты что, загонял иголки под ногти?

– Между нами говоря, мне совсем не хочется мотать срок за этот взрыв, за преступление, которого я не совершал. Поэтому я связал Алексеенко, взял в руки ножовку и пообещал отпилить ему ноги и руки. А он поверил, что я это сделаю. Разговор, разумеется, между нами?

– Конечно. Если бы у меня была правовая возможность действовать такими методами, раскрываемость преступлений поднялась до ста процентов. И все-таки, что станется, если Алексеенко даст задний ход и ничего не подпишет? Что будем делать тогда?

– Он все расскажет, и все подпишет. Теперь Алексеенко знает, чью дочь он изнасиловал, пытал и убил. Если вдруг в последний момент он передумает писать явку с повинной, имя убийцы дочери станет известно отцу Антоновой. Вы отпустите Алексеенко, но он не проживет на воле и суток. Он все это знает. Самое безопасное место для него – одиночка в «Матросской тишине».

– Ты серьезно?

– Разумеется. Алексеенко берет на себя организацию побега Барбера с зоны, взрыв на кладбище, убийство Пузыря. Все берет. Кроме одного эпизода, кроме убийства Антоновой. Он спит и видит тюремную шконку и толстые бетонные стены. Хочет, чтобы и после суда его определи в отдельную камеру в крытой тюрьме. И никаких контактов с заключенными. Мало ли, вдруг слухи о том, что именно он убил девушку, дойдут до ее отца. И тогда Антонов сведет с ним счеты через урок. Во время прогулки в тюремном дворе в печень Алексеенко воткнут заточенный черенок столовой ложки. Или чиркнут по горлу шлюмкой. А дальше долгая и мучительная смерть в тюремном лазарете.

– Что же выходит: все в говне, а ты весь в белом?

– Выходит так.

– А как быть с показаниями Елисеева старшего? Они подшиты к делу. Все концы он вешает на тебя одного. Он – главный свидетель обвинения. Ни о каком анонимном письме, об изменах жены в этих показаниях и слова нет.

– Пока не поздно, выбрасывайте эти бумаги в корзину. Елисеев оговорил меня. У нас сложные отношения. И меня он подозревает в связи со своей женой. Только Алексеенко Викторию не трогал. А у меня с ней было один раз, под Новый год, на заднем сидении представительской машины. Все это я готов это подтвердить на очной ставке с Елисеевым.

– Он сейчас за границей. Вернется со дня на день. Поэтому очная ставка откладывается на неделю. Ладно, давай ключи от гаража и записывай адрес. Тебя отведут в комнату, где ты посидишь некоторое время. Пока я буду разбираться с этим Алексеенко. Если ты сказал правду, если Алексеенко все подпишет, ты уйдешь отсюда свободным человеком.

***

Комната, куда дежурный наряд милиционеров отвел Мальгина, оказалась тесным помещением, похожим на ученический пенал. Единственное зарешеченное окно выходило в тесный внутренний двор межрайонной прокуратуры, заставленный машинами. Из мебели в комнатенке стоял однотумбовый стол и проволочная корзина для бумаг. Усевшись на широкий подоконник, Мальгин коротал время, вырывая из толстого блокнота чистые листочки и, комкал их в шарики. Поставив корзину для бумаг у двери, бросал в ее шары. Каждый пятый бросок заканчивался точным попаданием. К четырем вечера листки в блокноте кончились. Собрав бумажный мусор в корзину, Мальгин стал расхаживать от окна к двери, скрестив руки за спиной.

В пять часов в комнате включили свет. В шесть часов кто-то заглянул в глазок и с другой стороны двери спросил Мальгина, хочет ли тот выйти на оправку. Он нашел в кармане какую-то бесполезную бумажку, скомкал ее в шарик, сел на подоконник и загадал желание: если до семи вечера Закиров не появится здесь, в школьном пенале, значит, дело туго, Алексеенко все отрицает. Мальгин прицелился. Бросок. И бумажный шарик пролетел мимо цели, чиркнув по краю корзины.

Минут через десять дверь открылась, в комнату вошел Закиров. Он выглядел довольным, будто только что вернулся с собственного дня рождения, где огреб целый воз ценных подарков.

– Ты свободен, – сказал старший следователь.

– Алексеенко, он…

– Давай без вопросов. Мне и следственной бригаде еще полночи его крутить.

– Но один вопрос можно? Что насчет Елисеева?

– Мы сделали запрос. В гостинице, где Елисеев обещал остановиться, он так и не появился. Правда, с пограничного контроля сообщают, что гражданин Елисеев благополучно пересек границу и теперь находится на территории Германии. Возможно, в отеле не было мест, и он решил поселиться в другом месте.

– Возможно, – кивнул Мальгин. – Очень даже возможно.

– Мы его найдем, – как-то неуверенно пообещал Закиров и протянул Мальгину подписанный пропуск.– Иди и расслабься. Выпей за меня. За успех.

– Да такие успехи случаются не каждый день. Пожалуй, я так и сделаю.

***

В ночном клубе «Зеленое такси», выступали те же джазмены, время стриптиза еще не настало. Мальгин помахал своей бывшей жене Насти Черниковой, присел на высокий табурет у стойки и заказал рюмку хорошего коньяка.

– Что-то ты сегодня разгулялся, – сказала Настя. – Пить дорогой коньяк – это не в твоем вкусе. Есть повод?

– Пожалуй, – кивнул Мальгин.

– Что получил ту премию. Ну, которую обещал мужик, оставивший тебе письмо? Я тебе уже напоминала, что алименты платят со всех видов доходов. А с премии сам бог велел.

Мальгин покопался в карманах, вытащил потертый бумажник и положил на заляпанную стойку две зеленые сотни. Вот опять начинается старая жизнь: алименты, алименты… Будто других тем для разговора у этой женщины просто нет.

– И это все? Что-то маловато.

– Потом будет больше, – буркнул Мальгин. – Давай поговорим о чем-нибудь кроме денег. Я целый день провел в прокуратуре, и меня башка, как твоя барная стойка. Тупая и стучит.

Мальгин побарабанил пальцами по стойке.

– Ты был в прокуратуре?

– Почему бы и нет. Кстати, там, как и в вашем заведении, тоже встречаются приличные люди.

– Не сомневаюсь. Тогда почему же ты до сих пор на свободе?

– Потому что с алиментами не рассчитался.

Надя засмеялась, потрясая пышным бюстом, и, отсмеявшись, перешла на интимный шепот.

– Нашу забегаловку закрывают. Хозяина Васю Полуйчика застрелили прямо в его кабаке «Серебряный аист». А «Зеленое такси» принадлежит ему же. Здесь он, можно сказать, начинал. Я осталась без работы. Правда, один хороший человек, обещал меня устроить официанткой в гриль-бар. Работа днем, не ночью. И в окладе я ничего не теряю, плюс чаевые. И если ты не будешь задерживать алименты…

Мальгин раздавил окурок в пепельнице.

– Слушай, положи мне в пакет бутылку рома. Я ее дома выпью.

– Заверну. Но, по-моему, ты всегда дожидался стриптиза.

– У меня изменились привычки.

Мальгин вышел на улицу, сжимая под мышкой увесистую бутылку. Он пройдется квартал до остановки, дождется троллейбуса и двинет домой.

Content

Андрей Троицкий
Награда для Иуды

Часть первая: Путешествие вокруг смерти

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая: Встряска

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья: Его прощальный поклон

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая